Илья Бояшов

Армада

* * *

План был исключительно прост – под видом дружественного визита снарядить корабли, подойти к Америке и накрыть ее термоядерным залпом – страшно и навсегда. «Прихлопнуть» – как любил говаривать Адмирал на сверхсекретных совещаниях Адмиралтейства, наглядно ударяя при этом ладонью по раскинутым картам. Его доводы одобрили. Оппозиция в Генштабе, убежденная, что войны теперь ведутся иными средствами, была посрамлена и на последнем Совете молча складывала чемоданы. Президент, напротив, заинтересовался. Старая добрая стратегия Адмирала сводилась к тому, что государству просто-напросто следует неожиданно шарахнуть из всех имеющихся торпедных аппаратов, ракетных установок и орудий и одновременно выплеснуть на противника накопленные миллионы тонн тротила. Ядерная зима? Чепуха! В стране много леса и ничего не стоит отсидеться в подвалах в обнимку с «буржуйками». Главный Интендант государства докладывал – консервов, даже по самым пессимистическим прогнозам, хватит на пятьдесят лет вперед. Кроме того, автора мгновенного удара горячо поддержали танковые генералы, мечтавшие выпустить свое моторизованное стадо попастись на травке. Правда, помощник Начальника Генерального штаба («драповое пальто», как презрительно окрестили кадровые вояки переучившихся студентиков, забритых в армию после университетов, да так и оставшихся в ней по какому-то недоразумению) – тощий, согнутый генерал-лейтенант – пытался еще высокомерно учить их, старых драных волков. Безнадежно он объяснял следующее:

– Государство, не готовое к войнам шестого поколения, обречено на разгром, ибо для противостояния необходимы иные средства. Нам следует прежде всего создавать космические войска. – Выскочка оглянулся на забронзовевших танкистов. – Еще и еще раз утверждаю, господа, – будущее за спутниками!

Здесь вмешался Президент, резонно спросив:

– Как у нас обстоят дела с шестым поколением?

На это Адмирал ответил просто и незатейливо:

– Совершенно никак! Вот потому-то и предлагаю «Удар Кувалды».

Однако помощник Начальника Генштаба, словно не слыша, продолжал гнуть свое:

– Космическая разведка обязана вести непрерывное наблюдение за целями, обеспечить управление войсками, предупреждать о ракетном нападении…

– Сколько у нас аппаратов? – перебил Президент.

– Один, – ответили ему.

– К черту космическую разведку!

«Драповое пальто» упорно бубнило:

– Для достижения успеха стратегическая воздушно-космическая операция должна включать в себя два этапа. В первые двадцать суток наносятся массированные удары с целью уничтожения ПВО, оборонных объектов и органов управления. На втором этапе следует применить сосредоточенные на орбите лазерные пушки. Победа достигается за счет разрушения экономического потенциала – при чем здесь танки?

– Бросьте молоть чепуху! – кричали танковые генералы.

«Пальто», поправляя тонкие, с аристократической дужкой очки, вызывающе отвечал:

– Ваши чудища достойны занять место в музеях археологии. Эти мастодонты может спалить любой мальчишка, умеющий обращаться со спичками! Они горят от чего угодно, не успевая дойти до места боя, а, кроме того, жрут столько ГСМ, что в первый же день войны мы вылетим в трубу!

– К черту, к черту! – кричали танкисты.

Помощник Начальника Генштаба печально сказал:

– Господа! Бронетехника и корабли в войне будущего теряют всякий смысл. Любой беспилотный бомбардировщик, наведенный спутником, наломает в три раза больше дров.

– Сколько нам нужно беспилотных бомбардировщиков? – спросил Президент.

– Не менее трех тысяч.

– Сколько есть?

– Двадцать.

– Мне все ясно. – Президент окинул взглядом высокое собрание столпившихся возле стола золотопогонников. – Итак, все имеющиеся самолеты – на наши авианосцы. В час «Икс» назначаю «Удар Кувалды». А вы, мой Адмирал, с этого момента можете распоряжаться всем, что предоставит вам держава.

Держава предоставила невообразимый линкор «Убийца Неверных», два авианосца – «Чудо» и «Юдо» и чудовищные эсминцы прикрытия, только что спущенные со стапелей, – «Отвратительный», «Задиристый», «Бешеный», «Гневный», «Злобный» и «Сволочной». По замыслу Адмирала «Удар Кувалды» превращал Штаты в единый гигантский Перл-Харбор. Затем высадившиеся в Нью-Йорке морские пехотинцы должны будут довершить разгром. Именно поэтому в десантные трюмы «Убийцы» загрузили не только водоплавающие танки, но и джипы, подаренные все теми же наивными американцами Особому корпусу морской пехоты. На джипах предполагалось молниеносно добраться до радиоактивных руин Вашингтона.

Разумеется, все осуществлялось в глубокой тайне. В портовом городе N тотчас начались приготовления. Цейхгаузы завалили таким количеством имущества, что растерялись даже матерые интенданты. Цены на черном рынке стремительно падали. Ко дню выхода Армады в море «шинели офицерские утепленные», рукавицы на меху, полушубки, бушлаты, клеши и «тельники» продавались буквально за копейки. Не осталось ни одного ангара, не забитого доверху никому не нужным барахлом. Порт, в котором оснащались корабли, щеголял теперь в «ватниках арктических», и даже грузчики работали в подбитых мехом «сапожках выходных адмиральских». Однако прорва медикаментов, трусов, кальсон, одеял, сапог и запчастей к всевозможным агрегатам по-прежнему продолжала сыпаться на склады, как манна небесная. Сотни тысяч трудяг выбивались из сил, растаскивая запасы. Кроме уже упомянутых интендантов, сновали тыловые крысы-полковники, далее шла очередь лейтенантов-снабженцев, за ними едва поспевали мичмана, за мичманами в очередь становились команды, занятые на погрузках. Консервы, туалетная бумага, папиросы «Душа матроса» и одеколон «Раскинулось море широко» летали туда сюда. Потрошили все, что могли, но привозимого не убавлялось. Составы доставляли к причалам новые контейнеры – и по городу N, а затем и по остальным городам и весям необъятной страны поползли зловещие слухи о готовящейся Цусиме.

Флотским было не до слухов. Артиллеристы, чуть не рыдая, бесполезно спрашивали начальство, что делать с сотнями тысяч тонн боеприпасов, сваливаемых в суматохе на всех пирсах. Артпогреба заполнились до отказа. Торпеды, ракеты и мины лежали на палубах грудами. Традиционно избиваемые старослужащими «первогодки» устраивали себе спальные места на атомных бомбах, которых было столь много, что считали их довольно рассеянно. Тридцатичетырехдюймовые снаряды главного калибра поднимали на флагман специальными кранами. Для подстраховки по всему линкору раскладывали мягкие маты, ибо уже были случаи срыва «болванок» с тросов, и только заводской брак помог избежать вселенского взрыва. Долгое время на причалах бесхозно валялись ящики с никому не нужными толовыми шашками. Их отбрасывали в сторону. На них присаживались покурить видавшие виды боцманматы. Когда ведомства утрясли вопрос и шашки решили все-таки загрузить, выяснилось, что все привезенное пропало. Через день грохнуло на пустырях за местной скотобойней. Следом уверенно прогремело на Центральном рынке – и пошло гулять, погромыхивать каждую ночь то за одной, то за другой сопкой. Взлетела на воздух машина мэра. От гражданского начальника порта осталась окрошка. После этого бразды правления перешли в руки Адмирала и развернулось настоящее следствие. Через три часа был схвачен с поличным щупленький капитан-лейтенант, у которого не ладилась продажа на сторону электромоторов и запчастей для валов и турбин. Он решил последовать примеру более удачливых товарищей – те сплавляли местным китайцам для праздничных хлопушек активную броню с танков морской пехоты. Дело тут же завершилось. На виду у пригнанных трех тысяч обозленных, замотанных погрузками матросов капитан-лейтенанта расстреляли. Его стоптанные ботинки еще долго торчали из пустого ящика, в который он рухнул, не успев даже вытереть сопли. Так как все на Армаде, ввиду надвигающихся событий, считали, что дело труба, подобная расправа не произвела никакого впечатления. Тем более что после того, как боеприпасы были распределены и уложены, на очищенные площадки порта тотчас поступили новенькие, празднично отливающие на солнце цинковые гробы. В тот день увольнительные выдавались всем, кроме трюмных, – знак более чем зловещий. И старшины, и видавшие виды капитаны первого ранга ринулись в город. Бордели были заполнены под завязку. Любая смазливая девчонка шла на «ура». Школьницы близлежащих лицеев, продавщицы ларьков, унылые портовые шлюхи неслыханно разбогатели. Участились случаи изнасилований. Некоторые негодяи не гнушались старухами.

Наконец ватерлинии линкора, эсминцев и авианосцев безнадежно ушли под воду, Министерство иностранных дел выступило со специальным заявлением о том, что еще до визита к берегам дружественного государства состоятся морские маневры. Американскому послу, дабы избежать обоснованных подозрений, был подарен говорящий медведь.

Последний эшелон доставил в порт одичавших за время недельного пребывания в «теплушках» резервистов. И хотя сборы не объявлялись уже давно (поговаривали, что Президент отменил их), многие «партизаны» добросовестно явились на призывные пункты. Несчастным пообещали вольную жизнь за счет Адмиралтейства в течение трех недель, а затем – заслуженный отпуск. Всех этих людей бессовестно обманули. Кроме сантехников, учителей, работяг, которые имели счастье лет двадцать назад на собственной шкуре испытать все прелести службы на имперском военно-морском флоте, немало отправили на Армаду и обыкновенных уголовников из штрафных батальонов. Эти мерзавцы громко радовались свободе и всю дорогу пили водку и резались в карты, отчего их физиономии в свете солнечного дня приобрели свинцовую безнадежность. Привезенное быдло немедленно погнали на корабли. Время от времени в толпе раздавалось характерное похрустывание – то затаптывались соскальзываемые с носов очки интеллигентов.

– Куда нас? – слышались в гробовом молчании отдельные голоса.

Конвоиры только угрюмо сплевывали. Тех, кто пытался спастись и бежать, били прикладами по хребтинам.

После того как толпу загнали в трюмы, на пирсах горами осталась лежать одежда. В суматохе, догола раздев десять тысяч приговоренных, их забыли переодеть в робы. И еще целые сутки, прижавшись друг к другу в железных коробках трюмов, бывшие учителя и сантехники причитали и плакали, сокрушаясь о безбедной гражданской жизни. Время от времени открывались люки и сердобольные матросики бросали им куски засохшего хлеба или сырой картофель. Их даже не водили в гальюн. Подобное обстоятельство и вызволило несчастных из забвения, ибо запахи наконец достигли двадцатого яруса фок-мачты, на котором находился штаб Адмирала. Потянув носом воздух, он распорядился позаботиться об этих «проклятых штатских», проклиная Адмиралтейство за такую подмогу.

– На нас заранее поставили крест, – браво заявил он дежурному Первому флаг-капитану, откровенному и наглому лизозаду. – Тем лучше! Для чего тогда и содержат военных людей? Для чего их одевают, кормят, поят, дают с тоски спиваться в казармах и отпускают к потаскушкам?

Первый флаг-капитан затруднился ответить, преданно ожидая заключения.

– А все для того, чтобы в нужный момент бросить в горнило смерти!

– Так точно, – дрогнувшим голосом согласился карьерист флаг-капитан, до последнего дня надеявшийся, что благодаря заступничеству своего дяди – шофера Министра Обороны – его переведут в столичный гарнизон. Правда, подлец дядя так и не пошевелился!

– И это прекрасно, молодой человек! – воскликнул новый Рожественский. – Разумеется, нас накроют с какой-нибудь недобитой базы, но зато какой жирный след мы оставим в истории. Мы прихлопнем их, как клопов, – от Техаса до Аляски! Вы были в Техасе? Я был – в составе делегации на празднике Братания Народов. Какое там пиво! Я участвовал в родео. Славные были денечки… Ну что? Разобрались с этими засранцами?

Первый флаг-капитан доложил, что замаравшихся и дрожащих «партизан» наконец-то доверили судовым баням.

– Вот-вот, и не жалеть мыла, – распорядился Адмирал и хлопнул ладонью по карте, накрыв ею район от Вермонта до Калифорнии. – Черт подери, я буду не я, если они у нас не поскачут, как блохи!

И захохотал так, как может хохотать только человек с чистой совестью.

Все шло по плану. «Партизан» окатывали из шлангов грязной забортной водой и выдавали им такое тряпье, которое постыдились бы надевать нищие средневекового Лондона. Горнисты не успокаивались. Ровно за пять часов до отплытия по сходням, закачавшимся, словно цирковые канаты, тяжело протопала морская пехота. Это были поистине мулы Маґрия: каждый здоровенный двухметровый пехотинец сгибался пополам под тяжестью армейских рюкзаков, автоматов и базук. Тяжеленные шлемы, делавшие пехотинцев похожими на марсиан, болтались на поясных ремнях. Дабы довести морскую пехоту до состояния полной неизбывной ярости, ее на парашютах, подобно семенам одуванчиков, рассеивали над джунглями, вдавливали в песок всех мировых пустынь, заставляли ползком пересекать тундру и питаться ягелем и леммингами. Битье бутылок о головы практиковалось ежечасно. Некоторых из молодцов приходилось вязать даже после учебного боя, словно берсерков. Разместили всю перегруженную ножами и гранатами свору отдельно от остальных смертных, заперев в особых палубах, где уже стояли водоплавающие танки. Общение с дикой ордой всем было строжайше запрещено.

Адмирал был горд их видом.

– Эти все в клочья разнесут, – резюмировал он, наблюдая за погрузкой. – Пехотинцам – усиленный рацион и в день, обязательно, по живой крысе. Ребятам нужна свежая кровь. Распорядитесь насчет пустых бутылок! Никуда не выпускать их! Злить, злить и злить. Морпех должен быть свиреп, словно хряк перед случкой!

С такой же отеческой любовью озирал Адмирал и носовые башни главного калибра своего флагмана, громоздящиеся одна на другую. Стволы орудий, растопыренные, словно пальцы Гулливера, навевали ему воспоминания о его собственном артиллерийском прошлом. Начинал он службу вторым мичманом резервного расчета и частенько вспоминал о тех славных временах. До сих пор Адмирал обожал снаряды, высотой с трехэтажный дом, которые элеваторы неторопливо доставляли к столь милым его сердцу затворам, и не мог надышаться пороховым угаром. Громы выстрелов, суета прислуги в башнях, крики дальномерщиков, потрескивание в наушниках – все это и по сей день доставляло ему неописуемое наслаждение. Особенно приятно было следить за тем, как, кувыркаясь, тысячетонные чушки уносятся за горизонт и превращают мишени в сплошное месиво.

И вообще «Убийца Неверных» потрясал воображение. Три миллиона тонн водоизмещения, двенадцать тридцатичетырехдюймовых стволов в четырех башнях, восемьсот ракетных установок в контейнерах по бортам, двадцать тысяч человек экипажа – линкор был настоящим чудовищем, рядом с которым японо-императорский «Ямато» казался ничтожной соринкой! На двадцать пять этажей вздымались его мачты, четырнадцать атомных реакторов насыщали его невиданной энергией. Это был настоящий город, уходящий под ватерлинию еще на шестьдесят метров, с просмотровыми и спортивными залами, саунами, госпиталями, камбузами, прачечными, двух и трехкомнатными каютами для высших офицеров. Его электростанции способны были питать целые государства. В его пекарнях ежедневно выпекалось сто пятьдесят тысяч буханок хлеба. Когда исполин выходил в море, на сотни миль по побережью разносилось штормовое предупреждение. Развивая скорость до пятидесяти узлов, «Убийца Неверных» вызывал в океане волны, подобные цунами. Более двенадцати тысяч тонн взрывчатых веществ выбрасывал этот левиафан при одном лишь залпе главного калибра. Он изрыгал огонь своих пяти тысяч шестиствольных пушек, ставя непреодолимую завесу для вражеской авиации. Он мог всадить одновременно восемьсот ракет во все стороны света и накрыть ими целые материки, его подводные торпедные аппараты доставали вражеские субмарины в радиусе до тысячи миль. Двести тысяч компьютеров были подчинены головному мозгу – гордости и величайшей тайне «оборонки» – Центральному Посту, электронная начинка которого совершала до четырехсот триллионов операций в секунду. Когда «Убийца Неверных», заполненный всем необходимым, битком набитый людьми, боеприпасами, крысами, размножающимися в его трюмах с невероятной быстротой, готовился к выходу, сотни океанских буксиров сновали взад-вперед возле его отливающего металлом гигантского брюха.

* * *

Авианосцы «Чудо» и «Юдо» не уступали главному любимцу Адмиралтейства. Ко всему прочему, помимо пяти тысяч истребителей, располагавшихся на взлетных палубах и в ангарах, на их борт за час до отплытия сели давно ожидаемые «стратеги», способные за несколько часов облететь земной шар. Серые, плоские, словно блины, висели они над городом, прежде чем совершить посадку. От рева их турбин вылетели все стекла в округе, дрожали дома, лаяли и выли собаки и метались кошки – это было зрелище, достойное Апокалипсиса.

Эсминцы типа «Отвратительный» лишь по капризу разработчиков считались эсминцами. Их создатели так же безнадежно болели гигантоманией. Восемнадцатидюймовые стволы превращали в крошево любую броню. Разумеется, на каждом стояло по новейшей атомной установке, способной разгонять корабли до восьмидесяти узлов. Эсминцы преспокойно выдерживали семибальный шторм – при этом не требовалось даже включать стабилизаторы килевой и бортовой качки.

Что касается корабельной иерархии – в нижних палубах линкора, авианосцев и эсминцев обитали трюмные – существа, подобные мерлокам Герберта Уэллса. То были настоящие парии, каста неприкасаемых, узники, на веки вечные отправленные на самое дно. Обычно, после военного суда (если обвиняемого не расстреливали на юте), открывались вентиляционные люки и очередного приговоренного сбрасывали в геенну корабельную. Обитатели верхних палуб, исключая механиков, не видели эту чернь годами. Механики же утверждали, что от постоянной копоти и сырости трюмные обрастают неприятной редкой шерстью и их глаза, привыкшие к постоянной тьме, обретают особую фосфоресцичность. По праздникам подвыпившие мичмана бросали в люки и шахты бутылки с виски. Время от времени они слышали внизу приглушенный расстоянием одобрительный вой, означавший, что очередная бутылка не разбилась и попала в руки отверженных. От подобного воя у особо впечатлительных офицеров начинали бегать по коже мурашки.

В кают-компаниях рассказывали всякие ужасы о том, что творится среди человекоподобных. Говорили – трюмные сбиваются в дикие стада, выбирая себе вожаков. Среди них распространены мужеложство и каннибализм. Отверженным в своей среде они наголо обривают головы остро отточенными ножами и осколками зеркал. Перекликаются они между собой короткими нечленораздельными криками, лупят себя в грудь, подобно гориллам, и повинуются только плетям. Время от времени у них происходят войны за лидерство – побежденных сжирают живьем вместе с костями и кожей.

Матросы верхних палуб составляли самое многочисленное племя с подразделениями внутри него – от щеголяющих своим барским положением боцманматов, вестовых и официантов до презираемых всеми салаг. Среди последних наиболее часто случались помешательства и самоубийства. Подобно трюмным, первогодков не считали за людей. Им не полагалось иметь собственные рундуки, и спали они, где придется. Но даже ночью безжалостные старшины и боцмана вытаскивали этих несчастных из баталерок, выковыривали из дальномерных постов, отдирали от сидений зенитных комплексов и постоянно строили, гоняли и занимали бесполезной работой. Разумеется, молодых посылали в самые опасные места. Все это мучительство продолжалось не менее года, после чего оставшиеся в живых могли свободно вздохнуть и перебраться в кубрики, где к их услугам уже были койки, где ежедневно кормили борщом и макаронами по-флотски, наливали компот и даже выдавали по кубику масла.

* * *

Вольнонаемные механики иногда даже поднимались в званиях до капитан-лейтенантов. Эта низшая каста офицерства являлась своеобразной прослойкой между матросскими кубриками и роскошными кают-компаниями первого и второго классов. Постоянно озабоченные, в засаленных тужурках и пилотках, завсегдатаи турбинных отсеков не вызывали особой радости у представителей командования, но офицерская молодежь часто приглашала «черные воротнички» на свои пирушки. Правда, капитаны третьего ранга уже не подавали «технарям» руки. Господа капитаны третьего ранга предпочитали иное общество и расхаживали начищенные и сверкающие, словно камбузные чайники.

Элита – капитаны первого и второго рангов, летчики палубной авиации, начальники артиллерийских башен и ракетных дивизионов, флаг-капитаны, врачи, электронщики, радиоразведчики, «особисты» были истинными небожителями, обитающими на многочисленных ярусах фок и грот мачт. Именно для элиты создавались роскошные бары линкора и авианосцев, интерьер которых мог поспорить с интерьером самых дорогих ресторанов и борделей. Подобных баров только на «Убийце» насчитывалось пятнадцать. Разумеется, обедать и ужинать в них было по карману разве что старшим интендантам, контр-адмиралам и флаг-офицерам из адмиральского штаба. Подобные господа имели в своем распоряжении и специальные автокары для объезда верхней палубы во время приборок и инспекций.

Кроме того, по штату Армаде полагалось иметь целое отделение служителей Господних. На коробках несли службу десять православных священников, два ксендза, мулла, раввин и бурят-лама, в отличие от многословных отцов ограничивающий свое учение притчами.

Адмирал, откровенный атеист и циник, часто зазывал служителей к себе в каюту: ему нравилось стравливать конфессии, навязывая им бесконечные споры. Он с удовольствием подливал масла в огонь и не уставал поддерживать между православием и католицизмом столь знакомый костерок недоверия.

Ранним утром Армада снялась с якорей. Несмотря на то что час отплытия держался в глубокой тайне, город был уже возле причалов, оплакивая уходящих. Люди передавали друг другу достоверные сведения о том, сколько ракет полетит в сторону Америки во время первого залпа и сколько – во время дополнительного, если в нем возникнет нужда. Никто из многочисленных провожающих не сомневался – после великолепного фейерверка жить всему этому скопищу посудин останется считанные секунды. Проститутки и школьницы ревели как белуги.

* * *

Ах, как было бы славно – ударить и самим взлететь на воздух! К этому заранее готовились, этого ожидали. Однако, когда корабли на полных парах уже понеслись к Нью-Йорку, случилось невероятное.

Вахтенные линкора первыми осознали ужасную истину – одновременно провалились куда-то целые материки. Африка, Евразия, Австралия, остров Пасхи и Гавайи не подавали больше о себе никаких вестей. Испарились Канары и Сейшельские острова. Подобно Атлантиде растворился Цейлон. Радиоэфир замолчал, как поперхнувшийся, – ни истеричного вопля комментатора с матча по бейсболу, ни никарагуанских народных песен, ни призывного стука тамтама, ни монотонного бормотания тель-авивского раввина. Более того – небо свихнулось: солнце полетело в обратном направлении, звезды перемешались, как в разбитом калейдоскопе. По всей видимости, произошла грандиозная катастрофа. Невидимые щупальца лучей, посылаемые во все стороны света, возвращались на «Убийцу», так ничего и не уловив. Монотонный шум волн да брачные стоны китов – вот все, что осталось от мира. И что самое обидное – противник, по которому торопились нанести столь уникальный в истории упреждающий удар, не дождавшись его, канул в лету со своей столицей и всеми военно-морскими базами. Теперь Адмиралу, по всей видимости, не дано было стяжать лавры Ямомото – все, что подлежало уничтожению, само смылось без всякого следа – океан гулял на том месте.

Разумеется, когда Самому донесли ошеломляющую весть о тотальном одиночестве Армады в мировом Океане и о той непонятной силе, которая поглотила континенты, он позволил себе не поверить в очевидное. Вспышка гнева, последующая за донесением, никого не удивила. Вдоволь выпустив пены и наплясавшись на своей фуражке, старик сделался деловит и решителен. Он приказал арестовать вахтенных, чтоб не сболтнули лишнего, немедленно приготовить к вылету бомбардировщик-разведчик и вызвал к себе командира экипажа.

– За сколько минут ты проскочишь всю Землю, сынок?

– Потребуется часика два… Если ветер будет попутным, – пошутил разбитной лейтенант.

– Лети помедленнее и гляди в оба! Заметишь хоть один островок на Западе, хоть малую часть Флориды, хоть пески – немедленно информируй.

Затем, не вынимая изо рта любимой гаванской сигары (их поставляли на мостик целыми ящиками), Адмирал повернулся к Главному интенданту:

– Сколько мы еще сможем болтаться в море?

– Теоретически – всю жизнь, мой Адмирал! – отвечал тот немедленно.

– А практически?

– Запасы еды и топлива бесконечны, – отчеканил Главный интендант.

– Действуй, парень! – благословил Адмирал пилота. – И не забудь напомнить своим летунам – пусть все осмотрят.

Авианосец «Чудо» – огромная, сверкающая огнями глыба – тяжело оседая, развернул нос по ветру.

– Почему не гидроплан? – волновались, еще ничего не зная о катастрофе, только что оперившиеся после корпуса мичмана. – Господа, почему не простой разведчик?

– Дальность полета не та, – снисходительно объясняли им с адмиральского мостика.

Один вольноопределяющийся, по всей видимости неплохо разбиравшийся в авиации, громко читал лекцию товарищам:

– Бомбардировщик-разведчик класса «Ворон Одина» входит в состав стратегической авиации. Дальность полета фактически неограниченна, потолок двадцать пять тысяч метров, скорость превосходит звуковую в двадцать семь раз, вооружение…

– Достаточно, – перебили его. – Ясно одно – если в дело пускают «стратега», здесь что-то не так!

Молоденький штурман твердил:

– По моим подсчетам, мы уже возле Карибских островов. Судя по всему, удар откладывается. Что-то произошло, но старик как воды в рот набрал!

– Как бы старый пердун не добавил отсебятины! – волновалась молодежь. – Он допрыгается, что янки обо всем догадаются. А какой момент! Если уж дать, так сразу, в лоб, как японцы! Какие молодцы эти японцы…

Адмирал, делая вид, что не слышит этой возмутительной фронды, заложив руки за спину, ходил взад-вперед перед своей свитой.

Бомбардировщик-разведчик, чудо из чудес, способный за секунды пожирать сотни миль, нес на крыльях и фюзеляже столько бомб и ракет, что издали походил на ощетинившегося ежа. Сверкнув всеми своими плоскостями, кабинами, ракетами и бомбами, он исчез, оставив стелящийся над океаном тяжелый дымный след, который долго не развеивался, несмотря на ветер.

Начальство пережило бессонную ночь на мостике. Приговор вернувшихся разведчиков был жесток – на всем направлении Запад–Восток даже щепки не удалось обнаружить.

– Не могу поверить! – воскликнул Адмирал, приказав взять под стражу переутомленных летчиков. – Неужели не осталось ни одной шаланды? Должны же быть хотя бы корабли в море. Хоть один авианосец. Должен же я, в конце концов, обрушить всю нашу мощь хоть на какой-нибудь буксир.

Его ничем не могли утешить.

Адмирал обратился к собравшемуся штабу и командирам всех кораблей, срочно вызванным на совещание:

– Это какая-то абракадабра, господа. Не могли же мы свалиться на другую планету. Еще вчера эфир бурлил новостями, Атлантика кишела «тюлькиным флотом» и «торгашами». Сухогрузы сновали туда-сюда, в глазах от них рябило!

Собрание, сверкая эполетным серебром и золотом и позвякивая аксельбантами, почтительно ожидало, когда старик полностью выскажется.

– Я пришел к выводу, что, по всей видимости, противник разгадал наш маневр и применил какое-то доселе неизвестное оружие. Не сомневаюсь, что все осталось на своих местах, просто радары ослепли или еще что-нибудь с ними произошло.

– Ну да, а гидроакустики мгновенно потеряли слух! – саркастически усмехнулся Главный электронщик, подмигивая Главному интенданту.

– В конце концов, должно быть этому объяснение! – продолжал Адмирал. – Как ни прискорбно, но в случае, если нас раскусили, нашим планам не суждено осуществиться. Мы в ловушке!

– Ничего подобного, – парировал Начальник штаба. – Радары совершенно исправны. Просто уже более суток не замечено ни единой цели, хотя еще день назад океан бороздили тысячи кастрюль. Специалисты засекали до шестисот целей. Более того, за час до происшествия наш курс пересек «Джон Кеннеди» с эскортом эсминцев.

– По всей видимости, произошло нечто из ряда вон выходящее, – открыл наконец Америку Главный метеоролог, усталый, пожилой капраз. Он славился на Армаде тем, что, подобно Нельсону, за все тридцать пять лет службы так и не мог привыкнуть к малейшей качке. – Возможно, причина кроется в гигантском метеорите, который…

– Чушь! – перебил Главный радиоэлектронщик, слывший среди военных нешуточным интеллектуалом. – Младенцам можете пороть весь этот бред. Вы просто не представляете, что бы произошло, если бы небесный камень диаметром хотя бы с километр свалился в радиусе до тысячи миль от наших кораблей. Удар вызвал бы гигантские волны, которые смели бы все на своем пути – я уже не говорю о мощнейшем взрыве, тепловом эффекте и прочих последствиях. А здесь налицо тот факт, что потонуло все в округе, а мы остались целы и невредимы!

– И все-таки, вполне возможно, что противник смог отразить все наши посылаемые волны, напустив какого-нибудь гипотетического тумана, – заявил Первый флаг-капитан, когда Главный электронщик закончил и вытирался платком.

– Пока я сторонник этой версии, – вмешался Адмирал. – И вообще, господа, пройдемте в пост, иначе эти мальчишки мичмана ловят обрывки разговоров и невесть что себе воображают…

Вся компания зашла в Центральный пост – огромный, опоясывающий фок-мачту отсек, где были расположены два мега-компьютера и пульт управления. Главный электронщик, утирая с лысины благородный пот, решил преподать урок старому барану и его бестолковому стаду и не смог удержаться, чтобы не прочесть короткую лекцию насчет волн, о которых штабные, видимо, не имели никакого представления. Адмирал не возражал. Вестовой услужливо приготовил экран, и Главный электронщик взялся за указку, терпеливо и нудно объясняя:

– Несколько слов о волнах, господа! Да будет вам известно, что звуковой волной называется передающееся по телу чередование сгущений и разрежений… Обратите внимание – шар, совершающий колебания, является источником волны. Обозначим сгущения буквой С, разрежения – буквой К…Что мы видим? – несколько надменно обратился электронщик к толпе высших офицеров. – Шар совершает колебания, он не может их не совершать. Волны такого типа называются продольными. Это значит, что при распространении волн в передающей среде молекулы среды колеблются вдоль направления, в котором распространяются волны.

Указка плясала в его руке.

– Так-с! Идем дальше… Что называется длиной волны, амплитудой и частотой? Изобразим еще некоторые важные детали…

Добродушный Главный механик взял под руку Первого флаг-капитана, отвел в сторону и прошептал:

– А почему бы и не поверить в необъяснимое, голубчик? В нашем положении глупо отмахиваться от Библии. Не кажется ли вам, что мы вполне можем повторить одиссею старика Ноя, причем, в отличие от допотопного ковчега, наши самотопы могут хоть вечность мерить мили – ничегошеньки с ними не случится.

– Вам хорошо шутить, – прошипел Первый флаг-капитан. – Вы, как я знаю, холосты и одиноки.

– Это не ответ офицера. Примите правду такой, какая она есть, – сказал Механик. – И я не понимаю, зачем с пренебрежением отмахиваться от вещей непостижимых и удивительных? В конце концов, не кажется ли вам, что таинственные мифы народов насчет зарождения Земли и ее конца более близки к истине, чем все эти разглагольствования с указкой? Вот что скажу: предки были несравненно мудрее. Достаточно вспомнить их сказания о сотворении мира. Вспомните, из каких капель в преданиях скандинавов возникло тело великана Имира? И опять-таки, в конце потоп, Рагнарек, вселенский Ужас. Финны чтили прекрасную деву Ильматар… По их легендам, тоже поначалу ничего не было – дева парила в облаках, милая, словно дитя природы, а вокруг простиралось море. Затем началось чудесное создание Земли, а заодно и Вейнемейнена. Не буду вспоминать греков с их титанами и богами, Атлантиду и прочее… И все ведь заканчивается потопом! Нам просто повезло, что мы вовремя оказались на галошах.

– Все это весьма поэтично, – огрызнулся собеседник. – Но все-таки, уважаемый, прекратите пороть чушь.

– Нет, вы не поэт, – со вздохом отвечал Механик Первому флаг-капитану. – От формул меня тянет в сон. Формулы – безжизненные скелеты, их реальность ужасна. Я уверен – происходит то, что невозможно объяснить. Все эти разговоры о противнике и его гениальных технологиях – чепуха! Мы действительно просто– напросто остались одни! Господь Бог сжалился или решил подшутить, кто знает… Я верю в необъяснимое. Знаете, среди нашей рати священнослужителей есть такой парняга – лама. Так вот – он верит в необъяснимое. Остальные – те, кто носит кресты и чалму, – нет! По лицам видно – не верят. А вот бурят – с удовольствием. Чтобы ни случилось. Милейший человек, если желаете с ним познакомиться. Правда, еще поп с «Чуда» мне симпатичен. Решителен и суров – и не дурак насчет выпивки.

– Идите в бар или куда вам заблагорассудится, – прошипел Первый флаг-капитан. – Отстаньте от меня наконец с вашими ксендзами и чудесами.

– И все-таки мы остались живы, – сказал Механик с благодарностью. – Не взлетели на воздух, не отравили все вокруг, не превратились в бледный пар… Мы живы – вот в чем штука! А ведь тащились к Карибам, как на собственные похороны. Любой биндюжник в порту знал, куда мы идем. Спросите любого матросика – наши шансы на жизнь равняются нулю. Вот что он бы вам ответил! А сейчас – живы. Попы всех нас готовили к вечному блаженству через патриотическую смерть от ответного атома. Интересно, что они сейчас на это скажут, – наверняка тоже привлекут Господа Бога.

– Да вы пьяны! – вконец обозлился Первый флаг-капитан. – Убирайтесь, пока Адмирал не принюхался!

Главный механик с удовольствием послушался совета. Покачивая головой, он потихоньку отошел от карьериста и на роскошном, в зеркалах, лифте, в котором сразу же отразилось друг от друга множество уходящих в бесконечность Главных механиков, отъехал в бар носовой кают-компании. Там стюарт из вольнонаемных услужливо и ловко метнул на столик запечатанную бутылку «Уокера».

– Сервус, старина! – бормотал Механик, поворачиваясь к зеркалам и приветствуя сам себя. – Мы живы. Господь, ради развлечения, оставил всю эту свору в живых. Интересно, что мы теперь будем поделывать?

Главный электронщик тем временем продолжал разоряться. Он даже увлекся:

– Таким образом, – восклицал он, – длина волны есть расстояние между двумя последовательными точками одинакового состояния колебания… Поедем дальше…

Однако дальше Адмиралу ехать не хотелось.

– К черту волны! К дьяволу ваш снобизм! Вы сами толком можете объяснить, что случилось?

Электронщик вытер пот, нервно согнул указку и честно сказал:

– Нет.

– Все ясно. Вызовите священнослужителей, – распорядился Адмирал.

Священники явились на борт «Убийцы» маленькой важной толпой. Им объяснили, в чем дело. Достаточно было взглянуть на их лица, чтобы понять, каков будет ответ.

– Только не вмешивайте в это дело Господа Бога! – сразу затыкая все рты, предупредил Адмирал. – И молчите с паствой до особого распоряжения.

Попы, ксендзы, мулла и бурят-лама развели руками.

– Новый экипаж на мостик! – последовала команда.

– Сынки, – обратился Адмирал к двум очередным летунам-лейтенантам. – Прочешите пространство с Севера на Юг. Если заметите в волнах хоть бочку, хоть полено плавающее – немедленно информируйте!

Вызывая нездоровый ажиотаж на кораблях, «Чудо» вновь развернулся, и рев раздался над океаном. Дымным шлейфом на время заволокло горизонт – и на экранах радаров высветилась лишь одна безнадежная в своем одиночестве точка. Скоростной монстр удалялся. Священник с вышеупомянутого «Чуда» не мог отказать себе в удовольствии прошептать в бороду:

– Вот вам Содом и Гоморра. Допрыгались.

Адмирал угрюмо ждал. Пронесся над мостиком тропический ливень – Армада скрылась в шквале и на свиту мгновенно вылилось несколько миллионов ведер воды, но никто не посмел оставить флагмана. Уже сутки корабли качались на одном месте: домыслы и слухи разрастались с неимоверной быстротой. В кубриках всерьез заговорили о том, что залпа с кораблей не будет – из строя вышли ракетные комплексы – и, по всей видимости, ударят самолеты. Летчики от этого слуха здорово приуныли. Мичмана и капразы на авианосцах ломали голову, недоумевая, для чего понадобилось посылать разведчики. Адмирал нервно жевал столь любимые им сухарики. Подобная диета вызывала оскомину у любивших застолья флаг-офицеров, однако им ничего не оставалось делать. Вестовой разносил поднос с едва тепленьким жидким чаем, и, вслед за начальником, свита дружно хрупала сухарями.

Ни единой бочки, щепки или куска дерьма летчики не разглядели и вернулись потрясенными.

– Конечно, я понимаю, вы будете держать язык за зубами, но чем черт не шутит… Запереть их с первым экипажем, – распорядился Адмирал, и с летунами разобрались в считанные минуты.

Между тем триста пятьдесят гидроакустиков напрасно вслушивались в океан, три тысячи операторов совершенно зря караулили экраны мониторов. Ни одной цели никто из них не услышал и не разглядел – киты и акулы были не в счет. Приготовившаяся к бравой и мгновенной смерти за отечество Армада замерла. Она была потрясена бездействием. Она недоумевала. Все, от первогодков до старослужащих, понимали – творится что-то неладное – и с палуб задирали головы на недосягаемую высоту фок-мачты, где на мостике топтался вершитель их судеб. Вот уже вторые сутки он не сходил вниз с Поднебесной. Кроме свиты и временами приглашаемых на мостик офицеров, которые возвращались с каменными лицами, никто не мог его лицезреть. Великая тайна сковала Армаду. И кубрики и кают-компании маялись в томительном, почти сладострастном ожидании.

В тот же вечер, после возвращения очередного «Ворона», священник «Чуда» отдыхал в носовой кают-компании авианосца. Этот клуб для избранных, с колоннами и мебелью из ливанского кедра, с прекрасно вышколенными стюардами, с великолепными репродукциями Малых Голландцев, не имели права посещать офицеры младше чина капитана первого ранга. Кают-компания «Чуда» была гордостью местных снобов. Ничего подобного не существовало на однотипном «Юде». И роскошью и манерами персонала она на равных могла соперничать с кают-компаниями флагмана. Посреди зала красовался великолепный бильярд, обтянутый прекрасным английским сукном. Священник любил в свободные от служения минуты, как он сам выражался, «обтяпать партейку другую». За игрой коротал часы и еще один посвященный в тайну – Главный штурман. Временами игроки подходили к мраморному столику, на котором на подносе горкой лежал чернослив. Разговор был расслабленный, но от этого не менее серьезный.

– Пожалуй, Господь, как бы там не кривился наш Македонский, вновь отвел беду – спрятал от нас материки, подобно граду Китежу, – серьезно сказал поп. – И впрямь, отчего бы Ему в очередной раз не явить волю Свою? Тем более, такое бывало неоднократно.

Главный штурман лакомился черносливом. Затем, внимательно осмотрев кий, от души треснул по шарам.

– А Хиросима и Нагасаки, батюшка?

– Предупреждение. А представьте себе, что могло бы случиться, если бы атомом завладели немцы!

И батюшка, загнав в лузу очередной номер, продолжил:

– Не чем иным, как вмешательством Господа, того, что случилось с нацистами, не объяснить… Поначалу история с тяжелой водой и графитом! «Наци» вполне могли выбрать графит, и тогда американцы плакали бы со своим «манхэттенским проектом». Однако немцы отдают предпочтение тяжелой воде – и миру дается отсрочка! Затем – конференция и ошибка простой машинистки. Простая опечатка, благодаря которой ни один из бонз третьего рейха, имеющий реальное влияние на развитие событий, на конференцию не явился. А если, скажем, Борман или Геринг все-таки прибыли бы к этим сумасшедшим и сообразили, чем все может кончиться? Идем дальше – единственный завод, выпускающий тяжелую воду, находился в Норвегии. И здесь не дремали англичане – пара засланных диверсионных групп – и завод взлетает на воздух. Опять отсрочка! Наконец, Всемогущий ссорит двух крупнейших немецких физиков буквально накануне германской катастрофы. Итог – ни тот, ни другой не успевают ничего сделать, догадка насчет графита приходит слишком поздно, реактор не запущен. И мир вздохнул свободно… Вот это и называется Провидением!

Добродушно бася, поп вчистую разлопатил штурмана и, загнав победный шар, провозгласил:

– Как бы там наш Цезарь не затыкал нам всем рты, но все же кесарю кесарево, а Богу Богово. Ей-ей, голубчик, я не собираюсь возвращать вас, старого пьяницу и матерщинника, в лоно церковное, но согласитесь: без вмешательства Божественных Сил на самых ответственных этапах истории человеческой не обойтись. Вы проиграли! Расплачивайтесь.

Штурман гаркнул на весь салон вестовому, и бутыль прекрасной водки с полынью и чабрецом «Умри за Отечество» тут же была распечатана.

Мичман с авианосца «Чудо» был безнадежно молод. Мичман с авианосца «Чудо» носил скромные усики, выше всего ставил честь и был напичкан всякой другой чепухой, впитанной на уроках этики в Морском кадетском корпусе. Кроме того, он хранил на груди медальон с локонами своей возлюбленной – семнадцатилетней кокетки, которая, стоило ему только выпуститься и уехать на флот, тотчас забыла о его существовании. Но с молоденького рыцаря было достаточно того, что он о ней помнил! Впрочем, мичман с «Чуда» мечтал не только о чистой любви. Он мечтал о благородной дружбе, мечтал отдать всего себя отечеству, он готовился к штурманской лямке – о чем свидетельствовал отличный аттестат. Однако, зачисленный в экипаж авианосца, мичман тотчас оказался в дублирующем составе, а затем, судя по всему, о нем забыли. Штурманов на Армаде оказалось предостаточно, молодежью никто не хотел заниматься, тем более, жить всем оставалось считанные недели, и такие, как наш герой, выпускники только путались под ногами. Каждый день после завтрака и построения «желторотики» оказывались предоставленными сами себе и уныло слонялись по палубам. С молодыми артиллеристами еще иногда возились, но что касается вновь прибывших электронщиков, спецов радиоразведки и штурманов – эти несчастные тайком пили в каютах, резались в «двадцать одно» и затевали между собой ссоры, ожидая дня «Икс», который так и не наступал.

Наш мичманенок поначалу еще пытался топтаться на командном мостике и раза два подавал рапорт командиру, который неизменно накладывал свое вето на его законные требования. В конце концов, слишком ретивому мичману запретили появляться на глаза начальству. Весь ужас безделья мгновенно навалился на него. Он готовил себя к чему угодно – к бессонным, черным как сажа ночам, к переходам, побудкам, штормам, манящей неизвестности, но ни о каких бессонных ночах на посту не могло быть и речи. По ночам авианосец светился огнями, четыре его электростанции вырабатывали столько электричества, что его хватало не только на полную иллюминацию мачты и палубы, но и на самые мелкие подсобные помещения и на роботов-стюартов – последнее ноу-хау отечественного сервиса. Эти роботы поглощали невиданное количество энергии, они ее просто жрали. В итоге все предусмотрительно захваченные с собой книги по штурманскому делу были прочитаны по десять раз, все компьютерные игры преданы анафеме. Со скуки мичман даже забрел в корабельную церковь, но проповедь показалась ему чересчур примитивной. И однажды ночью он окончательно понял, что авианосец принесет его словно барашка в жертву, не потребовав ровным счетом ничего: ни героизма, ни любви, ни самопожертвования. Он будет, как и все пятнадцать тысяч человек экипажа, мгновенно превращен в жертвенный пар, отдан Молоху совершенно безответственно и просто, словно винтик, перекатывающийся по палубам. И, что самое страшное, винтик совершенно бесполезный. Осознав это, мичман заплакал. Он долго лежал, с головой укрывшись одеялом, обдумывая свое катастрофическое положение, и от отчаяния хотел было затеять новый рапорт, но, обдумав, понял, что легче ему будет покончить с собой. Он даже представил, как в полной парадной форме с кортиком, прямо в глаза врезав всю правду-матку командиру «Чуда», перешагнет через ограждение мостика и обрушится на палубу с высоты пятидесяти семи метров. Разумеется, он достойно шмякнется перед носом очередного, поднимаемого из ангара на профилактику, стратегического бомбардировщика. Юная кровь окропит переднее шасси монстра, и все будет кончено. Так, поворочавшись и осознав свою бесполезность для мира, мичман покинул каюту и по бесконечным коридорам и трапам, постоянно спотыкаясь о комингсы, выбрался на свежую ветреную палубу. Его поташнивало от безнадежности. Авианосец рассекал океан настолько спокойно, что палуба, залитая луной и звездами, которые сочувственно подмигивали обреченному, даже не вздрагивала. Светились кабины дежурных «разведчиков», сквозь прозрачные колпаки было видно, как летчики перемещаются внутри самолетов. Мостик, с которого мичман собирался спикировать, угрожающе чернел, и над ним, на невероятной высоте фок-мачты, словно зловещая звезда, мерцал топ-огонь. Огни Армады мелькали справа и слева, и звездная ночь освещала «Убийцу Неверных». И вновь осознание того, что бездушные механизмы, наведенные на цель не менее бездушными компьютерами, все совершат без его участия, заставило юнца прослезиться.

Патруль, состоящий из флаг-офицера (одного из тех снобов, которые обливают презрением все, что находится ниже их капразовских погон, и в портмоне носят пилочки для ногтей) и двух морских пехотинцев, грубо окликнул его. Мичмана спросили, какого лешего он шатается по ночной палубе. Пойманный пролепетал что-то насчет свежего воздуха. Флаг-офицер, снисходительно выслушав эту убогую ложь, посоветовал «желторотику» отправляться обратно в койку. «Вы, видно, забыли, где гальюн, сударь. Так вот, настоятельно рекомендую разыскать его в вашей каюте!» То, что капраз издевательски позволял себе так обходиться с младшим по чину в присутствии рядовых пехотинцев, мичмана окончательно добило. Он безропотно подчинился и отправился обратно, твердо решив не сегодня, так завтра совершить ритуальное самоубийство.

С тех пор, морально готовясь к отчаянному прыжку, мичман бродил по чреву авианосца, забираясь все глубже и глубже в его колоссальное нутро. Он уже потерял счет палубам, переходам, люкам и трапам. Инстинктивно он исследовал пространства бесконечных служебных отсеков, саун и прачечных, пока неожиданно не наткнулся на библиотеку, которая скрывалась за совершенно непримечательной дверью. Тотчас мичман провалился в мир, залитый спокойным зеленоватым светом. Вскоре он понял, в чем кроется кажущаяся бесконечность библиотеки. Дело в том, что все ее борхесовские коридоры образовывали кольца. Стеллажи вдоль коридоров-колец были трехъярусные – через каждые двадцать метров поднимались к последним ярусам железные лесенки. Первый коридор, самый большой по радиусу, целиком посвящался авторам, фамилии которых начинались на «А». Следующее кольцо полностью занимали фамилии на «Б» и так далее. По какому-то неведомому закону, а может быть, и по здешнему принципу, количество фамилий на «В», «Г», «Д» уменьшалось, и им были посвящены меньшие коридоры-кольца. Но даже самое маленькое кольцо вместило в себя около трехсот тысяч книг и дисков на «Я», о чем свидетельствовали каталоги на стенах. И повсюду мичмана встречали гималайская тишина и все тот же мягкий зеленоватый свет, горящий, однако, достаточно ярко для того, чтобы можно было читать, не напрягаясь. Этот свет, это подводное спокойствие действовали исключительно умиротворяюще. Сумев проникнуть через все двери, мичман наконец добрался до ядра – маленького читального зала. Сидящий за одним из столов лейтенант-библиотекарь из вольноопределяющихся поднял голову. Лейтенант нисколько не удивился случайному посетителю этого в высшей степени забытого места, в котором вполне мог находиться сам Грааль. Зеленоватая лампа освещала его лицо – суровую физиономию настоящего индейца – взгляд был жутким. Самое удивительное – юнец каким-то необъяснимым чутьем понял, что его ждали и ему уже больше не уйти от этого брухо. Вольноопределяющийся захлопнул старинную книгу (то, что книга была старинная, мичман понял опять-таки все тем же чутьем) и подал глухой потусторонний голос:

– Войны не будет!

По-видимому, он уже все знал.

– Должен вас уведомить, молодой человек, – продолжил странный лейтенант. – Заклание всех нас на алтарь отечества откладывается на срок достаточно неопределенный. Но есть вещи пострашнее войны.

Заметив, что мичман недоумевает, библиотекарь заявил:

– Мне совсем нет дела до того, понимаете вы меня сейчас или нет. Долгие месяцы, удалившись сюда от всего этого бедлама, я гадал, кто первым появится в зале передо мною, и загадал одно – первый и будет избранным… Не надо пока ничего понимать! – воскликнул он, увидев, что мичманенок открыл рот. – Слушайте, даже если вам все покажется непонятным. Итак, я продолжаю – вошли именно вы. И я объявляю вам, что вы избраны! Вы, разумеется, не знаете, как святые отцы выбирали Папу римского? А ведь ничего проще такого выбора не было, кардиналы собирались и выносили решение: считалось, что их решением руководит сам Господь, – не они решали, а Он решал через них. Поэтому Папа тотчас объявлялся безгрешным – ведь не может же ошибаться Всевышний! Так что слушайте, ибо, объявившись сегодня, вы обязательно придете сюда на следующий день – тем более свободного времени у вас предостаточно. Разумеется, я не питаю иллюзий – вы олух царя небесного, как и вся эта наспех присланная молодежь! Тем лучше. Бог в свое время избрал пастухов и сделал наивных кочевников своим народом. Заметьте – не испорченных жрецами и знаниями египтян он повел за собою, а людей диких и простодушных. Именно их головы еще не были засорены, именно они могли внимать Его Скрижалям! Так что среди вас, молодых, мне ничего не стоит найти парочку-другую карбонариев, согласных на все ради высокой цели. А то, что цель будет высока, – не сомневайтесь!

Библиотекарь помолчал, собираясь с мыслями.

– Войны не предвидится, но грядет нечто не менее ужасное, и наша с вами задача – предотвратить это нечто. Вижу, вижу! – совершенно серьезно провозгласил он, вперившись убийственным взглядом теперь уже в книжную стену позади мичмана. – Адмирал постарается захватить полную власть, и она будет ужасна. Он вообразит себя новым диктатором. Тайная полиция, наветы, пытки диссидентов… Прекратите смотреть на меня, как на сумасшедшего. Я всего лишь пытаюсь предвосхитить события. И вот что скажу – неизбежно появится избранный, которому суждено поднять восстание. Не сомневаюсь теперь, что этим избранным будете вы. У вас чистая незамутненная душа юного человека со всеми ее порывами и острой восприимчивостью к несправедливости. Вот кто так нужен добру! Но об этом опять-таки позже. Подойдите сюда.

Видя, что мичман замешкался, лейтенант потребовал со всей строгостью сэнсэя:

– Подойдите, раз уж заявились ко мне. Просто так вы теперь не отделаетесь!

Книга, лежащая перед ним, вновь была открыта – у мичмана зарябило в глазах от незнакомого шрифта.

– Это греческий, – объяснил библиотекарь. – Тринадцатый век. Кандитос Хронопулос. Но суть опять-таки не в том. Сутью является то, что в 1119 году от Рождества Христова рыцарь Гуго де Пейн пришел на землю Иерусалимскую со своими товарищами и они встали на дороге, ведущей к холму, где высился некогда храм Соломонов. Рыцари попросили отдать им дворец, который был построен на месте разрушенной святыни… Вам известен этот факт?

– Нет, – честно отвечал окончательно сбитый с толку мичман. Его бедная голова пошла кругом.

– Тамплиеры! – воскликнул Учитель. – Самый таинственный из всех существовавших когда-либо на земле Орден, возводивший невиданные храмы и расплачивающийся за все это американским серебром. А чьи флаги были на каравеллах Колумба? Кого так преследовал Красивый? Кто тайной сетью своей захватил мир и удерживал его вплоть до сегодняшнего времени? Короче, нам нужен Орден! – заявил лейтенант. – И немедленно. Нам нужно Братство, скрепленное кровью, которое, засучив рукава, приступит к переустройству мира. Для начала разыщите двух-трех надежных братьев. И с этой минуты – никакой грусти, никакой сентиментальности – все должно быть отдано делу. Кое-что я уже приготовил для вас.

Он вытащил из стола стопку книг, и мичман ошалело протянул руки, чтобы ее принять.

– Знаю, у себя в Корпусе вы не очень-то занимались философией. Теперь придется поправить дело. Вы должны явиться сюда через несколько дней. Читайте: я собрал все, чтобы хоть немного вас информировать: тамплиеры, розенкрейцеры, масонство. В добрый час!

– Ничего не понимаю, – пробормотал несчастный мичман.

– А что тут понимать? Убирайтесь к себе в каюту и приступайте к чтению. То, что на самом деле произошло, не сегодня-завтра станет известно всей Армаде. Они просто-напросто не посмеют долго скрывать эту тайну. И тогда, не сомневаюсь, начнется новый отсчет времени. Нам необходимо к нему подготовиться, поэтому заклинаю вас, читайте. Приказываю, как старший по званию.

Мичману ничего не оставалось делать. Привычка тотчас сказалась в нем. Он вытолкнул из себя сакраментальное «есть» и повернулся на каблуках.

* * *

Так началась история заговора.

– Это ни в какие рамки не лезет! – Адмирал поднялся из своего любимого плетеного кресла, которое часто теперь выносили на мостик.

И очередных вернувшихся летчиков, провисевших в воздухе около двух суток в безнадежной попытке хоть что-нибудь обнаружить, препроводили под надежный замок к товарищам.

Стадо штабных, включавшее в себя Главного штурмана Армады, Главного электронщика, Командира летного корпуса и прочей мелочи, торчало позади кресла. Адмиральские сухарики стояли у всех в горле. Чай разносили каждые пять минут, но толку от него не было никакого – все на ходу засыпали. Однако совещание продолжалось. Под галогенными лампами в Центральном Посту остались забытые карты. Дежурные давно уже отошли от пустых экранов. Начальники трех носовых и одной кормовой башен, старые сослуживцы, которым Адмирал доверял больше других, в почтительном молчании стояли к нему ближе всех. Субординация соблюдалась неукоснительно, и, пока Адмирал разговаривал сам с собой, никто не смел и слова вставить в его редкие монологи.

Серое утро занималось над океаном, в небо безнадежно задрались орудийные хоботы. У рулей застыли осоловевшие рулевые – их тоже не сменяли все это время, стараясь не допустить утечки информации. Пробили склянки, и Адмирал вновь принялся мерить шагами расстояние от рубки до ограждения мостика. Командиры кораблей откровенно позевывали, стоило только задумавшемуся старику повернуться к ним спиной. Вновь пробежался беззаботный тропический ливень. Все, следом за упрямым стариканом, перешли в рубку. Там, уткнувшись лбом в смотровой иллюминатор, Адмирал сопел, словно дряхлый, измотанный жизнью бульдог. В его бравых мозгах запечатлелось одно – Земли более не существует. Следовательно, вся эта громада металла и взрывчатки, все эти самолеты, сверхскоростные ракеты, легионы штабных, часовые у флагов, сигнальщики, рулевые, снующие сейчас внизу боцмана и салаги и, наконец, он сам уже никому не нужны. Материки растворились в пучине, столицу поглотили океанские волны. В президентском дворце отныне живут глубоководные рыбины, и некому доложить: «„Удар Кувалды“ приведен в действие, господин президент»… Нет ни целей, ни портов возвращения. Проститутки ушли на дно вместе с домами терпимости. Угроза небес все-таки свершилась. И, судя по всему, Армаде до скончания века придется болтаться в море, а в нем не будет ни одной отмели, ни единого островка, возле которого можно кинуть якорь. Что же касается атомных реакторов и запасов продовольствия – они гарантируют вечное плавание. От этой реальности можно было запросто сойти с ума!

* * *

На исходе третьих суток катастрофа, как данность, окончательно дошла до адмиральского сознания. Теперь, когда президента не существовало, следовало действовать самому.

– Соберите команды, – распорядился Адмирал. – Я выступлю с речью.

Главный Психолог, натура тонкая и нервная, не выдержал воцарившегося тотального напряжения и взял робкое слово:

– Осмелюсь доложить – ввиду чрезвычайной важности, речь должна быть исключительно продуманной. Иначе мы сведем с ума половину экипажей… Я не имею в виду кадровое офицерство. Но что касается людей гражданских, только что призванных на флот, существует опасность, что нервные особи просто не выдержат! Факт нашего одиночества слишком, я бы даже сказал, невероятен и страшен. К тому же многие имеют семьи. Если правда обрушится на них, как снег на голову, мне кажется…

Адмирал язвительно перебил:

– Разумеется, я не дурак!

– Я уже кое-что набросал, господин Адмирал, – продолжал бормотать Психолог, выступая вперед.

– Да. И что вы собираетесь предложить?

– Разрешите вслух?

– Читайте!

– Предлагаю начать обращение со слова «братья», – приободрился Психолог. – Прежде всего, надо упирать на то, что победа одержана. Америки не существует, следовательно, Армада выполнила задачу. Затем рекомендую осторожно намекнуть на то обстоятельство, что жертвы, понятно, велики. Нам пришлось пожертвовать самым дорогим, а именно всей нашей территорией с ее городами, правительственными органами и столь милыми нашим сердцам родственниками. Но тем не менее люди не должны терять надежды…

– Ближе к делу.

Психолог откашлялся и окончательно решился:

– Уважаемые члены суровой и преданной Родине команды! Братья! Да, да, с этих пор я могу назвать вас своими братьями, ибо свершилось то, ради чего сюда, в карибские воды послало нас Отечество – враг повержен! Я торжественно заявляю – ненавистной Америки, в которой сатана свил свое гнездо, не существует более! Справедливость восторжествовала, и победа, в которой не сомневалось наше руководство, осталась за нами! Нет более города великой блудницы и желтого дьявола! Новый Вавилон рухнул, башни его снесены. Отвратительное капище мировых торговцев, нуворишей, ростовщиков с их культом наживы и денег пало! И острием разящего меча явились мы, братья, мы, и никто другой! Об этом я, Адмирал Армады, торжественно заявляю вам и радуюсь этому событию вместе с вами… Но торжество далось дорогой ценой. И не могло быть иначе…

– С ума можно сойти, – шептались в офицерской толпе. – Отпустит старик нас, в конце концов, или нет? Невыносимо слушать ахинею.

Психолог заливался, как тетерев на току.

– Достаточно, – оборвал Адмирал. – Все ясно. Давайте сюда свои писульки. Команды построить. Динамики включить по всей Армаде. Все свободны!

Через считанные секунды лифты оказались битком забиты спускающейся с небес на палубу элитой. Командир «Юда» признался Главному штурману:

– Если старик позволит себе краснобайствовать перед всеми этими построенными во фронт скотами больше пяти минут, честное слово, я упаду в обморок.

К адмиральскому трапу один за другим подходили катера. Спускаясь по трапу, начальники пошатывались, рискуя свалиться в океан. Поливаемые проносившимся тропическим дождем, они уже не обращали внимания на свой жалкий вид и просто чудом не засыпали прямо на ходу. Стоило только катерам пристать к эсминцам и авианосцам и выгрузить начальство, засвистели дудки боцманматов. Топот ног заглушил остальные звуки. Трапы гудели от перенапряжения. Не успел прозрачный звук горна раствориться в воздухе, самый главный небожитель появился на командирском мостике линкора в парадном кителе с поблескивающими наградами. Стоящим внизу он казался белой мухой. Теперь тысячам непосвященных стало ясно – час «Икс» надвинулся и всемирный убой не за горами. Мичмана светились счастьем готовящегося самопожертвования. Никто, кроме тех, кто знал, в чем истинная суть обращения, не сомневался – приказ будет отдан. Все те же мичмана, поедая щенячьими, полными восторженных слез глазами мостик, готовились войти в историю. Громом прогремело по кораблям:

– Флаг и гюйс поднять.

Сразу же после этих торжественных слов, Адмирал недоверчиво постучал по микрофону – морское братство в тужурках и форменках замерло.

Адмирал внес в предоставленные Психологом бумаги свои коррективы. Речь была коротка и оглушительна, как залп «тридцатичетырехдюймовки».

– Камрады. Цели больше нет. Нам суждено вечно болтаться по Океану. Скорблю об ушедших под воду ваших матерях, женах и прочих родственниках. Распорядок на кораблях прежний. Напоминаю: суд действует по законам военного времени.

Психолог упал в обморок, но ряды даже не шелохнулись.

* * *

После этого блестящего, полного экспрессии выступления, командир «Сволочного» удалился в свою роскошную трехкомнатную каюту. Нажав кнопку шкафа, он получил тщательно выглаженную парадную форму и, надев ее, позвякивая и шурша аксельбантами и многочисленными медалями, при кортике и фуражке присел к столу, положив перед собой внушительный револьвер. С фотографии улыбалась ему его многочисленная семья; родственники специально запечатлели себя перед отплытием обреченного корабля. Теперь все они, включая дядюшек, тетушек, сестер, братьев и, наконец, его собственную жену с детьми, строго наблюдали за действиями капитана первого ранга. Тот не спеша докурил сигару, отдал честь семейству и пробормотал:

– Ума не приложу, что теперь будет поделывать старикан со всем этим сбродом. Но не сомневаюсь – впереди веселые деньки.

И залепил себе полноценные девять грамм.

– Трусливая сволочь, – брезгливо откликнулся Адмирал на трюк командира «Сволочного». Он повернулся к дежурному: – Подготовьте новый приказ. Те, кто впредь затеют самоубийство, будут приравниваться к дезертирам, лишаться наград и званий и отправляться к «трюмным». Пожизненно!

* * *

Удивительно, но опасения за умы экипажей оказались напрасны. Подобным фактом был посрамлен скептицизм Главного психолога и Главного корабельного доктора. И тот и другой ожидали наплыва посетителей – его не последовало. То ли сыграла свою роль выданная матросам в тройном объеме водка, то ли никто еще до конца не смог осмыслить всю серьезность положения. Так или иначе, но из ста с лишним тысяч приговоренных на вечное плавание сошел с ума только механик с «Отвратительного», да и то совершенно по другому поводу. Пропустив из-за вахты смотр, он тем же вечером выиграл у сговорившихся товарищей в карты невероятную сумму, которая решительно никому теперь была не нужна. Шутники охотно поддавались – механик в азарте ничего не заметил и в конце концов рехнулся от счастья. С долговыми расписками и деньгами во всех карманах, подобно гашековскому персонажу, он бегал по кораблю в тщетной надежде распорядиться своим внезапно свалившимся на голову богатством.

В тот же самый вечер на резонный вопрос Главного штурмана, куда теперь держать курс, Адмирал впервые не мог дать ответа.

– Бессмыслица, коллега! – заявил на исходе первой недели подобного плавания Главный корабельный доктор Главному психологу. И с грохотом, словно игрок в домино, припечатал к столу две мензурки с толстыми стенками. В своей каюте он угощал собрата сногсшибательным эликсиром. – Космическая, вселенская, я бы даже сказал, Божественная бессмыслица! – продолжил врач. – Главный вопрос ближайшего времени – чем заполнить существование! Всем нам надо поразмышлять об этом. Тем более времени предостаточно и вопросик архисерьезнейший. Прежний смысл потерян, и, судя по всему, бесповоротно. Теперь, как говаривал Пушкин, согласно «силе вещей», для корабельного плебса жизнь неминуемо должна рассыпаться на множество маленьких смыслов. Перед стариком нелегкая задача: прежде всего, нужно дать новую веру всему этому матросскому сброду, сообразить какую-нибудь идею, придумать хоть черта в ступе. В конце концов, можно пообещать Царствие Небесное. Или вообразить, что в океане сохранился хоть какой-нибудь осколочек суши с чудом выжившим там племенем амазонок. Людям нужно заморочить головы – чем быстрее, тем лучше!

Психолог опрокинул мензурку – силы и самообладание изменили ему, он всхлипнул. Главврач по-прежнему держался молодцом и постучал пальцем по клетке с любимой канарейкой. Птичка с готовностью ответила.

– Каждому свое. Разумеется, и я не перестаю утверждать это, мы балансируем на грани безумия. Чтобы пресечь панику и разложение, потребуется жесткая власть. Если старик не дурак, он выстроит иерархию, создаст преторианскую гвардию и будет править кнутом и пряником, бросая толпе хлеб и зрелища. Вплоть до гладиаторских игр. В этом случае нам необходимо немедленно повести свою игру, мой милейший коллега!

– Что вы имеете в виду? – еще раз всхлипнул Психолог.

Главврач ухмыльнулся:

– Прежде всего, я имею в виду то, что нам, как биологическому виду, не привыкать к одиночеству. Человечество, мир его праху, само по себе было вселенски одиноко в своем существовании. И вынуждено было прозябать на ничтожном шарике посреди невообразимой, немыслимой космической пустоты. Но тем не менее оно ведь не сходило с ума от сознания собственного ничтожества и в конце концов всегда находило себе миллионы различных смыслов. Писатели писали, врачи лечили, жестянщики лудили посуду и Македонские то и дело старались захватить лучший из миров. И все как-то спасались! Так в чем же дело, коллега?

– Не понимаю вас, – вздохнул Главный психолог, которому сивуха здорово ударила в голову.

– Что же тут понимать, батенька. Наполните свой мирок, пусть даже ограниченный (а у кого он не ограничен?), хоть каким-нибудь смыслом – и одиночество, этот предвестник помешательства, отступит. И здесь нужно быть хитрее, умнее прочих.

– Нет, не понимаю, – шептал несчастный.

Главврач стоял над ним руки в боки, светясь цинизмом и хладнокровием:

– Подскажите старику, пользуясь своим положением, что делать. Станьте его советником – и тогда вы себе и мне обеспечите место в стае. Хомо хомини люпус эст. Да очнитесь же! Этот дряхлеющий патриарх неизбежно окажется перед выбором: либо он будет сожран более молодыми и честолюбивыми негодяями, либо немедленно возьмет власть в свои руки и покажет сброду, кто здесь хозяин. И именно сейчас я и вы со своими знаниями человеческой природы будем ему просто необходимы. Подскажите ему, как создать тайную полицию и укрепить свое положение, натравливая одного на другого. Как выстроить идеологию, пусть даже высосанную из пальца! Как заморочить головы сказкой про чудом сохранившийся клочок земли. Как найти заменитель женщин – хоть кукол наделать – но ни в коем случае не допустить мужеложства. Не буду вам даже и доказывать, что из-за педерастов рушились целые империи. В муравейнике должен быть свой фараон, коллега. Должно быть все, на чем держится власть – страх, плетка, ложь. Если вы вовремя все это ему не подскажете, вас опередят другие. Кто успел, тот и съел. Так что – немедленно ступайте к нашему бульдогу. Становитесь его советником, союзником, влезайте к нему в доверие. Не гнушайтесь ничем. Вспомните Макиавелли. Идеи правят миром, так дайте ему идею! И тогда ни мне, ни вам не придется ни о чем жалеть. Мы очутились в идиотском положении, но выход очевиден. Нечего изобретать велосипед… Дерзайте, дерзайте, и не забывайте про меня.

– Мы сейчас пьяны, – пробовал было робко возразить Психолог.

– Скифы принимали важные решения во хмелю – и решения, как правило, оказывались самыми верными!

Произнеся эту иезуитскую речь, Главврач тяпнул еще одну мензурку своего огненного пойла и торжественно закурил «Матросскую душу» – он любил, чтобы дым раздирал горло, словно наждачная бумага.

Между тем бульдог метался взад-вперед по огромному пространству командирской рубки. Приступы бешенства не помогали. Временами, натыкаясь на любимое кресло, Адмирал падал в него и ненадолго погружался в ужасный, клееный какими-то клочьями, отрывочный сон. Почивший в Бозе Президент был там, и унылое «драповое пальто» со своим речитативом – тоже. Танковые генералы кричали, что ими опробован новый танк с бездонной пушкой, которому не страшен океан и который заменит все корабли, так как умеет нырять и плавать. Это были кошмары, достойные генерала Хлудова. Иногда, в полной бесповоротной тоске Адмирал посещал мостик. Во все стороны был виден отсюда проклятый океан. Корабли, как утята, послушным выводком выстроились за «Убийцей». Изредка, то один, то другой эсминец вырывался из строя и, форсируя турбины, уходил за горизонт в безнадежный поиск. Кроме этого, каждый день с «Чуда» и «Юда» взлетало по одному разведчику, но доклады не радовали. Время крутилось, словно скрипучее колесо. Изредка зарницы гуляли по небосклону, грозовели облака, без толку проливая свою обильную влагу. Оранжевое солнце выкатывалось из не имеющей дна морской глубины и с такой же неотвратимостью ныряло в нее. По ночам перемешавшиеся звезды тупо пялились на бесполезные корабли.

– Господин Адмирал! – проснулось радио. – К вам рвутся!

Два морпеха на посту тремя ярусами ниже командирской рубки уже готовились выбросить «во тьму египетскую» отчаянно брыкающегося Главного психолога, однако тот продолжал вопить с решимостью обреченного: «Мне нужно к господину Адмиралу! Немедленно! Вопрос жизни и смерти!» Адмирал услышал отчаянные крики по не отключенной ретрансляции и распорядился:

– Пропустите его!

Морпехи с сожалением ослабили хватку и впихнули психолога в адмиральский лифт. Тихо жужжа, лифт унес ввысь столь презираемого настоящими кадровиками корабельного интеллигента. После этого там, наверху, на целые сутки воцарилась царственная тишина.

Тем временем на Армаде продолжали вертеться валы турбин, вовсю руладили боцманские дудки, а в башнях и установках ежедневно проворачивались механизмы. Огромная масса людей принимала в строго отведенные часы пищу, мылась, скреблась, драила кнехты, выставлялась в наряды и отправлялась в судовые лазареты. Атомные часы флагмана отсчитывали тысячные доли секунд. Отрывались календарные листы. Оркестры для поднятия духа исправно играли «Яблочко» и новый марш «Что ты, братец, приуныл, голову повесил». Загнанные в ангары для танков морские пехотинцы рвали на части живых крыс. Пустые бутылки, нескончаемым потоком поставляемые из кают-компаний линкора, разбивались о сверкающие, словно яйца, головы. Морпехи славились боевым духом. Это была та замечательная спартанская среда, в которой даже самые простые размышления карались беспощадным остракизмом. Господа офицеры Особого корпуса забавлялись тем, что беспрерывно кидали навахи в специальные деревянные щиты. Особым шиком считалось выставить у щита рядового и пригвоздить ножом к дереву его берет. Кроме подобных забав, местные вильгельмы телли тешились «русской рулеткой» – удивительно, но еще не было ни одного несчастного случая, хотя для пущего щекотания нервов в револьверные барабаны вкладывалось по два патрона.

Психолог не зря нанес визит в командирскую рубку. Экипажи вновь были согнаны на палубы, и по всем динамикам, словно раскаты грома, прогремела первая часть пятой симфонии Бетховена. Адмирал начал свою знаменитую речь. Потрясенные моряки узнали, что где-то на севере еще осталась земля. Кроме того, рядовые и офицеры зарубили себе на носу – паникеры, которые осмелятся усомниться в этом, моментально отправятся под трибунал. Религиозные службы на кораблях решено было отправлять постоянно и со всей пышностью. Священникам вводилось в обязанность молить небеса о скорейшей встрече с оставшимся клочком суши. Кроме всего прочего, ксендзам строго-настрого приказали не поднимать никаких дискуссий об истинной вере. Раввин предупреждался о недопустимости возвеличивания сынов Израиля в ущерб остальным смертным (однажды он уже был замечен в подобном). За подозрение в педерастии виновные подвергались мучительному килеванию. За малую провинность секли и сажали в карцер, за более грубую – бросали в трюмы. Разумеется, Адмирал брал на себя всю полноту власти. Назначалось Особое ведомство, которое с этой минуты наблюдало за порядком. Армада выслушала старика с убийственным молчанием, без комментариев даже со стороны фрондеров-мичманов, и после свистков «Разойдись» потопала по камбузам и вахтам.

– Курс – Норд! – распорядился Адмирал. – Только Норд и ничего, кроме Норда. Мы дойдем до Северного полюса. Там должны быть хотя бы медведи на льдинах!

Стоящая позади камарилья выслушала приказ с предельным вниманием. Прошел слушок о том, что реорганизация Штаба продолжится. Все уже знали, кто явился при старике серым кардиналом – зависть клубилась над штабными плотным сигаретным облаком. На Главного психолога, высохшего за эти судьбоносные дни, изредка бросали весьма выразительные взгляды. Впрочем, «капразы» и адмиралы башен старались не встречаться глазами с фаворитом – кто знает, что на уме у этого обнаглевшего выскочки. Относясь к взлетевшему интеллигентишке с неизменным презрением, все тем не менее прикусили языки и с опаской поглядывали на листок, который он нервно мял, – Психолог готовился зачитать новые назначения.

– Мы проходим по Америке, – прошептал донельзя взволнованный Главный штурман Первому флаг-капитану.

– То есть?

– Если верить моим подсчетам, проплываем сейчас над штатом Вермонт, не сойти мне с этого места. С ума можно тронуться – под нами железные дороги и пастбища!

Первый флаг-капитан брезгливо поморщился – Америка его больше не занимала. Как и прочие, он ревностно следил за листком Главного психолога. Откровение штурмана ни на кого не произвело впечатления. Бедняга долго не мог успокоиться, поглядывал на бесполезный нактоуз и, по-прежнему подходя то к одному, то к другому офицеру, горестно шептал:

– Подумать только! Вот-вот спокойненько пересечем береговую линию Канады. Все поглотила проклятая бездна! Что делать с картами? Мы просто свихнемся, даю вам честное слово.

Уже упомянутый мичман с «Чуда» был потрясен развернувшимися событиями не менее прочих. Немного придя в себя, со всей неистребимой и бестолковой энергией молодости он предался чтению и днями не выходил из каюты. После того как юноша залпом проглотил «Тайну тамплиеров» Ловуазьена, адепт-библиотекарь тотчас предложил «Розенкрейцеров» Дюссона и «Розу и крест» Капоняка. Начитавшись до одури, с замиранием сердца, подобно водолазу, вновь и вновь погружался теперь мичман в зеленоватую глубину коридоров вселенской библиотеки. Бродя по ее кругам, забираясь на лесенки и вытаскивая наугад то одну, то другую книгу, он все более впадал в какой-то мистический, не испытанный ранее экстаз. Так, в секторе «Б» он раскрыл изданный в Лондоне в 1897 году роскошный атлас Боудинга – и долгое время разглядывал Евразию, нанесенную на карты с фотографической точностью. Вспомнив о том, что ничего этого более не существует, мичман даже немного поплакал. Британская энциклопедия потрясла его. Один за другим доставались пахнущие плесенью тома, и ломко хрустели страницы. Некоторые листы слипались – видно, их еще не касалась человеческая рука. Следом были найдены труды Авиценны перевода 1756 года, справочники на арабском и переводы с французского египетской эпиграфики и шумерских табличек. Исчезнувшая цивилизация явственно жила здесь и дышала в затылок.

– Корнелиус. «Суть деяний», – заявил лейтенант-библиотекарь, в очередной раз встречая неофита. – Самое загадочное произведение. По всей видимости, оно было переведено только однажды. Какой-то францисканец сходил с ума от безделья в своем монастыре и решил на досуге заняться подобным переводом. Не знаю, что его подвигло на труд, но нигде более я не встречал подобного! Не сомневаюсь – Игнатий Лойола не подозревал о существовании столь выдающейся книги! Корнелиус возглавлял Орден Орденов, самое тайное из всех тайных обществ, по всей видимости, еще более древнее, чем Сионский Приорат – рукопись датирована вторым веком от Рождества Христова. Так что, следом за Вольфангом Кастальским с его «Историей строительства Нотр Дам де Пари» немедленно приступайте к ознакомлению. Ни Сен-Симон, ни Фурье, ни Маркс не смогли так обнажить корни бедности и богатства, юноша. Никому еще не удавалось создать столь блестяще законспирированную мировую организацию, корни которой просматриваются позднее во всех без исключения тайных обществах – от иоаннитов до карбонариев и сионистов включительно.

Передав невероятного Корнелиуса, библиотекарь назидательно предупредил:

– Я знаю о царящем среди вашего брата оголтелом, почти что религиозном антисемитизме и заявляю – еврейский вопрос здесь совершенно ни при чем. Богатство и бедность, власть и рабство – вот на чем следует полностью сосредоточиться.

Ткнув еще раз в Корнелиуса, адепт произнес:

– Наше счастье в том, что они там, на командирском мостике, не читают пока подобных книг! Нам следует поспешить. Не сомневаюсь – господа адмиралы рано или поздно ознакомятся с деятельностью ведомств Фуше и Мюллера. Именно сейчас мы должны предусмотреть подобные действия.

Мичман ушел окрыленным, прижимая к груди Вольфанга Кастальского и драгоценную историю Ордена Орденов.

– Лезьте наверх! Не останавливайтесь ни перед чем! Держитесь зубами за старикана, – наставлял Главврач Психолога. – Это – единственное наше спасение в будущем. Дерзайте!

Усердно внимающий совету Психолог лез и дерзал.

– Сегодня я хочу преподать вам урок! – встретил адепт мичмана, когда тот явился за очередным трактатом. – Сегодня мы спустимся в Дантов Ад! Посетим настоящие круги его. Я сделаю так, что вы услышите шорох воды за последней переборкой. Мы пройдем по самому штевню. В те Богом забытые места не заглядывали даже самые отчаянные механики. Надеюсь, после увиденного вы наберетесь достаточно мужества, чтобы начать с несправедливостью настоящую борьбу!

* * *

Бесконечные трапы и винтовые лесенки уводили в таинственный и мрачный корабельный Аид. Временами в тускло освещенных коридорах еще попадались самые чумазые и отчаянные из механиков, которым и сам черт не брат, но свет становился все тусклее, коридоры и трапы сделались узкими, в деках чувствовалась сырость.

– Возьмите фонарик, – приказал библиотекарь после того, как распахнул очередной люк. – И пригните голову.

В той дыре, в которую они пролезли, было отчаянно темно и потянуло таким холодом, что зубы неофита невольно застучали. Что-то уже скреблось за переборками, временами раздавались совсем близкие стоны и нечленораздельные выкрики.

– Не беспокойтесь, это всего лишь крысы, – прошептал библиотекарь, схватив за рукав отпрянувшего ученика, который чуть было не наступил на хвостатую мразь. – А вот сейчас ведите себя поосторожнее. И не дай вам Бог отойти от меня хотя бы на два метра.

Наш Орфей раньше только слышал о трюмных; этих замызганных, звероподобных существах, обитающих там, куда не имела права ступать его нога. Здесь, за толщей переборок, в отсеках, набитых постоянно выходящей из строя аппаратурой, слушая, как бегают по очередному подволоку омерзительные крысы, настолько разжиревшие, что было слышно, как волочатся за ними полуметровые хвосты, он невольно замедлил ход.

– Не отставайте! – зло напоминал о себе Учитель. – За мной, за мной…

В кромешной тьме, в которой бестолково метался луч фонарика, мичман вновь стукнулся лбом об очередной коуш и невольно застонал.

– Трюмные рядом, – прошептал лейтенант, прикладывая палец к губам.

На недосягаемой высоте над ними загудели тросы подъемников, поднимая из ангара на взлетную палубу очередной ракетоносец. По этому звуку мичман догадался, что, по всей видимости, они находятся в кормовой части авианосца. В коффердамах плескался мазут. Библиотекарь и его ученик передвигались уже совсем медленно. Временами искрили кабели, и яркие вспышки освещали сосредоточенное индейское лицо адепта. Внезапно он приказал остановиться, и мичман увидел это.

Трюмные обитали на самом дне корабля, в огромных, пропитанных зловонием, железных ямах. Двое существ в свете тусклых ламп двинулись, было, в их сторону, угрожающе рыча и оскалив клыки. На них болтались обрывки тельняшек, туловища и длинные руки покрывала густая шерсть. Ужасные в своей костлявости пальцы дотянулись до мичмана, но библиотекарь что-то сказал на непонятном языке, похожем на урчание, – нападавшие тотчас успокоились и расступились. Картина была незабываемой – возле горячих трубопроводов ютилось не менее сотни отверженных. Некоторые из трюмных, сбросив лохмотья, чесались и скоблились – несчастных заживо съедали вши. Их товарищи лежали и сидели, прижимаясь к теплу. Повсюду слышались стоны, кашель и приглушенная ругань.

– Вот она, справедливость, – шептал тем временем библиотекарь. – Извольте поглядеть на изможденные лица. Вот забытое человечество, вот кишащие черви, болезни и вечная нищета. Не отрицаю, среди них попадаются отъявленные негодяи. Но судьба остальных ужасна! Разве заслужили случайно попавшие сюда наши товарищи такие страдания? Им кидают отбросы, они живут как собаки, убивают и едят себе подобных, и лишь хлысты заставляют их работать. Это рабы турбин и реакторов, прикованные к механизмам галерники. Сколько их? Сотни, а может быть, тысячи! И вы думаете, мой друг, что это продлится вечно?

Мичман, разумеется, так не думал.

– Может быть, желаете подойти? – спросил лейтенант.

Мичман не желал. Зубы его продолжали пляску. Вонь действовала отупляюще. Он пытался зажимать нос, но это не помогало. Библиотекарь с готовностью согласился на отступление – задача была выполнена – и возглавил отход.

Люки один за другим плотно прижимались к комингсам, закрывая за собой мир кошмаров, – вскоре заметно посветлело. Последняя тень, попавшаяся им возле шкиперской, метнулась куда-то в спасительную для нее темноту. Наконец пошли коридоры, опоясывающие залы реакторов, и трюмные провалились, как сон. Впереди сверкали хромом парадные трапы. Дежурные пехотинцы на посту третьей палубы, презрительно щурясь, пропустили «морскую шелупонь» – лейтенантишка с «желторотиком» не представляли для них никакого интереса. Оба заговорщика поднялись к шифрпосту, миновали резервную радиорубку, в которой несли бесполезную вахту скучающие электронщики, и расстались у заветной двери библиотеки с тем, чтобы назавтра встретиться вновь.

Тем временем мостик решал свои проблемы.

– Вам ни в коем случае нельзя спускаться с заоблачных высот. – От усталости Главный психолог сипел – его заметно покачивало. Адмирал утомленно развалился в кресле. Солнце, нисколько не снижая ярости, несмотря на то что Армада проходила уже семидесятую широту, невыносимо отражалось от рубки поста управления зенитным огнем. Надраенные колпаки башен главного калибра сверкали, как золото Эльдорадо. Океан пребывал в вязкой тропической дремоте. Эсминцы на параллельном курсе, точно скальпелями, рассекали своими форштевнями податливое океанское брюхо и дрожали в душном мареве полудня.

– Отныне само ваше существование должно сопровождаться таинственностью и недосягаемостью для простых смертных, мой Адмирал, – продолжал Психолог, опасливо оглядываясь. Но кроме них на мостике никого не было. Однокашники старикана – командиры первой и второй носовых башен, молчаливые, преданные, словно сенбернары, – остались в адмиральской рубке. Все замерло. Психолог пытался поймать вспотевшим затылком хотя бы малейший ветерок. Тщетно! В эти удивительные дни природа, сводя с ума штурманов и корабельных метеорологов, принялась выкидывать совсем уж необъяснимые штуки. Чем севернее поднималась Армада, тем теплее становился воздух. Временами вода принималась бурлить, словно кипяток, и тогда то и дело по бортам линкора всплывали сваренные акулы. Уже несколько ночей подряд две низко опустившиеся кометы угрожающе поигрывали хвостами. На семидесятой широте термометры не опускались ниже тридцати градусов по Цельсию, погода хохотала над приготовленными арктическими бушлатами и полушубками. Робы прилипали к разгоряченным матросским телам, как пластилин. Адмирал всемилостивейше разрешил не носить тельняшек. По причине, понятной исключительно интендантам, тропической формы на всех не хватило – лишь треть команды имела счастье переодеться в просторные рубахи с короткими рукавами, шорты, кепи и щеголять в шлепанцах. День шел за днем, солнце каталось по горизонту как мячик, ручьями стекал пот, но никаких льдин не было и в помине.

– Чем меньше вы будете показываться – даже свите, – тем лучше. Действуйте приказами! И никогда не отменяйте предыдущих распоряжений. – Психолог скрупулезно выучил Макиавелли. – Иногда, по особо важным вопросам, выступайте с речью. Но опять-таки, отсюда, с мостика! – продолжал инструктировать тот, кого кадровое офицерство за глаза называло не иначе как приблудышем и сукиным сыном. – Иосиф Сталин в свое время полностью отказался от контактов не только с народом, но даже с элитой, загородился Кремлем, скрывался в Кунцеве, и тем не менее страна жила и управлялась. Не смею даже и льстить вам, но, судя по всему, господин Адмирал, вы являетесь единственным представителем легитимной власти единственного в своем роде мини-государства! Вы президент, царь, иерарх в одном лице. Так обставьте свою власть с подобающим величием, как и положено правителю! И управляйте, подобно китайским императорам, – не дозволяя подданным лишний раз даже смотреть на вас. Устройте свою Поднебесную. Ваши распоряжения и приказы словно молнии должны достигать палубы. Вы должны карать и миловать, оставаясь недосягаемым Божеством. Именно сейчас вам… и мне, – скромно запнулся Психолог, – предстоит выстроить пирамиду, которая основанием своим будет опираться на матросские массы и иметь строго определенные границы сословий. Окружить себя преданными людьми – это еще начало дела, но далеко не все, что требуется. Спецы, держащие в своих руках нити управления и, опять-таки, безропотно подчиняющиеся лично вам, – вот следующий шаг! Какая сила, какая невероятная мощь сосредоточена отныне в ваших руках, – обвел он театральным жестом сонные корабли Армады. – Сумейте ей воспользоваться…

Адмирал дремал, словно ничего не слыша.

– Теперь некоторые соображения насчет доверенных лиц. – Психолог перевел дух. – Рекомендую пойти по проверенному пути. Я хочу коснуться германской истории. Пруссаки знали толк в подготовке кадровиков. На первом и самом почетном месте у того же Мольтке были ленивые и умные. Осмелюсь заметить, этот выдающийся начальник считал, что именно ленивые и умные – мозг армии, ее сливки. Они не утруждают себя службой. Днями и ночами они валяются на диванах, пьют кофе, могут позволить себе расхаживать в халатах по кабинетам. Но именно они создают стратегию, выстраивают систему, обдумывают ходы. На втором месте – умные и энергичные. Это, как правило, начальники штабов, главные квартирмейстеры, ну и прочие особи того же типа. От них толку поменьше, ибо размышлять и анализировать им мешает их же собственная энергия и привычка совать повсюду свой нос. Энергичные и тупые – нижний слой офицерства, на котором, собственно, и держится армия, ибо своим усердием и способностью не раздумывая выполнять чужие приказы они цементируют дисциплину и гонят в бой солдат… Советую последовать примеру гениального Мольтке…

Адмирал по-прежнему слова не вымолвил и, кажется, спал.

«Старик безнадежен», – подумал Психолог.

– Да, и последнее… – робко промямлил он. – Мой Адмирал! Армада стойко восприняла изменившиеся реалии, и поведение низших и высших чинов достойно восхищения, но в любую минуту все может измениться. Масса капризна как женщина и иногда непредсказуема. Нельзя доводить дело до взрыва. Все-таки желательно быть более информированным насчет настроения в матросских кубриках. Необходимо знать, о чем говорят боцманматы и…

– Что вы мне предлагаете? – неожиданно процедил старый вояка.

– Понимаю, дело это щекотливое, можно сказать, деликатное.

– Какая, к чертям собачьим, деликатность! – рявкнуло кресло.

– Хорошо – буду прям. Нужны информаторы. Подсадные утки. Сексоты.

– Этого только не хватало. Убирайтесь!..

Психолог повиновался. На цыпочках он прокрался к лифту, обогнув по пути командиров башен. Напыщенные дураки не обратили на прошмыгнувшую мимо букашку никакого внимания.

«Тем лучше, – расстроенно подумал Главный психолог. – Кто знает, что на уме у этих дуболомов».

Ему не очень нравилось свое положение. С легкой руки хитрого беса Главврача начав диктовать старику собственные соображения, он чувствовал на себе гневные взгляды отодвинутых в тень флаг-офицеров. Но отступать было поздно. Новоявленный советник проскользнул в зевнувший лифт и упал на семьдесят четыре метра – к черным робам вахтенных и раскаленной дымящейся палубе.

– Наш Цезарь так ничего и не понял! – в тот же вечер сокрушенно поведал Психолог Главврачу, принимая из его рук полную мензурку. – Проспал все время, пока я метал перед ним бисер! Боюсь, что с этим бревном у нас ничего не получится.

– Поживем – увидим, коллега! – был ответ.

Вентиляторы «Убийцы», пущенные на полную мощность, с трудом разгоняли неподвижный горячий воздух на мостике.

– Эхолоты не могут достичь дна, – вновь доложил Адмиралу Главный штурман.

Подобное уже никого не удивляло. Ошалевший от аномалий Главный метеоролог в конце концов выдвинул следующее предположение – по его гипотезе земной шар потерял свое ядро и превратился в сплошной водный сгусток. По глубокому убеждению метеоролога, теперь все на планете на сто процентов состояло из воды. Правда, каким-то совершенно необъяснимым образом продолжали существовать магнитные поля.

– Курс – норд! – упрямо приказал Адмирал. – Тому, кто увидит первый айсберг, – неделя, свободная от вахт и приборок, плюс адмиральский паек в течение месяца. Лично от себя выставляю ящик настоящего кубинского рома.

Метеоролог со Штурманом удалились – на посту возле рубки остался переминаться с ноги на ногу морской пехотинец.

– Сынок! – позвал Адмирал, не оборачиваясь. – Подними-ка из каюты сюда мою походную койку! И бритвенный столик тоже!

Поначалу не о чем было волноваться. В отведенное уставом время оркестры, выстроенные на шканцах, наяривали мазурки. Учения шли за учениями. Первогодков изматывали до одури. Склянки отбивались. Старое доброе «На флаг и гюйс смирно» звучало каждый день. Священники клеймили самоубийство. Окончательно перебравшийся в рубку Адмирал покачивался в кресле – он явно что-то обдумывал. Между тем Армада послушно рвалась на Норд, вода кипела, аномалии нарастали. С «Отвратительного» обнаружили двухголового кита, который преспокойно пасся какое-то время на виду у всего флота. Огромная серая туша уродца пускала колоссальный фонтан, окатывающий часового возле флага. Не успели поразиться этому Тяни-Толкаю, как днем с неба посыпались огненные камни. Однако, не обращая внимания на дневные фейерверки болидов, боцманматы по прежнему гоняли по палубам «салаг». То здесь, то там с кораблей многоголосо рявкало «Наш славный флот не подведет державу» и раздавался дробный топот матросских ботинок.

В последнее время роль осведомителя без всякой на то подсказки взялся исполнять Первый флаг-капитан. Прохиндей виртуозно доказал свою полную незаменимость. Информация о мельчайших происшествиях немедленно подавалась на стол. Именно от Первого флаг-капитана Адмирал узнавал о фронде кают-компаний и баров, о брюзжании интендантов, о всех анекдотах, остротах и проделках мичманов. Впрочем, в последнее время проделки переставали быть безобидными. На Армаде в моду вошли тайные дуэли. Молодежь стрелялась в ночное время на палубах, в рубках, в бесконечных лабиринтах отсеков. Правда, самодельные дуэльные пистолеты заряжались мелкой дробью, но это не меняло сути дела. Лейтенанты распустились. Любой косой взгляд считался подлинным оскорблением. Род пошел на род. Так, летчики били морду штурманам, и те сладострастно вызывали их на поединок. Артиллеристы люто ненавидели белоручек-электронщиков – и добивались взаимной нежности. Все вместе, скопом, желали полного и бесповоротного исчезновения омерзительных снобов – офицеров морской пехоты, которые, словно гвардейцы кардинала, рыскали по самым тайным уголкам эсминцев и авианосцев. Безголовые подлецы морпехи не щадили никого, и горе было незадачливым дуэлянтам, попадавшимся в их руки. Карцеры набивались под завязку, но явление лишь набирало силу. Адмирал пригрозил розгами – порка не остановила молодых наглецов. Их пробовали мирить силком. Скрипя зубами, противники подчинялись вышестоящему начальству и целовались на виду построенных во фронт экипажей, но по ночам вновь искали сатисфакции и хлестали друг друга по лицам шерстяными, высшей пробы, офицерскими перчатками. Терпение верхов лопнуло! Двух особо разодравшихся капитан-лейтенантов – техника и связиста – после прочтения приговора, барабанной дроби и срывания знаков отличия сбросили в трюм. Врачам было приказано не скрывать ни единого случая ранений, пусть даже самых пустяковых, однако стиснувшая зубы офицерская мелочь («Так, ершишки пустоголовые, сазанчики», – снисходительно отзывались о них сорокалетние командиры постов и башен) бралась за оружие с еще большим остервенением. После того как пистолеты были отобраны, бывшие воспитанники Морского корпуса припомнили уроки фехтования – в ход пошли палаши. Их также реквизировали. Тотчас были найдены и заточены стальные прутья. Умельцы, тщательно скрывая от старших офицеров целые мастерские по производству рапир и шпаг, изготовляли настоящие шедевры, которым сразу же находилось применение. Забираясь в шкиперские, спускаясь все ниже в трюмы, забиваясь в любые щели, «ершишки» упоенно лязгали и звенели клинками. То и дело слышалось яростное: «Туше, господа!» Дрались до первой крови и валились в лазареты десятками.

Ко всему прочему, на «Чуде» нашелся капельмейстер, вознамерившийся создать симфонический оркестр. Не до конца поняв, в чем суть, Адмирал рассеянно подмахнул просьбу. Главный интендант рассмеялся в лицо неожиданному просителю, но, вовремя взглянув на адмиральское разрешение, все же распорядился посмотреть, нет ли среди прочего захваченного хлама на Армаде еще и скрипок, валторн и виолончели. Каково же было его изумление, когда посреди запасных канатов, цепей, гаек, болтов, ящиков с оборудованием, проводов, кабелей, ветоши, снарядов и атомных бомб отыскались не только скрипки с валторнами, но еще и контрабас, и великолепные турецкие литавры. С этого дня энтузиаст сделался настоящим проклятием отцов-командиров. Подсовывая им под нос рассеянный адмиральский приказ, он нагло вытребовал себе катерок и бойко сновал на нем, лавируя между кораблями, отбирая для собственного оркестра скрипачей и валторнистов. Капельмейстеру удалось сколотить разношерстную симфоническую банду, репетиции которой проходили на баке «Чуда». Правда, временами трубы и виолончели заглушал вой прогреваемых самолетных двигателей, но дирижер не обращал на шум и суету вокруг никакого внимания. Более того, со скрипачами – бывшими лабухами дешевых портовых кабаков – и виолончелистами, половина из которых давно и прочно позабыла нотную грамоту, он замахнулся на Вагнера и Стравинского.

В день, когда Армада проходила прямиком по Северному Полюсу сквозь пекло, оркестрик грянул марш из «Лоэнгрина», а затем довольно бойко разделался с «Петрушкой». Особым талантом выделялся литаврщик – в «Лоэнгрине» он гремел настолько усердно, что вызвал восхищение собравшейся послушать классику свободной от службы вахты. Капельмейстер был безмерно горд и, вытирая лысину, в которой, как в зеркале, отражалось уменьшенное до размеров блина немилосердное полярное солнце, раскланивался перед заинтересованной матросней. Гвоздем программы стал бывший кок с «Отвратительного». Виртуоз, несколько тяжеловато, но все-таки ни разу не сбившись, исполнил «Шутку» Баха на тубе.

* * *

Командир «Чуда», выслушав до конца какофонию Стравинского, повернулся от раздраенных иллюминаторов к сидевшим за роскошным, из мореного дуба, столом его каюты двум десяткам особо драчливых и беспокойных мичманов.

– Я не позволю больше петушиных боев! Ей-богу, у меня и так голова идет кругом, а еще вы путаетесь под ногами со своими шпажонками. Хватит гулять! С сегодняшнего дня я намерен ежедневно собирать вас у себя за обедом для более серьезных дел. А именно: вам будет прочитан цикл лекций по истории флота, которую вы, видно, бесповоротно забыли, раз позволяете себе заниматься подобными пустяками.

Когда вестовой раздал тетради и карандаши, командир, пригрозив, что строго спросит с каждого из здесь собравшихся, взял быка за рога. Он пространно прошелся по Первой и Второй Пуническим войнам, затем коснулся греческих трирем, перескочил на купеческие дромуды средневековья, обрисовал в кратких чертах устройство дракара и закончил свое выступление пламенным описанием битвы у Трафальгара.

Мичмана были сбиты с толку. Им ничего не оставалось делать, как, проклиная про себя неожиданную инициативу этого хромоногого болвана (командир сильно припадал на левую ногу), выслушивать восторженное описание смерти Нельсона.

– И в то время, когда унтер-офицер с «Буцентавра» – меткий стрелок и большая шельма, – разглядев в пылу сражения пышный мундир доблестного адмирала и не смея поверить счастью, поднял ружье, – разошелся, даже сам от себя не ожидая подобного красноречия, командир, – победитель Абукира не сошел со своего места, подвергаясь гораздо большей опасности, чем нижние чины!

– Когда наш хромой козел прекратит этот треп? – с тоской перешептывались насильно собранные бретеры. – А ведь так славно расписать сейчас пульку!

При одном только упоминании о пульке у многих слюнки потекли. Командир продолжал заливаться:

– Таким образом, пример несчастного и доблестного Нельсона показывает нам явный образец мужества и хладнокровия, которым должен обладать каждый офицер флота в минуты нешуточной опасности. И вам, молодым, пора обратить внимание на деяния сего героя, а не любоваться порнографическими журналами, не раскидывать карты, не затевать дурацкие ссоры в кают-компаниях и уж ни в коем случае не пырять друг друга своей проволокой!.. Ко мне не далее как сегодня явился с докладом командир Авиационного крыла – какого черта вы задираете его летунов, да еще и во время их дежурств?! Вы же прекрасно знаете, они не имеют права покидать кабины! Вчера один лейтенант не выдержал оскорблений и от ярости катапультировался – хорошо еще, что он был замечен сигнальщиками, выловлен и не обварился проклятым кипятком. Пора кончать беспредел. Еще раз повторю, господа, – чтения и доклады за этим столом становятся вашей ежедневной обязанностью.

Господа мичмана здорово приуныли. Повелитель их судеб тут же распределил между всеми домашние задания, среди которых попались весьма своеобразные темы, такие, к примеру, как «Эволюция строения „ворона“ на кораблях римлян» или «Силуэт челна-однодревки – прообраз современной корабельной архитектуры».

– Это прочистит вам мозги! – с чувством воскликнул командир. – А теперь прошу у меня отобедать. В то время, когда вы будете вкушать пищу, один из вас прочитает собравшимся главу из «Истории флотов» Гюго Спенсера… Ну-с, молодой человек, пожалуй, с вас сегодня и начнем, – показал он на первого попавшегося. И еще часа два не отпускал мичманов, потчуя их пресным супом с гренками и консервированным салатом из морской капусты.

Именно на этом злосчастном обеде неофит мичман пригляделся к трем своим товарищам по Корпусу, юнцам порядочным и неглупым, досыта настрелявшимся на дуэлях. Каждый из них уже получил по заветному шраму самодельной шпагой. Когда дуэли наскучили, троица ударилась в оккультизм. Мичман тотчас пообещал посодействовать с подходящей литературой и заманил друзей в зеленоватую мглу. Завербовать их не составило особого труда – таинственный лейтенант поразил мичманов совершенными знаниями в области белой и черной магии. Он холодно заявил, что спокойно общается с потусторонними силами, знает множество заклятий, и тотчас предложил новобранцам (как он выразился «с тем чтобы вы наигрались и отошли от подобной глупости») немного полетать за его счет. Не моргнув глазом библиотекарь дал подробную инструкцию, как вести себя в полете, предупредив, что подобным рутинным делом следует заниматься только ночью. Затем адепт вытащил баночки с мазью и протянул каждому, посоветовав натереться ею перед зеркалом, по возможности не упустив ни единой части своего тела. Архаичные корабельные щетки с длинным древком должны были находиться тут же, под рукой.

Хихикая, мичмана разошлись, справедливо посчитав этого невозмутимого Мерлина свихнувшимся типом, – однако лейтенант знал, что делал. Любопытство взяло свое. При меловом свете луны эксперимент начался. Разумеется, мазь пахла тиной, разумеется, кожу стянуло и моментально явилась легкость – в первое мгновение испуг пробил экспериментаторов, точно высоковольтный разряд. Но затем лица, на которых едва еще проступил первый пушок, принялись сворачиваться в поросячьи рыльца. Иллюминаторы авианосца годились на то, чтобы стартовать прямо из кают. Отчаянно захрюкав, мичмана не успели понять, каким образом страшно и весело свернулось у них под ногами пространство. Щетки тотчас оказались в руках, все вокруг вспучилось, раздвоилось, ветер засвистел – и через минуту, вспарывая воздух, они уже носились на уровне топа мачты. Вскоре на смену ужасу пришел восторг, схожий с той безалаберной бравадой, которая бывает у неопытных аквалангистов. Теперь визгу не было конца! Тут же на ходу шла учеба управления щетками. Все трое оказались на редкость сообразительными летунами и, то отставляя от себя щетки, то вновь просовывая их между ног, добивались остановки скорости или смены вектора и лихо кувыркались на головокружительной высоте.

Один из патрульных на палубе, не вовремя задрав голову, ясно разглядел бесов в ослепительном лунном сиянии. У морпеха хватило ума не развязать шальную и бесполезную стрельбу – здравый смысл, возможно впервые в жизни, пришел на помощь, нашептав, что бессмысленно связываться с нечистой силой. Хладнокровно докурив сигарету, патрульный направился к товарищам. А голые мичмана, сверкая задами, наконец поняли, что пора и честь знать, и, спикировав по правому борту, на страшной скорости пронеслись мимо каюты безмятежно глядящего на океан священника. Чемпион бильярда был не лыком шит и, нисколько не удивившись, высунулся из своего иллюминатора, с любопытством наблюдая за стремительно удаляющейся нечистью. Совершив последний круг, молокососы, на прощание задорно, по-поросячьи, провизжав друг другу «спокойной ночи», юркнули каждый в свою нору и спикировали по койкам. Следует ли упоминать о том, что все попали куда надо, а на утро лица разгладились. Более того, удивительные свежесть и бодрость не покидали их весь последующий день.

– Бессмыслица! – еще раз пробормотал Главврач, рассеянно пробежав глазами рапорт о летающих по ночам над командирской рубкой «Чуда» свиньях. Главный психолог, по сложившемуся обыкновению, был у него в гостях – собственно, рапорт предназначался непосредственно ему.

– Они на «Чуде» совсем с ума посходили, – продолжал врач, любуясь канарейкой и наслаждаясь руладой, которую отзывчивая птица тут же вывела, стоило ему только постучать по краю клетки. – Я слышал их хромоногий сноб-командир не нашел ничего лучшего, как собрать всех драчунов у себя, угощать дрянной кислятиной, о которой идут по всем кораблям ужасные слухи, и потчевать нравоучениями о долге и прочей белиберде. И все это он пересыпает историческими примерами, считая, что таким образом покончит с нелепыми выходками. А на самом деле доводит молодцов до белого каления! Стол у него ужасный, пересоленная морская капуста способна кого угодно с ума свести… Впрочем, я уже говорил, коллега… Бессмыслица!.. Как, кстати, поживает Кесарь? Вы ведь, кажется, по-прежнему вхожи к сильному мира сего?

– Налаживает службу безопасности, – пробурчал Психолог. – Мостику беспокоиться пока не о чем, если не иметь в виду все эти петушиные дуэли и драчки. Остальное – так, всякая чепуха. Флот ищет первую льдину, а вольноопределяющиеся на «Юде» стащили ящик первоклассного «хеннеси» и упились, мерзавцы. Хлестали его всю ночь, как самогон, – стаканами. Правда, не думаю, что дело пойдет дальше карцера.

– Отнюдь, батенька. За подобное нужно кастрировать, – совершенно серьезно заметил Главврач. – Но не это меня сейчас беспокоит. И не отсутствие женщин! Напротив, без визгливого и бессмысленного племени я привык преспокойненько обходиться. Впрочем, что уж говорить обо мне, пятидесятилетнем философе – ей-ей, полежу так на софе с томиком Канта – и, знаете, легчает… Но представьте себе – сто тысяч человек, включая нашего бравого старикана, которых воспитывали, кормили, поили, ублажали ради одного-единственного дела, внезапно остались с носом. Кесарю надо срочно делать выводы… Хотя какие он сможет сделать выводы! Он явно не из тех, кто слушает Брамса по вечерам…

– Чего же вы так боитесь, коллега? – уныло поинтересовался Психолог.

– Самой простой и убийственной вещи! Дело даже не в массе, которую придется обманывать, вести куда-то и держать в ежовых рукавицах. Дело не в пьянстве и уж ни в коем случае не в воровстве: всякое воровство потеряло смысл, если не считать этого возмутительного происшествия с коньяком… Боюсь оказаться провидцем, но дело прежде всего в нем самом – в этом единственном легитимном представителе единственной на сегодня власти… Логика событий беспощадна. Рано или поздно выстроится иерархия, при короле организуется двор, воспрянет оппозиция… Но это еще полбеды!

Канарейка вновь залилась.

– В чем же тогда беда, коллега? – спросил Психолог. – Печалитесь о том, что у нас нет будущего?

– Его и не может быть! Мы неизбежно постареем, скитаясь по бесконечным волнам. Подохнем от старости, медленно сойдем с ума… Хотя, думаю, все кончится гораздо раньше…

Главмедик любовно наблюдал за канареечкой.

– Какая прелесть, какая наивная беспорочная чистота! – С нежностью он щелкал пальцем по прутьям. – Каждый шаг нашего Навуходоносора виден мне, – продолжил затем, поворачиваясь к собеседнику. – Рано или поздно ему просто необходимо будет с кем-то воевать… Так что вы можете советовать старикану то-то и то-то, вы можете даже создать великолепное управление его маленькой империей, назначить на посты нужных людей… Можно советовать, как избежать бунтов, как устранять недовольство, как расправляться с изменниками, но все это баловство занимает любого патриарха лишь до поры до времени. Когда врагов нет – их выдумывают! И старик вообразит себе злодеев, будьте уверены. Не может не сочинить оных по самой природе своей… Если они, конечно, сами не появятся. И ничегошеньки тут не поделаешь! Ешь моя прелесть, – приговаривал медик, подсыпая зерна любимице. – Невинное создание: у тебя есть свой маленький смысл: петь, петь, петь… И только! Пой, птичка!

Атомные часы на линкоре по-прежнему отсчитывали бессмысленные миллисекунды. Армада отутюжила полюс, на поверхности которого льда и медведей не оказалось и в помине – напротив, то здесь, то там из океана вырывались струйки гейзеров, подобных китовым фонтанам. Досыта насмотревшись на чудеса, помощник Главного штурмана сошел с ума. Несчастного держали в его собственной каюте, предварительно упаковав в смирительную рубашку. А личный состав не переставал удивляться кометам, щедро сыплющимся с небес астероидам и удушающей, просто-таки зеленой полярной жаре.

Первый флаг-офицер довольно бодро заявил старикану, мрачно осматривающему горизонт в сверхсильный бинокль Скаута:

– Приборы бесполезны. Дно по-прежнему не прощупывается, следовательно, с другой стороны, мы не наскочим на рифы ввиду отсутствия таковых. Думаю, пора переключиться на домашние дела… Я вот и проектик набросал по поводу реорганизации Штаба.

Адмирал вытер лысину и промолчал. В последнее время старик казался настолько расслабленным и замкнувшимся в себе, что порою дежурным офицерам и Психологу казалось, что их предводитель постоянно дремлет рассудком. Однако с мостика он никуда уже не спускался. Сюда поместили его койку. Между двумя козырьками гигантской рубки протянули тент, и адмирал задумчиво покачивался ночами в кресле, хрупая очередным сухариком и щурясь от света звезд, которые после провороненной катастрофы стали совсем близкими и гроздями свешивались над бредущими в никуда кораблями.

* * *

Между тем среди офицеров Армады как-то спонтанно стали складываться всяческие кружки. Особенной активностью отличалось «Общество любителей астрономии», основу которого составили сорокалетние капитаны второго и третьего рангов. С разрешения мостика, общество собиралось по ночам на марсе грот-мачты «Убийцы» и усердно, до головокружений и обмороков, наблюдало перекосившиеся светила. Поскольку все в небе спуталось так же, как и в головах, шли серьезные споры о современном местоположении Альтаира и Альдебарана. Действительно, было от чего напрягать умы! Венера, столь яркая для данного времени года, исчезла, и на ее месте нагло повис окольцованный Юпитер. Просто здорово стал виден Марс – наиболее остроглазые без всякой подзорной трубы могли наблюдать Фобос и Демос. Голова Лошади теперь закрывала собой чуть ли не половину небесной сферы. Многие так и не смогли поверить, что столь угрожающе опустившийся почти к самой поверхности океана шар является Плутоном. Кроме того, куда-то напрочь исчезла Полярная Звезда. Ковш Большой Медведицы, оставшийся без поддержки, перевернулся, Малая Медведица превратилась в непонятное молочное скопление. Туманности разбрелись. Творились и другие забавные вещи, которые после истории с помощником глав-штурмана просто запрещено было воспринимать всерьез. Шпионы Первого флаг-капитана, засланные к доморощенным астрономам, почти мгновенно убедились – помыслы сумасшедших вполне безобидны. Всеми этими несчастными двигало только одно желание – они добросовестно пытались создать новый Атлас Звездного неба взамен классического Атласа Копферельда и Мисса.

На «Юде» сложился клуб любителей «Флоры и фауны подводного мира». Ничего угрожающего для власти в этом тоже не оказалось. Любители бредили скатами электрическими, Sumpuros Lingvinius, карманными бочковыми акулами, ластиками чешуйчатыми, Nautilus Pompilius и прочей чепухой. И, подобно астрономам, принимали в свои ряды только после строжайшего экзамена, сдавая который новичок должен был непременно отличить ядовитого бородавочника от обыкновенной рыбки-пеструхи Pelis Manilus. Быть членами клуба стало невероятно почетно, и многие мичмана и механики купились на это, предпочитая диспуты возле аквариумов мордобою в спардеках.

Как уже говорилось, «Чудо» славился симфоническим оркестром и экстравагантными выходками командира, ежедневно собиравшего на унылые исторические обеды несчастных школяров.

* * *

Что же касается нижних чинов, то донесения о досуге простолюдинов не отличались многообразием. Боцманматы и кондуктора знали свое дело – и от подъема до спуска флага все, включая подвахтенных, гонялись ими как сидоровы козы. Распорядок выполнялся железно. Ежедневно в пять часов утра гудел горн и заливались свистки. В шесть проходило построение, в половину седьмого – подъем флага, затем обильный завтрак и начало учений. В двенадцать скребли ложками в судках, с часу до трех спали вповалку на палубах, предварительно вынося пробковые матрацы, затем свистки и топот раздавались вновь, и под бодрые марши оркестров текли бесполезные реки пота. Но зато вся эта беготня здорово отвлекала от мыслей! К шести часам, когда флаг опускался, многие уже на ногах едва стояли и тупо разбредались по отсекам.

«А ведь старик знает дело! – думал Главный психолог, наблюдая за упорядоченной бессмыслицей. – Только долго ли все это может продолжаться?»

Оказалось, долго! По крайней мере, за все это время случилось не более десяти попыток уйти из безнадежной, наполненной бранью, ревунами, уборками и историческими лекциями жизни. Сводившие счеты с миром предпочитали прыжки в океанский кипяток. Двух таких бруклинских прыгунов удалось выловить. Зачитали короткий приговор – и оба дружно и торжественно загремели в бездонные трюмы линкора.

Завербованные мичмана вдоволь налетались на щетках, однако адепт-лейтенант продолжал потакать им, терпеливо ожидая, когда юнцам наскучит подобное ребячество. Он действительно оказался первоклассным магом – так, по просьбам неофитов, адепт вызывал духов, и по коридорам библиотеки начинали бродить призраки сгинувших на постройке корабля рабочих, жалобно стеная, охая и проходя сквозь книги, лесенки и стены. Призраки угрожали кому-то гаечными ключами и наводили на зрителей восторженный страх. Кроме того, варились снадобья, наизусть читались «Молот ведьм» и мантры бомпо. Отправить молодых людей на шабаш лейтенант отказался не только по вполне понятной причине отсутствия Лысой горы. Он довольно убедительно пояснил, что, за неимением паствы, свита люциферова автоматически исчезла, перебравшись в миры более заселенные. Сам сатана, по всей видимости, вот-вот собирается покидать свою вотчину, оказавшуюся в одночасье безлюдной – если не считать, конечно, жалкой кучки homo sapiens на атомных кастрюлях. Но подобную ничтожно малую величину, разумеется, уже нельзя принимать всерьез.

Заметив, что молодые люди пресытились мелкими чудесами, библиотекарь наконец выложил перед ними Устав будущего Братства. Это было хитрое переплетение уставов и положений всех орденов, когда-либо существовавших на несуществующей ныне земле, – от древнеегипетских «ахронов» и пифагорейцев до Игнатия Лойолы. Почетное место в Уставе отводилось Оуэну и Марксу. Основная идея нового Ордена мыслилась в борьбе со всякой и всяческой тиранией, вплоть до установления в конце борьбы республиканского строя.

Таким образом, предвосхищая все катаклизмы, неизбежно ожидающие Армаду, учитель вел дело к торжеству демократии через свержение неотвратимой диктатуры. Таинственный библиотекарь не только знал, что ждет всю, пока еще безропотную, матросскую и офицерскую массу, но и не сомневался, что, по мере усиления гнета, Орден будет разрастаться. Для противодействия неизбежному шпионажу со стороны мостика, он уже сейчас намеревался создать службу собственной безопасности. Конспирация должна была соблюдаться членами неукоснительно. Не вдаваясь в подробности, как устроится жизнь на кораблях после переворота, адепт заметил только, что революция закончится выборами президента.

Мичмана и механики со всей пылкостью, которая была присуща юным Вертерам, поклялись в верности избранному делу. После недолгой дискуссии Орден был назван «Обществом Свободы, Равенства и Братства». Все в него вступившие не преминули тотчас на левом плече шлепнуть себе одинаковую татуировку со славным девизом Бернадота «Смерть королям!».

Теперь ежедневно зеленая лампа библиотеки освещала заговорщиков, число которых неумолимо росло. Командир «Чуда» железом и кровью приобщал молодежь к мировой корабельной истории. Младшие офицеры вынуждены были рыскать по книжному лабиринту в поисках все более изощренных и редких изданий – и попадались в сети десятками. Чем упорнее «хромоногий» требовал постоянного присутствия мичманов на обедах, тем больше новых сторонников ордена набивалось по вечерам в библиотечный зальчик. Притоку добровольцев немало способствовал тот факт, что тех, кто пропускал командирские лекции без уважительной причины, незамедлительно сажали в карцер под неусыпное око морских пехотинцев. Так что стремление командира призвать молодежь к добродетели дало потрясающий результат. «Общество» все более внимательно изучало борьбу «Горы» и «Жиронды» в условиях шаткого 1792 года и хитросплетения политики Талейрана. От биографий Нельсона и Грейга плевались, зато сочинения Тарле и Манфреда читали запоем. Мирабо, Сиенс, Дантон, Марат и даже главный кровопускатель Робеспьер поражали воображение и вызывали романтические восторги.

* * *

Решено было провести и первую вылазку. Избранный адептом любимый ученик тщательно исследовал обстановку в матросских кубриках. С тем чтобы не привлекать к себе особого внимания, он предусмотрительно действовал через боцманмата корабельных рулевых. Простодушный Марк Крысобой поведал, что в кубриках режутся в «скат» и «очко» под пошлые кафешантанные мотивчики типа «У моей девочки есть одна маленькая штучка» и тоскуют по канувшим на дно домам терпимости. Правда, наблюдались уже и первые признаки скрытого недовольства в отношении зазубривания уставов и цитат из специально изданного для матросов сборника «Изречения великих о долге и чести воинской».

Бродяга боцман заслужил свой ликер, а учитель, внимательнейшим образом выслушав донесение, резюмировал:

– Гроза собирается!

И ведь действительно грохнуло!

На шестую неделю Первого Года Второго Потопа день был ослепителен, как начищенная кондукторская бляха. Океан замер, корабли чуть тревожили простирающееся во все стороны бесконечное зеркало. От духоты команды шатало. Вахтенные не могли и глаз открыть, не то чтобы поднести к ним бинокли – и сонные, разбитые вдребезги, слонялись по мостикам.

За спиной Адмирала перешептывались дежурные офицеры, удивляясь непонятной изматывающей вялости, охватившей всех без исключения – даже дежурного морпеха, который, прислонившись к бронированной двери рубки, ежеминутно клевал носом.

На горизонте не прорисовывалось ни единого облачка, однако непонятные томление и тревога усиливались. Наконец Главный штурман догадался взглянуть на барометр – и ахнул. Увы, было поздно что-либо предпринимать! Через секунду все стороны света опоясались молниями, и первый бешеный удар сотряс корабли. На палубы обрушилась чернота космоса – не стало видно и в трех шагах. Взвывший ветер заглушил крики ужаса – и вселенский, невиданный ранее ураган рухнул на Армаду, казалось, из ниоткуда.

Вцепившийся в ограждение Адмирал упрямо попирал мостик своими кавалерийскими ногами. Едва успели подхватить и спасти кресло, но его самого в спешке и панике отодрать оказалось совершенно невозможно – бульдог намертво прикипел к месту. Свита поспешила задраиться в рубке. Тем временем линкор уже обреченно падал в бездну. Люди кубарем катились с постов и трапов, озверевший ветер срывал их за борт целыми горстями. В нижних помещениях творилось немыслимое – подкидывало стальные рундуки и шкафы, бросало на переборки аппаратуру, лопались замки и накладки. Дикий вой матросов заглушался воем шквала, с треском разлетались шлюпбалки, рвались стеньги, реи от невиданного напора гнуло, как спиннинги. Точно безумный, «Убийца» завертелся на самом дне водной впадины, трясясь всем своим немыслимым корпусом, но не эта тряска испугала вахтенных.

– Смотрите! – пронесся жуткий вопль. На глазах вахтенных офицеров чудовищная волна вздыбилась над кораблем так, что стопятидесятиметровая фок-мачта показалась по сравнению с ней бамбуковой тростинкой. На эту волну, почти на девяносто градусов поднявшуюся над линкором, каким-то невероятным способом карабкался «Юдо». Достигнув вершины, авианосец вошел в толщу воды всей своей массой – сверкнули оголенные громадные лопасти винтов (каждая с девятиэтажный дом) – и на какое-то мгновение исчез в тумане из брызг. Между тем девятый вал неумолимо нарастал над самим «Убийцей». Молоденький помощник штурмана, завороженно вцепившись в задрайку двери, с немыслимым хладнокровием на вскидку прикидывал высоту. «Пятьсот метров, семьсот, девятьсот… Да быть такого не может!» – наконец завопил он. И тут же мириады тонн поглотили корабль. Те, кто находился в задраенной рубке, катаясь кубарем и разбиваясь о железо рулей, стенок и штурманских столов, уже мысленно попрощались с упрямцем, оставшимся на открытом пространстве. Психолог впервые искренне молился Богу. В тот же момент огромный бак линкора принялся подниматься, сливая с себя изумрудную толщу – при этом улетали за борт вырванные из «гнезд» зенитные орудия, кильблоки правого и левого бортов оказались пусты, найтовы полопались, по баку размотало якорную цепь, и с грохотом, словно мифическая змея, она билась о палубу.

Невероятно – но Адмирал упрямо болтался на мостике, железно вцепившись в поручни. Многострадальная фуражка была сжата его зубами. Свита даже ахнуть не могла на подобное геройство, ибо всем сделалось отчаянно плохо. Фок-мачта тряслась, как припадочная. Тросы лифтов не выдержали напряжения и полопались с непереносимым звоном – так что путь вниз был отрезан. Да и никто не мог теперь спуститься! Рубка, в которой все они летали, кувыркались и бились друг о друга, была единственным спасением. Дежурный морпех, утратив всю свою бравость, катался вместе со всеми, словно игрушечный солдатик, гремя и грохоча амуницией: пулеметными лентами, навахой и ручным гранатометом.

И еще несколько суток Армаду болтало и кидало в этом булькающем котле, в котором природа варила свою уху из мелких и крупных рыб, китов, поднятых и взбаламученных водорослей и прочего сора.

Когда все завершилось, стало слышно, как бесится на мостике Адмирал, вдохновенно исполняя настоящую джигу.

После виртуозно отчебученных «коленец» он на какое-то время одеревенел. И было от чего прийти в ступор – во время шторма, так нагло и неотвратимо прервавшего спокойное течение событий, на «Отвратительном» произошел из ряда вон выходящий случай. (Пессимисты, узнав о нем, восклицали: «Ну, вот, господа, и первая ласточка!») Действительно, подобный инцидент заставил мгновенно протрезветь всю адмиральскую рать. Командир «Отвратительного» – вышедший из ума седовласый служака, следуя дурацкому параграфу одной из инструкций, которыми напичкало корабли Адмиралтейство, затеял его исполнение и довел дело до дурацкого конца.

По неизвестно каким умником составленной «памятке», в случае смыва за борт хотя бы одного из членов экипажа весь личный состав через пятнадцать часов должен был построиться на баке для отдания символических почестей сгинувшему. В первый же день унесло десять человек – пустячок с точки зрения мостика «Убийцы» – можно было вполне подождать и окончания шторма. Однако служака не нашел ничего лучшего, как ровно через пятнадцать часов, не-смотря на дикую болтанку, свистать всех наверх. В результате за борт полетело не менее тридцати матросов. Но и это в высшей степени досадное обстоятельство не остановило скрупулезного безумца – не моргнув глазом он отдал приказ об очередном построении для прощания с теперь уже этими тридцатью несчастными! Распоряжение выполнили – в пучине морской пропала вся рулевая команда, включая Главного специалиста по системам управления. Командир совсем взбесился и заявил, что ураган его не остановит: раз есть инструкция, ее следует выполнять, и точка – океан ему не указ! Несчастный экипаж, держась за леера и протянутые канаты, вновь был вынужден подчиниться. Во время последнего построения ударом волны самого командира выбросило за борт. Не успели все облегченно вздохнуть, следующая волна каким-то невероятным образом вернула его обратно. Однако она не возвратила еще пятьдесят человек. Нашелся отчаянный механик, на виду у всех разрядивший в дурака револьвер – таким образом закончилось беспричинное истребление. Теперь команда прятала героя и ни в какую не хотела сдавать его прибывшей комиссии.

* * *

Совет был до чрезвычайности напряженным. С одной стороны, свита, в которой Психолог играл не последнюю роль, признавала полное помешательство покойного начальника. С другой – подобное самоуправство следовало пресечь немедленно и беспощадно, ибо впервые власти был брошен столь явный вызов. Отчаявшаяся команда «Отвратительного» стояла на своем. После первой попытки высадки комиссии, которая была отбита кулаками и баграми, никто не решался подняться на борт эсминца, а уж тем более – атаковать.

В пользу соломонова решения говорило то обстоятельство, что все корабли оказались в плачевном состоянии. Сексоты доносили о крайней подавленности личного состава. Врачи докладывали о переполненных корабельных лазаретах. Несмотря на то что реакторы выдержали удары волн, механики сбились с ног и сутками не выползали из-под механизмов. Электронщики угрюмо объявили о выходе из строя половины компьютеров обеспечения. На камбузах «Юда» полетели бракованные электрические котлы. С фирмы, которая под шумок всучила Адмиралтейству настоящее барахло, было теперь не спросить, ввиду ее тотального исчезновения. Оставалось только проклинать жуликов и питаться всухомятку. Кроме того, было много пропавших без вести, и проводимые на палубах панихиды настроения не поднимали.

Тем не менее высокопоставленные чины склонились к силовому решению. Один из командиров носовых корабельных башен рубанул со всей своей умиляющей простотой:

– Развернуть главный калибр и в упор расстрелять эту взбесившуюся сволочь! И чем раньше, тем лучше. Промедление смерти подобно.

Адмирал скреб подбородок. Психолог, оглядываясь на капитанов первого ранга, застывших в ожидании своей очереди высказаться, поспешно пробормотал:

– Разумеется, зачинщики, укрывающие главного возмутителя, должны быть наказаны. Но сечь всех картечью, в нашем положении, думаю, не стоит. Суд должен быть суров, но справедлив. Совершивший преступление будет расстрелян – в этом нет никакого сомнения. Следует отправить в трюма человек десять–пятнадцать – для острастки – и произвести ротацию, переведя часть экипажа на другие корабли, но громить все подряд не считаю целесообразным.

Высказав свое либеральное мнение и откланявшись, Психолог счел нужным почтительно удалиться от адмиральского кресла.

Суть других предложений сводилась к одному – десантировать морпехов, раз уж парламентерам не дают вскарабкаться на борт и покончить со всем этим делом за несколько минут.

…Выступивший в конце хромоногий командир «Чуда» достаточно четко сформулировал общую тенденцию:

– Согласно всей истории человечества, от Хаммурапи до Наполеона, правитель имеет полное право прибегать к крайности, выжигая даже не скверну, а лишь зачатки ее. Император французов приказал расстрелять и переколоть штыками тысячи пленных турок во время египетского похода, ибо это было целесообразно. Тем самым он поверг в трепет неприятеля и заставил не сомневаться в своей воле. Поэтому предлагаю ультиматум, а затем – решительный штурм, после которого необходимо отделить зерна от плевел. Нам известно, что многие офицеры не поддержали возмутителей и находятся под арестом в каютах. Следует щадить тех, кто после предъявления наших требований выбросится за борт в знак согласия. Остальных наказать беспощадно!

Главный Механик, большой любитель легенд, прошептал Психологу:

– Ясно, что новоиспеченный «Потемкин» обречен. Перед Стариком непростая задача – перегни палку, неизвестно, что будет дальше: в последние дни озлоблены даже баталеры. Но и по головкам гладить – себе гадить!

Впрочем, закончил он несколько неожиданно:

– Не люблю я эту власть: постоянно сидишь как на иголках и не знаешь, что тебе в суп подсыпят.

Психолог подавленно молчал. Воцарилась угрожающая тишина. Наконец, хлопнув по подлокотникам кресла, Адмирал поднялся.

– Сейчас барбос выскажется, – пробормотал себе под нос Механик. – Бедные ребята на «Отвратительном»!

Старикан, вызвав восторг у большей части собравшихся, объявил:

– Первые двадцать часов – воля. Потом – неволя. Штурм – смерть!

Адъютанты тотчас бросились готовить ультиматум для передачи.

Командир корпуса морской пехоты сиял от счастья.

– Прикажете готовиться моим ребятам? – осведомился он, потирая руки. – Гарантирую – в течение десяти минут все будет кончено, мой Адмирал. Мы просто-напросто перегрызем их. Прикончим, как свору бешеных собак, сделаем месиво, завалим эту лоханку трупами. Моим сынкам просто необходимо размяться!

Бульдог благосклонно кивнул, и командир корпуса, не веря своему счастью, словно сквозь все палубы провалился.

Между тем передали ответ с обреченного корабля – мятежники с невиданным упрямством требовали помилования совершившему преступление.

– Какая наглость! – воскликнул Адмирал. – Какая возмутительная дерзость… Разверните две носовые башни! – приказал он Главному артиллеристу.

В ответ «Отвратительный» злобно проинформировал, что все его тысяча триста тридцать торпедных аппаратов наведены на «Убийцу».

Впрочем, среди вандейцев оказались и те, кто решил не искушать судьбу. На борт линкора подняли перебежчиков, сообщивших, что сегодняшней ночью морпехам с левого борта будут сброшены трапы и веревочные лестницы. Радостью для мостика явилось то известие, что и среди зачинщиков нет полного единства – эйфория потихоньку сменяется унынием.

Морпехи бесновались возле своих водоплавающих танков – о том, чтобы решить дело мирно теперь не могло быть и речи. От радости многих из них охватила настоящая лихорадка, а зубовный скрежет слышался даже на верхней палубе.

Прошло двадцать часов.

– Штурм! – скомандовал Адмирал.

Трапы и лестницы были заранее спущены, океан вокруг обреченного эсминца закишел желающими спасти свою шкуру. Под покровом чернильной темени морпехи, словно черти, у которых под хвостами намазали скипидаром, с разных сторон полезли на абордаж. Эти перемазавшиеся боевой раскраской ирокезы устроили настоящую свалку у торпедных аппаратов, разнесли в пух и прах штаб инсургентов в командно-дальномерном посту и уже шныряли во всех отсеках. Наиболее отчаянные из мятежников пытались сопротивляться, но их усилия тотчас пресекались ножами, прикладами и слезоточивым газом. Возле стопятидесятитрехмиллиметровых зениток на ботдеке шла отчаянная схватка. Обреченные с первобытной яростью бросались на озверевших башибузуков. Те валили правых и виноватых с молодецкой удалью. Всего пять минут скоротечного боя – и блестящий, точно новогодний шар, командир корпуса выкатился к Адмиралу на мостик. Он мог и не докладывать! Чудом не растерзанного и не разрезанного навахами главного возмутителя спокойствия – злосчастного механика – уже доставили под очи Адмирала в завязанном мешке, словно кота.

Расправа должна была впечатлить построенные во фронт экипажи. Пользуясь установившимся штилем, корабли подошли как можно ближе к «Убийце». Преступника вывели, направив на него телекамеры. Специально смонтированные гигантские экраны позволяли видеть все в мельчайших подробностях. Под барабанную дробь свирепый лейтеха-морпех неизвестно откуда взявшимся ятаганом оттяпал несчастному руки, ноги, а затем и голову. Все, что осталось от осужденного, тотчас смыли за борт брандспойтами. И минуты не прошло, а палуба уже сияла чистотой и огромное мокрое пятно на ней высыхало на глазах.

Тот самый лейтеха впоследствии заделался у Адмирала штатным палачом. Старик, как Шамиль, уже никуда не отпускал его от себя. Огромный, потный, краснорожий мамелюк постоянно теперь торчал возле адмиральского кресла.

Кое-что изменилось после этого случая.

Заступающие дежурные и являющиеся с докладами офицеры оставляли внизу оружие.

На «Отвратительном» расквартировали целую роту морских пехотинцев, сразу же распоясавшихся, как и полагается победителям. Все жалобы на расквартированных со стороны нового командира корабля отметались.

Заведена была гвардия и Начальник корпуса морской пехоты вознесся на недосягаемую высоту, обладая исключительным доверием Самого.

* * *

К услугам Психолога прибегали все реже.

Двор терзался сомнениями и со страхом ожидал новых перестановок. То, что начальника преторианцев повысили в звании, не доставило радости многочисленным завистникам. Мгновенно затеялись новые ходы и составились новые партии. Либералы тайно поддержали отстраненного Психолога, выступающего, как известно, против крайних мер и прослывшего голубком среди ястребов. Консерваторы дружно сгрудились возле очередного фаворита, пусть и тупого, но, именно благодаря своей незатейливости, надежного, словно швейцарский нож.

Первый флаг-капитан интриговал против тех и других.

Командиры кораблей – настоящие тягловые лошадки – только руками разводили.

На первый взгляд все успокоилось. Вахты сменяли одна другую, Армада подминала под себя ставший совершенно послушным океан. Стаи дельфинов передавали ее друг другу, как эстафету. Однако, после впечатляющей расправы, напуганные слухами об имеющейся где-то в нижних отсеках линкора, в его сакральной глубине, тайной пыточной камере, механики и офицеры дали волю подсознательному страху. По кают-компаниям шастали тайные и явные шпионы, порожденные неистощимым усердием Первого флаг-капитана. Благодаря их лихорадочной деятельности, каждый невольно косился на товарищей. Неизбывная тоска – эта истасканная дама с печальными очами – все больше и больше посещала корабли, находя везде самый радушный прием. Повсюду перед ней распахивались двери и раздраивались люки. Она гостила в спардеках и арт-погребах, поднимала одним своим появлением подвахтенных и исключительно всем предлагала единственное средство – водку. Алкоголь сшибал головы, подкашивал ноги, наиболее усердных почитателей награждал «белочкой» и заставлял совершать многие милые безобразия – но потертая дама была права! На дне каждой рюмки, каждого стакана таилось хотя бы временное спасение – и оно дорогого стоило! Так как воровство офицерских коньяков и вин вскоре стало беспощадно пресекаться, нижние чины налево и направо травились денатуратом. Баталеры, вестовые и стюарды были в несколько лучшем положении, но и им уже требовалась определенная ловкость. Устоявшиеся и признанные алкоголики – капразы – запирались в каютах для задушевных бесед с собственной тенью. Офицерская поросль, напротив, предпочитала стаю. Капитан-лейтенанты, с опухшими, словно подушки, вурдалачьими лицами, играли в «медведя» на ненужные никому ассигнации и золотые нательные амулеты. Проповеди бессильны были вразумить этих молокососов. Единственное, что их еще останавливало, – патрули морских пехотинцев и знаменитый карцер «Убийцы».

Адмирал встретил тревожные доклады Тайного ведомства на удивление спокойно.

– Так как болтаться нам вечно, господа, то рано или поздно мы будем просто обречены на похвальную трезвость. Сколько на кораблях осталось спиртного? – осведомился он у Главного интенданта. Тот, не теряя своей премьер-министровской значимости, поклялся доложить через неделю.

Кают-компании и бары немедленно закрылись. В назначенный срок Интендант явился на мостик. По приблизительным, хотя и проведенным с возможной тщательностью, расчетам выходило, что на Армаде оставалось еще около двух с половиной миллионов литров спирта, водки, виски, джина, ликеров, шампанского, шартреза и коньяка. Интендант отрапортовал, что всего этого многообразного пойла, если расходовать его в день не менее литра на одну человеко-единицу, хватит года на полтора.

– Так что трезвость гарантирована, – подтвердил и он с лучезарной улыбкой.

Главного механика, на лице которого после доклада отразилась истинная мировая скорбь, отвел в сторону помощник.

– Голь на выдумки хитра!

Сказав подобное, он увлек заинтересованного командира к лифту. Затем они рухнули с высоты фок-мачты в завораживающую тишину реакторных отсеков. Миновав второй и третий реакторы, Механик с помощником оказались в одном из тех удивительных мест на любом корабле, о котором не подозревают даже его проектировщики. В узком длинном «аппендиксе», залитом ярким искусственным светом, их встречал щуплый лейтенант-механик. За худосочной спиной мальчишки на палубных листах располагались ящики с самой настоящей землей. В ящиках что-то робко зеленело и вилось.

– Лоза, – доложил хитрый и умный, как черт, помощник, доставая и продувая папироску. – Виноградная лоза. Нет, вы только посмотрите на нашего умельца. И это только начало!

И это действительно было только началом!

Наш карбонарий, отправленный на эсминцы для обмена опытом (предусмотрительный командир «Чуда» старался хоть чем-нибудь загрузить мичманов), вынужден был признать – несмотря на историю с «Отвратительным» и повальную пьянку жизнь продолжается.

Вертолетчики «Задиристого» всерьез болели реслингом. Энтузиасты «Сволочного» – культуризмом. Меломаны эсминца «Злобный» приспособили под свой клуб кормовую баталерку. Сюда натащили столько кассет и дисков, что пришлось разделить отсек дополнительными стеллажами. К услугам любителей, среди которых находились офицеры весьма почтенного возраста, было практически все, что умудрилось создать человечество за последние пятьсот лет – от записей песнопений аборигенов Самоа до полифонии Скрябина и Фрэнсиса Монмораля! Здесь, над сотнями тысяч известных и не очень известных композиторских имен, возвышались настоящие Гималайские хребты во главе с такими вершинами, как Бах, Бетховен, Моцарт, Мендельсон, Чайковский, Мусоргский, Шопен и Гендель. Разумеется, в баталерке витал дух хиппи и битников, и только что травкой не пахло. В своем вопиющем либерализме стингл-мены дошли до того, что пускали в святая святых даже нижних чинов. Роясь в бесконечных каталогах, перебирая диски и дряхлые пластинки, фанаты все еще никак не могли осознать, что прошлого более нет. Увы, рыбам и волнам были совершенно не нужны «АББА», «Битлз», «Роллинг Стоунз», «Тирекс», «Юрай Хип», «Лед Зеппелин», «Дорз», «Куин», «Пинк Флойд», «Калче Клаб» и прочие представители фолка, джаза, хеви-метала, рокабилли, фьюжен, реггей, рэпа, стэка, грэнд-попа, буги, соул, а также обыкновенного тюремного блатняка.

* * *

Командировочный мичман продолжал исследовать обстановку с вполне понятной целью привлечения в «общество» новых членов.

На «Бешеном» жил оригинал-механик, который проникся к нему особым доверием. Механик поведал о своей теории «Всеобщей симметрии», согласно которой выходило, что если его новый товарищ с «Чуда» болеет за правое дело, то на «Юде» непременно должен находиться антипод мичмана – отъявленный мерзавец и сторонник самой твердолобой монархии, тайно к тому же мечтающий о Писистратовой тирании.

Еще один кандидат в заговорщики – лама, приписанный к этому же эсминцу, успешно проповедовал среди приунывшего воинства. Бурят с удовольствием травил буддистские байки о похождениях монахов японских монастырей. На его сеансы гипноза постоянно собиралась публика. Лама терпеливо обучал своих учеников «молчанию ума» и прочим совершенно невыполнимым вещицам.

– Вы определенно подойдете Ордену! – заявил ему восхищенный мичман. – Если люди злые для того, чтобы творить зло, объединяются, то почему не сделать то же самое добрым?

– Царь позвал к себе семь мудрецов, – отвечал лама со своей обычной улыбкой. – И велел завязать им глаза. А затем подвел слона и попросил описать его. Тогда один из мудрецов, пощупав хобот, утверждал, что слон – это огромная змея. Другой же, схватившись за хвост, горячо возражал – слон, конечно, змея, но вот только очень тонкая. Третий, дотронувшись до уха, пришел к выводу – животное плоское, как блин…Четвертый…

– Послушайте! – убеждал буддиста вербовщик. – Нам просто позарез нужны такие сторонники…

– Пять глупцов подошли к реке, – был немедленный ответ. – Когда они через нее переправились, то стали считать друг друга. Первый пересчитал своих товарищей – а перед ним стояло четверо – и в ужасе закричал, что один утонул при переправе. «Не может быть!» – возразил другой, взялся пересчитывать друзей – и тоже насчитал перед собой четверых. И тоже горестно завопил, что они лишились одного друга. А затем…

– Уважаемый лама, – терпеливо перебивал мичман. – Вы напрасно стараетесь быть в стороне от событий. Рано или поздно поток сметет и вас, если…

– Му! – улыбался бурят.

Оставив бесполезное занятие, карбонарий попытался достучаться до его последователей, но ответом лились уже слышанные ранее притчи о тигре и махарадже, о великом Хакуине, о старухе, которая обучала нерадивых кочергой (дзен кочерги), о двух монахах, один из которых перевозил через ручей на себе женщину, и так далее и тому подобное. Мичман немало потел, бесполезно спорил, но все равно самым приятным образом расстался с этой маленькой общиной, нашедшей свое счастье посреди железа и динамита.

В тот самый вечер, когда он вернулся, члены Ордена яростно обсуждали республиканский радикализм Пестеля. До этого по косточкам был разобран Гражданский кодекс Наполеона. На сетования нетерпеливых неофитов о том, что их число еще ничтожно мало, лейтенант-библиотекарь загадочно отвечал – прибывших в Петроград большевиков в семнадцатом тоже никто не знал, а уж о Ленине и вовсе известно было только спецам из царской «охранки». И вообще, из искры непременно взовьется пламя.

Между тем Адмирал ломал голову над новой напастью.

Как истинный суевер, он категорически запретил брать на Армаду представительниц слабого пола, пусть хоть в роли буфетчиц, стюардесс в барах или сестер милосердия. С одной стороны, решение было благом – дамы, без сомнения, оказались бы яблоком раздора для стотысячной массы. Но природа брала свое – дело уже не ограничивалось просмотром видеокассет и компакт-дисков, перелистыванием журналов и тому подобными, естественными в этих условиях проявлениями всеобщего нетерпения. Прачечные кораблей не успевали перестирывать испачканные простыни. Врачи перестали обращать внимание на поллюции контр-адмиралов, хотя само по себе это явление походило на чудо. Раздоры из-за обладания потрепанной колодой карт с обнаженными красотками или затертым номером «Целомудренной Хозяйки» (за старые, десятилетней давности, «Плейбои» вообще душили друг друга) доводили корабельных эскулапов до умопомешательства. Электронщики увлекались виртуальным сексом. Кассеты «Бравого Стэнжера» и «Эммануэли» стерлись от бесконечного употребления. На «Отвратительном» поймали и заперли под домашний арест капитан-лейтенанта, который в ажурных чулках, корсете и лифчике демонстративно расхаживал по баку эсминца. Успокаивающие препараты целыми тоннами растворялись в матросских котлах, но все усилия пропадали даром. Затаившийся было Эрос дождался своего подлинного триумфа! Женщина, как символ, – распаленная, томная, стоглавая, тысяченогая и тысячегрудая – маячила теперь перед глазами летчиков, штурманов, электриков и артиллеристов, всех этих старых и молодых самцов, одни из которых славились своей южной горячкой, другие прежде обладали непробиваемым хладнокровием принца Чарльза. Личный состав просто измучили похабнейшие сновидения. На «Юде» одной ночью вахта отчетливо услышала голоса русалок. Более того, была пробита боевая тревога, когда одного из рулевых начали преследовать забравшиеся на борт сирены. Но все это безумие ни в какое сравнение не шло с тем, что случилось вскоре. На исходе тропического дня, когда изнеможенные команды высыпали отдыхать на палубы, парящее над Армадой облако вдруг приняло очертания гигантской, нахально распростершейся над потрясенными моряками девки. Лоно ее грозовело как раз над «Убийцей Неверных». Экипажи в благоговейном ужасе наблюдали за тем, как видение медленно расползается: четкие острые груди небесной женщины принимают все более туманный, расплывчатый образ ноги, каждая длинною не менее пятнадцати миль, сворачиваются кольцами, талия растаскивается обозначившимся ветерком. Лишь голова, туманная, лохматая, продолжала еще какое-то время сводить всех с ума и беззубо улыбалась. Священники замучились объяснять бросившимся в корабельные церкви свидетелям, что в данном случае речь идет об обычном атмосферном явлении. («Обычном? – в отчаянии восклицали очевидцы. – Да вы бы посмотрели на ее буфера! Никакое случайное расположение облаков не может дать подобного совершенства!»)

Если говорить серьезно, попы и ксендзы здорово приуныли. Многомильная шлюха с развевающимися волосами нагло провисела над кораблями не менее часа, так что ее во всех деталях смогли рассмотреть все, кроме трюмных. После этого миража корабли загудели, как ульи. «Черт бы побрал все эти картинки!» – злобно ругался Главный врач, нервно кормя канарейку. Ему только что доложили, что психотропные средства на исходе.

Адмирал бесновался. Угроза, неотвратимо надвигающаяся на замиренную было Армаду, была пострашнее бунта и пьянства вместе взятых. Против неповиновения существовала морская пехота, спиртное должно было рано или поздно закончиться, но что делать с полным отсутствием женщин в условиях, когда масса зверела не по дням, а по часам – этого Адмирал со всей своей уже налаживающейся машиной подавления не знал. Бессилие довело старикана до состояния перманентного, раскаленного бешенства. Страшные сцены возникали перед его глазами. Самые верные нукеры в любой момент могли взбунтоваться и сделаться хуже зомби. Тем более, люди из свиты уже доносили о тайных занятиях Главного штурмана в ванной перед зеркалом. Сведения были полностью достоверны – в доказательство показали видеопленку. Скверна проникла в сердцевину власти, а вот этого Адмирал потерпеть не мог!

– Вы негодяй! – визжал он, то и дело подбегая к бледному Главному штурману, стоящему впереди почтительно притихшей свиты. – Вы занимаетесь рукоблудием!

Штурман стойко выдержал удар.

– Да, мой Адмирал, – спокойно согласился он. – У меня нет времени хихикать и стонать над порно в Главном посту Управления (намек на Главного электронщика). Или похотливо почитывать грязные книжонки (все знали о пристрастии к подобному чтиву Первого флаг-офицера). Я не наряжаюсь по ночам в перешитое из простыней женское платье (Метеоролог побледнел и несколько отступил назад)… Я всего себя отдаю служению вам и нашему теперешнему отечеству и не боюсь признаться в единственном, увы, неизбежном грехе.

– Если б была возможность, я бы вас женил! – брызгал слюной Адмирал. – Женил бы на похотливой, подлой, разнузданной потаскухе!

– Увы, мой Адмирал! Вся беда в том, что возможности такой попросту нет, – печально отвечал Штурман. – Нет ни одной, самой отвратительной, пусть даже горбатой, крючконосой, безгрудой проститутки. В этом главное несчастье. Я еще могу тихо грешить в ванной, но что прикажете делать мичманам и капитан-лейтенантам, не говоря уже о матросах? Они вот-вот взорвутся. Возня на «Отвратительном» покажется цветочками!

Главный Психолог, по долгу службы первый проникшийся тем ужасом, который всех ожидает, если природе не будет дан немедленный выход, предложил тотчас приступить к производству заменителей из силикона, ваты, тряпья, и вообще всего, что только попадется под руки.

– Как вы намереваетесь осуществить идею? – насмешливо бросил ему Главный энергетик. – Открыть цеха по производству силиконовых дам?

Флаг-офицеры обрушились на интендантов:

– Вы захватили с собой даже виолончели и соски! Какого дьявола не смогли позаботиться о самом необходимом?

– Интендантство не знало, что дело обернется именно так! – резонно защищал честь мундира Главный интендант. – Речь шла всего о двух, трех неделях плавания…

– После чего надувные женщины были бы уже не нужны, – ядовито закончил Главврач, присутствующий при этой отвратительной сцене. – Конечно, Интендант, вы прежде всего позаботились о гробах! Вот пусть теперь личный состав и спит с этими корытами. Советую вам набить их ватой!

Всего этого было достаточно, чтобы Сам обрушился на ни в чем не повинного Главного интенданта.

– Мразь! – кричал он, наступая на служаку с поднятыми кулаками. – Вор! Негодяй в шелковых чулках! Я повешу вас на ограждении моего мостика! Вон! Вон отсюда! Я припомню вам эти виолончели…

Интендант, бледный, но не теряющий прежнего достоинства, медленно удалился, сказав при этом Главному механику:

– Какой великий человек, а так дурно воспитан.

– Не верю я этому подлецу Жюлю Верну, – прошептал начитанный командир «Чуда» командиру «Бешеного». – Не могли Пинкроф и вся его гоп-компания прожить чуть ли не пятнадцать лет на клочке суши без женской задницы.

– Нам будет не прожить и пяти, – грустно отвечал товарищ. – Из всех моих отъявленных негодяев лишь один лама может ни о чем не беспокоиться. Честное слово, завидую этому узкоглазому самой черной завистью.

Адмиралу было решительно не до литературы. Ему донесли, что задумались даже морские пехотинцы.

Надвигающаяся катастрофа разрулилась самым внезапным и ошеломляющим образом.

С недавнего времени Нельсон приказал отставить ежедневные разведывательные полеты. Локаторы включались, скорее, для профилактики. Однако не додумались отменить бесполезный пост на марсе фок-мачты флагманского линкора. По-прежнему, двадцать четыре часа в сутки, сменяя друг друга каждые восемь часов, на невероятной высоте болтались вахтенные с допотопными дедушкиными биноклями. Именно в тот день, когда адмиральский совет раскалился до предела, пытаясь разрешить неразрешимое, ибо обстановка самым недвусмысленным образом выходила из-под контроля, на мостике появился шатающийся и бледный лейтенант – впередсмотрящий, один из тех, кого забыли на потерянном посту. Его не могли не пропустить к Самому, ибо потрескавшиеся губы его, после того как воцарилось молчание, прошептали неслыханное:

– Остров!.. Впереди по курсу остров, мой Адмирал!

Да, это был Остров.

И как только проступили очертания его, рев вырвался из ста тысяч глоток. То был поистине величайший для Армады час. Весть разносилась со скоростью гонконгского гриппа. Десятки тысяч людей, мгновенно позабыв о дисциплине, хлынули на верхние палубы, давя и топча друг друга. Вслед за рулевыми, артиллеристами, ракетчиками, морпехами и докторами полезли из люков механики, коки и вольнонаемные. Мачты оказались увешаны людьми. Матросы и офицеры перевешивались через ограждения, не удерживаясь, падали в воду, хрипели с выпученными глазами – ничто уже не могло их образумить. Давка на кораблях была поистине грандиозная.

– Они сошли с ума! – вскричал, побагровев, Адмирал Первому флаг-капитану. – Да сделайте хоть что-нибудь! Остановите этих мерзавцев!

Все было тщетно – ни о каких приказах не могло быть и речи. Первый флаг-капитан, пойдя ва-банк, тотчас выкинул рискованный трюк, который в недалеком будущем недосягаемо вознес его над остальными. Он не нашел ничего лучшего, как прошептать в стариковское ухо:

– Вы привели Армаду к земле, как и обещали. Вы – причина столь неуемной радости, столь невиданного ликования. Да здравствует предводитель! – совсем негромко воскликнул затем флаг-капитан, обращаясь к свите и ненавязчиво напоминая, что нужно делать.

– Да здравствует Адмирал! – послушно раздался один сообразительный голосок. А за ним – еще один. И еще! И как-то само собой, все более уверенно повторяемое приветствие сползло с командирского мостика на мостики нижние, затем перекинулось на артиллерийские башни – и пошло, пошло гулять по палубе.

– Вива, Адмирал! Вива!

С линкора этот клич немедленно перебросился на авианосцы, затем на эсминцы, включая и «Отвратительный», и вот уже вся Армада вздрогнула от громоподобного вопля:

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ АДМИРАЛ!!!

– Вива, император! – во всеобщем шуме-гаме прокричал Главврач. У навострившего уши Первого флаг-капитана юмор отсутствовал, однако подобный недостаток не мешал его прямо-таки крысиному чутью. Возглас врача был мгновенно им подхвачен.

– Вива, император! – уже дирижировал свитой Первый флаг-капитан, с учтивой улыбкой давая понять, что предводителю стоит подойти к ограждению и милостиво принять в дар эту исторгающуюся из самих глубин матросскую благодарность. Что и было немедленно сделано.

Внизу беспредельной радости не было конца. Разноголосый вой лишь усиливался. Всеобщее помешательство, охватившее корабли, принимало все более отчаянные формы – вот уже тысячи сорвиголов готовились броситься с палуб и плыть к вожделенной земле. Другие же тысячи в благоговейном восторге, поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше видеть, давя друг друга, обращали взоры к недосягаемому мостику, на котором одиноко и величаво грелась в лучах славы маленькая фигурка властителя их судеб. Не могло быть сомнений – он, и только он привел их к почти потерянной мечте. Благодаря прозорливости и воле предводителя остров был подан оборванным голодранцам, как рождественский пирог, и курилась уже синеватая дымка его тропических лесов.

Адмирал наконец осознал свою великую миссию.

– Да утихомирьте же этих засранцев! – смеясь, он повернулся к верноподданнически трепещущей свите. – Пусть угомонятся, канальи! Мне нужно им кое-что сказать…

Грохнула холостым гигантская пушка первой носовой башни – крики восторга тотчас стихли. Флотская чернь навострила уши. Самый последний матрос, самый отъявленный разгильдяй и буян, которого только можно было сыскать среди баталеров и машинистов, теперь с восторгом и умилением готов был выполнить любой приказ этого, едва видного, крошечного человечка в адмиральском мундире. Поистине, на старика внезапно свалился звездный час – и он все понял!

Стало слышно, как волны равномерно шлепают о борта остановившихся посудин.

Голос небожителя, усиленный динамиками, загремел над головами подчиненных – и не было ни единого мерзавца на Армаде (включая больных и арестантов, томящихся в карцерах), который бы его не услышал:

– Матросы! Я привел вас к тому, к чему обещал. Земля перед вами. Отныне все ваши мучения закончены. Здесь вас ждут отдых и покой. Пусть каждый выполнит свой долг: будет спокоен и дисциплинирован. Я обещаю всем, что, как только вернется разведка, каждый из вас посетит этот рай, ибо, вполне возможно, он окажется концом всех наших лишений и мытарств.

Тысячеголосое «вива, Адмирал» окончательно раскидало птиц, которые и без того робко кружились над кораблями. Застоявшаяся в стойлах разведка мгновенно изготовилась. Разрисованный и нагруженный спецназ бросился к трем здоровенным вертолетам, специально подогнанным на линкор с «Юда». Засосав в себя кучу громил вместе с их мешками и минометами, «дойные коровы» лениво отлепились от летной площадки и поплыли к «терра инкогнито». Коробки подошли к острову достаточно близко. Не только «белой кости» на мостиках, но и всем тем, кто бесновался на палубах, хорошо было видно, как туши, одна за другой, исчезают за кромкой леса.

Никогда еще время до возвращения посланцев не переживалось так тяжело. Адмирал приказал беспощадно расстреливать негодяев, которые дерзнут ослушаться приказа и самостоятельно попытаются добраться до берега. Морпехи, навьюченные всевозможным оружием, выстроились вдоль бортов и на всякий случай взяли наизготовку штурмовые винтовки.

Связисты засучили рукава. Им было сейчас чем занять себя! Исследующие остров разведчики докладывали о вещах удивительных – о джунглях, покрывавших его, о невероятном множестве плодов, о финиковых пальмах, о банановых зарослях, о манго, папайе, мандариновых и апельсиновых рощах, о винограде, айве, сливах и персиках, о серебристом песке пляжей, о журчащих водопадах, о полном отсутствии кровососущих гадов, о кабанчиках, стадами пасущихся на лужайках, и о целых тучах попугаев.

Среди потока сообщений, которые лились непрерывно, на одно поначалу не обратили должного внимания. Командир «группы три», прочесавший со своими людьми уже не одну милю, постоянно доносил о заселяющих остров обезьянах. «Их тысячи, если не десятки тысяч! – твердил лейтенантик, упрямо вклиниваясь в другие переговоры. – Они даже чем-то на нас смахивают…»

– Открыл Америку! – желчно хмыкал дежурный офицер, давно уже пытающийся оборвать не в меру серьезного говоруна. Но что-то случилось с обратной связью.

– Это сплошь особи женского пола, – докладывал лейтенант.

– Нашел на что обращать внимание, – справедливо возмущался дежурный.

– Я – борт третий. Я – борт третий, – бубнил незадачливый разведчик. – Здесь одни самки…

– Они что, совсем там с ума посходили? – взорвался в конце концов принимающий. – Смотрят под хвостами у обезьян?.. Им больше что, делать нечего…

– Самками все здесь кишмя кишит, – не успокаивалась рация. – Хоть бы один самец!

– Все, – решил офицер. – Отзывайте группу. У них там мозги окончательно набекрень съехали. Я такое даже докладывать не буду.

В этот момент связь восстановилась. Согрев лейтенанта самыми изощренными ругательствами, дежурный переключился на другие донесения. Впрочем, с остальными было не легче. Обезумевший от твердой почвы под ногами, командир первой группы восхищался райскими уголками, попадающимися ему на каждом шагу:

– Не сойти мне с этого места – это лучшее, что я видел в жизни…

– А что ты видел в жизни, болван? – устало прокомментировал принимающий, не желая больше выслушивать восторженную болтовню и снимая наушники. – Казармы и казенные бордели?!

– Разведку можно отзывать, – доложил он властителю. – И так все ясно, мой Адмирал! Возможно, группы не встречали еще муравьев, крокодилов и змей – но об остальном мы уже имеем самое четкое представление.

* * *

Все шлюпки, катера и плоты были спущены на воду. Все головы задрались на знаковую фок-мачту. Интендантство на этот раз не жадничало – за сутки до высадки баталеры с ног валились, раздавая новые, чуть ли не хрустящие форменки и гюйсы, взамен выцветших и рваных лохмотьев. Издали плавсредства, битком набитые матросами в белых рубахах и бескозырках, казались колониями чаек. Вахта молча страдала. Под ногами дежурных техников, в глухих трюмах раздавался приглушенный вой недочеловеков, каким-то непонятным образом тоже почуявших землю. Но трюмы были обречены на вечную вонь и тьму, люки над ними, по приказу адмирала, были безжалостно задраены.

Для остальных смертных уже провозгласились инструкции, определились время пребывания и порядок возвращения. Облетающие остров на бреющем полете «вертушки» в случае малейших беспорядков получили право открывать немедленный и беспощадный огонь.

И вот соблазнительный остров был близок, как никогда, и ветер доносил с него ни с чем не сравнимые, благоуханные запахи жирной земли и цветов. У многих мутнело сознание от подобной божественности – то здесь, то там на руки товарищей валились впадающие в сладостный обморок. Какой-то нахальный пеликан, поднявшийся с местного озерца, забравшись, несмотря на свое упитанное брюшко, на высоту мостика, сделал над толпой придворных величавый медленный круг и нагадил на адмиральский эполет. Этого оказалось достаточно. Могущественная рука взмахнула платком, тридцатичетырехдюймовая пушка содрогнула небеса, Армаду и остров. Тучи обезумевших птиц мгновенно закрыли собой солнце. С открывшихся ворот нижних палуб линкора один за другим, точно коровьи блины, начали плюхаться в волны водоплавающие танки морских пехотинцев. Торжествующий рев потряс окрестности, весла поднялись, двигатели заработали – и высадка началась!

Транспортные вертолеты, тяжело дыша и стрекоча лопастями, сновали между берегом и авианосцами. Адмирал, подобный истинному конквистадору, отдавал свите одно за другим приказания и принимал первые доклады. За его спиной рвались из рук бинокли. Вот уже танки морпехов, фыркая и стряхивая с себя муть прибрежных водорослей, рептилиями выползли на пляжный песок. Вот уже первые баркасы и катера уткнулись в берег, и толпы с них, давя упавших, кинулись к ближайшему кустарнику. Многие падали на колени и целовали землю. Кто-то ее даже ел. Новые лодки и катера отчаливали от бортов, и новые очереди выстраивались на палубах: все дышало ликованием и нетерпением. В бинокли и дальномеры с мостика можно было лицезреть рыдающие от счастья лица, сутолоку, пальмы и разбегающихся во все стороны кабанчиков, за которыми морпехи устроили настоящую охоту. В довершение всего колоссальный сводный оркестр (костяк его составляли виртуозы с «Чуда») грянул «Марсельезу».

Приходили и первые тревожные новости: сотни две матросов с «Гневного» и «Бешеного», не слушая офицеров, выскочили из баркасов и сразу же устремились в джунгли. Связь с ними прервалась. Тщетно с вертолетов пытались разглядеть ослушников: их надежно укрыла сплошная масса деревьев. Многие экипажи, вместо того чтобы строем следовать к отведенным местам, разбредались. Наиболее отчаянные карабкались на кокосовые пальмы. Патрулям морпехов уже не первый раз попадалась пьяная и отчаянно наглая матросня. Потасовки вспыхивали то там, то тут.

Адмирал, оказавшийся со свитой на живописной лужайке, спасительную тень которой давали манго и папайя, распорядился поднять свой штандарт и бить в барабаны, созывая затерявшихся. Однако его вполне благоразумное распоряжение дало обратный эффект. Матросы убегали еще дальше. Попадавшиеся им под ноги непуганые животные приканчивались тесаками. В ход немедленно шли вертела, соль и перец. Уже повсюду занялись дымы костров, которые постепенно стали затягивать остров ароматной дымкой. Везде бросались зажженные спички. Новые команды, еще на палубах выстроенные поротно и побатальонно, стоило только им оказаться на земле обетованной, исчезали за деревьями с невероятной прытью – никакие запоздалые приказы, барабаны и окрики уже не могли их вернуть. К полуночи дошло до стрельбы – какие-то упившиеся мерзавцы остановили предупредительной очередью двух вестовых, несущих своим господам бачки с ужином, и отобрали великолепное жаркое из седла косули.

– Если хотите знать мое мнение, то собирать и созывать сегодня всю эту сволочь бесполезно, – промурлыкал Первый флаг-капитан, мягкой танцующей походкой приблизившись к Адмиралу (тот раздраженно прислушивался к пьяным выкрикам). – Думаю, разбираться будем завтра! Все равно отсюда никто не сбежит.

Лейтеха-палач за адмиральской спиной, покосившись на фаворита, свирепо потянул ноздрями воздух – на золотом блюде к креслу только что поднесли кусок подрумяненной, истекающей соком кабанины.

– Осмелюсь доложить, ваш ужин, господин Адмирал, – едва слышно напомнил дежурный стюард.

– Идите к черту, – раздраженно отреагировал старик – и лакей, не меняя почтительного выражения окаймленного бакенбардами лица, скромно удалился.

– Где экипажи «Чуда» и «Юда»? – спрашивал Сам. – Я приказал разместить их напротив своего лагеря.

– Они разбежались, – услужливо донесли ему.

– Немедленно доставьте сюда командиров кораблей. Как гвардия?

– Рис и пшено выданы! – громоподобно откликнулся Начальник только что учрежденной «особой стражи».

Пьяные вопли за ближайшими пальмами сделались просто невыносимыми.

– Канальи! – воскликнул Адмирал болезненно. – Да разгоните же всю эту перепившуюся мразь!

Конвой принялся исполнять приказ.

– Прикажите действовать военно-полевым судам! – раскричался предводитель. – Прекратите бесчинства. Они все сожгут и разграбят… Займитесь этим, – обернулся старик к верному мавру – Начальнику корпуса. – Мне не нужны толпы мародеров!

С присущей рьяностью сатрап сразу же приступил к делу: моментально были созданы «тройки», принявшиеся с усиленной охраной рыскать по острову. И часа не прошло, как начались расправы. Однако прибывающей с кораблей матросской черни оказалось уже столь много, что «расстрельные команды» с ног сбивались. Положение усугубилось тем, что господа офицеры, затевая собственные пикники, не обращали на своих подчиненных никакого внимания. Спиртное доставлялось на берег целыми контейнерами. Вестовые, прислуживая всей этой эполетной своре, не забывали и себя и едва держались на ногах.

Что касается обезьян, то их отлавливали и приводили к офицерским кострам. Корабельные врачи, ощупывая и осматривая приматок, признавались, что ничего подобного еще не видели. Видно, здесь обитала какая-то особая порода. Как и докладывали разведчики, на острове обитали одни самки, что было тут же отмечено корабельной молодежью. Пленницы обладали весьма недурными фигурками, кое-кто нашел их даже привлекательными. Несмотря на шерсть и хвосты, все дамы имели маленькие симпатичные груди и почти что человечьи задики. Ловля пошла повсеместная. Остряки с «Чуда» первыми схватились одевать приматок в неизвестно откуда появившиеся платья и кимоно. Попробовали обрить их мордочки – и участники эксперимента были просто ошарашены результатами. Мичман с «Отвратительного» – известный всем циник, бретер и порядочная сволочь – вскричал в кругу собутыльников:

– Господа! У меня от одной туа остался целый патрон губной помады. Давайте макнем, господа!

Непонятно зачем он таскал помаду в кармане кителя, но здесь она совершеннейшим образом пригодилась. Тут же схватили обезьяну, которая кокетливо обмахивалась веером.

– Господа! Господа! Это великолепно! – взревели экспериментаторы, ибо результат превзошел все ожидания. Приматка и не думала облизывать губы – напротив, кокетливо принялась поводить глазками.

– А не налить ли этой сучке шампанского? – предлагал все тот же подлец мичман. Налили – и обезьяна, не поморщившись, выдула целый бокал, что вызвало бурный восторг. Тотчас принялись мазать помадой ее подруг – и кто-то уже философски заметил, что, пожалуй, единственное, что отличает этих кокеток от настоящих дамочек, – их очаровательная способность держать язык за зубами.

В то время когда низшее офицерство подобным образом тратило помаду, наиболее отчаянные матросы с крестьянской бесхитростностью принялись пользовать самок, удовлетворяя с ними свои естественные потребности. Их товарищи, поначалу чуть ли не с ужасом наблюдая за этими сценами, вскоре так же склонились к выводу, что, если рассмотреть поближе, самочки не столь и отвратительны, и если ничего больше не светит, то почему бы и нет – тем более, девчонки сыпались с деревьев целыми стадами. Словом, не прошло и суток, как Содом и Гоморра воцарились повсеместно. Эстеты-мичмана еще как-то стеснялись, восклицая: «Может быть, сшить им лифчики из парусины? Ей-ей, неудобно как-то…» Нижние чины обходились без лифчиков и, нещадно спиваясь, спаивали и «манек».

Старшее офицерство, удалясь от всего этого безобразия, предавалось внезапно свалившемуся покою, созерцая водопады и попивая в тени пальм выдержанную часами в ледниковой воде ручьев «Вдову Клико». Те, кто был поактивней, лениво стреляли в крокодилов, пытавшихся время от времени подползать к бивуакам. Судя по результатам, револьверные пули не пробивали толстенных шкур этих отвратительных тварей, но, по крайней мере, хоть ненадолго их отпугивали.

Главврач, поскрипывая шезлонгом, находился в сладостной неге ничегонеделания. Он только что отогнал от себя стеком повизгивающую похотливую обезьянку – одну из тех, которых уже приодели в платья. Стоически прислушивался он к пьяным крикам, визгам и бестолковой, спорадически вспыхивающей револьверной и автоматной стрельбе. Закатное небо раскалилось над островом – на другом конце его в наступающей черноте уже робко проклюнулись звезды.

– Великие смыслы! – воскликнул Главврач измотанному последними событиями Психологу, который чудом разыскал товарища во все усиливающемся хаосе. – Послушайте, коллега, к лешему все и всяческие так называемые великие смыслы!.. Вот что я вам скажу, попирая сейчас, возможно, единственный клочок земли на всей планете и задрав свою античную голову к вечерним небесам! До несколько сбившегося со своего места Альфа Центавра – отсюда два миллиона лет, до Кассиопеи – вовсе несметное их количество. Что уж говорить о туманности Андромеды! Понимаете идею? Великих смыслов не существует. Только маленькие – у каждого свой! Маленькие смыслы – вот что еще может спасти нас, барахтающихся посреди миров, которым плевать на то, сколько муравьев здесь осталось – десять миллиардов или сто тысяч. Вселенная хохочет над нами, мой друг. Нет, хуже, она просто отказывается замечать ту пыль, которая называет себя человечеством. Заметит ли она наше исчезновение? Вряд ли! Посему я буду кормить свою канарейку, а вы пресмыкайтесь перед нашим Аттилой, нашептывайте ему всякие приятные мелочи. Без сомнения, он будет рад им. Сегодня хирурги с «Юда» отличились – провели операцию по отрезанию хвостов у этих женоподобных островных тварей – и вы знаете, все прошло успешно! Доказали, что обезьяны вполне могут конкурировать с женщинами – в чем я, впрочем, и раньше не сомневался! Кажется, работы по производству резиновых и ватных куколок нам уже не грозят. Сервус, старина, выпьем хотя бы за это!..

Совсем недалеко от склонившихся над мензурками друзей, за кустами магнолии плакал отчаявшийся капитан-вертолетчик. Молодой человек пытался вступить в общество поэтов с «Чуда», однако высокомерным товарищам робкий романтический стих летуна не подошел, и на последнем собрании ему решительно отказали. Более того, вертолетчика подняли на смех! Обиднее всего – среди собравшихся были и маститые стихоплеты и даже один беллетрист-майор, автор необъятной саги, которая называлась «Похождения нового Одиссея». До сих пор несчастный не мог прийти в себя. Зависть к наиболее удачливым и плодовитым товарищам душила отвергнутого лирика. Многие собратья по цеху уже печатались в стенгазетах с однотипным названием «Суровая морская дружба», а он все еще мял в руках свои тонкие папиросные листочки. Ему ставили в вину, что он не может толком срифмовать «море», «совесть» и «честь». И кто ставил! Бездари, не способные писать даже классическим гекзаметром! Слезы катились из глаз отверженного, и он тихо вздыхал, не прислушиваясь к задушевной беседе двух стареющих коллег.

– Все идет, как и заведено, – продолжал разливать эликсир Главврач. – Сегодня, не позднее шести часов вечера, двое молодых людей стрелялись из-за обезьяны. Нонсенс? Фантасмагория? Отнюдь!.. Кстати, оба дуэлянта ранили друг друга. А причина – банальнейшая любовь. Подумать только, не поделить мартышку! Кто бы сказал мне об этом полгода назад, когда мы еще грузились на наши бесполезные галоши!

Безобразия тем временем продолжались.

Помимо грабежей, пожаров и ничем уже неприкрытой зоофилии, к крайней обеспокоенности Первого флаг-капитана, среди подчиненных начали прорастать побеги самого настоящего вольнодумства. Ищейкам Тайного ведомства попался смутьян, прижимающий к груди «Розу Мира». Более того, еретик занимался возмутительными проповедями. Сонмы мародеров мелькали перед этим лейтенантом, с хрюканьем разбегались беспощадно уничтожаемые кабанчики, распутные напомаженные обезьяны тащили на его глазах в пальмовые рощи отбившихся от коллектива матросов, а он готов был без конца рассказывать каждому встречному-поперечному о бессмертии душ и о бесконечном совершенствовании человеков. Лейтенант цитировал целые отрывки о перевернутых вверх ногами анти-городах, химерах, Жруграх и о неизбежном возмездии за каждое, пусть даже самое незначительное зло. Слушателями являлись перепившиеся баталеры, забывшие свое ремесло артиллеристы и прочая бестолковая мелочь, что еще больше встревожило Первого флаг-капитана. Ко всему прочему, ему позарез нужен был зреющий заговор.

Корабельный Торквемада взялся за дело с похвальным рвением. Лейтенантик тут же был доставлен к пылающим кострам адмиральского лагеря.

– Ну и как прикажете с ним поступать? – скорее насмешливо, чем раздраженно вопросил Адмирал Первого флаг-капитана после короткого допроса.

Ответ был поистине иезуитским:

– Бойтесь блаженных! Истинная погибель не от крикунов и бузотеров, но от подобных младенцев с их дурацкими истинами. Весь ужас тех истин – в их космической простоте! И горе царству, если хоть несколько дураков прельстятся подобными идеями. Можно разогнать орду воинов, но что делать с апостолами? И посему – прежде всего избавляйтесь от тех, кто не прочь подставить вам щеку!

Адмирал ничего не смог возразить на столь убедительную аргументацию. Услужливые морпехи-охранники тотчас подбросили в костер дровишек. Правитель приказал отставить кресло подальше, чтоб не пахло горелым мясом, и в свете разгоревшегося пожарища принялся просматривать бумаги. Раздувшаяся от бронежилетов гвардейская стража, не снимающая пальцы со спусковых крючков, преданно торчала позади него.

– Ваше Величество! – на исходе третьей недели пребывания на острове разбудил старикана Первый флаг-капитан. – События выходят из-под контроля…

«Итак, переворот свершен, – наконец-то сообразил Главный механик. – Господи, до чего мы дожили! Старый пердун за какой-нибудь месяц докатился до цезаризма. А чего еще можно было ожидать?»

Стоя позади лакеев и флигель-адъютантов, он незаметно для других отхлебывал из фляжки свое любимое пойло – ядреную мешанину из джина и текилы. Подобная смесь переворачивала внутренности. Время от времени Механик рыгал, как дракон. Добродушный корабельный романтик был прав: все, что прежде тайно затевалось придворной камарильей, в одно прекрасное утро обрело силу закона – толпа льстецов мгновенно превратилась в касту вельмож, лейтеха-морпех – в преданного мамелюка Рустама, Особый корпус во главе со своим дуболомом – в гвардию. Пока остальное стотысячное стадо бегало и разоряло остров, Первый флаг-капитан не терял времени – и был вознагражден за бессонные ночи.

Новоиспеченный император уставился на угрожающее зарево, со всех сторон охватившее лагерь – сюда уже долетала гарь и воздух чиркали искры.

– Когда же это случилось, господа? – обратился Главный электронщик к бледному даже в свете пламени Главному интенданту. – Как же такое произошло, что мы умудрились за три недели изгадить приютившую нас, единственную оставшуюся землю? Отказываюсь верить, не могу понять, как такое можно натворить! А главное, зачем? Что заставляет этих мерзавцев все заливать мочой, рвать, топтать и вырубать? Кому помешали пальмы? При чем здесь животные?..

– Ах, оставьте при себе ваше нытье, – цедил Интендант, пытаясь угадать по выражению лица настроение старца, которого только что без всякого юмора, буднично провозгласили императором. – Ясное дело, нам нужно уносить отсюда ноги. И чем скорее, тем лучше… Экипажи превратили парадные «форменки» в тряпье, а у меня даже гюйсов запасных не осталось, не говоря о робах…

Гомон осатаневших толп зловеще доносился до кресла. Доклады взволнованных сексотов о моральном состоянии масс были один чернее другого. Когда Адмирал подносил к слезящимся от дыма глазам бинокль, то повсюду ясно видел перекошенные физиономии вандалов и их сизые, воспаленные от водки носы.

Психолог в некоторых случаях все еще допускался до царственной особы.

– Единственный разумный в нашем положении выход – немедленно посадить этих мерзавцев на корабли! – выразил он мнение большинства. – Установите мегафоны на вертолетах – пусть облетят всю округу. Дайте двадцать четыре часа на сборы. Предупредите, что все оставшиеся по истечении этого срока будут расстреляны из пушек и пулеметов. Начинайте эвакуацию немедленно, сразу после оглашения приказа.

Возник еще один, невероятный по сложности вопрос. Ревнители остатков нравственности предлагали оставить на острове обезьян, дабы окончательно не разложить нижних чинов. Однако им возражали реалисты.

– Вы понимаете, чем это пахнет! – схватился за голову Главный электронщик, но ему резонно напомнили о римских легионерах, имевших обыкновение таскать за собой в походах коз и овец.

– Обезьяны должны быть взяты из этических соображений, – неожиданно заявил Психолог. – Как это ни по-дурацки выглядит, но мне не первый раз доносят о случаях привязанности к этим жеманным тварям! Некоторые матросы и даже мичмана наотрез отказываются расставаться со своими подругами. Я понимаю, что это звучит в крайней степени неординарно, но подобные явления фиксируются моими службами, о чем, вероятно, должен знать господин Главный электронщик. Я призываю проникнуться серьезностью нашего положения.

– Вы что, с ума посходили? А как же священники? – не веря своим ушам, накинулись на защиту нравственности ревнители ее остатков.

– Раз сложилось такое положение, обойдемся без проповедей! – резко отвечал Главврач. – Психические расстройства, которые, без всякого сомнения, последуют за запретами брать животных на борт, вызовут гораздо больше проблем!

– Животных? – возмутился кто-то из придворных. – Да вы бы поглядели на этих разнаряженных макак! Как они обмахиваются веерами! Точь-в-точь портовые дамочки. Им повсеместно шьют «стринги» и платья!

– Тем более!

– Это черт знает что такое!

– Безумный мир, безумные затеи, – бормотал Механик, порядочно к тому времени набравшийся. – А что вы будете делать, если эти хвостатые твари понесут от наших Ромео?

– Разве подобное может иметь место?

– Может иметь место все!

Итак, остров решено было немедленно бросать, ибо Армада разложилась на атомы. Матросы гоняли колибри, словно китайцы воробьев, – несчастные крошки замертво падали десятками тысяч. Пеликанье мясо (впрочем, как и крокодилье) шло в ход налево и направо – из него готовили аппетитные шашлыки. Кабанина и бегемотина уже считались деликатесом. Форменки на нижних чинах истрепались настолько, что большинство высадившихся стало походить на бежавших каторжников. Эти чумазые клошары, вооруженные ножами и отобранными у перепившихся офицеров револьверами, бродили по острову, ловили боцманов и били им морду. Мичмана и капразы сбивались в группы, остерегаясь попадаться на глаза озверелой матросне.

– На сборы – двадцать четыре часа! – распорядился Адмирал, наблюдая за тем, как осторожно уносят к брюхатому десантному вертолету его драгоценное кресло. – Объявить по громкоговорителям. Экипажам строиться на восточном берегу. Только в том случае им будут поданы катера и баркасы.

– Ваше Величество! Многие не желают возвращаться – они хотят остаться, подобно морякам с «Баунти», – доложили ему. – Несмотря на такое разорение, они…

– Тех, кто ослушается, польем напалмом, – был немедленный ответ. – Прежде собирается гвардия. Вы свободны, господа!

К вертолетам и водоплавающим танкам тотчас потянулись вереницы морпехов, сгибающихся под тяжестью ананасов, манго, бананов и фиников.

Вывозилось все: палисандровое дерево, бамбук, страусиные перья, бивни, рога, клыки саблезубых тигров, крокодилья кожа, каучук, только что выделанные шкуры ягуаров и леопардов и прочая бесчисленная дребедень.

Когда согнанные на берег расстриги увидели громадные серые туловища эсминцев, линкора и авианосцев, на бортах которых уже проступала ржавчина, многих стошнило. Боцманматы, первыми пришедшие в себя, забегали в своих черных тужурках, словно тропические тараканы, с пробудившимся усердием раздавая затрещины и заливаясь свистками. Привычка к повиновению чудеса вытворяла! У самых отъявленных матерщинников, оказавшихся в строю, теперь хватало сил лишь на то, чтобы в ответ на выкрикиваемые фамилии и номера пролаять обычное «да, господин старшина» и вновь добровольно обозначить себя винтом и шурупом закручиваемого механизма.

Адмирал, перенесенный «дойной коровой» прямо на мостик «Убийцы», наблюдал за ситуацией.

А зрелище получалось живописное!

После построений, перекличек и вычеркивания из списков личного состава расстрелянных, опившихся и сгинувших без вести, началась непрерывная погрузка тысяч оборванных, небритых, не опохмелившихся самцов, многие из которых, как и предсказывал Психолог, не пожелали расстаться с подругами. Несмотря на бесполезные крики и даже стрельбу, обезьяны загружались в баркасы наряду с людьми – кто голышом, а кто уже и в сшитых платьицах и сарафанчиках. «Маньки» чинно рассаживались на банках рядом с гребцами. Наиболее шустрые забирались на носы. Подруга того самого подлеца мичмана щеголяла в чулках, которые, несмотря на ее с вполне понятной кривинкой ножки, шли ей. Кроме того, она постоянно задирала юбку, показывая всем атласные трусики. Гомон и гул стояли в воздухе. Башни танков, направлявшихся к воротам линкора, были причудливо украшены банановыми гроздьями. Катера гнали перед собой бурунчики, похожие на пенку для бритья. Разношерстная орава отвозилась к «галошам», где под звуки «Пожара в джунглях» Вилла-Лобоса в исполнении уже знакомого симфонического оркестра загулявшие пропойцы карабкались на палубы по сброшенным веревочным лестницам или, толкаясь, поднимались по адмиральским трапам. У многих за плечами висели «сидоры», набитые плодами и деревом для поделок. Некоторые, словно предчувствуя что-то, везли с собой землю. Командиры нервничали, выполняя приказ о немедленной эвакуации. На «Гневном», не справляясь с нормативами, просто-напросто принялись спускать со шлюпбалок невесть откуда взявшиеся рыбачьи сети, которыми людей, мешки, чемоданы и обезьян поднимали на борт тоннами, точно селедку.

Наконец баркасы и катера оказались на посудинах, вертолеты вернулись почти что с пустыми баками. Несколько десятков опоздавших, натужно крича и захлебываясь, плыли к кораблям, качаясь на поднятых гигантскими винтами волнах – но муравейник уже захлопнул все двери. Армада снялась с якоря. Даже «маньки» перестали лепетать и попискивать и только головками вертели. Хвостатая подруга мичмана с «Отвратительного», показав зубы, ослепительные, как белые клавиши рояля фирмы «Байер», пыталась пройтись по фальшборту. Ее тут же сдернули, и никогда не церемонившийся с дамами мичман грубо закрыл ей рот своей лапищей.

И, словно предчувствуя что-то, Главный артиллерист судорожно принялся облизывать губы. В глазах его заметался неестественный диковатый огонек.

Остальные девяносто пять тысяч восемьсот тридцать четыре человека повернули в сторону острова головы. Несмотря на дым, этот последний лоскуток земли насквозь был просвечен солнцем. Редкие птицы еще взлетали над ним. Отсюда, с ненавистных железных коробок, остров по-прежнему казался очаровашкой. То, что на нем уже не ревели пумы и не трубили слоны, ничего не меняло. Дальномеры Хейнца и Говарда, цейсовские бинокли и даже допотопные, неизвестно откуда появившиеся у офицеров из свиты швейцарские подзорные трубы девятнадцатого века, в секунду уничтожая расстояние, притягивали его к корабельным бортам. И, следом за Главным артиллеристом, все на Армаде, от капраза до последнего вестового, внезапно поняли – даже без попугаев и кабанчиков остров был слишком соблазнителен, слишком хорош, чтобы ему можно было позволить вот так запросто существовать и дальше.

* * *

То, что потом случилось, Психолог, перерыв всего Фрейда и перечитав Эмингауса, назвал «синдромом милитаристски настроенного сознания с элементами неосознанной тяги к тотальному разрушению». И он в какой-то степени был прав! Ибо то, что произошло, невозможно было охватить рассудком – на аргонавтов впервые валилось нечто сакральное, запредельное, космическое. Настрадавшиеся вояки почувствовали, как в один момент все они оказались участниками вселенского действа. А тут еще и оркестр с чувством отхватил «Полонез Огинского». Короче, это был приказ свыше, очередная ухмылка дьявола, происки всех, канувших в Лету, вуду и брухо, извержение подсознательной тяги к всеохватывающему, всепоражающему свинству. Тысячи комендоров без всяких на то приказов и указаний вдруг бросились к своим «гнездам» и башням, грохоча по железу трапов стоптанными ботинками – и сотни офицеров с мостиков и палуб рванулись за ними. Пушки вздрогнули хоботами. Завизжали и сладостно заскрипели проснувшиеся поворотные механизмы, загудели электроприводы. Чудовищные башни одновременно повернулись. И в тот же миг корабельных артиллеристов охватило чувство, большее, чем страсть, большее даже, чем творческое помешательство. Окуляры поймали единственную за все это трижды проклятое время лакомую цель. Выпустить ее означало потерять всякий смысл тем десяткам тысяч, которых кормили, поили, одевали и гоняли лишь для одного только подобного сладостного мгновения. Вот от чего так сиял и трясся Главный артиллерист!

– Остановитесь, безумцы! – вскричал священник с «Убийцы». Однако воздетые к небу руки никого не вдохновили.

– Попа убрать, – сквозь зубы процедило Его Величество. – А ребята молодцы!

– Так отдайте же приказ! – чуть ли не взвыл Главный артиллерист, не в силах более вынести торжественности момента.

Надо отдать должное Адмиралу – он в полной мере разделил ожидание подчиненных.

Итак, остров был отправлен в бездну. Лишь единицы усомнились в содеянном и были потрясены всеобщим помешательством. Комендоры же, совершив этот сладостный грех, отводили друг от друга глаза. Пушки немедленно остыли. Армада вновь неслась в полной безбрежности океана черт знает куда и черт знает зачем. И свихнувшееся солнце, как и прежде, бегало по кругу.

В чреве «Чуда», в зеленой глубине библиотеки, готовясь к перевороту, кипел и бурлил Орден.

– Только не путайте европейскую историю с историей всего человечества! – заявил адепту командированный с «Юда» взъерошенный воробушек-лейтенант.

Мичман попробовал было завербовать и его и весьма неосмотрительно пригласил в компанию, но пытливый лейтенантишка оказался крепким орешком. Находящиеся здесь в полном составе члены Ордена – мичмана и техники – рты открыли, а гость продолжал ввинчивать совершенно крамольные истины.

– Ни для кого не секрет, что из себя представлял европоцентризм! – брызгал он слюной. – И не нужно заявлять, что закон прибавочной стоимости родился в результате каких-то мировых умственных усилий. Отнюдь! Капитализм – порождение европейской цивилизации. Китай, со всей своей тысячелетней историей, несмотря на то что китайцы открыли порох, компас, изобрели ракеты, хлопушки и прочее, так и не мог додуматься до мысли, что деньги делают деньги. Индусам – на что башковитые – за четыре тысячи лет подобное и в голову не пришло! Шумеры и египтяне на эту тему даже не размышляли. Все, что случилось, – продукт европейского ума, порождение европейской химеры, так давайте же не будем валить все на всемирный процесс, прогресс и прочую чепуху… Нет! То, от чего совсем недавно избавил нас Бог, было торжеством этой самодовольной старушки Европы, которая захватила власть на всем миром! Америка с ее деньгами – порождение самого оголтелого европейского протестантизма, который чудовищным образом переплелся с чисто еврейским ростовщичеством! Впрочем, чему удивляться! – восклицал лейтенант, косясь на слушателей и распаляясь все больше и больше. – Капитал не может жить без демократии, демократия сразу же подохнет без капитала. Позвольте тогда спросить, в чем суть их обоюдной любви? Хотя что тут спрашивать – «новый дворянин» эпохи Кромвеля нуждался лишь в одном и жаждал лишь одного – той свободы, при которой можно дурить простаков, обманывать собственных компаньонов, ловчить с векселями и вкладами и бесконечно сыпать золото в свои бездонные карманы. Благородные империи Карлов и Людовиков не давали ему делать этого – и в результате и Карл и Людовик поплатились головами. Увы! У «нового дворянства» закрома от денег лопались, и никакое благородство, никакое рыцарство не помогли. Голландские купчишки, которые переняли искусство обмана и надувательства у сынов Израиля, требовали для себя демократии – чему удивляться, ведь только при ней они смогли бы развернуться в полную силу. И они добились своего. Потом была очередь Владычицы морей – и она ухнула в ту же яму. Затем – бедная Франция… А уж в Америке подобным дельцам было намного легче облапошить несчастных могикан, затем сжить их со свету и восторжествовать. – Лейтенантишка перевел дыхание. – А дальше вот что, господа! Под лозунгом «свобода, равенство, братство» сам дьявол вышагивает впереди марсельских батальонов. Ради бизнеса рушатся империи, начинается всеобщая европейская, а следом, и мировая резня. И в конце концов чума расползлась – Германия, Австро-Венгрия, Россия – все, что способно противостоять этому наглому, циничному захвату, уничтожается. Так что опомнитесь! Плюньте на все ваши затеваемые республики. Эта чушь насчет парламентов, депутатов и выборов выеденного яйца не стоит, ибо вы явитесь, вольно или невольно, прислужниками одного и того же кармана. Банкиры и спекулянты – вот в чем была суть Европы и блестящей Америки. Слава небесам, Господь положил безобразию конец! А вы, вы, – обратился лейтенант теперь уже к адепту, невозмутимо скрестившему на груди руки, – вы имеете наивность или глупость после свершившегося праведного потопа напевать им всю ту же самую песенку… Но по мне, лучше иметь императора в лице нашего вышедшего из ума деда и терпеть всю его свору, чем опять попасться на ту же удочку! Уж лучше опустить руки и предаваться в каюте любви с хвостатыми безобразинами…

– Вы тоже собираетесь стать зоофилом? – подал насмешливый голос библиотекарь.

– Я не собираюсь вставать под ваши знамена! – отвечал в запальчивости лейтенант. – Увольте меня от прожектов мирового переустройства – мы ими сыты по горло! И цена им – копейка в базарный день.

Библиотекарь был сама любезность.

– Надеюсь, наш разговор останется в тайне? – осведомился он.

– Слово имперского офицера! Ну а вы, господа! – вновь повернулся Фома неверующий к застывшим неофитам. – Неужели вы позволите лапше болтаться на ваших ушах? Какая глупость, право!.. На воздух, на воздух отсюда – вот мой вам совет. Здесь дурно пахнет!..

– Мы не нуждаемся в ваших советах, – холодно заметил адепт. – И нечего разводить агитацию. Вас проводят.

Лейтенант, сопровождаемый одним из механиков, поспешил покинуть зал. Адепт же, повернувшись к нашему мичману, заявил без тени сомнения:

– Его нужно убрать.

Мичманенок опешил.

– Прекратите играть в бирюльки, – процедил учитель. – Я повторяю, этого человека нужно аннигилировать – и немедленно. Где угодно – в коридоре, на трапе, в лифте… Дело наше слишком серьезно. Этот сболтнет, я уверен. Принимайтесь.

– Ну, как же можно? – залепетал было мичман, однако библиотекарь так на него зыркнул, что молодой человек тут же осекся.

– Игры закончены, – пояснил адепт с ледяной улыбкой. – Кто не с нами, тот против. Если враг не сдается… Почитайте-ка на досуге Ницше. О, как я понимаю Нечаева! – тихо воскликнул он. – Так действуйте же, действуйте!

Револьвер – обычная офицерская игрушка – покоился в кармане мичмана. И тот решился: пора становиться не мальчиком, но мужем.

Дела никому не было до сгинувшего командировочного – слишком мелка сошка. Мало ли что: он мог оступиться в трюмах или вообще сигануть с борта. В последнее время люди пропадали все чаще. Командиры кораблей иногда подавали списки, знакомясь с которыми Первый флаг-капитан частенько загадочно ухмылялся. Он не заострил свое внимание на промелькнувшей фамилии. Лейтенантишка тут же вычеркнулся со всех довольствий и канул в лету, хотя, по правилам, должно было пройти хотя бы формальное разбирательство. Однако сейчас на Тайную комиссию надвигалась забота несоизмеримо более важная; все прямо или косвенно говорило о том, что в трюмах «Убийцы» назревал самый обыкновенный и угрожающий мятеж. Принялись исчезать механики, отправляющиеся на дежурство. Оружейные каюты второй кормовой палубы кто-то вскрыл самым беспардонным образом – неслыханная наглость! Правда, капразы в кают-компаниях линкора, уничтожая остатки шартреза, досадливо отмахивались от подобных слухов, разносимых стюардами и вестовыми. Их занимали совершенно другие вещи. Несколько особо смазливых приматок выучились «танцу живота» и еще кое-каким трюкам и теперь по вечерам обнажались под «Метаморфозы» Франциуса Глобейна. Появление стриптизерш вызвало настоящий фурор среди комсостава. Поглядеть на шоу прибывали с эсминцев и авианосцев особо заслуженные отпускники. И слушать никто ничего не хотел! Беспечная уверенность в том, что «чумазые» неспособны на ропот, владела всеми, без исключения, электронщиками и штурманами. Угрюмые механики придерживались иного мнения. Но что на самом деле творится за нижними броневыми плитами, никому не было известно. Адмирал в конце концов приказал отправить туда наиболее отчаянных и подготовленных шпионов с микропередатчиками. Для пущей убедительности их осуждали и отправляли в шахты, как преступников, на виду выстроенных экипажей. Все храбрецы словно в воду канули – ни одного донесения. Наиболее осторожные в штабе разведки твердили – это тревожный симптом. Оптимисты из Отдела стратегического планирования предпочитали отмахиваться от соображений разведчиков, аргументируя тем, что ютящимся в трюмах человекоподобным просто не под силу столь сложная организация.

* * *

– Вздор-с! – сердито воскликнул хромоногий командир «Чуда», когда на одном из ежедневных чтений за обедом была высказана мысль о назревающем взрыве. – Учите лучше теорию живучести, господа мичмана!

Командир тотчас озадачил осмелившегося завести об этом разговор паникера новым заданием на тему «Неудовлетворительная защищенность артиллерийских погребов – причина всех неудач англичан во время Ютландского боя».

– Нет, вы только посмотрите на это стадо! – пожаловался Психологу Главврач, приготовляя свой фирменный напиток. Канарейка нахохлилась в углу клетки, и эскулап устал стучать о прутья мясистым докторским пальцем, призывая ее к трапезе. Отчаявшись расшевелить любимицу, он продолжил: – Стадо мечется, сжимаемое со всех сторон дисциплиной и страхом, ютится в крошечных пространствах и радо ощущать хоть какую-то опору под ногами. Но то, что дает природа, оно отбрасывает! Остров и все, что с ним случилось, – ответ на все вопросы нашего бытия. Загадили и утопили! И притом столько тщеславия, Господи Боже Ты мой… Столько гонора! Недавно я слышал, один местный борзописец покончил жизнь самоубийством из-за того, что не напечатали его стишков в газетенке. Они все мнят себя Шекспирами, даже здесь! Вы знаете, коллега, это просто поразительно. Представляю, как Господу Богу интересно время от времени нагибаться к нашему микроскопическому муравейнику. Так и вижу, как Он, Вседержитель, наклоняется с лупой, чтобы разглядеть – нет, не каждую особь, судя по всему, мы слишком мелки даже для самого совершенного Его микроскопа – а хотя бы некую копошащуюся массу. Он держит нас за этаких «инфузорий туфелек». И года не прошло – а здесь уже яд, зависть, поклепы, бюрократия, костоломы. И такие вот глупейшие самоубийства! Нет, вы только представьте: вовсю идет игра в бильярд и карты, подумывают о введении денежных знаков, носятся с разведением винограда… Браво, браво Создателю!

Главврач решительно опрокинул первую мензурку.

– Как, кстати, двор при Его Величестве? Не сомневаюсь, что великолепен. Интриги, сухарики с чаем, утренние доклады и, разумеется, прогнозы на будущее. Старику впору основать династию. Руку даю на отсечение, тотчас найдутся умники, которые возведут его родословную к Ромулу и Рему!

Болезнь заткнула клюв его канарейке, чему Главврач искренне огорчался – он даже попробовал просвистать ностальгическую руладу, чтобы взбодрить ее – но тут же обреченно махнул рукой.

– Нюхом чую, – доверительно подмигнул он Психологу. – Недолго салагам спать в обнимку с торпедами и раскладывать койки на атомных бомбах. Я слышал – низы заволновались.

– Существует общее мнение, что трюмные не способны на элементарную степень организации, – осторожно вставил Психолог. – Их представляют еще более диким стадом, чем то, которое, как вы изволили выразиться, топчет верхние палубы. Аргументы: крайняя одичалость, разобщенность, потеря рассудка. Нечто похожее происходило с заключенными в эсэсовских лагерях. Доктор Штюмеллер описал подобное на примере Аушвица и Бухенвальда. Правда, механики встревожены. Но кто слушает механиков? Мы уже потеряли четверых на «Убийце». Но что самое удивительное – сигналы поступают с «Чуда» и эсминцев – там наблюдаются подобные пропажи и подозрительная активность. Если предположить, что трюмные каким-то образом наладили связь между коробками, то одно только это предположение не может не вызывать вполне обоснованной тревоги! Впрочем, верхи не верят и заняты всякими благоглупостями – разрабатывают параграфы нового церемониала…

– Вот как! – Главврач постукивал по прутьям. – Отсутствие аппетита – дурной знак! – с грустью разглядывая птичку, произнес доктор. – Отвратительный! Так что вы насчет церемониала, голубчик?

– Представить себе не можете, – с досадой отвечал Психолог. – Заказали ливреи для камер-юнкеров, которые с жезлами должны шествовать впереди каждого выхода. Всерьез обсуждают рисунок на ткани.

– А как насчет орлов и знамен?

– Это уже обязательная атрибутика! Далее – гимн, герб, флаг. И что самое главное, наш венценосный осел воспринимает все это как нечто само собой разумеющееся. Ни тени юмора! На полном серьезе подмахивает указы.

– Благодарите Цезаря! – ответствовал стареющий циник. – Мы еще увидим небо в алмазах. Нет, какое все-таки счастье, что я захватил с собой свою голубку! Единственное, что меня огорчает, – она скончается не на деревенской изгороди, не на упругой веточке какой-нибудь милой сердцу болотной ольхи, а в бездушной каюте посреди железа, под мерный гул турбин. Ну, спой еще, радость моя, – тщетно просвистел он.

В то же самое время полуночи, когда два усталых философа вели свою безрадостную беседу, на юте «Убийцы», щедро посеребренном огромным шаром (по уверениям Общества Любителей астрономии, луна после всего того, что случилось, стала ближе на целых сто тысяч километров), некий капитан третьего ранга, романтик и пьянчуга, стиснув потными ручищами лапку наряженной в соблазнительный сарафанчик обезьяны, изливал ей душу.

Вот что заклинал он, словно багдадский халиф, неизвестно из каких журналов набравшийся восточной цветастости:

– Подобно утренней Венере, как вспышка любви моей, ты, возлюбленная моя. И ланиты твои, и перси – все сияет чистотой первозданной. И сахарны зубы твои, подобны они кускам чистейшего рафинада. И поступь твоя, о возлюбленная – прикосновение к земле лебединого пуха, и чище хрустального ручья дыхание твое, и голос твой – пение птиц небесных, пребывающих в покое и питающихся одной амброзией, источающих одни благовония. Ответь на зов мой, возлюбленная моя, лучистым светом своих глаз опали меня… Одно только слово вымаливаю у тебя, о прелесть прелестей, ясность всех ясностей. «Да» – ответь мне, первозданная!..

От корабельного Пигмалиона несло во все стороны спиртом. Тем не менее в полном рассудке и памяти болван услышал то, что даже его повергло в трепет и благоговейный ужас. Разнаряженная и напомаженная обезьянка вполне осмысленно осклабилась и пролепетала пьяному суженому: «ДА»!

– Твари заговорили! – не скрывая возбуждения, Главный камердинер наклонялся над креслом, опрыскивая Его Величество душистым одеколоном «Трафальгар». – Они положительно разговаривают!..

– Ваше предположение? – раздался сделавшийся несколько скрипучим голос императора. Бледный (как всегда на докладе) Психолог обреченно выступил вперед из строя флигель-адъютантов, лакеев и докторов.

– Это настоящее чудо, – подтвердил он. – Не знаю, что и отвечать. Поначалу их нарядили в корсеты и платья, потом прошла череда операций по отрезанию хвостов. Приматки, судя по всему, восприняли это, как должное. Перед нами – явная игра природы…

Один ликующий докторишко, из тех сумасшедших, кто всерьез увлекся на линкоре генетикой, не утерпев, выскочил из разношерстного придворного воинства, трясущимися руками протирая пенсне. Взволнованного предстоящими открытиями доктора нисколько не обеспокоило нарушение всех и всяческих субординаций.

– Наша группа приступила к изучению способностей испытуемых беременеть от личного состава. Хотя не прошло и недели с начала испытаний, но тем не менее утверждаю, что мы на пороге новых потрясений!

Не все поддержали подобный оптимизм.

– Произойдет катастрофа! Настоящее извержение Везувия, – заявил в развязавшейся после этого дискуссии почтенный анестезиолог с «Отвратительного». – Представляю, что за пометы произведут эти самые особи, которым вы изволите так умиляться! С подобными опытами мы докатимся до попрания глубинных этических законов! Не сомневаюсь – чудовищное смешение генов явит на свет узколобых дегенератов, пациентов папаши Моро, гомункулусов Франкенштейна. Да вы отдаете себе отчет в том, что произойдет?.. Ваше Величество, соблаговолите издать приказ о проведении немедленных абортов! И умоляю – запретите дальнейшие изыскания, они до добра не доведут!

Анестезиолога поддержали коллеги с авианосцев. Однако протесты нисколько не смутили пытливого исследователя.

– Господа! Ваши интриги видны как на ладони, – возбужденно продолжал верещать он. – У вас просто-напросто нет условий для занятий столь интереснейшей проблемой. Все можно исправить. Мы нуждаемся в специалистах. Милости прошу ко мне в группу и хоть завтра приступайте – лаборатории «Убийцы» к вашим услугам!

– Вы плохо закончите, молодой человек! – упрямо пророчил док с «Отвратительного». – Дело не в ваших хваленых лабораториях, а в непомерном честолюбии, самолюбовании, не знающем границ. Впрочем, ваши подчиненные недалеко от вас в этом ушли…

– Хорошо! – хлопнул в ладоши оппонент. Пенсне его задорно сверкало. – Предлагаю провести конференцию… Конечно же, с соизволения Его Величества, – поправился он, наконец-таки вспомнив о власти. – Пригласим спецов со всех кораблей. Мы готовы предоставить им полные результаты исследований, включая только что расшифрованные генетические коды наших пациенток.

– Безумные! – продолжал протестовать несгибаемый анестезиолог. – В какие дебри заведет вас жажда познаний! Опомнитесь! Я уже вижу полчища марширующих недочеловеков… А в том, что приматки плодовиты, не сомневаюсь.

– Тем лучше, – заявлял докторишко.

– Тем хуже.

– Господа! Пойдемте на компромисс! – вскричал кто-то из врачей. – Суть в том, чтобы поставить несколько опытов, разумеется под строжайшим наблюдением, и производить аборты во всех остальных случаях.

– Возмутительно!

– Прекрасно!

– Достойнейшее решение!

Здесь, прерывая этот бедлам, в толпу возбужденных врачей, камердинеров, церемониймейстеров и стражников-пехотинцев врезался дежурный адъютант, почти мальчишка, с отсутствующим лицом смерти. Разметав всех, кто попался ему на пути, адъютант ринулся к Самому.

То, что он, с округлившимися от искреннего ужаса глазами, прошептал скороговоркой, выбросило Единственного адмирала Вселенной из кресла. Последовавший за этим рев был для многих непереносим.

Известие ошеломило – трюмные восстали.

Бунт был бессмысленнен и беспощаден.

Бунтовщиков жгли и расстреливали. Их устанавливали на фальшбортах и мощнейшими брандспойтами разрывали пополам. Фок и грот мачты густо разукрасились повешенными и походили на новогодние елки. Из каждой зенитки приготовили виселицу – специально повернутые в разные стороны башни приняли на свои стволы не одну партию замученных и растерзанных смутьянов. Навахи морпехов не знали покоя. Отрубленные головы вытряхивали в океан целыми мешками. Мерно покачиваясь, еще какое-то время головы продолжали плыть следом за Армадой, вызывая восхищение барракуд и акул.

На «Убийце» расправы приняли поистине титанический размах. Правда, Сам не снизошел до банального топора, однако, поразмыслив, он все-таки решил перенять стрелецкий опыт Петра – и свита толпой была отправлена на спардек для доказания преданности. Следом доставили плахи и тяжелые палаши.

Палач-лейтеха, которому император предоставил полную свободу действий, упал от истощения сил, несмотря на то что в последнее время питался исключительно кровью и мясом жертв. Попавших ему в руки приговоренных он разделывал в течение нескольких секунд, отработанными приемами отделяя мясо от костей, а затем удивительно быстро перегрызая несчастным позвоночник.

Что касается других кораблей, там в ход шли ножницы, клещи, гвозди, иголки, клизмы и колючая проволока. Срочно кустарными способами изготавливались «испанские сапоги» и «железные маски», колья и «воронки» для залития в горло расплавленного свинца. Рационализаторы завалили императорский мостик проектами новых пыточных инструментов. И немудрено! Уклоняющиеся от подобных развлечений признавались предателями и расстреливались на месте – так что каждый был вынужден доказывать свою лояльность как минимум саперными лопатками и штыками.

На всем этом фоне новый командир «Отвратительного» прослыл настоящим гуманистом – одной веревкой он просто-напросто связывал руки сразу десятку инсургентов и милосердно сбрасывал их гроздьями с правого и левого бортов.

Благодаря лихорадочной деятельности Первого флаг-капитана, власти не сомневались – столь блестящую организацию заговора нельзя было осуществить без пособников, сумевших наладить связь со всеми коробками, ибо пожар вспыхнул одновременно. Нити сыска потянулись к офицерским каютам. Следственный Комитет завалили доносами. Так как рука бойцов колоть устала, на палубах «Убийцы» и «Чуда» установили электрические гильотины – в Сансоны приглашались все желающие. Впрочем, в них недостатка не было. Карцеры забились подозреваемыми. Нож повсеместной расправы подкрадывался уже к капитанам первого ранга. Поговаривали, опричнина этим не ограничится и за борт полетят более высокие головы.

Первыми поволокли к Самому перепуганного раввина и еще с десяток выявленных сынов Израилевых, по пути расшибая им в кровь носы. Распухнувшая от побоев, не могущая слова сказать от ужаса, крошечная еврейская община предстала перед Верховной Тройкой, заседал в которой и посеревший от переживаемых кошмаров Психолог. Никто не сомневался в ее виновности, как и в том, что «пархатым», наконец-то, впервые во всей мировой истории наступил полный, окончательный и бесповоротный кердык. Однако в тот момент явилось спасение в лице главного инквизитора. Флаг-капитан ворвался на мостик с сенсационной новостью – только что выбили показания двух штурманов с «Юда». Оба заговорщика перед тем, как лишиться языков и пальцев на руках и ногах, раскрыли истинных вдохновителей и подписали признания. О жидомасонах тотчас забыли. Какой-то доброхот из свиты шепотом посоветовал им убираться поскорее с глаз долой. Беспрестанно благодаря небеса, «французы» выпали из поля зрения всех учрежденных комиссий и комиссариатов. И вовремя! Когда оказалось, что штурмана оговорили товарищей (что было неудивительно), кто-то вновь спохватился о семени Авраамовом. Но во всеобщей поднявшейся суматохе, не найдя сбежавших, махнули на них рукой.

Все те окаянные дни на «Юде» под ногами карателей болтался всем известный юродивый – давным-давно сошедший с катушек капитан-лейтенант.

В самом начале юродства, как только блаженного заперли в судовом лазарете, каплейт загадочно предрек скорое падение важной белой птицы. Над пророчеством посмеялись. Но на следующий же день на головы вахте рухнул с фок-марса главный корабельный интендант в парадном мундире при всех орденах и планках.

Юродивый не унялся – выпуская пену и колотясь обо все углы, пробормотал он о стальных, щелкающих ходулях, которые «отомстят мучителю». И тотчас фельдшер, попытавшийся было подстричь безумца, поранился ножницами.

За день до самого значительного на Армаде события дурак метался по своей тесной, обитой мягкими матами тюрьме. На вопросы уже весьма заинтересованного караула он отвечал с неподражаемым блеяньем: «Чую, принесете мне травки с комочка землицы». «Какая травка, какая землица?» – недоумевали охранники, он же продолжал скакать, упрямо предрекая: «Не иначе как завтра будет мне свежая травка». Не успели понять, что к чему, – на пути оказался остров.

Когда молва о подобных вещах разнеслась по Армаде, дурачка на всякий случай выпустили. С тех пор, подобрав у баталеров для себя подходящие вериги, юродивый бродил по авианосцу. В последнее время к речитативу безумного мостик прислушивался особенно внимательно. Тем более, сбылась очередная шарада о «черном дьяволе с огненным языком, поселившемся в трюме». Вскользь упомянув и о «зеленом змее, таящемся среди книг» и добавив, что «вскоре вырастут его кольца», капитан-лейтенант продолжал куролесить, волоча за собой цепи. Ко всему прочему, он постоянно цитировал следующие стишки:

Раз, два,

Бежит коза.

Спешит на пожар,

В огонь да в жар!

Кто не поспел,

Тот не съел.

А кто балбес,

Тот и съест!

Бесконечно повторяющийся куплет у многих вызвал настоящую творческую лихорадку. Одни утверждали – это определенные мантры. Другие искали в словах «коза» и «балбес» мистический смысл. Третьи были уверены – дурачок стремится к детской простоте, только и всего, ибо лишь дети могут лицезреть этот проклятый мир совершенно незамутненно. Один штурман клялся – единственным и самым верным путем к разгадке заклинания является его следующее прочтение:

Тсеъс и тот

Себлаб отк а

Леъс ен и тот

Лепсу ен отк

Раж в ад ьного в

Ражоп ан тишепс

Азок тижеб

Авд зар

Доказательствам штурмана не придавали значения, но спорщики сходились в одном – стишок твердится далеко не спроста! Что греха таить, в последнее время все ожидали новых пророчеств с тяжелым чувством. Поэтому, когда после разгрома восставших капитан-лейтенант в очередной раз принялся пускать пену, сослуживцы немедленно вызвали с «Убийцы» оперативного дежурного.

К требованию дурачка «немедля отнести его в золотую палату к петушку в серебряном платье» отнеслись самым серьезным образом. Под белы ручки безумного тотчас посадили на адмиральский катер и отправили к парадному трапу линкора.

Между тем сам «петушок» ждал провидца с плохо скрываемым волнением. За спиной Его Величества с обреченным видом топтались дешифровальщики. Сроки не терпели – было заранее приказано положить ответ не позднее чем через час после оглашения предсказания.

С самого начала все пошло не так, как надо. Правителю доложили – дурак ни в какую не желает подниматься на лифте.

– Не оставляйте его! Следом, следом! – раздраженно бросил Адмирал обескураженной охране. – Мало ли, полетит….

Следующие двадцать минут, в течение которых блаженный самостоятельно преодолевал семьдесят четыре метра по бесконечным трапам, показались вечностью, несмотря на постоянные доклады, что он несется как заведенный. Судя по сообщениям, за провидцем едва поспевали здоровенные гвардейцы. Наконец звон цепи услышали и здесь. Придворные мгновенно расступились, подавив нетерпеливые вздохи и кашель. С невероятной высоты адмиральского мостика виднелась вся Армада, застывшая в нешуточном ожидании.

Капитан-лейтенант отдышался. Радостно заплясала цепь. Обежав на глазах изумленной свиты три круга, юродивый присел у ног Самого и, спустив портки, без всякой натуги буднично «сходил по большому».

Никто и пикнуть не смел.

Наложив, таким образом, приличную кучку, провидец немедленно запросился обратно на «Юдо», да так капризно притопнул босой пяткой, что Его Величество, потрясенное не менее прочих, приказало немедленно в целости и сохранности доставить его обратно.

Когда свита пришла в себя, в «золотой палате» приступили к немедленному анализу.

Вызванные спецы, опустившись на корточки, досконально осмотрели и даже обнюхали экскременты. Появилась переносная лаборатория, со всемилостивейшего соглашения был взят образец, и врачи сгрудились над реактивами. Дешифровальщики, предприняв на другой стороне мостика мозговой штурм, чуть ли не дымились от напряжения. Все это время Его Величество, повернувшись спиной к публике, терпеливо обозревал океан.

– Бред, – шептал сам себе Главный электронщик, с отчаянием наблюдая за тем, как с самым серьезным видом дежурный штаб-врач пробует кал на вкус. – Какой дикий, невероятный, невиданный бред!..

Ему даже было не с кем поделиться своей тоской – последние события здорово укоротили офицерам языки (смутные слухи о готовящейся чистке в высших эшелонах и о внезапных арестах на «Гневном» обрастали новыми подробностями). За исключением нехорошо улыбающегося Первого флаг-капитана, все как на иголках ходили. Председатель Тайного Ведомства нетерпеливо поглядывал на работяг-дешифровальщиков, с которых и так пот катился.

– Господа! – терялся в догадках начальник группы дешифровки. – Палуба белая. Продукт черный, с коричневатым оттенком… Думайте, думайте, черт вас всех дери…

– Рабочее платье трюмных такого же цвета, – подсказывали командиру.

– Отлично! Белое и черное. Давайте, ребята, шевелите извилинами…

– Возможно, намек на новый бунт? Черное на белое? Чернь пытается уничтожить «белую кость»?

– Может, все дело в запахе?

– В расположении кучки? Обратите внимание – она наслаивается!

– Вкус! Нам нужно немедленно выяснить, каков вкус!

Командир группы, отозвав в сторону дежурного штаб-врача, который с самым значимым видом вытирал губы платочком, пытался добиться от него информации:

– Спасайте, голубчик. На лезвии балансируем…

– Обыкновенная органика, батенька, – добродушно ответствовал тот. – Немного кисловато, что доказывает наличие аминокислот в организме – только и всего.

– Может, все-таки есть какая-то специфика? – продолжал допытываться командир группы. – Спасайте! Нам через десять минут докладывать. Попробуйте еще раз, ну что вам стоит!..

– Ничего не могу добавить к сказанному, – дегустатор развел руками. – Соображайте сами, господа.

Тем временем лаборанты уже определили состав, старший лаборатории подписывал заключение; в составе взятого образца были найдены остатки волокон искусственного происхождения, возможно, мельчайшие части веревки или каната, а так же несколько мелких вишневых косточек, по-видимому компотных.

– Его Величество ждет. – Вкрадчивый голос Первого флаг-капитана поставил точку в дискуссии. Впрочем, консенсус уже состоялся. Начальник группы дешифровки решил рискнуть. Смысл пророчества на сей раз был разгадан и не терпел иных толкований.

– Аллегория ясна и понятна, – призвав на помощь все присутствие духа, доложил императору старший дешифровальщик. – Кучка кала у ваших ног – поверженные бунтари, превратившиеся в обыкновенные отходы, в ничто, в прах.

Все облегченно вздохнули.

– Прикажите убрать палубу, – распорядился император. – Приказ по Армаде – командам гулять и петь песни!

То были славные времена – морпехи звенели наградами. Щедрая рука Его Величества рассыпала по мундирам все новые ордена и медали, черпая их из двух поистине бездонных наградных ящиков. Давали за мужество, за храбрость, за верность, за усердие, за принципиальность, стойкость и сообразительность, за силу и верноподданническую слабость. Постоянно выискивались новые герои. Между тем ряды осужденных таяли на глазах. Дошло до того, что перепуганные корабельные инженеры посреди этой разухабистой рубки осмелились подать записку «о нецелесообразности поголовного уничтожения „мерзавцев и предателей“». Они ничтожнейше просили оставить «для нужд» хотя бы треть от заключенных под стражу. На прошение, не без совета Первого флаг-капитана, Его Величеством была наложена следующая резолюция – «бунтовщиков истребить всех до единого, а насчет кадров не беспокоиться, так как недостатка в трюмных не будет».

Однако трибуналы все-таки умерили прыть – теперь из каждого десятка схваченных мятежников и их пособников пятеро пожизненно сбрасывались в трюмы.

В ворохе представляемых ежедневно Тайному Совету дел – а ищейки бросились перебирать все документы, предшествующие заговору, – отыскали и «дело» пропавшего на «Чуде» лейтенантишки. Опрошенные товарищи упоминали о его готовящемся визите в некое книгохранилище. В канцелярской суете и неразберихе о пророчестве блаженного с «Юда» как-то непростительно позабыли. Правда, воспаленный, шатающийся с недосыпу начальник отдела кадров Тайной Канцелярии по приказу Первого флаг-капитана связался с «особистом» «Чуда» и рассеянно приказал тому разобраться с пропажей, а заодно прощупать непонятно откуда выплывшую библиотеку. Но на этом все пока и завершилось.

Сам же Первый флаг-капитан творил дела более важные. Нацепив очки, он взялся за пухлые досье на Психолога и Главного электронщика. Разумеется, ни тот, ни другой даже не догадывались о доносах! Разглядывая их фотографии, пыточных дел мастер предельно откровенно ухмылялся. Еще раз ознакомившись с содержимым заветных папок, флаг-капитан собственноручно каллиграфически вывел «Отправить в тайный трибунал на окончательное расследование». И, прищелкнув пальцами, с удвоенной энергией направился к очередной жертве, болтающейся на дыбе тут же, в его кабинете. Отстранив вспотевшего морпеха-сержанта, этот кесарь Ромодановский приветствовал обреченного: «Теперь ты все расскажешь, свинья».

Через пять минут «свинья», приведенная в чувство электрошоком, уже подписывала дрожащими пальцами очередное признание, флаг-капитана чрезвычайно вдохновившее. «Рука государева» даже куплетики веселые засвистала:

По улице гуляла

Веселая Катрин…

В кают-компании первого класса помощники командиров «Бешеного» и «Злобного» мрачно прокалывали погоны для очередных звезд. Они готовились заступить на место казненных начальников. Столь свирепая и неожиданная расправа произвела неизгладимое впечатление на командира «Убийцы». Контр-адмирал давно уже превратился в бледную тень при своем до небес возвысившемся флагмане. Его Величество не любил дублеров и предпочитал сам влезать во все дела на линкоре. В конце концов он разнес подчиненного в пух и прах и прогнал с мостика, как последнего пса. Оскорбленный моряк уже с утра пил горькую в зале «А» кают-компании, наиболее вычурном и роскошном. Однако ни хрусталь, ни бронзовые подсвечники, ни бюсты Дрейка и Фемистокла из чистого каррарского мрамора настроения ему не поднимали.

Тапер из вольноопределяющихся уже распахнул крышку концертного «Дельмейстера». Под шопеновские ноктюрны на соседнем столике медленно освобождалась от платья одна из наиболее способных и дорогих «манек». Грациозно расстегнутый лифчик допорхнул наконец до старого пьяницы, но тот и бровью не повел. Тогда, соскочив со столика, стриптизерша направилась к седоволосому красавцу. Обритые ножки на тоненьких каблучках смотрелись более чем соблазнительно, но сегодня все находящиеся в зале офицеры предпочитали не поднимать глаз. Все закончилось так, как и должно было закончиться, – контр-адмирал согнал мартышку с колен. Обиженно надувшись, танцовщица процокала в гримерную.

– Представьте себе, господа, – заявил адъютант командира «Убийцы», отвлекаясь наконец от грустных мыслей и пощипывая усики. – Я ведь свою прогнал! Тоже взялась выкатывать губки! Позавчера закатила форменный скандал. Не имею привычки поднимать руку на слабый пол, но что прикажете делать в подобном случае? – Адъютант затянулся душистой офицерской папироской, которую с особым щегольством выхватил из портсигара, и продолжал, разгоняя лениво тянущийся дым: – Я привел ее к себе всю в шерсти, еще хвост не оттяпан. Она и двух слов не могла связать. Забивалась в угол, дикая, стеснительная такая!.. Правда, в постели была словно кошка! – Лейтенант даже причмокнул. – И ведь любила меня, стерва… Такая ревность, стоило только мне припоздниться. А потом – как прорвало; помада, тушь, эти чертовы «недельки». Смешно говорить, но принялась шнырять по шкафам, убегать без спросу, возвращаться пьяной. Джин-тоники, баночное пиво. И пошло, и поехало. Приду – надута. Видите ли, я уделяю ей мало внимания. Сама целыми днями вертится перед зеркалом, примеряя шляпки. Нет, вы только подумайте – еще неделю назад она бегала по лианам и швырялась в кайманов плодами манго. А сейчас закатывает истерики, меняет перчатки и юбки с такой быстротой, что у меня голова кругом идет. Кончилось тем, что я взорвался. Вы бы только посмотрели, как она загремела по трапу с двумя чемоданами. Признаюсь, славное зрелище – душа ликовала!

– Эти лапочки эмансипируются на удивление быстро! – поддержал беседу капитан-электронщик. – Еще месяц-другой, и примутся свободно лопотать. Тогда тушите свет.

– Я слышал, на «Гневном» одна уже разговаривает. И никакого акцента, – заметил еще один приятель лейтенанта. – Башковита, бестия! Если дело пойдет и дальше подобным образом, нас потянут к венцу.

– Опоздали, молодые люди, – обратился к выпивающим молодцеватый врач-майор. – Уже потянули. На «Чуде» священник наотрез отказался иметь дело с первой подобной парочкой. Кончилось настоящим скандалом.

– Поп на «Чуде» ортодокс, – кивнул адъютант. – Несгибаемый человек. А вот другие пожиже будут… Я слышал, один ксендз сквозь пальцы смотрит на однополые браки. А уж что касается наших милых дам, не сомневаюсь, пойдет писать губерния…

– Прекратите молоть чепуху, господа! – не выдержал наконец тоскующий контр-адмирал. – Сами набрали под завязку этих образин. Корабли превратились в какие-то плавучие дома терпимости. Ну ладно – одна, две. Но что прикажете делать с тысячами? Они лезут уже во все дела, повсюду суют свои носы, мешаются и откровенно торгуют собой.

– И как торгуют! Совсем недавно на юте «Задиристого» тамошние шлюхи отдавались задарма, – мечтательно встрял все тот же душка майор. – Смешно сказать: гроздь бананов, две-три сигаретки. А стоило только их выбрить и облагородить, цены полезли вверх как на дрожжах. Бесхвостые стоят безумно дорого – сейчас им нужны шелк и золото. А где, скажите мне, вы найдете на Армаде столько шелка? Летуны порезали все свои парашюты!

Разгоревшийся было спор прервало появление белокурых бестий из созданных буквально накануне Охранных отрядов. В безупречно пошитых мундирах, играя офицерскими стеками, гончие Первого флаг-капитана расположились за столиками в центре. Перебрасывая ногу на ногу и отражая лампы начищенными до зеркального блеска сапогами, они потребовали гаванского рома. Стюарды, побросав чужие заказы, со всех ног бросились обслуживать напыщенных головорезов. Втайне горячо ненавидимые всеми «капитанишками» и «адмиралишками» опричники – по возрасту сплошные сопляки – повели себя настоящими хозяевами, не сомневаясь, что на их свинство никто не посмеет пикнуть. Они не ошиблись. Тапер мгновенно заиграл «Храни нам небо два солнца» – сляпанную одним из придворных весьма бездарную, но уже почитаемую в среде чернорубашечников вещичку. В душе своей проклиная все и вся, контр-адмирал, капразы, душка майор и лейтенант-адъютант были вынуждены подняться с мест, чтобы присоединиться дрожащими от омерзения голосами к полупьяному хору юнцов:

Два солнца нам небо хранит:

Одно – над нашими головами.

Другое – не менее ярко горит,

Повелевая Армадой и нами!

Тапер усердно бегал по клавишам сухими и длинными, словно лапки паука, пальцами, недоноски ревели, дирижируя бутылками. Зрелище получалось отвратительное, но никто уже действительно и пикнуть не смел.

Психолога сцапали прямо на заседании Большой Тройки, на котором торопливо разбиралось дело старших офицеров со «Злобного». Он не успел подписаться под приговором, как сам был скручен и избит ворвавшимися молодцами Особого отдела. Все кончилось. С вывалившимся языком и с выпученными глазами, в которых плавал песок, «разоблаченный» был доставлен на Высший Суд, заседающий на адмиральском мостике. И как только разглядел он в мельтешащем тумане плетеное кресло, силы окончательно оставили его. Мутными очами поводил он по сторонам и, внезапно обнаружив в толпе своего приятеля, Главврача, хотел было прошепелявить что-то разбитыми в лепешки губами, но тот лишь развел руками, философски обозначая – «что поделать, голубчик». Затем старый циник счел за благо исчезнуть за спинами флигель-адъютантов. Психолог взвыл – вернее, ему лишь показалось, что он взвыл, на самом деле из нутра его извлекся слабенький жидкий стон. Попытался он что-то выдавить в свою защиту, но его рот тотчас залепили скотчем. Главврач поспешно убрался еще дальше, к ограждению мостика. Впрочем, беспокоиться за свою участь ему было совершенно нечего: он славился, как великолепный проктолог. Так что вечером философ мог позволить себе добродушный монолог, оставшись в обществе своей больной нахохлившейся канарейки:

– Vae Victis! Еще один упавший вниз. Что поделать, бедняга не обладал самой полезной из профессий. К счастью для нас с тобой, моя дорогая, тираны редко бывают молоды.

Затем, потирая руки, мирно засел за Канта.

Ежедневно теперь команды плясали и пели песни. Однако по-прежнему эшафот не справлялся с потоком приговоренных. Из ожидающих в карцерах своей участи офицеров образовались настоящие очереди. Не все скисали – многие держались огурчиками, стараясь заразить молодецким мужеством коллег по несчастью, и шутками встречали охранников, зачитывающих списки очередных приговоренных. Оставшиеся провожали товарищей затейливыми напутствиями, прося передать приветы тем, кто уже был отправлен на небо. В ответ неслись бодрые уверения, что все приветы обязательно попадут по адресу, после чего следовало обязательное и громовое: «Встретимся у топа мачты!»

Бравада захлестнула и желтоперых лейтенантов, и пожилых каптенармусов. Считалось особым шиком встретить сообщение о собственном приговоре за картами, а затем хладнокровно довести до конца роббер. Тюремщики, по молчаливому уговору, не торопили игравших – напротив, некоторые из них следили за подобными бретерами с тайным уважением и даже с симпатией. Обычно проигравший, поднимаясь и кивком благодаря партнеров за приятный часок, оставлял свои долги на товарища, очередь которого была еще впереди. Играли на зажигалки и спички, на сигареты и припрятанные бутылочки с коньяком. Делом чести для оставшихся считалось расплатиться за ушедшего. Некоторые, через охрану, доставали себе белоснежные аристократические рубашки и щеголяли ими. Смехом и веселыми возгласами встречали новое пополнение. Новички старались не отстать в этой заразной, наперекор всему, жизнерадостности – часто взрывы хохота сотрясали битком набитые карцеры. Спорили о том, кто шагнет на гильотину следующим, сочиняли друг на друга остроумные эпиграммы и рассуждали о поэзии Бодлера и о музыке Шнитке с видом сорбоннских профессоров.

Так, между двумя подведенными к плахе инженерами первого ранга, осужденными «за тайные сношения с трюмными», состоялся обычный разговорчик:

– Никогда не соглашусь с Достоевским! – воскликнул один, когда их ненадолго оставили в покое – забарахлил механизм, освобождающий нож. Пока гильотину щедро поливали машинным маслом, осужденный горячо продолжал: – Меня коробит дурацкая аксиома о том, что если Спасение зависит от одной слезинки ребенка, то стоит от него отказаться. Полные чушь и глупость!

– В чем же дело, товарищ? – спросил другой, щеголяя накрахмаленной рубашкой. Подобно маркизу или графу времен Людовика VI, он держался с поразительным, даже каким-то нахальным, спокойствием.

– Здесь все очевидно как дважды два. На то и Спасение, чтобы не пролилось не единой слезинки. Иначе оно Спасением просто-напросто не является. Странно, что эта мысль пришла мне в голову именно сейчас, – объяснил первый.

– Можете не сомневаться – она в ней ненадолго задержится! – С этими словами, пожав руку собрату, воскликнувший закончил свой путь. Его собственная голова закувыркалась, как неправильно пущенный шар в кегельбане по специальному желобу – с тем чтобы достаться шныряющим барракудам.

В один прекрасный день на палубах были построены заметно поредевшие экипажи, а на мостик «Убийцы» доставлены представители всех конфессий. За исключением упрямого попа с «Чуда», который все то время, пока лилась кровь, вел службы и не уставал порицать репрессии, служители культов благоразумно отсиживались по каютам. Однако ксендзов, муллу и особенно раввина не спасла нейтральность. Нисколько не церемонясь, путающихся в рясах священников приволокли к лифтам фок-мачты и подняли на уже подзабытую всеми ими высоту. Там и был отдан изумительный по своей простоте приказ. Без тени улыбки, напротив, самым серьезным образом, обер-церемонийместер, постукивая для доходчивости по палубе золоченым жезлом, объявил о существе дела. Сейчас же, не медля ни секунды, служители должны были признать Божественность Главного Властителя, Его Величества, Благодетеля и Спасителя, Единственного Адмирала Вселенной.

– С вашей стороны это величайшие святотатство и наглость! – нисколько не колеблясь, бесстрашно заявил поп с «Чуда», когда его первым подвели к знакомому креслу.

Его Священность, Император, Единственный Адмирал и прочая, прочая, прочая, в новом мундире, обсыпанном серебром и золотом, безмятежно покачивался. До него не сразу дошла столь возмутительная фронда. Наконец Божественный закряхтел, щелкнул пальцами, и всемогущий Фуше – Первый флаг-капитан – весело излил волю монарха, парировав:

– А с вашей стороны, батюшка, величайшая глупость даже заикнуться о подобном. Если, милейший, вы вознамерились стать мучеником, считайте, что достигли своей цели.

Кивок – и несчастный поп, так чудесно затевавший со многими, стоящими сейчас в свите, «американку» и карамболь, полетел за ограждение. Как тень пролетел он пятьдесят два метра с возрастающим ускорением и распластался на смотровом колпаке второй башни главного калибра. Все на мостике, затаив дыхание, ждали грозного продолжения.

Следующей жертвой назначили улыбающегося как ни в чем не бывало бурята.

– Несгибаемый субъект, – с какой-то даже завистью прошептал Главный механик. – Мне бы его нервы!

Буддиста бесцеремонно подтолкнули к креслу, однако полет упрямца, казалось, не произвел на ламу никакого впечатления. Бильярдная голова его сияла.

– Довольно скалиться, чурка узкоглазая! – с молчаливого разрешения кресла прошипел флаг-капитан. – Вопрос: знаешь ли ты, кто есть сидящий сейчас перед тобою, сияющий в величии своем?

– Знаю, – тотчас кивнул лама.

– Так кто же?

– Новое воплощение Вишну!

После подобного восклицания, перепуганные ксендзы и попы скопом капитулировали и трясущимися руками приняли украшенные массивными рамами портреты Его Сияющей Божественности. С разрешения церемонийместера они уныло пошаркали к лифтам. Раввин, еще не отошедший от недавнего потрясения, клялся, что ежеутренне будет класть по двести поклонов перед Священным и ежевечерне – еще триста. Он утверждал, что, прославляя Мудрейшего, готов биться головой обо все стены корабельной синагоги. Мулла нервно пощипывал бородку – сомнения мусульманина мгновенно были отмечены всесильным Первым флаг-капитаном. Однако более всех местного Малюту Скуратова беспокоил все же невозмутимый посол Гималаев. Первый флаг-капитан, как ему казалось, не без основания, заподозрил в достойном и мгновенном ответе ламы преступное издевательство. Однако крыть ему пока было нечем – Его Божественность благосклонно отнесся к выходке азиата.

– Господи! – оборачиваясь к Главному интенданту, с тоской произнес Главный механик, которого не шлепнули только ввиду крайней в нем необходимости. – Отчего нам было не удовлетвориться островом – настоящим садом эдемским? Там находилось истинное Междуречье, колыбель колыбелей! Там все для нас оставлял Господь! Отчего же было не посидеть спокойно, не поразмыслить мудро – а затем затопить наши корыта и заняться выращиванием виноградной лозы, мирно пасти скот, сеять и убирать злаки? Возле хижин мы могли бы вечерами славить Бога за Благодать Его, любуясь вечерними облаками и удовлетворяясь плодами наших рук – переламывая хлеб и запивая его вином… Господь, сохранив нас, как единственных чад своих, дал нам шанс – все можно было начать с начала… А вернее, не начинать и больше никогда не лазить на всякие там Древа Познания и Жизни… Ан нет. Пробежали мимо с высунутыми языками!

Главврач, краем уха зацепив отчаянный монолог, не мог не возразить, правда, несколько витиевато:

– Вы не понимаете закона борьбы и единства противоположностей! Мы обречены наступать на одни и те же грабли. Уверяю – не надо бегать ни к каким юродивым. Все предельно ясно, сплошная конкретика… Вот мой любимец Кант – он внес покой Нравственности и согласился с Необходимостью, хотя непоседа Шестов и критиковал его за это! Гегель увидел мятежный Дух, толкающий мысль, а следовательно, и дела человеческие. Кроме того, свил невероятную спираль тезисов, антитезисов, синтезов, отрицаний и утверждений. Продолжая дело учителя, Франц фон Юбиус вывел закон ускорения человеческой истории. Ох уж это ускорение! Лично мне предпочтительнее всего умереть, подобно Билберту, – с книгой в руках возле открытого иллюминатора под шлепанье волн и гудение турбин. Но заметьте – в своем кресле! И мирно! Увы. Сильно подозреваю, мы вновь повторим весь путь человеческий, который медленно начинался, чуть ли не замирал в древние века, едва тек в средневековье, но в двадцатом веке приобрел вид бешеной скачки. Будьте уверены: дальнейшие события полетят с просто ошеломляющей быстротой. И месяца не прошло, а нами правит Небожитель, Зевс, Юпитер, Марс в одном лице. А мы здесь, на мостике, имеем честь представлять собой свору его полубогов. Что дальше?

Увидев, как Механик с трудом переваривает глубокомысленый ответ, медик удовлетворился тем, что грустно добавил:

– Механизм включен, и конец предсказуем. Нет! Не уйти мне в мир иной в своей уютной каюте под Вивальди и Гайдна! Не закрыть глаза на сто тридцать пятой странице Большой Энциклопедии Ван Доминика 1861 года издания… Увы, увы нам. Ждите событий!

Старый пройдоха как в воду глядел!

Особист с «Чуда», к которому вновь пришла директива – разобраться с исчезновением некоего командировочного лейтенанта, – здорово приуныл. После предыдущих блестящих отчетов наверх и не менее блестящего сыска, выявившего на авианосце огромное количество виновных, он вполне заслуженно ожидал повышения. Возня с невесть куда пропавшим лейтенантишкой решительно не входила в его планы. Карьерист, отхвативший на бунте орден, даже подумал о том, чтобы ограничиться обыкновенной отпиской, но долг и страх перед всесилием Главного взяли свое.

Честолюбец помощник тотчас материализовался в давно не проветриваемой каюте.

«Этот будет землю рыть, – подумал начальник. – Этот еще не наигрался. Ишь, как перебирает копытами».

– Вот что, дружище, – поглаживая лысину, мягко заявил тертый лис молодому горячему жеребцу. – Выясните-ка одно незначительное дельце. Так, ради успокоения совести. Вам следует разыскать некое книгохранилище. Там, этим со всего света собранным хламьем, обязательно должен кто-то заведовать. Разберитесь с той личностью – кто, откуда, вкусы, пристрастия… Не думаю, что вы хоть что-то там наскребете. Пустая формальность.

Исполнительный молодец, получив приказание, ударился во все тяжкие; каблуки щелкнули так, что у шефа в ушах зазвенело. Получив инструкции, помощник ринулся туда, ринулся сюда и с добытым по такому случаю планом отсеков «Чуда» детальным образом изучил путь, с тем чтобы не затеряться в палубах и переходах. Нюх гончей вывел его к мистической двери. Он нырнул в зеленоватый сумрак, проделал многочисленные круги от «А» до «Я» и как раз вовремя оказался перед столиком с абажуром, вокруг которого собрались заговорщики. Уже отзвучали клятвы, и карбонарии скрепили их кровью, запачкавшей их манжеты. Лихорадочно обсуждались последние детали, шли последние приготовления, диктовалось первое воззвание. Гневные речи были более чем конкретны, движения осознанны, лица пылали невероятной решимостью. Невольный шпион, попавший в самое пекло заговора, остолбенел перед адептом, словно перед каменным гостем. Сама Жакерия во всей прекрасной и ужасающей наготе явилась ему. То, что у заговорщиков повсюду были протянуты щупальца, не вызывало сомнений. «Немедля – к Самому! – мелькнуло в мозгу столь бездарно попавшегося сотрудника органов. – Измена!.. Награда за донесение…» Жалкий филер, он даже сейчас успел подумать, насколько вознесется, и на краю верной гибели примеривал мысленно орден. Честолюбец сделал конвульсивное движение назад, к дверце, но наткнулся на полку полного собрания сочинений госпожи Роулинг, и все ее «Гарри Поттеры» с ужасным шумом обрушились на ищейку. Словно магический круг Хомы Брута распался, революционная нечисть внезапно увидала его. Никто из карбонариев не сомневался, откуда явился пришелец и кем послан. Жалобно закричал он, пытаясь закрыться руками, однако яростно заработали лейтенантские и мичманские кортики. И тотчас после свершившегося правосудия сигнал был послан всем тем, кто в рубках, на юте и на баке ждал этого восхитительного часа: «НАД ВСЕМ „ЧУДОМ“ БЕЗОБЛАЧНОЕ НЕБО!!!»

Сотни губ торжественно и упоенно прошептали: «НАД ВСЕМ „ЧУДОМ“ БЕЗОБЛАЧНОЕ НЕБО!!!»

Тут же желтое знамя Ордена взвилось над авианосцем, и корабль, битком набитый ракетами, бомбами, обезьянами и людьми, взорвался уже не бунтом, но испепеляющей Революцией!

Как и предсказывал циник Главврач, события не понеслись – они просто обрушились. Наш молодой мичман, объявленный Командором, первым же декретом объявил о низвержении «прогнившего режима». Толпы рукоплескали. Следующим указом запрещался самосуд, но озверевшая от ежедневных принудительных обедов молодежь «Чуда» поймала беззаветного служаку-командира и не поленилась запихать ему в рот все десять томов «Славы великих флотов мира» Карлоса Сантьегоса. Примечательно, что, пока несчастный не проглотил последнюю страницу этого, во всех смыслах слова, неудобоваримого произведения, толпа не отставала от него, и ловкие пальцы все тех же мичманов и лейтенантов продолжали запихивать в несчастного его любимую пищу. Он скончался от заворота кишок, вместив в себя всю историю от китайских джонок до строительства линкоров «Миссури», «Нью-Джерси», «Айова» и «Висконтин». Тем временем революционный авианосец приказал застывшей от неожиданности Армаде следовать за ним. Божественный объявлялся низложенным, и тут же назначены были выборы Учредительного Собрания.

Что творилось на палубе «Чуда»! Перекинувшийся на сторону восставших симфонический оркестр, несмотря на то что его знаменитый дирижер в последний момент сбежал на катере, наяривал «Варшавянку». Люки в трюмы распахнулись, и не уничтоженные еще трюмные потоком хлынули к солнцу, рыча от радости и сметая со своего пути оторопевших освободителей. Они тотчас кинулись искать адмиральских приверженцев, а так как приверженцы попадались то здесь, то там, штыки и ножи сразу пошли в дело. Не с одной морпеховской спины понаделали ремней! Плачевным итогом столь неожиданных для самих революционеров действий явилось поголовное истребление остатков старшего офицерства.

На Конвенте сразу же вспыхнули прения. Лейтенант-техник, избранный Комиссаром вооружений, был не на шутку расстроен.

– И полчаса не прошло, как выпущен этот сброд, а главные специалисты уже кормят рыб! – без обиняков заявил он. – Где кондуктора? Их попросту растерзали! Мне нужны начальники артиллерийских складов – но они распяты на дверях в артпогреба. Более того, чернь умудрилась нашпиговать свинцом Главного ракетчика, он и слова не успел вымолвить. А между тем он единственный знал все коды – считайте, что мы без баллистических ракет, господа!

(Никто не смог возразить на это – еще пятнадцать минут назад все собравшиеся могли наблюдать, как во время народных гуляний трюмные связывали попарно усатых дядек-фейерверкеров, а затем, запихивая несчастных в дымовые мортирки, салютовали ими на потеху толпе.)

Правда, все-таки нашелся один, который был святее Папы Римского. Он подал свой тонкий возмущенный голосок:

– Кончились господа!

– Какая разница! – отмахнулся озабоченный донельзя Комиссар вооружений. – Скажите лучше, чем будем обороняться? Болванками?

– У нас осталось несколько сотен атомных мин и торпед!

– Если дело так пойдет дальше, у нас не останется ничего.

– Прикажите немедленно расставить караулы, – обратился возмущенный мичман-Командор к Комиссару внутренних дел. – Мародеров расстреливать на месте. Без суда и следствия. Но только мародеров!

– Они все хороши, – мрачно пробурчал силовик. – Черт нас дернул открыть карцеры. Ума не приложу, что теперь делать с этим быдлом.

В подтверждение его грустным выводам, даже сквозь наглухо задраенные иллюминаторы первого вип-салона, где шло историческое совещание, прорывался яростный рев победителей. Судя по всему, фейерверкеры еще взлетали.

Особую тревогу вызвала участь летчиков – на борту дежурных «стратегов» хранились спиртовые цистерны. Но летуны сами отбили натиск громил, догадавшись включить двигатели. Грабители, оказавшиеся в непосредственной близости от каждого такого заработавшего сопла, рассыпались горстками пепла.

– Нам нужны революционные патрули, – заявил мичман-Командор. – Немедленно отберите наиболее сознательных – иначе долго мы не продержимся.

Одобрительный кивок впервые вышедшего из своего добровольного заточения адепта-Магистра был ответом на решительность ученика.

– Обратите внимание на семнадцатый год! – заметил при этом учитель. – Контрреволюционная толпа, дабы учинить беспорядки, взломала винные погреба в Зимнем. Сотни и тысячи упивались и захлебывались в вине рядом с бочками крымской «Массандры». Положение сложилось критическое. И что сделали большевики?! Все вылили в Неву. А недовольным заткнули рот пулеметами – вот достойнейшее решение!

Услышав подобное, мичман еще более воодушевился. Был отпечатан очередной декрет, созданы отряды с повязками на бушлатах, направлены оперуполномоченные. Патрули, наделенные всеми правами, отправились в самые укромные уголки корабля.

С одной стороны, пришлось подавлять вылазки анархистов – этих обкладывали, как зайцев, в тупиках и каютах. С другой – не прекращались расстрелы сторонников монархии. Особист с «Чуда», так неожиданно и так поздно для самого себя открывший ужасную тайну, успел распахнуть иллюминатор в каюте и с тоской выбросился в океан. Подобно соляной кукле Рамакришны, он растворился в бездне со всеми своими честолюбием, мечтами и наградами, и о нем тотчас было забыто. Другим повезло меньше – морских пехотинцев разрывали на части и тут же, вместе с одеждой и амуницией, съедали трюмные, несмотря на строжайшие постановления Конвента. Члены Ордена были категорически против подобных безобразий, однако библиотекарь оставался невозмутим. Более того, удивив всех, заявил на очередном Совете:

– Отделяйте зерна от плевел! Одно – монархисты и примкнувшая к ним мразь. Совсем иное – благородная ярость масс. Придется мириться с нею. Более того – направлять ее в нужное русло, ибо нет ярче пламени, чем пламя борьбы! Тем более, если враг не сдается…

Комиссар права, лейтенантик-юрист, пробовал было возразить, что враг как раз-то и сдался, за исключением нескольких случаев, и засвидетельствовал, что неприятель поднял руки вверх весьма быстро, но адепт слушать ничего не желал!

– Игры в бирюльки закончились! – отвечал засомневавшимся. – Взяли власть – извольте ее удержать. Уверяю – здесь любые средства хороши. Конечно же, хочется быть добренькими, гладить всех по головке. Не получится! Особенно сейчас…

– Вы измывательство распоясавшейся толпы называете «благородной яростью»? – не выдержал один из членов Конвента, расстроенный тем, что переворот, совершенный так легко и весело, привел к подобным результатам. – Они занимаются каннибализмом и тут же на костях пляшут «яблочко»!

– Что касается недобитых адмиральских прихвостней и подстрекаемых ими бандитов – мы действительно должны быть беспощадны, – сухо отрезал адепт. – Но ненависть низов совершенно оправдана. Так воздержимся же осуждать, ибо обреченная ярость копилась годами беспросветного существования.

На этот раз впервые тягостная тишина была ему ответом. Поглядев на унылые физиономии растерявшихся заговорщиков, учитель продолжил:

– Гораздо важнее для нас поддержка знамени Ордена на кораблях Армады. Не сомневаюсь – восстание вспыхнет повсеместно! Однако контрреволюция не дремлет! А посему – немедленное и поголовное вооружение всех преданных нашему делу. Полная боевая готовность! Учет и контроль боеприпасов и продовольствия. Повсеместная борьба с проституцией и спекуляцией. Привлечение на свою сторону не запятнавших себя сотрудничеством с монархией спецов. Так что засучите рукава – нас ждут дела поистине титанические. Если, конечно, не распустим сопли и слюни! И то: вправе ли мы на вершине исторического момента скисать и кормить себя интеллигентскими побасенками? Вправе ли хоть на секунду засомневаться в сделанном?

Молодые революционеры во главе с Командором со вздохом согласились – не в праве.

– Тогда – за работу!

* * *

Контрреволюция тем временем не дремала. Она пребывала в шоке. Это был полный, окончательный ступор адмиральского мостика. Проклятый авианосец болтался, как бельмо на глазу, всего в полутора милях, и страшный флаг его был отчетливо виден последнему салаге на оцепеневшем линкоре. О том, чтобы навести великолепные орудия «Убийцы» на предательский корабль, направить на него все ракеты, все зенитки, все торпедные аппараты и одним залпом оставить на месте отступника огромные пузыри, не могло быть и речи. Никто, даже Первый флаг-капитан, не сомневался – ответный убийственный залп не заставит себя ждать. Подобное развитие событий стало бы бесповоротным концом народившейся цивилизации. А умирать в самом начале славных дел Божественный не хотел категорически. Гробовое молчание царило на «Юде» и на эсминцах. Казалось, сбывается прорицание Вельвы, и Рагнарек надвинулся. Между тем «Чудо», выкинув сигнал «ВСЕ ЗА МНОЙ», принялся на полном ходу удаляться с непоколебимой уверенностью, что остальные последуют его ошеломляющему примеру. Однако любимое детище Первого флаг-капитана – Тайное ведомство – успело посеять семена ужаса на ржавеющих корытах. Еще не разобрали гильотины на баке «Убийцы», и их постоянно натачиваемые ножи угрожающе нависали. Лишь «Гневный», на котором вспыхнула перестрелка между сторонниками и противниками Божественного, на то время, пока восставшие захватили рули, принялся неуверенно рыскать за революционным авианосцем. Но монархисты на нем, судя по всему, быстро взяли верх. Сбившись с нового курса, пришибленно, словно побитая собака, эсминец вернулся на место. Таким образом, «Чудо» остался в одиночестве. Многие в свите облегченно вздохнули. Но это не меняло дела! Оставалось бессильно следить за тем, как вдали растворяется гигантская туша отщепенца. Худшие предположения сбывались; посыпавшиеся на мостик рапорта Службы имперской разведки убедили присутствующих в совершенно патовой ситуации.

– Мятежники отвергают вашу Божественность! – доносили креслу.

– Преступники обнародовали программу!

– Они приняли декларацию Прав и Свобод!

– «Стратеги» и объемные бомбы в их руках – в случае нападения бандиты угрожают ответной атакой!

– Полный идиотизм, – сквозь зубы пробормотал взопревший Главный артиллерист. – Какое там нападение! Какая атака! На «Чуде» двести сорок три атомных заряда, не считая пяти тысяч девятисот пятидесяти трех бомб объемного взрыва и десяти тысяч торпед. Достаточно садануть одним-единственным снарядом в этот муравейник – и воцарятся Пустота, Ничто, Апокалипсис с его всадниками! Я даже представить себе не могу, что произойдет! По всей видимости, океан испарится, звезды попадают, от луны посыпется радиоактивная пыль… Истинная потеха для сатаны!

– Мы сами себя поймали за яйца! Вы мне только скажите, зачем грузили на галоши все это дерьмо? – раздраженно огрызнулся Главный механик. – Что теперь делать с артпогребами? Какого дьявола надо было складировать столько торпед и создавать многослойный пирог из динамитных шашек? Чувствую – теперь будем болтаться, держа друг друга на прицеле.

– А что прикажете делать, голубчик? – Главный артиллерист выжимал уже третий носовой платок.

– Что сейчас делать – не знаю, – честно ответил Механик. – Но если и на этот раз дурацкий кризис завершится благополучно, одно посоветую – бросайте-ка за борт ваши дурацкие хлопушки! Теперь они уже совершенно бесполезны. Поймет Старик незатейливую, как понос младенца, истину – удержится на троне, более того, будет править вечно! Не поймет – всем нам наступит безвременный и совершенно определенный каюк. Но он не самоубийца, этот наш Божественный.

– Вы предлагаете выкинуть ракеты и бомбы?

– А иного выхода и быть не может! Ну, скажите на милость, зачем они нам теперь? Делать «козу» Америке? Так ее и без нас не стало. Напротив, имея и дальше всю эту чертову кучу, мы сами себя уничтожим. А так – от греха подальше. И власти нашего старикашки никто и никогда угрожать не будет! А что еще надо для патриарха?

– Немыслимо! Возмутительно! – вспыхнул Артиллерист. – Что вы несете?

– Вот она, Хиросима! Вот Нагасаки – в одном лице! – ответил Механик, тыча пальцем на удаляющееся «Чудо». – И каким образом мы спасемся, если этим бездельникам взбредет в голову начать боевые действия?

Боевых действий и в помине не было. Для мичмана и его карбонариев новость о том, что никто не последовал за «Чудом», стала первым потрясением. Подобно хворосту заполыхали споры – от чего случилось подобное и кто виноват, но крики ровно ничем не закончились. Адепт все то бурное совещание просидел половецким идолом. Некоторые члены Конвента, сейчас, как никогда, нуждающиеся в водительстве, принялись бросать в его сторону весьма недобрые взгляды. Он и ухом не вел. Делать нечего, юнцам-комиссарам пришлось смириться с действительностью. В конце концов, огромное корыто, со скучившимися на нем самолетами, целиком и полностью принадлежало революции. Разумеется, решение атаковать Армаду для восставших было решительным самоубийством. Но, с другой стороны, самый тупой якобинец на авианосце знал – как бы ни бесился на этот раз Божественный, он и пальцем не посмеет тронуть четырнадцать миллионов тонн взрывчатки. Тем не менее всю первую ночь комендоры находились у заряженных орудий. Все, что только могло стрелять, за исключением ракет, код от которых был утерян окончательно и бесповоротно, приготовилось к бою. Однако сумрачным утром океан катил такие же тоскливые валы, какие он катил и вчера. Армада, не смея подойти, по-прежнему маячила на мутном горизонте – и ничего не случалось.

День, второй – напряжение стало спадать. Подступили проблемы насущные. Засучив рукава, Командор, с благословения адепта, хватился было проводить демократические реформы. Но, вопреки всем расчетам, трюмные и не думали угомоняться! По ночам шел систематический грабеж кают. На юте устроили настоящую «барахолку» и торговали крадеными вещами, не стесняясь патрулей, которые, впрочем, зачастую принимали участие в торге. Пьяная матросня с гармошками, лузгая невесть откуда появившиеся семечки, слонялась по всем трапам. Особенно осмелели притихнувшие на первых порах «маньки» – проституция весьма скоро превратилась в бич, который до смерти готов был запороть остатки нравственности. Не лучше дело обстояло на баке – распоясавшаяся толпа вполне зримо требовала для себя хлеба и зрелищ. Летчики, оказавшиеся единственной более менее организованной силой, не смели покидать кабины своих машин. Надвигалась необходимость хотя бы временной диктатуры, о чем было решительно заявлено на Конвенте донельзя удрученным Комиссаром права.

Конвент признал – «низы» упорно, и даже как-то злобно, продолжают сопротивляться порядку. Мгла неопределенности сгущалась. О самом робком нападении извне, которое ненадолго могло бы сплотить массы, и мечтать не приходилось! На очередном сборище Командор ощущал направленные на себя недоверчивые взгляды – ропот, пока еще глухой, чувствовался везде, и уже нависла дамокловым мечом тревога.

– Нам жизненно необходимо перейти к нормированию продуктов, – доложил Комиссар продовольствия. – Многие склады разграблены. Кое-что удалось отстоять, но только карточная система спасет положение!

И со всех сторон прорвало:

– Сутенерство достигло угрожающих размеров.

– Торговля оружием перешла все границы.

– Поймана банда врачей, синтезирующих наркотики.

– Хватит! – взревел мичман, с мольбою оглядываясь на адепта. Учитель вынужден был согласиться – развязность победителей зашла слишком далеко, однако опять ввернул речь о врагах, явных и тайных, которые намеренно вводят неокрепшие души в вполне понятный контрреволюционный грех.

– И где, где, по-вашему, эти враги? – сорвался на этот раз Комиссар права.

– Ваша прямая обязанность – выяснить где, – процедил адепт. – Так займитесь ею немедленно.

Созданная «чрезвычайка» не отличалась своеобразием. Оставшихся в живых трюмных пришлось загнать обратно в нижние отсеки, из которых их еще недавно с такой помпой освободили. «Партизаны» – все эти бывшие учителя, продавцы и каменщики – и примкнувшие к ним первогодки заволновались, но были смяты и раскиданы. Со шлюхами обошлись более гуманно – девиц-обезьян рассадили по плотам и шлюпкам. Вместе с проститутками за откровенный саботаж были высланы два десятка инженеров-интеллектуалов и редактор корабельной газеты. Диссиденты во главе с редактором отплыли на последнем баркасе. Замелькали весла. Стриптизерши прощально махали платочками из дефицитного парашютного шелка. Инженеры и редактор затянули удалое:

Она подмигнула еще разок!

Сняла чулки и распустила поясок.

Нижние чины, облепившие борта, мачты и надстройки «Чуда», мрачно прислушивались к пению. Но кое-кто и радовался! Всем уже была известна Манька-комиссарша, разбитная, жестокая приматка, с которой несколько раз тщетно старались состричь шерсть. У нее, единственной, она тут же вновь нарастала какими-то ржавыми клочьями. Эта заросшая хвостатая дрянь безошибочно выбрала своим покровителем мичмана-Командора и повсюду теперь слонялась за ним. Она не вынимала папиросы из пасти, научилась лихо, с двух лап, стрелять из револьвера, наповал шлепая «контру», и плотоядно показывала желтые, прокуренные насквозь клыки, вызывая отвращение и почти что мистический ужас не только у бывших подруг, но и у видавших виды матросов. Сейчас, вскарабкавшись на невероятную высоту, комиссарша раскачивалась на антенне мачты, визжа и щелкая зубами.

Репрессированные отплыли достаточно далеко, когда на мостике возник и сам Командор – проследить за выполнением очередного декрета. Команда, за исключением верной обезьяны, встретила его красноречивым молчанием. Потоптавшись, мичман счел за благо удалиться обратно в рубку. Впрочем, и там, в среде соратников, молчание было не менее выразительным.

* * *

В тот же самый проклятый день перепалка в Конвенте приобрела чрезвычайно острый характер.

– Революция запуталась, – честно и прямо открыл заседание Комиссар продовольствия. – Нерешительность и недооценка факторов привели к катастрофе. Стоит ли указывать на того, кто виноват во всем этом дерьме? Сдавайте полномочия! – неожиданно гаркнул он, воткнув в мичмана железный взгляд и не менее железный браунинг. – Мы с товарищами посовещались и решили, что вами займется Особый Трибунал!

Друзья доморощенного Брута, а среди них Комиссар права, Комиссар вооружения и Комиссар внутренних дел, тут же согласно поднялись с мест. Исключение составил Комиссар иностранных дел, совершеннейший бездельник за полным отсутствием каких бы то ни было «внешних сношений».

Дальше вышло совсем уж нехорошо! Инстинктивно Командор вырвал браунинг из рук предателя – он и думать-то ни о чем не думал, и хотеть ничего не хотел, но случился конфуз. Заговорщики уже замахнулись кольтами и парабеллумами, когда Манька-комиссарша, прикорнувшая до этого в углу, показала всю свою виртуозность. Грохнула отчаянная пальба, кают-компания занавесилась дымом, глаз обезьяны изумил бы даже самого отъявленного киллера – недовольные в один момент, на редкость избирательно, были убиты. Комиссар иностранных дел, вокруг которого образовались просторные бреши, не успел пошевелить бровями. Таким образом, вопрос о власти исчерпался сам собой. Оставшиеся в живых, впечатленные увиденным, решили прикусить языки, а Манька как ни в чем не бывало задымила очередной папироской.

– Не впадай в уныние! – приказал адепт потрясенному ученику. – Сама судьба хранит того, кто обладает горячим сердцем, чистыми руками и холодной головой. За дело, товарищ!

Командор уныло согласился с учителем, что и впрямь и «судьба его хранит», и «пора бы и за дело» – однако с тех пор благоразумно не расставался со своей грозной телохранительницей.

Комиссар иностранных дел не мог больше сидеть сложа руки. Его идею поддержали – любой ценой нужно было отвлечь от бытового хулиганства приунывших корабельных босяков. Нескольких летчиков, замордованных постоянными дежурствами, вызвали на заседание, где им всучили агитационные листовки, которые оригинальностью не отличались (увы, башковитый редактор был уже выслан). Косясь в сторону бесшабашной Маньки, лейтенанты подчинились приказу.

В задачу двух громадных «стратегов» входило сбрасывание двух тонн листовок на головы сановных «кровопийц и душителей» и взятие звукового барьера на высоте топа-мачты «Убийцы». Вскоре члены Конвента с удовлетворением услышали потрясший палубу знакомый вой двигателей. Радио «Чуда» сообщило об исключительно мирной миссии посылаемых, заодно объявив, что революционный воздушный флот имеет право на любые маневры. Но случилась вещь совершенно предвиденная, о которой в последнее время только ленивый не судачил. Неутомимые охотники за серебром и золотом все же проникли в недра машин, беспощадно распотрошив внутренности бортового оборудования. Вандалы перекусили плоскогубцами попавшиеся им под руку провода. В довершение всего полупьяные ремонтники кое-как проверили технику. Итог оказался закономерен – монстры рухнули в океан со всеми своими листовками и захваченным боезапасом. Катастрофа вызвала озлобленный ропот остального летного состава. На следующий же день после неудачной вылазки авианосец лишился половины летательных аппаратов. Авиаторы целой стаей, состоящей из вертолетов, «транспортников», разведчиков и истребителей, перемахнули на «Юдо». Воем и проклятиями встретил Конвент сообщение о столь массовом побеге, но было поздно что-либо предпринимать.

* * *

Эти роковые ночи и дни Его Божественность провел на ногах, отказавшись от кресла, более того, даже не поворачиваясь к нему. Днем и ночью не сводил он воспаленных глаз с набитой якобинцами туши. Чай и сухарики, подносимые павлином-камердинером, отвергались. Хотя последние события сказались на желудке, старик не сдавался и, временами стискивая от боли челюсти, лишь хрустел зубами, словно стараясь стереть их в порошок. Даже известие о бегстве с «Чуда» летного состава не заставило его радостно вздрогнуть.

Первый флаг-капитан все-таки решился обеспокоить патрона:

– Ваша Божественность! Весьма желательно всех сдавшихся летчиков после допроса раздробить на колесе, с отрезанием частей тела – поначалу рук и ног, а затем и голов. Я уже распорядился о сколачивании эшафота.

Его Божественность даже не пошевелился.

– По моему приказу приготовили соль: нескольких из этих подонков, после того как с них будет снята кожа, решено засолить и отослать в бочонках обратно к их подельникам, – продолжал фантазировать Первый флаг-капитан. – Думаю, это послужит для остальных окончательным и бесповоротным уроком.

Адмирал поразил всех своей задумчивостью.

– Прикажете испробовать усовершенствованный электрический стул? – продолжал настаивать изувер.

– Сундуки с наградами – немедленно сюда! – неожиданно проснулся скрипучий голос.

Недоумение перекосило физиономию любимца.

– Приказываю доставить сундуки, – повторил Его Божественность, вызывая уже всеобщий ажиотаж.

Свита загудела.

Впрочем, в толпе придворных толклись и те, кто совершенно не интересовался молодцами-летчиками. Перебравшийся на «Убийцу» капельмейстер, несмотря на мятежи и революции, твердо вознамерился во что бы то ни стало поставить «Золото Рейна». Маэстро требовал всесторонней помощи для театрального действа, подобного веймаровскому – с громами, молниями и тысячной массовкой. Компанию ему составлял очкастый генетик – этот спал и видел во сне новые лаборатории. Беременная самка была опутана датчиками. Гомункулус готовился вот-вот появиться на свет. Ученый нервничал – ему не подписывали ни одной бумаги.

– На хор пойдет не менее двухсот человек, – шепотом делился с ним дирижер. – Только шлемов и щитов тысяча сто пятьдесят единиц! Из скалы должен забить фонтан, да такой, чтобы всех до печенок пробрало. Я уж не говорю о девах-воительницах! Есть идея снабдить их ранцевыми ракетными двигателями.

– Мне отказываются ремонтировать холодильные камеры, – осторожно возмущался врач. – Неизвестно, где хранить капсулы. Форменное безобразие – топчусь здесь уже третьи сутки…

– Коньяк, коньяк, милый вы мой! – возбуждаясь, перебивал маэстро. – Чудеса делает с любым чиновником, можете поверить. У меня остались кое-какие запасы – и с морпехами нет проблем, по крайней мере дымовые шашки для первого акта уже девать некуда. Так что обещаю вам грандиозное зрелище. Дайте ранцы – и я устрою полет валькирий, да такой, что мало не покажется!..

– Что вы мелете? – прошипел гениям бледный от гнева и напряжения Главный электронщик, избежавший гильотины по той банальной причине, что ему, как и Механику, просто не нашлось замены. – Мы вот-вот взлетим на воздух, а вы носитесь со своими декорациями и холодильниками. Кому все это нужно, тем более сейчас…

– Ошибаетесь, голубчик! – запальчиво ответствовал дирижер. – Поднимутся и падут империи, но «Персифаль» и «Лоэнгрин» бессмертны! Зарубите это на своем носу.

– Господа, когда же все это кончится! – простонал после подобной отповеди Главный электронщик. Он готов был сгореть от отчаяния, окончательно уверившись, что находится среди сумасшедших.

Тем временем Адмирал в третий раз вспомнил о наградных сундуках.

– Для чего ему понадобились ордена? – нешуточно волновались флигель-адъютанты. Умница Главный механик разъяснил перепуганной молодежи:

– Ларчик прост. Перебежчиков наградят, и, по видимости, высоко.

– ???

– В данном случае это единственно верный стратегический ход, – подтвердил Механик. – Последний шанс переманить заговорщиков и избежать взрыва – награждать и прощать. Нет, старик умен, – пробормотал он затем совсем тихо. – Пожалуй, если все так покатится дальше, бульдог сумеет удержаться!

– Наградные сундуки – к Его Божественности! – взвился Первый флаг-капитан. – Прикажете сюда доставить наших смельчаков? – без тени стыда осведомился затем у Самого. И, проследив за утвердительным кивком, ненавидимый всем мостиком подлец как ни в чем не бывало распорядился, чтобы с летунов «и волосок не упал». Распоряжение насчет «волоска» поступило весьма вовремя – дыбы в глубине линкора уже заработали.

* * *

На этот раз ход Его Божественности был действительно стратегическим! Слухи о том, что случилось, тотчас достигли мятежного «Чуда» – радио «Голос „Убийцы“» вовсю транслировало интервью с бегунами-летчиками. Командор приказал глушить вражий рупор, но, как всегда, опоздал; диссиденты, размножающиеся на авианосце со скоростью блох, вооружились портативными радиоприемниками, жадно ловили новости и передавали их по отсекам. Особенно потрясли тайных слушателей откровения интеллектуала-инженера, одного из тех, кто был так опрометчиво выслан на злополучном «философском баркасе». Не стесняясь в выражениях преданности Божественному, инженер расписывал преимущества новой жизни. Разумеется, его тотчас же обеспечили работой и достойными условиями проживания, а именно трехкомнатной каютой первого класса. Ко всему прочему, политический иммигрант получил чин полковника гвардии с привилегией участвовать в церемонии развода почетного караула по нечетным дням недели.

Все эти откровения разъедали на «Чуде» людей. Недовольные продолжали плодиться, как опарыши, и члены Конвента держали совет еще более подавленными.

– Необходимо немедленно пресечь беззастенчивую пропаганду! – распорядился адепт. – Установите мощные глушители! По внутренней ретрансляции рекомендую пустить бравурную музыку. Революционные марши быстро поднимут настроение.

Мальчишки-заговорщики выслушали рекомендации, пребывая в полном и окончательном унынии. Все разбрелись, оставив Командора наедине с верной Манькой, которая увлеченно ковыряла в носу.

После подлой измены авиаторов мичману ничего не оставалось, как ликвидировать оставшихся летчиков. Тем более, расправ требовали разъяренные массы, втайне завидовавшие перебежчикам. Трибунал славился скорой расправой. Некоторые из летунов кричали Командору и Маньке, которая ловко пихала патроны в револьверный «барабан», готовясь в очередной раз показать свою виртуозность:

– Где ваша Конституция? Где хваленые равенство с братством?

– За борт их! – не выдержав, скомандовал Командор.

Библиотекарь одобрил поступок ученика, но среди бывших товарищей по Ордену произошел новый раскол. Недовольных поддержали авиационные техники. По общему мнению, нельзя было вымещать на последних «спецах» революционную ярость. Теперь техники наотрез отказались прогревать моторы оставшихся исправных «стратегов». Более того, на следующую ночь суперсверхзвуковые стратосферные бомбардировщики вовсе оказались без прикрытия – охрана попросту разбрелась. Грабители тут же растащили дюраль, резину, теплоизоляционные плитки и драгоценные платы, оставив после себя лишь безжизненные скелеты с уныло откинутыми колпаками кабин. Ко всем прочим трофеям черного рынка добавились качественные медные маслопроводы, и буквально через несколько часов на авианосце появился недурной самогон.

Дела пошли вовсе кисло, когда Конвент, уже нисколько не опасаясь Маньки-комиссарши, обвинил мичмана в неумении организовать элементарную службу. Критиканы, на сторону которых перешел Комиссар иностранных дел, моментально удостоились звания «политических иуд». Командору еще удалось наскрести кое-каких сторонников и арестовать предателей, но бессонница и расшатанные нервы крепко шарахнули по его здоровью. Теперь он в одиночестве бродил по мостику, пристально вглядываясь в виднеющиеся огни Армады и пугая своим видом вестовых. Кроме всего прочего, мичмана взялся преследовать призрак того самого, давно позабытого командировочного лейтенантишки с «Юда». Убиенный постоянно попадался ему навстречу во время ночных прогулок. Кончилось тем, что Командор заперся в рубке несчастного корабля, но лейтенант упрямо продолжал являться и там, таращась пустыми глазницами и безмолвно ухмыляясь. К фантому вскоре присоединилась не менее призрачная компания недавно скинутых за борт летунов. Высвечивались из всех углов еще какие-то мерзкие рожи, умоляя вспомнить и о них. А время безнадежно утекало! Запертые в носовом корабельном карцере заговорщики строили новые козни и потихоньку подпиливали замки. Караул беспробудно пил. Авианосец разваливался, словно сырой пирог. Толпы санкюлотов совершенно распоясались и по-прежнему время от времени вешали кондукторов. Оставшиеся в живых механики и инженеры отказывались выходить на вахты. Какие-то подлецы отключили электричество, и теперь лишь зарево разжигаемых прямо на палубе костров, в которые кидали обломки мебели, освещало темный, донельзя замусоренный корабль.

История завершилась быстро – с треском лопнуло стекло рубочного иллюминатора и к ногам измотанного видениями Командора шмякнулось нечто. Это нечто при ближайшем рассмотрении оказалось обезьяньей оскаленной головой. Перед тем как обезглавить комиссаршу, в пасть ей запихали ее знаменитый револьвер. Следом в рубку ворвались бывшие товарищи, имея в руках молотки, железные прутья и грифели. Закутавшись, словно в тогу, в тяжелую гардину, обезумевший мичман ждал своих освободителей. Голова верной Маньки с револьвером в зубах скалилась возле его ног.

Пока предводителя с усердием превращали в решето, обесточенный, разломанный авианосец обреченно качался в серой мгле очередного утра. Наконец собравшимся шаромыжникам объявили об окончании революционной эпохи. Тут же, с наступлением дня, заговорщики созвали личный состав на последний митинг. Изо всех щелей вперемежку со своими бесхвостыми подружками поползли заросшие щетиной, утратившие человеческий облик тени в бушлатах. Один лишь вопрос встал на повестке – немедленное покаяние и присоединение к установленному порядку вещей. И сигналы оповестили пространство о полной и безоговорочной капитуляции!

Нет, кар и расправ не последовало. Гильотины демонстративно разобрали, к тайному неудовольствию Первого флаг-капитана. Правда, бросились искать главного возмутителя, но библиотека как в воду канула – даже самые тщательные поиски и выстукивания по перегородкам ничего не дали. Там, где, по утверждению свидетелей, должны были находиться заветная дверца, а за нею алфавитные «кольца» с миллионами томов, рукописей и фолиантов, следователи наткнулись на коффердамы, доверху заполненные всякой дрянью, от которой пришлось зажимать носы.

Тем временем блаженный вновь дал знать о себе! Адмирал распорядился немедленно доставить провидца.

Дурачок, как водится, сам взобрался на мостик, сопровождаемый запыхавшейся охраной. На этот раз, подбежав к Самому, юродивый ловко выхватил из адмиральских ножен инкрустированную слоновой костью и бриллиантами дамасскую саблю. Не успели все охнуть и схватиться за кортики и навахи, как сабля описала над башнями сверкающую дугу.

Дешифровальщики приготовились поднапрячь извилины. Тотчас посыпались разнообразные предложения, но Главный механик прекратил диспут радостным восклицанием:

– Ваша Божественность! Я, кажется, знаю разгадку шарады!

Дождавшись благосклонного кивка, Механик прошептал на ухо Божественному ответ, Адмирала полностью удовлетворивший.

Под бодрую медь оркестров с кораблей тотчас посыпались боеприпасы. Булькали затапливаемые атомные торпеды, с шумным плеском падали объемные бомбы, а следом целыми грудами уходили на глубину взрыватели. Тяжело хлюпались о волны снаряды главного калибра, шлепались ракеты и разная артиллерийская дребедень. Океан благосклонно проглатывал гранаты, ракетницы, запалы, брикеты динамита, бесформенные комья пластида и бочки с порохом – между тем беспрерывно подносились и вываливались новые тонны. Выполняя монаршую волю, матросы в течение двадцати четырех часов вынесли, выкатили и выбросили все базуки, переносные ЗРК, десантные пушечки, крупнокалиберные патроны к зениткам, карбид и дымовые шашки. Ящик летел за ящиком, снаряд за снарядом, пулеметная лента за пулеметной лентой. Планы перевыполнялись – несмотря на приказ оставить в покое камбузы, на «Отвратительном» за борт полетели даже кухонные ножи. С легким сердцем командир ударного эсминца первым отъехал рапортовать Самому о досрочном выполнении государственной задачи. Следом поспешили и остальные! Матросы тысячами падали от усталости, но головная боль Его Божественности была снята раз и навсегда. В никуда ушло сто пятьдесят тысяч двести восемьдесят семь тридцатичетырехдюймовых снарядов, пять тысяч триста тридцать три атомные бомбы, без малого шестьсот тысяч ракет и торпед, бесчисленное количество патронных ящиков и прочей мелочи. Навахи и резиновые дубинки – единственное, чем решено было утешить морпехов!

Разоружение дало немедленные результаты. Эсминцы, авианосцы и линкор наконец-то показали облепленные водорослями и ракушками ватерлинии, безнадежно упрятанные ранее в океанской толще, и закачались, словно поплавки. Механик и еще несколько пацифистов радостно потирали руки. Главного Артиллериста на всякий случай заперли в его каюте. По предложению все того же Механика, на дверь каюты повесили поистине амбарный замок. Справедливости ради стоит заметить – это была далеко не лишняя предосторожность.

Взрыв энтузиазма по поводу гениальности вождя прогремел повсеместно. Никто, даже Главврач, не мог понять, что случилось, но после того, как последняя бомба мирно пустила пузыри, а неудавшиеся революционеры были поголовно амнистированы, обожание Властителя приобрело черты чуть ли не массового помешательства. Эпитетами типа «мудрейший из мудрых» было не удивить редакторов. Корабельная печать его превозносила. Молва славословила. Складывались легенды. Возникло поверие, согласно которому мостик, где находится Божественный, по ночам начинает светиться каким-то особым сиянием, похожим на огни Святого Эльма. Главный корабельный философ не имел ничего против той новости, что больным достаточно увидеть Божественного – и начисто излечиваются не только мигрень и запоры, но и геморроидальная лихорадка. Частенько возле фок-мачты линкора стали собираться толпы калек в отчаянной надежде разглядеть Целителя. Стража, научившаяся виртуозно работать дубинками, как правило, гоняла страждущих. Но на этом и останавливалась. Первый флаг-капитан со всей своей братией слонялись без дела – увы, теперь им совершенно не надо было доказывать батогами и розгами простую истину, которую все и так прекрасно усвоили. Да и кто, находясь в здравой памяти и в добром рассудке, не славил теперь Мудрейшего?

Наконец наступил тот великий час, о котором торжественно раструбили по всем кораблям. Подопытная обезьяна благополучно разрешилась от бремени. Детеныш ее в специальной капсуле был уже доставлен на мостик. Корыта опоясались праздничными флажками, и матросы, больше смахивающие на подельщиков Джека Воробья (беднота донашивала обноски, хотя уже заработала первая фабрика по пошиву обмундирования), проорали троекратное феерическое «ура» Отцу моряков.

* * *

Впервые Юпитер снизошел до смертных, спустившись к ним на палубу! Ах как оглушительно салютовала Армада его появлению специально оставленными для подобных случаев холостыми зарядами. Какой звон стоял в ушах простых оборванцев, когда мимо них торжественно проходили ряды морпехов-волынщиков. За гвардейским караулом следовали императорские барабанщики, за барабанщиками – знаменитый оркестр, гремевший на всю ивановскую литаврами и усердно наяривающий новый гимн «Нам радость явили Небеса». Священники следовали за оркестром. Лама сверкал и сиял подобно солнцу. Он уже прославился сочинением собственной притчи о мудром слоне и глупом тигре, в которой под слоном вывел того, кого именовал теперь с постоянным почтением самим Майтрейей. («Ай да ловок лама!» – воскликнул на это пьяный по такому случаю Главный механик.) За священниками выступали статс-дамы, научившиеся танцевать и грациозно кланяться. (Купирование хвостов давно уже превратилось в рутину. Виртуозы пластической хирургии создавали для двора настоящих красавиц.) Затем по натертой до упомрачительного блеска палубе простучали своими башмаками и жезлами церемониймейстеры, гусиным шагом прошлась личная охрана Божественного, проследовали Командир корпуса морской пехоты и Первый флаг-капитан – несколько пошатнувшееся в своих позициях, но все еще всемогущее «око государево». И уже после шляхты и верного мамелюка выступал Единственный, с единственной серебряной шпорой на правом сапожке. Отзвучали гимны, поутих животный рев личного состава, бескозырки и фуражки вновь оказались в руках бросавших – и всеобщий молебен начался. Старались попы и ксендзы, не отставал от них мулла, раввин, кажется, перекричал всех – за его спиной во время эмоционального выступления скрипка попросту изошлась на визг.

Дискуссия между сторонниками и противниками деторождения превращалась в простую формальность, однако Божественный не торопился. Круг избранных вновь поднялся на мостик. К позолоченному старикану придвинули плетеное кресло. Главврач, благоразумно не вмешиваясь в суть проблемы, потирал руки – его новое снадобье от подагры оказалось весьма эффективным средством. Божественность блаженно щурилась после приступа, столь быстро излеченного, и позволила себе надеть сапожки, а не широкие «вьетнамки», как частенько бывало ранее.

Идейные противники кровосмешения не на шутку волновались, но держались молодцами. Уже знакомый всем анестезиолог выступил вперед.

– Я бесконечно готов повторять лишь одно, ваша Божественность, – решился высказать резкое мнение лидер маленькой, но весьма воинственной партии. – Я достаточно стар и ничего не боюсь, – оговорился он на всякий случай. (Первый флаг-капитан застонал от бессилия, оглядываясь на патрона, но Его Божественность на эти слова лишь царственно отмахнулся.) – Только представьте себе стаи недоразвитых, угрюмых и жестоких тварей, у которых невесть что на уме. Они заполонят корабли, но, увы, окажутся совершенно неспособными к управлению. Не сомневаюсь, мы произведем выродков, годных лишь на то, чтобы, как и их мамаши, лазать по реям и забираться в каждый открытый люк. Мы намучаемся с этими стадами и обречем себя на смерть в окружении недоразвитых отпрысков. А может, случится ужасное – нам просто-напросто не дадут умереть собственной смертью! И пусть вас не обманывает облик человеческий, приданный этим химерам всякими экспериментаторами! – Врач кивнул на новорожденного человекообезьяненка, который ворочался и похрюкивал в своей титановой колыбельке.

В отсеках и на палубах сделалось настолько тихо, что во всех динамиках раздался вдруг совершенно посторонний шепот: «Вам не бывает грустно от Моцарта, друг мой?» – «О да, двадцать третий концерт для фортепьяно с оркестром!..»

Интеллектуалы вмиг осознали, что их слушают, и заткнулись. Дискуссия продолжилась.

– Я вижу другое, Божественный! – тревожно заторопился оппонент-генетик. – Я вижу совсем иное развитие событий – страшное, неминуемое, бесповоротное. Я вижу саму старость, нашу отвратительную дряхлую старость. Вот мы решили вопрос с обезьянами, мы послушались сумасшедших, мы вооружились крючьями и ножами мясников и затеяли аборты, наконец, поголовно стерилизовали несчастных – и что же, господа? Что? Я представляю, как неизбежное одряхление обезобразит наши черты. Еще тридцать, сорок лет скитаний в водной пустыне, и вот уже согбенные старцы будут бродить по отсекам, натыкаясь друг на друга, – и не останется молодости даже у юнг-барабанщиков! Рули будут выпадать из наших рук. Подобно капитану Немо встретим мы свой конец. И волны будут перекатываться через пустые палубы, и дверцы башен и рубок одиноко будут скрипеть в пустоте. Один за другим уйдем мы в небытие, и некому будет провожать нас! Но самое страшное случится с последними. Какой ужас, какое отчаяние охватит их, не имеющих будущего!.. Ваша Божественность! Господь сотворил этот мир, теперь вы на месте Господа. Уверен, что сама природа благословит вас на продолжение рода! Кроме всего прочего, я уже не раз повторял невеждам, что мозг новорожденного, разумеется названного нами Адамом, нисколько не меньше мозга человеческого детеныша. Мы досконально обследовали младенца – никакого намека на обезьянность! Напротив, он весьма развит для своего возраста. Впрочем, вы сами можете убедиться в этом! – торжествующе завершил начальник флагманской лаборатории.

Всей Армаде мгновенно стало ясно – сейчас произойдет самое значительное в их оборванной и лихой жизни событие.

– Мессир! Вы принимаете поистине судьбоносное решение для целой Вселенной! – торопливо прошептал Главврач, когда его подозвали щелчком адмиральских пальцев. – Произойдет сотворение нового мира, недаром мы остановились, как уверяет Штурман, как раз над Месопотамией – там, где и был Сад Эдемский. Не символично ли подобное совпадение? Поглядите на эту прелесть! – кивнул он в сторону начинающего уже хныкать младенца. – Ему, крошечному Адаму, суждено, в случае положительного ответа, открыть новый род человеческий!

– Мы целиком во власти вашей! – горячо поддержал иезуита взволнованный генетик. – В случае согласия потомки, которые, без сомнения, расплодятся на кораблях, возвеличат вас в веках, во всех новых легендах о сотворении. Ваша Божественность – примите справедливый выбор, и вы станете истинным Демиургом!

* * *

Форштевни кораблей рассекали безмолвный океан. Гильотины разобрались по винтикам. Снаряды и атомные бомбы мирно ушли под воду. Прошлое бесповоротно закончилось – это поняли все, даже политработники! Надвигалась новая эра – не случайно у кресла замечен был еврей-парикмахер, получивший чин советника третьего класса и назначенный для руководства зарождающегося бизнеса.

И вот Творитель поднялся из кресла – он был подобающе торжественен. Не осталось ни единой живой души, которая не услышала бы судьбоносного ответа:

– Волею, данной мне Космической Сутью, повелеваю оставить младенца и впредь благословляю всех на рождение! Плодитесь и размножайтесь!

И здесь оборванная и окончательно разоружившаяся Армада готовилась было вновь зареветь морское, восторженное, троекратное, с припевом и поддувом, «ура», но в этот миг ее курс, как ни в чем не бывало, пересекла стайка рыболовецких сейнеров.

Загудел, возникший в прежде пустом и безбрежном небе, какой-то нахальный частный самолетик. Эхолоты, будучи совершенно бесполезными еще минуту назад, разом проснулись, немедленно прощупали дно и показали глубину триста двадцать пять с половиной метров. Локаторы, ранее оцепеневшие как спящие царевны, дружно заработали. Впередсмотрящие попадали с марса. Бросившиеся к наушникам акустики сошли с ума, электронщики онемели и застыли на местах, ибо в эфир ворвалось навсегда, казалось бы, позабытое многоголосие. Вокруг уже творилось безумие! Там промелькнули яхты, там – чуть ли не подрезав облупленный нос «Убийцы» – прошелся с эскортом «Джорж Вашингтон», на котором задорно развивался звездно-полосатый «матрац». Море забурлило переговорами и кораблями, и на горизонте пролегла тень колоссального танкера. Десятки тысяч оборванцев на безобидных лоханках разинули рты. Крошечный человеко-обезьяна зашелся плачем, но все забыли о нем. Лишь стон вытянулся из чьей-то особо впечатлительной груди.

Мир тем временем вновь торжествовал. Лондон транслировал «Божественную ораторию» Гайдна, Париж взрывался голосом Азнавура, «Голос Америки» предрекал ураган над Карибами, Гавана передавала речь бессмертного Кастро (шел уже двенадцатый час митинга) и так далее и тому подобное.

В свою очередь рыбаки с сейнеров, задрав бороды, с не меньшим ужасом таращились на возникшие из инобытия помятые громадины, битком набитые обезьянами и людьми.

Из штурманской рубки спустился Главный штурман. Лицо его одеревенело. Резиновыми губами он шлепал слова, как блины:

– Ваша Божественность… ваше…

– В чем дело? – сорвался Первый флаг-капитан, во всем виде Штурмана почувствовав непоправимое. – Выражайтесь яснее, провалиться всем нам на этом месте!

– Адмирала – в рубку. Правительственный телефон!!!

Content

Илья Бояшов
Армада

* * *