Бен Элтон

Смерть за стеклом

Выражаю благодарность

в Великобритании:

Эндрю, Анне, Каролин, Клэр, Крейгу, Дэррену, Мэлу, Николя, Нику, Сейди и Тому,

а также:

Эмме, Брайану, Дину, Элизабет, Вабблу, Хелен, Джошу, Нериндеру, Пенни, Полу и Стюарту;

в Австралии:

Энди, Аните, Бену, Блэру, Кристине, Гордону, Джемме, Джонни, Лизе, Питеру, Рейчел, Сape-Марии, Шарне и Тодду

Без них эта книга не была бы написана.

Дэвид. Род занятий: актер. Знак зодиака: Овен.

Джаз. Род занятий: ученик повара. Знак зодиака: Лев (на пересечении с Раком).

Келли. Род занятий: торговый консультант. Знак зодиака: Весы.

Сэлли. Род занятий: боец. Знак зодиака: Овен.

Гарри. Род занятий: водитель грузовика. Знак зодиака: Рак.

Мун. Род занятий: воздушная гимнастка, подрабатывает стриптизершей. Знак зодиака: Козерог.

Хэмиш. Род занятий: врач-ординатор. Знак зодиака: Лев.

Воггл. Род занятий: анархист. Знак зодиака: утверждает, что все двенадцать.

Лейла. Род занятий: модельер и торговый менеджер. Знак зодиака: Скорпион.

Дервла. Род занятий: психотерапевт. Знак зодиака: Телец.

Убийство произошло на двадцать седьмой день нахождения в ДОМЕ.

Номинация

День двадцать девятый. 7.15 утра

– Телеведущий, телеведущий, телеведущий, телеведущий, машинист.

– Машинист? – Сержант Хупер удивленно поднял глаза.

– Извините, ошибся. Тоже телеведущий.

Старший инспектор Колридж шлепнул на стол толстую папку с делами подозреваемых и снова повернулся к экрану установленного в углу кабинета большого телевизора. Последние два часа он просматривал пленки вразнобой, без всякой системы.

Гарри на экране раскинулся на зеленом диване. Незадолго до этого была нажата кнопка «пауза», и кадр застыл. Но даже если бы магнитофон продолжал крутиться, картинка бы не изменилась: Гарри так же лежал бы в своей излюбленной позе – почти не двигаясь, раскинув ноги и левой рукой лениво почесывая яйца.

На его левой лодыжке распластал крылья полустершийся синий орел. Орел категорически не нравился Колриджу. Неужели тупой говнюк и выскочка Гарри полагает, что у него есть нечто общее с этой гордой, благородной птицей? Инспектор нажал на «воспроизведение», и Гарри заговорил:

– Лучшая команда английской Премьер-лиги – это десять недоумков и одна огромная горилла в нападении – обычно какой-нибудь черный.

Колридж старался не отвлекаться, но сосредоточиться не удавалось. Сколько чепухи способен вытерпеть мир? Мы все несем иногда несусветную чушь. Но обычно сказанные всуе слова словно растворяются в воздухе, и нет их, проехали. А эти – увековечены навсегда. Более того, превратились в улику. И он обязан их слушать.

– Десять идиотов упорно пасуют горилле в надежде, что тот обведет защиту и закатит мяч в ворота.

Мир уже слышал эти блистательные откровения. Их передавали в эфир сраженные наповал сенсационностью подобных высказываний режиссеры программы «Любопытный Том». Слова «черный» и «горилла» в одной фразе создавали на экране потрясающий эффект поистине «реального» телевидения.

– Борьба, полемика, смелость, – пробормотал себе под нос Колридж.

Он цитировал статью, которую нашел в коробке с видеокассетой. Все изъятые записи шоу «Под домашним арестом» были дополнены вырезками из газет и журналов. Организаторы «Любопытного Тома» знали свое дело. И если требовался архив, его тут же предоставляли.

В статье рассказывалось о продюсере проекта «Под домашним арестом» Джеральдине Хеннесси, которую чаще называли Джеральдиной Тюремщицей.

«Мы не Би-би-си, – заявляла она. – Мы Би-пи-си: Борьба, Полемика, Смелость. И поэтому даем возможность людям заглядывать в окна и не стесняемся простодушно-откровенного расизма Гарри».

Колридж вздохнул. «Борьба… полемика». Что за странные амбиции для уже немолодой женщины? Он перевел взгляд на собеседника Гарри. Тот сидел на оранжевой кушетке – блистательный Джейсон, известный больше как Джаз: самый крутой, самый находчивый, самый уверенный в себе, с вечной улыбочкой на губах или – как на этот раз – с насмешливой ухмылкой.

– Вот так-то, приятель, – продолжал Гарри, – ни мастерства, ни ловкости, ни стратегии. Вся игра в этой стране рассчитана на удачный прорыв. – Он переложил поудобнее свои гениталии, и они четко обозначились под пронзительно-зелеными спортивными шортами. Оператор моментально дал крупный план. «Любопытный Том» – детище Би-пи-си, потому-то и любит смаковать пикантные моменты.

– Пойми меня правильно, Джаз. Факт есть факт: большинство нападающих лиги – черные громилы.

Джаз пронзил Гарри (как ему казалось) загадочным и устрашающим взглядом. Его тело выглядело еще эффектнее, чем у Гарри, и он тоже постоянно поигрывал мускулами, которые рельефно проявлялись, даже когда он поглаживал рукой поблескивавшую на красивой груди толстую золотую цепь.

– Гориллы.

– Что?

– Ты сказал «гориллы», а не «громилы».

– Неужели? Я имел в виду, что гориллы огромные и сильные, как твой хрен.

На кухне мнившая себя хипповой супермоделью Лейла возмущенно тряхнула умопомрачительными белокурыми косичками с вплетенными бусинками.

Колридж заметил это проявление ее возмущения благодаря мгновенной реакции видеорежиссера, который моментально поменял план и крупно показал ее лицо. «Любопытный Том» не упустил возможности отметить, как вскинулась эта насмешливая гордячка из благополучных снобов, типичных для среднего класса. И инспектор понял, что позиция передачи – нарочитое пренебрежение к интеллектуалам.

«Мы всенародно любимый «Любопытный Том» – цитировала статья Джеральдину, которая явно считала Лейлу заносчивой стервой, абсолютно лишенной чувства юмора, цацей из этого самого среднего класса. И именно такой показывал ее режиссер.

Колридж чертыхнулся в экран. Он наблюдал за Джазом, хотел его раскусить. Но до чего же трудно вести расследование, когда «Любопытный Том» демонстрирует тебе только то, что считает нужным. А ведь нужно-то им совсем не одно и то же. «Том» пытается состряпать то, что называется «грандиозным телешоу». А Колридж должен поймать убийцу.

Но вот камера вернулась к Гарри и его яйцам.

Инспектор вовсе не думал, что убийца именно Гарри. За долгие годы службы ему не раз приходилось колошматить субботними вечерами штук по двадцать подобных гарри. Он прекрасно знал таких субчиков: крикливые, самоуверенные, наглые. Инспектор вспомнил, как тот же самый Гарри выглядел два дня назад, когда после убийства всех собрали перед полицейским видеомагнитофоном. Гарри больше не казался нагловатым. Он казался напуганным.

И все же опыт подсказывал: такие гарри лезут в драку, но не убивают – разве только прибьют кого-то случайно, по пьянке, либо задавят машиной. Колридж терпеть не мог этого чванливого, самодовольного, разрисованного татуировками, тупоголового кокни, но на злодея тот не тянул. Гарри не из тех, кто мог подкрасться к жертве, воткнуть в шею кухонный нож, вытащить и снова хладнокровно засадить глубоко в череп.

Нет, Колридж считал, что Гарри на такие выходки не способен. Однако жизнь иногда преподносит сюрпризы, и об этом тоже нельзя забывать.

Общественное мнение совпадало с точкой зрения Колриджа: люди не верили, что убийца – Гарри. Он был из любимчиков. И бульварные газеты с самого начала шоу намекали, что Молодчик Газза,[1] как прозвали Гарри, – верный кандидат на роль победителя. Зато потом, когда игра обернулась реальным убийством и расследованием случившегося, Гарри редко поднимался в первые строчки опросов.

Колридж улыбнулся печальной, слегка надменной улыбкой. Только так он и мог улыбаться в последнее время. На самом деле страна не знала Молодчика Газзу, хотя зрители были уверены, что им известно о нем всё. Но им предлагали только самые эффектные куски: его безапелляционные высказывания, нагловатые повадки, то, как он объявлял кого-то снобом или задавакой, и веселое упорство, с каким он выводил из себя гордячку Лейлу. И еще его пенис, как-то выглянувший из-под задравшихся шорт. Этот кадр немедленно напечатали на майках, которые продавали на рынке Камден-Лок.

– Циклоп! На место! – прикрикнул Гарри, словно бы обращаясь к собаке, и только после этого прикрыл член шортами. – Извините, девушки. Просто я не ношу трусов. В них у меня все преет.

Вот таким воспринимала его страна: он был разжеван средствами массовой информации и запихан людям в рот куском прямодушной откровенности, без претензий на заумь. Одним словом, – Молодчик Газза. Но этим-то Гарри и нравился.

Как и видеорежиссер, Гарри заметил возмущение Лейлы и, представив реакцию такого же сноба – уже из зрителей – на свои, отдающие душком расизма рассуждения, решил поднажать.

– Именно так! – рассмеялся он в ответ на ее возмущенный взгляд. – Тебе слабо произнести это вслух, а я не боюсь: пошла она в задницу, ваша политкорректность. Только учти, что это комплимент Джазу, а не наоборот. Черные быстрее и сильнее – доказанный факт. Вспомни бокс! Вспомни Олимпийские Игры! Будь я проклят – белым следует давать медали уже за то, что у них хватает духу принять участие в соревнованиях. Мужики еще ладно, а девчонки вообще никуда не годятся! Видела, как они бегут? Сначала, обгоняя друг друга, финишную ленту рвут черные амазонки, и только потом, аж минут через десять, появляется парочка плоскозадых рыженьких из Глазго.

Вот вам: получайте свою борьбу, полемичность и смелость!

– Да, но это потому… – неуверенно начала Лейла, понимая, что должна опровергнуть ужасное высказывание Гарри.

– Так почему же, черт подери? – подхватил он.

– Потому… потому, что для черных спорт – единственная возможность чего-то добиться в этом обществе, где все прочие пути для них закрыты. Вот они и пытаются проявить себя в любом виде спорта.

В разговор вступил Джаз, но отнюдь не на стороне Лейлы:

– Значит, ты утверждаешь, что белые могли бы побить нас, черных, в боксе, беге и во всем остальном, если бы не были так заняты учебой на врачей и премьер-министров. Я тебя правильно понял, Лейла?

– Нет!

– Да ты у нас расистка, детка. Ай-ай-ай!

Лейла сморщилась, словно собиралась расплакаться, а Гарри и Джаз дружно рассмеялись. Неудивительно, что перевес симпатий был на их стороне. Большая часть зрителей считала их своими представителями в доме. Нормальные, не говнистые, простецкие ребята. Отличные мужики, золотые парни. Но что бы сказали те же самые зрители, если бы им пришлось находиться в обществе этих золотых парней по двадцать четыре часа в сутки? День за днем, неделю за неделей иметь дело с хамским гонором, который так и отскакивал от потолка и от стен? Кое-кто начал бы раздражаться. Потом невзлюбил бы их и стал бы отвечать колкостями. А в результате, спровоцировал бы одного или другого на убийство.

Убийство на почве взаимного раздражения? Такое бывает! Бывает. Инспектор по опыту знал, что раздражение – самый распространенный из всех мотивов. Взрыв эмоций – и занудная, мелочная ссора переходит роковую грань. Сколько раз Колриджу приходилось выяснять у задержанного, как его угораздило угробить родственника только потому, что тот его раздражал.

«Не мог больше терпеть. Психанул».

«Она меня довела».

Большинство убийств совершается на бытовой почве теми, кто прекрасно знает будущую жертву. А разве можно придумать более подходящую обстановку, чем «Под домашним арестом». К моменту убийства участники программы успели хорошо друг друга узнать, – по крайней мере настолько, насколько может узнать один человек другого. «Арестантам» приходилось слишком много разговаривать – друг с другом и друг о друге. И отдыхать от этого только во сне.

И не исключено, что один из них стал раздражать остальных до такой степени, что его убили.

Но раздражение вызывали они все, по крайней мере у Колриджа. Абсолютно все. Их смугленькие животики и округлые ягодицы, их бицепсы, трицепсы и татуировки, кружочки вокруг сосков, их общий интерес к знакам зодиака, бесконечные поглаживания и обжимания и полное равнодушие ко всему, что не связано с ними непосредственно.

Инспектор Колридж сам бы с радостью их всех поубивал.

– Беда в том, что вы сноб, сэр, – заметил сержант Хупер, который наблюдал, как начальник просматривал видеопленки, и отгадал ход его мыслей, словно у того была стеклянная голова. – В наши дни никого не заставишь мечтать о профессии машиниста. Да если честно, то и нет никаких машинистов. Сидит себе в кабине тип, нажимает на кнопку пуска и время от времени бьет по тормозам. Да уж, почетное призвание. Нет, теперь все хотят стать телеведущими. Я бы сам подался из копов на телевидение.

– Не отвлекайтесь, Хупер! – проворчал Колридж.

Он знал, что над ним подсмеивались. Подсмеивались потому, что считали старомодным. А считали старомодным потому, что помимо астрологии и знаменитостей его интересовали и другие вещи. Например, книги и поезда. Наверное, таких людей на земле уже не осталось. Господи! Ему исполнилось всего пятьдесят четыре года! А большинство коллег думали, что не меньше двухсот. И за глаза называли чудаком. Он был членом Общества книголюбов, доморощенным исполнителем песен, в День перемирия[2] всегда ходил к военному мемориалу и выращивал цветы из семян, а не покупал в садоводческом центре.

И вот именно ему выпало смотреть весь материал, отснятый для шоу «Под домашним арестом». Сидеть и наблюдать за тупыми существами двадцати с чем-то лет, которых собрали в одном доме и устроили за ними круглосуточное видеонаблюдение. Да уж, подвезло! При других обстоятельствах Колридж ни за что в жизни не переключил бы телевизор на программу «Под домашним арестом».

Инспектор стиснул ручку кружки из настоящего фарфора – еще один повод для насмешек, ибо он упорно пользовался фарфоровой кружкой, несмотря на то, что ее приходилось то и дело мыть.

– Если мне понадобится ваше мнение о машинистах или по другому вопросу, Хупер, я сам вас об этом спрошу.

– Всегда к вашим услугам, сэр.

Колридж понимал, что Хупер прав. Нельзя осуждать современную молодежь за отсутствие здравых, реалистических стремлений. Ведь в те дни, когда мальчишки мечтали стать машинистами, они представляли себя повелителями огромных железных машин – изрыгающих пламя чудовищ, укротить которых под силу только самым смелым и самым умным.

А сегодня технологии настолько усложнились, что никто не понимает, как работают навороченные механизмы, кроме, конечно, Билла Гейтса и Стивена Хокинга.[3] По словам того же Хупера, человеческая раса вырвалась из петли. Так что же оставалось желать молодежи, как не маячить на телеэфирах? Более привлекательного занятия не существовало. Колридж удрученно взглянул на высоченные стопки видеокассет и компьютерных дисков, которые занимали большую часть комнаты.

– Что ж, вернемся к началу и примемся штурмовать проблему по порядку. – Он выхватил коробку с надписью «Первый эфир» и вставил кассету в аппарат.

Один дом. Десять претендентов. Тридцать камер. Сорок микрофонов. Один победитель.

Слова хлестали в экран, словно бьющий в лицо кулак.

Сердитый, бешеный рок сопровождал надписи в манере «постпанк» на фоне нарочито размытых картинок.

Объектив камеры на турели. Забор из колючей проволоки. Рыкающая собака охраны. Девушка, снимающая бюстгальтер спиной к объективу.

Крупным планом: искаженный криком ярости рот.

Громче гитарные аккорды – и все изломаннее буквы. Подтекст очевиден: зануды пусть ищут развлечений в другом месте. Но если вы молоды, энергичны и радуетесь жизни, это шоу для вас!

Девять недель. Никаких поблажек. Никаких отлучек.

Под домашним арестом.

Взрывная круговерть рисунков, в ответ тяжелый удар гитары – и с разогревом покончено. Идут последние минуты, когда дом «Любопытного Тома» тих и спокоен. Светлое, большое, гостеприимное жилое помещение: отделанная плиткой гостиная, симпатичные общие спальни, блистающие нержавейкой ванны, душевые и бассейн в саду.

Входная дверь открывается, в нее проходят десять молодых людей и рассредоточиваются по всему общему плану гостиной. Та самая десятка, в которой, как уверяли страну, никто друг с другом не знаком.

Все кричат, взвизгивают, обнимаются и то и дело повторяют: «Супер!» Кто-то забегает в спальни и скачет по кроватям, кто-то показывает большие пальцы дверному проему, один или двое стоят в стороне и смотрят, но все как будто согласны, что начинается самое главное в их жизни приключение. И начинается оно в составе лучшей в мире суперкоманды.

Режиссер выдерживает паузу, чтобы зрители прониклись чувством общего праздника, после чего начинается представление участников программы. Камера выхватывает невероятно смазливого молодого красавчика с бархатистыми щенячьими глазами, с мальчишескими чертами лица и с волосами до плеч. На нем длинный черный пиджак и в руках гитара. Прямо поверх лица штампуются слова, буквы лепятся из кирпичиков и поднимаются, будто тюремные стены.

Дэвид. Род занятий: актер. Знак зодиака: Овен.

– Пожалуйста, остановите, констебль.

Картинка застыла, и собравшиеся полицейские принялись рассматривать изуродованное надписью красивое лицо.

– Род занятий: актер, – повторил Колридж. – И место его последней работы?

Молоденькая констебль Триша, которая как раз закончила прикалывать на стену последнюю из семи фотографий подозреваемых, уткнулась в дело Дэвида.

– Пантомима. Принц Очарование. Два Рождества назад.

– Два года назад? Это вряд ли можно назвать работой.

– Вот и Гарри потом так сказал, – вмешался сержант Хупер. – Дэвид тогда здорово залупнулся.

– Залупнулся?

– Вышел из себя.

– Благодарю вас, сержант. Полагаю, дело у нас пойдет значительно быстрее, если мы будем говорить на одном языке. Есть ли какие-нибудь свидетельства того, что у парнишки были актерские данные?

– Да, сэр, – отозвалась Триша. – Он прекрасно начинал. Выпускник Королевской академии драматического искусства, сначала много работал. А потом как-то не сложилось.

Колридж вгляделся в застывшее на экране лицо Дэвида.

– Кажется подавленным, а? Трудно представить, что, покидая театральный колледж, он мечтал ввязаться в эту передачу.

– Да, вряд ли. Выглядит несколько мрачно.

Колридж снова посмотрел на экран. Изображение подергивалось и подпрыгивало. Старый, раздолбанный полицейский видак плохо держал паузу. У Дэвида был слегка приоткрыт рот, так что казалось, будто он хочет укусить воздух.

– И на что же он живет, если его работа заключается в том, чтобы не играть?

– Я пробовал это выяснить, сэр, – ответил сержант Хупер. – И должен признаться, слегка озадачен. Дэвид никуда не нанимается, но как будто вполне процветает. У него приличная квартира, хорошая одежда и все такое. «Любопытному Тому» он сообщил, что ему помогали родители.

– Проверьте. Не исключено, что он залез в долги, обокрал кого-то или торгует наркотиками, а кто-то из участников шоу пронюхал об этом… Здесь имеет смысл покопать… Может, обнаружится хотя бы подобие мотива, – но в голосе инспектора не слышалось уверенности.

– Телевизионщики узнали бы, если б кто-то из «арестантов» получил подобную информацию. Ведь они, кажется, прослушивали все подряд? – спросила Триша.

– Не все, – возразил Хупер, который был настоящим знатоком телевизионных хитростей. – Видели все. А слышали многое, но не все. Трудно было разобрать слова, когда «арестанты» шептались. Иногда они снимали микрофоны и забывали надевать, так что приходилось им напоминать. Иногда постукивали по микрофонам, когда разговаривали. Этот трюк придумали еще первые участники. Помните Супер Уилли? Типа, исключенного за то, что он пытался манипулировать голосованием? Его изобретение.

– Значит, такие моменты нужно смотреть внимательнее, – предположила Триша. – Постукивание по микрофону – это подозрительно.

– К сожалению, невозможно. Именно эти куски отсутствуют на диске, поскольку их посчитали непригодными для эфира.

– Ну, хорошо, – подытожил Колридж. – Как говаривала моя мать: жизнь простой не бывает. Пошли дальше. Включайте.

– Смотрите, ребята, бассейн! – Джаз распахнул дверь во внутренний дворик и обернулся к остальным, чтобы объявить о своем открытии. И тут же по его юному лицу замелькали кирпичики надписи:

Джаз. Род занятий: ученик повара. Знак зодиака: Лев (на пересечении с Раком).

– Не хуже, чем Ибица![4] – словно обкуренный, он сделал у кромки воды несколько расхлябанных телодвижений и похоже изобразил губами барабан и бас-гитару. – Чи-чи-бум!

Вслед за ним к бассейну подскочила молоденькая девушка. Симпатичная, с маленьким драгоценным камешком в ноздре.

Келли. Род занятий: торговый консультант. Знак зодиака: Весы.

– Класс! – завопила Келли.

– Чи-чи-бум! – отозвался Джаз. Девушка запрыгала и захлопала в ладоши.

– Супер! Бесподобно! Улет! – Скинув едва прикрывавшие попу шорты, она прыгнула в воду.

– Торговый консультант? Что это значит? – поинтересовался инспектор.

– Продавщица, – объяснил Хупер. – Мисс Селфридж.

– Вы видели, какие на ней штаны? – Колридж всматривался в мерцающее изображение. – Ползадницы наружу.

– У меня есть точно такие же, – заметила Триша.

– Слишком откровенные, Патрисия. Никак от вас не ожидал. Из-под них даже трусики видны.

– В этом-то весь кайф, сэр.

– Неужели?

– Конечно. Какой смысл тратиться на стринги от Кевина Кляйна, если люди их даже не увидят.

Колридж не знал, что здесь значат «стринги», но не собирался попадаться в явную ловушку.

– Где же ее девичья гордость, если она способна так беззастенчиво хвастаться нижним бельем? – Он чувствовал себя вконец отставшим от жизни. Таких допотопных экземпляров больше нет. А если они все-таки сохранились, скрываются по углам, боятся открыть рот. Не воспринимают рекламу. Что уж говорить о телепрограммах.

На экране Келли в туче брызг показалась из воды, и в этот момент ее груди подпрыгнули и выскочили из лифчика. Девушка нырнула и, прежде чем выбраться из бассейна, поправила лифчик.

– О боже! – закричала она. – На мне же микрофон! «Любопытный Том» меня убьет!

– Вот уж напрасно, – прокомментировал Хупер. – Помню-помню: знаменитые титьки Келли. Определенно дороже микрофона. Ее столько раз крутили в анонсах – водяная пыль, замедленная съемка, очень соблазнительно и симпатично. И в газетах печатали. «Буферная зона». Забавно!

– Давайте продолжим, – раздраженно перебил его Колридж.

Хупер прикусил губу и включил воспроизведение.

Из дома посмотреть на бассейн выскочила девушка с татуировками и «ирокезом» на голове.

Сэлли. Род занятий: вышибала. Знак зодиака: Овен.

– Им следовало написать: «Род занятий – лесбиянка», – поправила Триша. – Явно розовая. В такие программы обязательно берут кого-нибудь из нетрадиционных. Голубка или лесбу. Видимо, таковы законы эфира.

Колридж собрался было возразить против «лесбы», но передумал. Решил: а вдруг этот термин стал общепринятым, а он пропустил мимо ушей. Язык в наши дни меняется чрезвычайно быстро. И вместо этого спросил:

– Как вы полагаете, татуировки что-нибудь означают?

– Определенно, – ответил Хупер. – Стоит взглянуть, сразу ясно: вали подальше – я та еще сука.

– Думаю, что это маори, – добавила Триша. – Очень похоже на маори.

Руки Сэлли были разукрашены от запястий до плеч – ни одного свободного дюйма кожи. Там переплетались и свивались толстые черно-синие полосы.

– Если верить Интернету, она подозреваемый номер один, – заметил сержант. – Достаточно сильная. Взгляните на ее мускулы.

– Тот нож был очень острым, – возразил Колридж. – У любого из участников шоу хватило бы сил проткнуть им череп – при условии, что жертва вызывала достаточно сильную неприязнь. И еще: будьте добры, держите при себе замечания по поводу Интернета. Если миллионам тупых болванов нечем заняться и они городят всякую чушь – их дело, но это не имеет никакого отношения к расследованию.

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Инспектор осадил подчиненных, словно школьников, и никто не нашелся что ответить.

– И что она делает в качестве вышибалы? – продолжал Колридж, возвращаясь к Сэлли. – Есть какие-нибудь сведения?

– С ней однажды разговаривал наш информатор из Сохо. Раскроила несколько голов, но исключительно в целях самообороны.

– Мать должна гордиться такой крутой дочкой.

– Еще замешана в драке во время прошлогоднего марша сексуальных меньшинств. Осадила парочку хмырей, которые вздумали посмеяться.

– Господи, неужели им всем так важно обсуждать свои постельные пристрастия?

– Если бы они об этом не говорили, вы бы ничего не узнали, сэр.

– А зачем мне об этом знать?

– Чтобы, не дай бог, люди не решили, что они как все.

– То есть гетеросексуалы? Но я вообще о таких вещах не думаю!

Как бы не так! Вне всякого сомнения, инспектор думал, что она, Триша, гетеросексуалка. А как же иначе? Хотя она из кожи вон лезла, чтобы его шокировать – намекала, что сама такая же, как та девица с татуировками. И мечтала выдать фразочку, типа: «Если честно, сэр, я имею дело только с женщинами. Обожаю, когда меня трахают резиновым елдаком».

Он пришел бы в неописуемый ужас. Такая славная воспитанная девушка!

Но Триша, конечно, ничего подобного не сказала. Она промолчала. И продолжала втайне восхищаться оторвами вроде Сэлли: такие не боялись вызвать раздражение и показаться бесстыжими. Уж они бы ляпнули все, что угодно. И расшевелили бы любого зануду, даже Колриджа.

– Пошли дальше, – приказал инспектор.

– Отличная грудь, красавица! – поздоровалась Сэлли с вылезающей из бассейна Келли.

Следующим из дома появился Гарри – гора мускулов и ни одного волоска на бритой голове. При виде Келли в прилипшем к юному телу мокром купальнике Гарри в шутливом восхищении упал на колени.

– Хвала небесам! – закатил он глаза. – Есть чем поживиться парням! Это мне по вкусу!

Гарри. Род занятий: водитель грузовика. Знак зодиака: Рак.

– Или девушкам! – крикнула в ответ Сэлли. – Еще неизвестно, в чьей она окажется команде!

– Выходит, ты розовая? – поинтересовался Гарри.

– Разуй глаза, малыш! – Сэлли показала на грудь купальника, где были оттиснуты слова «Кушаю кисок».

– Так это правда? – расхохотался Гарри и, радуясь собственной шутке, добавил: – А я решил, что ты только что из китайского ресторана.

Когда материал пошел в эфир, шутка вызвала маленький скандал, поскольку ее сочли чрезмерно будоражащей, полемичной и смелой.

В доме абсолютно лысая женщина в мини-юбке, напоминавшей леопардовую шкуру, исследовала жилые помещения.

– Сюда, ребята! Здесь корзина с сувенирами! Класс!

Мун. Род занятий: воздушная гимнастка, эпизодически – танцовщица-стриптизерша. Знак зодиака: Козерог.

– Сигареты, шоколад, шампанское! Супер!

– Вперед! – прорычал Гарри, и вся компания ринулась в дом.

«Арестанты» окружили корзину, и тут же хлопнули пробки четырех бутылок шампанского фирмы «Сейнзбериз».[5] Все попадали на оранжевые и зеленые диваны, на которых им предстояло провести так много долгих дней.

– Ну вот, приняли, расслабились. Теперь я вам скажу, – воскликнула Мун, сознательно выпячивая свой манчестерский акцент. – В конце концов вы все равно бы доперли сами. Первое: эту долбаную игру намерена выиграть я! Ясно? Так что остальные могут отдыхать! – Ее бравада была встречена веселыми аплодисментами. – Второе: я занимаюсь стриптизом. Забираю деньги у всяких зануд за то, что они глядят на мои телеса. Не могу похвастаться, что я этим горжусь, но свое дело знаю.

Аплодисменты и крики:

– Молодец!

– И третье: я сделала новые титьки. Раньше я себе не нравилась. А теперь – полный о'кей! Вот и все! Я всю жизнь о таких мечтала.

– Покажи! – завопил Гарри. – А я скажу, права ты или нет!

– Отвали, козел, – прикрикнула довольная вниманием Мун. – Не гони волну: впереди девять долбаных недель. Господи, что я наговорила! Кошмар! Моя мама не знала, что я стриптизерша. Она думает, что я у нее паинька. Прости, мамочка!

– Я бы и сам подался к хирургам, – заметил Джаз. – Думаю, мне не помешало бы обрезание. По крайней мере, ничего не вылезало бы из штанов.

«Арестанты» весело заржали:

– Класс!

Но кто-то хохотал громче, кто-то не смеялся вообще. Девушка скромной наружности с иссиня-черными волосами и зелеными глазами только улыбалась. Рядом с ней сидел молодой человек в модной одежде фирмы «Тимберленд».[6]

Хэмиш. Род занятий: врач-ординатор. Знак зодиака: Лев.

– А этот что-то невесел, – заметил Колридж, глядя на Хэмиша, лицо которого выражало откровенную скуку.

– Думает, как победить, – предположил Хупер. – У него своя стратегия: сидеть тихо и не высовываться. Он в исповедальне каждый вечер декларировал: «Первые кандидаты на вылет – самые заметные». Хитрая игра. С товарищами надо вести себя по-одному, а со зрителями – по-другому. Оставаться достаточно скромным, чтобы в тебе не видели конкурента, но возбуждать интерес, чтобы зрители не проголосовали против, если не повезло с товарищами. Отсюда и интерес людей к этой программе. Психологический опыт. Человеческий зоопарк.

– Да ну? – перебил его инспектор. – В таком случае позвольте узнать, почему режиссеры больше всего любят разговоры о сексе и крупные планы грудей?

– Потому что груди тоже привлекают. Видите ли, сэр, людям нравится на них смотреть. Мне, по крайней мере. И еще: вспомните, на что глазеют в зоопарке? На обезьяньи задницы и на совокупление.

– Не смешите!

– Отнюдь! Что интереснее наблюдать: как слоны наваливаются на еду или друг на друга? Люди предпочитают секс. Не закрывайте на это глаза.

– Ну, хорошо. Мне кажется, что мы отвлеклись.

– Вы так считаете, сэр? – Триша изучала лицо Хэмиша. – А у меня другое мнение. У них там сплошь сексуальное напряжение. Это нельзя упускать из виду. Вот посмотрите, на кого сейчас глядит Хэмиш?

– Невозможно определить.

– Посмотрите на общем плане. – Триша нажала на кнопку, и старенький видак поменял кадр. На экране возникли развалившиеся на диванах, слегка подвыпившие, похохатывающие участники игры.

– Вот, сэр, сначала он смотрит на Келли, а потом на Лейлу. Прикидывает. Психолог говорил, что в первые часы все будут главным образом разбираться, кого к кому тянет.

– Какая неожиданность, констебль. А я-то было вообразил, что они станут рассуждать о спасении своих бессмертных душ или формулировать определение Бога. – Колридж тут же пожалел, что сорвался. К чему этот сарказм? Триша ему нравилась, она была неплохим профессионалом и говорила дельные вещи. – Извините. Просто меня раздражают подобные типы.

– Ничего, сэр. Я понимаю, они не подарок Я, правда, считаю, что нам следует разобраться, кто кого присмотрел. В такой уникальной атмосфере ревность вполне могла послужить мотивом убийства.

– Да, ну и кто, по-твоему, способен увлечься Вогглом? – спросил Хупер и рассмеялся, когда на экране появился еще один персонаж.

Воггл. Род занятий: анархист. Знак зодиака: утверждает, что все двенадцать.

– Получается, – продолжал сержант, – если из этой компании выбирать кандидата на роль убийцы, непременно попадешь пальцем в Воггла. Он сам на это напрашивается.

– Да на это напрашивается любой белый с такими дредами, – возразила Триша. – Воггл – персональный проект Джеральдины Тюремщицы.

– Что значит «персональный проект», констебль?

Триша имела в виду резюме закрытого совещания, на котором была определена стратегия шоу.

В день убийства она взяла это резюме в редакции «Любопытного Тома».

– Воггл – единственный, кого «Том» пригласил сам. По словам Джеральдины Хеннесси, я цитирую, «он гарантировал прекрасное телешоу. Естественный раздражитель, как песчинка в раковине моллюска, вокруг которой образуется жемчужина».

– Весьма поэтично, – заметил Колридж. – Чтобы сравнить мистера Воггла с жемчужиной, необходимо богатое воображение. Но о вкусах не спорят.

– Она обратила на него внимание в дневном репортаже о волнениях на Первое мая.

– Вот как? Его арестовали? Это становится интересным.

– Он не был арестован, сэр. Он давал интервью корреспонденту Би-би-си. Делал заявку на популярность.

– Я видела твое интервью про анархию и всякую прочую чушь, – заявила Мун, почувствовав в Воггле родственную душу. – Офигенно, детка. Ты был просто супер.

– Спасибо, прекрасная дама, – поблагодарил анархист.

– Но что это за история со средневековым шутовским колпаком? Чтобы привлечь внимание?

– Именно так, о лысая, чтобы привлечь внимание. Когда у мудрецов не находится ответов, наступает время обращаться к глупцам.

– Тогда понятно, почему обратились к тебе, – сухо констатировал Джаз.

– Correctomundo,[7] духовный брат. – Воггл улыбнулся, пытаясь придать лицу дьявольскую утонченность, но неухоженная борода и плачевное состояние зубов навеяли совсем иную картину: будто в забитом волосами стоке ванны застряло несколько недогрызенных конфеток «Поло».

– Я в тот день так и не попала на работу, – пожаловалась Келли. – Перекрыли Оксфорд-стрит. Неужели кому-то легче, если люди не имеют возможности делать покупки?

Воггл, как умел, попытался объяснить свою точку зрения, но его теория не подкреплялась ни разработкой, ни анализом. Из всех понятий он оперировал только словом «система», хотя саму систему как понятие начисто отвергал.

– Теперь тебе ясно, в чем дело? – закончил он.

Но Келли отрицательно покачала головой и спросила:

– И что же это за система?

– Ну, весь ваш капитализм, глобализм, полиция, деньги, гамбургеры, все американское, охота на лис, опыты на животных, фашистское движение, поняла? – При этом пороки «системы» перечислялись невероятно нудным, монотонным голосом.

– Поняла, – не слишком убежденно отозвалась Келли.

– Необходимы органичные макросообщества, безконфликтно взаимодействующие с окружающей средой.

– Что за хрень? О чем это ты? – изумился Гарри.

– В основном о том, что будет лучше, если все станет лучше.

Инспектор Колридж снова нажал на «паузу».

– Полагаю, что нелюбовь Воггла к «системе» отнюдь не мешает ему жить за ее счет?

– Никоим образом, сэр, – согласилась Триша. – Из всех систем он признает только одну – систему социального обеспечения.

– Значит, государство его поит и кормит, а ему не терпится это государство свергнуть? Я бы сказал, удобная позиция.

– Да, сэр, он тоже так считает, – отозвался Хупер. – Впоследствии он сильно поцапается с остальными, потому что они не оценят иронии ситуации: государство субсидирует его, своего самого кровного врага.

– Возможно, потому что им, как большинству из нас, приходится субсидировать государство.

– В общем, это их точка зрения, сэр.

– Рад слышать, что хотя бы по одному вопросу их точка зрения совпадает с моей. Теперь о Воггле. Есть свидетельства попыток мошенничества? Фальшивые адреса? Двойные счета? Финансовые махинации? Все, что он хотел бы утаить, но что могло бы открыться?

– Нет, сэр, здесь он совершенно чист.

Возникла короткая пауза, а потом все трое покатились со смеху. Уж каким-каким, а чистым Воггла никто бы не назвал.

– Черт бы тебя подрал! – воскликнул с отвращением Джаз. – Ты когда-нибудь слышал, что такое мыло?

Воггл сидел в своей излюбленной позе: скрючившись на полу в единственном свободном от мебели углу и уткнувшись бородой в подтянутые к груди колени; из сандалий торчали пальцы с грязными, заскорузлыми ногтями.

Да и весь он был грязен, как и бывает грязен человек, который только что рыл тоннель и явился сюда из своего предыдущего дома – двухсотметрового тоннеля под предполагаемым пятым терминалом аэропорта Хитроу. Он тогда сказал Джеральдине Тюремщице, что ему неплохо бы принять душ. Но она не пренебрегала никакими деталями, только бы получилось эффектное телешоу, и ответила, что он и так хорош.

– Оставайся самим собой, – посоветовала она.

– А кто это такой я сам? – парировал он. – Учтите, я есмь сумма всех прожитых раньше жизней и тех, что еще предстоит прожить.

От Воггла несло. Копать тоннель – тяжелое дело; и все до единой капли пролитого им пота впитались в грязную ткань его одежды – некую помесь военной формы и джинсовки. Если бы он носил кожаный пиджак (что, естественно, исключено для защитника прав животных), то походил бы на отвратного старомодного Ангела ада,[8] который никогда не стирал свои «ливайсы», сколько бы на них ни попало мочи.

– Слушай, ты весь протух! – продолжал Джаз. – Сплошная зараза! Побрызгайся моим дезодорантом, пока мы тут не задохнулись и не окочурились.

– Косметика – это притворство, – возразил Воггл. – Пример того, как люди не способны, подобно остальным тварям, смириться со своим местом на планете.

– Ты что, обкурился?

– Люди считают, что они выше животных, – изрек Воггл с таким видом, будто он сам Будда. – И в знак этого вешают на себя украшения и пользуются парфюмерией. Но посмотри на блестящую шубку кошки или веселые ушки зайчика. Разве какая-нибудь зазнавшаяся супермодель может выглядеть так же прекрасно?

– Еще как может, – ответил Джаз, который пользовался двумя дезодорантами и ежедневно втирал в кожу ароматические масла. – Засыпая, я еще ни разу не мечтал перепихнуться с кошкой. А с Наоми или Кейт за милую душу.

– У меня есть очищающий лосьон, приготовленный вполне гуманным способом, – подала из кухни голос заваривавшая травяной чай Лейла. – Если хочешь, возьми.

Лейла. Род занятий: модельер и торговый менеджер. Знак зодиака: Скорпион.

– Ни о какой гуманности не может быть и речи, – отозвался Воггл. – Пластиковую бутылку из-под лосьона в конце концов выбросят на берег, и у какой-нибудь чайки застрянет в ней клюв.

– Сэр, пусть вас не вводит в заблуждение слово «модельер», – объяснил Хупер. – Она тоже продавщица. Это выяснилось позже, на второй неделе. Лейла никак не могла успокоиться, когда Гарри объявил, что они с Келли выполняют фактически одну и ту же работу. Лейла считала себя на несколько голов выше Келли. Разразился настоящий скандал.

– Насколько я понимаю, Гарри вообще любитель подразнить остальных?

– Хлебом не корми.

– А эта юная дама, Лейла, не в меру серьезно относится к своей особе?

– Есть такой грех. Большинство стычек в первую неделю происходило между ней и актером Дэвидом. Спорили, кто из них эмоциональнее.

– Оба считают себя поэтами, – добавила Триша.

– Да, здесь много скрытого раздражения, – задумчиво проговорил Колридж. – Нереализованное честолюбие. Может пригодиться.

– Относительно Лейлы едва ли, сэр. К моменту убийства ее уже выставили из дома.

– Я в курсе, сержант. Но, поскольку мы вообще ничего не знаем, нам надлежит расследовать все.

Хупер внутренне содрогнулся: разве можно работать под началом человека, употребляющего такие слова, как «надлежит».

– У Лейлы явное чувство досады и комплекс неполноценности, который мог вызвать ответную реакцию. Зачастую убивают на первый взгляд совершенно не тех людей.

– Как это так? – хмыкнул Хупер.

– А вот представьте, – начал объяснять инспектор. – Девушка высмеивает способности любовника. Тот взрывается и убегает в ночь. За ним бредет случайный прохожий. Мужчина поворачивается и убивает его, хотя на самом деле собирался расправиться со своей сожительницей.

– Все это так, сэр. Спонтанный взрыв ярости. Но Лейла покинула дом гораздо раньше, чем…

– Помню. Теперь вообразите группу приятелей. А скрывает какую-то неприглядную тайну а Б ее обнаруживает и разглашает другим. Это доходит до А. Но когда тот обвиняет Б, Б лжет, что языком трепал С. В результате А убивает С, хотя С ни сном ни духом не знал ни о каких тайнах. Как видите, убит не тот человек. Мой опыт свидетельствует, что в любом убийстве замешано куда больше людей, чем преступник и жертва.

– Значит, будем держать Лейлу в поле зрения?

– Но, естественно, не как подозреваемую в убийстве. Перед тем как уйти, она могла бросить семя раздора, из которого потом выросло преступление. Давайте дальше.

Триша нажала на «воспроизведение», и камера переместилась на последнюю участницу программы.

Дервла. Род занятий: психотерапевт. Знак зодиака: Телец.

Все соглашались, что она была самой красивой девушкой. И самой загадочной. Абсолютно и беспредельно спокойной. Никто бы не решился точно определить, что скрывалось за выражением ее зеленых ирландских глаз, которые начинали искриться смехом на любую шутку товарищей. К моменту убийства Дервла была вторым по популярности претендентом на победу. Могла бы стать и первой, но, монтируя материал, Джеральдина Хеннесси ревниво делала ей пакости – изображала высокомерной, в то время как Дервла была просто погружена в собственные мысли.

– Что это такое – психотерапевт? И какого черта тебя сюда занесло? – спросил Гарри. Они с Дервлой нежились на берегу бассейна после бокала шампанского.

– Моя работа заключается в том, чтобы выяснять, как люди реагируют на стрессы, чтобы помочь им справиться со своими проблемами, – ответила Дервла с легким дублинским акцентом. – Потому мне и захотелось попасть на эту программу. Ведь жизнь в отрезанном от внешнего мира доме – сплошная череда стрессов. Мне интересно находиться рядом с испытывающими стрессы людьми и испытывать их самой.

– А полмиллиона бабок тебя не колышут?

Дервла оказалась слишком умна, чтобы брякнуть «нет». Она прекрасно понимала, что вечером вся страна будет обсуждать ее ответ.

– Конечно, было бы здорово выиграть. Но я уверена, что меня выставят гораздо раньше. Поэтому я здесь в основном, чтобы учиться. Узнавать, что такое стресс. И кто такая я сама.

Колридж так разволновался, что заварил вторую кружку чая. Вот красивая, умная женщина. Он с удивлением обнаружил, что она ему нравится. Зеленые, словно изумруды, глаза, голос – мед с молоком. И при этом городит такую чушь!

– Стресс! Стресс! – громко повторил инспектор. Привыкшим к его уравновешенному тону подчиненным показалось, что шеф кричит. – Неужели этот стресс сильнее, чем два поколения назад, когда над страной нависла угроза неминуемой фашистской оккупации? А за поколение до этого мы потеряли в окопах миллион ребят. Миллион ни в чем не повинных парней. Но сегодня нам, видите ли, понадобились специалисты, чтобы изучать душевные травмы выставленных из этого телеказемата людей. Иногда меня охватывает отчаяние, поверьте, самое настоящее отчаяние.

– Сэр, во время войны люди знали, за что стоять и во что верить, – возразила Триша. – А сегодня мы ни во что особенно не верим. Но разве от этого наши болячки и страхи менее болезненны?

– Менее! – Колридж прикусил язык, чтобы не наговорить больше. Он и так для них – фанатичный, упертый ретроград и старая перечница. И усилием воли вернулся к девушке на экране. – Итак, эта Дервла стала участницей шоу с сознательным намерением изучать играющих в обстановке стресса?

– Да, – подтвердила Триша и заглянула в досье. – По ее мнению, процесс отсеивания с неизбежными победителями и побежденными создает уникальную ситуацию для наблюдения за реакцией переживающих изоляцию и отторжение людей.

– Достойно похвалы.

– И еще здесь сказано, что в будущем она надеется стать телевизионным ведущим.

– Меня уже ничем не удивишь. – Колридж пригубил чай, посмотрел на экран и проговорил почти шепотом: – Один дом. Десять участников. И одна жертва.

День тридцатый. 7.00 утра

С момента убийства прошло три дня, а Колриджа не покидало ощущение, что расследование только-только началось. Обыск дома не выявил сколько-нибудь значимых улик, допросы подозреваемых показали одно: все потрясены и в полном замешательстве, у людей из «Любопытного Тома» не было даже тени догадки о мотивах преступления. Так что Колриджу с его блистательной командой приходилось снова и снова сидеть перед телеэкраном и строить дикие предположения.

Инспектор закрыл глаза и глубоко вздохнул. Сосредоточиться, ему надо сосредоточиться. Забыть о бушующей вокруг буре и наконец сосредоточиться.

Он попытался очистить мозг от мыслей и предвзятых мнений, дабы превратить его в пустой лист, на котором невидимая рука могла бы начертать ответ: «Убийца – это…» Но ответ не появлялся.

В голове не укладывалось, что убийца вообще существовал, тем не менее было совершенно очевидно, что кто-то совершил преступление. Но каким образом – в замкнутом пространстве, где каждый дюйм прослушивался и просматривался телекамерами?

Восемь человек постоянно следили за экранами в аппаратной. Один стоял еще ближе – за прозрачным с одной стороны и зеркальным с другой ограждением коридора, по которому операторы перемещались вокруг дома. Шесть человек находились в комнате, откуда убийца последовал за жертвой, и по-прежнему оставались там, когда он (она) возвратился, совершив преступление. Еще примерно сорок семь тысяч человек наблюдали за «арестантами» по прямому каналу Интернета, который «Любопытный Том» организовал для своих фанатов.

Преступление совершалось прямо на глазах публики, но убийце удалось перехитрить всех.

Колридж почувствовал, как в душе шевельнулся страх. Страх того, что его относительно благополучной карьере приходит конец. Причем скандальный. В мировом масштабе, потому что скандал сделался достоянием всей планеты. Каждый имел свою версию. Убийство обсуждалось в пабах, в конторах, в школах, за миской лапши в токийском ресторане, в турецких банях в Стамбуле. Кабинет Колриджа непрерывно бомбардировали электронными сообщениями, в которых объяснялось, кто убийца и каковы мотивы преступления. Отовсюду лезли физиономии криминалистов и психов, которые на страницах газет, в теленовостях и в Сети обсасывали дело на всех возможных языках. Букмекеры принимали ставки, экстрасенсы вызывали дух жертвы, а Интернет чуть не рухнул под натиском жаждущих обменяться мнениями.

И только один человек не мог похвастаться догадками по поводу личности убийцы. Стенли Спенсер Колридж – полицейский офицер, которому поручили расследование дела.

Он бродил по дому, пытаясь выудить смысл его тайны. Умолял подкинуть хоть какой-нибудь ключ. Конечно, не по настоящему дому. В том доме судебно-полицейские эксперты закончили осмотр за один день, и его пришлось вернуть владельцам. Но устроители шоу предоставили полиции модель из склеенных штукатурных плит, которой пользовались, когда репетировали установку камер, – требовалось таким образом рассчитать планы, чтобы просматривался каждый уголок и негде было спрятаться. Копия не имела ни крыши, ни канализации, ни сада, но сохраняла пропорции и цвета оригинала. И давала Колриджу ощущение присутствия на месте преступления.

Инспектор мысленно себя обругал. Он чувствовал, что сам превращается в одного из «арестантов»: ни единой здравой мысли – одни ощущения.

Ощущения, размышлял он. Modus operandi[9] целого поколения. Не надо думать, не надо ни во что верить. Главное – ощущать.

Модель дома построили на пустующей площадке Шеппертонской киностудии. Две спальни, душевая, ванная с большим металлическим корытом для стирки, туалет, обширная гостиная, кухня, столовая, кладовая и комната, прозванная исповедальней. Сюда «арестанты» приходили, чтобы откровенничать с «Любопытным Томом».

Вдоль всех стен, кроме той, что была обращена в сад, тянулись темные коридоры, по которым перемещались операторы, – камеры подсматривали за участниками шоу сквозь прозрачные со стороны дома зеркала. В сочетании с другими, установленными на поворотных турелях внутри и управляемыми из аппаратной, они обеспечивали обзор всего помещения так, что в доме не оставалось ни одного укромного уголка. За исключением туалета. Даже «Любопытный Том» с его страстью к подглядыванию не решился поместить оператора в нескольких футах от места, где «арестанты» справляли нужду. Но дежурный режиссер имел и такую возможность, поскольку в туалете находились управляемая камера и микрофон.

Колридж вспомнил броскую фразу, украшавшую придорожные плакаты на подъезде к студии: «Отсюда исхода нет». Для одного из игроков она оказалась пророческой.

Дом и сад окружали ров и двойной забор из колючей проволоки, который к тому же охранялся сторожами. Аппаратная располагалась снаружи – в пятидесяти метрах от ограждения и сообщалась с зеркальными коридорами тоннелем. Именно по этому тоннелю прибежали в дом Джеральдина и испуганные ночные редакторы «Любопытного Тома» в ту страшную ночь, когда увидели на своих мониторах, что произошло убийство.

Убийство!

Инспектор совершенно измучился.

В сотый раз он шел по следам жертвы, за которой отправился невидимый убийца. Стоял в той точке в зеркальном коридоре, где находился оператор. Возвращался в дом и открывал на кухне верхний ящик – тот самый, который открывал преступник. Ножей там не было, поскольку дом был не настоящий, а всего лишь тренировочная модель.

Три часа Колридж провел в этом странном месте, но не узнал ничего нового. Он задавал себе вопрос: как поступил бы сам на месте преступника? Ответ был один – у убийцы появился шанс совершить свое дело тайно, и он им воспользовался.

– Это уже что-то, – пробормотал инспектор.

Проворство, с каким убийца воспользовался единственной возможностью, означало, что он готовился, наблюдал и ждал. Преступник намеревался убить.

Но что породило его ненависть? Никаких свидетельств того, что еще месяц назад участники шоу знали друг друга. Колридж и его команда изучили прошлое подозреваемых, но не обнаружили даже намека на какие-либо контакты между ними до того, как они оказались «Под домашним арестом».

С какой стати кому-то замышлять убийство незнакомого человека?

А «арестанты» были абсолютно незнакомы. Значит, в эти три недели произошло или было сказано нечто такое, что сделало преступление неизбежным. Но что? Подозреваемые позволяли себе отвратительные выходки. Но ни одна из них не могла послужить мотивом для убийства.

Однако, несмотря на собранные данные, никто бы не решился полностью исключить возможность того, что двое из игроков знали друг друга раньше. Неужели воля случая столкнула в доме давних недругов? Неужели роковая случайность при отборе привела к неизбежному преступлению?

Каков бы ни был ответ, Колридж понимал, что не найдет его в мрачном ангаре студии в Шеппертоне. Ответ следовало искать в настоящем доме и в душах обитавших в нем людей.

Инспектор устало вернулся в машину, где его уже полчаса поджидал Хупер. И они отправились обратно в Сассекс – туда, где располагался настоящий дом «Любопытного Тома». Двадцать миль – если не будет пробок, они доберутся до полудня.

День тридцатый. 9.15 утра

Пока Колридж и Хупер пробирались по автостраде М25, Триша допрашивала главного редактора программы Боба Фогарти. После Джери Тюремщицы он был вторым лицом в проекте «Любопытный Том». Триша намеревалась узнать, почему участников шоу, которых она видела на экране, преподносили именно таким, а не другим образом.

– «Под домашним арестом», – объяснил Фогарти, – это, в сущности, иллюзия. – Он подал Трише пластиковую кружку с шипучкой и в полумраке аппаратной чуть не промахнулся мимо ее руки. – Как все телевидение. Как кино. Передача создается за монтажным столом.

– Значит, вы подправляете имидж «арестантов»?

– Естественно. Мы не ученые. Мы делаем телешоу. Люди в жизни, как правило, скучны. Мы наделяем их интересными чертами. Превращаем в героев и грубиянов.

– А я полагала, что «Любопытный Том» – это объективный эксперимент социальных взаимоотношений.

– Видите ли, констебль, – терпеливо продолжал Фогарти, – чтобы смонтировать получасовую вечернюю передачу, мы двадцать четыре часа в сутки пишем материал тридцатью камерами. Семьсот двадцать часов ради тридцати минут эфирного времени. Даже если бы мы очень старались, нам бы не удалось избежать субъективных решений. Самое поразительное, что люди верят. Принимают картинку за правду.

– Они не задумываются, – предположила Триша. – Им это просто ни к чему.

– Справедливо. Если телешоу на уровне, зрителям нет никакого дела, что там и как. А мы, насколько возможно, закручиваем сценарий.

– Закручиваете сценарий?

– Журналистский термин: так поступают при подготовке новостей и комментариев.

– И что он значит?

– Ну, скажем, вам требуется вставной репортаж в новостной блок о наркоманах в муниципальных домах. Если просто послать репортера в какую-нибудь городскую дыру, вместо сенсационного материала вы получите «рождественскую историю». Поэтому перед тем, как журналист уедет из редакции, готовится сценарий репортажа. К примеру, понадобятся двое детей, которые расскажут, что травку они доставали в школе. Девушка признается, что не прочь отдаться за дозу. А молодой рабочий заявит, что во всем виновато правительство. Слова заносятся на бумагу, и только после этого корреспондент находит подходящие типажи и объясняет героям сюжета, что им следует говорить.

– Но подобный трюк не подходит для вашей передачи, – удивилась Триша. – Вы же не можете втолковывать своим «арестантам», что они должны сказать в тот или иной момент?

– Не можем. Зато можем придумать образ, а затем подкреплять его, выбирая нужные кадры. Это единственный способ вконец не запутаться. Вот взгляните, к примеру: первое явление Келли в исповедальню в первый день «ареста».

День первый. 4.15 пополудни

– Потрясающе! Круто! Супер! Я просто балдею! – восторгалась Келли на экране главного монитора. Она пришла в исповедальню рассказать, как в их доме все изумительно и здорово.

– Сегодня самый прикольный день в моей жизни. Классные ребята, и я уверена, мы замечательно поладим. Конечно, будем друг друга напрягать, не без этого, и в итоге я всех возненавижу. Но так с приятелями всегда. А вообще они что надо, мои товарищи. Наша команда.

Из темной глубины аппаратной на Фогарти сверкнула глазами Джеральдина:

– Ты этого от нее хотел?

Боб съежился и уткнулся взглядом в свою пластмассовую кружку.

– Ну… это то, что она сказала.

Джеральдина захлопала глазами, раздула ноздри и, открыв рот для ответной отповеди, обнажила чудовищный зев. Казалось, вместо слов из ее рта, словно из утробы Джона Хурта,[10] вот-вот выпрыгнет пришелец.

– Ах ты, малахольный мудила! Тупорылый мямля! Дать в эфир то, что она сказала, может и обезьяна! Или сопливая выпускница – пустое место, короче, тот, от кого один геморрой! Приводи и сажай в студию. Я тебе плачу за другое: ты должен слушать, что говорят, и находить в этом то, что нужно нам! Усек, придурок?!

Фогарти бросил сочувственный взгляд на своих молодых и потому более впечатлительных подчиненных.

– Кто такая эта Келли, Боб? – Джеральдина показала на хорошенькую брюнетку, чье изображение красовалось на застывшем на экране кадре. – Кто эта девушка?

Фогарти посмотрел в телевизор. Келли ответила с экрана лучезарной улыбкой. Милое открытое выражение лица.

– Ну, как тебе сказать…

– Та еще стерва! А для нас – верняк! Лучший кандидат на роль объекта ненависти! Помнишь первые прослушивания? Какая развязность, какой гонор! Так и норовила продемонстрировать свои трусы! Дурацкие ужимки! Не забыл, что я тогда сказала?

Фогарти не забыл, но Джеральдина все равно повторила:

– Я тогда сказала: посмотрим, осмелится ли она продолжать свои выверты, когда вся страна решит, что она кусучая и сосучая похотливая сучонка!

– Все это так, Джеральдина. Но на самом деле она вполне милая девчушка. Возможно, тщеславная пустышка, но совсем не стерва и не сука. Очень трудно превратить ее в пугало.

– Она превратится в то, во что мы пожелаем, и будет такой, как нам надо, – усмехнулась Тюремщица.

День тридцатый. 9.20 утра

– Джеральдина всегда так с вами разговаривает? – спросила Триша.

– Она со всеми так разговаривает.

– Значит, вы привыкли?

– К такому не очень привыкаешь, констебль. Я магистр в области компьютерных технологий и медиа. И отнюдь не считаю себя тупорылым мудилой.

Триша кивнула. Она слышала о Джеральдине Хеннесси еще до того, как та приобрела славу Тюремщицы. Джеральдина была знаменитостью по праву – откровенно будоражащая, полемичная и смелая телевизионщица. Триша попыталась высказать это вслух.

– Чепуха! – перебил ее Боб Фогарти. – Обыкновенная телевизионная стерва, которая выдает себя за новатора, и это ей сходит с рук, потому что Джеральдина водит дружбу с несколькими поп-звездами и носит тряпки от Вивьен Вествуд.[11] Ворует из европейских и японских газетенок дешевые, затасканные идеи, перчит каплей клубного кислотного стиля и швыряет в морду среднему классу, выдавая за явление постмодернистской иронии.

– Похоже, вы ее недолюбливаете?

– Я ее ненавижу; констебль. Такие, как Джеральдина Хеннесси, угробили телевидение. Она уничтожает культуру. Глупая, грязная, опасная баба.

Даже в полутьме аппаратной Триша заметила, как задрожала кружка в руке у Боба. Надо же…

– Успокойтесь, мистер Фогарти, – сказала Триша.

– Я спокоен.

– Вот и хорошо.

Затем он прокрутил ей исповедь Келли в том виде, в каком она попала в эфир. Всего пять слов: «В итоге я всех возненавижу».

День первый. 4.30 пополудни

Келли вышла из исповедальни и отправилась в жилую часть дома. Навстречу попалась Лейла и, приветливо улыбнувшись, погладила ее по руке. Девушки обнялись.

– Ты мне нравишься, – заявила Лейла.

– Ты мне тоже, подружка, – откликнулась Келли.

– Держись.

Келли заверила ее, что постарается держаться. Она обрадовалась, что Лейла настроена дружелюбно. Незадолго до этого они слегка поцапались, потому что Лейла требовала, чтобы непременно купили ореховое масло. Она объяснила, что ест в основном салаты и для нее очень важно, каким маслом заправлен салат, а ореховое – самое полезное.

– И к тому же оно смазывает чакры, – добавила Лейла.

Келли возразила, что с их ограниченным бюджетом на питание ореховое масло – роскошь.

– Абсолютно субъективное суждение, детка, – парировала Лейла, восхищаясь собственным красноречием. – Может, тебе наплевать на чакры, но не лезь со своим уставом в чужой огород.

Лейлу поддержал Дэвид, заявив, что бекон – предложенный Келли только потому, что она вообразила, будто способна приготовить балдежный завтрак, – никому не в кайф, кроме самой свиньи, у которой его отхряпали.

– По мне, – провозгласил он, восседая в позе лотоса как символ явленной миру твердыни благочестия, – лучше ореховое масло, чем труп.

Другие парни встали на защиту Келли, но твердая, хотя и спорная приверженность Дэвида и Лейлы благостным вегетарианскимустоям выставила Келли совершенной хищницей, и она чуть не разревелась. Однако вместо этого отправилась в исповедальню и поделилась с «Любопытным Томом», как сильно ей понравились товарищи.

А когда Келли снова оказалась в гостиной, Лейла наградила ее объятием.

На Келли были только майка и легкие шорты. Одежда Лейлы и вовсе состояла из шелкового саронга и коротенького топика. Плоские, тугие животики девушек встретились, груди уперлись друг в дружку.

Камера на турели под потолком проворно развернулась, и объектив приблизил изображение.

День тридцатый. 9.45 утра

– Представляете, даже в теплую, солнечную погоду Джеральдина настаивала, чтобы постоянно работало центральное отопление, – заметил Фогарти.

– Для того чтобы «арестанты» обнажались? – догадалась Триша.

– Ну конечно. А чего вы ожидали? «Любопытный Том» любит голые тела, а не свободные свитера. Джеральдина считает, что почти оптимальная телевизионная температура – двадцать четыре градуса по Цельсию: тепло, но еще никто особенно не потеет. А совсем оптимальная была бы двадцать пять в комнате и минус пять – рядом с девичьими сосками.

Триша задумчиво посмотрела на Боба. Он из кожи вон лез, чтобы очернить свою работодатель-ницу. Зачем?

– И все же, – заключил режиссер, – наша миссис Высочайшее Могущество, наша Макиавелли Джеральдина насчет Келли промахнулась, хотя никогда в этом не признается. Решила: раз ей Келли не нравится, то не понравится никому. А зрители ее полюбили, и она, после Воггла, сделалась второй по популярности. Пришлось сменить тактику и уже на следующий день начать подыгрывать Келли.

– Значит, иногда и объект передачи влияет на сценарий?

– Но не без моей помощи: я показывал ее с привлекательной стороны. Решил, что буду последним подонком, если позволю себе пойти на поводу у Джеральдины.

День тридцать первый. 8.30 утра

Прочитав отчет Триши о разговоре с Фогарти, Колридж собрал совещание.

– В данный момент, – твердо заявил он, – я пришел к мнению, что мы ошиблись относительно семи подозреваемых и жертвы.

Подобно большинству его сентенций, эта тоже была встречена изумленными взглядами. Колриджу показалось, что он услышал, как ворочаются мысли в головах подчиненных.

– Как же так, босс? – удивился Хупер.

– Босс?

– Извините, я хотел сказать, инспектор.

– Благодарю вас, сержант.

– Как же так, инспектор: почему мы ошиблись с подозреваемыми и с жертвой?

– Мы смотрели на этих людей глазами продюсеров и режиссеров «Любопытного Тома» и не видели их такими, какие они есть на самом деле. – Колридж помолчал; он заметил в заднем ряду жующую резинку констебля, девушку-констебля… Ему очень хотелось приказать ей оторвать от листа клочок и выплюнуть жвачку на бумагу, но он понимал, что времена таких приказов давно миновали. Он бы не удивился, если бы узнал, что где-нибудь в Брюсселе учрежден суд, который включил право жевать резинку в реестр основных прав личности. И поэтому ограничился свирепым взглядом, от которого челюсть девушки замерла на целых три секунды.

– Поэтому мы должны быть очень осторожны в выводах. За исключением коротких бесед с оставшимися в живых «арестантами», приходится полагаться на лживый глаз телекамеры, который лишь кажется убедительным и правдивым, но на самом деле, как мы теперь понимаем, фальшив и недостоверен. Придется начать сначала и отбросить все предубеждения. Абсолютно все.

Таким образом, им ничего не оставалось, как копаться в архивах шоу «Под домашним арестом».

«Третий день «Под домашним арестом», – раздался голос Энди, диктора за кадром. – Лейла лезет в холодильник за сыром. Вегетарианский сыр – основной компонент ее диеты и источник протеинов».

– Вот видите, как телевидение пудрит нам мозги! – с возмущением воскликнул Колридж. – Если не вдумываться – полное ощущение, что происходит нечто важное! У этого типа талант преподносить абсолютные банальности таким тоном, словно речь идет о жизни и смерти.

– Мне кажется, все дело в шотландском акценте, – заметил Хупер. – Звучит искреннее.

– Он бы точно так же комментировал Карибский кризис… «В Овальном кабинете полночь. Президент Кеннеди еще не разговаривал с секретарем Хрущевым».

– А кто такой Хрущев? – поинтересовался сержант.

– Господи боже мой! Глава Советского Союза!

– Никогда не слышал о таком профсоюзе, сэр.

Колридж надеялся, что Хупер шутил, но почел за лучшее не спрашивать. И вместо этого нажал на кнопку «воспроизведение».

«Но посмотрите: Лейла обнаружила, что часть ее сыра пропала», – объявил Энди.

– Он говорит это так, словно она открыла пенициллин, – простонал инспектор.

День третий. 3.25 пополудни

Лейла сердито шарахнула дверцей холодильника:

– Вот еще новости… что за дела? Кто съел мой сыр?

– Я, – отозвался Дэвид. – А что, нельзя? – Он со всеми говорил мягким, слегка высокомерным тоном человека, познавшего смысл жизни, который, в чем он не сомневался, остальным был недоступен. Обычно Дэвид вещал из-за спины, потому что часто массировал другим плечи. Но, обращаясь прямо, любил смотреть в глаза, воображая, что его собственные обладают гипнотическим свойством: манящие прозрачные озерца, в которых так и тянет утопиться. – Думал, ты не обидишься, если я попробую чуть-чугь твоего сыра.

– Ничего себе чуть-чуть… сожрал почти половину. Ну да ладно… только потом возмести.

– Не беспокойся. – Дэвид произнес это так, словно его нисколько не интересовали подобные мелочи: что за сыр и чей это сыр.

«Позже, – объяснил диктор, – Лейла рассказала Дервле, что она почувствовала, открыв холодильник».

В это время на экране Лейла и Дервла лежали на своих кроватях в девичьей спальне.

– Дело не в сыре, – прошептала Лейла. – Дело вовсе не в сыре. Просто это же мой сыр.

День тридцать первый. 8.40 утра

– Честно говоря, я вовсе не уверен, что могу продолжать расследование, – проговорил Колридж.

День тридцать первый. 2.00 пополудни

– Эпизод с сыром Лейлы привел к первому кризису Джеральдины, – сообщил Боб Фогарти, когда Триша снова пришла в аппаратную. Они с Колриджем решили, что Фогарти именно тот человек, который больше других знал и об «арестантах», и о принципах производственной кухни «Любопытного Тома».

– А что это за кризис из-за сыра?

– Ушел ответственный редактор и увел двух своих помощников. Мне самому пришлось готовить передачу. А вы считаете, это не кризис? Я полагаю, что кризис.

– Почему он ушел?

– В отличие от меня, у него еще сохранилась капля профессиональной гордости, – горько заметил Боб, опуская плитку молочного шоколада в шапку пены на своем кофе. Ничего подобного Триша раньше не видела. – Превосходный профессионал, солидный уже человек, он больше не мог являться домой и каждый вечер объяснять жене и детям, что целый день старательно фиксировал ссору двух недоумков из-за куска сыра.

– Он подал в отставку?

– Да. Послал Джеральдине электронное сообщение, в котором говорилось, что «Любопытный Том» – позор британской телеиндустрии. Так оно и есть.

– И что Джеральдина?

– А вы как полагаете? Высунулась из окна и, когда он садился в машину, закричала вслед: «Ветер тебе в корму, чванливый мудак!»

– Значит, не возражала?

– Определенные неудобства возникли, особенно для меня. Но вскоре мы подобрали замену. Люди к нам идут. Мы популярное телевидение, – добавил он с сарказмом. – На острие индустрии: клевое, вызывающее, новаторское. Но новаторство оборачивается тем, что дикторы сидят на столах, а не, как полагается, за столами. Черт!

Он поболтал ложкой, отыскивая в кружке плитку шоколада, и Триша догадалась, что он намеревался ее только размягчить, а не растворить до конца. Когда люди вынуждены проводить рабочий день в темном помещении, у них вырабатываются странные привычки.

– Боже, как я завидовал этому уволившемуся типу! – простонал Фогарти. – Я пришел на телевидение освещать финалы кубков и «Грэнд нэшнл».[12] Ставить комедии и драмы, готовить научные и музыкальные передачи. И чем в результате занимаюсь? Торчу в темноте, наблюдая, как десять придурков сидят на диванах. Целый день!

Триша открыла главный секрет проекта «Под домашним арестом»: те, кто готовили программу, ненавидели тех, кто в ней участвовал.

– Тоска! Среди них – ни одного, на кого бы стоило глазеть, как глазеем на них мы. Только такие, которые жаждут, чтобы на них смотрели другие. Это «Уловка-22».[13] Любой, кто желает оказаться в этом проклятом, идиотском доме, по определению, слишком неинтересен, чтобы в нем находиться.

Фогарти уставился на батарею мониторов, и в аппаратной повисла тяжелая, угрюмая тишина.

– Больше всего я ненавижу обнимания, – наконец проговорил он. – И поглаживания. А еще сильнее – разглагольствования.

– Вам надо встретиться с моим боссом, – усмехнулась Триша. – Вы бы с ним спелись.

Боб снова помолчал, а потом продолжил свое:

– Если бы этот сброд представлял, как их презирают по другую сторону зеркала! Какие дают обидные прозвища: «Сопля», «Распутница», «Пердун»… Как режут материал, чтобы изобразить по-своему. Как ни во что не ставят. Они, возможно, захотели бы убить всех!

День тридцать первый. 3.00 пополудни

Колридж и его подчиненные выходили из себя, когда на экране снова и снова появлялся Воггл. Он явно забивал всех остальных. Творцы «Любопытного Тома» с самого начала решили, что Воггл – то, что им нужно, и огромные куски сохранившейся пленки живописали его подвиги и реакцию на них остальных обескураженных «арестантов».

– Если бы убили его, – жаловался Колридж, – можно было бы спокойно выдвинуть обвинение в непреднамеренном убийстве всем остальным. Меня и самого тошнит от этого типа, хотя я вижу его только на экране.

– Нельзя судить продюсеров за то, что Воггла выпячивали, – заметил Хупер. – Вся страна тогда помешалась. Свихнулась на воггломании… Помните?

Инспектор помнил. Даже он наткнулся на это слово, которым пестрели первые полосы бульварных газетенок и которое встречалось на третьих или четвертых страницах солидных изданий. Но тогда он понятия не имел, о ком шла речь. Предполагал, что о футболисте или знаменитом скрипаче.

Хупер извлек из магнитофона кассету и положил в маленькую стопку «просмотренных материалов», взял другую из огромной стопы «еще не просмотренных» и вставил в аппарат.

– А знаете, сэр, – доложил он, – эти «непросмотренные материалы» – маленькая песчинка, по сравнению с теми, что еще в хранилище.

– Знаю, сержант.

Хупер нажал на «воспроизведение», и в комнате снова зазвучал протяжный шотландский говор.

«Идет четвертый день «ареста», – сообщал Энди. – Лейла и Дервла решили, что необходимо расписание. Так рациональнее распределять домашние обязанности».

Колридж удобнее устроился на стуле. Он понимал, что следующие пятьдесят минут не имел права позволить себе очередную чашку чая. Одну в час. Четырнадцать кружек по пинте за рабочий день было его пределом.

День четвертый. 2.10 пополудни

– Я хочу устроить всеобщее собрание, – заявила Лейла. – Чтобы не дуться друг на друга. Давайте поговорим по-честному и все обсудим.

В углу комнаты из-за обложки книги вынырнула лысая голова Мун. Заглавие книги гласило: «Вы – Гея: четырнадцать шагов к центру собственной вселенной».

– Прикольно духовная книга. О личном росте, интеллектуальном развитии и самосовершенствовании. Я как бы тоже к этому стремлюсь. Понимаешь?

– Да, Мун, круто. Э-э-э… ты видела, в каком состоянии туалет?

– А что с ним такое?

– Там не слишком приятно. Мы с Дервлой…

– Не надейтесь, я не собираюсь подтирать в сортире. Я в доме четыре дня и еще ни разу не сходила. Распирает по-черному. Наверное, электрические поля камер действуют на мои инь и ян.

– Лейла не просит тебя чистить туалет, – спокойно объяснила Дервла. – Просто мы считаем, что надо распределить работы по дому.

– Идет. Я – «за». Все, что угодно. Но только не убирать за другими дерьмо. Согласитесь, это как бы смешно, если л сама не хожу.

– Я тоже не против тяжелой работы, – заявил Газза, на секунду перестав толкать тренажер, что он частенько проделывал с тех пор, как оказался в доме. – Что-нибудь поднимать или двигать. Но отказываюсь чистить толчок, потому что вовсе не против грязного толчка. Мне все равно, куда целить, когда пускаешь струю.

Следующие несколько секунд весь экран заполняло искаженное ужасом нежное личико Лейлы.

– Хорошо, Гарри, не забивай голову насчет туалета, – успокоила Газзу Лейла. – А что скажешь о мытье посуды? Или ты согласен есть из заплесневелых тарелок?

Дэвид, совершенно неотразимый в своей балахонистой рубашке, даже не открыл глаз.

– Давайте решим, что в первую неделю каждый занимается только своими делами. Я, например, вывожу из организма токсины и поэтому питаюсь вареным рисом, который, как полагаю, гораздо легче смывать с тарелки, чем разъедающую кишки отраву, потребляемую Гарри, Келли и Джазом.

– А меня это устраивает, – отозвался Газза. – И вообще, свою тарелку я каждый раз вытираю куском хлеба.

– Я понимаю, Гарри, – продолжала Лейла. – Нисколько на тебя не давлю, но не забывай, что хлеб, он для всех. Надеюсь, что имею право это сказать. Только пойми, я тебя совсем не напрягаю.

Гарри ничего не ответил, лишь ухмыльнулся.

– А тебе не кажется, Дэвид, – спросила Келли, – что мыть посуду по отдельности довольно глупо?

– Почему, Келли? – Дэвид открыл глаза и одарил девушку мягкой, доброй, снисходительной улыбкой, напоминавшей оскал гремучей змеи.

– Ну, потому… потому что…

– Вот что, Келли, я не разозлюсь, если услышу, что глуп, только хочу знать почему.

– Я вовсе не хотела сказать… совершенно не имела в виду… – Келли замолчала.

А Дэвид снова закрыл глаза, чтобы вернуться к наслаждению, которое неизменно испытывал, восхищаясь изяществом собственных мыслей.

В этот момент в разговор внес свою лепту ординатор Хэмиш, обычно предпочитавший, чтобы его не замечали.

– Терпеть не могу всяких расписаний. Я пять лет прожил в студенческом общежитии и прекрасно знаю таких, как ты, Лейла. Дай тебе волю, ты начистишь мне яйца за то, что я не поменял кончившийся рулон туалетной бумаги.

– Значит, это ты его доконал? – встрепенулась Дервла.

– Я просто привожу пример, – поспешно объяснил ординатор.

– Вот что я вам скажу, – с энтузиазмом вступил в разговор Джаз. – Хуже доконалыциков есть только маскировщики: изведут все, но оставят последний клочок, чтобы прикрыть пустой кронштейн.

Хоть Джаз и числился учеником повара, это была всего лишь работа, а не призвание. Не этим он хотел заниматься в жизни: он мечтал о карьере комика и поэтому очутился в доме. Решил использовать шоу в качестве трамплина для продвижения к своей цели. Он умел рассмешить приятелей и надеялся, что эта способность принесет ему когда-нибудь хорошие деньги. Но не за шутовство, а за умные каламбуры и репризы. Чтобы его слушали разинув рты, чтобы он был первым умником в стильных шоу и все ему завидовали. Чтобы приглашали в самые хитовые вечерние телепередачи, а он бы рассуждал об умопомрачительных знаменитостях. Джаз мечтал стать хозяином на церемониях присуждения премий. Вот какие амбиции были у Джаза: войти в элиту звезд, которые, словно из рога изобилия, сыпали блестящими экспромтами. Казаться крутым и остроумным, носить клевые шмотки, стать символом эпохи и получать кайф на полную катушку.

Поэтому Джаз хотел, чтобы его замечали, чтобы видели, какой он потрясающе славный парень и классный прикольщик. И с первого дня в доме он не упускал ни одной возможности продемонстрировать свое обаяние и внести лепту в общий разговор. Тему туалетной бумаги он воспринял как настоящий подарок судьбы.

– Маскировщик – тот же туалетный фашист! – выкрикнул Джаз. – Он не обязан менять рулон, потому что бумага не закончилась. Но оставляет такой клочок, что его товарищ вынужден подтирать задницу пальцами.

К удивлению Джаза, его выходка была встречена всеобщим молчанием. Вероятно, еще и потому, что он обращался прямо в одну из висевших под потолком телекамер.

– Не старайся, Джаз, – нарушила молчание Дервла. – Ты же не знаешь, попадет эта запись в эфир или нет.

– Но почему бы не попробовать, детка, – отозвался он. – Билли Конноли, когда был еще докером в Глазго, забавлял на берегу чаек.

– Подождите, – возмутилась Лейла. – Что вы все никак не угомонитесь? Мы пытаемся организовать быт.

– Лучше поступим таю не будем трепыхаться, и со временем все устроится, – предложил Хэмиш. – Все когда-нибудь приходит в норму.

– Еще как приходит! – возмутилась Дервла. – Благодаря таким, как Лейла и я. – Ее мягкий, поэтичный голос потерял толику мягкости и поэтичности. – А потом такие, как ты, заявляют: я же говорил, что все устроится. Но дело в том, что ты сам и пальцем не пошевелишь.

– Как хотите, – буркнул Хэмиш и вернулся к книге. – Если надо, делайте расписание и включайте меня.

День тридцать первый. 3.10 пополудни

– Заметили, сэр? – Хупер нажал на «паузу». – Хэмиш снова пошел на попятную. Не желает лезть на рожон. В кандидаты на вылет тихие, как правило, не попадают.

– Как же так? – смутился Колридж. – Ведь это он заявил в исповедальне, что не уйдет из дома, пока с кем-нибудь не переспит.

– Он самый – наш милый доктор.

– Но разве подобного утверждения мало, чтобы выделиться?

– Здесь иное, – вздохнул сержант. – Исповедальня – игра на публику. Хэмишу нужна перчинка. Если остальные объявят его кандидатом на вылет, зрители могут воспротивиться, захотят посмотреть обещанный секс.

– Но заявление Хэмиша – веская причина, чтобы выставить этого типа вон!

– Отнюдь не для большинства, сэр.

День четвертый. 2.20 пополудни

Все пожали плечами. Это означало, что победа в тот день осталась за Лейлой и Дервлой. В доме не было ни карандаша, ни бумаги, и Джаз, опираясь на свой опыт ученика повара, предложил сложить расписание из спагетти.

– Они прекрасно липнут к стенам, – объяснил он. – Спагетти так и проверяют: если пристают, значит, блюдо готово.

– Что за чушь! – возмутился Газза. – Развесить обед на стене!

– Да не весь, дурень. Всего несколько штук.

– Ну, валяй.

«Джаз ловко расправляется с макаронами и лепит их на стену», – сообщил Энди.

– Потряс! – восхитился повар своей работой. – Теперь изобразим всех нас крупинками риса – крахмал удержит их на стене.

– Супер! – закричала Мун. – Пусть каждый отметит свои зернышки. Так делают индийские умельцы, которые режут из рисинок скульптуры. Очень мелкие детали – я видела по «Дискавери». Философская штука. Но чертовски трудно разглядеть.

– И чертовски глупая, – вставил Газза.

– А вот и нет. Вдумайся, сколько в этом духовности. Представь: в чаще падает дерево. Никто этого не слышит. Так и тут: рисинки украшают не для нас с тобой, а для Бога.

– Ты меня не убедила.

– Это потому, что ты к вечеру тупеешь. Сам ты, Гарри, думаешь, что как бы умный, а в действительности – ужасно дремучий.

Все стали обсуждать, как обозначить рисинки, и в это время из угла подал голос Воггл:

– Люди, подождите, я еще не сказал. Этот домашний фашизм только сеет среди нас распрю. Единственный приемлемый и разумный способ организовать гигиенический контроль – положиться на обоняние.

«Арестанты» повернулись к Вогглу.

– Обоняние мне подсказывает, что ты окончательно протух, – съязвил Джаз.

– Подождите, подождите, – решила сгладить ситуацию Лейла. – Воггл, ты же не считаешь, что любая организация труда – это фашизм.

– Считаю.

Наступила долгая пауза. Девять «арестантов», заключенных в одном пространстве с существом из черной клоаки тоннеля, обдумывали его ответ. Каждый понимал, что им придется жить с человеком, который не видит разницы между мытьем посуды и оккупацией Польши.

Воггл воспользовался их растерянностью и с напором продолжал:

– Всякая структура характеризуется саморазложением.

– Ты о чем, парень? – пришел в себя Джаз. – Городишь какую-то муть.

– Централизованное планирование и ограничение рабочей инициативы ни к чему хорошему не ведут. Вспомните Советский Союз. Вспомните лондонскую подземку.

– Послушай, Воггл. – Чувствовалось, что Лейла начала заводиться. – Нас здесь десять человек. Я хочу только одного: чтобы дом оставался чистым, а для этого нам надо по очереди о нем заботиться.

– Очень похоже, что я тебя возненавижу, – выразил всеобщее мнение Джаз.

– Если взять мироздание в целом, где властвуют положительная и отрицательная энергия созидания, ненависть – это всего лишь оборотная сторона любви, – отозвался Воггл. – Каждому сезону – свое время. С этой точки зрения ты меня любишь.

– Ничего подобного!

– Любишь!

– Ничего подобного!

– Любишь!

Переубедить Воггла было невозможно.

День пятый. 9.00 утра

Дервла сунула под футболку кусок мыла и потерла подмышки. Она только-только стала привыкать появляться в белье. А в первое утро чувствовала себя невероятно скованно, словно в школьном походе, когда приходилось раздеваться под одеялом. В противном случае миллионы телезрителей увидели бы ее обнаженное тело, а Дервле этого совершенно не хотелось. Она достаточно изучила подноготную телевидения и понимала, чего хотели продюсеры и режиссеры. И поэтому очень осторожно полезла под майку. Казалось бы, как просто небрежно сдвинуть бретельку. Но Дервла знала: за зеркалом стоит оператор – наблюдает и ждет. Одно неосторожное движение – и ее груди до скончания века будут гулять по Интернету.

Покончив с душем, Дервла принялась чистить зубы и в этот момент заметила на зеркале буквы. Сначала она решила, что их написал на запотевшем стекле тот, кто пользовался душевой до нее. Но вслед за первыми стали появляться другие, и девушка со страхом поняла, что их писали с обратной стороны зеркала.

Хотя пребывание в доме длилось всего четыре дня, у Дервлы возникло ощущение, что они тут – единственные оставшиеся на Земле люди. Что их запечатанный воздушный пузырек – все, что сохранилось от мира. И теперь, когда ей напомнили, что это не так, девушка почувствовала потрясение. В нескольких дюймах, за зеркалом, но в совершенно ином измерении, кто-то пытался с ней связаться.

На глазах у Дервлы сквозь пар на запотевшем стекле буква за буквой возникло слово:

– Т-с-с…

Его написали в самом низу зеркала над кранами раковины.

Затем появилось другое:

– Не таращься! – И девушка поняла, что стоит с округлившимися глазами, прикусив зубную щетку, и наблюдает, как появляются буквы.

Она быстро перевела взгляд на свое отражение, как и должно тем, кто старательно умывается, но через секунду опять скосила глаза.

– Ты мне нравишься, – сказало зеркало. – Я могу тебе помочь. А теперь – пока!

Короткая пауза и последние три буквы от загадочного анонима:

– XXX.

Дервла поспешно дочистила зубы, завернулась в полотенце, сняла с себя мокрые трусики и майку, быстро переоделась в сухое и вышла во внутренний дворик. Ей требовалось подумать. Она никак не могла решить: разозлило ее или нет неожиданное предложение. В итоге Дервла заключила, что немного разозлило. Хотя незнакомец (она была уверена, что это мужчина) выделил ее из других. Он решил использовать свою власть, чтобы вторгнуться в ее мир. От этого ей стало не по себе. Каковы его мотивы? Запал на нее? Получает кайф от того, что пялится? Иначе зачем ему рисковать работой? Или дурачится ради смеха? Может, поехала крыша и он решил, что сумеет заправлять «Любопытным Томом»? Дервла прекрасно знала, что затишью и покою пресса безоговорочно предпочитала скандалы и надувательство. Популярности всегда добивались плохиши. Если неизвестный сумеет наладить с ней диалог и эта история просочится в газеты, его гонорар существенно превысит зарплату оператора.

Логично. Может быть, его уже наняла какая-нибудь газета? Журналисты постоянно пытались сбрасывать листовки и засылать в дом парашютистов и планеристов. Не исключено, что им удалось подкупить оператора. Но тут же возникла другая мысль: а что, если тот человек не друг, а, наоборот, провокатор? Что, если он пытается сбить ее с толку, чтобы она нарушила правила? Ловушка газетчиков или жало самого «Любопытного Тома»? Если так, подвергались ли другие такому же испытанию?

Дервла представила, как ее обзывают обманщицей и задушевный голос диктора вещает миру о ее бесчестье. Так и слышались слова: «Мы подвергли участников программы одному и тому же испытанию: предложили не предусмотренный правилами канал общения с внешним миром. Только Дервла попалась в ловушку и решила пойти на обман…»

А дальше – позорное изгнание и, что еще хуже, вечный ярлык: «Неискренняя Дервла», «Подлая Дервла», «Нечестная Дервла».

Мысли разбегались. Девушка попыталась сосредоточиться.

Нет, «Любопытный Том» тут ни при чем. Такое поведение слишком аморально, может, даже граничит с преступлением. Если уважаемая телекомпания позволит себе нечто подобное, она лишится всякого доверия. Значит, это не «Том».

Пресса? Тоже ничего страшного. До сих пор она не нарушала правил и будет осторожной и впредь. Кроме того, если газета подкупила оператора, редакция не сумеет опубликовать материал, не раскрыв источника. Значит, решится на огласку не теперь, а позднее. Дервла поняла, что у нее есть время понаблюдать, как будет развиваться ситуация. Кто знает, может, окажется, что это человек, который положил на нее глаз и желает ей победы. В таком случае она получит фору. Очень недурно иметь кое-какую информацию извне. Между прочим, сама она никого ни о чем не просила, и ее нельзя обвинить в бесчестности. Что же теперь, и в зеркало не смотреться?

День тридцать второй. 9.20 вечера

Одну из стен в комнате, где расположилась группа, ведущая расследование, стали называть картой. На нее Триша прикрепила фотографии всех десяти «арестантов» и соединила их множеством пересекающихся лент, которые надежно прикнопила к пластику. На этих лентах она и ее коллеги писали короткие оценочные фразы: «Симпатизирует», «Недолюбливает», «Поссорились из-за сыра», «Подолгу сидит в туалете».

Хупер попытался воспроизвести эту карту в компьютере – использовал фотосканер и потратил немыслимое число гигабайт программы для работы с трехмерной графикой, но потерпел неудачу: на экране постоянно появлялась бомбочка и предлагала перезагрузить машину. Сержант плюнул и вернулся к булавкам и кнопкам, которыми пользовались все остальные.

Перед этой-то картой и застыл инспектор Колридж, мрачно изучая лица десяти подозреваемых и все более плотную паутину взаимоотношений «арестантов».

– Где-то здесь, – проговорил он, – в тесной сети разнородных связей таится мотив и катализатор преступления. – Инспектор словно бы обращался к уйме народа, но в комнате были только Хупер и Триша: все остальные давно отправились домой. А эти двое вместе с инспектором решили посвятить вечер обсуждению прекрасной хиппушки Лейлы и прирожденного актера Дэвида.

На одной из лент, которые соединяли их фотографии, Триша написала: «Пару дней дружили, а потом рассорились».

– Что это за дружба? – поинтересовался инспектор. – Видно, не очень основательная, если кончилась на второй день.

– Ну, у них достаточно общего, – отозвалась Триша. – Оба вегетарианцы, помешаны на диетах и, кажется, на этом сошлись. В первый же день долго беседовали о сочетаемости продуктов и желудочном соке. Я подготовила кассету.

Она нажала на «воспроизведение», и на экране возникли сидящие немного поодаль от других Лейла и Дэвид. Единение умов было потрясающим.

– Как это верно! – восклицала Лейла.

– Еще бы, – соглашался Дэвид.

– Удивительно, сколько людей до сих пор уверены, что молочные продукты полезны для здоровья!

– Роковая ошибка.

– Только представь, что яйца погубили в прошлом веке больше народа, чем Гитлер.

– Да, я слышал. А еще пшеница!

– Ух! Не заводи меня на пшеницу!

В их разговор вклинился распевный говорок Энди:

«Дэвид и Лейла обнаружили, что у них много общего: оба страшно скучают по своим кошкам».

– Пандора – самое умное и красивое на свете существо, – рассказывал Дэвид. – Любому из людей даст фору.

– Я тебя так понимаю, – поддержала его Лейла. Триша остановила пленку.

– Редактор Фогарти вспоминал, что в тот вечер в аппаратной навострили уши: ждали, что Лейла и Дэвид прямиком отправятся в специальную хижину и там все сразу случится. Но дело ограничилось массажем плеч.

– Однако они явно подружились, – заметил инспектор.

– Я бы сказала, нашли друг друга, потому что невзлюбили остальных. Сочли, что те недостойны их общества. Это заметно, когда просматриваешь запись: в первые два дня камеры часто перехватывали, с какой ухмылкой и с каким высокомерием эти двое переглядывались друг с другом. А «Любопытный Том» давал эти кадры в эфир. В результате Лейла и Дэвид не понравились зрителям и стали наименее популярными из всей десятки.

– Но сами об этом не подозревали.

– Естественно. У них не было никакой информации извне. Но посмотрите на них: такое впечатление, что они уверены, будто люди любят их так же, как они сами себя. Особенно отличается нарциссизмом Дэвид.

– Да, – согласился Колридж, – заносчивый тип. Без меры самонадеянный, но на свой особый вяло-агрессивный манер.

Хупер удивился, услышав из уст инспектора современный и такой затасканный термин, но должен был признать, что он точно характеризовал этого красавчика.

Все трое посмотрели на экран – в щенячьи, бархатистые глаза Дэвида. И одновременно подумали об одном и том же.

– Только очень самоуверенный человек мог рассчитывать, что ему сойдет с рук подобное убийство, – заметил Колридж. – Любой, кто мало-мальски в себе сомневается, никогда бы не решился на такое. Итак, – он вернулся к теме дружбы, – схожесть взглядов взяла свое. Но если дружба моментально вспыхивает, ей часто недостает надежности.

– Совершенно справедливо, – поддержала начальника Триша. – Их отношения сломались после истории с сыром и с того момента покатились вниз.

– Мне кажется, они слишком похожи, – вступил в разговор Хупер. – Претендовали в доме на одну и ту же роль – и перебежали друг другу дорогу. Дружба лопнула после случая со стихотворением Лейлы.

День пятый. 9.00 вечера

Ссора началась с самых благих намерений. Дэвид решил укрепить отношения с Лейлой и таким образом избежать ее откровений в свой адрес. И поскольку его натаскивали в декламации, вызвался выучить и прочитать что-нибудь из ее стихов. Девушка была тронута и польщена. Ни ручки, ни бумаги в доме не было, поэтому Дэвиду пришлось учить текст прямо со слов автора.

– Лактация, – начала Лейла.

– Очень мило, – похвалил Дэвид.

– Это название.

– Я понял, – кивнул Дэвид с таким видом, словно, чтобы понять это, нужно было обладать необыкновенной остротой восприятия.

– Говорить по две строки сразу?

Вместо ответа он закрыл глаза, сложил ладони так, что коснулись друг друга подушечки пальцев, и указательными пальцами дотронулся до губ.

– Женщина… утроба – толстый, тугой живот. За упругим тоннелем вагины – чудо – девочка-плод.

Дэвид глубоко вздохнул и повторил первые две строки. По тому, как он их произнес, было очевидно: он считал, что Лейла должна обомлеть от восхищения, услышав, как ее слова обретают крылья в его гениальном исполнении. И придал голосу глубокие, мелодичные обертоны.

Но если Лейле и понравилось, она не показала вида.

– Эти первые строки очень энергичные и радостные. Я читаю их с широкой улыбкой. Особенно слова «девочка-плод». А ты декламируешь слишком мрачно. Разве тебе не хочется смеяться при мысли об одухотворенном надутом женском животе с красивой девочкой внутри?

– Ты мне указываешь, Лейла? – ошеломленно спросил Дэвид.

– Ну что ты! Просто хочу, чтобы ты знал, как это надо читать.

– Работа актера заключается именно в том, чтобы привнести в произведение свою интерпретацию. Актер обнаруживает в словах такие смыслы, о которых не подозревает сам автор.

– Но я не хочу ничего такого, чего в стихотворении нет. Я хочу только то, что там есть.

– Тогда тебе лучше декламировать самой, – сорвался Дэвид и сердито вскочил на ноги. – Откровенно говоря, твое стихотворение – полная муть. Этот кошмарный раздутый живот – гадость, да еще придуман женщиной, на которой мяса меньше, чем на «Чупа-чупсе»! Я профессиональный актер и не потерплю наставлений. Тоже мне, поэтесса! Я сделал тебе огромное одолжение, согласившись прочитать этот блевотный стишок! – Дэвид резко повернулся и зашагал к бассейну.

День тридцать второй. 10.15 вечера

– Ну и Дэвид, ну и психанул, – задумчиво проговорил Колридж – Достаточно бурная реакция, такой взрыв мог обернуться и убийством. Как вы считаете?

Пленку отмотали назад и несколько раз останавливали, чтобы получше рассмотреть злую физиономию красавчика.

– Такое впечатление, что он в самом деле готов ее убить, – согласился Хупер. – Но ведь убита не Лейла?

– Сержант, мы это обсуждали уже тысячу раз. Если бы имелся очевидный мотив, убийца давно бы стоял перед судом. Мы ищем семя, из которого проклюнулось преступление.

Хупер кратко, насколько позволяла вежливость, подтвердил: он знает, что следственная группа занимается поиском семени.

День пятый. 9.15 вечера

После того как Дэвид удалился, Лейла воспользовалась его советом – прочитала стихотворение сама. И при этом все время широко улыбалась – точно бабуин, у которого торчит из пасти банан.

Джаз, Келли, Дервла и Мун почтительно слушали, а когда она закончила, наперебой зачирикали, что стихотворение очень, очень хорошее.

А Воггл из своего угла изрек, что вся поэзия – попытка формализовать язык и свидетельствует лишь о тоталитарном складе ума.

– Слова – те же анархисты. Им требуется свобода.

Но на него не обратили внимания. Этому уже научились, хотя и проявляли осторожность, подсчитывая минуты до дня голосования.

– Вещица отпад! – заключила Мун. – Прикольная штука. Молодчина. – Ее манчестерский акцент с каждым днем становился все сильнее.

– Ты заметила мою красную помаду? – не выдержала Лейла.

Заметили все.

– Некоторые антропологи полагают, что женщины красят губы в красный цвет, чтобы рты напоминали влагалища.

– Угомонитесь, девушки, – вмешался Газза, снимая с плиты чайник. – Попробуйте мой ужин.

– Говорят, что женщины красят губы, чтобы привлечь мужчин, а я делаю это ради прославления.

– Кого? – простодушно спросил Джаз.

– Моего влагалища.

– Нормально!

– Слушай, – снова вмешался Гарри, – если тебе потребуется помощник, я к твоим услугам: будем прославлять вместе.

– Осади, Гарри! – прервала его Мун. – Речь не о том, чтобы трахаться с мужиками, а о том, чтобы стать сильной, одухотворенной женщиной. Так, Лейла?

– В самую точку, Мун. Все сечешь!

А Келли, видимо, секла не очень.

– Я про этих антропологов: почему надо, чтобы лицо напоминало… ну… всякие органы?

Лейла на мгновение задумалась. Раньше ее об этом ни разу не спрашивали – знакомые обыкновенно задумчиво кивали и просили передать им гуакамоле.[14]

– Ну, не в буквальном смысле слова, – нашлась она. – Это всего лишь образ – символ гениталий, чтобы подвигнуть мужскую особь к деторождению.

– Теперь все ясно, – отозвалась Келли.

– Вот почему у самок обезьян розовые задницы. В противном случае вид давно бы вымер. Так что доверьтесь женщине.

Все глубокомысленно кивнули.

– А знаете, что у обезьян тоже есть знаки зодиака? – продолжала Мун. – Одна астрологиня составила гороскопы на всех приматов в лондонском зоопарке. Узнала всю их подноготную – характеры и прочее. Здорово, правда?

День седьмой. 8.00 утра

Накануне Дервла решила встать первой, чтобы первой занять душевую. Но обнаружила, что Мун ее опередила: не потому, что она была такой ранней пташкой, а потому, что только-только собралась в кровать.

– Закончила читать книжку с Красным драконом. Ту, что приволокла Сэлли. Первую часть, где действует Ганнибал Лектор. Ужасно захватывает! Такие кошмарики! Самое страшное – убийства совсем без причины. Только потому, что какой-то псих окончательно спятил и решил заделаться серийщиком.

Дервла подождала, пока Мун почистит зубы й неверным шагом направится в спальню.

– Разбуди, если сядут жрать.

И вот Дервла осталась одна – в нижнем белье, перед зеркалом. Она явственно ощущала движение за стеклом. Все они тут время от времени чуяли присутствие посторонних. А ночью, когда в спальне гасили свет, за зеркалом мелькали смутные тени. Дервла понимала: то ли друг, то ли недруг явился, чтобы встретиться с ней.

– Зеркало, зеркало, можешь ли рассудить, кому из нас суждено победить? – будто бы в шутку продекламировала она и выдавила на щетку пасту. Никакой редактор ни за что бы не сообразил, что она разговаривала с живым человеком.

Вскоре, как и каждое утро, на стекле появились буквы – корявые, некрасивые, поскольку писать приходилось шиворот-навыворот. Всего на расстоянии вытянутой руки, подумала Дервла.

«Воггл у зрителей номер один», – гласило сообщение.

От изумления она чуть не выпалила его имя. Неужели победитель Воггл? Но, на счастье, сдержалась. Только на мгновение потупилась.

Между тем анонимный информатор дописал сообщение:

«Келли – вторая. Ты – третья. – И в конце: – Желаю удачи. XXX».

Дервла дочистила зубы и ополоснула лицо. Значит, она на третьем месте. Не так плохо, если учесть, что претендентов десять. Но все же удивительно, что Воггл пробился в лидеры. Однако, поразмыслив, она решила, что дело в шокирующей необычности – это скоро пройдет.

Гораздо опаснее Келли.

Милая девочка. Она понравилась Дервле. И зрителям явно тоже. Ну, ничего, впереди еще восемь недель. Всякое может случиться. Келли не удастся вечно оставаться такой радостной и сияющей!

Перед тем как уйти, Дервла старательно стерла буквы со стекла и поцеловала собственное отражение. Она решила, что ее незримый приятель оценит этот дружеский знак.

День тридцать второй. 11.35 вечера

Колридж на цыпочках прошел из кухни в гостиную со второй банкой пива. Наверху спала жена. Она заснула до того, как он явился домой, и еще не успеет проснуться, когда в шесть он опять отправится на работу. Жена оставила записку, в которой говорилось, да, мол, они живут под одной крышей, но она уже три дня не видела собственного мужа…

Инспектор нашел шариковую ручку и приписал снизу: «Я с тех пор нисколько не изменился». Вечером записка будет лежать на этом же месте. Только миссис Колридж добавит: «А жаль…»

Любящая жена, конечно, шутила, но частенько говаривала: легко питать нежность к человеку, которого совершенно не видишь.

Колридж захватил домой вырезки из газет с сообщениями о первой неделе, проведенной участниками шоу «Под домашним арестом». Сверху была приколота фотокопия записки на бланке «Любопытного Тома». Заголовок гласил: «Анализ популярности «арестантов» (зрители/пресса) на восьмой день игры». Автор был изумительно лаконичен:

Воггл – всеобщий любимец. Мегапопулярностъ.

Дэвид – гаденыш. Активно не нравится.

Капли – гшлет интечлектуалъности. Нравится.

Дервла – загадочная красотка. Нравится.

Лейла – очень соблазнительна, но дура. Не нравится.

Мун – дура и к тому же не очень соблазнительна. Не нравится.

Газза и Джаз нравятся (за исключением интеллектуалов и феминисток).

О Сэлли немного, в основном – негатив. (Примечание: нетрадиционное меньшинство полагает, что С. – сплошной стереотип. Предпочли бы симпатичного гомика или пассивную лесбу.

О Хэмише вообще ничего.

Колридж пролистал вырезки. Оценки большинства публикаций совпадали с выводами «Любопытного Тома». Но в заметках еще говорилось, что дела у «арестантов» идут лучше, чем предполагалось.

«Осевшее суфле вновь поднимается!» – гласил один из заголовков. Газета ссылалась на собственное суждение недельной давности, в котором утверждалось, что никакое суфле не поднимется вторично, не говоря уже о третьей попытке. Это было новостью для Колриджа: оказывается, перед третьей серией программы ходили разговоры о том, что идея себя изжила. Сам Колридж не сомневался, что подобные передачи обречены на успех, и, выходит, ошибался. Газеты свидетельствовали, что многие шоу с шумными и броскими героями из масс, которым пророчили звездную славу, не дожили до исполнения собственных обещаний. В начале недели ожидалось, что новая серия «Под домашним арестом» тоже потерпит крах. Но, несмотря на мрачные предсказания, после семи трансляций выяснилось, что рейтинг тот же, что и у двух предыдущих. Больше всех удивилась сама Джеральдина, в чем откровенно призналась в модной ночной передаче «Клиника».

Колридж вставил кассету в видеомагнитофон и тут же бросился уменьшать звук с экрана понеслись приветственные визги и вопли ведущей, которая встречала в своей программе Джеральдину. Ее крики наверняка долетели до второго этажа, где спала жена.

– Хай, дорогуша, – радовалась дико крутая послеполуночная ведущая. – Вот вы и разменяли вторую неделю в доме. Нам понравилось!

– Встречаем супертеледаму! – вторил ей такой же дико крутой послеполуночный ведущий. – Мы тебя любим, Джеральдина! Удачи!

– Воггл – настоящий класс! – выкрикнула девушка. – Мы тебя обожаем, Воггл!

– Воггл – душка! Воггл – клевый парень!

– Воггл – это полный улет!

Послышались бурные приветствия. Зрителям Воггл нравился.

– Удивительно, – проговорила Джеральдина, когда шум стих. – Я, конечно, рассчитывала, что он всех разбередит. Но не ожидала, что настолько сильно.

– Он теперь среди самых-самых, – воскликнула ведущая. – Как Деннис-бесенок[15] или Лягушонок Кермит в «Маппет-шоу».[16]

– Тут такое дело: никто бы не согласился с ним жить, но все по полной оттягиваются, наблюдая, как колбасятся другие.

– Воггл – супер!

– Воггл – душка! Отпад! – подхватил ведущий и быстро добавил: – У вас вообще все кайфово. Удачи всей их компашке!

– Bay!

– Но особенно я торчу от Келли. Ей-ей!

– Ты чего! – Девушка ткнула ведущего пальцем под ребра. – Нашел на кого западать! Дервла намного красивее – сто пудов!

– Красивее – согласен. От нее я тоже балдею, спасибо ей за это. Но у Келли… у Келли есть что-то особенное.

– Здоровые титьки?

– Как тебе сказать? Это мужская тема.

Мужчины в студии согласно завопили.

– А что у нас с Дэвидом? Мы его не слишком любим? Скорее наоборот?

– Не слишком, – согласился ведущий.

При упоминании имени Дэвида публика загудела, и режиссер, воспользовавшись ситуацией, вывел на экран прямую трансляцию из дома, где разворачивалось действие шоу «Под домашним арестом»: Дэвид сидел на полу скрестив ноги и играл на гитаре. Он явно любовался собой. Зрители расхохотались.

– Подотри сопли! – пронзительно завопила дико крутая.

Колридж потягивал пиво и смотрел записанный три с половиной недели назад материал. Его поразила жестокость происходящего: человек на экране совершенно не подозревал, что над ним смеялись и потешались. Словно вся страна превратилась в огромный школьный двор, а зрители – в хулиганов-задир.

– Ну ладно, довольно! – У дико крутого ведущего как будто пробудилась совесть. – Я уверен, мама его любит.

– Хвала его мамочке! Только скажите, чтобы он постригся!

– И перестал играть на гитаре.

Интервью продолжалось – стали обсуждать неожиданный успех третьей серии «Под домашним арестом».

– Ты бросила вызов всяким умникам и зубоскалам, и шоу со-сто-я-лось! Это для тебя большое облегчение, Джери. Ну, признайся, что я прав!

– Абсолютно прав, – ответила Джеральдина. – Была бы я мужиком, сказала бы, что поставила на кон все, включая собственные яйца. Сбережения и то, что получила от раздела с Би-би-си. Я единственный постановщик «Любопытного Тома», ребята, и если провалюсь, не на кого будет валить.

– Железная женщина, – пришла в восторг девушка-ведущая. – Вы нам нравитесь. Примите и прочая!

– Именно железная, милочка, – подхватила Джеральдина. – Бросила халявное место на Би-би-си, чтобы заняться этим шоу. И тут все стали ждать, когда я окажусь в жопе.

– Да уж, – скаламбурил дико крутой послеполуночный ведущий. – Коль ушла с Би-би-си, то пощады не проси. Я слышал, тебе прочили место генерального директора? А ты хлопнула дверью!

– Думаю, в конце концов предложили бы. Ну и шут с ним. Я делаю программу, а не целуюсь целыми днями с политиками – такими, как эта задница Билли. Рылом не вышла.

Камера наехала на другого гостя «Клиники» – это был снисходительно улыбавшийся министр культуры Билли Джонс, который согласился засветиться в ночной передаче, осуществляя правительственную стратегию по сближению с молодежью.

– Очень жаль, – хохотнул он, – что у моей задницы нет никаких шансов расцеловаться с такой очаровательной леди, как вы, Джеральдина.

– Скажите, Билли, – вмиг посерьезнела ведущая, – на ваш взгляд, «Под домашним арестом» – супер ТВ или куча дерьма?

– О, «Под домашним арестом» – полный супер и никакого дерьма.

– А как быть с теми, кто утверждает, что наше телевидение деградирует? Что нам нужно больше, ну я не знаю, исторических, что ли, программ? Или классической драмы?

– Все это нужно: и история, и классические байки. Но политикам, педагогам и работникам сферы социальных проблем необходимо, так сказать, прислушиваться к молодежи. А молодых сегодня не слишком колышет история и классическая драма.

– Понтово. Это нам в кайф, – одобрил дико крутой послеполуночный ведущий.

– Необходимо как бы окунуться в то, что интересует молодых, например в Интернет. Мы считаем, что Интернет – это очень важно. И такие потрясающие эксперименты реального телевидения, как шоу «Под домашним арестом», тоже.

Колридж заснул до того, как представление закончилось и по экрану пробежала последняя строчка титров. А когда открыл глаза, увидел покрытого татуировками потного американского скинхеда в одних шортах, который орал в телевизор:

– Люди, я самый настоящий кусок дерьма!

Инспектор решил, что пора ложиться в постель. Джеральдина явно выкрутилась – это понятно, хотя, судя по всему, должна была провалиться.

Дэвиду повезло гораздо меньше. Он превратился в жертву, во всеобщее посмешище, и таким его сделала Джеральдина. Если бы он об этом знал, то мог бы захотеть отомстить «Любопытному Тому». Но он не знал. Откуда ему было знать?

День тридцать третий. 10.15 утра

Фотографию Воггла на «карте» почти совершенно закрыли тянущиеся к ней многочисленные ленты. Триша завершала оформление, прикрепляя последнюю – от Дервлы, на которой значились слова: «Стычка по поводу лобковых волос».

Дервла намеревалась оставаться серьезной и невозмутимой, как муза в рекламе ирландского пива. Но разве выдержишь, если каждый день приходится входить в душевую вслед за Вогглом?

День восьмой 9-30 утра

«Восьмой день, – оповестил зрителей диктор Энди. – Дервла только что вошла в душевую».

– Вогтл! – закричала она, появившись из двери. У нее в руке был зажат кусок мыла.

– Да, моя милая леди?

– Будь так добр, приняв душ, снимай с мыла лобковые волосы!

Сами виноваты: Воггл был бы рад не мыться вообще. Но остальные девятеро категорически потребовали, чтобы он хотя бы раз в день ополаскивался.

– Глядишь, через месяц-другой избавишься от грязи, – пошутил Джаз.

Теперь приходилось расплачиваться. Буйные кущи в паху Воггла, не ведавшие частых омовений, редели в ответ на каждое прикосновение.

Дервла помахала мылом перед лицом обидчика. Она долго сдерживалась, прежде чем напасть на Воггла, – не любила сцен, а тайный информатор сообщил ей, что Воггл самый популярный из всех «арестантов». Не отвернутся ли от нее зрители, если она поссорится с Вогглом? Но, с другой стороны, пусть знают, каково жить с таким типом! В конце концов Дервла не выдержала-. Воггл мылся ночью, а она вставала первой и постоянно натыкалась на следы его пребывания в душе.

– Мне каждое утро приходится снимать с мыла целый шиньон, а на следующий день оно опять обрастает, как участник «Грейтфул Дэд».

– О женщина-самка, напрасно ты страшишься естественной природы. Мои волосы не причинят тебе никакого вреда. В отличие от машины, которой ты владеешь. – Воггл, как всегда, одним махом перескочил от темы собственной неряшливости к обличению оппонента чуть ли не в разрушении целой планеты. Отработанный приемчик!

– При чем тут, на фиг, машины? – Дервла сама не ожидала, что сорвется и закричит. Она годами не повышала голос – была скорее человеком флегматичным. И все-таки не сдержалась.

– Очень даже при чем, моя кельтская чаровница. Ты вычеркиваешь меня из числа приоритетов – меня, мужчину, вместе с моей лобковой зоной. А между тем зло – это автомобили. Они – драконы, пожирающие нашу землю. Тогда как волосы – всего лишь безобидные, не отравляющие атмосферу мертвые клетки.

– Они безобидные и не отравляют атмосферу, когда растут у тебя на брюхе! – завопила Дервла. – А в душевой меня от них воротит. Пресвятая Дева Мария, откуда их столько? Можно набить матрас! Ты что, обрабатываешь их змеиным жиром?

Воггл не показал вида, хотя обвинения Дервлы задели его. Никто не заподозрил бы Воггла в проявлении чувств, потому что он плевал на всех остальных. Но Дервла ему нравилась. Он даже признавался в этом в исповедальне.

– Между нами существует явная связь, – заявил он. – Я почти уверен, что когда-то, в иной жизни, она была великой принцессой Священных рун, а я – кудесником.

И теперь, получив выговор от своей тайной симпатии, Воггл принял гордый и независимый вид.

– Мне нечего стыдиться волос с яиц. Они имеют такое же право на присутствие в доме, как другие телесные миазмы, например, гной на колечке в соске Мун, к которому я отношусь с должным уважением.

Это был умный ход. Накануне Мун зазывала «арестантов» посмотреть на свой воспалившийся сосок, правда, без особого успеха.

– Заткнись! – закричала она с оранжевого дивана. – Нечего трепаться про мою титьку. Откуда мне было знать, что тот долбаный подонок из Брайтона всунул мне дерьмовую железку вместо золота. А божился, что золото! И еще учтите, я мажусь савлоном[17] и ничего не оставляю на вашем поганом мыле.

– Не увиливай, – подхватила Дервла. – Мун лечится. И ты тем более должен споласкивать после себя мыло. И не только мыло, но и слив тоже. А то такое впечатление, что там подох и успел разложиться сенбернар.

– Хорошо, – согласился Воггл, напустив на себя величественный вид – ну просто древний маг!

– Я счастлива.

– Но только при одном условии: если ты откажешься от машины.

День тридцать третий. 2.30 пополудни

Каждый раз, когда груда еще не просмотренных пленок немного уменьшалась и становилась не такой путающей, из хранилища приносили новые. Казалось, им не будет конца.

День восьмой. Джаз и Келли общаются в саду.

День восьмой. 3.00 пополудни

– Какую самую противную работу тебе приходилось делать? – спросил Джаз.

Они с Келли сидели на краю бассейна и балдели от солнца и от сознания того, как потрясающе смотрятся в своих весьма условных купальных костюмах.

– Тут и думать нечего, – отозвалась Келли. – Терпеть не могу участвовать в массовках.

– А что тут плохого? Звучит недурно.

– Недурно, если нет желания стать актером. Получай суточные, обед и старайся поближе подойти к какой-нибудь звезде. Но если хочешь стать настоящим профессионалом, все это жутко противно. Кажется, что большего никогда не достигнешь.

– Так ты мечтаешь стать актрисой?

– Это было бы круто. Только не говори: актрисой. Теперь все актеры, даже женщины. Влияние феминизма. Эмма Томпсон, Джуди Денч и Памела Андерсон – не актрисы, а актеры.

– Неужели? Очень странно.

– Я тоже никак не привыкну. Все-таки женщины. Но ничего не поделаешь – иначе определенно обидятся. Я не уверена, но мне кажется, это пошло с тех времен, когда все актрисы были проститутками. А Джуди Денч не хочет, чтобы ее считали проституткой. Как ты думаешь?

– Факт. Такая шикарная штучка явно не желает, чтобы ее считали проституткой, – заключил Джаз. – Значит, ты хочешь сделаться дамой-актером?

– Типа того! Поэтому я здесь. Очень надеюсь, что меня заметят. Выучила из «Билла»[18] сцену, где девчонку ломает в камере, и выдала в исповедальне.

– Черт возьми, впечатляет.

– А то! Каталась по полу, визжала, все такое. Я на что угодно готова, только бы добиться своего. Поэтому хватаюсь за массовки: надеюсь обзавестись связями, а сама ненавижу эту работу.

Дэвид плавал в бассейне. Он завершал круг неспешным, изумительно манерным брассом, который всем и каждому демонстрировал: Дэвид не только красиво плавал, но еще и думал красивые мысли. Он слышал, что говорила Келли.

– Не уверен, что тот, кто ошивается по массовкам, по-настоящему хочет играть. И очень советую выбрать другую мечту – попроще.

– Какую же? – вспыхнула девушка.

– Отвяжись, Дэвид, – вмешался Джаз. – Келли о чем хочет, о том и мечтает.

– Но я могу дать ей совет. Келли – уже взрослая и не нуждается в твоей опеке, Джейсон.

– Джаз.

– Постоянно забываю.

– Говори, Дэвид, – разрешила Келли. – Какую мечту ты считаешь более простой?

Дэвид приподнялся, сознавая, насколько хороши его блестящие от воды мускулистые руки – их красивый изгиб и оттенок кожи. Задержался, опираясь на ладони, давая каплям стечь с могучих плеч и из темных ямочек под ключицами. Ноги распластались по воде, плоский живот навалился на терракотовый бортик. Изящный рывок – и он на берегу.

– Я хочу сказать, что актерская профессия – очень трудная. Наверное, самая трудная. Тут требуется призвание.

– Тоже мне, хренов знаток, – вставил Джаз, но Дэвид не обратил на него внимания.

– Нужно бесконечно верить в себя и относиться к мечте как к долгу. А если с самого начала размениваешься на массовку, считай – все пропало. По мне, лучше мыть тарелки или работать официантом, чем унизить мечту и болтаться среди статистов. Джон Хурт отказывался от всех предложений, кроме заглавных ролей. Говорят, ему пришлось пережить тринадцать лет безработицы. Но зато какой успех потом!

– А как насчет остальных актеров, которые не Джон Хурт? – спросил Джаз. – Тех, что пережили тринадцать лет безработицы. Потом еще тринадцать? А потом спились? Что, если подобная участь ожидает и тебя?

– Если так, я по крайней мере буду сознавать, что это – моя судьба. Что я не пошел на компромисс, и хотя мой талант не оценили, я его не предал. Лучше умру непризнанным, как Ван Гог, чем начну проституировать талантом, как какой-нибудь модный портретист, который гонится за дешевой славой. Нужна победа. Утешительные призы ни к чему. Это мое убеждение, Джейсон. Наверное, ты считаешь меня пошлым зазнайкой…

– Именно, – отозвался Джаз.

– Возможно, ты прав. Но я говорю то, что думаю. Хочу иметь либо все, либо ничего. Поэтому ты никогда не станешь актрисой, Келли. Я тебе друг и от всей души даю совет: найди себе другую мечту.

День тридцать третий. 2.35 пополудни

Хупер нажал на «стоп».

– Дэвид знает, что делает, только не догадывается, что фокус не удался.

– Как так? – удивилась Триша.

– Он не дурак, должен понимать, что пользуется репутацией зазнайки и вредины. В этом его стратегия. В подобных шоу выигрывают не обязательно симпатяги. Иногда вот такие сукины дети. Дэвид хочет, чтобы его заметили. Заметили, как он хорош, самолюбив и бескомпромиссен. Другими словами – лидер. Ему все равно, что о нем подумают. Он хочет стать звездой.

День восьмой. 11.20 вечера

Девушки лежали на кроватях и пили горячий шоколад. Разговор, как часто бывало, снова коснулся Воггла.

– Он ненормальный, – сказала Мун. – Крыша совершенно не на месте. Чокнутый.

– Очень странный, – согласилась Келли. – Я боюсь, как бы он чего-нибудь не сделал с собой. У нас был такой в школе. Только с косичкой, а не с дредами. Сидел в стороне и раскачивался. А потом взял и порезал себе руки ножом. Было столько кровищи, что нянечка упала в обморок. Ужас!

Потом к беседе подключилась Сэлли. Самая замкнутая после Воггла, она выступила всего один раз, когда потребовала вывесить на заднем дворе флаг альянса лесбиянок и геев. Но прикол не удался, потому что никто не стал возражать. Слова Мун вызвали у нее раздражение.

– Никакой он не чокнутый. Просто грязный, отвратительный и не сечет в политике. Но абсолютно нормальный.

– И все-таки у него не все дома, – не согласилась Келли. – Ты заметила, как он спасал муравья, который тонул в луже рядом с бассейном? Это что, нормально?

Сэлли ответила с таким неистовством, что все оторопели.

– Что ты об этом знаешь? – прошипела она. – Люди вроде тебя понятия не имеют о душевных болезнях. У вас одни предрассудки.

– Я только сказала, что он немного с приветом, – стала оправдываться Келли.

– Я слышала, что ты сказала, и нахожу это жутко оскорбительным. Если у человека не все в порядке с головой, нечего делать из него отвратительного антиобщественного типа.

– Но он на самом деле отвратителен, Сэлли. Мне его жаль, и я готова понять…

– Вот оно! Я тебя вывела на чистую воду! Отвратительный, а не чокнутый. Это разные вещи! Какие же вы все предвзятые. Какие упертые!

Келли отшатнулась, словно ее ударили по лицу. Взрыв Сэлли был настолько страстным, что даже ее пальцы сжались в кулаки. Показалось, что она вот-вот бросится на соперницу.

В аппаратной режиссеры лихорадочно двигали переключателями, стараясь направить камеры на нужные лица. Джеральдина приказала обоим операторам в зеркальном коридоре переместиться к женской спальне. Назревал редчайший на «реальном» телевидении момент – развитие настоящей, непридуманной драмы.

– Утихни, Сэлли, – вмешалась в их спор Дервла. – Келли имеет право на свое мнение.

– Имеет. Только пусть не оскорбляет тех, кто для нее парии.

– Нет у меня никакого мнения! – Из глаз у Келли хлынули слезы. – Честно!

– Есть! Просто ты не хочешь признаться в своей упертости. Все кому не лень нападают на душевно больных и валят на них социальные проблемы. Их лишают лечения, их не замечает система. А если в кои-то веки что-то происходит и один ненормальный шизик, которого вообще не следовало выпускать из психушки, скатывается с катушек и втыкает кому-нибудь нож в башку – тогда и вовсе лажа: в убийц превращают всех, кто страдает легкой депрессией.

Сэлли возбуждалась все сильнее. Такой ее никто ни разу не видел. Костяшки сжатых в кулаки пальцев побелели. На глаза навернулись злые слезы.

Келли пришла в ужас – она не ожидала такой бурной реакции.

– Извини, ладно? – проговорила она. – Я сморозила глупость. Не надо плакать.

– Ни черта я не плачу, – огрызнулась Сэлли. Мун лежала на кровати и снисходительно слушала перепалку. Но в этот момент поднялась.

– Сэлли и права, и не права, – заметила она с превосходством в голосе. – Воггл не то чтобы псих. Он просто вонючий мудак. Но, с другой стороны, не скажу, что мне по нраву шизоиды…

Сэлли сердито попыталась ее перебить, но Мун продолжала:

– …или люди, у которых не все в порядке с головой, как ты выразилась. Я знавала среди таких действительно опасных типов. И общество вправе их бояться.

– Бред! – возмутилась Сэлли. – Что ты можешь знать о душевных расстройствах?

– А ты сама, Сэлли? – вмешалась Дервла. И на ее лице отразилась неподдельная тревога. Но Мун не дала ей ответить.

– Еще как знаю! – выкрикнула она, тоже заводясь. – И скажу тебе почему, дорогая подружка. Потому что я два года – два долбаных года торчала в психиатрической лечебнице. Слышала о такой? Больница для ненормальных и чокнутых. И поэтому ненавижу придурков.

На мгновение комната погрузилась в тишину. Слова Мун произвели на остальных девушек эффект разорвавшейся бомбы.

– Иди ты, – пробормотала Келли. – Наверное, смеешься.

Но, судя по всему, Мун не смеялась.

– Так что нечего тут плакать о бедняжках, у которых неладно с головкой. Я жила с такими, Сэлли. Спала в одной комнате, ела за одним столом, ходила по одним и тем же коридорам и пялилась на одни и те же чертовы стены. И не напрягай меня дерьмом, вроде «Пролетая над гнездом кукушки». Потому что герои там – нормальнее всех.

Сэлли явно хотела возразить, но не нашла слов, и отповедь Мун осталась без ответа.

– Да, в этом месте много милых, тихих, симпатичных людей с маниакальной депрессией – такие никому не причиняют зла, кроме собственных папенек и маменек. Но я говорю не о них, а о настоящих психах, которые визжат и царапают себе рожи по ночам. Всю ночь напролет! Которые кидаются, когда проходишь мимо их палат, стараются заманить, потрогать, схватить, сожрать!

Четыре женщины уже не лежали, а сидели в кроватях и испуганно таращились на Мун. Вспышка Сэлли удивила, но признание Мун поразило еще сильнее, даже потрясло. С самого первого дня Мун была со всеми мила и тактична – и вот тебе на!

– Но как? Как ты туда попала? – Голос Дервлы прозвучал ласково и ободряюще, как голос врача или священника. Ее друзья сразу бы поняли, как она встревожена и напугана. – Ты болела?

– Нет, я не болела, – горько ответила Мун. – Больной – мой дядя. Самый настоящий ненормальный шизоид. – Она запнулась, словно раздумывая, стоит ли продолжать.

Лейла в порыве сочувствия хотела взять ее за руку, но Мун даже не заметила этого.

– Лез на меня, понятно? Нет, до конца так и не дошло – он меня не изнасиловал, но пытался много раз. Так продолжалось год, а потом я призналась матери – этой старой лахудре. Я рассказываю, потому что она умерла. Никогда не думала, что мать поверит не мне, а брату. Но он был влиятельным человеком, врачом и имел друзей – юристов и таких же, как сам, докторов. Вот они и порешили свалить всю вину на меня: мол, это я такая испорченная и вредная врунишка. Возможно, все обернулось бы по-другому, будь рядом отец. Но бог его знает, где он, этот отец, и кто он вообще такой.

– Им удалось тебя засадить? – спросила потрясенная Дервла.

– Трудно поверить? Но именно так и случилось: в наше время несовершеннолетнюю девчонку упекли в дурдом, чтобы не позволить свидетельствовать против дяди.

В комнате повисла тишина. Впервые, с тех пор как их заперли в доме, ни у одной из девушек не нашлось слов.

Молчание в доме отозвалось молчанием в аппаратной. И Боб Фогарти, и его заместитель Пру, и все режиссеры с их помощниками как один поразевали от изумления рты.

– Невероятно, – выдавил Боб.

– Полнейшая чушь! – Это был голос Джеральдины. Все разом обернулись: никто не слышал, как Тюремщица вошла в аппаратную. Она приехала после ужина и прихватила с собой своего теперешнего любовника – красивого девятнадцатилетнего танцовщика, которого подцепила за кулисами на летнем христианском поп-фестивале. – Никогда бы не подумала, что Мун умеет так врать. Должна признаться, что не ожидала.

– Неужели она лжет? – раздалось несколько возгласов.

– Естественно, лжет, глупые вы мудилы. Неужели я связалась бы с совращенной соплячкой из психбольницы и пустила бы ее в свое прекрасное шоу? Воггл не более псих, чем я. Мамочка и папочка этой лысой здравствуют и проживают в Рашэме.[19] Он торговец табачными изделиями. Она работает в химчистке.

В аппаратной вздохнули с облегчением. И с явным интересом. Игра развертывалась завлекательнее, чем они ожидали.

– Посмотрите на ее ухмыляющуюся физиономию. – Джеральдина показала на изображение одной из камер. – Думает: темно и другие не заметят ее ухмылочки. Но она не сомневается, что мы заметим. Понимает, что зрители любят озорных. Дебоширке прославиться гораздо легче, чем паиньке. Даррен, будь любезен, сделай мне кофе. Только приготовь в кофеварке в моем кабинете, а не наливай бурду, которую дует здешняя публика.

Роковой девятнадцатилетний красавец недовольно развернулся и изящно поплыл выполнять приказ.

– Хорошо, что ты провела свое расследование, Джеральдина, – заметил Фогарти. – Иначе мы бы все сейчас стояли на ушах.

– Я бы все равно не купилась, – важно ответила Тюремщица. – Эти недоумки могут дурить друг друга и зрителей. Но только не меня.

– Ты хочешь сказать: догадалась бы, даже если бы не знала?

– Конечно. Эта особа рядом не стояла с психушкой. Насмотрелась фильмов – и все. В дурдомах не вопят и не визжат. Пусть только попробуют, им быстро вкатят укольчик. И никто никого не лапает, разве что сестры. Такие лечебницы – очень тихие места. Если что и услышишь, так плач, шорох и пыхтение мастурбантов.

Глаза Джеральдины затуманились, и на какое-то мгновение она показалась подчиненным почти человечной. Но очень быстро пришла в себя.

– Весь этот материал – на полку: пусть пока полежит. Всем сконцентрироваться на Воггле. И еще: я не позволю этой лысой мудачке манипулировать зрителями и своими раздолбанными конкурентами. Придержите. Может потом пригодиться.

– Но в таком случае запись выпадет из хронологии событий, – удивился Фогарти.

– Ну и что? – отозвалась Тюремщица. – Кому какая разница?

– В кадре хронометраж Мы не можем его исправить.

– Еще как можем, тупая ты задница. Хронометраж – всего лишь цифры на экране и не больше. Изменить их легче легкого.

– Я знаю, как это делается технически, – холодно заметил Боб. – Я о другом: мы не имеем права так поступать ни с моральной, ни с профессиональной точки зрения.

– Наш моральный и профессиональный долг сделать для обеспечивающих нам зарплату зрителей классную телепередачу. Мы с вами не какие-нибудь антропологи. Отнюдь. Мы работаем в сфере развлечений. На тех же подмостках, что иллюзионисты, факиры, экстрасенсы и фокусники. Все те, кто занимается бизнесом, который мы называем шоу. Так что упакуйте материал в отдельную коробку и положите куда-нибудь подальше.

Никто не возразил. Каждый продолжал работать в полном молчании, надеясь только на одно: если Джеральдина прикажет монтировать передачу, подтасовывая хронологию событий, исполнять придется не ему. Все взгляды устремились на экраны, где мелькали трусики и бюстгальтеры: девушки готовились ко сну.

– Следите за титьками! – крикнула Джеральдина. – Живее переключайтесь.

Каждая девушка выбрала собственную манеру поведения. Сэлли укладывалась в постель в трусиках и майке. Келли позволяла кое-что подсмотреть, когда резко скидывала рубашку и ныряла под простыню. Мун с удовольствием разгуливала голой перед инфракрасными камерами. А самыми застенчивыми оказались Лейла и Дервла: обе, прежде чем снять белье, кутались в длинные, до пят, ночные рубашки. Заметив это, Джеральдина решила подловить скромниц – где-нибудь в душе или в бассейне, – а потом выставить их сиськи на всеобщее обозрение в воскресной ночной подборке. Нечего нянчиться с глупыми жеманницами. Зачем же еще их вытащили на телеэкран?

В спальне воцарилась унылая атмосфера. Накануне, укладываясь в постели, девушки смеялись и хихикали. А сегодня молчали. Им было тошно от откровений Мун. И не только потому, что они услышали душещипательную историю. Все понимали: страшилка адресована зрителям. Мун завоевывала их симпатии и надеялась удержаться в игре. Приходилось все время помнить, что каждый разговор – борьба конкурентов, которые сражаются друг против друга за любовь публики.

Первой заговорила Мун:

– Кстати, девчонки, все, что я вам наговорила, – враки. Простите.

Комната снова погрузилась в тишину.

– Что ты сказала? – выкрикнула редко выходившая из себя Лейла.

– Не напрягайся, подружка, – спокойно ответила Мун. – Я просто пошутила. Отвлекает от боли в соске.

– Но ты заявила, что тебя пытались изнасиловать!

– А кто теперь так не говорит? Что из того? Взгляните на рекламу – все прелести наружу. Сразу ясно: каждую девку в стране трахают.

– Куда ты клонишь, Мун? – спросила Дервла с еле сдерживаемой яростью.

– Я тебе скажу: решила просто посмеяться. И еще подумала: больно уж наша Сэлли серьезная. Хватит вправлять Келли мозги насчет ненормальных.

– Стерва! – выругалась Лейла.

– Шлюха! – поддержала Келли.

– Идиотская шутка, – заметила Дервла. – Сексуальное домогательство не самая веселая тема разговора.

– Зато славно провели время, – хмыкнула Мун. – Спокойной ночи!

Все замолчали. На этот раз тишину нарушила Келли:

– А как насчет имплантированных грудей? Тоже соврала?

– Нисколько. Я тогда решила, что большие титьки помогут сохранять равновесие на трапеции.

В комнате снова наступила тишина, но Дервле показалось, что она услышала, как всхлипывает Сэлли.

День тридцать третий. 5.10 вечера

С момента убийства прошло шесть дней. Сержант Хупер со своей командой продолжал заниматься непосильным делом – изучением глубин неисследованного метража материала. Они усердно искали любой намек на событие, которое могло привести к преступлению. Тяжелое испытание даже для такого фаната шоу «Под домашним арестом», как сержант Хупер, который был типичным среднестатистическим зрителем и надеждой рекламодателя. Хупер являл собой полную противоположность Колриджу. Суперсовременный коп, стильный, самоуверенный представитель двадцать первого века, в мешковатых брюках, в кроссовках, с серьгой в ухе и с серебристым портативным «Макинтошем». Хупер и его приятели не пропускали ни одной передачи реального телевидения, но даже он поостыл, когда получил задание. К счастью, не все семьсот двадцать часов записанного материала поступили в распоряжение полиции. Очень многое ежедневно выбраковывалось редакторами «Любопытного Тома». Однако и оставшегося хватало на сотни часов. Складывалось впечатление, что смотреть записи – все равно что наблюдать, как высыхает краска. С той лишь разницей, что краска когда-нибудь обязательно высохнет. А картинка на экране вечно оставалась сырой.

Хэмиш снова ковыряет в носу. Джаз скоблит задницу.

Девчонки опять занимаются йогой.

Гарри качается на тренажере.

Гарри подтягивается в дверном проеме.

Гарри бежит на месте…

Хупер начинал презирать игроков. И это ему совершенно не нравилось. Во-первых, потому, что не способствовало расследованию. И, во-вторых, потому, что в каком-то смысле они были с ним из одной песочницы. Со схожими интересами и запросами и с откровенным убеждением, что имеют право радоваться жизни. Хуперу совершенно не хотелось перенимать образ мыслей Колриджа, постоянно ворчавшего, что у «арестантов» отсутствует чувство долга, что они не умеют работать и не могут жить в коллективе. Как будто желание получить больше превращает человека во врага общества!

И тем не менее эти типы начинали его утомлять. «Арестанты» ничего не делали – никогда. Но что раздражало еще сильнее – никогда ни о чем не размышляли. Отличительная черта человеческого существа – способность абстрактно мыслить – оказалась на службе у… пустоты.

Хупер мысленно выругался. Он даже думать стал как Колридж.

А ключей к раскрытию преступления все не находилось.

Пока Триша кое-что не обнаружила.

Немного, но все-таки.

– Взгляните, сержант, – сказала она, – как шушукаются Келли-кошечка с Дэвидом-сутенером.

– Шушукаются, констебль? Кошечка с сутенером? – тоном Колриджа строго переспросил Хупер, и оба мрачно усмехнулись, вспомнив, что на службе должны выражаться корректно.

Всего лишь небольшой инцидент, намек и не больше на какую-то зацепку, но полиция отчаялась отыскать очевидную улику.

– Мы ищем катализатор, – объяснял на совещании Хупер. – В химии существуют такие вещества, которые, если их даже в небольших количествах добавить к другим, вызывают взрывную реакцию. Вот и мы гоняемся за малейшими психологическими катализаторами.

Когда пример излагал инспектор, звучало очень недурно. Но в исполнении Хупера получилось еще эффектнее. Колридж не скупился на мысли, а сержант знал, как их преподать.

Потенциальный катализатор был едва осязаемым – даже редакторы «Любопытного Тома» прохлопали. Но Триша что-то учуяла, а Хупер с ней согласился.

День девятый. 12.20 пополудни

Келли, Джаз и Дэвид вместе принимали горячую ванну. Говорил, как обычно, Дэвид.

– Мне понравилось, как ты вчера рассказывала о том, что хочешь стать актрисой. Да, здесь все играют. Ты ведь знаешь об этом? Этот дом – подмостки. А мы все – исполнители.

– Неправда! – возразил не страдавший скромностью Джаз. – Я такой, какой есть. И весь на виду. Мне нечего прятать от других.

– Чушь! Никто не бывает самим собой.

– Откуда такая уверенность, господин Умная Задница?

– Потому что ни один человек не знает себя до конца.

– Муть.

– А ты попробуй осознать это, Джейсон.

– Джаз.

– Пусть так. Тебе никогда не приходилось удивляться, взглянув на себя под совершенно новым углом зрения?

– А как же! Однажды я испражнялся на зеркало. Должен тебе сказать, это было потрясающе!

Келли рассмеялась, пожалуй, резковато и раздражающе. Раздражающе для Дэвида.

– На меня смотрела собственная жопа, – продолжал, осклабившись, Джаз. – Даже мне сделалось не по себе.

Дэвид внезапно вспыхнул. Он принимал себя абсолютно всерьез и любил, чтобы другие относились к нему так же.

– Уверяю тебя, Джейсон, мы в жизни все актеры и стараемся выставить себя в выгодном свете. Поэтому настоящие актеры, как я, понимают мир полнее, чем обычные люди. Мы замечаем уловки и расшифровываем символы. Мы знаем, что живем среди лицедеев. Некоторые из нас тоньше, другие грубее. Но играет каждый. Я и тебя вижу насквозь, Джаз, нам, актерам, без этого никак нельзя.

Джаз долго молчал.

– Туфта, – наконец выдохнул он, явно не найдя, что ответить.

Дэвид улыбнулся.

И в этот момент Келли наклонилась и что-то прошептала ему на ухо. Как ни трудно было разобрать ее слова, они поняли, что Келли сказала: «Я тебя знаю».

Затем отстранилась, привалилась к бортику ванны и посмотрела Дэвиду в глаза. Он не отвернулся, улыбка превосходства не исчезла с его лица. Всем своим видом он показывал, что спокоен.

Но на самом деле был на грани срыва. И очень близкого.

Келли снова наклонилась и что-то опять прошептала ему

День тридцать третий. 5.30 пополудни

На этот раз ни Триша, ни сержант Хупер не расслышали слов. Ни один из полицейских, работавших с ними в комнате, также ничего не разобрал.

Звучало что-то вроде: «Один носатый корги».

– Полная бессмыслица, – прокомментировал Хупер.

– Чушь какая-то, – согласилась Триша.

Но что бы ни прошептала Келли, Дэвид понял, и ее слова ему не понравились.

Выражение его лица на экране сразу же изменилось. Не резко – для этого он был слишком хорошим актером, но вполне заметно. Внезапно исчезла, будто испарилась, самодовольная улыбка превосходства.

Он испугался.

День тридцать четвертый. 9.00 утра

На следующее утро Хупер показал запись Колриджу.

– Что бы ни означала эта фраза, сэр, – начал он, – а Келли сказала явно другое, чем то, что мы слышим, ситуация, по моему мнению, свидетельствует о том, что эти двое знали друг друга еще до того, как оказались в доме.

– Возможно, – согласился инспектор.

– Полагаю, что так оно и есть, сэр. – Сержант прокрутил пленку еще раз. – Вот здесь Келли говорит: «Я тебя знаю». Сначала я решил, что она имела в виду – психологически, потому что об этом вел разговор сам Дэвид.

– Естественно.

– Но потом она прошептала что-то насчет этих «корги», и Дэвид понял. Наверное, их общий секрет или случай из прошлой жизни.

– Никакого сомнения, сержант, – поддержал его Колридж. – Но они совсем не обязательно встречались. Келли могла распознать в Дэвиде нечто такое, что позволило ей сделать определенные выводы.

– Келли отнюдь не светоч, сэр. Делать выводы – не по ее части. Я думаю, что они все-таки встречались.

– Если так, то это самое важное из наших открытий. Наша теория катализаторов основана на предпосылке, что «арестанты» не были знакомы до передачи. Но если двое из них выпадают из этого правила, меняется динамика всей группы.

Впервые детективы почувствовали, что, возможно, ухватились за ниточку.

– Как вы трактуете это, сержант? Келли с самого начала раскусила Дэвида – насчет того, что сейчас прошептала?

– В таком случае она – величайшая актриса, как раз такая, какой мечтает стать. Нет, в первый день Келли понятия ни о чем не имела: прыгала, визжала, плюхалась в бассейн и при этом выпадала из купальника. Ни одного момента задумчивости. На размышление ее навело то, что случилось позднее. В какой-то момент Дэвид себя выдал.

– Скорее всего, незадолго до того, как Келли объявила, что знает его тайну.

– Вне всяких сомнений. Она не из тех девушек, которые долго хранят пикантные секреты. Не сдержалась и швырнула прямо Дэйву в лицо. Не забывайте, как накануне он здорово опустил ее актерские амбиции.

– В таком случае ее осенило после беседы у бассейна, но перед разговором в ванне. Что они делали вечером восьмого дня?

– Сравнивали татуировки, – ответил Хупер. – Я просматривал пленку.

– Давайте поглядим еще разок.

Пока сержант заправлял в аппарат кассету, к ним присоединилась Триша, и все трое уселись перед экраном.

Ужин завершился, и все, за исключением Воггла, сидели на диванах. Каждому на время выдали ручки и попросили написать прогноз: кто останется в доме к концу седьмой недели. Желающие могли добавить, как станут развиваться события. Листки сложили в большой конверт с надписью «Прогнозы», торжественно запечатали и положили в дальней части кухни.

И только после этого разговор коснулся татуировок. Всем, кроме Дервлы и Джаза, было чем похвастаться.

– Я слишком черный, – объявил Джаз. – И к тому же моя кожа и так хороша, чтобы заниматься украшательством.

– Я вообще не хочу объясняться, – сказала Дервла. – Сегодня стоит заговорить о татуировках, и приходится оправдываться тем, у кого их нет. Так вот мне эти ваши татуировки не нужны.

– И правильно, – похвалил Колридж, потягивая чай из фарфоровой кружки.

Хупер и Триша ничего не ответили. У Хупера на плече красовалась эмблема футбольного клуба «Эвертон», а у Триши на левой ягодице порхала бабочка.

На экране Гарри объяснял, что орел на его лодыжке символизировал силу, честь и справедливость.

– А что означает сжатый кулак у тебя на плече? Знак онаниста? – поинтересовался Джаз.

– Ничего подобного, – отозвался Газза. – Хотя в этом виде спорта я олимпийский чемпион.

Девушки хмыкнули.

– Кулак – это тоже сила, честь и справедливость. Я собираюсь наколоть еще один, на спине. И слова – готическими буквами. «Сила, честь и справедливость» – мой девиз.

На это остальные заметили ему, что и сами успели догадаться.

Затем Мун показала растительный узор на лопатках.

– Цветы – символы покоя и внутренней силы. Духовные венчики. Кажется, египетских принцесс хоронили с букетами цветов. Или нет, скандинавок Ну, один хрен. Все равно они очень одухотворенны и возвышенны.

Келли приоткрыла парящую над ягодицами птицу феникс, Сэлли продемонстрировала воительницу, которая поражала обвившего низ живота дракона, а Лейла – маленькую бабочку на заднице.

– У меня такая же, – расстроилась Триша. – Тот хмырь, что ее колол, божился, что она единственная.

Колридж чуть не поперхнулся чаем. Ему и в голову не могло прийти, что полицейский, причем женщина, носила татуировку. Тем более Патрисия, которую он считал вполне уравновешенной девушкой.

Затем Лейла гордо раздвинула ноги и показала другую бабочку, распростершую крылья на внутренней стороне ее гладкого, красивого, холеного бедра.

– Она здесь затем, чтобы напоминать любовникам, что прикосновения должны быть нежными и легкими.

Колридж застонал и отвернулся от экрана.

– Слушай, Триш, – поинтересовался Хупер, – а такая у тебя есть?

– Только не в этом месте. Достаточно, что там трется бикини. Не хватало, чтобы какой-нибудь придурок тыкал туда иголкой с тушью.

– Молчать оба! – зарычал Колридж.

Лейла показала маленький рисунок на лопатке.

– Тибетский, – объяснила она. – Буддийский символ, означающий тихий внутренний свет.

Все решили, что рисунок очень симпатичный. Все, кроме Дэвида.

– Тибетский? – переспросил он с нарочитым удивлением в голосе.

– Именно тибетский, – насторожилась Лейла.

– Ну, хорошо. Пусть так.

– Что значит «пусть так»? – вспыхнула девушка. У нее чесались руки – до того хотелось убить обидчика. – Никаких «пусть», он и есть тибетский.

– Угомонись, Лейла, – усмехнулся Джаз. – Держись за свой тихий внутренний свет.

– Видишь ли, Лейла, – заметил Дэвид, – рисунок в самом деле красивый. И пусть он символизирует все, что тебе угодно. Не важно, тибетский он, или тайский, или еще какой. Твоя татуировка, и воспринимай ее, как тебе нравится.

Никто бы не мог подумать, что знаменитое спокойствие Лейлы так просто разбить вдребезги. Ее лицо покраснело от обиды и злости.

– Да замолчи ты, ублюдок! Я точно знаю!

Дэвид криво усмехнулся и пожал плечами, как бы говоря: «Ты не права, но тебе ничего не докажешь».

– Тибетский! – снова выкрикнула Лейла. – Означает тихий, внутренний, долбаный свет. – И бросилась на кухню пить успокаивающий чай на травах.

– Я слышал об одном гомике, – начал рассказывать Гарри, – у которого на руке было китайское изречение. Он считал, что это изречение переводится как: «Благородный искатель правды». Но однажды в забегаловке в Сохо познакомился с китаезой, и новый дружок его просветил. Оказывается, эти слова переводились иначе: «Мудила мученик».

Гарри, Джаз, Сэлли и Келли громко заржали, Хэмиш и Мун улыбнулись. Красная от злости, с чайником в руке, Лейла прикусила губу, а Дэвид закрыл глаза, словно черпал силы из собственного внутреннего мира.

Потом Хэмиш похвастался кельтским крестом на руке. И вот наступила очередь Дэвида.

– У меня всего одна татуировка, – начал он таким тоном, словно сам этот факт свидетельствовал об изысканности вкуса и утонченности восприятия. – Но зато прекрасная. – Он приподнял штанину широких шелковых брюк и обнажил голень. Вокруг нее тремя кольцами вились начальные строки монолога «Быть или не быть…» из «Гамлета». – Никаких бабочек, тибетских закорючек, которые на поверку всего лишь список покупок в бакалее, или злобных драконов. Вместо этого – самое доходчивое выражение абсурдности человеческого бытия, какое только знала бумага.

– В данном случае кожа, – поправил его Джаз, но Дэвид проигнорировал замечание.

– Экзистенциализм. За три столетия до того, как экзистенциализм был выдуман. Гуманизм в жестоком варварском мире. Лучик света, который с тех пор озарял столетия.

– Ну хорошо. А почему монолог написан на ноге? – спросил от имени всех Джаз.

– Потому что он спас мне жизнь. – Ясные глаза Дэвида смотрели не мигая, с неподдельной искренностью. – Переживая мрачные времена и не видя возможности продолжать существование, я пришел к мысли покончить счеты с этим миром. Поверьте, я решился на самоубийство.

– Решился, но не осуществил, – хохотнул Гарри. – Забавно.

– Не осуществил. Вместо этого я трижды за долгую ночь прочитал от корки до корки «Гамлета».

– Круто! Я бы предпочел укокошить себя, – заявил Гарри, но Дэвид пропустил это мимо ушей.

– Печальный принц, подобно мне, замышлял страшный акт самоубийства. Но возвысился над грешными мыслями и обрел высшее благородство.

– И поэтому ты остался в живых? – спросила Мун. Она явно хотела поддержать Дэвида в его исповеди. – Что бы с тобой ни было, все равно хуже, чем у Гамлета, быть не могло.

– Помню, помню, проходили в школе, – снова встрял в разговор Гарри. – Согласен, хуже «Гамлета» ничего не бывает.

– Заткнулся бы ты, Гарри! – возмутилась Мун. – Дэвид понял, что я хотела сказать. Правда, Дэвид?

– Понял и отвечу тебе так: и да и нет. Не вызывает сомнений, что метания печального принца многому меня научили. Но я отказался от самоубийства не поэтому: просто, читая трагедию, я понял, что не желаю покидать мир, в котором столько красивого: стихотворный слог Шекспира, или цветок, или заря, или запах свежеиспеченного хлеба.

– Ты меня совершенно заморочил, – призналась Мун. – При чем тут, к черту, какой-то хлеб?

– Я верю, Мун, коль скоро человек открыт для красоты, он признает возможность прекрасного в любой из вещей. Поэтому я решил навсегда запечатлеть на себе слова молодого принца датского, который произнес их в миг своей самой глубокой печали. И таким образом напоминать себе, что мир красив и отчаиваться в нем – значит наносить обиду Всевышнему.

Джаз хотел сказать Дэвиду, чтобы тот не слишком гнал волну, но промолчал: было в этом парне что-то неотразимо привлекательное, а в его колоссальном обмане откровенно вопиющее. И Джаз неожиданно почувствовал, что тронут.

Никто не знал, как себя повести. В очевидной искренности любви Дэвида к самому себе было нечто манящее. От такого истинного чувства нелегко отмахнуться. Оно начинало казаться почти благородным. И «арестанты» никак не могли решить, что им думать о Дэвиде. Все, кроме Келли.

Режиссеры пропустили эпизод, сконцентрировав внимание на общем плане, где Келли была спиной к камере. Однако полиция имела весь отснятый с разных точек материал, и хотя бы в этом детективам повезло. Один из операторов вел съемку в противоположном направлении, и, на счастье, запись не стерли. На экране возникли Келли, Хэмиш и Мун на оранжевом диване.

Келли улыбалась, весело и лукаво – весьма странная реакция на рассказ Дэвида, каким бы напыщенным он ни был.

– Она видела его татуировку раньше, – заключил Хупер.

– Пожалуй, – согласился инспектор.

День тридцать четвертый. 10.00 утра

Пока остальные полицейские отправились проверять по Интернету и при помощи голосовых декодеров загадочную фразу «Один носатый корги», Колридж и его ближайшее окружение отвлеклись на время от Дэвида и вернулись к Вогглу.

– Зрителям подавали материал таким образом, что они вполне могли решить, будто во вторую неделю в доме находился всего один «арестант» – Воггл. – Колридж листал эфирный дайджест, который подготовила Триша с помощниками. – Воггл, Воггл, Воггл и опять Воггл!

– Да, сэр, – отозвалась Патрисия. – Он очень быстро стал чем-то вроде национального феномена. Страна поделилась надвое: одни постоянно говорили о Воггле, другие пытались выяснить, кто таков этот Воггл, о котором все говорят. Помните?

– Очень смутно, констебль.

– Чем более вызывающе он себя вел и чем категоричнее отрицал свой вызов, тем сильнее нравился зрителям. Это что-то вроде сумасшествия.

– Никогда не забуду, как он ловил в своих патлах блох, – заметил другой констебль. – Мы сидели в пабе, и вдруг на экране такое. Отпад!

– Отпад, когда смотришь со стороны, – возразила Триша. – И совершенно невыносимо, если живешь с подобным типом под одной крышей. Из-за этих блох тогда чуть все не кончилось. И жаль, что не кончилось, – никого бы не убили.

– А нам бы не пришлось смотреть этот мучительный бред, – добавил Колридж. – Неужели садисты из «Любопытного Тома» не снабдили «арестантов» средством от блох?

– Снабдили. Но Воггл отказался им пользоваться. Заявил, что блохи – живые существа. И пока он не очень чешется, не станет их убивать.

– Господи! – вздохнул инспектор. – Абстрактное мнение. Моральное назидание. Никакой надежды!

– Но для обитателей дома, сэр, это совсем не абстракция. Спор по поводу блох захватил всю страну.

День десятый. 3.00 пополудни

Воггл, в окружении остальных, сидел в своем углу.

– Мои блохи вынуждают вас применять двойные стандарты, – отбивался он. – Вы способны убить лису?

– Не задумываясь, – отозвался Гарри, но остальные признали, что нет. Дэвид, Лейла и Мун даже принимали какое-то участие в последней антиохотничьей кампании.

– Охота на лис – это мерзость, – изрек Дэвид с видом обычного спокойного превосходства.

– Однако ты намерен организовать охоту на моих блох, – возразил Воггл. – В таком случае объясни, чем отличается блоха от лисы?

«Арестанты» замолчали. Никто не знал, с чего начать.

– Ну… – протянула Келли, – лисы такие лапочки, а блохи нет.

– Не говори глупостей! – оборвал ее Дэвид.

– Это не глупости, – перебил его Воггл. – Келли излагает общепринятую точку зрения. Позор человеческому роду: мы оцениваем жизнь, исходя из эстетических взглядов. Если считаем красивым, пестуем. Если некрасивым – уничтожаем. И будь прокляты мы, человеческий вирус, заразивший эту совершеннейшую планету.

Дэвиду беседа о блохах уже явно начала надоедать – и это при всей его высокой нравственности.

– Лисы приносят очень мало вреда. Охота на них – чистый спорт и поэтому вызывает отвращение и совершенно неприемлема для порядочных современных людей, живущих в новой Британии двадцать первого века.

– А охотники утверждают, что лисы как раз приносят очень много вреда. Что они – прожорливые хищники, – отозвался Воггл. – Хотя я с таким мнением и не согласен.

– Слушай, а ты где живешь, Дэйв? – заинтересовался обожающий подколы Газза. – На ферме?

– В Баттерси,[20] – сердито буркнул Дэвид. – Но это не имеет никакого значения…

Газза и Джаз расхохотались. Дэвид смутился и от этого разозлился еще сильнее. Он ненавидел, когда тупицы утверждали, будто следует жить в деревне, если хочешь хоть что-нибудь знать о лисах.

– Это серьезный спор. Так что не надо на дешевке зарабатывать очки.

Воггл с ним согласился и бросился закреплять преимущество:

– Разница между моими блохами и лисами, дружище, в том, что блохи вас раздражают, а лисы – нет. Но фермеры-фашисты и нацисты-охотники заявляют, что их раздражают именно лисы, потому что лисы едят цыплят и губят ровненькие живые изгороди.

– Я с ними не согласен, – начал Дэвид. – Но дело не в этом…

– В этом, о мой Адольф царства насекомых! В этом, герр Гитлер: террористы лисы или нет, я не стану их убивать. И блох тоже, хотя они меня кусают. Поэтому я – морально развитая личность, а ты – злобный подонок, лицемерный убийца, грязный гестаповец, которого надо немедленно уничтожить! – Воггл вскочил на ноги, его писклявый голос внезапно окреп. Кожа вокруг кустистых бровей покраснела. Он явно сам поверил в то, что говорил. – Изображаешь из себя защитника животных, но заходишь не дальше, чем диктуют твои интересы. Ты ничем не отличаешься от миллионов мерзких подлецов – наших соотечественников, которые требуют запретить охоту на лис и забой морских котиков, но не прочь попотчеваться выращенным на птицефабрике цыпленком и бургером из мутировавшего бычка. А ты вот ополчился на моих блох. Скорее обряжайся в красную куртку и труби в блестящий рог, Чингисхан. Размажь кровь моих мертвых блох по лицам друзей и в честь убийства осушите стременные чаши, которые вам вырезали из копыт убиенных оленей. Ты ничем не лучше Кровавого лорда из графства Подонков, Дэвид. Притворяешься добреньким, а на самом деле ты – обычный охотник на блох, выполняющий заказ «Любопытного Тома»!

Самое забавное заключалось в том, что, когда на исходе первой недели трансляций из «Под домашним арестом» тираду Воггла о блохах передали в эфир, большинство зрителей почувствовали в нем родственную душу. Поборники запрета охоты на лис приветствовали его как свой самый весомый общенациональный рупор. А сельские спортсмены-охотники рукоплескали за то, что он призывал городских активистов защиты животных отказаться от двойных стандартов.

Воггл стал чем-то вроде Библии: каждый находил в нем подтверждение собственным суждениям. Воггл понравился людям. И внезапно превратился в национального любимца – грязного, вонючего, надоедливого, но милого щенка.

Если бы остальные «арестанты» представляли, какую популярность завоевал Воггл, они бы вели себя по-другому. Но их отрезали от внешнего мира, и они подумать не могли, что этот блохастый, покрытый коростой тип, который, где бы ни присел, оставлял пятно, сделался героем.

Несправедливо, конечно. Джеральдина понимала, что это несправедливо, но ей было наплевать на подобные мелочи. Она знала, что с Вогглом невозможно ужиться. Но факт оставался фактом: остальные девять участников шоу проявили редкостное терпение. Другие на их месте давно бы убили его. Однако телевидение, как и сама жизнь, не отличается справедливостью. И ненароком дав толчок всенародному помешательству, Джеральдина принялась всеми силами его поддерживать.

Она не показывала терпеливые и даже тактичные усилия «арестантов» убедить Воггла чистить одежду, убирать за собой грязь и как-нибудь разобраться с насекомыми. Зрители не видели, как Келли принесла ему ночью одеяла, а Дервла убедила остальных включить диетические требования Воггла в список гастрономических покупок. Они не видели жаркие споры Воггла, Джаза и Гарри о футболе. Джеральдина сразу показала, как Гарри, Джаз, Дэвид и Хэмиш набросились на лежащего в саду Воггла, сорвали с него одежду и сожгли ее, а потом обсыпали извивающееся тело порошком от блох.

День одиннадцатый. 7.30 вечера

Инцидент произошел во второй четверг с начала показа «Под домашним арестом» – в тот самый день, когда проходило первое голосование.

Правила «Любопытного Тома» мало отличались от правил других подобных программ. Раз в неделю каждый из участников шоу тайно называл двух кандидатов на исключение. Двое, получившие максимальное количество черных шаров, становились объектом телефонного голосования: зрители решали, кому из них уходить.

Но первая неделя была исключением – участникам программы дали возможность поближе узнать друг друга. И поэтому только на одиннадцатый день «ареста» провели первое голосование. Процедура состоялась после обеда – чтобы уже вечером зрители увидели, кого назвали «арестанты», а затем стали свидетелями прямой трансляции объявления кандидатов на исключение в следующее воскресенье. Камера запечатлела лица, выражающие облегчение, радость, оживление, злость. А потом продолжились репортажи о текущих делах из дома.

Из десяти девятеро проголосовали против Воггла. Самое удивительное, что единственным, кто назвал другое имя, был не Воггл. Воггл тоже голосовал против Воггла – небывалая ситуация в истории реального телевидения.

– Я за то, чтобы исключили меня, – пробубнил он в исповедальне. – Потому что категорически не согласен с разделительной гладиаторской системой, которая основана на изначально несправедливом принципе, провозглашающем, что обществу требуются победители и побежденные. Такая система заведомо ведет к возникновению одного олигарха, то есть, будем откровенны, к обыкновенному фашизму. Я предлагаю в жертву себя – в знак протеста против циничного использования извращенной демократической процедуры, с помощью которой подрывается истинная демократия. В качестве второго кандидата я хочу назвать Джейсона – из-за его дезодорантов у меня постоянно заложен нос.

После этого поразительного демарша Воггл еще больше понравился своим обожателям, а остальное голосование показалось сравнительно скучным.

Дэвид голосовал против Воггла и Лейлы: Лейлу он считал заносчивой и фальшивой, к тому же она нервировала его.

Келли – против Воггла и тоже против Лейлы, потому что ей казалось, что Лейла смотрит на нее свысока.

Джаз – против Воггла и Сэлли, которая выводила его из себя бесконечными намеками на то, что она розовая.

Хэмиш назвал Воггла и Дэвида, полагая, что без Дэвида у него повышались шансы на успех у девушек.

Лейла голосовала против Воггла и Дэвида, обозвав последнего заносчивым позером.

Гарри – против Воггла и Лейлы с ее «снобистскими», на его взгляд, замашками.

Мун – против Воггла и Гарри, поскольку, по ее мнению, Гарри был долбаным похотливым мудилой.

Сэлли – против Воггла и Мун, из-за того, что Мун наговорила о психически больных.

Дервла голосовала против Дэвида и Лейлы, потому что ее воротило от их перепалок. Она бы, конечно, назвала Воггла, ибо, как и другие, терпеть его не могла. Но, в отличие от остальных, Дервла была в курсе его популярности. Об этом ей сообщило зеркало.

О популярности Воггла ей докладывал невидимый друг.

Воггл был номером один. Второе место занимала Келли. А третье – упорно она.

«Будь с Вогглам поласковее. Он нравится людям», – порекомендовало зеркало наутро после стычки из-за волос на мыле. И с тех пор Дервла послушно следовала совету.

Когда в прямой трансляции оглашались результаты голосования, Воггл вел себя очень странно: как обычно, сидел в своем углу, но накрылся одеялом и, раскачиваясь, что-то мычал и подвывал. Остальные девять человек расположились на диванах.

– Говорит Хлоя! – раздался голос девушки-ведущей. Она являлась «лицом» проекта «Под домашним арестом» и заправляла общением с игроками и зрителями. – Два кандидата на исключение на этой неделе… в алфавитном порядке… Воггл и Лейла.

Каждый пытался не показать вида, но чувство облегчения буквально витало в воздухе. Даже Лейла не слишком загрустила. Ее, конечно, обидело, что она стала вторым кандидатом на вылет, но девушка не сомневалась, что еще поживет и поборется. Как и остальным, ей не приходило в голову, что зрители могут убрать ее, а не Воггла. Ведь они наверняка поняли, какой он отвратительный тип.

Только у Дервлы были иные сведения.

День тридцать четвертый. 4.15 пополудни

– Зрители действительно считали Воггла отвратительным типом, – заметил Боб Фогарти, выуживая из пластмассовой кружки полурастаявший кусочек шоколада. – Но именно поэтому он им и нравился. А после одиннадцатого эпизода превратился в национального героя. Это было лживо и нечестно. Я пожаловался Джеральдине, но эта сука заявила, что такова наша работа и у мудаков, вроде меня, нет права на принципы.

Триша снова явилась в аппаратную, пытаясь связать воедино то, что видели зрители, и то, что происходило на самом деле. Ей казалось, что именно в подтасовках кроется разгадка преступления.

В конце концов, все наблюдали, как произошло убийство.

Фогарти шумно посасывал шоколадку, и Триша смотрела на его губы со все возрастающим отвращением.

– Эта паскуда прекрасно знала, что с самого начала хитроумно уводила симпатии зрителей от основной группы к Вогглу.

– Таким образом, когда произошло нападение, Джеральдина заставила вас максимально драматизировать эпизод?

– Именно. И если вы помните, вся страна сбесилась. Я заявил, что мы даем Вогглу слишком много форы и очерняем девять, в сущности, неплохих ребят, то есть ставим все на одну лошадь, а это, по моему скромному разумению, не есть хорошее телешоу. Джеральдина, конечно, все понимала, но устоять перед материалом не могла. Ребята выглядели настоящими подонками. Ужасно! Прямо сцена из «Повелителя мух».[21]

День одиннадцатый. 1.45 пополудни

«Арестанты» по одному заходили в исповедальню и называли кандидатов на вылет. Воггл голосовал последним.

– Что он там застрял? – занервничал через пару минут Джаз.

– Надеюсь, не умер и не сгнил, – отозвался Дэвид.

– А чего ему умирать? Он гниет заживо, – заметил Газза.

– Выходит, мы его выручим, – заключил Джаз. – Спасем от самого себя. – Грязь была для Джаза самой страшной бедой на свете.

Когда Воггл появился из исповедальни, ребята лежали, но были наготове.

– Привет, гуманоиды! – крикнул он, выходя в сад. – Приятного солнцестояния!

На него набросились молча. Хэмиш и Джаз повалили Воггла на землю. А Гарри и Дэвид стащили с него древние армейские брюки.

– Вы что, озверели? – завопил он, но ребята были слишком увлечены и не ответили.

Воггл начал брыкаться, отбиваясь на удивление белыми костлявыми ногами. Под брюками у него оказались трусы компании «Лайл энд Скотт» с дырой впереди, в которой мелькнуло яйцо. И пока он бился с нападавшими, в прореху вывалились оба яйца. Однако Воггл отнюдь не выглядел смешным. Он выглядел жалким и обиженным.

– Не надо! Не надо! – кричал он, но ребята не унимались.

Они допили в доме последний сидр и почувствовали себя вершителями правого суда. Дело следовало довести до конца. Воггл сам напросился. Трясешь на людей блох – получай!

– Снимайте с него трусы! – приказывал Джаз. – В них тоже зараза!

– Я к ним не прикоснусь! – заявил Гарри.

– И я тоже! – поддержал его Хэмиш.

– Черт! – Джаз на секунду выпустил Воггла, бросился на кухню и схватил перчатки, в которых обычно потрошили птицу. Но пока он бегал, Воггл умудрился перевернуться, и, когда с него стащили трусы, камере открылась белая тощая задница.

Потом с него грубо стянули рубашку, оборвав пуговицы, и, наконец, грязную майку, так что Воггл остался абсолютно нагим. Бледное орущее, отбивающееся, худосочное существо с копной сальных волос и растрепанной бородой.

– Нападение! Вы меня оскверняете! Прочь! – кричал он.

– А на меня нападают твои блохи! – ответил за всех Хэмиш. – Я свои долбаные подмышки до крови расчесал.

В глубине двора находился мангал, и, готовясь к драке, ребята разожгли в нем огонь. Джаз швырнул туда тряпки и сандалии Воггла. Послышался странный шипящий звук.

– Не фига себе! Это же блохи лопаются!

– Не лопаются, а стонут от боли! – закричал Воггл.

– А теперь давайте обреем его наголо! У него небось еще и вши! – предложил Дэвид.

– Нет! – твердо возразил Джаз. – Котелок уродовать не будем, хоть это и котелок Воггла.

– Фашисты! – взвизгнул Воггл, но в следующую секунду закашлялся – Гарри и Хэмиш обильно посыпали его антиблошиным порошком. Всех окутало густое белое облако, а когда оно рассеялось, Воггл предстал перед зрителями белым, как привидение, с макушки до пят. Даже волосы и борода побелели, будто покрылись инеем.

Воггл лежал голый и несчастный посреди лужайки. Каратели убежали. Он быстро повернулся к одной из садовых камер, и в этот миг белую маску лица прорезали дорожки слез.

День тридцать четвертый. 5.00 пополудни

– Джеральдина настояла, чтобы этим кадром я завершил эпизод, – объяснил Фогарти Трише. – Поэтому ничего остального мы не показывали. – Он нажал несколько кнопок на режиссерском пульте, и на экранах появилась картинка, запечатленная камерами внутри дома сразу после нападения на Воггла.

«Арестанты» расстроились. Никто не улюлюкал и не хлопал в ладоши. Все переживали. Дервла успела заварить чай на травах, и Воггл молча принял чашку из ее рук. А Келли соорудила утешительную лепешку с соевым сыром и патокой. Настроение было подавленным, хотя все понимали, что мужчины боролись не с человеком, а с социальным явлением, которое угрожало всеобщему благополучию.

Фогарти отлучился в маленькую кухоньку, чтобы взять из холодильника очередную плитку шоколада. Триша была озадачена: зачем охлаждать шоколад перед тем, как растапливать его в горячем кофе?

– Отвратительно, да? – заметил, вернувшись, Боб. – Они убеждены, что публика станет рукоплескать их способности контролировать ситуацию.

«Арестанты» на экранах всеми силами пытались себя оправдать.

– Можно было бастовать и требовать убрать его отсюда, – заметил Хэмиш. – Но как бы мы выглядели? Сосунками, которые не способны решить собственные проблемы.

– Вот именно, – поддакнула Лейла. – Самое главное – доказать, что мы умеем действовать сообща. А если после первой же неприятности кинемся за помощью к «Любопытному Тому» – верный провал.

Фогарти сокрушенно покачал головой.

– Невероятно! Лейла – неглупая девушка. Неужели она верит басням о том, что шоу «Под домашним арестом» – в чистом виде эксперимент социальной инженерии? Господи! Это всего лишь телепрограмма. И ее единственная цель – привлечь рекламодателя!

– И сия цель, насколько я понимаю, достигнута?

– О да! С возобновлением «Любопытного Тома» наш рейтинг пошел вверх. А теперь посмотрите сюда. – Фогарти показал на экраны. – Это мы тоже не транслировали.

Воггл, понурившись, плелся к дому. Он молча оттолкнул лепешку Келли и отверг одежду и воду.

Лейла хотела почитать ему стихи.

– Или давай возьмемся за руки и поскулим вместе?

Он даже не взглянул на нее. Завернулся в одеяло и удалился в свой угол.

– Сейчас начнется, – предупредил Фогарти. – Исповедь Дервлы.

И действительно: девушка проскользнула в исповедальню.

– Я, конечно, понимаю настроение ребят, – сказала она. – Мы все нервничаем. Я переживаю за Воггла. Надо было обойтись с ним как-то иначе. И хочу признаться, я думаю, что у этого парня душа что надо.

Фогарти остановил пленку.

– Так вот: я считал тогда и считаю сейчас, что эта Дервла – милейшая девушка и действительно сочувствует Вогглу. А теперь хотите знать, что надумала наша циничная Джеральдина?

– Что?

– Решила, будто Дервла вычислила, что Воггл популярен у зрителей, и стала поддерживать его, чтобы заработать очки.

– Для этого надо быть чрезвычайно проницательной.

– И чрезвычайно расчетливой, а она, мне кажется, не такая.

– Тем не менее она единственная не проголосовала против Воггла.

– Вы хуже Джеральдины. Она сказала то же самое. Сказала, что, если бы не была уверена в надежности изоляции, то решила бы, что Дервлу кто-то снабжает информацией.

– А такое возможно?

– Конечно нет. Если бы кто-то пошел на обман, я бы об этом знал. Я вижу все.

– Однако если у Дервлы появился канал связи с внешним миром, а кто-то из «арестантов» об этом узнал… – Триша пристально посмотрела в темно-зеленые глаза ирландки, стараясь прочитать в них, о чем думала Дервла в исповедальне. До того, как все изменила смерть.

День тридцать четвертый. 8.00 вечера

Триша вернулась в участок, так и не перекусив. Она целый час созерцала, как Фогарти сосал шоколадку, и это зрелище отбило у нее всякий аппетит. Теперь она пожалела, что не поела, ибо сразу поняла: предстоит очередная бессонная ночь.

– Давайте разберемся с Вогглом, – предложил Колридж. – Сомневаюсь, что у меня хватит сил возвратиться к нему завтра. Что произошло после антиблошиного нападения?

– Зрители разозлились, сэр, – ответил сержант Хупер. – Вскоре после трансляции одиннадцатого эпизода у дома собралась толпа и принялась требовать, чтобы Гарри, Хэмиша, Дэвида и Джаза арестовали за насилие над личностью. Джеральдине пришлось включить в помещении музыку, чтобы заглушить крики.

Триша вставила кассету, которую дал ей Фогарти.

– «Арестанты» тоже расстроены. Посмотрите на Воггла. Он в отчаянии.

– Остальные не лучше.

– Совесть заела.

Разговоры вполголоса и грустные лица – действительно, всем не по себе. И чтобы забыться, «арестанты» бросились убираться. Основной источник и разносчик заразы был ликвидирован – появился смысл начать генеральную уборку, за что ребята принялись с невиданным пылом. Вынесли каждый матрас и каждое одеяло, стирали, сушили, обрабатывали порошком и снова стирали. Потом занялись одеждой, подушками, постельным бельем. По очереди приняли душ и не забыли про порошок. Извели десять упаковок антиблошиного снадобья – и все из недельного бюджета. Воггловы блохи, помимо того что чуть не до смерти загрызли «арестантов», нанесли и весьма существенный материальный ущерб: за этот день в доме недосчитались восьми бутылок прекрасного вина и тридцати банок хорошего пива.

А сам Воггл в течение растянувшейся на весь день уборки оставался в своем углу и, тихонько раскачиваясь под одеялом, что-то мурлыкал себе под нос.

Поющий обиженный тролль, как назвала его одна из газет.

В конце дня было объявлено имя первого исключенного.

– В тот вечер в эфир дали два эпизода, – объяснил инспектору Хупер. – И это весьма предусмотрительно: в перерыве люди получили возможность выскочить, перехватить пивка и мяса под соусом карри.

– Не надо о еде, – попросила Триша. – У меня с утра во рту ничего не было.

– Возьмите половину моего батончика «Марс», – без особого энтузиазма предложил Колридж.

– Спасибо! – ужаснулась Триша. – Шоколада сейчас не хочется.

Инспектору едва удалось скрыть облегчение.

– Итак, – вернулся к прежней теме сержант, – первая трансляция в воскресенье – прямой эфир, когда было объявлено имя выселяемого. А вторая – прямой репортаж о том, как изгнанник покидает дом.

– Замечательно, – проворчал Колридж. – Прекрасная возможность провести вечер, наблюдая, как незнакомого вам человека неизвестные вам люди выдворяют из дома, в котором вы никогда не были. И к тому же очевидно, что вы больше никогда о нем не услышите. Трудно придумать более захватывающий сценарий!

– Надо втянуться, сэр. Когда втянешься, безумно интересно.

– Понятно, Хупер. Только хотелось бы знать, неужели о такой потрясающей возможности мечтали заложившие краеугольный камень западной культуры древние греки?

– Я же говорю, если не втянуться, невозможно оценить.

– От Гомера до «Любопытного Тома» всего два с половиной тысячелетия. Славный путь, вы согласны?

– Сэр, – не выдержал сержант. – Мы работаем, как минимум, по четырнадцать часов в сутки, чтобы разобраться с этим делом. И вы не имеете абсолютно никакого права постоянно отвлекать нас репликами не по делу.

Возникло неловкое молчание, которое длилось ровно столько времени, сколько потребовалось Колриджу, чтобы развернуть шоколадный батончик. Хупер вспыхнул: он устал, был зол и раздражен. Инспектор и не подозревал, что способен вызывать подобные чувства. И немного расстроился.

– Ну, пошли дальше, – наконец проговорил он.

День четырнадцатый. 7.30 вечера

– Внимание! Информация для «арестантов». С вами говорит Хлоя. Вы меня слышите? Первый человек, который покинет дом… – Хлоя выдержала драматическую паузу и закончила: – Лейла!

Лейла выглядела так, словно ее с размаху ударили крикетной битой по лицу, но нашла в себе силы выполнить освященный временем ритуал и повела себя, как должно в подобных ситуациях.

– Есть! – выкрикнула она и вытянула перед собой руку, словно невероятно обрадовалась. – Теперь я могу вернуться к моей кошке.

– Лейла, у тебя два часа на сборы и прощания, – объявила Хлоя. – Через два часа мы снова вернемся в эфир и поведем репортаж о первом выселении. До скорого!

Лейла оторопела.

Оторопели все.

Даже Воггл под своим одеялом. Он, подобно всем остальным (кроме Дервлы), полагал, что его показывали не чаще других, и, хотя считал, что вел себя как подобает, не рассчитывал на симпатии зрителей. Годы насмешек и презрения со стороны почти всех, кого он встречал, – достаточный повод ожидать, что публика отнесется к нему так же, как те фашисты, которые раздели и без всякой причины избили его в саду.

Но телезрители, наоборот, пожалели. Они поддержали своего маленького гоблина, этого обиженного тролля. Он стал их любимцем. И хотя Воггл понятия не имел, на какую головокружительную высоту взлетела его популярность, он был удивлен и взволнован уже тем, что избежал выселения.

На мгновение он высунул голову из-под одеяла, буркнул: «Вашу мать!», и снова скрылся в своей берлоге.

И тогда завыла от отчаяния Лейла. Именно завыла. Несправедливость случившегося показалась ей неправдоподобной. Слезы катились по щекам, и она в припадке жалости к себе раскачивалась на красном диване взад-вперед. Как? Неужели зрители предпочли ей Воггла? Воггла!

Лейла бросилась в исповедальню излить свою ярость.

– Ублюдки! – закричала она. – Ежу понятно, как вам это удалось! Вы превратили его в жертву! Захотелось позабавиться – а мы для вас прикол? Я – прикол! Вы же прекрасно знаете, что за тип этот Воггл и с чем нам приходилось мириться. Он грязный! Он никому не помогает! От него разит, как от задницы дохлого пса! Здесь все хотели его прогнать, но вы этого не показали! Точно! Иначе ушел бы он, а не я!

День тридцать четвертый. 8.40 вечера

– Если бы она раньше проявляла больше характера, ее бы не назвали кандидатом на исключение, – заметил Хупер. Он явно наслаждался тем, как дергался Колридж, слушая словечки и фразочки Лейлы.

– Но по поводу голосования телезрителей она не угадала, – отозвалась Триша. – «Любопытный Том», естественно, подыграл Вогглу, но все видели, какой он грязнуля. Лейлу все равно бы забаллотировали. Участники подобных шоу воображают, что кому-то есть до них дело. И не понимают, что мы воспринимаем их просто как актеров устроенного ради нашей потехи представления.

Между тем Лейлу на экране буквально прорвало.

– У меня от блошиных укусов останутся шрамы! – вопила она. – Особенно от тех, что рядом с дыркой в заднице! Уже воспаляются!

– Ух ты! – задохнулась Триша.

– Излишняя информация, – прокомментировал Хупер.

– Если я заболею, – бушевала Лейла, – то подам на вас в суд! Клянусь! И последнее: я знаю, Джеральдина Хеннесси, что ты не передашь мои слова в эфир, но я заявляю – ты законченная тварь! Я буду всегда тебя ненавидеть!

– Всегда, – хмыкнул инспектор. – Изрядный срок. Прошло всего три недели. Сомневаюсь, чтобы она уже остыла.

Лейла отправилась в женскую спальню собирать чемодан. К ней примчалась Келли.

– Поверь, мне действительно жаль. Представляю, как тебе тошно.

– Да плевать. Все в порядке… – Но Лейла снова не сдержалась и, рыдая, упала в объятия Келли.

«Келли утешает Лейлу, а Лейла не знает, что Келли голосовала за ее выселение», – произнес за кадром голос диктора Энди.

– Обожают акцентировать внимание на таких подробностях, особенно когда уже все свершилось, – объяснил Хупер. – Самая привлекательная часть представления.

– Крепись, – уговаривала Келли, прижимая Лейлу к груди. – Ты должна быть сильной. Ведь ты сильная женщина.

– Да, я сильная. Сильная духом.

– Вот и славно. Так и надо. Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, ты настоящий друг.

Затем Лейла возвратилась в гостиную и со всеми обнялась. Даже с Вогглом, хотя и очень мимолетно. А объятия с Дэвидом длились не меньше минуты.

– Уходящие всегда обнимаются, – заметил сержант. – Притворяются, что все у них друзья.

– А мне кажется, они на самом деле так чувствуют, – возразил Колридж. – В наши дни молодежь живет сиюминутными ощущениями.

– Как вы правы, сэр! – всплеснула руками Триша. – Вот мне двадцать пять. Но я еще не выработала взвешенного мнения и не испытала истинного чувства – ни разу!

Инспектор собрался было возразить, сказать, что к Трише его слова не относятся, но вовремя понял, что она его подкалывает.

– Лейла, у тебя тридцать секунд, чтобы выйти из дома, – раздался в телевизоре голос Хлои.

День четырнадцатый. 9.30 вечера

Как только Лейла покинула дом, она окунулась в поток невыносимо яркого света, который выбелил и ее, и стену у нее за спиной. Огромный лысый охранник в бронежилете взял Лейлу за руку и проводил на платформу разукрашенной цветными фонариками автовышки: платформа взмыла в воздух и перенесла Лейлу через ров навстречу бушующей толпе. «Любопытный Том» гордился тем, что превращал исходы из дома в подобие грандиозных вечеринок. Организаторы привозили людей, запускали фейерверк и расцвечивали небо скрещенными лучами прожекторов. Когда Лейла поднялась высоко над головами орущих людей, в кузове грузовика вживую грянула рок-группа.

Затем последовала короткая поездка в лимузине в специально оборудованную студию и интервью в прямом эфире с Хлоей – полногрудой, косящей под «своего парня» девахой – «лицом» «Любопытного Тома». Это «лицо», в отличие от ведущих других, более консервативных программ, обладало не только смазливой мордочкой. Вдобавок к ней Хлоя имела татуировку змея на животе и дьяволенка на плече, что делало ее облик гораздо более «реальным» и соответствующим вкусам Би-пи-си.

Хлоя встретила Лейлу у дверцы лимузина. Она выглядела ослепительно, по-звездному шикарно: в черных кожаных брюках и черном кожаном лифчике. Лейла тоже была ослепительна, но смотрелась по-хипповому шикарно: в шелковом саронге-варенке и майке. Они обнялись, словно надолго разлученные и вновь обретшие друг друга сестры, хотя до этого не были знакомы и одной из них платили за то, что она разговаривала с другой.

Толпа обезумела. Буквально потеряла рассудок. Фанаты передачи улюлюкали, гоготали, размахивали самодельными плакатами. Хотя для таких страстей не было ни малейшего повода, кроме присутствия телекамер и прочно установившегося стереотипа поведения молодежи перед объективом.

Наконец крики улеглись – по крайней мере настолько, чтобы стало слышно Хлою. Всплески эмоций не прекращались, но ведущая умело пользовалась затишьями, чтобы щедро выражать собственные чувства.

– Bay! – воскликнула она. – Отлично! Потрясающе! Класс! Bay!

Реакция публики была моментальной, и эмоции снова всколыхнулись в полную силу.

Хлоя указала на Лейлу великолепно накачанной рукой:

– Ну что, разве мы не любим эту девчонку? Эту потрясающую леди?

Новый взрыв улюлюканья и воплей продемонстрировал, что публика без ума от Лейлы.

– Ты великолепна! Мы оч-ч-чень тобой гордимся!

Все снова утонуло в шуме овации. Хлоя изо всех сил старалась перекричать толпу или хотя бы показать, что она тут самая заводная и прикольная.

– Ну, как ты себя ощущаешь?

Атмосфера заражала своим настроением, и Лейла широко улыбнулась:

– Супер!

– Отлично!

– Правда, кайфово!

– Класс!

– И одновременно очень вдохновляет!

– Я тебя понимаю!

– Словно бы выросла!

– Так оно и есть. Держись! – Хлоя повернулась к толпе. – Ну, как мы любим эту топ-леди?

Снова подъем эмоций – улюлюканья и крики.

– Скажи, ты очень была потрясена, когда узнала, что тебя выселяют?

– Жизнь – это время года. А времена года меняются. Я в это твердо верю.

– И правильно делаешь, детка!

– Надо сохранять ясность в голове. Мозг, как садовый участок, требует постоянной прополки.

– Потрясающе! А что ты скажешь о готовке Джаза? Классно или как?

– Абсолютно классно!

Завершив глубинный психологический разогрев, Хлоя повернулась к большому экрану и показала Лейле всех, кто голосовал против нее.

Сначала появился Дэвид. Он сидел в исповедальне, смотрел в объектив и выглядел очень красивым и искренним.

– Я голосую против Лейлы, несмотря на то, что считаю ее сильной и весьма одухотворенной. Но команде в целом она почти ничего не дает.

Вся страна замерла и смотрела то на Лейлу, то на экран. Широкая сияющая улыбка не исчезла с ее лица.

– Дэвид – он правда душка. Я его действительно люблю. Но когда встречаются два сильных, духовных, симпатичных, обаятельных существа, у них часто возникает несовместимость в астрале. Но никаких проблем. Он мне нравится. И я уверена, что нравлюсь ему.

– А ты, естественно, проголосовала против Дэвида? – заметила Хлоя.

– Конечно. Что в этом странного? Лишнее подтверждение, что между нами существует связь.

Дервла – вот кто оказался для нее неожиданностью.

– Я голосую против Дэвида и Лейлы, – заявила она мучительно искренне и при этом казалась задумчивой и бесподобно привлекательной. – Лейла милейшее существо: добрая, симпатичная, с тонкой душой. Но мне кажется, что ее достоинства ярче расцветут вне стен этого дома.

Перевод для всех, в том числе и для Лейлы, звучал однозначно: «От нее сплошной геморрой». Следующим шел Гарри.

– Лейла – аппетитная пташка, – заявил он. – По-моему, она не вредная. Но уж слишком воображает, понимаете, что я имею в виду? Задирает нос.

Лейла отважно улыбнулась, словно бы говоря: «Люди часто принимают мою духовность за важничанье».

А потом появилась Келли.

– Это очень, очень трудно, – сказала она. – Но в итоге приходится кого-нибудь выбрать. Я выбираю Лейлу, потому что она считает, что как бы выше меня. Может, так оно и есть, но все равно обидно.

Хлоя наклонилась вперед и, утешая, пожала руку Лейле, одновременно продемонстрировав камерам соблазнительную грудь.

– Ты как?

– В порядке.

– Тогда держись!

Лейла откликнулась на призыв и вскинула голову.

– Они все: и Дэвид, и Газза, и Дервла, и Келли – потрясающие ребята. Беда в том, что требуется кого-то назвать. Людей часто вводит в заблуждение моя сила и одухотворенность. Но ничего, я их люблю – они моя команда.

– Потрясающе! Класс! – Хлоя неожиданно поднялась и пошла в толпу. А Лейла осталась сидеть одна.

– Итак, один «арестант» выбыл! – закричала ведущая. – Еще восемь – и мы узнаем победителя! Кто следующий: Вонючка? Девчонка с силиконовыми грудями? Дэвид, надоевший всем своей игрой на гитаре? Джаз с обалденной фигурой, как у топ-модели? Газза, который вещает от имени футбольного Альбиона? Сердитая Сэл? Нудный Хэмиш? Лысая леди? Или Дервла, наша ох-какая-чувствительная ирландочка? А вы – палачи! Вы можете уничтожить их мечты! Потому что решать вам! Телефонная линия откроется на следующий день после очередного голосования. Звоните! Всем пока!

День тридцать четвертый. 10.20 вечера

Трое полицейских наблюдали, как Лейлу заслонила толпа и она моментально канула в неизвестность.

– Надо обязательно с ней поговорить, – подытожил Колридж – Она долго копила раздражение. Необходимо выяснить об этом побольше.

– Кроме того, она их знает гораздо лучше, чем мы, – подхватил Хупер. – И не исключено, что у нее есть своя версия.

– Версии есть у всех, – горько заметил инспектор. – Кроме нас.

На экране снова возникли оставшиеся в доме «арестанты», которые никак не могли прийти в себя.

– Ну что, охотники и убийцы, – осклабился щербатой улыбкой Воггл, – люди-то встали на сторону жизни и ополчились на смерть, предпочли тьме свет и добро. Сдается мне, что грядет революция.

Дэвид поднялся на ноги.

– В этом я с тобой согласен. И собираюсь поговорить с «Любопытным Томом».

День четырнадцатый. 10.45 вечера

– Черт возьми, я с тобой! – закричала Мун и вместе с Дэвидом ворвалась в исповедальню.

Дэвид дал ясно понять, что пришел к тому же убеждению, что и Лейла, когда ее прорвало в объектив.

– «Любопытный Том», ты нас предал! – объявил он. – Ты знаешь, мы терпели Воггла, сколько могли. И вот теперь увидели плакаты и услышали крики в его защиту. Ты нас выставил натуральным дерьмом!

– Никто вас не предавал, – ответил «Любопытный Том» словами Джеральдины, которая лихорадочно писала ответы и передавала «голосу» – нежной и мягкой женщине по имени Сэм, чьи приятные, успокаивающие интонации были знакомы телезрителям по рекламным роликам жидких моющих средств. – Зрители увидели в Воггле нечто такое, что показалось им привлекательным.

– Они нашли его привлекательным, потому что вы его таким показали! – вспылил Дэвид. – Я профессионал и знаю все ваши трюки. Я сыт по горло! Не хочу, чтобы из меня делали дурака! Я ухожу! Закажите мне такси!

– Я тоже! – подхватила Мун. – И остальные с нами! А в вашей чумной яме пусть сидит один Воггл. Ежу понятно, что вы пудрите людям мозги!

День тридцать четвертый. 10.25 вечера

Хупер остановил пленку.

– Очень примечательно, сэр. Ничего из этого не попало в эфир. Я понятия не имел, что ребята просекли фишки Тюремщицы.

– Просекли? Фишки?

– Я хотел сказать…

– Мне понятно, что вы хотели сказать, сержант. Я не слабоумный. Но неужели вы не понимаете, насколько это отвратительно звучит?

– Нет, сэр, честное слово, не понимаю. Прикажете сдать сержантское удостоверение за некорректные выражения в ходе расследования?

День четырнадцатый. 10.46 вечера

– Уйти сейчас очень глупо. Вы потеряете шанс выиграть полмиллиона фунтов. – Озвучивая «Любопытного Тома», Сэм вложила в каждое слово всю свою способность увещевать.

– Мне все равно, – буркнул Дэвид. – Я же сказал, что раскусил ваши штучки. Вы сделали из нас марионеток заглавного комика Воггла. Лично я здесь для того, чтобы получить возможность продемонстрировать миру, кто я такой. А вы превратили программу в ублюдочное шоу, в экзамен на выживание. Я выхожу из игры.

– И я тоже, на хрен! – присоединилась Мун.

Снова наступила пауза – «Любопытный Том» обдумывал ответ.

– Дайте нам два дня, – раздался наконец воркующе мягкий голос. – Воггл уйдет.

– Два дня! – взвился Дэвид. – Хватит морочить голову! Следующее голосование только через неделю!

– Дайте нам два дня, – повторил «Любопытный Том».

День тридцать четвертый 10.30 вечера

– Потрясающе! – воскликнула Триша. – Джеральдина Хеннесси наверняка все знала про Воггла с самого начала и хранила эти сведения про запас.

– Мерзкая баба! – согласился Хупер. – Она заявила, что ей прислал эти вырезки аноним.

– Будьте любезны, – прервал их инспектор, – объясните, о чем вы говорите. И извольте прекратить называть свидетельниц мерзкими бабами.

– Видите ли, сэр, ничего из этого не попало в эфир. Нам удалось это увидеть благодаря тому, что конфискованы пленки.

– Удивительно, что их не стерли, – поддакнул Хупер.

– Фогарти постарался. Он ненавидит Джеральдину.

– О чем вы говорите? – Колридж начал выходить из себя.

– Сэр, вы, должно быть, единственный в стране человек, кто об этом не слышал. Воггла разыскивала полиция. Но это выяснилось только на пятнадцатый день. Теперь очевидно, что Джеральдина все знала с самого начала и поэтому могла пообещать убрать его из дома.

День пятнадцатый 9.00 вечера

– Не могу поверить, что тут раздули столько шума из-за Воггла, – заявила Лейла на пресс-конференции наутро после ее выселения. Всю ночь она просматривала пленки и читала вырезки из газет, которые собрали для нее родные. Занятие оказалось не из приятных. Лейла обнаружила, что ее выставили заносчивой, самовлюбленной пустышкой. Впечатление сложилось во время первой же недели. Потому что всю вторую неделю на экране царил исключительно Воггл.

– Почему Воггл? – протестовала Лейла. – В доме находились девять других людей – интересные, сильные, красивые, очень духовные личности. Мне выпало говорить за всех. Мы вместе жили – общались, любили, обнимались, иногда ссорились и воодушевляли друг друга. А Воггл – грязный, упертый тип, разносил заразу и больше ничего.

Но зрители судили иначе. Особенно в то утро. Потому что Джеральдина резко включила задний ход своей политике с Вогглом.

Примерно в середине пресс-конференции с Лейлой грянула сенсационная новость. Она пролетела по комнате, и Лейла увидела, как интерес к ее персоне и ко всему, что она могла сказать, быстро покатился вниз, к нулевой отметке.

Джеральдине приходилось действовать. И действовать быстро. Воггл стал колоссальным успехом, но в любой миг грозил превратиться в такой же грандиозный провал. Если остальные покинут дом, «Любопытный Том» останется ни с чем и в течение семи оговоренных контрактом недель не сможет давать в эфир ежевечерний материал. Вот тут-то Джеральдина и послала в полицию старые вырезки с фотографией избивавшего девочку Воггла.

Инцидент случился четыре года назад. Воггл в то время выглядел совсем по-другому. Он казался плотнее, стригся, красил волосы в красный цвет и носил гребень «ирокез», но стоило приглядеться к крупному носу, кустистым бровям и татуировке паутины, не оставалось сомнений, что на фотографии он. Джеральдина даже удивлялась, что газеты не раскопали этот снимок сами. Но Воггла так и не поймали, его личность не установили. Только человек с прекрасной памятью на лица вспомнил бы, что видел его на первых страницах газет под заголовком: «Кто эти звери?»

Антиохотничья операция в тот раз вышла из-под контроля. Воггл и еще несколько активистов общества освобождения животных захватили псарню в Линкольншире, намереваясь выпустить на свободу собак. Но прибежали владелец гончих и несколько человек с конюшни. Завязалась отвратительная потасовка. Активисты напали первыми, рассчитывая прорваться мимо хозяина. Однако тот не сдавался, и его сбили с ног, ударив железным прутом. Развернулось настоящее сражение. Воггл орудовал сапогами и велосипедной цепью. Об этой стороне его натуры «арестанты» совершенно не знали. Впрочем, как и фанаты за стенами дета. «Арестанты» за многое судили Воггла (фактически – за все). Но представить себе не могли, что в числе его грехов – склонность к насилию.

И эта склонность время от времени давала о себе знать. Воггл и его прежние друзья-«освободители» любили говорить, что «проявляют жестокость только по отношению к человеческим особям». Как всякий фанатик, Воггл был агрессивен и нетерпим и, хотя дорожил жизнью бессловесных существ и даже насекомых, нисколько не ценил собрата-человека. Поэтому, когда перед ним возникла девочка с граблями в руках, ударил не задумываясь. Ему не пришло в голову, что ей всего пятнадцать и что она намного слабее его. Какая уж тут галантность, если речь идет о защите лис? Воггл считал, что убийцы животных и их подручные не заслуживают права на снисхождение. Не важно, что перед ним хорошенькая белокурая крошка. Раз ты охотница, получи то, что заслужила. А поскольку девочка была очень хорошенькой и очень белокурой, газетчики выбрали именно этот снимок из тех, что успела сделать жена хозяина из окна второго этажа. Фотография на короткое время потрясла всю страну: распростертая на древних булыжниках конюшенного двора миловидная девчушка со слипшимися от крови собранными в хвостик волосами, в резиновых сапожках и спортивной курточке и топчущий ее железными подковами мерзкий, звероподобный, отвратительный панк Для «освободителей» снимок стал настоящей пиаровской катастрофой, тем более что избитая девочка оказалась активисткой местного отделения Королевского общества защиты животных от жестокого обращения, она горячо любила собак и лисиц и постоянно подавала прошения о переходе на бескровные, гуманные методы охоты с приманкой.[22]

Накануне поселения в доме Воггл принес Джеральдине вырезки. Он мечтал участвовать в программе и до того момента не рассказывал «Любопытному Тому» о своем прошлом, опасаясь, что это повредит выбору. «Под домашним арестом» ему были гарантированы пища и кров, что казалось весьма привлекательным после месяцев жизни в тоннеле. Однако Воггл начинал опасаться, что, благодаря будущей скандальной известности, в нем опознают парня с той фотографии и, глядишь, еще и засадят в тюрьму.

– Для чего ты мне все это показываешь, Воггл? – спросила его Джеральдина.

– Да так… Подумал, если меня кто-нибудь узнает, может, вы скажете, что все проверили и оказалось, что на фотографии совсем другой парень с точно такой же татуировкой паутины.

Воггл, как и другие «арестанты», безоговорочно уверовал в заявления «Любопытного Тома», что самое главное для устроителей конкурса – благополучие участников программы, а потому простодушно решил: Джеральдина станет его выгораживать и ради этого решится на обман полиции и прессы. А она думала единственно об одном: не лучше ли сразу избавиться от Воггла и не опасно ли помещать человека, разыскиваемого за нанесение телесных повреждений, в замкнутое и очень напряженное социальное окружение.

Но в итоге решила рискнуть. За Вогглом числилась всего одна драка, и он выглядел мирным старомодным хиппи. К тому же до начала игры оставались считанные часы, и у Джеральдины не поднялась рука исключить многообещающего кандидата.

– Мы всегда можем прикинуться, что ничего не знали, если этот мудак ненароком взбесится и кого-нибудь зашибет, чтобы отвадить от бутербродов с ветчиной, – заявила Джеральдина Бобу Фогарти. – Ни копы, ни пресса столько лет не могли его опознать. Нам тем более простительно.

Поэтому Тюремщица спрятала газетные вырезки в ящик стола и забыла о них. До пятнадцатого дня, когда, сотворив героя из Воггла, «Любопытный Том» оказался в таком положении, что, как заявила Джеральдина на утреннем совещании, «впору спасать задницы и побыстрее избавляться от мудака».

Фотография избивающего девочку Воггла снова была извлечена на белый свет. И в 9.15 Джеральдина отослала ее в полицию, сопроводив замечанием, что получила снимок из анонимного источника.

В 9.30 кто-то из Скотленд-Ярда капнул журналистам, и в 9.45 полицейские и репортеры уже были у дверей «Любопытного Тома». Между тем в доме никто не знал о таком развитии событий, и там царило мрачное настроение.

Воггл провел ночь под одеялом в своем углу, а все прочие – пили в саду до четырех утра, пока холод не загнал их под крышу. Всем было невыносимо жаль себя: Вогглу – потому что на него напали и осквернили; остальным – потому что Воггл лишил их приятного, увлекательного приключения.

Неожиданное сообщение принесло восьмерым облегчение, а для одного обернулось полным крушением, подобным удару грома.

День пятнадцатый. 10.00 утра

– Говорит Хлоя, – объявил «Тайной».[23] – Воггл, будь добр, собери вещи. Через десять минут тебе придется покинуть дом.

Гарри, Келли и Джаз зааплодировали, а другие «арестанты», памятуя, какую ведут игру, скрыли восторг под деланой сочувственной гримасой. Воггл высунул из-под одеяла голову:

– Вы не смеете меня выставлять! Я выдержал голосование! Я знаю свои права и никуда не уйду!

– Воггл, тебя никто не выставляет. Тебя требует на допрос полиция. Собери вещи.

Наступило изумленное молчание.

– Черт побери, Воггл, что ты натворил? – пришел в себя Гарри.

– Ни хрена я не натворил. И никуда не пойду. Пусть приходят и забирают!

Именно это и произошло. Передача стала гвоздем сезона. Вся страна следила, как полицейские в форме явились на шоу «Под домашним арестом» и уже по-настоящему арестовали Воггла, обвиненного в нападении на человека. Никто даже не успел сообразить, как себя вести. Нашлась только Дервла и, безоговорочно завоевывая симпатии зрителей, стала изображать энергичного и заботливого друга обиженного. Дервла спрыгнула с дивана и назвала Вогглу фамилию своего адвоката.

– Настаивай, чтобы тебе разрешили отыскать его номер в телефонной книге, – сказала она, налегая на ирландский акцент, видимо решив, что провинциальный говор больше соответствует решительному протесту против насилия над свободой личности. – Если обратишься в справочную, там откажут, потому что звонишь не со своего аппарата. Я эти штучки знаю.

Тут Дэвид тоже опомнился и не пожелал оставаться в стороне – он смело встал между полицейскими и все еще сидящим в углу Вогглом.

– Имейте в виду, – пригрозил он полицейским, – что я запомнил ваши лица и ваши номера. Я актер, у меня профессиональная память. Если что-нибудь случится с мистером Вогглом, вы мне ответите.

Прозвучало потрясающе, и эффект был бы вообще грандиозным, если бы не вмешался старший полицейский, который резонно заметил, что, поскольку арест засняли шесть телекамер, проблема с идентификацией вряд ли возникнет. Затем он повернулся к Вогглу:

– Будьте любезны, сэр, поднимайтесь.

– Я не тронусь с места. Я номер один «Любопытного Тома»! Свободу номеру один!

– Нельзя же его арестовывать только за то, что у него блохи, – заметила Дервла.

– А почему бы и нет? – вмешался Гарри. – Давно пора.

Вперед вышла Келли и положила Вогглу на колени несколько яблок и печений.

– На тот случай, если тебя не покормят.

– Ради бога, Келли, – фыркнул Дэвид. – можно подумать, тебе не наплевать!

– Не забывайте, что он человек! – возмутилась девушка.

– Это еще вопрос, – подал голос из кухни Джаз. Он ставил чайник и старался сохранить эффектную невозмутимость. «Я молодой, талантливый и черный, – говорила его расслабленная поза. – Копы ежедневно ломятся ко мне в дверь». На самом деле его ни разу не арестовывали. Но вид у Джаза был очень убедительный, и его рейтинг резко взмыл вверх.

– Мы будем свидетелями ареста, – твердо заявила Дервла.

– Все, – не очень уверенно добавила Мун.

Хэмиш, раз и навсегда решивший не принимать участия в гонке, придерживался своей тактики. Он считал, что кандидатами на вылет в конечном итоге становятся только выскочки. И теперь удалился прилечь в мужскую спальню.

– Сэр, – снова начал старший полицейский, – мы не знаем вашу фамилию. Нам только известно, что вас называют Вогглом. Но мы располагаем серьезной уликой – фотографией, которая позволяет предположить, что вы именно тот человек, которого разыскивает полиция Линкольншира в связи с нападением на Люси Браннингэн, в то время ей было пятнадцать лет.

Остальные «арестанты» в изумлении застыли.

– Каким нападением? Сексуальным? – не выдержал Гарри.

– Ну и дела! – пробормотал Джаз. – Я думал, Вогтл, ты просто грязная мразь, а ты еще и отморозок!

Все отпрянули от скрюченной в углу фигуры. Дервла повернулась и скрылась в женской спальне. Этого Воггл не вынес.

– Она убийца лис! – закричал он. – Мучительница животных. Я бился в честном бою и попал ей по голове. Фашистка заслужила взбучку! Кто живет с мечом, от меча и погибает!

Словно подтверждая последнюю мысль, полицейские скрутили Воггла и потащили из дома. Он отбивался из последних сил. В дверях с него упало одеяло, обнажив тщедушное, обсыпанное белым антиблошиным порошком тело.

Воггл выглядел жалким. Его финал оказался бесславным.

День тридцать четвертый. 11.50 вечера

По дороге домой Колридж старался выкинуть из головы Воггла и включил «Радио-4». С этой станцией у него сложились интересные отношения. Любая передача «Радио-4» непременно захватывала его. Колридж частенько подъезжал к дому, но не выходил из машины, дослушивая конец дискуссии о севообороте в Западной Африке или еще о чем-то, что было ему абсолютно неинтересно и о чем он не вспоминал после передачи. Даже морской прогноз погоды не наводил на него скуку, неизменно вызывая удивительные чувства и череду мыслей о черной скалистой береговой линии, бешеных ураганах и одиноких ночных вахтах.

В тот вечер говорили о глубоком экономическом спаде в сельской Ирландии. Перемещение денежной массы и молодежи в города в сочетании с сокращением европейских дотаций на сельское хозяйство привели к тому, что многие деревни оказались в затруднительном финансовом положении. Невозвращенные долги и ссуды свидетельствовали, что хозяйства находятся на грани разорения. Колридж навострил уши, когда услышал название самой бедствующей деревни – Баллимагун. Откуда оно ему знакомо?

Только открывая вторую банку пива и прикидывая, не закусить ли эль кусочком ветчины, он вспомнил, что прочитал это название в деле подозреваемой. В деревне Баллимагун родилась Дервла.

День тридцать пятый. 9.30 утра

«Заканчивается пятнадцатый день «ареста», – торжественно объявил Энди. – Чтобы отвлечь ребят от Воггла, «Любопытный Том» предложил им тему дискуссии: «Самые глубокие ваши чувства».

Колридж заварил вторую чашку чая. Те, что он выпил дома, в счет не шли.

В комнату ворвалась Триша, на ходу снимая пальто.

– Вы вовремя, Патрисия, – заметил инспектор. – Наши подозреваемые собираются обсуждать самые важные и возвышенные предметы – себя.

– Подозреваемые и жертва, сэр. – В этот ранний час у Триши не было настроения выслушивать назидательный тон начальника. К тому же она считала, что мертвые достойны определенного уважения. Колридж устало улыбнулся.

Первым на площадке появился Гарри.

– Не стану пудрить вам мозги. Я не всегда был хорошим парнем.

– А ты и сейчас не очень, – поддел его Джаз, но никто не рассмеялся. Напротив, все сохранили сосредоточенное, сочувственное выражение, которое приняли, когда Гарри начал речь.

Колридж нажал на «паузу».

– Заметили: они не поддержали шутку Джаза? Настало время исповеди. Очень серьезное занятие. Религиозный накал. Гарри у алтаря собственной значимости, а Джаз позволил себе рассмеяться в храме.

– Сэр, если мы будем останавливаться каждый раз, когда подозреваемые вызывают у вас раздражение, то не одолеем до конца даже этой кассеты.

– Ничего не могу с собой поделать, Патрисия. Они меня убивают. – Однако инспектор прекрасно понимал: она права – надо бороться с собой.

– Так вот, – начал свой рассказ Гарри, – раньше я был тот еще обалдуй, при этом хитрожопый – делал нехорошие вещи и, признаюсь честно, нисколько этим не горжусь. Но ничего не попишешь – типа того, что все это я. Очень хотелось иметь побольше, но при этом меня не колыхало, что я кого-то напрягаю. Понимаете?

Раздался одобрительный, но не очень уверенный шепоток.

– Я думаю, дело в том, что я не любил себя, – продолжал Гарри.

Теперь все серьезно кивнули. Это они поняли. Гарри отличался от остальных – своим бузотерством, задиристостью и хитрожопостью. Но когда доходило до главного – недостаточной любви к самому себе, – в этом он был таким же, как все они.

– Я очень, очень тебя понимаю, – проворковала Мун.

– Я не открывался себе самому.

Все усилия Колриджа сдержаться оказались тщетными.

– Господи помилуй! Что же это такое? Почему они все говорят, словно на приеме у психотерапевта? Даже Гарри! Вы только послушайте: «не открывался себе самому»! Ради бога, что это значит? Он кто: уличный ухарь или выпускник факультета социологии? Откуда они научились этим нелепым, пустым фразам?

– От Опры,[24] сэр.

– От кого?

Триша не поняла, шутил Колридж или говорил серьезно, и пропустила вопрос мимо ушей. А в доме «арестанты» продолжали исповедь, нервируя старшего полицейского инспектора.

– Как здорово! – воскликнула Мун. – Надо быть офигенно сильным, чтобы в этом признаться.

Окрыленный поддержкой, Гарри еще поднажал. Он любовался собой, изображая, как ненавидит себя.

– Я тогда сидел на кокаине, совсем не мог без него. Просаживал пять сотен за неделю. Вот так! В одну нософырку. А мог и штуку – мне ничего не стоило. Но не думайте, я не хвастаюсь. Я был говнюком. Плохим парнем. Тут нечем гордиться.

Колридж хотел заметить, что этот Гарри, который так усердно притворялся, что ненавидел себя, сделал все возможное, чтобы показать миру, насколько он доволен собой. Но в последнюю секунду сдержался. Он видел, что Тришу тошнило от его брюзжания.

«Арестанты» серьезно закивали, но каждому не терпелось поскорее занять место Гарри.

– Знаете, что меня спасло? Почему я сумел выбраться? – Внезапно оратор задохнулся, на глазах появились слезы, голос сорвался.

– Если не можешь, не продолжай, – предложил Дэвид, подпустив в голос сочувствия и искренности. – Прервись. Потом продолжишь. Передохни. А пока я…

– Нет, нет, – живо встрепенулся Гарри. Он не позволит так легко себя ссадить. Особенно теперь, когда его понесло. – Все в порядке, дружище. Спасибо. Мне будет легче, если я выскажусь.

Дэвид нехотя опустился на диван, а Гарри продолжал свои откровения:

– Я вам скажу, кто меня спас. Мой малыш. Мой маленький Рикки. Мой мальчик. Он для меня все. Я готов за него умереть. Это правда.

Опять последовали искренние кивки. Кивки кивками, но в глазах «арестантов» читалось совсем другое. Камера смещалась от лица к лицу, и зрители видели, что выражали глаза: «Хватит сушить мозги. Мне плевать и на тебя, и на твоего малыша. Скорей бы ты заткнулся и уступил место мне!»

– Теперь почти все выходные я оставался с Рикки. Честно! Он такой клевый, такой удивительный. Так забавно говорит. Понимаете? Только не смейтесь! Он мой сын! Самое классное, что было в моей жизни. – Голос Гарри сорвался от волнения, но он переборол нахлынувшие чувства. – Это случилось как раз на выходные. Накануне выдалась бурная ночка. Догадываетесь, о чем я? Все правильно: бухалово, дурь, наркота. Я не хвастаюсь, мне было по-страшному блевотно. А тут приходит мамаша Рикки и говорит, что сегодня мой день. Я про себя думаю: «Пропади ты пропадом, только не это!» Нутро – что мешок с битым стеклом. Предлагаю, что посижу с ним завтра. А она уперлась: «Сегодня!» – и отвалила. Думаю: «Может, отвезти к матери?» А Рикки говорит: «Пап, ты что, не хочешь со мной играть?» Представляете, от его улыбки и от того, что он сказал, перепой как рукой сняло. Я воткнул ему мультяшку, пока собирал себя по кускам. А потом мы пошли в кафе, позавтракали, гуляли в парке, съели кучу мороженого. Все было здорово, потому что я им гордился и понял, что надо ценить каждый момент, ведь Рикки – самое драгоценное в моей жизни.

Газза смахнул слезы с глаз. Он сам себе удивлялся: обычно никогда не плакал, а тут заговорил о Рикки, и вот – развезло. Он искренне растрогался.

Все опять закивали как заведенные – не терпелось вылезти со своей историей, но они понимали, что нужно сдержаться: рассказ Гарри требовал мига уважительных размышлений. Никто не желал, чтобы о нем подумали, будто он не ценит чужих чувств. Особенно если речь идет о детишках.

Но именно в этот момент благочестивого молчания Келли словно бы нечаянно опрокинула ушат холодной воды:

– В таком случае, Гарри, что ты делаешь здесь?

– Не понял.

Вроде бы она не вредничала, но ее слова насторожили рассказчика.

– Я хочу спросить, если тебе с ним так хорошо и ты так многому учишься, то зачем ты сидишь здесь? Не исключено, что тебе придется задержаться в доме почти на два с половиной месяца. Сколько ему лет?

– Почти четыре.

Гарри судорожно пытался вычислить, что происходит. Неужели эта девица вознамерилась критиковать его душещипательные откровения? Но это же нарушение правил!

– Представляю, как ты сходишь с ума, – гнула свое Келли. – В этом возрасте дети быстро меняются. Ты, наверное, очень скучаешь?

– Да… да… конечно… у него скоро день рождения, а я тут торчу…

– Зачем? – повторила свой вопрос Келли.

– Ну, затем… затем…

Колридж не выдержал и завопил прямо в телевизионный экран, что было совершенно на него непохоже:

– Давай, парень! Признайся откровенно хоть раз в жизни! Все же очевидно. Затем, что ты имеешь на это право. Право находиться в этом идиотском доме. Делать то, что нравится. Быть эгоистом и раздолбаем, а когда приспичит, разводить сентиментальные сопли об отцовстве. Ну же, парень, будь мужчиной, ответь девчонке!

– Сэр, – начала Триша, – будьте так любезны заткнуться, – и запнулась, потрясенная своей неслыханной дерзостью. – Извините, сэр.

– Я ничего не слышал, констебль, – отозвался Колридж, в очередной раз принимая решение держать себя в руках.

На экране Гарри все еще подыскивал слова.

– Пойми меня правильно, – улыбнулась Келли. – Я тебя нисколько не осуждаю за то, что ты вот так завел ребенка. У моей сестры двое от разных типов, и оба такие лапочки. Просто я считаю, если есть ребенок, надо за ним смотреть, а не сидеть здесь. Вот и все. Конечно, если любишь ребенка так сильно, как ты.

Гарри, обычно такой острослов, способный мигом отбрить собеседника, неожиданно растерялся.

– Я это делаю ради него, – наконец пробормотал он.

– То есть?

– Хочу, чтобы он гордился мной.

– О! Вот теперь все ясно.

В следующем вечернем выпуске «Любопытного Тома» свое мнение телезрителям высказал постоянный психолог программы доктор Ранульф Азиз:

– Обратите внимание на характерный язык тела Гарри: сгорбленные плечи, сжатые челюсти – классическая поза квазиагрессивности, выраженная в полускрытой угрозе с подтекстом душевной ожесточенности. Мы наблюдаем нечто подобное в мире животных, когда большому зверю не достается лучший кусок добычи. Руки Гарри сложены в локтях. Точно так же лев или тигр переносит центр тяжести на задние лапы, демонстрируя пассивность и одновременно готовность быстро и жестоко расправиться с обидчиком.

Крикливая, чумовая пустоголовая куколка Хлоя состроила умную мину.

– Ты хочешь сказать, что наш Газза несколько спал с лица?

– Именно, Хлоя, его высмеяли и отодвинули.

Гарри чувствовал себя не только осмеянным. От ярости он потерял дар речи – в душе клокотали обида и гнев.

– Нуда, вот так, – выдавил он из себя.

– Пойми, Газза, – не унималась Келли, – я ничего не имею против тебя. – Просто сказала то, что сказала.

– Ладно… Кто хочет чаю? – Он отвернулся от «арестантов», но от камер спасения не было, и зоркий объектив проводил его на кухню. На глазах у Гарри блестели слезы; он так сильно прикусил губу что выступила капля крови.

Как она посмела? Невероятно! Не его вина, что они расстались с матерью Рикки. Что было делать? Не торчать же двадцать четыре часа в сутки рядом с их домом? У него своя жизнь – ну и что? Он любит своего мальчугана! Келли не имела права! Абсолютно никакого!

День семнадцатый. 10.00 утра

Лейла вернулась на свою работу, но ровно через час ушла.

Возвращаться на прежнее место? Невозможно! Ужасно! Тошно!

В доме и даже раньше – с тех пор, как она с восторгом узнала, что отобрана «Любопытным Томом», Лейла не хотела думать о том, чем станет заниматься через три дня после того, как выйдет на волю. Правда, позволяла себе помечтать и воображала, как на нее сыплются предложения демонстрировать сногсшибательную одежду или вести телепрограммы о косметике и альтернативной культуре. Хотя в жуткие моменты страха и сомнений опасалась, что придется пописывать в желтые газетенки или отстаивать в дискуссиях на радио хипповые манеры. Но не могла вообразить, что придется возвращаться на работу.

Действительность оказалась жестокой: Лейла никого не интересовала. Главным пунктиком первых двух недель «Любопытного Тома» стал взлет и эффектное падение Воггла. Но и эта история уже канула во вчерашнем дне. Шоу шло своим чередом. Лейла интересовала прессу постольку, поскольку могла рассказать о Воггле, а когда утих интерес и к этой скандальной теме, превратилась в красивую, но никому не нужную хиппи. Первую неудачницу, выставленную из дома.

Девчонку, которая кропала дерьмовые стишки и была помешана на собственной неотразимости и соблазнительности.

Именно такой ее показывал «Любопытный Том», если вообще допускал на экран. Глупой, вздорной зазнайкой, с которой мирило одно – ее сексапильность. Но история Воггла задвинула сексуальные примочки на задний план, и с тех пор даже эта крапленая карта перестала играть.

Совсем некстати ее понесло в исповедальне: зачем-то оповестила весь мир, что у нее вокруг ануса воспалились блошиные укусы. А мерзавка Джеральдина из всей ее речи выбрала один-единственный кусок, чем моментально уничтожила сексуальную привлекательность Лейлы.

Лейла рассчитывала на звездное будущее, но через две недели возвратилась проигравшейся в пух и прах. Даже друзья теперь смотрели на нее иначе.

– Неужели ты не могла остановить ребят, чтобы они не бросались на Воггла? – спросил самый категоричный. – Он же, в сущности, прав. Какая разница между лисой и блохой?

А мать покачала головой и сказала:

– Надо было позволить Дэвиду прочитать стихотворение. Отказ выглядел очень манерным.

Жизнь пошла прахом. И ради чего? Лейлу ни во что не ставили, но еще сильнее угнетало, что она оказалась на мели. «Любопытный Том» не платил участникам программы (кроме одного – победителя). Пока они находились в доме, выдавалась крошечная стипендия, позволявшая расплачиваться за аренду и ссуды, – и это все. Подразумевалось, что бывшие участники шоу должны заботиться о себе сами. Но Лейла получила одно-единственное предложение – позировать обнаженной для мужских журналов. В конце недели, когда потребовалось идти за покупками и платить по счетам, она поняла: придется попроситься на прежнюю работу – продавщицей в дизайнерское ателье мод.

– Зачем тебе это надо? – спросил ошарашенный менеджер. – Ты такая знаменитая. Две недели каждый вечер показывали по телику. Все должно само идти в руки!

Никто не мог поверить, что после двух недель на телевизионном экране Лейла могла согласиться на место продавщицы. Но пришлось. В ателье обрадовались, что у них появилась своя звезда. И радовались до тех пор, пока не обнаружили, что в торговом зале полно придурков, которые пришли, чтобы только поглазеть из-за вешалок на бывшую знаменитость.

– Я голосовал против тебя, – хихикнул прыщавый подросток – Два раза звонил.

– А я видел твою сиську, когда ты пошла в душ, – похвастался другой.

– Слушай, а Келли трахалась с Хэмишем?

Все называли ее Лейлой или даже просто – Лейл. Люди слышали имя и считали, что знают ее саму. Мужчина не первой молодости подарил баночку с ореховым маслом. Лейла обрадовалась, но он тут же предложил ей пройтись. Вот, значит, как о ней думали: девушка, согласившаяся участвовать в шоу «Под домашним арестом» (и первой вылетевшая оттуда), не откажет любому встречному за обычную заправку к салату.

Вскоре после десяти появился фотограф из местной газетенки.

– Для рубрики «Где они теперь», – объяснил он. – У нас всегда самая свежая информация. – И, не спросив разрешения, щелкнул затвором.

Оказалось, что в редакцию позвонил менеджер ателье.

– Я думал, ты обрадуешься, Лейл. Ты же рвалась к известности.

Лейла убрала джемпер, который давно пыталась сложить, взяла из кассы девять с половиной фунтов – свою почасовую зарплату – и ушла домой. Закрыв за собой дверь, позвонила в справочную и потребовала телефон журнала «Только для мужчин».

В редакции пришли в восторг:

– Слушай, – спросили ее, – ты согласна сняться с той красоткой, которая рекламировала кухню в «Дизайне дома»? Получится отличная шутка – «Досуг знаменитостей».

Лейла положила трубку. Она злилась. Злилась на устроителей «Любопытного Тома». Но больше всего на тех, кто проголосовал за ее выдворение. Она мучила себя, прокручивая кассеты снова и снова. Вот они сидят в исповедальне, важные, самодовольные, самовлюбленные, и решают ее судьбу – приговаривают на вылет.

Дэвид, Дервла, Гарри и Келли.

Больнее всего поразила Келли. Эта стервочка имела наглость выпереть ее! Дервлу Лейла тоже ненавидела. Душу жгли слова Дервлы в исповедальне: «Лейла милейшее существо: добрая, обаятельная, с тонкой душой. Но мне кажется, что ее качества ярче расцветут вне стен этого дома». Лицемерная ирландская сучонка. Она не хотела, чтобы рядом находился кто-то симпатичнее и умнее ее и отбивал голоса чувствительной мужской аудитории.

Дервла и Келли. Женщины ранили больнее других. Быть может, потому, что Лейла чувствовала, что она как женщина намного лучше. Они просто обязаны были ее поддержать как лидера и подыграть против этих позеров, против психа Дэвида и против обормотов Гарри и Джаза. Их голосование стало почти сексуальным актом.

Дервла и Келли. Вот кого Лейла ненавидела по-настоящему. Но особенно Келли. Сначала Келли назвала ее кандидатом на вылет, а когда зрители проголосовали за ее выселение, полезла с утешениями, призналась в любви. И своим сочувствием только усилила унижение перед всем миром.

День семнадцатый. 8.00 вечера

После ухода Воггла минуло два дня. Жизнь «Под домашним арестом» вошла в обычное русло – нытье, укусы исподтишка и выяснения, кто кому нравится.

«Идет семнадцатый день «ареста», – объявил Энди. – Ребята только что поужинали макаронами с овощным соусом, которые приготовила Сэлли, и теперь говорят о первой любви».

– Это случилось, когда я побывал на матче Премьер-лиги с участием «Челси», – признался Гарри. – «Синие»[25] – моя первая любовь. В них нельзя не втрескаться с первого взгляда.

– Продули, – напомнил ему Джаз.

– Хоть и продули, а все равно красиво.

– Газза, мы говорим о настоящей любви, а не о долбаном футболе.

– И я о настоящей. Ты вдумайся, крошка: любовь к команде намного выше любой другой. У каждого парня полно подружек, и у девочек тоже куча ребят. Все меняют партнеров – и натуралы, и из меньшинств. А команда одна. Вот это и есть истинное чувство.

Наблюдая за происходящим из глубины аппаратной, Джеральдина пришла к убеждению, что жизнь в доме без Воггла стала скучноватой. Требовалось немедленно всех взбодрить. И Тюремщица решила увеличить норму спиртного.

– Какой интерес номер один у тех, кто смотрит подобные программы? – спросила она у своих режиссеров. Никто не ответил. Подчиненные давно поняли, что большинство вопросов Джеральдины – риторические. – Подсмотреть, не начнут ли «арестанты» трахаться. Разве не так? До сих пор этого никогда не случалось. Хотя все притворяются, что вот-вот будет – и мы, и газеты, и долбаная Комиссия по эфирным стандартам. Я спрашиваю себя: почему?

Она действительно задавала вопрос себе, и подчиненные снова промолчали.

– Потому что никто как надо ни разу не ужрался. Проблема реального телевидения в недостатке выпивки. Мы предоставляем горячие ванны, массажные комнаты, закутки для тисканий и прочую ерунду, но ни один хмырь не отважится на откровенный перепихон, не взыграет и не отправит одноглазую змеюку любви в кущи наслаждений, пока в сосиску не надрызгается.

Подчиненные с ошарашенным видом зашелестели бумагами. Все понимали, что участвуют в чем-то неприглядном, безвкусном, но надеялись, что Джеральдина не пойдет до конца. И вот она объявила, что меняет правила. Тюремщица решила разделить бюджет на еду и спиртное, чтобы «арестанты» не экономили на горячительных напитках.

Разумеется, были протесты. Возмутились легавые и святоши. Но Джеральдина умела защищаться и подводить под свои поступки аргументы высокой морали.

– Мы уверены, что к нашим игрокам следует относиться как ко взрослым людям, – хмыкнула она. – Эксперименты вроде нашего ничего не дадут, если участников программы опекать извне, словно мы выводим в поход пятиклассников. «Любопытный Том» намеревается облегчить их общение и побудить к более естественным взаимоотношениям.

Естественно, никто не заблуждался. Бульварные газетенки вышли под броскими шапками вроде: «Дом под градусом: пусть пьют и дают нам на радость».

Джеральдине пришлось действовать с оглядкой. «Арестанты» были изолированы от внешнего мира: ни телика, ни чтива, они утратили чувство времени и не имели иных развлечений, кроме немногочисленных идиотских заданий. В таких условиях, дай им волю, многие начнут прикладываться к бутылке, как только продерут глаза, и не остановятся, пока не погрузятся в ночное забытье. «Любопытный Том» этого позволить не мог. В конце концов, приходилось оглядываться на строгие стандарты вещания. Тюремщица запретила употребление спиртного в дневное время и ограничила по вечерам в будни. Зато объявила выходные днями вечеринок и позволила подопечным пить сколько влезет.

– Мое жизненное кредо таково, – сказала она на пресс-конференции, – выходные начинаются в четверг.

Уже в следующий четверг после драматического изгнания Лейлы и ареста Воггла «Любопытный Том» наполнил кладовую дома горячительным. Согласно правилам, четверг был днем номинации. Но из-за неожиданной утраты Воггла голосование перенесли на следующую неделю – чем не повод для вечеринки?

День тридцать шестой. 1.00 пополудни

Колридж провел очередной бесплодный день на студии в Шеппертоне: бродил по макету дома и ждал внутреннего прозрения в надежде найти хоть какую-то зацепку.

В голове начинала формироваться догадка – чисто умозрительная и ничем не подкрепленная. Но все-таки лучше помусолить такую, чем никакую. Даже если в конце концов она заведет в тупик Инспектор возвратился в участок, где его ждал факс от ирландских коллег. Он пришел в ответ на запрос по поводу Баллимагуна – той самой деревни, название которой Колридж недавно слышал по радио, эпицентра экономического спада в сельской Ирландии. И родины Дервлы.

Родственники подозреваемой по-прежнему проживают в данном населенном пункте, гласило послание. Отец, мать и две младшие сестры – в своем родовом доме. Семья по всем признакам не избежала последствий кризиса. Испытывает серьезные финансовые затруднения. Продана машина, отрицательный баланс на ферму и дом, растущие долги. Недавно отказано в займе.

Так, подумал Колридж, если кому-то очень нужно выиграть полмиллиона фунтов, то именно Дервле. С другой стороны, многолетний опыт подсказывал: когда речь идет о такой огромной сумме, особые обстоятельства ни к чему.

Но ее родителям грозит потеря фермы. И еще: для такой девушки, как Дервла, очень странное желание выставить себя на всеобщее обозрение. Из всех «арестантов» она самая… Колридж подыскивал слово… «красивая», приходило на ум. Но он тут же его прогнал. И наконец нашел – «нетипичная». Именно, нетипичная.

Нет сомнений, деньги весомый мотив. Тем более что семье подозреваемой грозит ужасный позор. Но убийство в данном случае отнюдь не гарантировало победу. Шла четвертая неделя программы, оставалось семь участников шоу. Вряд ли Дервла рассчитывала перебить их всех по одному.

Она даже не знала, что пользовалась симпатией телезрителей. Никто из «арестантов» не подозревал, что о них думала публика.

Положить в папку – это все, что оставалось сделать с факсом ирландских полицейских. Колридж присовокупил его к делу Дервлы и попросил одного из констеблей обозначить мотив на фотографии девушки на их настенной «карте». После чего присоединился к Трише и Хуперу заняв привычное место перед экраном.

Они смотрели материалы одиннадцатого дня.

– Сколько выпивки! – воскликнула Триша. – Наверное, больше чем на сотню фунтов.

– Единственный способ подхлестнуть события, – отозвался Хупер. – Джеральдина ясно намекнула журналистам.

– Но «арестанты» должны сообразить, что ими управляют, – возмутился инспектор. – Напоить – не такая уж хитрая уловка.

– Конечно сообразили, – ответил сержант. – Только постарайтесь понять, сэр, что они совсем не такие, как вы. Они не сопротивлялись. Честно говоря, если бы меня заперли на несколько недель с Дэвидом и его гитарой и поставили пять ящиков спиртного, я бы тоже залил за воротник.

– Неужели у них нет ни стыда, ни достоинства? Хупер начал выходить из себя:

– Видите ли, сэр, если принять во внимание, что они добровольно стали участниками «Под домашним арестам» и с первого дня блистали перед объективами исподним, я уверен, что ответ на ваш вопрос – категорическое «нет».

– Не смейте говорить со мной таким тоном, сержант!

– Каким тоном?

– Вы прекрасно знаете, черт подери!

– Понятия не имею.

– И тем не менее не смейте.

На экране началась вечерняя попойка, а Мун поднялась и отправилась в исповедальню.

– Хочу объясниться по поводу того случая, когда наплела девчонкам, будто меня пытались изнасиловать, а потом упекли в дурдом.

Она долго мямлила, что на нее иногда находит, что она говорит то, что чувствует, и ее как бы надо принимать такой, какая она есть. А в итоге принялась извиняться.

– Я не хочу, чтобы люди решили, что я жестокая и все такое, особенно после того, как я услышала… ну, когда она ревела. Ведь зрители тоже могли услышать. То есть я считаю, что она психанула… но, с другой стороны, если все так и у нее правда не очень с головой, понимаете? а тут какая-то начинает строить из нее дурочку, будто она шизик, а она и в самом деле шизик… любая на месте Сэлли взовьется. Понимаете, вот я о чем. Если вы понимаете.

Все это было для Колриджа новостью. Джеральдина не давала в эфир ни спора в спальне, ни извинений Мун.

– А что, у Сэлли и впрямь «не того с головой»? – спросил он.

– Судя по всему, да, – ответила Триша, вынимая из магнитофона кассету. – Редактор Фогарти сообщил, что Сэлли достаточно много выложила девушкам. Но материал не пошел: Джери Тюремщица приберегла его на всякий случай на будущее. Он оставался в «портфеле» редакции, на жестком диске, поэтому при первом просмотре он нам не попался. А теперь Боб его скачал. Вот он.

Полицейские прослушали запись состоявшегося в восьмой вечер разговора, когда Мун сочинила историю о своем прошлом, а Сэлли показала, насколько чувствительна к темам психических болезней. «А если в кои-то веки что-то происходит и какой-нибудь псих, которого вообще не следовало выпускать на свободу, скатывается с катушек и втыкает кому-то в голову нож, убийцами начинают считать всех, кто страдает легкой депрессией».

Триша отметила время на записи и перемотала пленку.

– … втыкает кому-нибудь в голову нож…

– … втыкает кому-нибудь в голову нож…

Учитывая последующие события, выбор слов явно неудачный.

– Как вы считаете, совпадение? – поинтересовался Колридж.

– Скорее всего. Если убийца Сэлли, откуда ей было знать почти за четыре недели, каким именно способом она совершит преступление? Мы установили, что убийство явилось импровизацией.

– Ничего подобного мы не устанавливали, – возразил Колридж. – Мы это только предположили, поскольку не видим, как его можно было спланировать. Но если среди подозреваемых есть человек со страстью к ножам и помешанный на том, чтобы треснуть себе подобного по голове, преступление превращается из случайного в закономерное. – На мгновение в комнате воцарилось молчание, после чего инспектор добавил: – Учтите, что Сэлли физически очень сильная женщина.

– Значит, по вашему мнению, убийца Сэлли? – спросила Триша с оттенком раздражения. – Разве можно строить версию на одной-единственной фразе?

– Я ничего не строю, – возразил Колридж – Я просто обмозговываю.

Обмозговываю? Это он что, придуривается? Люди полвека ничего не обмозговывают. Они думают, размышляют, на худой конец мыслят.

– Сэлли употребила фразу, которая точно описывает убийство. Она сказала: «…втыкает кому-то в голову нож…». Мы обязаны принять это во внимание.

– А если все наоборот, сэр? – Триша подавила поднимавшееся из самого нутра чувство нелепой сестринской или даже сексуальной солидарности. Она искренне верила, что с такой же готовностью предъявит обвинение лесбиянке, как любому подозреваемому. Но, с другой стороны, почему всем так хочется, чтобы убийцей оказалась именно Сэлли? Все единодушно утверждают, что она очень, очень сильная.

Не вина Сэлли, что она такая мощная и мускулистая. Триша и сама не прочь бы стать посильнее, хотя и не такой бугристой.

– Продолжайте, Патриция.

– Что, если Мун специально захотела нам напомнить, о чем говорила Сэлли, и понесла в исповедальне ахинею, чтобы мы все мозговали так, как мозгуете вы?

Инспектор поднял бровь и посмотрел на свою подчиненную.

– Не исключено, – наконец заключил он. – И это тоже мы непременно должны об… то есть я хотел сказать, принять во внимание.

Все снова повернулись к экрану.

День восемнадцатый. 8.15 вечера

Мун произнесла небольшую речь и, выйдя из исповедальни, объявила о своем намерении надраться.

– В хлам, – уточнила она, открывая пивную банку. – До поросячьего визга. Без этого никак не в кайф.

– Смешно. Надраться. В хлам. Вот как мы говорим о доброй вечеринке, – усмехнулся Джаз.

– Ты о чем? – спросила Мун.

– О том, как ты смешно выражаешься.

– Это в каком смысле?

Джаз не упускал возможности поднабрать очков своему авторитету будущего комика и решил, что это хороший повод.

– Видишь ли, английский язык – самый богатый в мире. А ты, описывая приятный процесс, говоришь так, словно собираешься извозиться в дерьме. В одной канаве с вонючим поросенком.

– И что из того?

– Дико весело, – решила поддержать Мун Дервла, открывая бутылку вина. – Я бы с тобой посмеялась, Джаз, но не успела надраться до нужной кондиции. – Она улыбнулась так, будто ей был известен какой-то секрет.

«Келли первая. Дервла вторая, – написала рука незнакомца по испарине на стекле. – Держись! Ты обалденная! XXX».

«Обалденная» широко улыбнулась ртом, полным пенящейся зубной пасты. В симпатиях зрите лей она поднялась на второе место. Недурно – после всего двух с половиной недель. Впереди только Келли. Но Дервла полагала, что лучше подготовлена для длинной дистанции. Финалистам предстоит долгая игра, а Дервла верила, что выстоит. Она чувствовала, что Келли менее приспособлена для борьбы: слишком открыта, слишком мягка и уязвима, не так настроена на победу. Оставалось только держаться. Надо вытерпеть само пребывание в доме, и она победит.

Это единственное, что требовалось.

Выжить.

– Значит, ты тоже желаешь надраться? – отозвался на фантазию Дервлы Джаз и ласково обнял ее за плечи. – В таком случае позволь и мне с тобой.

– Я в восхищении, любезный сэр.

Гладкое, красивое, сладко пахнущее лицо Джаза оказалось совсем рядом. А в руке чувствовалась сила.

– Ни разу не слышал от тебя грубого слова, Дерв, – рассмеялся он. – Расслабилась, дорогая.

– Ни в коем случае. Но бывает, что даже монахини, вроде меня, нечаянно срывают с головы платок Джаз, ободренный дружеской манерой девушки, решил бросить пробный шар.

– Знаешь, что я заметил? Ты так увлеченно чистишь по утрам зубы…

Дервле удалось сдержаться и не отскочить от него в сторону. Но она отшатнулась так, что оба расплескали напитки. Остальные удивленно на них покосились.

– Какое тебе дело до того, как я чищу зубы? Что за сраный интерес? – зло прошипела она. Редко кто слышал от Дервлы слово «сраный».

– Угомонись, детка, – вмешался Гарри. – Следи за своим языком. Я и то не позволяю себе такого.

Дервла казалась совершенно потерянной и изо всех сил старалась взять себя в руки.

– Джаз… то есть, я не понимаю… при чем здесь мои зубы.

Смущенный ее реакцией, Джаз не мог подобрать слов.

– Да я не о тебе… я вообще… все люди так… очень сосредоточены, когда чистят зубы.

– Ах, вот как, не обо мне… Выходит, ты за мной не подглядывал?

На этот раз вспылил Джаз:

– Ты за кого меня принимаешь? За извращенца, который кайфует, следя, как девчонка чистит зубы? Не имею обыкновения подглядывать. Потому что совершаю омовения наедине. Ясно? Мое тело – храм, и я хожу в ванную ему поклоняться.

Все рассмеялись, а Дервла извинилась. Напряжение спало, и Джаз возвратился к своим шутовским упражнениям.

– Повторяю, я ни разу не видел, как кто-нибудь из вас чистил зубы. Но готов поспорить, что угадаю, кому принадлежит каждая щетка.

Его заявление вызвало короткий полупьяный интерес – у всех, кроме Келли и Хэмиша. Келли уже изрядно нагрузилась, а Хэмиш был слишком увлечен Келли. Он с самого начала намеревался продемонстрировать перед камерой секс и считал, что Келли – возможная партнерша. Он положил ладонь на ее коленку, и девушка с готовностью хихикнула. А Джаз тем временем развивал свою тему:

– Было время, когда зубная щетка являлась функциональным предметом. Все одинаковые, разве что отличались по цветам. Теперь не то. Зубная щетка – это явление моды. Продукт вдохновения дизайнера.

– Кончай трепаться, – перебил его Дэвид. – Говори, у кого какая щетка.

– Ты ничего не понимаешь, парень, я создаю антураж.

– И все же, у кого какая щетка?

– Ну, хорошо, у Газзы – похожая на мою: стильная, яркая и удобная в работе. С амортизаторами. С закругленной аэродинамической ручкой, которая очень хорошо лежит на ладони. С ограничителем сзади и отделяемой головкой. С пружинной зоной впереди. Она напоминает лучевой пистолет. И раскрашена цветами «Челси».[26] Угадал, Газ?

– Круто, Шерлок ты Долбаный Холмс.

– Вот что значит пошевелить мозгами. Теперь о тебе, Дерво. Твоя щетка с фиксирующей износ полоской.

Дервла пыталась сохранить бесстрастное лицо.

– Почему ты так думаешь, Джаз?

– Потому что ты разборчивая леди – прелестная чистюля и не потерпишь, чтобы тебе в рот пихали всякое потрепанное старье.

– Постыдись! Что ты несешь? – завопил Газза, и Дервла покраснела.

– Перестань, – пожурил его Джаз. – Дерво – леди что надо. Так что нечего делать непристойные намеки на… гм… отсос. Но дело не в том. Признайся, девочка, я угадал? Когда ты идешь в аптеку и покупаешь щетку для своих маленьких перламутровых зубок, что ты выбираешь: обычную, с натуральной щетиной или с той самой полоской износа? Ну что, угадал?

– Угадал, свинтус ты эдакий. – Дервла снова покраснела.

– Это ладно, Джейсон. – Дэвид упорно называл его полным именем. – А как же все-таки с моей щеткой?

– Спокойно, парень, не гони волну. Твоя – голубая, вообще безо всего. Никаких пружинных наконечников, никаких полосок. Щетка – и все.

– Что ж, угадал, – не очень охотно согласился Дэвид. – Признаюсь, польщен, что ты понял: я не из тех, кто клюет на рекламную муть. Мне нужна щетка для дела, а остальное – ерунда. Щетка есть щетка, а не кроссовки и не спортивный автомобиль.

– Нет, приятель, ты не прав, – возразил Джаз. – Я тебя вычислил не потому, что ты такой практичный, а потому, что ты среди нас самый большой дрочила. – Джаз рассмеялся, а Дэвид нет.

– Вот как. И при чем тут это? – Он старался сохранить остатки быстро испарявшегося превосходства.

– При том, что ты выбираешь классику. Теперь это так называется. Ни за что не запихнешь в свою пасть современную дребедень – куда там. Тебе нужна Премудрая Классика. Такую нелегко найти даже в аптеке. Приходится копаться в мягких розовых и прозрачных гнутых. Потому что, видишь ли, сегодня в моде яркие и заковыристые щетки. Это называется современным стилем, и их покупают обычные люди. А ты ищешь всякое ретро. Рыщешь по всем углам, пока не найдешь допотопные кроссовки вроде тех, что сейчас на тебе. Их тоже называют «классическими». Выпускают специально для тех выпендрех, которые воображают себя стильными и классными и ни за что не опустятся до массовой моды. Другими словами – для дрочил.

Представление получилось удачным, и все рассмеялись. Дэвид чувствовал, что лучше присоединиться к остальным, и тоже расхохотался, но вышло не вполне убедительно. Он выглядел разъяренным. Посерел от злости. Но не мог не удивляться. Его подловил Джаз. Человек, со стороны которого Дэвид не ждал интеллектуальных ловушек. Чванливый ученик повара выставил его дураком. И совсем не исключено, что эту сцену покажут в эфире.

На задворках сознания Дэвид хранил своеобразную записную книжку, куда заносил имена тех, с кем намеревался посчитаться. И теперь для Джаза появилась отдельная страничка.

День восемнадцатый. 10.00 вечера

Келли объявила, что пора ложиться спать. Вечер получился потрясающим. Но комната почему-то закружилась у нее перед глазами. Девушка поднялась, покачнулась и снова села – прямо Хэмишу на колени.

– Извини.

– Пожалуйста. Мне очень приятно, – ответил он. – Садись почаще.

Келли хихикнула и обняла Хэмиша за шею.

– Мне показалось, что я наткнулась на что-то твердое. А ну-ка, поцелуй.

Второй раз Хэмиша не пришлось приглашать. Сначала Келли сжимала губы. Но Хэмиш проник к ней в рот, и девушка ответила.

В операторской раздались аплодисменты. В шоу «Под домашним арестом» состоялся первый поцелуй. Режиссеры понимали, что Джеральдина придет в восторг.

– Если он возьмет ее за грудь, считайте, что мы выиграли две кварты вина, – рассмеялась дежурившая в тот вечер помощница Боба Фогарти Пру.

Администрация «Любопытного Тома» в самом деле обещала две кварты «Дома Периньона» команде, которой первой посчастливится запечатлеть тисканья «арестантов».

А вот Мун казалась недовольной, сидела на зеленом диване и ворчала:

– Полегче, Келли, а то напрочь отсосешь его долбаную голову. Поделись с друзьями, как его гланды на вкус?

Но Келли откровенно наслаждалась. Она напилась, ей хотелось позабавиться, а Хэмиш был симпатичным мальчиком.

– Чудесные. – Она поднялась, но покачнулась. – Я отправляюсь в постель.

– Я тебе помогу, – заявил Хэмиш и, поспешно вскочив, вызвал овацию у всей команды.

– Спасибо, любезный сэр, – хихикнула девушка.

– Не забывайте, «Любопытный Том» любопытствует, – предупредила Дервла.

– Плевать, – отозвалась Келли. Ей в самом деле было плевать. Девушка внезапно решила, что ей еще рано спать. Почему бы немного не позабавиться с Хэмишем? Может, даже еще разок поцеловать. Ведь сегодня у них вечеринка. И они вдвоем поковыляли в сторону женской спальни, предоставив шестерым оставшимся продолжать накачиваться спиртным.

– Не очень спешите обратно! – крикнул им вслед Джаз.

– По крайней мере, до тех пор, пока мы тут все не допьем, – добавил Гарри.

В режиссерском бункере все держали пальцы скрещенными. То, что происходило в доме, было, безусловно, очень многообещающим. Режиссеры, их помощники и ассистенты, затаив дыхание, следили, как подвыпившая парочка ковыляла от камеры к камере, то исчезая, то снова появляясь на экранах.

Но на полдороге к двери они изменили направление. Идея возникла у Келли. Она схватила Хэмиша за рубашку и поволокла сквозь раздвижные двери в теплую ночь, к бассейну. На мгновение у наблюдателей всколыхнулась надежда, что удастся засечь погружение не обремененных одеждой тел.

– Камера четыре, быстро под бассейн. Одна нога здесь, другая там! – крикнула в переговорное устройство Пру. И по зеркальному коридору, затем в тоннель, на наблюдательный пункт под стеклянным дном бассейна заскользила закутанная в черное, похожая на робота Далека[27] тень.

Однако пьяная парочка обманула ожидания. Келли и Хэмиш потискались на берегу, поцеловались, похохотали, но в воду не полезли.

– Боже, они направляются в Камеру соития! – Пру едва сдерживала возбуждение. – Эй, кто-нибудь, позвоните Джеральдине!

Камера для спариваний представляла собой деревянную хижину с диванами и задрапированными светильниками. Казалось, что кто-то попытался воспроизвести в саду под навесом арабский шатер любви. На самом деле так оно и было. Устроители «Любопытного Тома» сильно надеялись, что, удалившись от назойливых взглядов остальных «арестантов», какая-нибудь парочка пожелает заняться здесь любовью. И даже пять «простреливающих» небольшое пространство камер не погасят их пыл.

Келли завела Хэмиша внутрь, пьяно гогоча, они рухнули на подушки. Девушка с самого начала понравилась Хэмишу, и он твердо знал, что камеры ему не помеха. Наоборот, необыкновенно возбуждала мысль, что он уложит Келли в постель на глазах у миллионов ревнующих мужчин. И еще Хэмиш надеялся, что это представление послужит прекрасным стартом для собственного квазимедицинского сексуального телешоу, которому в фантазиях даже придумал название: «Беседы доктора Трахта».

Поцелуи становились интенсивнее, продолжительнее, жарче. Пьяные, чмокающие, булькающие поцелуи напоказ, в которых было больше эксгибиционизма, чем страсти, потому что оба: и Келли и Хэмиш, хотя и находились в подпитии, прекрасно понимали, что эта сцена станет гвоздем завтрашнего вечернего выпуска, а на следующее утро появится в газетах.

Какая будоражащая мысль: стоит смачно поцеловаться, и завтра ты уже звезда! Хэмиш почувствовал неподдельное вожделение и непреодолимую тягу к хвастливому эксгибиционизму и смело сунул руку под балахонистую блузку Келли. Он сразу понял – а завтра в этом убедятся миллионы телезрителей, – что на девушке не было лифчика.

– Ох, нет, запретная зона, – промычала она и отодвинула руку.

В бункере люди сдвинулись на краешки стульев.

– Ну как, он взял ее за титьку? Вино наше?

– Вроде нет. Пока не дала.

– Вот стерва! Да пусти же ты его! Вспомни о соотечественниках!

– А может быть, и взял. Я точно не видел. Кажется, взял.

– Уточним, когда прокрутим по новой.

– Подожди. Не спеши, еще много времени.

А в это время в Камере соития Хэмиш готовился к новой попытке. Его разочарование после неудачного опыта успело пройти, и он видел, что Келли разогревалась.

– У меня идея, – прошептала она. – Давай заночуем здесь. Тогда непременно прославимся. Представляешь: Хэмиш и Келли спят вместе в любовном гнездышке у бассейна. Ха-ха! – И стянула с себя джинсы.

– Есть! – закричали в аппаратной и вскинули вверх руки, когда на экранах появилась прелестная задница в трусиках (хотя такие мини-стринги только с большой натяжкой можно было назвать трусиками).

– Есть! Есть! – раздались новые крики, и пальцы операторов задрожали на кнопках управления.

– Давай! – выдохнула Келли. – Снимай штаны, а то так и заснешь в моем любовном гнездышке в грязных, вонючих брюках.

Хэмиша уговаривать не пришлось, и он тут же принялся стаскивать безукоризненно чистые шины.[28] И пока возился с ботинками, которые позабыл снять, все узрели рвущийся из-под трусов член.

– Потрясающе! Это все мне? – промурлыкала Келли и натянула на голову одеяло.

– Черт! – выругались в бункере. – Напрасно мы положили туда одеяла!

Келли под одеялом накрыла ладонью микрофон.

– Вот так. Теперь пусть представляют все, что угодно.

Девушка быстро остывала, и Хэмиш попытался ее расшевелить.

– Слушай, а почему бы не дать им посмотреть?

– Ты за кого меня принимаешь? – хихикнула она. Ее глаза слипались от сна. – Я устала, – прошептала Келли так тихо, что даже Хэмиш едва услышал, ее рука по-прежнему лежала на микрофоне.

Кроме Хэмиша, никто не разобрал ее слов.

Горячительное и мягкие подушки сделали свое предательское дело – Келли отключилась. Хэмиш про себя выругался. Стал целовать ее, что-то шептать на ухо, пытаясь вернуть настрой, хотя понимал, что по-настоящему не было никакого настроя.

– Нет, – пробормотала она. – Давай без глупостей. Я совершенно измотана, слишком напилась, и мне хорошо.

По крайней мере, Хэмиш так понял, потому что Келли была где-то совсем далеко и говорила почти неразборчиво.

Они прижимались друг к другу. Хэмиш успел обнять девушку до того, как она уснула, и теперь привлек к своему жаждущему несчастному телу. Рука снова полезла под блузку. Но на этот раз не встретила сопротивления. Келли спала. Хэмиш дотронулся до ее груди.

Но в бункере не было поздравлений. Редакторская команда понятия не имела, что ей по праву причитались две кварты отличного вина. Никто ничего не видел и не слышал.

– Чем они там занимаются? – возмущалась Пру.

– Подозреваю, что ничем, – отозвался помощник ассистента. – Перебрали. Самому знакомо это состояние.

В это время Хэмиш под одеялом легонько сжал грудь Келли. Потом немного сильнее. Кончик пальца скользнул к такому сексуальному колечку на соске, Хэмиш тихонько потянул за него. Келли не пошевелилась.

Он был врачом и понимал, что девушка не спала, а находилась в отключке. Его голова плыла в темноте. Да в какой темноте! Только теперь Хэмиш заметил, насколько было темно. Их до макушки скрывали тяжелые, пахнущие мускусом одеяла, под которыми сгустилась непроглядная, как уголь, чернота.

Аккуратно, чтобы не дрогнул покров, он начал ощупывать тело девушки: вниз по ритмично вздымавшимся и опадавшим ребрам, по гладкому, плоскому животу под крохотный треугольник трусиков. Прикосновение к запретному плоду ослепило и без того опьяненный ум. В этот миг Келли громко всхрапнула.

В аппаратной услышали храп, заметили, что одеяло, под которым лежали Келли и Хэмиш, почти не шевелилось, и с огорчением решили, что все самое волнующее уже позади.

Ох, как они были не правы. Волнение, наоборот, возросло до точки кипения: рука Хэмиша находилась у Келли между ног. Он прикасался, ощупывал, изучал и с удивлением обнаружил, что у девушки был маленький секрет – проколотые губы. Об этом она никому не рассказывала. О кольцах на сосках – да. А о самых интимных украшениях – ни слова. О ее секрете не знал ни один из команды. До этого момента.

Хэмиш продолжал тихонько ощупывать, и вдруг в его одурманенной голове ни с того ни с сего всплыл термин. Этот термин он помнил из курса судебной медицины – пальцевое проникновение.

Именно этим он сейчас занимался. И именно так будут квалифицированы его действия, если кто-то о них узнает.

Хэмиш понял, какому подвергался ужасному риску. Он совершал серьезное преступление. Эта сумасшедшая, пьяная импровизация, эта сексуальная бравада не что иное, как изнасилование. Он мог получить срок.

Хэмиш начал отводить руку, но очень, очень неохотно. На секунду оттянул тонкий влажный клинышек женских трусиков, и желание так сильно ударило в мозг, что он чуть не вынул из исподнего свой напряженный член и не погрузил его в бесчувственное тело девушки.

Однако мысль длилась всего один миг. Как бы ни был Хэмиш пьян, он успел оценить нависшую над ним опасность: усугубить еще большим проступком то, что уже совершил.

Пальцевое проникновение. Достаточно серьезное обвинение. Быстро и аккуратно, уверенной рукой врача он привел в порядок трусики: натянул на лобок клинышек и заправил ткань между ягодиц.

И все время старался не сотрясать одеяло и покрывало. Пусть те, кто следят за ними, думают, что он, как и Келли, уснул. Затем, отведя руку, принялся изображать храп. Не громко, лишь иногда всхрапывая, в унисон пьяному, утробному сопению девушки.

Потом потрогал себя внизу и обнаружил, что трусы мокрые: он либо бессознательно извергся от перевозбуждения, либо выдавил капля по капле. Не запачкал ли он диван? Или, того хуже, ее белье? Если так, то удастся ли выдать дело за нелепую случайность? Замирая от страха, Хэмиш пошарил рукой в поисках следов своего позора. Чисто. Ему повезло.

Келли ничего не заметила, а он не оставил улик.

Пронесло! Хэмиш искренне поверил, что отвертелся. Но каков был риск! От одной мысли его прошиб озноб.

Он пошевелился, будто начал просыпаться. Келли не двигалась. Хэмиш откинул покрывало, почесал макушку, протер глаза и осмотрелся, словно бы спрашивая: «Где это я?»

Выдавил улыбку и подмигнул в камеру.

– Ничего себе дела, – прошептал красному огоньку рядом с объективом. – Уснул первым. Ради бога, не показывайте по телевизору – приятели проходу не дадут.

С этими словами он поднялся с дивана, поправил на бесчувственной Келли одеяло и вернулся на вечеринку.

Его приветствовали хором лукавых возгласов.

– Извините, народ, должен вас разочаровать: мы оба отключились. И я, кажется, первый. Верите? – Хэмиш искренне надеялся, что они поверят.

Он провел беспокойную ночь, в сотый раз перебирая возможности – не заметил ли каким-нибудь образом «Любопытный Том» то, что он совершил?

Пальцевое проникновение.

И в темноте без слов благодарил Всевышнего за то, что Он не попустил худшего и вовремя его вразумил.

День девятнадцатый. 7.00 утра

Келли в последний раз вскрикнула и проснулась.

– Какого хрена? – И сразу вспомнила. Это Камера соития. Она же – Уголок трахалыцика, Башня перепихона, Сексодром, Домик туда-сюда. Еще до начала шоу, когда «Любопытный Том» объявил об этой особенности домоустройства, журналисты придумали не меньше пятидесяти названий. И вот Келли в этой самой камере. На виду у всей страны. Хорошо же она выглядит!

– Не беспокойся, – сказала она прямо в висящую над головой камеру. – Ничего не было.

Потянулась из-под одеяла, взяла джинсы и застенчиво улыбнулась. Как и Хэмиш, она считала, что обязана адресоваться к объективу.

– Похоже, я вчера перебрала. Вот и не вышло. Показались ее изящные ноги. Учитывая ее состояние, Келли недурно справилась с брюками.

– Готова спорить, что Хэмишу так же блевотно. – Она опять улыбнулась, но за улыбкой чувствовалось смущение. В чем дело? Отчего воротит с души, как старую шлюху? Головная боль? А еще? Разве что-нибудь было? Ни в коем случае! Она не позволила Хэмишу зайти дальше, чем нужно.

В этом она уверена. Келли помнила все до последней мелочи. Как сначала его завела, а потом остудила. И остановилась там, где хотела.

Тогда в чем же дело? Отчего так муторно?

Какая-то причина в ней самой… очень неясная… разве что не давала покоя мысль: неужели что-нибудь было? Невероятно! Келли помнила все. Это отличало ее от других – когда пила, всегда запоминала, что делала, а чего не делала.

И на этот раз также. Сначала поцеловала, а потом осадила. Но оставался осадок, словно ее… изнасиловали.

Изнасиловали? Чепуха! Дом «Любопытного Тома» – самое безопасное место в мире. Здесь повсюду камеры, за нами наблюдают круглые сутки. В таких условиях никто бы не рискнул. Тем более Хэмиш. Он славный парень. К тому же – врач.

Кто-то другой? Потом? Абсолютный бред! Размышляя, Келли не забывала о пяти объективах и пяти наблюдавших за ней опекунах и снова улыбнулась в камеру.

– Повезло, что ничего не случилось. «Любопытный Том», ты моя дуэнья. Папаше не о чем беспокоиться: пока ты со мной, все будет в порядке.

Под утро в бункер аппаратной ворвалась запыхавшаяся Джеральдина и застала среди подчиненных полное уныние. А услышав Келли, и вовсе взвилась.

– Ах ты, стерва, я что, тебя для этого поила? – бросила она в монитор. – Нет, моя милая, вовсе не для этого!

Келли появилась из хижины и сразу нырнула в бассейн. Даже джинсы не сняла. Получилось как-то само собой – возникла потребность очиститься. Так погиб очередной микрофон за пятьсот фунтов стерлингов.

За стеклянными дверями все еще спал дом. Джаз, Мун и Сэлли так и не потрудились подняться с дивана. Даже Хэмиша сморило, но его и без того тревожный сон омрачало чувство вины. А пробуждение оказалось еще неприятнее. Не догадалась ли она? Не догадался ли кто-нибудь еще? Что подсмотрели камеры? Наверняка ничего. В противном случае «Любопытный Том» обязан был вмешаться, иначе его самого бы обвинили в преступлении. Именно так Хэмиш убедил себя, что снаружи ничего не заподозрили. А если заподозрили, то ничего не сказали. Значит, угроза оставалась только изнутри. Могла ли Келли что-нибудь помнить? Нет. Она спала. Определенно спала.

День девятнадцатый. 8.00 утра

Келли больше не легла. Сменив мокрую одежду, она заварила чай и, устроившись на зеленом диване, старалась выбросить из головы нелепые подозрения, с которыми недавно проснулась.

Именно там ее застала Дервла, когда час спустя проходила в душевую. Дервла, как и остальные, поднималась поздно, но старалась не пересыпать и вставала все-таки раньше других. Потому что хотела смотреть в зеркало.

– Доброе утро, Келли, – поздоровалась она. – Ну как, оттянулись с Хэмишем?

– Что ты имеешь в виду? Мы просто подурачились!

Ее задиристый тон заставил Дервлу улыбнуться. Неужели у них в самом деле что-нибудь было?

– Вы оба крепко поддали. Парень на тебя запал. Целый вечер пялился да облизывался. Если бы бедолага не отключился первым, тебе пришлось бы отгонять его палкой.

– Отключился первым? Это он так сказал?

– Он так сказал. С тобой все в порядке, Келли?

– Да, да! Конечно! – воскликнула девушка гораздо бодрее, чем требовалось, и погрузилась в молчание.

Дервла оставила ее в покое и вошла в душевую.

– Привет, господин оператор. – Она намылилась под майкой и сунула скользкую, в пене ладонь в трусики. – Надеюсь, тебе лучше, чем мне.

За стеклом зажужжал электромотор, наводя объектив на резкость. Если бы не душ, Дервла услышала бы звук. Когда она подошла к раковине, надпись на зеркале уже красовалась. Но тон корреспондента изменился.

К – твой враг, – прочитала девушка. – Долбаная шлюха опять впереди. Трется с мужиками, чтобы избежать номинации. – В следующую секунду невидимый палец подчеркнул первые три слова: «К – твой враг».

День тридцать шестой. 11.50 вечера

Сержант Хупер подумывал, не вызвать ли такси. Он провел долгий и безрезультатный день, расследуя преступление, а потом изрядно нагрузился пивом и карри. И теперь чувствовал, что пора сматываться.

Он скоротал вечерок с парнями, но ему начинало надоедать их общество. Хупер не возражал против порнографии, хотя не считал себя ее заядлым любителем. Он только не понимал, почему надо смотреть картинки с приятелями. По его мнению, порно возбуждало желание заняться любовью либо с партнером, либо с самим собой. Мастурбировать или, насмотревшись, расширять с приятельницей горизонты ночных забав. Но никак не сидеть на диване с кебабом в одной руке и банкой «Стелы» в другой и, залив глаза пивом, пялиться на голых девчонок вместе с другими, свободными от дежурства копами.

– Вы тут все озабоченные, с вами скучно, – проворчал он. – Допиваю банку и ухожу. А вы смотрите не запачкайте диван.

– Ты ничего не понимаешь, Хуле! – закричал констебль Торп из отдела нравов. – Речь не о сексе, а о качестве. Порно – то же искусство. А мы его критики и ценители. Ты хоть слышал, что в Каннах назначают специальный приз за лучший откровенный кадр?

– Задолбаешься глотать, – необдуманно буркнул сержант, чем вызвал пять минут истерического пьяного смеха.

– Порнография – законный жанр кинематографа, – наставительно говорил Блэр. – Такой же важный, как приключения и романтические комедии.

– Я же сказал, что ты озабоченный. Признайся честно, ты смотришь эту чушь, потому что у тебя от нее встает. Я только не понимаю, зачем нужна компания.

– Ты не прав, Хуле. Ты ничего не понимаешь. Это дело общественное. Мы обсуждаем фильм и игру: как героиня застонала, как удачно партнер сцедился на партнершу и трахал ли он ее по-настоящему или только изображал. Мы жюри Мы форум критиков. А ты как будто считаешь, что все порнухи похожи одна на другую?

– А разве не так?

– Не больше, чем фильмы ужасов или вестерны. Разве «Буч Кесседи» похож на «Горсть долларов»? Или «Экзорсист» на «Чудовищный Молот»? Нисколько. Точно так же и с порно. Сейчас, например, я ставлю пленочку покруче – из самых гнусных: все по-настоящему Неподдельная мерзкая порнуха.

– Спасибо, что предупредил, – поблагодарил Хупер и допил пиво. – Я, пожалуй, пас. Поймаю такси на улице.

– Ты ненормальный. Сам не представляешь, что теряешь. Настоящую классику. Культурный фетиш. Веху в своем жанре. Вот что такое «Секс-оргия».

Хупер уже открывал дверь, когда в голове прозвенел звоночек.

– Какая серия? – обернулся он.

– Легендарная «Секс-оргия» – никаких запретов, все на ваших глазах. Ни глупых сюжетов, ни длинных вступлений. Сразу к делу. Именно то, что в названии. Эта третья, для настоящих ценителей. По-моему, непревзойденная. Но заслуженным успехом пользуется девятая…

– А одиннадцатая существует? – нетерпеливо спросил Хупер.

– Разумеется. Их наснимали всего пятнадцать. Если хочешь, достану все. Слушай, ты чего так довольно лыбишься?

Хупер в самом деле улыбался. Он понял, что прошептала Келли Дэвиду в ванне. И так разволновался, что все решили, будто он завелся.

День тридцать первый. 9.00 утра

Старший инспектор Колридж снял в гардеробе пальто и премного удивился, услышав доносившиеся из следственной комнаты возгласы и веселые восклицания. А когда открыл дверь, обнаружил, что вся его группа – и мужчины и женщины – сгрудилась у экрана телевизора, динамики которого источали странные вопли и стоны.

– Отпад! – громогласно резюмировал один из констеблей. – Он не втиснется ей в рот!

– Не может быть, чтобы натуральный, – ужаснулась девушка. – Наверняка цифровое увеличение.

Только тут Колридж понял, что за видео смотрели его подчиненные. Он уже намеревался устроить разнос, но в этот момент Хупер нажал на кнопку «стоп-кадра» и повернулся к начальнику.

– Это вы, сэр? – проговорил он. – Извините за шум. У нас сегодня удача. Я полагаю, теперь нам известно, каким образом Келли познакомилась с Дэвидом.

На экране застыла женщина, ублажавшая минетом партнера, который, судя по его выдающимся данным, происходил из могучего племени ослов-производителей.

– Это не Келли, – раздраженно заметил инспектор. – И Дэвида я тоже не вижу. Что вы имеете ввиду?

– Взгляните за спину этого типа, сэр, – предложил Хупер. – Там две девахи тянутся к вымени героини – то есть, извините, к грудям. Ту, что справа, загородил хобот, простите, пенис. Но это определенно Келли.

– Боже праведный! Так оно и есть! – воскликнул Колридж.

– Она говорила, что подрабатывала на съемках. Теперь нам известно, в каком фильме она снималась. Неудивительно, что она его ставила не слишком высоко. Кстати, это и есть ее «Один носатый корги».

– Странное название.

– Не очень, если разобраться, как оно на самом деле звучит – «Одиннадцатая секс-оргия».

– Понятно. Вот уж никогда бы не подумал… ну, ладно. А обладатель этого… гм… придатка… это Дэвид?

– Нет, сэр. Просто один из снимавшихся в картине пенисов. А Дэвид вот. – Хупер перемотал пленку, и на экране появился главный герой – чудовищная фигура непонятного пола в пышном бордовом парике, с напомаженными губами и блестящими тенями вокруг глаз. Монстр снимал с себя балахон из меха и перьев. – В серии «Сексуальные оргии» известен под именем Бориса Хрена. Появляется также в ролях Оливии Ньютон Давалы, Айвора Залупона и в двойном амплуа Бена Палки и Фила Макдырки в полушутливой голубой шотландской порнокомедии.

– Пресвятая Богородица!

– Сегодня утром я разговаривал с его агентом. Он сначала отнекивался, но в итоге признался – не решился вводить в заблуждение полицию. Наш Дэвид ведет двойную жизнь. И в качестве порнозвезды определенно нарасхват.

– Вот откуда у него средства, хотя он нигде не работает.

– Совершенно верно, сэр. Таков уж этот талантливый, серьезный актер, который ни за что не согласится на массовку и лучше останется безработным, чем решится торговать своим дарованием.

– Грязный лицемер!

– Именно. Помните, как он выговаривал Келли и предлагал поменять мечту, потому что она разменивалась на массовки.

– Помню.

– А теперь посмотрите.

Магнитофон заработал, и едва узнаваемый в чудовищном макияже Дэвид, он же Борис Хрен, предстал на фоне совокупляющихся тел. Он был совершенно гол, если не считать отвратительного бордового парика и красной шапочки на члене.

– Меня зовут лорд Коитус, – объявил он. – Кланяйтесь могуществу моего Шлонга.[29]

Тела из массовки перестали дрыгаться и распростерлись перед своим повелителем.

– Удивительно, что ни один газетчик не пронюхал, – заметил Колридж.

– Парик, помада, манеры гомика. Вы бы тоже не узнали, сэр, если бы не были уверены.

– Пожалуй.

– И другие также. Если не запомнили какую-нибудь характерную деталь. А теперь посмотрите на Келли.

Девушка лежала у ног Дэвида и смотрела прямо на его левую голень.

– Быть или не быть, сэр, – улыбнулся сержант.

День тридцать восьмой. 10.15 утра

Пока Колридж и Купер оценивали Дэвида в заглавной роли в «Одном носатом корги», Триша снова отправилась в комплекс «Любопытного Тома» поговорить с Бобом Фогарти.

– Речь идет о забавах Хэмиша и Келли на сексодроме, – сообщила она по телефону. – Наутро после сексодрома Келли пошла в исповедальню, но мы располагаем только отредактированной версией записи. У вас сохранился оригинал?

– С жесткого диска вообще ничего не исчезает, – ответил Фогарти в восторге, что можно поговорить о компьютерах. – Если что-то не записать специально поверх, цифровая копия сохраняется навечно. Нажатие на «делит» или сброс в «корзину» не уничтожает, а только скрывает его. Зная методику, можно все восстановить. Так ловят порнодельцов.

– В таком случае попытайтесь выудить исповедь Келли в девятнадцатый день заточения. За это я принесу вам шоколадку.

Боб выудил необходимую запись, и они вместе сели ее просматривать.

«Сейчас семь пятнадцать утра девятнадцатого дня «ареста», – сообщил диктор Энди. – Келли входит в исповедальню, потому что она озабочена событиями предыдущего вечера».

– Привет, Том.

– Привет, Келли, – ответила Сэм умиротворяющим голосом «Любопытного Тома».

– Я хотела спросить о вчерашней вечеринке и… м-м-м… о том, как отлучилась в маленький домик с Хэмишем.

– Слушаю, – подбодрил «Любопытный Том».

– Я немножко выпила… м-м-м… если честно – напилась. Вот что я хотела спросить… там что-нибудь случилось? Я ничего не помню. Мне нравится Хэмиш, он отличный парень. Но у меня абсолютный провал в памяти.

– Почему бы тебе не спросить у самого Хэмиша, Келли?

– Ну… он тоже напился. И потом, как-то неудобно спрашивать парня: «Слушай, у нас с тобой ночью что-нибудь было?»

– «Любопытный Том» вынужден напомнить тебе правила: играющие не должны подвергаться никакому влиянию извне или пользоваться внешней информацией. Это правило запрещает также обсуждать поведение отдельных индивидов. «Любопытный Том» предполагает, что каждый из вас понимает, как поступить.

– Я это знаю, просто хотела спросить, что… – Келли запнулась, ее глаза, казалось, молили камеру.

Триша вгляделась в изображение девушки. «Спросить, что он сделал?» – мысленно договорила она.

– Пожалуйста, «Любопытный Том», я не требую деталей. Скажи, в хижине что-нибудь было?

– «Любопытный Том» подумает, – прозвучал после паузы ответ.

– О чем тут думать? – выкрикнула девушка. – Ты же все видел! Там что-нибудь случилось? – Ее голос задрожал. – Это хохма? Розыгрыш на вечеринке? Вроде того, когда просыпаешься с бритой головой и вся в зубной пасте. Ну, скажи, я стала посмешищем? Надомной посмеялись?

– Я сама не дежурила вечером. Мне надо проконсультироваться с соответствующим редактором. Если хочешь, посиди, подожди.

Келли осталась в исповедальне.

Триша и Фогарти смотрели, как она ждала.

– Ей довольно погано, – заметил Боб. – Боится, что напилась и отмочила глупость. А на самом деле – вы видели материал – все было очень скучно.

Наконец возвратился голос «Любопытного Тома».

– Я разговаривала с редактором, Келли, – объявила Сэм. – Мы решили, что это в рамках правил, и сообщаем, что вы с Хэмишем целовались, ласкались, а потом уснули под одеялом, и мы не наблюдали никакого движения.

Келли облегченно вздохнула. Ей очень требовалась поддержка.

– Спасибо, «Любопытный Том». Пожалуйста, не показывай это, ладно? Я выглядела идиоткой. А о Хэмише ничего не хочу говорить. Он славный, и он мне нравится.

– «Любопытный Том» ничего не обещает. Но мы учтем твою просьбу.

– Спасибо.

– Но как вы видели, мы, естественно, показали, – заметил Фогарти. – По крайней мере, отредактированную версию. Джеральдине очень понравилось. Она сказала, что получился забойный сюжет: напившаяся шлюшка умоляет ответить, натянули ее ночью или нет. Джеральдина сказала, что с ней самой такое часто случается: какой-нибудь хмырь на вечеринке уверяет, что отодрал ее по-черному в прошлый вторник, а она не может ни подтвердить, ни опровергнуть этого, поскольку просто не помнит.

– Ну и характерец у вашей Джеральдины.

– Одно слово – стерва.

– Вот что странно: почему эта Келли решила, что вы не покажете ее исповедь?

– Поразительно, они все полагают, будто их желания превыше возможности сенсации. Заползают в исповедальню и ноют, чтобы мы не показывали этот кусок. А могли бы задуматься, на кой ляд мы потратили два с половиной миллиона на обустройство этого дома. Не для того же, чтобы обеспечить им прямую дорогу в шоу-бизнес!

– Им некогда задумываться. Все время уходит на то, чтобы ощущать. – Триша внезапно поняла, что в свои двадцать пять она заговорила как ее престарелый пятидесятилетний шеф. Далеко же она пойдет!

– Трогательно, – продолжал Фогарти, – они даже благодарят, когда мы как-то о них заботимся. Хотя все направлено на то, чтобы ребята сняли побольше одежды. Стокгольмский синдром.

– А, это когда заложники начинают любить собственных похитителей.

– Именно. Любить и доверять. Неужели эта девушка не понимает, что мы готовы сотворить из нее все, что нам заблагорассудится? И использовать как нам угодно?

– Это ясно, когда вас слушаешь. Но ребята вам верят. И зрители тоже.

– Зрители! Зрители еще хуже, чем мы! Нам, по крайней мере, платят за то, что мы кого-то обманываем. А зрители смотрят ради потехи. Понимают, что перед ними муравьи, которых сжигают под лупой. Но не возражают, чтобы мы тыкали в них булавками, пока они еще шевелятся. – Боб сердито посмотрел на застывшее на экране изображение Келли. – Эти дурачки считают, что их упрятали в кокон. Но на самом деле это окопы. Которые со всех сторон окружают враги.

День двадцатый. 6.15 вечера

«Сейчас два пятнадцать, – объявил Энди. – Пообедав приготовленной Джазом курицей с рисом и овощами, Сэлли просит Келли помочь ей покрасить волосы».

Джеральдина уставилась в экран, на который транслировалось изображение нескольких камер. Там под разными углами Келли втирала шампунь в «ирокез» Сэлли.

– Куда мы катимся? – вздохнула Тюремщица. – Я думала, что после сыра Лейлы ниже падать некуда. Но нет, рухнули еще ниже! Хорош сюжетец – деваха мылит волосы. Невероятные глубины долбаного телевидения. Когда-то в качестве заставки между программами давали гончарный круг. А сейчас сама программа – один гончарный круг.

Фогарти сжал зубы и продолжал заниматься своим делом.

– Какой ты хочешь план? Руки Келли на голове? Или общий?

– Выведи Сэлли на главный монитор: крупный план отражения в зеркале лица и все подряд с того момента, как она наклонилась к раковине.

Фогарти занялся кнопками, а Джеральдина продолжала рассуждать:

– Тяжелые времена. Завтра вечером выселение. Но не будет никакого выселения. Этот мудила Воггл лишил нас законного еженедельного оргазма. Полный штиль. Паруса опали. Никакой динамики – застой. Горшочек с виагрой пуст, и телеелдак не стоит.

Из звукозаписывающей студии показался Энди и налил себе чашку травяного чая.

– Может, объявить, как у кого с пудингом? – предложил он. – Дэвид приготовил суфле, но оно не поднялось. Это же интересно.

– Катись в свою будку! – оборвала его Джеральдина.

– Газза не доел, и это немного обидело Дэвида.

– Я тебе что сказала? Катись в свою сраную будку.

Энди моментально исчез, а Тюремщица продолжала ворчать:

– Вечно этот сукин сын куда-то лезет. Я его предупредила: озвучит еще одну рекламу пива – немедленно выкатится вон! В следующий раз возьму на диктора девку. Останови здесь!

Изображение на экране застыло. По вискам Сэлли сползали лохмотья пены. На срезе рамки виднелись ладони Келли. Сэлли до половины запихнула в рот мандарин.

– Давай дальше, только приглуши звук, – распорядилась Джеральдина.

Сэлли безмолвно двигала челюстью. Рот сморщился, на щеках появились ямочки. Затем губы раскрылись, и она облизала их языком.

– Чудесно, – обрадовалась Джеральдина. – Люблю немое жевание. А теперь, мой друг режиссер, убери с переднего плана мандарин и дай под картинку рассуждения Келли об эротичности массажа головы.

Фогарти чуть не подавился.

– Но… она говорила это совсем в другое время. Когда ребята ели приготовленную Джазом курицу с рисом и овощами. Если мы наложим ее голос на лицо Сэлли, может сложиться впечатление, что…

– Ну, ну, и какое же? – поинтересовалась Тюремщица.

– Что Келли получает удовольствие, массируя голову Сэлли.

– А у самой Сэлли, – подхватила Джеральдина, – судя по ее чмокающим губкам и влажному язычку, явно промокли трусики. Дорогуша, считай, что мы поймали полупристойный миг лесбийских ласк.

В аппаратной воцарилось тяжелое, смущенное молчание. А Джеральдина издала нечто похожее на торжествующий, радостный рык.

– Слушайте, мудилы, мы все в одной рейтинговой лодке. Но жалованье плачу вам я!

День двадцать второй. 6.10 вечера

– Как плохо, что вчера не состоялось выселение, – сказала молодая женщина. – Прошлое было потрясающим, хотя жалко, что Лейла ушла.

– Она позерка, дорогая, – ответил мужчина лет тридцати. – Чистая игра, она мне совершенно не нравилась.

Старший инспектор Колридж минут пять прислушивался к их болтовне, но так и не сумел понять, о ком и о чем они рассуждали. Похоже, говорили о хороших знакомых, но с каким-то удивительным пренебрежением.

– А вы что думаете о выселении Лейлы? – повернулся к нему Глин.

– Боюсь, что я ее не знаю. Это ваша приятельница?

– Боже мой, вы не знаете Лейлы? Вы не смотрите «Под домашним арестом»? – искренне удивился мужчина.

– Признаю себя виновным по обоим пунктам обвинения, – отшутился инспектор. Его собеседники знали, что он коп.

– Вы не представляете, что теряете, – сказал Глин.

– Вовек не искупить мне этот грех, – ответил Колридж.

Это был вечер проб в любительском Драматическом обществе, членом которого Колридж являлся больше двадцати пяти лет. Он тридцать три раза присутствовал на прослушиваниях, но ему никогда еще не предлагали заглавную роль. Самое большее, что он получил, – это полковник Пиккеринг в «Моей прекрасной леди», и то только потому, что основной претендент уехал в Бейзинсток, а второй претендент заболел ветрянкой. Следующей постановкой общество планировало «Макбета», и Колридж страстно желал сыграть короля-убийцу.

«Макбет» был его любимой пьесой, пьесой на все времена – полной страсти, преступлений и мести. Но одного взгляда на высокомерного и покровительственного Глина оказалось достаточно: Колридж понял, что сыграть Макбета у него не больше шансов, чем представлять Британию на песенном конкурсе «Евровидения». В лучшем случае можно рассчитывать на Макдуфа.

– Я думаю об очень молодежной постановке, – растягивал слова Глин. – Такой, которая способна вернуть молодых людей в театр. Вы видели «Ромео и Джульетту» База Лурмана?

Колридж не видел.

– Истинное вдохновение! Мне нужен современный сексуальный «Макбет». Вы согласны?

Колридж, естественно, был не согласен. Спектакль Глина сыграют три раза перед сельской публикой, которой нужны доспехи, мечи и клубы черного дыма.

– Мне почитать? Я приготовил монолог, – спросил он.

– Боже мой, нет! – испугался Глин. – Сегодня не пробы, а предварительная беседа, во время которой вы можете на меня повлиять. Так сказать, шанс обратной связи.

Инспектор долго молчал, обдумывая, что бы сказать. Стол между ним и Глином показался глубочайшей пропастью.

– А когда настоящие пробы? – наконец спросил он.

– В это же время на следующей неделе.

– Хорошо. Так я приду?

– Давайте, – милостиво разрешил Глин.

День тридцать третий. 3.00 пополудни

Сэлли осталась недовольна новым ярко-красным гребнем.

– Я хочу просто клок волос, вроде помазка для бритья.

– Оставь так, – посоветовала лысая Мун. – Хватит в этом доме одной меня. А то будем смотреться как два бильярдных шара.

Сэлли не отозвалась. Она редко отвечала на то, что говорила Мун, и старалась не смотреть в ее сторону.

Дервла испытала большое облегчение, когда Келли решила стричь гребень Сэлли в гостиной. В субботу Дервла перенервничала, потому что Сэлли красила волосы в ванной. Она всегда аккуратно стирала записки и понимала, что буквы – всего лишь следы на запотевшем стекле. Но перенервничала, увидев, как близко наклонилась Сэлли к заветному месту. А когда Келли принялась мыть ей волосы и зеркало запотело, Дервлу пронзил безотчетный ужас: ей показалось, что надпись вот-вот появится прямо перед глазами у Сэлли. Это было маловероятно, если только тайный осведомитель не надумает писать и другим.

– Ну вот и все, – объявила Келли.

– Мне нравится. – Сэлли изучала в зеркале крохотный пук – все, что осталось от ее волос. – Когда выйду отсюда, сделаю на голове татуировку.

– Какую? – спросила Келли.

– Может быть, мой знак зодиака. Правда, я – Овен, и глупо красоваться с самцом на лбу. Придется колоть овцу.

– Как-то не здорово, – покачала головой Дервла.

– Превратись в львицу, – посоветовал Джаз. – Я хочу сказать, что все эти картинки – сплошная муть. Обведут три сраные точки, и получается Телец или Кентавр. Просто смешно. А если соединить побольше, выйдет амеба или лужа. Представьте себе: рожденный под знаком лужи! Здорово!

– Дело не в рисунке, Джаз, – перебила его Мун. – Дело в характере – в чертах людей, рожденных под определенным знаком.

– Чушь! – не сдавался он. – Говорят, Девы – такие отважные, а Козероги – глубокие и умные. Но где звезды глупцов и зануд? В мире их до хрена. Должны же они как-то быть представлены на небе. Например: Тельцы – тупые, а Весов всегда пучит.

– Все-то ты знаешь, ну просто офигенно умный, – заключила Мун.

День двадцать четвертый. 10.00 утра

– Что же это за парильня, если она в доме? – удивился Газза.

– Здесь сказано, что такова традиция коренных американцев, – прочитал Хэмиш.

– Коренных американцев?

– То есть индейцев, – уточнила Дервла.

Задание недели не произвело на Газзу впечатления.

– И для чего же такая хреновина?

– Как видно из названия, чтобы париться и потеть. – Хэмиш держал в руках инструкцию. – Судя по тому, что тут написано, очень похоже на сауну, только мягче. И еще говорится, что это приспособление использовалось индейскими воинами.

– И воительницами, – вмешалась Сэлли.

– А разве существовали такие? – спросила Келли. – Мне кажется, у индейцев были только скво.

– Это потому, что историю писали мужчины. Они отрицают роль женщины в войне, искусстве и науке и всю славу отдают их мужьям.

– Bay! А я и понятия не имела! – искренне удивилась Келли.

– А ты подумай: история… всегда была историей мужчин.

– Послушайте, давайте вернемся к нашей долбаной парильне, – предложил Газза. – Так чего от нас хотят?

Хэмиш снова заглянул в инструкцию «Любопытного Тома».

– Для начала построить. Нам дадут описание и все необходимое. А потом использовать.

– Использовать? – переспросила Дервла.

– Именно. Вроде как индейцы. После битвы или спортивных состязаний они дожидались темноты, входили в жаркое замкнутое пространство, тесно прижимались друг к другу и потели.

– Очень эротично, – заметила Сэлли. – Кайф для гомиков, если вдуматься, как и большинство военных обычаев.

День тридцать восьмой. 16.45 пополудни

– Кайф для гомиков! Господи боже мой! – не сдержался Колридж.

– Похоже на правду, сэр, – отозвался Хупер.

– Ну, конечно, сержант. Легко утверждать и невозможно опровергнуть. Почему в наши дни все и во всем обнаруживают сексуальный подтекст? Военные обычаи эротичны! С какой стати?

Кого винить, размышлял он: Фрейда? Юнга? Или этого психа-шестидесятника Энди Уорхола?

– Как вам угодно, сэр, – проговорил Хупер.

Инспектор пропустил его слова мимо ушей. Он теперь многое пропускал из того, что его не волновало. Как бы выразились «арестанты», все это лажа.

– Не могу поверить, неужели они согласятся на такое задание? Четыре часа раздетыми!

– Слышали, Дервла пыталась возражать?

– Слышал. – Колридж обрадовался, что его тайная симпатия попыталась не согласиться. И тут же одернул себя. Никаких пристрастий! Он не имел права радоваться тому, что они сделали или не сделали.

День двадцать пятый. 8.00 вечера

Парильня, которую, согласно инструкции, сооружали в мужской спальне, была наполовину готова. Уже настелили второй пол, под который следовало установить нагревательные элементы. Закрепили стойки под крышу и приступили к монтажу толстых пластиковых стен. Сооружение получалось маленьким и неказистым, и не верилось, что оно станет лучше, когда работа подойдет к концу.

– Я не полезу туда голой, чтобы тереться с обнаженными парнями, – заявила Дервла.

– На четыре часа, – хихикнул Джаз.

– Ни за что!

– Почему? Другие же не возражают, – вступила в разговор Мун.

– Мало ли что другие!

– Ты что, не хочешь выглядеть сексуальной на телеэкране?

Дервла, конечно, хотела. Иначе не стала бы участвовать в программе. Но она понимала, что истинная привлекательность требует некоторой доли таинственности. У нее было красивое тело. Однако любое тело кажется прекраснее, если его представлять, а не видеть. К тому же она полагалась на свои зеленые с поволокой глаза и обворожительную улыбку. Так что вовсе ни к чему трясти сиськами.

Дервла пошла в исповедальню и попросила разрешения исполнить задание в купальнике.

– Он очень открытый и очень красивого покроя, – прибавила она.

Ответ транслировался на весь дом. Голос звучал суровее, чем обычно, – таким рекламируют «БМВ» и кремы после бритья.

«В традиционной индейской парильне потеют обнаженными. «Любопытный Том» настаивает, чтобы при выполнении задания вы руководствовались этими правилами. Как при каждом групповом задании, правила касаются всех. Если хотя бы один из играющих им не подчиняется, подразумевается, что вся группа не выполнила задание. В результате на следующую неделю сокращается бюджет на еду и спиртное».

Циничный до изумления вердикт, и Джеральдина это прекрасно сознавала. Она вынуждала Дервлу раздеться. Но кадры из исповедальни в эфир не попадут. Пусть у зрителей сложится впечатление, что «арестантам», всем поголовно, не терпится сорвать с себя одежду.

– Не поверю, чтобы и правда урезали! – кипятилась Дервла.

– Слушай, я считаю, мы должны это сделать, – заявила Сэлли. – Нас сочтут расистами, если покажется, что мы воротим нос от национальной традиции, тем более с таким явным гомосексуальным намеком.

Она радовалась, что «Любопытный Том» дал ей возможность сесть на любимого конька.

– Как лесбиянка и полукровка, я прекрасно знаю, что значит пренебрежение большинства. «Любопытный Том» предлагает нам испытать объединяющую силу ритуала угнетенного туземного народа. Я считаю, что мы должны вынести из этого опыта урок.

День двадцать шестой. 9.15 утра

Боб Фогарти дождался следующего утреннего совещания и обратился с жалобой. Он хотел, чтобы его протест был выслушан публично, но никак не мог подобрать момента. Джеральдина, вспоминая, как восприняла ее задание Сэлли, не переставала громко хохотать.

– Надо же, я хотела их немножко встряхнуть, а стала защитницей этнических и сексуальных меньшинств! Но шутки в сторону! Дервле придется все проглотить, иначе на следующей неделе никто не получит спиртного.

Фогарти поднялся, чтобы привлечь ее внимание.

– Мы принуждаем девушку раздеться против ее воли.

– Знаю, Боб. Ну и что?

– Я считаю это безнравственным.

– Да пошел ты в задницу!

Фогарти не выдержал.

– Послушайте, миссис Хеннесси, я, конечно, не могу приказывать вам, но все же следует выбирать выражения. Я взрослый человек и квалифицированный специалист и требую, чтобы вы обращались ко мне и к моим подчиненным в другом тоне.

– Еще чего захотел, мудила. Живо садись или выметайся вон.

Но Фогарти не сделал ни того, ни другого. Он стоял и дрожал.

– Хочешь наехать на меня за справедливый разнос? За то, что я ругаюсь? Очнись, Боб! Даже эта вселенская шлюха не такая наивная. Если ты сейчас уйдешь, я расценю это как прямой отказ от работы. И пожалуйте в зубы волчий билет. Ну как, остаешься или уходишь?

Боб сел.

– Вот и хорошо. Ты хоть и мудила, но мудила талантливый, и я не хочу тебя терять. Дервла вольна в любое время покинуть дом. Могла раньше, может сейчас. Но она этого не делает. Почему? Потому что спит и видит остаться на телеэкране. Будь уверен, если придется раздеваться, она позволит себя убедить.

Фогарти опустил глаза и уставился в чашку с кофе. Всем было ясно, что ему очень не хватает сейчас плитки шоколада.

– Мы ее развращаем, – пробормотал он.

– Что? – рявкнула Тюремщица.

– Развращаем, – произнес он еще тише.

– Идиот! – зашлась криком Джеральдина. – Я не требую, чтобы эта надутая стервоза в открытую трясла своими прелестями. В конце концов, над нами есть Комиссия по стандартам вещания. В парилке полупрозрачные стены, и мы выключим свет. Хитрость в том, чтобы там было темно и они решили, что их никто не узнает. Тогда непременно найдется такой, который что-нибудь выкинет. И уверяю вас, это будет намного интереснее, чем созерцание священных буферов крошки Дервлы. Я хочу, чтобы в парилке было темно, как в аду.

Выселение

День двадцать восьмой. 6.00 вечера

Колридж нажал на магнитофоне кнопку записи.

– Свидетельские показания Джеральдины Хеннесси, – произнес он и пододвинул микрофон через стол Тюремщице.

– Вам к этому не привыкать, мисс Хеннесси?

– Миссис.

– Извините. Я хотел сказать, миссис Хеннесси, что вам не привыкать записываться на пленку.

Джеральдина только улыбнулась.

– В таком случае расскажите о том вечере, когда все произошло.

– Вы знаете столько же, сколько я. Все записано. Вы видели кассеты.

– Я хочу услышать от вас. От самого «Любопытного Тома» лично. Начнем с парилки. Ради бога, зачем вы заставили их это делать?

– Таково было задание. Раз в неделю мы просили их что-нибудь выполнить. Чтобы чем-то занять и понаблюдать реакцию на совместную работу. «Арестанты» рисковали частью бюджета на спиртное и еду, если совершали ошибку. В данном случае им предоставили инструменты, полиэтилен, пару нагревательных элементов и инструкции. И как выяснилось, они прекрасно справились.

– Вы объяснили им, как все сделать?

– Естественно. Как бы иначе они обошлись? Вот вы сумели бы из дерева и пластика сконструировать индейскую парилку?

– Скорее всего, нет.

– И другие бы не сумели. Ребятки получили чертеж, материалы и указание, где установить конструкцию, чтобы она находилась в зоне объективов камер. Они все в точности исполнили. Это заняло три дня. На закате в субботу мы дали им от пуза спиртного и приказали приступать.

– Почему вы разрешали им напиваться?

– Разве не ясно? Чтобы спровоцировать близость. Программа шла три недели. Но, за исключением пролета с Хэмишем и Келли на сексодроме, не было ни единого намека на интимные отношения. Я намеревалась их расшевелить.

– Что ж, – буркнул Колридж, – вам это вполне удалось.

– Не моя вина, что случилась такая подлянка и кого-то, на фиг, укокошили.

– Не ваша?

– Ни хрена не моя.

Колриджу невыносимо было слушать ее нецензурщину, но он прекрасно понимал, что не имел права проявлять возмущение.

– Я работаю для людей, инспектор, – продолжала Джеральдина. – Делаю телепрограмму. Извините, если вам это не по нраву, но я считаю, что телевидение должно быть сексуальным! – Она сказала это так, будто разговаривала с выжившим из ума восьмидесятилетним старцем. И хотя Тюремщица была всего на два года моложе Колриджа, между ними пролегла непреодолимая пропасть. Джеральдина вливалась в каждое новое подрастающее поколение и по крайней мере в собственных глазах оставалась вечно молодой. А инспектор, наоборот, был будто рожден стариком.

– Зачем вам понадобилась темнота?

– Я считала, что это поможет им раскрепоститься. Чтобы они почувствовали полную анонимность.

– И в этом вы тоже преуспели, миссис Хеннесси. Создали главный препятствующий расследованию фактор.

– Знаете что? Я понятия не имела, что один из них сбрендит и кого-то ухайдакает. Я давно корячусь на телевидении, но мне никогда не приходило в голову, что программу следует делать так, чтобы потом копам было легче распутывать убийство.

Колриджу пришлось согласиться. Он пожал плечами и подал Джеральдине знак продолжать.

День двадцать седьмой. 8.00 вечера

Парильня в мужской спальне была готова, но сами «арестанты» сидели в гостиной и пили, стараясь перед решительным моментом довести себя до кондиции.

– Нам предстоит провести там четыре часа, – заметил Газза. – Если вы не хотите, чтобы взошло солнце и застало нас нагишом, нужно отправляться не позже часа.

– Хорошо бы покончить со всем пораньше, – сказала Дервла, отхлебнув глоток крепкого сидра.

– Не слишком накачивайся, Дерво, – предостерег ее Джаз. – Парильня не лучшее место, чтобы блевать.

Дабы ребятки должным образом одурели, «Любопытный Том» расщедрился на все атрибуты роскошной гулянки: прислал немерено выпивки, обязательный набор закусок, бумажные колпаки и интимные игрушки.

– А это что такое? – спросил Гарри.

– Секс-шарики, – объяснила Мун. – Их вводят во влагалище.

– Иди ты!

– У меня есть такие дома. Потрясающе! Ходишь постоянно возбужденной. Вот только случаются всякие несуразицы. Я, как правило, не ношу трусов. Однажды шарики выпали прямо в магазине и в овощном отделе звякнули об пол. Тут же подваливает какой-то старикан, подбирает их – он и понятия не имел, что это такое, – и подает мне: «Дорогуша, это не вы потеряли?»

Джаз выудил из короба нечто вроде пластмассовой трубки.

– А это что?

– Массажер головки. – Мун оказалась экспертом в данном вопросе. – Помещаешь внутрь головку и получаешь удовольствие.

– Что касается меня, я консерватор, – заявил Джаз. – Зачем нужна вся эта механика, если то же самое можно прекрасно делать руками?

Все целенаправленно напивались, стараясь убедить себя, что пришли на вечеринку. Что они среди друзей, а не среди соперников и конкурентов.

– Честно говоря, – продолжала Мун, – девяносто пять процентов интимных игрушек не используются по назначению. Их покупают для смеха. Ошарашить на день рождения или типа того: «Что бы подарить Сью на восемнадцатилетие? Знаю, знаю – резиновый член с гнущейся головкой. Вот будет потеха, когда она откроет при родителях коробку!» Никто не пользуется этой чепухой. У меня у самой есть пара сосочных клипс. Так я ими скрепляю счета.

«Любопытный Том» прислал «арестантам» мороженое – современные дорогие наборы, повторяющие в охлажденном виде популярные шоколадки. И все с энтузиазмом принялись его поедать.

– Помнится, раньше было мороженое и вафли «КитКэт», – заметил Джаз. – Но тогда никто не путал одно с другим. Это было невозможно. Немыслимо. А теперь в порядке вещей.

– Разложение началось с батончиков «Марс», – подхватила Дервла. – Я помню, как все балдели от батончиков «Марс» из мороженого. Глупо! А теперь продаются ледяные «Опал фрутс».

– Их называют «Старбертс», – поправил с шутливым упреком Джаз. – Ты еще скажи, что «Сникерс» – это «Маратон».[30] Чертова глобализация все перепутала. У наших конфет теперь такие же имена, как у янки. Почему никто не протестует?

– А кому помешали «Мивви» и «Роккет», хотела бы я знать! Они очень вкусные.

– Мы последнее поколение, – торжественно объявил Джаз, – которое понимает радости от эскимо и леденцов на палочке. Нынешним детям уже никто не расскажет, какое это удовольствие высасывать оранжевые и красные кусочки из брикетиков мороженого.

В аппаратной Джеральдина начинала выходить из себя. Она послала «арестантам» мороженое не для того, чтобы его обсуждали, а чтобы слизывали с кожи друг у друга.

– Ты настоящий философ, Джаз, – сказала Дервла.

– А что это такое? По-ирландски «онанист»?

– Это значит, – объяснил Дэвид, – что на небесах и на земле гораздо больше всего, чем мы можем себе представить.

– Откуда тебе знать, что я представляю?

– Голую женщину.

– Черт тебя подери. Ты ясновидец. У тебя истинный дар.

Но сбить Джаза с темы оказалось нелегко. Он ухватился за сюжет, который в своих комедийных записях собирался занести в разряд «мелочей».

– Нынче одно прикидывается другим, и ничто не хочет быть тем, что есть на самом деле. Возьмем «Смартиз».[31] Им уже мало быть просто «Смартиз». Есть «Мини-смартиз» и большие «Смартиз».

– И еще просто «Смартиз», – вставила Мун.

– И конечно, классические, как щетка Дэвида. Все притворяется иным, и этот процесс, единожды начавшись, никогда не кончится. Все, что мы любим, меняется и возвращается на круги своя, но в новом качестве… Вот рыбные палочки… Не удивлюсь, если вскоре выпустят рыбные палочки-мини и гигантские рыбные палочки…

– Рыбные палочки из мороженого, – добавила Дервла.

– Их тоже, – согласился Джаз.

– Заправку к салату в одной плитке, – рассмеялась девушка.

– Будет и такое.

– Любимые булочки в виде бульонных кубиков.

– Ну, довольно, довольно! – Джаз расстроился, что у него так легко отняли дирижерскую палочку. Роль комика – это его роль. При чем тут Дервла? Она же психотерапевт!

Нетерпение Джеральдины росло.

– Ну же! – закричала она. – Стаскивайте тряпки и марш в парилку!

«Арестанты» словно бы услышали ее, а может, успели к этому времени достаточно наклюкаться. Как бы то ни было, разговор перешел на предстоящее задание.

– Как мы поступим? – спросила Сэлли. – Я не собираюсь раздеваться при свете.

– Разденься в спальне, – посоветовал Дэвид. – Там темно.

– Не пойдет, – заметила Дервла. – Здесь есть инфракрасные камеры или что-то в этом роде. Будем блистать на экране, как порнозвезды.

– Ну и ладно, – хохотнул Газза.

Келли покосилась на Дэвида и улыбнулась уголками губ. Но если он и заметил, то не ответил улыбкой.

– Мне до лампочки! – объявила Мун и принялась стаскивать туфли.

– А мне нет! – возразила Сэлли. – Хоть это и национальная традиция, с какой стати я должна заниматься стриптизом?

– С такой, что вся эта хренова кутерьма затеяна ради стриптиза.

– Не уверен, Мун, – повернулся к ней Хэмиш. – Вспомни: нам прислали простыни, чтобы мы заворачивались, если потребуется выйти в туалет.

– Показуха. Уловка, чтобы замаскировать истинные цели, – буркнула Дервла.

– Вот именно, – согласилась Мун. – Хотят, чтобы мы побольше выставили, а еще лучше – перетрахались.

– Нельзя быть такой циничной, Мун, – оборвал ее Хэмиш.

– Опомнись, парень! Ты что, забыл, что нам прислали презервативы с шоколадным ароматом?

– А вот мне нечего скрывать, – рассмеялся Гарри. – Если кто захочет посмотреть мой шланг, будьте уверены, – не откажу.

– Вот еще! У меня нет желания глядеть на твой пенис, – усмехнулся Дэвид. – Все просто: мы выполняем задание, или нас лишают половины рациона. Но это не причина выставлять напоказ наши тела.

– Ах, какой скромник! – презрительно фыркнула Мун. – А что ты делаешь, когда разгуливаешь вокруг дома в трусах? Уверен, что у тебя красивое тело? Согласна. Но учти, ты его так любишь, что выглядишь настоящим пидором. Поэтому нечего кобениться и притворяться, что ради нашего задания не желаешь выставить напоказ телеса!

– Мужчина в нижнем белье меньше обнажен, чем в плавках, – возмутился Дэвид.

Джеральдина раздавила в кулаке пластмассовую чашку.

– Сборище мудил, вашу мать! Давайте наконец растелешивайтесь!

Но задание есть задание. Его пришлось выполнять. В итоге все оказались в спальне и, кто как мог, бравируя, принялись снимать с себя одежду. Самой осторожной оказалась Дервла. Она до самого входа в парилку не снимала белья, а потом быстро скинула и нырнула внутрь.

Джеральдина выглядела довольной.

– Слушайте, мы, кажется, поймали одну ее титьку? – спросила она. – И, без сомнений, задницу. Дадим прямо в анонсе. Стране не терпится увидеть чуточку больше милашки Дерво.

В парилке стояла абсолютная темнота. Было черно «словно в могиле», как написали на следующее утро газеты.

И жарко. Очень, очень жарко.

Следуя инструкциям, Газза и Джаз настелили второй пол из ароматизированного соснового дерева и с обеда включили установленные под ним нагреватели.

– Пахнет бесподобно, – заметила Мун.

– Ух, задницу жжет, – взвизгнула Келли.

– Ничего, привыкнешь, – успокоила ее Дервла. – Через минуту акклиматизируешься.

Пол был в самом деле горячим, но не настолько, чтобы невозможно было терпеть. Наоборот, прикосновение к нему казалось приятным, почти возбуждающим.

– Пресвятая Богородица! – послышался в темноте голос Дервлы. – Теперь понятно, почему парилку называют устройством для потения. – Прошло всего несколько минут, а она уже почувствовала, что на коже выступает влага. Капли текли по лбу, под мышками сделалось влажно.

– Прошибает до самого «не балуйся», – подхватила Мун, и все рассмеялись. – Господи, чья это жопа?

– Моя! – одновременно закричали трое или четверо «арестантов».

Все терлись друг о друга телами, но темнота казалась абсолютной, и никто не мог понять, чей рядом зад.

– Четыре часа! – напомнил Хэмиш. – Надо еще выпить.

По кругу на ощупь пошли пластиковые бутылки теплого «Бакарди» с кокой, причем рома было явно больше, чем коки.

– Что ж, это будет даже в кайф, – признался Гарри и отчасти выразил всеобщее мнение.

Тела и настроение разогревались.

День двадцать девятый. 8.00 вечера

Колридж и Хупер провели смену, пересматривая пленки с самого первого дня, и теперь вернулись к записи вечера убийства. Они видели те же картинки, что меньше сорока восьми часов назад Джеральдина, режиссеры «Любопытного Тома» и сорок семь тысяч пользователей Интернета, которые наблюдали за событиями в режиме реального времени. Размытое, неясное голубовато-сероватое изображение транслировалось из мужской спальни камерами ночного видения. Комната казалась пустой, абсолютно безобидной и совершенно нормальной, за исключением странного сооружения из пластика в середине. Сооружения, в котором, как было известно полицейским, находились восемь подвыпивших голых людей: об их присутствии свидетельствовали только гротескные формы, время от времени колебавшиеся по ту сторону пластика. Жуткое, мрачное зрелище, если знать, что одной из этих живых форм вскоре предстояло стать мертвой.

– Он мог это сделать внутри, – задумчиво проговорил Хупер. – Почему он не убил в парилке?

– Или она, – напомнил сержанту инспектор. – Мы говорим «он» по привычке. Но не должны упускать из виду, что преступником может быть женщина.

– Конечно, сэр, это так. Но я о том, что никто бы не заметил, если бы он или она воспользовались небольшим ножом, который очень легко пронести в парилку. Чиркнуть по горлу и ждать, пока остальные не почувствуют запаха крови. А когда поймут, что жидкость под ними – это кровь, а не пот, будет поздно – все перемажутся. Возможно, так и планировалось.

– Обыск не выявил небольшого ножа ни в парилке, ни в комнате.

– Не выявил. Но если преступник передумал и последовал за жертвой в туалет, он мог заменить на кухне маленький на большой.

– Не думаю, сержант. Каким образом точно определить в темноте свою жертву? Безошибочно нанести удар? И оставаться уверенным, что дело сделано? Преступник мог полоснуть не по горлу, а по носу, отрезать нос другому человеку или собственный палец.

– Приходилось рисковать. Лучший шанс мог не подвернуться.

– Он ничего не знал наверняка и, если бы шанс не подвернулся, продолжал бы ждать.

– До каких пор? Пока жертву бы не выселили и она не ускользнула от него навсегда?

– Однако преступник знал, что номинация на этой неделе не состоится, и это давало ему или ей по крайней мере восемь дней форы.

– Я хочу сказать одно, – настаивал на своем сержант, – если бы мне приспичило убить в этом доме, я бы предпочел темную парилку, полную пьяных людей, и решил бы, что лучшего шанса не представится.

– Употребление спиртного – это фактор. Я хочу сказать: преступник предполагал, что рано или поздно люди начнут выходить в туалет.

– Однако не знал наверняка.

– Согласен. Он ничего не знал наверняка. Когда бы и каким бы способом он ни решил убить, это было рискованное преступление.

Колридж сверился со временем на экране. Они включили паузу в 23.38. Стоило нажать на «воспроизведение», и цифры сменятся на 23–39; в эту минуту из парилки появится Келли Симпсон, чтобы совершить последнюю в своей жизни короткую прогулку.

Келли Симпсон, такая молодая, такая пылкая, уверенная в своей замечательной, полной увлекательных событий судьбе, вошла в этот дурацкий, бессмысленный дом, чтобы умереть. Колридж вспомнил первый день ее «ареста»: как она прыгнула в бассейн и закричала, что все здесь «супер». Но судьба предала ее, и настал последний день Келли. Она поплыла опять. Но на сей раз в собственной крови.

– Я говорю о том, сэр, – продолжал сержант, – что если бы преступник заранее намеревался убить (а мы предполагаем, что дело обстояло именно так), он наверняка обдумывал возможность расправиться с жертвой снаружи. Но не мог знать, что она обязательно выйдет в туалет, и не был уверен, что его не опознают, когда он за ней пойдет.

Колридж долго всматривался в экран. Трудно было поверить, что в идиотской полиэтиленовой конструкции умещались восемь взрослых людей.

– Если только катализатор преступления не возник уже после того, как все вошли в парилку. Перед самой отлучкой Келли в туалет. После чего преступник, подчиняясь спонтанной ярости, бросился за ней.

– Или внезапно вспыхнувшему страху.

– Совершенно верно: или страху. Коль скоро эти люди до «ареста» друг друга не знали…

– По крайней мере, нас в этом уверяли, – заметила появившаяся в комнате Триша, которая вернулась с чаем для всех.

– Согласен с поправкой, констебль, – кивнул Колридж. – Как нас в этом уверяли. Мы исходили из версии, что катализатор возник в период между помещением «арестантов» в дом и их входом в парилку. Но вполне возможно, что нечто ужасное случилось, когда они уже находились внутри.

– Это объясняет, почему устроители «Любопытного Тома» не имеют ни малейшего представления о мотивах преступления. – Триша насыпала сахар в чашку инспектора.

– Именно. Общение в парилке постепенно превращалось в оргию.

Хупер подумал, что Колридж совсем не случайно употребил это слово.

– Ситуация вполне располагала.

– Вы считаете, что над ней совершили насилие? – спросила Триша. – А потом убили?

– Насилие не впервые оборачивается убийством.

– Но как быть с остальными? Мы разговаривали со всеми. Никто ничего не знает. Такую вещь невозможно совершить незаметно.

– Вы полагаете? Даже в тех обстоятельствах? А если вообразить, что все они – заговорщики? И выгораживают одного, кто сделал это грязное дело?

– Вы хотите сказать, что все желали смерти Келли?

– Возможно. Это бы объяснило отсутствие улик в показаниях.

– Значит, она знала что-то о каждом из них или что-то каждому сделала?

Колридж принял чашку, не поднимая на Тришу глаз. Он продолжал смотреть на экран – на полиэтиленовый ящик в середине комнаты. И представлял нечто совершенно отвратительное.

– Или они все поимели ее, – наконец произнес он.

– Коллективное изнасилование? – переспросил Хупер. – Групповуха?

Инспектор хотел упрекнуть подчиненного и потребовать выражаться корректнее, но внезапно понял: то, что он предположил, пристойным словом не назвать. Колридж в очередной раз нажал на клавишу «воспроизведения», и время на экране сменилось на 23.39. Из парилки появилась Келли.

День двадцать седьмой. 11.39 вечера

Джеральдина была довольна. Довольна и сильно возбуждена.

Позднее, описывая полиции состояние Тюремщицы, все единодушно отметили восторженное настроение. Почти истерическое, сказали двое или трое.

И была, была причина. Повод для радости. Глядя на полупрозрачный ходивший ходуном полиэтиленовый ящик, все понимали, что план Джеральдины сработал – дело дошло до настоящего секса. После двух из установленных четырех часов потения не оставалось сомнений, что в парилке завязались сексуальные отношения. И все в полном разгаре.

Больше не слышалось криков, веселых взвизгиваний и шутливых замечаний, как в первые минуты. Теперь динамики транслировали шепот и приглушенное бормотание. Люди за полиэтиленовыми стенками явно напились и после двухчасового потения и темноты перестали соображать.

Могло произойти, все что угодно. И конечно, произошло.

Миновало десять минут с тех пор, как Джаз предложил игру в прикосновения – угадать в темноте, с кем соприкасаешься. И вот открылся полиэтиленовый клапан входа, и в проеме показалась Келли.

– Ай-ай-ай, – хихикнула Джеральдина. – Описалась.

Боб Фогарти моргнул и, стараясь не обращать на Тюремщицу внимания, сосредоточился на работе.

Келли распрямилась. Ее обнаженное тело блестело от пота.

– Прекрасно, – возбужденно прошептала Джеральдина. – Просто здорово!

Келли, вероятно, очень спешила. Она даже не воспользовалась одним из кусков ткани, которые «Любопытный Том» предусмотрительно предложил для подобных игр. Выскочила голой из мужской спальни, пересекла гостиную и бросилась к единственному туалету, которым пользовалась вся компания.

– Чудесно! – воскликнула Джеральдина. – Я знала, что, накачавшись, они не вспомнят про тряпки. Разве что Дервла. Мун права, я их положила только для того, чтобы не выглядеть полной извращенкой. Хотя я такая и есть. Но позвольте добавить, не больше, чем все население страны.

Пробежка Келли вызвала шум в аппаратной: это был первый случай, когда на экране в фокусе так откровенно появилось обнаженное тело.

– И лобок и все остальное, – восхищалась Джеральдина. – Теперь не придется крутить один и тот же ролик с ее титькой, когда она вылезает из бассейна.

– Классный кадр, – заметил Боб Фогарти.

– Ты о качестве или о фигуре?

– Конечно, об изображении, а не об эстетике, – смутился главный редактор.

Он был прав: изображение оказалось великолепным. Совсем не таким, как зернисто-голубые расплывчатые картинки, которые в спальне подсмотрели объективы ночного видения. Келли пробежала через постоянно залитую неоновым светом гостиную. И хотя часть трубок выключили, чтобы, когда открывали дверь, блики не проникали в парилку, качество от этого нисколько не пострадало.

– Отлично, Ларри, – похвалила Джеральдина дежурного оператора. – Хорошо, что мы тебя оставили.

Только накануне произошел спор, не отменить ли ночных операторов. В это время в доме происходило очень мало событий, и всем казалось, что достаточно камер с дистанционным управлением. Но Джеральдина настояла хотя бы на одном ради такого события. И вот результат. Бегущая голая девушка требовала персонального подхода. Камеры дистанционного управления передавали изображение сверху под тремя разными углами, что требовало соответствующего монтажа. А живой оператор Ларри ухватил план в самый лоб: груди подпрыгивают, бедра колышутся, живот напрягается, мысок темных волос в самом фокусе. Очень красиво, если дать в замедленном темпе.

– Великолепная работа, в самую точку! – Джеральдина, когда считала нужным, на похвалы не скупилась. – Вот что значит роль человеческого фактора в телевидении. Ларри, дуй к туалету и прихвати ее, когда она будет выходить.

Внутри туалета была одна-единственная камера дистанционного управления – высоко под потолком. И она передавала изображение схватившейся за голову сидящей на унитазе Келли.

В бункере, как обычно, возникло смущение: люди так и не привыкли к этой необычной обязанности – наблюдать, как другие справляют нужду. Днем хотя бы что-то происходило – можно было отвлечься: смотреть и слушать другое. Однако если кто-нибудь из обитателей дома собирался в туалет ночью, все шестеро из режиссерской команды следили за его действиями. До странности острое и унизительное ощущение. Люди чувствовали себя мерзкими извращенцами.

На этот раз существовал отвлекающий момент в виде парилки. Но в полиэтиленовом ящике внезапно все стихло. Больше не слышалось ни возни, ни криков, ни восклицаний, которые сопровождали игру в прикосновения. Словно «арестантов» неожиданно поразил пьяный ступор. И все внимание режиссерской команды обратилось на девушку в туалете.

Взрослые, образованные, квалифицированные люди сидели и ждали, когда молодая женщина опорожнит мочевой пузырь. А может быть, и кишечник. И чувствовали себя до невозможности глупо.

– Ну давай, дорогуша, – подбодрила Келли Джеральдина. – За три недели здесь все послушать успели, как ты писаешь.

– А она, часом, не плачет? – предположил Фогарти. – Раньше Келли, когда писала, никогда не хваталась за голову.

– Кто-то слишком наехал в парильне, – с готовностью подхватила Тюремщица. – Завтра наверняка услышим в исповедальне.

– Или перепила, – заметила помощница главного режиссера Пру.

– Тоже возможно.

Они продолжали смотреть на сидящую в туалете девушку. В конце концов, это было их профессиональной обязанностью.

– Я тоже сейчас лопну, – встрепенулась Джеральдина. Она безвылазно находилась в бункере и много часов подряд беспрестанно пила кофе. – Готова спорить, что вернусь до того, как она управится. – Джеральдина гордилась тем, с какой скоростью справляла свою нужду. – Хотя, прошу заметить, собралась посрать, – сообщила она через плечо ошарашенным коллегам. Тюремщица знала, насколько отталкивающей казалась подчиненным, и любила их шокировать, побивая самые мрачные ожидания.

– Чрезмерно много информации, – буркнул Фогарти, когда дверь за Джеральдиной закрылась.

Все ожидали в молчании.

– Она чем-то расстроена, – предположила Пру.

– Кто? Джеральдина? Очень сомневаюсь.

– Да не Джеральдина, а Келли. Она не хотела в туалет. Просто убежала от остальных.

– Возможно.

– Сидит, ничего не делает. Стало невмоготу вот и вырвалась из парилки. Но знала: если уйдет просто так, Джеральдина лишит группу половины рациона. Единственный способ – притвориться, что захотела писать.

Вскоре вернулась Тюремщица и высказала то же самое мнение:

– Дурака валяет! Я этого не потерплю. Сейчас объявлю на весь дом: пусть либо отливает, либо валит с толчка. Где мой голос? Где Сэм? Пусть эта стерва катится обратно в парилку!

– Подождите, – встревожилась Пру. – Там что-то случилось.

День двадцать девятый. 8.10 вечера

Цифры над нижним срезом экрана показывали 23.44. Одиннадцать сорок четыре и двадцать одну секунду, двадцать две, двадцать три.

Даже после нескольких прокручиваний Колридж с тягостным чувством смотрел эту кассету. Он слышал, что сюжет предлагается подписчикам в Интернете и его уже скачали десятки тысяч раз. Инспектор был уверен, что до конца жизни не сумеет понять, как среди живых существ одной породы могут быть и Иисус Христос, и те, кто получает удовольствие от видеозаписи убийства молодой женщины. Он предположил, что во всем существовал некий мессианский смысл, но это не помогало ни понять, ни принять.

Колридж, Хупер и Триша наблюдали, как, пока ничего не подозревавшая голая Келли сидела в туалете, на другом конце дома, в мужской спальне дрогнул полиэтиленовый клапан входа в парилку. По ту сторону порога началась возня: невидимая рука схватила из стопки простыню, которой «Любопытный Том» позволял пользоваться при отлучках в туалет. Неизвестный сначала занавесил полотнищем проем, а выходя, завернулся в него сам. Полиция использовала самые современные технологии увеличения и выжала из расплывчатого, голубоватого изображения все, что могла. На мгновение мелькнула рука, но не удалось даже установить, мужская она или женская и было ли на ней кольцо.

Закутанная с головы до пят сгорбленная фигура проследовала из мужской спальни в залитую неоновым светом гостиную, оттуда завернула на кухню, где опять из-под покрова на секунду мелькнула рука, когда неопознанный брал из ящика самый большой нож. А когда из парилки снова донеслось стихшее было гоготанье и хихиканье, фигура преодолела оставшиеся метры гостиной и, оказавшись в зоне общего пользования, приблизилась к двери в туалет.

День двадцать седьмой. 11.44 вечера

– Кто это такой, черт подери? – спросила Джеральдина, вглядываясь в показавшуюся из мужской спальни закутанную в ткань фигуру.

– Без понятия, – ответили в один голос Фогарти и Пру.

– Наверное, кто-то решил подшутить и напугать Келли, – предположил Боб.

Неизвестный пересек кухню и вынул нож из ящика стола.

– Это мне не нравится, – буркнула Джеральдина. – Совсем не смешно.

Фигура двинулась к туалету.

– Они слишком на взводе, – забеспокоилась Тюремщица. – Надо срочно сделать объявление. Скажите этому хмырю в простыне, кто бы он там ни был, чтобы бросил дурить и вернул нож на кухню. Не то он нас подставит под запрет долбаной Комиссии по стандартам. Сэм ушла. Давай ты, Пру. Быстро врубай связь!

Но времени на это уже не хватило.

Закутанная в ткань фигура неожиданно распахнула дверь в туалет и юркнула внутрь.

Келли, видимо, разглядела лицо убийцы, но она оказалась единственным видевшим его человеком. Все обитатели прекрасно знали расположение объективов в доме, и тот, кто ворвался в туалет, был уверен, что единственная камера в этом помещении висела над дверью. Проникнув внутрь, неизвестный поднял высоко над головой ткань. Он сжимал ее обеими руками, но в одной из них по-прежнему держал нож Келли, вероятно, удивленно вскинула голову. Однако растянутая над головой неизвестного ткань мешала обзору и не позволила увидеть его движения.

Джеральдина и ее команда продолжали смотреть на экран, и в этот момент ткань обрушилась на сидящую. Как обнаружилось позднее, таким образом убийца нанес свой первый удар – проткнул Келли шею.

В аппаратной все еще считали, что это шутка. Для других мыслей не было никаких оснований.

– Чем занимается этот мудила? – спросила Джеральдина.

Ткань взмыла верх и опять опустилась на Келли.

День двадцать девятый 8.30 вечера

– Я полагаю, он намеревался нанести всего один удар, – заметил Колридж. – Ведь убийца ни в коем случае не мог допустить, чтобы на него попала кровь.

– Нелегкое дело, если режешь человека ножом.

– Сильный удар в мозг, после чего моментальная смерть.

– И никаких фонтанов крови.

– Именно. Однако девушка, должно быть, дернула головой, и он задел шею.

– Но, на свое счастье, промазал мимо яремной вены. Иначе непременно бы запачкался.

– Везучий, гаденыш.

Инспектор признал, что убийце в самом деле везло.

– Я по-прежнему утверждаю, что для такого дела требуется мужская сила, – проговорил Хупер.

– Вовсе нет, – возразила Триша с оттенком нетерпения. – Мы же все доказали. – Она провела несколько неприятных часов в лавке мясника, протыкая ножами свиные черепа.

– Согласен, женщина могла это сделать, – не сдавался сержант. – Но с каким риском? А если бы лезвие натолкнулось на кость – как, кстати, случалось с половиной поросячьих черепов? Требовался сильный удар, а у кухонного ножа рукоять без защиты. Ты была в перчатках, а помнишь, как однажды соскользнула ладонь? Если бы убивала женщина и с ней бы случилось такое, она бы порезала пальцы. Келли бы дернула за полотно, и все бы сорвалось. Очень мало шансов, что именно женщина нанесла подобный удар.

– Если не считать Сэлли, – возразил Колридж. – Большой, мускулистой Сэлли. Главного кандидата на роль убийцы согласно результату опроса по Интернету.

– Какого дьявола Сэлли убивать Келли? – спросила Триша немного поспешнее, чем требовалось.

– А какого дьявола другим ее убивать? – парировал Колридж. – Наверняка известно только одно: преступление мог совершить любой из них. Убийца – правша. И все участники шоу – тоже. Хотя я считаю, что это сделал тот, кто сильнее. Вероятнее, мужчина.

Все снова повернулись к экрану. Неизвестный проник в дверь в одиннадцать часов сорок четыре минуты и двадцать одну секунду. Через две с половиной секунды нанес первый удар. А еще через две – второй, и последний. И к этому времени находился в туалете значительно меньше десяти секунд.

– Если бы он не был таким расчетливым, я бы решил, что преступник ненормален, – заметил Колридж.

Пленка крутилась дальше. Оказывается, убийца прихватил из парилки еще одно полотно. Распрямляясь после второго удара, он набросил его на жертву. А в другое продолжал кутаться, когда выходил из туалета.

– Ведь это вы разговаривали с дежурным оператором, констебль? – спросил инспектор.

– Да, сэр, – отозвалась Триша. – Довольно долго. Его зовут Ларри Карлайл. Он видел, как завернутая в материю фигура входила в туалет, а через несколько секунд снова появилась в коридоре. – Триша порылась в деле и процитировала фрагмент протокола: – «Я видел, как неизвестный человек вошел вслед за жертвой в туалет примерно без двадцати двенадцать. Вскоре появился опять и, пройдя через гостиную, вернулся в мужскую спальню. Я его не снимал, так как получил указание дежурить у туалета и дожидаться Келли, чтобы сделать еще несколько кадров обнаженной натуры. И оставался у двери до тех пор, пока не поднялась тревога. Я подумал, что она слишком долго находилась в туалете. Смена кончалась через двадцать минут, и я в итоге решил, что девушкой придется заниматься напарнику. Но минуты через четыре-пять все бросились из бункера в дом. Остальное вы знаете».

– Минуты через четыре-пять? – переспросил инспектор.

– Так он заявил, – ответила Триша.

– Но согласно утверждениям других «арестантов» и судя по часам на экране, прошло не более двух минут.

– Если вы стоите и безотрывно смотрите на дверь, полагаю, очень просто ошибиться во времени.

– А сколько минут, по его мнению, прошло между тем, как из спальни вышла Келли, а потом за ней последовал убийца?

– Он сказал, что две. Но это тоже неверно. На самом деле пять.

Колридж взял большую красную записную книжку, в которую заносил записи по делу об убийстве Келли, отметил в ней фамилию Карлайла и противоречия в его показаниях. Слово «Карлайл» он выводил печатными буквами, и его подчиненным показалось, что он сто лет не мог закончить предложение.

День двадцать седьмой. 7.00 вечера

Свидетельские показания Джеральдины подошли непосредственно к моменту преступления. Она рассказала примерно то же, что и остальные.

– Я увидела, как из парилки вышел некий тип в простыне, пересек гостиную, вошел в туалет и убил Келли.

– Как долго Келли оставалась в туалете перед тем, как появился преступник? – спросил Колридж.

– Думаю, четыре-пять минут.

– Вы видели само убийство?

– Само нет. Мешала простыня. Мы видели, как она дважды всколыхнулась вверх и вниз, и не поняли, что это было. Затем тип отвалил из туалета и вернулся в парилку, оставив накрытую материей Келли.

– Вы видели, как завернутый в ткань человек возвратился в парилку и вошел внутрь?

– Да.

– А что случилось потом? – задал вопрос инспектор.

– Мы сидели и смотрели. Келли оставалась на толчке под простыней.

– Вам не показалось это странным?

– Еще бы. Чертовски странным. Мы не понимали, что происходило. Какая-то ерунда с простынями. Понимаете, инспектор, мы не могли себе представить, что совершилось убийство. Решили, что Келли вроде как уснула. Они все порядком набухались, и это было бы в порядке вещей, если бы остальное не казалось бы таким странным.

– А потом?

– Потом мы увидели лужицу.

– Сколько времени прошло с тех пор, как человек в простыне ушел из туалета?

– Не знаю. Пять минут максимум.

– Оператор в зеркальном коридоре заявил то же самое.

– Это имеет значение?

– Редактор и его помощница считают, что не больше двух.

– Может быть, мне показалось, пять. Время, знаете ли, тянется, когда торчишь перед экраном и смотришь на сидящую на толчке накрытую простыней девицу. Что показывают часы на видеозаписи?

– Две минуты восемь секунд.

– Ну вот, вы же знаете, зачем спрашиваете?

– Итак, вы увидели лужицу?

– Да. Заметили, что по полу растекалось что-то темное, блестящее.

– Кровь?

– Откуда нам было знать?

– Могли бы к тому времени догадаться.

– Могли бы. Но это казалось абсолютно невероятным.

– Простыня насквозь пропиталась кровью. Почему вы не заметили?

– Понимаете, простыня была темно-синей. Ночная камера не различила на ней пятна. У нас все простыни темные. Наши психологи считают, что на темном белье заманчивее заниматься любовью.

– И что потом?

– К стыду своему признаюсь, что я закричала.

День двадцать седьмой. 10.00 вечера

Они уже несколько минут находились в парилке и ждали, когда глаза привыкнут к темноте. Но напрасно напрягали зрение: чернота казалась абсолютной.

– Давайте поиграем в «Правду и вызов»,[32] – послышался голос Мун.

– Вызов? – откликнулась Дервла. – Господи помилуй, какой еще вызов? Мы и так разделись догола!

– Есть кое-какие мысли, – хохотнул Газза.

– Оставь их при себе, Газза. – Дервла изо всех сил старалась напустить на себя строгость, что в ее ситуации оказалось совсем не легко. – Я не собираюсь ни с кем из вас трахаться. – В каждом слоге и во всех ее интонациях отчетливее проявился дублинский акцент. Дервла всегда прибегала к говору детства, когда чувствовала себя незащищенной. – Боже, моя мать меня убьет!

– Ну, хорошо, давайте ограничимся правдой, – согласилась Мун. – Кто-нибудь, задайте вопрос.

Из темноты донесся другой голос – резкий и раздраженный:

– Никакого, на хрен, смысла спрашивать у тебя правду, Мун!

Это сказала Сэлли. И ее резкое замечание совсем не соответствовало тону добродушного пьяного балагурства.

– Послушай, Сэлли, – ощетинилась Мун. – Я схохмила, согласна. А ты никак не можешь забыть!

– Девочки, прекратите! Что с вами такое? – проворчал Гарри.

– Спроси у Сэлли, – огрызнулась Мун. – Совсем не понимает шуток.

Сэлли промолчала. Она не забыла и не собиралась забывать. Мун поступила подло: присвоила ужасные страдания изнасилованной и притворилась душевнобольной, чтобы заработать жалкие очки. Когда-нибудь она узнает, какую нанесла ей, Сэлли, обиду.

– Да пошла ты! – заключила Мун.

В парилке возникло движение. Кто-то вышел за порог.

– Кто это? – спросил Хэмиш.

– Кто ушел? – подхватил Джаз.

– Это я, – ответила снаружи Сэлли. – Пошла отлить.

– Не забудь вернуться, – напомнил Джаз. – Иначе мы все проиграем.

– Помню, – успокоила его Сэлли.

В аппаратной наблюдали, как Сэлли вышла из мужской спальни, пересекла гостиную и направилась в туалет. Она не воспользовалась простыней, но это не привело Джеральдину в восторг.

– Недурно, – прогнусавила Тюремщица. – Но зрелище не то. Мы сотню раз видели ее кустистые прелести. Нужно, чтобы Келли или Дервла повернулись к нам передом.

Она устало смотрела на экран.

– Уж лучше бы она проредила свои кущи. Взгляните, к чему такая пышность? Я знавала лесбиянок с прекрасно постриженным лобком.

Фогарти, чтобы отвлечься, потянулся к двухфунтовому пакету шоколадных плиток.

Пока Сэлли отсутствовала, Мун вернулась к прежней теме:

– Ну, так что, поиграем? Задайте какой-нибудь пикантный вопросик.

Как обычно, откликнулся Гарри:

– Хорошо, пусть каждый объявит, с кем из команды он бы потрахался под угрозой смерти.

– С Дервлой, – ответил Джаз как-то слишком поспешно. И был награжден целым хором воплей.

– Джаз торчит от Дервлы! Джаз торчит от Дервлы! – пьяно тянула Келли.

– Премного польщена, Джаз, – ответила девушка. – Но я уже сказала, меня это не интересует.

– Но если бы пришлось, Дерво, – не отставал Гарри, – кого бы ты предпочла?

– Ты должна ответить, – настаивала Мун. – Мы все обязаны отвечать.

– Ну хорошо, хорошо. Пусть будет Джаз. Но только потому, что он оказался джентльменом и назвал меня.

– Я тоже его хочу, – призналась Мун. – Возьму после тебя. Ты такой отпадно соблазнительный, Джаз. Говорю, потому что здесь темно, я надрызгалась и ты не видишь, как я краснею. Но если бы обломилось, я бы вытрахала все твои долбаные мозги. Так что будь здоров, потому что я считаю, что ты классный парень.

– Вытрахала его мозги? – закричал Гарри. – На это понадобится целых десять секунд!

– Ты ревнуешь, Газза, – рявкнул в ответ Джаз. – Потому что счет два – ноль в мою пользу. Два – ноль! Два – ноль! – начал скандировать он.

Вернулась из туалета Сэлли и, сопровождаемая хихиканьем и криками, протиснулась среди обнаженных тел.

– Вот что я тебе скажу, Джаз, – начала она, – слушая тебя и Газзу, я очень рада, что сама лесбиянка.

– Берегись, Джаз, – предупредила Дервла. – Я тоже подумываю, не стоит ли переголосовать.

– А я выбираю Хэмиша! – закричала Келли. – Он врач. Это тоже надо уважать.

Келли, как все другие девушки, кроме Сэлли, положила глаз на Джаза, но хотела загладить перед Хэмишем вину за глупые подозрения после пьяной ночи, которую они провели на сексодроме. И особенно за то, что рассказала о своих подозрениях «Любопытному Тому». Не впрямую, конечно, просто пошла в исповедальню и спросила, не случилось ли с ней чего-нибудь, но все поняли, о чем она беспокоилась, это уж верняк. Нехорошо. Люди могли подумать, что она заподозрила Хэмиша в попытке воспользоваться ее беспомощным состоянием. Неприятная штука, особенно по отношению к врачу. И тем более неприятная, потому что Келли убедилась, что в Камере соития ровным счетом ничего не произошло. Поэтому она решила назвать именно его, чтобы он понял – у нее никаких подозрений.

Хэмиш был взбудоражен. Он заметил неурочную отлучку Келли в исповедальню и сильно забеспокоился. Но теперь понял, что ему нечего опасаться. Келли выбрала его себе в партнеры, но если бы она сомневалась в его поведении, она бы вряд ли так поступила.

– К тому же, – продолжала Келли, – у врачей такие чувствительные руки, а девушкам очень нравятся нежные, любовные прикосновения.

Гарри и Джаз разразились пьяными поздравлениями, а Хэмиш поперхнулся в темноте горячим, солоноватым воздухом. Чувствительные руки… нежные прикосновения… Совпадение или она все знала? Была в сознании и наслаждалась его исследованиями и пальцевым проникновением? Вполне возможно. Ведь Келли – она такая бешеная. Хэмиш улыбнулся широкой счастливой улыбкой, но в темноте ее никто не заметил. Все складывалось хорошо, даже лучше, чем он предполагал. Возможно, ему представится новый шанс с ней поладить.

– Браво, Келли! – воскликнул он. – Я глубоко польщен и в свою очередь выбираю тебя.

– Присоединяюсь, сын мой! – завопил Гарри. – Не в обиду другим девчонкам, но у нее такие обалденные сиськи.

– Забудь и думать. Я не любитель групповухи.

– Вы только послушайте этих типов, – расхохоталась Келли. – Они сейчас из-за меня подерутся. Очень романтично. – По тому, как она говорила, чувствовалось, что она здорово набралась.

– Теперь давай ты, Сэлли, – предложил Джаз. – Кого бы ты предпочла?

– Дервлу – спокойно ответила она. – Мы составили бы прелестную пару на следующем гей-параде.

– Я в восторге и польщена, – отозвалась откуда-то из темноты Дервла. – И если подхожу к тебе в компанию, согласна без дальнейших церемоний.

– Здорово! – выкрикнул Гарри. – Можно мне поглазеть?

– Итак, Дерво, тебя выбрали двое, – подытожил Джаз. – Убедительный счет, девочка. Такой же, как у папы Джаза.

– А разве голосование лесбы считается? – гаркнул Газза. – Я не гомо – ну этот, как его там, ничего подобного, но полагал, что они в другой категории.

– Абсолютная чушь, – прервала его Дервла. – И если на то пошло, ты именно тот самый «гомо как его там».

– Ничего подобного! – начал защищаться Гарри. – Я сам большой ценитель лесбийской любви. Могу смотреть целый день. У меня отличная коллекция порно, если кого заинтересует, когда мы выйдем. Все серии «Секс-оргии». А ты кого выбираешь, Дэвид?

– С кем заниматься сексом из нашей маленькой компании? – В непроглядной черноте парилки голос Дэвида прозвучал впервые. – А зачем с кем-то еще, а не с самим собой? Для меня секс без любви и привязанности ничто. Но вы же знаете, что больше всего на свете я люблю moi.[33]

Как и рассчитывал Дэвид, все рассмеялись. Он прекрасно сознавал, что должен казаться зрителям самовлюбленным. Он всегда казался самовлюбленным, потому что был самовлюбленным на самом деле. Но его тщеславие одновременно раздражало и очаровывало. В том, как он себя любил, было нечто привлекательное или по крайней мере комичное. И Дэвид надеялся, что эта черта будет ему на руку в доме. В жизни все складывалось так: он был человеком, которого не любили, потом стал тем, кого любили не любить, и, наконец, тем, кого не любили за то, что не могли не любить. Сложное уравнение. Но оно доказало свою действенность. И Дэвид верил, что эта любовь-ненависть и ненависть-любовь сработает на телезрителя. Он рассчитывал, что шутка по поводу секса (если она попадет в эфир) возвысит его в глазах голосующей публики. Дэвид был искушенным актером и понимал: если твердить людям, что сам прекрасно сознает, насколько самовлюблен, он больше понравится публике.

– Недурно, недурно, – проворчала Джеральдина, скрючившись над монтажным столом. – По крайней мере, хотя бы заговорили о сексе. Можно надергать материала для эфира. Мне понравилась рукоблудная шутка Дэвида. Он набирает очки. Готова поставить несколько фунтов, что парень войдет в финальную тройку. Что на это скажете?

– Остается надеяться, что они будут разговаривать так же громко, – отозвался один из звукорежиссеров. – Не забывайте, что на них нет радиомикрофонов. Мы полагаемся только на потолочные.

– Помню. Но что было делать? Не цеплять же аккумуляторы на голеньких. Да и микрофоны ни на что не повесишь.

– Ну, хорошо, проехали, – подстегнула товарищей Мун. – Какой следующий вопрос? Давайте задам я! Кто-нибудь из нас платил когда-нибудь за то, что занимался сексом?

– А то! – расхохотался Гарри. – Сколько раз! Отваливал любимой подружке, потому что признавался, что накануне оттарабанил ее сестру или приятельницу.

– Я не о том. Вы платили за удовлетворение? Проститутке или наемному трахалыцику? – Следующее замечание Мун показало, почему она проявила такой интерес к этой теме. – Не знаю, как вы, а я собой приторговывала.

Ее откровение вызвало у остальных явный интерес.

– Я нисколько этим не горжусь, но мне нужны были деньги. Я занималась гуманитарными и общественными дисциплинами в Престонском универе, когда он был еще политехом, а стипендии не платили. И подумала: какого хрена всю ночь торчать за стойкой, когда можно заколотить те же самые бабки, повалявшись двадцать минут на спине.

Все слушали с явным удовольствием.

Все, кроме Сэлли, которая терпеть не могла Мун за ее бахвальство и выдумки. Кому какое дело до того, что эта тварь – проститутка? К тому же Сэлли не верила ее россказням. Больше Мун не сделает из нее дурочку.

– А я снималась в порно, – начала Келли. – Только не знаю, можно ли считать, что я получала деньги за секс?

– Зависит от того, что ты делала перед камерой, – рассудил Гарри. – У меня есть фильм, называется «100 актов». Вы не поверите, но это правда – одна деваха натягивает сто мужиков в ряд. Я сам не верил, пока не увидел. Одного за другим: «Следующий, сынок, туда-сюда, перепихнулись, пошли дальше».

– Не может быть! – удивилась Дервла. – Никто не выдержит трахаться сто раз без передышки.

– Честно! Там все взаправду – кошерно-чисто – судьи с папками и все такое прочее. Девчонка в натуре обработала сотню. Я ее зауважал.

– А я никогда не занималась любовью перед камерой, – призналась Келли. – И не смогла бы. Эти порноактеры все такие сальные. Ужас! Меня снимали только в массовке – две девицы на заднем плане целуют соски, вот и все. Смех. Хотя многие играют по-настоящему: ласкаются, лижутся, трахаются. Заглавный герой, не поверите, – одновременно и драл, и давал!

– Воображаю, как нелегко поймать нужный ритм, – предположил Джаз. – Необходим метроном. А иначе – сбой!

– Хрен поймешь, что происходит: то ли ты вставляешь, то ли из тебя вынимают, – заржал Гарри. И все грохнули вместе с ним.

Кроме Дэвида. Как далеко она намерена зайти, думал он и сжимал от напряжения кулаки. Кчему она клонит?

Его звали Борисом Хреном, и это он стоял рядом с теми девчонками, демонстрируя сложный секс. Невероятно! Пот давно лил с него ручьями. Неужели она проболтается? Неужели эта безмозглая стерва собирается его выдать? Так и подмывало протянуть в темноте руку и зажать ее губастый раззявленный рот. Заткнуть кулаком, сунуть кляп, пока не поздно, утихомирить.

Дэвид чувствовал, что реплики Келли направлены против него, – подлый удар. Он только-только стал забывать те произнесенные шепотом в ванне слова. Келли его узнала, и это глубоко его потрясло. Но проходили дни, она не напоминала о своем открытии, он стал успокаиваться. Решил, что недослышал, недопонял… Или, по крайней мере, поверил, что она сохранит все в секрете.

И вот…

Она его мучила, смеялась над ним, показывала, что знает тайну, которая способна разрушить его мечты.

А Дэвид грезил только об одном – о сцене. Он мечтал стать актером, конечно, признанным, настоящей звездой. После Королевской академии театрального искусства показалось, что цель близка. Он завоевывал призы, получил первые достойные роли, и о его таланте заговорили влиятельные театральные агенты. Но все как-то быстро кончилось. Другие выпускники его класса пробились в Национальный театр,[34] в Королевскую шекспировскую труппу[35] или даже в Голливуд. А пламя Дэвида вспыхнуло и погасло.

Однако в глубине души он все еще верил, что поднимется. Он был хорошим актером и обладал талантом, который нельзя не заметить. И еще он был красивым, до боли красивым. Требовалось одно – толчок Поэтому Дэвид попросился в шоу «Под домашним арестом». Он понимал, что это отчаянный финальный гамбит, но на поверку он был вполне отчаянным человеком.

У него появится телевизионное имя, и это наверняка куда-нибудь откроет дорогу: например, к выигрышной заглавной шекспировской роли в «Глазго ситизенз» или «Западнойоркширской труппе». И если появятся положительные отзывы, недолго ждать переезда в Лондон. А потом… а потом – вперед!

Вперед – догонять паршивцев с его курса, которым повезло гораздо больше, чем ему. Вперед – снова обрести способность открывать театральные издания и не костерить любую статью, где пишут об очередном проходимце, который на десять лет моложе его, но успел совершить переворот в искусстве, потому что поставил Шекспира под навесом на Собачьем острове.[36]

Но ничего этого не случится, если станет известно, что Дэвид Далгейш, актер, художник и человек, который отказывается от любой недостойной его таланта работы, не кто иной, как Борис Хрен и Оливия Ньютон Давала!

Он сделается посмешищем. От ярлыка «порнозвезда» невозможно избавиться. Особенно после его ролей – синтетического героя трахалыцика и давалы. Конечно, конечно, никто не спорит: немного скандальной славы Поланского и Кена Рассела никому не повредит в начале карьеры. Можно безнаказанно обнажать молодую задницу перед именитым режиссером; это стало даже считаться шиком. Не возбраняется, особенно если это юная, миловидная девушка, сняться в пристойной эротической картине, вроде восхитительной «Леди Чаттерлей», или сыграть героиню без корсета «Фанни Хилл».[37]

Но одиннадцатая «Секс-оргия» никому даром не пройдет.

И «Человек-елдак» тоже!

А еще был «Пикник с киской»!

Дэвид лихорадочно прикидывал, где могла сидеть Келли. В удушающей черноте парилки невозможно было разобраться. Ему пришло в голову: стоит протянуть руку – можно ее задушить, и никто ничего не заметит.

А стерва бы наконец заткнулась.

Однако затыкать Келли не понадобилось. Время шло, но она не возвращалась к его тайне. Посмеялась, помучила и перестала. Ей казалось, что Дэвид заслуживал легкой подковырки. И Келли совершенно не представляла, какую бурю чувств вызвала в его душе.

А разговор между тем продолжался – пьяная, неуклюжая игра после моря выпитого и океана пролитого спиртного, когда пластиковая бутылка в темноте переходила из рук в руки. Алкоголь просачивался между досками пола и шипел на калориферах. Парилка превращалась в мокрую баню, где вместо водного пара клубились алкогольные облака.

Дэвид начал слегка успокаиваться. Но только чуть-чуть. Он решил, что Келли его предупреждала: относись ко мне по-дружески и не голосуй против. Показала, что обладает оружием, способным уничтожить его будущее, и готова в любой момент его применить. Что ж, если так, думал Дэвид, она затеяла опасную игру. Он – человек гордый. И не позволит себя шантажировать, особенно такому никому не известному ничтожеству, как Келли. Но на этот раз придется стерпеть.

Кутеж продолжался. Все пели и шутили, остроты становились все откровеннее – настолько, что даже Джеральдина не решилась бы дать их в эфир. Атмосфера приземлялась и одновременно накалялась: спиртное, жара и темнота сделали свое дело – «арестанты» становились вальяжнее и распущеннее. Контроль над собой испарялся, как капли спиртного на калориферах.

– О'кей, давайте посмотрим, насколько хорошо мы знаем друг друга, – предложил Джаз хриплым, заплетающимся голосом. – Мы все тут в одной куче, так? Пусть каждый пошарит левой рукой и, когда дотронется до соседа, определит, кто сидит с ним рядом. Только, чур, – молчок!

Его предложение было встречено бурным, пьяным восторгом. Одна Дервла немного сомневалась, но не решилась пойти против всех – не хотела, чтобы ее сочли ханжой и кайфоломщицей и дружно проголосовали против.

– Решено! – продолжал Джаз. – Но я говорю и поэтому засветился, как победитель на Дерби. Однако хочу, чтобы меня узнали не по голосу, а по болту. Поэтому немного передвинусь и перемешаюсь с вами. Лады? Ну, вот так. Это мои последние слова…

Снова послышались пьяные крики и вопли, когда его гладкое, тугое, вспотевшее тело вклинилось в скользкую плотную группу.

Наблюдатели в режиссерском бункере не сумели сдержать возбужденных возгласов. Полупрозрачный полиэтилен парилки вспучивался и прогибался. И за ним в призрачном голубоватом свете камер ночного видения возникали легко различимые детали: локти, головы, задницы – аппетитные, возбуждающие задницы. Все ждали начала настоящей оргии.

– Надо было повесить прозрачный пластик, – посетовала Джеральдина. – Им теперь все равно, кроме этой чертовой святоши Дервлы.

– Не согласен, – возразил Фогарти. – Во-первых, мы не смогли бы включить эти кадры в эфир. Во-вторых, пластик все равно бы запотел изнутри. И в-третьих, заводит как раз анонимность. Ни нам, ни им не известно, кто есть кто.

– Если мне потребуется твое мнение, Боб, я тебя спрошу, – отрезала Джеральдина.

Степень возбуждения в парилке сравнялась с плотностью тьмы. Дервла почувствовала, как мимо нее проскользнул Джаз, – ощутила прикосновение его каменных мускулов и шелковистой кожи.

«Боже, – подумала она, – он ведь ползет мимо».

Джаз полз и изображал змею: шипел и извивался. Дервла почувствовала его тугой пресс. А потом пенис мазнул ее по бедру – большой, тяжелый и полунапряженный. Она не устояла: подставила ладонь, чтобы он скользнул прямо по ней.

А затем легонько сжала в кулаке. И пришла в восторг оттого, что под покровом угольно-черной тьмы делала такие ужасные вещи. Джаз перестал шипеть и извиваться, и вскоре то, что поймала Дервла, стало плотным и горячим. И в этот миг исчез разящий пивом хохмогон, пустобрех и бесшабашный задира, зато появился греческий или римский бог – живое воплощение восхитительных произведений искусства, которые Дервла видела летом в Европе. Сказочный ночной гений любви.

Потом прозвучал его голос. Несомненно, его:

– Это ты, Келли, – такая проказница?

– Что ты сказал? – спросила Келли с другой стороны.

– Выходит, не ты.

Дервла судорожно всхлипнула, поражаясь собственному бесстыдству. Она держала в руке его пенис. Невероятно! Как теперь с ним встретиться за завтраком? Никто ничего подобного от нее не ожидал – от леди Совершенства, от самой паиньки в компании. А если он ее узнает?

И он ее узнал.

Дервлу выдал ее судорожный вздох. Даже среди шума других голосов Джаз определил, кто это…

– Когда мне улыбались ирландские глаза… – промурлыкал он начало старой песенки.

Даже в темноте Дервла почувствовала, как сильно запылали ее щеки. Не хватало только, чтобы он рассказал «Любопытному Тому»! Что, если Джаз отправится в исповедальню и объявит на всю страну, что Дервла тискала его член, пока не наступила эрекция? На этом ее мысли прервал раскатистый хохот Гарри.

– Хорошо, что с нами нет Воггла!

Все дружно взвизгнули. Какая бредовая, чумовая мысль – запустить к ним в парилку Воггла. Нюхнуть его вонь, потереться о него.

Дервла рассмеялась вместе со всеми и внезапно перестала стесняться. Наоборот, ощутила гордость, что Джаз сейчас с ней. Пусть рассказывает! Девушка понимала, что остальные считают ее ханжой. И зрители наверняка тоже. Ей совсем не повредит, если этот дистиллированный имидж сдобрить капелькой грубовато-добродушной, пикантной вольности. Джаз считал ее красивой и часто об этом говорил. Дервла на самом деле была красивой. Так почему не потискать его за член? Ему это нравится. Если честно, ей тоже – просто потряс! От ощущения огромного, в бугристых венах, едва помещавшегося в ее маленькой ладони мужского пениса переворачивалось нутро. И когда смех после выступления Гарри стих, Дервла громко спросила:

– Эй, Джаз, это твоя висюлька?

– К вашим услугам, леди, – так же громко ответил он, и все снова покатились от хохота, – в любой момент.

Находившийся в зеркальном коридоре оператор дернулся, будто его ударило током. Ларри Карлайл следил за входом в парилку через открытую дверь мужской спальни с противоположной стороны гостиной. От нечаянного толчка объектив задрался и секунду-другую не показывал ничего, кроме потолка. Ларри крупно повезло, что в аппаратной никто не обратил внимания на сигнал его камеры: все впились глазами в мониторы камер дистанционного управления, которые передавали изображение темной парилки. Карлайл поспешно привел свою камеру в порядок и направил видоискатель на объект.

Но приходилось сдерживать дрожь в руках, которые едва справлялись с кнопками управления. Карлайла душил горький гнев. Его девушка за зеркалом – такая потрясающая, такая стыдливая, – которая так старалась, чтобы, не дай бог, чего-нибудь ему не показать, ухватилась за член черномазого. Чудовищно! Отвратительно! Это было предательством их чистых отношений. «Арестанты» смеялись, кричали, вопили. Никто бы не поверил, что Дервла первая перейдет черту. Ее смелость подхлестнула остальных и придала игре настоящий кураж.

Самые сообразительные в парилке поняли, что неожиданная сексуальность ирландки – умная уловка для зрителей. Ничто так сильно не пробуждает интерес, как сюрпризы, особенно если сюрпризы связаны с сексом. И Мун, и Хэмиш, и Гарри, и Дэвид видели, что Дервла подняла ставки. Так что приходилось принимать ее игру.

Мун тут же решила, что признается в исповедальне, будто имела в парилке связь, но с кем – не поняла. Не важно, случится что-нибудь на самом деле или нет. Хотя надеялась, что все впереди, потому что касания и ощупывания возобновились с новой страстью.

– Ну что, мы играем или нет? – крикнул Джаз.

– Играем! – раздался ответ.

– Лады, тогда вперед! Перемешаемся как следует, но молчок! А потом потрогаем соседа и постараемся определить, кто он такой!

Снова крики и хохот – всех захлестнуло пьяное вожделение.

Хэмиш был почти вне себя от возбуждения. Как и Мун, он решил принять участие в программе ради секса: с кем-нибудь сойтись, но так, чтобы потом узнала вся страна. Лучше бы с Келли. Но, говоря по совести, подошла бы любая. Чья-то рука коснулась его спины, нежно прошлась по позвоночнику, погладила поясницу. Ну что, повернуться и взять вот эту?

– Сэлли, ты? – послышался шепот Дэвида.

– Ты слишком зажился в этом доме, приятель, – так же шепотом ответил Хэмиш.

Дэвид отдернул руку так, словно прикоснулся к раскаленной плите.

– Ш-ш-ш, – предостерег их откуда-то Джаз.

Дэвид почувствовал раздражение. Ошибка ставила его под удар. Неужели и Келли слышала? Все его сомнения вспыхнули с новой силой. Еще подумает, что Борису Хрену без разницы, с кем миловаться, и посмеется в темноте. Неужели все-таки расскажет? Вдруг возьмет и неожиданно сболтнет? Дэвиду захотелось выскочить из парилки и убежать. Но это могло спровоцировать Келли.

«Смотрите-ка, – скажет она, – он совсем не переносит секса. А я считала, что секс ему по душе».

«Не по душе, а по жопе», – поправит Гарри, когда она все объяснит. И он станет посмешищем на всю страну.

Нет, уж лучше не рыпаться. Дэвид нащупал пластиковую бутылку Джеральдины с крепким, теплым спиртным и сделал большой глоток.

А Хэмиш не собирался повторять его ошибки. У него под рукой оказалось явно женское бедро: мягкое, податливое, не слишком мускулистое. Келли? Возможно. Но с тем же успехом оно могло принадлежать и Дервле, и Мун. К счастью, не Сэлли. Для Дервлы, пожалуй, маловато, но определенно сказать невозможно. Чье бы ни было бедро, Хэмиш тискал его с удовольствием. Ему стало намного легче после недавнего дружеского шага Келли, и теперь он увлеченно отдавался игре.

Ладонь скользнула с внешней на внутреннюю сторону бедра. Кожа показалась горячей и липкой и словно бы приставала к пальцам. Хэмиш понял, это кто угодно, только не Дервла. Дрогнула другая нога незнакомки и коснулась тыльной стороны его ладони. Губы Хэмиша нежно потерлись о плечо и сложились в поцелуе.

Хэмиш почувствовал, как сзади кто-то потянулся к нему и погладил по ягодицам, но не обратил внимания. Он хотел только ту, которую обнимал.

Келли была уже очень пьяна, как неделю назад, когда отключилась. Не нагрузившись, она бы не решилась войти в парилку, хотя прекрасно понимала, что в этом случае наверняка бы потеряла шанс выиграть. Она не чувствовала собственного тела, будто воспарила над ним. А чья-то рука ласкала не ее, а какую-то другую Келли. Приятное ощущение. Такое каждый раз возникало у нее в моменты любви. Может быть, потому, что Келли занималась любовью только на взводе. Она любила секс. Но каждый раз в итоге жалела, что любила недостаточно. В душе девушка знала, что отсутствующей составляющей ощущений была любовь. И еще она знала, что любовь необходимо ждать, потому что ее невозможно запланировать.

Рука осмелела и поднялась по бедру выше. Келли это, пожалуй, понравилось, хотя она знала, что вскоре преградит ей дорогу. Но, с другой стороны, почему бы не позволить незнакомцу поиграть? Разве ты не такая? Не девочка-шик? Не лезешь вон из кожи, чтобы стать крутой? Не сходишь от этого с ума? Ты ищешь острых ощущений и никогда не станешь портить кайф остальным.

Рука достигла самого интимного места. Пора останавливать. Но Келли этого не сделала. Что-то ее отвлекло, шевельнулось в памяти.

Хэмиш нащупал в складках сокровенной плоти маленькое металлическое кольцо. Теперь он понял, кого обнимал: именно ту, которую жаждал больше других, ту, которая во время игры выбрала его в качестве возможного партнера. Что ж, время пришло. Он получил свой шанс.

Тихонько трогая кольцо и радостно улыбаясь, Хэмиш прошептал:

– Келли.

И в этот миг обоих пронзила догадка.

Келли отлично помнила, что никому, даже девочкам, не рассказывала об интимном пирсинге. Придерживала информацию, чтобы блеснуть в критический момент игры.

Но вот незнакомец нащупал заветную вещицу и в тот же миг голосом Хэмиша – это был, без сомнения, он – назвал Келли по имени. Девушку осенило: подонок трогал ее интимные места раньше. Смутные подозрения, мучившие ее на утро пробуждения в ужасной Камере соития, превратились в неопровержимые факты.

– Боже! – выдохнула она, больше пораженная, чем рассерженная. – Ты меня лапал, когда я лежала в отключке! Залезал пальцами! И поэтому знаешь про кольцо!

Келли говорила шепотом, пытаясь побороть потрясение открытия. А остальные увлеченно занимались своими делами.

Никто ее не слышал. Абсолютно никто.

Кроме Хэмиша, который, проговорившись, в ту же секунду понял, что два роковых слога «Келли» выдали страшную тайну. И эту ошибку уже никак не поправить.

– Пожалуйста, – попросил он на ухо девушку, – не говори никому.

Но по тому, как отпрянула от него Келли, Хэмиш понял, что она непременно расскажет. А почему бы и нет? Расскажет всем им. Расскажет всему миру. И с Хэмишем будет покончено. Конечно, он станет отрицать: мол, она наговаривает. Но Келли нравится людям – поверят ей, а не ему. В лучшем случае его ждет позор на всю страну В худшем – суд за попытку изнасилования. Путем пальцевого проникновения. Она погубит его карьеру – это точно. Скандалы и профессия врача несовместимы. Никакая женщина больше не доверит ему своего тела.

Хэмиш чуть не рассмеялся. Другие сейчас, как мерзкие скоты, лапают друг друга гуртом, а ему грозит преследование за сексуальное насилие. От злости чернота парилки побагровела в глазах. Стерва! Отвратительная стерва! Ей понравилось, как он трогает ее везде. Но она, не задумываясь, угробит его, потому что он щупал ее раньше!

Его чувство совпадало с чувствами Келли. Девушка кипела от злости и отвращения. Ее затошнило. Сукин сын пристроился к ней, пока она отрубилась. Лазил пальцами внутрь. Изнасиловал или нет? Мог вполне! Но, скорее всего, не решился – так подсказывала ей интуиция. Она бы непременно узнала. А если да? Если все-таки изнасиловал, просто проявил осторожность? Келли вспомнила, с каким мерзким ощущением проснулась в то утро. И непреодолимую потребность немедленно окунуться в бассейн. Неужели он в нее входил? Келли понимала, что никогда об этом не узнает.

– Пожалуйста, не говори, – повторил Хэмиш и неожиданно зажал ей ладонью рот.

Келли рванулась прочь и стала продираться меж потных хохочущих тел, пытаясь нащупать клапан выхода.

«Рвет когти, – подумал Хэмиш. – Что задумала эта сука?»

Дэвид тоже понял, что именно Келли выбирается из парилки. Та самая женщина, в чьих руках его судьба… Зло посмеявшаяся над ним стерва. Что у нее на уме? Что она собирается делать?

Когда Келли пыталась переползти через Дервлу, та услышала ее дыхание и поняла, кто с ней рядом. Дервле показалось, что соперница торжествует. Но почему? Она вспомнила последние строки на зеркале. Келли была по-прежнему впереди. Может быть, знала, что побеждает? И поэтому ликовала? Дервла разозлилась на перебежавшую дорогу молоденькую тупицу. Что особенного в этой Келли? Красотой не блещет, душонка – так себе, одевается безвкусно и все-таки неизменно держит первое место. Прежняя уверенность Дервлы, что ей удастся переиграть соперницу, куда-то исчезла. Нет, в итоге победит не она, а эта самая Келли. Заграбастает славу и полмиллиона фунтов. Полмиллиона, о которых Дервла втайне мечтала с того дня, как приняли ее заявление. Полмиллиона, которые могут спасти от катастрофы отца и мать и любимых младших сестренок.

Что происходит? гадала Дервла. Почему Келли так внезапно и так поспешно покидает парилку?

А Сэлли с самой первой минуты забилась в дальний угол и отпихивала от себя руки и ноги, которые вторгались в ее пространство. И точно так же поступила с Келли – оттолкнула подальше, но при этом подумала: «Девчонка спешит отсюда удрать». От этой мысли, несмотря на жару, у нее в жилах застыла кровь. Всплыло воспоминание: единственный случай, когда она разговаривала с матерью – через интерком из-за стеклянного экрана.

«Не могу сказать, почему такие, как я, совершают подобные вещи, – прохрустел в динамике материнский голос. – Возникает ощущение, что тебя засунули в черный ящик и там на тебя накатывает».

Сэлли внезапно почудилось, что она знает, о чем говорила мать. Ее тоже запихнули в черный ящик. Но этот ящик был настоящим.

Газза, как и Сэлли, тоже узнал беглянку. Он тщательно скрывал свои чувства, но в глубине души твердо решил разобраться с Келли – здесь, в доме, или после на воле. Он отомстит за своего малыша, за своего чудесного Рикки. И за то, что она на всю страну выставила его, Гарри, себялюбивым хапугой и никчемным папашей, которому начхать на собственного сына, – ведь именно это она имела в виду. Что ж, рано или поздно он ей покажет. Но чем раньше, тем лучше.

Келли выбралась из груды тел, раздвинула клапан и оказалась снаружи. От свежего прохладного воздуха закружилась голова. И, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь, она кинулась в туалет. А через несколько минут Джеральдина и ее команда увидели, как из парилки появилась закутанная в простыню фигура и последовала за Келли. Но по дороге завернула на кухню за ножом. Потом произошло убийство.

День двадцать седьмой 11.46 вечера

– Боже, только не это!

Все знали, что не в обычае Джеральдины молить кого-то о помощи, и уж тем более Всевышнего, но обстоятельства складывались самым невероятным образом. На полу вокруг Келли внезапно возникла лужица и стала быстро растекаться.

– Фогарти, Пру и ты – со мной! – бросила она троим подчиненным. – Остальные остаются на местах!

Троица кинулась по лестнице в тоннель, который проходил подо рвом и связывал производственные помещения непосредственно с домом. Из тоннеля был выход в зеркальный коридор, а оттуда открывались двери в любую комнату.

Дежурный оператор Ларри Карлайл услышал шум у себя за спиной. Потом он объяснил полиции, что подумал о появившемся до срока сменщике и уже повернулся сказать, чтобы напарник не торопился и так сильно не топал, но в этот миг мимо пронеслась Тюремщица с половиной режиссерской команды.

– Через кладовую! – громогласно приказала Джеральдина, и спустя секунду они щурились на режущий свет внутренних помещений. Позже телевизионщики вспоминали, что даже в состоянии паники, войдя в дом, испытали странное чувство. С тех пор, как там обосновались подопечные, никто из режиссерской команды не переступал его порога. И теперь они ощутили себя учеными, которые оказались в одной чашке Петри с насекомыми, которых изучали.

Джеральдина набрала в легкие побольше воздуха и открыла дверь в туалет.

День двадцать восьмой. 7.20 вечера

– Почему вы сбросили простыню? – спросил инспектор Колридж – Вы должны были знать, что на месте преступления нельзя ничего трогать.

– Но я также знала, что нельзя оставлять раненую без помощи, и понятия не имела, что она умерла. Я вообще не представляла, что произошло преступление. Не соображала ничего, кроме одного, что кругом кровь или нечто похожее на кровь. Пытаясь вспомнить, о чем я тогда подумала, могу сказать: наполовину надеялась, что все это – шутка. Решила, что ребятки разыграли меня, отомстив за то, что я их подставила с Вогглом.

Колридж нажал на «воспроизведение», и на экране появилась маленькая группка стоявших у входа в туалет телевизионщиков и внутри – стаскивавшая с трупа простыню Тюремщица. Келли по-прежнему сидела на унитазе, но настолько сгорбилась, что плечи покоились на коленях. На полу растекалась лужа крови, которая струилась из ран на шее и на голове. А посередине лужи – обнаженные ступни Келли: островок телесного цвета в красном море бордового.

Но самое страшное – рукоятка кухонного ножа. Лезвие было в черепе, а рукоять торчала из головы.

– Все казалось таким нелепым, – продолжала Джеральдина. – Словно убийство в мультяшках. На секунду мне почудилось, что передо мной Телепузик. Что меня дурят.

День двадцать седьмой. 11.47 вечера

– Дай мобильник! – рявкнула Джеральдина, повернувшись к Фогарти. Голос звучал все так же пронзительно, но стал значительно ровнее.

– Что? Что ты сказала? – Боб не сводил глаз с пугающей красной лужи и торчавшего из головы убитой ножа.

– Давай сюда мобилу, мудак малахольный! – Она сама вырвала из чехла у него на поясе маленькую «Нокию».

Но не смогла включить – настолько дрожала рука. Джеральдина подняла глаза на объектив камеры дистанционного управления, которая продолжала бесстрастно регистрировать все происходящее.

– Эй, там, в аппаратной… кто-нибудь, вызовите чертову полицию! Или вы, кто пялится в Интернете, сделайте полезную вещь хоть раз в жизни, вызовите чертову полицию!

Так мир узнал о самом загадочном и самом «зрелищном» преступлении: тысячи пользователей Интернета бросились набирать номер полиции и, не сумев пробиться, сообщили о трагедии журналистам.

А в это время на месте преступления Джеральдина не могла сообразить, что ей делать.

– Она… умерла? – промямлила Пру. Она выглядывала из-за плеча Боба Фогарти, изо всех сил стараясь справиться с подкатывавшей к горлу тошнотой.

– Догадливая ты моя, – буркнула Тюремщица. – Как ей не умереть, если в ее сраных мозгах застрял тесак?

– Все равно, хорошо бы проверить…

– Вот иди и проверяй.

Однако Келли прервала их споры о состоянии своего здоровья – она сползла с унитаза и рухнула на пол. Сначала под тяжестью головы тело подалось вперед, опустилось на колени, а затем ничком повалилось вниз. Рукоять ножа ударилась о пол, и от этого лезвие на пару дюймов глубже погрузилось в мозг, словно его забили туда молотком. Раздался хруст – Фогарти и Пру затошнило.

– Офигеть можно! – гаркнула Джеральдина. – Заблюете все место преступления. Полиция будет премного благодарна. – Наверное, она вспомнила, что на них смотрят и их судят тысячи людей, потому что опять повернулась к камере. – Эй, там, в аппаратной, вырубите интернет-трансляцию. Это им не фильм ужасов.

Но ужасы продолжались. Они только-только начались.

– Что, черт возьми, происходит? – В дверях мужской спальни появился Джаз. Простыня прилипла к его точеному, смуглому, потному телу, отчего он стал напоминать недавнюю грезу Дервлы – озадаченного греческого бога на вершине Олимпа. И не сумел бы выглядеть комичнее и нелепее, даже если бы сильно постарался.

Ослепленный ярким светом, Джаз таращился на пришельцев, которые вторглись в дом, где несколько недель абсолютными хозяевами были он и его товарищи.

Из-за спины Джаза показалась Дервла. Она тоже обернулась простыней и выглядела настолько же неуместно: во все глаза смотрела на повседневно одетых незваных гостей. Создавалось впечатление, что к месту дорожного происшествия явилась группа студентов с «древнеримской» вечеринки.

Джеральдина почувствовала, что ситуация выходит из-под контроля. Она терпеть не могла ситуаций, которые выходят из-под контроля, и слыла приверженцем классической фразы «Все под контролем».

– Джейсон! Дервла! – рявкнула она. – Возвращайтесь в мужскую спальню!

– Что случилось? – повторила Дервла. По счастью, ни она, ни Джаз не видели, что творилось в туалете. Ужасающее зрелище загораживали спины телевизионщиков.

– Приказывает «Любопытный Том»! – снова закричала Тюремщица. – У нас происшествие. Всем игрокам немедленно вернуться в мужскую спальню и находиться там, пока не последует других указаний! Быстро!

Как ни странно, но оба сразу подчинились приказу – настолько укоренилось в них самоощущение «арестантов». Они возвратились в темную спальню, где один за другим из парилки вылезали их голые смущенные товарищи.

– Что там такое? – спросил Дэвид.

– Не знаю, – ответила Дервла. – Велено оставаться здесь.

В аппаратной кто-то надумал включить освещение, и «арестанты» буквально попали в потоки света потолочных плафонов. Голые люди стояли у покинутой парилки, растерянно моргая друг на друга, и тянулись к простыням, одеялам, полотенцам – только бы прикрыть наготу. И от воспоминаний о двух последних часах безумия их и без того раскрасневшиеся лица багровели еще сильнее. Словно всем им было по четырнадцать лет и родители застали их за коллективным петтингом.

– О боже, как глупо мы выглядим, – пробормотала Дервла.

А за пределами спальни Джеральдина старалась взять ситуацию в свои руки. Позже все согласились, что, несмотря на потрясение, она действовала на удивление хладнокровно.

Загнав всех подопечных в одну комнату, Тюремщица приказала подчиненным удалиться тем же путем, которым пришли, чтобы как можно меньше нарушать картину преступления.

– Мы будем находиться в зеркальном коридоре, – сказала она. – И там дожидаться прихода копов.

День двадцать восьмой. 6.00 утра

Когда через шесть часов Колридж покинул место преступления, на хмуром, не по сезону дождливом небе занимался рассвет.

Убийственная погода, подумал инспектор. Казалось, что все расследования тяжких преступлений начинались в такую же слякоть. Это, конечно, было не так. Ведь и давние школьные каникулы не все от начала и до конца озаряло безоблачное солнце. Но у Колриджа имелась хоть не очень убедительная, но все же теория, что пламя убийства возгорается при определенном атмосферном давлении. А опыт подсказывал, что заранее замышляемые преступления, как правило, совершаются в четырех стенах.

Из-за полицейского ограждения сверкнули сотни фотовспышек Несколько секунд Колридж искренне недоумевал, кто вызвал столь огромный интерес, и вдруг догадался, что снимали именно его. Он сделал вид, будто не имел понятия, что стал объектом фотографов, и сквозь серебристое марево равнодушного дождя и сверкающих всполохов проследовал к машине.

Хупер поджидал его с ворохом утренних газет.

– Везде примерно одно и то же, – сообщил он.

Инспектор посмотрел на восемь портретов: семь рядом, один чуть поодаль. Он только что встречался с обладателями этих лиц. Со всеми, кроме Келли. С ней – нет, поскольку вряд ли можно сказать, что встречался с трупом. Глядя на скрючившуюся в туалете несчастную женщину с ножом в голове, на ее приклеившиеся к полу колени в луже застывшей крови, Колридж почувствовал, как нестерпимо хочется найти ее убийцу. Он не переносил жестокости. Не мог к ней привыкнуть. Жестокость пугала и ослабляла веру. Колридж не мог объяснить, почему премудрый Бог попустил подобное изуверство. Неисповедимы пути Господни, конечно, все дело в этом. Сие выше понимания человека, и человеку не дано проникнуть в помыслы Творца. Однако такие моменты в работе инспектора не способствовали укреплению веры.

Сержант Хупер тоже ненавидел насилие, но не привык задумываться о том, почему Господу угодно допускать все эти ужасы. Он находил утешение в глупой браваде. Сержант уже решил, что расскажет женщинам-констеблям, что Келли выглядела вроде Телепузика, только вместо антенны с ножом на макушке. Нечто подобное приходило в голову Тюремщице. Хорошо, что Хупер не решился на подобное сравнение в присутствии инспектора. Иначе он бы недолго продержался в команде старика.

День двадцать восьмой. 2.35 ночи

Звонок поступил в час пятнадцать. В два тридцать они прибыли на место преступления и обнаружили, что роковая ошибка уже свершилась.

– Вы разрешили им вымыться? – Знавшим инспектора коллегам показалось, что Колридж почти кричал.

– Они потели больше двух часов, сэр, – оправдывался дежурный полицейский. – Я их как следует осмотрел. А женщин – одна из моих сотрудниц.

– Что значит «осмотрели»?

– Искал кровь, сэр. Я хотел сказать, красные пятна и нечто подобное. И ничего не нашел. Уверяю вас, мы хорошо проверили. Даже под ногтями и все такое. И конечно, простыню. Там было несколько капель.

– Естественно. Это кровь жертвы. Да, у нас нет проблем с установлением личности убитой. Вот она, перед нами, приклеилась к полу в туалете. Но вы запамятовали, что мы ищем ее убийцу. И позволили подозреваемым вымыться!

Дальнейшие выяснения не имели смысла. Расследованию нанесен непоправимый ущерб. Но инспектор не слишком волновался. Все события были записаны на видеопленку, все подозреваемые на месте, улики сосредоточены в одном доме. Колридж и представить себе не мог, сколько времени уйдет на поиски истины.

– Заморочка не в напряг, – прокомментировал Хупер.

– Как? – переспросил Колридж.

– Легкий случай, – объяснил сержант.

– Почему бы так и не сказать?

– Ну, потому что… это не так колоритно, сэр.

– Я предпочитаю колоритности ясность, сержант.

Как ни старался Хупер, этого он стерпеть не мог. В конце концов, не одного инспектора подняли с постели в час ночи.

– А как же быть с Шекспиром? – парировал он. И, мысленно покопавшись в школьной хрестоматии, наткнулся на сонет. – Как быть вот с этим? «Сравню ли с летним днем твои черты? Но ты милей, умеренней и краше».[38] Яснее было бы выразиться: «Ты мне нравишься».

– Шекспир не полицейский, который приступает к расследованию преступления. Он поэт и пользуется языком ради прославления прекрасной дамы.

– А я читал, сэр, что это была не дама, а парень.

Колридж ничего не ответил, и Хупер понял, что ему удалось уесть старика.

А у инспектора возник новый повод для раздражения. Как только они вошли в дом, он сразу понял, что дело не такое простое, как показалось с первого взгляда.

Патологоанатом ничего нового не добавила.

– Все именно так, как вы предполагаете, старший инспектор, – объявила она. – Вчера в одиннадцать сорок четыре вечера кто-то полоснул ее по шее ножом, а потом воткнул нож в череп, где он и остался. Точное время нападения зафиксировано видеокамерами, поэтому почти вся моя работа – для проформы.

– Но вы соглашаетесь с данными видеозаписи?

– Естественно. Я бы предположила, что смерть наступила между одиннадцатью тридцатью и одиннадцатью сорока. Но на большую точность никогда бы не рискнула. Так что вам повезло.

– Смерть наступила мгновенно?

– После второго удара. Первый, если бы ей своевременно оказали помощь, не был бы смертельным.

– Вы видели видеозапись?

– Видела.

– Заметили что-нибудь особенное?

– Боюсь, немного. Меня удивило, как быстро растекалась по полу кровь. Видите ли, кровь никогда не бьет из трупа ключом, поскольку сердце остановилось и больше не качает. Потихоньку сочится из раны. А тут за две минуты натекла целая лужа.

– Это имеет значение?

– Вряд ли, – ответила патологоанатом. – Чисто профессиональный интерес, вот и все. Физиология у всех разная. Девушка свесилась вперед, что и усилило интенсивность истечения крови. Полагаю, причина в этом.

Колридж взглянул на упавшую на колени Келли. Странная поза для ухода из мира: словно мусульманин на молитве, если отвлечься от того, что на ней ничего нет и из головы торчит рукоятка ножа.

– «Но кто бы мог подумать, что в старике так много крови?»[39] – пробормотал про себя инспектор.

– Что вы сказали?

– «Макбет». Убийство Дункана. В тот раз тоже было много крови.

Накануне вечером Колридж лег в постель с томом Шекспира, готовясь к прослушиванию в драматическом обществе, хотя знал наверняка, что провалится.

– При ножевых ранениях всегда много крови, – подтвердила патологоанатом, как само собой разумеющееся. И после короткой паузы продолжала: – Нож дает вам некоторый шанс. Преступник обернул рукоять простыней – чтобы крепче держать и, видимо, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Но до убийства ребята интенсивно потели в парилке, и некоторая толика секреций, возможно, просочилась через ткань. Клеточный материал может оказаться полезным для установления личности.

– А ножа никто не касался? – спохватился инспектор. После инцидента с мытьем он был готов к любому повороту событий.

– Никто. Но сейчас придется коснуться, чтобы извлечь из головы. И еще – почти наверняка распилить череп. Неприятное занятие.

– Да уж – Колридж перегнулся через тело, стараясь как можно дальше заглянуть в туалет и при этом не наступить в лужу свернувшейся крови. Для равновесия он уперся ладонями в стены и повернулся к Хуперу. – Подержите меня за пояс, сержант. Не хотелось бы рухнуть на бедную девочку.

Так, в полуподвешенном состоянии, старший инспектор и осматривал место преступления. На него выпятился голый зад погибшей, за которым белела чаша унитаза.

– Все чисто, – заметил он.

– Что именно, сэр? – удивился Хупер.

– Унитаз.

– Ах, вот как… а я было подумал…

– Помолчите, сержант.

– Ее стараниями, – объяснила из-за спины Джеральдина. – Драила дважды в день. Келли не выносит грязных толчков. – Тюремщица запнулась, вспомнив, что Келли пребывала там, где ее больше ничто не волновало. И поспешно поправилась: – Я хотела сказать, не выносила. Такая была аккуратистка.

– Гм… – Инспектор продолжал изучение места преступления. – Должен вас разочаровать, миссис Хеннесси: не такая уж она идеально аккуратная – на сиденье несколько пятен, как я полагаю, рвоты. Благодарю вас, сержант, можете тянуть обратно.

Перебирая ладонями по стенам, Колридж с помощью Хупера обрел вертикальное положение.

– А что с простыней, которой накрывался убийца, а затем унес в мужскую спальню?

– Будем надеяться, что в этом случае шансов больше, поскольку человек, потея, теряет частицы кожи. Некоторые наверняка пристали к материи.

Но тут встрепенулся дежуривший на месте преступления полицейский.

– Мы считаем, что убийца пользовался той самой простыней, в которой впоследствии вышел этот чернокожий, Джейсон.

– Вот как? – задумчиво произнес инспектор. – Значит, если бы заподозрили Джейсона, он сумел бы объяснить, почему его ДНК оказалась на ткани.

– Полагаю, что так.

– В лаборатории разберутся за один-два дня, – вставила патологоанатом. – Распорядитесь отправить?

– Конечно, – отозвался Колридж – Хотя не особенно рассчитываю на успех. Я вижу на двери туалета есть замок?

– Да. Единственный в доме, – ответила Тюремщица. – Электронный. Открывается с двух сторон на случай, если кому-нибудь сделается плохо, человек повесится или всякое такое. Мы можем также открыть его из аппаратной.

– Но Келли не запиралась?

– Никто не запирался.

– Неужели? А почему?

– Видите ли, если у вас над головой камера, попытки закрыться становятся бессмысленными. А о том, что туалет занят, предупреждает лампочка.

– Выходит, убийце нечего было опасаться столкнуться с запертой дверью?

– Да. Примерно со второго дня «ареста».

Инспектор несколько минут изучал дверь и запорный механизм.

– Я решила его вставить в последний момент, – объяснила Джеральдина. – Подумала: пусть у них будет хотя бы видимость интимности. Жалко, что Келли не заперлась.

– Уверен, это бы ее не спасло, – ответил инспектор. – Убийца был настроен решительно. А запорная планка сделана из фанеры. Требуется совсем незначительное усилие, чтобы открыть дверь.

– Похоже, вы правы.

Колридж вызвал полицейского фотографа и проследил за тем, чтобы тот сделал снимки двери и замка. Потом вместе с сержантом Хупером повторил путь убийцы от туалета в мужскую спальню.

– Вряд ли что-нибудь есть на полу – предположил инспектор.

– Я тоже сомневаюсь, сэр. Ребята с первого дня топали по этим плиткам двадцать четыре на семь.

– Двадцать четыре на семь? – не понял Колридж.

– Это такое выражение, сэр, – осклабился сержант. – Означает: двадцать четыре часа все семь дней недели.

– Гм… весьма полезное… во всяком случае, экономное.

– Именно, сэр.

– Полагаю, американское?

– Так точно.

– Интересно, в нашей стране еще появляются хоть какие-нибудь новые выражения?

– Меня интересует другое, сэр: найдется ли в Англии второй человек, кроме вас, которому это не до лампы? – Хупер знал, что мог безнаказанно ерничать: Колридж давно его не слушал и нисколько не тревожился о трансформации английского сленга. Таков был способ его концентрации – старик становился еще зануднее, когда мозг приступал к решению проблемы. И на долгие недели погружался в мрачную педантичность.

Он еще с полчаса поизучал обстановку и, не обнаружив ничего существенного, оставил на месте преступления криминалистов, а сам решил побеседовать с подозреваемыми.

День двадцать восьмой. 3.40 утра

«Арестантов» собрали в комнате совещаний на втором этаже производственного помещения «Любопытного Тома» по другую сторону рва. Семерых усталых, испуганных молодых людей коротко допросили, разрешили принять душ и привели сюда. Они сидели здесь больше часа, и ужасная правда ночных событий постепенно доходила до их сознания.

Умерла Келли. Девушка, с которой они четыре недели жили в одном доме и дышали одним воздухом. А всего несколько часов назад дурачились и смеялись.

Это была вторая, самая потрясающая мысль, с которой приходилось мириться. А первая – очевидный факт, что убийца – один из них.

Смысл этого не сразу проник в их сознание. Сначала все плакали, обнимались, обменивались недоуменными восклицаниями и сочувствовали друг другу. «Арестантам» казалось, что во всем мире остались они всемером и теперь связаны особыми узами, которые не понять никакому чужаку. Все представлялось призрачным и нелепым: четыре недели взаперти, затем пьяная, сумасшедшая выходка в парилке, неожиданная «оргия», которая удивила их самих, смерть Келли и куча полицейских в доме. Последнее казалось самым странным. В доме, где не имели права появляться посторонние и откуда выходили только после сложной процедуры голосования, запросто расхаживали копы! Да, они являлись и раньше, когда арестовывали Воггла. Но тогда все выглядело совсем по-другому. Участников шоу было больше, и их никто не прогонял с их территории. А теперь всех загнали в крошечное гетто, в мужскую спальню, и они долго выпрашивали разрешения помыться.

Поначалу этот опыт их сплотил. Но вот Джаз, Газза, Дервла, Мун, Дэвид, Хэмиш и Сэлли уселись за стол совещаний – хмель быстро улетучивался из организмов, и вместе с ним испарялось призрачное чувство солидарности, сменяясь страхом и подозрением.

Колридж вызывал одного за другим – людей, с которыми ему вскоре предстояло близко познакомиться. И после очередной беседы все отчетливее выступала удручающая истина: либо эти шестеро не виноваты и ничего не знали, либо все просто покрывали друг друга. Потому что ни один из них ничего не хотел сказать о человеке, который вышел из парилки, чтобы расправиться с Келли.

– Честно говоря, инспектор, – заявил Джаз, – я понятия не имел, что там и как. Знал только, где из парилки выход, и все. Внутри абсолютная темень, поверьте – именно абсолютная. Мы сидели внутри два часа и крепко набухались. Буквально в стельку…

– Откуда вам стало известно, что именно два часа? – перебил его Колридж.

– Ниоткуда. Потом услышал. А в парилке все по барабану: что два часа, что две минуты, что два года. Мы прибалдели, поплыли, превратились в зомби и поймали двойной кайф. А потом завелись. Я лично на полную катушку. Понимаете, целый месяц воздержания, а тут привалило! На кой мне выход? Мне было здорово там, где я был.

Это было лейтмотивом всех ответов: «арестанты» потеряли чувство времени и пространства, но получали от этого удовольствие.

– Там было охренительно жарко, – заверила Колриджа Мун. – Темно, и мы напились. Такое чувство, словно паришь в темноте или что-то в этом роде.

– Вы заметили, как кто-то вышел наружу?

– Кажется, Келли.

– Кажется?

– Знаете, к тому времени я уже не соображала, где выход. И остальные, думаю, тоже. Вдруг мимо прошмыгнула одна из девочек… очень быстро. Я удивилась, потому что все мы сидели как отмороженные.

– Вам стало холодно? – Инспектор решил, что ослышался, и хотел, чтобы на пленке все было предельно точно.

– Свидетель хотела сказать, что их разморило, – пояснил Хупер.

– Что бы ни хотела сказать свидетель, она это сделает без вашей подсказки, сержант, – возмутился инспектор. – Итак, что вы имели в виду, мисс?

– То, что нас разморило.

– Благодарю вас. Продолжайте.

– Я почувствовала легкий сквозняк и решила, что кому-то приспичило. Но, откровенно говоря, мне было по фигу, потому что в это время я у кого-то отсасывала, кажется, у Газзы.

Допрос за допросом выявлял один и тот же сюжет: каждый, кто более бурно, кто менее бурно, предавался сексуальным радостям и только краем сознания отметил, что кто-то, скорее всего девушка, покинул парилку. Все помнили этот момент, поскольку он нарушил общую атмосферу «отмороженности».

– Ее уход был для вас неожиданным? – спрашивал у каждого инспектор. И все соглашались, вспоминая быстрые прикосновения рук, ног и чьей-то кожи, а затем – легкое дуновение прохладного ветерка. Задним умом всем было очевидно, что это Келли спешила в туалет.

– Мог ли другой человек незаметно выскользнуть следом за ней? – интересовался Колридж, и все, подумав, подтверждали, что в темноте при общем возбуждении – запросто.

– Но вы этого не заметили?

– Инспектор, в ту минуту я был вообще в отключке, – откровенно признался Гарри.

Сэлли оказалась единственной из «арестантов», чьи впечатления немного отличались от общих. Колриджа поразили ее руки: таких рук он не видел ни у одной женщины: сплошь покрытые татуировками. Но он приказал себе не поддаваться предубеждениям. Он должен быть объективным!

– Вы утверждаете, что не участвовали в общем занятии сексом? – спросил он.

– Нет. Я решила воспользоваться экспериментом, чтобы лучше понять культуру других народов – забилась в угол и пыталась вообразить себя североамериканской индейской воительницей.

У Колриджа как-то само собой всплыло в голове, что боевые действия в североамериканских индейских племенах оставались привилегией мужчин.

– Значит, не пожелали… гм… развлекаться вместе с остальными?

– Я розовая. А остальные девушки натуралки. Или, по крайней мере, считают себя таковыми. И еще: мне необходимо было на чем-то сосредоточиться, кроме них. Обязательно.

– Почему?

– Не люблю темноты и замкнутых пространств. Терпеть не могу, чтобы меня сажали в черные ящики.

– Да? А что, случалось?

– В реальной жизни – нет. Но я часто это воображаю.

Инспектор заметил, как задрожала в ее руке сигарета. Струйка дыма поднималась зигзагами, будто кромка крупнозубой пилы.

– Почему вы представляете черные ящики?

– Испытываю себя. Пытаюсь понять, что произойдет, если я окажусь внутри.

– И вот, оказавшись в таком черном ящике, решили проверить твердость духа?

– Совершенно верно.

– Выдержали тест?

– Не уверена. Я абсолютно не помню, что случилось в парилке. Словно вырубилась, а в голове крутилось совсем постороннее.

Как ни давил Колридж, больше он ничего из Сэлли не выжал.

– Клянусь, я ничего не скрываю! – уверяла она. – Келли мне нравилась. Если бы я что-то знала, обязательно бы рассказала. Но ничего не помню. Такое ощущение, что меня там вовсе не было.

– Хорошо, на сегодня это все, – сдался инспектор.

Уже у двери Сэлли обернулась:

– Хочу предупредить: что бы ни говорила Мун, все это ложь. Ясно? Ей правду не втемяшишь в голову даже ножом. – И вышла из комнаты.

– Полагаете, Сэлли наводит нас на след Мун? – спросил сержант.

– Понятия не имею, – пожал плечами Колридж.

Дэвид и Хэмиш показались ему людьми довольно скользкими. Они говорили примерно то же, что Гарри, Джейсон и Мун, но с опаской и с меньшей откровенностью.

– Совершенно не представляю, где Келли сидела в парилке, – заявил Хэмиш. – Я ласкал кого-то из девушек, но не могу сказать, кого именно.

Что-то в его манере неприятно поразило инспектора. После допроса он поделился своими соображениями с Хупером, и тот его поддержал. Обоим столько раз приходилось допрашивать лгунов, что они научились различать косвенные признаки. У тела был своеобразный язык, в данном случае – характерные оборонительные позы: скрещенные руки, вздернутые плечи и наклон на стуле вперед, словно человек ждал нападения с любой стороны. Хэмиш, судя по всему, лгал. Но какая это ложь – существенная или незначительная, – они определить не могли.

– Здесь сказано, что вы врач, – прочитал Колридж.

– Так оно и есть, – ответил Хэмиш.

– Я полагал, что медик должен быть сообразительнее. В конце концов, в доме всего четыре женщины. Вы знакомы с ними в течение месяца. Вы серьезно утверждаете, что развлекались с одной из них, но понятия не имеете с кем?

– Я был пьян.

– Гм… – процедил инспектор после долгой паузы. – Вот вам и врачи с их чуткими руками.

В Дэвиде он без всяких шпаргалок «Любопытного Тома» признал актера. Его выражение горя казалось удивительно манерным, что, однако, вовсе не означало, будто Дэвид не горевал о Келли, но он сознательно любовался проявлением своего чувства. Прежде чем что-нибудь сказать, выдерживал паузы, подолгу не отводил мужественных, искренних глаз – слишком уж мужественных и слишком уж искренних – и за время допроса выкурил несколько сигарет, но поскольку ни разу не затянулся, Колридж решил, что его курево – сплошная показуха. Дэвид зажимал сигарету между большим и указательным пальцами горящим концом к ладони – не слишком удобный способ, зато красноречиво свидетельствующий о переживаниях курильщика. А когда Дэвид не глядел честно инспектору в глаза, он пристально рассматривал свою руку с сигаретой.

– Мне нравилась Келли, – заявил он. – Мы с ней дружили. Открытая, свободная душа. Жаль, не познакомились ближе. Однако в парилке я с ней не общался. В этом смысле мой тип – скорее Дервла, чем Келли. Но я так напился, что вообще никем не интересовался.

Все выглядело туманным и очень запутанным. Колридж мысленно костерил напуганных, сбитых с толку юнцов. По крайней мере шестерых из них. К убийце он невольно испытывал уважение: шесть человек сидели в замкнутом пространстве, преступник ушел, вернулся, а они так перепились и распоясались, что никто ничего не заметил.

Только Дервла, которую он допрашивал последней, сохранила более ясные воспоминания. Эта девушка ему сразу понравилась. Она была уравновешеннее и образованнее остальных и в то же время производила впечатление человека откровенного и открытого. Колридж не мог взять в толк, что нашло на симпатичную, умную девушку и привело в этот абсолютно идиотский проект. Непонятно. Но он вообще понимал все меньше и меньше.

Как бы то ни было, Дервла единственная сохранила способность что-либо соображать. Она вспомнила, как кто-то из девушек в сильном возбуждении торопливо выбрался наружу. Должно быть, сама Дервла сидела неподалеку от клапана, потому что почувствовала сквозняк. Она не сомневалась, что это была Келли.

– Я ощутила, как по ногам скользнули груди – большие, но меньше, чем у Сэлли, – сказала она и покраснела, представив, какую сцену вообразили допрашивавшие ее полицейские.

– Заметили что-нибудь еще? – спросил Колридж.

– Да, она дрожала от волнения. Ее напряжение граничило с паникой.

– Девушка была чем-нибудь расстроена?

– Я пытаюсь вспомнить, о чем подумала в тот момент. Кажется, именно об этом – что она была расстроена.

– Но не знаете чем?

– В парилке происходило много странного, инспектор. Такого, о чем неудобно вспоминать утром, тем более рассказывать офицеру полиции.

– Странного? – переспросил Колридж. – Уточните, пожалуйста.

– Не понимаю, каким образом это может помочь вашей работе.

– Мы расследуем дело об убийстве, мисс. Так что предоставьте нам самим судить, что нам может помочь, а что нет.

– Ну хорошо. Что чувствовала Келли, когда удирала из парилки, я не знаю. Но до этого она изрядно съехала с катушек. Мы все там здорово сбрендили, до сих пор отойти не можем. Я сама чуть не наглупила с Джейсоном. Думаю, что это был все-таки он. По крайней мере, надеюсь. – Дервла опустила глаза на вращающиеся бобинки кассетника и покраснела.

– Продолжайте, – попросил Колридж.

– После того как Келли перелезла через меня, мы с Джазом возобновили… э-э-э… возню.

Инспектор заметил, как усмехнулся Хупер выбору слова, и сверкнул на него глазами. Человека убили – что же тут забавного?

– Уверяю вас, больше ничего не было, – пробормотала Дервла. – Вскоре мы услышали шум, и Джейсон вышел посмотреть, в чем дело. А я сразу пришла в себя и, если честно, испытала облегчение от того, что игра прервалась, поняла, что меня занесло. А затем очень обрадовалась, что нашлась причина прекратить эту дурацкую тусовку. – Девушка запнулась, сообразив, как ужасно звучали ее слова. – То есть потом я испытала совсем иные чувства, когда узнала, что на самом деле случилось.

– Конечно, конечно. А теперь скажите, у вас имеются соображения, что могло так расстроить Келли?

– Не знаю. Наверное, кто-то решил, что ему с ней обломится, ну… вы понимаете, что я хочу сказать. Я всегда считала, что Келли только притворяется бывалой, а в глубине души, как выражается моя мама, «славная девчушка». И уверена, что в парилке она бы ничего такого не допустила.

– В самом деле?

– Да. Как-то вечером Хэмиш повел ее в Камеру соития, но, судя по всему, ничего не добился. Только не подумайте, что я наговариваю на Хэмиша.

– Вы не заметили, чтобы кто-то вылезал вслед за ней из клапана?

– Нет.

– Но до этого признали, что сидели недалеко от входа, и продолжаете утверждать, что ничего не видели?

– Ничего. Я уже сказала, что была увлечена. Совсем закружилась голова.

Позже Колридж обдумывал употребление слов: «возня», «увлечена», «закружилась голова», словно речь шла о невинном флирте на сельском празднике с танцами, а не об оргии.

Допрос закончился. Дервла вернулась в комнату совещаний. А Колридж и Хупер еще некоторое время обсуждали ее показания.

– Очень странно, что она не видела второго человека, – проговорил сержант.

– Да, – согласился старший инспектор. – Если только…

– Если только не она сама вышла следом за Келли, – закончил за него Хупер.

Один победитель

День двадцать восьмой 7.30 вечера

Дверь за Дэвидом закрылась. Он взял с оранжевого дивана гитару и принялся наигрывать печальную песню. Дэвид был последним. Они все возвратились в дом.

Ни у кого не зародилось мысли отказаться продолжать игру. Рано утром, после убийства, когда семь разных полицейских машин увозили их в участок, каждый понял, какой они возбуждают у людей интерес. Труп едва остыл, а весь мир уже рвался к их дверям.

Через восемь часов, когда они вернулись из участка, где им не предъявили никакого обвинения, у дома толпились больше тысячи репортеров.

Целая тысяча! Последний визит Президента Соединенных Штатов в Великобританию собрал не более двухсот пятидесяти.

Как только «Любопытный Том» объявил, что семь оставшихся участников намерены продолжать игру, зрители обезумели от азарта. Потому что эти семь превратились из игроков, как их официально продолжала называть Джеральдина, в подозреваемых, за которыми охотилась полиция. Всех семерых подозревали в совершении убийства.

День и ночь все говорили только об одном. Церковники и блюстители чистоты эфира сетовали на падение нравов, а приспособленцы-политики аплодировали решению участников шоу как показателю большей свободы и открытости общества, которое легко справляется с собственными потрясениями. Даже премьер-министра попросили прокомментировать события в доме, и он искренне обещал «прислушаться к этим людям», «если возможно, понять их боль», и тогда огласить свое мнение в палате.

Многие недоумевали, почему семи «арестантам» разрешили продолжать игру, но если отбросить эмоции, для прекращения программы не было никаких оснований. Все понимали, что один из них – убийца, однако полиция не располагала уликами, чтобы выдвинуть обвинение. Поэтому участников шоу освободили, и каждый был волен поступать так, как хотел. И тут же выяснилось, что все пожелали вернуться в дом.

Кое-кто из недоброжелателей вспомнил закон, запрещающий всякому лицу получать выгоду от освещения средствами массовой информации его преступлений. Но разве речь о выгоде? «Арестантам» ничего не платили за пребывание в доме. И какое, позвольте спросить, они совершили преступление? Шестеро из них невиновны, а личность убийцы покрыта мраком тайны. Когда вина одного из них будет доказана, им запретят появляться на телеэкране. А до той поры передачу запретить невозможно.

День двадцать восьмой. 6.50 вечера

– Хрен с ним, давайте продолжать.

Первым высказался Гарри. Он был закаленным бойцом со стажем, и его не воротило в туалете, оттого что там кого-то зарезали.

– Мне не раз приходилось отливать в сортирах с кровью на полу. – Гарри прикинул, насколько эффектна его реплика, и только тут вспомнил, что находится не в доме и впервые за месяц на него не наведен объектив. – И ни хрена! Ничего страшного!

Джеральдине удалось перехватить уставших, измученных «арестантов», когда они выходили из полицейского участка, и загнать в микроавтобус. Это оказалось непростым делом. Как только отворилась дверь, на них посыпались заманчивые предложения. Плохо ли, сто тысяч за интервью на месте. К счастью, Джеральдина прихватила с собой мегафон и не постеснялась им воспользоваться.

– Вы получите намного больше, если заключите коллективную сделку! – крикнула она. – Полезайте в автобус!

С помощью десятка здоровенных охранников, которых Джеральдина предусмотрительно привезла с собой, она затолкала драгоценных подопечных в салон. И пока полиция пыталась расчистить дорогу, они сидели смирно, как паиньки. А снаружи щелкали и жужжали сотни камер, к стеклам тянулись микрофоны, и отрывистые вопросы сливались в единый, нестройный гул.

«Как вы думаете, кто это сделал?», «Что вы сейчас чувствуете?», «Она заслужила то, что с ней случилось?», «Это убийство на сексуальной почве?».

Даже в автобусе Джеральдине пришлось прибегнуть к мегафону, чтобы привлечь к себе внимание.

– Слушайте меня! – гаркнула она.

Семеро контуженых подопечных послушно повернулись.

– Я понимаю, что вы горюете о Келли, но надо знать свою выгоду. Посмотрите в окна! Здесь вся мировая пресса. Они засуетились не ради Келли. Им нужны вы! Задумайтесь об этом.

Пока «арестанты» пребывали в раздумьях, микроавтобус тронулся с места и поплыл сквозь море орущих репортеров.

– Вспомните, зачем вы ввязались в это дело, – продолжала Тюремщица. – Зачем написали заявления «Любопытному Тому»?

«Арестанты» смутились: перед началом шоу было придумано множество всяких причин – «Развить себя как личность», «Испытать характер», «Открыть новые горизонты приключений», «Обрести цель и побыть ролевой моделью».

Все прекрасно заучили пароли и то, что от них ожидали услышать. Новый язык праведного самооправдания. Сплошная чушь, и Джеральдина это знала. Она понимала, почему получила от этих людей заявления, и никакая лукавая «нью-эйджевая» болтовня не могла скрыть истинных намерений. Они хотели прославится. И поэтому Тюремщица не сомневалась, что все как миленькие вернутся обратно в ее «Зазеркалье».

Микроавтобус вырвался из толпы у полицейского участка, и в тот же миг за ним устремились папарацци на мотоциклах. Опьяненные погоней, они закладывали немыслимые виражи, пренебрегая собственной безопасностью и рискуя жизнью других.

– Итак, – гаркнула Джеральдина, – оставим на время вопрос, кто убил… как получилось, что наша несчастная Келли отошла в мир иной. Обсудим другое: какие возможности перед вами открывает ее печальный уход? Я говорю о славе вне всяких границ и сверх самых диких мечтаний. Программу начнут транслировать на весь мир – не вопрос. К тому времени, когда вы покинете дом, ваши лица станут узнавать в каждом городе, в каждой деревне, в каждом доме планеты. Подумайте об этом, ребята. Если вы разойдетесь сейчас, о вас через неделю забудут. Заколотите по нескольку тысчонок на рассказах о Келли – вот и все. Но если будете держаться вместе и вернетесь в дом, станете главной темой на долгое время.

– Вы хотите сказать, что зрители будут гадать, кто из нас убил Келли? – спросила Дервла.

– Непременно, – согласилась Тюремщица. – Но полиция тоже делает свое дело, и это играет на вас. Прибавьте человеческий аспект: всем интересно, как вы уживетесь после перенесенного потрясения. Поверьте, наша программа получит статус лучшего телешоу века.

Она видела, что «арестанты» колеблются: страх и восторг владели ими одновременно.

– Мне кажется, нам лучше какое-то время побыть дома, – пробормотала Сэлли. Никто еще не слышал, чтобы она говорила настолько тихо.

– И я о том же! – обрадовалась Джеральдина.

– Я имела в виду настоящий дом.

– Вот оно что… Черт подери! Но дом «Любопытного Тома» – и есть ваш настоящий дом! – В жизни Тюремщицы все определяла работа, и она не могла представить, что кто-то из участников самого грандиозного телешоу до того, как появиться у нее, готовил тосты с «Мармайтом»[40] и мог всплакнуть на кушетке, жалуясь матери на жизнь. – Хорошо, давайте взглянем на дело с другой стороны. – Автобус обогнал ревущую толпу, и теперь Джеральдина получила возможность увещевать их спокойным тоном. – Если один из вас убил Келли, значит, остальные этого не делали. Так? Из-за одного психа шестеро могут распрощаться с лучшим в жизни шансом, но могут набраться смелости и постоять за себя. Не забывайте, что у вас есть право следовать по пути самосовершенствования. Право сделаться звездой! Потому что вы сильные, потрясающие, независимые личности. Я говорю вам: решайтесь! Так держать! Вы замечательные ребята! Я искренне в это верю! Но «арестанты» никак не могли пересилить страх.

Вернуться в тот самый дом.

Спать на тех же самых кроватях.

Пользоваться тем же туалетом. Туалетом, где всего несколько часов назад…

Истощив запас увещеваний, Джеральдина сбросила главный козырь: правду.

– О'кей, посмотрим на все реально. Вчера вы выступали в довольно низкопробной, фальшивой клоунаде, которую каждый из нас и раньше видел десятки раз. Вспоминаете? Что вы думали об участниках, когда смотрели предыдущие шоу? Самовлюбленные, пустые придурки! А чем отличаетесь вы? Или полагаете, что о вас судили иначе? Дудки! Если угодно, готова показать записи. Зрители предпочли Воггла всей вашей компании. Хороши звезды! Не звезды – отбросы, мелкая шушера. Такова правда. Я говорю все как есть – ради вашего же блага.

– Но послушайте… – попытался протестовать Дэвид.

– Заткнись! – оборвала его Тюремщица. – Это мой долбаный автобус, и в нем говорю я!

Дэвид покорно замолчал.

– Однако теперь все может перемениться. Если у вас хватит пороха, вы станете героями самого захватывающего телевизионного эксперимента всех времен. Реального детективного расследования. Ночное, загадочное убийство и настоящая живая жертва, вот это да! – Джеральдина поняла, что ляпнула не то, и тут же поправилась: – Настоящая мертвая жертва, если угодно. Главное – такого грандиозного шоу никогда не было. И вы – его звезды. Келли дает вам шанс стать тем, о чем мечтала она, – настоящими знаменитостями. Вы меня слышите? Для этого необходимо всего лишь продолжить шоу.

Тюремщица вгляделась в ставшие мечтательными лица «арестантов» и поняла, что аргументы подействовали. Она одержала победу.

Все вместе быстро состряпали пресс-релиз и, подъезжая к прежнему обиталищу, прочитали его вслух:

– «Мы, семеро оставшихся участников «Под домашним арестом III», решили продолжать наш социологический эксперимент и считаем, что это наш долг перед Келли и ее мечтой. Мы знали Келли и уверены, что ей нравилось это шоу. Оно составляло часть ее существа. Прекратить программу и отказаться от всего, что сделала Келли, значило бы оскорбить память прекрасной, сильной женщины и человека, которого мы очень, очень любили. Наш дом продолжает жить, потому что так бы распорядилась Келли. Мы делаем это ради нее. Вперед!»

– Обалденно красиво, – похвалила Мун.

Сэлли расплакалась. А за ней все остальные. Кроме Дервлы. Дервла думала о чем-то своем.

– Еще один вопрос, – начала она.

– Что такое? – вскинулась Джеральдина. Она вырвала согласие ребят и больше не желала никаких возражений.

– Предположим, убийца нанесет новый удар?

Тюремщица задумалась, но ненадолго.

– Исключено. Во-первых, вы будете начеку. Мы больше не станем устраивать ничего в духе парилки. Разумеется, отныне никаких анонимных действий и групповых занятий в замкнутом пространстве. Никаких сборищ – все в открытую и на виду. Я понимаю ваши тревоги. Конечно, вам было бы неприятно. Я хочу сказать, если бы вдруг такое снова случилось. Вот уж тогда у оставшихся было бы до хрена славы.

День двадцать восьмой. 8.00 вечера

Они находились в доме не менее получаса, но не было сказано ни единого слова. Одни сидели на диванах, другие лежали на кроватях. И никто не решался зайти в туалет.

– Говорит Хлоя, – раздался голос из скрытых динамиков. – Чтобы сохранить принцип игры, мы решили рассматривать отсутствие Келли как выселение, а значит, на этой неделе никакого нового выселения не будет. У вас позади долгий и трудный день, поэтому в виде исключения предлагаем заказанный на воле ужин, который вы найдете в буфете в кладовой.

Джаз отправился в кладовую и вернулся с пакетами.

– Китайская кухня, – проговорил он. Никто не ответил, и они съели ужин в полном молчании.

– Выходит, что Келли убил один из нас, – наконец проронил Дэвид.

– Получается, что так, – отозвалась Мун.

Все снова замолчали.

Минута проходила за минутой, и в аппаратной тоже стояла гнетущая тишина.

Тем же вечером, немного позднее, в бункер проскользнул инспектор Колридж и сел рядом с Дже-ральдиной. Он хотел воочию понаблюдать, как лепилась передача. Тюремщица не сразу его заметила и, когда Колридж заговорил, буквально подпрыгнула на стуле.

– Была бы моя воля, я бы все это прекратил.

– Я вас не понимаю, – отозвалась она. – Прикиньте, сколько полицейских получают возможность следить за подозреваемыми? Обычно, если не удается предъявить обвинение, добыча исчезает – и концы в воду. Если наша компания скрывает какие-то тайны, лучше держать молодцов всех вместе.

– Я запретил бы передачу по моральным соображениям. Вся страна смотрит «Любопытного Тома», потому что зрители знают: один из игроков – убийца.

– Не только, инспектор. Завораживает другое: всегда есть шанс, что вчерашнее повторится опять.

– Я тоже об этом подумал.

– Скажу вам больше, подозреваемые тоже это знают. Как вам это нравится?

– Никак. Убийство не сюжет для развлекательного шоу.

– Вы так считаете? – Джеральдина подняла бровь. – Тогда признайтесь откровенно: если бы не долг, вы стали бы смотреть «Любопытного Тома» просто так? Только честно.

– Нет, не стал бы.

– В таком случае вы еще большая зануда, чем я предполагала.

В аппаратной снова повисла тишина, а «арестанты» на экране принялись убирать остатки ужина.

– Как вы думаете, зачем им это надо?

– Ради славы. Зачем же еще?

– Ах да, слава, – буркнул в ответ Колридж.

«Слава, – думал он, – Святой Грааль безбожного века. Подменившее Бога жестокое, требовательное божество. Всегда слава, слава и больше ничего». Колридж вдруг остро осознал, что в мире царит только она одна. Газеты посвящали славе девяносто процентов публикаций, журналы – все сто. Славе, а не вере.

– Слава, – пробормотал он. – Надеюсь, они ею вволю насладятся.

– Нет, – отрезала Джеральдина.

День двадцать девятый. 6.00 вечера

Колридж сидел в большем из двух помещений сельского молодежного центра и вместе с другими претендентами ждал своей очереди на прослушивание. Он ужасно, ужасно устал, потому что, занявшись расследованием «самого жуткого в эфире» убийства, две ночи подряд почти не спал.

И вот теперь окунулся в мир литературы. Но слова любимого отрывка «Бесчисленные завтра, завтра, завтра…»[41] словно бы выветрились из головы.

Колридж постарался сосредоточиться, но окружающие то и дело спрашивали о «Любопытном Томе». Это было понятно: новость произвела сенсацию, а здесь знали, что он – большой полицейский чин. Колридж, естественно, не собирался признаваться, что имел отношение к расследованию, и привычно отнекивался, мол, коллеги во всем разберутся. А сам изо всех сил старался настроить мозг на роль «фигляра, который час кривляется на сцене».

К огромному облегчению инспектора, в теленовостях ни разу не мелькнула его физиономия. И он серьезно рассчитывал, что утренние газеты тоже выйдут без его фотографий. Дело в том, что Колридж нисколько не напоминал внешностью «важного копа». Журналюги мигом ухватились за Патрисию, которая оказалась именно тем, что нужно: они обожали миловидных девушек-полицейских.

Настала очередь прослушивания Колриджа. Его пригласили в маленькую комнатку, где он предстал перед пытливыми взорами Глина и Вэл. Инспектор выложился как мог и даже умудрился выжать подобие слезы, когда призвал истлевать огарок свечи. Ничто так не напоминало, что жизнь – ускользающая тень, как смерть девушки двадцати одного года от роду. Закончив, Колридж почувствовал, что справился недурно. Глин, по-видимому, тоже так считал.

– Мило. Очень мило и трогательно, – похвалил он. – Вы определенно достигли величайшей глубины.

У Колриджа шевельнулась надежда, но всего лишь на короткое мгновение.

– Я всегда считал, – продолжал Глин, – что в заключительном акте ключевая роль – Макдуф. Маленькая, но требующая большого мастерства. Вы бы не хотели ее сыграть?

Стараясь не показать разочарования, Колридж ответил, что да, он с радостью сыграет Макдуфа.

– А поскольку текста вам учить немного, – прощебетала Вэл, – надеюсь, вы поможете нам доставить и установить декорации.

День двадцать девятый. 9.30 вечера

На следующий день после убийства в эфир вышел двадцать восьмой специальный выпуск «Под домашним арестом», который, в отличие от предыдущих, продолжался целых девяносто минут. Двадцать восьмой, а не двадцать девятый, поскольку накануне передача не состоялась – отчасти из уважения к усопшей, отчасти из-за того, что игроки целый день провели в полицейском участке.

Все, кроме Келли, которую поместили в морг.

Специальный выпуск освещал предысторию убийства и само убийство. Однако с деликатной купюрой в десять секунд, когда взлетала и падала роковая простыня, – мера достаточно бессмысленная, поскольку эпизод насилия бесконечное число раз успели прокрутить в новостях.

Чтобы подвести зрителей к событиям реального времени, в заключение показали возвращение «арестантов» в дом. В итоге получилось замечательное зрелище. Но чтобы оправдаться и отвести от себя критику, руководство компании после передачи организовало в прямом эфире дискуссию о моральном праве на продолжение программы. Джеральдина Хеннесси появилась на экране рядом с добродетельными и сильными мира сего.

– К сожалению, – провозгласил известный поэт и известный радиодеятель, – то, что мы сейчас наблюдали, – не что иное, как печальная неизбежность.

Впоследствии Джеральдина по-дружески заметила, что он известен лишь потому, что шляется по подобным дискуссиям.

– Реальное телевидение, – поэтически гнусавил радиодеятель, – это возврат на гладиаторские арены Древнего Рима. Мы следим за разрешением конфликта между запертыми в замкнутом пространстве противниками, которые отчаянно борются за симпатии толпы. И как плебс былых времен, поднимаем и опускаем пальцы, чтобы аплодировать победителю или приговорить побежденного. Вся разница в том, что мы осуществляем это посредством телефонного голосования.

Джеральдина нервно заерзала на стуле. Она буквально свирепела, когда присосавшиеся к массовой культуре типы начинали эту самую культуру высокомерно охаивать.

– Мне вообще непонятно, – продолжал витийствовать поэт, – почему развлечения такого рода до сих пор не включали убийство в арсенал своих средств.

– Позвольте, – вступил в беседу теневой министр внутренних дел. Он был раздражен тем, что дискуссия уже длилась больше двух минут, а он еще не сказал ни единого слова. – Но разве есть оправдание тому, чтобы показывать на экране убийство? Я категорически отвечаю: «Нет!» Давайте зададим себе вопрос: в какой стране мы намерены жить?

– Я склонен согласиться с вами, – заметил известный поэт. – Но хватит ли у вас смелости идти против воли толпы? Народ хочет хлеба и зрелищ.

Джеральдину так и подмывало отпустить крепкое словцо, но она благоразумно промолчала. Тюремщица сама пришла на дискуссию. Не хватало, чтобы на пике удачи ее сняли с эфира.

– Видите ли, – начала она, – все, что здесь произошло, нравится мне не больше, чем вам.

– Вот как? – фыркнул известный поэт.

– Однако если бы мы не стали продолжать программу, она бы перекочевала на один из дешевых каналов. Такова печальная истина. Как только ребята приняли решение продолжать игру, у нас не осталось выбора. Откажись мы, и какой-нибудь агент неизбежно ухватился бы за них и продал тому, кто больше предложит. Кабельному или спутниковому каналу. Подобная передача – шанс попасть в основное русло телевизионного потока.

– Вы могли не позволить использовать дом, – возразил известный ведущий дискуссии.

– Сейчас за границей пустует много аналогичных домов. Мне кажется, я видела объявление в Интернете, что нечто подобное продается в Дании – вместе с камерами и прочей начинкой. Так что все очень просто. И потом, помести «арестантов» в обычный сарай, на них все равно станут смотреть.

– Потому что один из них – убийца, – вставил теневой министр. – Люди любуются запекшейся кровью. Но не забывайте, миссис Хеннесси, что погибла девушка.

– Никто и не забывает, – парировала Джеральдина, – но не всякий старается заработать на этом деле политический капитал. Существует огромный зрительский интерес к тому, что говорится и происходит. Люди считают, и я полагаю, по праву, что они причастны к убийству, и во многом ощущают свою ответственность. Они потрясены, они травмированы и нуждаются в лечении. Но чтобы начался процесс исцеления, зрители должны оставаться в курсе событий. Нельзя взять и отрубить их от информации. Келли нравилась. Пользовалась большой популярностью. И в этом смысле была истинно народной героиней. Так что и это убийство во многом народное.

Такого ошарашивающего, блестящего гамбита никто не ждал. Все понимали, что Джеральдина и ее канал стремятся продолжать передачу исключительно из-за денег – просто и ясно. Убийство Келли превратило «Под домашним арестом» из программы средней популярности в телевизионную сенсацию. Предшествующий трагедии двадцать шестой выпуск смотрело около семнадцати процентов зрительской аудитории, а сегодняшний – чуть ли не восемьдесят. Почти половина всего населения страны! Тридцатисекундные блоки в трех рекламных паузах продавались в пятнадцать раз дороже обычного.

– Запретить трансляцию было бы в высшей степени неправильно, – продолжала Джеральдина. – Нельзя учить зрителя, что ему хорошо, а что плохо. Мол, вот мы какие – важные и могущественные, великие и добродетельные, – знаем, что смотреть пролетариям. Это абсолютно недопустимо в условиях современной демократии. К тому же, позвольте напомнить, что программа транслировалась в режиме реального времени по Интернету. Событие стало достоянием культуры. Неужели вы оправдываете социальное неравенство? Разве можно лишить тех, у кого нет компьютера, возможности оплакать Келли, заставить их смириться с ее смертью только потому, что они не имеют доступа в Сеть?

Даже знаменитый поэт, он же человек с радио, лишился дара речи. Он был отнюдь не дурак использовать любой аргумент в целях саморекламы, но быстро понял, что с Тюремщицей, которую он попытался ущипнуть, ему тягаться не стоит: совсем иная весовая категория.

– Наш долг перед зрителем, – заключила Джеральдина, – не брать на себя ответственность, а сделать все, чтобы зритель решал сам. Выбор за ним. Поэтому единственное ответственное и морально оправданное решение – продолжать трансляцию.

Никто из участников дискуссии не желал, чтобы его заподозрили в снобизме.

– Мы, безусловно, должны прислушиваться к тому, что хотят люди, – согласился теневой министр. – Келли Симпсон вошла в их жизнь. Зрители наблюдали, как ее убивали, и имеют право знать, что произойдет дальше.

– Скорбеть о погибшей, выплакать горе и исцелить душу, – повторила Джеральдина.

Известный поэт спохватился и предпринял запоздалую попытку произвести впечатление, будто именно он подвел собравшихся к этой мысли.

– Я полагаю, – промямлил он, – что данное событие обозначило переход через Рубикон в демократизации человеческого опыта. Реальное телевидение продемонстрировало, что интимность – всего лишь миф, нежеланный покров, который люди с радостью сбрасывают, словно теплую одежду в жаркий летний день. До недавнего времени смерть оставалась последним сугубо личным событием, но благодаря шоу «Под домашним арестом» и эта интимность перестала существовать. В наш циничный, продажный век нельзя считать один человеческий опыт «лучше» или «значительнее» другого, включая фатальный конец. Если можно созерцать живую Келли, значит, необходимо отстаивать право наблюдать ее смерть.

Джеральдина, как и ожидала, одержала победу. Люди хотели смотреть «Любопытного Тома». Очень непросто решиться лишить их этой возможности. Хотели не только в Англии. Через тридцать шесть часов после трагедии передача транслировалась во все страны мира. Даже строго контролируемое китайское государственное телевидение не устояло перед соблазном такого редкостного зрелища.

Популярность застала врасплох не ожидавшую всплеска всемирного интереса редакцию. Продолжал работать стереотип общения с каналами утреннего и кабельного телевидения, куда клипы «Любопытного Тома» рассылали бесплатно.

«Любопытный Том» пользовался любой возможностью завоевать популярность. Страна начинала уставать от реального телевидения, поэтому, когда Джаз готовил омлет, а Лейла возмущалась тем, что парни портят воздух, этим «событиям» старались придать общенациональную значимость. Устроители передачи всеми силами внедрялись на другие каналы. И когда практически все информационные и развлекательные студии принялись требовать кассеты, секретари редакции по привычке рассылали их просто так, что, учитывая количество, обошлось «Любопытному Тому» в тысячи фунтов убытка.

Когда до Джеральдины дошло, что происходит, грянула настоящая буря – да еще какая! Никаких слов явно не хватало, чтобы выразить ее ярость. Но Тюремщица в душе понимала, что сама дала маху, и быстро исправила ошибку – заломила за право трансляции материалов «Любопытного Тома» жуткую цену, и другие телеканалы, не переча, платили.

Через неделю после убийства, единственная владелица проекта, она стала мультимиллионершей. Но во время бесконечных интервью продолжала утверждать, что дело совсем не в деньгах. Отнюдь! Она же говорила, что таков ее долг. Зрители имеют право переживать и сочувствовать усопшей. И еще Джеральдина упорно, но туманно намекала на некую благотворительную деятельность, детали которой, естественно, следовало конкретизировать в будущем.

День тридцатый. 10.30 утра

Некоторые комментаторы предсказывали, что популярность «Под домашним арестом» продлится недолго, но ошиблись в прогнозах. Вечер за вечером зрители наблюдали, как семь подозреваемых пытались сосуществовать в накаленной атмосфере шока, горя и глубочайшей подозрительности.

«Любопытный Том» объявил, что, коль скоро ничего не случится и полиция не произведет официального ареста, игра будет продолжаться своим чередом – с еженедельными номинациями и коллективным выполнением заданий – не выполнишь, оставайся без вкусненького. И следующим испытанием было названо синхронное плавание – балет в бассейне.

Джеральдина слямзила идею из австралийской версии передачи. Но в теперешних обстоятельствах никто бы не придумал удачнее. Тюремщица понимала, что после возбуждающего эпизода трагедии и последующих выпусков требовалось нечто такого же накала. Идею поместить семерых «арестантов» в бассейн многие критики назвали гениальным прозрением. Вид измотанных, нервных и отчаявшихся людей, среди которых находился убийца и которые в откровенных купальниках дружно разучивали классические движения, должен был значительно повысить рейтинг «Любопытного Тома». А звучание одного из самых спокойных альбомов струнного оркестра Мантовани придало упражнениям и журчанию воды сюрреалистически зловещий характер.

– Теперь подними правую ногу, Газза, – крикнула Мун в то время, как Гарри пытался выполнить движение, известное под названием «Лебедь».

– У меня и так крестец свернут. Я что тебе, долбаный акробат?

– Тяни пальчики на ногах, подружка, – поучал Джаз Сэлли. – Нам будут ставить баллы за изящность.

– Я вышибала! Какая у меня, к черту, изящность? После таких вполне невинных ответов все подозрительно переглядывались, а за пределами дома вспыхивали споры. Сэлли ничего особенного не имела в виду, но она напомнила, что больше других привычна к насилию, и это заставляло насторожиться.

Время от времени купальщики начинали откровенно роптать.

– Эти хреновы плавки натерли мне все, что можно, – возмущался Гарри. – Поймать бы того, кто такие придумал, я бы воткнул нож ему в башку! – Он намеревался смело, но мрачно пошутить, однако никто не смеялся, когда его слова ad nauseam[42] крутили в титрах очередного выпуска, и Гарри на пункт или два поднялся в опросах популярных изданий на тему «Кто это сделал».

День тридцать первый. 11.20 утра

Поступил отчет патологоанатома, и Колридж оторвался от просмотра архивных материалов.

– На сиденье унитаза обнаружены частицы рвотных масс из желудка Келли, – заметил он.

– Фу, гадость! – фыркнула Триша.

– Гадость, – согласился Колридж – А еще гадостнее то, что у нее в горле и гортани обнаружены следы желчи. Патологоанатом полагает, что она давилась. Нет сомнений, когда Келли выскочила из парилки, ей было явно нехорошо.

– Бедная девушка! Какой незавидный конец: в последние минуты жизни давиться в крохотной пластиковой кабинке. Она, должно быть, перепила.

– Так и есть. Анализ показал восьмикратное превышение нормы алкоголя в крови.

– Не слабо – можно сказать, вдугаря.

– И еще: у нее на языке синяк.

– Синяк? Ее что, били по языку?

– Такое впечатление, будто с силой всунули в рот большой палец.

– Ух! Кто-то старался заставить ее замолчать?

– Это самое очевидное объяснение.

– Видимо, поэтому она и давилась. А потом с такой поспешностью выскочила из парилки.

– Да. Хотя, если некто с такой силой надавил на ее язык, после чего на нем появились синяки, можно предположить, что другой некто мог слышать ее протесты.

День тридцать второй. 7.30 утра

Шли дни, группа поднаторела в балете, в результате получился сюжет – исполнение «полета лебедя» сначала на берегу, потом в бассейне – самый дорогой в истории телевидения четырехминутный видеоролик.

Кроме танца в этой записи, естественно, присутствовал драматический накал сосуществования «арестантов», чтобы зрителям было над чем поразмыслить и чем насладиться. Каждый купальщик смотрел на остальных как на потенциальных убийц… как на реальных убийц. Любой взгляд казался зловещим: брошенный исподтишка, пристальный и пронзительный или поспешно отведенные глаза. Умелый монтаж превращал подергивание мышцы на лице в признание либо в обвинение в убийстве.

И еще были ножи. Подпитанная деньгами, Джеральдина теперь постоянно держала в зеркальных коридорах шестерых операторов, а как только «арестанты» садились за стол, операторам на подмогу появлялись еще четверо. И каждый получал инструкции следить за ножами. Стоило кому-либо из ребят взять нож, чтобы намазать масло, нашинковать морковь или нарезать мясо, как все объективы поворачивались в его сторону, делали быстрый наезд на сжатые на ручке ножа пальцы и ловили на лезвии вспышки отражения беспощадного верхнего света.

Психолог «Любопытного Тома» перестал копаться в тонкостях зазывных поз флирта и переключился на комментирование жестов угрозы. Вскоре к нему присоединился криминалист и отставной главный констебль,[43] и они втроем до бесконечности рассуждали, кто из семерки ловчее орудует ножом.

День тридцать второй. 11.00 вечера

Вечерами им приходилось труднее всего. Дел особенно не было, и у них хватало времени обдумать свое положение. Когда ребята обсуждали его друг с другом, что, впрочем, случалось нечасто, обязательно соглашались, что хуже всего неизвестность. Правила игры не изменились: им по-прежнему запрещались всякие контакты с внешним миром. И после короткого сумасшедшего дня в самом эпицентре урагана они больше ничего не видели и не слышали.

Словно внезапно выключили безумный рев или захлопнули дверь, что так и было на самом деле. Они все вместе и каждый по отдельности жаждали информации. Что происходит?

Даже Дервла с ее тайным источником информации оставалась в неведении. Она решила, что после убийства ее корреспондент перестанет писать, но этого не случилось.

Все считают тебя красивой, и я тоже.

Ты выглядишь усталой. Не тревожься. Я тебя люблю.

Однажды Дервла рискнула упомянуть убийство, притворившись, что говорит со своим отражением в зеркале.

– Боже, – спросила она, – кто это сделал?

Зеркало не расщедрилось на ответ.

Полиция не знает, – сообщило оно. – Там все дураки.

День тридцать третий. 9.00 утра

Эксперт-криминалист лично подал Колриджу отчет об исследовании простыни, в которую кутался убийца.

– Рад был вырваться из лаборатории, – объяснил он. – Мы выбираемся нечасто, а с такими знаменитостями вообще никогда не имеем дела. Полагаю, нет шансов потихоньку увязаться с вами, когда вы в следующий раз туда поедете? Очень уж хочется посмотреть, что там и как.

– Нет, – коротко отрезал старший инспектор. – Будьте добры, доложите о простыне.

– Абсолютная мешанина. Масса разнородных ДНК. Мертвая кожа, остатки слюны. И не только. Простыня есть простыня.

Колридж кивнул, и эксперт продолжал:

– Видимо, накрывались по очереди или спали все вместе, поскольку наблюдаются очевидные улики присутствия четверых мужчин и следы пятого. Полагаю, явно выявленные ДНК принадлежат четверым оставшимся в доме, а пятый – это Воггл. Ничего не скажешь, хорошенький оставил за собой след. Но чтобы утверждать определеннее, необходим материал для сравнения.

– Все сразу? На одной простыне?

– Получается так.

День тридцать третий. 11.00 утра

«Одиннадцать утра тридцать третьего дня «ареста», – сообщил Энди. – Ребят собрали в исповедальне, чтобы получить образцы ДНК. Все происходит на добровольной основе, но никто из них не отказался».

– Замечательно, – сухо заметила Дервла. – Сегодняшнее задание – попытка самоисключения из процесса расследования убийства.

Гарри казался разочарованным.

– Я думал, конец в кулак и трудись, пока не потечет, а им нужен всего лишь соскоб моей кожи.

День тридцать четвертый. 8.00 вечера

Лейла ступила за порог церкви и споткнулась – ее глаза застилали слезы. Священник спросил, почему она ощутила потребность в вере, от которой отказалась в пятнадцать лет.[44]

– На моей совести смерть, святой отец.

– Что за смерть? Кто умер?

– Симпатичная невинная девушка, которую я ни во что не ставила. Я ее ненавидела, и вот она умерла. Я думала, что обрадуюсь, но стало гораздо хуже: все называют ее святой.

– Ничего не понимаю. Кто эта девушка? Кто зовет ее святой?

– Все до единого. После того, как она умерла, стали публиковать ее фотографии, называть невинной и милой, утверждать, что она не способна обидеть даже мухи. Но она обидела меня – очень сильно. Ей пора уходить, но она – повсюду. Она – звезда!

Священник строго посмотрел из-за решетки. Он ни разу не видел трансляций «Под домашним арестом», но время от времени заглядывал в газету.

– Постой… я тебя знаю… ты…

Лейла побежала. Даже в церкви не укрыться от позора отравляющей собственной ничтожности. Нет убежища от своей антиславы. Всем известно, что она неудачница и именно ее первую изгнали из дома. В тот раз Келли проголосовала против, а потом поцеловала ее на виду у миллионов телезрителей. И вся страна наблюдала, как Лейла принимала сочувствие Келли. Но вот Келли умерла, однако Лейле от этого не легче.

День тридцать пятый. 7.30 вечера

Наступил первый после убийства вечер выселения.

Исполнительный редакционный совет постановил, что комментарии Хлои останутся по-прежнему энергичными и жизнерадостными. В конце концов, таков стиль шоу «Под домашним арестом».

– Нам всем чрезвычайно недостает Келли, потому что она – настоящая суперледи. Кто-то жестоко оборвал ее жизнь – как ужасно! Она была смешливой, заводной, отпадной, обалденной, прикольной и просто классной. И нисколько не заслуживала такой подлянки! Ах, Келли! Как мы по тебе скучаем! Так хочется тебя обнять! Но шоу продолжается! Как говорили недавно сами «арестанты», «наша тусовка – это дань памяти замечательной Келли. Кайфуй на небесах – все это ради тебя!». Ну хорошо, а теперь – в дом!

За этим предложением, как водится, появилась известная заставка: «Один дом. Десять претендентов. Тридцать камер. Сорок микрофонов. Выживает один». Фраза довольно двусмысленная в новых обстоятельствах. Но руководство решило: еще двусмысленнее что-либо менять. В любом случае на экране возникало отличное телешоу.

– Ребята, вы меня слышите? Это говорит Хлоя!

– Мы тебя слышим, – ответили все семеро со своих диванов, и на мгновение показалось, что в доме опять все нормально. Почти удалось представить, что никто не умирал.

– Четвертый человек, которому придется покинуть дом «Любопытного Тома»…

Наступила долгая драматическая пауза.

– Дэвид! На этот раз придется уйти Дэвиду!

– Есть! – Дэвид восторженно ударил в воздух кулаком. Он долго репетировал радость по поводу того, что выставляют именно его.

– Дэвид, собирай вещи. У тебя полтора часа на то, чтобы попрощаться с товарищами. Потом мы вернемся в эфир и будем следить за твоим выходом из дома!

В эту неделю были номинированы Дэвид и Сэлли.

Против Сэлли проголосовали, потому что она непрерывно хандрила, а Дэвид с самого начала был для группы геморроем.

Совпало так, что названные на выселение кандидаты были, согласно опросам, главными подозреваемыми в убийстве. За стенами дома номинация вылилась в настоящий референдум: решался вопрос, кто из этих двоих убил несчастную Келли. С небольшим перевесом Дэвид обогнал конкурентку, и когда объявили результаты, сложилось впечатление, что загадка преступления решена.

– Это Дэвид! – сообщали информационные агентства. – Мы давно предсказывали.

– Да, Дэвид! – кричали по радио и с экранов телевизоров. А иногда добавляли: – Предполагаем, что вскоре последует арест, – словно в доме Дэвид обладал неким иммунитетом, которого теперь лишился.

А внутри отведенные до выхода девяносто минут текли чрезвычайно медленно. Вещи были собраны мгновенно. И также быстро покончили с объятиями и клятвами в вечной любви: не слишком приятно целоваться с человеком, которого терпеть не можешь и подозреваешь в преступлении. Нормальный ритуал выселения предполагал бурное притворство, будто остающиеся безмерно обожали того, кого только что выгнали. Но в этот вечер в атмосфере представления явственно ощущался привкус подлинной реальности.

В доме. Но не за его пределами. Снаружи властвовали законы телевидения.

Дэвида оглушил дробный ритм песни «Тигриный глаз»[45] и ослепили белые вспышки сотен фотокамер. Окружила огромная толпа. Секунду назад он ощущал страх. Но, воодушевленный ревом собравшихся, почувствовал, что хотя бы на мгновение исполнилась его заветная мечта и он превратился в звезду. На него во все глаза смотрели в разных уголках мира, и артист не упустил своего звездного часа. Легкий ветерок шевелил его пышные волосы, романтически раздувал полы черного пиджака. Дэвид иронически улыбнулся и поклонился публике.

Толпа оценила представление и разразилась громкой овацией.

Широко улыбаясь, Дэвид поправил красивую шевелюру и взошел на платформу автовышки, которая вознесла его высоко над толпой. А оказавшись на другой стороне, снова поклонился и поцеловал Хлое руку. Зрители завопили, но при этом решили, что он еще больший придурок, чем они думали.

Вдвоем с Хлоей они совершили блистательный марш в студию. Музыка била в уши, всполохи фотокамер резали глаза. Вокруг кричали и размахивали плакатами: «Мы любим Дервлу!», «Джаз – супер!» Наконец они сели на диван, на котором до Дэвида сидела одна только Лейла, и начали традиционный треп.

– Bay! – выкрикнула Хлоя. – Круто! Просто потряс! Ты о'кей, Дэйв?

– Со мной все в порядке, Хлоя. – Клево!

– Еще бы не клево! Отлично!

– Молодец, Дэйв! Так держать! Ты крутой парень. Был там, а мы нет. И теперь я хочу тебя спросить, понимаешь о чем? Ну конечно понимаешь! Признайся, что понимаешь! Так что давай поскорее с этим развяжемся. Всем не терпится услышать ответ. Слушай, это ты убил Келли?

– Ни в коем случае. Я ее любил. – Дэвид ответил не сразу, а после короткой паузы, придав взгляду страдальческую искренность, а голосу – легкий надрыв. Но это не помогло: толпа жаждала определенности. Люди засвистели, заулюлюкали и принялись скандировать:

– Убийца! Убийца! Убийца!

Дэвид был потрясен. Такой реакции он никак не ожидал.

– Извини, малыш, они считают, что убийца ты, – объяснила Хлоя. – Извини, но с этим, типа того, ничего не поделаешь.

– Я не убивал. Клянусь, – ошарашенно выдавил Дэвид.

– Ну и ладно. Увидим. Может, это кто-нибудь другой.

Ее предположение вызвало новую овацию. Кричали явно те же самые люди, которые только что обвиняли Дэвида.

– Тебе везет, Дэйв. Я вижу, на твоей стороне очень много юных дам. Я их понимаю! Ты – супер!

В этом месте толпа, как предполагалось, разразилась новыми аплодисментами.

– Не тяни, Дэвид! Если не ты, то, как ты думаешь, кто?

– Я не знаю. Я бы назвал Гарри, но это не больше чем догадка. Я серьезно не знаю.

– Что ж, придется дожидаться конца шоу, и тогда все откроется, – огорчилась Хлоя. Невероятное, ничем не подкрепленное, но западающее в души заявление – такова сила убеждения телевидения. – А пока вернемся к самым ярким моментам, которые Дэйв провел «Под домашним арестом».

День тридцать пятый 10.00 вечера

Команде Колриджа приходилось отвечать тысячам явно сбрендивших. Каждую секунду телефонный звонок возвещал, что очередной ясновидящий желает сообщить, что во сне узрел виновника трагедии.

Хупер ради шутки провел подсчет. Получалась забавная картина: ясновидцам мужчинам, как правило, являлась Дервла, а девушкам – непременно Джаз.

Но на этот раз вызов оказался иным. Звонок раздался в тот момент, когда на экране служебного телевизора появилась заставка специального выпуска прямой трансляции выселения. Голос был спокойным и ровным, и Хупер решил выслушать.

– С вами говорит католический священник. – Интонации показались сержанту официальными, словно говорил иностранец. – Недавно мне пришлось принимать исповедь у молодой девушки. Не имею права вдаваться в детали, но полагаю, что вы должны искать не только среди тех, кто остался в доме, но не забывать о тех, кто уже вышел.

– Вы разговаривали с Лейлой, сэр? – переспросил Хупер. – Нам до сих пор не удалось обнаружить ее следов.

– Больше ничего не могу сказать. Однако повторяю: продолжайте искать. – Священник явно решил, что этого достаточно, поскольку неожиданно прервал разговор и повесил трубку.

День тридцать шестой. 11.00 утра

Анализ ДНК занял целых три дня, что до крайности взбесило инспектора Колриджа. Как и предполагалось, образцы на простыне принадлежали мужскому населению дома: очевиднее всего, Джазу, поровну Газзе, Дэвиду и Хэмишу и еще – Вогглу. Самого Воггла достать не удалось: его прилюдно отпустили на поруки, и он моментально испарился. Но в доме осталась вторая пара его носков, которые хотя и лежали зарытые «арестантами» в саду, но в изобилии сохранили «следы» ДНК анархиста.

– Простыня указывает на Джаза, – проговорил Хупер.

– Все так, – отозвался инспектор. – Но мы этого ждали. Ведь простыня была на нем, когда в доме появилась Джеральдина со своей командой.

– Ловчил! Замечал следы. Только кое-чего не учел: если убийца – один из тех троих, он бы оставил на ткани больше ДНК, чем двое других. Совершенно очевидно, что преступник потел как боров.

– Однако в нашем случае все трое представлены абсолютно одинаково.

– Именно, сэр.

– Что само по себе странно, – вступила в разговор Триша. – Наводит на мысль о сговоре: будто они условились разделить между собой подозрения.

– По крайней мере, девушки в стороне, – заметил сержант.

– Вы считаете? – удивился Колридж.

– А разве не так?

– Только в том случае, если это именно та простыня, которой воспользовался преступник. Мы это предполагаем, но не можем утверждать категорически. Известно, что, когда появились телевизионщики, в нее кутался Джаз. Но где свидетельства, что он взял ту же простыню, которую убийца бросил в стопку у входа в парилку?

– Она лежала сверху.

– Да, но стопку успели изрядно переворошить. Все простыни одного темного цвета. Поди разбери, какая там сверху. Тем более что запись не совсем четкая.

– Значит, все бесполезно, – расстроилась Триша.

– Не совсем. Скажем так: простыня может подкрепить другую улику против Джаза, если таковая всплывет.

День тридцать седьмой. 9.30 вечера

Шесть часов дом оставался совершенно пустым. Тридцать камер и сорок микрофонов не записывали ничего, кроме пустоты и тишины. Шесть часов владельцам компьютеров по всему миру нечего было смотреть.

Все началось в три часа дня, когда в дом явилась полиция и, не объясняя причин, увезла «арестантов» с собой. Это произвело настоящую сенсацию. Выпуски дневных новостей переполняли захватывающие дух предположения о коллективном сговоре, и по всему миру, вплоть до Южного полушария, газетчики решали: а не рискнуть ли сварганить упреждающие шапки утренних изданий: «ОНИ УБИЛИ СООБЩА!»

Реальность оказалась такова, что все, особенно полиция, предстали дураками.

– Во дают – меряют рулеткой! – изумлялся Газза. – Таковы современные методы ловли убийц.

Идея пришла в голову Трише: вывезти подозреваемых в репетиционный дом на киностудии Шеппертон, попросить каждого проделать путь убийцы, а потом сравнить количество шагов с видеозаписью реального события. Колридж согласился, что попробовать стоит, но результат получился неубедительным и разочаровывающим. Высокий человек мог изобразить семенящую походку, низкорослый, наоборот, растянуть шаг. Простыня не позволяла разглядеть истинную поступь преступника. В итоге «арестантов» отпустили без дальнейших комментариев.

Разочарование Гарри эхом прокатилось по стране: «У чертова ФБР спутники-шпионы, базы данных на миллионы долларов. А у нас? Долбаная рулетка!»

День тридцать восьмой. 7.00 вечера

Хупер позвонил в подъезд многоквартирного дома Дэвида и долго ждал, когда тот отзовется. А пока стоял на ступенях, трое или четверо болтавшихся рядом с дверью репортеров бомбардировали его вопросами:

– Вы пришли его арестовывать?

– Скажите, он из той же компании, что и Сэлли?

– Они убили ее все вместе? И всё спланировали перед тем, как залезть в парилку?

– Вы признаете свою некомпетентность, раз до сих пор не смогли произвести арест?

Хупер упорно молчал, пока не потребовалось назвать себя в домофон. Дэвид открыл подъезд и встретил Хупера в лифте. Он был в красивой шелковой пижаме, но выглядел усталым. Дэвид вернулся домой три дня назад, но успел возненавидеть то, ради чего попал к «Любопытному Тому», – славу.

– Им нужен не я, – простонал он, когда оба оказались в красивой квартире, где Дэвид жил со своей красивой кошкой. – Им нужен тот тип, которого сотворила эта стерва Джеральдина. Пустой, отвратительный и, скорее всего, убийца. «Пустой и отвратительный» я еще могу пережить – многие звезды этим грешат. Но «скорее всего убийца» исключает любую карьеру. Кому понадобилось убивать эту глупую девку? Из-за нее перечеркнуто мое будущее. – Дэвида нисколько не смущало такое отношение к смерти несчастной Келли. – Думаете, тот еще сукин сын! – продолжал он, варя Хуперу кофе в красивой, блестящей кофеварке. – Даже теперь не скрывает своих амбиций, открыто декларируя, почему напросился в дом. Извините, не желаю прибавлять к своим многочисленным порокам еще один – лицемерие, хотя в наши дни лицемерят все и вся. Поймите, мы были совершенно чужими. И если бы ее не убили, я мог бы блеснуть – показать людям все, на что способен. Стать лидером. Но вместо этого мне уготовили роль злодея.

– А вы на самом деле злодей?

– Господи, сержант, – всплеснул руками Дэвид. – Вы еще хуже тупицы Хлои. Неужели вы полагаете, я бы признался, если бы на самом деле убил? Но успокойтесь, я не убивал. Какой у меня может быть мотив?

– Одиннадцатая секс-оргия.

Дэвид держался молодцом. Он явно не ожидал, что полиция раскрыла его секрет, но почти не показал смущения.

– Так вам известно? Хорошо, признаюсь, я порнозвезда. Но это не преступление, хотя не могу похвастаться, что это очень здорово. По ужасному стечению обстоятельств Келли меня узнала. Я, конечно, надеялся, что она не станет болтать – не хотел огласки. Но чтобы из-за этого убивать? Бред!

Они еще немного поговорили, но Дэвид почти ничего не добавил к своим прежним показаниям, которые дал в ночь преступления. Только уточнил, почему сам подозревал Газзу.

– Он возненавидел Келли за то, что она сказала про его сына. Помните? Старался скрыть. Но я актер и умею распознавать чувства. – Голос Дэвида замер, надменное выражение исчезло с красивого лица, и оно стало просто усталым. Усталым и грустным.

Хупер поднялся, но, прежде чем уйти, задал еще ОДИН ВОПРОС:

– Вы серьезно полагаете, что, если бы Келли была жива и игра продолжалась своим чередом, телепопулярность могла бы принести вам – ну, или кому-нибудь другому – настоящую работу? Актерскую работу или что-либо в этом роде?

– Конечно нет, сержант. – Дэвид махнул рукой. – Но, понимаете, я очень этого хотел. Мечтал стать знаменитым актером. И решил: если не удалось заработать актерскую славу, стану просто знаменитым.

– И добились своего, – отозвался Хупер. – Надеюсь, довольны?

На улице ему пришлось пробираться сквозь плотную кучку репортеров, которые бросали ему в лицо вопросы, когда он плечом раздвигал их ряды.

День тридцать девятый. 7.00 вечера

«Сегодня четверг, – объявил Энди. – Настала пора номинации кандидатов на выселение на этой неделе».

Как и в прошлый раз, все дружно проголосовали против Сэлли.

– Она стала какой-то странной, – объяснил Джаз, когда «Любопытный Том» спросил, почему он назвал именно ее. – Спит в саду сама по себе и ужасно скованна. Вокруг нее образуется напряжение.

Остальные четверо привели схожие причины, но яснее всех выразилась Мун:

– До смерти устала от ее заскоков…

И еще чувствовалось, что все ее боялись. Но, конечно, добавляли, как она им нравилась и какая Сэлли отличная девчонка.

Вторым номинантом оказался Гарри – игрокам осточертели его плоские шутки.

– Я его люблю, – уверяла Дервла, – но пусть только этот псих попробует еще раз завопить под дверью туалета, когда я внутри…

– Золотой парнишка, – откровенничал с камерой Джаз. – Душка! Но зачем капать кетчупом на шею Мун, когда она кемарит? Бриллиантовый мужик! Просто прелесть. Но знаете, откровенно говоря, меня от него воротит.

Когда огласили результаты голосования, Сэлли не сказала ни единого слова. Сидела и не меньше получаса бессмысленно пялилась в пространство, а потом удалилась в хижину, которая раньше считалась Камерой соития.

А Гарри весело заверил соратников, что ему по барабану, оставаться с ними или выметаться вон.

– У меня и на воле жизнь что надо! Там мой сынок. Завалюсь в паб, оттянусь по полной. И еще успею пообжиматься на диване с Хлоей, пока кто-нибудь из вас не проткнул мне голову ножом.

Вечером Сэлли вернулась в гостиную и, ни к кому не обращаясь, сказала:

– Вы все подозреваете меня. А знаете что? Может, это и правда сделала я.

В режиссерском бункере Джеральдина пустилась в пляс.

– Ай да Сэлли! Ай да лесба! Спасибо за прощальный подарочек! Боб, подмонтируй к титрам в конец, а когда титры кончатся, пропусти еще раз – «Может, это и правда сделала я»! Чертовски здорово!

День сороковой. 8.15 вечера

Гриша отправилась поговорить с матерью Сэлли и обнаружила, что несчастная, изнервничавшаяся женщина давно ее ждала.

– Так и знала, что вы придете, а когда услышала, что сказала по телевизору дочь, поняла, что сегодня.

– Расскажите мне о ней, – попросила Триша.

– Вы, скорее всего, знаете, что мы с покойным мужем не настоящие родители Сэлли.

– Знаем. Она ваша приемная дочь.

– С тех пор как произошло убийство, я совсем не могу спать. – Женщина не отрывала от чашки глаз. – Все время представляю, что она думает. Боится, что люди решат, будто убила она, потому что… Но ведь психические заболевания не передаются. Во всяком случае, не должны… Я спрашивала врачей.

– Чем болела ее мать?

– Параноидальной шизофренией. Но я не очень понимаю, что это такое. Нынче подобные словечки можно услышать на каждом углу. Сэлли узнала на Пасху два года назад. Я считаю, что приемным детям нельзя рассказывать о прошлом. Раньше так никогда не было. Удочерение – это как будто все заново. Ребенок должен считать приемную семью своей настоящей семьей. А теперь к приемным родителям относятся как к опекунам. Они, мол, не настоящие, потому что рожали не они!

– Это Сэлли вам заявила? Что вы не настоящая мать?

– Я знаю, она меня любит и не хотела обидеть. Но в последнее время постоянно твердила, что хочет найти свою кровную мать – так она выражалась. Надрывала мне сердце. Ведь это я ее настоящая мать!

– Значит, Сэлли узнала, что ее мать страдала душевным расстройством?

– Я сама ей рассказала. Решила: пусть лучше услышит от меня, чем от какого-нибудь бездушного чиновника из Государственного архива.

– Таким образом, удочерение разрешили, поскольку мать признали психически неуравновешенной?

– Господи, неужели вы в самом деле не знаете? – искренне удивилась миссис Копл.

– Мы знаем очень мало, поэтому я к вам и пришла, – объяснила Триша.

– Боже, как мне не хочется рассказывать! Расскажу, и вы ее заподозрите. Но ведь это не передается по наследству. Я спрашивала у врачей, справлялась в Интернете…

– Миссис Копл, я предпочитаю разговаривать с вами здесь, в вашем доме. – Мягкая, завуалированная угроза подействовала моментально.

– Ее мать попала в тюрьму, – ответила женщина. – Убила человека… ножом. Поэтому Сэлли разрешили удочерить.

– А что с ее отцом? Почему он не взял к себе дочь?

– Потому что мать Сэлли убила именно его.

День сорок первый. 2.15 пополудни

Триша сделала все возможное, чтобы сохранить в тайне печальное прошлое Сэлли. Она прекрасно понимала: если все всплывет, журналисты немедленно распнут беднягу. И, зная, что полицейские участки славились утечкой информации, рассказала Колриджу о своих открытиях наедине.

– Судя по всему, не было никакой ссоры или другого повода. Отец Сэлли, по отзывам, скромный человек, можно сказать, даже слабый. А мать – патологически неуравновешенна и однажды ночью совершенно свихнулась.

– Но каким образом она оказалась в тюрьме? – поинтересовался Колридж. – Ведь женщина явно больна.

– Кто знает, – пожала плечами Триша. – Судья-маразматик или некомпетентность защиты. Одним словом, обвинению удалось упечь ее как здоровую. Может, потому, что женщина была черной. Не забывайте, дело происходило двадцать лет назад. Короче, ее признали виновной в убийстве и влепили пожизненное.

– Приговор обжаловали?

– Конечно, и даже выиграли дело. Но до этого она успела ударить двух товарок заточкой из столовской ложки. После чего отправилась в сумасшедший дом для душевнобольных преступников, где и находится по сей день. Сэлли родилась незадолго до смерти отца. Видимо, состояние матери усугубила послеродовая депрессия. Вскоре женщину засадили и забыли о ней. В тюрьме она дошла до кондиции, так что когда пару лет назад дочь отправилась ее навестить, то испытала настоящий шок.

– Ясно. А у самой Сэлли есть проблемы с головой?

– Да. И немалые. Постоянная депрессия с периода полового созревания. Все время сидит на лекарствах и однажды попала в больницу. Приемная мать полагает, это связано с тем, что она розовая. По-моему, вряд ли. – Триша чуть не ляпнула, что ее саму такие проблемы никогда не колыхали. Наоборот, она испытала большое облегчение, когда в четырнадцать лет наконец сообразила, что имеет нетрадиционную ориентацию; это объясняло унизительное смущение, которое Триша испытывала, общаясь с девчонками и мальчишками. Но она вовремя спохватилась, и фраза повисла в воздухе.

– Какие бы ни были причины, Сэлли явно подвержена депрессии, а с тех пор, как она узнала про мать, у нее появился страх, как бы не пойти по ее дорожке.

– Какова вероятность этого с медицинской точки зрения?

– Больше, скажем, чем у меня или у вас. Но опасность становится реальной, если болели оба родителя. Некоторые врачи утверждают, что в этом случае угроза возрастает до сорока процентов.

– О чем только думали эти чокнутые телевизионщики, когда брали в свой шутовской балаган хроника с депрессивным синдромом и плохой наследственностью?

– Они утверждают, что ничего не знали, и я им верю. Сэлли не сказала, а чтобы выяснить, пришлось бы глубоко копать – врачебная тайна и все такое прочее. Сэлли считается как бы не опасной. Я сама узнала только потому, что мне сообщила ее мать.

Колридж откинулся на спинку стула и пригубил воду из маленького картонного стакана. Некоторое время назад Хупер возглавил движение за установку в полицейском участке питьевого фонтанчика, а инспектор яростно сопротивлялся, полагая, что вся штука в том, что теперь каждый хочет походить на американцев. Но когда фонтанчик появился, ему понравилось, обдумывая проблему, потягивать прохладную воду, что к тому же сокращало количество выпитого чая.

– Скажите, Патрисия, – проговорил он, – что вы сами об этом думаете? Информация о Сэлли имеет значение для нашего расследования?

– Она, безусловно, объясняет, почему Сэлли становится ранимой, если речь заходит о душевных расстройствах. Но я бы сказала, сэр, что эта информация скорее выводит ее из круга подозреваемых, чем наоборот. Теперь нам ясно, почему Сэлли говорила подобным образом, когда поссорилась с Мун.

– Я склонен с вами согласиться, констебль, хотя один и тот же способ убийства ее отца и Келли – очень неприятное совпадение. И еще: что бы мы с вами ни думали, если пронюхают журналисты, они не преминут в нее вцепиться.

День сорок первый. 7.00 утра

Миссис Копл разбудил телефонный звонок, и в тот же миг принялся трезвонить дверной колокольчик.

К семи тридцати на газоне перед домом собралось не менее сорока репортеров, и ее жизнь разлетелась вдребезги.

«Это Сэлли! Просто расспросите ее маму!» – гласил самый щадящий из газетных заголовков.

– Журналюги всегда все раскопают, – печально заметил Колридж, когда Триша рассказала, что произошло. – Пресса работает намного лучше, чем мы. Публикуется не все, но все известно. Потому что информация оплачивается. А если есть люди, готовые платить за информацию, обязательно найдется человек, который ее сольет.

День сорок второй. 7.30 вечера

– «Арестанты», говорит Хлоя, вы меня слышите? Они ее слышали.

– Пятый из тех, кому суждено покинуть дом, это… – традиционная пауза. – Сэлли!

И в этот миг Сэлли вошла в историю телевидения, потому что первая из выселенных из дома и таких же «домов» по всему миру не ударила в воздух кулаком и не закричала «Есть!», будто больше всего на свете хотела, чтобы проголосовали против нее. Вместо этого она тихо сказала:

– Значит, и зрители считают, что убила я.

– Сэлли, – продолжала Хлоя, – у тебя девяносто минут на сборы и прощания и до встречи в прямом эфире!

Сэлли пошла на кухню и налила себе чашку чаю.

– Я не считаю, что это ты, – повернулась к ней Дервла, но Сэлли только улыбнулась. И скрылась в исповедальне.

– Привет, «Любопытный Том», – начала она.

– Привет, Сэлли, – ответила Сэм умиротворяющим голосом «Тома».

В бункере Джеральдина замерла перед монитором. Она держала блокнот и ручку, готовая писать для Сэм слова. Тюремщица понимала, что этот эпизод следовало обыграть очень аккуратно. Впереди замаячило блестящее зрелище, но действительность превзошла самые смелые ожидания.

– Думаю, что журналисты разузнали о моей маме, – заговорила Сэлли. – Ее вот уже двадцать лет держат в Рингфордской лечебнице.

– Жуткая дыра, – прошептала Джеральдина. – Наихудшая из всех психушек.

– Могла ли я это сделать? Впасть в транс, войти в парилку и превратиться в собственную мать. Мама говорила, что тоже ничего не помнила, и я, когда рассказывала полиции, ничего не могла вспомнить, даже то, что находилась в парилке. Могла сделать, а потом забыть. Попала в ящик внутри другого ящика – в свой собственный черный ящик. Если честно, не знаю. Но думаю, что не я. Параноики не заметают следов, не кутаются в простыни и не придумывают всякие хитрости, чтобы на них не попало ни единого пятнышка крови. Для меня слишком сложно. Я бы не смогла совершить идеальное преступление. Как и мама, когда убивала отца. И все же… это могла быть я. Могла. Я просто ничего не помню.

– Хрен мне в печенки, – выдохнула Джеральдина. – Фантастика!

– Но одно я знаю точно, – продолжала Сэлли, – все считают, что убила я. И от этого мне никогда не избавиться. Судя по всему, у полиции нет никаких зацепок. Не исключено, они вообще никого не арестуют. И я до конца жизни останусь той самой черной лесбой, которая убила Келли. Поэтому я решила попытаться сократить свою жизнь. – С этими словами она достала из рукава нож, который спрятала, когда наливала на кухне чай.

День сорок второй. 9.00 вечера

Вернувшись в эфир, Хлоя объявила еще об одном драматическом исходе из дома. Но репортажа не получилось, потому что часом раньше Сэлли увезли на «скорой». За ее попыткой самоубийства наблюдали пользователи Интернета во всех уголках мира. Сэлли успела дважды ударить себя в грудь, пока по тревоге «Любопытного Тома» в исповедальню не ворвался Джаз.

В это время еще никто не знал, выживет она или нет.

Хлоя объяснила зрителям, что произошло, и обещала держать в курсе событий.

– Боюсь, мы не сможем показать последнюю блестящую, трогательную, абсолютно откровенную, божественную исповедь Сэлли, потому что самоубийство – это очевидное преступление, и наши юридические консультанты опасаются, что какие-нибудь власти обвинят нас в том, что мы демонстрируем правду. Вот так! Фашизм, да и только! Словно вы не взрослые люди и не имеете права видеть, что происходит. Власть имущие стремятся все взять под контроль: что-то вроде прекрасного нового мира 1984 года. Нет, Сэлли совсем не этого хотела!

Ничего подобного заранее не планировалось, и Хлоя читала прямо с бегущей строки. Намек был ясен: всякая попытка запретить «Любопытному Тому» наживаться на страданиях доведенной до отчаяния молодой женщины является чудовищным нарушением гражданских прав телезрителя.

Хлоя показала, как Джаз героически и драматически ворвался в исповедальню, схватил Сэлли за руку и вырвал у нее нож. А потом подборку сюжетов о ее славном пребывании в доме.

К сожалению, не получился прямой репортаж о реакции остальных «арестантов» на страшный поступок Сэлли, потому что в доме находилась Джеральдина, которая вела напряженные переговоры, увещевая ребят продолжать игру.

– Все! Хватит! – говорила Дервла. – Только не после этого. Люди решат, что мы упыри.

Медсестра «Любопытного Тома» еще бежала по коридору подо рвом, а оставшиеся участники шоу уже кричали, что хотят на волю. Прекращение игры обернулось бы для компании финансовой катастрофой, особенно после такой брошенной толпе аппетитной кости, как попытка самоубийства Сэлли. Потери наверняка бы составили десятки, а может быть, сотни миллионов фунтов.

– Ты не права, Дервла, совершенно не права, – говорила Джеральдина. – На воле вас любят, восхищаются вашим мужеством, уважают. А если вы найдете в себе силы пережить все это, станут уважать еще больше. Никто не подозревает в убийстве Келли вас пятерых. Все считают, что это сделала Сэлли. Она сама призналась в исповедальне перед тем, как ударить себя ножом. Значит, дело об убийстве можно закрыть. Играйте себе спокойно.

– Нет, – возразила Дервла. – Не могу. Выпустите меня отсюда.

– И меня, – подхватил Джаз, который все еще дрожал: ведь ему пришлось отнимать у Сэлли нож.

Остальные требовали того же. С них было довольно.

В конце концов Джеральдина воспользовалась стимулом, который давно берегла на крайний случай:

– Послушайте, что я вам скажу. Признаюсь, я неплохо с этого имею. Не собираюсь скрывать. А почему бы и вам тоже не заработать? Как вы считаете? Сейчас ваш приз составляет полмиллиона фунтов. Я увеличиваю его вдвое и гарантирую хороший кусок остальным, ну, скажем, сто штук следующему выселяемому, двести второму, триста третьему и четыреста… нет, полмиллиона финалисту. Недурно только за то, чтобы несколько недель посидеть на диванчике, а? Если вы согласитесь, минимальный куш будет сто тысяч фунтов.

Названные суммы взяли за живое. Всем понравилось сделаться не только знаменитыми, но и богатыми.

– Только с одним условием, – проговорила Дервла. – Если полиция произведет арест – Дэвида или кого-нибудь другого, – вы нам об этом скажете.

– Договорились, – тут же согласилась Тюремщица, решив про себя, что это все еще надо как следует обдумать.

День сорок третий. 9.00 утра

На следующее утро после попытки самоубийства Сэлли Колридж был вынужден все-таки согласиться на публичное заявление, что, по его твердому убеждению, не входило в обязанности полиции. Но пострадавшая была вне опасности, а газетчики всех стран желали знать, собираются ли власти ее арестовать.

– Нет, – прочитал он по заранее подготовленной памятке, – мы не планируем производить арест мисс Сэлли Копл по обвинению в убийстве мисс Келли Симпсон по той простой причине, что против нее нет абсолютно никаких улик. Ее собственное утверждение о наследственной предрасположенности к убийству и опасения, что она могла совершить преступление в состоянии аффекта, не дают оснований для ареста. Расследование продолжается. Спасибо за внимание. До свидания.

Оттарабанив текст, Колридж немедленно скрылся в здании. Хупер и Триша тут же последовали за ним.

– Сэр, а сами-то вы что думаете? – спросил сержант. – Я понимаю, у нас нет никаких доказательств, но как вы считаете, Сэлли виновна?

– Нет, – поспешно отозвалась Триша, и Колридж с Хупером с любопытством покосились на нее.

– Я тоже не думаю, что она это сделала, Патрисия, – согласился инспектор. – Но вместе с тем не думаю, что она этого не делала.

Колридж слегка красовался и, озадачив подчиненных парадоксом, с удовлетворением посмотрел на их удивленные лица.

– Нет, я знаю, что она этого не делала, – добавил он.

День сорок третий. 4.40 пополудни

Маленькая тайна Дервлы начала распутываться, когда Колридж приступил к просмотру специальной «банной» подборки Джеральдины – откровенных кадров обнаженных тел, – которую Тюремщица берегла для рождественского видео категории X.

– Она обожает чистить зубы, – заметил инспектор.

Джеральдина отбирала эти сцены, потому что перед зеркалом Дервла казалась сексуальнее и кокетливее всего. Не только потому, что была в нижней рубашке, в мокрой майке или в полотенце сразу после душа. Девушка откровенно забавлялась – особенно в первые недели, – смеялась, улыбалась, подмигивала, словно заигрывала со своим изображением.

– Вечером она совсем не такая. – Колридж щелкнул выключателем второго видеомагнитофона – нового и очень сложного аппарата, который ему никак не удавалось освоить. Инспектор сумел убедить заправляющих бюджетом бюрократов, что характер дела таков, что без современного видео и телеоборудования не обойтись. Но теперь проблема заключалась в том, что эта арендованная супераппаратура оказалась ему не по зубам. А вот Хупер был с ней на короткой ноге и не скрывал своего превосходства.

– Такие возможности, сэр! – восхищался он. – Можно перевести изображение с моего камкордера в цифровое, обработать в киношной программе на нашем новом ноутбуке, сжать, насколько надо, записать в jpeg и по электронной почте скинуть на ваш мобильник. Если у вас есть функция WAP, стойте в пробке и наслаждайтесь на здоровье.

Колридж только-только научился разбираться в хитростях приема текстовых сообщений и из того, что сказал ему сержант, не понял ровным счетом ничего.

– Я выключаю в машине мобильный телефон, – ответил он. – Надеюсь, вы тоже. Вы должны знать, что пользоваться телефоном за рулем противозаконно.

– Так точно, сэр, – ответил Хупер, и они вернулись к прежней работе.

Инспектор выбрал то место на пленке, где «арестанты» на сорок третий день обсуждали проблему номинации.

– Я уязвимее всего по утрам, – сообщила Дервла. – В это время я особо говнистая, не хочу ни с кем разговаривать – могу огрызнуться, обидеть, а потом человек проголосует против.

Колридж выключил второй магнитофон и вернулся к сюжету из душа.

– Говорит, что не хочет ни с кем разговаривать, но явно любит разговаривать с собой.

На экране Дервла подмигнула зеркалу:

– Привет, зеркальце! Доброе утро!

– Следите за ее глазами, – не отрываясь от экрана, приказал инспектор.

Лучистые зеленые глаза стрельнули вниз и на тридцать секунд задержались там, где, скорее всего, находилось отражение пупочной впадинки.

– Может быть, она любуется пупком, – предположил Хупер. – Он у нее очень даже ничего.

– Меня не интересуют наблюдения подобного рода, сержант.

Дервла вновь подняла глаза.

– О! Я их всех ужасно люблю! – рассмеялась она.

– Запись двенадцатого дня, – объяснил Колридж – Если помните, никто не проголосовал против Дервлы. Но подразумевается, что она не могла об этом знать.

Неужели старикан что-то раскопал, подумал Хупер. Дервла часто разговаривала и смеялась перед зеркалом. Но все считали, что это просто забавная привычка. Может быть, за этим что-то скрывалось?

– Я попросил головастых техников сделать мне выборку сцен, когда она чистит зубы.

Сержант улыбнулся. Только Колридж думал, что требуются головастые техники, чтобы отредактировать видеопленку. Он сам на своем ноутбуке частенько баловался, составляя небольшие домашние киноверсии.

Инспектор вставил кассету в видеомагнитофон, и они вместе стали наблюдать, как Дервла перед зеркалом отпускала короткие замечания.

– Господи, как интересно, что говорят обо мне на воле? – проговорила она. – Не обольщайся, Дервла, всем нравится Келли. Она чудесная девочка.

Колридж выключил магнитофон.

– Каковы были ее шансы на победу в тот момент, когда произошло убийство?

– Опрос в Интернете показывал, что она на втором месте, – ответил Хупер. – И у букмекеров такие же данные. Но Келли побеждала с большим отрывом.

– Значит, она была основной соперницей Дервлы?

– Да, но Дервла не могла об этом знать. Во всяком случае, по условиям игры.

– Не могла. – Инспектор снова нажал на «воспроизведение», и на экране засветилась «банная» подборка.

– Кто из нас нравится больше всех? – игриво спросила у себя Дервла и спустя мгновение опустила глаза.

День сорок четвертый. 12.00. полночь

Колридж поднял телефонную трубку. Говорил Хупер. Он звонил из редакции «Любопытного Тома», и его голос показался инспектору довольным.

– Передо мной разблюдовка дежурств, сэр. Помните Ларри Карлайла?

– Да. Тот самый оператор, который работал в зеркальном коридоре в ночь убийства.

– Да. Ушлый парень. Пользуется тем, что другим скучно снимать в подобных программах, и вкалывает по-черному: восемь часов дежурит, восемь отдыхает. Любит это зрелище. Никак не может оторваться. Но что еще интереснее, он каждое утро снимает перед ванной. Если Дервла с кем-то разговаривала, то именно с ним.

– Тот самый оператор, который работал в зеркальном коридоре в ночь убийства, – повторил инспектор.

День сорок пятый. 7.58 утра

Колридж пробыл в темном, душном коридоре всего несколько минут, но уже успел его возненавидеть. Он чувствовал себя извращенцем, и это казалось ему мерзким.

Тянущийся с востока на запад коридор операторы прозвали «мыльным», поскольку зеркала рядом с душем и над раковинами были постоянно заляпаны лохмотьями пены. Другой коридор, который вел с севера на юг, наоборот, считался «сухим».

Пол и в «мыльном», и в «сухом» был из черной отполированной плитки. Все стены скрыты тяжелыми, черными драпировками. Свет проникал только из внутренних помещений дома сквозь длинные вереницы специальных зеркал. Операторы работали в черных накидках и неслышно скользили, словно огромные угольные привидения.

Колридж видел, как из спальни появился Джаз, пересек гостиную и вошел в туалет. Тот самый туалет, который стал последним пристанищем Келли на этой земле. Он был единственной частью дома, которая не просматривалась из зеркальных коридоров. Инспектор скрипел зубами, пока слушал, как ему показалось, самое долгое на свете мочеиспускание. Нет слов – до чего низкопробный фарс. Разве можно найти более яркий пример отсутствия у людей благородства и такта? Вот здесь, не скупясь на средства, с огромным тщанием и невероятной изобретательностью, записывали для потомства визиты «арестантов» в ванную.

В восемь часов – приход новой смены. Минута в минуту Колридж услышал тихий шелестящий звук – это открылась плотно обитая дверь и в коридор проскользнул одетый с головы до пят в черное Ларри Карлайл. Даже на лице была лыжная маска, и от этого леденящая, тоскливая атмосфера коридора стала еще более гнетущей. Не говоря ни слова, он нырнул под накидку стоявшей на «долли»[46] камеры, а с другой стороны так же безмолвно появился его напарник.

Колридж мгновенно отпрянул в темноту и крепче закутался в черную сутану с капюшоном. Карлайла не предупредили о его присутствии, и оператор считал, что, как обычно, находился в коридоре один.

По другую сторону зеркала Дервла вышла из женской спальни, пересекла гостиную, открыла дверь в ванную и встала под душ. Затем сняла рубашку и осталась в обычном купальном наряде – в трусиках и футболке.

Колридж отвернулся: сработал инстинкт, который в подобных обстоятельствах требовал от мужчины скромности. Леди раздевалась, и приличия не позволяли джентльмену на нее смотреть. У Ларри Карлайла тоже сработал инстинкт – инстинкт оператора реального телевидения, – и он безошибочно выбрал самую ближнюю к телу точку.

Дервла включила душ и начала мыться – руки ловко скользили, намыливая кожу. Инспектор пересилил себя и поднял глаза. Дело было вовсе не в том, что ему не нравилась стоявшая под душем полуобнаженная девушка. Отнюдь. Колридж восхищался женскими формами ничуть не меньше любого другого мужчины. А Дервла с ее юным спортивным изяществом была как раз в его вкусе. Именно потому, что Дервла ему нравилась, инспектор поспешно отвел взгляд. Колридж был христианином, искренне верил в Бога и прекрасно понимал: Господь разгневается, узрев, как он разволновался при виде ничего не подозревающей обнаженной дамы. Тем более на службе. То есть когда на службе он, а не Всевышний, поскольку Всевышний был на посту постоянно.

Пришлось напомнить себе, что он тут исключительно по делу. Он поднял глаза на Дервлу и снимавшего ее оператора – и чуть не вскрикнул.

У Карлайла была вторая камера! Он вынырнул из-под накидки, предоставив закрепленной на операторской тележке рабочей камере передавать общий план душевой, а сам стал работать миниатюрным цифровым камкордером и явно снимал свое собственное видео.

Инспектор с негодованием наблюдал, как Карлайл поднес объектив к заляпанному мыльной пеной зеркалу, стараясь насколько возможно сократить расстояние до объекта. Он бессовестно водил видоискателем по всему обнаженному телу: делал наезды то на пупок, то на впадину между грудями, то на обтянутые футболкой темные бугорки. Затем присел на уровень бедер и начал снимать промежность.

На Дервле были тонкие кружевные трусики. Девушка стояла, слегка раздвинув ноги, и в выемке с внутренней стороны бедер угадывались мягкие, мокрые волоски. Вода сверкающим потоком стекала с мыска между ног.

Закончив принимать душ, Дервла закрыла краны, завернулась в полотенце, сняла с себя пропитанное мыльной водой белье и подошла к раковине почистить зубы.

Карлайл быстро выключил личную камеру, нырнул под накидку, а рабочую переместил к прозрачному зеркалу над умывальником. По другую сторону Дервла подняла глаза и коротко кивнула своему отражению.

Колридж впервые оказался за прозрачным зеркалом и мог вполне поверить, что девушка кивает не себе, а торчащему прямо перед ее носом объективу. Она ничего не сказала, только пропела куплет из ранней вещицы Рода Стюарта. Голос из-за стекла прозвучал тихо, но был вполне различим.

– Не желаю об этом говорить, – мурлыкала она. – Эй, парень, не приставай ко мне…

Инспектор заметил, как Карлайл протянул к зеркалу руку – он держал за уголок и встряхивал какой-то маленький белый мешочек. В гробовой тишине черного тоннеля раздался звук, словно взмахнули погремушкой. Колридж с изумлением догадался, что это был за мешочек: он сам недавно пользовался точно таким же, когда несколько недель назад бродил по Сноудонии: туристический быстродействующий термопакет – упаковка с химикалиями и металлическими опилками, предназначенный для получения, если возникнет нужда, интенсивного тепла. Карлайл свернул пакет «фунтиком» и тупым концом начал выводить им на зеркале буквы, а выделяемый химическим составом жар сушил испарину с другой стороны стекла.

Он писал медленно. Отчасти чтобы дать возможность теплу пройти сквозь зеркало, но еще, как показалось инспектору, потому что получал от этого удовольствие. Указательный палец скользил по стеклу вслед за нагретым пакетом, и Карлайл, судя по всему, представлял, что ласкал саму Дервлу. Колридж напряг зрение, стараясь разобрать слова. Оператор писал зеркальным образом, но разобрать текст не составляло труда.

По другую сторону Дервла тоже следила за зеркалом и, как только появились слова, стрельнула глазами вниз.

– Не волнуйся. Ты по-прежнему нравишься, – проступило сквозь конденсат. Выражение лица Дервлы не переменилось. Она ожидала появления новых фраз.

– Здесь никто не думает, что это сделала ты, – продолжал оператор, не подозревая, что на него смотрит инспектор полиции. Три пары глаз наблюдали, как на стекле появлялись новые буквы. – Теперь ты номер один. Зрители тебя любят, и я тоже.

Колридж был хорошим физиономистом и после стольких часов просмотра записей «Любопытного Тома» неплохо знал Дервлу. Он не пропустил на ее лице мимолетное выражение отвращения.

– И от-ва-ли… – проговорила она и пожала плечами.

Инспектор почувствовал, как напрягся оператор, когда наводил на фокус рабочую камеру и одновременно смотрел в видоискатель своей, стараясь поднести миниатюрный объектив к самому зеркалу так, чтобы не коснуться линзой стекла. Он явно спешил запечатлеть каждую черточку своей тайной возлюбленной: сначала подкрался к хохолку под мышкой, который был виден, потому что Дервла чистила зубы и подняла руку. Потом слегка сместился в сторону и поймал легкое колебание грудей. И наконец, безошибочно угадав по опыту момент, сделал быструю панораму вверх и навел объектив на губы в то время, как Дервла сплевывала в раковину пасту. Колридж услышал, как тихонько зажужжал трансфокатор, приближая измазанный белым рот.

Покончив с туалетом, Дервла вышла из ванной и скрылась в женской спальне. Дол «снова погрузился в тишину. Все «арестанты» находились в двух спальнях в противоположных концах «мыльного» коридора. Колридж нажал на кнопку миниатюрного передатчика, которым его снабдила тон-служба «Любопытного Тома», извещая находившуюся в режиссерской Джеральдину, что видел и слышал достаточно. Через пару секунд, как было условлено, Тюремщица под каким-то предлогом вызвала оператора к себе.

Инспектор последовал за ним. И, выйдя в залитый ослепительным светом тоннель сообщения, освященным веками жестом схватил Карлайла за шиворот и попросил проводить к начальству.

День сорок пятый 12.00, полдень

– Господи! Мне сейчас станет плохо! Честное слово!

Колридж показывал Дервле кое-что из записей Карлайла. Еще семнадцать изъятых полицией в доме оператора мини-кассет лежали рядом с видеомагнитофоном.

– Вы для него сделались чем-то вроде наркотика, – объяснил инспектор. – Когда смотришь эту подборку, приходишь к выводу, что он никак не мог вами насытиться.

– Пожалуйста, не надо! Не надо!

Пленок было очень много. Долгие часы записей. Крупные планы губ, когда Дервла говорила или ела, уши, пальцы, но больше всего, конечно, тело. Карлайл в буквальном смысле слова запечатлел каждую секунду, которую с третьего дня шоу «Под домашним арестом» она провела в ванной, раз от раза набираясь опыта съемки неосторожно продемонстрированных интимных мест.

Вода из душа частенько отворачивала намокшие трусики и приоткрывала волосы на верхушке лобка или, если Дервла поворачивалась задом, дюйм-другой прогалины между ягодицами. Оператор жил этими мгновениями и всякий раз, когда появлялась возможность, быстро приближал трансфокатором план.

– Какая же я дура! – проговорила Дервла сдавленным от возмущения и негодования голосом. – Могла бы догадаться, почему он такой добренький. Но я понятия не имела…

Обычно сильная и самоуверенная, глядя на немые картинки собственного тела, но показанного не целиком, а раздробленного на отдельные крупные планы, Дервла расплакалась. Слезы текли по щекам, а на экране в это время мыльная вода струилась по ее животу и бедрам.

– Вы получали на зеркале послания каждый день?

– Не каждый. Но часто.

– Что он писал?

– Ничего особенного: «Привет», «У тебя все отлично».

– Значит, он говорил об игре?

– Но без особых деталей. Он же писал задом наперед по испарине.

– Он когда-нибудь упоминал имя Келли?

– Нет. – Это была откровенная ложь. – То есть, кажется, как-то раз, – быстро поправилась Дервла.

– Так да или нет, мисс Нолан?

– Я же сказала, да. Он их всех упоминал. – Теперь она лгала наполовину. Только лучше это или хуже? – Понятия не имею, зачем он мне писал, – добавила девушка. – Я его не спрашивала.

– Он вас любит, мисс Нолан.

– Не говорите так.

– Любит, Дервла. Вы от этого никуда не уйдете. Сомневаюсь, чтобы его посадили за то, что он сделал. Значит, когда вы выйдете из дома, он будет вас встречать.

– Вы в самом деле так считаете?

– Мне приходилось сталкиваться с маньяками. Они не в состоянии избавиться от наваждения. К тому же, не забывайте, вы несколько недель с ним заигрывали.

– Я не заигрывала, – быстро возразила Дервла, но тут же поняла, что отрицать бесполезно. – Сама не знаю, как втянулась. Это была забава, развлечение. Понимаете, в доме так скучно. Одни и те же недалекие люди, с которыми даже невозможно поближе сойтись, потому что они соперники. Вы представить себе не можете! И тут появляется некто, кто пишет мне одной: тайный друг на воле, который желает удачи и сообщает, что дела идут хорошо. Вы не поверите, какой незащищенной чувствуешь себя в этом доме, как тут тоскливо. Кажется, ты ужасно уязвимая. Поэтому я очень обрадовалась, когда у меня появился тайный друг.

Дервла подняла глаза на экран, где все еще бежали снятые Карлайлом кадры. Она снова стояла под душем и, засунув руку в чашечку лифчика, намыливала грудь. Сквозь ткань четко обозначились контуры ее сосков.

– Можно это выключить?

– Я хочу, чтобы вы посмотрели следующий кусок.

Изображение душа сменилось общим планом женской спальни. Дело происходило ночью, и все девушки на первый взгляд крепко спали.

– Господи! У него была насадка ночного видения?

– Уверяю вас, дорогая, этот человек не упускал ни единой возможности.

Дервла лежала на кровати. Ночь стояла жаркая, и она укрывалась одной простыней. Девушка как будто спала. Но вдруг подняла веки и стрельнула глазами по комнате. Камера моментально сместилась в сторону и показала ее руку под простыней. Дервла держала ее где-то ниже пояса и, судя по движению костяшек, обозначавшихся рельефом под тканью, шевелила пальцами. Камера снова показала лицо. Глаза Дервлы оставались закрытыми, но с губ сорвался вздох наслаждения.

Та Дервла, что сидела в кабинете полицейского инспектора, покраснела до кончиков ушей.

– Это подло, – пробормотала она. Колридж выключил магнитофон.

– Я хотел, чтобы вы поняли, что этот человек готов переступить все грани. И что вы были в некотором роде сообщниками. А теперь – нет.

Девушка перепугалась.

– Инспектор, вы же не считаете, что мои забавы с этим озабоченным имеют отношение… к убийству?

Колридж немного помедлил.

– Итак, вы признаетесь, что в его посланиях упоминалось имя Келли?

– Нуда, как-то было…

– Что он о ней сообщал?

– Что она нравится зрителям. И я тоже. Что мы обе нравимся.

– Понятно. Он уточнял, кто из вас нравится больше? Так сказать, ваш рейтинг?

– Конкретно нет.

– Таким образом, вы не знали, что до ее смерти занимали второе место?

– Нет, не знала.

– Напомните мне, мисс Нолан, каков приз победителя в этой игре?

– Приз увеличен. А на момент убийства составлял полмиллиона фунтов.

– Как идут дела ваших родителей на ферме Баллимагун?

– Простите, не поняла.

– У меня сложилось впечатление, что вашим родителям грозит опасность потерять ферму и родовой дом. И я стал размышлять, какие могут быть последствия. Сумеют ли они перенести потерю?

Дервла замкнулась и посуровела лицом.

– Я лично находилась в доме и ничего об этом не слышала. Но полагаю, переживут. В нашей семье люди крепкие.

– Спасибо, мисс Нолан, – поблагодарил ее инспектор. – У меня все. Пока все.

День сорок пятый. 1.30 пополудни

Сначала Джеральдина ни за что не хотела оставлять Дервлу в доме.

– Черт бы подрал эту лживую сучку! Я ей покажу, как совращать моих операторов и пачкать передачу!

Тюремщица злилась – как подобные фокусы могли твориться прямо у нее под носом, а она ни о чем не подозревала? Ее профессиональная гордость была уязвлена. Джеральдина кипела от ревности к Дервле и горела желанием отомстить. Но вскоре здравый смысл одержал верх. Выкинув Дервлу, пришлось бы объяснять причины и выставить себя в глупом виде. Дервла стала самой популярной и обожаемой из всех «арестантов», а повторный вызов на допрос в полицию еще больше подогрел к ней всеобщий интерес.

Во всех утренних газетах появилась ее фотография: побледневшую, но все равно очень красивую Дервлу выводили из дома. Пресса тотчас же пересмотрела прежнюю версию и больше не терзала обвинениями в убийстве Сэлли. Теперь на шапках первых полос запестрела Дервла: «Полиция задержала Дервлу!», «Дервла под арестом!» Но дежурившие поблизости репортеры, захлебываясь, сообщили в вечерних новостях, что копам не удалось выдвинуть никаких обвинений. Шумиха вокруг Дервлы еще больше взвинтила интерес к передаче, и Джеральдина неизменно держалась в первых строках информационных сообщений.

Дервла нужна «Тому». Турнуть ее было бы непозволительной роскошью.

– Придется оставлять и этого извращенца Карлайла, – жаловалась Тюремщица. – Если мы выгоним его, а Дервлу нет, этот подонок сможет нас шантажировать. Я сама бы именно так и поступила.

День двадцатый. 12.40 пополудни

Вильям Вустер, более известный как Воггл, был выпущен под залог в пять тысяч фунтов стерлингов, который внесли его родители. Полиция возражала против освобождения на том основании, что Воггл, этот бывалый обитатель всяких тоннелей и люков, был прирожденным бродягой и мог запросто улизнуть. Но судья, взглянув на доктора Вустера и его супругу – на нем твидовый костюм, на ней жемчужное колье, – не осмелился лишить таких солидных столпов общества их блудного сына.

Воггл бежал, не отъехав от суда и двухсот метров.

Представ на несколько минут пред ликом его величества закона, он вместе с родителями протолкался сквозь толпу дежуривших у зала судебных заседаний журналистов и скрылся в микроавтобусе, который должен был доставить его в лоно семьи. Но как только на очередном светофоре загорелся красный свет, он выскочил из машины и кинулся наутек. Предки уже много раз переживали подобные выходки строптивого чада и не стали бегать за ним по улицам. Они остались в микроавтобусе и подсчитали, что каждая минута свидания с сыном обошлась им в тысячу фунтов стерлингов.

– Больше никаких выкупов, – отрезал отец.

Воггл пробежал примерно с милю, запутывая след и живо представляя, как его старикан, размахивая зонтиком, пускается в погоню. А когда почувствовал, что оторвался, нырнул в паб, принять пинту пива и закусить яйцом под маринадом. Но там моментально понял, насколько сильный урон нанес ему «Любопытный Том». Все его узнавали, и не сказать, чтобы кто-нибудь радовался встрече с ним.

Скорее наоборот.

Пока он ждал у стойки, чтобы принесли заказ, его окружила ватага отвратных типов, и самый противный дыхнул в лицо перегаром.

– Манда ты, вот ты кто.

– Если хочешь сказать, что я красивый, теплый, манящий и волосатый, то да, это именно я. – Воггл, конечно, храбрился, но ему пришлось немедленно пожалеть, потому что тип тут же сбил его с ног.

– Предлагаю руку мира, – пропищал он с пола.

Противник принял руку, выволок Воггла на улицу, и там его отметелили всей оравой.

– Это тебе не девчонок избивать, – приговаривали головорезы, словно навалиться вшестером на одного было невероятным подвигом. Его бросили, как принято говорить, в луже крови, с выбитыми зубами и с ненавистью в душе. С ненавистью не к этим негодяям, которых он, анархист, считал просто непросвещенными людьми, а к «Любопытному Тому».

Воггл убрался от паба и кое-как замыл свои раны в ближайшем общественном туалете. А потом опустился под землю. В буквальном смысле слова: возвратился в тоннель, из которого недавно явился на свет. Там легче пестовать непомерное чувство обиды. И с каждым комом переворачиваемой земли глубже вгрызаться в свое разъяренное сердце.

Его ни во что не ставили. Все. И те, что были в доме, и другие – с противоположной стороны.

Шварк-шварк-шварк.

Джеральдина Хеннесси. Та еще стерва. Он полагал, что ей можно доверять. Он, наверное, сошел с ума.

Шварк-шварк-шварк.

Никому нельзя верить. Ни правильным занудам, ни наркоманам, ни фашистам-телевизионщикам. И уж конечно, не тем, что в доме. Особенно таким, которые притворялись друзьями. Их он ненавидел больше других. Дервла не в счет. Кельтская королева рун и рифм, очаровательная фея лета. Воггл смотрел записи: она не голосовала против него. Как та, что соорудила утешительную лепешку с патокой. Лживая дрянь! Лепешку он съел. Ночью, когда она не видела. Ну ничего, он еще ей покажет!

Шварк-шварк-шварк.

Он не хотел бить ту девочку. Это она напустилась на него со своими собаками. А теперь его ненавидит вся страна и ему грозит тюрьма. Воггл боялся тюрьмы. Он слышал, что в тюрьмах зануды еще правильнее. Они ненавидят таких, как Воггл. И уж тем более таких, которые, как Воггл, били пятнадцатилетних девчонок.

Вот почему он снова оказался под землей – спрятаться и все хорошенько обдумать. Отбрасывая комья земли, Воггл решил: если идти на дно, то не одному, а вместе со всеми. Он им всем отомстит.

Шварк-шварк-шварк…

День сорок пятый. 3.00 пополудни

Триша и Хупер пролистали отчет лаборатории и, дружно вздохнув, отправились в кабинет к Колриджу.

Полиция демонтировала прозрачное зеркало, через которое Карлайл адресовал свои послания Дервле. Зеркало направили на анализ в лабораторию, а через несколько часов поступило заключение, которое, по мнению Хупера и Триши, основательно все меняло.

– Мы полагаем, что это серьезная улика против оператора Ларри Карлайла, сэр.

Инспектор оторвался от бумаг и поднял глаза.

– Взгляните сюда. – Хупер указал на заключения судебного эксперта. – Карлайл писал свои послания моментальным термопакетом, но к тому же водил по стеклу пальцем. От тепла конденсат испарялся, и на стекле появлялись буквы.

– Мне это известно, сержант. Я вам говорил.

– Поскольку Дервла регулярно протирала зеркало со своей стороны, у нас сложилось мнение, что надписи безвозвратно утеряны. Однако со стороны коридора на стекле остались следы пальца. Пятна и мазки.

– Пятна и мазки?

– Боюсь, что от спермы, сэр.

– Господи помилуй!

– Я разговаривал с Карлайлом, и он признался, что во время дежурства регулярно занимался мастурбацией. И утверждает, что все так поступали.

– Не может быть! – возмутился инспектор.

– Похоже, он считает, что в этом нет ничего необычного. Говорит, что с тех пор, как Джеральдина урезала смену до одного человека, операторы в одиночку по восемь часов дежурят, завернувшись в одеяло, в темном коридоре. Все они мужчины, а перед ними раздеваются и принимают душ симпатичные молодые девушки. – «Интересно, как бы вы сами повели себя на их месте?» – чуть не добавил сержант. Но Хупер дорожил службой и потому сдержался.

– Карлайл еще сказал, что этот коридор они прозвали дрочильней, – вставила Триша.

Колридж отвернулся и долго глядел в окно. Три года, только три года. А потом он уйдет в отставку. Будет слушать музыку, перечитывать Диккенса, копаться с женой в саду чаще посещать Драматическое общество, и никогда больше не придется выслушивать откровения мастурбирующих операторов.

– Так вы говорите, он писал свои послания спермой?

– Ну, потоки там не лились. Полагаю, это то, что оставалось на пальцах.

Триша заметила, что всю последнюю часть разговора инспектор обращался исключительно к Хуперу и старательно не смотрел в ее сторону. Он был из тех чудаков, которые все еще верили, что некоторые вещи не стоит обсуждать в присутствии дам. Триша в который раз удивилась, как он вообще сумел стать полицейским. Но с другой стороны, Колридж был неподкупен, свято верил в силу закона и слыл превосходным детективом, хотя жил как будто не в том столетии, что все остальные, – задержался в прошлом.

– Хорошо, – сердито произнес он. – Что говорят в лаборатории?

– Говорят, что все изрядно перепутано, сэр, и наслаивается одно на другое. Но после того как стекло подвергли напылению, удалось разобрать четыре сообщения и фрагменты еще нескольких. Все они касаются текущей популярности «арестантов»: два – до выселения Воггла, когда Дервла занимала третье место. И еще два, когда девушки поднялись выше. Дервла постоянно знала свой рейтинг. Карлайл ей все время сообщал.

– Но она это отрицала, когда мы спрашивали. Вот дурочка.

– Сообразила, что раз была в курсе своего положения относительно Келли, это вполне тянет на мотив преступления. Полмиллиона – немалые деньги, особенно если маменька с папенькой разорились.

– И еще: она ближе всех сидела к выходу из парилки, – добавила Триша.

– Сокрытие улики – самое малое, в чем она виновна, – проговорил Колридж. – Она у меня еще пожалеет.

– Все так, сэр, но мы полагаем, что наш человек не она, а Карлайл, – возразила Триша. – А Дервла – его мотив. Он отчаянно хотел, чтобы любимая выиграла, и был убежден, что Келли стояла у нее на дороге.

– Вы думаете, он настолько сильно этого жаждал, что оказался способен на убийство?

– Он был патологически одержим Дервлой. Стоит посмотреть записи, и сразу становится ясно, насколько странны его чувства. Видимо, постоянная, будоражащая близость объекта обожания совершенно вывела его из равновесия.

– Любовь – это самый распространенный мотив преступлений на почве страсти, – процитировал Хупер самого Колриджа. – А здесь мы явно имеем дело с убийством на почве страсти.

– Вспомните, сэр, что произошло с теннисисткой Моникой Селеш, – вклинилась в разговор Триша. – То же самое, что предполагаем мы. Какой-то подвинутый псих – фанат ее соперницы Штеффи Граф – вбил в свою дурную башку, что, если он уберет Монику, Штеффи победит и будет ему признательна. Взял и ударил беднягу ножом.

– Пожалуй, уместный пример, – согласился Колридж.

– Учтите, сэр, – поддержал Тришу Хупер, – у Ларри Карлайла был не только мотив, но и возможность.

– Вы так считаете?

– Ну, скажем: почти возможность.

– В моей практике ни разу не встречались «почти» возможности убийства.

– Есть одна деталь, которую надо выяснить, – сдался сержант.

– Хотел бы посмотреть, как на суде вы признаетесь в этом защитнику, – холодно заметил Колридж. – Однако продолжайте.

– До настоящего момента мы исходили из предпосылки, что убийца один из тех, кто находился в парилке.

– И полагаю, по понятным причинам.

– Да, сэр. Но примите во внимание улику против Ларри Карлайла, который находился к жертве ближе всех остальных. Он видел, как плачущая, голая Келли вышла из мужской спальни и направилась в туалет. Оператор проявляет расторопность и зарабатывает благодарность режиссера за удачные кадры. Келли скрывается в туалете, а он получает задание караулить дверь и, когда она выйдет, отснять побольше обнаженной натуры.

– Но она не вышла, – заметил инспектор.

– Потому что он ее убил. Представьте себя на его месте – на месте одержимого человека, который с самого начала рисковал своей работой, карьерой и семьей, – не забывайте, сэр, что Карлайл женат и имеет детей. Ради любви к Дервле он рисковал всем…

– И эта любовь обернулась ненавистью к Келли, – перебила Хупера Триша. – Взгляните, сэр. – Она принесла большую папку вроде тех, которыми пользуются художники. В папке лежали сделанные суд-экспертами фотографии прозрачного зеркала с той стороны, которая выходила в коридор.

На первой ничего невозможно было различить, кроме беспорядочных полос на пыльной поверхности: палец выводил новые буквы поверх прежних. Триша вынула вторую, затем третью. Опытные криминалисты сумели вычленить надписи из общей мешанины. Благодаря разноцветным прозрачным напылителям, одни фразы проявились целиком, другие приходилось восполнять догадками.

– Вот, посмотрите, сэр, – предложила Триша. – Как вам это понравится?

День двадцать шестой. 8.00 утра

Стервоза Келли все еще номер один. Не волнуйся, дорогая. Я тебя защищу от паскудной гадины.

Дервла сердито стерла слова. Она стала бояться чистить по утрам зубы. Сообщения раз от раза становились все злее и безобразнее. Но из страха выдать себя она ничего не могла сказать. Дервла больше не поощряла неизвестного корреспондента, не разговаривала с зеркалом и ломала голову, как убедить писавшего прекратить с ней связь. Единственное, что приходило на ум, – распевать песни с подходящими словами. «Не хочу об этом говорить», «Я возвращаю вам письмо», «Пожалуйста, отпусти меня, дай мне уйти». Но неизвестный упорствовал, и сообщения делались все более угрожающими.

Клянусь, мое сокровище, ради тебя я бы ее убил, если бы мог.

День сорок пятый. 3.10 пополудни

– Я бы ее убил, если бы мог, – вслух прочитал Колридж, – предельно откровенно.

– Откровеннее некуда, – с готовностью согласился Хупер. – Когда Келли находилась в туалете, написавший это человек стоял рядом, наводил на дверь объектив и знал, что предмет его ненависти внутри. Что он делает? Закрепляет камеру в предписанной ему позиции, крадется по «мыльному» коридору, попадает в «сухой», а оттуда – через лазейку в мужскую спальню. Хватает простыню у входа в парилку, кутается в нее и появляется в гостиной. Остальное вам известно. Это он завернул на кухню, схватил из ящика нож, набросился на Келли и убил ее.

– Так… – с сомнением протянул инспектор.

– Знаю, знаю, сэр. Знаю все, что вы хотите сказать. В мужской спальне тоже установлены камеры.

– Именно, – отозвался Колридж.

– И если бы Карлайл оказался там, это было бы на пленках. Но мы ничего подобного не видели.

– Зато видели, как некий человек вышел из парилки и взял простыню.

– Однако этот эпизод сохранился только на видео. Никто из тех, кто находился в парилке, не помнит, чтобы вслед за Келли выходил второй человек. Следовательно, лжет либо один, либо несколько, либо все «арестанты».

– Согласен.

– Но есть другой вариант: лжет запись. Карлайл – опытный оператор. И телеаппаратурой, как мы знаем, интересуется не только на работе. Мы с Тришей гадали, не сумел ли он подтасовать показания камеры дистанционного управления? Ведь те кадры, когда из парилки появился человек, очень нечеткие. Не сумел ли он каким-нибудь способом заморозить передаваемое изображение?

– Оно не менялось несколько часов, – подхватила Триша. – Не было ли у него возможности закольцевать или прервать сигнал и в это время пересечь спальню и попасть в парилку?

– А потом все произошло так, как мы видели, – закончил Хупер.

– Но ему пришлось бы проделать тот же самый фокус на обратном пути, – возразил инспектор. – Мы с вами наблюдали на экране, как преступник вернулся в парилку.

– Знаю, – согласился сержант. – У этой версии много «но». Однако вспомните, сэр, как путался со временем Карлайл. Он заявил, что с того момента, как Келли оказалась в туалете, и до появления убийцы из парилки прошло всего две минуты. А люди из аппаратной утверждают, что не меньше пяти, и это подтверждает хронометраж на экране. Затем Карлайл сказал, что после выхода преступника из туалета и до обнаружения факта убийства прошло минут пять, а на самом деле две. И снова мнение режиссеров совпадает с хронометражем. Серьезное противоречие, но вполне объяснимое, если допустить, что убийство совершил именно Карлайл. Легко принять две минуты за пять, если только что тыкал ножом в чью-то голову.

– Что ж, – признал инспектор, – вполне вероятная версия. – Надо узнать у специалистов, есть ли возможность вмешиваться в работу камеры дистанционного управления. И еще, необходимо снова побеседовать с мисс Нолан.

День сорок шестой. 2.30 пополудни

Дервла в сопровождении полицейских второй раз за одни сутки произвела сенсацию и в доме, и на воле. Не означало ли это, что Дервла превратилась в подозреваемую номер один?

Джеральдина едва скрывала свое ликование.

– Долбаные копы раскручивают шоу вместо нас! – радовалась она. – Все уже решили, что Келли пришила Придурочная Сэл, а они в это время дважды таскают в участок нашу скромницу принцессу. Чтоб мне лопнуть – это просто чудесно. Но давайте подумаем, что делать дальше. Больно уж большие бабки плывут в руки. Если нам не отдадут нашу Дервлу, мы отменим выселение на этой неделе. Правильно? Нельзя себе позволить терять сразу двух сучек. Неделя нашего спектакля стоит немереных денег.

Кандидатами на выселение были номинированы Хэмиш и Мун, но если Дервле не суждено возвратиться, им, скорее всего, светила отсрочка. Голосование прошло без особого напряга, как раньше, в достославные времена Воггла и Лейлы. С уходом Сэлли мрачная атмосфера немного рассеялась, и, поскольку она была подозреваемой номер один, «арестантам» стало казаться, что в доме теперь безопаснее.

Но ощущение спокойствия быстро сменилось шоком после того, как Дервлу повторно увезли в полицию.

– Вот непруха, – пожаловалась Мун. – Только-только от души отлегло. Решила, что все нормально. Спала с ней в одной комнате. Одолжила свой джемпер.

– Туфта! – возмутился Джаз. – Копы хватают кого попало, вот и все.

– Если ты на нее запал, это вовсе не значит, что она не могла пырнуть Келли ножом, – проворчал Гарри.

Джаз ничего не ответил.

День сорок шестой. 4.00 пополудни

Губы Дервлы дрожали. Она изо всех сил старалась не расплакаться.

– Я испугалась, думала, если скажу, что знала свой рейтинг, вы меня заподозрите.

– Глупая девчонка! – рявкнул на нее Колридж – Неужели тебе не понятно, что обманывать – самый верный путь попасть под подозрение?

Дервла промолчала. Она чувствовала: стоило попытаться ответить – и сна разревется.

– Лгать полиции, мисс Нолан, – это преступление, – продолжал инспектор.

– Извините. Я не знала, что это так важно.

– Господи помилуй!

– Считала, что дело касалось только его и меня. Но он был снаружи. – Дервла наконец расплакалась.

– Ну хорошо, моя юная леди, с этого момента начинайте говорить правду и только правду. Как я понимаю, вы все время были в курсе своего рейтинга популярности? И рейтинга популярности Келли?

– Да.

– Как бы вы охарактеризовали отношение Ларри Карлайла к Келли?

– Он ее ненавидел. Хотел, чтобы она умерла. И поэтому я старалась убедить его больше мне не писать. Его тон совершенно изменился. Стал абсолютно недопустимым. Он обзывал ее нехорошими словами. Но он был снаружи и не мог…

– Не ваше дело рассуждать о том, что он мог и чего не мог. Мы говорим о том, что сделали вы.

– Я ничего не сделала! – испугалась Дервла.

Инспектор поднял на нее глаза и вспомнил свою дочь, которая была не намного старше сидящей перед ним дрожащей от страха девушки.

– Вы собираетесь предъявить мне обвинение? – шепотом спросила она.

– Думаю, что в этом нет никакого смысла, – ответил Колридж. Во время предыдущего допроса Дервла была не под присягой. Она находилась в состоянии стресса. Инспектор понимал, что любой мало-мальски толковый защитник мог легко доказать, что девушка просто запуталась. Кроме того, у него вовсе не было желания предъявлять ей обвинение. Знать правду – это все, что его интересовало.

Поэтому Дервла вернулась обратно в дом.

День сорок седьмой. 11.00 утра

Дни в доме тянулись медленно, а напряжение нисколько не ослабевало. Все ждали либо известий об аресте с воли (Джеральдина обещала им об этом сообщить), либо нового визита полиции, которая засадит одного из них за решетку. Но ничего не происходило.

«Арестанты» готовили еду, выполняли маленькие задания, но постоянно оставались настороже и все время обсуждали, как повернутся события.

Иногда среди пустой болтовни и нескончаемых пауз, которые составляли теперь львиную долю их общения, вспыхивал стоящий разговор. Но такие «передышки» длились недолго.

– Кто верит в Бога? – спросил Джаз, когда они уселись за обеденный стол и принялись за спагетти «болоньезе». Он думал о Дервле, о небесах и об аде и поэтому задал этот вопрос.

– Я нет, – отозвался Хэмиш. – Я верю в науку.

– И правильно, – подхватил Гарри. – Религия хороша для карапузов. В том смысле, что им же надо что-то втолковывать.

– А меня интересуют восточные верования, – объявила Мун. – Возьмите далай-ламу – потрясающе клевый парень. С ним всегда покой и безмятежность. Просто супер!

– Хэмиш, а в какую науку ты веришь? – спросила Дервла.

– Разумеется, в теорию большого взрыва, – важно ответил тот. – Теперь такие мощные телескопы, что можно видеть окраины вселенной и зарождение времени. И до нескольких секунд определить, когда все началось.

– А что было до того, когда все началось? – поинтересовалась Мун.

– Все задают такой вопрос, – хмыкнул Хэмиш.

– Интересно, почему?

– Давай, давай, Хэмиш, – подначивал Джаз. – Раскалывайся, что было до того.

– Ничего, – торжественно произнес он. – Даже меньше, чем ничего. Ни пространства, ни времени.

– Вроде как здесь, – рассмеялся Джаз.

– Туфта это все. Хреномуть.

– Это наука, Мун, наука, располагающая точными данными.

– Не понимаю, о чем вы спорите, – вмешалась в разговор Дервла. – Можно принимать теорию большого взрыва или любую другую идею, и это не противоречит существованию Бога.

– Значит, ты в Него веришь?

– Как тебе сказать? Наверное, не в Него. Не в старика с бородой, который сидит на облаках и мечет на землю громы. Мне кажется, я верю в нечто, но не признаю организованной религии. Мне не требуется строгих правил и установлений для того, чтобы общаться с тем Богом, которого выбрала. Бог всегда с нами, не важно, прочитали мы его книгу или пока еще нет.

Колридж и Триша слушали их разговор в Сети. В последнее время в участке шла постоянная трансляция шоу «Под домашним арестом».

– Надо было арестовать эту девицу за введение в заблуждение следствия, – проворчал Колридж. – Пусть бы хлебнула строгих правил и установлений.

– А что еще она натворила? – удивилась Триша. – Мне показалось, она вам понравилась.

– Господи боже мой, Патрисия, вы слышали, что она сказала: «С тем Богом, которого выбрала». Что за невероятная чушь?

– Если честно, то я с ней согласна.

– Тогда вы такая же глупая и ленивая, как она. Не нам выбирать Бога. Всевышний – это не прихоть. Не Он для нас, а мы для Него.

– Это вы так думаете, сэр…

– В это от века верит каждый философ и искатель истины, возьмите любую культуру, констебль. Всегда подразумевалось, что вера предполагает определенное смирение молящегося. Сознание собственной ничтожности и величия Творца! Но теперь все наоборот! Ваше поколение считает Господа ненавязчивым советчиком, который говорит вам то, что вы хотите, и лишь тогда, когда вам угодно, а в остальное время безмолвствует. Вы придумали убогую веру, чтобы оправдать свою убогую культуру.

– Знаете, сэр, если бы вы жили лет четыреста назад, вы бы стали инквизитором.

Колридж даже опешил.

– Это несправедливо, констебль. Несправедливо и жестоко.

Разговор за столом замер так же внезапно, как и начался, и «арестанты» вернулись к своим невеселым мыслям.

Что же в самом деле происходило на воле? Им оставалось только гадать. Оказавшись в центре напряженной драмы, они не принимали в ней никакого участия. И невольно становились детективами, прокручивая в головах собственные версии случившегося, которые иногда выкладывали в исповедальне.

– Вот что, «Любопытный Том», – как-то заявил джаз. – Я не собирался об этом говорить, но передумал. Обещай, что передашь полиции. Ладно? Может, в этом что-нибудь есть. Я сидел с Келли и Дэвидом в бассейне. Помнится, это было на второй неделе. И Келли что-то шепнула ему на ухо, что его страшно разозлило. Я слышал, как она сказала: «Я тебя знаю». А потом такое ляпнула, ты уж прости, повторю: «Одиннадцатая секс-оргия». После чего парень вообще зашелся.

– Здорово, – проворчал Хупер, присоединяясь к Трише у компьютера. – Мы две недели таращились в экран, чтобы выудить один занюханный ключик, а теперь оказывается, что этот сукин сын с самого начала все знал.

– Ну и хорошо, что не сказал раньше, – дал тебе возможность испытать удовлетворение от выполненной работы.

– Я в восторге!

Возможно, Хупер и не был в восторге, зато пресса испытала просто буйный восторг. Журналисты тоже следили за Интернетом и уже через пять минут выяснили, что такое «Одиннадцатая секс-оргия» и кто такой Борис Хрен. Утренние газеты раструбили пикантную новость. Поклонники «Под домашним арестом» неистовствовали. Ну а Дэвид потерпел окончательный крах.

День сорок девятый. 10.00 утра

Наступил день выселения, но до фейерверка вечерних событий оставалась уйма времени. И телевизионщики, как обычно, ломали головы, чем бы занять «арестантов». Дело было не в том, что пошатнулся интерес к их программе. Отнюдь. «Любопытный Том» по-прежнему оставался самой популярной передачей в мире. Джеральдина нахватала заказов на следующую неделю на сорок пять миллионов долларов. Но подчиненные Тюремщицы обладали профессиональной гордостью. Да, «Любопытный Том» стал сумасшедшим шоу, однако, каким бы он ни был, это их передача и они за нее отвечали. На совещаниях высказывалось единодушное мнение, что требовалось творческое усилие, хотя бы формальное.

Недельное задание оказалось удачной находкой. Джеральдина потребовала, чтобы «арестанты» создали скульптуры друг друга. Это вдохновило их на размышления и своего рода психологический анализ, что, в свою очередь, спровоцировало всплеск неподдельного драматизма. Происшествие в очередной раз опровергло скептиков, которые полагали, что участники шоу выдохлись.

Неприятности начались после второго возвращения Дервлы из полиции. Получив от Колриджа разнос, она чувствовала себя усталой и разбитой. На улице вопили собравшиеся вокруг дома придурки и репортеры и чуть не в ухо орали вопросы: не она ли убила Келли и не было ли это убийство на сексуальной почве? А в доме ее встретили подозрительными взглядами. Даже Джаз смотрел как-то напряженно.

Настроение было не для шуток. И поэтому, увидев, что Гарри вложил в руку ее полузавершенному изображению кухонный нож, Дервла сорвалась.

– Негодяй! – закричала она, побелев от ярости. – Настоящий негодяй!

– Осади, крошка! – рассмеялся Газза. – Это всего лишь шутка. Шутка, понимаешь? И еще, моя радость, позволь тебе напомнить, ведь это ты у копов самая…

Дервла не позволила ему договорить, вкатила такую оплеуху, что Гарри опрокинулся на диван. Но тут же вскочил. На глаза его навернулись слезы обиды и злости.

– Мать твою! Я никому не позволю себя колошматить! Даже девчонкам! Сейчас ты у меня получишь, ирландская шлюха!

Джаз бросился между ними, намереваясь защитить даму, но его рыцарский порыв пропал понапрасну. Дервла не нуждалась в его помощи. Когда Гарри пошел на нее с кулаками, она быстро крутанулась на одной ступне, а другая с мягким хрустом врезалась в лицо обидчику.

Гарри упал на пол. Кровь хлынула у него из носа.

– Вот это удар! – восхитилась в аппаратной Джеральдина.

Дервла с одиннадцати лет занималась кикбоксингом и стала настоящим мастером. Но старалась об этом никому не рассказывать, потому что иначе все разговоры сводились исключительно к дракам. Знакомые требовали, чтобы она показала, на что способна, и задавали дурацкие вопросы: «А что, если трое, нет, четверо громил с бейсбольными битами нападут на тебя сзади, ты отобьешься?»

Поэтому она держала свои боевые доблести в тайне. Но теперь о них узнает весь мир. Ну и пусть, наплевать. Дервла почувствовала, что должна расквитаться. Однако ее месть не имела никакого отношения к Гарри.

В ней разом взорвались недели подавляемого страха и сдерживаемой ярости. Дервла знала, что в десяти футах от нее почти наверняка прятался соглядатай и виновник ее недавнего позора – Ларри Карлайл. Не обращая внимания на корчившегося на полу Гарри, она повернулась к стенному зеркалу.

– Слушай, Карлайл, если ты там, грязный, ничтожный извращенец: только попробуй подойди ко мне ближе чем на сотню миль, когда я выйду из дома, и с тобой будет то же самое. Из-за тебя, подонок, меня подозревает полиция. Оставь меня в покое, иначе я сверну тебе шею и намотаю на нее твои яйца.

– Bay! – взвизгнула в бункере Джеральдина. – Интересно, что он скажет жене, когда вернется домой?

Так история подглядывающего оператора стала достоянием широкой публики и подарила «Любопытному Тому» еще один день истинно античного накала страстей. Карлайла немедленно вышибли, но Дервлу оставили, хотя, по справедливости, ее должна была постигнуть та же участь, потому что она сама попустительствовала обожателю.

– Дервла не просила его писать и не одобряла его действий, – уважительно отозвалась о ней Джеральдина, что было, естественно, откровенным враньем, но пресса не спорила: никто не хотел, чтобы ирландку выдворили из компании – тем более теперь, когда она внезапно стала такой интересной. Особенно после того, как Тюремщица выдала в эфир некоторые банные сцены из личной коллекции Карлайла.

Но все эти волнения происходили несколько дней назад, и пора было снова подбросить зрителям парочку неожиданностей и сюрпризов. Чтобы заполнить часы до выселения, Джеральдина решила откопать пакет с предсказаниями.

– «Любопытный Том» просит «арестантов» вскрыть пакет с предсказаниями, которые они сделали в конце первой недели пребывания в доме, – объявил Энди. – Пакет лежит нетронутый за кухонным шкафом с тех самых пор, как его туда положили.

– Совсем о нем забыл, – признался Гарри, которому еще мешал говорить его распухший нос.

Он решил смириться с тем, что побит Дервлой, о чем сообщил и ей, и в исповедальне – всему миру, сказал, что не питает к обидчице недобрых чувств.

– Ну, вмазали, нечего теперь хныкать. Даже хорошо, что схлопотал от девчонки – заделаюсь еще большим феминистом.

Гарри прекрасно понимал, какая разница между сотней кусков, которую обещали следующему, кого попросят на выход, и миллионом победителя. Он собирался оставаться в игре как можно дольше и дать кушу подрасти. Значит, нечего строить кислую физиономию – пользы от этого мало. И как только врач подправил его едва не сломанный нос, пожал Дервле руку и под аплодисменты всей страны произнес:

– Проехали, крошка!

Но внутри, конечно, весь кипел. Его в прямом эфире побила девка, да такая крохотная. Не представить в кошмарном сне! В пабе не покажешься!

Хупер наблюдал эту сцену на экране полицейского компьютера и не верил ни одному слову Гарри.

– Он ее ненавидит. Она у него первая в списке врагов.

– На том самом месте, которое занимала Келли, – подхватила Триша. – А Келли убита.

«Арестанты» забыли о конверте с предсказаниями и теперь нетерпеливо ждали, когда Джаз торжественно раскроет пакет. Записки напомнили им о прежних, не столь безрадостных временах. Ради такого случая, «Любопытный Том» расщедрился на вино, и они громко смеялись, слушая написанные шесть недель назад абсурдные пророчества.

– Воггл считал, что останется один, – прочитал Джаз.

– Ну, потеха, Лейла написала, что победит она, – расхохоталась Мун.

– Послушайте, что придумал Дэвид, – прыснула Дервла. – «На седьмой неделе я стану целительным началом группы».

– Размечтался, Дэйв! – крикнул в камеру Джаз.

Но смех стих, когда из конверта извлекли предсказание Келли. «Мои товарищи – замечательные ребята, – писала она. – Я их очень люблю. И буду рада, если дотяну до седьмой недели. Но, скорее всего, вылечу раньше – на третьей или четвертой».

Все промолчали, но про себя подумали, что Келли угадала.

– А это чье? – спросила Мун, показывая на непрочитанное предсказание.

Хэмиш перевернул листок. Синяя паста – такие ручки раздали всем остальным. Но почерк – сплошные каракули, словно писали не глядя, левой рукой. Впоследствии полицейские эксперты подтвердили, что так оно и было.

– Что там? – спросила Мун.

– «Когда вы будете это читать, Келли уже умрет», – огласил Хэмиш.

До «арестантов» не сразу дошло, что говорилось в записке.

– Ну и дела! – прошептала Мун.

Кто-то в точности знал, что Келли предстояло умереть. И этот «кто-то» написал предсказание. Страшно представить!

– Тут есть еще, – проговорил Хэмиш. – Читать?

Остальные молча кивнули.

– «Я убью ее вечером двадцать седьмого дня».

– Боже мой, он знал! – задохнулась от страха Дервла.

Но Хэмиш еще не закончил. В записке было третье предсказание.

– «Один из последних троих тоже умрет».

– Господи! – выдохнула Мун. – Этот конверт никто не трогал все шесть долбаных недель. Написать мог каждый из нас.

День сорок девятый. 00.05 ночи

Воггл укладывался спать прямо в тоннеле. Там он чувствовал себя в большей безопасности. В большей безопасности от людей, которые его не понимали. Мог спокойно пестовать свою ненависть. С каждым ударом лопаты глубже укоренять ее в землю. И орошать потом.

Иногда он выходил на поверхность, чтобы добыть воды и стащить немного еды. Но большую часть времени существовал под землей, в своем тоннеле.

В тоннеле, который копал во имя мести.

Шварк-шварк-шварк.

Он им покажет! Он покажет им всем!

Однажды вечером, когда приближалось время задуманного, Воггл взял пустой рюкзак и еще раз выбрался на поверхность. Но на этот раз не за едой. Он направился в лондонскую трущобу, где некогда жил сам. Там обитали анархисты – непримиримые и еще более чуждые обывателям, чем он. Воггл знал, что они располагали всем необходимым для изготовления бомбы.

Когда перед рассветом он возвращался к себе в тоннель, рюкзак оттягивал ему плечо.

День сорок девятый. 7.30 вечера

Выселение Хэмиша проходило обычным порядком, но его никто особенно не заметил. Хлоя изо всех сил старалась взбудоражить у людей интерес, но все разговоры крутились вокруг сенсационной новости – в доме замышлялось новое убийство!

Весь мир гудел, обсуждая последние события, и гадал, кому из троих финалистов предстояло умереть.

– Любопытно, – проговорил Колридж, разглядывая убогие каракули на помещенном в полиэтиленовый пакет для улик листочке бумаги.

– Я бы сказала, охренительно жутко, – отозвалась Джеральдина. – Откуда ему было знать, что он сумеет укокошить Келли именно на двадцать седьмой день? Когда писали предсказания, у меня еще и в мыслях не было, что я устрою парилку. Преступника могли выселить до двадцать седьмого дня. И что это за чушь насчет убийства одного из оставшихся троих? Никто не знает, кто эти трое. Все зависит от зрителей.

– Да, – согласился Колридж. – Все это очень странно. Как вы полагаете, миссис Хеннесси, новое убийство может произойти?

– Не представляю, каким образом… Хотя… он же угадал насчет Келли. Я имею в виду пакет с предсказаниями. Его положили в кухонный шкаф в конце первой недели. За этим шкафом постоянно следили камеры, так что залезть туда было нельзя. Убийца откуда-то знал.

– Похоже на то.

В этот момент в кабинет заглянул секретарь Джеральдины.

– Только две вещи: первая – не знаю, как вы этого добились, но у вас получилось. Американцы согласились купить права на всемирную трансляцию заключительного шоу по два миллиона долларов за минуту. «Файнэншл таймс» называет вас гением.

– А вторая? – поинтересовалась Тюремщица.

– Не такая приятная. Слышали, что сказала в исповедальне Мун? Они требуют каждый по миллиону за согласие продолжать игру.

– Где моя чековая книжка?

– Но разве это не против правил? – спросил Колридж.

– Знаете, старший инспектор, это телевизионная программа. Здесь правила устанавливаем мы сами.

– Ах да, совершенно забыл. Решил, что все взаправду.

– И эта программа, – торжествующе прокаркала Джеральдина, – подходит к успешному концу!

День пятьдесят третий. 6.00 вечера

В последующие несколько дней полиция пыталась выудить информацию из найденной в конверте предсказаний записки. У всех «арестантов» взяли образцы почерка, искали отпечатки пальцев на кухонном шкафу, битые четыре часа изучали сохранившиеся видеозаписи первой недели.

– Ничего! – жаловался Хупер. – Мы не нашли ничего.

– А я ничего и не ждал, – отозвался Колридж.

– Большое утешение, сэр, – решился съехидничать сержант. – Не могу сообразить, как все произошло.

– В этом и вся загвоздка, я бы сказал – зацепка, – ответил инспектор. – Поскольку, сдается мне, подобное вообще не могло произойти.

Триша положила телефонную трубку и с мрачным лицом повернулась к начальнику:

– Плохие новости, сэр. Вас вызывает босс.

– Мне всегда приятно пообщаться с шефом, констебль, – возразил Колридж. – После этого намного легче думать об отставке.

День пятьдесят третий. 8.00 вечера

Главному констеблю полиции Восточного Сассекса до смерти опротивело дело об убийстве в шоу «Под домашним арестом».

– Убийство – это не единственное, чем нам следует теперь заниматься, инспектор. Я пытаюсь построить новую полицейскую службу, – он принципиально не употреблял термин «полицейские силы», – хорошо управляемую, маневренную и способную выполнять ключевые задачи на вверенной нам территории, а вокруг только и разговоров что о вашей неспособности схватить убийцу «Любопытного Тома».

– Простите, сэр, но подобные расследования требуют времени.

– Нью-Сассекс – современный, динамичный бурно развивающийся район. Мне не нравится, что нас позорят всякие девицы, которых валят ножами в туалетах.

– Нам тоже, сэр.

– Портят имидж.

– Разумеется, сэр.

– Не говоря уже о масштабах человеческой трагедии – убит подопечный на нашей территории.

– Совершенно справедливо.

– А теперь еще эта ужасная угроза нового убийства! Мы современный, динамичный район, и я смею надеяться, такой, где различные этнические и сексуальные группы молодежи могут смело принимать участие в телеэкспериментах, не опасаясь незаконного прерывания жизни.

– Вы имеете в виду убийство, сэр?

– Если угодно, назовем это так. После новой угрозы мы выглядим абсолютными дураками. Извольте принять ее очень серьезно.

– Учтем, сэр. Предпримем все возможное, чтобы окружающие видели, насколько серьезно мы ее принимаем. Но полагаю, что в действительности в этом нет никакого смысла.

– Боже праведный, старший инспектор! Нам грозят убийством! Если не правоохранительным органам, тогда кому же принимать серьезно угрозу убийства?

– Всем остальным. В особенности прессе, – пожал плечами Колридж – Повторяю, сэр, в этом нет необходимости. Второго убийства не будет.

– Откуда такая уверенность?

– Убийце не нужна вторая смерть. Ему достаточно одной.

Главный констебль ничего не понял, но не стал ломать голову над загадочными словами старшего инспектора.

– Вполне достаточно одной, – проворчал он. – Вы хотя бы в курсе, Колридж, что, когда история попала в газеты, я как раз собирался обнародовать перечень новых инициатив под общим названием «Радужные перспективы»?

– Нет, сэр, не в курсе.

– Не вы один. Никто не в курсе. Несчастный документ сгинул без следа. Недели работы коту под хвост из-за нелепого убийства! Разве теперь привлечешь к себе внимание министра внутренних дел?

День пятьдесят шестой. 7.30 вечера

– Мун! – объявила Хлоя. – На этот раз уйти придется тебе.

– Есть! – закричала Мун и ударила в воздух кулаком. Впервые участница игры искренне обрадовалась, что ее выселяли. Она заработала миллион и еще сто тысяч, которые Джеральдина обещала следующему, кого прогонят из дома. Мун не терпелось на свободу и нисколько не светило оставаться в последней тройке. Только не теперь, когда один из троих приговорен.

Остальные переглянулись. Газзе, Джазу и Дервле предстояла еще одна неделя в доме. Второй миллион победителю. Полмиллиона проигравшему финалисту. И триста тысяч занявшему третье место.

Если, конечно, все останутся в живых.

Риск того стоил. Газза будет вести роскошную жизнь, Джаз организует собственную телекомпанию, а Дервла сможет десять раз спасти от разорения семью. Да, риск того стоил.

Никто не сказал ни слова. Они вообще мало говорили в последнее время и стали укладываться спать в разных частях дома. Даже сблизившиеся Дервла и Джаз больше не доверяли друг другу. Ведь именно они сидели ближе других к выходу из парилки, когда убили Келли. А теперь эта новая угроза. Все, что с ними случилось, было не более чем мрачная, зловещая игра.

Газза, Джаз, Дервла и целый мир ждали заключительного дня.

День шестидесятый. 1.30 ночи

Теперь Воггл копал по шестнадцать часов в сутки. Не подряд: несколько часов работал, затем засыпал, а проснувшись, снова брался за лопату. Дни для Воггла не имели значения. Счет шел на часы. До заключительной передачи «Под домашним арестом» оставалось сто пятнадцать часов. Приходилось спешить.

День шестьдесят второй. 9.00 утра

Колридж решил, что наступила пора посвятить Патрицию и Хупера в свою тайну и сообщить, что он знает, кто убил Келли.

Он подозревал этого человека с самого начала. С того момента, как увидел пятна рвоты на сиденье девственно чистого унитаза. А записка убедила его в том, что он прав. Та самая записка, которая предсказывала второе убийство. Убийца не верил, что оно произойдет, потому что оно ему не требовалось.

Ho y Колриджа отсутствовали доказательства. И чем больше он думал о доказательствах, тем яснее понимал, что не будет никаких доказательств, потому что их не существовало – преступник не собирался отвечать за свои деяния. Если только…

План, как поймать убийцу в ловушку, пришел ему в голову в середине ночи. Колридж не мог заснуть, вертелся и вздыхал и, чтобы не разбудить жену, спустился вниз и принялся думать. Он налил себе виски, разбавил водой из маленького кувшина в виде фигурки скотчтерьера и, устроившись со стаканом в темной гостиной, которую они с супругой называли залом для приемов, некоторое время удивленно разглядывал привычные предметы, которые среди ночи казались совершенно незнакомыми. Затем его мысль обратилась к убийце Келли Симпсон. Он стал придумывать, как бы изловчиться отдать правосудию эту подлую, кровавую личность. Видимо, слова «подлую» и «кровавую» засели в голове и изменили ход размышлений, потому что с Келли мысли перескочили на «Макбета», и Колридж вспомнил, что репетиции начнутся через две недели и будут продолжаться всю осень по вторникам и четвергам. Придется посещать все. Хотя инспектор был занят только в последнем акте, Глин попросил, чтобы он исполнил несколько эпизодических ролей гонцов и лордов из свиты.

– Эти реплики – яркие, выпуклые эпизоды, – заметил он.

О, с каким удовольствием Колридж сыграл бы подлого, кровавого короля. Но ему никогда не доставались заглавные роли.

Он вспомнил, как мальчишкой восхищался первым увиденным им Макбетом в исполнении Алека Гиннеса. Когда призрак Банко появился на пиру, он до такой степени потряс вероломного короля, что тот фактически признался, что игра окончена. Сделано это было настолько блестяще, что Колридж испугался не меньше Макбета. Нынче привидения конечно же не те. Они являются на видеоэкране или проникают в дом по телефаксу. Инспектор сам слышал, как Глин кому-то бросил, что его призраки должны быть виртуальными. Но во времена Колриджа искренность в театре никого не смущала. Людям нравилось видеть кровь.

– «Не кивай мне кровавыми кудрями»,[47] – пробормотал он и в ту же секунду понял: заманить преступника в ловушку можно искренней актерской игрой. Раз нет настоящей улики, ради справедливости придется ее сконструировать. Слов нет, мысль отчаянная, и еще вопрос: достанет ли времени, чтобы воплотить ее в жизнь.

Но появился хотя бы крохотный шанс. Единственный шанс отомстить за несчастную глупышку Келли.

На следующее утро, разговаривая с Купером и Тришей, он упомянул о призраке Банко.

– Как вы сказали? – переспросил сержант.

Но Триша знала, кто такой призрак Банко. Она изучала английскую литературу, перед тем как сдать экзамен уровня А,[48] и три месяца училась на педагога, пока не решила: раз ей всю жизнь суждено общаться с несовершеннолетними правонарушителями, лучше сразу заручиться правом на их арест.

– Не понимаю, каким образом призрак Банко связан с нашим расследованием? – удивилась она.

Однако инспектор ничего не стал объяснять и вместо этого подал ей список:

– Будьте любезны, купите эти вещи.

Триша пробежала глазами строчки.

– Парики, сэр?

– Да. Но именно такие, как я описал. Советую проконсультироваться с «Желтыми страницами» – там указаны магазины театрального реквизита. Не думаю, чтобы бухгалтерия благосклонно отнеслась к моему заказу, поэтому пока что придется раскошелиться. Я могу вам доверить незаполненный чек?

День шестьдесят третий. 6.30 вечера

Если расчеты были верны, Воггл находился прямо под домом. Он рассчитал время, определил направление и, пока копал землю, тащил за собой тяжелый рюкзак.

Скорчившись в темноте под землей, Воггл представлял, как в нескольких футах над его головой три оставшиеся «арестанта» готовились к последнему выселению. Ну что ж, он устроит и им, и «Любопытному Тому» такие проводы, о которых они никогда не забудут.

День шестьдесят третий. 9.30 вечера

И вот наступил финал.

Последний шанс преступника убить и последний шанс инспектора изловить убийцу перед тем, как закончится шоу «Под домашним арестом». Интуиция подсказывала инспектору: если он не арестует негодяя нынешним вечером, тот ускользнет от него навсегда.

Однако для ареста требовались основания. А у Колриджа не было ни единой улики. Во всяком случае, пока.

Но разочарования терзали не одного Колриджа. Зрители испытывали те же чувства: близилось финальное представление, однако ничего серьезного не происходило. Самая большая аудитория в истории телевизионного вещания начинала понимать, что ей подсунули пустышку.

Хотя телевизионщики расстарались на славу и не упустили ни одной составляющей пышного финала. Дотошно предусмотрели все: фейерверк, сплетающиеся в небе лучи прожекторов, рок-группы и три автовышки для эвакуации участников шоу через ров. Чего еще желать: там была вся мировая пресса, были орущие толпы и соблазнительные, рвущиеся на волю из красного кожаного лифа груди ведущей Хлои.

Но самое интригующее – пятеро из шестерых ранее выселенных «арестантов»: все подозреваемые возвратились на место преступления.

Таков был пункт договора: бывшие «арестанты» обязаны являться на заключительное шоу. Но они пришли бы и так. Сияние славы манило по-прежнему сильно, и «Любопытный Том» без труда собрал всех, кроме Воггла, который сгинул сразу, как только его отпустили под залог. Даже Лейла сделала усилие и встряхнулась. И остальные тоже: Дэвид, Хэмиш, Сэлли (удостоившаяся бурных аплодисментов, когда медленно, но явно оживая, появилась перед камерами). И наконец, Мун.

После вступительной величальной мелодии, которую специально по этому случаю исполнила расположившаяся на проплывающем над головами воздухоплавательном аппарате культовая группа месяца, камеры нацелились на последних обитателей дома. Зрителей томило чувство ожидания. Таинственный убийца уверял, что вскоре один из игроков непременно умрет.

Но ничего не происходило. Гремели оркестры, кричала толпа, хор из школы, где когда-то училась Келли, спел в ее честь знаменитую «Imagine» Джона Леннона. Огласили результаты голосования. Одного за другим выселили последних «арестантов», однако все они оставались целыми и невредимыми. Первым к публике вышел Гарри.

– Привет! Все отлично! Класс!

Затем появилась Дервла.

– Я рада, что все позади, а я еще жива.

И наконец, Джаз.

– Круто!

Его подвиг в исповедальне, когда он спас жизнь Сэлли, принес ему выигрыш. Эффектная демонстрация приемов кикбоксинга существенно сократила разрыв между ним и Дервлой, но зрители так и не простили ей обмана, и в итоге Джаз одержал уверенную победу. Гарри, наоборот, всю неделю терял очки и не попал в финал.

И вот они вышли из дача – целые и невредимые. И как бы ни досадовали зрители, участники шоу были довольны, что все позади, что в руках у них чеки на кругленькую сумму и при этом все они живы и никто не собирался никого убивать.

Все шло к своему завершению. Проговорили и пропели слащавую дань памяти Келли, отчего сложилось впечатление, что она была чем-то средним между Матерью Терезой и принцессой Дианой. Мелодии Элтона Джона усилили этот пафос. Хлоя начала заключительную речь, объясняя, как все было потрясающе и клево, и стараясь не выдать разочарования от того, что не получилось развлечения со вторым убийством.

Инспектор Колридж стоял в студии рядом с Джеральдиной. Он делал вид, что всем доволен и ни о чем не тревожится, но постоянно поглядывал на большую дверь за спиной. Он ждал Хупера и Тришу но тех пока не было. Колридж понимал: если они не появятся в течение нескольких минут и не принесут пресловутую улику, все пропало – преступник неминуемо ускользнет.

– Вы оказались правы, – неохотно признала Джеральдина. – Так никого и не убили. А я полагала, этот малый может попытаться. Глупо, конечно, но в первый раз он отлично все провернул. Хотя мне без разницы: представление продано заранее. – Она взглянула на часы. – Уже пятьдесят три минуты – сто шесть миллионов долларов. Недурно, недурно.

– Боб, – обратилась она по внутренней связи к сидевшему за пультом Фогарти, – передай нашей душке Хлое, чтобы она закруглялась, но пусть тянет как может: лепит слова по слогам. А потом гони подольше титры – каждая секунда на вес золота.

Колридж снова покосился на дверь – ни малейших признаков подчиненных. Он понимал, что необходимо отсрочить финал: призрак Банко может сработать только в прямом эфире. Как на пиру. Замешательство Макбета ничего бы не стоило, если бы рядом никого не было.

– Подождите, миссис Хеннесси, – быстро проговорил он. – Мне кажется, я сумею заработать вам еще несколько миллионов долларов.

Джеральдина хорошо разбиралась в людях и сразу поняла, что он говорил серьезно.

– Камеры не выключать! – приказала она в микрофон интеркома. – И передайте моему водителю – пусть ждет! Что у вас на уме, инспектор?

– Собираюсь поймать вам убийцу, – ответил он.

– Вот это прикол!

Даже видавшая виды Тюремщица была потрясена, когда инспектор Стенли Спенсер Колридж попросил микрофон.

Ему быстро сунули в руку микрофон, и он, ко всеобщему изумлению, вышел на сцену к Хлое. На всех континентах люди задавали себе один и тот же вопрос: «Кто, черт возьми, этот старикан?»

– Прошу прощения за фамильярность, Хлоя… Боюсь, я не знаю вашей фамилии. Надеюсь, что зрители тоже меня простят за то, что я отниму у них несколько минут.

Хлоя ошарашенно таращилась на Колриджа, недоумевая, как это охрана пропустила в кадр старого хрыча.

– Гони дальше, – шепнули ей в наушник. – Джеральдина говорит, что он настоящий, без лажи.

– Ничего. Все в порядке. Отлично, – не слишком убежденно ответила она.

Сотни глаз уставились на Колриджа. Никогда еще он не чувствовал себя таким дураком. Но отчаяние придавало решимости. Он знал, что должен сыграть свою роль. Инспектор оглядел море любопытных и чуточку враждебных лиц. Он старался не думать о целом океане тех, кого не видел. И подавил волнение.

– Дамы и господа, – начал он. – Меня зовут Стенли Колридж. Я старший инспектор полиции Восточного Сассекса и пришел сюда для того, чтобы арестовать убийцу Келли Симпсон, девицы, прихожанки общины Сток Ньюингтон в городе Лондоне.

Колридж сам не очень понимал, откуда взялась эта муть насчет «девицы», но твердо знал, что необходимо молоть языком – любой ценой. И неизвестно, сколько еще времени придется отвлекать на себя публику.

Когда улеглось первое удивление от его появления, инспектор повернулся к бывшим обитателям дома, которые стояли на подиуме рядом с Хлоей. К этим восьмерым, чьи лица он так долго изучал. Восьмерым подозреваемым.

– Расследование оказалось не из легких, – продолжал он. – Буквально у каждого имелась своя версия, выявилось множество разных мотивов. У меня и моих коллег просто голова шла кругом. Но личность жестокого убийцы, этого подонка, который решился воткнуть нож в головку невинной девушки, оставалась загадкой.

С Колриджем творилось нечто странное. Он это чувствовал всем нутром. Абсолютно новое ощущение и не сказать чтобы вовсе неприятное. Неужели он испытывал удовольствие от собственного трепа? Не совсем так Слишком велико было напряжение и слишком реальна вероятность немедленного провала. Он скорее чувствовал… вдохновение. И если бы имел возможность проанализировать свое положение, непременно понял бы, что оно подарило то, чего ему так сильно не хватало в Драматическом обществе: публику и заглавную роль.

– Итак, – инспектор повернулся к камере с красным огоньком, угадав, что именно с нее изображение транслировалось в эфир, – кто же убил Келли Симпсон? В силу особых обстоятельств подозрение пало на нескольких невиновных людей. И поэтому, справедливости ради, я назову сначала тех, кто не совершал убийства.

– Молодец парень, – прошептала Джеральдина, восхищенная доселе неожиданной лихостью полицейского инспектора, – каждая минута его разглагольствований приносила ей очередные два миллиона долларов.

«Молоти, молоти», – уговаривал себя Колридж, и Тюремщица, если бы слышала, наверняка бы его поддержала.

– Сэлли! – Он театрально повернулся к звездной восьмерке. – Вы стали жертвой невероятного совпадения. Вы надеялись, что болезнь матери останется тайной, а она превратилась в достояние публики. Вас мучил страх, что поразившее вашу матушку проклятие сделается и вашим проклятием. Вы изводили себя вопросом: «Не я ли убила Келли? Не прорвалась ли наружу моя истинная суть в темноте черного ящика парилки?»

Сэлли отвела глаза и ничего не ответила. Она вспомнила мать, которая провела в тесной клетушке почти все последние двадцать лет.

– Позвольте вас заверить, что ни единой секунды я не верил, что убийца – вы. У вас не было ни намека на мотив, кроме пресловутой семейной истории, повторение которой с такой удивительной точностью само по себе невероятно. К слову сказать, не так уж мало людей страдают наследственными душевными расстройствами. Вот и устроительница вашей программы может это подтвердить. Правда, миссис Хеннесси?

– А? – встрепенулась Джеральдина. Она наслаждалась речью инспектора, но отнюдь не горела желанием лично принимать участие в спектакле.

– Мои коллеги разговаривали с вашими подчиненными и доложили мне, что оба раза, когда Сэлли и Мун начинали бурно спорить по поводу жизни в лечебницах для душевнобольных, вы замечали, что девушки явно не представляют порядки в подобных заведениях. И тут же толково объяснили, что и как там на самом деле. Складывается впечатление, что вы основывались на личном опыте? – Колридж снова взглянул на дверь. Никого. Надо молоть языком дальше.

– Что ж, вы правы, – проговорила Джеральдина в микрофон на моментально повернувшемся операторском кране. Ее команда действовала, подчиняясь интуиции. – Моя мама тоже была не того. И отец шизик. Так что, Сэлли, я вполне понимаю ваши переживания.

– Охотно верю, – отозвался инспектор. – Тем более что медики утверждают: если оба родителя страдают серьезной психической нестабильностью, вероятность того, что ребенок унаследует их недуг, – тридцать шесть процентов.

Тюремщице совсем не светило прилюдно полоскать свое грязное семейное белье, но за два миллиона долларов она готова была потерпеть. Колридж снова повернулся к подозреваемым.

– Я надеюсь, Сэлли, что вы усвоили ужасный урок: не следует бояться собственного прошлого. Вы не убивали Келли Симпсон. Но вы чуть-чуть не угробили саму себя. А вашу невиновность я намерен вскоре доказать.

Его реплика вызвала дружный вздох толпы. Инспектор развлекал людей как умел.

– А пока не заняться ли нам остальными? Мун, это, случайно, не вы убили несчастную Келли? Вы ведь лгунишка – мы это знаем из записей. Зрители не слышали истории о том, как вас хотели изнасиловать, а я слышал. Вы ее сочинили, чтобы отобрать у Сэлли очки. Сдается мне, что женщина, способная на такую чудовищную, циничную ложь, может солгать и в другом, например, скрыть, что кого-то убила.

Камера повернулась к Мун.

– Быстрый наезд! – приказал в микрофон Боб Фогарти.

Лицо Мун моментально покрылось испариной.

– Какого хера… – начала она.

– Пожалуйста, выражайтесь корректно, – упрекнул ее Колридж – Мы все-таки в прямом эфире. И не стоит так переживать: если бы на свете было столько же убийц, сколько лгунов, давно не осталось бы в живых ни одного человека. Вы не убивали Келли.

– Я в этом уверена, – отозвалась Мун.

– А я не могу похвастаться, что в ходе расследования испытывал такую же уверенность. Даже Лейла попадала под подозрение.

Камера выхватила потрясенное лицо Лейлы.

– Что?

– Да, да. То, что произошло в доме, казалось настолько невероятным, что временами я представлял, как вы проникаете внутрь через вентиляционный люк. Ведь все видели, как Келли сначала проголосовала против вас, а потом расцеловала на прощание. Ее поступок не мог не уязвить такую гордую женщину, как вы.

– Все правильно. Она меня сильно обидела, – ответила Лейла. – Мне стыдно говорить, но когда я узнала об убийстве, то в первое мгновение обрадовалась тому, что Келли умерла. Ужасно, правда? Но сейчас я нашла себе поддержку и это здорово помогает.

– Успехов, – буркнул Колридж. – Скажем прямо: в современном мире нет такой ситуации или такого обстоятельства, которое бы не выиграло от чьей-то поддержки. Дело в том, что вы эгоистка, Лейла. Но я уверен, что рано или поздно сумеете найти человека, который вам скажет, что вы имеете на это полное право. – Инспектор вложил в свои слова как можно больше сарказма, но ни Лейла, ни публика его не поняли. Толпа начала аплодировать, решив, как и Лейла, что это тоже поддержка в духе всех любящей и всех ободряющей Опры.

– К тому моменту, когда умерла Келли, Лейла давно покинула дом, – продолжал инспектор. – Но Гарри оставался там. Я не ошибаюсь, Газза? Так как насчет вас? У вас, несомненно, возникло желание кое с кем расквитаться. После того, как Келли на всю страну поучала вас, что такое отцовский долг, у вас явно появился мотив. Уязвленная гордость нередко и в прошлом служила причиной преступлений. Но мне показалось, что вы не способны на подобный риск. Теперь Хэмиш. Одному вам известно, что произошло между вами и Келли, когда вы оба в подпитии отправились в хижину в саду. Может быть, Келли было о чем порассказать и вам повезло, что мы никогда об этом не узнаем? А вы хотели заставить ее замолчать и, может, поэтому сели рядом в той ужасной парилке.

Хэмиш ничего не ответил, только затравленно посмотрел на Колриджа и прикусил губу.

– Возможно, вы в самом деле заткнули ей рот. Но убивали не вы. Так кто же? Может быть, Дэвид? – Колридж повернулся к красавцу, который, несмотря на все пережитое, держался надменно и гордо. – У вас с Келли была общая тайна, которую вы хотели скрыть. И решили – ее смерть отведет от вас опасность разоблачения.

– Ради бога, я не…

– Знаю, знаю, вы не убивали, Дэвид. Но вам от этого не легче: в ходе расследования весь мир узнал вашу тайну. Теперь вам вряд ли удастся осуществить свою мечту.

– Ничего подобного. Мне поступило несколько очень интересных предложений, – запальчиво возразил актер.

– В том же духе, что и раньше? Мой вам совет – посмотрите правде в лицо. Жизнь в конечном счете не такая плохая штука.

Дэвид метнул на него яростный взгляд, а Колридж снова покосился на дверь студии. Ни Патрисии, ни Хупера. Сколько еще времени он сумеет отвлекать на себя толпу? У него кончались подозреваемые.

– Дервла Нолан. – Эффектный жест в ее сторону. – Я всегда насчет вас сомневался.

– И до сих пор сомневаетесь, старший инспектор? – Ее зеленые глаза сердито блеснули. – Позвольте узнать, почему?

– Потому что вы вели нечестную игру, решились на мошенничество и вступили в контакт с оператором Ларри Карлайлом. Потому что в парилке ближе других сидели к выходу и могли незаметно вылезти наружу. Потому что отчаянно нуждались в деньгах. Потому что вас уверяли, что в случае смерти Келли победительницей станете вы. Недурные косвенные улики, мисс Нолан. Умелый обвинитель не преминул бы ими воспользоваться!

– Это безумие, – пробормотала Дервла. – Мне нравилась Келли. Я ее…

– Но в конечном счете выиграли не вы, мисс Нолан, – жестко перебил ее инспектор. – Выиграл Джейсон. Победителем в итоге оказался старина Джаз. Всеобщий приятель и хохмач, он, как и вы, занимал выгодное место в парилке и мог незаметно выскользнуть наружу. Это его ДНК обнаружили на простыне, которой воспользовался убийца. Не для того ли вы нацепили ее на себя, чтобы замести следы? Признайтесь откровенно, Джейсон, могли бы вы победить, если бы Келли осталась в живых?

– Эй, погодите! – возмутился Джаз. – Вы же не станете утверждать…

– Отвечайте на вопрос! Если бы Келли не умерла в тот вечер, когда прошмыгнула мимо вас в парилке, а вслед за ней последовал неизвестный преступник, как вы считаете, этот чек принадлежал бы вам или на нем красовалось ее имя?

– Ну, не знаю… возможно, вы правы. Но это вовсе не означает, что убил я.

– Совершенно справедливо, Джаз. Не означает. Потому что никто из вас ее не убивал.

Его заявление произвело колоссальный эффект. Колридж разрывался надвое. Он понимал, что невозможно дольше тянуть с уликой. Но в то же время наслаждался каждой секундой своего великого дня.

– Вы все невиновны! Никто из тех, кто находился в парилке, не убивал Келли.

– Неужели Воггл? – закричала Дервла. – Я догадалась! Он нас всех ненавидел и решил отомстить и нам, и всей передаче!

– Ха! – отозвался инспектор. – Ну, конечно, наш великий конспиратор Воггл! Самая распространенная ошибка в ходе расследования – и моя, кстати – заключалась в том, что подозревали оставшихся в доме. А из бывших, если не Лейла, то кто? Ну конечно – Воггл! Анархисту и диверсанту раз плюнуть подкопаться под дом, проникнуть внутрь и отомстить программе и девушке, которая сначала проголосовала против него, а затем предложила утешительную лепешку с патокой!

Студия буквально взорвалась. Весь мир повторял одно и то же: «Значит, все-таки Воггл! Злобный истязатель несовершеннолетних девочек превзошел самого себя!»

– Но это, конечно, не Воггл, – бесстрастно продолжал инспектор. – Если бы такой заметный парень пролез в дом, мы бы, наверное, поняли. Хватит гадать! Давайте подумаем о мотиве. Какие бывают мотивы преступлений? Во-первых, ненависть. Именно она заставляет людей убивать. Но в ходе расследования я выяснил, что истинной ненавистью омрачены отношения только одного человека к другому. И не внутри дома, а снаружи. А именно: главного режиссера передачи Боба Фогарти к продюсеру Джеральдине Хеннесси.

Колридж указал на темное окно в стене студии высоко над головой зрителей.

– Вот там сидит режиссерская команда «Любопытного Тома». И ею руководит человек, который считает Джеральдину Хеннесси шлюхой от телевидения. Он так и выразился в разговоре с одним из моих офицеров. Заявил, что ее работа ведет к краху телевидения и профессии, которую он любит. И поэтому он желает Джеральдине провала. Но и он не убивал Келли.

Колридж почувствовал легкое нетерпение в толпе и понял, что выдыхается. Теперь его хватит ненадолго. Но это не имело никакого значения, потому что дверь студии отворилась, в нее проскользнул Хупер и, давая знак, что все в порядке, поднял вверх большие пальцы.

Джеральдина не заметила, как широко улыбнулся инспектор, потому что счастливо улыбалась сама: чокнутый полицейский трепался уже пять с половиной минут, заработал ей еще одиннадцать миллионов долларов и, судя по всему, не собирался закругляться.

Но вскоре этой улыбке предстояло исчезнуть.

– Итак! – эффектно воскликнул Колридж. – Теперь мы знаем, кто не убивал беднягу Келли. Теперь пора установить, кто же ее все-таки убил. В этом ужасном доме ничто не происходило без ведома, согласия и подтасовок продюсера. Даже такое грязное дело, как убийство. Хорошенько это запомним. Потому что убийца – вы, миссис Хеннесси! – Он указал на Джеральдину, и камеры повернулись вслед за его жестом.

Тюремщица обомлела, когда на нее нацелились линзы объективов.

– Вы, должно быть, спятили, – выдавила она.

– Я? Что ж, миссис Хеннесси, вы в этом разбираетесь, вам и карты в руки.

Триша принесла в режиссерскую пластиковый пакет с видеозаписями и что-то прошептала на ухо Бобу Фогарти.

– Мне нельзя сейчас отлучаться, – возразил он.

– Я прикрою, – живо откликнулась его помощница Пру. Она всю жизнь дожидалась этого шанса.

– Боюсь, что вынуждена настаивать, – повторила все так же на ухо Триша.

Боб поднялся, прихватил с собой огромную плитку молочного шоколада, и они оба вышли из аппаратной. А Пру заняла место главного режиссера за пультом.

– Камера четыре, – произнесла она в микрофон. – Медленный наезд на Колриджа.

Тем временем внизу на подиуме объект режиссерского внимания несся дальше на всех парах.

– Сейчас я все объясню. Но сначала рассмотрим мотив. – Инспектор стоял приосанившись, стал как будто выше и говорил решительным тоном. Он казался таким не только потому, что наконец пустил в ход так долго дремавшие актерские ресурсы. Колридж понимал: от его уверенности в себе зависел успех всего расследования. Джеральдина должна поверить, что игра окончена.

– Мотив обычный, самый древний из всех: это не любовь и не ненависть, а обыкновенная алчность. Келли Симпсон умерла для того, чтобы разбогатела миссис Хеннесси. Все предрекали провал третьей серии «Под домашним арестом». Воггл на какое-то время приковал внимание зрителей. Но истинный успех принесла смерть несчастной девушки и превратила программу в самое грандиозное шоу в истории телевидения. Не отрицайте, вы ведь предвидели успех.

– Безусловно, – ответила Тюремщица, – но это не значит, что убивала я.

Внезапно Джеральдина обнаружила, что осталась одна. Прорвавшиеся в студию молодые везунчики из толпы и подчиненные Тюремщицы отодвинулись назад и образовали широкий круг, А она, словно львица в западне, оказалась в его середине, в фокусе трех студийных камер, которые прицелились в нее, будто в загнанного на охоте хищника.

Стоявший внизу, на подиуме, рядом с Хлоей и «арестантами» инспектор вызывающе на нее посмотрел.

– Вы вели себя умно. Дьявольски жестоко, но очень умно. А звездный час пробил в тот момент, когда вы отказались от первого куша, который принесло вам убийство Келли. Я очень удивился, когда Боб Фогарти рассказал, как вы бушевали, узнав о потере. Сколько там было? Миллион или два? Не велика цена, чтобы отвести от себя подозрения. Тем более что потом вы. не хуже вампира, высосали из своей жертвы сотни миллионов долларов.

– Полегче на поворотах, старший инспектор, – предостерегла Джеральдина. – Мы в прямом эфире, и весь мир смотрит, как вы строите из себя дурака.

Упоминание о деньгах вернуло ей силу духа. Обвинения полицейского на миг выбили ее из колеи. Но Тюремщица не видела для них никаких оснований, тем более серьезных улик А драма тем временем продолжала раскручиваться, и новые барыши капали в ее карман.

– Грозите сколько угодно, миссис Хеннесси, – парировал Колридж. – Я намерен доказать, что убийца – вы, и позабочусь, чтобы вас наказали по всей строгости закона. Да будет вам известно, что уже в ночь преступления я понял, что дела обстояли вовсе не так, как представлялось на поверхности. Несмотря на ваши поразительные усилия, было много натяжек. Почему оператор Ларри Карлайл, единственный человек, который видел, как закутанный в простыню убийца направился вслед за Келли в сторону туалета, полагал, что тот появился через две минуты после того, как девушка вылезла из парилки, а те, кто смотрел видео, легко установили, что разрыв составлял около пяти минут?

– Ларри Карлайл оказался…

– Вы хотите сказать, не слишком надежным свидетелем? Совершенно с вами согласен. Но в данном случае на него можно положиться. Иначе откуда взялось столько крови? Как-то уж очень быстро натекло из ран убитой Келли. Это удивило и врача и меня. Перефразируя нашего великого барда с берегов Эйвона,[49] кто бы мог подумать, что в девушке так много крови. Невероятно много для двух минут, которые якобы прошли с момента убийства до вашего появления. Но вполне нормально, если допустить, что, как утверждал Карлайл, прошло не две минуты, а пять.

– Дерьмовая кровь не у всех течет с одинаковой скоростью! – вспылила Джеральдина, на секунду забыв, что передача идет в прямом эфире.

– В таком случае вспомните о рвоте, – предложил инспектор. – Келли выпила лишнее и бросилась в туалет. Но на экране мы видели, что там она просто села на сиденье унитаза. Не вызывает сомнений, что унитаз был тщательно вымыт. Но вот что удивительно: на сиденье обнаружены пятна рвоты. Откуда они могли взяться? Я снова пересмотрел запись и установил, что Келли не тошнило – она просто сидела. Однако остатки рвотной массы у нее во рту и рвоты на сиденье совпадают. Значит, девушку вырвало. Но на пленке мы этого не видели.

Наверху в режиссерской Пру по-настоящему ликовала. Она сидела за пультом главного, вела прямой эфир без всякого сценария и, отдавая четкие, отрывистые указания потрясенным операторам, демонстрировала разворачивавшиеся в студии события так, как подсказывало вдохновение. Пру быстро отреагировала на слова Колриджа и, затребовав запись убийства Келли, монтировала куски с основным видеорядом. Зрители во всем мире снова увидели, как несчастная девушка вошла в туалет. Но знакомая сцена в новом контексте получила совершенно иное значение.

А в студии тем временем продолжалось захватывающее противоборство.

– Далее я обратил внимание на записанный в момент убийства звук. До этой сцены все, что говорилось внутри темного пластикового ящика, было вполне различимо и, должен добавить, не делает чести находящимся здесь господам. – Колридж повернулся к бывшим «арестантам». – Стыдитесь! Вы же люди, а не животные.

– Меня там не было, – испугалась, совсем как школьница, Лейла. – Меня уже выселили. Это не я!

Инспектор говорил так властно, что и остальные семеро, включая Газзу, вместо того чтобы послать его подальше, густо покраснели и смущенно переминались с ноги на ногу.

– Но я отвлекся, – извинился он. – Парадокс заключается в следующем: пока Келли находилась в парилке, мы слышали, о чем говорилось внутри. Но как только она вошла в туалет, звук стал неразборчивым, превратился в смазанный фон всеобщего бормотания. Спрашивается, почему мы больше не различали отдельных голосов?

– Потому что эти гаврики в парилке успели нажраться до полной одури, тупоголовый ты му… – Джеральдина прикусила губу. Она понимала, что у Колриджа нет никаких доказательств. Так что нечего заводиться.

– Не думаю, миссис Хеннесси, – возразил инспектор. – Маловероятно, чтобы семь человек одновременно потеряли дар речи! В таком случае в чем же дело? Напрашивается единственный вывод: то, что мы слышали на пленке, происходило не в парилке. Сфабриковавший запись не хотел, чтобы в момент преступления звучала разборчивая речь, потому что убийца заранее не знала, кому суждено умереть. Странно, не правда ли, если бы мы услышали голос «арестанта», который к тому моменту был уже убит. Не в этом ли причина, что фонограмма записи настолько смазана?

Джеральдина ничего не ответила.

– Теперь перенесемся немного вперед – к моменту, когда обнаружилась записка с предсказанием второго убийства. Она вызвала настоящую сенсацию. Я же окончательно убедился, что «арестанты» невиновны.

– Почему, дорогуша?

От неожиданности Колридж чуть не подскочил. Он совершенно забыл, что рядом стояла Хлоя. Во время всей своей речи инспектор постоянно – быть может, не всегда удачно – старался оставаться в центре внимания. Но вот и она заявила о своих правах. В конце концов, ведь именно Хлоя была ведущей этой передачи.

– Вы спрашиваете, почему? Да потому, что это совершенно нелепо. Абсурд – сплошной театр! В конце первой недели ни один участник игры не знал, когда и каким образом погибнет Келли Симпсон. Даже если планировал убийство, он не мог провидеть будущее с абсолютной точностью и доподлинно знать, что возможность совершить преступление представится именно на двадцать седьмой день. И еще: каким образом записка с предсказанием попала в конверт? Мы своими глазами видели, как его запечатали. Ее явно положил туда кто-то извне уже после того, как Келли умерла. Вы, миссис Хеннесси, всеми силами старались нагнать драматизма, чтобы взвинтить цены на материал заключительной недели, хотя прекрасно понимали, что с каждым днем убийство все менее вероятно и с каждым выселением все меньше шансов, что преступник все еще в доме. Ваша нелепая, смехотворная записка обманула зрителей, но мне послужила лишним доказательством, что нового убийства не будет.

– Извините, что перебиваю, дорогуша, – снова вмешалась Хлоя, радуясь, что может переключить внимание на себя. – Мне подсказывают из режиссерской, чтобы я вас спросила, каким образом она все это проделала. Говорите, сколько вам угодно, но имейте в виду, что мы в прямом эфире и в какой-то момент придется прерваться на рекламу. Нам правда очень, очень хочется знать!

– Правосудие нельзя торопить, мисс, – важно ответил Колридж. Он прекрасно понимал, что не располагает уликами. Чтобы добиться обвинения, необходимо вырвать признание, но тут можно положиться на одного только призрака Банко с его окровавленными кудрями. Однако выход Банко должен состояться в нужное время, когда преступница дозреет.

– Прекрасно, дорогуша, – согласилась Хлоя. – Мне сообщают, что все очень клёво. Действуйте! Вперед!

– Неужели вы не догадались? Я хочу сказать, что все очевидно.

Сотни лиц застыли в напряжении.

– Ах да, я совсем упустил из вида, что у вас не было моей привилегии: вы не ходили на Шеппертонскую киностудию, где находится точная копия дома. Ведь именно там Джеральдина снимала убийство, которому только предстояло случиться. – Колридж отбросил всякую сдержанность и чувствовал себя актером самого настоящего потрясающего хита.

– Как-то ночью, незадолго до начала шоу, Джеральдина Хеннесси тайно проникла в репетиционную копию дома, пощелкала тумблерами, включила студийный свет и привела в действие камеры дистанционного управления, которые вскоре установили в настоящем доме. Потом закрепила переносную камеру перед дверью в туалет – в такой же позиции, которую примерно через месяц по ее указанию занял Ларри Карлайл. Затем миссис Хеннесси разделась донага и водрузила на голову темный парик – того же цвета, что волосы Келли Симпсон. Быстро вошла в модель туалета и одновременно зону действия камеры под потолком за спиной, села на унитаз и уронила голову на руки. Уловка удалась, поскольку ракурс объектива и широкий угол охвата скрадывал разницу в фигуре: если смотреть сверху со спины, все сидящие сгорбленные женщины будут похожи одна на другую. Таким образом, за месяц до реального события был – как бы точнее выразиться? – воспроизведен? – нет, лучше сказать, предвоспроизведен последний поход несчастной Келли в туалет.

Инспектор испытывал воодушевление. Призрак Банко ждал своего часа. Макбет (то есть леди Макбет) стояла перед ним – надменная и самоуверенная. Требовалось сломить ее дух, и Колридж искренне верил, что это ему удастся. За тридцать пять лет добросовестной и, как правило, успешной работы он ни разу не ощущал подобного вдохновения. Но этим вечером в конце своей карьеры буквально искрился.

– Итак, – продолжал он, – миссис Хеннесси сидела в туалете и исполняла роль Келли. А в это время из установленной в мужской спальне парилки – кстати, собранной по той же самой инструкции, которую впоследствии получили «арестанты», – появилась закутанная в простыню фигура неизвестного. Это был ваш сообщник, Джеральдина. Неизвестный завернул на кухню, взял из ящика нож и, предварительно подняв над головой простыню, ворвался в туалет. Затем последовала имитация двух ударов. Признаюсь, очень хитрый ход: сложилось впечатление, что это импровизация, а не рассчитанный обман. Один смертельный удар выглядел бы неправдоподобным. После этого неизвестный набрасывает на вас простыню и удаляется со сцены в модель парилки.

– Кто? Кто ее сообщник? – задохнулась от возбуждения Хлоя.

– Боб Фогарти. Кто же еще? Тот самый человек, который так неуклюже убеждал следствие, что всем сердцем ненавидит Джеральдину, и который, как и она, поднаторел в видеорежиссуре. Я утверждаю, что мир не видел настоящего убийства Келли Симпсон. И никогда не увидит, потому что оно не записано на пленку. Зрителям подсунули фальшивку, снятую на студии в Шеппертоне, – воспроизведение убийства, которое в тот момент еще не произошло. А когда настоящая Келли вошла в туалет, записанный материал дали на режиссерский пульт. Я консультировался со специалистами: самый выгодный момент – когда открывалась дверь. С этой минуты вы смотрели запись, а не прямой показ. Помнится, вы сами хвастались, что вам ничего не стоит сфальсифицировать время на экране. И коль скоро действовали с Фогарти сообща, легко переключили мониторы на просмотр записи.

Джеральдина пыталась возражать, но слова застряли у нее в глотке. И распорядительница в студии поступила, как поступают все распорядительницы: подала ей стакан воды.

– Когда Келли оказалась в туалете, вы привели в действие замок дистанционного управления, на установке которого сами же и настояли. И, запечатав дверь, поймали девушку в ловушку, чтобы она не ушла до того, как вы успеете до нее добраться. А затем отлучились из бункера, заявив, что вам тоже надо облегчиться, бросились в дом и свершили страшное дело!

Зрители в студии и на всей планете обратились в слух. Ни у одного телеведущего не было такой внимательной аудитории, как у Колриджа. Во всем мире досуха выкипали кастрюли, подгорали ужины и никто не спешил к надрывающимся от крика детям. И никто не подумал прерываться на рекламный блок.

– Ну, ну, продолжайте, – хмыкнула Джеральдина. – Что я такого еще натворила?

– Вы пробежали подо рвом по тоннелю сообщения и по дороге схватили предусмотрительно приготовленный халат. Уверен, что какой-нибудь лондонский сжигатель мусора смог бы рассказать историю об испачканной кровью одежде. Затем проникли в коридор. А оттуда в мужскую спальню. Там схватили простыню из стопки, которую сами же приказали поместить у входа в парилку – в эту полиэтиленовую конструкцию, в которой в тот вечер «арестанты» исходили пьяной похотью.

– Только не я! Меня уже выселили! – снова пискнула Лейла, но инспектор не обратил на нее внимания.

– Потом вы накрылись простыней, вышли в гостиную, завернули на кухню взять нож, ненадолго задержались у шкафа, вынули пакет с предсказаниями, разорвали конверт и вложили предсказания вместе со своей запиской в другой, но точно такой же. В записке вы предрекали второе убийство. Никто этого не видел, поскольку режиссеры смотрели пленку, которую вы с Бобом Фогарти записали месяц назад. На ней Келли Симпсон мирно восседала на унитазе. Еще был оператор в зеркальном коридоре Ларри Карлайл, но он получил задание дежурить у двери в туалет. Вот почему ему показалось, что прошло намного меньше времени между тем, как Келли скрылась в туалете, а затем появился убийца. Потому что человеком в простыне были вы! А в аппаратной ваш сообщник Боб Фогарти и другие режиссеры по-прежнему видели спокойный дом и девушку, сидящую на унитазе. Но вам требовалось вернуться в бункер до того, как на экранах возникнет закутанная в простыню фигура.

Зрители ахнули и разразились аплодисментами.

– Офигенно! – прокомментировала Хлоя. – Гениально! Просто потряс!

Джеральдина, точно загнанная в западню, под прицелом трех студийных камер отчужденно молчала.

– Но я забегаю вперед, – продолжал инспектор. – Наша несчастная Келли Симпсон еще не умерла, однако жить ей осталось всего лишь несколько мгновений. В условленное время ваш сообщник открывает дистанционный запор, и вы врываетесь внутрь к ничего не подозревающей девушке. Но застаете ее совсем не в том положении, в котором ожидали – не так, как сами сыграли ее на видео. Келли стоит на коленях перед унитазом, и ее тошнит. Это очень некстати, потому что все должно быть, как на вашей записи: девушке необходимо умереть сидя, и ее не должно рвать, потому что этого нет на пленке. Вы хватаете ее и переворачиваете. Она, естественно, думает, что кто-то пришел ей помочь. А на самом деле это вы пришли ее убить. Вы с восхитительным хладнокровием наносите первый удар в шею, а затем, движимая неодолимой страстью алчности, загоняете лезвие в череп. При этом делаете все очень быстро, поскольку дорога каждая секунда. Затем смываете воду и протираете унитаз. Хорошая работа, но подвела маленькая оплошность. На сиденье осталось несколько пятен рвоты. Изумляюсь вашей выдержке – вы вычистили убитой рот. Чем вы пользовались? Тряпкой? Обрывки туалетной бумаги остались бы у нее на зубах. Или, может быть, рукавом? Не могу сказать. Но точно знаю, что, занимаясь этим, вы повредили ей язык. Вам не повезло, миссис Хеннесси, Келли умерла всего несколько секунд назад, и ваши пальцы оставили на языке синяки. Вам не удалось прочистить ей гортань и горло, но вы сделали все, что возможно. Почти идеально. Однако время поджимало, раны кровоточили. Вы не могли допустить, чтобы на вас попало слишком много крови, иначе – провал. Вы быстро посадили труп в такую же позу, которую принимали сами, когда снимали пленку. Набросили на убитую простыню, завернулись в другую и вышли из туалета. И опять Ларри Карлайл увидел закутанную в материю фигуру до того, как ее заметили режиссеры, потому что на их мониторах все еще ничего не происходило. На их экранах Келли Симпсон была еще жива! Я вам аплодирую, миссис Хеннесси: вы все провернули так, что показания Ларри Карлайла совпали с тем, что было на пленке. Единственное «но» – расходились во времени.

В студии послышался одобрительный шепоток.

– Вы миновали гостиную, а в мужской спальне немного задержались и повозили по всем кроватям сдернутой с себя простыней и таким образом нанесли на ткань сплошную мешанину кожных клеток и ДНК А сами, вероятно, надевали перчатки и повязали на голову платок? Не могу утверждать, поскольку проявил тогда глупость и брал анализы только у тех, кто находился в парилке, – вот ведь идиот!

– Неправда! Неправда! – закричали в толпе. Колридж стал героем, и люди не позволяли критиковать его даже ему самому.

– Вы пробежали по тоннелю, спрятали халат и вернулись в бункер как раз вовремя, чтобы застать экранную версию только что совершившегося убийства. И тем самым заручились абсолютным алиби: в момент преступления мирно сидели в комнате со своими подчиненными. Никому не пришло в голову вас заподозрить. Но это убийство, как и все, что делается в так называемых «реальных» программах, родилось не в жизни, а за режиссерским пультом и есть не что иное, как «реальность» искусственная. – Колридж помолчал и перевел дыхание. Он чувствовал, что близилось время выводить на сцену призрак. – Вам оставалось одно: переключить мониторы с записи на камеры. Серьезное испытание. Сумеет ли Фогарти подогнать экранное время? И так ли вы набросили на труп простыню, как это было на шеппертонской кассете? Если все правильно, переключение пройдет гладко. Если нет, возникнет скачок изображения. И снова примите мои поздравления, миссис Хеннесси. Я много раз смотрел материал, но не взялся бы с полной уверенностью определить, в какой момент произошло переключение. Да вы и не предполагали, что его будут искать с таким упорством.

– Потому что нечего искать. Не было никакого переключения. Ты прекрасно это знаешь, старый мудила. А гонишь только потому, что ни хрена не можешь врубиться, кто из трущихся рядом с тобой ебанько завалил девчонку.

Режиссеры в студиях в разных странах, где принимали живое изображение и звук «Любопытного Тома», кинулись включать заглушки, но ни один не успел – все слишком увлеклись тем, что говорил Колридж. И обойма непристойностей Джеральдины разлетелась по миру, ознаменовав собой истинное торжество реального телевидения.

Инспектор не смотрел на Тюремщицу; он взглянул за ее спину в глубину студии, и сержант Хупер снова подал условный знак, подняв вверх большие пальцы. Колридж понял, что пора предъявить пирующим призрак Банко.

– Так вот, миссис Хеннесси, – начал он, – я обвиняю вас с полным правом. Да, да, у меня имеются доказательства, потому что я располагаю свидетелями ваших других убийств.

– Что?

– Пусть они встряхнут своими кровавыми кудрями! Пусть укажут на вас окровавленными пальцами!

– Что за херню ты порешь, идиот?

Лицо Колриджа сделалось на секунду почти что робким.

– Возможно, я немного витиевато выразился. Следовало сказать, что у меня на руках другие ваши предвоспроизведения убийства. Видите ли, миссис Хеннесси, мне пришло в голову, что вы не могли заранее знать, кто именно из «арестантов» в тот вечер отлучится из парилки в туалет. Однако существовала большая вероятность, чтс кому-нибудь потребуется выйти. И на этой предпосылке вы построили план преступления. Но не могли предугадать, кто конкретно окажется жертвой. Чтобы замысел удался, требовалось запастись вариантами сценариев, а не только одним с бедолагой Келли. По крайней мере, записать смерть других девушек И как только одной из них потребовалось бы в туалет, вы бы запустили нужную кассету, а ее убили. Это была самая неблагодарная часть расследования: я обнаружил множество возможных мотивов убийства Келли, но ни одного действительно относящегося к делу, потому что ее смерть оказалась чистой случайностью. Келли погибла, поскольку оказалась второй отправившейся в туалет девушкой! Ага, я слышу, вы переспрашиваете, почему второй? Объясняю: потому что первой в туалет выходила Сэлли. В таком случае почему она осталась жива? Потому что после того, как вселилась в дом, осветлила и укоротила волосы. Ее темный «ирокез» превратился в рыжий хохолок, и это спасло ей жизнь. Иначе, Сэлли, умерли бы вы, а не Келли. Вот таким способом.

Колридж с явным удовольствием подал знак в режиссерскую, и проинструктированная Тришей Пру нажала на клавишу, которую до этого поспешно пометила «Сэлли». Весь мир с удивлением увидел, как в туалет вошла обнаженная Сэлли, только с прежним «ирокезом». То есть женщина вполне походила на Сэлли. Закрепленная высоко над головой камера выхватила фрагмент тела, в данном случае с татуировкой на ягодице и довольно четко – затылок. Девушка, похожая на Сэлли, села на унитаз и уронила голову на руки. А потом ее тем же манером, что и Келли, убил человек в простыне.

– О господи! – прошептала настоящая Сэлли, поняв, насколько близка была к гибели.

Экран моргнул, и сразу же пошла другая видеозапись: на этот раз в туалете блеснула лысая макушка Мун. Закутанная в простыню фигура пересекла гостиную, завернула за ножом на кухню и снова сыграла роль убийцы.

– Черт меня подери! – заверещала Мун. – Вы хотите сказать, что если бы мне приспичило…

– Именно, мисс, – ответил инспектор. – Это я и хотел вам сказать. Любопытно, не правда ли, как Джеральдина Хеннесси отбирала участниц по колоритным прическам или, в вашем случае, Мун, по отсутствию таковой.

Теперь на экране появилась броская иссиня-черная шевелюра Дервлы. И снова повторилась первоначальная история.

Наконец, ко всеобщему изумлению, мелькнули косички с бусинками Лейлы, и убийство совершилось еще один раз.

– Да, да, Лейла тоже вместе с остальными, – подтвердил Колридж. – Наша Лейла со своими белокурыми завитушками с бисером. Как же иначе? До начала шоу Джеральдина Хеннесси не могла знать, кого и когда выселят.

Публика снова разразилась аплодисментами.

– Всех этих девушек сыграли вы, миссис Хеннесси! – произнес инспектор громовым голосом и указал на Тюремщицу пальцем. Джеральдина при этом пришла в заметное волнение. – Я уверен, что цифровое увеличение изображения послужит неопровержимым доказательством!

– Я же говорила этому вонючему козлу Фогарти, чтобы он сжег пленки! – взвизгнула она.

Призрак Банко сделал свое дело.

Джеральдина поняла, что игра окончена и дальнейшее запирательство бессмысленно. Полицейский каким-то образом завладел ее пленками. Она не знала, что никаких кассет у Колриджа не было. Инспектор просто-напросто ее надул.

Фогарти сжег пленки и пытался ей об этом сообщить, выкрикивая слова в звуконепроницаемую стену маленькой наблюдательной галереи, куда отвела его Триша и откуда он следил за происходящим по монитору.

– Я их сжег! – кричал режиссер. – Сжег, безмозглая дура! – Злые слезы хлынули у него из глаз. – Он тебя обманывает! Он их сам снял!

– Если хотите быть точным, то сняла я, – не без гордости поправила Фогарти Триша. – Вместе с сержантом Хупером сегодня утром в Шеппертоне. Еле успели вернуться. Труднее всего было справиться с противным лысым париком. Ужасно цепляется за волосы, когда его снимаешь.

У Триши выдался на редкость удачный день. Конечно, пришлось раздеваться перед коллегой, зато какой эффект! Увидев ее обнаженной, Хупер завелся и немедленно предложил пройтись.

– Извини, сержант, я розовая, – ответила Триша, и, как только произнесла наконец это вслух, ей стало намного легче.

Внизу в студии старший инспектор Колридж на виду у миллионов зрителей произвел арест Джеральдины. Звездные минуты. Лучше не бывает!

– Убила, ну и что? – выкрикивала Тюремщица. – Девчонка получила то, к чему стремилась, – известность! Они только этого и добиваются! Готовы на все! Согласились бы играть, даже если бы знали, что их ждет! Жалкие сучонки! Еще бы: шанс сдохнуть – один к десяти, а заработать мировую славу – десять к одному! Еще как бы ухватились! В одном я промахнулась: надо было заручиться их гребаным согласием!

День шестьдесят третий. 10.30 вечера

Благодаря представлению Колриджа финальное выселение продолжалось на полчаса дольше, чем предполагалось. А еще через полчаса Воггл взорвал дом – ровно на час позднее, чем собирался, потому что забыл, что перевели часы.

– Ха-ха! Ну что, ведьмы? Ну что, колдуны поганые? Получили? – кричал он, вылезая из вырытого убежища, когда перестали сыпаться последние комья земли и обломки кирпича. Воггл рассчитывал, что его появление станет венцом заключительного шоу, когда в разгар праздника «Любопытного Тома» он разрушит дом и тем самым продемонстрирует свое пренебрежение и презрение к его обитателям и их мелочному эгоизму. Но когда взорвалась бомба, большая часть публики уже рассаживалась по машинам, чтобы ехать домой.

А главный объект его мести – Джеральдина Хеннесси вообще ничего не видела, потому что в наглухо закрытом полицейском фургоне следовала к месту предварительного заключения.

Но Колридж видел и решил, что свершилось благое дело. Однако это не помешало ему арестовать Воггла за нарушение закона об освобождении под залог.

День шестьдесят третий. 11.00 вечера

Когда Колридж вернулся домой, он с удовольствием обнаружил, что жена смотрела все от начала и до конца.

– Ты был великолепен, дорогой, – похвалила она. – И совсем не похожим на себя.

– Что делать? – отозвался инспектор. – Я совершенно не располагал никакими уликами. Требовалось склонить ее к публичному признанию, и непременно нынешним вечером. Вот и все.

– У тебя отлично получилось. Правда очень здорово. И еще я рада, что нам больше не придется смотреть эту ужасную передачу. Кстати, тебе звонил какой-то Глин из любительского драмкружка. Передал, что давно собирался с тобой поговорить. Очень тепло о тебе отзывался. Сказал, что пришел в совершенный восторг от тебя на прослушивании и, подумав, решил предложить тебе заглавную роль.

От радостного предвкушения у Колриджа засосало под ложечкой. Заглавная роль! Он подарит миру своего Макбета! Инспектор, разумеется, не отличался наивностью и понимал, что получил эту роль благодаря сегодняшнему спектаклю. Ну и что? Каждый играет в свою игру, так почему же нельзя ему? Судя по всему, слава не такая уж бесполезная штука.

Примечания

1

Газза – прозвище известного английского футболиста Пола Гаскойна. Прославился своими скандальными выходками на поле и в жизни. (Здесь и далее прим. перев.)

2

21 ноября 1918 года – последний день Первой мировой войны.

3

Стивен Уилльям Хокинг (р. 1942) – британский физик-теоретик. Наиболее известен разработками в области гравитации и теории «черных дыр».

4

Ибица – остров в Средиземном море у восточного побережья Испании, популярный молодежный курорт.

5

«Сейнзбериз» – название фирменных гастрономов и магазинов самообслуживания одноименной компании.

6

«Тимберленд» – компания, выпускающая обувь, одежду и аксессуары для путешествий, туризма, занятий спортом и т. п.

7

Именно так (искаж. исп.).

8

Ангелы ада – молодые рокеры-хулиганы, обычно одетые в черное. Появились в 50-х гг.

9

Способ действия (лат.).

10

Джон Хурт – герой телесериала «Чужие», где пришельцы являются в земной мир, вылупляясь из утробы людей.

11

Вивьен Вествуд – английский дизайнер, известная в мире моды как создательница стиля «панк».

12

«Грэнд нэшнл» – крупнейшие скачки с препятствиями; проводятся ежегодно весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля. Дистанция – 7,2 км.

13

Уловка, замыкающая человека в порочном кругу. По названию романа Дж. Хеллера, в котором герой пытается выдать себя за сумасшедшего, чтобы не участвовать в войне, но власти признают его действия слишком разумными.

14

Гуакамоле – мексиканский соус из авокадо и овощей.

15

Деннис-бесенок – персонаж комиксов (1951), впоследствии герой телесериала. Пятилетний мальчишка, шалун и непоседа.

16

Лягушонок Кермит в «Маппет-шоу» – кукла-лягушонок – одно из самых знаменитых созданий кукольника Дж. Хенсона. Кермит появился в 1957 г., но стал популярным после выхода детской образовательно-воспитательной программы «Улица Сезам» (1969). Позже Кермит стал выступать в роли ведущего детской развлекательной передачи «Маппет-шоу».

17

Савлон – антисептическое средство.

18

«Билл» – популярный многосерийный телевизионный фильм о полицейском участке в лондонском Ист-Энде. Идет с 1988 г. два раза в неделю (отжарг. The Old Bill – полиция).

19

Рашэм – небольшой городок неподалеку от Манчестера.

20

Баттерси – район Лондона, расположенный на южном берегу Темзы.

21

«Повелитель мух» – роман Уильяма Голдинга (написан в 1954 г.), в котором попавшие в результате авиакатастрофы на необитаемый остров подростки терроризируют и убивают одного из своих товарищей.

22

Так называемый drag-method, когда собаки идут по следу заранее протащенного по земле мешка с пахучей приманкой.

23

Фирменное название радиотрансляционной и радиовещательной аппаратуры производства одноименной компании.

24

Опра Уинфри – пользующаяся огромной популярностью афроамериканская ведущая телевизионных ток-шоу.

25

«Синие» (Blues) – прозвище «Челси».

26

Цвета «Челси» – синий, белый, желтый.

27

Далек – один из роботов – героев детской телепередачи.

28

Форменные или спортивные брюки из плотной ткани.

29

Шлонг – еврейское название полового члена.

30

Фирменное название сорта шоколадных батончиков компании «Марс». В 1989 г. переименован в «Сникерс».

31

Фирменное название разноцветного горошка с шоколадной начинкой компании «Раунтри Макинтош лимитед».

32

«Правда, вызов, обещание или мнение» – детская игра, в которой участники отвечают на вопросы водящего или выполняют какое-либо задание.

33

Здесь: себя (фр.).

34

Создан в 1963 г. под руководством Лоуренса Оливье. С 1976 г. имеет постоянное помещение в районе Саут-Банк в Лондоне.

35

Создана в 1961 г. в г. Стратфорд-он-Эйвон из числа членов труппы, выступавшей в Шекспировском мемориальном театре.

36

Бедный район Лондона на северном берегу Темзы, где расположены доки, мастерские и небогатые дома.

37

Фильмы по произведениям Д.-Г. Лоренса «Любовник леди Чаттерлей» и Дж. Клиланда «Воспоминания публичной женщины Фанни Хилл».

38

Уильям Шекспир. Сонет 18. Перевод С Л. Маршака.

39

Уильям Шекспир. Макбет. Акт V, сц. 1. Перевод МЛ. Лозинского.

40

Фирменное название питательной белковой пасты производства одноименной компании. Используется для приготовления бутербродов и приправ.

41

Уильям Шекспир. Макбет. Акт V, сц. 5.

42

До тошноты (лат.).

43

Начальник полиции в графстве или городе. Назначается местными мировыми судьями и членами местного совета.

44

В католической и протестантской церкви существует обряд принятия юношей и девушек в церковную общину (конфирмация). Видимо, Лейла отказалась от нее.

45

Песня рок-группы Survivor из фильма «Роки II» (1982). Используется в качестве заставки в спортивных телетрансляциях.

46

Операторская тележка (проф. жарг.).

47

Уильям Шекспир. Макбет. Акт III, сц. 4. Перевод М.Л. Лозинского.

48

Экзамен по программе средней школы на повышенном уровне; сдается после окончания шестого класса (т. е. после двенадцатого года обучения).

49

У. Шекспир (1564–1616) родился и похоронен в г. Стратфорд-он-Эйвон.

Content

Бен Элтон
Смерть за стеклом

Номинация

День двадцать девятый. 7.15 утра

День тридцатый. 7.00 утра

День тридцатый. 9.15 утра

День первый. 4.15 пополудни

День тридцатый. 9.20 утра

День первый. 4.30 пополудни

День тридцатый. 9.45 утра

День тридцать первый. 8.30 утра

День третий. 3.25 пополудни

День тридцать первый. 8.40 утра

День тридцать первый. 2.00 пополудни

День тридцать первый. 3.00 пополудни

День четвертый. 2.10 пополудни

День тридцать первый. 3.10 пополудни

День четвертый. 2.20 пополудни

День пятый. 9.00 утра

День тридцать второй. 9.20 вечера

День пятый. 9.00 вечера

День тридцать второй. 10.15 вечера

День пятый. 9.15 вечера

День седьмой. 8.00 утра

День тридцать второй. 11.35 вечера

День тридцать третий. 10.15 утра

День восьмой 9-30 утра

День тридцать третий. 2.30 пополудни

День восьмой. 3.00 пополудни

День тридцать третий. 2.35 пополудни

День восьмой. 11.20 вечера

День тридцать третий. 5.10 вечера

День девятый. 12.20 пополудни

День тридцать третий. 5.30 пополудни

День тридцать четвертый. 9.00 утра

День тридцать четвертый. 10.00 утра

День десятый. 3.00 пополудни

День одиннадцатый. 7.30 вечера

День тридцать четвертый. 4.15 пополудни

День одиннадцатый. 1.45 пополудни

День тридцать четвертый. 5.00 пополудни

День тридцать четвертый. 8.00 вечера

День четырнадцатый. 7.30 вечера

День тридцать четвертый. 8.40 вечера

День четырнадцатый. 9.30 вечера

День тридцать четвертый. 10.20 вечера

День четырнадцатый. 10.45 вечера

День тридцать четвертый. 10.25 вечера

День четырнадцатый. 10.46 вечера

День тридцать четвертый 10.30 вечера

День пятнадцатый 9.00 вечера

День пятнадцатый. 10.00 утра

День тридцать четвертый. 11.50 вечера

День тридцать пятый. 9.30 утра

День семнадцатый. 10.00 утра

День семнадцатый. 8.00 вечера

День тридцать шестой. 1.00 пополудни

День восемнадцатый. 8.15 вечера

День восемнадцатый. 10.00 вечера

День девятнадцатый. 7.00 утра

День девятнадцатый. 8.00 утра

День тридцать шестой. 11.50 вечера

День тридцать первый. 9.00 утра

День тридцать восьмой. 10.15 утра

День двадцатый. 6.15 вечера

День двадцать второй. 6.10 вечера

День тридцать третий. 3.00 пополудни

День двадцать четвертый. 10.00 утра

День тридцать восьмой. 16.45 пополудни

День двадцать пятый. 8.00 вечера

День двадцать шестой. 9.15 утра

Выселение

День двадцать восьмой. 6.00 вечера

День двадцать седьмой. 8.00 вечера

День двадцать девятый. 8.00 вечера

День двадцать седьмой. 11.39 вечера

День двадцать девятый. 8.10 вечера

День двадцать седьмой. 11.44 вечера

День двадцать девятый 8.30 вечера

День двадцать седьмой. 7.00 вечера

День двадцать седьмой. 10.00 вечера

День двадцать седьмой 11.46 вечера

День двадцать восьмой. 7.20 вечера

День двадцать седьмой. 11.47 вечера

День двадцать восьмой. 6.00 утра

День двадцать восьмой. 2.35 ночи

День двадцать восьмой. 3.40 утра

Один победитель

День двадцать восьмой 7.30 вечера

День двадцать восьмой. 6.50 вечера

День двадцать восьмой. 8.00 вечера

День двадцать девятый. 6.00 вечера

День двадцать девятый. 9.30 вечера

День тридцатый. 10.30 утра

День тридцать первый. 11.20 утра

День тридцать второй. 7.30 утра

День тридцать второй. 11.00 вечера

День тридцать третий. 9.00 утра

День тридцать третий. 11.00 утра

День тридцать четвертый. 8.00 вечера

День тридцать пятый. 7.30 вечера

День тридцать пятый 10.00 вечера

День тридцать шестой. 11.00 утра

День тридцать седьмой. 9.30 вечера

День тридцать восьмой. 7.00 вечера

День тридцать девятый. 7.00 вечера

День сороковой. 8.15 вечера

День сорок первый. 2.15 пополудни

День сорок первый. 7.00 утра

День сорок второй. 7.30 вечера

День сорок второй. 9.00 вечера

День сорок третий. 9.00 утра

День сорок третий. 4.40 пополудни

День сорок четвертый. 12.00. полночь

День сорок пятый. 7.58 утра

День сорок пятый 12.00, полдень

День сорок пятый. 1.30 пополудни

День двадцатый. 12.40 пополудни

День сорок пятый. 3.00 пополудни

День двадцать шестой. 8.00 утра

День сорок пятый. 3.10 пополудни

День сорок шестой. 2.30 пополудни

День сорок шестой. 4.00 пополудни

День сорок седьмой. 11.00 утра

День сорок девятый. 10.00 утра

День сорок девятый. 00.05 ночи

День сорок девятый. 7.30 вечера

День пятьдесят третий. 6.00 вечера

День пятьдесят третий. 8.00 вечера

День пятьдесят шестой. 7.30 вечера

День шестидесятый. 1.30 ночи

День шестьдесят второй. 9.00 утра

День шестьдесят третий. 6.30 вечера

День шестьдесят третий. 9.30 вечера

День шестьдесят третий. 10.30 вечера

День шестьдесят третий. 11.00 вечера

Примечания