Лола Бокова.

Мое тело – Босфор

Московское солнце не оставляет на моем теле никаких следов.

Аккуратно складываю в сумку майки и босоножки. Забиваю сумку до отказа, вынимаю половину вещей и опять кладу обратно. Когда же я научусь брать с собой маленькую сумку? Чуть не забыла билет. Может, пора купить абонемент на самолет?

Усатый таможенник в замешательстве крутит в руках мой паспорт. Протягивает своему соседу, спрашивает что-то в полголоса. Тот, изображая безразличие, цедит сквозь зубы, явно какую-то мерзость. Rest? - неуверенно спрашивает меня усатый. Rest or work? You come often – поясняет мне на ломаном инглиш с турецким акцентом, как будто я не знаю, что за последний год еду сюда шестой раз. Черт, и каждый раз они ставят меня в тупик. Rest, rest! говорю я уверенно, и все же немножко нервно, и они это видят. Ну, что теперь: не отправите же вы меня обратно на родину! Их недоумение понятно: невозможно идентифицировать объект. Tourist? спрашивает опять усатый, но, кажется, уже из любопытства. Приходится признать, что да, хотя это не совсем правда и ужасно неприятно называться туристом после того, как Горький, кажется, заклеймил туризм самым пошлым проявлением цивилизации.

Только бы вырваться на свет, и чтобы ничья ухмылка не задела.

Когда открываются двери аэропорта вовне - это похоже на роды. Через чрево самолета, таможенные бордюры и кишки коридоров - вдруг выпадаешь на свет божий, с тем же безумным криком новорожденного.

Дрожащими руками я набираю номер. Рамазан? Бен чок иим. Он беш дакка. Пять минут. Слава богу, встречает, значит, не придется ночью ловить такси. Самолет задержался и прилетел на четыре часа позже - мог ведь и не дождаться, договорились кое-как и невнятно. Рамазан – строгий шеф Happy Girl, и я умру, если не попаду в его бар менее чем через полчаса.

Пытаюсь заплатить двадцать баксов за визу, но мне трижды возвращают деньги, пытаясь объяснить, что еще действует виза предыдущая, два положенных месяца еще не истекли. Я тупо киваю. Мои мозги уже отказали.

В пьянящем теплом облаке мы бредем к машине. По дороге нас останавливают два бугая. Просят мой паспорт, долго изучают документы Рамазана. Хмурят брови и просят пройти с ними. Рамазан кажется раздавленным, я еще отсутствую в реальности. Что, собственно, происходит? Мы послушно плетемся за грозными мужиками. Они насильно запихивают нас в машину: едем в полицию. Вы с ним? Вы знаете, что ваш друг продает наркотики? В вашем багаже есть что-либо подозрительное? Сейчас осмотрят ваш багаж.

Мы уже несемся в какую-то темень, я и четверо мужиков, одного из которых я, кажется, знаю, но теперь и в этом не уверена. Толкаю поникшего Рамазана в бок и предлагаю откупиться, он говорит, что денег не взял. Сую ему двадцатку, объясняю, как мы договариваемся с нашей милицией. Он пробует и получает двадцатку обратно в морду. Отчаявшись, я сую полтинник, но и он летит обратно на наше заднее сидение со страшными ругательствами. Тут у меня лопается терпение и я начинаю орать по-английски, мол, русское TV (соображаю,что нет никаких доказательств, все документы остались дома), какое вы имеете право, да я, да вы...

О н и выдерживают многозначительную паузу. Один из грозных провожатаев поворачивается и, смеясь, протягивает мне руку: “Добро пожаловать в Турцию!”. Теперь замолкаю я, а все четверо хохочут. Тем временем мы подъезжаем к знакомому бару, над которым разгоняют ночь два прожектора и скалит зубы половинка розового кадиллака. Добро пожаловать! Я никак не могу проснуться. Малыш Юсуф, мой Маугли, стоит на обочине, судя по всему, не первый час, и от волнения изгрыз себе пальцы. Волны черных волос...его руки… раскосые полуиндейские глаза... Это конечный пункт моего перелета. Дальше - пропасть.

До утра я танцую в баре, на крыше которого улыбается кадиллак, а длинные руки яркого света ловят всех, кто проходит мимо. Если бы не прожекторы, я не нашла бы это место два месяца назад. Только когда уходят последние посетители, Юсуф берет мою сумку и мы выходим на улицу. Скоро будет светать. Взявшись за руки, мы бредем по тихой дороге навстречу восходящему солнцу. Мы обойдем несколько пансионов в поисках неспящего хозяина и свободной комнаты.

Это моя вторая весна в Турции, и моя жизнь теперь делится на «до» и «после». Всеми частями своего тела я безнадежно угодила в чувственный капкан, впрочем, как и все мои подруги.

Против кого дружим?

Я полюбила жизнь в прошлом году.

Ради этого стоило совершить окончательную глупость и расписаться со скрипачом. Спустя пару месяцев после свадьбы я заметила, что Славик увлекается не только скрипкой, но и всеми красивыми женщинами, которые как-то вдруг, безо всякого стеснения стали звонить ему по ночам. Увлекшись разборками, мы потеряли ребенка - задолго до того, как тот мог появиться на свет.

Однажды ночью я решилась:

- Слав, мне нужно сменить обстановку.

- Ммм…я сплю. Что ты хочешь сказать, дорогая?

- Мне нужно куда-то уехать. Я схожу с ума.

- Поезжай.

- А ты? Может, вместе отдохнем?

- Мм... Поезжай с подругой.

- Да с кем я поеду? У всех работа или маленькие дети.

- Ну…может, поедешь одна? Заодно и от меня отдохнешь…

Пройдя по утреннему рынку дальше привычных точек, я обнаружила стрелку к туристической фирме. Пришлось даже выложить паспорт и записаться на входе.

В комнате уже сидели две девушки. Одна из них громко рассказывала о своем браке с алжирцем и с гордым видом обсуждала варианты отдыха в Африке. Зачем африканцу отдыхать в Африке, мелькнуло у меня в голове, и мы случайно переглянулись с соседкой. Кажется, она подумала то же самое, и я принялась судорожно листать каталоги. А, собственно, чего я хочу?

- А вы не хотите поехать в Турцию?

Это оказалась моя соседка.

- Я как раз выбираю между Прагой и Стамбулом…красивые города…

- Нет, я говорю о побережье.

- Ой, нет, не хочется. Что там делать? Сидеть в отеле? Мне нравится бродить по историческим местам.

- Вдвоем нам будет стоить дешевле.

Соседка не унималась. Я решила наконец рассмотреть ее. Зеленая куртка, много косметики. Да что мы будем делать вместе? Красить губы и обсуждать духи? Нет, я определенно хочу отдохнуть ото всех, в том числе и от бабского трепа.

Но соседка явно решила меня добить.

- Вас как зовут?

- Дарья. Можно на ты.

Спустя час мы с Татьяной сидели в кафешке и пили кофе, а в сумках у нас лежали заветные путевки.

-Ха-ха-хаа! А я то думаю, какая сучка! Нервно листает журнал и ни в какую не хочет разговаривать!

- Ну а сама-то! Прилипла как банный лист, думаю, лесбиянка что ли? Хах-хаа!

- А красотка эта! Хотелось бы мне на ее алжирца посмотреть!

Таня перестала смеяться:

- Скажи честно, у тебя, наверно, какие-то неприятности?

- Да перестань, не будем о грустном!

- Наверно, из-за мужиков? У меня с ними тоже не клеится…

- Ха! А за африканца слабо замуж выскочить? И за пять штук путевки подбирать?

И тут я поняла. Мы просто обозлились на благополучие той русской амазонки, она так и светилась в тот момент, словно нам назло. Мы решили обойти ее тем, чего у нее точно быть не должно – женской дружбой.

- Не забудь, завтра в 10, у табло.

Честно говоря, мне не очень хотелось лететь в Турцию. Я не ждала от нее чудес.

Начало сезона

Тонкий мусульманский месяц провис над верблюдом синей горы, и невидимый Мулла огласил верхние слои атмосферы своим сочным астральным баритоном. Без Экстаза нет Сотворения, говорит восточная мудрость. Мы отдыхаем после дневных физических потрясений. Очередная небольшая порция Raki шибает в нос крепким анисовым духом. Кажется, вот-вот все пойдет обратно.

Совсем сроднившись в чужом краю, мы с Таней собираемся пройтись по рынку. Весна, Аланья, начало сезона. Завидев наши белокожие тела, черноголовый народ с усами и без, толкаясь и гомоня, так и норовит потрогать желанную плоть - робко, нахально, шутя, краснея, роняя вешалки, делая баснословные скидки и обещая отдать все бесплатно. И стар и млад, понежнее стараясь приложить к нашим попкам приглянувшуюся джинсу, заговаривает зубы, дабы вытянуть нас вечером на танцы.

“Золото, девушки, золото!”, - кричат нам на чистейшем русском изо всех углов. Мы отмахиваемся, не нужно нам золото. Да что вы, девушки, вы сами золото,- смеются продавцы. Шутка, видно, стандартная.

Таня делает вид, что ищет костюмчик для племянницы, а я знакомлюсь с милым продавцом сувениров. Он похож на солиста одной модной рок-группы. Я – Омар! Ух ты, деликатес! – смеюсь я, и мы вместе забавляемся над его именем. Омар показывает мне всякие сувениры, но деревянные верблюды и синяя мелочевка от сглаза не интересуют ни его, ни меня, потому что между нами уже зависло густое облако физически ощутимого притяжения.

Вспоминаю про Таню и выглядываю из волшебной лавочки. Она мило воркует в лавке напротив, примеряя серебряное колье (явно не для того, чтобы купить) перед двумя близнецами сказочной красоты. Кажется, она позабыла про детский костюмчик, но я ее хорошо понимаю! Бегу к тебе!!!

Длинноволосые близнецы интеллигентны и голубоглазы, знают английский и немецкий в совершенстве и один лучше другого. Наши глаза разбегаются. Братья не проявляют обычной турецкой наглости, и даже смущаются, или делают вид что смущаются, начиная задавать наводящие вопросы о том, как мы планируем провести вечер. Но – о ужас! - богатство выбора уже переутомляет нас и мы делаем глупость, обещая заглянуть в следующий раз. О божественных близнецах мы вспомним только в Москве и взгрустнем о своих неиспользованных шансах.

А пока мы покидаем рынок с ворохом ненужных шмоток и визиток, с ног до головы наэлектризованные эротическими фантазиями.

Смущаясь и пряча глаза, в отеле к нам подходят земляки с фальшивым легкомыслием: Сергей! Анатолий! девчонки, айда вместе по окрестностям гулять! Хорошее настроение моментально улетучивается.

Беспробудною скукой веет от наших мужичков, очень уж невыгодно глядятся они, нетрезвые, беспомощные и красные от солнечных ожогов, на фоне уверенных в своем обаянии местных соблазнителей. В руках последних - все козыри - романтика и восточная экзотика, они носят на руках, показывают звезды и задушевно поют грудными голосами. Не пройдет и пары дней, как Татьяне будут исполнять нежные серенады на сазе, а я буду слушать турецкие песни в хрипло-интимном исполнении «на ушко».

- Э-эх, не добили мы их с Петром Первым! Пойдем зальем наше поражение.

Только и будет слышаться издалека.

Шляпа.

Отогрев на жарком солнце свои до неприличия белые тела, мы моментально адаптируемся к чужому флагу, пальмовым угодиям и загорелым мужским рукам. Нежный климат тянет нас в бездну сексуальности. После экстремальных плаваний по горной реке, после лечебных источников, всевозможных яхт, аэропланов, парашютов, дайвинга и простого плескания в теплом море, сексуальность любого нормального человека начинает резво пробуждаться.

Мы с удовольствием обнажаем все, что можно, и неотвратимо созреваем для любовных авантюр.

…Поднимаемся вверх по брусчатой торговой улочке от анталийского порта. Внизу остались большие деревянные яхты, отчаливающие с очередными добровольцами в бухты счастья - к пещерам, островам и водопадам. Мы молоды, красивы и романтичны, и нам необходимо мужское внимание. Где-где, но здесь мы его получим. Пусть это дешевый театр, рожденный из культа торговли («что-нибудь да впарить») и недостатка женщин на востоке, но мы с удовольствием ввязываемся в новую игру.

Слышу, как Таня зовет меня. Она уже сидит на подушках в обнимку с яркими картинками. Да, мы же собирались на экскурсию в Памуккале - Хлопковый Замок, а в уличных бюро все эти удовольствия недорогие. Я с удивлением взираю на хрипатую казашку неопределенного возраста. Предыдущий род ее занятий не вызывает никаких сомнений. Она представляется Сашей и пытается улыбнуться помилее, что получается у нее с трудом. Плохого вам не посовэтую, хрипло убеждает она.

Мы знакомимся неожиданно, столкнувшись с метафизикой общего имени. Услышав, что меня зовут Дарья, Саша кивает куда-то в сторону, вот, а у нас тут свой Дарья есть. Тот уже улыбается мне по-лошадиному ослепительно. То есть как? Мужчина? Но это же женское имя? Оказывается, что в Турции - мужское. Он очарователен - на вид смесь латиноса с негром, голливудская улыбка, подвижная физиономия и благодушие. Я все еще не верю и он протягивает мне свои права (на фото - совершеннейший шимпанзе), смотрю - в самом деле - Derya. По-турецки это имя означает океан, -говорит он, обволакивая меня с ного до головы харизмой своего сексуального голоса, - океан и волны, и я готов стать волною, в которую ты заплывешь, - он смеется сам над собой и своими поэтическими бреднями, - и нежно покачивать тебя. (Все на весьма продвинутом English). Это актерская бравада, генетически неизбежная, и мы оба это понимаем, все пристальнее вглядываясь друг в друга.

- Наверно, нас не зря назвали одинаково. Значит, мы с тобой похожи! Две половинки!

Ну да, вместе мы составим целое.

Я фотографирую его в смешной шляпе, которую он нахлобучивает в соседнем магазине древних и поношенных вещиц, и за глаза он отныне будет зваться Шляпой.

Меня даже не пугают его позорные босоножки. Судя по всему, Шляпа не шибко богат, но его чувство юмора спасает нас от всех недоразумений.

Вечером мы сидим с ним на пляже среди камней, смотрим на звезды и болтаем. Около наших ног носятся крабы: выбегают из воды, замирают и бегут обратно. Шляпа без устали восхищается моими ресницами, руками, характером, голосом и всем остальным, что у меня есть.

- Слушай, Шляп, не перестаю удивляться!

- Чему, darling?

- Вот наши мужики могут всей душой скрипке отдаться, науке, водке, но не женщинам. Женщинам посвящать себя у нас…зазорно как-то. И как у вас получается часами комплименты говорить?

Шляпа прекрасно понимает, о чем я. Из своих тридцати пяти двадцать он прожил в Германии. Он без труда найдет «десять отличий» между теми, ними и нами.

Он собирается ответить, но я неожиданно вскрикиваю.

- Звезда, смотри, звезда падает! Скорее загадывай желание!

Шляпа обнимает меня:

- У меня только одно желание! чтобы мы не расставались!

- Ну вот, зачем ты сказал вслух? Теперь оно не исполнится!

- Ничего, тут звезды падают каждую минуту.

И правда, мы сидели под звездопадом.

Он крадет меня из отеля и везет показывать свою Турцию. Прошлое и будущее испаряются из моего сознания, передо мной только настоящее, и оно есть экстаз.

Мне нравится, что на нас смотрят, ради пущего фарсу мы целуемся посреди улиц, и делаем все так, как не принято. После Германии он может позволить себе проявления не-турецкого менталитета. Все наши экспрессии мы так и называем между собой - это “рашшен менталитэ”, а это - “туркиш менталитэ” . Но все-таки он турок до мозга костей. Стоит кому-нибудь взглянуть на меня чересчур откровенно, как он превращается в зверя: шерсть встает дыбом, глаза горят, порою дело доходит до словесных перепалок. Это и есть “туркиш менталитэ”. Я забавляюсь, ощущая пробудившийся во мне атавизм - гордость отвоеванной самки. Я вдыхаю пыль турецких лавок и превращаюсь в густо покрытый сахарной пудрой лукум с фисташкой. Все, что я вижу и чувствую, нравится мне до безумия. Твердое мороженое, которое надо есть ножом и вилкой, показательные танцы школьниц со звенящими бляшками на бедрах, тягучий мотив турецкой песни, россыпи разноцетных восточных сладостей, и тонкий восточный аромат, и наши поросячьи нежности, и вкусные горячие лепешки, и легкое возгорание от переизбытка чувств в области солнечного сплетения - все это я, я до хрипоты, до тупой пронзительной боли в сердце, до исступления, до потери пульса.

По закону шариата меня бы давно закидали камнями. Я, замужняя женщина, (он об этом не знает), завожу роковые связи с женатым мужчиной (я об этом пока тоже). Мы проводим несколько любвеобильных дней в Анталии, слоняясь по городским достопримечательностям, плавая на яхте и ночуя у его дальних родственников. В душевной теплоте они мне не отказывают. Особенно после проведенного со мной мусульманского обряда - Шляпа производит мое тщательное омовение в ванне - за отсутствием традиционной бани в квартире. Так он демонстрирует всему миру свои серьезные отношения ко мне. Он читает молитву над моей вымытой головой и дело явно перерастает нашу авантюрную забаву. Половину следующего дня мы спим у моря на камнях. Открыв глаза, мы видим седую гору, выглянувшую из туманной дымки. Она фиксирует еще один случай безудержной русско-турецкой любви.

Пока я провожу время вдали от отеля вместе со Шляпой, оставшаяся в одиночестве Таня активно посещает турецкую баню. Посетив пару сеансов массажа, сняв с себя излишки кожи и испытав невыносимую легкость бытия, вечерами она начинает грустить. Она знакомится с золотоволосой Улей, которая работает вместе со Шляпой и Сашей. Уля приехала в Турцию в 18 лет, влюбилась по уши в мальчика чуть постарше и спустя месяц вышла за него замуж. Она как приехала, так и осталась с ним, даже не думая возвращаться домой со своими богатыми родителями. Строгий отец плюнул на взбалмошную дочь, сказав, что видеть эту сумасшедшую больше не желает.

Прошло два года, и Уля признается:

- Если бы я хоть немного подумала…Все же сюда приезжают, крутят романы и спокойно возвращаются домой. А мой почти сразу ушел в армию, меня отправил работать. Вот теперь и зазываю тут вас с утра до ночи. И еще, - Уля переходит на шепот, - мне тут нравится один парень…

Таня слушает ее историю как легенду о жизни на Марсе.

- Ты умница, Уля, язык выучила, зарабатываешь неплохо. Может, все не зря? Всегда можно вернуться. Слава богу, детей вы еще не завели.

- Родители меня видеть уже не хотят!

- Захотят. Вот увидишь, они обрадуются.

Чтобы не забыть немецкий и немного развлечься, Таня вступает в бурные дебаты с немцами – их в отеле больше, чем русских. Выпив пива, она братается с пожилыми немками, сравнивая их с известными русскими актрисами.

- Вы похожи на Самойлову! А вы – на Лидию Смирнову! Вылитая!

Бабушки гогочут и театрально кивают головами.

С балкончика, который, слава богу, имеется в этой простой квартирке с пустыми белыми стенами, я наблюдаю, как анталийская окраина готовится ко сну.

- Смотри, в том магазине я когда-то работал, - говорит Шляпа, указывая на дальнюю витрину, где уже закрывают ставни. К нам подбирается маленькая Ипек, шляпина племянница, она еще не спит. Я сажаю ее к себе на коленки, она улыбается мне, и мы вместе смотрим вниз, на сонную улицу с потусторонними звуками.

На самом деле очень легко обмануть женщину. Откройте ей новый мир, и она будет считать, что это не мир, а вы так интересны. Все эти прекрасные воспоминания и открытия отныне будут соединяться у нее только с вами.

Но я успеваю почувствовать, кто здесь на самом деле бередит мне душу.

Я смотрю на чужой мир внизу. Он не имеет ничего общего с той жизнью, видимость которой витает вокруг отелей. Мимо меня пролетает зловредный амур и целится из своего маленького лука. Я по уши влюбляюсь в эту улицу, гаснущий свет, неясный рокот чужого языка, и в девочку, которая спокойно сидит у меня на коленях, не требуя развлечений.

Наверно, сами турки удивились бы, как можно полюбить такую Турцию. Но это самая сильная любовь с первого взгляда за всю историю человечества.

И был вечер, и было утро: день седьмой.

- Где же Дарья&Дарья?

Тяня приходит к казашке Саше со своими волнениями.

- Сегодня звонили, обещали завтра вернуться. Нашему Дарье пора бы и поработать. Здесь ни с кем не церемонятся, уволят и глазом не моргнут.

- Are you still alone?

В Таню упирается пристальный взгляд. Она вздрагивает. Этого типа она уже видела в прошлый раз.

- Хочешь, приходи сюда вечером. Я буду петь на сазе, придут мои немецкие друзья.

Вкуси меня, говорят его глаза.

Он предлагает себя нагло и откровенно.

- Я – Окан.

Это не человек, а змей-искуситель, думает Таня. Не Окан, а Злодейский Кокон.

Своими глазами он раздевает ее и забирается в самые сокровенные уголки ее тела и души. До сих пор туда еще никто не пробирался.

- Угощайся. Очень вкусные яблоки.

Ну, точно Змей, и предлагает те плоды, которые наверняка нельзя вкушать.

Таня приходит вечером, и Окан действительно устраивает целый концерт. Он поет турецкие романсы, и слезы наворачиваются на глазах у всех, кто слышит его песни. Сердца приглашенных на вечер оттаивают и все расходятся, влюбленные в голос Окана и его саз. Таня остается с ним.

Окан оказывается нежным и великодушным.

- Я не могу его узнать, - тихо говорит Татьяне Уля. – Чтобы он так бегал и выполнял каждое желание…наш заносчивый Окан…что ты с ним сделала?

Выясняется, что у Ули роман с другом Окана, молчаливым и странным Онуром. Если их увидят вместе, головы не сносить всем, и компания прячется по вечерам в самых нелюдимых местах. Но турецкие звезды светят ярко, и скрыть что-либо там невозможно. Живая почта из сотен глаз, ушей и языков быстро доставляет новости до адресата. Казашка Саша делает Уле последнее предупреждение: именно ей было поручено следить за улиным поведением. Еще один повод для слухов, и она все расскажет ее мужу!

Две ночи подряд Таня с Оканом проводят в море.

- Нет ничего лучше, чем заниматься этим в море! Я…я…я даже не могу тебе передать, что это было!

На подругу приятно смотреть. Она стала чистой и искренней.

В один из солнечных дней к Окану приезжает жена, застает их на пляже, и у нее на глазах он демонстративно дарит цветы моей Тане.

А что у вас за ракета?

Немцы, с которыми мы исторически делим зону отдыха, с осуждением наблюдают, как прирожденные массажисты воодушевленно трудятся над нашими телами прямо на пляже. Сами немки, в отличие от нас, загорают “топлесс”, независимо от возраста, но нас поголовно считают стахановками “легкой промышленности”.

Не стоит доверять ангельскому смирению Тани, когда она молча поворачивается на лежаке то в одну, то в другую сторону. Словно радистка Кэт, она прослушивает все разговоры близлежащих немок, которые, не подозревая, что русские знают какие-то языки кроме русского, вовсю полощут наше девичье белье.

- Они возмущаются, почему все русские девки ездят на отдых без своих мужчин!

Я тихо злюсь.

- Скажи им, что они во Второй Мировой перебили всех наших мужиков, а мы теперь из-за них мучаемся! Спроси еще, куда они своих бюргеров попрятали? Или они тоже за турками поехали, и обнаружили здесь конкурирующую фирму?

Со сложной гаммой чувств мы поглядываем на пожилых немок.

С легкой руки этих уважаемых фройлен в Турции активно процветает мужская проституция. Женщины лет сорока-пятидесяти приезжают со вполне определенными целями провести досуг с максимальной пользой для здоровья. Турки очень хорошо знают, что нужно немецкой фройлен. Четкого прайс-листа на “Sex on the beach” или «помпа» - это турецкий вариант - не существует, мадам может заплатить двести евро как за ночь, так и за проведенную вместе неделю. Обычно они тратят на своих аркадашей больше, оплачивая все счета в барах, ресторанах, пансионах и яхтах.

Иногда между Востоком и Западом происходят странные недоразумения. Одна приятная сорокалетняя фройлен, не так давно потерявшая мужа, плачется Шляпе о бессердечности турецкого плейбоя. Тот страстно объяснялся в любви и ходил к ней с цветами, а накануне отъезда своей дойч мадам сообщил ей, что она должна ему триста евро. Каково же возмущение Шляпы, когда он узнает, что турецкий плейбой – его друг Окан.

- Мерзавец! Я убью его!

Он разыскивает меня и кричит, что Тане надо немедленно расстаться с мерзавцем. К нашему удивлению, известие о похождениях Кокона ее только заводит.

- Я ведь не замуж за него выхожу, - игриво заявляет она. Тем более он женат!

Шляпа тем временем вынашивает план мести. Немка оказалась его старинной приятельницей.

Али, роковой чернобровый ловелас, рисуя нам тату чуть ниже поясницы, рассказывает, что некоторые русские мадам уже взяли пример со своих немецких соратниц и готовы вступать в деловые отношения. Но среди русских женщин купля любви пока не получила широкого распространения.

Стоит ли говорить, что на фоне немок, олицетворяющих потребительский подход к мужскому полу, русские женщины слывут небесно романтичными и дружелюбными.

Вы другие, - говорят турки с уважением, - у вас чувства, слезы.

Мы не можем покупать физиологию. Мы сами выставляем себя напоказ и продолжаем шокировать чужестранцев чем только можем: чересчур короткими юбками, высокими каблуками (по которым сразу определяются русские женщины на отдыхе), крашенной белокуростью и компанейским безрассудством, книжной интеллигентностью и беспробудным пьянством.

Одна девушка во время экскурсии спросила:

- А что это у вас везде такое, вроде как ракета, а рядом что-то круглое?

Ей терпеливо объяснили, что мечеть. А другая поинтересовалась - почему мечеть без икон, внутри вся в кафеле и похожа на турецкую баню?

Нам все прощают.

Для русских и цены другие - пятьдесят процентов от тех, что немцам говорится. Спрашиваем про ковры, мол, сколько? - по 150. Да ладно, говорим мы, русским отдайте дешевле, вон, немцы богатые, им по 150 и продавайте! Что вы, машет руками продавец, мы вам русский цена говорим, немцам по 300 отдаем! Вот смотрите.

И правда, уехали немцы с коврами по 300.

Конечно, если Турция для немцев - третий мир, а для нас все равны.

Наконец засверкало. Я попираю босыми ногами восьмое чудо света, и прежняя жизнь уже не вернется. Я слепну от белоснежного сияния и исчезаю в вязком осадке опасных для европейского разума мутных вод единственного в мире источника Pamukkale. Священный Поток уносит меня все дальше и дальше от нестерпимой московской гари, прохладных лиц и ненужных визитов. Уже как в тумане суета телекамер, решетка груженой рамсторовской тележки и зыбучие пески половых отношений. Я никогда больше не буду читать книг, в них абсолютно все - вранье. Правда - здесь, в этой теплой луже без запаха и смысла, я высовываю из нее свою рыбью голову и трогаю плавником край вселенной. Меня уже давно нет с вами, Господа. Со мной - Дарья, мое второе “я”. Мы - две половинки одного имени - мы мажем друг друга грязью и с визгом и хохотом падаем в горячий источник, поднимая фонтан брызг. Я рисую у него на лице историю африканских племен и он превращается в неотразимого бушмена. Ему безумно нравится быть моим “грязным негром”. Он даже выучил эти слова по-русски. На самом деле, это прозвище родилось из страшно неприличного анекдота, который он сам же мне и рассказал. Абсолютно счастливые, мы ныряем в глубины веков. H2O легко пузырится где-то над нашими головами и здесь, среди бурых камней, я торжественно хороню свое одиночество.

Мягкая женщина

Вечером мы с Таней сидим на балконе среди фиолетовых цветов, слушаем сладкие и тягучие, как восточный десерт, турецкие песни, в которых слышится мотив смертельной страсти, и думаем о том, что дома все совсем по-другому, и это, наверно, цивилизация во всем виновата. Это она вытравливает все живые проявления сексуальности у целых народов. Там, где цивилизация умов еще не состоялась, бушуют первобытные страсти. А может, мы просто перепутали жанр курортных романов с образом жизни.

Шляпа уже ждет меня. Сегодня он поверх красной рубахи одел черный кожаный пиджак, и стал похож на героя из фильмов Альмадовара. Он чем-то удручен.

- Я так долго ждал тебя! Мне стало казаться, будто все наши встречи мне приснились. Боялся, что ты выйдешь, и сделаешь вид, что мы незнакомы.

О душа моя, я избавил тебя от всех закоулков, я отвратил от тебя пыль, пауков и сумерки.

О, душа моя, я смыл с тебя маленький стыд и добродетель закоулков и убедил тебя стоять обнаженной пред лучами солнца.

Из почерневших глубин райских кущ слышен знакомый пьяный говор. Вечер вновь сгущает безысходную тоску вечно лишних на родине русских баб, и пьяным нахрапом они штурмуют и без того открытые турецкие крепости. Выпьем? - Выпьем. Disco? - yes, evet, disco! Варум, тешекюр эдерим, знание языков необязательно, благополучный вавилон, межполовое эсперанто, жесты - для пересказа разных пустяков. И - без тормозов - резко ввысь по крутой эрозии горной тропы. Удержишься - не удержишься. Риск баламутит бабью кровь, быть может, в последний раз. Если повезет - не в последний. А вокруг с показным пофигизмом встали синие горы - молчаливый свидетель безумных проявлений загадочной русско- восточной души.

- Дарья! Дарья!

- Что такое?

- Прости, мне показалось, ты где-то совсем далеко. Я испугался.

Странно, где же я еще должна быть, если он со всей страстью вклинивается в мое белое тело. Еще и развернув меня спиной к себе.

Разгоряченные, мы лежим, прикрыв глаза.

- Скажи, а я толстая, да?

Шляпа удивленно открывает правый глаз:

- Ты шутишь? У тебя самая красивая фигура. Ты же женщина! Женщина должна быть мягкой. А ты фантастически женственна.

ххх

Я возвращаюсь домой и ставлю в магнитофон кассету, которую мы купили во время прогулок со Шляпой. Читаю записку на столе: «я на гастролях, не скучай, Славик». Вряд ли он на гастролях, впрочем, почему бы это не назвать «гастролями»? Хорошо хоть никто не будет давить на психику. Начинаю распаковывать сумку и слезы вдруг начинают литься по лицу ручьями. Хочу остановиться, но не могу. Как же я теперь буду жить???

Пытаюсь разобраться в чем дело. Скучаю по Шляпе? Скорее по сизой горе на горизонте, по широким просторам, по фиолетовым цветам, увивавшим наше окошко и… по своей новой подруге.

Моя квартира кажется мне консервной банкой, для которой у меня нет подходящей открывалки. Надо срочно позвонить Тане.

- Ты?

- Да.

- Что делаешь?

- Я не знаю, что делать. Знаешь, я забыла, как жила раньше.

«Октябрьские купальни»

Проходит лето. Шляпа, подобно Петрарке, пишет любовную лирику, которую я ежедневно получаю по «мылу». Не проходит и дня, чтобы мы не созвонились с Таней. Таинство, совместно пережитое, отделяет нас двоих от всего остального мира. Мы сроднились как сестры.

- Тань!

- ???

- Мы должны вернуться в Турцию.

- Да я только об этом и думаю! Сама знаешь.

- Когда же наконец? И куда – в Аланью или Кемер? Может, в Мармарис?

- Давай как всегда. Открой какую-нибудь книжку!

Я беру с полки первую попавшуюся книгу, открываю не глядя и держу пальцем неведомую строчку.

- Ну что?!

- Сейчас. Читаю: «как печален вид октябрьских купален…»

Мы смеемся. Время вылета нам уже известно.

Правда, от нашего предсказания слегка повеяло осенней грустью.

Выясняя финансовые параметры октябрьских купален в интернете, я натыкаюсь на русско-турецкие лав-стори. Что и говорить, чувствительны мы до безобразия. Наши сайты о Турции завалены откровенными признаниями сорокалетних, несовершеннолетних, замужних и одиноких баб о невероятных встречах, счастливых романах и реализации несбыточных надежд.

Здесь есть стихи, посвященные священной земле (патриотам есть над чем задуматься), и даже пьесы, обещания вернуться и бабий восторг, омраченный редким разочарованием:

“Он немного зарабатывал и я не требовала от него походов по ресторанам и дискотекам. Но все было так мило, романтично, наивно, свежо. Боже! Я забыла про свои 43!”

“Турецкая любовь?! Да все они бабники и обманщики.”

“Но неужели это я, девочка с глазами по пять копеек, сижу в самолете, выполняющем рейс Шереметьево- Стамбул, бросившая все для того, чтоб вновь пусть не надолго увидеть ЕГО?! Сердце бьется через раз, коленки предательски дрожат, несмотря на выкуренные ещё в Шереметьево полпачки сигарет...”

“Слезы, слезы, слезы, ненавижу их. И как же жить теперь? Как раньше- от sms к sms, от разговора к разговору?!!”

“Я бы предложила взять курорты Турции на вооружение психиатрам, по-моему, туда надо посылать лечить депрессию, меланхолию и т.д. Уверяю вас, вылечат.”

No comments.

Ресепшн в турецком отеле – третье роковое место после бара и анимации. По приезду нас заселяют в номер с огромным жирным пятном на стене, и мы приносимся обратно. У стойки – турок как турок, высокого роста, и нас самих рассматривает нас с головы до пят.

- Другой номер есть?

- Нет, все заняты.

- Тебя как зовут?

- Рустам.

Я кладу перед Рустамом десять долларов.

- Пойдемте.

Он неплохо понимает по-русски.

Мы переносим с его помощью сумки на второй этаж нашего маленького корпуса. Я открываю дверь и ахаю: под нами апельсиновый сад с десятками оранжевых солнц на каждом дереве, а впереди – серые ласковые горы. Солнце уже присело на верхушку одной горы. Кемер тоже бывает очарователен.

- Нравится?

Пока мы радостно киваем, Рустам не спускает глаз с Татьяны.

- Если что будет нужно, обращайтесь.

И оставляет на подушке мои десять баксов.

В темноте мы бредем по берегу, озябнув после ночного купания.

- Тань, смотри, какой-то огонек.

- Похоже на костер! Пойдем погреемся.

До утра мы сидим в компании турецких меланхоликов, обсуждаем русских девушек и турецкое вино. Мы довольны – чем спокойнее приезд, тем безумнее отъезд. Главное, у нас уже есть друг Юнус, что в переводе с турецкого значит Дельфин. С ним мы пойдем в горы на поиски большого водопада. А также у нас бесплатный скутер на завтра и легкий вечер с вином и поцелуями на сегодня.

Сонный Рустам у входа просит нас задержаться на секунду.

- Вы хотите, чтобы вам устроили влажную уборку?

- В шесть утра??!

- Шучу, не уходите, пожалуйста. Нет, если скажете – сделаем. Чаю? Вы – Таня?…

Я оставляю их двоих в зеленых плюшевых креслах. Высоким всегда нравятся высокие. А мне на сегодня хватит дельфиньих серенад, теплых волн и потрескивания легко возгорающих турецких дров.

ххх

За завтраком Татьяна светится от счастья.

- Ну что, Каланча порадовал?

Таня смеется.

- Ты знаешь, он таким задушевным голосом сообщил мне…

- ???

- Что у меня чудесное узкое влагалище! Ха-ха-хах! А вообще он воспитанный мальчик и даже читал Достоевского.

- Что-то я не припомню, чтобы Достоевский писал что-то о влагалищах!

Зачарованная красотой чеканных тарелок и резных раковин, захожу в сувенирную лавку. Прожженый продавец восточных диковинок уже колдует над моей симпатичной соотечественицей. Слышу стандартный набор фраз: ты очень красивая, выходи за меня замуж, у меня три магазина. Все врет: что три магазина, и что женится. Наверняка у него дома в Адане - жена с детьми, магазин не его, но смотрит он на свою избранницу так страстно, что ей уже все равно, ездит он на велосипеде или на кадиллаке. Тем более что живет он в какой-то загадочной стране, один бог знает, как тут люди живут, но место ужасно романтичное. Тут уж подносят турецкий чай, который грех не посмаковать за милой беседой с горячим незнакомцем, тем более что обещана приятная скидка, и атака продолжается.

На выходе из отеля меня круглые сутки подкарауливает Продавец Кож. Кожаный магазин старого ловеласа находится рядом с дверями нашего reseption. Заметив, что моя подруга не противится ухаживаниям турецкого Онегина, он делает характерный для турка вывод: значит, и я ломаться не стану, есть шанс. Он бросает кожу к моим ногам, словно это меха шанхайского барса.

- Красавица моя! Какая ты вкусная! До чего не люблю женщин, у которых кожа да кости!

Конечно, от суточного пребывания среди кож захочется настоящего мяса.

С трудом уворачиваюсь от подарков (эх, чай не в Турции живем, дубленочка не помешала бы!) и бегу к Дельфину.

- Hi! I really missed you!

Он катает меня по волнам на скутере и рассказывает о том, как когда-то собирался жениться на русской Кате и даже приезжал к ней в Москву. Дело закончилось, разумеется, тем, что Катя попала в аварию и умерла. Также заканчивались как минимум пятнадцать историй из интернета. Ладно, бог его знает, что правда в этом русско-турецком эпосе. До вечера мы лежим на песке с моим лысым романтиком. На вид ему лет тридцать пять, хотя, наверно, он моложе меня, а спрашивать неохота. Он владеет пятью языками и выглядит очень солидно. Вряд ли Катя нашла себе лучшую партию, с этим дельфином не пропадешь, он огромный и плечи у него широченные, а в груди большое доброе сердце.

Но меня вдруг охватывает тоска по родной Шляпе. Неужели я смогу не позвонить ему? В кошельке лежит карточка его агенства. У него даже нет мобильника, да и кожаный пиджак он брал у кого-то напрокат. А как мы встретимся? Я к нему не поеду, а его не отпустят с работы, Шляпа – человек подневольный, и порядки у них, не то что у нас. Тем более к бабе, ни один турецкий шеф со зла не отпустит! Конечно, он далеко, и никогда не узнает, что я приезжала…Но мне хочется сообщить ему, что я здесь, и услышать его реакцию. Когда вокруг такое количество сносных мужчин, неожиданно для себя становишься жестокой.

- Derya?!! Derya??! Where are you?!!!!

Кажется, от такой страсти перегорит телефонный провод.

- Ну, что сказала Шляпа? – Таня горит желанием увидеть старого друга.

- Орал как сумасшедший. Бросает на три дня работу и летит к нам на крыльях любви. Не уверена, что так уж хочу этого! А у нас ведь двухдневная экскурсия в Памуккале!

- Значит, он поедет с нами.

Перезваниваю ему и договариваюсь встретиться в Анталии. Встретить его на своей территории я еще не готова.

Я не знаю страха. Я пожираю людей, и поэтому их не боюсь. В красных льняных штанах с разрезом до жопы я брожу по анталийскому порту. Накрапывает дождь, погода не та, что была здесь в конце мая. Сердце мое разрывается от безумной любви к той туманной горе, к брусчатой портовой площади и десятку невостребованных в этот октябрьский день больших деревянных яхт. Что-то я потеряла здесь сто лет тому назад. Пообедав за 60$ в самом дорогом рыбном ресторане с видом на яхты и закат я остаюсь без средств к существованию. Тщетно ожидаю я объект своей любви - он растворился в пространстве и не может предстать антропоморфно. Понимаю, что опоздала. Внешность моя становится тем временем все более промокшей. Высокие каблуки забиваются в расщелины между брусчаткой и вот уже где-то застряла тонкая набойка. Я нахожу ее и неловко встукиваю на место, вызывая недюжинный интерес у окружающих продавцов, высунувших под дождь свои длинные носы из уютных турецких лавочек, полных всякой восточной диковинки. Вид у меня наверно уже просто подозрительный, потому что против обыкновения со мной никто не здоровается, все молча уставились и смотрят. Я чувствую спиной их напряженные взгляды - они не узнают меня, хотя я живу здесь уже двести лет. Я поселяюсь в пестрых разукрашенных кофейниках и старинных медных лампах, в круглых камнях нежного моря и в сердцах радушных восточных хозяев. Но мне пора. Я пожираю все, что вижу вокруг себя. Сначала я откусываю мачту самой красивой яхты, потом поедаю всех возбужденных посетителей прибрежной дискотеки Club-29, закусываю каменной дамбой и на десерт глотаю красный турецкий флаг с месяцем и звездой, все равно он уже здорово выцвел за этот жаркий сезон. Потом я сажусь на пристань, свешиваюсь лицом к воде в позе дикой кошки и начинаю жадно пить соленую воду. Может быть, я лопну на последней капле. Но поймите меня правильно, не могу же я оставить здесь это море. Просто не могу. Оно булькает у меня в животе, а рука нащупывает обломки старинной башни в кармане моих красных льняных штанов. С бесстыдным разрезом до жопы, открывающемся на каждом шагу, я несу свое тело в исходную точку. Я уношу с собой дождь, вечную любовь и все анталийское побережье.

Я напрасно жду Шляпу и болтаюсь в Анталии до вечера. Вот к чему приводит отсутствие мобильной связи. Возвращаюсь в отель уже в темноте, быстро пробегаю мимо Продавца Кож, Таня хватает меня за руку и тащит к Шляпе.

- Он ждет тебя целый день! Совсем обезумел! Где она, где она, где она?

- Как это где??! Где договорились!

- Он думал, раз пошел дождь, ты не поедешь в Анталию.

- Когда это нам мешал дождь?!!

- Да он уже ездил туда, но тебя не нашел.

В темноте у Шляпы блестят глаза, он похож на людоеда. Я проглатываю собственную улыбку и заготовленные слова.

- Я снял номер у вас в отеле. У нас всего три дня.

Шляпа вытаскивает пачку денег. Похоже, он ограбил банк. Этот мог! Сейчас ему весь мир по колено.

Я хочу переодеться, и мы заходим к нам в номер. Таня мурлыкает под душем, а я не могу понять, что случилось с моей кроватью. Она вся усыпана лепестками роз, постепенно я различаю большое сердце и слова, которые мне уже знакомы: SENI SEVIYORUM. Люблю. Я улыбаюсь.

- Когда это ты успел?

Но он не разделяет моей радости.

- Нет, это ты когда успела?

Белки шляпиных глаз злобно багровеют.

- Я узнал, что вы приехали несколько дней назад. Почему ты мне раньше не позвонила? С кем ты еще встречаешься?!!

Ну вот, началось.

- Звонила, просто код неправильно набирала. Не дозвонилась.

- Кто это был в твоем номере? Это твоя постель?!!

- Как, это разве не ты?..

Ну, не Таня же пошутила с лепестками роз. В самом деле, кто еще мог признаться мне в любви?!! Кажется, сама Турция разыгрывает меня. Я поскорее увожу Шляпу в его номер, подальше от загадочного розового сердца, и подмигиваю выходящей из ванны подруге. Сейчас мы во всем разберемся.

С утра мы уезжаем на два дня в Памуккале, и Шляпа едет с нами. Туркам нельзя с русской группой! Спокойно, это наш турецкий муж. Шляпа виртуозно улаживает конфликт. Так мы хоть избежим лишних вопросов в отеле и увезем Шляпу подальше от дельфиньих глаз.

В бассейне Клеопатры происходит конфуз. Пока Шляпа ждет нас на берегу, мы с Таней попадаем в эпицентр турецкой элиты, пузырящейся в теплой минеральной воде.

Я обмениваюсь шутками с полным молодым писателем, который возлежит на камне, словно пророк. Подруга ныряет с его друзьями, чтобы получше рассмотреть античное дно и фигуры новых знакомых. Ради того, чтобы рассмотреть ее саму, глубоко нырять не надо. Пятый размер груди, искусно встроенный в стройное тело, виден издалека. Я начинаю жалеть, что мы поехали со Шляпой, который уже заметил оживленную тусовку посреди древнего бассейна и мечется по мостику. Делаю вид, что не замечаю его. Как бы он не прыгнул к нам, но для этого ему придется потратить минут десять на покупку билета и дождаться очереди.

Мы наслаждаемся мужским обществом еще немного, а когда краем глаза я замечаю, что Шляпа спускается к воде, сообщаю, что нам надо бежать, а то опоздаем на экскурсионый автобус. Писатель опечален, а Таня успевает забить бесполезную стрелку. Приходится чуть ли не вырывать ее из рук турецкой богемы. Приближающаяся Шляпа посреди бурлящей воды и старинных обломков выглядит устрашающе.

На обратной дороге я узнаю, что в Стамбуле у Шляпы есть жена и четверо детей. Кажется, его развели с ней из-за того, что он не смог содержать семью. Хотя он скрывает их истинные отношения под завесой ее туманных измен.

- Как-то мы с ней договорились провести день вместе, а она явилась только вечером, покрасневшая от солнца. Где была, не говорит, вся пятнами покрылась. Потом узнал, что она целый день провела на пляже с друзьями.

- И что тут такого?!!

Я рада появлению этой жены, и не без удовольствия отстаиваю ее интересы. Она дает мне право не проявлять к Шляпе былой страсти.

- Как что?!! Мы же не в Америке живем!

Шляпа долго рассказывает о своих подозрениях, как ему изменяла жена. Если она действительно художница, как он говорит, то – возможно, почему бы и нет. Творческая личность быстро задохнется в таком турецком браке. А четверо детей – явно «из неосуществленного».

Попутно выясняется, что танин Кокон подрался с шефом и сбежал из агенства с большой суммой денег. Теперь его разыскивает полиция. А милая Уля накопила денег на обратный билет и удрала от молодого турецкого мужа домой к родителям. Хватит испытаний! За три года я повзрослела здесь на целую жизнь, - заявила она. Шляпа замечательно рассказывает в лицах.

У него совсем закончились деньги. Еще бы, всякие подарки, экскурсии, вино и горячие источники, - я так и не спросила, какую лавочку ограбила бедная Шляпа. У него остается только на автобус до своего Побережья - «инджекума», и мы уговариваем его сойти в Анталии, все-таки поближе будет. Не ехать же с ним обратно в отель!

И правильно делаем: у входа в отель нас встречают Продавец Кож под руку с Рустамом.

- Дорогая, нашла ли ты мое сердце на своей постели? Кто это к тебе приезжал?

Ах вот кто автор картины из розовых лепестков!!! Продавец Кож! Приплатил персоналу за художественное творчество, просчитанный трюк, даже кровати умудрились не перепутать.

Это за его узоры мне пришлось отдуваться перед Шляпой. У тебя ни одного шанса из ста, Продавец Кож, во-первых, ты торговец, а я не товар, а во-вторых, твои лепестки я запомню надолго.

Предоставив номер Тане с Рустамом, я бегу на пляж. Издалека вижу огромную дельфинью спину, покрытую бронзовым загаром.

- Я и не ожидал, что буду так скучать.

Он заходит в море, и я заползаю к нему на плечи. Наверно, я занимаю одну четверть от площади его тела, такой огромный мой абориген. Я обнимаю его бритую голову. Солнце уже укатилось, но еще мгновение цепляется за край горы. Мы прижимаемся друг к другу телами. В воде это другие ощущения, совсем первобытные. Не зря же жизнь вышла из воды, а многие существа вообще без воды не размножаются.

- Дельфинчик, когда отправимся за водопадами?

- Завтра готовы?

- Мы всегда готовы!

- Я за вами заеду. В час буду ждать у входа в отель.

Я забавляюсь, представив завтрашнее выражение лица Продавца Кож. Слегка отомщу ему за любовные узоры на моей кровати.

Пытаться достичь водопада Довериться аборигену Мчаться на безумной скорости по тонкой горной кромке, почти срываясь вниз, под наши громкие вопли Остановиться в безмолвном каньоне, в узком ущелье меж двух гладких скал до небес Брести пять минут по обжигающей ледяной воде Плыть десять минут в ледяной воде Идти по пояс в ледяной воде уже час Взбираться вверх над первым водопадом по шатким ржавеющим лесенкам, не оглядываясь и не смотря вниз от давящего ужаса Не чувствовать ног Не чувствовать ничего Не дойти до большого водопада Слышать огромный круглый валун, висящий над головой Частичная потеря памяти Полная потеря сил Беспредельное познание мира Двадцать миллионов лир на чай

В 29 лет легко идти на смерть Нет чувства самосохранения Нет, собственно, ничего Все есть, но ничего нет Есть только одно - желание слиться с окружающим миром Мимикрировать Лишиться собственного “я” которое весит тонн двести как тот валун над головой Ликовать от собственной пустоты Тупо жрать дыни и кидать корки вниз с синего утеса Аллах акбар

Восточная ностальгия

Апрель. Мне еще нет тридцати, без одного года, впрочем, значит ли это что. Мне нравится мой возраст так же, как нравилось, что мне шестнадцать, двадцать или двадцать пять. Я бы не хотела вновь расставаться со своими иллюзиями и мучаться от неуверенности только ради того, чтобы снова стать моложе.

Сегодня я лечу в Стамбул. Он как престарелый любовник терпеливо ждет, приготовив мне свои подарки. Мне кажется, я прочитала о нем все, что было написано. Хотя мне только кажется. Пара статей в интернете, несколько фото – словно из другого мира, и любовь с первого взгляда. Ты мой папочка Стамбул. Я стремлюсь к тебе как ни к кому на этом свете. Мы еще совсем не знакомы. Я придумала тебя с нуля.

Третий день в Стамбуле. Подсчитывание оставшихся после разгула денег. Никогда я не накоплю на машину. Никогда у меня не будет норковой шубы, золотых колье и сумочки из змеиной кожи. Для этого нужно быть такой же расчетливой, как сами турки. Конец апреля, а холоднее, чем в Москве. Сегодня, похоже, первый солнечный день.

О н и легко могут пообедать очищенным о г у р ц о м, в избытке возимом по улицам на тележках. “Бир миллион, бир миллион!” - скороговоркой выкрикивает цену продавец безделушек.

Турецкие кошки совсем не похожи на наших.

Моя внешность почему-то с трудом поддается классификации. В Париже ко мне обращаются по-французски, в Лондоне - по-английски, в Стамбуле - по-турецки. Даже в тех местах, где кишат одни туристы. И никто не верит, что мисс издалека. Унисекс, космополит, маргинал, парадокс.

Когда я начну стареть, и меня совсем перестанут любить, я, наверно, буду покупать любовь турецких мальчиков, как это делают старые немки.

В этот раз мы опять встречаемся со Шляпой. Мы переписываемся по несколько раз в день, и даже сочиняем друг другу стихи на English - чужом для нас обоих языке.

Когда я пишу, что купила билеты и спрашиваю про погоду, по моей информации она не очень, он извергает долгий радостный вопль, насколько громким он возможен в письменной форме, и большими буквами пишет, что разгонит руками все тучи, которые посмеют скопиться надо мной. Шляпа сдержит свое обещание, и в день моего приезда дожди прекратятся.

- Встретимся возле отеля Цюрих.

- Да я уже давно здесь, внизу.

- Боже, как ты ПОХУДЕЛ!!!

- God, Аллах, неужели мы снова вместе?!! Ты видишь, я вызвал Солнце для тебя!

Мы бродим по всем улицам Стамбула.

Переплываем на забитом пароме из Азии в Европу, из Европы в Азию.

Взявшись за руки, стоим на набережной и долго смотрим на закат, ни о чем не думая. Мимо мальчик провозит тележку с кассетами, в середине тележки – несколько искусственных цветов, из допотопного магнитофона слышатся восточная ностальгия. Шляпа вздрагивает.

- Сейчас ты услышишь мою любимую песню. Сейчас, если найдем.

Он переговаривается с мальчиком. Я провожаю взглядом солнце, уходящее на покой. Нашли. Мальчик ставит диск и я вслушиваюсь в мужское пение. Красиво. Я, правда, хотела другую песню… Шляпа смотрит на меня так, словно сейчас откусит часть моего тела. Он расплачивается с мальчишкой и дает мне заветный диск: послушаешь дома. Тебе должно понравиться.

Суфле вместо орешка

Шляпа обнимает меня, словно ястреб, который ни за что не выпустит свою жертву. Он счастлив и, конечно же, мечтает о воссоединении наших тел. Но в этот раз ничего этого не будет. Шляпа, ты стал другом, открывшим мне другие берега. Я люблю твою страну больше, чем тебя. Прояснение отношений не удается отложить в долгий ящик.

- Почему ты стала холодна ко мне? Я ждал большего от нашей встречи! Я обнимал и целовал деревья в ожидании тебя! Я спал в обнимку с твоими фотографиями! Я носил их у сердца и целовал твое лицо каждую минуту!

- Прости, Шляп, у меня обычные женские дела.

- Ты думаешь, я поверю?

- Тебе показать?!!

Я так рьяно собираюсь продемонстрировать то, чего нет на самом деле, что Шляпа с испугом отмахивается: ладно, ладно, верю.

- Только не говори, что целоваться тебе тоже нельзя!

- Почему нельзя? А мы что делаем??! разве не целуемся?!

- Не так, как раньше.

- Зайдем в кафе. Ты так хочешь продолжить этот разговор?

- Хочу.

В ходе дальнейшего выяснения я выливаю на Шляпу чашку кофе и стремительно выбегаю, бросив на стол деньги за свою порцию. Оказавшись на свободе, замедляю ход, мое внимание привлекает выступление местных барабанщиков в уличном баре. Вокруг толпятся люди, и я залезаю на каменную ограду, чтобы лучше видеть неожиданное дневное шоу. Но шоу оказывается прямо перед носом: мимо, не заметив меня, пробегает безумная Шляпа, и лицо его искажено страданием. Он страшно напуган моим исчезновением, и вращает глазами в поисках любимой. Ужасное зрелище мешает мне дослушать веселых барабанщиков. Я покорно слезаю со своей наблюдательной вышки и бросаюсь вдогонку. Теперь мне жаль бедную Шляпу. Я и не ожидала такого эффекта после бурной сцены в кафе.

Вижу Шляпу на другой стороне улицы, он чувствует мой взгляд и поворачивается. Между нами – два ряда машин, у него стойка тигра, он вот-вот побежит по крышам мне навстречу. За эти несколько секунд Шляпа успокаивается. Мы молча берем друг друга за руки.

Через полчаса решаемся заговорить.

- Бармен тебе случайно ничего не сказал? Эти сумасшедшие русские, или что-нибудь такое?

- Нет, промолчал, но нас он никогда не забудет!

Мы смеемся.

Наверно, поэтому у турков так мало своих фильмов. Зачем им кино, когда они каждый день смотрят его в реальности. И правда, турецкие фильмы сняты отвратительно. Турки с трудом осваивают крупный план в течение последних ста лет, может быть, из-за своей природной скученности. Сюжет сводится к разговорам и чувственным сценам с недоступными женщинами. Женская недоступность – основа основ, и мужики готовы разгрызать камни, дабы приблизить возможность обладания. Грызть камни они способны с рождения, крепкий орешек для них не проблема. А мы даже не орешки, а суфле. Но только до поры до времени.

Раньше сюда не приходили — здесь оказывались. Сюда несла центробежная сила империй.

Шляпа водит меня по всем закоулкам бескрайнего Стамбула. Я фотографирую дерущихся мальчишек, которых он тщетно пытается разнять. Не могу оторваться от старой развалины жилого дома, в котором, наверно, прожило десять поколений. Мы переплываем на суденышке, забитом местным населением, с берега на берег, из Азии в Европу и обратно. Я не успеваю усваивать увиденное и окончательно тупею, восприятие обострено, осмысление –ноль, меня можно теперь посадить на скамейку, накрыть, как птицу, тряпкой, и четко говорить мне в ухо турецкие фразы. С утра я все воспроизведу, как по учебнику. Может быть, даже спою дикую восточную песню.

Darling, что ты еще хочешь посмотреть?

Не знаю.

Дворец Топкапи? Султан Сарай?

Спасибо, Дария. Я хочу где-нибудь просто посидеть.

Остальные полдня до заката мы сидим в парке перед дворцом, и молча греем лица на расщедрившемся в этот день солнце. Разве нужно что-то еще?

Стамбул так велик, что, если пожар уничтожит десять тысяч либо двадцать тысяч домов, и тогда об этом не знают и спрашивают, где был пожар. Все сады кипарисовые. И сколько ни есть в Стамбуле дорог до Эдирне и других городов, все они тянутся на шесть дней пути и вымощены. Везде и всюду имеются источники и родники, а также стражники и полицейские, чтобы не было учинено ущерба либо драки.*

XXXL

Здесь холоднее, чем в Москве, и вовсе не желтый от курений воздух, как думалось мне. Здесь мало кто улыбается и почти не пахнет диким Востоком. Никто не ходит в чалмах и не поет на улицах красивых песен. Это не тысяча и одна ночь.

Но я не чувствую ни разочарования, ни восхищения, ни тоски. Я ничего не чувствую. Я не чувствую себя. Иду по городу одна. Мы должны встретиться со Шляпой на площади перед Софией.

ARE YOU LOST? - кричит мне вслед почти знакомый продавец ковров, с которым я в сотый раз встречаюсь глазами на кривом углу гранд-базара. ARE YOU LOST? Я мотаю головой и решительно иду по неизвестной кривой. На самом деле продавец ковров прав. Он один разгадал меня. I AM LOST. Давно и безнадежно. Но упрямо пытаюсь отыскать нужную улицу, плутая и возвращаясь обратно, не задавая никому вопросов на этом чертовом английском. Часы остановились, и я засовываю их в карман как бесполезные наручники. Шляпа уже ждет и волнуется. Но как, черт побери, туда выбраться? вспомнить все, забыть все, засмеяться, заплакать, найти себя и заплатить сполна.

Вечером мы расстаемся со Шляпой у дверей моего отеля. Я делаю невинные глазки. Медленно вплываю в вестибюль и прошу ключ. Молодой человек с ресепшена внимательно смотрит на меня и не поспешает с выдачей ключа. На его груди бэджик с именем «Хусейн». Он неплохо говорит по-русски.

- Неужели ты собираешься идти в номер?

- Конечно. А что же еще делать? У вас даже бар не работает! (не сезон, видите ли)

- Сейчас откроем бар! Разве это проблема?

- Да нет, спасибо. Что-то уже ничего не хочется.

- А что ты будешь делать в номере? Одна?

- Как что? Спать, разумеется.

- Ты приехала сюда на четыре дня и будешь спать???

В общем-то, Хусейн прав. Мне не хотелось идти спать, но Шляпе нужно было добираться домой…а ведь завтра ночью меня уже не будет в Стамбуле! От этой мысли мне становится нехорошо. Я здесь быстро прижилась.

В течение двух часов мы, завалившись в глубокие кресла, мирно воркуем, пьем джин и смотрим футбол, турки, между прочим, побеждают, и мы активно болеем за них, я – так вполне искренне. Кроме нас в отеле – один бармен. Несколько туристов по номерам, но, кажется, русских мало. Нам никто не мешает.

- Я видел, ты встречаешься с мужчиной, он кто? Твой любимый?

- Нет, просто друг.

- Да? А он говорил, что ты его ашкым.

- Когда успел?

- Да вот, вчера тебя здесь ждал.

- Аа.

- А где же тогда твой любимый?

- Нету.

- У тебя-то? Ты когда ночью приехала, я оторваться от тебя не мог! Ты еще сказала номер другой дать! Помнишь? (давно забыла) У тебя глаза – пистолеты! Вокруг мужики мертвые падать должны.

Я смеюсь. Комплименты дешевые, но про пистолеты – смешно.

- Ты любишь массаж?

- Люблю.

- Хочешь, сделаю тебе отличный массаж? Не бойся, приставать к тебе не буду.

Я опять смеюсь. Массаж люблю, но тебя не хочу. У тебя на лице написано, что ты метешь всех без разбору! Так неинтересно.

- Ты неправа. Но зачем доказывать, если ты мне не веришь? Хорошо. Давай так. Если ты меня не захочешь, так и скажешь. Я сразу уйду. Ты что, меня боишься?

- Да ладно, ты же меня все равно уговоришь! Не сейчас, так через полчаса! давай, делай мне массаж!

Он удивлен. С-сейчас. П-поднимайся в номер, я через пять минут поднимусь.

Он появляется через минуту.

Я стою в тигровом купальнике.

Как будто испуган.

Я ложусь.

Он говорит, можно я сначала покурю?

Ради бога.

И правда, делает массаж, и неплохо.

Мне твои застежки мешают!

Я молча устраняю препятствия.

Мы жадно целуемся.

…Он просит меня отвернуться, пока будет одевать презерватив.

Я поворачиваюсь и ахаю от неожиданности. Вот это размерчик!

Таких не бывает.

XXXL.

Папочка Стамбул

Зачем я опять иду к Софии и Голубой Мечети?

Чтобы потом рассказать кому-то, что я там была? Всем, естественно, наплевать. Я интересуюсь историей? Нисколько, да и вся история уже закончилась. Я просто не знаю, чем себя занять? Теплее, но в том-то и дело, что я н и ч е м не хочу себя занимать. Зачем играть в прятки с собой? Откуда откуда это навязчивое нежелание жить своей жизнью??? Меня зовут. Тамам, тамам, это местное ОК.

Теряюсь в мрачных капающих переходах цистерны Базилика, скрывшейся под землей в самом сердце Стамбула. Напрочь забываю: зачем я сюда приехала (ну, этого я и так не знала), где нахожусь, жива ли еще, кто я и как меня зовут. По выходу на свет смотрю на часы - внизу провела пять часов. Знаю по рассказам из интернета, что обычно на осмотр всего древнего сооружения, в котором, собственно, кроме зеленой перевернутой головы Медузы Горгоны ничего и нет, тратится не больше получаса.

Делаю выводы. О себе но не только.

Записываю: нам не хватает мощи. И величия. Мощи и величия.

Перед глазами стоит очередь необъятных колонн, уходящих в темноту вечности.

Пусть умерло 100 рабов, построивших эту колонну, но есть эта колонна. Сегодня живы 100 рабов, но больше нет такой колонны.

Кажется, теперь уже могу зайти в Святую Софию.

Надо иметь тысячу глаз, чтобы смотреть и наслаждаться красотою искусства. В храме была большая колонна, облицованная кругом на высоту человеческого роста от земли бронзой, из которой у всех на глазах постоянно сочилась влага. Мы нашли книги, где рассказано, что там находятся мощи св. Лусаворича и Григория богослова. Я спросил, почему колонна облицована бронзой. Служители ответили, что сюда приходит множество людей – мусульман и христиан, мужчин и женщин, которые, протянув руки, снимают с нее капли и увлажняют ими свои лица, и от множества рук колонна потерлась и уменьшилась в объеме на два-три пальца и бронзу эту сделали для сохранения колонны, чтобы она не истончилась окончательно. *

И это так: вижу, как старательно загадывают посетители желание у магического уха. Долго не решаюсь подойти. Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО МНЕ ЗАГАДАТЬ! Не могу придумать ни одного желания. Для себя. Разве только кому-нибудь, кому нужней. Фантастика! Три дня назад я казалась себе несчастным человеком. Думала: безнадежно. Папочка Стамбул. Алло, спасибо. излечил -

Я улетаю из Стамбула ночью. Мы обкуриваемся кальяна на оставшиеся копейки (Шляпа сторговался) и расстаемся навсегда. Обещаем друг другу часто писать. Ночной Стамбул из окна самолета выглядит потрясающе. Подсвеченные мечети похожи на приземлившиеся НЛО. Мост через Золотой рог залит светом, или это уже не Стамбул? Сердце падает с высоты и разбивается на тысячи осколков. А ведь я никого не люблю. Почему же я ничего не вижу от слез?

Через месяц я снова улечу к любимым берегам и встречу своего Маугли. Прости, Шляп, но с Маугли я забуду обо всем на свете. И в первую очередь о тебе.

Маугли.

…Всю ночь мы едем на автобусе по узкой горной ленте. Прямо подо мной – обрыв в море, скала с дорогой наверху настолько крута, что кажется – ты летишь над морем, которое неслышно плещется прямо под тобой. Летишь за полной желтоватой луной, освещающей начертанный только тебе лунный путь из безопасной зоны COLAKLI в дикий город Мараш.

Мой Юсуф, копия Маугли из детской книжки, спит, склонившись на мои колени. Ему наскучила эта луна, он видит ее постоянно, а у меня захватывает дух от счастья. Мне кажется, я сейчас задохнусь от полноты бытия и от невыносимости этого фантастического полета.

Я не знаю, куда еду, от неизвестности леденеют кончики пальцев. Маугли молчит. Смогу ли я вернуться из этого мусульманского села? Ведь ни по-английски, ни по-русски меня уже никто там не поймет. Комок подходит к горлу, но это не страх. Пан или пропал. Я не задаю много вопросов. Кроме того, что мы общаемся на разных языках и все равно я ничего не пойму - я вообще не люблю лишних вопросов. Поехала – значит, поехала. Я доверяю этому влюбленному в меня младенцу, когда я с ним, со мной не может произойти ничего плохого.

Я люблю, верю и не слышу времени.

=======================================

Хорошая дорога уверенно ведет в те глубины Турции, куда не часто ступает нога иностранца. Реальный мир интересует не всех, но сейчас я вряд ли понимаю, что это реальность на все сто. Я уже где-то за ее пределами. Шесть утра, а босоногие бабы в платках уже принялись за работу. Здешние нравы суровы, такое ощущение, что эти неулыбчивые люди не знают развлечений. Только бесконечный труд. К утру пейзаж резко преображается. Открываются бескрайние просторы, поля, поля, пролетаем безлюдный серый завод, проявляется горная цепочка вдалеке. У меня захватывает дух, я как будто на большой ладони великана: обзор на тысячи километров, а свободы как не бывало! Полная противоположность курортной зоне. Как насчет пути назад? Не знаю уже, возвращаются ли отсюда вообще. Я под гипнозом неизвестности, обратного хода нет. Дура? Ну, нет! Этот адреналин, смешанный с любовью, - моя жизнетворная инъекция. Я не пожалею ни о чем, даже если вдруг узнаю, что умру через пять минут.

Воспламенилось сердце мое во мне, в мыслях моих возгорелся огонь.

Смотрю в любящие глаза и успокаиваюсь. Любви можно только доверять. Маугли нервничает, после последнего звонка матери он все время молчит и весь погрузился в свои мысли, кажется, весьма мрачные, и если я правильно поняла, у его родителей какие-то неприятности. Для полного бедлама не хватает только меня.

Направо и налево, сколько хватает взгляда – стада овец и коров, черты лица аграрной державы. Не могу вообразить конечного пункта нашего пути. Что это будет? Дом? Квартира? Пещера в горе? Пустят ли меня в дом или выгонят ночевать на коврике за дверью как «неверную»? Нравы местных жителей мне более менее ясны, фотографии мамы в платке и не очень приветливого папы отпечатались в моем мозгу, так же, как и последняя реплика Рамазана «ты едешь в Мараш? с ума сошла, там русским отрезают головы!» Я, конечно, посмеялась шутке, и почти забыла ее, зато не забыла полного недоумения на лице Рамазана. Начинаю ерзать на сиденье, Маугли молча берет мою руку в свою и держит, не глядя на меня. Да наплевать, отрежут так отрежут, значит, поделом мне.

Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною – любовь.

Слова

Не успевает пройти и получаса, как я оказываюсь втянутой во все семейные неурядицы. Выясняется, что папа, бывший на работах почему-то в Израиле, завел себе там любовницу, которая не переставая звонит. Мама еле сдерживает бешенство, мне тоже дают пообщаться с девушкой из Израиля, так как я знаю английский и, может быть, пойму,что она в конце концов хочет. Мне, правда, показалось, что она намекала на какие-то деньги, выданные папе в долг. Кажется, она выкупила папу из тюрьмы, или что-то в этом роде. Объяснить этого ни Маугли, ни его маме я не могу, потому что на этот момент моей турецкой жизни по-турецки я умею только здороваться и считать до десяти.

Мама не выразила особой радости, увидев меня, но, закрыв за нами калитку, поцеловала меня и усадила на стул у забора, на котором я просидела добрый час (как же они любят с и д е т ь), пока не пришли сестры Юсуфа с кучей детишек, полная спокойная Амсал и тощая Айсель побойчее, с которой мы сразу установили негласный сговор.

Папа появляется позже, я вдавливаюсь поглубже в диван, но спустя минут десять уже чувствую себя спокойно. Родители настолько поглощены выяснением личных отношений, и слава богу, что им не совсем до меня. Живут они более чем бедно. Недостроенный второй этаж, убогий домик с внутренним двором, все в асфальте, половина дворика застелена тряпками и ковриками, на которых весь день тусуется женский состав семьи, принимаются гости и накрывается на несуществующий стол. Солнце на эти тряпки в течение дня не попадает, потому что двор обнесен высоким железным забором. Туалет и банный метр на метр на улице, точнее, на этом же дворике прямо перед тряпками. Тут же раковина, у которой, чтобы почистить зубы, надо стоять задом к тем, кто, возможно, уже пьет утренний чай.

Может быть, эта бедность и спасает меня от родительского гнева, им, по-моему, все равно, кого приволок сын, тем более, что доехали мы на мои деньги, впрочем, они могут этого и не знать. По крайней мере эту семью бедность сделала на редкость демократичной. Мамуля то показывает мне фотки сына, вытянув крепкие босые ноги на голом полу, то шутит, что бросит всех и вся и уедет со мной в Москву прочь от изменника-мужа. Чуть не в обнимку мы лузгаем семечки с той самой стареющей мусульманкой в платке, которая с фотографии навевала на меня панический страх! Не знаю как, но я что-то уже понимаю, скорее не слова, а чувства и настроения. Маугли доволен, что семья отнеслась ко мне тепло, а я быстро привязалась ко всем и целый день сижу на этих тряпках и развлекаю многочисленную сопливую детвору. Я рисую и леплю из какой-то подозрительной массы, а дети с восторгом отгадывают, что это за очередной шедевр. Благодаря им я выучиваю, как будут по-турецки «кошка», «собака», «змея», «чашка», «цветок» и т.д.

Гости, их все больше, с недоумением глазеют на меня, без недоверия или вражды. Они не могут определить ни моей национальности, ни возраста, ни намерений. Это пробуждает у моей семейки страсть к розыгрышу. Для каждого гостя они придумывают очередную сагу, а потом ржут, наслаждаясь произведенным эффектом. Но слухи распространяются мгновенно и скоро местное население, в основном бабье в длинных юбках и платках, валит толпами поглазеть на русскую. Меня это вроде не тяготит, я вежливо здороваюсь со всеми и продолжаю жить своей жизнью: играю с детьми, завариваю чай или полулежу на этих злосчастных тряпках, которые мне уже порядком поднадоели. Когда я пытаюсь выскользнуть на улицу, Айсель с Амсал мигом вылетают за мной и мягко хватают под локоток: выходить одной - нельзя. Маугли забавляется, наблюдая за мной, особенно когда я строю ему гримасы, обозначающие отборную ругань. Кстати, сестрички тут же по моей просьбе обучают меня грубым турецким словечкам, так что наш любовный лексикон заметно обогащается. Услышав, как четко и правильно я ругаюсь, Маугли хохочет, он счастлив, и это искупляет мою подлую порочность и авантюризм.

Уже ясно, что местные чумазые дети не читают сказок, не листают книжек с картинками, да и взрослые, похоже, давно не держали в руках ничего со словами и буквами, судя по тому, с каким удивлением каждый гость и родственник перелистывает мой словарь с цветной обложкой. Дети живут в реальности взрослых, может, им не так тяжело терять свое детство, как нам. Они растут как трава, и спят на полу, на ночь матери переодевают их в чистое. В раскрытое окно сквозь мерцающий от жары воздух я гляжу на марсианский пейзаж с рыжим небом и сотней минаретов. В этот момент мне не жалко умереть. Все портит решетка, через которую открывается весь этот вид. Чего здесь нет, так это свободы.

Экземплярчик

Утром Маугли рано встает и жестами показывает, что должен идти с отцом на молитву. Мы прощаемся нежно, словно молодожены наутро после свадьбы, и я остаюсь в доме одна. Как выяснится позже, почти до вечера, потому что потом Маугли встретит своих друзей, и рассказов о своей жизни в курортной зоне у него хватит не на один час. Наше прощание перед молитвой умиляет меня настолько, что пару часов я, как зачарованная, сижу, погрузившись в свои мысли, пока мама не вызволяет меня из одиночества. Она отдает меня в руки Айсель, которая несказанно рада: наконец-то нам никто не помешает общаться.

Мы долго завтракаем на тряпках во дворе, потом к нам заглядывают подружки. Одна из них, красивая девушка (кажется, женская красота здесь –редкость), приходит с нарядно одетой ради такого случая дочкой месяцев десяти, над дочуркой все долго потешаются, то и дело повторяя «чиркин» - по нашему, страшилка. Юная мама проявляет незаурядный юмор и напористость, и начинает лепить из найденной мной глины огромный член. Она гордо показывает всем свое произведение искусства. Девки помирают от хохота, пока я обалдело оцениваю экземплярчик. Ничего себе, скромные турчанки. Теперь я знаю, какие мысли они прячут под платочками. Разговор плавно переводится на тему «все мужики – козлы» и вот уже мужья и братья бурно разбираются по косточкам. Впадаю в кому, узнав, что всем ангельским созданиям по 18-19 лет. Изрядно привираю о себе (со словарем). Я то сначала решила, что все они старше меня, ну, разве что, кроме красотки.

Делаю глупость, выразив беспокойство, где же Юсуф. Они поднимают меня на смех, обижаются, что мне скучно с ними, зачем мне этот дурак, передразнивают его, и хватают меня за руки. Они же лучше! Мне это в голову не приходило, но, может, они и в самом деле правы. Когда еще попадешь в такую компанию!

На третий день мы торжественно идем в парикмахерскую, Маугли собирается состричь свои длинные локоны, я выказываю сомнение и недовольство, боюсь, что он утратит свой шарм. Но он уверен, что все будет хорошо. По его просьбе мы фотографируемся до и после стрижки. Мой Юсуф превращается в ди Каприо из «Титаника», такой же смазливый и улыбчивый, и правда, похож, только слегка на восточный манер, ну вот, теперь мы один в один – герои «Титаника»: я, взбалмошная кобыла, и он, до потери пульса влюбленный мальчишка.

Решаю за компанию прополоть брови, та же милая девушка, что превратила Маугли в ди Каприо, сажает меня перед зеркалом и растягивает у моего лица обычные нитки. Быстрыми и ловкими движениями, без буржуйских пинцетов и ваток, она снимает все лишние волоски. Слезы брызжут из меня фонтаном, но моментальность этой операции вызывает восторг. Я смеюсь и плачу, сидя перед зеркалом, и вижу счастливую улыбку своего мальчишки, стоящего позади меня. Оказывается, его спросили, не актриса ли я, такое, мол, у меня интересное лицо. У турков, неважно, мужчин, женщин, комплимент не застоится. Ну и ладно. Конечно, актриса. Подбираю себе увлекательные сценарии, но вот только кто их пишет? Бог или дьявол? Или оба?

Там, в краю далеком, буду тебе…

Далеко от моря, в 16-ти автобусных часах от моего курорта, где-то в самом сердце Турции, я пеку буреки с Амсал, сражаюсь с мелкой детворой, ворующей тесто, завариваю кофе и нарезаю дыню. Папа затевает праздник и жарит во дворе шашлык. Потом мы едем в центр и покупаем мне джинсы. Меряю яркие топики и гордо вылезаю в них из примерочной. Не понимаю, зачем продают такие вещи там, где их нельзя носить. Здесь же нельзя ничего оголять! Айсель, вырвавшись с нами в город, как только мы скрылись от маминых глаз, сразу сняла верхнюю кофту с длинными рукавами и осталась в невзрачной футболке. Надо было видеть радость на ее лице. Так же лучше, правда? – радостно спросила она, косясь на мои вечно голые плечи. Маугли сделал мне гримасу, из которой следовало: вот, вот, пусти козла в огород! Сестренку уже развратила! То ли еще будет! Но я буду любить тебя, даже если ты будешь вызывать цунами и землетрясения.

Я не могу выбрать между голубой и красной майкой. Продавец тихо интересуется у Маугли, откуда взялось такое сексапильное чудо. Айсель от зависти уже обкусала все губы. Я покупаю голубой топик себе и один розовый - ей в подарок. Кажется, это самый счастливый день в ее жизни.

Мы идем по вечерней улице, Маугли купил какой-то съедобный мусор вроде семечек и мирно сплевывает шелуху на тротуар. Я люблю его и все, что он делает. Отдаю ему на мелкие траты и хранение свой кошелек. Больше для собственного удовольствия. Я что-то прошу, а он с важным видом покупает. Солидный покупатель. Сестры-то сдали, что тебе не двадцать, а восемнадцать. Впрочем, какая разница? Ты дашь форы многим взрослым мужикам. У тебя большие лапы, как у будущего льва, и любовь делает тебя мудрым. Мы неспеша плетемся домой. На улицах одни мужики, то и дело ловлю на себе похотливый взгляд. Маугли и ухом не ведет. С ним меня никто не тронет. Думаю о его жизни. Скучно, но отчасти завидно. У него столько сестер и братьев! А сколько там всяких двоюродных, троюродных кардешей, тейзэ, амджей, еэнов - всех не пересчитать! А у меня никого нет. Мне бы пару сестричек увезти к себе домой. С таким количеством родственников чувствуешь себя сильнее и уверенней. Устойчивость, наверно, как у паука! Мне нравится эта восточная паутина из родственников и земляков. У меня за брата сойдет разве что памятник Пушкину, видный из моего московского окна.

За весь период нашей любви, длящейся с мая по сентябрь, недельными урывками, я теряю почти пятнадцать килограммов. Это я фиксирую гораздо позже, когда, глядя в зеркало, пытаюсь вспомнить свои первоначальные контуры. Джинсы приходится то и дело ушивать, или покупать новые.

Этот мальчишка вытрахивает из меня все.

Он вытрахивает из меня Гражданскую войну, прадеда, белого офицера, выехавшего в Париж, прабабушку-дворянку, деда-разведчика, бабушку – приму Большого, оттепель, красные флаги и праздничные весенние тюльпаны из моего детства…я вдруг вспоминаю, как дрожала улица под нашим домом, когда по ней шли танки на парад… он вытрахивает из меня всю родовую память. Я ловлю кайф от нового, восхитительного ощущения пустоты и безродства.

Когда все рекламы кричат «ощути ритм жизни в Турции», я знаю, какой ритм имеется ввиду. Именно этот, как из анекдота про утреннего дворника: вы не могли бы мести почаще, а то мы с ритма сбиваемся? Это и правда ритм жизни. Если кто-то возразит, что жизнь начинается с чего-то другого, пусть бросит в меня камень.

Заниматься любовью в доме родителей мы стесняемся и делаем это молча и пугливо. Это не пансион, в котором можно орать и делать что вздумается. Маугли – единственный, кому за всю свою жизнь я разрешаю иметь меня сзади. Говорят, тот, кто трахает тебя сзади, обретает над тобой безоговорочную власть. Согласна. Без возражений.

Он ржет и передразнивает меня. Все, что смешит его, смешит и меня. Мы то и дело пощипываем друг друга и тыкаем в бока. Он ужасно боится щекотки. С помощью нее я могу заставить его согласиться на все, что угодно. Все, все! - молит он о пощаде, сотрясаясь от смеха и показывая миру свою ослепительную улыбку. Вряд ли моя улыбка столь же хороша. Но даже если и хуже, он любит меня как безумный.

Однако мы начинаем задерживаться в ауле, пора бы выбираться обратно к морю с этой несчастной подстилки. Жара здесь чудовищная, по Марашу мы уже прогулялись, и делать здесь уже нечего, разве только жрать с утра до вечера, на том же месте, где сидишь и лежишь. Сначала потихоньку, но все настойчивее, я ною о свободе.

- Ты же говорил, только два дня, - я объясняю на пальцах.

- Не два, а три!

- Но сегодня будет четвертый! Я хочу уехать!

- Ну подожди, милая, любимая, я давно не видел родителей. Ты же знаешь. И не скоро еще увижу.

Я надуваюсь от обиды.

- Ладно. Я сама поеду за билетами! (понятия не имею, где это, на чем ехать, и спросить некого, никто и не скажет… кого развожу? сама себя?) А ты, если хочешь, сиди здесь.

Но он, похоже, пугается.

Под вечер мы судорожно скачем в поисках вещей, подбирая их со всего двора, со всех углов и щелей, расположились мы как будто навсегда.

Маугли жутко расстроен – не может найти полотенце с зайкой, которое я ему подарила. Понятное дело, с намеком, что он мой зайка. Чуть не плачет. Мама нервно перерывает все тряпье и наконец находит выстиранное и почему-то уже изрядно полинявшее полотенце. Чем они так стирают??? Хлоркой вместо порошка?! Ну, хоть так.

Прощаемся у калитки. Друзья на раздолбанной тарантайке готовы довезти нас до вокзала. Меня мучает раскаянье, отрываю сыночка от родителей, но никто, похоже, не собирается меня в этом обвинять. Мне вдруг больно расставаться с мамой, папой, сестрами и братьями, дети со слезами виснут на мне и шепчут непонятные признания. Три дня, проведенные здесь, вдруг оборачиваются годами совместной жизни, полной недоразумений, любви и доверия. Прощаюсь с этими родными людьми навсегда.

...Вот и год прошел.

Год - или целая жизнь?

Мы с Таней, сидящие за тем же столиком с красной скатертью, что и в день нашей встречи, - совсем уже не те. “Те” жили единой жизнью, ложились с мыслями о завтрашнем дне и вставали с планами на сегодня.

Но это невозможно более. Немыслимо. Невероятно для нас.

Добро пожаловать в пустыню горячих эмоций и душевных потрясений! Долой тусклые чувства и необратимость будней, долой, долой.

Здесь бывает жестко и неприглядно, здесь обнажается звериная сущность бытия, неприкрытая культурной фальшью. Здесь все становится на свои места и каждый - только Тот, Кто он есть.

И прозрачен ты и виден насквозь и воздается тебе по желаниям и заслугам.

Океан Солярис в Средиземном море, филиал Фабрики Грез.Те домики в скале из нашего древнего сна, вот они, на расстоянии вытянутой руки. Древний театр вмиг оживает от нежного пения трех русских девушек, и тысячи лет ему нипочем. Прошлое стало настоящим, настоящее - прошлым.

Милые девушки, не для вас ли строили этот турецкий колизей?

Боже, и где теперь моя родина???

Прости нас грешных за невыразимую любовь Как бы не зачерстветь в своих домах и офисах за плитой и компьютером.

Жерло вулкана уже урчит душевная лава грядет Дрожи Турция от широкой любви русской Где пройдем пожарища горят Где остановимся земля дрожит Ликуй и пой земля турецкая Ты - наша страсть ты - Фабрика Грез.

Ниф-Ниф

В моем кабинете на одной стене карта Турции, на другой – большие фотографии Стамбула, которые я сделала во время своей первой поездки. На работе никто ничего не спрашивает у меня, какие бы фотографии не появились на стене. На подробности меня не раскрутишь, а мое влечение к Востоку и так ни для кого не секрет. Наш коллектив – сплошь женщины, чрезвычайно любопытные. Каждая поездка в Египет или Тунис становится всеобщим достоянием как минимум на месяц. Я стараюсь ничего не рассказывать. В курсе моих событий один Влася, он умеет дружить с женщинами и хранить их секреты.

Кажется, после того, как внимательнейшим образом были просмотрены мои стамбульские фотографии с портретами местных бомжей и дерущимися посреди узкого переулка детьми, каждая пришла к какому-то своему неизвестному мне выводу. Хотя время от времени все же приходится уворачиваться от умилительных просьб рассказать «на ушко» «ну хоть что-нибудь!»

Звонит Ниф-ниф.

Полковнику никто не пишет?

Глухо как в танке!

Я ухмыляюсь. А мне на этот раз есть что рассказать.

ххх

Теперь меня называют Пух, но совершенно неизвестно, почему. Со временем мы все превратились в сказочных персонажей. Может, долгие пребывания вдали от реальности привели к тому, что мы позабыли свои настоящие имена. Таня превратилась в Тигру, грустная Настя, моя новая подруга - в Иа, а неунывающая Женя маленького роста – в Пятачка, или проще – Ниф-нифа. Ну а мне за мою любовь к питанию приходится быть Пухом. Новые имена так плотно устоялись, что порой вынуждают нас быть в образе. Иа начинает философствовать, а Ниф проявляет возмутительную беспечность.

Ниф-ниф – уникальный представитель того самого типа русской женщины, которая и коня остановит, и в горящую избу войдет. Она настолько миниатюрна, что определить ее возраст невозможно, и вообще о возрасте лучше с ней не говорить. Когда нам с Тигрой попал в руки ее паспорт с датой рождения, мы долго не могли поверить своим глазам. Мы видели трех ее детей, но не задумались о том, когда она успела их родить. Ее муж – существо невидимое, кажется, он потерял счет своим семьям.

Иногда на пляж она надевает безумные круглые очки с голографическими надписями, а с ее груди на вас пялится еще одна пара нарисованных совершенно сумасшедших глаз. От своих любимых она требует всего на свете, хотя получает не очень-то много. Зато ради своих подруг готова на все. Унизиться, промолчать о том, что болит голова, притвориться пьяной, глупой, сытой, какой угодно, прилететь по первому зову, забыть о своих желаниях,– ради того, чтобы выручить друга - все это норма ее жизни.

Иа – ее сестра, с которой она ездит в Турцию уже лет семь. В первый раз они поехали, как обычно, на неделю, вернулись, и через несколько дней уехали на две. Потом и двух недель показалось мало. Они стали ездить на целый месяц. Месяца тоже не хватало. Идея ездить на день рождения Иа - в сентябре – превратилась в традицию. Деньги зарабатывались только ради одной цели, а на сломанные краны и диваны глаза закрывались сами собой. А потом появилась я и тоже внесла свою лепту – мы стали ездить в декабре в Стамбул.

Мы познакомились в баре с розовым кадиллаком на крыше. Маугли поначалу радовался, что я нашла себе новых подруг. Подумал, что теперь мне будет с кем поговорить, хотя я и не думала скучать.

Увидев меня, сестры поспорили: русская я или турчанка? Или немка?

- Неплохо танцует, значит русская.

- В майке Happy Girl, значит, здесь работает. Турчанка! И глаза карие!

Спустя десять минут мы сидели за столиком и пили за знакомство.

Я интересуюсь у Иа:

- А почему ты называешь своего «морем»? Он же вроде Deniz?

- Как почему? Во-первых, deniz – это по-турецки «море». А во-вторых - чтобы он не нервничал, когда мы про него говорим. Если что услышит, так мы просто море обсуждаем. Да и в Москве никто не понимает, о чем мы говорим.

Без кличек нам никак не обойтись.

ххх

Маугли высылают к нам за столик чтобы мы не заскучали. Он развлекает нас и следит за тем, чтобы его любимая не потребляла алкоголь.

- Ашкым беним, моя дорогая! Что тебе принести? Чай, кола? Мы должны сделать ребенка!

Новые посетители требуют выпивки, и Маугли срывается с места, чтобы обслужить их.

Он вышагивает с подносом, словно знаменитый актер по звездной дорожке, под бликами зеркального шара, с прямой спиной и ослепительной улыбкой. Он красив как бог, и мы дружно любуемся им. Наш Маугли, с любовью говорит Ниф. Наш Маугли, вторит ей сестренка. Мой Маугли, мечтательно говорю я, не спуская глаз с его классной задницы.

Тайком от Маугли сестры наливают мне еще пива в банку из под Coca-cola.

ххх

В одно прекрасное утро я обнаруживаю вшей в голове у своего бога.

Сентябрь. Мы покупаем билеты и договариваемся с Доаном, владельцем апарта, чтобы он снова встретил нас в аэропорту. Дома я оставляю водительские права, красные дипломы, пропуск с телебашней и прочие улики личной независимости. Все это мне временно не пригодится. Турецкому миру наплевать на наши таланты, он требует предоставить ему тело и душу в чистом виде без примесей урбанизации. Надо тщательно замаскировать свою способность к самостоятельной жизни – как хорошо, когда тобой распоряжается восточный хозяин!

В аэропорту случается непредвиденное.

Кроме Доана в толпе встречающих мы вдруг замечаем до боли знакомое лицо. Маугли! Родной! Что это за бандана у тебя на голове? Он радостно обнимает и целует нас, и мы еще никак не поймем, что в нем изменилось. Он виновато снимает свою повязку. Лысый!!!

Я не могу прийти в себя. Мой красивый мальчик с длинными шелковыми локонами – лысый?

- Предлагаю теперь называть его не Маугли, а Ленин, - шепчет мне на ухо Иа.

Если бы сейчас нас запихали обратно в самолет, я расстроилась бы меньше.

- Чего ты удивляешься? Ты же сама нашла у меня в голове какую-то гадость!

- Ну да, только я привезла тебе хорошее лекарство. Волосы можно было и оставить. Ладно, проехали. Так откуда ты узнал, во сколько мы прилетаем? Я же тебе не говорила.

Вместо ответа он сладко целует меня, и я забываю, в какой части света я нахожусь.

ххх

Каждую ночь мы проводим в своем родном доме Happy Girl. Втроем мы немножко требовательней, чем в розницу. Однообразные вечера понемногу приедаются, и мы приходим на дискотеку все позже и позже.

- Вы где были?, - набрасывается на нас Маугли. Он уже работает в «Черной лошади», но приходит сюда как в родительский дом.

Море ходит с гордым видом и делает вид, что и не заметил, как мы припозднились.

- Сидели в баре на берегу моря! Пришли же.

- Сидите здесь и никуда не выходите. Вот вам пиво, а тебе, Дарья, пить нельзя. Я запрещаю.

Мы молча садимся за столик, и я подпираю лицо кулаком. Похоже, нас перепутали с турецкими женами. Море даже не удостаивает свою любимую улыбкой, но как только она делает вид, что собирается уйти, он как коршун бросается за ней.

- Куда ты? Ты же видишь, моя работа еще не закончилась! Подожди, скоро пойдем все вместе!

Иа присаживается с покорным видом и заказывает еще бесплатного пива, себе и Нифу – зря что ли встречается с шефом?

Мы больше не живем в стерильных гостиницах, куда не пускают наших любимых. Наш дом – апарт, второй этаж, дверь всегда открыта. Просто с закрытой дверью жарко, а так слегка продувает, и нету чувства закупоренности. Беда только в том, что охранники на входе в апарты все равно стоят, и они - те же турки, которые уже знают нас и ревнуют к каждому камню, поэтому ашкымам приходится тайно запрыгивать к нам через забор в ночное время.

В этот раз к нам прыгают трое: к Морю и Маугли присоединяется тучный Мясник, давно и безнадежно влюбленный в Нифа. Мясник подрабатывает в Happy Girl охранником и каждый вечер делает попытки понравиться нашему поросенку. Наша миниатюрная девочка фырчит от ужаса и делает многозначительные рожи Морю и Маугли: уберите отсюда своего Мясника!

Сегодня она сделала глупость и улыбнулась Мяснику, страшный, конечно, но добрый, а она успела поссориться со своим Чудом-юдом, у которого неожиданно появилась жена. Видимо, тот позабыл, что не так давно женился, а жена вдруг приехала и напомнила о себе. Ниф улыбнулась Мяснику, а тот совсем обезумел и решил попытать счастья. Он не объяснил свое ночное явление испуганному Нифу, только молча сел в кресло. Стоит один раз взглянуть на усатого Мясника, чтобы понять, что его словарный запас невелик, но душа безгранична, также как и его любовь к Нифу.

Как ни разнообразны наши с Иа желания, мы не можем оставить трепещущую от ужаса Красавицу один на один с настоящим Чудовищем. Мы накрываем стол, включаем КРАЛ-канал, и комната наполняется любимой музыкой. Мужики ведут себя развязно, смеются и кричат, покуривая московские сигареты. Один Мясник помалкивает, но нам уже начинает казаться, что мы терпим все это общество из последних сил. Маугли подражает шефу, и, обнаружив в холодильнике пиццу из ресторана, кричит: Дария, зачем ты испортила пиццу? Deli! Сумасшедшая! Ее нельзя было класть в холодильник! Смотри, как она задубела! – и хохочет, стуча по столу куском пиццы.

От обиды я не знаю, чем ответить. Мало того что лысый, так еще вместе с волосами сбрил все остатки нежности. Мы переглядываемся: все это явно переходит границы. Зачем мы в конце концов сюда ехали? За ухаживаниями и романтикой, а не за тем, чтобы устраивать из нашего апарта бесплатный бардель. Втроем мы уединяемся на балконе.

- Надо с этим кончать.

- Что будем делать? Они же все равно завтра придут!

- Значит, завтра надо переночевать где-то в другом месте.

- А может, просто объясниться? Так и так, надоели, уходите!

- Ну да, это даже на наших мужиков не действует, не то что на турков. Отказ заводит их еще больше.

- План такой: завтра бросаем всех троих, сегодня делаем вид, что все замечательно, а Ниф… отдается Мяснику.

- Это еще зачем?

- Чтобы не показывать своей обиды! И не раскрывать планов. Удар должен быть неожиданным.

- А-а. Я не поняла, но так уж и быть. Раз это надо для дела…

Весь следующий день мы качаемся в море на привязном плоту и смотрим, как по берегу ходит Мясник с нифовой красной майкой на плечах. Он ищет нас на пляже и крайне обеспокоен тем, что девочек нет на привычном месте.

- Хи-хи. Как будто с флагом ходит.

- А что, у него совсем не стоит?

- Да совсем!!! Намучилась я с ним.

- Зато бросать не обидно! Наши-то ничего…

- Когда же он устанет? Ходит и ходит, туда-сюда, туда-сюда!

- Третий час уже ходит. А если он до вечера не уйдет?

- Уйдет. Кушать-то захочется.

- А мне уже хочется!

- Нет, я не выйду, я Мясника боюсь.

- Ты так говоришь, как будто он с топором ходит!

- Сейчас нет, а дома у него наверняка огромный топор лежит! Он же Мясник!

Спустя пару дней мы все еще держимся подальше от дома и прогуливаемся по Сиде, рассматривая кафе и магазины, или скорее тех, кто там работает.

- Вдруг мы придем, а наша дверь топором раскрошена? А за дверью – Мясник прячется. Аааа!

- Ха-ха-хаа!

- Мне уже страшно, молчите лучше.

- Да чего ему злиться? Ты же не жена?

- Не жена! А он как спросит, почему сбежала? Я даже не смогу ответить, так я его боюсь! Девченки, не бросайте меня одну!

Во всех проходящих вдалеке мужчинах Нифу мерещится Мясник.

- Ой! Вон он идет!

- Хи-хи, ты что, это же баба!

Из сумки Иа доносится скрипучее пиликанье. У Иа есть турецкая сим-карта, которой пока хватает для нас троих. Иа поставила звук пилы на номер Мясника, и мы по тридцать раз на дню слушаем угрожающее пиликанье, гогоча от всей души. Вжик-вжии-ыык, вжик-вжии-ыык. Вжик-вжиии-ыык, вжик-вжиии-ыык. Под эти звуки Иа изображает Нифу, как отпиливаются наши головы. Ниф смеется, но немного скованно.

- Может, прийти и сдасться в плен, пока не зарезал?

- Ты что, теперь уж точно грозы не миновать!

Ниф делает вид, что пугается, а мы с Иа помираем со смеху.

Маруся, которая у нас замужем за турком четвертый год, внимательно рассматривает фотографии. Довольные, мы тыкаем в них пальцами.

- Вот, смотри, это Маугли. Это Море. А вон там, вдалеке, видно нашего Мясника.

- А вы знаете, что они не турки?

- Как это??!

Мы замолкаем, ожидая разъяснений. Нам приносят еще орешков.

- Вы поаккуратнее, ваши друзья – курды. Если они влюбляются, то на всю жизнь. У них вообще все немного по-другому.

Ниф начинает дрожать всем тельцем. Внезапно ее осеняет какая-то мысль, и она мигом забывает о своем страхе:

- Как же это, у курда – и не стоит??!

Мы с Иа опускаем глазки и начинаем судорожно гладить собачку, лежащую возле наших ног. Маруся не столь продвинута в этих вопросах. Эмре – единственный мужчина в ее жизни, он же ее муж. Когда они собирались расписаться, и Маруся прилетела к нему, ее прямо из аэропорта отправили обратно на родину – все из-за того, что она не захватила с собой ни денег, ни, разумеется, путевки, а в те несколько дней здесь, видимо, боролись с проституцией. Само собой, зачем еще могла прилететь высоченная блондинка с пустыми карманами? Она вернулась через год, а Эмре чуть не попал в психиатрическую клинику, ожидая ее.

Мы появляемся в апарте глубокой ночью, переодеваемся и снова сбегаем. Ниф уже познакомилась с шикарным Мистером Улыбкой, или Мистером Хаки, мойщиком посуды в баре Creazy Night, а мне притащила его друга, основательного Мустика. Уже спустя пять минут Мусти объявляет, что хочет на мне жениться, и Ниф устраивает безобразный праздник, осыпая нас мелкими кусочками салфетки, словно лепестками роз, и заставляя нас целоваться на счет, как по ее мнению, должно происходить на русско-турецкой свадьбе. Всю ночь мы гуляем, а под утро возвращаемся по берегу в апарт. Солнце встает, и мы, встав в море босыми ногами, встречаем восход.

Мусти настаивает на длительных отношениях и не прочь продолжить эту ночь где-нибудь у нас в апартах, но одновременно с восходом я начинаю мучиться мыслями о Маугли. Что я делаю? Зачем мне этот дровосек, который поет «вах вах любовь моя» и предлагает мне пользоваться его стиральной машинкой? И бизнес у Мусти хороший: «тапочки-кроссовки». Где же мой милый романтичный мальчик? Так и ждет меня до утра в своем баре?

Я говорю, что очень хочу спать, а ты сначала женись на мне, тогда будем делать все, что захочешь. Съел? Вот и все. Точка. А то, видите ли, все они тут хотят нахаляву.

Вечером Маугли находит нас. Мы празднуем в баре день рождения Иа, надуваем воздушные шарики и выпускаем их в небо, к звездам. На самом деле они летят не к звездам, а в ближайшие кусты, и отлетают от нас с омерзительным свистом, потому что мы не завязываем им хвостики. Публика в баре мучается, силясь разгадать цель наших занятий, а гарсоны сгрудились вокруг нас и с изумлением глядят на свистящие бомбочки. Можно подумать, они никогда в жизни не надували воздушных шариков! Мы веселимся. Увидев меня, Маугли начинает плакать. Лысый, со слезами на лице, он способен вызвать только острый приступ жалости. Чувство вины накрывает меня с головой.

- Девченки, пока. Я уж пойду с ним, поговорю.

- Иди…Только если что, ты не знаешь, где мы.

Я ухожу, а на мое место к Иа подсаживается Левент, хозяин бара. На нем бежевый льняной костюм, легкие ботинки из светлой кожи, а в двух карманах – по мобильнику с бегающей подсветкой. Ему тридцатник, он живет в Анкаре и уже женат, о чем сейчас очень сожалеет. При всех своих достоинствах Левент как будто не понимает своего преимущества перед бедными гарсонами и бледнеет от смущения в женской компании. Единственный недостаток столичного жителя – огромные уши, которые видно издалека. Уши сполна компенсируются классной тачкой, хорошей фигурой и мужской щедростью. Он дарит Иа золотое колечко. Dogum gunu kutlu olsun! С днем рождения! Левент смущен и словно не надеется на взаимность. Мы уже прозвали его Чулком – за созвучие с Levante, а еще за то, что его без труда можно завязать в узел.

Я приволакиваюсь на пляж с грустным лицом. Девочки смотрят на меня сочувственно.

- Ну что, завела себе чемодан, который носить тяжело, а выкинуть жалко?

Мне не до шуток.

- Да к черту все, рассказывайте, как день рождения отметили.

Довольная Иа вытягивает руку с двумя новыми колечками.

- Это тебе не Море. Развлекал нас всю ночь, возил по разным барам и дискотекам.

Я с завистью вздыхаю.

- А мне пришлось спать в какой-то каморке. Перед этим я несколько часов разбиралась с вашими мужиками. Мясник закинул нас с Маугли в машину и мы поехали искать Нифа. Он все время кричал: где она, ты знаешь, где она и стучал по рулю на полном ходу. Маугли молчал как партизан, а Мясник был в истерике и уже стал гонять по встречке. Странно, что мы остались живы. Около одного бара Мясник заметил блондинку, со спины похожую на Нифа. Он выбежал как сумасшедший и сгреб ее в охапку. Это оказалась какая-то крашеная немка. Ха. Я даже не представляю, что случилось бы, если бы он действительно нашел Нифа, да еще с каким-нибудь Мистером Хаки. Удавил бы обоих.

Ниф громко икает и молчит, переполнившись ужасом.

- В общем, настроение у меня испорчено.

- Тебе надо немедленно отвлечься. Сегодня мы найдем тебе красавца-мужчину!

- Спасибо. Что-то мне уже ничего не хочется.

На солнце мне не лежится, и я натягиваю шорты.

- Ты куда?

- Пойду обменяю баксы и куплю арбуз что ли.

- А нам по Эфесу!

- Тамам, тама-аам.

В обменнике как обычно пусто. Делать особо нечего, и я жду, повиснув на стойке. В зеркало разглядываю свои загорелые ноги. Парень застает меня за этим занятием.

- Ноги красивые! Но турецких денег нет.

- Как это нет турецких денег??!

- Дядя должен привезти из банка.

- И что мне делать?

Мы смотрим друг другу в глаза.

Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня.

Молодой человек - ничего, высокий, спортивный, глазки живые и умные. Еще бы, с деньгами работать! И на пальцах, наверно, мозоли.

- Я могу поехать с тобой в банк. Когда дядя приедет, неизвестно, а так мы сами к нему приедем. Идет?

- Идет.

Мы несемся в очередную неизвестность. Он получает в окошечке пачку денег и проводит ею по бороде, туда-сюда. У него бородка клинышком, как у короля Дроздоборода. Имя он уже себе схлопотал, это точно.

- Что ты такое делаешь?

- Такой обычай. Чтобы деньги водились.

Тоже мне, нашли себе идола.

- Чаю хочешь?

- Нет.

Мы едем обратно.

Бородка хочет меня о чем-то спросить, но не решается. Я молчу.

- У тебя есть бойфренд?

- Не знаю.

Он тормозит на всей скорости.

- Как это не знаю? Что это значит? Либо есть, либо нет.

- Я не знаю. Наверно, уже нет.

Мы снова набираем скорость.

- Вообще-то я видел тебя с одним парнем из Happy Girl.

- Он потерял голову и стал глупо себя вести. Мне это надоело.

- С нашими ребятами это часто случается. Вы же кому угодно голову закружите!

- Вообще-то мы ездим отдыхать за собственные деньги!

И оттого испорчены свободой.

Мой водитель опять долго собирается для следующего вопроса, хотя он чрезвычайно прост:

- Что ты делаешь вечером?

Почти все турки знают, как это сказать по-русски. Но мы говорим по-английски, и это хоть как-то снижает уровень пошлости. Я улыбаюсь:

- Судя по всему, мы идем с тобой на дискотеку?

- А, хочешь, я устрою вечер при свечах?

- Хочу.

- Что ты пьешь?

- Джин. С вишневым соком.

- ОК! Жди меня в 21.00.

Ровно в 21.00. он приносит свечи, зажигает их, и в этот момент у нас вылетают пробки.

- Теперь свечки действительно актуальны.

- Так задумано!

- Ладно, жалко только, что телевизор не включишь! Как же теперь без музыки?

- Я сам тебе спою.

Вместо песен мы начинаем яростно спорить о Боге. Бородка признается, что не верит в него.

- Ты тоже не веришь, как и я!

Я начинаю сердиться.

- Почему ты говоришь за меня?!

- Ну сколько раз в месяц ты ходишь в свою церковь?

Я молчу. Он прав, я вообще туда не хожу.

- У нас это не принято.

- Как это понять?

- Когда я росла, ходить в церковь считалось неправильным. Нас в школе учили, что Бога нет.

- Странная у вас была школа.

Бородка задел за больное, и я уже начинаю жалеть, что пригласила его. Что такое в этот раз, никакой любви, а сплошные укоры совести! Вот бы девки посмеялись, узнав, что мы тут при свечах ведем религиозные дебаты! Они, наверно, пляшут в баре, или вместе с Чулком кушают в ресторане что-нибудь вкусное, а может, катаются на ночной яхте…

Бородка резко меняет тему. Что там у вас видно с балкона? Отель или магазины? Мы выходим на балкон и молча смотрим, как молодой турок возле входа в отель тискает пьяную иностранку. Он извивается нижней частью тела и карабкается по ней как по дереву. Наблюдать за этим без смеха невозможно, мы прыскаем и начинаем взахлеб хохотать. Турок тем временем прислоняет немолодую женщину к проволочному забору и вжимает ее туда что есть сил. При этом ни один из них не делает попыток раздеться – рядом строгие пятизвездные охранники, а может, парень и не хочет до конца отрабатывать свои «еврики», которые они тут привыкли получать от старых немок.

Бородка вдруг накрывает меня долгим поцелуем. Понятное дело, поглядел инструкцию к применению. Целуется он вроде неплохо. Он целует меня в живот, а я запускаю руку к нему в ширинку и чуть не обжигаю руку. Он несет меня на кровать и мы уподобляемся нашим героям у отеля, с той только разницей, что мы очень быстро раздеваемся.

Под утро, обнаружив Бородку у себя в постели, я опять мучаюсь совестью и отползаю на самый край.

- Почему ты не хочешь пододвинуться ко мне поближе? Я тебя обниму, - ласково бормочет он, но у меня болит сердце. Маугли смотрит на меня со всех стен и зовет к себе. Я беспокойно ворочаюсь и засыпаю только под неясные звуки начавшейся жизни, когда Бородка убегает на работу, поцеловав меня на прощанье, и возвращаются веселые разомлевшие сестры. У Иа – понятно, любовь. А у меня что, неподъемный багаж из нескольких чемоданов?

Мы вновь сидим на берегу, три девицы-красавицы. Вокруг нас – турецкие семьи из наших апартов и несколько богатых немок.

- Ну как наш Чулок?

- Превзошел все ожидания! Давно у меня такого не было! Но он так стеснялся, полчаса не мог снять штаны.

- ???

- А там просто бревно!!!

- !!!

Ниф не выдерживает и уходит купаться, бормоча, что у Пинчера, которого она вчера подцепила по пьяной лавочке, напоминает карандаш в стакане.

Мимо проходят русские туристы. Мы смотрим на них как на инопланетян. Дамочки с детьми и савочками, бесформенные мужики с какими-то ластами за плечами…

- Ну вот скажи, Иа, чем твой Чулок лучше нашего, русского?

Она смеется.

- Да всем!

- Может, мы просто наркоманки? Подсели на восточного мужика как на наркотик?!

- Да уж точно. Как бы мы их не кидали, но без них – уже никуда, лучше умереть! Лично я со своего наркотика слезать не собираюсь! А вот он как раз названивает. Джаным?

Ниф выходит из воды с зеленой водорослью на ухе и видит Иа с трубкой:

- Что, Мясник уже звонил?

Мы с Иа покатываемся от смеха. Мясник – это вечный ужас нашего Нифа.

Но вместо Мясника появляется мой Маугли. Он вылетает к пляжу на мотоцикле и глушит мотор. Я накрываюсь кепкой.

- Девченки, может, мне в море?

- Лежи, он тебя уже увидел.

Маугли садится на мой лежак и слегка посыпает меня песочком. Нервы у него явно не в порядке. Девчонки напряженно молчат, ожидая, что скажет наш Ленин в бандане.

- Ты вчера с кем была?

Я молчу.

- А позавчера?

Молчу. Турецкие семьи, сидящие неподалеку, слушают наш «разговор».

- Представляешь, приходит ко мне мой друг, Мустафа. Говорит, ты мою любимую не видел, к вам в бар не заходила русская девушка, у нее еще две подруги? Я говорю, нет, не заходила. А как она выглядит? Он описывает, небольшого роста, светлые волосы, карие глаза. Я говорю, ее не Дария зовут? Он говорит, Дария, ашкым. Я ему говорю, это моя ашкым, ты что-то перепутал! А он говорит, не перепутал! Мы с ней всю ночь гуляли, на счет целовались, я ее теперь люблю!

Мы молчим еще немного.

Ниф с Иа начинают кричать наперебой.

- Да что ты к ней пристал? Чего ты от нее хочешь? Мы сюда отдыхать приехали! А что ты можешь предложить своей ашкым кроме вонючей каморки? Она только знай бабки с тобой отстегивает! У тебя вечно денег нет, вот и сиди помалкивай. А мы гулять хотим, там, сям, это наше дело!!!

Убедительно, ничего не скажешь. Ленин опять глотает слезы. В любовь играть не так-то просто.

- Мне надо подумать, - отчего-то добавляю я.

- Думай! Душун!

Он резко встает и уходит, злой и разбитый.

Минут десять мы молча ковыряемся в песке. Ниф нарушает тишину.

- Черт! Сговорились они, что ли? Мусти твой идет.

Я обмираю. Этого еще не хватало. Жаль, что люди не могут, как ящерицы, тряхнуть телом и в мгновение ока уйти в песок.

Сестры передают мне двухлитровую бутыль Кока-колы:

- Сиди и пей воду!

Мусти с недобрым лицом присаживается на лежак рядом с нами.

В рядах близлежащих турецких семей раздается смех. Одна турчанка трясется от смеха, уткнувшись лицом в песок.

- Nasilsin Darya?

- Cok iyi tesekkur ederim!

Я отхлебываю из двухлитровой бутыли, захлебываюсь и начинаю кашлять. Ниф с волнением поглядывает на меня и нападает первая:

- Чего пришел? С работы что ли уволили?

- Как меня могут уволить? Я же с папой работаю, это магазин моего отца.

И очень серьезно спрашивает, глядя мне в глаза:

- Ты будешь со мной встречаться? Почему ты мне не сказала, что Юсуф – твой аркадаш? Он же мой друг! Ты думала, он не узнает?

Меня начинает пучить от Кока-колы. Я больше не могу ее пить.

Мусти начинает долгий и занудный монолог. И, мол, нельзя каждый день встречаться с разными мужчинами, это вредно для психики, и как мы вообще собираемся жить в будущем, и какой он хороший, в общем-то парень, и готов взять на себя часть расходов по моему питанию…и, видимо, воспитанию…тут я икаю, потому что звучит это благородно, но питание нам в Турции не требуется, все больше питие да веселие…которого с этим занудой Мусти не видать как собственных ушей!

Я гордо вскидываю голову.

- Спасибо, Мусти, ты действительно хороший парень, но лично мне твоя помощь не нужна! Не знаю, Ниф, может быть, тебе? Нет? А тебе, Иа? Тебе не требуется помощь Мусти по хозяйству? Подумай хорошенько! Он будет стирать твои вещи, у него есть стиральная машинка!

- Спасибо, я лучше похожу во всем грязном.

Из сумки раздается пиликанье Мясника, и мы начинаем хохотать. Я – так громче всех: сказывается нервное напряжение и мучения с Кока-колой. Мусти не может понять причину нашего истерического смеха и принимает все на свой счет. Мы надеемся, что он наконец уйдет, но он не уходит. Тогда мы идем плавать в море, сколько уже можно обсуждать наше поведение, пора вспомнить, что мы на морском берегу, а не в школе.

- Ты теперь как колобок, я от Маугли ушел, я от Мустика ушел…

- Да, а хитрая Бородка меня возьмет и съест!

- Не-ет, не тот калибр! Главное – на Мясника до отъезда не налететь.

Мы ныряем в ласковые волны и смешим друг друга. Наши беспечные головы можно было бы использовать в качестве буйков, настолько пусты и невесомы они становятся при пересечении турецкой границы.

В ночь перед отъездом мы сидим в баре «Linda», убитые горем пополам со счастьем. Джин-вишня идет то ли по третьему кругу, то ли по четвертому. Волшебный турецкий джин не сравнить ни с каким Bombay Sapfir или Gordon”s Dry. Говорят, в былые времена джин спасал людей от бубонной чумы. За пару недель мы опустошаем все джинные, джиновые и джинистые запасы местных лавочек.

- Завтра нас здесь не будет.

- Перестань, Иа. У меня и так ком в горле.

- Значит, джин неправильно глотаешь.

- Попроси лучше арбузика у нашего гарсончика. Карпуз лютфен!

- Больше пей, меньше закусывай! это лучшее средство от самомнения. Не смотри так на меня, это не я, какой-то классик сказал.

Звучит ремикс «Isyankar» и мы втроем выскакиваем танцевать. Вокруг все только и ждут этого, за исключением четырех юных турчанок, которым приходится убраться с танцпола. Они красивее нас, но еще слишком малы и не в том состоянии, чтобы в танце перемежать страсть, веселье и отчаяние одновременно.

- Представляю, если бы нам пришлось куда-нибудь сдавать отчет… за текущий год состоялось четыре поездки, сорок семь связей с мужчинами, следствием которых стали восемь разводов…

- Три увечья…

- Две инфекции...

- Триста разбитых сердец…

- И наше отличное настроение…

- Я бы сказала, наши спасенные жизни!

- За все уплочено 1210 баксов, включая оплату визы…

За нами приходят Бородка и Мистер Хаки, а Иа едет гулять с Чулком на какую-то народную гулянку с шашлыком. Не светись хоть перед его родственниками, а то наш Чулок схлопочет, - наставляем мы Иа, но она уже не слышит нас. Ее глаза светятся, как у кошки в ночи. Еще ладно мы, но заставить Иа так влюбиться! Это непросто. Мы с почтением глядим Чулку в глаза, и он удивляется, за это время он привык лишь к нашим бесконечным шуткам и издевкам. Словно японские гейши, мы с Нифом стоим у дороги, чуть не кланяясь вослед отъезжающему красному Форду. Но его тут же сменяет такси с предусмотрительным Бородкой – едем в «Sammy»!- и мы с гиканьем забиваемся в машину, предвкушая отличное веселье.

Правда, Нифу как всегда мерещится Мясник, якобы стоящий у обочины, а я сразу вспоминаю о своем Маугли. Наверно, он опять прождет меня всю ночь в своем кафе. Но я всеми силами отгоняю от себя образ печального рыцаря, грустить будем в Москве!

Тургеневские юноши

Москва. Я стою среди желтых деревьев и смотрю вслед журавлиному косяку. Даже птицы улетают на юг, как только начинаются холода. Даже эти безмозглые птицы… Они спасаются от холодного солнца и дождя, а мы остаемся на месте, делая вид, будто ничего не происходит.

Подумаешь, дождь стеной в течение недели и сырая квартира! Подумаешь, лужи с корочкой льда и последний лист, упавший с дерева напротив твоего окна! Кому ты сможешь признаться, что этот лист в тысячи раз сильнее пугает тебя, чем конец света и цунами в Таиланде??!

И кто вообще придумал радоваться первому снегу? При виде первого снега все мои внутренние органы словно покрываются инеем, и каждый раз, выходя на улицу, я думаю, что никогда еще не было ТАК холодно. Почему мы не улетаем на юг или хотя бы не впадаем в спячку?!!

Тишина. Мотор!

Мы стоим посреди огромного павильона, шесть человек, маленькие марионетки. Я, две девушки и трое мужиков. В белых халатах с очками на носу мы изображаем ученых, снимающих пробу карего варева. Режиссер- американец снимает рекламу русского шоколада.

Отчего-то мы не знакомимся и даже не спрашиваем, как кого зовут. В перерывах моего соседа то и дело сносит в мою сторону. Он что-то говорит о халатах, которые неплохо бы взять себе на память, и пристально смотрит мне в глаза. Мне не хочется знакомиться, но от нечего делать поддерживаю разговор.

- А вы знаете…

Он замолкает. Что сейчас спросит: как меня зовут? Где живу? Что делаю вечером?

- А вы знаете, я заметил…

Почему такие паузы?

- Я заметил, что шоколад сильно подорожал. Думал, на съемках угостят. А здесь ни одной плиточки!

Нас призывают занять исходные позиции.

Через десять минут он снова подкрадывается.

- Цены так быстро повышаются, а зарплаты… все меньше и меньше! Незаметно все подорожало: шоколад, яйца, картошка…как дальше-то жить?

А парень – молодой, на вид лет двадцать пять. Наши всегда выглядят моложе.

Я силюсь припомнить, кто из турецких парней когда-либо жаловался на жизнь, особенно при первом знакомстве. И наконец понимаю, что этот парень не видит меня, и смотрит куда-то сквозь мою грудь. Его не интересуют женщины, ему просто надо высказаться. А я – мягкое тело, хорошо поглощающее звуки.

Был последний день октября.

Вхожу в нашу комнату 512: письменные столы, письменные столы, компьютеры, компьютеры…Лиц не видно, все уперлись в свои мониторы и печатают сводки и отчеты. Бумаги, бумаги… Я мысленно кричу своим сотрудникам: а знаете ли вы, что бумаги погубили мою родину?

А знаете ли вы, что в средиземном царстве мужчины, увидев женщину, хотят ее?

А знаете ли вы, что в средиземном царстве чужестранка, согрешив, становится святой?

Не дают ответа.

Я молча забираю кассеты со стола и иду вырезать то живое, что нечаянно попадает к нам в эфир. Наверно, оттого, что у нас холодно, оголенные тела так беспокоят людей. В самом деле, разве не смешно, когда под огромным рекламным плакатом с эротичной девушкой бредут, скукожившись от первых холодов, укутанные прохожие? Если они случайно поднимут голову и увидят девушку с обнаженной грудью, то закутаются покрепче: холодно смотреть.

В жарком климате отношение к голому телу здоровее и проще: без сострадания сразу – к делу. То есть к телу.

ххх

С третьей рюмкой золотистого шампанского я пытаюсь забыть обо всем и начать жить сначала. На дружеском summit в честь дня рождения нашего продюсера звучит игривая музыка - приглашенный маленький оркестр старается вовсю. Гости, насытившись, разбиваются на маленькие группки и беседуют по углам. VIP, стиль, гламур, экстра-класс, их именами пестрят глянцевые журналы. Мне кажется, многие из них хотели бы потанцевать, но стесняются. Мы с Власей переглядываемся и выходим в центр, нам нечего терять. Несколько безумных па, и мы точно попадаем в ритм. Под конец песни Влася превосходит самого себя, грохается на колени и старается немного проехать на них вперед, прямо ко мне. Вокруг нас уже танцуют люди и благодарно улыбаются нам как избавителям от тоски.

Ко мне подходит очаровательный Джордж, молодой посол Португалии и приглашает на танец. Мы начинаем весело крутиться.

- Скажите, вы тургэневская девушка? Вы тургэневская девушка? - бормочет посол, откидывая меня на свою руку, и так и рыскает глазами вокруг, чтобы не пропустить ни одну свободную девушку.

Странно, почему это португальца вдруг заклинило на «тургэневе», кто-то из гостей наверняка успел провести с ним воспитательную работу. Когда мы отошли к столу за выпивкой, я попыталась выяснить, что он понимает под тургеневскими девушками.

Он ответил без запинки.

- Это та, которая смотрит на тебя как на БОГА.

Я поперхнулась своим джин-тоником и сразу увидела все прыщи на его смуглом лице.

ххх

Погрузившись с головой в ванну с морской солью, я лихорадочно соображаю: а бывают ли тургеневские юноши? Ну, в пару тургеневским девушкам.

Не пропадать же нам в поисках романтической половинки, которой, может, и нет вовсе в этой жизни?

Должны же где-то быть эти тургеневские юноши. Должны же где-то жить, и всем скопом ждать своих тургеневских девушек, и любовь также должна быть смыслом их жизни. Так ведь есть, есть!!! Это наши турки!!!

Чем реже контакты телесной духовности, тем плотнее обрастают они облачком светлых надежд.

Потом я думаю, откуда берется этот чертов романтизм, который мешает людям спокойно жить, и горькие факты реальности подло нашептывают мне в соленое ухо: от нехватки противоположного пола!

1: 0

…Декабрь. Мы вчетвером выпрыгиваем в ночной Стамбул. Тигра, Иа, Ниф-ниф и я. Строгий автобус фырчит и бьет копытом в ожидании нас. Заглатывая всеми легкими вкус чужого воздуха, мы небрежно закидываем сумки в нижнюю клоаку и словно в первый раз бросаемся навстречу неизвестности. Какими будут новые ощущения? С кем познакомимся на этот раз? Как быстро раскрутимся на секс? Где проснемся завтра? Найдем любовь или так, разбазаримся на ерунду? Вау, вааааау!

Мы приезжаем в мой прежний отель. Я успеваю только получить ключ от нашей комнаты и бросить вещи.

Хуссейн с ресепшена сразу узнает меня и поспешает, выдавая ключи прибывшим соотечественникам. Спустя пять минут он уже стучится к нам в номер, а еще через минуту открывает соседнюю комнату, и, не интересуясь моими пожеланиями, заволакивает меня туда и захлопывает дверь. В прошлом году я назвала его ХXXL за невероятные размеры мужского достоинства. В этот раз не нахожу в нем ничего особенного. Я возвращаю ему четки, которые он тогда позабыл у меня в номере (ну вы, русские, даете!) и пока он с изумлением щупает их, быстро сбегаю. Влетаю к Ниф нифу на дискотеку и открываю счет 1:0. Ниф ниф негодует, обычно лидирует она. Ну, теперь она не заставит никого долго ждать. И точно, с утра мы не находим ее в номере, звоним… она не может объяснить, где она, где-то очень далеко, но обещает скоро быть. Честно говоря, я за нее боюсь. Но Ниф является веселой и возродившейся из пепла. Ей снова 18. Она пускается в длительный рассказ о знакомстве. Его зовут Джелал (имя Ниф может и напутать), он носит костюм в полосочку и… Мы даже не слушаем, больше любуемся свежестью нашего поросенка. Детали – дело лишнее. И уж тем более можно не спрашивать, куда она собирается вечером. Конечно, на поиски новых приключений.

Тигра ожидает звонка от своего любимого, и когда наконец на второй день звонит телефон, она покрывается пятнами: где ты? Где ты? Что?!! Девочки, помогите, я ничего не понимаю!!!

Тигра познакомилась с Алаадином давным-давно. Раз в год он заезжал к ним на фирму, встречался с директором и обязательно заходил навестить свою Татьяну. Все было невинно: встреча, переводчица, цветы. И закружилось только в этом году: сидя в ресторане, Тигра вдруг поняла, до чего условны границы между странами, и какой он маленький, земной шарик. Перед ней сидит родной человек, и он сам не знает, почему каждый раз ищет ее здесь, но не увидеть ее не может, иначе будет утерян смысл этого громоздкого жизненного механизма. В этот вечер Тигра уехала с ним в Метрополь, а через три дня он уехал домой. Еще неделю Тигра с трудом подбирала и выговаривала слова. Так она влюбилась первый раз в своей жизни, не считая неразделенной страсти в подростковом возрасте.

Тигра набирала его номер, но звонить не решалась. Дома у Алаадина – жена и дочь, и знать им обо всем необязательно. Она сообщила его переводчице, что скоро будет в Стамбуле. Он позвонил и обещал приехать. За три дня до вылета у Тигры начали трястись коленки.

- У него срывался голос, когда он со мной говорил, - плачет Тигра.

- Выпей воды. Может, телефон плохо ловит? Он же в Измире живет? Это все-таки далеко.

- Слушай, а твой Аладдин подарит нам волшебную лампу? Мы бы ее как следует потерли!

- Лично я попросила бы у Джинна два проездных на самолет Москва-Анталия и Москва-Стамбул и обратно до конца своей жизни!

- А я – личный Боинг с турецким пилотом!

- А зачем вам все время летать туда-сюда?!! Надо сразу просить маленький домик у средиземного моря! А летом будем разносить пиво по пляжу. Beer! Beer! Кому бира?

- Не проще ли сразу попросить дворец со слугой? Он сам тебе пиво приносить будет!

- Не-ет, это не по-нашему. Не будет контрастов между плохой и хорошей жизнью.

Иа встречается с Чулком, но встреча проходит невесело. На второй день Чулку приходится показать паспорт, и их с шумом выселяют из отеля. Женатый?!! С русской! Ни в коем случае, не в нашем отеле! Деньги не помогают. Они колесят по всему Стамбулу в поисках приюта. Чулок согласен на все – и на самый дорогой дворец, и на самый дешевый притон. Ему подсказывают какое-то место поближе, и спустя полчаса Иа с ужасом переключает порно-каналы. Других в телевизоре нет. Это что-то типа публичного дома, виновато говорит приунывший Чулок. Давай хоть один день переждем здесь. Я же говорил, приезжай ко мне в Анкару! В Стамбуле у меня нет знакомых.

Жена Чулка, погадавшая на кофейной гуще, каждые два часа прозванивает суженому, сообщая то о том, что ее мать при смерти, то - что их ребенок заболел отитом. Как выяснится позже, все это – выдумки, чтобы поскорее вернуть мужа домой. Но пока звонки изводят всех, у Чулка совсем портится настроение, а бедная Иа простужается и заболевает.

Каждый раз надо встречаться с новыми, - как молитву, повторяет она нам, когда мы собираемся в нашем отеле за бутылкой вина - только с новыми. Ни в коем случае не следует продолжать встречи с тем, кто тебе понравился. Ни к чему хорошему это не приводит.

- А как же Маугли? Я же ездила к нему несколько раз!

- Во-первых, он не женат, твой Маугли. А еще вспомни, чем закончился твой последний визит. Хотела Маугли, а получила Ленина!

Мое тело – пролив Босфор

Всякое перемещение по плоскости, не продиктованное физической необходимостью, есть пространственная форма самоутверждения. Так написал кто-то из гениев, побродив по Стамбулу. Мы все самоутверждаемся, каждый по-своему. Ощутить наконец свой пол и тело мы можем только переместившись в пространстве, в известном направлении: Москва-Стамбул, Москва-Анталия.

Кстати, наши перемещения продиктованы именно физической необходимостью.

А еще мы помогаем самоутвердиться всем, кто имеет с нами дело. Планка наших аркадашей резко поднимается – внутри них самих и в глазах окружающих.

Пока мы с Тигрой жуем мясо в ресторане с ее престарелой любовью всей жизни, вернее, жую я одна – за двоих, Тигра не может проглотить ни кусочка, сидя напротив своего Алаадина – владельца фабрик, дворцов, пароходов, - пока мы отсутствуем, сестры прогуливаются по Стамбулу в поисках Мраморного моря. Из центра нашей грязной дешевой клоаки это не так уж легко сделать – добраться до моря с огромными серыми чайками. Как минимум надо понять, в каком направлении идти. А доброжелательные продавцы никак не могут понять, что ищут две симпатичные блондинки в самом расцвете сил – ведь не море же они ищут зимой! Так что вы хотите? Может, пройдете к нам в магазин (кафе, метро, туалет, бар, музей, гостиницу)?

Море как магнит само вытягивает их к набережной, и зачарованные декабрьским закатом, сестры присаживаются на камни. Они закуривают. Холодная вода плещется совсем рядом. Какие огромные чайки!

- Мерхаба, кызлар! Не сидите на холодных камнях, простудитесь! Идите, посидите у нас в ресторане.

- Спасибо, кушать нам не хочется.

- Заходите, заходите. У нас курить можно!

- Отстань, денег нет. Пара йок. Anladin mi?

- Да не из-за денег же я вас приглашаю!!!

Ниф с Иа наконец поворачиваются, чтобы получше рассмотреть отчаянного ловца.

Мужичок забавный!

Крепенький, с характером, и… с Нифа глаз не сводит.

- У меня пять лет назад русская девушка была, так на тебя похожа. Не женился, мои родители были против! До сих пор забыть ее не могу.

Впрочем, это он расскажет позже. А сейчас он готов перенести к себе под крышу те огромные камни, на которых сидят девушки, вместе с чайками и кусочком моря, лишь бы они задержались. Да у нас из окна видно море! Когда он говорит, смешно губки складывает, как… Попугайчик!

Попугайчик накрывает в своем ресторане стол. Любите рыбу? Да не хотим мы есть! Вообще-то мы гуляем по городу.

Но уже очевидно, что прогуляться в ближайшие часы не получится.

Иа набирает мой номер:

- Мы вас ждем на берегу Мраморного моря. Как нас найти? Если бы знать! Ловите такси, а Попугайчик таксисту объяснит, куда ехать. Да! Попугайчик!!! Здесь не только чайки летают!

- Тигрочка! Отчего ты такая грустная?

Тигра молчит.

- Что, что. Наш Аладдин приехал в Стамбул с женой, ну и сбежал от нее ненадолго. Он ее боится как огня! Она звонила каждые полчаса.

- О! В точности как у Чулка. И что дальше?

- Ну что, они поговорили- поговорили…вернее, помолчали, обнялись да распрощались! Тигру надо опять откачивать. Да нельзя же так в женатых мужиков влюбляться!

- А вот наш Попугайчик.

Мы все с восторгом следим, как он влюбленно щебечет с нашим Нифом. Ниф отчего-то не разделяет нашего восторга.

- Ну что вы улыбаетесь?

- Все, мы за тебя решили. Мы тебя ему отдаем.

- Ничего не знаю! Мне больше нравится Джелал. Он мне уже звонил несколько раз, мы договорились с ним встретиться!

Но вот беда, мы уже успели чудно поужинать рыбой и сотней салатов.

- Подождет твой Джелал! Надо же Попугайчика отблагодарить! Он милашка.

Ниф раздувается от возмущения, но, подумав немножко, сдувается.

- Ладно.

Через три часа мы договариваемся встретиться на площади перед Голубой Мечетью. Нам возвращают довольного Пятачка в целости и сохранности, правда, отдавать его не хотят долго. Любимая моя, только умоляю тебя, не пропадай, не отключай телефон! Я отпускаю тебя с подругами, но потом встречу тебя, где скажешь! Я умру, если больше не увижу тебя!!!

Приходится силой вытаскивать Нифа из машины.

- Джелал опять звонил, - Ниф так и светится от мужского внимания. Еще бы, наверстываем за безнадежно прожитые годы! - он будет ждать в Washington.

От нечего делать я ужинаю с XXXL и всей мужской командой отеля. Сколько можно нас кормить?

XXXL тайком под столом ухватывает меня за кружева от трусов:

- Красные! С ума схожу от красного белья!

Ну и сходи себе с ума, дорогой XXXL. Больше тебе ничего не обломится. Ты не романтик.

Тем более что Ниф уже врывается в бар с какой-то новой программой. Идем скорее, нас ждут!

Я готова.

На дискотеке Washington шумная толкучка. Мы не сразу находим нашу бедную Тигру. Сегодня она топит свое горе в вине. Доброжелатель в яркой рубашке уже почуял легкую наживу и кружит вокруг Тигры. Но ее сегодня лучше не трогать. Еще долго никого лучше Аладдина не будет! У яркой рубашки – ноль шансов.

- Это Джелал! Надо его как-нибудь назвать. А это – его брат.

- Энгин.

- Как?! Ангин? Ха-ах! Ниф, а он не заразный? А то у меня вечно ангина в тяжелой форме проходит.

- Тихо ты. Вдруг они по-русски понимают! Мой-то кем будет?

- М-м. Дай подумать. Что-то он злой такой?

- Да нет, так кажется. Нормальный.

- А-а. Он будет Тросточкой.

- Это еще почему?!!

- А к его полосатому костюмчику только тросточки не хватает. И цилиндра. А то, смотри, цилиндром назовем!

- Нет уж, Тросточка к нему больше подходит. У него там и правда, такая тросточка…ого-го!

Нам приносят джин с вишневым соком. Диско в самом разгаре. Кажется, что это не музыка, а твое собственное сердце бьется в таком бешеном ритме.

Ниф приходит с танцев довольная:

- Все отлично, Тросточка обещал погулять с нами по Стамбулу. Наконец-то я увижу город! А то я так ничего и не посмотрела. Только он сначала отвезет кого-то в аэропорт.

Но Нифу не суждено осмотреть достопримечательности древнего Константинополя.

Тросточка закрывает нас с Нифом и Ангиной в квартире с кучей грязного белья. После получаса ожидания мы начинаем грустить, потому что даже из окна не видать ничего интересного, а от Ангинки слова не дождешься, он стесняется, краснеет и потеет. И покорно отвечает на наши вопросы. И зачем только надевал такой шикарный костюм с галстуком? Ох, то ли они такие хитрецы, то ли такие же бестолковые, как мы. Звоним Тросточке, он обещает скоро быть, но мы уже смиряемся и понимаем, что сидеть здесь придется до утра.

- Тебе сколько лет?

- Двадцать шесть.

Я пристально оглядываю Ангину со всех сторон.

- Да? А почему вы все старше выглядите?

- Зато вы младше.

Мы напряженно думаем, что можно придумать в таком веселом месте при таком составе. Наконец мне приходит мысль:

- А ты умеешь делать массаж?

Ангина оживляется:

- Хочешь, сделаю тебе массаж? Я умею, честно!

Конечно, что же еще остается. Ниф обреченно глядит, как Ангина мнет мою спину. Я урчу от наслаждения. Он расстегивает мне джинсы, словно врач, и хладнокровно продолжает свое дело. Ниф уже подвывает:

- Я тоже хочу-у!

Ангина делает еще несколько волшебных пассов, я переворачиваюсь к нему лицом и натыкаюсь на его пухлые губы. Поцелуй получается сам собою, неожиданно для нас обоих. Ниф безнадежно начинает вить себе гнездышко на матрасе возле кровати и сворачивается калачиком. Мы же с Ангиной не можем остановиться. Какая-то сила несет нас дальше и дальше, и когда мы скидываем последнюю деталь туалета, Ниф уже храпит где-то внизу.

Кажется, не спросив нашего разрешения, наши тела вырвались навстречу друг другу, словно ждали этого момента долгие годы. Сколько же во мне скопилось животной страсти. Мы продавливаем облако, на котором лежим, и на нас льется дождь тысячелетий. Мы отыгрываемся за все невыплеснутые чувства и неразделенные любови, что случались на этой земле, а наши пылающие органы смешивают воедино все части света.

===============================================================

Мое тело - пролив Босфор, соединяющий Европу и Азию.

===============================================================

В «пазар», что значит в воскресенье, мы идем на базар. Попугайчик возглавляет наш отряд - беспокойное хозяйство из четырех девиц. Ниф хочет купить несколько тряпок своим детям, а мы из любопытства готовы осмотреть самый дешевый рынок Стамбула, не Гранд Базар, а какой-то другой, если верить Попугайчику. Мы проходим мимо рыбной выставки - длинных торговых рядов со свежей рыбой, обложенной кусочками льда. Я завидую покупателям, с серьезным видом берущих рыбу за жабры. Видно, что они серьезно относятся к своему выбору. Они понесут домой огромную рыбину, дети будут трогать ее за глаза, за стол сядет вся семья, может быть, зайдут гости, будет шумно, и их день пройдет не зря.

Бир миллион, ики миллион! В переходе мы беремся за руки, чтобы не потеряться в плотной базарной толпе, и вверх по лестнице выплываем на набережную к большой мечети. В эту же секунду как в хорошем кинотеатре с Dolby surrоund раздаются первые звуки молитвы, и она растекается над огромной кричащей толпой и водами Золотого рога. Ай-яяя! Наши тела обмякают.

- Держитесь за кошельки, - кричит нам Попугайчик. Его уносит от нас людской поток, но он набирается сил и плывет против течения к притихшему Нифу.

- Куда идти?!

Мы как маленькие дети хватаемся за своего Попугайчика. Я не уверена, что ему все это нужно, но он наконец выводит наш отряд в нужное место. Ведь его любимая хотела сделать покупки, а чего хочет женщина, того хотят Боги.

ххх

Тигра почти бежит по улице в поисках недорогой забегаловки, голод настигает ее как-то особенно быстро, а к нам еще только подкрадывается. Мы теряем Тигру из виду и ускоряем шаг. Вот оно, спасительное окошечко. Там внутри, окунувшись в тесто, жарятся морские прелести. Макрель, форель, креветки, кольца кальмаров. Все можно съесть не отходя от кассы или унести в коробочках домой. Для Тигры уже варятся в масле тушки форели. Процесс приготовления пробуждает дьявольский аппетит. Увидев четверо голодных женщин, повара начинают галдеть между собой и суетиться, не спуская с нас глаз и не снимая улыбок со своих лиц. Мы набираем заветных коробочек с собой, а одну с креветками раздираем в клочья, не успев отойти и на метр от окошка.

Развернув в номере свою коробочку, Тигра обнаруживает бумажку с именами и наспех записанными телефонами.

- Что это?! Ахмед! Который из них Ахмед?! Я просто улыбнулась, чтобы мне скорее поджарили рыбу! И что теперь, мы можем заказывать еду на дом или Ахмед решил, что мы будем встречаться с поварами?

- Тигра, просто у нас голодные глаза. Твой Ахмед поступил как турецкий джентльмен.

ххх

Подруги уходят в поисках скамейки, чтобы выпить чаю, здесь в маленьком парке его разносит быстрый сухонький мужичок, и на несколько минут я остаюсь одна на площади перед Айя-Софией.

Как мы с ней похожи. Круглую Айю-Софию турки со всех сторон обставили своими членами-минаретами, и христианская моя сестра стала мечетью. Сейчас она не действует, и уже не понять, может, она так и осталась христианским храмом, окруженным минаретами. Значит, плохая из нее вышла мечеть, раз она теперь не действует! И все-таки именно Айя София – символ Стамбула.

Наверно, нас тоже можно обрабатывать как угодно, накидывать на нас черную тряпку и учить чужому языку, но мы навсегда останемся бестолковыми русскими – ни туда и ни сюда. К счастью или к сожалению, ведь нам так хочется быть здесь своими и впитать в себя все без остатка – древнее подземное водохранилище, вывеску дешевой уличной кафешки, женскую покорность, за которой прячется улыбка крокодила, теплые будни, айран и грудные голоса мужского турецкого хора.

Ночной Стамбул

…Стамбульский аэропорт. Мы теряемся в огромной женской толпе. Со всех сторон на нас давят чужие тюки, неподъемные сумки, сытые раздувшиеся чемоданы.

Девчонки, у вас много вещей?

То и дело на нас пытаются списать часть чьего-то багажа. Мы не возражаем. Но разбросать такую толпу соответственно местам и самолетам не предоставляется возможным, и нас четверых перекидывают из самолета в самолет.

Девчонки, скорее сюда. Полетите этим рейсом. Гид или кто это, не знаю, «распределитель» туристов и «мешочников» по самолетам, машет нам рукой.

Где ваш багаж? Скорее. Я спрашиваю, где ваш багаж??!

Мы растерянно озираемся по сторонам. Действительно, где наш багаж? Рюкзачки со всем личным скарбом вроде за спиной. Нафа неуверенно вытягивает вперед пакетик, где лежит только что купленный чай:

Вот! Багаж!

Вы шутите?? Это все? Быстро за мной!

Мы устремляемся за своим командиром. Кажется, мы что-то сделали не то. Только сейчас доходит: другие успели как следует затариться! А зачем еще люди ездят в Стамбул? Вот стоят девчушки нашего возраста, в новых дубленочках и с большими сумками. И время они провели, наверно, не хуже нас. Вон им кто-то машет.

Девчонки, хорошо отдохнули? Вещи с «карго» отправляете? Или все дни на экскурсии потратили?

Это за нами наблюдает какая-то тетка из толпы.

Мы уже не знаем, что говорить. Наверно, нам просто не хватает любви. Но не нам же одним?

Надо иметь тысячу глаз, чтобы смотреть и наслаждаться красотой тканей, золотыми и серебряными сокровищами, драгоценной парчой, разнообразным оружием, бесценными щитами и стальными мечами, каменьями, вправленными в кинжалы, превосходными луками, ножами с рукоятками чистого золота или усыпанными драгоценными каменьями, не говоря уже о златотканых материях – атласе, бархате, камке, плюше, разнообразной пестрой тафте, шерстяных тканях, плащах, а также драгоценных камнях, крупных жемчужинах, благородных каменьях и еще многих невиданных и редкостных вещах, которых в мире не найдешь, а здесь их полным-полно и продаются они во множестве и изобилии, и какого товара ни пожелают – там найдут. В первом отделе были золотых дел мастера, ювелиры и другие искусные и сведущие ремесленники, каких в других странах вовсе не встретить, ибо о чем бы ни помыслил человек, чего бы ни пожелало его сердце, он там у них найдет. И изумруды и рубины величиной с яйцо, алмазные перстни и чаши, и не знает человек, что ему купить или на что смотреть.*

Мы садимся на свои места. Сейчас хоть посмотрим сверху на город. Помню с прошлого раза, что это очень красиво, ночной Стамбул, освещенный огнями. Ниф-ниф ерзает на стуле у самого окна, она вообще не успела ничего посмотреть за эти четыре дня. Самолет резко взлетает, мы вытягиваем шеи, чтобы получше разглядеть светящийся рисунок улиц и мечетей.

Крыло самолета тихо и уверенно перекрывает нам обзор. Мы продолжаем молча сидеть в той же позе, не желая верить своим глазам. В этот раз мы не оделись и не полюбовались городом. Но часть сердца опять оставили там. Не могу понять, то ли человеческое сердце такое большое, то ли наши внутренние органы обладают свойством регенерации, как хвост у ящерицы, то ли мы скоро станем совсем бессердечными?

Симбиоз

Наконец заканчиваются новогодние праздники. Нет ничего тоскливее обязательной готовки в предновогодний вечер. Дома я – застывшее Чучело на палке, заржавевший Железный Дровосек. Жизнь обретается где-то в других местах. Поспешно замешиваю тесто для пиццы и нарезаю вареные овощи для оливье. Утомление приходит после боя курантов и первого обязательного бокала шампанского. Со Славиком мы утыкаемся в телевизор, так как он считает, что это лучшая форма отдыха, и новогодняя ночь - не исключение. Все праздники я с нетерпением жду, когда наконец выйду на работу. Не супер, но уж лучше, чем дома.

В прошлом году я плакала по несколько раз в день, каждый раз после выхода новостей. Мне казалось, что война в Ираке перекинется на Турцию и поглотит весь Восток. Этот год выдался спокойным в политическом плане, только мне совсем не хватает денег. Я умудряюсь найти себе еще несколько подработок и раз в неделю не без удовольствия пересчитываю хрустящие зеленые сотки, а потом прячу их между страницами толстой книги. Это мои маленькие зеленые окошки с видом на вечернее море с тонким месяцем, большие звезды и прочую дешевую романтику.

Я хотела бы выезжать на великосветские балы, как это делали мои предки, закутываться в пушистые меха и затягивать корсет покрепче. Я бы поддержала любую беседу на французском, и, изящно обмахиваясь веером в ложе, спорила бы о преимуществах железной дороги и о том, чей голос лучше.

Вместо этого я который час тяну пиво в забегаловке в компании турков-строителей.

Я, правда, умудряюсь прочитать им стихотворение Жана Кокто в оригинале. Они не понимают, но слушают с удовольствием. Оказывается, в Москве полным-полно турецких кафешек, а самих турков еще больше. Играет заезженная кассета с турецкими хитами, которую мы сами же и принесли сюда. Ниф-ниф в сотый раз показывает фокус с сигаретой, а Иа взахлеб рассказывает о том, как нам понравился Стамбул. Ее не смущает, что они с Нифом город так и не посмотрели. Зато в Москве потом почитали путеводитель с картинками, главное, атмосферу уловить успели.

Мы быстро «крестим» своих друзей всякими прозвищами. Анечка, Петенька, Шапка, Электрик, Галстук и Танцор, имя им легион.

Волею судеб они стали нашими неизменными спутниками, и вместе мы спасаемся от одиночества в паузах между нашими рейсами. Давно уже никто не относился к моим пожеланиям и капризам так внимательно. Давно так никто не радовался этим детям солнца, замерзшим в наших снегах. Кажется, в природе это явление называется симбиозом.

Правда, романтики с ними в Москве – никакой, здесь не плещут волны, не горят тысячи звезд над головой, они уже не поют и потуже заворачиваются в свои дубленки.

Маха.

Мы не дожидаемся июня и срываемся в последние майские дни. Я прилипаю к окну самолета, и не отрываясь, смотрю на проплывающие подо мной горы и аккуратные разноцветные квадратики полей. Я уже расплющила об стекло свой нос, как в детстве, когда мы с мамой ездили на юг, и я не отрывалась от окна поезда, пытаясь удержать на последнее мгновение ускользающие из виду мосты и речки. Сколько мне сейчас лет? Не знаю. Через полчаса жизнь начнется с нуля.

Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит как тень?

И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?

Мы заходим на большую дискотеку. Вид проходящего мимо чероноволосого парня с каре вызывает у меня болезненные воспоминания. Мне кажется, что это мой Маугли. Но нет, точно не он. Мы садимся за столик, я чуть не плачу. Не могу смотреть на эти похотливые лица смазливых мальчишек и стареющих турков, в чьих глазах сквозит жесткий расчет. Я хочу только одного - не пожалеть о деньгах, затраченных на все это действо и доставшихся мне не самым легким путем. На них можно было купить не самую плохую подержанную иномарку.

Но я предпочла пару глотков свободы.

========================================

Мое тело – Босфор

Девушки постепенно расходятся, и я остаюсь на танцполе одна среди турецких парней. Впрочем, действо на этих десяти квадратных метрах идет по своему сценарию. Уже пару часов я участствую в собственном дележе. Танцпол делится на враждующие зоны, группы и независимых. Попытка одного тщедушного эркека одним махом перескочить длительное соперничество оканчивается неудачей: слишком явная низость интересов. Я убегаю, и отсиживаюсь за столиком с подругами.

- Там есть еще один, кажется, симпатичный.

- Мы заметили. Только с ним какая-то беда. То ли сумасшедший, то ли обкуренный.

- Мда, я тоже не пойму. Танцует странно. И зрачки как блюдца. Он, наверно, немец. Не может же турок быть блондином!

Он принимает меня за немку: моя футболка заполнена иностранными надписями. Ко мне подошли его друзья, что-то спросили по-немецки.

- ???

- …

Пауза. Замешательство.

Я спрашиваю по-английски: ты – немец?

Он удивлен. Смеется.

Я – турок.

А я – русская.

ххх

Сон в летнюю ночь: принц на белом коне.

... И три орешка для золушки.

Маха приезжает за мной на белом авто. Я вижу все в дымке сказочного тумана. Смотрю на него во все глаза и не могу насмотреться. Я – с первого взгляда влюбленная кошка, я пью сладкий вечерний воздух, летящий мне навстречу. Ради этого мгновения стоило родиться на свет!

Лучшие друзья девушек – турки, а не бриллианты.

…и среди людей есть прекрасные порождения горячего солнца, и у них есть много чудесного.

Маха спокойно и сосредоточенно ведет машину, по всей видимости, его нечасто пускают за папин руль. Махе двадцать два, у него огромные серые глаза и рыжеватая щетина, оставленная по моей просьбе: это так эротично.

- Взгляни, луна восходит неслышно, как кошка.

- Ты моя милая кошка.

Я тормошу его светлую шевелюру, весь мир – для нас. Мы едем по пустой дороге, упиваемся покоем и внутренней дрожью. Сегодня нам предстоит познать друг друга.

Мы пьем пиво в ресторанчике на берегу реки, а потом бродим по Манавгату. Наш конечный пункт – пансион, где мы сможем наконец уединиться. Пока Маха спрашивает про комнату, меня просят показать паспорт. Я пожимаю плечами, разумеется, я не хожу на свидания с паспортом, где написано, сколько мне лет.

- Вам хотя бы есть шестнадцать? Ей больше шестнадцати лет?

Маха молча кивает, а я не могу прийти в себя. Это шутка? По крайней мере, близорукость среди турков встречается редко. Или это стандартный вопрос, или рядом с Махой я помолодела лет на пятнадцать. Да это и в самом деле так.

Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне, он пасет между лилиями.

Откуда в них столько страсти? Похоже, что солнце способно напичкать сексуальной энергией даже ящериц. Мы занимаемся любовью до утра, и это нисколько не утомляет нас. Мы заново рождаемся с восходом солнца. Одно я понимаю точно: мужскому члену обрезание очень к лицу. Он как уродина после пластической операции, которую уже не узнать. Гадкий утенок, превратившийся в лебедя. Это деталь божественного орнамента, он красивее и крепче, чем вместе взятые колокольни и минареты.

С утра мы неизменно собираемся в нашем апарте: Иа, Ниф и я. Любовь – любовью, а друг без друга мы начинаем скучать. Отпустить друг друга можно на день, но не больше.

- Кофе все будут?

Мы с Иа переглядываемся. Ниф в роли хозяюшки – зрелище необычное. Видимо, она хорошо провела ночь. Ниф улыбается вовсю, читая наши мысли.

- Вчера Полоска устроил чистку в моем мобильнике. Посмотрел все входящие, все исходящие, само собой, там одни мужики, все номера, где были турецкие имена – стер. Потом говорит: а я где? Где тут написано Мемет? Я думаю, как ему объяснить, что он записан под именем Полоска. Тут он звонит на мой телефон и там определяется: Poloska.

Мы искренне веселимся. Это первый случай раскрытия наших кодовых кличек.

- И что он сказал?

- Спрашивает меня, что такое полоска. Я ему объяснила, что в тот день, когда мы познакомились, он был в полосатой кофте. Ну и само как-то к нему прилипло.

- А он?

- Сидел полчаса задумчиво, мотал головой и повторял: Полоска. Полоска. Полоска! Надо же, Полоска. Короче, он всем своим рассказал, и через час все его звали Полоской.

- Ты его успокоила?

- Еще как, мы первый раз не поссорились!

Ниф наливает нам по второй чашке. Свет не в любви, где слишком много недоразумений, он в нашей дружбе и свободе.

Мы сидим довольные, уставившись в телевизор. Наш КРАЛ - никакой информации, только музыкальные клипы. С пустой головой можно просидеть несколько часов, разглядывая крашеных турецких красавиц, поющих и томящихся, и это не будет потерянным временем. Кстати, на улице такие красотки не встречаются, они как будто живут все вместе на какой-то музыкальной горе и не спускаются к простым смертным.

- У нас красивые женщины только в телевизоре, - смеется Маха.

Открыв рты, мы просматриваем горячую десятку. С каждым годом прогресс все заметнее, усатые мужики все меньше горланят посреди поля, прижимая руки к своему большому сердцу, теперь клипы пестрят маленькими историями, появились стиль и модные прически. Новая песня «хай-хай» Nazan Oncel превосходит все ожидания, ее клип снят в мексиканском стиле под «Фриду». Умная, восточная и одинокая женщина на фоне песочной стены, огромный красный цветок сидит в ее черных волосах. Назан сама сочиняет тексты, и на подпевках у нее сам Таркан.

О н и быстро набираются опыта, и их стремительность пугает. Голоса и таланты у них в избытке, и обертка уже не хуже. Если смотреть только телевизор, и х идея войти в Европу не покажется такой уж сумасшедшей.

У Махи странно блестят глаза:

- Знаешь, что такое can - джан?

- Конечно. Душа!

- Я сегодня слушал новости. Канцлер Германии сказал, что вдохнет в Европу душу!

- Шредер? Ну и что?

- А то, что эта душа вдохнется, когда Турция войдет в Европу! Значит, все уверены, что душа – это мы! Anladin mi?

Маха горд. У него несколько родственников живет в Германии, сестра и ее муж, они врачи. Маха смог бы их часто навещать.

- А жить там не хочешь?

- Не знаю! У каждого есть Судьба. Если мне суждено жить там – уеду, а вообще мне и здесь неплохо.

Двадцать лет назад Бродский лишил будущего эту «черноглазую, зарастающую к вечеру трехдневной щетиной часть света». Он обнаружил в Турции только незавидное, третьесортное настоящее трудолюбивых, но ограбленных интенсивностью истории этого места людей. «Больше здесь уже никогда ничего не произойдет, кроме разве что уличных беспорядков или землетрясения». Поэт, целиком погруженный в себя, не знал, что бывает «восточное чудо», он вообще не верил в чудеса. Он нашел здесь край мертвых, а мы-то с того света ездим сюда как в страну живых.

Здесь и правда каждый видит то, что хочет, и Турция здесь совсем ни при чем. Мы просто заглядываем внутрь себя, такие зеркальные тут везде стенки.

Но какой-то легкий налет обреченности здесь действительно слышен.

Встречи с бывшими богами

Никто не умеет ждать как они. Месяц, год, два – как будто там другое ощущение времени. Они встречают тебя, и, кажется, что время и не проходило вовсе, а был только длинный-предлинный сон, похожий на разлуку.

Разругавшись с Махой, героем своего романа, я пребываю в хорошем настроении. Пути открыты, мы свободны. Мило помахав ручками вслед укатившей машине, мы, не сговариваясь, спускаемся к нашей дискотеке. Почти четыре ночи, разумеется, там уже закрыто. Лунный свет заливает сквозь большие стекла столики и танцпол, на котором мы не раз вымещали вселенскую радость. Мы и сейчас не прочь огласить этот мир счастливыми первобытными криками. Чья-то тень отделяется от стены и издает изумленный возглас. Это друг нашего Цыпочки, к которому мы, собственно, и шли. По другу явно плачет логопед, и мы, опять не сговариваясь, мысленно обозначаем его Логопедом. Мы ужасно проголадались, и поочередно едем в местную «Чорбу» на логопедском велосипеде.

При нашем появлении в «Чорбе» мгновенно происходит нечто невероятное. Я вижу чье-то знакомое лицо. Этот человек кому-то звонит, увидев меня. Говорит «Она здесь», но не договаривает, потому что где-то т а м бросают трубку. Через минуту к кафе подлетает мотоцикл, и с него спрыгивает мой Маугли в светлом костюме. Увидев меня, он сначала застывает на месте, но спустя мгновение мы бросаемся друг к другу в объятия. Мою безумную радость сменяет поскребывание совести. Я смотрю на него и отвожу взгляд. Его глаза сияют от любви, и это становится мучительно. Ему делается больно сразу после первого вопроса.

Вы когда приехали? Вчера?

Нет. Две недели назад.

Бедный Маугли. Ты не можешь поверить, что я уже давно здесь, но не нашла тебя.

Ты даже не звонил мне!

Я ждал тебя. Я знал, что ты приедешь.

Ты все равно рад. Ты уже понял, но готов на все закрыть глаза. Я могу сомневаться в чувствах собственного мужа, и всех, кто меня когда-либо любил, но только не в твоих. Достаточно взглянуть на тебя теперь, спустя год. Перед тобой мне вдруг становится стыдно. Только сейчас я понимаю, что это и была любовь. Ты мой мальчишка. Твоя взяла. Ты оказался сильнее. И тебе не хватает только нимба над головой.

Беги, возлюбленный мой, будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических.

Тем временем в кадре происходит перемещение фигур, произносятся какие-то слова, и тут выясняется, что наш Логопед – двоюродный брат моего Маугли. А ведь и правда чем-то похожи, только Маугли, наверно, вобрал в себя все семейное простодушие, а этот – все ехидство. Я в тупике. Логопед победоносно сверлит меня своими хитрыми глазенками, из чего следует, что не позже чем через час Маугли будет знать все о своей любимой. А пока Логопед в недоумении.

Так это о тебе мой брат рассказывал целый год? По тебе сходил с ума? Из-за тебя подрался, разбил лицо, из-за тебя вернулся сюда работать? Он говорил о тебе каждый день. Или каждый час.

Как видишь.

ххх

- Tamam canim sen ne konusmak istiyorsun?

Маугли останавливается, пораженный моим знанием турецкого. В прошлом году я и двух слов не знала, а теперь болтаю с ошибками, но зато как уверенно!

- Почему ты стала так холодна?

Он делает вид, или вправду не понимает, где и отчего я так поднаторела с языком.

Я смотрю на него с недоумением.

Мы молча доходим до бара «Черная лошадь», где он работал в прошлом году.

- Пить что будешь?

- Ничего не хочу.

Ниф заказывает пиво. Маугли задумчиво качается на стуле, ковыряя в зубах, и с трудом сдерживает слезы. Я стараюсь не смотреть на него. Ниф пожирает меня глазами.

Приходит Тэфик, старый друг Маугли, и все вместе мы бредем к морю.

Ниф от нечего делать уединяется с Тэфиком, а мы с Маугли смотрим с лежака на звезды.

Это всегда так грустно, встречи со своими бывшими богами.

Мы расстаемся на рассвете.

Молитва переливается всеми цветами в разреженном воздухе утра. Если здесь не будет утренней молитвы – солнце, наверно, не взойдет.

Я выхожу на боковой проулок наших апартов, откуда с высоты открывается вид на весь поселок, мечеть и далекие горы, самовольно разделяющие небо и землю. Мои ботинки полны песка. Мне надо прийти в себя. Терпеливо жду, когда из-за гор появится солнце. Проходит, наверно, полчаса или больше, прежде чем на горизонте проступает долгожданная краснота. Я стою на разбитых ступеньках земного шара. Мир безмолвен, слышно даже, как молчит воздух. Красный круг вводит меня в оцепенение и переставляет мои полушария.

Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце.

Люди спят в неправильное время. Не знаю, смогу ли теперь заснуть. Я не умею любить так, как умеют другие.

Ноги сами приводят меня к «Чорбе», где работает Маугли. Мне необходимо с ним объясниться. Вижу его издалека, он тоже замечает меня, и пока подхожу, оба успеваем покрыться красными пятнами.

Я уже вторые сутки жду тебя, даже не ложился спать.

Слушай, я хочу тебе объяснить. У меня есть друг, поэтому и не пришла. Откуда мне было знать, что я тебя опять встречу??

И дураку понятно, что у тебя кто-то есть. Оставь его!

Как это оставь? Он что, игрушка? И не собираюсь.

Почему? Ну почему? Почему-ууу? Ты же любила меня!

И сейчас люблю. (Что я говорю?)

Я прощу тебе, прощу!!!!! Не могу без тебя жить…

Это единственный человек на свете, который говорит только правду. Он плачет, смотреть на это невыносимо. Какого черта мне потребовалось объясняться, сплошной садомазохизм. Дура, идиотка! Ну хоть брось этого Маху! Глупо, глупо, ничего уже не вернешь. Не хочу ходить кругом виноватой, покрываться пятнами и морочить тебе голову.

Как его зовут?

Неважно.

Как его зовут, я спрашиваю?

Какая тебе разница?

У него что, нет имени?

Есть! Махир!

Маугли как-то недобро усмехается. Это имя по-турецки означает «умелец». Лучше бы уж Маху назвали как-то по-другому.

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою, ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность, стрелы ее – стрелы огненные, она – пламень весьма сильный.

Я пытаюсь дотронуться до него, но он уворачивается. Потерянные, мы сидим на парапете напротив «Чорбы».

Я ухожу. Больше меня, пожалуйста, не жди.

Черт, даже если бы я лучше знала язык, мне бы просто помолчать! Я встаю, Маугли продолжает плакать, и тут я не выдерживаю, превращаюсь в мегеру:

Что ты мне все про любовь, про любовь? Сколько я в прошлом году истратила денег, ты знаешь? Ты знаешь, чего мне стоили все эти встречи с тобой? А кто покупал билеты к родителям на мои деньги? Что ты теперь плачешь?

Он взрывается.

Да я знаю, знаю, знаю! Прости меня, прости. Я был идиотом, глупым мальчишкой! Но сейчас все по-другому! Я изменился, у меня есть хорошая работа. У нас не будет проблем с деньгами! Только вернись ко мне!

Поздно.

Я ухожу, оставляя его одного, сидящим на обочине дороги. Он спрятал голову в коленях, чтобы никто не видел его слез. Что бы я ни сказала, правда все равно будет на его стороне. Потому что на его стороне любовь.

Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее.

Еще несколько ночей не могу спать, потому что знаю, что он меня ждет. Сидит в своей Чорбе, опустив голову, и ждет. Сердце в груди разбухает до исполинских размеров, как резиновый мяч, и мешает дышать. Я не могу заснуть. Пять утра. Вижу, как он пишет мне сообщение. Я жду тебя. Я жду тебя. Приходи. Включаю телефон, и тут же читаю, все слово в слово. Когда написано? 5:00. Только что. Маха мирно сопит рядом. Мне хочется выпрыгнуть из кровати и бежать, лететь к своему Маугли. Но почему-то не делаю этого, хотя мне никто не мешает. Это только жалость, и все снова получится глупо и жестоко.

Аллергия

Иа тем временем затевает поездку в Анкару: после отъезда Чулка домой она тоскует и подолгу молчит, что совсем на нее непохоже. Мы с Нифом только скорбно переглядываемся. В шутку она пишет Чулкам, чтобы встречал ее в Анкаре, где он живет с женой и детьми, он отвечает, приезжаааай, приезжаааай. До отъезда в Москву осталась пара дней. Иа едет на автостанцию и покупает на вечер билет, с утра она уже будет в Анкаре. Мой опыт с далеким аулом, видно, был не напрасен: теперь турецкие дали – для нас не преграда. Пути открыты, было бы ради кого их преодолевать.

Любовь с Чулком во многом изменила нашу Иа, она стала избегать ночных дискотек и после часа норовит юркнуть в постель, сославшись на усталость или головную боль. Мы с Нифом преграждаем ей дорогу, почти насильно вытаскивая ее в злачные места. В этих случаях она сидит всю ночь за столиком, пока мы танцуем, и тихо напивается, если позволяют финансы, или спонсоры, которым, несмотря на все вложения, так ничего и не обломится. В былые времена Иа с Нифом могли бы подрабатывать аниматорами: они танцевали клубные па, стучали деревянными ложками, как турки, прыгали, скакали и пели песни, так что народ в баре не расходился, а бармены приносили им напитки уже за счет заведения, которое благодаря подругам подсчитывало барыш.

На следующий день Иа возвращается и рассказывает, как Чулок в течение всего дня возил ее по Анкаре, пытаясь найти место, где им двоим перекантоваться, но его друзья, которые обещали помочь, все как один выключили телефоны. Иа заявила, что между проституцией и любовью есть небольшая разница, и купила обратный билет. Ссора окончилась обоюдными слезами при прощании, и Иа вновь погрузилась в тоску.

В последний день мы все плывем в Аланию на яхте. Нас штормит после вчерашнего, и капитан приносит нам то таблетки, то кофе. С ростом пигмея ему рассчитывать, конечно, не на что, но мы с Нифом активно проявляем симпатию к нашему карлу: он такой услужливый. Пусть немного посидит рядом и подержится за коленочку. Если мужчина старается, ему можно простить и рост, и многие другие дефекты во внешности…тем более, когда так ласково светит солнце, и мимо проносятся пляжи, скалы и водопады.

Тигра внизу, как всегда, плечо к плечу с Германией. Она не пропустит случая потрепаться по-немецки, и каждого бюргера она готова расцеловать только за то, что тот правильно выговаривает «энтшульдигэн». Вот и сейчас она не может оторваться от голубоглазого Патрика, и тот совсем немолод. Но Тигра мило воркует, разве разница в возрасте – не лишний повод к притяжению полов? Когда мы причаливаем и Патрик наконец встает, Тигра с ужасом замечает, что ее милый собеседник едва достает ей до груди. Похоже, сегодня нас атакует целый отряд карлов! Но если нас с Нифом это не пугает – любой из них почти одинакового с нами роста, то для высокой Тигры это полная низость. Пока бросается якорь, мы с Нифом, как ни в чем не бывало, рассовываем по карманам телефончики наших новых друзей: стрелка на вечер как будто забита, и мы вовсю киваем головами и улыбаемся. Конечно, позвоним. Конечно, увидимся.

Сойдя на берег, я неожиданно сталкиваюсь со Шляпой. От испуга меня бьет током, но я успеваю быстро исчезнуть в толпе. Какой он стал страшный и сутулый! Бедная Шляпа стоит на месте, ничего не понимая. Кажется, он не заметил меня, но понял, что что-то произошло прямо перед его носом. Да, он же говорил, что собирается работать в Алании. Я все еще не выпускаю его из виду, хотя уже далеко, и нахожусь в безопасном месте. Шляпа, как животное, крутит носом перед собой и… замечает плывущую невдалеке Тигру. Он кричит, еще и еще, но Тигра не верит, что кто-то будет выкрикивать ее имя на побережье Алании. Она гордо ступает дальше и даже не поворачивается. Шляпа низко опускает голову. Он решает, что с ним не хотят разговаривать, а, может, что обознался.

Это была Шляпа, говорю я Тигре. Волосы у меня стоят дыбом.

-Да ты что? Я бы хотела его увидеть! Он был такой душевный…

Вечером мы сидим в баре, как обычно выжидая 12-ти, когда у нас откроется второе дыхание и мы сменим точку: турецкие дискотеки – это наши 1000 и одна ночь.

Маха на редкость спокоен и добродушен, его любимая рядом, а к Нифу приставлен очередной претендент на ее тело. Предыдущие пять, предложенные Махой, были с возмущением отвергнуты. Даже у Нифа иногда случаются приступы нелюбви. Худой высоченный Эртекин пытается завладеть ее вниманием. Мы с Махой лениво посматриваем на них, потягивая золотой Эфес.

- Ниф, посмотри на того, в желтой футболке.

- На кого? На того урода?

- Нет, вон, пританцовывает у стойки.

- А. Симпатии-ичный! Попка у него ничего.

Я всегда удивляюсь, как это Ниф замечает «попки» у мужиков, стоящих к нам лицом.

- Ну а что мне смотреть, сейчас бесполезно! Ну какого черта Маха своего братика мне притащил? Он его что, десять лет в лицо не видел? В следующий раз пусть приносит фотографии всех своих братьев, буду по фотографии выбирать.

- Так он же тебе показывал его на фото! Забыла?

- Да ты что, того я помню! Он был еще ничего!

- Да точно этот, только ракурс был удачный.

Слава богу, русский здесь мало кто знает. Можно свободно обсуждать кого угодно, сидя на коленках у своего любимого.

- А желтенький-то, желтенький наш - смотри как танцует!

В это время гарсон в желтой футболке, воспользовавшись паузой между заказами, выделывает ловкие па, привлекая к себе всеобщее внимание. Желтая футболка горда собой, ее никогда не мучат сомнения. Все-таки турки потрясающе пластичны. Мы с Нифом смотрим как завороженные, не в силах оторваться от магических движений мужского тела.

Ниф вдруг срывается и бежит к стойке. Эртекин встревожен. Он обхаживает Нифа словно курочку, а она и не смотрит на него. Но Ниф скоро возвращается довольная. Я заказала «bu aksam olurum», а еще Мустафу Сандала!

Плевать она хотела на своего петушка. Музыка нам дороже! В прошлом году «Bu aksam olurum» - «этим вечером я умру» мы напевали повсюду. Эта песня унесла немало жизней по всей Турции. Правда это или нет? Кто-то нам сказал, что ее якобы даже запретили запускать по ТВ и радио. Если правда, значит, турецкие мужчины чрезвычайно чувствительны и даже склонны к суициду. «И никто меня не остановит…» Нам легко понять самых сентиментальных, в Москве мы сами близки к крайностям, слушая эти песни под аккомпанемент дождя или злобного ветра за окном. Но не здесь.

Здесь у нас три счастья – музыка, море и мужики.

Транспортабельно только первое.

Наступает долгожданный момент, и мы решаем, куда ехать. В «Lighthouse» дорого, в «Titanikе» сегодня мало народу, «Valentino» надоел, давайте в «Lagyny».

…Мы сидим в облаке турецкой музыки, счастливые и безвольные.

Джин–вишня усиливает эффект погружения.

- Знаешь что? – я вытаскиваю Нифа из благостного состояния, - мне кажется, мы часто бываем несправедливы к своим мужикам.

- Ты с ума сошла?

- Ну смотри, если по московской улице идет модно одетый парень, он у нас кто будет?

- Кто?

- Пижон, вот кто!

- И что? – Ниф никак не хочет утруждать себя размышлениями.

- А здесь модно одетый парень так и будет модно одетым парнем!

Ниф смачно выпускает последнее облачко дыма и тушит сигарету с таким многозначительным видом, что никаких слов уже не нужно. Как можно думать з д е с ь о наших соотечественниках?

С открытыми ртами мы наблюдаем как о н и плещутся в своей музыке и культуре, не отделяя ее от жизни. Они любят свои песни и с удовольствием танцуют свои народные танцы. Мы бросаемся поддержать Halay – национальную «дорожку». А что если в Москве, в ночном клубе кто-нибудь начнет отплясывать русские народные… и как это вообще выглядит?

Желание слиться с живыми еще традициями в нас также велико, и мы принимаем в себя все, чего нет у нас. Ниф оживляется:

- Ура, наша любимая! Sefarad!

Под легкие барабаны Osman aga выходят мужчины. Их танец похож на танец птиц. Это апогей нашего счастья, первобытный восторг, это лучше, чем влюбленность или секс. Даже через двадцать лет мы сможем также смотреть на танцующих мужиков, молодых и старых, худых и полных, одинаково подвижных, полных юмора, радостных от своей общности, веселых без вина.

Насквозь пропитанные турецким потом, мы начинаем без труда говорить на чужом языке, повторять мимику и сносно относиться к аллаху. Мы начинаем любить до безумия их песни и танцы, а через них – всю Турцию без остатка.

Как и должно быть в истинной любви, мы легко прощаем этой стране все ее недостатки.

Не надо Таркана, его и в Москве слышно, хотим Athena, Serdar Ortac ve Gulsen!!!

Как-то я спросила Власю:

- Слушай, а что по-твоему в песне важнее? Текст или музыка?

- Душа, - без запинки ответил он.

Наверно, и правда, то, что нельзя сказать словами, можно выразить в песне.

Я вспоминаю это сейчас, слушая, как без остатка выкладывает всю свою душу Kayahan. И вынимает без остатка всю мою.

Турецкая культура еще не успела превратиться в тяжеленный кирпич, который давит на психику. Конечности наших ашкымов, аркадашей и джанымов не отдавлены многотонными памятниками писателям, космонавтам, вождям и генетикам. Они действительно любят жизнь! Оттого их песни такие жизнеутверждающие и так притягивают нас, детей подземелья, выросших совсем без солнца.

Под своими солнечными лучами они играют веселые свадьбы и ставят памятники Апельсину, Помидору и Баклажану.

Честно говоря, мне всегда был неясен смысл нашей поговорки «простота хуже воровства». Ну чем простота хуже?!

ххх

Прощание с Махой выдается тяжелым: нас трясет как в лихорадке, он стоит с красными глазами и не может произнести ни слова, я тоже не в силах ничего произнести, и со сведенной челюстью выгляжу не очень. Особенно когда пытаюсь отвечать на вопросы девушки, оформляющей багаж. Я открываю рот, нервно вытягиваю губы, а поскольку не слышно ни слова, трясу головой, как ослица. Приходиться смириться с тем, что нас принимают за глухонемых.

Оказавшись дома, я рыдаю, закрывшись в туалете. Славика нисколько не удивляют мои покрасневшие глаза. Без сомнения, это аллергия на московскую пыль после стерильного восточного воздуха.

«Эйлюль»

Два месяца проходят в мучительном ожидании второй серии. Телефон бибикает беспрерывно, не успевая за одну секунду переместить все тяготы разлуки, клятвы и боль из одного сердца в далекое другое. Фразы становятся все более изощренными, признания все более откровенными. Повторяться нельзя, повторение подобно смерти: иссякли слова, значит, угасли чувства. Но они не иссякают (вот замечательный способ учить языки!). Оказывается, что sms – виртуальная реальность, в которой можно ссориться, мириться, доводить друг друга до умопомрачения и даже заводить детей.

Жара сменяется дождем, подсаживаюсь на ежедневное пиво, которое помогает забыться вплоть до ночных сновидений. Каждый раз краснеющее к вечеру небо означает только то, что вожделенный «эйлюль» приблизился еще на один день.

Я погружаюсь в электронную любовь. Так умеют писать только восточные люди, у которых само только имя означает восход, бесконечность или что-нибудь еще. Турки поэтичны при всей своей расчетливости, и наше сознание, заточенное в квартирной коробке три сезона из четырех, не способно вместить в себя их солнце и звезды, естественным образом вписанных в чувства.

Примерная дата вылета как будто случайно смещается на неделю пораньше, потом еще на пару дней. Накануне вылета я получаю от Махи какую-то глупую sms, мол, раз я еду в отель (сколько можно ему объяснять, что авиабилеты без отеля стоят у нас дороже, но то ли они тупые, то ли это и правда сложно понять), раз я в отель (причем только на первые два дня!), значит, я еду вовсе не к нему, а собираюсь отдыхать, и, как же так, без него? Боже, заявить так после стольких мук и признаний!!! Его сообщения час от часа все глупее и глупее, кажется, от ожидания и подсчета часов он понемногу он сходит с ума. Я злюсь и разочаровываюсь, пошел ты к черту! ах, не к тебе? ах, отдыхать, говоришь? ну, значит, отдыхать!!!!!!

Осенью, к концу сезона страсти как будто утихают, налицо усталость и чувственная бледность местных жителей. Это заметно уже в аэропорту по серым почти уже знакомым лицам таможенников. За лето курортной каторги и наших романов и эти успевают превратиться в импотентов.

В этом земном раю, сотканном из наших дождливых грез о синем море и высоких пальмах, напрочь теряются понятия стыда и греха. Куда они улетучиваются - непонятно, да и кто будет ловить их слабые тени? То, что немыслимо в каменных джунглях столицы, здесь становится совершенно естественным. Вся курортная политика изящно и незаметно подводит к тому, что все грехи наши остаются в прошлой жизни. В голове легко и пусто, а на душе спокойно.

И наше коронное “все позволено” - не оттого ли, что эти пальмы, песочек и синяя гора вдали - для нас своеобразная не-реальность, не-бытие, великая иллюзия, рекламный клип - потом, когда вдруг оказываешься под серым московским небом, в облаке торфяного смога - думаешь, а было ли это все на самом деле? Или все-таки приснилось?

Чтобы сменить место действия, мы останавливаемся в Авсаларе, где много баров и дискотек.

И уже на второй день несемся в свой Кумкой.

Встречаем шефа нашей морской кафешки & его друга, с которыми назначаем встречу на 22.00, Уура-мура из Лила-бара & его друга, к ним обещаем прийти к 20.00, Цыпочку, Полоску, забиваем стрелки на завтра….Не заходим ни к кому, потому что знакомимся с кем-то еще… Выясняем, что Маугли забрали в армию. Кажется, парню просто повезло. Потому что в этот раз мы напрочь забываем нажимать на тормоза.

Знакомо ли вам наслаждение скатывать камни в отвесную глубину?

В Турции срабатывает эффект супермаркета: идешь за молоком, а в конце концов наваливаешь тележку до отказа. Магия большого выбора. Протяни руку – и все твое. Так и в нашей волшебной стране. Едешь с твердым желанием валяться на песке и хранить верность достойному любимому. Не получается. Слишком легко все становятся твоими.

Может они все просто недостойные? Кто еще не знаком с их графиком: с глаз долой, из сердца вон, следующая! Но это будет неправда. Почти все наряду с проявлениями настырности или трусости хоть раз успевают проявить себя так, что впору каждого снимать в кино и делать героем Армагеддона, спасителем человечества. Мы умудряемся выжать из них вспышки благородства, смелости и бескорыстия. Наверно, т а к они ведут себя только раз в жизни. После нашего отъезда они становятся похожи на сдутые воздушные шарики.

Маха как-то подурнел и выглядит невзрачно, хотя я, конечно, безумно рада, я ведь в самом деле эти два месяца бредила нашей встречей. Он обнимает меня, и земля уходит из-под ног. Всю ночь мы раскачиваем маленький пансион в Манавгате. У немногих его постояльцев наверняка начинаются приступы морской болезни.

Ниф тем временем пропадает со своим Ботечкой (производное от бот-тура, то есть яхт-тура), любовью двухлетней давности, вернувшейся из армии. Она пока скрывает свой приезд от несчастного Полоски, чтобы не потерять никого. Помощь старых любимых нам необходима хотя бы для того, чтобы понять, где мы будем жить, покинув отель.

Мы дышим свободой, вдыхаем ее кубометрами, и пиво только усиливает ее вкус.

Замечаю, что с момента расставания у Махи заметно испортился характер.

Во-первых, мы больше не живем в отдельном двухэтажном апарте, который я снимала на свои деньги, а ютимся вдвоем с Нифом в одной комнате без телевизора и холодильника (зато с балконом и хорошим наблюдательным пунктом, это ему не понять), а своим «официальным» избранникам, Махе и Полоске, предлагаем либо спать у нас, либо снимать отдельную комнату, но уже на свои.

Во-вторых, я, кажется, забыла дома розовые очки, через которые я глядела на своего ашкыма. Я замечаю, что он невзрачен, глуп, худ и вообще как минимум два раза в день закатывает мне скандалы то по поводу нифовых друзей, то из-за какой-то смешной ерунды, не стоящей выеденного яйца.

Тем временем повсюду идет незримая борьба по окучиванию наших тел и сердец. Ботечка забирает нас на яхту и, не спрашивая нашего согласия, со своим шефом Полканом - парня зовут Волкан, ему 25, нос пуговкой - отчаливает от берега и до самого вечера нас катает, купает, кормит, поит, выкладывает на солнце и разогревает музыкой.

Весь день яхта в распоряжении нас четверых.

Полкан суетится, не зная, как угодить: в нашем распоряжении все напитки, от колы до виски, а на носу он накрывает столик со всевозможными фруктами и закусками. Мы садимся за стол, впиваемся в дыни, сок струится у нас по подбородку, а мимо проплывают счастливые берега: тут и там местные жители устраиваются на пикник, и мы машем им рукой, дети прыгают с дерева в воду и мы радостно улюлюкаем вслед героическим прыжкам. Собственно, я делаю вид, что всего лишь сопровождаю Нифа, однако никуда не скрыться от ухаживаний Полкана.

Он увозит меня на скутере до тихой заводи, где разводят рыбу, и дает потрогать мне скользкие рыбьи спины, а потом взвивается на своем скутере так, что я своим криком распугиваю всех рыб, в жизни не слышавших ничего подобного, и чтобы удержаться, я крепко обхватываю его сильное тело.

Ботечка в это время подробно объясняет Нифу, что у Полкана есть деньги, и если мы будем все вместе, то есть если я останусь с Полканом, то у всех все будет хорошо, если же я отвергну несчастного влюбленного, то и Ботечке с Нифом будет плохо, потому что денег нет ни у кого, гулять будет не на что, и вся надежда только на Полкана.

Ниф глубоко оскорблена.

Причем тут все остальные? Почему надо от кого-то зависеть? Но такова воля шефа, который распаляется час от часу, и пока не знает, как поудачнее ко мне пришвартоваться. Беда, да и только.

Маха звонит уже сотый раз и присылает тридцатую sms-ку, в панике разыскивая свою любовь, но любовь не отвечает на звонки. Полкан не кажется мне привлекательным, и я уже нервничаю из-за Махиных сигналов. Понимаю, что это глупо, но на обратной дороге вступаю в занудные переговоры с Ботей: мол так и так, ты же видел, у меня есть другой. Зачем мне твой Полкан? Мне Полкан не нужен. Ботя совсем не дурак, сплошной ум, честь и совесть, ему и не надо ничего объяснять, он кивает и идет к отвергнутому Полкану. Но тот не верит, что можно любить Маху, а его – нет. Он спускается ко мне и тут я молю всех турецких богов, чтобы мы поскорее вернулись туда, где уже можно встать на землю и куда-нибудь бежать.

Нас отпускают только при условии, что мы вернемся через час. (Мы долго ноем, что должны встретиться с Марусей, она здесь замужем за турком, это прикрытие на все случаи жизни). Я звоню Махе, мы интеллигентно встречаемся с ним в парке, а спустя полчаса заявляем, что должны встретиться с Марусей, которая у нас, как ты знаешь, замужем за турком, и мы, конечно же, останемся ночевать у нее в гостях.

Отметившись у Махи, мы лихорадочно соображаем, куда рванем, стрелок забито масса, но Ниф страдает по Ботечке и мы снова звоним своим мучителям-благодетелям. Они с милицейским взвизгом тормозят около нас спустя десять минут, и мы мчимся, не разбирая дороги, куда глаза глядят.

Только глубокой ночью мы наконец вздыхаем спокойно. Каким-то образом я отбилась от настойчивых проявлений полкановской любви, с ангельской улыбкой перенеся все на ближайшие времена, а Ниф, кажется, поругалась с Ботей из-за его условий и чужих денег.

Впервые чувствую дикую усталость от турецкого пыла, и даже наши любимые диско-пляски в уютной Лагуне не приносят удовлетворения. Я клюю носом над своим волшебным коктейлем с огоньками, персиками, обнаженными дамочками, попугайчиками и еще бог знает чем, но тут нам с широкой улыбкой приносят цветы. От кого? С вами хотят познакомиться. У меня нет никаких сил, хотя и любопытно, кто это приметил нас, таких замученных любовью и отдыхом. Чуть позже, позже, отвечаем мы, и забываем о неизвестных поклонниках.

Ниф встречает каких-то знакомых и на время уходит к ним за столик, я же продолжаю клевать носом, и в конце концов решаю уйти в одиночестве.

По дороге домой я отбиваюсь от наглого турка, который принимает меня за ночную бабочку, услышав от меня пару фраз на турецком. Нет, дорогой! Я не работаю, а отдыхаю!!! Мы смачно посылаем друг друга туда-то и туда-то, а я проклинаю весь этот климат, который делает всех такими озабоченными.

В эту ночь я ненавижу турецких мужчин.

Я еле добираюсь до нашего пансиона, и тут соображаю, что, должно быть, Полоска ждет Нифа у нас в номере. И точно. Он мило похрапывает в нашей кроватке, как у себя дома. Ох, не повезло тебе, бедняга!!! Я срываю на него всех собак, мотивируя свой гнев тем, что это мы снимаем номер (как будто без его помощи), и платим за него мы, поэтому нечего ночевать у нас без нашего ведома! На самом деле, он мне не мешает, но зная Нифа, боюсь, что она придет не одна, а лишние сцены нам не нужны. Полоска молча и стремительно одевается как солдат, и вываливается прямо в ночь (или в утро). Спустя пару минут я получаю от него письменные извинения. И тут меня начинает мучать совесть. Я тоже пишу ему: да это ты прости, сгоряча я это, не обижайся. А он отвечает что-то уж совсем душещипательное.

Я засыпаю, и из меня улетучивается ненужный гнев, обман и жалость.

Мы сидим на нашей любимой дискотеке, я, Ниф, Полоска и Маха. Маха горд, голова его высоко задрана. У него в кармане – два билета в Бурсу. Только что он, краснея от удовольствия, ткнул пальцем куда-то в центр бумажки: смотри, дорогая, «колтук» - это наши места! Я еле сдержала улыбку, можно подумать, что это первый ряд в партере на концерт Таркана! Какая разница, какие места в автобусе??!!! Но ему важно все. Маха не знает еще, что я твердо намерена бросить его при первом удобном случае. И вот, решаю не тянуть быка за рога.

- Я никуда с тобой не поеду.

- ???

- Все. Я так решила.

- !!!

Молчу. На его глаза наворачиваются слезы. Делаю вид, что мне это совершенно безразлично.

- Мемет! Ниф! Пожалуйста, умоляю, скажите ей! Я мечтал об этой поездке всю жизнь!

Ниф театрально поджимает губы. Полоска молчит и отворачивается. Они только и рады довести бедную Маху. У каждого свои причины. Полоску раздражает махин выпендреж, Ниф давно видит моим спутником кого-то другого, поумнее и постарше.

Маха плачет. Его светлые глаза красны, и он похож на кролика.

Строевым маршем мы с Нифом выходим на танцпол.

О, шанс! Кроме нас, на площадке из девушек – никого!

Десятки турецких парней. Мы быстро оцениваем выгодную ситуацию. В эту секунду наши ноги, прически, возраст и длина ресниц – не имеют значения. Мы – королевы. Выражения лиц – подобающие. Полоска быстро спохватывается. Махины слезы высыхают. Переглянувшись, наши бросаются в эпицентр. Поздно. Мы делаем вид, что незнакомы.

Затоптали ногами дохлую моногамию!

Вот парадокс: местные бабы не имеют права даже гулять по вечерам, а мы летаем и резвимся в разреженном воздухе свободы. Нигде больше нет такого чувства легкости и невесомости. Словно выключили из розетки атмосферный столб.

Здесь я – удовольствие и тело, а дома сила тяжести выдавливает из меня бесполый дух.

Мы мучаем своих долго, вплоть до закрытия дискотеки. Сбежать не удается: Полоска с Махой объединились как сопротивленцы. Все наши планы сгорают один за другим. Мы покорно покидаем с ними наш диско-мир. Уже светает. В «Чорбе» накрыты столы. Мы кушаем и смеемся до утра. Уставшие от боя Маха с Полоской впервые перемигиваются: удержали. До сих пор они были врагами.

Ниф о чем-то размышляет.

- Знаешь что? Ты ведь где-то читала, что Восток – это метафизический центр человечества.

- Да, было такое.

Я наслаждаюсь мировой гармонией, отправляя в желудок последнюю ложку горячей куриной чорбы. – И что?

- А то, что поэтому здесь так тянет размножаться! Раз центр, значит, всем хочется начать, ну, или зачать здесь новую жизнь!

Я обалдело гляжу на своего Нифа. Здесь все не только размножаются, но и становятся настоящими философами.

Глазки.

Распахнув свои тельца навстречу солнцу, мы с Нифом забываемся на лежаках. Она ждет своего Османа, или Империю, он придет, и мы вместе пойдем в кафе. Но сейчас так хорошо, что нет сил пошевелить и пальцем. И все-таки я поворачиваю голову туда, откуда должен появиться очередной поклонник талантов моего Нифа. Где-то вдалеке маячат две мужских фигуры.

- Кажется, наступает твоя Османская Империя!

Ниф торжествующе улыбается и отворачивается в противоположную сторону. Наверно, она хочет изобразить спящую красавицу, и разбудить ее должен только поцелуй прекрасного принца. Последние секунды мы ловим кайф от своей дикой, свободной, никем не занятой жизни.

Я снова поворачиваюсь, чтобы сделать глоток Эфеса, и замираю от ужаса.

Открываю рот, чтобы привлечь внимание безмятежного Нифа, но звуки застревают у меня в горле. Прямо на нас надвигается трехметровый Фредди Крюгер. На лице у него пигментные пятна, он рассекает горячий воздух огромными пигментными руками. Он впивается в меня пронзительным взглядом, и прибивает меня обратно к лежаку. Я в самом деле не могу пошевелиться. Вслед за этим ужасом семенит довольная Империя:

- Это Атилла.

Атилла? Вождь краснокожих? Ниф уже успела повернуть голову и окаменела в том же положении. На минуту солнце скрылось за небольшой тучкой. Крюгер уже подошел к моему лежаку и встал, беспардонно разглядывая мое тело. Сейчас он вонзит в меня свой страшный коготь, и все будет кончено.

Пора бы сделать вид, что я не верю в страшные сны в реальности, пора бы сесть и познакомиться, и страх уйдет, но я все лежу и лежу. Ниф тем временем уже спряталась за свою Империю.

Спустя полчаса мы сидим в пляжном баре и слушаем историю Вождя Краснокожих, о том, как в молодости, таская тяжелые мешки в далеком порту Америки, он сорвал свою мощную спину.

- Спина теперь болит.

Он потирает свои широкие бока.

- Потри-ка мне вот здесь.

Я безропотно тру там, где он указывает. Почему-то он посадил меня рядом с собой, а Нифа с Империей – напротив. Ей хорошо!

Вождь вдруг хватает меня в охапку и несет прямо в море. Сейчас утопит, спокойно думаю я. Весь пляж равнодушно наблюдает разинскую сцену утопления пленницы. Будь моей, будешь кататься, как сыр в масле, говорит он по-русски, прощупывая под водой все изгибы и рельефы моего тела вплоть до самых интимных. Ужас все еще парализует меня, и я ничему не сопротивляюсь. Щупает меня он как-то странно и бездушно, как врач-гинеколог прощупывает подозрительную грудь.

Он выносит меня из воды и сажает обратно на стул. Я нервно пью какой-то коктейль, не чувствуя вкуса.

- Ниф, я больше не могу! Еще пять минут, и я с криком о помощи побегу по пляжу. Тебе станет стыдно! Закругляйтесь уже со своей Империей. Договорись с ним встретиться вечером.

- Да перестань, отшутись! Скажи ему: отстань! И он не будет приставать.

- Вот сама и скажи! У меня челюсть заклинивает.

Тем временем Вождь Краснокожих, закончив переговоры по одному из своих пяти мобильных, садится рядом, начинает поглаживать мою спину и запускает свою огромную ладонь мне в трусы. Я вскакиваю и громко сообщаю, что мне срочно нужно в туалет.

Ниф собирает вещи: совсем забыла, мы опаздываем к Марусе!

- Какой еще Марусе?

Вождь Крюгер недоволен.

- Я вас подвезу.

Приходиться уступить, и даже сообщить свой номер телефона, чтобы не затягивать с избавлением. На чумовой тачке Крюгер подвозит нас к апартам. Все вокруг вытягиваются по струнке. Мы выползаем вместе с Империей и машем ручкой Вождю Краснокожих. Я наконец облегченно выдыхаю. Надо купить бутылку джина, не меньше. Мы вопросительно смотрим на голливудскую улыбку нашей Османской Империи.

- Атилла - сутенер, - говорит Осман, неизменно улыбаясь, - он приходил проверить вас. Все-таки мало кто из иностранок говорит по-турецки, а если говорят, то сами знаете кто. Мы хотели удостовериться, что вы не по этому профилю.

- И что он сказал?!! – от изумления мы с Нифом забываем разозлиться за беспардонную предприимчивость.

- Что вы хорошие девушки, и зря только мы его гоняли.

- Ну, это Вождь Краснокожих даже переборщил, - обалдело сообщаю я Нифу на ушко. – Зато напугал-то как! Никого страшнее в жизни не видела! Наш Мясник – юная фотомодель по сравнению с Фредди Крюгером. Да, смотри-ка, Крюгер уже написал мне сообщение. «Прошу прощения за лишние вольности». Ого! Французская вежливость! Вот это Вождь Краснокожих! Или он опять испытывает нас на прочность? Сутенер! Демон-искуситель! Смотри, смотри, вторая sms: «Могу ли я надеяться на ужин вдвоем? Сегодня? Жду ответа». Как фильм-то назывался? Кошмар на улице вязов? А у нас будет «Кошмар в рыбном ресторане во время заката». Нет, Фредди Крюгер, нет, Вождь Краснокожих, не едать тебе тела честной девушки. Не хочется превращать свой отдых в продолжение фильма ужасов.

ххх

Билеты лежат в сумке, поздно вечером я выезжаю в Бурсу. Что я должна там увидеть, даже не знаю. Все московские турки успели внушить мне, что Бурса - это очень красивый город, в отличие от Стамбула. Посмотрим. Обожаю мотаться в никуда. Десятичасовую дорогу в неизвестность не променяю ни на какой самый сладкий сон в пуховой кроватке с кем бы то ни было. А пока в пляжной кафешке мы с аппетитом уминаем турецкую пиццу – каришик пиде, с сыром и колбасой, каждый раз едим как в последний. «Империя» по имени Осман что-то пытается втолковать нам о турецкой истории, мы слушаем впол-уха. Какая история, когда тут такая еда нахаляву.

За наш стол подсаживается интеллегентное существо в белой футболке и весьма выразительными глазами. Заказывает такую же пиццу, садится напротив меня и украдкой рассматривает, будто я неизвестный науке зверь. Глаза действительно красивые. Приятный человек непонятного возраста с какой-то своей, скрытой от посторонних внутренней жизнью. На вид лет тридцать пять - сорок, может меньше, мне в общем-то до него нет никакого дела, представился Кадиром. Оказывается, это он с Империей послал нам цветы на дискотеке в «Лагуне». Я тогда сбежала домой одна, ужасно хотелось спать. Никого не видела. А Ниф-ниф осталась, вот и сидит теперь со своей Империей.

-Как меня зовут? – очень серьезно переспросил незнакомец, не сводя с меня глаз.

Кадир!

Он даже удивился, на что я, кривляясь и поджимая губы, заметила, что у меня хорошая память, но для этого надо хотя бы раз показаться или представиться.

Мне было неловко. Не хотелось навязываться.

Оставаясь совершенно равнодушной к его стеснению, я замечаю только, что он быстрее всех съел свою пиццу.

Так оголодал? – с издевкой поднимаю брови.

Эвет. Чок ачим. Очень голодный – он усмехается, поймав мой взгляд. Что ж, этот человек также любит взвешивать слова и играть ими, и это уже забавно.

Через пару часов я проклинала эти чертовы билеты, и Бурсу, и все на свете. Он уже стоял на коленях, и умолял не уезжать. Мы как идиоты бегали по берегу вслед за уходящим солнцем и мешали сосредоточенным фотографам делать красивые фотки молодоженов и зрелых супружеских пар с эффектным захватом в ладонь красного солнышка.

Кажется, в тот вечер мы попали на задний план всех фотографий.

Как мы назовем его? – написала я Ниф-нифу, стоя на остановке в ожидании Махи, моля всех богов, чтобы Маха опоздал, и наш автобус счастливо отчалил бы в Бурсу без нас. Давай «глазки». Тамам, «глазки», ответила Ниф-ниф. «А все-таки ты дура, что уезжаешь.»

Ты наверно очень волновалась?

Почему это?

Оставалось всего пять минут до автобуса.

Ну, опоздал бы. Значит, не судьба.

Мы уже сидим в автобусе с Махой. Не могу же я сказать, что молила всех богов, чтобы в тот момент перестали ходить все долмуши и весь наземный транспорт!

Мы приедем к утру. На вокзале нас встретит мой старый друг. С ним ты можешь обниматься сколько угодно. Я ему доверяю, как себе самому.

Я молчу. Ничего себе. Такое впечатление, что мне не важно, с кем обниматься, лишь бы обниматься. Скорее всего, этот друг окажется жутким уродом. Иначе бы ты, дорогой мой, не говорил бы этого так уверенно.

Кефте

На одной из ночных остановок мы решаем перекусить, садимся в забегаловке и заказываем соджук кефте. Мгновенно приносят два бутерброда с жареной колбасой. Это не очень вкусно, у мусульман свои представления о том, из чего надо делать колбасу. Но последнее время радует любая еда, за которую ты не платишь из своего кошелька. Пока Маха с аппетитом жует жареную колбасу, я не могу отвести глаз от дикого зеленоглазого кота, сидящего со своим другом за столиком напротив. Дикий кот что-то бурно рассказывает, машет руками, сверкает зелеными глазами и бодро впивается зубами в свою гезлеме, она же местная лепешка. Если бы я была великим живописцем, я бы нарисовала эту зеленоглазую харизму, и это было бы очень красиво. В человеке больше животного, гораздо больше, чем он думает. Если бы я была кошкой, я бы прыгнула за их столик без промедления.

Они уже давно заметили, что я мысленно сижу за их столом. Друг кота куда-то выходит и возвращается. Они уже поели, но продолжают сидеть, уже молча, посматривая в мою сторону. Ох, пора сматывать удочки. Маха ничего не замечает, только скрипит челюстями и нахваливает жареный соджук. Лупоглазик ты мой. В компании с тобой никакие коты мне не светят. Покорно плетусь к автобусу, нашему «бродвейскому лимузину». Он доставит нас в край призрачного счастья.

Нас встретил друг Махи, с которым я могла обниматься «сколько угодно». Делать этого мне почему-то не захотелось. Правда, он оказался приятным «эркеком», да еще с огромным носом. Ниф-ниф от такого носа никуда бы уже не отошла. Она уверена на все сто, что величина носа прямо пропорциональна мужской доблести. Меня носы интересуют как-то меньше, может быть, в мужиках мы ищем разное. Иа, например, сходит с ума, увидев тугой кошелек. Кошельки возбуждают меня еще меньше, чем носы. Что нравится мне… надо понять самой… Мои подруги, наверно, честнее. Потому что я люблю играть в самую опасную игру с отвоевыванием душ. На кон, безусловно, ставлю и свою.

Мы сели выпить чаю на вокзале, и пока Маха беседовал с другом, я следила за муравьиной работой в маленьких кафешках. Обозревать удавалось сразу пять «горячих» точек, в каждой кафешке суетилось от четырех до восьми аккуратных молодых людей, среди которых были и активные «зазывалы». Эти отличались особым напором, последней моделью джинсов и модно выстриженной бородкой, не пропускали мимо никого, нисколько не смущались отказом, вежливым или не очень, а каждую девушку провожали долгим-долгим взглядом.

Бурса сразу не поразила. Наверно, нельзя открывать новые места с тем, с кем собираешься расстаться.

Мы уезжаем в Татиль Кой, тихое место под Бурсой, где вода и время затаили дыхание. Нужно снять комнату на ночь, и мы заходим в забавную гостиницу на самом берегу, узкий пятиэтажный подъезд, встроенный в соседние дома, с мелкими комнатушками. От них веет трогательной скромностью. Маха начинает бузить с хозяином относительно цены, это продолжается до тех пор, пока я не решаю поинтересоваться, что же, собственно, происходит. Узнав, что буча поднялась из-за десяти баксов, я прекращаю спор, вынув из кармана зеленую бумажку. Опасаюсь, что Маха в поисках жилья подешевле уйдет от большой воды, разверзшейся перед дверями плесневеющей гостинички. Он ведь не понимает. Никакая бумажка 5Х10 не выдержит конкуренции с этой бесконечной голубой гладью перед окнами.

Я решила поддержать разговор. Уже начала привыкать к этому большеносому другу со сложным именем.

А как ты здесь отдыхаешь?

Не понял.

Что ты делаешь – ловишь рыбу, ходишь на дискотеки или книжки читаешь?

Мне становится стыдно за свой вопрос. Он смотрит на меня как-то странно. Может быть, он с трудом понимает меня.

- Здесь нет никаких дискотек. Кстати, здесь нет никаких туристов. И ты первая иностранка в этом месте.

Мы взяли моторную лодку, пронеслись по заливу Мраморного моря и остановились, попробовав половить рыбу на блесну. Я засомневалась, что рыба клюнет на такую приманку, без хлеба и без курицы. Друг заверил, что клюнет. Но заверил зря, ни одной рыбки, ни с трудом, ни без труда, не выловилось.

У меня было странное чувство, что я трачу время. Как только на несколько минут я включала мобильник, прозванивал Кадир. То ли он набирал мой номер сутками, то ли случайно, то ли чувствовал. Я убегала куда-нибудь в туалет, подальше от Махи. Его голос звучал совсем рядом, и очень задорно. Ты все еще ждешь? – Жду, жду, теперь уже тебя не забуду. Мне хотелось, чтобы мы поскорее сели в автобус и вернулись в Кумкой. Маха не шла ни в какое сравнение с моими Глазками. Бестолковый парень. Зачем я только поехала с ним? Впрочем, если я Кадиру действительно понравилась, он никуда не денется. А шансов оказаться в Бурсе в другой раз могло и не быть.

Мы должны уехать завтра вечером.

Это слишком скоро. Мы не успеем ничего посмотреть.

Я уже достаточно посмотрела. Я должна быть в Кумкое послезавтра.

Мы не уедем завтра, потому что нет билетов.

??? Как это нет билетов??? Откуда ты знаешь? Ты же не спрашивал на вокзале?

Их надо брать заранее. Сегодня уже поздно. Мы ведь только сегодня приехали.

Чувствую, что ситуация уплывает из под моего контроля, точно так же, как было в ауле с Маугли. На мгновение подступает легкая паника. Я только открываю рот и не знаю ЧТО надо произнести, чтобы описать мое нарастающее безумие.

Хорошо. Оставайся. Я сейчас же еду на автовокзал.

Я поеду с тобой.

Ради бога, оставайся в своей Бурсе, у тебя здесь куча друзей! А я безо всяких проблем вернусь в Кумкой одна.

Мне здесь нечего делать. Я приехал ради тебя, с тобой, и уеду с тобой.

Вот спасибо! Но один билет я достану точно.

Да купим мы два билета!

Ты же сказал, что билетов нет! Наврал?

Ну, наврал.

Бурса лежит среди гор, и невысокие домики, утопающие в зелени, располагаются на разных уровнях, как водоросли в голландском аквариуме. Где бы ты не находился, отовсюду открывается панорама вверх или вниз. Местами в этом огромном городе попадаются постройки столетней и чуть ли не двухсотлетней давности. Мы теряемся там, где образуются скопления облезлых от старости домов, и сам воздух хранит традиции и благодать древности. Глупо боготворить прошлое, тем более чужое, может, эти дома хранили много горя, но от них всегда веет таким безмятежным спокойствием, что невозможно пройти мимо и не прислушаться, хоть на мгновение.

Маха быстро умотался, но покорно бродит со мной по всем улицам и помойкам, так как попытки оттянуть меня за руку от очередного сомнительного переулка оказываются безуспешными. Мы даже пытались пройтись по цыганской клоаке, она неожиданно открывалась с весьма приличной улицы, пара-тройка грязных проулков кишела черными людьми и уходила вглубь, притягивая магической жизненной силой. Многочисленные дети сидели на ступеньках, кто дрался, кто разбирал игрушечную тележку. Один мальчик лет десяти в яркой цветной безрукавке уставился на нас, я успела подумать, что таких детей надо снимать в кино, забирать в шоу бизнес, красота и типаж фантастические. Но, слава богу, ребенок ничего не узнал о своей фотогеничности, а нас кто-то окликнул и поинтересовался, кого мы здесь ищем. Маха стушевался, назвал наугад какое-то имя, но я уже взяла его под локоток, и повела обратно, не переставая поражаться собственной трусости.

Я сказала, что мы обязательно должны найти зеленый дом, который я когда-то видела на фотографии, но как он выглядит, и как называется, я уже не помнила. Мечеть? Нет, не мечеть, потому что, кажется, не круглая. Удивительно, что Маха, живший в Бурсе, ходил по ней, как по лесу, не зная, что показать, приходилось мне самой быть Сусаниным. К концу второго дня мы нашли то, что искали, в точности как на увиденной мной фотографии, зеленый мавзолей 15 века с конусообразной крышей, там же была и зеленая мечеть, но вокруг была туристическая зона, с магазинчиками, сувенирами и кафе, и мы быстро ушли оттуда. От туристических мест веет фальшью, деньгами и смертельной пустотой. В том, что хранится на показ, уже нет жизни.

Там было сто, а может и более, греческих церквей, мусульманских же минаретов и мечетей – несколько тысяч. Там были также удивительные, большие, обширные и сводчатые из больших плит и на мраморных основаниях бани и ханы с большими железными, словно городскими вратами. Есть ханы в сто, двести, а то и триста комнат, а в середине их фонтаны и приятные на вкус воды. Точно так же и бани – большие, с куполообразными крышами, подобно церквам; одни из белого мрамора, другие из разноцветных камней, у некоторых стены из белого фаянса, а у других – какие-нибудь иные. В них много фонтанов и бассейнов. Там есть несколько сот служителей, а также купальные простыни, салфетки, полотенца и прочие удобства, какие только человек захочет и пожелает. И каждый божий день они топятся; если человек каждый день будет туда ходить, все равно опять захочет.*

Мы занимаемся бесконечным сексом, и это основной рефрен наших отношений. Зная, что каждый день на счету, и следующая встреча будет нескоро, и будет ли вообще – неизвестно, мы каждый раз трахаемся как в последний раз, до изнеможения, до умопомрачения, до дыр и мозолей, кричим и теряем сознание, целуемся до синевы и делаем все, что хочется. В эти моменты мы словно несемся на гребне огромной волны под названием жизнь, выше некуда, быстрее некуда, нужно только удержаться, чтобы волна не накрыла с головой и не расплющила о каменистое дно. Парадокс состоит в том, что секс – отнюдь не главное, к чему мы все стремимся. Частенько по обоюдному согласию мы бы легко отказались от него, если бы это несло какой-то смысл. С первого взгляда мы как будто настроены на секс, а с десятого нам просто достаточно быть вместе. Секс – всего лишь крайняя степень нашей страсти к всецелому обладанию кем-то или чем-то.

Как еще можно целиком отдать себя и получить все? обменяться телом и душой? А также годами, временами, религиями, странами, лицами, характерами? Придумайте другой способ.

Мы устремляемся в ресторан Ишкембе, так называется наструганное мясо с белым соусом, это блюдо здесь едят тысячу лет, и мы с Махой наслаждаемся полноценной едой, а что еще нужно для счастья? После, увидев сладкую витрину, мы закупаем целый ряд пирожных, а Маха получает от меня большой втык за то, что не догадался взять их разнообразных. Чуть позже за свою нерасторопность в Бурсе он едва не получит блюдо макарон в лицо…но это чуть позже.

Кажется, чем больше я психую (часы идут, Глазки-то ждут), тем быстрее Маха летит в пропасть уходящей любви.

Турки называют этот город  «зеленая Бурса». Здесь растут огромные вкусные персики, здесь же родилось выражение «взять персик», которое в переносном смысле означает «вкусить поцелуй». Говорят, раньше Бурса славилась своими тонкими шелками, которые отливали серебром, как вода при лунном свете. Искать шелка мы не пошли - за неимением денег, а также потому, что времена шелка, кажется, давно прошли. Зря только не зашли в знаменитые бани, которые считаются лучшими в Турции, и стоят прямо на термальных источниках. Но сейчас голова моя забита вовсе не источниками, времени и денег в обрез, главное – скорей вернуться. Пусть уже во сне натирают меня чудесными маслами все искусные банщики Бурсы. Получить все блага этой жизни сразу не получится. Тем более с таким горе-проводником, он лишь таскается за мною следом, изредка делает мне глупые замечания, и уже разок получил от меня по шее.

Вне города находились построенные царями красивые, удивительные, большие целебные и дорогостоящие источники и родники; посреди бассейна – фонтаны, из которых бьют горячие и целебные воды. Если кто войдет в бассейн, больше не хочет выйти, настолько там много воды и настолько она приятна.

Включаю телефон. Сразу бибикает послание Кадира: почему у тебя все время отключен телефон? Что это значит? Я нервно набираю слова, время от времени заглядывая в словарик: очень спешила на автобус и забыла взять зарядку от телефона. Приходится выключать и включать только ненадолго. «Глазки» потом напишут: стараюсь верить, но верится с трудом. Что ж, это твой собственный выбор. Хочешь – верь. Не веришь – не жди. Но я оправдаю твои ожидания! Я пишу: ты говоришь рай, рай. дождись меня, и узнаешь, что такое рай. Не очень скромно, что уж говорить. Но «наша» Турция - не самое удачное место для проявления скромности.

Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле, побудем в селах,

Поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблони, там я окажу ласки мои тебе.

Впервые в жизни я играю в боулинг. Дома до этого никогда не доходили ни ноги, ни руки. Мы в каком-то огромном развлекательном центре на краю Бурсы. Вот чем ограничиваются махины знания достопримечательностей. Никогда и не думала, что это может быть так увлекательно. Я сразу сбиваю все кегли одним ударом. Везение новичка. Все, конечно, думают, что я профи. Маха кидает как-то уж совсем кисло. Его друг со сложным именем играет получше, и вот мы с ним уже входим в раж, уже не видно вокруг ничего, кроме белых кеглей, наших рук и загоревшихся глаз. Маха совсем забыт, он злится где-то в стороне. В последний бросок друг предлагает мне бросить два шара одновременно. Мы с ним бросаем одновременно по одной дорожке, что уж совсем против правил, компьютер чуть не ломается от возмущения. Я принимаю негласный вызов, мы без слов понимаем друг друга… все ясно, правила при желании можно нарушать, на то и правила…но игра кончилась, и Маха в тихой панике уволакивает меня с площадки, еле попрощавщись с другом. А кто мне только недавно заявлял, что я могу обниматься с ним, сколько захочу??!

Не успеваю соскочить с автобуса, расстаться, не прощаясь, с Махой навсегда, прибежать в комнату…

И мы с Глазками уже мчимся на мотоцикле по дороге в Аланию.

Глазки смущен и полон нерешительности, но тщательно скрывает это.

- Только одна сложность. В 6 утра мне надо вернуться.

Я театрально закатываю глаза. Просыпаться так рано я не очень люблю. Но уж раз пошел такой экстрим…

Вкусно пообедав, мы приступаем к поиску приличного пансиона, спрашиваем, наводим справки (оказывается, Глазки не особо опытен в этих делах, даром что такие глазки), говорим со старушкой, которая ведет нас показывать комнату. Комнатка оказывается симпатичной, с розовыми подушечками и покрывальцем, как для молодоженов. Мы даем согласие и идем прогуляться по берегу. Закат, молча сидим на камнях.

Весь вечер мы гуляем по набережной. Замок, освещенный в темноте летит и кажется рисунком из сказки, компьютерной игрой, чудом света. Глазки помешаны на исполнении моих желаний, чего нельзя было сказать о молодой зеленой Махе. В кафешке прямо посреди прогулочной улочки я ем любимое шоколадное мороженое в огромной вазочке - с таким наслаждением, что пустовавшее было кафе быстренько наполняется желающими покушать.

Я затаскиваю Глазки на полигон с обтянутыми резиной автомобильчиками и мы сбиваем друг друга, от души хохоча.

Никак не могу втолковать ему, что у счастливых людей иногда не бывает желаний, потому что уже нечего желать.

По дороге в пансион он покупает себе воду и чипсы. Мы молча сидим на балкончике, внизу играет живая музыка. Стена перекрывает вид на море, но полоски, которую видно, уже достаточно. Все хорошо? – он поворачивается ко мне. Я киваю. Хочется обойтись без слов.

Он раздевается медленно, как во сне.

Судя по всему, я оправдываю его ожидания. Вот он, рай, тихо говорит Кадир.

Мы ложимся и засыпаем, взявшись за руки.

Это ни страсть, ни секс, ни любовь, ни похоть, ни дружба. Какое-то необходимое временное притяжение, которое останется в памяти на всю жизнь. Муравьиная тяга, заполнение себя счастьем человеческого родства и близкого общения.

Под жужжание мобильника мы встаем, как роботы. Пять часов утра. Седлаем своего «ишака» и потихоньку набираем скорость. Ехать оказывается не так уж тепло. Холодный воздух пробирается под кожу. Мы останавливаемся и надеваем куртку, мне он захватил кофту с капюшоном. Невзирая на то, как я буду выглядеть, крепко завязываю капюшон, голова мерзнет больше всего. Все остальное я прячу за его спиной. Спустя минут пятнадцать, вытирая слезы, текущие от ветра, я чувствую, что больше всего мерзнут ноги, так как я еду в шортах и босоножках. К концу поездки кожа на ногах покрывается как будто белым инеем.

Когда мы проезжаем открытые места, ветер с моря продувает нас до костей. Глазки начинают уже как-то неестественно выгибать шею, все чаще и чаще. Не завидую ему, так как сидеть впереди мне бы сейчас совсем не хотелось…

Останавливаемся у моего пансиона и смотрим друг на друга. Мы привезли на себе клочья утреннего тумана. Такое ощущение, что мы прожили вместе как минимум лет пять.

Теперь как-то надо попасть в комнату. Вряд ли кто мне мне откроет в такую рань, и точно, громко и безуспешно стучусь в нашу дверь, а может, и нет никого, мои могли зависнуть бог знает где. Спускаюсь вниз, крадусь в подсобку, оттуда как-то доставали нам запасной ключ. Сорвав ключ из шкафчика скрюченными от холода руками, в застывшей после мотоцикла позе пытаюсь снова подняться по лестнице, отпираю дверь, пальцы еле ворочаются, все спят как мертвые, причем народу как будто больше обычного. Возвращаю на место спасительный ключ и ныряю под одеяло к Нифу. Рядом с ней сопит чернолицый Полоска, слава богу, он миниатюрен, много места не занимает. Меня еще трясет от холода, и я потихоньку подбираюсь к теплому беспечному Нифу. Она что-то бормочет во сне. Пускай думает, что я пристаю, все, что угодно, хоть согреюсь. Привалившись к ней, счастливая, засыпаю.

Как приятно кормить собою голодных мужчин.

Здесь мы бессмертны, как терминаторы с космической системой управления. Кааль-бим яра-лы… Жизненная философия обнажается до неприличия. Разность наших религий добавляют остроты ощущений. Они пользуются нами, мы используем их. Мы безумно любим их, они – нас. Они ненавидят и боятся нас, потому что не хотят мучений, расставаний, наших измен и их зависимости, мы ненавидим их, потому что наша жизнь уже давно зависит от них одних.

Почему ты сегодня какой-то грустный?

Я должен с тобой обо всем поговорить.

Давай поговорим.

Не сейчас. Вечером поедем поужинать, тогда и поговорим.

Судя по выражению «глазкиного» лица, разговор должен быть не очень приятным. Интересно, о чем таком серьезном мы можем говорить?

Мы седлаем наш «мотор» и куда-то долго едем, не сворачивая с шоссе. Я, как обычно, не спрашиваю куда. Когда они носятся с тобой, как с пудом золота, сложно представить, чтобы они завезли тебя куда-то «не туда». «Неправильных» мест здесь не бывает.

Скромного вида кафе на обочине не вызывает у меня никаких эмоций. Сюда, значит сюда. Однако Кадир с очень значительным видом рассматривает и обсуждает кусок мяса, его вес и цену, вспоминаю, что он спрашивал сегодня, люблю ли я мясо. Я равнодушно пожала плечами. А зря. Просто до этого мемента я не знала, что такое МЯСО. До того, как я попробовала обжаренное на открытом огне мясо только что зарезанного барашка… стоило дожить до тридцати, чтобы понять, что в жизни еще предстоит много открытий, даже в той сфере, где ничего удивительного быть не может.

Пребывая в раю после доеденной уже с трудом горки нежнейшей баранины и овощного шашлыка, я с трудом могу концентрироваться на серьезных вещах. Да и мы все время шутим, с Глазками это особенно легко: с чувством юмора у него более чем в порядке. За время нашей трапезы солнце успевает закатиться, оставляя за собой яркую розовую полосу на темнеющем небе, где уже завис тонкий мусульманский месяц. Мы сидим в открытой части кафе, за перилами которого лежит бескрайнее поле с аккуратными стожками сена. Турки очень любят порядок, ко всему относятся с предельной аккуратностью. Хотя при этом могут бросить пустую бутылку или обертку от мороженого прямо посреди улицы. Их не разберешь.

Иногда очень сложно дать им однозначную характеристику. Никогда не упустят своего. Раз. Очень много говорят и думают о деньгах. Два. При этом очень сентиментальны. Три. В остальном кто как. Коварство, благодушие, хитрость, щедрость, доброта, скаредность, терпение, обидчивость, веселье, преданность, непостоянство и грусть – из этих компонентов готовится коктейль вашего кратковременного счастья. Барменом, готовящим сей волшебный напиток, часто являетесь вы сами.

Мы медленно подползаем к долгожданному разговору. Кадир говорит, что мы не сможем встречаться ночами. А когда наступает ночь? Разве ты не знаешь? В 12 часов. Значит, до 12 мы можем быть вместе? Он смеется. Какая ты хитрющая! Делаю опечаленное лицо. Не хочу показывать, что меня мало расстроила эта новость. Секс по ночам – роскошь, без которой можно и обойтись. Больше всего я люблю просто спать в обнимку. Это дает ощущение настоящей близости. Вот этого жаль. Что еще? Спрашивай сама. Как это сама? Ты ни о чем не хочешь меня спросить? Тут я демонстрирую свой характер. Я ни о чем не хочу знать! Никакой, ни малейшей информации о тебе! Мне не надо ничего знать! Даже не вздумай ничего говорить!

Кадир потрясен. Я так много хотел сказать тебе… в моей жизни очень много проблем…

Но ты выбрал неправильную обстановку для исповеди. Мне слишком хорошо от увиденного заката, от потрясающего мяса, от того, что рядом сидит мужчина, который мне нравится, который в этот момент мне роднее многих близких людей. Я ни-че-го не хо-чу о те-бе узнавать!

О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные.

О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! и ложе у нас – зелень,

Кровли домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы.

Я позволяю унижать себя, возить, кормить, валять на дороге, запихивать мне в рот части своего тела, вытряхиваю из трусов то морскую тину, то кучу мелких дорожных камешков. Он не понимает, почему день ото дня он зависит от меня все больше и больше. Спустя два месяца он разведется со своей женой, в надежде, что я скоро приеду к нему, и нас уже никто не разлучит. Я действительно скоро приеду, но уже не к нему.

Мне нравится как привычно и незаметно вплетена романтика в их обыденную жизнь. Многие турецкие имена можно отыскать в турецко-русском словаре. Сахил – берег, Эргин – зрелый, Уур – удача, Махир – умелый, искусный, Энгин – открытое море, Кадир – ценность. Бингюль – тясяча роз, Эмине – верная, Ипек – шелк, Арзу – желание. На их языке мое имя означает бескрайний простор, на моей родине имя мое не значит ровным счетом ничего. Пустой набор звуков. Жаль, что мы не связаны со Вселенной так крепко, как они.

Кубок

Вечером сидим в баре. Потягиваем пиво, наблюдаем за хозяевами и посетителями. Невнятное время между пляжным баром, дешевым горе-ужином в «Чорбе» и ночной дискотекой, когда совершенно нечем себя занять. Основная публика вечерних баров – медлительные немцы. Время от времени их столики взрываются шутками и смехом, мы вздрагиваем. Для нас они чужие. Надо же было завести роман с женатым мужиком… чтобы все вечера и ночи проводить в одиночестве в ожидании утра? Ну, уж нет! Школа верности уже позади. Ни к чему хорошему моя собачья преданность еще не приводила. От нечего делать Ниф-ниф вызывает свою Полоску. Приезжай, мы ждем в таком-то баре. Я приеду через час. Нет, приезжай немедленно. Я так хочу.

Он приезжает со своим другом, похожим на индейца. Ты турок? – вырывается у меня. Он смеется. А ты – русская? Бог с тобой, думаю, эскимос, майя, какая разница с кем пить пиво. Но он уже с радостью демонстрирует свою полосатую рубаху. Я тоже – «полоска» (умереть, как они с акцентом произносят это слово по-русски), смотрите! Мы с Пятачком замолкаем и утыкаемся в свои кружки. Вторая Полоска нам совсем не нужна, тем более с индейским разрезом глаз и куриными мозгами. И предназначается она мне, о чем несложно догадаться.

Турки производят впечатление людей, не знающих сомнений. Это не так, хотя они весьма уперты в своих устремлениях. Как говорится, наглость – второе счастье. Хотя это определение годится только для курортной зоны, где обладание объектом зависит от быстроты и решительности.

Как тебя зовут? Ответ неразборчивый. Как, каак?? Нам слышится «уефа». Уже смешно. Кубок УЕФА. Ниф, у нас появился Кубок, говорю я, хорошо, что никто нас не понимает. Сколько лет? – Двадцать три. А тебе? – Это не так уж важно. Так как все-таки тебя зовут?- Сефа.

С утра Ниф ехидно пересказывает, как накануне мы повалили стулья и все бокалы со стола… Наш первый с Кубком поцелуй они радостно отсчитывали, как на свадьбе, но скоро устали и вообще удалились за другой столик, подальше от буйной парочки. Мы не замечали ни людей вокруг, ни того, что наш столик стоит на самом освещенном месте. За руль сел Полоска, предоставив нам заднее сиденье. Оторваться друг от друга мы уже не могли. Полоска с Нифом пришвартовались у «Чорбы» и пошли ужинать, словно женатые ангелочки. Мы возились в машине, совершенно потеряв голову.

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.

Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина.

Это была кульминация, а развязка длилась в течение всей ночи в пансионе. Такого количества любви в моей жизни еще не бывало. Кажется, всему пансиону спать в эту ночь не пришлось вовсе.

Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.

Сефа. Сефа. С любопытством заглядываю в словарь. Sefa – радость, наслаждение, удовольствие. No comments! Я ликую.

Правда, вслед за радостью сразу следует Sefahat – разврат и распутство. Было бы странно, если бы одно не следовало за другим! С другой стороны, есть что-то неправильное в том, что распутство зиждется на радости. А может, зря пишут радость и наслаждение через запятую? Слегка омрачаюсь «сефахатом», в котором сквозит сермяжная правда.

- Пятачо-оок! Кричу я. Ни-иф! Она моется в ванной.

- Чего кричишь?

- У меня радость!!!

- Это заметно.

- Нет, ты меня не поняла. У меня теперь есть Человек- Радость!

- Что? Я не слышу. Вода льется.

- Пусть льется. Мне хорошо.

Ниф выходит из ванной как всегда в неглиже, комически натирая себе голову полотенцем.

- Ну что случилось?

- Ничего. Мы что, на пляж не идем?

- Почему не идем? Можем хоть сейчас.

- А для чего же ты мылась?

- Как для чего, я же с Боти встречаюсь, не хочу, чтобы от меня другим мужиком пахло. А кто все пиво выпил???

Я спускаюсь в магазин за пивом.

Не могу не прихватить упаковку любимых маслин.

Знакомый продавец привычно подмигивает мне.

- Еще не надумали?

- Что?

Я делаю невинное лицо.

- Пойти с нами на дискотеку. Я приглашу своих друзей для твоих подруг.

По-хорошему его надо бы отшить, хотя лицом и телом наш продавец ничего.

Но мы никогда не портим отношений с теми, кто нам улыбается, пусть даже не с глубин своей души. Тем более этот особо не навязывается и терпеливо ждет, когда мы наконец созреем. И уж совсем не хочется ходить за пивом и маслинами в какой-то дальний магазин, где все равно начнется то же самое. Я кокетливо улыбаюсь в ответ Ахмеду или Мемеду и говорю, что мы подумаем. Он вручает мне «призовые» орешки и говорит, что сегодня концерт в «Сэмми» и мы могли бы пойти вместе. Надежда и вправду умирает последней. Кладу орешки в пакет и машу на прощание ручкой. На выходе из магазина меня вдруг прожигает воспоминание о прошедшей ночи. Чувствую, как краснеют щеки, и заново переживаю наш последний поцелуй. Интересно, почему это чаще всего западаешь на того, кто тебе поначалу не нравится??!

Смешно, но именно здесь старик Цезарь изрек свое знаменитое «Пришел. Увидел. Победил». О н и взяли этот пароль на вооружение. Это их пароль в победе над нами, их заклинания над нашими неустойчивыми робкими душами. Нас даже побеждать не надо. Мы сдаемся без боя. Что бы сказали наши далекие предки, славно бившие турков? Нет, скорее, что бы мы им сказали? Да ничего. Мы бы друг друга просто не поняли.

А когда смотрю «Адмирал Ушакова» - все равно болею за своих.

Просто в фильме Ушаков – настоящий мужик. Впечатляет.

Если мерить его его мужскими киловаттами, то в нем все 220 будет.

Что может быть убедительней?

Телесный контакт русских и турков, считая знаменитые войны, всегда напоминал извержение вулкана. Говорят, когда русские эмигранты приехали в Стамбул после исторического катаклизма 17-го года, возник конфуз прямо-таки государственного уровня.

А дело было так. Русские-красавицы аристократки, а вместе с ними и девушки всяческого происхождения, с характерной русской бесшабашностью и жаждой безумных кутежей настолько покорили турецких мужчин, что те потеряли голову. Преклоняясь перед великолепием северной душевной широты, мягкости и красоты, праведные мусульмане разорялись на подарки, угощения и совместные кутежи. Турецкие женщины, почуяв серьезную угрозу, написали властям письмо, полное гнева и возмущения, говоря о том, что русские эмигранты рушат семейные устои и вековой уклад нравственных ценностей. Эмигранты затихли, и часть из них была вынуждена покинуть Стамбул навсегда.

Процветающий туризм вновь обрек нас на исторически-интимную близость с турками. Жен-ско-е сча-стье был бы милый ря-адом...

За двумя зайцами

Прощаюсь с Глазками, спешу в пансион помыть голову и переодеться. Вечером приедет Кубок. Кажется, я не потяну новую двойную жизнь. Чего я, собственно, хочу? Секса? Да, но пока мне и одного мужика хватит. Любви? Да, но уже и нет. Азарта? Скорее да, чем нет. Власти? Да, да, но и нет, нет. Все не то, почему же я встреваю во все эти романы и истории. Что же, что. Что тянет меня впутаться во все. Хочу ощутить жизнь? Да, да. Просто не могу отказать ни тому, ни другому? Да, да! Хочу изменить себя? Теплее! Хочу поставить над собой очередной эксперимент? Горячоооо!!!!!!!!!!!!

Не хочу быть хорошей девочкой.

Да и как ею быть, если из девушек, заводивших романы, мы постепенно превратились в коллекционеров мужских членов и новых кличек. Ниф агрессивно выкорчевывает в нас любые проявления любви, высмеивая то мои вздохи, то жалкое лицо Иа.

Они недостойны вашей любви, - кричит Ниф, стоя во главе нашего маленького войска и размахивая свежекупленной бутылкой красного Pamukkale, - наша дружба важнее! И тут же влюбляется, например, в Полоску.

На самом деле я знаю, чего мы все хотим - красивой любви и замужества, как в сказках, проснуться от поцелуя прекрасного принца, который увезет к себе во дворец и как минимум, никогда не изменит тебе.

Но в жизни ничего хорошего из этого не получается.

Я думаю о нифовом муже, которого она видит по праздникам, перехватывая его, нетрезвого, в момент триумфального переезда от любовницы к очередной жене, и вспоминаю Славика. Со времен нашей свадьбы мы занимались любовью дай бог три раза. И скольких скрипачек он ознакомил со своим смычком, прежде чем мне стало все равно? Но похоже наши мужики и сами не рады, что на одного выпадает столько умных и красивых: они не справляются, не дотягивают и быстро выдыхаются.

Большой выбор обычно приносит не счастье, а сплошные страдания.

Совсем как у нас в Турции.

- Солнце заходит!

Иа с Нифом, уже готовые к безумному променажу, сидят на балконе, любуются как будто небесным пейзажем, а на самом деле продавцами находящихся внизу многочисленных магазинчиков. Нетрезвый Ниф изрекает классическую фразу: с нашего балкона два вида: на Турцию и на горы. Пока я мою голову, начинается тихое пересвистывание между улицей и балконом, и я забавляюсь, наблюдая за своими великовозрастными птичками. Бибикает мой телефон, читаю сообщение. Оно звучит как гром среди ясного неба: ашкым, сегодня мы проведем ночь вместе, сейчас за тобой заеду. Глазки.

Я бегаю по комнате, как тигр в клетке.

В этот момент в дверь стучат, и входит Полоска. Вы готовы? У нас сегодня запланирован чудесный вечер. Идем скорее. Я с надеждой спрашиваю, ты один? Нет, Сефа ждет тебя в машине. Я говорю, идите, скоро спущусь. Лицо у меня такое, что Полоска не уходит. Идите, я сейчас спущусь.

Я остаюсь в комнате. Ничего страшного. Ничего страшного. Но не хочу терять ни того, ни другого. Звонит телефон. Глазки: я заезжаю за тобой? Нееееееет! кричу я и тут же спохватываюсь: я уже вышла, иду, подхвати меня по дороге. А сама бегаю по комнате. Черт, вот черт. Спуститься боюсь: если Кубок внизу, я никуда не уйду. Выжидаю какое-то время, набираю Пятачка, слава богу, они отъехали от пансиона, ждут в другом месте. Ну, спасибо тебе, Глазки, за сюрприз! Крадусь по вечерней улочке, как воришка, и Глазкам: иду, разве ты меня не видишь? Я здесь, на перекрестке! Он подъезжает на мотоцикле, все понятно, выпил, поругался с женой, решил сбежать. Ну вот, адреналин для медицинских нужд можно выдавливать из меня, как яд из змеи.

ххх

С утра пораньше мы с Глазками выезжаем на «моторе» к его обещанному пансиону. Все нормальные люди встречаются по вечерам, а мы собираемся запереться в номере, едва солнце решило как следует зажечь.

Я готова выполнить все его пожелания, лишь бы он остался доволен и не вздумал вновь срывать мое свидание. Из-за Глазок я не вижу своего Кубка уже второй день, и трепещу как рыбка в сачке при одной только мысли о нашей встрече. Обидеть Глазки или проигнорировать его звонок мне даже в голову не приходит.

Глазки приходит в восторг от моего покладистого характера.

- Хочешь поплавать?

Это мы выехали на роскошный пляж возле нашего пансиона. Здесь как-то очень мягко, от золотистого песка, лежащего волнами.

- Как скажешь. У нас есть на это время?

Он улыбается и гладит меня по голове. Ну как можно обидеть такого мужика? И почему только я влюбилась не в него, а в очередное недоразумение?!

Искупавшись, мы подъезжаем к милому пансиону. От нашего пляжа его отделяет большой открытый бар.

- И сколько раз ты привозил сюда разных баб?

Но Глазки витают где-то очень далеко.

- Ильк…, - задумчиво проговаривает он, что означает, что он здесь впервые.

Где-то в шейных позвонках у меня находится детектор лжи, и я вижу, что он говорит правду.

…Я целую его в коленку и ложусь лицом в его руку. Бог его знает, почему я так люблю мужиков. Может потому, что я так редко их вижу у себя на родине.

Он фотографирует меня обнаженной на свой модный мобильник.

- Смотри! Тебе нравится?

- Ну… не очень…а вот эта ха-хаа - здорово! ты смотри, чтобы жена, ой, прости, чтобы «мама» не увидела! А то от твоего телефона ни кусочка не останется.

Когда я спрашиваю, кто сейчас звонил, Глазки говорит: мама. И сам смеется.

Я делаю все, что он хочет, и думаю о встрече с тем, кого хочу я.

Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой, - и польются ароматы его! Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его.

Простая истина

Вечером Кубок заезжает за мной, предварительно сообщив sms-кой, что хотел бы со мной встретиться. Отвечаю чопорным согласием, скрывая судорожную радость. Просто не придумала ничего лучше, чем оправдывать свой «прогул» отсутствием предварительных звонков и предложений. Мол, надо было узнать у меня номер телефона (Кубок, потеряв голову, упустил этот момент) и обязательно позвонить.

Одной рукой он держится за руль, а другой берет меня за руку. В этот момент я с удовольствием поддержала бы старика Фауста, крикнув мгновенью, чтобы оно остановилось, но у меня вдруг сводит горло и пропадает голос, я даже не могу ответить Иа, сколько сейчас времени. Все мои нервные окончания скапливаются в левой руке, которую сжимает дитя солнца. Когда оно улыбается, я силюсь вспомнить, сколько у человека должно быть зубов – по-моему, у Кубка их все 42– в каждом ряду, ровных и ослепительных.

Иа осуждающе смотрит на нас. Когда он на минуту выходит из машины, чтобы купить нам пива, она набрасывается на меня: ну и зачем тебе этот малолетний шимпанзе?! Ты мне объясни! Вокруг столько богатых, солидных мужиков, которые с тебя глаз не сводят! А ты?! У тебя ведь деньги кончились!

- Он классно трахается, - отбрехиваюсь я, зная, что этот довод среди нас звучит почти исчерпывающе.

Как я объясню? Как я объясню, что мне не нужны богатые мужики с их белыми воротничками в 40-градусную жару и бесшумными кондиционерами в крутых тачках? Да, черт побери, хочу дикости, хочу прыгать со своим шимпанзе по деревьям с оглушительными криками аааа!! ааа!!!!!ааааааа!!!!! К черту комфорт, и все блага цивилизации!!! Я болею от нехватки дикости. Их чувства не поддаются сложной внутренней обработке, и оттого не напоминают безвкусные полуфабрикаты из СВЧ.

Среди этих детей солнца я нахожу простые истины, пропавшие в глуши нашей вечной мерзлоты. Их не заменит мне ни культура, ни миллиарды писательских памятников. К черту культурный столб, давящий на меня сотни лет, с детства самых первых предков, я хочу спрятаться под реликтовой пальмой и забыть обо всем, от Пушкина до смычковой канифоли.

Иа продолжает смотреть на нас с недоумением. Он правда классно трахается, - повторяюсь я.

***************************

Все говорят: секс, секс.

А что при этом себе представляют?

Камасутра, поза номер 9, мужчина сверху? Картинку из глянцевого порно-журнала? Соитие безликих тел? Или в этом слове все-таки есть маленькая ниша для любящих?

- А я не пойму, чего хочу, говорит Ниф ниф, отхлебывая Эфеса, - то ли любви, то ли просто хорошего отношения.

- То ли здоровенного члена, - добавляет Иа, подмигивая мне.

Похоже и моя жажда любви в этой Турции превратилась в охоту за большими членами. А ведь ехали за любовью! Мы заказываем еще по Эфесу, ожидая Полоску.

- Ложись! – кричу я.

Подруги послушно прячутся под стол.

- Что? Кто там?

- Наш Мясник прошел. С топором!

- Ой! Ой!

- Да нет, ложная тревога. Просто мне показалось.

Вечная ASKIM

Мы несемся по знакомой дороге к аэропорту. Все. Очередной финал, развязка, достойная мраморного надгробия с золочеными буквами. Слов не разобрать. Я опять не вижу этой дороги, пытаюсь отвлечься на горы и вывески, я знаю, что ждет меня впереди – тоска, тоска, и бесконечная тоска, выжидание, существование, тысячекратное прослушивание одних и тех же дисков, работа, пьяное забытье, домашние хлопоты, стирка белья (как же тяжело будет расстаться с запахами одежды, которая сейчас на мне, каждый раз сижу перед стиральной машинкой и зарываюсь лицом в своих тряпках – не хочу!не хочу ни-че-го забывать!)

Машинальные движения: сдаем багаж, на последние чудом выжившие десять баксов покупаем втридорога очередной музыкальный хит этого сезона, проходим паспорт-контроль, все автоматически, выпить не на что, почему мы не купили хотя бы пива, обо всем забыли, растерянно стоим у поручней, похожие на беспризорных детей, обреченных на бесконечные скитания…

Бибикает телефон, Глазки сообщают, что никогда не забудут меня, я буду его вечной ASKIM, а Маха в сотый раз пережевывает фарс любовной трагедии Ромео и Джульетты, злобно стираю его sms-ки, даже не читая их, почему же ничего не пишет Кубок, почему же молчит, неужели он сейчас не думает обо мне? Молчу. Ниф-ниф что-то говорит мне, но я не слышу. Мое самолюбие задето. Уже сидя в самолете, прозваниваю на его телефон. Отключаюсь. Он перезванивает меньше чем через секунду, этой реакции мне уже достаточно. Все сказанное уже неважно. С чувством выполненного долга отключаю телефон и вынимаю турецкую сим-карту, символ нашего вранья, страстей и беспутства. Вот он, sefahat. Наш национальный праздник. И все же, господи, ты не сможешь осудить нас. Это был жадный глоток твоей Любви и Жизни, все остальное – ты знаешь сам - унылые шаги навстречу старости.

xxxx

Не проходит и дня, как звонят Глазки, их грусть невыразима никакими словами, хотя он всегда старается все обратить шутку. Мы очень забавно прощались: он предложил не плакать, я с удовольствием поддержала эту идею, действительно, сколько можно уезжать из этой страны в слезах. Мне вовсе не хотелось надевать на себя фальшивую маску – не так уж и больно мне было при мысли от расставания, скорее наоборот, уже устала от бесконечных пряток и маскировок, ложь истощает.

Вы будете сидеть в самолете и умирать от смеха! Ха ха ха! Отпуск закончился! Ха! Ха! Ха!

А ты останешься весь день в кафе, и будешь праздновать наш отъезд! Ха!Ха! Моя ашкым наконец то уехала! Ха ха ха!

Мы насмеялись вдоволь, я глянула на часы, и хотя времени у нас еще было полно, сказала: ну все, нам пора. Лицо Кадира мгновенно вытянулось. Тут уж я сама рассмеялась: ты же сам говорил – не грустить. Вот и смейся! Он как-то жалко улыбнулся.

Расстанемся здесь, на пляже. Не люблю маханий вслед и т.д. (Интересно, с каких это пор?)

???

Солнышко, рыбачок мой, пиши мне, но только что-нибудь смешное, а не грустное, грустного не надо, хорошо?

…

ххх

Проходит чуть больше недели. Наступает холодная осень, когда уже позади и июнь, и сентябрь, традиционные турецкие вехи. Остается смотреть на желтые деревья и как мазохист, наслаждаться медленным умиранием. Холод пронизывает до костей, не согреешься даже дома, потому что страна запускает в батареи горячую воду, наверно, по звездам. Кажется, что прошло несколько месяцев, настолько все солнечное кажется призрачно и далеко.

Снова звонок из Турции, определяющийся какими то странными цифрами, думаю, с чего это Глазки звонят в выходной, с утра пораньше? Правда, уже середина дня, это у нас со Славиком только зреет завтрак.

Ретируюсь в другую комнату, прикрываю дверь, слышу женский голос. Какая то турчанка пытается что-то у меня узнать, но она совершенно не делает скидку на мое плохое знание языка. Впрочем, еще до того, как она произносит имя «Кадир», я уже обо всем догадываюсь, и делаю вид, что ни слова не знаю по-турецки. Как будто случайно отключается телефон.

Через полчаса «глазкина» жена снова перезванивает, и начинает говорить со мной на примитивном немецком. Я, как назло, и немецкого не знаю. Опять разговор ни к чему не приводит. Интересно, а что она хочет от меня услышать? Чистосердечное признание? Я пишу Глазкам: кажется, звонила твоя «мама», а я турецкого «не знаю»!

Он отвечает: она вчера вечером прочитала твои сообщения у нас была драка у нас всегда в семье проблемы и скандалы из-за всего на свете прости что доставляю тебе неприятности. Ну, думаю, попал мужик. Эти турчанки кого хочешь доведут, скандалистки номер один в этом мире. Может, в каких-нибудь африканских племенах еще хуже, и там неверных мужей жены живьем сжигают на костре?

Впрочем, неизвестно, что хуже, сгореть на костре или выслушивать ежедневные крики жены и всех ее многочисленных родственников и получать в лицо всевозможную посуду, разукрашенную в национальном стиле.

Эх, жаль мужика, такой романтичный, интеллигентный, мастер на все руки, и живет с такой стервой, которая еще и детей ему рожать не хочет. Туркам редко когда позавидуешь. Я пишу: давай лучше прекратим переписку, а то у тебя много проблем. Он: лучше отвечай мне только сразу после моих сообщений и вечером постарайся не писать ты мне очень нужна без тебя жить не смогу.

Не уверена, что в восторге от этого цирка, я редко общалась с женатыми мужчинами, и особенно не стремлюсь, хотя у многих моих подруг опыт большой, по-моему, ни к чему хорошему эти отношения никогда не приводили. Меня не прельщает вторичность. Но все-таки отвечаю, как ни в чем не бывало: тамам тамам, проблем йок, а вот у тебя жизнь не очень сладкая, ашкым!

И тут приходит весточка от его жены: я, мол, жена Кадира, пожалуйста, поговорите со мной! Вот так таак! Кажется, наступила пора переписки с восточными женщинами в платках. Для разнообразия и это неплохо! И еще раз Кадир: я сказал, что все эти сообщения от подруги Саваша (это его друг, я его знаю), так что если что, отвечай, что твой друг – Саваш. Интересно, а как я буду изображать из себя немку? Я думаю, твоя жена уже знает, что Саваш любит одну-единственную немку.

К вечеру набираюсь решимости и отвечаю жене. Она перезванивает мне, я даже не успеваю ничего сказать, кричит: я знаю, что ты понимаешь по-турецки, выслушиваю ее трехэтажный мат, наконец сообщаю ей, что я – подружка Саваша. Пауза. Опять трехэтажный мат с особым пафосом и смех, видимо, там много людей и она в центре внимания, чувствует себя на высоте. Эффектно заканчивает свою речь (говорит так быстро, что я ничего не понимаю, но тут и так все понятно), разъединяемся.

Ладно, пусть выговорится, черт с ней, мне не сложно побыть сточной канавой, лишь бы все успокоились. Но не тут-то было. К ночи опять пишет жена: рядом Кадир, говорит, что вы не любовники и что ты проститутка. Подтверди. Я все подтверждаю. Зачем? Не знаю. Мне он совсем не нужен. Не знаю даже, встретимся ли еще когда-нибудь. Если только случайно. Но что-то заставляет подыгрывать этому женатому мужику. Конечно, он мне более симпатичен, чем незнакомая истеричка.

Я тоже была на ее месте и звонила любовнице своего мужа, но и не думала ругаться. Культурно, хотя и весьма уверенным голосом, попросила больше не встречаться. Сейчас бы и не подумала никому звонить. Терпеть не могу, когда из-за меня у кого-то проблемы или плохое настроение.

Всех одиноких мужчин хочется утешить, приласкать, убаюкать на груди. Как-то совсем уж одиноко выглядели мои Глазки. Сработал капкан, в который я всегда попадаюсь: взгляд, полный одиночества. Вряд ли ему есть о чем поговорить со своей категоричной «половиной». И его побег от жены мне тоже понятен: в чем еще спасаться от печальной реальности, как не в любовных интригах? Только у меня (пока), в отличие от него, на его родине горааааздо больше шансов.

Глазки неверно истолковали мое поведение. Пока мы встречались, мое молчание время от времени означало не покорность, а продумывание комбинаций, дабы скрыть истинное положение вещей.

BIZIM GIZLI

Мне исполняется тридцать. чувствую, как молодею. Вместе с мифическим целлюлитом куда то исчезают лишние килограммы, разглаживается кожа, загрубевшие пятки становятся розовыми и мягкими, впервые за последние десять лет пропадают мозоли, с которыми я и не надеялась уже расстаться, перестают выпадать волосы, а я уже ожидала неминуемую лысину лет через пять. Мне начинает нравиться свое лицо, на которое я с некоторым удивлением ежедневно взираю в зеркале, и томный взгляд. Я пользуюсь только тушью для ресниц, и то ради баловства, и еще выходя на улицу, выливаю на себя полпузырька сладких духов. Разумеется, тоже для собственного удовольствия. Сегодня мне написали все. Маха оборвала телефон, Глазки написали несколько трогательных сообщений в отведенное для общения время, даже Кубка заставила ответить с чужого телефона! Написала ему: ладно, не отвечай, но в декабре я к тебе даже не заеду! К вечеру не выдержал. На самом деле хочу только к нему. Ему точно надо вручить кубок за соотношение количества и качества.

На работе у меня репутация замужней клуши. Никто не знает, что за пределами офиса я превращаюсь в бродячую собаку и пускаюсь на вечные поиски своего хозяина. Мужчины разных возрастов и вероисповеданий, разных весовых категорий, нравстственных убеждений, социальных положений, политических взглядов, размеров кошелька и ботинок, тщетно пытаются приручить меня.

Иногда по долгу службы я заступаю на красные коврики высшего общества. Я с улыбкой пожимаю руки ничего не подозревающим холеным послам, думая, что, наверно, лучше них знаю их народ, раздавая себя направо и налево гарсонам, дворникам, мелким служащим, хозяевам баров и магазинов, бездомным и безработным, ведь я, а не эти послы, ем с ними по утрам суп или яичницу с хлебом, объясняюсь с полицией и время от времени лечусь от их болезней. Они обнимают, гладят, причесывают, кормят и любят меня, и только я знаю, какие газеты они читают, а потом аккуратно раскладывают под трапезу, что и как пьют, о чем говорят, что хотят и в какой туалет они писают. Впрочем, зачем это все знать послам, с их плюшевыми новогодними елками и мадам-клико, наше рукопожатие и есть момент истины, слияния посла с его собственным народом, в этот момент я против его воли передаю ему привет от всех его барменов, спортсменов, сынов и продавцов.

Получаю от своей Махи: я тебя сделал королевой любви, а ты меня – рабом. Он страдает без моих коротких писем, которые изрядно тешили его мальчишеское самолюбие. Вряд ли что-то большее. По крайней мере, думая так, я лишаю себя всяческих укоров совести.

Влася, сидя на другой стороне нашего «двухспального» стола, забавляется над беспрерывным бибиканьем моего телефона. Ну, кто там опять точит свой бычак? Может, по чашечке кофе?

Я уже обучила Власю многим жизненно важным словам: бычак – нож, бизим гызлы – наш секрет, чабук – быстро. Знание бизим гызлы однажды сработало успешно: мы пришли в кафе, где официантом оказался турок. Все столики были заняты. Нас было человек пять, хотели отметить день рождения. Влася как-то боком подошел к официанту и сказал наобум, чего набрался от меня по-турецки: бизим гызлы. Получилось очень проникновенно. Официант просиял от счастья и быстренько убрал с одного стола табличку «зарезевирован». Говорит, садитесь, пожалуйста, этот столик – ваш!

Говорят, уныние - самый дурной грех. Пытаюсь бороться изо всех сил, но промозглый ветер, задеревеневшие бурые листья на асфальте, бесконечная работа и полное отсутствие любви сводят все мои усилия к нулю. Тяжелая холодная волна накрывает меня и сворачивается комком в горле, продолжая давить уже изнутри.

Мысль о том, что через месяц мы с Ниф Нифом отправимся в нашу зону жизни – единственное, что удерживает меня на плаву. Печально, что это будет совсем небольшой глоток воздуха - всего неделя - и хватит его опять ненадолго… вокруг сплошь черные куртки, сапоги, туннель метро, нарастающий гул, кашель… дайте свет!!!!!!!!! дайте же свеееет!!!!!!!!!!!!! – я вздрагиваю от крика нашего режиссера и яркого света, который включают в студии. И стал свет.

Моя жизнь проходит в нереальном мире под искусственным светом. Дедолайты и аррифлексы освещают мою деятельность по заполнению эфирной пустоты. Я болею каждой новой темой, чтобы правильно переварить ее и сдать конечный продукт в формате Бетакам. Меня можно долго обрабатывать со всех сторон, ругать и хвалить, учить и исправлять, и я все сделаю по-своему. Может быть, за это меня еще держат и потихонечку платят больше, чем другим. Наверно, это и есть смысл моей работы, потому что деньги – мой вылет в реальность, или билет в Турцию.

Глазки не пишут целую неделю, я уже и забыла о нем, но вдруг вспоминаю и решаю написать вопреки всем его просьбам, запретам и предостережениям. Если так тебе опасно, нечего было со мной связываться! Ну, держись. Высылаю текст весьма глупого стандартного содержания, а начинаю так: где же ты, мой Саваш???

Вечером он мне звонит. Как я поживаю, скучаю ли по нему, насколько сильно скучаю. Я почти кричу, почему не пишешь? Он говорит, что-то случилось с телефоном, не отсылаются сообщения. Я кричу, потому что плохо слышно из-за гудящих машин: немедленно почини свой телефон! Я одинока без твоих слов! Здесь ужасно холодно!!! (Жестокий ветер и правда задувает мне под куртку со всех сторон). Ха-ха-хааа! Хо-лод-но!!! Меня необходимо чем-то греть! Хотя бы глупыми sms-ками!!! Бедный. Голос у тебя совсем несчастный. Скучает. Как твоя жена? Успокоилась? – Я с ней расстаюсь! Слышишь? Мы разводимся! Хах-ха-хаа! Я не сразу понимаю, говорю, ну пока? Пока, жду тебя!!

Что? Разводится? Так мы не договаривались. Турки частенько врут, особенно в этом вопросе, и не очень-то просто у них развестись, но сейчас прозвучало что-то совсем надрывное. Он далеко не артист, чтобы наигрывать трагические интонации, и скрывать, бедняга, ничего не умеет.

Через пару дней Глазки снова начинает писать, по несколько сообщений в день, они приходят в самые неудобные моменты, когда я на съемках, летучках, в театре или кино, это начинает надоедать, потому что я знаю, что отвечать надо обязательно сразу – раз написал, значит сейчас не дома, а значит, в безопасности.

Тем временем Ниф ниф доводит свою Полоску. Делает она это изощренно- сначала пишет любовные послания, добивается мужских переживаний, конкретных вопросов, потом долго не отвечает, а по приезду и вовсе забывает обо всех своих прежних связях. Вокруг нее постоянно плачут покинутые Любови. Но в этот раз настаиваю я, потому что надо раскачать Кубка, который уже стал просто Кубиком, он с утра до вечера сидит в магазине с Полоской, а вынудить его писать какие-то тексты, пусть даже в самом коротком жанре – дело невероятно сложное.

Мы все-таки побеждаем, Кубик присылает мне чистосердечное признание, слегка топорное, с большим количеством точек, сквозь которые сквозит основательность владельца телефона и его тяга к ясности, мне это нравится, в таком-то его возрасте. Меня совершенно не волнует, думает ли он обо мне на самом деле или это акт отчаяния после занудных настояний его «полосатого» друга, который не хочет потерять Ниф нифа. Ты имеешь право не воспринимать меня всерьез после всех моих историй, которые ты досконально знаешь… одно я знаю точно – ты будешь рад снова оказаться со мной наедине, а я – с тобой.

Под бой курантов

И вот я снова ловлю себя на механическом оттирании жира от домашней плиты, кажется, делаю я это уже долго. Позади семидневный шторм и вот уже пять ночей, проведенных дома и на работе, я проживаю во сне продолжение всех начатых историй, и реальность этих снов настолько осязаема, что, открывая глаза, я в растерянности пытаюсь понять, где же нахожусь на самом деле. Пару раз я приняла мужа за Кубика, который мне в этот момент снился, и в приливе нежности вся льнула к нему, но вдруг просыпалась в ужасе от произошедшей ошибки и боялась открыть глаза.

В этот раз возвращаться домой было неимоверно тяжело. Снова навалились чувства, к которым прибавилась грамотная дрессировка. Нам с Ниф нифом почти сразу были выставлены условия: больше одного алкогольного напитка за вечер не пить, с другими мужиками не общаться, на дискотеки часто не ходить, по-русски не говорить и вообще говорить как можно меньше. Ну, вообще то это было высказано Ниф нифу, на меня эти установки сошли как-то сами собой, очень мягко, но ощутимо в практике. Когда я очнулась, я поняла, что терплю пощечины, мою посуду, завариваю чай и странным образом помалкиваю.

Моему Кубику удалось сделать то, что не удавалось сделать всем его предшественникам: он снова толком не попрощался со мной, спокойно отпустив нас куда-то в темноту, а я не только прощаю ему всю небрежность, но то и дело хватаюсь за горящее сердце, которому снова тесно сидеть в груди, и уже измусолила свой мобильник в надежде получить хоть какой-то знак взаимности. Место, в котором мы оказались по «бинго» - копеечный тур, русская рулетка, куда бог пошлет, - было великолепно, похоже на призрачную восточную сказку, рассказанную зимним вечером, но мы пренебрегли ею, кажется, раза два побывали на ужине, пропустили оплаченный массаж и даже не успели найти бассейн с теплой водой.

Неделя оказалась непривычно коротким сроком, каждый день как будто уходил с громким боем курантов. Нас с Ниф нифом охватила паника. Кажется, уже на третий день мы поняли, что уже совсем скоро все это кончится: тепло и солнышко по утрам, тихое море, яркие ночи, любимая чорба, большие звезды, турецкие песни, музыкальный «крал»-канал, хорошее пиво, милые прогулки и бесконечные поцелуи. Я особенно отличилась в последнем деле, чем уже начала раздражать Ниф нифа: «что же такое, хватит, как только я ни повернусь, ты все время сосешься – то на скамейке, то на заднем сиденье, то прямо у меня под боком!!!»

Черт побери, как хорошо было целоваться с Кубиком, будь его воля, он бы вообще не прекращал это дело ни на минуту. А я бы нисколько не сопротивлялась.

Ибо ласки твои лучше вина.

Я тайно окрестила его ласковым ебарем: как еще назовешь мужика, очень нежного в любви, и не очень щедрого на признания. Наверно, то, что мне нужно. Мы равно потеряли голову и деньги, я больше первое, он больше второе, прыгали через забор, были пойманы охраной и с позором выдворены с территории его отеля. Искали отапливаемый пансион, а на следующий день вновь штурмовали заколдованное место. Кажется, наши ребята вздохнули спокойно, когда мы наконец отвалили.

Просто они не знали, куда мы поехали на самом деле, иначе бы немного поволновались. Не знали, как мы прославились через дорогу от нашего сказочного отеля, не знали, как мы провели последнюю ночь. Не стоило нас так легко отпускать.

За дружным завтраком в магазине Полоска поинтересовался, чем я расстроена.

- Не хочу уезжать. Завтра уже будем в холодной Москве…

- Не уезжай.

- Ха. Это как же?

- Ну… Вчера вечером Сефа сказал мне, что хотел бы на тебе жениться.

Я резко повернулась к Кубику, театрально вытянув к нему ухо.

… ибо всякий просящий получает, а ищущий находит...

- Что, что? Очень плохо тебя слышу.

От неожиданности и с перепугу я обратила все в шутку, Кубик ерзал рядом и молчал. Кому мне было рассказывать, что накануне вечером у меня в голове явственно и весомо оформилась та же мысль: с этим жизнерадостным мальчишкой я хотела бы жить вместе. Мысль эту пришлось отгонять пинками, кажется, еще недавно я думала так о Махе, хотя нет, так не думала. Вот она, моя мечта, на расстоянии ладони: найти человека-радость. И вот, пожалуйста: Сефа, человек-радость.

Но, бог мой, окстись, забудь, отвлекись, напейся, подумай об этом завтра, какая разница, кто бы не был: Глазки, Маугли, Маха или Кубик, все они – турки, у которых не принято жить с женщиной на равных, и когда короткий период ухаживания закончится, я буду у них чем-то вроде мечети: рядом, но заглядывать в нее они будут редко. Нет, нет, надо срывать цветы удовольствия, надо собирать урожаи ухаживаний, первых взглядов, первых любовей, а предательские мысли о счастливом супружестве и вечной любви следует запирать в самый дальний и темный чулан. За всех замуж не выйдешь. Это сколько же надо жизней. И надолго ли он останется мальчишкой-радостью? Это просто возрастная легкость!

Я молчу, потому что Ниф ниф поднимет на смех, но сердце не обманешь: он твой. Ты его, конечно, не возьмешь, боишься, что молод, бросит, то, да се, и опять начнешь бродить собакой до тех пор, пока с хрустом не полетишь на свалку, изношенной, чужой старухой, а в сердце останется еще один рубец неиспользованного шанса… но спокойная жизнь не для тебя. Ты вечно морочишь восточные головы своими безумными выходками и смирением одновременно, потому что дуреешь от солнца, мужиков и чрезмерного секса, и бедолаги, к счастью своему, не успевают понять, что упустили из рук не милую голубку, а ненасытную горгону, которой и целого мира мало.

Жить здесь я, конечно, не захочу. Мне будет не хватать страданий, чтобы ощутить полноту короткого счастья.

Мы несемся в Сафари-бар к нифовой Трубке. Это Шеф с большой буквы, он полноват и обаятелен, с широкой турецкой душой и европейским менталитетом. Он набивает трубку вкусным табаком, и пиво в его Сафари-бантике льется рекой. Трубка уже зажарил шашлык из сладких бараньих сердец. Отвергнув всех его кандидатов на мое собственное сердце, я набираю Глазки.

Кеды

Говорят, каждый человек на протяжении жизни по нескольку раз меняет свою скорлупу, или панцирь. Наверно, в тот важный момент я влезла не в тот панцирь. В чужой, потому что как раз тогда оказалась на востоке. Вот чем грозит мотание по разным странам и культурам. В один прекрасный день ты можешь не вернуться в себя. Беда в том, что мне придется таскать на себе эту бандуру целую вечность до следующей смены скорлупы, а это, кажется, лет двенадцать. То есть 28+12 итого… что же, до сорока мне светят беспрерывные вылазки в Турцию? Я попала в кабалу, но не пойму, насколько это добровольно.

По-моему, все должны только радоваться расставанию со мной, глупые мужики этого не понимают и часто плачут. Вот и Глазки: мне кажется, я проехала по нему катком, а он все так же пишет и ждет. К моему приезду он уже успел развестись, закончить дела в суде и снять домик в Сиде, ожидая, когда же мы будем разгуливать вдвоем в лучах заходящего солнца. Я не сообщала о себе целую неделю и позвонила только в последний вечер, сидя в баре у Трубки. Он примчался, радостный и недоуменный, а я спустя час чудного ласкового трепа и объятий я призналась, что уезжаю завтра утром. Описывать его лицо и паузу, затянувшуюся еще на час, бесполезно. Я же, выслушивая до утра в постели, в кафе и на мотоцикле речи, полные обиды, слез и надежды, думала только о том, почему же Кубик так легко расстался со мной. А еще о том, что куриная чорба в это последнее утро - самая правильная и вкусная из всех съеденных за эту неделю чорб.

В первый раз в жизни я так откровенно отыгралась за свою обиду на другом мужике.

Сегодня Глазки сдали экзамен на права по вождению и теперь собираются покупать машину – как ни в чем не бывало, написал, что, когда я приеду, нам нужна будет машина. Я его поздравила, а он спросил: что сделать, чтобы я приехала скорее, а еще, чтобы я осталась с ним жить. Я понимаю, если бы он был урод, или инвалид, или еще что, если бы я была какой-то фантастической красоты, тогда было бы ясно, почему он так держится за меня. Но ничего подобного нет, он красив, обаятелен, полон юмора, а я далеко не мисс вселенная. Я не знаю, что отвечать. Не знаю. Так и пишу: даже не знаю, что тебе ответить. Тебе понравилось, что я всегда шучу? Вот я и шучу. Ничего серьезного у нас не было.

О-ох… Звоню Пятачку и, подвывая, изливаю все свои страдания. Слышно, как она курит и смачно выпускает дым где-то на другом конце Москвы. «Да, дорогая,- говорит она своим хрипловатым голосом, - Кубик твой уже тебе не напишет. Значит, что-то узнал. Не волнуйся, приедешь летом, перебьешь свою тоску кем-нибудь другим».

Мы молчим, каждый о своем, я, глотая обиду, она, вся в мечтах о лете (какое лето, оно еще через полгода!)

- Ты сошла с ума? Ашкым? Какое лето??? Я не доживу до лета!

- Слушай, держись пока своих Глазок. Вот кого я люблю! Он же такой хороший! И так к тебе относится!

- Я не хочу его!!! Не хо-чу!!

- Тогда напиши Кедам. Он тебя пока отвлечет. Тоже хороший мальчик.

- Да нет же! Какие на фиг Кеды? Я не пойму, что случилось.

- Да он просто потрахался с тобой, твой Кубик, и все! Все! Ему больше ничего не надо! Понимаешь?

- Я не верю. Не верю! Все было не так. Я же не полная дура, не в первый раз с мужиком встречалась.

- Ты просто не привыкла к такому обращению. Но так тоже бывает.

- Нет, нет, и НЕЕЕТ!!!!!!!

- Так. Что ты от меня хочешь?

- Не знаю. Я ему сейчас позвоню. Пусть меня шлют на три буквы, но я должна все понять.

- Хорошо. Потом перезвони мне.

Наконец на меня нисходит божественное умиротворение, я иду по московской улице, улыбаюсь прохожим и впервые радуюсь снегу. Мудрость и спокойствие, доселе неведомые качества, прочно поселяются во мне, изрядно потеснив душу в метраже. Я еще не успела открыть рот и обозначиться в телефоне, а он уже кричал мое имя, и еще что-то, и еще, и я лепетала какую-то чушь, вдруг напрочь позабыв все слова по-турецки. Уяснив, что Кубик прыгает и радуется, заслышав мой голос, я тут же успокоилась, пусть даже это было театральное вранье. Получив в тот же день очередной глазкин призыв немедленно приехать, и, кроме того, предложение сделать для этого все, что в его силах, а еще признание от юных светловолосых Кед, что они буквально задыхаются, потому что там нет меня, я была удовлетворена втройне. Со стороны это было похоже на боулинг, на радость от сбитых одним ударом кеглей.

Кеды – это герой из последней коллекции, из магазина напротив отеля, через дорогу. Он заметил нас сразу, как мы приехали и прибежали менять деньги, специально зашел на нас посмотреть, сделав вид, что нужно было что-то взять в обменнике, но даже для вида ничего не взял, зашел и вышел, сразу уставившись на меня голубыми глазами. Совершенно европейское лицо, блондин с добродушно-пухлыми губами, из-под модной спортивной шапочки выглядывают вьющиеся волосы. Я даже пихнула Ниф нифа в бок: гляди, мой вариант, но уж слишком слащав, как из рекламы жвачки, кроме того, кажется, пьян, ну, а кроме того, нам никто не нужен. Услышав, что мы только приехали и говорим по-турецки, его друзья тоже оживились и забегали вокруг, но у нас были большие планы на первый вечер, и мы быстро сбежали в отель.

Мы снова встретились спустя дня три, зашли к ним в магазин купить подарок на день рождения для бельгийки, невесты кубикового кузена, у них, наверно, уже вечная свадьба. На нас набросилось несколько ребят.

- Как вас зовут? Что вы хотите? Хотите массаж? Тут на втором этаже у нас салон. Заходите. Хотите бесплатно? Русские девушки очень любят массаж!

Мы даже поморщились от такой пошлости. Знакомьтесь, но не так же откровенно. От такой беспардонности мы сами начинаем наглеть.

- Откуда вы так хорошо знаете турецкий? Работали в Турции?

- Нет. Мы много отдыхали.

- ???

- !!!

Через десять минут мы вчетвером мчимся на машине под заводной грохот «Биз акдениз деиз». Наш маршрут: Джин – Вишня – Морской берег.

- Ты где??? – кричит Ниф, когда мы возвращаемся обратно и продолжаем нашу вечеринку возле массажных кабинетов. Она отдергивает занавесочку и застает нас с Кедами. – Ах вот ты где! Это что же, я тут плету, что сексом можно заниматься после длительного знакомства, а ты…я же теперь от второго не отобьюсь! – кричит она уже издалека и умолкает. Видимо, была права.

А что остается делать? Нам надо спешить на праздник, и чем скорее мы отвяжемся от своих новых друзей, тем лучше, а отвязываться от красивых мальчиков можно только так.

ххх

Кубик ведет себя так, словно отрывается за всех обманутых и брошенных парней, и, возможно, так мне и надо, должна же быть в мире гармония и справедливость. Я терплю его молчание только потому, что воспринимаю это как наказание за все содеянное. Я позволяю тебе издеваться надо мной, почему-то только тебе одному, ты сам решил, что тебе позволено, и взял власть в свои руки.

В стильной рекламе с дерзкой девицей по ТВ: он должен сделать первый шаг. Ладно. Я решаю полностью игнорировать его. Какое-то время пишу, а потом резко прекращаю это дело. Семена прорастают спустя пару недель: он присылает свой адрес с предложением поддерживать электронную связь, и как это ни мизерно, как это ни смешно по сравнению со всеми подвигами моих турецких возлюбленных, от этого парня с его мерзким характером такой пустяк дорогого стоит.

Продолжаю действовать ему на психику и посылаю свой любимый портрет. Стрела попадает в цель, и цель впервые разражается милым письмецом, полным радости и ожидания. Значит, в десятку.

Добиваю нашим совместным фото с неприлично светящимися от счастья лицами. Получив очередной ответ, вдруг теряю интерес. Пауза –

Горячая десятка

Наступает какой-то другой, новый, неизвестный мне год. Я все еще ношу в своем сердце милые мне тени, и уже не думаю о них слишком часто, но и не забываю настолько, чтобы можно было увлечься кем-то или чем-то другим. Скорее по привычке храню им верность, хотя знаю, что придется идти вперед, дальше, и нужно будет с легкостью сбросить их как прошлогодние листья. Это вечное движение вперед – сомнительное благо, сомнительно и то, что движение это - вперед, а не назад или по замкнутому кругу, но оно неизбежно, и с этим ничего не поделаешь.

Мы с Нифом образуем энергетическую воронку. Не успеваем мы зайти в ночной клуб, как тут же оказываемся схваченными в и х объятия. Кто там обнимает меня, оборачиваюсь я к Нифу, она смеется: да наши, кто же еще. Может быть, мы завернуты в красные турецкие флаги?! Но нет, как у всех, джинсы и невыразительные кофточки. Почему они сразу видят нас? Вокруг толпы красивых баб, но у них чутье. Я поворачиваюсь к кому-то, кто нежно целует меня в затылок, (предварительно спася меня от злого и пьяного соотечественника), тебя как зовут? Мемет. Ах, Мемет? Ну да, в этом нет ничего удивительного. И тебя как будто не удивляет, что мы говорим на одном языке…

Это невероятно, но мы с Нифом снова собрались на нашу землю обетованную. Между поездками проходит по два-три месяца, но они кажутся годами. Папа, не зная подробностей, вдруг говорит: если уж т а к а я страсть, то иди. Опять не сезон, денег совсем нет, и Ниф даже жертвует зубами, то есть в который раз решает отложить заветный поход к зубному, который точно отберет все сбережения. Терпеливо жду часа, за последнее время я научилась скрывать эмоции и терпеливо ждать.

Мне кажется, у нас начинает срабатывать защитный механизм. Мы ездим все чаще, чтобы скорее наступило отвращение. Чтобы от одного слова «т-у-р-ц-и-я» наступала тошнота. Чтобы наконец это все н-а-д-о-е-л-о. Посмотрим, что из этого получится…

…Впервые радость, а не грусть-тоска. Я ставлю в дивидишник безымянный МP-3, один из 20 подаренных нам в угаре безумия дисков с турецкой музыкой. Там 90 песен, и это только на одном из них!!! Вау! А на другом в три раза больше! Это все Кеды и Малышка. Я немедленно пишу: спасибо тебе, джаным, спасибооооооооо!!! Бен чок мутлу. Столько турецкой музыки нам никогда бы не купить. Привозили в лучших случаях пять дисков и пару кассет…и всегда казалось мало. У них столько певцов, столько музыки, хиты меняются каждый месяц, и одна песня лучше другой. Это вам не безголосая «фабрика звезд».

Самые яркие образы недели:

Брэд Питт (Кеды) на желтой спортивной тачке с мега-звуком - «намбер 1» в нашей «горячей десятке»,

распитие спиртных напитков на ночном морском берегу, турецкий хип-хоп из машины, шум прибоя и живые исполнители (Кеды и Малышок);

я- Дженифер Лопес! Впервые и теперь бесповоротно (буду поддерживать новый имидж, созданный с легкой руки Кед)

«райская бухта» с курением «травки» и повсеместный массаж языком (Павлин-Мавлин),

любовь в красной рубахе (Лизочка),

турецкая игра в карты «синек», то есть «комар», исполняемая (со Спичкой) в наших бывших апартах в ожидании смены злостных охранников, которые при виде нас должны открыть огонь, не меньше – так мы их достали прыгать через забор и проползать под воротами;

открытие местной дискотеки и приведение в возбужденное состояние не только двадцати мужиков, но и всего вокруг, включая стулья и деревья, когда все горизонтальное становится вертикальным;

покраска пляжных зонтиков (с Сухариком) в счет оплаты кофе и сногсшибательное появление на танцполе «07» «нового турка» в костюме сицилийской мафии, правда, без пистолетов, но зато с чем-то получше и потяжелее в штанах (Кубик).

И незабываемый прозвон всем своим б ы в ш и м с их истерическими криками «где ты, ашкым? Я сейчас приеду» и кусанием локтей при наших словах «аэропорт, самолет, Москва».

В марте основной инстинкт бушует как ураган, и оставляет после себя человеческие жертвы, руины и поломанные машины.

Чувствую, что Кубик наконец-то влюбился. Или наконец понял, что влюбился. До приезда я успешно испытала на нем прием «молчание ягнят». За пару недель написала, что приеду, и больше ни слова, ни звука. Он начал дергаться за несколько дней до указанной даты, проверяя почту, бесконечно прозванивая и не получая ответ на сообщения. Даже приснился мне таким растерянным во сне. Я выжидала последнего дня, чтобы написать одно только слово: завтра. Но Кубик поломал мой эффектный трюк, позвонив со своего мобильного. В трубке: кома, испуг, отчаяние. Никакой спешки, желания сэкономить свои «пара», поскорей все выяснить и прекратить разговор. Никаких вечнозеленых и пошлых «любимая», «жду тебя», «люблю». Только почему не отвечаешь и молчание. Плачет что ли?

Я жалею и ликую одновременно.

Ниф ниф попал под усиленный ашк-обстрел звонками и sms-ками своего возлюбленного из бара, Мистера Хаки с обворожительной улыбкой, умом гориллы и сердцем голубки, они не виделись два года, он читал ей стихи о любви (вырезал из газеты и принес на пляж), и старательно водил пальцем по строчкам, и, боже, провалиться всем нам на месте, если это не была самая настоящая любовь. Мы с Иа сконфуженно молчали, глядя как это наивное существо, спустившееся с гор, нежно растолковывает бессовестному Нифу красоту и смысл прочитанного. Стоило ей кашлянуть, он сразу кашлял, он повторял за ней все ее слова, он был покорен и тих, ночью не спал, а любовался ее лицом, и несмотря на свою нищету, подарил ей браслет и часики, которые нечаянно утонули в море.

Ниф ниф сбежала от него на третий день, с откровенной наглостью сняла «полосатого» гарсона в кафе и унеслась с ним куда-то на такси, Мистер Хаки ждал ее всю ночь, разговаривал с ее фотографией, которую он вставил в свое кольцо (эта зараза специально нашла ему микроскопическую фотку), спрашивал каждую минуту, глядясь себе в руку, где ты, где ты, любовь моя. Любовь появилась наутро, не очень-то рано, и не одна, а вместе со своим циничным Полоской маленького роста, и они посмотрели друг на друга угрожающе. Ниф ниф ретировалась подальше в море. Мистер Хаки кричал и клялся, что усыновит ее детей и в конце концов женится на своей любимой. Он уехал в Стамбул зарабатывать деньги. И вот спустя пару лет хотя бы купил себе мобильный телефон и смог позвонить своей вечной невесте: сердце мое, я увижу тебя!

Ниф ниф волнуется и как будто тоже мечтает о встрече. Интересно, на сколько дней хватит ее терпения? Ведь кроме Мистера Хаки о нашем приезде уже предупрежден Ботик и строятся планы относительно богатого Трубки, который хоть сможет «выгуливать» нас обеих… А сколько надежд на новые знакомства! «Ени, ени!», нервно повторяет возбужденный Ниф ниф, что в переводе с турецкого означает «сколько же там неокученных еще мужиков, бедных, богатых и разных, растянуть бы время, чтобы минута равнялась суткам, и может, тогда получится взять всех, кто понравится…но времени мало, всего неделя, и надо, надо спешить!!!»

Я же и вовсе не знаю, к кому я еду. Тщательно скрываю это от себя и от Нифа, настраиваясь на свободный полет. Где приземлюсь, там и ветка. Даже не утруждаю себя сообщить о своем приезде кинутым Кедам, которые усердно пишут и уж явно заслуживают поощрения. Кеды даже умудряются написать мне перед вылетом самолета, когда мы уже успеваем ополовинить большую мартини, хотя и утро, но мы все равно не выдаем своих планов. Стоит ли зря будоражить парня? Вряд ли у меня хватит на него времени.

Побег из курятника

Реальность переворачивает все наши домыслы и планы вверх тормашками. Зато воплощаются наши с нифом волнующие сны (мы рассказывали их друг другу перед сборами). Нас засылают в противный Кемер, Мистер Хаки не звонит и его телефон отключен, а Кубик в первый же вечер оказывается ни с чем, так как дорога к нам дальняя (ну, так мне и снилось). Трубка обещает встретить и исчезает совсем. Мы собираем самое необходимое и с утра собираемся в родные края. Кубик забирает нас из Анталии и везет в свой Кумкой. Перед нашей встречей меня трясет от волнения, мечтаю превратиться в человека-невидимку. Кубик, увидив нас, смущается еще больше. Где же наша былая расхлябанность?!!

Я провожу с ним лучшую ночь в своей жизни.

…Много пьем. Днем, особенно к ночи. Голод не мучит, но соотношение много выпитого и мало съеденного странным образом влияет на нашу психику. Как следует прогревшись от неуемного, как турок, солнца и дневной ходьбы по улицам - сесть в кафе мы не можем за неимением денег, а сидеть на пляже больше часа просто скучно - со смешным рюкзачком за спиной, Ниф-Ниф рождает очередные «перлы»:

«Ну вот, в июне придем в «Сафари-бантик», и потанцуем нахаляву!» (это говорят страхи по поводу намеченной, но несостоявшейся в этот заезд халявы в баре у Трубки, бедный мой ниф ниф, танцевать бесплатно можно везде и всегда, да хоть сейчас на улице!..)

«Смотри-ка, парашюты уже ездят! Может, наш Цыпочка на пляже?!!» (это кричит коллекционная жажда, нифу хочется поскорее открыть сезон, бары, диско, «водные спорты», как было написано на одной пляжной табличке, и – нахапать без разбору, старых, новых – все равно, и совсем не важно, летают парашюты или ездят, до парашютов ли…)

«Хорошо хоть у нас браслеты, пусть все думают, что мы туристы!» (ну, тут уж слов нет – у нас такие рожи, на которых все написано, а воображаем о себе со стороны еще хуже, чуть не бегаем от полиции, хотя что, собственно, нам можно предьявить? Знание турецкого? Своим легкомыслием мы не заработали ни лиры, а сколько на него, на это легкомыслие, потратили – оххх, лучше и не думать…)

Стоило покупать пятизвездочный отель, чтобы всю неделю шляться без денег и в одних и тех же шмотках!

На Кеды как-то наплевать. Мы звоним ему из необходимости, надо же куда-то деться. Он кричит. Ждем его в сладком кафе, где я успеваю до смерти напугать продавца, упав на стеклянную витрину во время опроса цен на шоколадные сладости. Мы прячемся в самом углу, чтобы нас не заметил никто из знакомых. Манавгат ими просто кишит.

Кеды прилетает быстрее, чем можно было ожидать. Увидев его, мы с Нифом молча подавляем шок и бежим ему навстречу обнять и расцеловать. Ведь мы приехали к нему из Кемера, к нему, а к кому же еще! Брэд Питт, высокий красавец с обложки, от него вкусно пахнет духами, он одет в модную утепленную джинсу и совсем не похож на привычного турка – голубоглазый блондин с вьющимися волосами, рекламный ролик, жвачка, но у него вдруг какой-то глубокий взгляд, и почему-то его переполняют искренние чувства, как будто что-то наболевшее, и вовсе не молодецкая похоть, как я себе представляла. Давно нам так никто не радовался.

Я вдруг набрасываюсь на него: так и так, мы к тебе приехали, но денег у нас ни копейки! Что хочешь, то и делай! Он пытается разобраться в моей скороговорке, но смысл понимает, и кивает, глядя мне в глаза: понял, у меня все есть, не волнуйся! И все смотрит на меня, не может оторваться. Честно говоря, мы ничего особенного от него не ждали: молодой – значит, бедный! Нежный – значит тупой! А если красивый – значит, как кобель, и не поцелует лишний раз. Любит, – значит, пешком придется бродить, о машине только мечтать! У нас уже развился комплекс «бедного гарсона» - вечно угораздит влюбиться в юную нищету! Ну, думали, Кеды, может, хоть пивом угостит…

Во все, что происходит дальше, мы, голодные, безнадежные и непривыкшие к шику, готовые до потери пульса сопротивляться тому, чтобы нас просто использовали и выбросили, согласные на любое, самое мелочное внимание, хоть пиво, хоть чорбу, не любовью же единой.., не можем поверить, только трем глаза. Только все происходит уж как-то очень быстро, как на быстрой перемотке.

Нас ждет нехилая желтая тачка с модным тюнингом, которого, правда, в темноте пока не видно, а я и вовсе решаю, что это такси. Это не такси, обижаются Кеды, это моя «араба»! Ну, хорошо, что твоя. Нам все равно, приехали за нами на танке или автобусе. Главное, приехали. Мы заезжаем за кузеном. Кузен оказывается хорошеньким и веселым, лет, правда, ему, дай бог, восемнадцать. В спешке Кеды покупает джин, пиво и вишневый сок. Мы едем куда-то под радующие нас мега-дицибелы турецкой музыки.

…Выходим из машины на берег реки. Над головой что-то гудит, поднимаем головы и открываем рты. Над нами две эстакады пересекают ночное звездное небо, и между ними светит круглая луна. Пейзаж скорее в стиле Японии, чем сельской тысячи раз виденной местности. Мы пьем джин с вишневым соком, расставив стаканчики и бутылки на желтом капоте, сотрясаемом от музыки, а машины наверху проезжают, стуча в такт модным мелодиям. Кеды вовсю излучает нежность и теплоту. Он уже успевает пару раз признаться мне в любви, что умиляет, но не более. Правда, в этот момент Кубик забыт бесповоротно. Ниф ниф в восторге от свободы и благодушия, безо всякого налета греха и привычных подозрений. Целуй его, шепчет она, я разрешаю, ласкайся и мурлычь на полную катушку. Кеды это заслужили!!! А я и целуюсь.

Вечерняя молитва льется по реке, достигая наших солнечных сплетений. Кеды продолжают ворковать.

- Тихо! - мы с Нифом хором шикаем на него.

Кеды с изумлением смотрит на нас.

- Тихо. Красиво же! – вырывается у меня, в то время как мое ухо старается удержать в себе очередной перелив dua от Муллы.

Кеды заливаются смехом. «Красиво!» Ха-ха!!! Хах-хаа! Красиво!

Теперь наша очередь недоумевать.

- ???

- Это неподходящее слово. Хотя для вас, наверно, красиво.

Спустя еще полчаса, захватив кузена-Малышку, мы останавливаемся на морском берегу. Морской прибой конкурирует с децибелами нашего «такси». Я усажена на капот, мои попытки поплескаться в набегающей волне пресечены в корне. Кеды, кажется, не совсем уверен в моем «трезвом» уме… С криком «шерефе!» я разбиваю ногой фару нашей модной тачки, и Кеды с восторгом тычут пальцем в осколки: как мило, его любимая разбила фару! Мы с Нифом ошарашенно слушаем плеск нежных мужских эмоций, дружно думая об одном – какие рожи были бы в такой момент у наших соотечественников.

Мы принимаем львиные дозы нежности как антибиотики против нашего климата и вечной мерзлоты. Ежедневные инъекции спасают нас от будущих простуд и неминуемых депрессий.

Возбуждение наших эркеков к ночи переходит уже все границы. Нифу не дают доесть чорбу и она в который раз напоминает Пятачка из «Вини Пуха», которому сначала одели на рот салфетку, а потом вытащили голодного из-за стола. На бегу мы садимся в наш желтый кабриолет, который мчит нас до знакомого мне до боли пансиона. В прошлом году мы раскачивали его вместе с Махой. Но по сравнению с Махой Кеды – король.

Да будет уголь, сказал Левент, и принес уголь.

Так гласит одна восточная мудрость.

Музыка сводит нас с ума. Мы танцуем трезвые посреди «О7», нифова Лизочка в красной рубахе наливает нам только воду и еще умудряется заносить ее нам в счет. Он еще не знает, как плохо и быстро все заканчивается для тех, кто хоть что-нибудь смеет внести на наш счет.

Евро-американские хиты схлестываются с популярными мелодиями турецкого сезона. Кто кого? По части музыки весь мир отдыхает. Не стоит конкурировать с тем, с кем не стоит конкурировать. От трезвости мы безумствуем посреди площадки, вымещая в танце все свое злорадство. Это наш танец одержимости. По уставу колдунов, человек, исполняя такие танцы, излечивается от своих недугов и возвращается к нормальному образу жизни.

Турки усиленно собираются вокруг столиков там, откуда лучше нас видно. Мы вот-вот разнесем барную стойку. От стекающих по телу струек спасаемся на улице, где по вечерам еще весьма прохладно. Там стоит Степной Волк-зазывала, но что-то даже зазывала смущен и никак не подберет к нам ключей из своей волшебной восточной связки. Девочки, вы что-то не на шутку разошлись, говорит он по-русски, но зря это говорит, и зря - по-русски .

…Мы гордо покидаем дымящий и блистающий диско-мир вместе с Кубиком и его кузеном Спичкой, оставляя Лизоньку в слезах, а Степного Волка в полном недоумении.

Между тем Спичка еще не верит такой легкой победе. Ниф, безусловно, достанется сегодня ему – не потому что он лучше Лизочки, просто Лизочку следует слегка проучить за воду, внесенную в счет. Мы покупаем джин и весело распиваем его в родных апартах. Пьяный Кубик разражается нежной речью, что приятнее, чем признания болтливых Волков, Кед, Мах, Цыпочек и т.д. вместе взятых. Этот «шейтан» тяжело раскручивается на ласковые слова. А мне нравятся сложные характеры. Занимаясь любовью, мы уже не боимся смотреть друг другу в глаза.

Когда наконец я признаюсь себе в том, что его молчание – следствие обыкновенной тупости??!

Я хочу встать на колени вместе с ними и молиться. Но не могу. Там одни мужчины, а кроме того, не могу же я молиться чужому богу… Почему мы так часто меняем религии? Отчего же о н и живут также, как их прежние поколения?!! Хотя нет, и они живут уже по-другому.

В головах моих любимых – деньги и секс, секс и деньги как основной инстинкт.

Я прижимаюсь к Кедам, ну какой это турок-мусульманин? Типичный американец из рекламы, да окажись он только в Москве…

- Если бы ты оказался в Москве, наши девушки сразу разорвали бы тебя на кусочки! Ты так похож на Брэда Пита!

Он смеется и пересказывает все Малышке.

- Да нет, какой я Бред Пит. Это ты у меня – Дженифер Лопес! Красавица!

- Уух! Но я серьезно. У тебя должна быть куча девушек! Почему у тебя здесь нет любимой девушки?

- Да не любят меня турецкие девушки! Я не нравлюсь им, а они мне!

- И что же ты делаешь, когда тебе хочется с кем-нибудь переспать?

- Беру проституток. Молодых, старых, красивых, толстых – это уже не важно. Но теперь не буду. Я люблю тебя одну и хочу спать только с тобой.

Я пропускаю последние слова мимо ушей. Проституток. Ну и подарочек мне попался. Лапочка Брэд Пит. Здесь так делают почти все, но открыто признался только он один. Вот она, волшебная страна, где живут одни мужчины - ПростиТурция.

Кеды считают. Наверно, он хорошо учился математике в школе. Мы старательно намываем друг друга в душе, а потом также старательно набираем очки. В первую ночь я отключаюсь быстро. Четыре, не больше. Кеды с утра беззлобно негодуют, изображая мой храп ему на ухо. Все-таки он доволен, ну, хоть четыре… Во вторую ночь мы наберем в два раза больше, но пиво-джин опять одержат победу. Утром Кеды скажут, собирая с пола сотни мокрых салфеток: в следующий заезд – в первую же встречу – двадцать, не меньше. Ладно, как скажешь. До следующей встречи надо еще дожить. Я умираю со смеху, делая ему «чабук»-массаж. После ночи у бедняги заклинило шею и заломило ногу.

Мы нежно прощаемся с Кедами на историческом автовокзале, откуда я отбывала с Маугли в Мараш, а с Махой – в Бурсу. Да было ли это? Сейчас мы возвращаемся в отель, чтобы наконец наесть свои килограммы на халявном (в нашем случае скорее неплохо оплаченном) шведском столе. Кухня «Рива Зена» или как там еще эту чертову отельскую аббревиатуру, на нас изрядно сэкономила. Кажется, мы съедим на обед весь отель со стульями, балконами и аниматорами, и запьем из бассейна, предварительно вылив в него весь алкоголь из бара.

Мы возвращаемся во враждебный Кемер, говорящий по-русски. Наесться до отвала получается слишком быстро. Отвыкшие от хорошей жизни желудки с трудом усваивают продукты без градуса и брожения. В условиях полного комфорта мы с нифом совершенно теряемся и уже не знаем, куда поместить свои тельца. Мы ждем наступления темноты, которая распределит нас по собственному усмотрению.

Павлин под соусом из итальянской мафии

Я оставляю Нифа на местной диско и уматываю с Павлином. Делаю это назло себе. Он обещает мне райскую бухту. Что делают в райской бухте, он не говорит, да и не стоит. Говорить. Тем более что вы все как будто не знаете турецкого, заразы. Только русский. Павлин успел поучиться в Москве, толстяк-пухляк с крутой тачкой и тысячей расписных комплиментов в кармане.

Эх, где мой диктофон. Единственная вещь в мире, которую стоит записывать на пленку, - это восточные речи вплоть до момента потенциального зачатия. Пусть даже и по-русски, черт с тобой, но голова-то у тебя турецкая!

«Райская бухта» стоит того. Мы едем по лесной речке, царапая днище, и по камням выезжаем к морской бухте, окруженной соснами. Звезды дружно светят нам сверху. Все, что хочешь, но в пансионе я свою последнюю ночь гробить с тобой не буду, заявляю я, и мы остаемся в машине.

- Ты куришь марихуану?

- Нет.

- Нет? А в Турции многие курят. Давай я научу тебя.

Я пожимаю плечами. Учи. Павлин, обильно сопровождая речами каждый свой жест, набивает сигарету травкой, и мы раскуриваем ее по всем правилам этикета, смачивая слюной обгорающий конец и т.д. Нас развлекают местные радиостанции. Все это время я полулежу на разложенных сидениях в обнаженном виде, закинув ноги на бардачок.

Далее следует обещанный массаж тела языком, руками и т.д. Все это продолжается довольно долго, и я уже начинаю беспокоиться о Нифе, но Ниф, нетрезвый по голосу, не теряет времени и уже проводит досуг где-то с кем-то на берегу и тоже, кажется, в машине.

Есть старое безумие, оно называется «добро» и «зло». Вокруг прорицателей и звездочетов вращалось до сих пор колесо этого безумия.

Уже светает. Мы возвращаемся в отель, и Павлин быстро складывает свой красивый хвост. Ни обещанной чорбы, ни-че-го. Нам же все равно уезжать через несколько часов. Наступает мой черед негодования. Набираю Нифа – может, ее Неизвестный, имени которого она, как всегда, не помнит, отвезет нас в Чорбу? В Турции всегда очень хочется ночью кушать чорбу. Ну не ложиться же спать, после того как тебя классическим образом поматросили и бросили.

И вот мы мчимся во весь опор в каком-то грузовом форде в поисках ночных богаделен. Меня обнимает за плечи то ли пьяный, то ли возбужденный тип, и мне это как-то не очень, но к Нифу взывать бесполезно, она пьяна и развлекает своего босса в черной кепке, который сидит за рулем. Время сжимается, его все меньше, и оно вот-вот выстрелит, сжавшись до невидимой пружинки.

Мне уже кажется, что мы летим куда-то совсем не кушать, но – ошибаюсь, притормаживаем у милого сердцу круглосуточного заведения. Половина шестого, но это ничего. Тавук чорба, как обычно. Оказывается, высокого и крутого Неизвестного зовут совсем не по-турецки: Тони. Итальяно-турецкая мафия, шеф дискотеки, которую мы открыли в первую ночь приезда. Ниф, не ведая того, зацепила самого крутого. Все есть, говорит он, засаживая мне в глаза свой долгий проницательный взгляд: все есть, только любви нет. Но мы ничем помочь не можем, дорогой: уезжаем.

Дала? – коротко кидаю Нифу, угу! – мычит она, не выдавая тему разговора ни одной гримасой, и мы синхронно закусываем острым перчиком. Итальянская кепка, съев свою чорбу, быстро стухает: хочет спать и жалуется на нехватку энергии. Это нам на руку, скорее будем дома.

С балкона любуюсь восходом, знаменующим день нашего отъезда. Вместо должной тоски от осознания финала меня вдруг переполняет восторг и неведомое ранее, при отбытии, чувство удовлетворения: все только начинается! Я не могу ни объяснить этого странного чувства, ни скрыть улыбки и ложусь спать. Мы же скоро вернемся. Спим немного, часа полтора, пока нас не будит назойливый звонок. Мистер Хаки. Мчится издалека к своей любимой. О-ооох. Фильм десятый, серия последняя, заключительная.

Хаки в дороге. Ашкым! Еду к тебе, везу подарки, дождись, пожалуйста, ненаглядная! Ниф ниф в недоумении. Через пару часов мы отчаливаем в аэропорт в обнимку со своими побитыми сумками. Как же мы встретимся? Может, ему проще доехать до Анталии? Звонки продолжаются, он звонит каждые двадцать минут и признается Нифу в любви. Мы уезжаем! – орет она в телефон. Он не хочет этого слышать.

На завтрак мы съедаем чуть больше, чем может уместиться в наших желудках, выпиваем по пять чашек кофе и идем бросать монетки в море. Без этого мы не уедем. До свиданья, большая вода! Стали бы мы приезжать туда, где протекала бы какая-нибудь маленькая речка, пусть даже если вдоль ее берегов встало бы в ожидании нас все мужское племя?!! Ни-ког-да. Мужчины есть только приложение к морскому прибою. Хотя кого я постоянно обманываю? Без моря можно и обойтись, а без мужиков…

ххх

Тигра смеется, слушая наши истории, она уже запуталась в старых и новых именах. Мы снова сидим на Арбате в турецком кафе. Знакомые песни нейтрализуют резкую смену климата и снижают опасность осложнений. Турецкая музыка срабатывает как подушка безопасности при ударе о реальность. Ниф начинает говорить одно, я подхватываю, мы сбиваемся и замолкаем. Да и расскажешь ли все, что было?

Интересно, где я смогла бы работать, если бы уехала в Турцию на несколько лет? Работать в отеле – исключено! Аниматоры и гиды-переводчики – работа на любителя: ни выспаться, ни быть самим собой. Ювелирный магазин? Но сами украшения навевают на меня тоску уже издалека. Одежда? Бар? Кафе? И где бы лучше пригодились бы мои навыки по вырезанию сексуальных сцен из фильмов, идущих на эфир? Вряд ли в подсобке мясника.

ххх

Вот он, мой путь с работы домой. С утра я прохожу его быстрее, и не замечаю многих мелочей, например, безумных костюмов за стеклом Траффика. Получаю sms от Кед: «что делаешь, любимая? Не могу уже ждать, приезжай!» «Когда приедешь – мы сделаем это 20 раз!» Мне смешно. По дороге к метро мы с Власей не спешим, выпивая по одному пиву. Славик все равно на концерте или пропадает где-нибудь еще…Двадцать раз! Накрапывает дождь, у всех такие серьезные лица. Двадцать! Двадцать! Я не могу не рассмеяться. Здесь никто не думает о сексе. Ну кому еще здесь придет такое в голову! Двадцать! Влася отхлебывает пиво и терпеливо ждет, когда я расскажу, что вспомнила смешного. Но я не скажу. Двадцать!!! Ну разве это не чудесно, когда кто-то посреди серого дождя напомнит тебе, что на свете существует секс! Безо всяких обязательств, смешной, простой, безгрешный секс! Конечно, canim, двадцать, тридцать, и не меньше!

Около нас останавливается крутой джип, из которого неторопливо вылезает молодая пара. Я внимательно оглядываю их: молодой человек полноват, слегка равнодушен, девушка красиво причесана и модно одета, но лицом не очень, и вся в прыщах. Мы невольно сканируем друг друга. Девушка, скользнув по мне взглядом, наверняка подумала, что я завидую ее шмоткам, тачке и парню. Я почти уверена в этом. Она не понимает, что мне наплевать на деньги. Так же, как и на ее молодого человека, от которого, судя по ее прыщам, безумной любви не дождешься. Единственное, чему я могла бы позавидовать – это возможности часто делать всякие массажи с горячими камнями и без. Но если бы мне сказали, что эта девушка счастливее меня, я бы удивилась.

- Вы не подскажете, где ресторан С.?

Я указываю на вход в пяти метрах от меня.

Они гордо проходят мимо.

Мне жаль этих богатых девчонок. Их планка задрана настолько, что круг поиска партнера сужается до территории пуговицы на пиджаке. Подобрать себе любовь с тугим кошельком несложно раз, два, но – много ли их, этих потенциальных любовников, искушенных олигархов? А эта постоянная борьба за свое счастье и страх перед лишним жирком на животе?

Легко ли найти себе хозяина, имея в кармане миллион?

И только нищему пожар не страшен.

«Все включено»

Восток умеет обобрать до нитки доверчивого человека. Но многое дает взамен, если почувствует, что твоя любовь тоже чего-то стоит. Тогда держись. Взаимной любви такой силы не следует ждать ни от Запада, ни от странной земли между Западом и Востоком. Она поглотит тебя как огромная волна, как цунами, как рыба-кит. Это тот случай, когда от любви можно погибнуть. Я хочу погибнуть от этой любви.

Я встречаю Кубика после двух месяцев разлуки. Мы не можем встретиться третий день, к нам надо далеко ехать, а мы то поздно прибыли, то он разболелся…

- Скажи, я приеду!

- Нет уж, сначала поправься, зачем ты мне больной?

Он приезжает со Спичкой. Нам с Кубиком не нужно слов. Ниф со Спичкой на заднем сиденье выясняют отношения и дальнейший маршрут.

- Тормози, тормози!

- Что такое? Мы едем в пансион!

- Какой пансион??!!! Я хочу пить, гулять и веселиться!Вон, вижу бар! Давай, давай. Останавливай! Никаких пансионов!

Кубик захлопывает дверцу и мы пропускаем буйного Нифа вперед.

Наконец-то мы вдвоем. Одни. Бар надрывается музыкой турецких страстей. А на улице другая жизнь. Здесь темно, и только машины проносятся мимо, как ветры с огоньками. Мы стоим, обнявшись. Язычки пламени вырываются из моей груди и облизывают наши руки. Время, прощай. Мы молчим вечность, и слушаем треск пылающего костра. Поцелуй сбивает нас с толку и мы опять замираем, страшась спугнуть мучительную сладость. Не будем спешить. Вечность в нашем распоряжении. По капле, мы будем утолять жажду медленно и бережно, чтобы не расплескать себя неосторожными движениями. Новый поцелуй уносит нас далеко от улицы и бара. Ниф, должно быть, уже сыплет проклятиями, куда это мы запропастились. Сомнамбулами мы проходим в бар.

ххх

Почему только женщины занимаются поисками идеальных мужчин? Не припомню, чтобы мужчины были столь привередливы. Может, потому что и в самом деле мы так сильно зависим от мужиков?

Кубик недоумевает, почему Ниф отказалась от его брата Спички. Ведь они же были вместе в марте? Я не могу ему объяснить, что в марте она была не только с его Спичкой, кроме того, не смогу объяснить, что значит спать за компанию, да еще вдали от отеля, когда надо хотя бы где-то переночевать.

- Да не такая уж у них была безумная любовь! – неожиданно заявляю я.

- И потом это все понятно, ну может же человек просто не понравиться, вот смотри: тебе же здесь не все подряд нравятся? Ты бы не пошел встречаться с каждой девушкой из этого бара?

Я оглядываю бар и не без удовольствия отмечаю, что идеальная фигура в сочетании с красивым и уж тем более умным лицом – действительно редкость.

Но взгляд у Кубика становится подозрительно лукавый.

- Ну почему же? Так и есть, мне нравятся ВСЕ! Все девушки красивые!

Вот он, турецкий козырь.

Вот почему бабам так хорошо в Турции.

Мы им нравимся, независимо от того, как мы одеты, какого размера у нас грудь и есть ли у нас талия.

Нам не понять этих мужиков. Турки – всего лишь утрированная, сгущенная до невероятия схема мужских черт. Мужчина любой страны легче относится к выбору, чего не скажешь про женщину. Мы-то не хотим встречаться ни с толстыми, ни с маленькими, ни с некрасивыми, ни с жадными. Нам нужны только идеальные мужчины.

Всю неделю отбиваюсь от единственного аниматора. Анимацию еще не набрали к сезону и бедняга Али, не знающий русского, отдувается за всех. В этом дешевом отеле одни русские бабы. Пьяные и трезвые, блондинки, шатенки, стройные, длинноногие, из Саратова, Ярославля, Луганска и откуда хочешь. Он демонстративно целует меня во время общественного завтрака: с добрым утром, ашкым! Все на пять минут перестают жевать и устремляют на нас недобрые взгляды. В глазах, уставленных на меня, читаю: ну что он нашел в этой сучке? Ниф сбивает паузу хриплым наездом: коджа (то есть муж), почему вчера на нашей дискотеке почти не было турецкой музыки? Бедняга Али оправдывается.

- Молоденькие русские девушки – прелесть, - говорит Серхат, его страшненький помощник с золотым зубом. Мы называем его Квазимодо. – Но лучше встречаться с теми, кому под тридцать! И на все согласны, и еще за свой счет в ресторан сводят.

От такой наглости мы всей грудью набираем воздух. Хотели бы мы увидеть ту соотечественницу, которая водила Квазимодо в ресторан!

Али называет меня Казановой, хотя лично ни с кем не застукал. Может, надеется, что я впишу его в свой список казановьих побед, оттого и говорит. Но, дорогой, ты слишком положительный. Тебя жалко оттого, что ты тонешь среди русских баб. Тебе следует вести себя по-другому. Надо воспользоваться своим положением!

Не приведи господь еще хоть раз появиться в таком турецко-русском отеле,с его очередями за жареной картошкой, опустевшими винными бочками и вечернею грустью-тоской!

На самом деле мы уже просто разучились жить в питомнике для туристов, обнесенном оградой.

Свободы нет ни в 3-х, ни в 4-х, ни тем более в 7-звездочном отеле. Тебя всегда накормят и спасут от жары, ты всегда спрячешься и выспишься в мягкой кроватке. Выхолощенный стерильный мир, далекий от реальной жизни.

В таких условиях напрочь пропадает зависимость от мужиков и уж совсем невозможно оценить их по достоинству: готов ли твой canim взвалить на себя все твои потребности?!! Насколько он близок к званию идеального мужика?

В системе «все включено» мужик и сам превращается в один из пунктов «all inklusive», в котором вряд ли разглядишь человека.

А нам хочется его разглядеть.

А еще потеряться в чужой стране и выжить силами наших возлюбленных. Без риска и адреналина секс непривлекателен и похож на полуфабрикат.

Нас вычисляет Маха. После прозвона в моем телефоне появляется надпись заглавными буквами: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ТУРЦИЯ СОСКУЧИЛАСЬ ПО ТЕБЕ!

Что ж, Турции все равно, а мне приятно. Но отвечать Махе нельзя: он решит, что я готова с ним встретиться, но скрываю это под фразами обычной вежливости.

А тогда от его посланий и звонков не будет спасения.

Неожиданно звонят Кеды. Я слегка привираю о нашем местонахождении и дне приезда. Через пару часов они с Малышкой приезжают за нами в Аланью, где нас не было и нет. Кеды звонят ежеминутно. Он пишет где же ты, ашкым? Я опять источаю ложь: прости, уже спим. Так получилось.

Какой счет? – надрывается Нафа из Москвы. Узнав о наших единичках, она от возмущения путает слова и буквы. Возьмите хоть за меня новых мужиков! Я запишу их на свой счет! Мне здесь плохо! А вы…

Я убеждаю Нифа, что ее Эрол-дирол ниже плинтуса, потому что приходит на наш пляж в страшных шортах и босоножках, с рюкзаком за спиной и еще с этим противным Ножиком, который преследует меня в воде со словами, полными укора: «Сибель! (это я представилась по-турецки) Сибель! Почему же ты не хочешь встретиться со мной? Ведь я так сильно люблю тебя!» Ниф и сама недоумевает: «в темноте он вроде ничего показался!И на руках носил!»

Ну да, Ножик тоже в темноте был «ничего».

Кубик далеко. Мы встретимся только завтра.

Выпив еще и еще, а потом еще и еще, мы продвигаемся на заветное диско за пределами отеля. Шеф этой дискотеки даже не стал затрудняться с названием: ДИСКО-БАР, и все. Так гласит придорожная иллюминация, призванная созывать всех ночных мотыльков.

Мы с нифом летим в правильном направлении, но уже на полпути нас ловят в свои сачки два говорливых турка. «У вас «культур йок!» кричим им со смехом после кратких переговоров, вспомнить бы из-за чего, кажется, они с первой секунды утверждают, что мы принадлежим только им. Мы знакомимся осторожно и без особого энтузиазма, так как еще не осмотрели танцпол и еще не знаем, что наутро отпишем в список Нафе этих двоих. Хайдар и …ну вот, и я стала забывать имена…

С утра я не могу определить свое местонахождение. Пытаюсь улизнуть незаметно, но он снова заводит шарманку о предстоящем завтраке и безумной любви. Я не краснея обещаю встречу через несколько часов (а ведь мы будем уже далеко). Он решается меня отпустить ненадолго, раз я так хочу. Но не забывай, сени севиорум чоок! Женюсь на тебе! У нас будет ребенок!!! Севиорум ЧООК! Он обводит воздух руками.

Я выхожу в неизвестность. Уборщица и служащие на ресепшэне играют со мной в хорошую игру «я – невидимка». Очень приличный отельчик для своих. Наверно, у него есть деньги. В кои-то веки встретишь приличного человека, и тут же надо исчезать. Хорошо, что время раннее. На улице почти никого, и все магазины еще закрыты. Солнечные лучи ласково скользят по мне и греют душу. Неужели я замерзла? Меня слегка колотит изнутри. Но это только кажется.

В Кумкое мы с Нифом разговариваем шепотом.

Здесь нас все знают, и при первой встрече как будто рассматривают под лупой.

Из магазина выглядывает Кубик.

Мимо проходит и машет рукой Логопед, кузен Маугли.

В баре «Лила» Нифа ожидает Уур-Мур. Что же ты наделала в прошлом году, говорит он, я же хотел жениться на тебе. - А где же та золотая цепочка, которой ты так гордился, подарок старой немки? – Продал, нужны были деньги. - ??? – Сидел несколько месяцев в тюрьме за драку.

Снова прозванивает Маха. Он звонит по несколько раз в день. У него нет никаких шансов, хотя он и пишет в sms, что полюбить кого-либо после меня просто невозможно.

Навстречу идет наш старикан Али с ведром красных роз. Он зорко высматривает потенциальную жертву, убеждая купить цветочек даме. Все уже бегают от него. Он не знает покоя и всегда появляется неожиданно. Сегодня благодаря ему мы сидим в море цветов.

Кубик побивает все рекорды.

Он лидер сезонов. Он удерживает меня уже четвертую ездку, которая длится почти месяц. Он устраивает шоу ревности на дискотеке и погоню на машинах, пикник в горах и катание на мотоцикле. Он старается быть жестче, чтобы не избаловать меня, но чувства теперь прорываются в нем помимо его воли. Я засыпаю у него на плече и сплю самым безмятежным в своей жизни сном. Я делаю ему массаж спины. Я вижу цветы, солнечные лучи и яркие планеты, когда он находится во мне. Когда он рядом, мне не нужен никто. Ниф ужасно злится на меня и, кажется, уже готова вычеркнуть меня из списка своих лучших подруг. Я больше не гожусь для отрыва и в глазах Нифа превратилась в послушную женушку. Мне и самой противно, но… не хочется жертвовать ни одним «семейным» вечером, а уж тем более ночью.

На один из вечеров Кубик уезжает к родителям, и я чувствую себя круглой сиротой. От безделья мы с Нифом проводим всю ночь в баре «Черная лошадь». К утру посетители расходятся, и с нами остаются родственники Маугли - Логопед и Хасан, его очередной кузен. Внешне они безукоризненны, и слегка моложе нас. На фоне модника Логопеда, обвешанного серебром, Хасан в черной рубашке, высокий, подтянутый и скромный, выглядит очень интеллигентно. Добрых два часа Хасан промывает мне мозги.

- Юсуф – замечательный парень! Понял, понял, ты этого не отрицаешь. Ну почему же вы не можете снова встречаться? Зачем тебе этот…этот…Сефа??! Ну чем он так хорош? Ему же только двадцать три!

- Ха! А Юсуфу сколько? Уже двадцать? Или ты с собой сравниваешь?

Ниф пытается перевести разговор в другое русло.

- А кто споет мою любимую «Яр геледжек»?

У Хасана волнующий голос с хрипотцой. Он так душевно поет за столиком с горящей свечой…Сейчас я умру, шепчу я Нифу, и она понимающе кивает. Свет в баре потушен, а Логопед все приносит и приносит нам горячее вино за счет заведения. Мы с Нифом с трудом сопротивляемся массированной атаке.

- Ниф, я больше не могу! Если я сейчас начну падать в объятия Хасана, ты меня хватай, бей по лицу и тащи в апарт. Обещаешь? Мы не должны подпасть под их чары! Или завтра об этом узнают все и доложат Кубику!

- Тамам, тамам.

Помню эпизоды. Ниф сидит в обнимку с Логопедом, Хасан придвигает ко мне стул и поет мне в ухо незнакомую песню. Вместо перевода – выразительные жесты рук. Он касается своего обнаженного сердца. Догорающая свечка. Откуда-то новый бокал с вином. Нифа кто-то целует. Глаза Хасана. Сладкое ощущение. Суета. Ниф кричит и ругается, рассвет. Мы подбегаем к апартам, Ниф запирает дверь изнутри.

Когда я открываю глаза, рядом уже поют «Яр геледжек». Ниф наливает мне кофе и пялится в наш музыкальный телевизор.

- Ниф, мы ведь не запятнали свою честь?

- Я еле вырвала тебя у этого Хасана! Надо же, весь вечер защащал своего Маугли, а потом как накинется на тебя! Вот они, родственнички! Пришлось и Логопеда отложить до следующего раза.

- У него такой голос…он так пел…

- Да знаю, я сама растаяла.

Ты проснулась? Соскучился, пишет Кубик, когда придешь? Я принимаю душ и бегу к нему в магазин. Такое ощущение, что мы расставались на месяц.

Я смотрю на его обрезанный член Гладкий минарет Орудие власти Он легко правит миром Красиво Любуюсь Сильно отличается от родных сморчков Он не опускается даже после всего что между нами только что произошло Он стоит гордо без тени сомнения ровный отполированный человек Кажется из него как с минарета вот вот польется молитва Вот он хозяин жизни Он велик и великолепен в своей безликости Я принимаю в себя его жизнетворную силу и становлюсь бессмертной

К вечеру в магазин заглядывает бармен из «Черной лошади». Они с Кубиком что-то долго обсуждают, и мне это совсем не нравится.

Но Кубик улыбается мне как обычно, и я успокаиваюсь. Через час он закрывает магазин.

- Погуляем по берегу?

Я с восторгом соглашаюсь.

Кубик болтает обо всем на свете и срывает мне цветочки с каждого куста. Что-то сегодня он не похож на самого себя.

- Что с тобой случилось?

- Ничего, все в порядке.

Кубик борется сам с собой. Когда мы проходим мимо лежаков, он грубо заваливает меня на лежак и достает презерватив. Это все равно, что пойти купаться в море в шапке-ушанке и с тележкой продуктов из Мигроса.

- Черт возьми, да что с тобой происходит??!

- Я хотел бы послушать тебя. Рассказывай!

- О чем?

- Как ты провела вчерашнюю ночь.

- Мы с Нифом сидели в баре.

- И все?!!

- А зачем презерватив?

- Так у нас принято делать, если любимая изменила. И что вы делали в баре?

- Пили вино.

- ??!

- Пели песни.

- А потом?

- Потом пошли спать.

- Спать?

- Да.

- С кем?

- Одни. А если тебе что-то донесли, то это все вранье! С нами сидели ребята из бара, мы просто разговаривали.

- А почему вы остались с ними разговаривать?

Мое терпение лопается. Мы идем обратно по пляжу, и я кричу.

- Да что это за гребаная страна, черт подери, что это за страна, где нельзя посидеть за столиком и с кем-то поговорить?!! Чтобы не было подозрений! Во Франции можно, в Англии можно, в России можно! Просто общаться!

- А в Турции нельзя! НЕЛЬЗЯ! Понимаешь? Во Франции можно, в Англии можно, в России можно! А у нас нельзя!!!

В этот момент мы выходим на дорожку и замечаем возле кустов два безмолвно спаривающихся человеческих тела. Это такое весомое подтверждение словам Кубика, что мы не можем удержаться от смеха.

- Ладно, не злись. Ничего не было.

- Сейчас мы это проверим. Идем в «Черную лошадь».

Не могу сказать, что мне очень нравится эта идея. Но возразить – значит проявить свою неуверенность.

- Ты молчи, а я буду сидеть и наблюдать. Поняла?

- Поняла.

- Обещаешь, что будешь молчать?

- Обещаю.

За одним из столиков я обнаруживаю родного Нифа в компании мужчин и кидаюсь к ней с радостью и возмущением.

- Представляешь, мой устроил мне скандал!

- Из-за вчерашнего?

- Да. Кто-то ему нашептал, что мы тут без него переспали со всеми подряд!!!

Ниф делает круглые глаза и яростно трясет головой, по ее мнению, это должно успокоить моего любимого. Но он впадает в еще большую ярость.

- Что я тебе сказал?!! Ни с кем ничего не обсуждать! Ты мне обещала?

- Обещала.

- И что??! Я тебя спрашиваю?!!

Он уволакивает меня на улицу и продолжает кричать.

Я смотрю на него с восторгом. Вот единственный в моей жизни мужчина. Он впадает в первобытный гнев, заподозрив меня в измене. Он бы легко поставил меня на место. Вот что мне нужно. Боже, как я его люблю.

- Ты меня слышишь? С тобой невозможно серьезно разговаривать! Я тебя ругаю, а ты улыбаешься!

- Просто я тебя очень люблю. Хочешь, я встану перед тобой на колени?

- Нет, это невозможно. Ты просто кошка! Просто кошка.

- Да. Просто кошка.

Все, я больше не могу себя сдерживать. Я набрасываюсь на него, и мы целуемся так, что я теряю сознание.

Крошка Ру

Я с грустью представляю себе, что могла бы купить на эти деньги.

Завтра я отдам их за билет, чтобы всего на несколько дней и ночей снова оказаться вместе с Кубиком.

Можно было бы купить желтый плюшевый диванчик, которого так не хватает в комнате или целый десяток классных сумочек, новое пальто или … я убираю деньги с глаз подальше.

Когда же наконец это безумие обретет плодотворные формы? Когда же я перестану отстегивать и отдавать?

Почему в нынешнем мире женщины летают и мчатся к любимым, а не наоборот?

Я смотрю на свою подругу с неподдельным изумлением.

Вот уже четвертый час она рассказывает мне о своем романе с турком. Ну, а она-то когда успела??!!! С момента оформления половых признаков наша крошка Ру никогда не проявляла склонности к диким, как ей казалось, темнокожим и необразованным южанам.

Сейчас ей тоже тридцать. Она сидит на краешке дивана и, нервно покачивая ногой, произносит слова, которые мне страшно от нее слышать:

- Пускай он женат, господи, пускай он женат. Но слава богу, что он у меня есть, слава богу, что он вообще у меня есть. Пусть такой. Женатый. Пусть в другой стране. Но он есть.

Поясняю. Две любовных, еще русских, истории, съевших добрые десять лет крошкиной жизни, закончились не самым лучшим образом. Первый, немолодой, увлек, влюбил, обещал, но развелся с женой только лет через семь. А потом взял и вообще умер. Второй подобрал, спас от одиночества, заклинил на себе свет, пообещал жениться и ушел к другой спустя неделю после обещания. Чтобы снять стресс, Ру с головой ушла в сеть, нисколько, впрочем, не рассчитывая на спасение. В сети встретился интересный турок, говорящий по-английски. Турков там вообще много, но этот ее привлек. Внешностью, неожиданным поворотом мысли. Ненавязчивостью. Стали созваниваться. Крошка Ру составила фотоколлаж, где она и он стояли вместе в его родной Анкаре.

Он не отвечал несколько дней, а потом прислал безумные извинения, признаваясь, что он женат.

Крошка оказалась в клинике неврозов.

- Твоего как зовут? То есть имя в переводе?

- Сефа. Радость и удовольствие.

- А моего Умит. Это значит надежда!

И молчит.

Я смотрю на нее во все глаза. И что дальше?

- Вышла из больницы и решила поехать к нему. Он не знал, куда я пропала, завалил почту испуганными письмами, мольбами и заверениями в том, что он без меня жить уже не может. Я сообщила название отеля, в который еду, он приехал туда на час раньше. Спустя какое-то время написал: в каком ты номере? Я ответила. Он прислал sms: мы с тобой на одном этаже, иду к тебе! В эти минуты я сидела и тряслась от страха. Он вошел в номер и присел на кровать. Мы молча смотрели друг на друга. Я увидела его добрые теплые глаза и мне сразу стало спокойно, я поняла, что ничего плохого со мной больше не случится. You have very kind eyes, сказала я, и он сразу полез в карман за англо-турецким словарем. Что ты хотела сказать? У kind несколько значений. Глаза что ли разные?

Никогда не считая доброту мужской добродетелью, он не мог поверить, что Крошка выбрала в нем именно это.

- Мы могли бы поселиться у моего брата! – Еще успеем, - отвечала Крошка, роясь в чемодане. Умит понравился. Они сели на кровати, скрестив ноги по-восточному. Умит взял ее за руки и Крошка вспомнила, что за последний год ни разу не красила ногти. Они поцеловались.

Крошка называет его Бондом. Он всегда носит с собой маузер и нож: его ювелирный магазин в Анкаре накладывает на него такую ношу. В отеле он сдает свой маузер в сейф. Бонд – бывший тренер по тайскому боксу, в важные моменты своей жизни он облачается в красный спортивный костюм, подаренный ему спортивной федерацией. На первую встречу с Крошкой он приходит в своем красном костюме – словно обернутый в турецкий флаг, Бонд - мусульманин с головы до пят.

Местные турки с уважением спрашивают: откуда вещичка? Пошито в Португалии для лучших спортсменов, - гордо отвечает он.

В текстильной стране модно носить вещи заграничного пошива.

Крошка фотографирует его в красном костюме, и он с удовольствием позирует ей на балконе. У Бонда длинные черные волосы, задумчивые глаза и правильный нос, сломанный в борьбе. Идеальную фигуру можно назвать у турков стандартной – до тридцати пяти все они загорелы, подтянуты и в меру упитаны. Ему пока двадцать восемь. Бонд носит черные очки и закидывает волосы назад. Он мужчина, который не угождает женщинам. Он умело поддерживает их любовь к себе.

Вечером Бонд вспоминает о футбольном матче. В отеле нет нужного канала, и он сажает Крошку на мотор и возит по всем кафешкам, где стоят большие телевизоры. Он спрашивает совета у местных жителей, но те пожимают плечами.

Бонд, столичная штучка, приходит в ярость.

- У этих турков в голове только женщины и деньги! Никаких интересов!

Ради его интересов Крошка готова забыть о своих.

ххх

Дальше что?

Хочу быть с ним!

А где жить?

А разве ты не хотела бы жить со своим?

Это смешно. Мы смешны там, они ужасно смотрятся здесь. Гоги в неволэ нэ размножаются.

Боже, какая чушь. Понимаю, что говорю пошлость и вовсе не то, что думаю.

И что, ты не хочешь даже помечтать?

Она права, но я не хочу себе признаваться в том, что тоже мечтаю. Это же, в конце концов, третий мир!!! Не Франция, не Англия, и даже не Америка! Да мне стыдно будет говорить, что у меня муж – турок!

Мы с тобой не одни такие! Таких баб, влюбленных в турков, в одной Москве сотни! А в России – тысячи! А туда и Германия, и Англия, и Голландия ездит! И все к себе мужиков увозят! А кто-то просто трахается в свое удовольствие! И все довольны!!! Зачем делать из этого бог знает что? Играть в вечную любовь?

Зачем???!!!

Я замолкаю, потому что слышу, что уже не разговариваю, а кричу.

Потому что я сама не знаю, что делать.

Крошка Ру уже отвернулась и украдкой изучает раскрытый на диване русско-турецкий словарь. Теперь она будет учить эти сладкие слова. Ведь ни на каком другом языке мира так чудесно не звучит «я тебя люблю». Сени севьорум.

Самым решительным образом Крошка покупает билет до Анталии: куда он меня повезет – туда и поеду, с ним хоть на край света! Если он предложит мне выйти за него замуж, я не задумаюсь ни на секунду! Уеду к нему навсегда. Жить надо там, где живет любимый человек. Крошке отпущен большой срок – целая неделя.

Крошка не хочет верить в то, что ее Бонд никогда не бросит свою жену. «Глазки-то развелся!» Только ведь у Глазок не было своего ребенка.

- I love you, - говорит Крошка Бонду.

- I know, - спокойно отвечает он.

Где-то в далеком Кызылааче она каждый день моет полы и посуду.

В перерывах между купанием, любовью и добровольными домашними обязанностями мне высылаются сочные сообщения.

«Он солнце и море это ли не рай?!!»

«Французские поцелуи надо переименовать в турецкие»

«Загар украшает тело\ волосы сами укладываются на голове»

«Крышу сносит капитально»

Ночью Бонд вентилирует воздух полотенцем, потому что вдвоем с Крошкой им становится очень жарко. Они остановились у брата. За день до ее приезда Бонд купил две подушки и алую простыню с резинкой.

Этим же полотенцем они бьют москитов – «севирснеков», всех до последнего. Стукнув по дохлому комару, раскрасневшаяся Крошка оборачивает полотенцем свое личико, выставив наружу одни серые глаза.

- Смотри, я турецкая женщина!

Бонд бледнеет.

- С чего ты это взяла?! Где ты видела у нас женщин в паранже?

- Не помню.

- Это все mass-media! Ты насмотрелась телевизора у себя дома?!! А знаешь ли ты, что наши женщины свободны и работают наравне с мужчинами?

Бонд одержим единением Турции с Европой. Крошка молчит, не желая рушить иллюзии Бонда о его демократичной родине. Она уже поняла, что перед ней фанатик.

- И знаешь, что еще. Bir sey daha. По турецкому телевидению все время говорят, что все русские девушки по имени Наташа – проститутки! Но я-то знаю, что это не так! Или раз ты Наташа, я должен считать тебя проституткой?

Крошка понимает, что ей нечем крыть. Она решает по приезду домой открыть сайт «Наташа-точка-ру», чтобы собрать под одной крышей всех девушек с именем Наташа, которых может обидеть турецкое mass-media.

Поутру, завтракая вместе с Бондом в одном из уличных кафе, Крошка замечает женщину, закрытую одеждой с головы до пят. Из-под платка видны красивые глаза, судя по всему, эта девушка – предел мечтаний многих турецких мужчин. Но они на нее даже не смотрят.

- Гляди-ка вон туда, - говорит Крошка своему Бонду.

Он поджимает губы.

- Во всех правилах бывают исключения.

«Я попала на большой религиозный праздник»

«Мой говорит что мне нужно принять мусульманство»

«Приеду в платочке и с мыслями под ним сама знаешь о чем ))»

«Бонд говорит что только мусульмане попадают в рай»

«Говорит что это надо сделать немедленно»

Получив в середине ночи последнее sms, я начинаю бегать по кухне. Бог ее знает, в каком она сейчас состоянии. Крошка легко поддается мужскому гипнозу. Только не делай этого, Крошка Ру, он все равно не разведется!

«Мы разругались стал раздражаться на пустом месте\ причины раздражения неясны»

«Сказал что все делает а я неблагодарная и не доверяю Хотел научить плавать а я жутко боюсь ЖИТЬ НАДО ИСКЛ-НО ЗА СВОЙ СЧЕТ!!!»

«Постоянно звонит жене»

«Едем в аэропорт настроение испорчено\ любовь окончена Еще говорит, чтоб не забывала его»

«Даже не сказал заветное seni seviyorum»

Крошка возвращается красивая и просветленная.

- Представляешь, после того как мы поругались, он ушел с братом на дискотеку, но оставил мне нож!

Я не могу ничего понять и представляю себе огромный кухонный нож ростом с Крошку Ру. Он оставил нож, чтобы Ру зарезала себя в муках совести или чтобы этот нож преграждал ей вход и выход?

- Какой еще нож?!!

- Чтобы со мной ничего не случилось! Представляешь, он не мог оставить меня без охраны! Наш бы ушел, сиди как хочешь, а этот позаботился…

Ну так я и знала, волшебный нож-саморез, который сам нападает на нежданных гостей. Встречается же в восточных сказках ковер-самолет.

«Разбирала сейчас чемодан обнаружила что утащила его майку))»

«Он спрашивает когда я приеду снова»

«Он зовет меня в Анкару»

Мы сидим в кафе и смотрим на московскую улицу.

- Это было preview нашей семейной жизни, говорит Крошка. Она не может говорить ни о чем другом. – Первые три дня пристального внимания, а потом спад интереса. У него своя жизнь, в которую он меня не пускает, может, языковой барьер, а может восточная дистанция. Выходить мне из дома не положено, даже на балконе сидеть одной нельзя, надо сесть рядом и на коврике возле его ног смотреть, как хозяин болеет за футбольную команду. Первым же делом он выучил меня: ФЕНЕРБАХЧЕ. Это его любимая команда. Everything for you, - говорит он, а мне надо только, чтобы он наконец оторвался от своего телевизора. Моя роль – сидеть и слушать, как он трепется со всеми своими родственниками: маму optum, жену optum, сестру optum. Самое лучшее – это короткие встречи по три дня, яркие и счастливые.

- Замуж уже раздумала? – вместе с пирожным я чуть не откусываю собственный палец.

- Нет. Жду, пока он разведется. Он обещал, что мы будем жить вместе через год или два.

Ни о ком другом Крошка и слышать не хочет.

Турецкий гамбист

- Покажите руки! Повернитесь в профиль, а потом посмотрите в камеру. Улыбнитесь! Произнесите фразу: мы встретимся с тобой завтра. Обязательно встретимся!

- Мы встретимся с тобой завтра! Обя – за – тель – но.

- Все, спасибо.

Не знаю, как я оказалась на этом кастинге, и на что я надеюсь. Даже если меня выберут в массовку, я не смогу посвятить съемкам несколько месяцев. В моих ближайших планах Анталия и Кубик, билет зарезервирован за месяц, и я пожираю глазами числа на календаре, разделяющие нас. Может, стереть пару дней ластиком?

Славик уезжает на гастроли, а мы с Крошкой коротаем выходные в глухой деревеньке под Ярославлем. Там живет святая Фекла, крошкина бабушка. Она крошит капусту в деревянном корыте и после печет вкусные пироги.

- Вставайте, девочки, пироги готовы!

Вот так бы просыпаться каждое утро.

- Смотрите, мне билет принесли из сельского клуба. Бесплатно фильм показывать будут, сегодня день сельского хозяйства! Название только мудреное – турецкой гамбит! Вот и идите. Вы же любите этих гамбистов.

Мы с Крошкой переглядываемся, выпучив глаза. Ни дня без турков!

Зачарованные судьбой, мы плетемся в местный клуб – избушку на курьих ножках. В карманах у нас по пирогу с капустой. Да не будет никакого гамбита, думаем мы, не застав людей у входа. Но фильм начинается, и никто не заставляет нас покупать билеты.

С первых кадров у меня начинается паника и шизофрения. За кого болеть? Крошка тоже смотрит на меня вопросительно. Но турки не прорисованы и схематичны, а потом и вовсе исчезают из сюжета, и переживать за своих становится легко.

Где-то в середине фильма, улетая на шаре, героиня кричит: Митенька, спаси-ите, нас несет к туркам!

Мы с Крошкой помираем со смеху. Контекст – волшебная вещь.

Дома бабушка прыскает на нас святой водой.

- Привиделось мне, будто кто-то из вас кровушку сосет. Не к добру это!

Крошка открывает рот, чтобы возразить, но тут ей на мобильный звонит Бонд. Она разговаривает с ним на смеси английского и турецкого. – What? Ankara? Tamam tamam!!! I want! Бабушка Фекла пересаживается от Крошки на другую кровать и не знает, плакать или смеяться. Какой-то проклятый гамбист, но звонит ведь, и внучка-то как радуется! Она в растерянности: никогда и не видела их, турков-то ваших! Дак ведь и у тебя, чай, такой гамбист имеется? Чего молчишь? Мне приходится признаться, и у меня есть.

- Вот дела-то! А что ж, наши мужики не нравятся?

- Пьют они много, бабушка!

- Ну и то правда. Дак всегда то было, гляди, фотокарточка, вот мама моя с папой, 25-й год, вот они на тарантасе на рынок собираются, а в центре что? Бутылочка!

Пока мы жуем пироги и запиваем их топленым молоком из печки, бабушка Фекла сидит и думает.

- Чай, культурный, раз по-аглиски куролесит. Нет, ну как же он сюда, в деревню-то дозвонился? Али денег у него много?

- Да есть, бабушка, у него деньги.

- Тогда пусть тебе хоть сапоги теплые купит, бусурманин этакой! Гляди, в чем ходишь! Холодно тебе, вот и болеешь, внученька. Пускай сюда приезжает, а насовсем к гамбистам я тебя не отпущу!

Вечером бабушку навещает сестра, сердобольная старушка в платочке. Фекла безуспешно пытается ее накормить, потом наливает «серого вина» - водки, размешанной с медом.

- Да нет, Феклуш, сама и пей! Мне уж некуда.

- А и выпью! Волнуюсь я что-то.

Мы сидим, молча глядя в окно.

- Да-а, скоро зима, зиму-то как неохота…И не выйдешь никуда, сидишь в одиночку. Быват, так снегом занесет, не то что человека, собаки за день не увидишь! Грустно то как…

Мы с Крошкой погружаемся в думы о солнечной стране. Нет, зиму надо проводить только там! Не грустить же бесконечно, глядя на мертвую долину.

Вечером мы рано ложимся спать, бабушка Фекла долго ворочается в кровати и читает молитвы.

- Нет, но чудо-то какое…слово через море Черное перелетело! Из Турции в наше Незнамово, вот это чудеса! Раньше радиво изобрели, чудом казалось, а теперь, гляди, слово турецкое к нам в деревню долетело. Надо же, гамбист до Незнамово дозвонился. А гамбист – это что, имя тако турецкое? Нет? А-а, я думала имя, вот и говорю все. Чудеса-а…Видать, скоро море черное загорится, и мертвые воскресать начнут.

Очарованный странник

Математически проблему секса, любви и брака можно было бы легко решить: соединить всех подвывающих от одиночества русских женщин с неженатыми турецкими мужчинами. Но жизнь противоречит математике. В итоге из миллионов таких виртульных пар окажется десять-пятнадцать счастливых семей. Не больше. Остальные разбегутся, разонравятся, разругаются и плюнут на все. А кто-то даже близко не подойдет. Не только наши к «противным чуркам», но и не каждый турок захочет связывать себя по рукам и ногам таким подарком. Большинство из нас много пьет и многого хочет.

Я сообщаю Кубику, что купила билет и спрашиваю какие-то детали про обещанный апарт. Ответа нет несколько дней. Я не обижаюсь, а слегка охладеваю. Ты не считаешь нужным мне ответить? Ладно. Зря я опять отфутболила Глазки – он продолжали писать мне каждый день по несколько раз, даже узнав, что я только что приехала из Турции и там даже ни разу не догадалась позвонить ему. Глазки все еще льют слезы на приготовленный мне в подарок набор из серебра. А впрочем, не зря. Я опять на свободе и могу не тратить драгоценные дни на протухание в знакомых местах, истоптанных взад-вперед и в шлепках, и на длиннющих каблуках. Лелею мысль о том, что, слава богу, не придется обсасывать старые отношения. Свободная, я наконец смогу попасть в Нигде. Туда можно будет завернуть из Кападоккии. Потому что вряд ли из Ниоткуда можно будет потом куда-нибудь добраться. Я бегаю глазами по карте Турции, все чаще косясь на свой мертвый мобильник.

На электронной почте – только одно письмо от Гринпис столетней давности. Просто я смертельно боюсь надписи «у вас нет новых писем», поэтому всегда оставляю одно письмо непрочитанным.

Напротив меня в метро садится девушка. Я смотрю на ее пышные вьющиеся волосы, в ее не такие уж наивные глазки, на налитую грудь, еле скрытую под розовой маечкой, такую грудь не стоит скрывать. Смотрю и не могу оторваться. Вот оно. Вот что не пропустят ни Кубик, ни Кеды, никто. Свою ровесницу. Рядом с этой юностью и грудью гибнет все: и миф о нашем взаимопонимании, и родство душ, и моя сексапильность, и прочая херня. Я вдруг четко осознаю свой возраст, и то, что меня не спасут никакие новые туфли, которые, как назло, лежат у меня в пакете. Я разжимаю руку, и пакет падает на пол. К черту все. Я выхожу из вагона, слыша какие-то крики и суету позади меня. Наверно, девушка решила, что я оставила ей тротильчику на память. Но она мне понравилась.

Теперь вместо sms в телефоне я вижу эту девушку, ее рыжеватые кудри и голубые глаза. Она объяснила мне причину молчания. Я только прелюдия для лучших игроков.

Если я еще раз взгляну в сторону мобильника, то, наверно, сойду с ума. Неужели я снова вернулась в исходную точку, с которой начинала свой спасительный турецкий гамбит??!

А вдруг что-нибудь случилось? Вдруг он лежит в больнице, в коме, под капельницей? Что, если он думал обо мне, сидя за рулем, и проехал на красный свет?! Боже, какая глупость. Боже, что со мной. Он лежит не в больнице, и во рту у него не трубки, а сосок прекрасной груди. А ты жахни еще вина и попробуй успокоиться. Я выпиваю полбутылки и пытаюсь чем-нибудь занять прыгающие руки. Ты гибнешь от того же оружия, которым убивала других.

Пишет Маха. «Знай, что ты единственная!» Прозванивают Кеды. «Забыл обиды, жду тебя canim benim». Я никому не отвечаю, сговорились они, что ли? Зря вздрагиваю от каждого sms. Ставлю пустую бутылку на пол, вот черт, чем же вытереть такое количество слез. Был такой хороший фильм с Симоной Синьоре, она встречалась с молоденьким героем, сначала любовь была взаимной, потом он женился, и она умерла от горя. Погибла на своем авто. Я смотрела кино лет в восемнадцать, мне очень нравилась актриса, и история казалась такой правдивой… Это карма, от которой не сбежишь, ни в Турцию, ни в пустыню Сахару, никуда. Господи, да причем здесь возраст??! Дело вовсе не в этом. Может, он решил, что мне надо оплачивать апарт? Ну, уж если даже отсутствием намека на деньги можно спугнуть мужчину, то это не мужчина. Я и не собиралась жить на его деньги. Удаляю его имя и номер из телефона. Вслед за ним и всех остальных.

Наступает мой день рождения, а ответа все нет. Меня поздравляет неприличное количество народу, все словно сговорились. Побольше турецких развлечений! Любви!

Турция и море – внутри тебя, говорит мой друг, главное, чтобы ты не тратила на это все свои сбережения! Я вдруг понимаю, что наши отношения с Кубиком – это надолго, может быть, на всю жизнь.

Кто-то звонит из Турции по мобильнику, вижу заветный код +90, но номер незнакомый. В телефоне играет моя любимая песня. Ние бильмиерум, садедже сенле мутлуюм – не знаю почему, но счастлив только с тобой. Это же Кубик, я ведь стерла его имя! С днем рождения, кричит он в трубку, подвывая. Я говорю, что приеду такого-то. Да, джаным, ты уже купила билеты?!! Я же писала тебе. Нет, от тебя ничего не приходило! Я очень соскучился. СКУ-ЧААЮ!!!!! Да что у тебя такое с телефоном?!! Я съела от волнения собственное сердце!

Облегченно вздыхаю и шлю краткое сообщение. Действительно, никакого подтвержения о том, что оно в руках у получателя. Нет бы проверить раньше. Дура.

Время от времени пытаюсь представить, что было бы со мной, если б я уехала в Турцию. Насовсем. Наверно, первые два месяца я бы ловила кайф. Нет, три месяца. Три месяца легкости и пустоты в голове.

Потом мне бы очень захотелось черного хлеба. И гречки. Но это ерунда, если учесть, что любимый человек с тобой. В один прекрасный вечер я бы поняла, как мне надоели восточные завывания, которые всегда казались мне верхом песенного творчества. Как только я это пойму, мне захочется немедленно сбежать. Но у меня не будет денег даже на билет в Москву! Потому что в этом чертовом магазине даже в сезон ни на что не заработаешь.

Я начну плакать по ночам в подушку. Бедный Кубик начнет успокаивать меня, и в какой-то момент станет мне противен. Ведь это из-за тебя я бросила свою замечательную работу!!! (которую сейчас так ненавижу) Ведь у меня были деньги!!! У меня было все! Меня ценили и уважали культурные люди! Музыканты! Писатели! Режиссеры! Каждую неделю я покупала себе пару модных туфель или сумку! Я ходила в рестораны! (иногда) А что я делаю ЗДЕСЬ, в этой песочной деревне с единственным кинотеатром в ста километрах отсюда??! И почему НИКТО, никто не читает здесь книг, за исключением турецко-немецких словарей??! Мне не с кем даже поговорить! Я уже ненавижу турецкий язык! Хочу русских задушевных песен и застолий! У меня было столько любимых подруг! Они понимали шутки в отличие от здешних пустоголовых горгон! Я пожертвовала всем из-за одного тебя! И вообще, я уже перегрелась на солнце!!! Мне пора охладиться! крикну я… наверно, в пустоту. Потому что так долго Кубик не будет слушать мое нытье, он заснет, отвернувшись к стенке. А я позвоню Тигре и Ниф нифу. Они привезут мне деньги и я наконец-то вырвусь из заточения. И никогда больше не вернусь в эту жару.

И навсегда останусь одинокой.

В конце концов, это единственный минус в этой ситуации.

А значит, меньшее из зол.

Глазки не выдерживают и недели. Это после того, как я сообщила ему про «башка аркадаш» (другой парень), и наконец, после того, как он сказал, если не хочешь – скажи «не хочу», и я никогда больше не буду тебя беспокоить! Я так и написала: не хочу. По-турецки это одно слово: istemiyorum. Это отбой-пароль, но и он не всегда работает.

Глазки придумывают новую игру. Его mesaj звучит неожиданно: хочешь – пиши, не хочешь – не пиши, хочешь – приезжай, не хочешь – не приезжай.

Хи хи, отвечаю я, вот другое дело! Как поживаешь, canim?

Я теперь не canin, а просто твой знакомый. Mesaj arkadasin.

Ну, раз друг по переписке, то я напишу тебе о том, что в Москве тоже жарко, и я много работаю, а отдыхаю некогда, вот так. Ты, наверно, тоже устал от жары?

Кажется, я зря сказала про отдых. Глазки разозлился не на шутку, так не злятся простые mesaj arkadaslar.

Он понял все по-своему. Я мало отдыхаю – значит, не хочу в Турцию, значит, я никогда не увижу серебро, приготовленное мне в подарок (невелика беда, какая-нибудь цепочка). Ну, работай, работай! (вот язва). Тысячи раз предупреждали меня сами турки, что они не умеют дружить с женщинами. Они умеют только иметь или не иметь.

Можно подумать, это я напрашивалась на переписку.

«Я не понимаю тебя» - пишут Глазки спустя полчаса. «Сейчас ты хочешь веселиться, да?» - «Да!» - «А ты подумала, что будет, когда тебе стукнет сорок?» - «Вот когда мне стукнет сорок, тогда я и приеду к тебе насовсем».

Бош вер, Кадир. Bos ver. Отдохни.

Он пытается написать еще «из убедительного», но я больше не отвечаю.

Славик застает меня в слезах. Я смотрю фильм «Очарованный странник» по Лескову. Проклятые бусурмане зашили колючки в подошвы русского пленника, чтобы бедняга не ушел. На карачках он ковыляет за священниками с криками о помощи, но те не внемлют.

И вот, спустя годы, здоровый, свободный, он умывается в родной реке, и колокольный звон от белой церкви расходится по воде. Господи, спасен. Я плачу. Мне кажется, это я спаслась из восточного плена. А ведь чуть не сдалась добровольно!

Почему мне совсем не слышно колоколов?

Слушая колокольный звон, я бы, наверно, больше любила свою землю.

И еще: не хочу ползать на карачках.

Азиатский максимум

Время тянется как в тюрьме, стрелки часов двигаются еле-еле, как будто в любой момент готовы повернуть обратно. Интересно, будет ли оно также тянуться в Турции? Опять пролетит за мгновение. Кубик присылает сообщение: не знаю, как проходят дни, каждый день - словно целая неделя, надеюсь, то же самое случится со временем, когда ты приедешь ко мне.

Я стою в очереди к врачу, надо бы проверить ноющее сердце, хоть возьму с собой нужные таблетки… Врач долго изучает мои таблеграммы и графики, потом спрашивает, сколько мне лет. Не сразу соображаю, что ответить, оттого, что я постоянно привираю от 22 и далее, начинаю забывать, сколько же на самом деле. Диагноз нехороший, выхожу из кабинета с ворохом направлений, рецептов и указаний, унося с собой совет не перегреваться и не отдыхать в жарких странах.

Славик, увидев, что я снова собираю сумку и закидываю в нее русско-турецкий словарь, молча складывает свои вещи и уходит, тихо захлопнув дверь. Ну и что, это даже к лучшему. Кобыле легче.

Звонят из агенства. Просим вас явиться такого-то, вас отобрали на одну из ролей в сериале. Еще чего не хватало. Такого числа меня не будет в Москве, объясняю я. Постарайтесь отложить все свои дела, вежливо говорят мне. Вы же не сумасшедшая, чтобы лишиться такого шанса, это слава и гонорар, в конце концов! Я не могу, терпеливо объясняю я, вылетаю уже завтра. Поменяйте билет!!! Я не успею. Кроме того, я подведу своих подруг, они тоже летят со мной. Ну пожалуйста, умоляет меня телефон, режиссер готов пойти на любые уступки, он заинтересован в вашей кандидатуре. Спасибо, говорю я, только не сообщайте мне сумму гонорара, а то я еще больше расстроюсь. До свидания.

Сажусь на стул и тупо смотрю на собранную сумку. Я отказываюсь от всей своей жизни, и не чувствую ни капли сожаления. Трезвый разум подвывает с глубин своих развалин. В зеркале вижу свои глаза. Зомби.

Мы выходим втроем в пылающее жарево: я, Ниф и Тигра. Вижу Кубика уже издалека, неужели это не мираж от перегрева? Нет, вот Кубик, живой, его можно потрогать, обнять, что я и делаю с удовольствием. Только очень горячий. Неудивительно, после ожидания на такой жаре…Девки волокутся позади со своими несуразными сумками. В августе действительно жарко, обычно мы избегали этого сезона. Не знаем, что говорить, закидываем сумки и пытаемся сесть в раскаленную машину. Изнутри она похожа на печь, в которую засовывали бабу-ягу.

- Ой, ты купил новый телефон!

- Да. Нравится?

- Отличный, стильный и все такое!Я просто не верю, что вижу тебя! Как же я рада.

- И я безумно рад! Сегодня мой самый счастливый день.

Я показываю ему, что его номер в моем телефоне теперь записан как Kocacigim, что значит «мой муж» с уменьшительным суффиксом. Правда в русском языке из этого получается какая-то ерунда: муж-ик. Мужик. То есть мужа ласково никак не назовешь.

Муж-ик чмокает меня в глаз, а Тигра на заднем сидении уже не на шутку волнуется, что я отвлекаю Кубика от дороги.

- Потом будете целоваться! Пусть он держится за руль, а не за тебя!

Кубик смеется и якобы случайно заруливает в кювет. Тигра визжит от ужаса. Мы весело мчимся по любимой трассе под «komur gibi yaniyorum» - сгораю, мол, как уголек, и понятное дело - от любви.

Сердце начинает донимать не на шутку. Зря согласились в августе на пансион без кондиционера. Кожа покрывается испариной, как в сауне, до моря идти не ближний свет, пока вернешься, станет еще хуже. На купание мы выбираемся под закат, чтобы не попасть под солнце. Загорать нам никак нельзя: для работы я – на больничном, а Ниф – в подмосковном санатории. Тигре вообще загорать противопоказано. Кубик то и дело дрыхнет под боком. В общем-то, что в этом плохого, я же приехала к нему и должна наслаждаться единением. Но наслаждаться не получается, жарко, кроме того, становится как-то скучно. Потому что Ниф и Тигра собираются то на халявный парашют, то на какую-то новую дискотеку. Мне бы радоваться, что я вдвоем с любимым. Но любимому я постоянно достаюсь в нетрезвом состоянии, sarhos kari – пьяная жена – ласково называет меня мой турецкий муж и целует в носик. Я мучаюсь от самой себя.

Мы с Нифом пытаемся успокоить Тигру, которая явно недовольна вторжением турков в нашу личную жизнь. Это ее первое выпадение из системы «все включено». В первую же минуту, попав в наш домик, Тигра брезгливо осматривает белье и требует заменить его. Мы с Нифом смотрим на нее, не зная, что сказать. То ли еще будет!

Тигра ежечасно заявляет, что ненавидит турков и никогда, ни-ког-да не отдастся им.

Чего тогда сюда приехала, ворчит Ниф.

Тигра же от отчаяния, созерцая нашу жизнь «ниже плинтуса», начинает завтракать пивом и тянет его целый день до потери ориентации в пространстве. Мы ругаемся с Тигрой и удаляемся на встречу с Мистером Хаки, оставив Тигру наедине с пивом. Она по три раза входит в стеклянную дверь магазина и пугает местных продавцом громкими «сик тир гитами». Потом вдруг оказывается в Silver магазине и убеждает турков в том, что они все похотливые гады, и что из-за них она ссорится с любимыми подругами. Тигра плачет, сидя в магазине, и раздевается до купальника. Немки с удивлением взирают на пятый размер груди и слушают ее речь, смесь из турецкого и немецкого языков. Продавцы откупоривают пиво и вино, и Тигра делает по два глотка из каждой бутылки, тут же отвергая и то, и другое, и требуя другого вина. Спустя полчаса она целуется с хозяином магазина в подсобке, и, обложив его матом, выдирается из его объятий, крича, что только после самого шикарного рыбного ресторана в Анталии она снизойдет до близких отношений, и то еще неизвестно.

Ниф наконец встречается с бедным Мистером Хаки. Он перебирается из Стамбула поближе к осуществлению своей мечты, чтобы увидеть наконец свою единственную. Хаки находит работу возле тех мест, где мы обычно околачиваемся.

- Я сегодня работаю у отеля на берегу, может быть, увидимся?

Оба ждут этой встречи два года, но Нифу, похоже хватает одного дня, чтобы насладиться друг другом после долгой разлуки.

Голос возлюбленного моего! Вот, он идет, скачет по горам, прыгает по холмам.

Чернолицый и подтянутый, он спускается к ней по пескам в форме охранника с двумя огромными волкодавами на коротком поводке. Непонятно кто кого тащит - непослушные молодые волкодавы больше намерены резвиться, чем сторожить отель. По колено увязнув в песке, невозмутимый Мистер Хаки привязывает псов к стойкам на пляже.

- Ашкым, ашкым, ашкым… вот увидишь, я приеду к тебе в Москву. Мы обязательно будем жить вместе. Я стану отцом всем твоим детям. Ты же знаешь, как я люблю твоих детей.

Перед встречей доброжелатели в красках рассказывают Мистеру Хаки о похождениях его любимой. Он в кровь разбивает себе руку о шершавую стену, но не делает Нифу никаких замечаний. Ниф первая и единственная женщина в его жизни. Мистер Хаки похож на чудика, только не из шукшинских рассказов, а из курдянского эпоса.

- Я сам виноват, что оставлял тебя одну. Прости меня, теперь мы всегда будем вместе.

Ниф знает, что в ее жизни никто другой ее так не любил. Он так рад встрече, что даже не допускает грешных мыслей о плотских утехах. Настолько высока его любовь. Но Ниф требует всех проявлений любви, а так как Мистер Хаки на службе и не может отойти, она затаскивает его в туалет.

- Вот тебе, тургеневский юноша! Что, не хочешь секса? Тогда я уйду к другому! Хочешь послушать новых историй??!

В ярости он разбивает на части свой мобильный телефон, и Ниф ненадолго успокаивается: ей нравится бурное проявление чувств. К утру она сбегает от него, как ей кажется, насовсем.

Наш боевой отряд успевает произвести на свет новые перлы. Теперь мы аккуратно записываем их в нашу красную тетрадь.

1.Бредя вечером к дому, Тигра: вино-то покупать будем?

Я: Какого еще енота?

«Енот» стал хитом сезона и породил производные: «наенотиться», «еще по еноту», «сначала по одному еноту, а потом – в море», «енота покупать будем?» и все такое.

2.Мне звонит Сухарик, не хочу говорить, и отвечает Ниф: мерхаба, так то и так то, а Дария шимди душ, сейчас в душе.

На что Тигра, вяло жующая полуфабрикаты, ехидно замечает: Дария шимди – душ, а Тания – сырой роллтон!

3. Перемываем кости Дохлой Кошке, счастливому избраннику Тигры, прозванного так за то, что у него на шее болтается серебряная дохлая кошка. Тигра пытается подать Кошку уникальным существом, которое знает толк в хорошем сексе. Да здесь каждая собака – такая кошка! – уверенным хором заявляем мы с Нифом.

4. Мы дружно рассматриваем Нифов подарок, полученный от Мистера Хаки. Это трогательные деревянные птички, сидящие на горке. Мы умиляемся подарком, крутим его и читаем памятную надпись: число, год, моей любимой, от кого, имя, фамилия, подарок. Я вдруг замечаю бесподобные тонкие лапки, принадлежащие самой крупной птичке, и показываю Тигре. Реакция ее непредсказуема и подобна извержению вулкана радости: «Надо же какие лапки! Ха-ха! Надо срочно за вином идти!»

Мы сидим возле магазина, щурясь от солнца: Ниф, Тигра и я. Кубик суетится в своем царстве вещей, пытаясь впарить что-нибудь богатеньким туристам и заработать на нашу дискотеку. Но народ, как назло, заходит неказистый.

- Подумать только, ведь они такие же, как мы, - задумчиво произносит Тигра, - а у них такая странная работа! Целый день в магазине, или на пляже, или ночь на дискотеке…везде иностранцы. Приехали – уехали. А ведь они здоровые мужики, и другого выбора у них нет.

- Да-а. Желаниями они уже в Европе, а телом – на отсталом Востоке.

- Да где вы тут Восток нашли??!

Я возмущаюсь. Тоже мне отсталый Восток.

- Здесь одни рейсовые автобусы с кондиционерами и гарсонами чего стоят! В любом захолустье! Не сравнить с нашими консервными банками для похоронных маршрутов. И еда всегда вкусная, неважно в каком кафе – дорогом или дешевом. Да это у нас скорее Восток! Пыль да грязь кругом. И человеческая жизнь – ничто.

Подруги не пытаются возражать. Солнце разнежило всех нас, а моя недоношенная идея, что Восток – это мы сами и есть, явно нравится Нифу и Тигре. Это значит, что мы – родные, и между нами вовсе не такая пропасть, как иногда кажется. Да и в самом деле, Турция – наш двойник: ни то, ни се, ни Европа и ни Азия.

- У них даже флаг похож на наш бывший советский. Красный, со звездой и серпом.

- Это месяц!

- Какая разница, все равно на серп похоже.

Кубик выходит радостный: удалось заработать. Ура! Сегодня пьем за объединение двух стран в одну новую - Туркороссию. И больше никаких русско-турецких войн!

На самом деле мы разные. Ну как можно свыкнуться с этой вездесущей турецкой расчетливостью? Вот заходишь к кому-нибудь в дом. Свет на лестнице не горит. Для того, чтобы осветить себе путь, надо на каждом этаже нажимать выключатель. Пока дойдешь до следующего этажа, свет уже автоматически погаснет. Если поднимаешься этаж на шестой, успеешь почувствовать себя полным идиотом.

- А что? Мы экономим электричество!

Мы празднуем день рождения. Наша замужняя Маруся в ужасе наблюдает русское пиршество. Ниф обносит конфетами и тортами всех, кто сидит в баре, даже незнакомых.

- Вам что, некуда деньги девать?!!

Да нет, Маруся, просто ты уже «отурчанилась».

- Если вы пойдете в дальний магазин, вы купите вино на две лиры дешевле!

Мы назло купим вино в ближайшей лавке.

- Откуда такое наплевательское отношение к деньгам?

Кошелек всегда напомнит нам о том, что мы с разных планет. Эта потрепанная мелкая сумочка – даже не кошелек, а точка столкновения двух культур. И тут уже все начинает расползаться в разные стороны.

А их отношение к собственным женам и хвастливые прогулки с любовницей? Крошка Ру рассказывала, как Бонд по жаре водил ее по рынку и ничего не покупал, просто красовался с русской девушкой перед всеми своими знакомыми и незнакомыми.

А отсутствие отопления в зимнее время? Вечером в какой-нибудь кафешке приходится садится поближе к буржуйке, а обогреватель в апарте смотрится несолидно: далеко от него не отойдешь.

Все это как-то мелочно, без русской широты, без нашего размаха.

А наша дружба со своими мужиками?

Я вспоминаю Власю, как после работы мы наведываемся в ресторан или бродим по Москве… Влася всегда бросается оплатить счет, нисколько не рассчитывая на телесные радости. А эти разве способны заплатить за женщину, если ничего не светит? Ну, в редких случаях…

У нас дружба превыше всего.

А у них только родственные связи.

Жара спадает. Кубик с Буржу, женой своего старшего брата Али, играют в магазине в карты. Вообще-то магазин принадлежит Али, и Буржу здесь – хозяйка. Кубик просто помогает в семейном бизнесе. При виде зашедшего в магазин человека лица у Буржу и Кубика вытягиваются. У человека толстая тетрадь, в которую подшиты сотни чеков и бумажек. Пора платить за электричество!

- У нас нет денег.

- Я был у вас четыре месяца назад! Тогда у вас тоже не было денег.

- Так посмотри, магазин пустой! Покупатели не заходят! Никакой выручки!

- Мне так говорят во всех местах. Придется хоть что-нибудь заплатить.

Кубик демонстративно выворачивает перед ним сумку-кошелек, которая висит у него на поясе.

- Видишь, ничего нет.

- Покажи карманы.

Кубик выворачивает карманы. Буржу делает лицо голодной сироты.

- Хорошо, придется прибегать к крайним мерам. Закроем ваш магазин! Все равно никакой выручки.

- Подожди.

Кубик открывает секретный карман на сумке-кошельке.

- Вот, сорок лир.

- Вы должны четыреста!

- В следующий раз. Это все, что есть.

Человек пишет расписку, что взял сорок лир, и уходит.

Кубик с Буржу выворачивают все потайные карманы одежды и кошельков. Денег там больше, чем четыреста лир. Буржу кидает Кубику двадцатку.

- Почему так мало? Я отдал ему больше!

- Ну мы же с Али не одни здесь работаем. Это и твои проблемы!

Не дыша, я наблюдаю весь финансовый спектакль. Обдурили мужика и друг друга, как цыгане в электричке. Надо быть восточным человеком, чтобы совмещать деловую смекалку с таким актерским талантом. И с такой жадностью.

Я наслаждаюсь своим предстоящим поражением. Я – дурак в карточной игре.

ххх

Ночью мне снится, как Глазки собирает мои вещи и забирает меня из дома. В квартире молча сидят мои родители, в ужасе наблюдая сборы, а у стены стоят печальные муж и Кубик. Все они молчат и не двигаются, понимая, что сделать ничего невозможно. Глазки застегивает чемодан и поднимает его. Я просыпаюсь от страха. Кубик во сне обнимает меня.

Днем мы втроем уезжаем в Манавгат и забиваемся в одну из кафешек на берегу реки. Мы потягиваем пиво часа три, перемывая косточки всем туркам. Я рассказываю свой сон, и Тигра с Нифом выдерживают неприятную паузу, глядя на меня как-то странно. Вот они, проклятые турки! - хором выпаливают они, - заколдовали тебя! Не надо было связываться с женатым мужиком! Это или он, или его жена! Сглазили! Шутки тебе, что ли? Как приедешь, немедленно иди в церковь! Вон у Иа одни неприятности начались, после ее страстей с Чулком!

Но в конце концов не я же просила Глазки разводиться.

Ниф набирает в легкие побольше воздуха и признается нам в своих кошмарах.

- Утром я проснулась оттого, что Хаки держит свою руку на моем сердце и что-то проговаривает. То ли молится, то ли заклинает. Девки, я так перепугалась, думаю, сейчас заколдует, и я все брошу, детей, семью, и с ним останусь! Только не это! Я не знала, как с себя скинуть все эти наговоры, вот и сейчас все сижу и думаю только о нем! Приворожил, наверно. А я его совершенно не люблю!

Мы погружаемся в осмысление событий. Вечерняя молитва, разливаясь в воздухе, усугубляет наши волнения. Мусульманский мир поймал нас в свои сети, и мы сами этого хотели.

Мы думали, что объегорили их, а уже были пленниками. Пора забрать все свои восторги обратно! И сердце колет все сильнее…

Почему мир так боится мусульман? Они проникают в тебя по-восточному хитро и незаметно, съедая тебя изнутри по сантиметру. Ты спохватываешься только в тот момент, когда в твоем организме уже начались метастазы. Кто это там уставился на нас? Не наш ли Мясник?!

Гарсон пытается надурить нас, думая, что два пива на нос сделают нас доверчивыми, но не тут-то было. Мы пересчитываем на калькуляторе, обнаружив недостачу в пять новых лир и невозмутимо требуем их обратно. Гарсон с недовольным видом кладет деньги на стол. Мы встаем и по очереди набиваем шишки о железный киль висящего над нами макета корабля.

Вот она, Турция! злорадно произносит Тигра, - как только уличили их во лжи, тут же все предметы на нас набрасываются!

Мда, Восток – не шутки, вяло поддакиваю я, потирая большую шишку.

Только Ниф выходит из кафе молча. Она у нас самого маленького роста.

In god we trust

- Как приедем домой, сразу в церковь, - кричит Тигра с балкона, развешивая купальники и мокрые полотенца.

Может, она права. Все-таки я получила свою дозу святого духа при крещении, хотя Влася мне говорил, что все это человек может легко растерять. Он тогда связался с мормонами и встречался с ними у памятника Грибоедова. Мне кажется, есть что-то неправильное в том, что святой дух может покинуть тебя, словно твой неверный муж. Неужели и бог в любой момент может убрать свое плечо?

Тогда получиться, что надеяться не на кого, кроме самого себя. Но для женщины обязательно должна быть какая-то опора. Она не сможет долго опираться сама на себя, и в конце концов упадет в пустоту.

Я закрываю глаза, тоскуя от сердечных болей.

Откуда-то появляется Кубик и заявляет, что сейчас выбросит мой обратный билет. Этого еще не хватало. Или расстанемся, громко говорит он, словно в его руке микрофон, но я не вижу никакого микрофона, да и Кубик успевает куда-то исчезнуть. Нет, здесь я не останусь, кричу я, и меня с головой накрывает густое белое облако, как то, которое видно из окна самолета.

Я вижу верстовой столб с табличкой «Нигде». Давно сюда собиралась, разве можно не побывать в городе, который называется Нигде? Это в самом сердце Турции, недалеко от туфовых чудес Кападоккии. Я брожу по пустым улицам Нигде в поисках своих подруг. Странно, за час ходьбы по городу я не встретила ни одного человека. Может, сейчас проходит международный чемпионат по футболу и все спрятались в одном большом кафе с телевизором? Но отчего-то неслышно ни привычных криков, ни отчаяния, ни радости. Все кафе пусты и покинуты, и только в одном из них дымится печь, в которой обычно пекут лахмаджун.

Сажусь за столик. Ко мне подходит N, в руках у него блокнотик.

- Что закажете?

- Только воду.

Он приносит мне CeySu в пластиковой бутылке.

Я хочу заплатить ему за воду, но обнаруживаю, что денег нет ни в одном кармане.

Он молча смотрит, как я ищу деньги и явно ждет от меня чего-то другого.

Солнечные лучи мягко ложатся вокруг его головы. Светлые волосы N спадают до плеч, а голубые глаза светятся знанием будущих времен. N очень похож на Кеды, но это не он, я знаю N давным-давно, его знают все…но откуда я его знаю?

Он достает доллар из своего кармана и подносит к моим глазам: читай!

- In god we trust. Ин гад ви траст.

- Вот я этот гад и есть!

Он берет мою руку и засовывает ее к себе в штаны.

Я боюсь, что исчезну там вслед за своей рукой, но меня крепко хватает Кубик. Он давно разыскивает меня и находит в центре Нигде. Только здесь, в Нигде, и возможно наше соединение. И, наверно, Крошки с Бондом. В Нигде.

Я открываю глаза и вижу, что Кубик держит меня за плечи.

- Тебе лучше, canim benim?

- Как хорошо. Держи меня.

С Нифом и Тигрой мы устремляемся на вечерний пляж. Моих подруг ожидают Кошка и Ботик, которые теперь работают на «водных спортах», а мне просто не хочется сидеть в магазине Кубика, ожидая, когда он наконец с грохотом опустит роль-ставни на своей витрине.

Ребята в ожидании, правда, Ботик уже, кажется, прилично пьян.

- На скутерах катать не будем, хватит вам на сегодня парашюта. Итак из-за вас деталь за 500 евро утопили!

За последние несколько лет Ниф наблюдала его метаморфозы: милый наивный мальчик ушел в армию, вернулся таким же бедным, но жестким и повзрослевшим, устроился на Бот-тур, и год общения с туристами сделали из него редкого циника. Спустя еще полгода работы на пляжном берегу мы и вовсе не узнали его: местный плейбой, крашеный блондин, всегда нетрезв и еле здоровается. Даже непонятно, помнит ли он тебя, но, безусловно, пока еще помнит.

Туристический бизнес обтесал нашего Ботика под хорошо знакомую модель сломанных мальчиков. Здесь уже много таких херувимов, они могут переспать с богатой немкой и заработать себе денег на настоящий Henessey, а могут плюнуть и завалиться прямо у надувной лодки с какой-нибудь голландской милашкой, и ее имени они никогда не спросят.

Несправедливость жизни, огромный разрыв между гламурной жизнью иностранцев и своей реальностью - сломало не одного романтичного юношу. Во всей Турции мужчины вечером пьют крепкий чай из маленьких стаканчиков (которые русские используют в качестве «стопок»), в туристической зоне – пьют все подряд.

Добрый час я наблюдаю, как наша соотечественница по доброте душевной заливает в рот своему аркадашу русскую водку прямо «из горла». Сначала бедняга сопротивляется, водка не идет и проливается мимо рта, потом он притихает и глотает эту водку, с благоговением глядя на свою мучительницу, которая время от времени тоже делает по глотку. Все это время оба стоят на ногах возле отеля, потом резко приземляются куда-то в кусты. Я вспоминаю: когда-то мои одноклассники сдуру напоили водкой маленьких котят. Тогда я полезла с ребятами в драку, сейчас молча смотрю этот маленький фильм ужасов: а чем я отличаюсь от своей щедрой землячки? Скольким мы так же щедро отмерили своей любви? Впрочем, по части любви мы с турками всегда расквитаемся. Неизвестно кто кого, и нечего бросаться на все, что двигается.

Неискушенный любовью русских Кошка уже запасся двумя бутылками джина.

- А где твоя древняя немка?

- С ними покончено!

Может, и правда, чем черт не шутит. У Кошки-Серкана взгляд деловой и осмысленный, а любовь с нашей Тигрой совсем преобразила его. После того, как она поцеловала Кошку в нос, он долго не мог поверить, что такое бывает. Может, он женится на нашей Тигре, и у них будет счастливое семейство кошачьих. Должен же состояться хоть один хэппи-энд.

Вместе с Кошкой и Ботиком нас ожидает и щупленький Орхан:

- Чаю? Нет? Кофе? Нет? Джина? Нет!!! Почему бы вам не работать с нами на Watter Sports? Будете зазывать русских туристов, мы же русского не знаем.

Мы дружно морщимся.

- Вот если бы нам надо было бы собирать турецких туристов…это еще ничего, хорошая работка…а с русскими мы работать не будем! Всех распугаем. И с немцами – не будем!!!

Наши турки смеются.

Они выносят круглый стол и устанавливают его посреди песка. Сверху светит полная луна. Как здесь важны и фактурны небесные светила. Что-то не припомню, чтобы в Москве я часто замечала луну или солнце. В городе их просто не видно, за плотными облаками и нагромождением машин, проблем и ресторанов. В городе ты запечатан сверху сургучом, словно почтовая бандероль, которую носит безумный почтальон, позабывший нужный адрес.

И только если посылка дойдет сюда, тебя наконец-то распечатают.

Мы с удовольствием потягиваемся, разминая свои застывшие конечности.

Бесконечный сон в летнюю ночь: полюблю того, кого первого увижу - того, кто меня распечатает!

Без сомнения, нас рассылают боги-шутники.

Времени до того, как мой турецкий «муж» закроет свой магазин, еще много, а здесь на пляже так весело. Кошка включает музыку, Орхан приносит высокие бокалы.

- Откуда они в вашей прибрежной палатке?

- В этой палатке есть все! Вот подумай, что ты хочешь, и скажи! Если я там этого не найду…зато если найду…

Он подбрасывает бровки к небу и делает многозначительные глаза. Хитрющий Орхан - Шер-хан.

- Подумай!

Он садится чуть ли не мне на коленки и тараторит без устали.

- Приезжай ко мне в Измир! У нас так красиво.

- Да уж наслышаны. И море у вас есть. У вас вообще все есть, только женщины made in Russia, made in France, made in Germany!

Мы пьем на брудершафт и целуемся. Каким-то образом я выпиваю не только свой джин, но и тот, что налит у Нифа и у Тигры. Они очень заняты разговорами, не могут понять, когда успели все выпить, и освежают порцию. Все повторяется. Мы с Шер-ханом помираем со смеху и чокаемся в тридцатый раз, только у него в руках почему-то все время пустой бокал.

Откуда-то из небытия звонит телефон. Неуверенной рукой я вылавливаю из сумки возмущенную маленькую технику. Сорок первый вызов. Коджаджим, Кубик, муж!!! Я сбегаю из веселого общества не по-английски, а по-турецки: на ватных ногах, всех расцеловав, под недовольное рычание Шер-хана.

Подбираюсь к дому, там почему-то темно. Из темноты выплывает лицо Кубика, и какие-то решетки, которые бьют меня по лицу. Или это мне только кажется, и мой несчастный муж просто потрясает решетками для мангала у меня перед носом. Он кричит что-то, искал меня по всем местам, ездил в Гюль-бюль-оглы и куда-то еще, и шашлыка мне теперь не видать, потому что я плохо себя веду. А что я такого сделала? Мурлыкаю.

Муж кладет меня в машину, откуда то там появляется его брат Спичка. И чего вечно родственников повсюду таскать? Мы едем на дискотеку «Sammy», потом гуляем по Сиде. Дожевываем дорогой «дюрун» (шаурма в Москве в сто раз вкуснее и дешевле) и возвращаемся домой…

Три часа дня, самое пекло. Я закрываю глаза и слушаю стенания сердца.

Вчерашний вечер надолго запомнится местным жителям. Кубик притащил Спичку к нам домой и в тот же момент, как назло, вернулись с гулянки Тигра и Ниф. Было 4 часа ночи, могли бы и остаться, где были. Спичка же предназначался или одной, или другой. Ох уж эти кузены и кардеши! Каждый норовит пристроить к нам всю свою семью. Крик о пристающей к Нифу Спичке перерос в русско-турецкий скандал и даже драку.

Робко пробираюсь в магазин к мужу, стараясь не наткнуться на «знающих» лиц. Ночью все домики выслушивали наши крики и наблюдали мое демонстративное одевание штанов посреди улицы. Интересно, успели ему рассказать о моих поцелуях с Шер-ханом и нашем веселом походе за джином? Кубик ищет правильную стратегию: стукнуть меня посильнее или нежно поцеловать, но поскольку и сам вчера наворотил дел, выбирает последнее.

-Ты думаешь, мне не хочется познакомиться с красивой девушкой? Тут их столько в магазин заходит.

Ну вот, значит, уже все доложили.

- Но я не знакомлюсь с ними. Знаешь, почему? Потому что у меня есть ты!

Он говорит все это очень спокойно, подозрительно спокойно.

- Или, например, мне хочется красивую машину…

Ну, это из другой оперы. Никто не мешает тебе зарабатывать на красивую машину! Я смелею.

- Да ладно, перестань. Давай сегодня возьмем «мотор».

- Я не могу, ты же видишь, мне работать надо.

Он снимает с меня мои модные очки от солнца и одевает на себя.

- Да сколько можно хватать мои очки? Отдай, я не могу без них, слишком много солнца! Ты давно обещал мотор, а сегодня последний день! И потом ты все равно по полдня на моей кровати валяешься.

- Я???

- Ну, а кто же?

Он напряженно и с каким-то скрытым восторгом смотрит на меня.

- Ладно, я отпрошусь, и возьмем.

Я иду собирать вещи, чтобы это не пришлось делать как всегда - в последнюю минуту.

Укладывая сотую майку поверх десятой пары туфель (куда столько набирать, на каждый день по паре туфель, но не жалко, должен же быть выбор!), я с тоской вспоминаю наш мотоциклетный променаж в июне. Как было здорово! Мы с Кубиком сдуру залетели на территорию крутого отеля, и на обратном пути перед нами вырос злобный охранник. Мы показали ему «фак» и прибавили скорости. Потом ужинали в кафе и говорили по душам. Он сказал, что всегда «ялныз», одинокий, а я сказала, чтобы не привирал, потому что с сентября он не одинок! Когда мы разгонялись на нашем «вип-моторе», я целовала его в шею, а он вовсю крутил головой и изворачивался, чтобы поцеловать меня. Нет, такое уже не повторится, и нечего обманывать друг друга и делать вид, что все по-старому.

Набираю своего турецкого мужа.

- Ты где?

- Я в аренде мотоциклов, скоро буду.

- Знаешь что? Не надо никаких мотоциклов! Не нужно ничего.

Он отключается.

Через минуту муж у меня в комнате. Надо же, как скор, когда не надо!

- Что случилось?

Я молчу.

- Я отпросился у брата, отдал Полоске свою машину, потому что думал, что сегодня она не понадобится, почему ты так… Он проглатывает слезу.

А как я объясню ему на плохом турецком? что все поздно, что дело не в «моторе», и я боюсь испортить прежние впечатления?

Он уходит.

Я спускаюсь к девченкам со второго этажа. Они, как обычно, курят и потягивают пиво, уставившись в экран с турецкими клипами. Всем своим видом они пытаются показать, что жить здесь мы будем вечно, как будто уже не наступил последний вечер.

- Я зачем-то отказалась кататься с мужем на моторе…

Ниф с Тигрой в изумлении таращатся на меня.

- С ума сошла? Почему?

- Сама не знаю. Дура. Дура, и все! Чем теперь будем заниматься?

- Ну, мы то идем на дискотеку с Кошкой и Ботей. Ты же все равно с нами не пойдешь?

Тигра пытается спасти ситуацию: Иди к мужу и проси все вернуть на место! Сегодня получится все! Нас же покатали на парашюте, несмотря на то, что деталь потеряли! А я уже снимала с себя ремни, думала – все отменяется!

Я криво улыбаюсь. Нет, это не парашют. Уже поздно.

Да нет, сколько же можно ему голову морочить, поддакивает Ниф, ставший на минуту здравомыслящим. Я в спешке пытаюсь запихать ногу в туфлю.

-Ты куда?

- Сейчас, через пару минут буду!

Девчонки безнадежно смотрят мне вслед.

Я прихожу в магазин и плюхаюсь к мужу на коленки. К моему удивлению, он улыбается и выглядит счастливым. Только что удачно продал то-то и то-то. Ну вот, видишь, а если бы мы уехали, ничего бы не получилось. Я встаю. Нет, нет, сиди, дорогая, так хорошо! Я же тебя раздавлю? Не раздавишь. Я плюхаюсь обратно. Мы опять любим друг друга. Он тоже молодец, не дуется. Знаешь что? Что? Давай возьмем мотор! Он смотрит мне в глаза. Уже поздно, и все закрыто. Я пойду посмотрю. Кудаааа?!! Но я срываюсь и бегу в аренду. Она недалеко. Там стоят два новеньких мотора, и двери бюро еще открыты. Ура! Я прибегаю обратно: есть!!! Он страшно зол: куда ты убежала? Я же кричал, подожди меня! Да? А я ничего не слышала! Теперь мы точно никуда не едем!!! Ты меня не слушаешь! Я с грустью опускаю голову. Ну все, нет сил бороться, ничего не получается.

Он смотрит на меня и улыбается. Застегивает сумку, берет меня за руку. Пойдем! Куда? За мотором!

Я знаю, какая русская сказка самая гениальная. «Лиса и журавль». Нет истории правдивей об отношениях мужчины и женщины. То лиса пытается накормить журавля из плошки, то журавль – лису из кувшина. И так по несколько безуспешных попыток. Оба остаются ни с чем.

Мы зачем-то заезжаем к магазину и натыкаемся на многочисленных родственников, Кубик словно почуял их издалека. Они шумно набрасываются на нас, что-то спрашивают меня, но я чувствую, что меня трясет от них всех. Цыганский табор, черт знает что. Мне главное не свалиться с нашего «мотора». Видя наши безрадостные лица (все-таки последняя ночь, зачем нам родственники?!), они отмахиваются от нас и бредут в ночь толпою, с детьми, которые машут мне на прощание тонкими ручонками.

Мы с ревом летим к морю, высаживаем свой винный десант на бережку, подтягиваем лежак и любуемся полной луной. Это она виновата во всех наших дрязгах и моих дурных снах. Не успеваем мы выпить по одному «еноту», как противный охранник уже пытается стряхнуть нас с лежака, хотя мы мирно сидим в трех шагах от пляжа. Кубик вступает в перепалку, и вот-вот начнется драка. Луна-то полная. Я пытаюсь утянуть его от охранника. Садимся в другое место, и минут через пять получаем очередное замечание, на этот раз в более миролюбивой форме. Чертова Турция!

Улыбаясь, убеждаю Кубика, что сидеть на карачках у самой воды тоже романтично. Вот они, карачки!!!

В пустую бутылку мы шепчем пожелания, закрываем пробкой и бросаем подальше в ночное море.

Пусть найдет Джинн и сделает то, что мы хотим.

ххх

И снова аэропорт. За то время, пока мы летаем, здесь успели построить еще одно здание. Слишком много желающих попасть сюда.

Отдаю Кубику свои любимые очки – унисекс. Это самое дорогое, с ними я расстаюсь с трудом, но без широких жестов обойтись не могу. Все-таки он любит меня больше.

- Знаешь, в этот раз было много ссор и скандалов, и все-таки было хорошо.

Я с удивлением смотрю на своего черноволосого мужа. В глазах у него загорается лукавый огонек.

- Ты уверен, что все хорошо?

- Да.

- Нам бы не помешала еще одна ночь, правда?

Он кивает и что-то мычит, не в силах оторваться от моих губ.

Я уезжаю вверх по эскалатору без слез и сожаления.

Он не уходит и посылает мне самый сентиментальный из всех воздушных поцелуев.

Увидимся ли мы еще?

Этого я пока не знаю.

Наверно, любовь в наше время – это роскошь, в которой нельзя жить постоянно.

Мне нравятся истрепанные временем колонны старинных зданий на улицах Москвы. В центре их так много.

Мне нравится, что в нашем метро такая красивая мозаика, и неправда, что в спешке ее никто не замечает – еще как замечают. Пусть говорят, что это непрактично и никому не нужно. В этой непрактичности есть особый кайф. А кто сказал, что использовать человека или вещь на все сто – это высшая добродетель??!

Мне нравится, что все проходящие мимо девушки такие красивые. Что из того, что повезет не всем? Бог с ними, с мужиками, и бог с ней, с этой разумной практичностью. Оказывается, и у нас бывает такое высокое небо, а я и не замечала.

Я удерживаю себя полгода, прежде чем поехать опять. Ищу тысячи способов, чтобы привязать себя к той реальности, в которой мне приходится существовать большую часть жизни. Ведь Турция – это вспышки, след от которых еще долго застилает глаза и мешает четко видеть, что происходит вокруг. Переписка с Кубиком как-то увядает, я обижаюсь, и мы оба замолкаем. Вместо него пишут все остальные, но это как послания из царства теней, трудно вспомнить их лица.

Меняю свою десятку на новую Мазду и покупаю желтый плюшевый диван. Перехожу на другой канал, на котором не принято вырезать сексуальные сцены, а значит, там больше жизни. Снимаюсь в эпизодах того самого сериала, в который меня приглашали на главную роль. Иногда встречаюсь со Славиком, мы ходим вместе в кино, и один раз, прогуливаясь по Арбату, чуть не решаем вернуть все обратно. Я делаю все, чтобы привить себе интерес к своей жизни, и несколько раз появляюсь в церкви. Ниф не очень довольна происходящим, но тихо ожидает, когда мои эксперименты прекратятся.

- Скоро март, мы с Тигрой решили поехать. Ты с нами?

Я спокойно откидываюсь на спинку стула. Приходится признать свой нок-аут. Все это время я жила ради одного этого момента, и просто маскировала свое ожидание активной деятельностью.

Мы опять выбираем бинго – куда забросит нас судьба, там и будем, ей виднее.

Кажется, на этой трассе до Аланьи мы знаем каждую кочку.

Никаких старых знакомых, - договариваемся мы. Не будем портить себе отдых!

Я прячусь от подруг в волшебном саду и набираю Кубика. Мои руки предательски дрожат, он долго не берет трубку. Джаным? Ты в Турции? Где? Сейчас заеду за тобой.

- Ах вот ты где! - Тигра и Ниф выпрыгивают на меня чуть ли не из-за кустов. Вот шпионки. – Пойдем скорее, мы с такими ребятами познакомились! Тысяча и одна ночь!

- Я жду Кубика.

Подруги смотрят на меня, будто я на их глазах превращаюсь в насекомое. В этот момент я кажусь им безнадежной.

- Ладно, ну хоть завтра-то появишься?

- Наверно.

Кубик похудел и стал совсем взрослым. Наши немые объятия длятся и длятся. Нам так много хочется сказать друг другу, что мы не можем ничего произнести. Кубик молча открывает дверь, а я молча сажусь в машину. Мы едем минут десять, и Кубик притормаживает.

- Не знаю, можем ли мы встречаться как раньше. Куда поедем? Не хочется рисковать твоей жизнью.

- А что такое?

- Вернулся из армии твой Юсуф.

Я смотрю ему в глаза, пытаюсь понять что там, за глазами, которые точь-в-точь как у меня. Маугли вернулся из армии. Ну и что???

- Он собрал всех своих братьев и пришел ко мне. Говорит, брось ее, увижу вас вместе – убью обоих. Брось ее, она все равно моя, я увезу ее к себе в Мараш, она обещала. Ты обещала?

- Не думаю. Ты от меня отказался?

- Нет. Но…

Он задирает свою кофту, показывая мне большой розовый шрам.

- Пришлось месяц поваляться в больнице.

Я боюсь наступить на землю, мне кажется, подо мной – пепелище.

Телефон издает какие-то звуки, я вырываю его вместе с карманом, алле? Но это sms от Славика. «Возвращайся все будет по-другому я сам начал эту войну». На мгновение все остальные персонажи становятся вымышленными и эфемерными. Но только на мгновение. Если он и может начать все по-другому, то я уже не могу. И ведь знал, какой момент выбрать!

Я поднимаюсь в номер и выхожу на балкон. Ниф и Тигра где-то гуляют. Пытаюсь представить себе Турцию без Кубика: она выглядит пустой и малонаселенной. Чужая планета, на которую нас непонятно как занесло.

Девчонки открывают дверь.

- А, ты уже здесь? Сейчас чего расскажем! Давай, собирайся, нас ждут!

Я снимаю рубашку с оторванным карманом и надеваю любимую майку для дискотеки, черную с белыми буквами:

ЕЩЕ НЕ ВРЕМЯ СДАВАТЬСЯ

2005 г.

Араба – машина

Аркадаш (arkadas) – бойфренд. Не путать с другом в нашем понимании, один раз я выбирала футболку в подарок Власе, сказала, что аркадашу. На меня тут же замахали руками: то «иш партнер»! То есть коллега по работе.

Ашк – любовь

Ашкым (askIm) – возлюбленный (ая). Не уверена, что имеет множественное окончание «лер», но Ниф умудряется использовать это слово и во множественном числе.

Джаным (canIm) – дорогой (ая). Укореняется в нашем просторечьи, так же как и ашкым.

Дуа (dua) - молитва

Кызлар (kIzlar) – девушки. По звучанию «кыз» - девушка, и «кыз-мак» - злиться, похожи, словно однокоренные слова. Крошка Ру решила, что это оттого, что все турецкие бабы злые. Что поделаешь, ревность!

Мерхаба (merhaba) – привет, здравствуй

Пара (para) – деньги. Не последний пункт в русско-турецких отношениях.

Тамам (tamam) – ОК, ладно. Это слово - как паразит, произносишь его по сто раз на дню, хорошо прививается и на нашей почве.

Сени севьерум (seni seviyorum) – я тебя люблю. Фраза разучивается уже в первые дни пребывания в Турции.

Шейтан - черт

Эркек (erkek) – парень. Это «золотой запас» Турции, полезные ископаемые, приносящие стране прибыль, как у нас нефть или газ.

* Симеон Лехаци. «Путевые заметки», записанные в 1619-1635 гг.

Content

Мое тело – Босфор