Гусаков Сергей

Время драконов (Триптих 1)

СЕРГЕЙ СОМ

Т Р И П Т И Х

“ВРЕМЯ ДРАКОНОВ”

«... Вот мы и добрались до ДРАКОНА —

гениального изобретения древних гороскопистов.

Они не смогли найти этому типу аналога

в животном мире.

Взгляд Дракона нефиксирован,

а есть-ли реальные твари с нефиксированным

взглядом?..»

Г. Кваша

... трудно избрать настоящую точку отсчёта, говоря о своём поколении.

: Рождённые в странную и сказочную пору перемен — меж 1956 и 1964 годами,— мы росли под удивительный взлёт и единение шестидесятых годов:

: 1962/67 г. г. —

— Выход Человечества в Космос.

— Магнитофоны. Туризм. Рождение Самодеятельной Песни,—

— Битлз. Владимир Семёнович Высоцкий,—

— Булат Окуджава и Михаил Анчаров; Визбор и Галич.

— Время ТУ-104 и ИЛ-18, “запорожца” и “москвича” — и старенькой / теперь, отсюда / “двадцать первой волги”...

— Погружения Кусто и Сифра;

— освоение Пятого континента, покорение восьмитысячников.

— Последние “белые пятна” нашей Планеты: йети, UFO, бермудский треугольник,—

— разум дельфинов, телепатия и телекинез,—

— “фантастический бум фантастики”: отрыв человеческого воображения...

— Молекулярная биология. Синтез сверхтяжёлых элементов. Подступы к “управляемому термояду”,– “9 Дней Одного Года”, “Иду На Грозу”,—

— толпы людей, внимающих поэтическим строфам по залам ДК и у памятника Маяковскому,—

— наивные дебаты ‘физиков-и-лириков’,—

— и рубящее споры искрящееся веселье КВН: тогда — настоящего, подлинного, искреннего...

— Биохимия, биофизика, физикохимия; радиоастрономия, рентгеновская астрономия, открытие генетического кода,—

: Подступы к происхождению Человека и Мира; “гости из космоса” и теории катастроф —

— Слово: Н-Т-Р.

: “Оттепель шестидесятых” —

— и “Клуб Одиноких Сердец...”

... Мы вдохнули самый конец десятилетия:

: 1968/1970 г. г. —

— “Конец прекрасной эпохи”:

: “Пражскую весну”,—

: Монтерей и Вудсток,—

: Горечь цветочной революции Запада и ‘попытку бегства’ в мистические откровения наркотиков и верований Востока,—

: попытки бегства от совковой духоты городов на поляны слётов самодеятельной песни – и попытки бегства от вяжущей тины мещанских мечтаний в звёздно-фантастические миры Прекрасного Будущего, перечёркнутые Великими Братьями,–

: Процесс над Даниэлем и Синявским.

— Суд над Поэтом...

— Имена: Иосиф Бродский, Аркадий и Борис Стругацкие, Джимми Хендрикс, Джим Моррисон, Джанис Джоплин...

— Распад “Битлз”.

: Р А С П А Д . . .

... и вдруг, снова — взлёт:

: 1971/1976 г. г.

— Вот здесь попробуем притормозить. Остановиться, задержав на минуту дыхание:

— Потому что в 1974 году Поколению было 14.

: “Предсовершеннолетие” — если считать условно.

Но когда нам стало 16 — и мы были готовы войти в этот мир — в Нашем Мире всё кончилось. Не начавшись:

... мусорный ветер долетал иногда порывами с Большой Свалки —

— позвякивая сторожками-бубенчиками, доносил:

— “Pink Floyd”: “Dark Side of the Moon”, “Wish You...”

— “Uriah Heep”: сказка с привкусом дождя и чуда,—

—— “Slade”, Ли/Холдер: “вот это — для мужчин...”

— “Deep Purple”: бессмертное “Дитя Времени” и нестареющий “Дым...”

— “Queen”...

— “Band on the Run”...

— “Ram”... “Red”...

< И — “Суперстар”, “Bouree”, “Лестница в Небо”, “Angie”... >

..: Потом нас называли “потерянным поколением”.

— А мы, затаив дыхание, следили — в унисон со всем миром — за такими ( казалось — и слышалось нам ) скупыми и желчными сообщениями одной страны о нелёгких и одновременно фантастических полётах астронавтов иной страны — туда, впервые: не на спутник-камушек — ПЛАНЕТУ ЛУНА,—

— жадно вслушиваясь в далёкие/близкие ‘голоса’, мечтали достать — и как-то ведь доставали “АМЕРИКУ”: хоть фотографии!..

: Потом нас называли “молчащее поколение”.

— Но с кем мы могли говорить, о чём???

: В ‘ксере’ читали Стругачей и в списках — Булгакова, Бродского, Коржавина, Хармса,—

— по фотокопиям изучали Оруэлла и Хаксли —

... а по ночам перепечатывали “в четыре копии” через пол-интервала на тонкой папиросной бумаге Авторханова и Зиновьева, и знаменитое пособие Яши Виньконецкого —

: шёл процесс “Якира/Красина”, “дело астронома Любарского”, “дело крымских татар”,— и многие другие “дела”,—

— и героическим маршем уходило на запад нестройное “поколение шестидесятых”:

— Аксёнов,

— Марамзин,

— Коржавин,

— Кнорре,

— Некрасов,

— Любимов,

— Тарковский,

— Гладилин,

— Алешковский,

— Бродский,

— Барышников,

— Ростропович,

— Вишневская,

— Солженицын,

— Галич...

: оставляя нам свои надежды и тлен, призрачные мечты с ломом приколов и ёрничанья, боль разочарования за красивыми позами...

— Писать?.. П о с л е ? ? ?

: Помилуйте — к чему!..

..: Потом нас называли “НЕМЫМИ ТРИДЦАТИЛЕТНИМИ”.

: Споры на кухнях, анекдоты в курилках, наши весёлые — “такие неофициальные!” — слёты и рефлексия домашних концертов —

— не в счёт.

Не в счёт — ночные костры и дороги, поиски и находки, вершины и реки, лондоновское безмолвие заснеженной под серым небом полуденной тундры —

— манящий Зов бездны Кастере и Сифра,—

: Белый Камень и Чёрная Ночь наших пещер и подмосковных ( а также питерских — и иных ) каменоломен,—

— Не в счёт: картины и фильмы, что снимались любительскими камерами на чёрно-белой плёнке “свема” —

: НАШИ стихи и проза — о которых немыслимо-странно было сказать: издать, напечатать —

: что ТАМ —

— ТОГДА —

: что ТУТ

: Конечно, не в счёт. Как наши песни и фенечки, кайфы и приколы, вписки и стёб,—

— ЛЕДЯНОЙ ОЗНОБ НОЯБРЬСКОЙ ТРАССЫ И ВЕСЕННЕГО ТОВАРНЯКА,—

— и первые наши попытки не играть, не петь, не писать — ВЫПЛЕСНУТЬ БОЛЬ БОЛЬ БОЛЬ

... довольно об этом. Отпуская дыхание, представим себе небольшой фрагмент нашего тогдашнего мира:

: Мира, чьё существование совпало с новым вселенским 36-летним циклом – начавшемся в 1976 году.

: То есть Году Дракона.

ТРИПТИХ ПОСВЯЩАЕТСЯ:

Виталику Марченко, Виктору Шагалу,

Серёже Лещине, Алёше Круглову,

Никитину Коле, Ростиславову Ивану,

Ионкину Андрею, Саше Кантору,

Дементьевой Свете, Ставровской Наде,

Арапову Серёже, Зыкину Диме,

Базенкову Илюше, Юре Агафонову,

Володе Цыганову, Саше Мереминскому,

Любченко Андрею, Саше Пузанкову,

Гене Кузнецову, Иваненко Алёше,

Данилиной Оле, Дегтярёву Серёже,

Володе Брагинскому, Игорю Зеленкову,

Шашкиной Оле, Виноградовой Татьяне,

Кирину Юре, Алексееву Шуре,

Максу Силикатному, Кузнецовой Ларисе,

Тане Посник, Рашковскому Юлику,

Светлане Токер, Данилову Ивану,

Цыпину Саше, Ершову Илье,

Игорю и Мишелю Бяльским, Герчику Ли,

Александру Матвеевичу Стрижевскому,

Сергею Эдуардовичу Старокадомскому,

Школьникову Сергею и Сергею Полковникову,

Анжеле Индан и Галкину Диме,

Матроскину Коле и Матвееву Коле,—

а также:

Дёме, Страннику, Сусанину, Длинному, Чёрту, Крэйзи, Добытчику, Золотому, Коту, Шерифу,–

: всем моим друзьям по Свече и Гитаре.

ЛЕВАЯ СТОРОНА:

СВОБОДНЫЙ ПОИСК

“Открывая возможность сравнений,

Мы стоим меж своих отражений...”

: А. З. Мирзаян

— Сашка стоял пред узким каменным зевом.

— Ну? — переспросил сзади Сталкер.

: Из дыры тянуло холодом и влагой.

— Сейчас... — он нагнулся и включил фонарь. Жёлтое пятнышко скользнуло по влажному пригорку, растворилось во тьме —

— ни черта там не было видно. «Надо было сменить батарейки»,— подумал Сашка. Лезть внутрь почему-то расхотелось.

Он посмотрел на ребят.

: Сталкер развлекался, щёлкая тумблером своей фары. Яркий свет послушно вспыхивал и гас в лёгкой пластиковой головке,– на хайратнике вязаная надпись “Привет родителям!”,– чёрный, отливающий лавсановым глянцем, комбез,— нога отставлена в сторону, в левой руке тлеющий бычок “примы”, в правой пара перчаток — взгляд одновременно скучающий и иронично-ехидный. Сталкер тряхнул головой — незаправленный за ворот комбеза длинный чёрный “хвост”, стянутый резинкой, красиво мотнулся по плечам,— одновременно блик налобника ударил в глаза, и Сашка непроизвольно прищурился. Даже сейчас, днём, поймать зайчик сталкеровской системы было крайне не приятно.

— Двухамперка,— с гордостью сообщил Сталкер,— редкая штука. Могу по секрету продать, где взял — но там уж нету. Да.

— Могу тебе бесплатно сказать, насколько хватит такого света — на стандартных банках в десять ампер... — проворчал Сашка.

— Да там, может, и нет ничего. В любом случае, как ни крути — а свет у спелестолога должОн быть. — Сталкер хмыкнул и покосился на Пита.

— Пит удивлённо разглядывал свою систему. У него всегда что-то разрушалось в самый последний момент,—

— Наверное, тумблер,— растерянно произнёс он.

Сталкер сплюнул и проворчал нечто традиционное по данному поводу — настолько традиционное и приевшееся, что слова не различались за скороговорной интонацией:

: мантра — не мантра, стёб — не стёб...

— Дай сюда,— потребовал он у Пита, завершая тираду.

Сашка развернулся, осторожно съехал на корточках со скользкого пригорка; стараясь не задевать мокрые кусты, подошёл к ребятам.

Сталкер углубился в изучение питовской системы. “Боже, подумал Сашка, до чего он обожает возиться со светом... И добро б — хоть что-то действительно соображал, приколист фигов... А что, если пещера действительно большая — и топосъёмить в ней не один час? Ведь наверняка, запузырив такую лампу, о запаске и не подумал! И банки, как обычно, от балды забил — без какого-либо амперметра и учёта времени... В глаза же раз посветит — полчаса потом лучик своего фонарика по штреку наощупь искать будешь...”

— Сделал бы себе систему,— Сталкер презрительным взглядом окинул и сашкин фонарь, и старый рваный комбез — заплата на заплате,— тебе ведь раз плюнуть. Не затрахался с занятыми руками ходить? Да и в прикиде таком... Что тебе, Ленка сшить не может? Так давай, я...

Комбез был ‘счастливый’, и Сашка специально взял его в этот выезд — но обсуждать эту тему не хотелось. И так из-за дождя настроение было не ахти.

— От налобника глаза устают,— тихо ответил он,— а под землёй мне что “на трёх”, что “на четырёх”...

— Как это — “устают”?

Сашка не торопясь закурил.

— Куда голову повернул, туда и свет. Получается, что зрачки совсем не двигаются. И отражение только прямое — без полутеней, как от фотовспышки. Без объёма. А фонарём и справа, и слева подсветить можно.

— Ну, это с’пустяки. Систему, коль надоест, тоже в руке носить можно — и удобнее, чем фонарь... чайничий.

— Сталкер повёл плечами, срывая слой за слоем изоленту, непонятно зачем намотанную в таком количестве на тумблер. «МТ,— машинально отметил Сашка марку тумблера,— он же силовой, зачем его ставить на трёхвольтовую систему? Вот и накрылся...»

: Они всегда ‘накрывались’ под землёй — силовые тумблеры,— контакты их, рассчитанные на мощные токи, просто окислялись в подземной сырости, да ещё в условиях постоянно подаваемого отрицательного потенциала —

— Лучше хороший фонарь, чем плохая система,— резонно заметил Сашка,— уж я навоевался с ними...

«В принципе, можно походить и на таких батарейках,— вернулся он к своей проблеме. – Только минуточку посидеть с закрытыми глазами, привыкнуть к темноте... Часа три они ещё точно протянут.»

— Он машинально тронул карман с запасным комплектом и прикрыл глаза. Мягкий сладковатый дым осязаемо поднимался вверх по лицу; рядом капала с деревьев вода,— это было приятно; солнце просвечивало сквозь мокрые листья, в деревне за рекой застучал мотор и кто-то закричал —— но это было очень далеко, на том берегу,— и всё тонуло в общем фоне листвы, ветра и капель; потом прилетела и затрещала над головой какая-то птица — может быть, сойка,— и в общем-то пора было спускаться вниз: в конце концов разобраться, есть-ли там ход, и если нет — сразу назад, в лагерь, потому что так толком и не поставились, половина шмоток мокрые — лило, как из ведра, всю дорогу, и прогноз был не ахти,— да только как можно было не ехать?.. Месяц, считай, выкраивал выходные для этой поездки, и Сталкер весь изворчался: “ну когда же, когда...” — а сам, гад, костровой тент дома забыл,— если б не запасливый Пит со своим полиэтиленом...

... бычок ожёг пальцы и Сашка выбросил его.

Сталкер и Пит ещё возились с системой.

— Эва, дилетанты,— сказал он,— дайте-ка сюда. Я с системами, конечно, не ходок — но может хоть мнение профессионала...

Сталкер сунул ему систему.

— Дрянь,— сообщил он,— и работать не будет. Потому что через чёрт знает что сделана: тумблер дубовый, патрон чёрт знает от чего, контакта никакого...

— Ладно,— сказал Сашка. Один из проводов болтался у батарейки, прикрученный изоляцией.

— Это ты оторвал? — спросил он Сталкера.

— Я до батареек ещё не дошёл,— обиделся Сталкер.

— Это я... Кажется — я,— запинаясь, пробормотал Пит,— в прошлый раз, когда из дыры вылезал... Хотел дома сделать — да вроде как забыл...

— У-у-у... — протянул Сашка.

Сталкер покатился с хохоту.

— А я все лампочки из его запаски — того... Думал, сгоревшие...

— Сашка вздохнул. Оборванный провод прежде соединялся с “плюсом” крайней батарейки; если б он шёл от “минуса”, его ещё можно было засунуть меж картонным стаканчиком и корпусом...

: Сталкер молча смотрел на Сашку. “Интересно, что он хочет сказать?” — мелькнула мысль. Сашка зубами вытащил из батарейки графитовый стерженёк, зубами же сорвал с провода порядочный кусок изоляции, глядя на ухмыляющегося Сталкера, подумал, что всё это со стороны выглядит более, чем забавно — обмотал стержень под самым латунным колпачком зачищенным проводом и загнал его обратно в батарейку.

— Свети на здоровье...

— Нам света не надо. Нам партия светит,— радостно отозвался Сталкер.

— Жалко, что прошёл дождь,— сказал Сашка,— следов не видно. Может, тут был кто до нас — а может, и нет.

— Зато наших следов полно... В случае чего сразу найдут,— то-ли очень всерьёз, то-ли имея в виду нечто иное, тихо заметил Пит. Он всегда говорил очень серьёзно и тихо.

— Сталкер рассмеялся.

— Не было ещё такого, чтоб меня или друга Егорова искать приходилось! Если уж мы потеряемся — никакая тварь в мире не сыщет, да!

— А “спасотряд”? — предположил Пит.

— Эти козлы??? — Сталкер презрительно фыркнул. — Из них спасатели, как из меня балерина! Им самим лишь бы не заблудиться — в метро меж двух входов...

Сашка скривился.

— Не стоит о них перед пещерой...

— Сидят две мухи на куче гАвна,— начал Сталкер — однако Сашка уже скрылся во входе.

Пит сунулся было за ним, но Сталкер остановил его:

— Погодь маленько... Сейчас он ещё полчаса будет медитировать, потом осмотрится, пошурует дальше — и выразит свою волю в урну. В смысле, сигать-ли за ним. Да.

— “Медитировать”? — удивился Пит. — То есть?..

— Ну, сосредотачиваться специально. Закрываешь глаза, думаешь об этом месте, как оно там — коль впервые в нём оказался,— в общем, настраиваешься на дыру и оставляешь всё лишнее за бортом. И — въезжаешь, да.

— Сталкер снова закурил. Пит хотел сказать, что имел в виду совсем иное — не если с ними что-либо случится, а если дыра окажется стоящей, и по их следам к ней кто-то придёт — хотя бы те, о ком не желал говорить Сашка,— ведь было такое, и не раз, место-то известное, они же проломили по мокрому склону целую слоновью тропу,— но тут подул ветер, с деревьев полетела вода и одновременно из дыры донеслось нетерпеливое “эва” Сашки.

Пит поправил сумку-транс с запасными батарейками, перекусом и съёмочными принадлежностями, крикнул “сейчас” — развернулся и ногами вперёд начал протискиваться во вход.

: Под ногами чавкнула земля,— перчатки, конечно же, сразу промокли насквозь,— он не удержался и, шлёпнувшись животом в грязь, заскользил вниз. Последнее, что он увидел, было смеющееся лицо Сталкера — тьма и камень окружили его; нависающий угол плиты, словно крышка люка, отсёк свет,—

[ ... ]

* * *

– Фрагмент из письма Егорова Сталкеру – лето 1981 года:

“Вы, конечно, будете смеяться” — но доложу я вам: не самое лучшее время вы выбрали, мессир, чтоб отдать Родине свою почётную ‘привязанность’. Потому как лето – уходящее уже – удалось просто на славу. Про ильинские наши отрытия-закрытия я в прошлом письме сполна поведал, добавить в принципе нечего,– как и о том, что Старина Пищер неожиданно вернулся из своей Средней Азии ( поимев там, между прочим, очередной дивный конфликт-столкновение с Первым Другом всех каменоломен и естественных полостей, Спасателем №1 Мира В. Пальцевым: вновь что-то не поделили, то-ль пещеру некую, свежеоткрытую в тамошних горах, то-ли натёчное убранство её с шакалами из “ПАМИРКВАРЦСАМОЦВЕТОВ”,– на чьей стороне выступал наш Пищер и на чьей стороне Вовочка, догадаться не трудно ),– буду о главном.

Пищер, вернувшись, слегка построил нас – и отыграв с Питом, Хмырём и со мной, нещадно при этом прославившимся, Зелёную войну с левыми, так сказал: — а какого хрена мы, ребята, упёрлись в свои Ильи? Про Старицу слышали?..

: Оказалось, что нет. И мы устремились. И весь август в Старице данной провели: как попали туда в первые августовские выходные с пищеровским приятелем Минотавром ( и всей его зеленоградской компанией, проводниками нам послужившей ) – так и продолжили: каждую пятницу, уже сами по себе. До того нас это место прикололо. И было бы странно, коль не прикололо: пещер там – в дивном сочетании каменоломен с естественными, сталактитами и кристаллами выше всякой крыши украшенных, просто немерено-нехоженое количество. В первый выезд нам сразу четыре дыры показали – Сельцо, что ближе всех к городу Старица ( штреки высотой по три метра, но до каменоломен Верблюда, сам понимаешь, как тебе сейчас до Ильей ),– ещё четырнадцатикилометровую, по сумме ходов, Барсучью, что на другом берегу Волги, и пару поменьше. Но тоже дивно красивых. А уж в следующем выходе мы, под мудрым руководством Пищера, глобальную поисковку-прочёсывание вдоль берега устроив, сразу две новых дыры, никем не хоженых нашли: такой красоты, что не в письме это описывать. Вернёшься цел-и-невредим — сам увидишь. Дырки небольшие, одна в 300 метров всего ( назвали Бродяжьей ), другая метров в 500,– но сталактитовых драпировок и кристаллов в них – включая, между прочим, и аметистовые, такого розово-фиолетового отблеска — как грязи в традиционном ильинском входе в марте месяце. А в Бродяжьей к тому ж – в одной тектонической трещине, почти проходимой ( только кувалдой поработать надо ) СЛЫШНО, КАК ТЕЧЁТ ПОДЗЕМНЫЙ ПОТОК. < Что б мне сдохнуть, если вру!!! >

И получается, что каждый выезд в Старицу подобные открытия приносить должен.

– Теперь понятно, отчего мы к этому месту так прикололись?

Одно плохо: дорога. Потому как даже до Бяк, тебе превосходно известных, добираться попроще. ( Сел на шестичасовую ожерельевскую на Павелецком, через два часа пересел на “мотовоз”, ещё через час-полтора вышел в Хрусловке – и, считай, приехал. Никаких трудностей, кроме общения с тупорылыми местными. )

— До Старицы же не дорога, а Геморрой. С Очень Большой Буквы.

Минотавр с компанией нас везли так: в полночь мы встретились “у фаллоса” – то бишь ленинского кочана на Питерском ‘фак-зале’ ( я, Пищер, Коровин, Пит, Хмырь и Ленка моя, соответственно ),– погрузились в калининскую электричку и в 0.24 тронулись. Поехали, значить. Во втором от головы состава вагоне, как с Минотавром Пищер условился. В Крюково минотавровская компания к нам подсела – они все, как ты, надеюсь, понял, в Зеленограде живут. Пока то-да-сё,– знакомство, “за знакомство”, песенки ( Коровин гитару расчехлил, и до самой Твери ему рта закрыть не давали ),– анекдоты и прочий трал — приехали. Полчетвёртого утра, Калинин. То есть – по-человечески – Тверь. Далее, по приказу Минотавра, устроили стометровый бросок: самые дюжие из нас и из их компании, налегке, к дверям закрытого для удобства пассажиров с детьми и инвалидов автовокзала. А остальные их рюкзаки пёрли с доступной в такой ситуации скоростью. Благодаря чему наши гонцы оказались перед этими, верняком бронированными танковой сталью дверями, почти первыми. Не считая десятка совсем полоумных граждан из местных, что ещё с вечера номерки на ладошках записали. Час держали оборону перед этими металлически-бронированными дверьми ( очередь собралась сзади нас человек под пятьдесят, не меньше — а то и все сто ),– в полпятого одна из четырёх дверных створок гостеприимно приоткрылась. И тут началось… Слава Богу, Минотавр нас весь этот час инструктировал: ни на что не отвлекаться, рюки не хватать – а ломиться сразу к самому правому кассово близкому нам окошку.

– Ну, мы и ломанулись. Оставив Коровина с гитарой, тётками и шмотками перед входом. Что было за нашими спинами в дверях – Ленка при встрече опишет ( она полчаса потом заикалась ),– а то, что было у касс, гораздо превосходило “события на Трубной площади” в известную каждому культурному человеку годину. Но мы сцепились руками, и держали “оборону у касс” до самого их открытия. То есть ещё около часа. Наконец оснастились билетами – полкомпании на первый автобус, половина на следующий. Потому как эти суки почти все билеты, видите-ли, заранее продавать изволят. А как их нам “заранее” из Москвы купить?.. В общем, в шесть утра первый состав выехал – после страшной ругани с контролёрами, заставившими нас оплатить рюкзаки ( нигде в России такого хамства и мздоимства не видел! ),– препирались с ними до потери пульса, только когда поняли, что автобус вот-вот уйдёт без нас, запихали в него “согласно купленным билетам” первую пятёрку с совсем уж крошечными ридикюлями – в основном дам с проводником из минотавровой компании,– а сами отправились доплачивать хер знает за что в кассу. И выехали ещё через сорок минут. В результате чего прибыли в вожделенную Старицу лишь к девяти утра — злые, абсолютно-невыспавшиеся… < Как уезжали обратно из Старицы – вообще не поддаётся описанию. Об этом — потом, при встрече. >

: Сам понимаешь, такая “дорога” поперёк горла встаёт. Но пещеры, что мы увидели, просто свели всех с ума – и стали мы, когда домой вернулись и оклемались малость, другие варианты искать и рассматривать. И обнаружили по карте, что от Ржева до Старицы всего 47 км ( против 65 от Твери ),– а Пищер ещё на старицкой автостанции приметил рейсовый автобус из Ржева. И на всякий случай расписание в памяти зафиксировал, по привычке. Дозвонились до Рижского вокзала — оказывается, целых три поезда вечером уходят в нужном нам направлении, и во Ржев прибывают весьма удобно: в четыре-пять часов утра. Билет же в “общий” всего четыре рубля стоит.

: “Почти халява”. Плииз.

Понятно, что Минотаврам такой крюк не с руки делать было < “Зеленоград – Москва – Ржев – Старица”; оттого они и ломились каждый раз, как бараны, касками в двери тверского автовоиздевательства > — мы же просто душой воспарили. И полный вкус жизни почувствовали. На следующей неделе так и выехали: в 22.10 на рижском поезде, где дорогой просто замечательно выспались, и в четыре утра были аккуратно и вежливо высажены на ржевском перроне.

Автовокзала во Ржеве не оказалось,– невиданная это роскошь для Ржева,– но деревянная хибара-будочка с продажей билетов и без всяких предварительных, естественно, касс, имелась. К тому ж выяснилось, что от Ржева до Старицы через день и почтовая кукушка ползает: ещё удобнее отходит, почти сразу после прибытия последнего из трёх московских поездов. В пять утра то есть. А первый автобус – как и из Твери, в 6.00. Взяли мы без проблем на него билеты ( в два раза дешевле, чем из Кал-Инина ) и принялись город осматривать. Так как спать больше никому не хотелось.

И тут нас ожидало такое открытие… Мы сразу целую фотоплёнку на него извели, вместо красот старицких подземных.

Во-первых, я прямо на вокзале сфотографировался под замечательной двойной вывеской – представь себе, что одним шрифтом, друг под другом написано: «МИЛИЦИЯ/ПАРИКМАХЕРСКАЯ». От смеха ещё цел?.. Тогда оглашаю вторую, напротив висящую: «КОМНАТА ОТДЫХА ДЛЯ МУЖЧИН». ( Самое пикантное, что “комнаты матери и ребёнка” мы на вокзале, как ни искали, не обнаружили. )

– И я сразу понял, что попал в некий государственный заказник. Только вывески — это ещё полная фигня была.

: Прямо напротив вокзала нас поразила следующая скульптурная группа – две самки ( очевидно, супруги ) и самец мужского полу с девочкой на руках. Весьма мужественного виду. В общем, типичная ржевская семья — наследие проходивших здесь когда-то на заре крещения Руси шведских варягов. Одна самочка так умоляюще тянет ручонку к вокзалу ( видать, опоздали на московский поезд ),– другая размахивается в сторону того же вокзала кирпичом. Хотя скульптор, возможно, имел в виду книгу. Но всё равно вышел кирпич: “торжество подсознания, значить”.

Все, конечно, сфотографировались под сим шедевром – тем более, что выполнен он в масштабе “1 : 1”, и протянутая самочья рука в аккурат на плечо при съёмке ложится. Очень интересно получается…

Отправились гулять по городу далее – вспоминая известные анекдоты о “поручике века” и внутренне замирая от возможного лицезрения Вождя Мирового Пролетариата с парой кепок ( в руке и на голове, если верить байке ),– но вождя не обнаружили, а обнаружили в кустах по соседству Венеру Ржевскую: тоже в масштабе нормального человеческого достоинства. На постаменте. С горном во рту, но, как водится, без рук. Аж вздрогнули… Тоже, конечно, сфотографировались рядом — все, кроме Коровина. Потому как он углядел, что нога у Венеры явно изъедена лепрой,– бетон так характерно-язвенно отвалился и выкрошился, и арматурина, как кость торчит. И кровавые потёки от ржавчины.

Рядом в кустах обнаружили практически целого Павлика Матросова с барабаном, горном и красным знаменем – покрытого серебрянкой с ног до головы. Кроме знамени — ясное дело, радикально-красного цвета. И золочёного горна.

: Это снимали на слайды.

Прогуливаясь дальше вдоль станции, нашли пол-оленя ( очевидно, памятник барону Мюнхаузену ) – переднюю, соответственно, половину: вполне уверенно стоящую лишь на двух копытах,– и чуть дальше некую доярку или колхозницу в сапожищах размера сорок восьмого или полставторого – держащую на руках овцу. В качестве возможной компенсации за “недооленя” ( по версии Хмыря ) с шестью ногами. По версии Пищера, это была дань лысенковским селекционерам; по версии Коровина, скульптор долго колебался, в каких позициях эти ноги вылепить-изобразить ( тебе знакомы такие творческие муки ) и при этом, естественно, безостановочно квасил. На нервной почве. А как прочухался – увидел, что сроки сдачи заказа прошли, и он уже красуется. Хоть и не на самом видном месте.

Но мы всё равно увидели. И сфотографировались: по очереди и вместе. Между прочим, изо рта овцы торчит не отрезанная арматурина – как бычок. Очень похоже, значит.

Далее, в центре главного проспекта, что по прямой уходил от вокзала ( ясен пень – имени Ленина ) обнаружили паровоз. Стоящий на обрубках рельсов. С тупиками, выполненными спереди и сзади: очевидно, чтоб не угнали. < Табличка гласила, что этот монстр привёз в город советскую власть –

: Назначение тупиков стало понятным. >

Тут же какой-то интеллигент ( как мы поняли, местное население до сих пор исповедует патриархально-общинный образ жизни, а потому не делит жизненные интересы и ситуации на свои и чужие ) объяснил нам, что на въезде в город со стороны Москвы стоит танк Т-34, нацеленный пушкой на приближающиеся автомобили, а где-то между Ржевом и Истрой на правой, если ехать от Ржева, стороне дороги находится “памятник обороны Москвы от немецко-фашистких захватчиков в 1941 году”: немецкая танкетка, до сих пор рвущаяся на своём постаменте в сторону непокорённой столицы. Кто ставил памятник – наши или побеждённая сторона, неизвестно.

: Отфотографировавшись, пошли обратно к вокзалу. И тут, буквально за десять минут до отхода автобуса, улицезрели в обрамлении вокзальной сирени подлинный прикол соц-реализма:

“ПАМЯТНИК ЖЕРТВАМ ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ”, КАК МЫ ЕГО СРАЗУ НАЗВАЛИ.

: ОДИНОКИЙ МУЖИК БЕЗ НИЧЕГО ДЕРЖИТ НА РУКАХ ВСЁ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ЕГО РЕБЁНКА — РУЧКИ, НОЖКИ, ДВА КУСКА ТЕЛЬЦА И ГОЛОВКУ МЕЖДУ НИМИ,—

: КУЧКОЙ-РОССЫПЬЮ.

Комментарии были излишни. Коровин просто осел на землю и простонал:

– Ржев — город контрастов…

– Тут же дали себе слово: впредь ездить в Старицу лишь этой прикольно-прекрасной дорогой. Тем более, что прибыли мы туда ( на старицкую ‘автопространцию’ ) ровно в семь часов утра,– свежие, полные сил и выспавшиеся — и готовые к новым спелеоподвигам. Против безумно-бессонного калининского варианта просто немыслимый кайф! Целый день был впереди,– и ночь, и ещё день.

С обратной дорогой через Ржев, правда, некоторая конфузия получилась – но об этом я тебе в следующий раз поведаю.

— В общем, ты понял, что только зря время в своей армии, то бишь на флоте, убиваешь?..

Я, например, понял. О чём тебе и сообщаю: “Да”.

* * *

... он потянулся к свече, но раздумал. Некоторое время сидели молча. Было здорово так сидеть: совсем рядом, тихо, тепло и уютно.

Потом она сказала — хрипло, почти шёпотом: “переверни”,—

: живой звук после того, что они слышали, казался кощунством.

Осторожно, словно боясь вспугнуть не осевшую после её голоса тишину, он произнёс:

— Там “Пинки”... “Атом хеа’т...”

— Ага,— сказала она,— только тише и ещё чаю.

: Казалось, музыка продолжала звучать в гроте — словно своды не хотели отпускать чудесные, чарующие звуки. «Будто реликтовое излучение,— подумал он. — А что: может, и есть в этом нечто?.. Вот чертовщина!»

..: Чай был холодным. Сорок минут “EQUINOXЕ” Жана-Мишеля стали для них двумя минутами, двумя сигаретами и одной волшебной сказкой:

«Сказка на двоих»,— подумал он. «Звук. Фантазия... Как там у Анчарова?..»

— Он осторожно вылез из спальника. Примус стоял у другого края стола. Она закурила. Поискала, куда бы кинуть спичку. Он придвинул ей баночку из-под консервов. «Можно тысячу и один раз слушать его дома, в наушниках — но такого, как здесь НЕ БУДЕТ НИКОГДА.»

: Спичка зашипела на дне банки. Камень стал тёплым, мягким — и осязаемо-родным. Он словно излучал звук, которым его напоили,— он казался беспредельно близким, будто слитым с ними телом,— силуэты мягких ломаных граней, кристаллики с искорками свечи... Трещины — чёрными нервами; отпечатки ракушек — ушами. Пальцами темнота.

— Сейчас,— сказал он,— минуточку, ладно?

— Только быстрее, мне одной будет скучно.

: Одной ей было просто страшно — но она не хотела этого показать. Мелким и жалким был страх после такой музыки. Да и глупым —

— Я возьму твой фонарик,— сказал он,— ты посиди пока со свечкой. А приду — поставлю чай и поменяю батарейки в своём.

Она кивнула.

* * *

– из стихов Гены Коровина:

Шорох жалобно под ногами.

Лента кальцита – заберегами.

Холод воды обнимает камень,

Свет растворяется в тьме Мира Здания…

: Если тебе доверено Знание –

Первый шаг в царство Молчания.

* * *

— Пит чертыхнулся, вытащил из-под бока консервную банку, за ней вторую, третью,— хотел запихнуть их куда-нибудь в сторону,— затем понял, что их здесь целая свалка, всё не очистить — подался ногами вперёд, дальше — и тут же на его место, обдирая сапогами глину со стен, в распоре — руки и ноги в противоположные стены хода, чтоб не черпать животом грязь — протиснулся Сталкер.

— Ага. Свалка. Матрасники хреновы,— изрёк он и плюхнулся в лужу.

— Давай сюда, чего вы там копаетесь? — позвал из темноты Сашка.

— Устроили лагерь над самой дырой, а я ещё удивлялся, куда они мусор дели,— продолжал ругаться Сталкер,— не нашли лучшего применения дыре, чем выгребная яма...

— Зато наверху чисто,— философски заметил Сашка.

— ...!

Пит отодвинулся, уступая место Сталкеру.

— И ты полагаешь, что эта дырка никому не известна?..

: На низком своде виднелся реденький занавес сталактитов; тоненькие, полупрозрачные, будто восковые, многие были обломаны у самого основания — лишь капельки воды висели под их обезглавленными пеньками. Ослепительно белый луч пробежал по своду, перескочил на трещиноватую стену, споткнулся о нацарапанные имена и вернулся к обломанным натёкам.

— “Маша + Вася = экологическая катастрофа”,— глубокомысленно заметил Сталкер, с щелчком выключив свет. Жёлтые пятнышки системы Пита и фонарика Сашки, казалось, ничего не освещали — после такого прожектора.

— Ты уж как-нибудь... Не выключал бы его, что-ли? — попросил Сашка,— а то не видно ни фига... после.

— Сам же сказал, что банки не бездонные,— резонно заметил Сталкер,— вот и терпи. Христос терпел — и нам велел...

— Знаешь ведь, за что Христа распяли.

— Так я в твои изнеженные органы и не свечу. По опыту знаю: хая не оберёшься... Лучше б сделал себе нормальный свет — и не страдал. Настрадамус ты наш фоточувствительный... Дома, небось, за компьютером своим при красном свете работаешь, да?

— Нормальной считается лампочка на три-с-половиной вольта, 0,26 ампера тока. А не твоё двухамперное уёгище.

— Хотелось бы разок увидеть эту самую “Машу+Васю”, так сказать, живьём,— сказал Пит, пытаясь перевести разговор на другую тему.

— А чего хотеть-то? Руки и ноги, как у тебя; спинно-мозго-трахтная жидкость в наличии — и по рабочим дням прямохождение...

— Интересно, они сначала дырку загадили, а потом сталактиты побили — или наоборот?

— О-о, проблема генезиса дерьма до сих пор волнует лучшие из оставшихся в живых умы человечества. В самом деле, что перДичнее: глупая курица или тухлое яйцо? навоз или червь, люмпен или коммунизм?..

— Сталкер! — воскликнул Сашка.

— Я умолкаю, о Великий Хам,— да! — однако позволю себе заметить Вам перед напрасно ожидающей меня карой за мою премного-и-великопрекрасносветлословность, ввиду явно ожидающего нас раскаяния и самосожаления, полных напрасных терзаний Духа и — особенно, да! — Тел... э-э... в тщетной потуге встретить здесь прекрасное...

— С точки зрения банальной эрудиции каждого критически мыслящего индивидуума схоластические сталкеровские софизмы, полные разнокалиберных нечистот родной речи и гадостей, по сути своей сформулированные не правильно, а по форме и зело борзо неверно, есть бредни; посему мы не будем о них говорить. А займёмся лучше делом.

— Ты уверен, что слова “лучше” и “дело” употребил в их сакральном контексте?..

— Сашка, не отвечая, повернулся на бок и посветил в дальний угол грота. Потолок там понижался и, казалось, уходил в грязекаменную смесь, заполнявшую грот.

— Ну? — нетерпеливо спросил сзади Сталкер, врубая свою систему.

: Вместо ответа Сашка указующим жестом протянул руку вперёд — там на стене у самого дна грота отчётливо виднелись следы кайла и бура.

— Копать, что-ли?.. Совсем с ума сошёл, “значить”,— Сталкер явно для Пита покрутил у выключателя системы пальцем.

— Ну да, а что? В первый раз, что-ли?..

— К сожалению, нет. Оттого и причитаю, пока не поздно. Там, может, двадцать метров этих гавнищ — а может, все двести. Или пятьсот: до самого последнего грота, да. Как в подольской Лубянке — в жизни не видел столь подлого замыва. Чтоб все полтора километра обещанной Системы — ровненький такой, от самого входа и до последнего откопанного тупика, просвет: в пять сантиметров высоты, не больше. А остальное “сделай сам”, то есть — выкопай по вкусу... Или по росту, да. В связи с чем рост Пищера представляется мне…

— Не сто пятьдесят и не двадцать,— отрезал Сашка,— на полчаса работы.

— В прошлый подвиг ты пел ту же арию,— Сталкер повернулся к Питу,— а пахали, как дождевые кроты, четыре выхода подряд: пока в полный монолит не упёрлись. Да. До сих пор совесть болит, что ввязался, не подумав. А не нажрался, как свинья на радостях — сразу. Всё равно ж этим закончилось...

— Саш, а Саш,— позвал Пит,— а откуда ты знаешь, что там Система?

: Сталкер с шумом протиснулся сзади Сашки и начал ковыряться в камнях, забивших щель.

Сашка пожал плечами.

— Ну, следы буров на стенах ты видишь; это значит — дальше разработанная каменоломня, а не естественная пещера. Опять же, явный точильный ров перед входом...

— Я в нём ноги чуть не поломал, в крапивных буреломах,— вставил Сталкер.

— Холм щебня внизу против входа с ямами для отжига извести: отвал,— продолжил Сашка,— прикинь объём разработки, если отвал не больше половины добытого камня... Что ещё? Цел-ли проход дальше? Судя по слою грязи, замыт давно — а значит, официальные о нём не знают и их взрывные веяния данную каменоломню обошли. К вящей славе Божьей, так сказать,— ну и нашей, коль вскроем.

— У-ааа!.. — раздался из щели вой Сталкера.

— Сашка развернулся и ужом втиснулся в щель меж Сталкером и стеной грота. Из щели послышалось бубнение голосов, но разобрать слов Пит не смог. Только две пары ног — окантованные металлом вибрамы Сашки и кирзачи Сталкера, облепленные грязью, вытанцовывали перед его лицом какой-то дикий танец. Он подался ближе, чтоб быть готовым по первому звуку, слову или движению прийти на помощь — и замер, стараясь не пропустить этого ‘мовемента’.

— Будь снова проклят тот день, когда я одел комбез и взял в руки кусок обёрнутого плекса!.. — Сталкер винтообразным движением вынырнул из щели, едва не раздавив близко подобравшегося Пита.

— Чего там? — спросил Пит, прижимаясь к стене.

Сталкер повернулся, фыркнул, как лошадь, сделал торжественное лицо, сказал «камень» — затем поднял указательный палец вверх, выдержал паузу, опустил палец вниз и добавил «ШЛЁП!!!»

: Лицо Сталкера было всё заляпано грязью.

— Куда? — перепугался Пит.

— Мимо,— не без гордости ответил Сталкер,— то есть на систему. И малость в лужу...

— Сталкер провёл по лицу рукавом комбеза, распределив грязь более равномерно.

Из щели донеслось несколько энергичных выражений.

— Чего он? — заволновался Пит.

— Там ему ломик нужен. А то он камень сдвинуть не может. То есть мы его в некотором роде сдвинули, но не совсем туда. То есть он сам туда спихнулся — куда не нужно было. Да. Так что ты ему теперь помоги, а я вылезу и харю в порядок с системой приведу. А то она немного накрылась — полностью и окончательно, “значить”. Однако же — не целиком, да. А посему “будем это место удалять”...

— И он, извиваясь змеёй, вклинился во входной шкуродёр.

* * *

..: Без него сразу стало как-то холодно и тихо. Она зябко повела плечами. Вообще-то здесь здорово, но... Не разогреть-ли примус? Нет,— уж пусть сам управляется с этой железкой: ещё взорвётся...

Она пододвинула к себе магнитофон, перевернула кассету, укуталась потеплее в спальник и включила звук. Не громко, а так, чуть-чуть. Слишком тихо было одной. «Интересно, насколько здесь слышен звук? За поворотом, наверное, да. А дальше?.. Ему будет приятно возвращаться — и услышать...»

— Сигарета кончилась. Она подумала, не закурить-ли ещё. Посмотрела на пламя свечи,—

: Музыка была совсем тихо, едва-едва, и маленькое жёлтое пламя вздрагивало, будто живое, прислушиваясь к звуку. Танцующий язычок огня вытянулся ниткой,— покраснел, напрягся, словно приподнимаясь на цыпочках,— расщепился на два, четыре, восемь огоньков-ленточек —

— и закружился в плавном туманном хороводе:

: удаляясь-и-удаляясь...

* * *

: Глыба стояла насмерть. Уже за ней ясно ощущалась пустота, уже вокруг были убраны все мелкие камни — но сдвинуть, пропихнуть её вперёд или в сторону никак не удавалось. Тогда Пит и Сашка выбрались обратно в грот, отпили по глотку из взятой с собой фляжки и уселись отдыхать.

— Сталкер пропадал на поверхности; Сашка курил, полуприкрыв глаза и пускал дым тоненькими колечками, пытаясь нацепить их на пеньки обломанных сталактитов. Пит морщил лоб, изобретая способ, пригодный, чтоб сдвинуть упрямую глыбу. Сашка вдруг бросил курить, сунул бычок в грязь под камень, вздохнул и сказал:

— Ладно, может и сдвинем. Полезли: попробуем ногами.

— Как? — удивился Пит,— там ведь не во что упереться!

: Упереться в щели действительно было не во что, и десятью минутами раньше они уже отказались от этого плана.

— Я упрусь ногами в камень, а ты своими мне в плечи,— сказал Сашка,— тогда ты сможешь оттолкнуться от этой плиты,— он показал на здоровенный блок известняка, выступающий из грязи у самого входа. Пит смерил глазами расстояние и согласился. Сашка снова полез в щель.

Разместившись в ней поудобнее, будто пробуя свои силы, он полусогнутыми ногами упёрся в глыбу. Камень качнулся, спина заскользила по мокрой грязи. В плечи ему упёрся Пит; это оказалось больнее, чем он предполагал — зато проклятая глыба начала поддаваться.

— Сашка напрягся, вытягиваясь почти в струну; тут левая нога сорвалась, подвела глина, налипшая на вибрам,— и он едва успел отдёрнуть правую,— глыба, чиркнув боком по стене, ухнула на прежнее место.

Сашка вытер со лба пот. Плечи и поясница болели.

— Пит! — позвал он.

Пит отозвался.

— Давай одновременно. И если можешь, придвинься ближе ко мне. А то я ‘еду’.

: Пит кивнул,— хотя Сашка, конечно, этого не увидел,— и устроился поудобней, упершись ногами в сашкины плечи. У него были свои трудности — плечи Сашки оказались мягче, чем он думал; ноги соскальзывали с них, разъезжаясь в разные стороны...

— Сашка из щели скомандовал «раз, два, взяли...»; Пит сосредоточился, почувствовал, как Сашка плечами давит в его ботинки всё сильнее и сильнее,— подтужился, медленно, с трудом разогнул ноги — и услышал, как что-то там, куда упирался Сашка, поддалось и дрогнуло вперёд, с чавканьем и вздохом – но остановилось, будто на некой грани, потому что оба они уже вытянулись до предела и возможности сдвинуть камень хоть на миллиметр у них не было.

: Пит почувствовал, что сдаёт. Казалось, секунда — ноги не выдержат, и всё насмарку, опять начинать сначала — если, конечно, останутся силы... Тут свет в проходе, ведущем на поверхность, заслонила тень,— Пит понял, что это возвращается Сталкер; подумал, что если его не предупредить, он свалится ему сейчас прямо на голову,— но сил крикнуть не было, или он просто не успел, потому что в этот момент Сталкер, поскользнувшись на склоне и загребая по пути грязь с камнями, с проклятиями обрушился на него сверху:

: Пит ойкнул, дёрнулся ногами вперёд — успеть убрать хоть голову из-под грязного зада и сапог Сталкера! — его рывок болью удара передался Сашке прямо в плечи, которые и так ныли на пределе терпения, и вынести эту боль оказалось просто невозможно — Сашка рванулся, ничего не соображая от боли, вперёд —

— и провалился вслед за грузно чавкнувшим камнем в открывшуюся дыру: вперёд-и-вниз,— туда, куда они перед тем безуспешно пытались пробиться.

..: Сразу стало легко и покойно. Ноги повисли в пустоте — там явно был объём, очень большой объём, который чувствовался, ощущался — то-ли по движению воздуха, то-ли пресловутым “шестым чувством”, что так звало и тянуло его сюда — тянуло через месяцы городской засасывающей работы и осточертевший экран компьютера, с прошлого выхода, когда, шляясь по берегу в свободном поиске, они обнаружили скрытые зарослями отвалы и явный точильный ров, и как бы вход — навороченную барсуком гору земли под скальным выступом, но ведь известно, что барсуки в этих краях живут в каменоломнях — к чему копать нору, когда есть готовые километры подземных ходов? — и хоть нора выглядела старой, брошенной — интуиция...

В лицо явно дул лёгкий сквознячок, которого раньше не было,— ещё один признак, даже не признак — прямое указание,— и Сашка с удовольствием поболтал ногами, нигде не касающимися ни камней, ни стен — будто пробуя светлое и радостное ощущение, что каждый раз охватывало его при прикосновении к чему-то новому, желанному и неведомому,—

: Можно было даже не думать о ноющих плечах и пояснице. И мокрой спине —

Он посветил в дыру — и спрыгнул, точнее, соскользнул на спине вперёд по наклонной осыпи рыжей глины. Камень, преграждавший им дорогу, увяз в ней на половине склона и Сашка катнул его вниз — ладно уж, пусть первым докатится, коснётся Дна Древней Неведомой Каменоломни... Спустившись вслед за камнем, Сашка будто по щеке потрепал его по жёлтому ломаному боку, затем показал “нос” — и посветил своим садящимся фонарём вдаль по проходу, слева и справа огороженному изумительно ровной бутовой кладкой,—

— тут ослепительный прожектор сталкеровской системы полыхнул над его головой белым пламенем, и Сталкер с Питом одновременно протиснулись в дыру над вершиной конуса.

— Ага,— торжествующе заметил Сталкер,— салаги: что бы вы тут без меня?..

* * *

– Вдохновенный трал Сталкера на неких подземных посиделках,

случайно зафиксированный магнитной лентой:

– Тут Егоров, конечно, вам о Ржеве и Старице уж с три короба натрендил — не спорю, есть в нашей провинции некий подкупающий идиотизмом шарм… Ну да ведь на каждый шарм и очарования, как говорится, выше крыши хватает – да. Так вот, чтоб глубинка мёдом не казалась – пару эпизодов поведаю. После которых сами решайте, стоит-ли извозом провинциальным в трезвом виде баловаться. А потом уж к пятнадцатимаечникам нашим перейду, как обещал: органично до боли, “значить”. Да.

Ну, про то, что из Ржева этого поганого вообще уехать невозможно – в сторону Москвы, я имею в виду – и говорить нечего. Да. Был, “значить” опыт,– где там этот хрен златоустный шхерится?.. Но вот пара обещанных приколов: прикол первый. Едем под Новый год – слава богу, тридцатого ещё. Чтоб Новый год этот в Старице встретить: поскольку в аккурат за две недели до того нам родной домодедовский горком “со товарыщы” из одной известной конторы – не будем поминать её имя всуе, да – Ильи аммонитом запечатал. Надёжно, как бутылку самого марочного в мире шампанского. Но не в городе ж такой праздник встречать — единственный, кстати, из прочих праздников, что отмечать стоит, и абсурдный до жути при том: какой “новый год”, чего? От балды обозначенный, да. Ни с астрономией, ни с так называемыми “култур-мультурными традициями членовечества” общего ничего не имеющий – в принципе, да, а потому славный. Не пить в такой абсурдный день, по-моему, просто невозможно. Потому и едем: хоть в Старицу, хоть… Через Ржев, поскольку данный вариант с подачи гада Егорова нам предпочтительней тверского безумия показался: явно по дури и от недомыслия, да. Давка в вагоне поезда – много выше средней. То есть билетов они верняком продали как в пять-шесть вагонов — на каждое место. Представили? И мы ещё не первыми в него влезли, пока Егорова ждали, потому как он ведь просто не умеет не опаздывать. По моей сообразительности только и остались живы, бо скомандовал я всем: в тыловой тамбур! Срочно!!! – и мы оккупировали его, пока до давящихся в вагоне мещан все преимущества нашей позиции не дошли. Восемь человек плюс столько же шмотников соответствующего новогоднего объёма. Но в вагоне на порядок теснее было, да. Перемкнули ключами входы-выходы,– слава богу, набор железнодорожных отмычек у меня всегда с собой,– и начали посылать ломящихся в нашу обитель на следующие после Ржева станции.

Подряд описывать не буду – процесс, в общем, понятный. Но монотонный. Посылаем, посылаем… Наконец некий хрен через дверное стекло на языке глухонемых объясняется, что ему нужно открыть обязательно, потому как он начальник-таки этого поезда, а в поезде Большая Беда. И билеты он у нас проверять не думает. На хрена мы их только брали, я тебя, гад Егоров, спрашиваю, а?.. Быстро налей. За свою тогдашнюю вину, да. Вот так…

: Открыли. Делится бедой – в половине вагонов, оказывается, отопление гавкнулось: состав не тот подсунули, вместо нормального – списанный, да теперь уж поздно. Нужно людей спасать. То есть пропустить их через наш тамбур из случившихся рефрижераторов в более-менее действующие. Как душегубки.

– Ладно: разжались к дверям-выходам, коридор, стало быть создали-открыли — и лавина хлынула… Совершенно-безумно-замороженных граждан. И гражданок с детьми-без-пяти-минут-инвалидами. Да.

… Пронесся этот “девятый кал” через наш тамбур – я и думаю: чем в принципе отличается не отапливаемый набитый нами, как сельдями бочка, тамбур – от не отапливаемого так же вагона?.. А ничем, думаю, не отличается. Кроме объёма. В смысле – просторности, да. Ну и скомандовал снова: по коням! – и по следу толпы, в освобождённое ею пространство.

: Влетаем. Простор, факт, есть. В первом же захваченном вагоне лишь пяток безнадёжно нетрезвых сограждан – свой Новый год, стало быть, уже встретивших. В следующем – и того меньше. Даже проводники куда-то попрятались. «Ну,– думаю,– живём!..»

И компания некая: пара интеллигентных с виду хмырей средней алкогольной вменяемости, на столике меж ними свеча и сбоку “посвящение Леннону” автографовское из однокассетника типа “электроника-302” наяривает. «Стойте! – кричат нам,– дальше хода нет!..» А я и сам чувствую: здесь врастаем. Но Егорову ведь всё на своей дурной жопе испытать-заценить нужно… Рванул на полной скорости вперёд – со шмотником за спиной неприподъёмным,– но уже через пару секунд вновь нарисовался: бледнее раз в десять, чем до того от холода было.

– Представляете, братцы,– говорит, слегка заикаясь,– там дальше пола вообще нет…

– Мы же вас предупреждали,– отзываются мужики.

: Не поверил поначалу, каюсь. Пошёл глянуть. И вправду: вместо пола за соседним купе под ногами серой такой полосой-ленточкой гравий со снегом проносятся. И поток заморозки в морду..

: М-да…

Делать нечего – расположились в соседнем с интеллигентной компанией купе. Дам наших укутали всем, чем можно было,– достали спальнички, не привыкать,– я полез Натку на верхнюю полку устраивать. Гляжу – а там даже подушечка неучтённая такая лежит, в ослепительно белой наволочке — так в потёмках показалось мне, бо света в вагоне естественно ни люмена не было, кроме наших коногонов. «Вот это да!» – успел удивиться. И хлопаю её руками, дабы культурненько взбить. И она разлетается во все стороны снежным сугробчиком. Так как таковым и являлась, да.

– Ну да ладно, устроили дам на ночь, а сами взяли бухло и некоторую закусь – пошли знакомиться с соседями. Первая фляга просто пулей у виска пролетела, вторая некоторый сугрев обозначила. Познакомились, классно протрендили всю ночь,– жаль только, Коровин вначале от холода руками по струнам не попадал, а потом от сугрева. Но всё ж волшебно-классно доехали. Только, я вам скажу, хоть эта предновогодняя поездка мне и на всю жизнь своей невообразимой экзотической сказочностью запомнилась – второй раз меня через Ржев в Старицу ни одна в мире скотина ехать не заставит.

: Да. Это “мовемент первый” был.

А “мовемент второй” поджидал нас во Ржеве. Щас жахнем по одной – и дальше продолжим.

– Так вот. Прибыли во Ржев, обстряхнули с себя сосульки — и стали ждать почтово-пассажирского, который по расписанию вот-вот должен подойти и повезти нас дальше: в Старицу. Ждали, естественно, в тёплом вокзале. Млея от такого невероятного тепла и кайфа после пережитого рефрижераторного анабиоза... И тут слышим – объявляют: «почтово-пассажирский поезд номер 647 прибывает на первый путь к первой платформе»,– я, естественно, пытаюсь объяснить Егорову с Пищером, что после пережитой заморозки нам нет никакого резона покидать уютный и тёплый вокзал – пока двери нашего вагона не распахнутся ровненько перед выходом из вокзала на перрон. Но куда там! Эти гады хватают шмотники и выкипают на улицу. На мороз, прямо в объятия предновогодней метели. Будто из окошка зала не видно, что никаким поездом там пока и не пахнет. А снегопад, напротив того, весьма значительный. С соответствующими порывами просто-таки шквального ветра. Да.

: Обливаясь мысленными слезами, влекусь за ними. Выходим на перрон – кстати, единственный, так что непонятно, на фига объявлять его номер, как и номер пути. Другого-то всё равно нет, и это зримо видно.

: Ждём объявленного поезда и дрожим от холода. На совершенно-ледяном ветру. Под порывами снега со всех сторон, да. Объявляют снова: «почтово-пассажирский на Калинин подаётся на первый путь». Всматриваюсь в даль, откуда он предположительно подаётся,– затем в противоположную, но с тем же успехом: ни хера ниоткуда на этот единственный во Ржеве перрон не подаётся.

: Снова ждём. Ровно по расписанию новое объявление: «почтово-пассажирский поезд № 647 “Ржев – Калинин” прибыл на первую платформу первый путь».

— Всё, думаю,– крыша едет, дом стоит. Только ещё вопрос, у кого: у нас всех, или у диспетчера. Новый год, судя по всему, уже встретившего — и проводившего. С блеском, да.

На всякий случай Пищер внимательным взглядом осматривает снежные сугробы впереди – нет-ли там каких других скрытых путей или платформ; затем обращается с очевидным вопросам к ошарашенным не меньше нашего аборигенам. Аборигены на понятном языке объясняют, что никаких иных путей и платформ на этом вокзале сроду не было.

Тогда Егоров подходит к краю перрона и осторожно пробует воздух перед ним – вначале ногой, затем руками: вдруг поезд невидимый?..

Нам объявляют, что нумерация вагонов с головы поезда и что провожающих от греха просят убраться подальше.

: Просто умираем в растерянности.

— Затем объявляют, что поезд на Калинин отходит от первой платформы с первого пути. Тут не выдерживают прочие пассажиры,– кстати то, что мы не одни падаем жертвами этого невидимого состава преступления, позволяет надеяться, что с крышами у нас всё в порядке.

: Выслушиваем объяву, что поезд на Калинин отправляется. Откуда – непонятно, но явно без нас и без прочих, купивших по дури билеты, пассажиров. Самые нервные из которых отправляются громить диспетчерскую. В результате чего через некоторое время слышим растерянное: «ой, извините… А что, так и не пришёл?..»

: Из матюгальников над головами.

Я излагаю Егорову и Пищеру всё, что думаю о преждевременном покидании тёплого здания вокзала – как и вообще о целесообразности дальнейшего достижения Старицы через это вольноприкольное место.

— Наконец: появляется-приползает. Двери не открывая,– возможно, из страха пассажирской расправы. Но ключи у меня с собой,– проникаем внутрь, впускаем пассажиров с детьми и инвалидов — и созерцаем бригаду проводников: просто никаких уже… Высказываю сомнение, что с таким ‘экипажем машины боевой’ данный состав сможет до Нового года добраться до Старицы. Не заблудившись меж рельсов и не сгинув где-нибудь по дороге. «А куда он из колеи денется?..» – парирует Пищер. «Из колеи, может, и никуда – но что, если не остановится в Старице?» – парирую я.

: Ладно. Позади Москва, впереди Новый год,– так что отступать некуда. Располагаемся в практически пустом и относительно тёплом ( после пережитого рефрижератора и перронной метели ) вагоне; расчехляем бухло и закуски. Делаем завтрак. После второй выходим покурить в тамбур – и тут нас ожидало такое открытие… Вот, гад Егоров не даст соврать – да и Коровин с Пищером тож: “истинную правду вещаю, миссис Хадсон!”

– Так. У всех нолито?.. Ну, стало быть, жахнем. Потому что я сейчас такое скажу — трезвому не-понять-не-представить, что такое может быть на самом деле. А ведь было – сдохнуть мне на месте. Коль вру!..

Так вот. В углу тамбура – куча какого-то тряпья. Типа мусора. Стоим, курим,– стараясь на кучу эту искру случайную не обронить, ибо я просто жопой чувствую, что после Коцита ледяного нам только соответствующего Круга не хватает: с полным запеканием внутренностей заживо. Бо огнедушителей вокруг – ясен пень, ни штуки. И вдруг из кучи тряпья – голос:

– Мужики, дайте хоть закурить…

– Слабый такой. А надо сказать, что бомжиков по тем годам ещё не сильно много было, да. Зато вовсю митьки питерские во славу входили,– ну да я всегда думал, что что б они о себе ни трендили, ни декларировали — митьком при известной натуге себя любой обозначить может: хлещи себе портвейн в тельнике и телаге,– вот фурагой самарской, конечно, труднее представиться… Да.

: Даём мужику закурить. Но похмелогической помощи не оказываем: сильно баловать ни к чему, потому как потом от него хер отвяжешься.

Мужик закуривает, понемногу приходит в себя. И естественно спрашивает: где, мол, он находится.

— Отвечаем. Мужик не верит. Отвечаем ещё раз: хором.

– Хватит врать,– говорит он,– лучше скажите, далеко отсюда до Владимира?

: М-да. Представили?.. То-то. Коровин быстренько подсчитывает – и сообщает. В километрах и днях пути.

– А какое сегодня число? – интересуется мужик, уразумев наконец, что мы не шутим.

– Тридцать первое декабря одна тысяча девятисот восемьдесят седьмого года,– отвечаем.

: Опять требует, чтоб мы прекратили издеваться.

“Опять – двадцать пять”. Всеми силами растолковываем, что не шутим.

– А когда ты хоть из дому вышел? – интересуется Пит.

– Пятнадцатого,– отвечает мужик.

«Ничего себе,– думаю,– погулял…» Хотя, конечно, за пятнадцать дней даже совсем без сознания можно от Владимира до Ржева добраться. И тут мужик уточняет – такое, что я просто сползаю вдоль тамбурной стены на пол:

– Пятнадцатого мая,– говорит он. И на всякий случай переспрашивает – в последней безумной надежде на наш розыгрыш:

– А что, на улице точно зима?

– Вместо ответа Пит поднимает его с пола и приставляет мордой к дверному стеклу — тому, за котором мелькают занесённые снегом просторы.

Некоторое время мужик стоит у окна молча, затем без сил падает обратно. На пол.

– Ёб твою мать… – слышим мы. И дальше какое-то вздрагивание. Кстати, замечаю: на ногах у мужика – летние резиновые тапочки.

– Я ж только ведро мусорное вынести вышел… – причитает мужик — и тут же без перехода:

– А что, ребята, выпить у вас нет?..

– По-моему, тебе хватит,– зло отчеканивает Пищер.

“По-моему, вам пора освежиться”,– вспоминается мне.

— Так вот, к чему я всё это нёс: не гоняйтесь, ребятушки, за нашим чудесным провинциальным колоритом – по крайней мере, в зимнее время суток, это раз,– а два: будущее не за митьками и даже не за фурагами, да. Будущее этой страны – ПЯТНАДЦАТИМАЕЧНИКИ. Потому как такое фиг подделаешь, и под такое не закосить. Как ни тужься. Или ты пятнадцатимаечник – или нет. Если “да” – бери 15 мая мусорное ведро и смело выходи из дома в тренировочных штанах и шлёпках. И встречай Новый год во Ржеве. Ежели нет – сиди дома и не тренди. КОНЕЦ СВЯЗИ.

* * *

... Он присел на корточки. Бело-голубая роза — не роза, странный вечный фантастический цветок! — вспыхнула на полу прямо перед ногами. «Надо же, чуть не наступил»,— изумлённо подумал он.

— И вдруг представил, что было бы, не посмотри он под ноги...

: Это было ужасно. «Такая красота...»

— Он поднял камушек с распустившимся на нём цветком кристалликов и поискал глазами полочку на стене, куда его пристроить, чтобы не наступил кто случайно, и чтоб всем было видно: вот она, красота какая... И замер — на стене не было полок; не было полочек, каверн, уступов и щелей, свободных от кристаллов: синие, голубенькие, жёлтые, зеленоватые с фиолетовым оттенком, с искорками отражений, звёздной россыпью напылённые на матовые и острые грани; огромные ромбические пуговицы — красно-рыжие от охры и совсем крохотные лимонные шероховатые иголочки,— узорчатые концентрические слои на сколах натёков...

: Годовые кольца Вселенной. Плутония. Космос,—

— Бархатный изумрудный полумрак. Фантастическое диво,—

«Надо будет обязательно показать ей. И угораздило же меня забраться сюда — в цивиле, даже без комбеза… И в такой интимный момент, как гуляние по нужде...»

— Он нагнулся, разглядывая пол. “Ф-р-рр...” — чуть-ли не над самым ухом пролетела летучая мышь. «Как они ничего не задевают? В абсолютной тьме...»

: Традиционное объяснение — ультразвуковой локатор — просто не укладывалось в сознании. Не совмещалось со всей этой магической красотой... Он закрыл глаза. Пред глазами лил дождь — и проходил, проходил шарманщик... Удар грома. Пол под ногами был буквально устлан обломками кристалликов, натёков, жеодов...

: Здесь никто не ходил — почему? — и они накапливались веками...

... Обломки плит беспорядочно громоздились друг на друга и идти приходилось осторожно, чтобы не поскользнуться, не подвернуть ногу или не наступить на какой-нибудь чудесный кристаллический цветок или обломок сталактита,—

: Он присел на корточки и медленно двинулся вперёд, убирая с дороги красивые обломки, расставляя их на возвышавшихся камнях и подолгу любуясь каждой композицией, выложенной почти мистическими узорами.

Время потеряло течение своё —

* * *

– из Гены Коровина:

... прикоснусь губами

к каменной ладошке

стрелочкой-часами

на моей дорожке

сталактита пальчик

катится клубочком

электронный зайчик

золотою точкой

обернётся Время и

на моём пути

сеет в землю семечки-

слёзы сталактит.

* * *

— Сашка смотрел на дивный, будто укатанный катком глиняный пол, и вертел в руках рулетку; Сталкер иронично поглядывал на Пита.

: Пит вздохнул и протянул руку к правому ходу. Сталкер открыл было рот, чтобы съязвить — но Пит осторожно произнёс:

— Там, наверное, центр Системы. Пусть будет “на потом”. Лучше сейчас пойти влево, по краю — узнаем размеры...

Сашка кивнул и нагнулся за трансом.

— Тогда иди впереди, Сань. А Пит пусть рисует,— распорядился Сталкер.

Сашка пробормотал “ага”, потрогал рукой пол и посмотрел на Сталкера.

— Между прочим, здесь иногда течёт. Как там наверху?

— Снова льёт: как из лошадиной... Но Ленка поставилась, и даже чего-то варганит на костре — геройская, к моему полному изумлению, баба. Да. ‘Гвозди бы делать из наших подруг...’

— Может, не стоит? — предложил Пит,— может, лучше вынуться?..

: Сашка пожал плечами.

— Течёт — ещё не затопляет. Наверное, дело ограничится грязью и лужами на полу. В крайнем случае, бассейн на входе...

— Вперёд и вниз. А там,— подытожил Сталкер,— отсидимся в каком-нибудь гроте на полочке. Обычное дело, да.

— Уж ты в Мокрой отсиделся,— усмехнулся Сашка — но, предчувствуя расспросы Пита, оборвал себя. — Ладно! Хорош. А то у нас и так на два метра съёмки — полчаса разговоров...

[ ... ]

* * *

... как будто на голову в чёрном колодце нацепили ведро. Стянули по рукам и ногам, избили, сунули в мешок —— и в колодец. А на голову — ведро.

: Спальник весь перекрутился, пока она спала, ногу и левую руку свело, и темнота, такая страшная и холодная тьма вокруг...

— Б-ррр...

— НО ПРИ ЧЁМ ЭТИ ГАДОСТИ: ВЕДРО, КОЛОДЕЦ?..

: Что-то странно шипело, будто с подстоном,— она с трудом высвободила руку, нащупала в кармане спички, зажгла одну; вспышка ударила радужным шаром в глаза, затем пламя опало, съёжилось,— и его как раз хватило, чтоб разглядеть камень-стол, словно выхваченный из бесконечности Вселенной каменный шершавый кораблик, на нём сбоку оплывшее пятно парафина — там, где они ставили свечу; ещё что-то от завтрака, баночку с мусором и невыключенный магнитофон...

: И расплывшееся парафиновое пятно.

— И невыключенный магнитофон,—

: Кассета тихонько повизгивала,— плёнка...

— СКОЛЬКО ЖЕ ОНА СПАЛА???

Спичка догорела — и схлопнулась вокруг могильная чернота камня. Грудную клетку захватило, сжало,– словно там внутри дёрнулся человечек на ниточке,— и откуда-то обрушился, ворвался, ударил внутрь ком льда —

: Она открыла рот.

— Одна за другой вспыхнули три спички; она выскочила из спальника, нащупала — там, она знала, Лёшка вчера задул, чтоб не коптил зря, кусочек оргстекла,— зажгла его, бросила мешавшиеся в руке спички на стол, выключила магнитофон —— визг смолк; втиснулась в сырой и холодный комбез, схватила плекс и бросилась в тот проход:

— БОЖЕ, ЧТО Т А М МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ???

* * *

– из ранних стихов Гены Коровина:

Здесь нет ни домов, ни проспектов,

Здесь нет фонарей вдоль дорог –

Ребята, бродяги, поэты,

Покинем родимый порог!

Нас город цепями обвешал,

Работой, кино приковал –

Мои дорогие повесы,

Расчистим душевный завал!

И взяв рюкзаки и гитары,

Рискуя не встретить уют –

Уйдём же в подземные залы,

Чтоб душу очистить от пут!

Здесь дружбу познаем и братство

И таинство собственных сил,

Но чтобы до дружбы добраться –

Уйдём из уютных могил!

И вот в разукрашенных касках,

Оставив дома за спиной –

Уходим в подземную сказку,

В подземную быль, как домой:

Где тяжёлый свод над головой

Угрожает наломать дрова –

И под этим сводом не впервой

Слушать нам разумные слова

О том, что там — у выхода – светлей,

О том, что лес за речкой голубой...

Но нам дороже общества людей

Вот эти сотни тысяч тонн над головой!!!

* * *

— Триста тридцать или сто пятьдесят? — переспросил Сашка.

— Сто пятьдесят,— бодро отозвался Сталкер,— сто пятьдесят, да. А может, и триста тридцать... Нет, точно: сто пятьдесят...

— Пит, у тебя что записано?

— Сто пятьдесят — девять,— ответил Пит, перевернув листок,— а до этого: триста — пятнадцать, триста три — пять-и-пять, триста девять — восемь-и-четыре; затем мы свернули, и у нас пошло: девяносто — пятнадцать, девяносто пять — шесть-и-семь, бульник там характерный был посреди прохода; девяносто — восемь-и-одна, шестьдесят семь — тринадцать-и-пять...

— Та-ак,— угрожающе произнёс Сашка,— иметь тебя, Сталкер, некому. По-твоему, мы два раза подряд свернули направо?..

— А что, я виноват, что у тебя компас геологический, а у меня нормальный?

— Нормальным компасом, Сталкер, твоё... гм... сокровище ещё никто не называл. Убогим — это было...

— Знаешь что? — возмутился Сталкер,— сам тогда бери ‘азимуд’ своим распрекрасным... а я лучше метры считать буду. А ещё лучше будет, если компАс отдать Питу — его, в конце концов, три года этой фигне ‘облучали’. Да.

— Никто не виноват, Сталкер, что ты с горным компасом работать не научился. А ‘дуристом’ твоим много не наснимаешь.

— Это точно,— согласился Пит,— но всё равно это не настоящая съёмка. По-настоящему если работать, то знаете, сколько всего нужно?

— Во вход не влезет. Догадываюсь — вам, топографам, только ‘вволю дай’,— пробурчал Сталкер. — Кстати, кто-нибудь из присутствующих здесь умников может объяснить мне, бестолковому, в чём разница меж геодезистом и топографом?.. А??? И чем отличается картография от топографии?

: Пит, привыкший к сталкеровским приколам, только хмыкнул — объясняй, не объясняй... на следующем выходе будет тоже самое. Как однажды Сталкер довёл Сашку до белого каления, ‘приколовшись’ к какой-то фразе в Библии,—

— а наутро и сам вспомнить не смог, из-за чего спор затеял.

— Сами не знаете, да! — гордо заключил Сталкер,— а выпендриваетесь...

Сашка молча отдал Сталкеру рулетку и поменялся с ним местами, отметив точку, где окончили предидущее измерение, лункой в глиняном полу. Пит исправил в пикетажном журнале “150” на “330” — специальным топографическим шрифтом, по которому все чётные цифры уходили вверх от строки, а нечётные вниз — и посмотрел дальше в проход, прикидывая, где будет следующий пикет.

: Пол штрека по-прежнему был неестественно-ровный — мягкий и чистый, будто кто-то неведомый заботливо отутюжил его катком, уничтожив малейшие следы всех, кто мог здесь побывать до их прихода. «Какая чистая Система»,— подумал Пит.

— Семнадцать рублей сорок копеек,— изрёк Сталкер, перейдя на новую точку. — Цены растут, а нравственность падает... Да.

— И погасил налобник.

: В штреке сразу пала тьма.

— Триста тридцать пять... Триста тридцать семь,—отозвался Сашка, вглядываясь в жёлтом полусвете фонарика в лимб компаса.

— Пит записал цифры. Посмотрев на неровные сводчатые стены, потолок, торчащие из глиняного пола у правой стены глыбы, он полувопросительно сказал:

— Тут, пожалуй, полтора на полтора будет — а, Сань?

— Ага,— не отрывая взгляда от компаса, ответил Сашка,— полтора на полтора. В высоту и в ширину.

— В ширину и в высоту,— буркнул из темноты Сталкер.

— В ВЫСОТУ И В ШИРИНУ!!! — прорычал Сашка, направляя луч фонарика в глаза Сталкеру,— высота при измерении указывается ПЕРВОЙ!

— Если я сейчас также посвечу тебе... — начал Сталкер, но махнул рукой.

: Пит зарисовал силуэт хода, поставил рядом номер пикета и дробью записал размеры сечения — в числителе высоту, в знаменателе ширину,— на всякий случай продублировав аналогичную запись в журнале. Чем больше таких перекрёстных записей, тем легче потом камералить, знал он. Как и то, что камералить неизбежно придётся ему —

«И чего они? — устало подумал он,— каждые пять минут — как дети...» Но говорить ничего не стал: толку?.. Хоть он дорогой вымок не меньше, и спал не больше,— что действительно изматывало при поездках в Старицу через Тверь, так это ночная дорога, в которой полночи тусуешься на холоде перед закрытыми дверями тверского автовокзала, а перед тем давишься в переполненной последней электричке,—

: только и можно поспать, что полтора часа в “икарусе” — при условии, что удалось взять билеты на сидячие места, а не на “подсадку”, и контра не испортила настроения поборами за шмотники,—

— но если потом маршировать десять километров по вязкой просёлочной грязи, как выпало им в этот раз,— под хлещущим дождём... Какое тут “настроение”?

А ещё Сашка, копытами землю роя, сразу же бросился ко входу — даже лагерь толком не поставив,— спихнул всё на Ленку,— «мол, успеется — не для того ехали, чтоб на пузе валяться...» Хотя Сталкер ему ясно сказал: пока толком не поест и не выспится, толку от него не будет — себе дороже эксплуатировать его в таком ‘sos-стоянии’... «Под землёй поешь»,— ответил Сашка на все его причитания. И погнал к возможному входу. Который, правда, открылся довольно быстро — «кажется, даже к сашкиному удивлению»,— подумал Пит. И Система оказалась воистину нехоженой и неизвестной никому,—

— а значит, всё не так плохо. Теперь бы перекусить,— хоть бутербродик: вон, как Сталкер на транс с едой поглядывает... Да и на фляжечку портвешковую,— кстати, за Отрытие так и не приняли до сих пор ни грамма. Непонятно, как это Сталкер удерживается от характерных предложений по данному поводу...

— Давайте, на следующем перекрёстке сделаем привал на завтрак,— предложил Пит.

— И ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРИМЕМ ЗА ОТРЫТИЕ — А ТО Я УЖ НЕ ЗНАЮ, ИЗ КАКИХ ПОСЛЕДНИХ СИЛ СДЕРЖИВАЮСЬ,— поддержал Сталкер,— иначе съёмка всё равно не получится, факт. Как говорит весь мой печальный жизненный опыт... Только я категорически против привала: в смысле опускания свода, да.

— Ладно,— неожиданно легко согласился Сашка,— как только выйдем в подходящее место. А пока — вперёд.

— К победе ‘кому-нести-чего-куда’,— Сталкер включил свет и двинулся дальше, осторожно выпуская из руки ленту рулетки, другой конец которой держал Сашка,— десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать... и ещё тридцать пять до поворота. Тринадцать рублей тридцать пять копеек, да! — радостно завершил он разглядывание цифр — словно специально едва прокарябанных на тёмной от старости ржавой металлической ленте.

— Триста-и-ноль-десятых — ровно,— голосом телефонной барышни отозвался Сашка. — На левой стене симпатичные друзы; зарисуй, Пит... На отметке девять и пять десятых метра от последнего пикета, восемьдесят сантиметров от пола. И ещё одна — в пятнадцати сантиметрах...

— Да тут целая трещина с натёками, смотрите! — воскликнул идущий впереди Сталкер. — И зал... Санта Маруся, какой зал...

* * *

«Как глупо всё получилось»,— подумал он. Затем нервно рассмеялся: заблудиться в трёх шагах от грота... Два поворота — и всё. Смешно. Дёрнул же его чёрт полезть в щель за сортирным тупиком!.. А теперь Любка там одна с ума сходит... Мало было: ещё поворот, ещё... Эх, чёрт!..

— Он сплюнул. Глупее не придумать: и надо же, чтоб это случилось именно с ним! Теперь вот в двадцати метрах от выхода и фонарь раскокал... в кого он только такой невезучий???

... а вообще: при чём здесь он? Разве он придумал этот дурацкий фонарик? Ну что им стоит — продавать плекс?.. Эх, будь трижды неладны изобретатели этого хренового “Ленинграда”!..

: От волнения не хватало слов. «Кретин жизнерадостный...»

: Он снова вздохнул, потом рассмеялся. Хотя смеяться было особенно не над чем. Любка там одна с ума от страха сойдёт — это точно.

«А мне придётся тащиться в деревню — ‘стрелять’ у кого-нибудь свет. Если дадут, конечно. Хотя — разве могут не дать???»

— Ругая себя последними словами, он медленно, наощупь находя дорогу, направился в сторону выхода. Изредка он зажигал спички: их осталось в коробке ровно десять штук, и он несколько раз пальцами пересчитал их, прежде чем тронуться в путь — зажигая каждую очень осторожно, боясь сломать,— ведь это был его последний свет.

: Дойдя до выхода, он даже сэкономил две штуки. Будь коробок полным — он, может, добрался бы и до грота.

– А почему бы и нет?..

* * *

– Комментарий и песня Гены Коровина с кассеты, записанной

на диктофон у костра в Старице в мае 1986 года:

«…ну вот, уговорили. Вообще-то я не люблю комментировать, как Мирзаян – что, откуда, почему… Но это песня не моя, это Толик Атанов в 1980 году написал. Ровно в Новый год, сидя на лестнице. Ты, Сашка, выключи свой магнитофон. И бардобойку убери, не для записи всё это. Лучше “налейте Хлебопёку ещё чаю”. Вот так.

А случилось, что Толика выперли в Новый год из гостей – с бардами это, увы, бывает… Пришёл он часа в четыре домой,– это довольно важно: “час маразма”, самое прикольное время,– сунул руку в карман — ключей нет. Где-то посеял. Сел на лестницу и стал дожидаться родителей. А внизу в подъезде компания фураг свой Новый год праздновала. И здесь я немного расскажу, что такое самарские фураги. Чтоб песенку эту каждый “по полной программе” заценить смог.

Фураги – это не просто разновидность урлы, гопоты иль шпаны. Думаю, это ближе к нации или к малым народам. По крайней мере, этнические признаки независимости от внешнего мира у них выражены полно. Включая внешний вид, нормы поведения и язык. То есть – прононс. Такой растянутый, несколько в нос… Ну и независимый от внешнего мира словарный запас имеется. Достаточно автохтонный. Хотя корни с индоевропейской семьёй в принципе прослеживаются. Я не тяну [ в сторону ], я дело излагаю. Вот, например, по внешнему виду и по лингвистике сразу. Важный атрибут фураги – пинджак. Такой узко-облегающий, ручки за плечами сводящий. Ещё – коры, некая разновидность кроссовок. Шьющихся, как и весь их прикид, лишь в одном самарском ателье. Что характерно, коры – трёхцветные. Брючки тоже специальные: узкие-узкие. Вот вам, например, характерный такой диалог в самарском троллейбусе – сам слышал:

– Ну ты, чу-увак, ты себе в нату-уре ка-акие брю-юки сшил? Внизу ско-око?..

– Де-еся-ять… Туго лезут, но сидя-ат клё-ё-ово…

[ смех, звяканье посуды ] … Но самое важное у фураги – это, собственно, фурага. Или фура. Она же – бабайка. Чуть поменьше грузинского “аэродрома”, но больше нормальной кепки. Снять с головы фураги эту штуку в принципе невозможно. Можно всё снять – но не неё. Мы, когда с альтернативной грушинки в 1981 году возвращались, в поезде просто страшную картину видели: один фурага в нашем вагоне ( он к каким-то родственникам в Москву ехал ) от любопытства высунул голову в окно в коридоре – фураги народ в принципе любопытный – и тут у него ветром бабайку с кочана сдуло. А было это где-то в районе Рузаевки,– то есть ехать нам и ехать оставалось… Так он до самой Москвы от стыда головой наружу и ехал. А в Москве на перроне увидал у кого-то на голове нечто подходящее — сорвал, напялил на себя и заорал, будто припадошный: «режте-бейте, лучше яйца с корнем вырвите – не отда-а-ам!!!” По слухам, они даже на ночь и при купании своих бабаек не снимают. Анекдот такой: выслали в Среднюю Азию за тунеядку пару фураг – идут по пустыне, жарко. “Давай, пинджаки сымем” – предлагает один. “Давай”. Всё равно жарко. “Давай, брюки сымем” – “давай”. Но-таки – Азия, жара… Снимают всё с себя подряд,– остаются через какое-то время в трусах и бабайках. “Ну, давай, что-ли, бабайки сымем?..” – “Ну ты чё-о, как-то неудобняк… Уж лучше – трусы…” [ смех ]

Что характерно, местные хиппи, они же “золотая молодёжь”, с фурагами “на ножах”. Как говорит Витька Черепок, «это извечная борьба славянофилов и западников». И вот на девятое мая 1980 года самарские хиппи устроили самую настоящую демонстрацию < время-то представляете, какое было?.. Совок — и ‘дерьмонстрация’…>,– построились колонной ( такой совковый вариант хиппи, добровольно построившийся колонной ) и с соответствующими лозунгами насчёт свободной любви и вообще свободы к зданию горкома двинули. Да-да, тому самому, против которого над волжским обрывом Чапаев на коне стоит с поднятой вверх шашкой. Его, когда ставили, вначале к Волге лицом повернули – но получалось, что он с обрыва как бы вниз, в воду сигает… И развернули в сторону горкома. Поднятой шашкой ввысь. Сталкер с Егоровым и Пищером, пива жигулёвского насосавшись, как-то влезли после очередной грушинки на этот памятник и стали шашку чапаевскую кирпичом точить… Чем кончилось? Да отпустили потом с хохотом… Потому как по уголовным статьям даже на мелкое хулиганство не тянуло – они ведь памятник не портили, а как бы в порядок приводили, оружие чистили… М-да. Так вот, о демонстрации этой. Ясное дело, колонну хиппи сопровождала цепь плечистых молодых людей “в штацком”. А сзади них бесновалась и исходила матом и слюной целая толпа фураг — потому как хиппи, средь прочих ‘лозгунгов” несли над головами мастерски сделанное соломенное чучело фураги, одетое к тому ж в новенький прикид от местного фуражьего версаче… По полной программе – от бабайки до трёхцветных кор. И на площади перед горкомом они это чучело подожгли. Ну, тут фураги совсем озверели – прорвали цепь плечистых молодых людей в штацком, и началась мочиловка. Довольно кровавая. Которой власти дали развиться до кульминации – к удовольствию сторонне наблюдающих каэспэшников – а затем начали винтить: с двух сторон, двумя ведомствами. МВД забирало своих клиентов, гэбуха своих. Кончилось это, конечно, весьма печально: некий генерал, по слухам, начальник местного военного округа, из окна выбросился – стрельнув в висок перед этим на подоконнике из табельного оружия. Потому как сынишка его эту демонстрацию возглавлял. М-да… Вообще о фурагах можно часами рассказывать – например, о том, что перед входом в штабы местных комсомольских оперотрядов специальные устройства для вытирания ног – не перепрыгнуть, не перешагнуть,– обитые сорванными с фураг бабайками. И комсомольские силы правопорядка – средь которых, кстати, немало официальных куйбышевских каэспэшников – всех пойманных фураг через эти коврики пропускают. Нравится?.. Меня лично сей факт до слёз поразил. Тут, как говорится, можно долго философствовать. И на тему фашизма, и “за официальное каэспэ”… Как мне сказал один такой мальчик – ни капельки не сомневающийся в своей гражданской позиции – “а что: было бы лучше, чтоб эти комсомольские бойцы эмблемами наших слётов половички украшали? Так хоть самодеятельную песню не трогают, потому как все – свои”.

Ну, тогда я им, братцы, чужой. Не нравится что-то – можешь высмеять, или отойти в сторону. Напали – дай сдачи. Но так…

Ладно, возвращаюсь к Атанову. Сидит, горемыка, на лестнице: родителей ждёт. А внизу фураги свой Новый год встречают,– как водится, в подъезде,– песенки поют. Ясное дело, не мирзаяновской музыкальной направленности. И даже не в стилистике Городницкого. А потому Толик сидел-сидел, слушал, пока полностью не одурел – тогда взял записную книжку и быстренько для самоуспокоения пародию наклепал.

Наклепал – и ясное дело, ведь хочется хоть кому-то спеть, похвастаться… А ближайшие потенциальные слушатели – на два этажа ниже. Какое-то время инстинкт самосохранения удерживал его от очевидной глупости, но потом сдал. И Толик спускается вниз, и говорит этим ребятишкам:

– Пацаны, дайте в натуре гитарку на пару минут – я вам песенку классную покажу.

– А сам уж представил, как в больнице потом будет этим подвигом хвастаться. Если не удерёт, несмотря на первый разряд по бегу. Тут что важно: против оперотрядовских подонков, что только вмногиром и могли пару фураг, несмотря на их хилость, заломать и об бабайки носами вытереть — наш человек гордо и почти трезво выходит один против толпы. С гитарой наперевес, а не с кулаками. И без поддержки мусоров за спиной.

– Ну ты, в натуре, борода, ты играть-то умеешь?

– Да вы гитарку дайте, и увидите.

– Ну чё, ребя, да-адим?

Тут я специально хочу подчеркнуть, что фураги в принципе не злые ребята. Не гопота и не шпана по натуре. Но в определённой ситуации… Как я поведал, и цепь гэбэшников разметать могут.

: Дали Толику гитару, и начал он петь. На первом куплете уж изготовившись для отдачи инструмента в одну сторону, и быстро-быстрого движения ногами – в другую. А у фураг вдруг слёзы из глаз потекли… А после третьего куплета…

– Ну ты, в натуре, в бороде, а как играешь!.. Мужик, ты ещё чего-нибудь сбацай, а?..

— Ясное дело, напоили Толика…

Но это ещё не всё. Сидите крепко. Так вот, мне Гена Жуков лично рассказывал: вызвали его в 1984 году судить волгодонский смотр-фестиваль творчества комсомольских агитколлективов — и КОМСОМОЛЬСКИЙ АГИТАЦИОННЫЙ АНСАМБЛЬ «СТУПЕНИ» БАЦАЛ СО СЦЕНЫ ЭТУ ВЕЩЬ В СОПРОВОЖДЕНИИ “ВЕРМОНЫ”, ЭЛЕКТРОГИТАР… ГОВОРЯ, ЧТО ПЕСНЯ ЯВЛЯЕТСЯ НАРОДНОЙ.

А сейчас я её покажу – честное слово, в самый последний раз – и вы попробуйте заменить комсомольско-официальной лексикой пару-тройку моментов… У меня лично не вышло, хоть я и пытался. А потому детей прошу положить спать, щепетильных дам – заткнуть изнутри уши. Сейчас, только чай допью,–

– или, может не надо? Мне кажется, что рассказ вполне самодостаточен. Я ведь после неё больше ни одной песни спеть не смогу — честно предупреждаю… Ладно, ладно… Ну, слушайте в последний раз:

[ далее на плёнке – омерзительно-дистрофический голос, перебиваемый взрывами хохота и женским визгом,– к концу записи переходящий в крещендо ]

– Я, чуваки, семь лет, в натуре, отмотал:

Меня боялись даже тётиньки в роддоме,–

По вечерам перо в карман я клал

И понт держал в седьмом микрорайоне…

– Бабайку в лужу уронили

И порвали олимпийку —

Но я клянусь вам, гадом буду –

Что не забу-уду свою Марийку…

Её вчера – в натуре! – повстречал:

Она стояла с чува-аком у батареи…

– Ну ты чё, волк, давно фанеры не жевал?

И приколол ево пером в натуре к двери…

– БАБАЙКУ В ЛУЖУ УРОНИЛИ

И ПОРВАЛИ ОЛИМПИЙКУ —

НО Я КЛЯНУСЬ ВАМ, ГАДОМ БУДУ – ЧУВА-АКИ! –

ЧТО НЕ ЗАБУ-УДУ СВОЮ МАРИЙКУ…

Мне прокурор за это срок в’бал –

И я отправился к Хозяину на нары,

По вечерам я ’уй в сухую драл –

А по ночам в нату-уре снились чма-ары…

– БАБАЙКУ В ЛУЖУ УРОНИЛИ

И ПОРВАЛИ ОЛИМПИ-И-ИЙКУ —

НО Я КЛЯНУСЬ ВАМ,

ВСЕМ В НАТУРЕ — ЧУВАКИ! – НУ ЧТОБ Я СДОХ!!! –

ЧТО НЕ ЗАБУ-У-У-УДУ СВОЮ МАРИ-Й-Й-Й-Й-Й-ЙКУ…

– А-А-А-А-А-А-А-А-А…»

* * *

: Сашка чуть не подавился. Ложка плясала и дёргалась в руках, грозя вывалить содержимое в самое неподходящее место.

— Сталкер, прекрати,— сквозь слёзы простонал он.

— Гляди, Пит: сейчас он и в самом деле ‘какапультируется’...

— Он же спелеолог, а не лётчик. У него стул ка-аменный...

— Правильно соображаешь. Лётчик катапультируется: “а-а-а... ПЛЮХ!..”, а спелеолог — “плюх...”

— Почему просто “плюх”?

— Да потому, что когда на тебя сверху “плюх”, из тебя уже никакое “а-а...”

— БУ-УХ-Х..: страшно выдохнула темнота.

: МЯГКИМ МОЛОТОМ УДАРИЛО ПО УШАМ — свеча погасла на столе, но прежде чем чёрной тоской, бедой/предчувствием успело сжать сердце, Сашка и Сталкер щёлкнули выключателями: система и фонарик — одновременно.

: Рефлекс —

— Сталкера вдруг всего передёрнуло; рука, включившая систему, повисла, не в силах продолжить начатое движение. «Х-х-х»,— начал он смеяться: на вдохе, дико,— затем откинулся назад, на камень, и закрыл глаза.

— Сейчас, сейчас, Сань. Главное — не на нас. Опять — не на нас. Снова...

— Что это?.. — шёпотом спросил Пит.

: Сашка взглянул на него, пожал плечами.

— Плита упала недалеко. Непонятно, из-за чего столько волнений?

— Это из-за меня, из-за меня,— пробормотал Сталкер,— это я перед входом...

Сашка поморщился.

— Не тешься Именем всуе,— бросил он и начал шарить по карманам, отыскивая спички.

..: Спички не находились; руки мерзко дрожали, не нащупывая их и всё судорожно схватывали воздух,— мешал фонарь, зажатый в правой, и Сашка почему-то не мог переложить его в левую руку — так и шарил глупо левой рукой в правом кармане, весь извернувшись,—

— наконец достал коробочку с “Ригой”, спички, закурил и зажёг свечу.

— Сооруди-ка нам кофею,— тихо сказал он Сталкеру,— а мы с Питом сходим посмотрим, что там грохнулось...

Сталкер кивнул и полез в транс за кофе. Пит посветил туда, откуда донёсся звук. Проход затягивала тусклая пелена пыли — будто толстое щупальце осьминога медленно выползало в их грот из чёрного хода.

«Хорошо, что мы пришли с другой стороны»,— подумал Пит.

«М-да, выбрали же место для пикничка»,— подумал Сашка.

— А Сталкер снова подумал о том, что не стоило, совсем не стоило ему распространяться перед входом о спасателях и острить на тему “привала”...

* * *

..: Маленький жёлто-синий огонёк светлячком вполз на самую макушечку чёрного треугольного пятнышка, оставшегося на камне от плекса, и дрогнул, будто пытаясь оторваться от него. Повиснув в воздухе, он на секунду осветил пятачок ноздреватых серых выступов и впадинок, кремниевый отпечаток-излом ракушечки — и погас. Казалось, темнота не сразу, а мягко и плавно сомкнулась вокруг, неслышно обойдя её тело, колени, волосы, руки, прикрывавшие место, где грелся на камне маленький огонёчек,— руки, словно хранящие его тепло и её глаза, где за ресницы ещё цеплялись две последние искорки света...

— Потом темнота разрушила всё и вошла внутрь:

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………------------------------------------------------ --------------------------------------------------------

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………---------------------------------------------------------------------------------------------------

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………-----------------------------------------------------…----------------------------------------------------

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………---------------------------------------------------------------------------------------------------------…

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

* * *

– из Гены Коровина:

в ночи пещер вне света плекса

как под пятой/опорой зевса

движенья нет

глаз сублимирует пространство

слух отвергает постоянство

и гаснет свет

но темнота была в начале

оставь/забудь свои печали

о суете

звук ниспадающей капели

сравним с каченьем колыбели

по чистоте

пойми/проверь под этим сводом

знак не теченья но свободы

уводит в даль

времён живых и мимолетных

куда стремлением ответным

зовёт печаль

не от того что время метит

но потому что пламя светит

на жизнь твою

воспринимаешь камня слёзы

и по двуликой сказке грёзы

как дежавю

прозрачен свет

тьма бархатиста

звук осязаем

запах мглистен

и воздух тих

и не беда

что мир вторичен

когда ты в нём

и синкретичен

веди мотив –

– храни мотив,

Твори Мотив

* * *

“Прежде чем лезть в какую-нибудь дырку, внимательно подумай: а как я оттуда вылезу...”

— Сашка, изогнувшись, посветил вперёд.

— Когда такие плиты падают, наверху всегда остаётся место. А иногда интересные боковые трещины открываются... Как сейчас.

: Плита — точнее, несколько отслоившихся от потолка тяжёлых известняковых блоков — неустойчивой грудой обломков загромождала проход; слева всё было привалено/запорошено мелкой, как пудра, известняковой пылью, высыпавшейся из линзы-каверны. Сашка осторожно поднялся по булыганам и заглянул в небольшой грот, открывшийся наверху. Камни под ногами качались, скрипя в такт шагам, но держались крепко; свод каверны хоть и пугал мелкими трещинами, но сыпаться вроде не собирался. Сашка проскользнул в щель, открывшуюся дальше,— не полностью, а только чуть-чуть, чтобы глянуть, что там — и тут же вынырнул назад.

— Ну?... — прошептал сзади Пит.

— Там дырка влево идёт. Может, ход. Сбойка: дует оттуда здорово... Потому пыль и повалила на нас.

— Полезли?

— Ты что! Пошли к Сталкеру. Там всё на таких соплях... Да и кофе хочется. У меня просто здоровская смесь — робуста с арабикой, в самом оптимальном соотношении,— специально для компьютерных своих ночей подбирал. Так что нам после прошлой ‘неночи’ в самое оно будет. Если, конечно, Сталкер не испоганит его... Значит, есть смысл как можно быстрее вернуться — чтоб не допустить печального перевара.

– Сашка спрыгнул с последнего уступа и зашагал в сторону оставленного зала.

— Слушай, Сань... А почему ты перед входом о “спасотряде” так?..

Сашка хмыкнул. Он всегда хмыкал, когда речь заходила о них.

— Зачем тебе? — хмуро бросил он. — Мы ходим, и ладно. Не хочу о них здесь. Мало тебе было “восемьдесят шестого”, да?..

— А почему бы и не здесь? Почему они вообще не дают нам ходить, с чего всё началось? Из-за Шкварина, из-за того, что вы тогда его нашли?.. Ты вообще уже сколько лет обещаешься рассказать — да всё тянешь... Что я, виноват, что тогда служил?

: Сашка поддал ногой камень. Выключил фонарь, некоторое время шёл в полутьме. Пит светил сзади — тени прыгали впереди,— по бутовым стенам, камням,—

«Ну что, ЧТО рассказывать? Что толку рассказывать — ТЕПЕРЬ???»

— За поворотом послышался преувеличенно оживленный свист Сталкера.

— “Биб-ба”,— перевёл Пит,— Макарти.

— Джозеф,— раздражённо буркнул Сашка. Он терпеть не мог, когда калечили, не понимая сути, название песни,— а уж столь известную фамилию...

«И вообще: занимался бы своей геологией/топологией,— какого ему в эти дрязги-расклады лезется?.. Всё ж и так на его глазах, считай, было — раньше нужно было вникать-интересоваться. Когда ещё можно было что-то изменить,— а то: кулаками и ногами махал не менее прочих — и вдруг задумался... ‘на старости лэп’. Совесть, что-ли заела?.. Иль оправдания некого хочется — в связи с явно меняющимся миром,— что не зря было всё, не напрасно???»

— Кофе дымился в стаканчиках; Сталкер старательно намазывал бутерброды паштетом.

— Выполняя временно вверенные мне находу функции Нашего Общего Пита...

— Мне потоньше,— сказал Сашка.

— Всем потоньше,— с готовностью отозвался Сталкер,— бо время такое... Тревожное, да. Но что у нас — там?..

Сашка потянулся к сигарете.

— Наверху дыра. И щель — влево, естественная. Если, конечно, обвал был естественный.

— Щель большая?

— Достаточная... дует оттуда — просто жуть. Слева у нас — что?

Сталкер подумал.

— Слева... Слева Дохлая Большая. Метров через четыреста, да. У неё вход повыше нашей — в ельнике над обрывом, вертикалка. За овражком таким меленьким… А что — сбойка?

— Может... — Сашка пожал плечами. — Тогда вроде ясно, отчего обвал. Мы вскрыли этот вход; раньше здесь была узкая щель, она погоды не делала. А мы устроили вентиляцию.

— Одним воздухом? Маловато его, чтоб сразу — обвал...

— А от чего здесь вообще всё падает? Изменили тягу, давление; изменился поток воздуха — влажность, температура... Может, достаточно было доли градуса. Что-то подсохло, сжалось — или наоборот...

– Всё равно: какая сбойка может быть под оврагом? Ещё ни одна старицкая Система овраг не пересекала – у них же заложение метра в три-четыре, не глубже. Да. Уж скорее – в овраг тот самый дыра… Вот и сифонит.

– Пахло не Поверхностью — а Дырой. Значит…

Сталкер помолчал, размешивая свой кофе черенком ложки. Затем неожиданно спросил:

— Ты веришь в интуицию?

— Хм... Иначе зачем мы здесь?

— Так вот, моя жопа говорит, что здесь что-то не так. Туда надо слазить.

Пит оживился.

— Здорово, Сань! Две Системы — соединились!

— Сашка пожал плечами, затянулся сигаретой.

— И что? Дохлая всем известна; теперь и сюда начнётся паломничество. Я бы заделал ход. Хочется чего-то своего — как Ильи....

: Сталкер хотел сказать, чего – Куска Гавна Былого,– “да!”,–

— но Ильи...

* * *

– из Гены Коровина:

Как Джиоконду сотни раз смотреть приходим мы часами,

Так я под землю ухожу, с собою искорку неся.

Моим дыханием согрет, меня здесь знает каждый камень –

Там, где я был; где не был я – ища тепла, зовёт меня.

Я укрываюсь от людей с их грузом мыслей и деяний –

Да, я бегу общенья их —— моих друзей мне дорог мир:

Из городов в страну камней лежит тропа моих желаний,

Я ухожу – а за спиной стоит уютный чад квартир...

Мне красота подземных тайн открыта добрым чародеем –

Она приносит мне покой, здесь я могу свободно жить:

Могу искать и открывать, творить лирическую ересь –

... ЖАЛЬ, НЕ СМОГУ Я НИКОГДА

СПОЛНА ЗА ЭТО ОТПЛАТИТЬ.

* * *

..: ИЛЬИ —

— Вечером во вторник Ю.Д.А. позвонил Сашке и приехал к нему домой, потому что утром во вторник Ю.Д.А. с Базой вызывали на Петровку и некто ‘в штацком’ снимал у них показания о том, как Ю.Д.А. и База нашли в Ильинском сумку. Сумка лежала там и на прошлой неделе,— когда Ю.Д.А. с Базой приезжали туда в воскресенье, и тогда они в первый раз заметили её, но трогать не стали: мало-ли что валяется у входа в пещеру? — да и не в правилах их было трогать чужие вещи —— но когда вернулись через неделю, седьмого, сумка лежала на прежнем месте — явно не выброшенная, а оставленная так же, как и они оставляли свои городские шмотки, чтобы не пачкать их зря, таская за собой по Системе,— и Ю.Д.А. тогда впервые изменил своему правилу не касаться чужого — они взяли её, ведь ясно было, что что-то случилось,— но они опаздывали на последний автобус, времени возвращаться к Журналу не было — проверять, кто мог её оставить, кто не вышел из-под земли неделю назад,—

— В сумке лежали учебники и студенческий билет на имя Шкварина Ивана; База учился в этом же институте — и в понедельник он отнёс билет в ректорат.

Вначале ему ничего определённого не сказали ( ещё бы: МИФИ, “секрет” на “секрете” ) — но на другой день, во вторник, вызвали вместе с Ю.Д.А. туда, и тут выяснилось, что этот человек пропал аж месяц назад, на него объявлен розыск, и что вообще он был каким-то сверхзасекреченным студентом сверхуникальной специальности, ‘краса и гордость института’,— полный и круглый отличник, к тому же сын министра самого засекреченного из мини-стерств —

: в общем, “полный, братцы, ататуй”...

— конечно, с них взяли кучу подписок и зашугали до смерти — чтоб молчали и не рыпались,— а поди, рыпнись только — в этой стране; у Ю.Д.А. тётку только из спецбольницы выпустили, и вообще вся семья репрессирована, никого из родных в живых не осталось, и сам уж сколько лет под той же статьёй ходит,—

..: понятно, почему он не позвонил раньше. Но тут выяснилось, что Пальцев со своей командой завтра выезжает на поиски — в среду утром то есть — хотя какие они спасатели: просто смешно, недогэбэшники-перементы,— Ильей ведь они не знают абсолютно, да и что искать: труп? — ну, всё-таки, найти-то нужно,— ему позвонил Ро, а он, ты знаешь, как-то связан с ними — с ГБ он связан через папу-генерала! — ты прав, скользкий тип,— ну да ладно, я не об этом, ведь что они там найдут — ещё вопрос, а вот что Журнал они наш скоммуниздят — это точно, и он попадёт к ним — а чем для многих из нас это кончится, яснее ясного, мы ведь всё в нём писали — как есть, как думали, никто не кривил,— и вообще, там ведь ВСЕ наши записи — за этот год, и за прошлый, и как те две недели сидели, не выходя на поверхность — впервые! — и записи тех, кого мы приводили с собой,— а значит, мы и их ‘подставим’, и себя,— сразу видно будет, какие разговоры мы вели, и какие песенки пели,— точно, мы ведь и стихи писали в нём, и посвящения друг другу,— да и вообще: это просто летопись всего, что было с нами, всех наших раскладов — какой клад для тех!..

— А чем я могу помочь? — хмуро спросил Сашка. Одно дело — ехать на спасработы. Но забирать Журнал под носом у спасателей...

: Нехорошо это как-то выходило. Да и когда ему ехать? Завтра с утра на дежурство, “с восьми до восьми”, и не пропустить, не отвертеться,— вот если б Ю.Д.А. позвонил днём... Можно было бы договориться с Кравченко.

— Почему ты не позвонил раньше?

— Когда? — Ю.Д.А. вздохнул. — Утром я и сам ничего не знал. И боялся... Ты ведь не знаешь ещё, что такое — совок... Я бы и сейчас не приехал — если б не Ро. Ехал, кстати, два часа: всё по привычке от ‘хвостов’ уходил...

— Это Ро предложил взять Журнал?

— А ты бы не захотел его взять?

— Сашка пожал плечами. Журнал был не просто контрольной книгой, где расписывались все, кто входил в пещеру и выходил из неё. Стихи Ленке он тоже писал в Журнале. И было так здорово прийти, посидеть одному, полистать в свете свечи иль плекса его обтрёпанные страницы, записи друзей, найти свои; посмотреть, не появились-ли интересные комментарии к чьим-то не в меру хвастливым или глупым фразам,— ответить кому-то на вопросы или передать чью-то просьбу, приглашение...

: Немой и говорящий свидетель всех их походов в Ильи, надёжный Хранитель Контрольного Срока всех, уходящих под землю,— их почтовый ящик и книга жизни,—

— Но ехать втихаря, чтоб опередить спасателей!..

: Как бы ни относился Ю.Д.А. к ним, и что бы Сашке ни говорил Пищер об их “подвигах” — в том числе и о разграблении красивейших пещер Средней Азии,— да что: “Азии” — те же уникальные ильинские натёки, открытые Аркашей и Мраком ещё в начале семидесятых, были собственноручно сколоты Пальцевым и “выставлены” без зазрения совести в музее землеведения на тридцатом этаже МГУ,—

: так в Ильи ещё никто не ездил. Вот если бы было НБС... Позвонить, посоветоваться,—

— Но Пищер в больнице; остальные магистры уехали,— а кто остался: где теперь?..

— Я не могу. Может, Пиф с Завхозом? Они вернулись с Камчатки...

Ю.Д.А. покачал головой. Конечно — да! — в Журнале они писали не меньше прочих, трепачи те ещё,— и вроде бы их дело,— но ведь они же первые растреплют об этом — да ещё неделю выпендриваться будут, с Высокой Моралью согласовывать...

«Демократоры фиговы».

: Он так и сказал.

— Когда он пропал?

— Четвёртого сентября.

... Ю.Д.А. раскурил трубку. Ладно, подумал Сашка, чёрт с ним. “Нептун” с “Золотым руном” всё же не так воняют, как, скажем, махра. Пусть курит — до прихода мамы выветрится. Не такой разговор, чтоб на лестничную клетку выходить.

— В восемь я должен заступить. Это — как рейс самолёта. В полдевятого придёт Кравченко; возможно, мне удастся отпроситься...

: Ю.Д.А. выпустил клуб дыма.

— В девять, самое позднее, они будут там. Кому можно ещё позвонить — из твоих?..

— Пищер в больнице... с почками, в зоне опущенными. Пит в сапогах, Сталкер в бескозырке... Коровин вообще не спец по таким подвигам. Где Мамонт и Дизель — аллах акбар знает. Да и не хотел бы я говорить об этом с Дизелем: папа дипломат, мама — работник торгпредства... И сам он —— то-ли комсомольским инструктором заделался, чтоб от армии откосить, то-ли похуже кем.

— А кто оставался?..

: Было ужасно жалко и обидно – и собственного беспомощства, и какой-то дурацкой нерешаемости ситуации...

— Ясно,— печально сказал Ю.Д.А.

— Потом Сашка долго думал, почему никому из них не пришло в голову ехать той же ночью. «Сидели два зашуганных совком дурака друг против друга...» А ведь вся ситуация могла повернуться совсем по-иному —

– Ведь потом ездили именно так: ночью, скрытно, когда перегораживали Ильи ‘демокрационной линией’, воюя со шпаной,— и когда власти готовились ко взрыву Ильей,—

: наученные горьким опытом. Той ночью.

... Потом маленький Саша потребовал есть и Сашка разогревал питание, потом явилась из института Ленка и Ю.Д.А. ушёл...

— а ведь третьего сентября Сашка был в пещере; он вспомнил это уже после ухода Ю.Д.А., и это было, наверное, важно — но пришла с работы мама, уставшая,— опять после работы устроили какое-то дурацкое собрание — не отвертеться, до пенсии ведь немного осталось,— в магазинах ничего купить не удалось, и нужно было помогать готовить ужин — из того немногого, что было в доме: на троих, потому что Ленка, как обычно, даже не подумала завернуть по дороге в институт хотя бы в булочную – хоть ей ещё с утра об этом было ясно сказано, и Сашка с Ю.Д.А “добили” остатки последнего батона под принесённую Ю.Д.А вместе с бутылкой вина колбасу — рассчитывая, что Ленка купит свежий,— затем маленького Сашу купали и укладывали спать, и Сашка вспомнил про этот поход поздно, когда уже не было смысла никому звонить:

: просто было поздно.

..: они ходили тогда с первого на второе, на два дня, но у Сашки были отгулы и он остался ещё на сутки, потому что они поругались с Леной и он решил остаться — настроение было премерзкое, можно было просидеть и два дня, и три,— хоть всю неделю: отгулов у него было достаточно, в августе он вдоволь наподменялся некстати загулявшего Кравченко — сутками не уходил со станции, кто на больничном, кто в отпусках, и он сидел один, некому было передать дежурство – один на целый участок,— слава Богу, родители Люси вернулись из своей “загранки” и выразили желание понянчить внука, а то бы мама совсем загнулась: эта совковая работа, и дом,– всё на ней одной,—

— но Ильи лечат: оставшись один, он послушал “Хелп” Битлз и “Энималз” Флойдов,— и ещё “Эквинокс” ‘Ж-М-Ж’, как они называли его,—

— и стало легче.

В понедельник вечером он вернулся в город. Не заходя домой сразу поехал к Лене — с рюком, грязный после пещеры,— а на следующий день, четвёртого, пропал Шкварин.

... и ещё он вспомнил — потом: уходя из пещеры, он записал в Журнал последний стих Гены Коровина — “Чёрное Безмолвие”, о Вете. Гена только что написал его и просил: впиши, мол, в Журнал — пусть все увидят. «А то я и не знаю, когда выберусь теперь — под землю...»

: Генка в очередной раз заваливал сессию — точнее, переэкзаменовку, назначенную ему на осень,— впрочем, к истории со Шквариным это не имело никакого отношения. Гена учился в самом обычном, открытом для простых смертных ‘с пятым пунктом’, институте: в МАДИ.

— Но Ю.Д.А. была закрыта дорога даже туда.

Как, впрочем, и Пищеру.

* * *

..: в деревне ему света не дали. Грязный, мокрый — лил дождь — чего он мог добиться, что доказать? Сумасшедший.

— Он постоял перед последним домом. Было холодно. Голова шла кругом,— женщина, молодая, беременная,— ей было жалко его, но откуда-то из глубины дома выбрался мужик с мутными глазами —— долго невнятно смотрел, икая,—

: жутко пёрло сивухой —

— потом изрёк:

— Пш-шёл вон!

: Почему они нас ненавидят???

— “Пш-шёл вон...”

: Он съёжился под дождём. У леса, выше по течению реки, вроде показался дымок — но снова переходить овраг…

— Да и кто может быть там: в такую ПОГАДУ?!

«Никогда больше не будем ездить одни»,— подумал он.

... До города было около восьми километров, и он поплёлся по дороге.

* * *

— А дальше, Пит... — Сашка снова прикурил,— дальше мне позвонил Харитончик, Мишка Харитонов. В четверг вечером — уже в самом конце работы. Но ещё до того — вечером в среду — прозвонился Ю.Д.А. и сообщил, что Ро забрал Журнал. Полез за ним один, — Ю.Д.А. оставив наверху, на холме над дырой, якобы “на шухере” — “спасатели” пальцевские уж близко были,— хотя непонятно: чем и как их мог задержать Ю.Д.А., ведь вход в пещеру один —— и если б они подошли к нему, куда мог деться Ро с Журналом?..

— В Систему дальше зашхериться,— предложил Сталкер,— если б, подойдя к выходу, услышал на поверхности голоса. Я бы так именно и сделал, да. А под землёй вокруг этих даунов обойти — как два пальца об асфальт... Очень даже легко.

— Всё равно. На поверхности бы кто-то остался — из тех — скажем, менты с машиной,— как бы Ро выходил мимо них потом — и когда?..

— Не в этом суть. А ссуть, где придётся... В смысле, по обстоятельствам было бы видно. Да. Тут другое интересно — что, Ю.Д.А. твой Журнала в глаза так и не видел?

— Почти. В электричке он попросил его у Ро, но Ро не отдал. Сказал, что ему нужно переписать оттуда какие-то стихи; может даже те, что я вписал. Но не проще было бы позвонить мне или Гене?.. В общем, Журнал ушёл. Только Ю.Д..А. мельком просмотрел его — и то, из рук Ро. И сказал, что моих/коровинских стихов там не было. То есть запись мою о выходе он просто мог не заметить,— но стихи... Уж на это у него глаз. Да и занимали они страницу — как сейчас помню, правую,— смекаете, к чему я клоню? — и не заметить их было нельзя. На другой стороне этого листа и должен был ‘вписаться’ Шкварин — а он был очень большой аккуратист, об этом нам потом доподлинно поведали,— значит, кто-то эту страницу изъял — и до “спасов”. То есть уже тогда стало ясно, что с этим делом — полная труба и загадка, и пахнет оно совсем не спелеологией... Спелестологией то есть,— поправился он,– как теперь говорят о хождении в каменоломни. И ещё: что Журнал наш от Ро попал в “комитет” — это факт, мне потом на допросах его воочию демонстрировали,— но ведь если б его изъяли “спасатели”, он бы всё равно там оказался. Какой же резон им был его тырить — самим у себя, да ещё “в самый последний момент” — так по-партизански?..

— Элементарно, килоВатсон! — Сталкер хмыкнул. — Даже не важно, Ро эту страничку позаимствовал — там же под землёй, и подтёрся, уничтожая “вещдок”,— или того же “четвёртого числа сентября месяца” её удалили… Иль в промежутке в месяц длинной, как очухались. Ты просто подзабыл, что “комитет” контора сложная, грязная — и интриг там... Побольше, чем конкретной работы: по определению. Да если б они реально работали по нам — а не грызлись друг с другом — думаешь, сидели бы мы сейчас тут, ‘время оно’ поминая?.. Не тут бы мы сидели. Да. А там, где Пищеру ливер опустили... За несвоевременную фронду.

— А кто это — Ро? — спросил Пит.

— Да так... Знакомый Ю.Д.А. и Базы. База с ним в одной школе учился, и привёл как-то в Ильи. Сашей его звали, как и меня,— а Ро — это фамилия. Он, кстати, погиб — года через четыре после этого, в Саянах. Или на Алтае — не помню точно, где. Он больше на байдах ходил, чем под землю. Любитель поэзии... Откуда он узнал про стихи в Журнале?

— Сашка потянулся, устроился поудобнее, поправил фитиль у свечи. Пламя стало ярче, парафин прозрачной струйкой побежал вниз, упёрся в камень, побелел и застыл.

— Профессионал... — иронично протянул Сталкер,— так что смерть вполне естественная: накануне перестройки. Жалко, что никто, как я понимаю, не поговорил с ним напоследок — не исповедовал то есть. А то бы мы много чего о себе узнали — старенького... кстати, имею сказать, что Журнал тырить ГБ смысла никакого не было: и так, как подсказывает здравый смысл, стукачей средь нас было — хоть жопой жри, да. Так что каждое воскресенье вечерком — иль с утречка в понедельник — очередная писанина наша в виде фотокопий на стол, кому надо, ложилась. Да. Так что не обольщайся...

: Сашка смотрел в пламя свечи.

— Харитончик сказал, что “спасотряд” никого не нашёл; что по их мнению в Ильях Шкварина и не было — всё это, мол, мистификация... Тоже интересный момент. То есть ходили они вниз явно для отмазки, для галочки: мол, были, искали — и не фиг больше искать. Но разве можно прочесать Ильи за день? Тем более тем, кто без карты даже входа в Систему найти не в состоянии... Но тут у них получился небольшой сбой: был в этом “спасотряде” тогда замечательный парень один — я о нём ещё расскажу — Сэм его звали. Даже странно, как он оказался в такой подлой компании...

— Нужно же было им хоть одного настоящего спелеолога для параду держать,— кстати, вот тебе и “причина №1” тыринья Журнала нашего перед этими “спасателями” — бо, как сам же заметил, не все в группе Пальцева козлы и стукачи были. Если б тот же Сэм увидел искомую страницу Журнала…

– Или отсутствие листа на нужной дате,– вставил Пит, и Сашка кивнул.

— Наверно, вы правы. В общем, Сэм дал отцу Шкварина телефон Харитончика, потому что Харитончика он знал хорошо ещё по Киселям, а Мишка был в НБС с самого начала. И Сэм сказал отцу Шкварина, что если кто действительно может найти его сына под землёй — то это НБС. Потому что он видел, как Пальцев и ко вели свои “спасработы”. И сколько водки при этом выкушали. Но Сэм, как я сказал, был настоящим — он сразу понял, что Шкварин в Ильях. И отец Шкварина позвонил Харитончику... А Харитоша уж год, как ‘завязал’ с подземлёй — у него даже фонарика двухбатареечного дома не было. И конечно, он продиктовал отцу Шкварина мой телефон — потому что Пищер лежал в больнице, а кто ещё, кроме нашей тогдашней команды, знал Ильи лучше? Так что Харитончик был по-своему прав...

Я тепло попрощался с ним — что ещё оставалось делать? — и положил трубку. Как сейчас помню: так медленно/осторожно, как до того ни разу в жизни не клал трубки на аппарат. Хотя желание было хряпнуть её... И пришла в голову мысль: слинять с работы. Да что толку — он ведь и домой дозвонится. И вообще... Телефон почему-то проассоциировался с бомбой. Предстояло столько неприятных разговоров — и на работе, и дома,— но самое главное, почему-то я сразу понял, что от этой истории мне теперь не отмыться до конца жизни: ВЛИП ПО САМЫЕ УШИ.

И что огребу я за неё — и от ГБ родного, и хрен знает от кого ещё — найди, не найди — мало не будет. Но ведь НАДО искать: ИЛЬИ...

* * *

— Сашка уставился на телефон, как на бомбу. Харитончик побежал в ближний “Свет” — оснащаться отсутствующим. Лена вернулась из института, слушала сделанную накануне Сашкой запись Туриянского и гладила брюки: вечером они вместе с Сашей, Харитончиком и Яной собрались в “Витязь” на «Мой ласковый и нежный зверь»,— билеты на последний сеанс были куплены заранее...

Коровин пропадал неизвестно где; Пищер лежал в клинике на Пироговке — хорошо ещё, что успел устроиться по возвращению в “мед”,— а то бы досталась районная губиловка,— у него были телефоны Бороды, Аркаши, Мрака и других магистров НБС, кто остался — Сашка их телефонов не знал. Он позвонил Харитончику: справиться о телефонах тех из “старой гвардии” НБС, кто ещё не уехал и мог помочь при поисках — но Харитончик рассекал по Москве в поисках света, свалив на Сашку организацию выезда.

: Мамонт трубку поднял с первого звонка, но судя по голосу, в ЖЭКе сегодня дали зарплату — «Просто я работаю сантехником, са-ан-тех-ни-ком!..» — прорычал-пропел он, не слушая сашкиных объяснений — и отключился.

— Пиф и Завхоз торчали у кого-то в гостях, отмечая успешное завершение камчатской экспедиции; им было скучно и в полдевятого они позвонили Егорову. Сашка в это время упрашивал родителей Лены и Яны отпустить их на спасработы — одновременно изо всех сил описывая как лёгкость последних, так и то, что без женской хозяйственной поддержки все они там просто загнутся,—

: врать было и тяжело, и противно,— но ещё больше было жалко времени...

С отцом Шкварина Саша договорился, что тот на своей машине подъедет завтра к девяти утра к Ильинскому и привезёт еды и запасных батареек для фонарей — сколько удастся закупить в магазине. Ибо было – “больше двух в одни руки не давать”,— и не в каждом магазине можно было найти...

— Но отец сказал, что купит, сколько надо. И спросил, не нужны-ли им СЦ-аккумуляторы — практически не пользованные, бесплатно,— и сколько купить свечей: коробку или ящик?

... Затем был ещё очень долгий обзвон: кто-то не мог ехать сразу и нужно было состыковывать группы на вокзале; у кого-то не было дома света, нужного снаряжения,— кому-то надо было завтра в институт, технарь, на работу,—

: В 21.15 Сашка последний раз попробовал набрать номер Пифа. Лена, Яна, Харитончик и ещё трое ребят, что жили неподалёку, ждали его внизу у подъезда.

— Было занято. Сашка положил трубку, одел рюкзак, вышел на лестничную клетку и вызвал лифт. Услышав звонок одновременно с раскрывающимися дверями лифта — вернулся.

* * *

— Из дневниковых записей Завхоза/Пифа:

“11/Х — 21.20. Звонок Егорову. Воображаемая беседа о новостях пересеклась резким чеканным голосом: «Я уезжаю в Ильи. Пропал человек. Предлагаю присоединиться.»

Весть о пропаже студента пятого курса МИФИ[1] не была для нас сенсацией. Об этом уже было подробно оговорено с Ю.Д.А. и безрезультатно вернувшейся первой группой спасателей, выехавших на поиски утром в среду. Первый спасотряд, состоявший из ребят группы “SF”[2], спелеосекции МГУ и турклубовцев, прочесал, по их словам добросовестно, все Ильи, но даже намёка на пропавшего без вести найдено не было[3].

Мы посовещались с Пифом и приняли решение. Наше согласие было продиктовано желанием оказаться полезным общему делу прежде всего, а кроме того, было в этом вызове что-то авантюристическое, похожее на так удачно закончившуюся спасаловку конца января 1978 года, когда после ночи поисков в Ильях были найдены 6 потерявшихся школьников.

Здесь ситуация была иная в принципе. Парень пропал 4/IX после занятий[4], поэтому, судя по сроку, люди искали уже не человека, а труп. Признаюсь, в подсознании у меня была мысль о тщетности поисков просто по причине отсутствия пропавшего в пещере. Но хотелось самому в этом убедиться, ибо опыт первогодок-турклубовцев доверия не вызывал. Кроме того, нам с Пифом были известны районы Ильей, которых не знал никто.

Быстрые сборы, истерическая ругань дома. Вокзал. Встреча с Егоровым, его товарищами – Леной, Яной и Мишей. Часть ребят, не дожидаясь нас, уехала вперёд готовить лагерь. Остальные должны привезти завтра свет и продукты.

Электричка, областное отделение милиции. Поражающие тупостью и непросвящённостью вопросы о цели нашего приезда. Егоров требует телефон и звонит в Москву — отцу пропавшего. Издевательства ментов ( советы убираться, откуда приехали, пока сами целы ) и хамство Сашки им в ответ. Мы с Пифом жалеем, что вообще зашли сюда — лучше б пошли пешком, потому что так недолго вместо спасработ оказаться за решёткой.[5]

Звонок из Москвы — и “блюстители порядка” становятся перед Егоровым навытяжку. Нам дают машину.

Ильи. В лесу над входом свет — Виталик Марченко, Белкин и Валера из НБС. На такси приезжают ребята из группы Геллера — ГРТН, турсекции Дворца Пионеров. Легко перекусываем, переодеваемся и лезем вниз. [ ... ]”

* * *

— Не сиди на камне,— сказал Сашка,— простудишься.

— Что я, девушка? — возмутился Пит.

— Ты хоть и Наш Общий Пит — но не Железный,— съехидничал Сталкер,— лучше подложи перчатки, коль ‘пенку’ в комбез под известное место зашить не в состоянии. Как, скажем, Я.

— Он блаженно потянулся, показывая, что с таким усовершенствованием может сидеть с комфортом на чём угодно.

Сашка вертел в руках очередную сигарету.

— Если долго будем сидеть, всё равно замёрзнем. Да и ездить за триста километров от Москвы, чтоб сидеть и трендить?..

— В другой раз тебя не уговорить. И так сколько лет томил...

— В другой раз времени будет больше. А сейчас наверху Ленка ждёт. И пещера неотснята. Вечером у костра доскажу.

— Саш, а Саш,— Сталкер посмотрел на часы,— до вечера ещё далеко... Может, пока слазим в эту новую дырку, а по дороге доскажешь? Всё равно съёмку сейчас делать — только время тратить. Оставим тут вещи и разведаем, куда ж мы всё-таки пробились. Ведь и так, и этак — как ни крути — ход ведём по левой руке. А значит, сама судьба нас в твою шклевотину засовывает... Да.

Сашка помолчал, затем кивнул.

— Ладно. Только соберём всё — чтоб не валялось абы как... И пойдём.

: Пит со Сталкером начали собирать транс,— Сашка помогал им, одновременно рассказывая:

— Дальше, в общем, было просто. Разбили Систему на зоны — как и тогда, в семьдесят восьмом,— опыт-то, увы, уже был... Разделились на группы по три человека; каждый пошёл в тот район, который знал лучше. Кто-то остался на поверхности — костёр, дрова, связь... Договорились, что если кто что найдёт — сразу гонца ко всем группам.

Под землю ушли около двух; КС был семь часов утра. Завхоз с Валерой из НБС отправились в Сейсмозону,— это одна из самых гадких и путаных частей в Ильях, вы знаете. Пиф с Белкиным осматривали Левую Ближнюю систему; мы с Харитончиком прочёсывали Централку и основные стояночные гроты — хотя ясно, что если б он лежал в каком-то из более-менее посещаемых гротов, на виду, за месяц на него точно кто-нибудь наткнулся... Но искать надо было везде — чтоб не оставалось “белых пятен” сомнений. Да — забыл сказать — в каждой группе ещё было по одному из тех, кто только начинали ходить, или слабо ориентировались в Ильях...

— ГРТН,— подсказал Сталкер.

— Ага,— отозвался Сашка,— они-то больше по Бякам тогда рассекали. Ну и ещё ребята были — из Киселей кто-то, из Силикат... Хотя нет, из Силикат, вроде, никого тогда не было.

— Дальше,— потребовал Сталкер,— не тяни: не Пищер.

— Завхоз нашёл шариковую ручку за 35 копеек, мы ничего не нашли. Вернулись наверх. От усталости с ног падаем. Завхоз с Пифом так и бухнулись прямо у костра — крест-на-крест, не дожидаясь завтрака. А мне ещё через два часа отца шкваринского идти встречать...

Разбудил девчёнок, Марченко. Поставили вторую палатку, переложили Завхоза с Пифом по-человечески... Может, это мелочи — но всё стоит перед глазами. Трудно выбрать, что главное — а что нет. На утреннем автобусе приехали Лисицин и Ю.Д.А.; жалко, не было вас...

— Я в армии был,— тихо сказал Пит.

— Да я не в том смысле... Ведь только треть из приехавших хоть как-то знала Систему! Остальные мыкались, как котята. Завхоз проснулся — полез с кем-то под землю не то сталактиты показывать, не то тело искать. А мы с Харитончиком эти места ещё ночью осмотрели. К тому же выяснилось, что они выжрали коньяк, который Ю.Д.А. для НЗ взял, если кому плохо станет,— гер-рои, р-романтики...

— Сашка остановился перед завалом.

— Я снова вниз пошёл. С Валерой ультралевые шкурники “чесали”,— по-теперешнему, система Комундизьма,— и уж “начесались” по самое нихочу. Сейсмозона после этой мерзости глотком свежего воздуха агорафобных масштабов показалась —— потому как до выхода мы, чтоб срезать путь, через неё возвращались. А Ю.Д..А. с Лисициным и Лёшкой из ГРТН вправо пошли. И больше Лисицина из шкурников вынимали, чем вперёд двигались. Но в общем всё было как бы в норме.

В девять, как и договаривались, встретил отца Шкварина; нашла ведомственная коса на грабли советской торговли... То есть свечей он коробок пять привёз, и ящик супов в пакетах — с чаем и тушонкой свиной до кучи,— а вот батареек... От аккумуляторов же его я сам ещё накануне отказался: молодой был, глупый... Не знал цену “СЦ-шкам”. Да и неудобно было мне — на халяву под смерть прибарахляться...

— Сейчас-то, небось,— хмыкнул Сталкер, но договаривать не стал: и так всё было ясно.

— Сейчас другое дело... — как бы согласился с ним Сашка. — И ещё отец привёз фотографию Вани – будто она могла нам чем-то помочь... На его машине Белкин уехал в город за батарейками, потому что какой прок от свечей при движении? Ну и ещё народ обзванивать нужно было — и родителей наших, что до воскресенья задержимся, потому что к этому дело шло.

... Собственно, так от Белкина было больше пользы.

За день осмотрели Левую, Правую, Централку, Сейсмозону и всю Ближнюю. С Харитошей и Валерой сходили в НКЗ — больше для очистки совести, потому что Мрак с Аркашей после “Свечек” почти все ходы туда позакрывали — так же, как Борода закрыл вход в ЖБК. Я ещё подумал тогда, что хоть какой-то прок от их завалов случился,— кроме, конечно, сохранности для будущего,— потому что Система сразу раза в три меньше стала. А значит, и времени для её прочёсывания пропорционально меньше уйдёт.

Оставалось осмотреть Сетку, Дальнюю и Крайне-Правую — тогда её называли Преисподня, и никто из нас её толком не знал. Не ходили мы вправо — зная о ЖБК... Ну да ладно.

Завхоз с Пифом начали осматривать Сетку; мы с Марченко и орлами из ГРТН пошли им навстречу через Дальнюю.

* * *

— Из дневниковых записей Завхоза/Пифа:

“Отец уверял, что это ручка его Вани. Смотрим на карту “SF” — район поисков почти полностью показан неверно. [ ... ]

... Прихожу в себя, беру Канта и идём в Потроха. Кант слегка пьян, слишком много кричит и ругается, мне жутко. Обращаем внимание на каждую мелочь. Возобновили прочёсывание штрека, где была найдена ручка. В нише, в которой оканчивался узкий шкуродёр ( Кант едва протиснулся туда ), находим скомканную бумажку. Осторожно разворачиваем. По влажности, похоже, лежит около месяца. ( Так считает Кант. ) Это листок из блокнота с нарисованным от руки участком пещеры. У развилки ходов на рисунке-схеме поставлена точка и время: «16 ч. 45 м.» Догадываемся, что схема соответствует только что пройденному участку галереи. Нервы на взводе. Кант, как ошалелый, твердит нудно: «Записка, записка...» Нам страшно.

Неподалёку замечаем несколько маркеров незнакомого типа и кучу маркеров “спасотряда”, который рыскал здесь в среду. Решаем сообщить наверх. По пути находим три автобусных билета того же возраста, что и записка.[6] И это вдвойне странно, так как никто не полезет под землю в той одежде, в которой приехал.[7] И в одиночку в Ильи не ходят.

Перед Кафе[8] встречаем Пашу, Марченко, Олега и Егорова — собрались в Дальнюю. Егоров под землёй в шестом рейде подряд; у остальных по два-три поиска.

В Кафе пять человек из “SF” во главе с фон Пальцевым: пьют. Они приехали по ложному вызову Сэма, который сказал, будто в Ильях ещё кто-то потерялся. Пальцев считает дальнейшие поиски бесперспективными, уповая на свою добросовестность ( их добросовестность наглядно выглядела на карте, которой Кант уже вытерся ). Водку не предлагают и общаются свысока, как с чичаками-несмышлёнышами. Кажется, Егоров их чем-то достал. ( Потом выясняется – всего лишь сказал: «А что, ребята, слабо вместо пития с нами по Системе побегать?» )

Выходим на поверхность.

Ночь. Сообщаем всё, что имеем в наличие. У других — ничего. Кто-то ещё приехал. Ужинаем. И лезем впятером: я, Кант, снова Егоров, Ю.Д.А. и Пиф. Суёмся в шкурник, у которого была найдена записка: глухо... [ ... ]”

* * *

— Сашка приподнялся на локтях и глянул вниз. Вообще всё оказалось проще, чем он думал. «Да, это не Штопорная...» — вздохнул он. Несколько мешавших камней, груда щебёнки, маленькая стенка-бут под опасную плиту,— и дырка приобрела вполне “пристойные” размеры. А с этой стороны тоже будто кто-то выворотил глыбу — и ещё одну...

: Ну да, вот следы от пальцев на мягкой известняковой трухе. Только копали не сюда, а вбок — зачем?..

— Сашка посветил вперёд. Перезаряженный фонарь давал хороший конус, и впереди ясно было видно поперечный штрек с бутовыми стенами; в нём небольшой перелаз, вал из камней, перегородивших проход — след старого обвала. И тот человек перелезал через этот вал, расширял его, как он сейчас эту трещину,— только...

: Только завалы разбирать тоже уметь надо.

: Сашка спрыгнул вперёд, позвал Сталкера.

Сталкер и Пит проползли к нему, выбрались в сохранившуюся галерею. По общему заключению, они находились где-то в Дохлой,— но где? Решили разделиться и наскоро осмотреть соседние штреки, чтоб привязаться. Сталкер с Питом полезли через вал налево, Сашка пошёл вправо.

* * *

: Он присел на корточки. Бело-голубая роза — не роза, а вечный мистический цветок! — вспыхнула на полу прямо перед ногами.

«Ну да, каменный цветок. Это ведь отсюда — вот сказка! А если б наступил?» — пришла вторая мысль. «Как можно наступать на такое?!» — гневно возразил он сам себе, и тут подумал, что в Дохлой нет такого штрека. Просто не может быть,—

: в их дырке — ещё да, а тут... Что-то похожее на ревность поднялось из глубины, поднялось и схлестнулось с рассудком: таким умудрённо-циничным, на ошибках учёным рассудком...

«Если б это была Дохлая, то отсюда давно бы всё вынесли. Как из Сказок в Ильях,— тот же Пальцев... Значит, это не Дохлая. Но тогда что же это, и как попал сюда тот, кто разбирал завал с этой стороны?..»

: Между вскрытой ими дыркой и Дохлой не было никаких иных входов, как и не должно было быть никакой Системы — уж район этот они обследовали по весне... Когда не поднялись ещё ни молодая трава, ни папоротник, ни крапива — лишь фиалки синели пятнами по склонам на жёлто-сером фоне прошлогодней листвы,— и видно было каждую барсучью норку, каждый выступ известняка, каждую ложбинку, хоть как-то похожую на точильный ров —

— Справедливо полагая, что разгадка у Сталкера с Питом, Сашка повернул назад.

И в это мгновение увидел узоры, выложенные на плитах тем, чужим.

* * *

— Дохлая,— сказал Сталкер,— без всякого сомнения Дохлая. Да.

— Там дальше Золотая Осень и поворот на Нью-Сьяны, где карбидкой на стене человечки нарисованы,— добавил Пит,— а у тебя что?

— В Системе есть кто-нибудь?

Сталкер пожал плечами.

— Может, и есть... Мы никого не видели. Мы тихо шли. Собственно, мы только дошли до Золотой Осени и обратно... А что?

— Да тот обвал... Кто-то помог ему отсюда. Видимо, недавно. Разобрал бут, полез в щель над старым завалом — где никто никогда не ходил,— плиты расшатал...

— Это тот ход, куда ты пошёл?

— Ага. Там — сказка. Собственно, он идёт параллельно нашему с кристаллами и натёками. Только ещё лучше.

— Здесь, в Дохлой? — удивился Сталкер,— да ведь её и прозвали так потому, что пустая. Большая и бесполезная, да. Мёртвая. Но для пития...

— А что: посмотрим, Сань?

— Я же говорю: раньше этот ход ни с Дохлой, ни с нашей не соединялся. То есть, конечно, ещё раньше соединялся — когда их разрабатывали — но потом, наверно как раз под оврагом, по естественной тектонике случился обвал; опасное место отгородили бутом и никто о нём не знал. А этот разобрал бут, полез в щель... Он там узоры из натёков и кристаллов на камнях выложил — обалдеть...

* * *

— Из дневниковых записей Завхоза/Пифа:

“В субботу днём приехал Сэм из “sf” — тот, что дал “спасателям” повторный вызов. Народ у костра ел, кто-то играл на гитаре. Те, кто вышел из-под земли, спали в палатках.

Сэм сказал, что ему приснилось, будто он нашёл Шкварина. Егоров спросил: «Где?»

— В Колизее. У Чёрной Пирамидки.

Из нас никто не знал этих мест. У костра собирались те, кто должен был идти под землю. Неосмотренными оставались только край Сетки и Преисподня — как раз то место, где Колизей.

Снова лезем впятером: я, Егоров, Марченко, Ю.Д.А. и Пиф. Идём в Сетку — дальнюю её часть.[9] Сэм с Козликом, Харитошей и Яной лезут в Преисподню. Проходка наша кончается митингом о возможных судьбах пропавшего и о бесплодности дальнейших поисков без экспертизы почерка найденной записки. Все страшно устали... [ ... ]”

* * *

... Красные огоньки сигарет разгорались туманными пятнышками, и тогда вокруг них искорками вспыхивали звёздочки кристаллов — будто взаправдашние звёзды, висящие в бесконечной бархатной тьме,—

: Сашка передохнул, затянулся.

— Мы все страшно устали. Вообще-то на поверхности было хорошо: девчёнки готовили еду, на поляне был порядок. Продукты и свет были в достатке — свои от тех, кто приезжал, и что время от времени подвозил отец Шкварина. Вернувшиеся с прочёсывания перекусывали и отсыпались в палатке; затем их будили и они ели у костра. Потом сами занимались дежурством,— к выходу следующей группы была готова еда,— те же, кто отдежурил, уходили вниз. Были маг и гитара — ведь надо было как-то разряжаться, отдыхать перед прочёсыванием... Искали-то уж объяснил, как. Чуть-ли не каждую соринку рассматривали. В семьдесят восьмом было легче — тогда Система меньше казалась, да и искали не следы человека — целый лагерь...

Сашка немного помолчал, собираясь с мыслями — но никто не перебил, не сказал ничего. Только Пит неловко повернулся на камне.

— Мы сидели в самом центре Сетки, курили; Завхоз развивал идеи о бесплодности поисков — в общем, тянул свою любимую песню “что бы ни делать, лишь бы ничего не делать”,— я, конечно, ругался с ним, потому что таких мелодий на дух не перевариваю... И вдруг всех словно — ну, не знаю, как это сказать. Точно молния изнутри; даже не молния, а чувство... и все услышали это разом. Почувствовали.

«Его нашли»,— сказал я.

«Да»,— говорит Пиф.

: Был час ночи, воскресенье.

«Пошли,— говорит Завхоз,— тут больше не фиг делать.»

Я сказал, что не уйду, пока не осмотрю всего, что наметили на эту проходку. Мы с Марченко полезли дальше; Завхозу, Пифу и Ю.Д.А. не оставалось иного, как присоединиться к нам.

— Сашка внезапно замолчал. Слышно было только дыхание Сталкера и как в сигарете потрескивал табак.

— Эй,— вдруг тихо-тихо донеслось слева.

: Сашка включил фонарь, посветил вправо, влево. В штреке никого, кроме них, не было.

— Там... — Сталкер мотнул головой на стену сзади себя.

Саша ударил по стене камнем.

— Ребята! — раздалось чётче. И тоже удар о камень.

— Эва! Эва!! — разом заорали Сталкер и Сашка.

— Хм, это что же —— девчёнка? — пробормотал Пит.

— А как к вам пройти?..

— М-да... — ошарашено протянул Сталкер,— Двуликая таких вопросов вроде не задаёт...

— Тише! — крикнул Сашка. — Ты меня слышишь?

— Да,— внятно донеслось из-за стены.

— Интересно, за сколько мы сможем к ней пробиться... — пробормотал Пит — и начал машинально отыскивать взглядом камень подходящих размеров и твёрдости, чтоб использовать его вместо тарана.

— Головой с разбегу,— весело предложил Сталкер,— по крайней мере, это её утешит: представляешь, разваливается стена и перед ошарашенной и готовой на всё от спасения девицей — прямо для благодарного поцелуя — появляется твоя...

— Жопа,— сказал Сашка. Он уже нашёл трещину, где звук был громче.

— Слушай меня внимательно. Стань лицом к стене, откуда нас слышишь,— прокричал он, прижимаясь ртом к еле заметной трещинке,— и иди вправо. Всё время вдоль этой стены, держась левой рукой стены. И сворачивай только налево, ясно?

— Я... Я не могу,— донеслось оттуда,— у меня света нет...

: Голос за стеной смолк. Сашка встал, натянул перчатки.

— Кажется, нам надо спешить. Пока она со страху куда-нибудь...

— Женщина в темноте — к несчастью,— глубокомысленно изрёк Сталкер.

Пит хотел что-то сказать, но Сашка уже скакал огромными прыжками впереди с плиты на плиту, и нужно было не отстать.

* * *

— Из дневниковых записей Завхоза/Пифа:

“Вновь наверху. Народ забился в палатку и поёт песни; некоторые сидят у костра. Сэм тихо отводит меня в сторону. «Я, кажется, видел его. Весь в плесени. У Чёрной Пирамидки, сразу за Колизеем.» Проверять предположение он отправил “SF-овцев”. Голос его дрожал. Вместе с ним это видела Яна, она ушла с контрольной группой.

Я сидел и ждал... Больше ничего не оставалось. Пути к Чёрной Пирамидке я не знал. Было около двух часов ночи, снизу блеснул свет фонаря. Пришла Яна. Наши взоры ловили каждое движение. «Это он».

Кантик побежал в палатку. По инерции гитара продолжала бренчать, но голоса стихали один за другим. Затем, словно взрывам, выбросило людей из палатки.

Лагерь пришёл в движение. Сразу открыли бутылку и дали Янке несколько глотков вина. Пиф, Кант, Белкин и Сэм побежали на станцию в милицию. Егоров, Ю.Д.А., Козлик, Марченко и я стали собираться под землю. Взяв с собой фотоаппарат и осветительные шашки, мы спустились в пещеру. Я не был сторонником снимков, но не смог найти ничего существенного против. По пути у Кафе встретили “SF-овцев” — они собирались на выход.[10] С трудом уговорили их показать дорогу — всё-таки они только что вернулись оттуда.

Тут надо сказать, что Чёрная Пирамидка находится в одной из самых дальних от входа частей пещеры. Сложный лабиринт ходов, из которого только один проход ведёт в Главную Систему. В этом районе однажды несколько часов блуждали мы с Пифом...

Ну вот мы у цели. Оказывается — нет. “SF” в двух словах объясняют дорогу дальше и уходят. Дальше оказывается, ещё пилить и пилить. Егоров снова ругается — потому что ( оказывается тоже ) и до этого места, и до Пирамидки он дорогу знал не хуже этих [ ... ].

По крайней мере, не хуже их “объяснений”. «После таких объяснений и теряются люди»,— сообщает Ю.Д.А.. И уточняет, что Шкварину, скорее всего, они и объясняли дорогу. И что нужно ещё сличить, как эти “спасатели” напишут “16 ч. 45 м.”.[11]

Но надо идти, и мы идём. Я иду вторым. От всех этих разговоров пылает лицо, нервы напряжены. Поворот, поворот, здоровенная яма — «Колизей»,— объявляет Егоров. Дальше большой длинный зал. Прохожу до конца зала. Налево шкурник, за ним — грот. Суюсь туда, пытаюсь лезть и вдруг... Сашкин голос над ухом: «Вот он». Разворачиваюсь на 90о и вижу в полуметре от себя страшную картину...

[ ... ]

... Потом стресс прошёл, захожу за спины ребят, разглядываю. Человек, словно кристалликами инея, покрытый плесенью, сидел как в кресле, в нишеподобной щели. Во всей его позе чувствовался умиротворяющий покой. Одна рука лежала на животе, вторая была подложена под голову. Лишь кое-где куски одежды проступали из-под плесени. Лицо словно облеплено ватой, только прядь волос выдавала в нём человека. Козлик громко и грязно выругался — должно быть, от страха.

Чувствовался разящий тошнотворный запах разложения. Фонаря и других предметов освещения рядом не было...

[ ... ]

... Он сильно исхудал. Казалось, штормовка висит на скелете. Руку можно было обхватить двумя пальцами. Видневшаяся кожа была неестественно красного цвета с сине-чёрными пятнами. Мне стало плохо, я пошёл назад. Закурил. У покойника остались только Егоров и Марченко. Ю.Д.А. с Козликом тоже сочли нужным смыться.

Следуя совету Сэма, Егоров решил воспользоваться в качестве освещения сигнальной свечой. Вспыхнул яркий свет, пелена густого чёрного дыма поползла по потолку в моём направлении. Через две минуты съёмка была окончена и мы двинулись на выход. Но за это время дыму накопилось столько, что увидеть что-либо на расстоянии более метра стало невозможно. Начали тыркаться во все щели — ничего знакомого! Раза четыре возвращались к Чёрной Пирамидке...

Казалось, какая-то сила не даёт нам оторваться от покойника. Я подумал, что нам нужно было поставить ему Свечу— как мы ставим Её погибшему в этих каменоломнях в 1976 году Виктору Шагалу — но обычной свечи мы взять с собой не догадались. [ ... ]”

* * *

— Всё было хорошо. И держалась она неплохо. По крайней мере, Сашке со Сталкером так вначале показалось. Он только не решался спросить: эти седые пряди, они были раньше — или..? А потом она увидела, куда он смотрит, коснулась рукой, глянула — вначале мимоходом, вскользь,— и вдруг вскрикнула и в глазах её застыл страх.

: Они стояли с Лёшкой в Нью-Сьянах и Сталкер с Питом повели её туда, а Сашка помчался за трансом через вскрывшуюся сбойку обратно — в аптечке у него был элеутерококк; потом с трансом назад, в Нью-Сьяны; потом он разжёг примус и поставил чай — Сталкер с Питом побежали по Системе искать Лёшу, а она долго рассказывала Саше про их поход, про “Оксиген” и “Эквинокс” под землёй,– как это было здорово: камень вокруг, и сверху и снизу,— и такая музыка,— ‘Ж-М-Ж’ Сашка и сам любил, они с Леной часто слушали его под землёй — в Ильях, когда ещё были Ильи,— его, Шульца и Кримсона,— а ещё Вангелиса и Олдфилда; ТАКАЯ МУЗЫКА снимает любую хворь — и Сашка решил включить магнитофон — но батарейки сели, и тут вернулись Сталкер с Питом: принесли разбитый фонарь, Люба узнала лёшкин “ленинград” и залилась слезами. Сашка сказал, что это ещё ничего не значит и они со Сталкером побежали к выходу, увидели там следы, ведущие наружу, и спички — одну, другую... Но нужно было ещё убедиться, что Лёшка точно наверху; может, он уже в их лагере у Лены, а может, где ещё,—

: они собрали вещи Любы и Лёши, нельзя же было оставлять её одну здесь,— и с вещами вылезли на поверхность.

Дождь кончился; темнело. Они поднялись в лагерь.

— Ленка в тёплой палатке мучила гитару; ей сунули Любу. Лёши, конечно, в их лагере и не было – Сталкер побежал в деревню, а Сашка с Питом вновь спустились под землю: теперь нужно было убедиться, что в Дохлой его точно нет,— они ведь не прошли до конца тот штрек, да и Дохлая была довольно большой Системой — хотя, конечно, и не такой сложной и протяжённой, как Ильи,—

* * *

— Из дневниковых записей Завхоза/Пифа:

“Мы не боялись заблудиться. Максимум через пять часов на поверхности бы разобрались, за нами бы пришли,— но перспектива оставаться в этом диком смоге с трупом наедине была неприятна и, более того, страшна. Наконец счастливая случайность помогла мне вспомнить место, где я поскользнулся по дороге туда и сильно ушиб колено. Отсюда Егоров дорогу знал.

[ ... ]

Вновь на поверхности. Часть ребят в лагере спит, остальные на станции. Пошли умыться к роднику. Там в знак памяти о пережитых под землёй минутах сложили вместе руки. Есть не хотелось, у меня была лёгкая тошнота. Поставили чай. Инстинктивно, чтобы снять напряжение, устроили дикую ругань. На всю округу стоял самый изощрённый мат, нас абсолютно не волновали уши тех, кто находился в палатках. Всё это было следствием того, что мы пережили в пещере, и я оправдываю себя и ребят. Потом Егоров с Марченко снова ушли под землю — расчищать шкурники на пути к выходу, чтобы можно было пронести тело. Кажется, я заснул на часок. Просыпаюсь... У костра шумят ГРТН-ы: делят снарягу, собираются помогать Егорову и Марченко рубить шкурники. У меня сил спускаться вниз больше нет.

[ ... ]

Немного погодя приехали База и Ро с двумя размалёванными девицами. Без комбезов и еды. Чуть позже приезжают мои школьники из ГШ[12] — я их сразу отправил обратно. В Москве, говорят, большой шум, куча народу собирается приехать ещё. Да только теперь — на фиг?.. Кажется, теперь приехать — лишь бы не опоздать к выносу — МОДА. Противно.

[ ... ]

Cэм ходит как-то боком, приглядываюсь — спиной ко входу в пещеру, всё время, как ни отвлекай разговором. Ему ведь приснилось, что он головой своей прямо на него натыкается — так и случилось на самом деле. С точностью до движения. И теперь он не может к нему подойти, не может даже глянуть в сторону, где это случилось.

Ю.Д.А. осторожно предупреждает всех: держитесь к тем, кто приехал, спинами. Мол, фотографируют. И точно — ходят какие-то дяди, почти не прячась, и снимают всех. ГБ?.. Похоже.

Внизу у входа в пещеру три милицейские машины, машина скорой помощи ( ?! ), две чёрные волги[13] и куча властей. Трещит генератор — Егорова пытаются заставить протянуть под землю свет, но провода хватает только до Кафе. Это свет нам был нужен три ночи в лагере, и аккумуляторы шахтёрские заряжать — где они были раньше?..

... Милиция лезть под землю — осматривать тело — отказалась, хотя им предлагали свет, комбезы, проводников... Отказались они и помочь транспортировать тело. Эти сволочи возложили всё на нас, на тех, многим из которых не было и 18 лет. Кант с Белкиным снова полезли фотографировать, народ стал готовиться к предстоящей транспортировке. Кто-то пошёл под землю — помогать расширять шкурники; кто-то побежал в село за досками и брезентом.[14]

К этому времени случайно подоспели ребята из бывшей компании В. Шагала. Они приехали восстанавливать памятник Виктору, разрушенный какими-то подонками. Приехал сбежавший из больницы Пищер.

Первая группа, возглавляемая Егоровым и Пищером, уходит под землю. Вторая должна сменить их через час, затем через час им на смену выходит третья, потом четвёртая...

[ ... ]

После проверки узлов, которые стягивали тело, четверо добровольцев взялись за верёвки и медленно, осторожно ступая, шаг за шагом двинулись к выходу. Процессию сопровождали пять осветителей и те, кто нёс доски и верёвки, необходимые для транспортировки тела в шкурниках. Всё движение — ползком или на четвереньках...

[ ... ]

Трудно представить себе это чувство, когда держишь в ладонях завёрнутый в брезент труп и ощущаешь мёртвую тяжесть некогда живых тканей, не успевших ещё разложиться настолько, чтоб потерять свою первоначальную форму. Особенно трудно было протягивать тело в шкурниках, где с трудом может проползти один человек, а труп постоянно цепляется за острые камни, и кажется — не брезент трещит, кожа... [ ... ]”.

* * *

— Этот Брагин, из бывшей группы Шагала, всё лез в начальники. «Пустите меня, я вам покажу, как тело в брезент по всем правилам заворачивать...» — Сашка сплюнул.

— Огонь перескакивал с ветки на ветку; Сталкер сидел, вытянув ноги к костру, оперев пятки о полено почти у самого пламени, и щурился от дыма.

— Андрей — я имею в виду Пищера — пропустил его к трупу; Брагин только глянул на него — и назад. «Ой, ребята, я сейчас...» Отбежал в соседний грот. Козлик потом его спиртом отпаивал — а то б до выхода два тела нести пришлось.

— Просто пикули несвежие попались,— заметил Сталкер.

— Чего? — Сашка оторопело посмотрел на Сталкера.

— Пикули. Читайте Джерома — желательно в подлиннике, да! — там на все случаи жизни цитат хватит... Но ты вещай, не отвлекайся,— Сталкер с видимым удовольствием пошевелил голыми пальцами ног в блаженном костровом тепле.

Сашка вздохнул — но рассказ шёл, теперь он и сам не мог остановиться,— словно плотина лет прорвалась в нём и требовала, требовала: выслушайте меня, всё это очень важно, потому что терпеть больше нельзя, и если сейчас не рассказать —— то когда и где? И — кому?..

— В общем,— продолжил он,— никто, кроме нас с Андреем не решался вытаскивать тело из щели. Все отошли подальше, замерли — будто нет никого. Тишина стояла такая, что слышно было, как капли за поворотом с плиты капают. И Брагин в соседнем гроте блюёт.

Мы с Андреем попробовали протащить у него верёвку под мышками; пришлось поднять ему правую руку — иначе верёвка не шла. Потом потянули верёвку. И вдруг у него из горла: «кх-ш-ш...» Будто дышит. Потом я понял, что это верёвка грудную клетку сжала. А тогда от неожиданности отпустил свой конец — и он будто вдыхает: «ах-х...»

... В общем, после этого тех, кто тело тащить набился, по гротам собирать пришлось. Хорошо ещё, что никто не заблудился — со страху. “Спис-сатели...”

— Сашка сплюнул.

— А ещё, когда тело из щели поднимать начали, я нагнулся ниже, чтоб поправить его, если зацепится; наклонился к самой голове, Пищер потянул за верёвку — и вдруг рука у трупа поднимается, и меня по щеке: шлёп! Это её верёвка повела. Я опешил, дёрнулся назад —— потом понял, что это смешно, бред — а ведь чуть было не вообразил, что это он не хочет, чтоб мы его трогали: уж больно он там удобно сидел,— и на всех тех меня такая злость-обида взяла...

— Завернули тело в брезент, стянули репом как колбасу вяжут или радиожгуты, потому что это самая надёжная вязка — и понесли. Из двух групп — нашей и второй подошедшей — как раз несколько человек набралось, кто мог его нести. Я, Пищер, конечно; Витя Марченко — и ещё, кажется, Завхоз. Он к тому времени вполне оклемался, он вообще держался молодцом — если не считать хамства с выпивкой в пятницу...

— У Автомата, там, где эта система соединяется с Главной, нас сменили. Меня погнали наверх – отсыпаться; собственно, основное было сделано, можно было и отключиться, но как это объяснить — я же словно заведённый был, и какой сон! — отец Шкварина наверху у входа, и как я ему в глаза посмотрю — мы ведь труп его сына несём,— я в пятницу и в субботу с ним уже наобщался — выше крыши...

Ползу вперёд, думаю: может, к месту гибели Виктора Шагала слазить, пока его не вытащат,— переждать всё, перетерпеть... А навстречу — двое в одинаковых ‘комбезах-с-чужого-плеча’, будто только что из магазина, затем ещё трое таких же,— каски и фонарики у всех одинаковые... А руки голые, без перчаток. Гер-рои. В касках — и без перчаток!..

— В Ильях — в касках?! — Сталкер и Пит разом захохотали.

: Лена молчала. Она была тогда на поверхности, ждала его.

— Люба сидела напротив, обхватив руками колени. Она не слышала Сашки.

— В общем, какие это “спелеологи” — за версту было слышно. Ползут,— ход-то сплошной шкуродёр! — у них ругань да улыбочки, Ильи наши матерят, значит, а анекдоты про трах — для бодрости. Будто мало им того акта, что у них с Системой происходит. Первые вообще мимо меня, как мимо тени отца Гамлета — вжик! — просвистели. Едва в нишу в стене успел вжаться. Вторые остановились. «Эй, где тут,— говорят открытым текстом,— Шкварина тянут?» Ну я им в такт и отвечаю — «Там за углом, с 11 до 19, не менее 21».[15]

... У Кафе ещё один тип. Тоже в комбезе; комбез болтается на нём, как на вешалке,— как, думаю, он лазит в таком прикиде по Ильям? Это же подвиг Мересьева первой степени! А он сидит и таким же, как у тех, фонарём по камню долбит. Как молотком. Не в том смысле, что, скажем, шкурник какой расширить пытается, чтоб тело пронести удобнее было — а просто по камню стучит посреди штрека. От балды. А на каске, между прочим, система. Не то “кузбас”, не то “украина” — в общем, та, у которой ящик полтора килограмма весит. И хватает которой при всех раскладах не больше, чем на восемь часов — если не переделывать, конечно,— Сашка мимоходом глянул на Сталкера, но отвлекаться на очевидные комментарии не стал.

— Ну, думаю, этот хрен у них просто асс. Первый парень на ‘клубревне’. Здороваюсь — естественно, первым — потому как он на меня и глаз не поднимает. Увлекательное же это дело — по камню фонарём долбить!.. «Иди, говорю, туда-то и туда-то»,— в смысле, не послал его, куда очень хотелось, потому как потом от чесотки сдохнуть можно, или с ума от боли в заднем проходе сойти,— а доподлинно объяснил, где в его силе дурацкой в данный момент боле всего нуждаются, значит. Уж слишком от его дури энтропия в Системе возрастала. А негэнтропия, наоборот, падала — аж иней на камнях выступал. И пар изо рта клубился... «Там тебя,— говорю,— люди ждут-не-дождутся, их сменить надо, они три ночи не спали»,— а он мне в ответ: «Сами, мол, дураки, что не спали. Нас, говорит, надо было вызвать — мы бы в два счёта нашли». Ага, думаю, микробрагин экий... «Откуда ты такой?» — вопрошаю. А он мне в ответ — гордо-и-презрительно-так, у меня юмора не хватит так изобразить — «МЫ ИЗ СПЕЛЕОСЕКЦИИ МГУ!!!»

— Ага,— говорю,— так это вы, значит, в среду искали его? — и уточняю, перекрывая пути к истерике,— с Пальцевым из “SF”. Знакомое вымя?

А он мне — «Ты Пальцева не трожь! Он письмо напишет, мы подпишем — и всем вашим катакомбам хана придёт! Всех вас взорвём к чёртовой матери, чтоб под ногами не путались!..» — кричит, аж слюна на свод брызжет — и кажется мне, что она, на свод падая, шипит, будто азотная кислота, только не белое пятнышко от каждой капли остаётся — а сплошное дерьмо. То есть уже тогда мне весь дальнейший сценарий нашей подземной биографии предъявлен был — да не воспринял я эту погань всерьёз... «Много в вас дерьма,– говорю,– но чтоб Ильи взорвать — не дерьмо, а аммонал нужен. А дерьмом стены в сортирах клёво расписывать, на ваш век сортиров на Руси хватит». Так я сказал ему — и ушёл, хотя, быть может, просто стоило напомнить, что Вовочка Пальцев его в метре от головы Шкварина просвистел, пока один из дружбанов этого самого Вовочки — по кличке Органик — спиной тело Шкварина, якобы случайно, загораживал... Как мне это дело Сэм описал, вспоминая подробности пальцевского “прочёсывания всея Ильей”...

— Органик — это не Мишаня-ли, часом? — поинтересовался Сталкер.

: Сашка кивнул.

— Ну так я эту личность ещё по Силикатам знаю,— Сталкер гыкнул,— известный алконавт был... В смысле, спелеалик, да. Самое важное для спасотряда тело — залил в него стакан “тройного”, и сажай хоть на массовое захоронение... Так что насчёт “случайности” ты того, загнул малость. Никакой случайности не было — сдаётся мне, да.

— Ладно тебе,— Сашка устало махнул рукой,— про “пальцы ГБ в Системе” уж выше крыши сказано было... Вышел я наверх. Шатаюсь, как пьяный — хоть за три дня ни грамма алкоголя во рту не было. Чуть вспомню этих в комбезах — трясти начинает. А отец Вани — голос жалобный такой, дрожит, и столько в нём надежды — этого не передать словами, а я стою перед ним: обгадившийся ефрейтор перед генералом, и каждой клеточкой своего тела его надежду чувствую. «Может,— говорит,— а может... ну, не бывает у вас разве... там же низкая температура... Ведь вы сами говорили, Саша, что продукты у вас там по месяцу не портятся... Так, может...»

– Это же страшно! М-Е-С-Я-Ц-П-Р-О-Ш-Ё-Л!!! Ну как ему сказать, что рука по щеке, и выдох, и трупные пятна?..

«Господи,— думаю,— его бы от входа куда подальше... Ведь сейчас тело вынесут — и он наверняка, вместе с козлами из МВД/КГБ брезент разворачивать кинется, но этого нельзя делать до холодильника, ведь это он у нас под землёй лежал месяц — а здесь, в тепле на солнце мгновенно, за минуты, если не секунды разложится — и уж ему-то картину эту никак не стоит смотреть...»

… в лагере бардак. Кто-то пьян. Размалёванные девицы с Ро, да эти сволочи из ‘спец.секции’ сожрали все продукты. Ленка в отчаянии — готовить нечего. А из-под земли вот-вот Люди выйдут,— Марченко: ему ведь тогда и шестнадцати не было,— Пищер больной, Завхоз, Ю.Д.А., Пиф... В палатке дрыхнет пьяная Яна. Дрыхнет прямо в грязном комбезе, в сапогах — как вокруг трупа лазила — в моём спальнике. В моём — а не с подругом своим дражайшим, который как вчера получил известие, что нашли — так и сгинул на радостях в чьей-то палатке...

: Вытряхнул её из спальника прямо с обрыва вниз. Баб размалёванных — пинками. Кому-то в зубы двинул, кому-то ногой дал так, что он за Янкой к реке умываться полетел; потом схватил бревно — и одну компанию весёлую целиком с ‘пентагона’ кострового в кусты смёл. А тем, кто не успел разбежаться, речь небольшую закатил. Тёпленькую такую — многим запомнилось...

— М-да,— со значением крякнул Сталкер, глядя на машинально сжавшиеся кулаки Пита,— будем считать, что даунам этим ещё сильно повезло, да. Потому как боец наш в сапогах трубил... А то бы вы там учудили... вдвоём. Вместо того, чтоб просто по-человечески нажраться. И проблевать всю эту картину с высоты птичьего помёта, да.

— Он потянулся к пламени, вытащил из огня веточку и прикурил сигарету. Затем затянулся, выпустил дым — так, что тот слился в одну струю с костровым,— и повторил, глядя в сторону Сашки:

— М-да... Но что — Пищер? Поддержал твоё буйство, как я догадываюсь?.. На пару вам эти истерики обычно весьма удавались...

— Пищер отца шкваринского пытался от трупа оттащить... в это время. Да куда там,— Сашка махнул рукой.

* * *

— Так бывает, когда неожиданно опрокидывается на пол выдвинутый дальше обычного ящик стола, набитый старыми фотографиями и письмами друзей,— они разлетаются по полу: странным полузабытым пасьянсом твоей минувшей судьбы, прожитой жизни,— и перебирая их и пытаясь вновь разложить по порядку, ты ведёшь свободный поиск в душе: поиск самого себя, своего ушедшего вникуда Времени —

— Так случается, когда начинаешь вспоминать-рассказывать давнюю полузабытую историю — и вдруг оживает пред глазами палитра ощущений давно минувших лет: события, лица, люди,— одно влечёт другое; мимолётный эпизод — фраза, слово — отсылом-сослаганием вызывают в памяти иной, ушедший было образ — требуют разъяснения, комментирования, сноски — и тянется новая нить-воспоминание, цепляя собой другую,—

: Так происходит, когда неожиданная нота, созвучие, щемящая душу мелодия, звук,— голос, почудившийся голосом ушедшего друга,— случайная фраза в разговоре, строка из песни, звучащей с кассеты, или некий разговор, записанный на кассете меж песнями,– слово, цвет, силуэт, запах, трепетное касание ветра, снежинки, мороза, весеннего тепла,— последнего дождя и первого снега,— чувство Уходящего Времени и конечности Жизни будят в нас неожиданные картины — и они взрываются в памяти, казалось, давно ушедшим, растворившимся в мареве времени Прошлым —

..: Так смывает дождь на исходе марта

Потемневший снег в уголке дворовом —

И качается ночь на струне гитарной,

Обернувшись под утро опять дорогой.

— опрокидывая настоящее и завораживая нас нашей же полузабытой, прожитой было жизнью —

: эпизод за эпизодом,

— образ за образом,—

: кадр за кадром —

— с тоской или грустью,

: иронично-раздражительно —

— или с чувством жалости и стыда...

: Погружаемся в Прошлое.

В Память.

В манящую глубину её — и проклятую безвозвратность,—

— ‘дальше, дальше, дальше’ —

— больнее и злее,—

: назад, к Истоку.

К Тому, С Чего Когда-то Всё Начиналось.

: Так бывает, когда жить в настоящем уже не в силах, а будущее не представляется даже в туманном ореоле мечтаний.

: Так бывает от слабости —

: но бывает от силы, в праздничной радости Свершения, в минуту свободного выдоха после того мгновения, движения, мига, что был предельной точкой твоего напряжения и преломил твою жизнь так, что обратно, в ничто и боль, её не повернуть уже никакой силе, и в этот первый после свершённого Рубикона вольный выдох ты вспоминаешь начало своего столь важного движенья/стремления — тот, неуловимый ещё поворот, что родился-обозначился из момента и вовсе не значащего, как казалось тогда – но вспоминая, ты проходишь цепочку События вспять, и видишь: всё связанно, всё зависимо и значимо в этом мире, и Начало точно определяет Исход –

— и бывает от злой тоски, что хоронит в нас нереализованные возможности, когда красота и радость ушедших дней, их счастье и гнев дарят нам силу пережить настоящее, насыщая нас энергией нашего Прошлого,—

— и останавливая нравственным своим рубежом: пережитым стыдом, страхом и болью — на грани, за которой не ведающее сожалений настоящее толкает нас в пропасть.

“И считая Время колодцем,

Ты падаешь вниз...”

* * *

..: Дул резкий, холодный ветер. Руки немели даже в перчатках, и Сашка злился с каждой минутой всё больше и больше.

«Чёрт бы побрал этих “спелестологов”... А ведь дома тепло... И Саша маленький... Как там мама с ним одна? Может, плюнуть, вернуться домой? Не обиделась бы... Тащиться по такому холоду на кухню за молоком и кефирчиком,—— одно дело, когда я каждое утро по дороге на почту забегал... Но ведь сама сказала — ИДИ. Неужели я так плох, что даже она меня гонит из дому?.. Что ей такого могли сказать эти чёртовы врачи — я ведь не помню так немного... Какой-то год, малость. А Люся...» ЛЮСЯ, —

— Думать об этом не было сил.

«Электропоезд на Ожерелье восемь часов двадцать две минуты проследует пятой платформы седьмой путь»,— переглушая друг друга, заголосили динамики справа и дальше — там, куда втягивалась толпа, месящая снег в узком проходе меж расписанием и грязным забором.

: Вслушиваться не хотелось, но звук угадывался — налетал волнами, отражаясь от старого здания вокзала и серой глыбы метро,—

— Сашка глянул на расписание, у которого они договорились встретиться с Пищером. Он специально просил его приехать чуть раньше — раньше остальных ребят, так как очень боялся, что не узнает кого-то...

: АМНЕЗИЯ. Потеря зрительных образов, памяти ощущений, действий,— сказанных слов, услышанных мелодий, звуков и пережитых ситуаций ——

: очень неприятная болезнь.

Всё, что было с ним — было раньше — словно казалось сном: чужим услышанным рассказом, ‘тралом’ о самом себе — будто и не пережитым никогда на самом деле,—

— он очень боялся, что не узнает кого-то из них:

: они ведь встречались — прежде — и ходили вместе,— почти год назад на 19-й слёт,— “Большой Слёт КСП”, так это называлось,—

— но всё, что было год назад, и за этот год, было будто не с ним.

: С кем-то иным — и знал он об этом лишь понаслышке.

: Не по памяти.

«Скорый поезд на Астрахань...»

— Он снова глянул на расписание, пнул ногой рюкзак. «Интересно, под землёй так же холодно?..»

— Дальше думать было лень, и нечего — и он замер в ступоре безмолвного ожидания. Наконец в толпе мелькнул огромный красный “станок” Пищера —

— Эва! Эй!.. — Андрей вывернулся из-под рюка; “станок” со стоном и скрежетом обрушился на грязный снег. Казалось, он чудом не развалился при этом. «И как он только таскает такие рюки,— отстранённо подумал Сашка,— с его-то ростом...»

— А я уж думал, что ты не придёшь... холодно как.

— Чушь! Под землёй — плюс десять. Как в Сочах.

— Тепло, почти светло и мухи не кусают,— добавил долговязый парень в телогрейке, который уж минут десять ошивался вокруг расписания, бросая время от времени косые взгляды на Сашку.

— А-а, Дизель!.. Что это вы — как на дуэли: в двенадцати шагах друг от друга прячетесь?..

: Казалось, Пищер искренне удивился. Словно забыл о...

— Сашка мотнул головой. «Неужели забыл?..» — с болью подумал он. Получалось неудобно — но не кричать же было теперь: на весь вокзал... да и о чём?

— А я смотрю: стоит. Наш — не наш, думаю? Вроде с гитарой... и виделись, кажись... Да, точно: на 19-м вместе ж стояли! — ‘вот и память восстановили’! — Дизель радостно гыкнул. — Только прикид тогда малость полегше был — оттого и не признал сразу. Ну да ‘язвиниться’ никогда не поздно — а потому обождём, посмотрим, поглядим, что дальше кончится...

— В толпе водоворотом возникло движение, кто-то зарычал, имитируя разъярённого пса.

— МАМОНТ,— со значением сообщил Пищер, приподнимаясь на цыпочках, чтоб лучше видеть,— Мамонт в каске — о!..

: Из толпы выдавился Мамонт. «Ур-р!..» — зарычал он и двинулся на Пищера. Оранжевая строительная каска с чёрным силуэтом мамонта кепчёночкой сидела на его затылке. Против Пищера он казался — гора.

— Ух, как я зол... Ур-р-рр-х, как р-р-р я зол...

— Вот так они и вымерли,— негромко заметил Дизель.

— Кто? Мы? Я??? — Мамонт жил! Мамонт есть!!

— Мамонт будет жить, и — увы! — будет по-прежнему есть... Оф-фициально и для собравшихся склеротиков поясняю: это — Сашка. Мы с ним во Дворце занимались, и на 19-м он с нами стоял...

— Странно,— осторожно заметил Дизель,— до самых последних пор Пищер лично удерживал это звание — Почётного Склеротика, я имею в виду. Хотя разве ж кто оспаривал — в наших рядах?..

— Сашка? Очень хорошо, почти помню. Но на всякий случай освежую о себе: Большой Ильинский Мамонт, гроза шкурников...

— И снаряги,— успел добавить Дизель,— шерше б’ля мамонт, если что где почило или просто накрылось...

— Ширше ля Мамонт,— вздохнул Пищер,— хотя куда — ширше???

: Сашка улыбнулся. В общем-то, чего было злиться? Не узнал же его Дизель... И Мамонт тоже. А что до слов Пищера — он знал Андрея много лет, и знал, что он всегда так говорит: не со зла. Просто такая у него была манера — да если разобраться, у всех у них... Не подначивание, не издёв,— прикол.

— Сколько ты теперь весишь? — поинтересовался у Мамонта Пищер.

— На центнер пошёл...

— На который? — почти невинно спросил Дизель.

— Тебя бы на сцену... И публично — язык укоротить. Такой номер пропадает!

— Не оценят,— притворно вздохнул Дизель. — Да шут с ним, с языком — я и на пальцах могу: трёх жестов вполне хватит,— но мысли, но мозги куда денешь?..

— Трудно куда-либо деть то, чего нет,— строго заметил Пищер.

— С кайфом, мальчики!

: К ним подошла Ольга. Оля, старшая сестра Люси. Сашке казалось, что она смотрит прямо на него,—

— Но она смотрела на Пищера.

— Двинулись, мальчики? А то холодно как... Последний утренний трамвай остался — если опять опоздаем...

— А чего Коровин? И Вет?.. — поинтересовался Мамонт.

— Коровина в ‘мудях’ припахали: он математику умудрился завалить — гений наш... — Пищер хмыкнул.

— “Он слишком много знал” — для этой поганой страны. Я всегда ему говорил: на экзамене — как на допросе, молчи, пока есть силы терпеть. А то точно пересдавать заставят. Но он же не может не выпендриваться... Нет, чтоб поступать ко мне в “керосинку” — там на экзаменах вообще ничего не спрашивают: знают — бесполезно. Весь экзамен: наливай, да пей,— проворчал Дизель, вскидывая на плечо видавший виды брезентовый рюкзачок.

: Карманы рюкзачка ощутимо обтягивали формы бутылок.

— Чего пить-то: нефть? Или продукты её перегонки?

— Продукт,— ласково отозвался Дизель,— а что? Его вся страна хлещет — ‘и ничего, и ничего, и ничего’... Но что же с Ветом?

— Соломин билеты берёт. Он обет дал.

— Обед? — переспросил Мамонт.

— Билеты? Зачем? — удивился Сашка: сколько он помнил Пищера, с билетами его пути не пересекались ни разу. Вот с контролёрами — ...

— Э-э... Понимаешь, это другое. Ну, хотя бы туда брать надо: ты ж ведь в такое место едешь!

— Дай, я объясню,— на ходу прорычал Мамонт,— р-р-р... Вот тебе холодно? Пешком тащиться от станции до дыры не хочешь? А на платформе от КПСС два часа следующий паровоз ждать?.. Тогда бери билет, чтоб не пить на холодный желудок и на автобус в Гавноедово не опоздать. А то сейчас “контры” развелось...

— На каждом километре,— мгновенно среагировал Дизель,— на ходу в вагон запрыгивают: у вас нет лишнего белого билетика? До того обнаглели — поверите-ли, давеча двоих пришлось с крыши стряхивать...

— С чьей крыши? У тебя ж раньше по ней крокодильчики бегали.

— Допился до контролёров,— философски заметил Мамонт,— значит, пора завязывать. По опыту знаю. Недели две перерыв организму сделай — а то загнёшься.

— Как это — “перерыв”?! — возмутился Дизель,— да я без Ильей дня пропить, то есть прожить не могу — до пятницы в таких корчах и судорогах добредаю...

— А в городе пить не пробовал?

— Под чутким дипломатическим руко-водством родных-энд-близких...

— Ремневодством. Особенно папани. Как он нашу предновогоднюю заначку в унитазном бачке обнаружил...

— До сих пор, кстати, не понимаю: как тебе удалось её в бачок стандартных размеров запихать?

— Потому и обнаружил, что для собственно воды места не осталось. И следующие два часа я слушал такие слова, какие на дипломатических приёмах ему говорить явно не дозволялось.

— Не переживай — настоящие ноты твой папаня именно таким языком и излагает. “А Черножопая Обезъяна надо писать с большой буквы: как-никак, пока Президент республики...”

— О! “Вот она она”,— Пищер пророческим жестом указал на самую дальнюю электричку.

— Вечно они её в тот тупик загоняют,— недовольно проворчала Ольга,— давай, поднажмём — есть маза не вписаться... И где нашего ‘билетёра’ черти носят?

: Соломин уже махал им из дверей тамбура. Перевёрнутый “ермак” у его ног удерживал тщетно шипящие двери —

: Вета Сашка помнил — как помнил всё, что было до того года. Раньше они часто виделись у Андрея,— Вет и Пищер жили в одном дворе; вначале их сблизило общее увлечение космоисторией и уфологией, а затем — когда Сашка и Пищер подались в астрономическую секцию Дворца Пионеров ( Вет ‘официальное обрезание’ не признавал, предпочитая всяческую “астрономическую запрещёнку” ) — самодеятельной песней. Потом были первые походы — такие ‘дворовые’, непохожие на то, что пришло после,— походы по пустырям и перелескам Юго-Запада,— костры в оврагах, печёная картошка и покорение полузатопленных коллекторов и подвалов, уложенных в трубы речек,— а потом...

— Потом была лакуна длиной в год:

: Такой страшный, тяжёлый — и, наверное, прекрасный 1976 год...

..: несмотря на полупустые сиденья, расположились в облюбованном Ветом тамбуре. Ольга выгнала курящих Мамонта и Дизеля в соседний вагон, уселась на рюк, рядом поставила гитару.

— Две гитары и ни одного Коровина — это рекорд,— сказал Андрей. — Как бы заметил Дизель, в крайнем случае будет, чем примус разжечь.

— А кто забыл соль? — поинтересовалась Ольга. У неё была редкостная интуиция.

— Соль забыл я,— признался Сашка.

— Ерунда, купим в Ильинском,— Пищер махнул рукой,— меня больше беспокоит судьба бензина.

— А ты его не чеши,— посоветовал со своего рюкзака Вет.

— Легко сказать,— Пищер вздохнул,— этот разгильдяй отказался от стеклянных бутылок — тащить ему, видите-ли, тяжело. И налил бензин в какие-то ‘патентованные’ флакончики из-под шампуня...

— Он их сдаёт,— заложил Дизеля Вет,— вот и экономит. Он и водочные обратно попрёт, вот увидите.

: Из соседнего тамбура донёсся взрыв хохота.

— Уже начали,— Соломин демонстративно повёл носом,— “Кубанская”. Значит, от Мамонта. Он на халтуре в своём сантехнаре нехило подрабатывает...

— В тамбуре мёрзли ноги; Сашке было холодно, но предложить перейти в вагон или присоединиться “для подогрева” к Дизелю и Мамонту он не решался. Пищер, не отрываясь, смотрел на Ольгу; Сашка сказал про себя “ага” — но не более: для него всё такое было уже чужое, мёртвое. Словно ненастоящее — до конца жизни.

Соломин что-то сказал; Пищер ответил ему — как на другом языке,— резануло слово-сокращение: НБС,— чтоб не утонуть, не захлебнуться в невыносимой тоске и боли своей —— здесь, при всех — нужно было хоть что-то сказать, спросить,—

— Сашка спросил, что это — и Пищер начал ему рассказывать о Новом, или Настоящем Братстве Спелеологов, в которое входила их группа. Пищер был одним из магистров этого нового братства —— то есть тем, кто был признан, как Личность в мире ‘уходящих под’,— Сашке всё, что рассказывал Пищер, было в диковинку — под землёй он прежде ни разу не был, ведь коллектора и подвалы не в счёт — как не в счёт метро и замаскированная под него Новоафонская “пещера”,— и что это за слова такие: транс, налобник, система, плекс, шкуродёр...

— А что, официальный клуб спелеологов какой-нибудь есть — как КСП? — наивно спросил он.

— О Ф И Ц И А Л Ь Н Ы Й ? ? ? — все в тамбуре покатились со смеху.

— Ольга повела носом: из-под дизелевского рюкзака вытекала характерная лужа.

— Правильно сделали, что выгнали этих друзей с сигаретами,— заметил Сашка.

— Фигня,— усмехнулся Вет,— кому суждено быть повешенным... Да на таком холоде даже пары бензина не взрываются.

— Не образуются,— уточнил педантичный Пищер,— однако, сейчас я одного из этих “друзей” привнесу сюда — и...

— Будешь использовать, как тару для бензина? — хмыкнула Ольга.

: Пищер, не отвечая, скрылся в соседнем тамбуре.

— Представляете,— обратился к оставшимся Вет,— и в этот момент появляются контролёры...

— Смертельно жалко будет, что билеты, как дураки, взяли... С другой стороны, где ты видел, чтоб контра являлась, когда мы с билетами едем?

— Ну может, хоть на бензин...

— Распахнулась дверь межвагонного перехода, и в тамбур ввалился Пищер, волоча за собой Дизеля. Сзади добровольно шествовал заинтересованный Мамонт.

— Что, уже выходим? — не глянув в сторону лужи, беспечно спросил Дизель.

— Нет,— отрезал Андрей,— выйдет только Оля. А тебе я сейчас кое-что объясню и кое-что напомню...

— Ольга фыркнула и перебралась со своим рюком в вагон.

— Вот,— сказал Мамонт, протягивая пустую бутылку из-под “кубанской”,— можно собрать тряпочкой или носочком, и выжать сюда. Ещё не всё потеряно.

— Ну зачем же — в бутылку... Её же потом не примут — я лучше что-нибудь придумаю...

— Всё, что мог! В этой жизни!! Ты уже придумал!!!

... а дальше был местный автобус, на который они всё-таки успели и двадцать минут езды по тряской обледенелой дороге; белые поля и чёрная полоса леса у горизонта с катящимся по-над ней мандариновым солнцем, всех швыряло из стороны в сторону и друг на друга в минутном автобусном тепле — кратком дарованном кайфе, а потом Ильинское, конечная остановка: автобус, проскальзывая по глянцу укатанного снега, сделал круг — будто демонстрируя им круговой пейзаж/панораму высоких холмов, заросших лесом, и деревню, укутанную снегом, что закрывала речную долину, лежащую пред холмами,—

— и снова холод и ветер; Мамонт с Дизелем побежали в магазин — «соль-то хоть не забудьте», крикнула им в спины Ольга — а они пошли вперёд по белому разбитому зеркалу, из которого — из каждого сверкающего осколочка — било солнце, и осколочки эти хрустели под ногами леденцами, а сугробы казались мороженым —

: деревенская улочка, заваленная по заборы белым, белые толстые крыши домов и белый морозный трубный дым,— запахи жареной картошки, пирогов, дрожжей и борща, и чуть заметная в снегу — белая на белом — тропинка в конце улочки, спуск к реке;

— тропинка, перечеркнув лёд реки, упёрлась в откос другого берега; они пошли вдоль него по льду и вскоре берег расступился,— Сашка увидел узкую полынью, «Родник», сказал Пищер,— «сейчас хорошо, добавил Вет, а летом бы километр до моста пришлось обходить»,— «летом можно и вброд», сказала Ольга; здесь набрали большую двадцатилитровую канистру воды — она и занимала полрюкзака Пищера,— «потому что источников под землёй нет», сказал Пищер,— «можно полиэтилен под свод подвесить,– сказал Вет,– чтоб с канистрой каждый раз не мучиться — я уж грот присмотрел, где каплет прилично, только дырку в центре полиэтилена сделать и какую-нибудь ёмкость для сбора воды подставить»,— но пока приходилось затаскивать воду с поверхности, и они наполнили канистру плюс все фляжки, которые были — Сашка с презрением вылил из своей московскую хлорку, и прополоскал её, прежде чем набирать родниковую, чтоб не осквернить Вкуса,— мороз жёг щёки и руки, но вода казалась тёплой и сладковатой на вкус, и падал снег, и таял, попадая в тёмную воду, а от воды поднимался пар — и оседал на ветвях ив, склонившихся над водой, кристалликами инея; это было так необычно красиво и здорово — бело-пушистые ветви, склонившиеся к самой воде, фантастические наросты снежных цветов и сосулек,— «как под землёй», сказал Вет,— и все пили из Родника, ложась перед ним прямо на снег — «традиция», сказал Пищер,— и пил эту воду вместе со всеми Сашка, чувствуя, как с каждым глотком её из него уходит то, земное — а приходит и входит то, чему он не знает ни слов, ни эмоций,— “пока не знает”, догадывался он,—

— здесь их догнали Мамонт и Дизель; канистру поволокли за собой на ремне по снегу, потому что было смешно пытаться навьючить её сверху на чей-то рюкзак,— «н-но, залётные!» — командовал Вет впрягшимся в ремень Дизелю и Пищеру —

— и вокруг было утро, чистый лес и мерцающий кристалликами пара воздух, «Магический Воздух Ильинского», сказала Ольга — у Сашки голова шла кругом от такой красоты, а Мамонт каждые десять шагов спотыкался и обрушивался в снег, взметая каскады снежной крупы и пыли, и орал: «Э-ге-гей, гей — я снова, снова в силе!» — Вет хохотал и всё пытался вскочить на Мамонта, чтоб ‘прокатиться на бесполезно искупаемом’ — потому что Мамонт умудрился по колено провалиться под лёд у самого Родника —

— а Ольга шла, и тихонечко напевала строфы Гены:

— Сколько раз мы ходили

К Роднику этой тропкой

Вместе черпали силы

Торопливо и робко

Иль придя отдыхать

И послушать Природу

На Земле не сыскать

Равно ценную воду

И река рядом с нами

Что ворчлива от века

Гладит ива ветвями

Нежно сонную реку

Смотрит ласково вниз

Будто над колыбелью

А вокруг – оглянись! –

Воздух полнится трелью

Здесь природа добра

И мороз ей не страшен

В платье из серебра

Лишь становится краше

Крепок лёд на реке

Сократит нам дорогу

И душа налегке

Позабыв про тревогу

Знаю рано иль поздно

Я вернусь в это диво

Сталактитовой гроздью

Ветвь протянет мне ива

Ледяной перезвон

Её веток прозрачных

Дарит радужный сон

И Пророчит Удачу...

..: Был февраль 1977 года, и это был его первый выход в Ильи.

: Самый первый. Можно сказать — Рождение.

И все они тогда были вместе. Уже – и ещё.

* * *

— А почему Пищер больше не ходит? — спросил Пит.

: Сашка пожал плечами.

— Кто его знает? Себя дай Бог понять... Собственно, после истории со Шквариным он тоже долго не ходил — почти год, пока вы служили,— болел, потому что такие “прогулки” даром не проходят... В Первом меде лежал, Гном его к себе в клинику пристроил – ну, там они и спелись на почве спелеонавтики. Объявил, гордо-гордо так, что Уходит в Большую Науку — ставил какие-то эксперименты с Морозовым в Снежной, и всё одолевал меня расспросами/просьбами: ах, Сашка, не мог бы ты мне помочь собрать-сконструировать шлем такой для магнитного съёма энцефалопараметрии…

– И что: собрал-сконструировал? Этот, как его — член?..

– Не до того мне тогда было. Сашка маленький на руках, и Ленка. И мама с варикозом в больнице… Пахал, как лошадь, на двух работах сразу. И про Ильи не забывал, между прочим. Как и про озвучку слётов самодеятельных…

– Но как же Пищер, без твоей электронной помощи?

– Умотал в Туркмению, к ашхабадским медикам. Они вроде бы в Бахарденской пещере этот самой спелеомагнитной параметрией активно занимались. А где ашхабадцы – там, ясное дело, и Кугитанг. Он мне писал иногда, тамошние красоты подземные нахваливая. Звал к себе, будто издеваясь: на какие шиши мне было добраться туда, и когда? Смешно. Кстати, по слухам, поимел там Пищер изрядное приключение с Пальцевым — будто мир настолько тесен, что не разойтись им было “на одной шестой”... Сам ничего не рассказывал: вы же знаете его, коль не захочет говорить — слова клещами не вытянешь.

– А как заведётся трендить — хоть святых выноси, да,– пробурчал Сталкер,– что ни телега, то пурга…

– На себя посмотри. Пищер по делу трендил. А тебе лишь бы приколоться, стебало фигово. Как у нас в Ильях оживилось всё — он вернулся. И между прочим, к Старице именно он нас всех приручил. Университет Подземный придумал – хоть в одной Системе было ещё такое, как у нас в Ильях? И организовал тот Эксперимент. После которого всё кончилось: сами знаете, как. Оттого он потом и озлобился — на весь мир.

— Сашка замолчал, полез в карман за сигаретами.

— Весёлая группа у него была,— мечтательно протянул Сталкер.— Я с ними в аккурат в семьдесят шестом познакомился... Перед тем ещё, как они тебя привели, да. “ЗМ” называлась — “Три Маразматика”: Пищер, Мамонт и Дизель. И ещё с ними тогда Коровин ходил, и Вет. И девица какая-то... Не помню, как её. Я девиц вообще не различаю, да.

— А где они сейчас? — спросил Пит.

— Никто не ходит,— хмуро сказал Сашка. — Дизель ещё в семьдесят девятом в комсомольские работнички продался — чтоб из института не вылететь и в армии не пахать,— дослужился аж до инструктора... А потом связался с ГБ. Всё плакался, как нажрётся — я, говорит, не против вас всех, ребята, я ж за белые за берёзы наши... За Расею-Мать... Мать его,— Сашка выругался,— потом “женился на дублёнке”, дочке какого-то дипломата, коллеги папашиного,— она стюардессой летала в Токио и на Кипр — и ничего, успокоилась совесть. Сейчас наверняка каким-нибудь “СП” заправляет — что хорошо лежит, прихватизирует, что плохо – присваивает...

— Свято место пусто не бывает,— тихо заметил Пит.

— В смысле?.. — не понял Сашка.

— Ну, Дизель скурвился — а у нас вместо него Сталкер завёлся.

— Сталкер с сожалением посмотрел на Пита.

— Лапоть! Двух разниц, и менту понятных, не различаешь... Я не завёлся, а заразился. От них тогда все заражались, кто хоть выход прообщался. Вот, посмотри на Егорова: из него ж Пищер через слово прёт, Дизель — через абзац всему... Лишь образ Мамонта не вписывается немного — но ведь это тоже талант нужен, образ Мамонта со всеми его флюидами, как родной принять...

— А, брось... — Сашка скривился,— какой такой талант нужно иметь, чтобы нажраться, как свинья и запалить волок — канистру бензина или покрышку — чтоб никому не продохнуть в пещере стало?..

— Ну-ну,— Сталкер хмыкнул,— это ты сейчас так говоришь, да. Но не забывай, что газеты-маразматки наши, что столько лет исправно лепили — под мудрым пищеровским руководством, кстати, по поводу и без повода — хотел я того или нет — именно от них пошли. Конкретно, от Дизеля. Ибо он первым додумался на бумаге рисовать/записывать приколы, что, как пули у виска, постоянно в головы наши бедные на выезде долбятся. И слово “маразматка” именно он изобрёл, да. А до него даже жанра такого в нашей спелеожизни не было. Как и песни-приколы коровинские подземные, которыми Ильи на весь спелеомир прославились не менее, чем газетёнками своими и юмором прикольным чернушечным,— сколько ты лично песен о Подземле знаешь, что не в Ильях были написаны — и с теми, что с подачи “ЗМ” сделаны, хоть как-то сравниться могли б?.. Я лично и десятка не назову, да.

— А остальные? — спросил Пит Сашку.

— Что: остальные? Про остальных ты знаешь и сам. Вет через месяц после того, как меня в Ильи привели, в Крыму разбился. Поехал один, в марте, доказать всем — что мужчина... И что доказал? А после его смерти всё у них и развалилось... Постепенно. У Пищера с Ольгой — как из зоны вернулся — не склалось: банальщина кондовая... Она замуж вышла потом, развелась... Пищер с Мамонтом после провала эксперимента ‘разошлись по прЫнципиальным мудацким соображениям’ — Ильи не поделили и всех, кто в них ходил, не ведая их высокой воли... И оба завязали с хождением,— по разным причинам, конечно,— но суть-то одна... Коровину просто не до пещер и песенок старых подземных — как же, признанный бард стал, лауреатство самодеятельное жопу жжёт... Почему люди перестают ходить? ПОЧЕМУ???

— вдруг со злостью спросил он, затем встал.

— Кто-то уехал — это понятно. Ну, в сапоги забрили. Ну, сессия, скажем. Так ведь она — две недели, остальное время всё равно в общаге тусуешься, по ночам пулю пишешь... Ну, ребёнок родился — допустим. И, допустим, каждое утро тебе на молочную кухню бегать надо — как я год подряд бегал. А потом на почту, газеты разносить, чтоб с голоду ноги не протянуть,— а потом в технарь. НО Я ВЕДЬ ХОДИЛ!.. Почему я мог — хоть раз в две недели — Сталкер мог, хотя на гитаре ещё бренчал с какими-то даунами от “нашего рока” и сессии в МАРХИ исправно сдавал...

— Если б исправно сдавал, под бескозырку не загудел бы, да,— перебил Сашку Сталкер,— так что не очень-то... утрируй.

— Всё равно,— Сашка махнул рукой,— ходил ведь?.. И как из флота откинулся, прямиком в Ильи устремился, как и Пит! А Динамитрий с Удавом лишь по разику нарисовались, крутостью дембельской блеснули — и сгинули, “не понятые интеллигентной общественностью”... Тьфу! Почему пьянь всякая, которой по барабану, где пить, каждые выходные исправно в Журнале отмечается — а Коровин, к примеру,— хоть уж как его иной раз ждут! — времени выбрать не может?.. Жениться, чтоб дома сидеть? Чушь. На фиг такое щастье,— и ведь все знают, чем оно всё равно потом заканчивается... Ходить — так вдвоём, как мы с Ленкой. Или ещё вопрос: отчего Мамонт спился? Пещеры в этом виноваты? Лес? Снова чушь — в пещерах вина не продают. Никто не спивается, а Мамонт бедненький... И работа не повод, чтоб не ходить. Хмырь вкалывает на своей стройке два дня по 12 часов, на третий только отдыхает — и то условно: на телефоне висит, то с подрядчиками ругаясь, то по складам в поисках материалов колеся,— но ведь приезжает! Хомо, опять же, возьми: считай, не отлипает от баранки своей, едва из одного рейса возвращается – в новый гонят… Но эмблемы к слёту памяти Шагала он штамповал, а не Завхоз безработный, скажем. С другом своим Пифом на пару. Да и Пищер — конечно, отец-основатель,— привёл меня в Систему, сказал: «Ходи», сказал многозначительно так: «Это — Сказка, это — Поэзия, это — Чудо, береги это всё, чтобы и нам, и тем, кто после придёт, хватило»,— а сам... Почему такие, как Пальцев, Крицкий и Вятчин лазят по дырам — а такие, как Пещерный Житель, перестают? Что заставляет их бросать пещеры? Грязь?.. Так с ней бороться надо, с грязью. Ах, Крицкий с Вятчиным его, видете-ли, обидели, сорвали эксперимент. Ах, видите-ли, ГБ нам под землю ходить мешает, да дауны всякие, что пещеру засерают, волоки ставят да разоряют гроты наши... С таким трудом и любовью оборудованные. Ну и что? А кому они в этой стране не мешают??? Он же обиделся, как маленький — и в кусты. Правильно. «Запах чем хорош: не нравится — отойди...» Ну, давайте теперь всё уйдём. А они — останутся: пьянь, люмпены, ГБ да эти их сучки-прихлебатели — “спелеодельцы”...

: Он так и сказал последнее слово — без ударения, что получилось “дельцы”.

— Списатели,— уточнил Сталкер.

— Сашка отошёл к дровам, схватил топор, застучал по лесине.

— А зачем они ходят? Что им надо под землёй — ну, тем, кто волоки ставит, гадит, пьёт?.. — тихо спросил Пит.

— “Рыбари”,— хмыкнул Сталкер.

— Что-что?

— “Свечек” своих помнишь?

Пит кивнул.

— Рыбари. Из Стругацких. “Хищные тё... пардон, вещи века”. Были там такие — любители сверхострых наслаждений... В старое метро лазили — типа диггеров нонешних.

: Все замолчали. Лена потянулась к гитаре, отёрла с деки влагу, подстроила струну. Люба думала о Лёше: доехал-ли он до Москвы. Вспомнила, что кошелёк у него был в кармане рубашки под комбезом.

Сталкер думал о том, что Лёшка наверняка свяжется с “отрядом Пальцева”. Потому что НБС больше нет — ‘попрятались, суки’ — кто вскипел/уехал,— кто где?.. — и кроме Пальцева, кем бы он ни был, выезжать на спасы некому. А значит, завтра днём бравые пальцевские ребятушки из “спасотряда” будут здесь — и им, наверное, лучше уйти, потому что Сашка ведь не сдержится — вон как он некстати разъярился,— НО КАК ОБЪЯСНИТЬ ЭТО ЕМУ?..

— Костёр задымил; Сталкер нагнулся, перевернул дымящее бревно к огню другим боком. Подошёл Сашка с охапкой дров, с шумом сбросил их на угли, повесил на трос кан с чаем. Сверху снова заморосило — июнь был, как июнь, в Старице в июне погода всегда была мерзкая,— если вдуматься, в этом выходе им ещё повезло — а как, к примеру, поливало в прошлом году — да ещё ветер дул просто бешеный, ни костра было толком не разжечь, ни обогреться, ни обсушиться,— дуло прямо в обрыв с реки — но ведь привыкли каждый раз становиться над обрывами, такая красота — особенно в закат, когда, конечно, “его бывало видно”,— и поди, заставь себя изменить привычке,—

Сашка присел на корточки, достал сигарету, размял её; вытащил из костра головёшку и вдруг сказал:

— И где был тот же Пищер, когда они взрывали наши Ильи???

* * *

– из ранних стихов Гены Коровина:

Мне встретилось полярное сияние –

Хоть под землёю на сиянья табу,

Мне встретилось полярное сияние,

Когда я шёл с канистрой к водокапу.

Мне не поверят братья-спелеологи:

Такое даже выдумать навряд-ли!

А между тем его цветные сполохи

Дрожали, словно занавес в театре;

Струился свет в проходе узком лентами

И мимо проходил меня, бледнея,—

Но глаз моих касался он моментами

И я не знал Касания нежнее.

Я слышу ироничные вздыхания

Сторонников научной пустоты,

Что лишь у полюсов видны сияния –

НО ПОД ЗЕМЛЁЮ ПОЛЮС ТЕМНОТЫ!

Мне не поверят горе-спелеолухи,

Но под землёй

меня в моих скитаньях

С тех пор всегда сопровождают сполохи

ПОДЗЕМНОГО

ВОЛШЕБНОГО

СИЯНЬЯ...

* * *

—— Пробуждение было мгновенным.

: Никакого сна. Свод казался ощутимо зримым, будто подсвеченным изнутри. И даже не изнутри, а откуда-то извне. Сбоку. Едва воспринимаемый блеклый серо-зелёный свет. Карнизная плита над ногами, трещины — невнятно, но явно; сложный узор выступов и впадин — странно чужой, но тот же, это было ясно само собой — и дальше к краю грота, по потолку над входом, угол стены и плиты — россыпью маленьких сине-зелёных огоньков. Словно рассыпанные по потолку угольки-гнилушки или карта созвездий,—

— Рассыпанные по потолку???

: Осторожно открываем глаза...

..: Тоже самое. Третий раз — как и в первый. Он уже знал, что будет дальше.

— Пищер... — сбоку шёпот Сашки. Ясный, не сонный. Впрочем, и в прошлый раз, и на второй день, когда увидели это впервые, всё уже было переговорено, сказано, высказано... И споры дурацкие — Сашка с Завхозом и Ю.Д.А. опять схватились...

— Конечно, никто не спит. Все просыпались разом. Внезапное пробуждение — подобное шоку чувство бодрости: будто и не спал. И эти “пальцы”, “когти”, “глаза”, “узоры”, “звёздочки” — как их только ни называли!..

: Лёгкое электрическое потрескивание.

— Вижу,— хрипло отозвался Сталкер.

— Он высвободил руку, откинул с лица край спальника, прикрыл глаза рукой.

..: Как и в прошлый раз. Лёгкий неясный контур, грань меж неким телом — телом руки?! — и пространством мягкими чёрно-серыми линиями. Внутри контура — будто восковой каркас. Кости, скелет,—

«Интересно, видно это на самом деле — или мнимое изображение, от напряжения мышц руки?»

Стоило залезть сюда на две недели, чтобы увидеть это...

— Рисуй,— шёпотом справа. Это Завхоз.

— Чёрт его знает, где бумага,— явно Белкин.

— Дурак,— тихо, кратко, уверенно. Ю.Д.А.

: Первый раз свечение увидели на вторую ночь. Конечно, и до них видели многие. Ну и что? Одни легенды. Потом увидели ещё через неделю. И вот снова. Осталась ещё одна, и то не всем. Завтра они поднимутся на поверхность, уедут,— внизу останутся только он, База, Ю.Д.А. и КрАкодил.

— Персей... — это Коровин.

— Персей? Ковш! — Ю.Д.А.

: Они знают небо.

— Ковш слева,— голос Сталкера. Ну, этого-то в расчёт можно не принимать — “прикол ради прикола”, лишь бы стравить спорщиков — как он в самый разгар завхозовского спора с Ларкиным о личных геологических коллекциях — «А хладопирит у тебя есть?..» — «Есть! А амазонит у тебя есть???» — «Есть! Только сейчас нет, я его для одной выставки в музей одолжил!..» — вставил: «А амидопирин у тебя есть???»,— и Завхоз с Ларкиным попались, в унисон гаркнув: «Есть!..»

— Свод в гроте от хохота остальных чуть не рухнул... В этом — весь Сталкер,—

..: яростный шёпот, возня. Сашка чертыхается. Щелчёк, тонкий звук: включили магнитофон. Значит, завтра опять будут слушать весь свой трёп, ругаться, гадать, где же треск тот, что всем кажется,— где от мафона, а где от счётчика ионов...

«Боже, какая кустарщина! — с отвращением-отчаяньем думал он,— не так ведь, совсем не так надо работать! И магнитофон настоящий нужен, лабораторный, каналов на 12, запись в ЧМ, чтоб фильтры можно было поставить — НЧ, СЧ, ВЧ,— и осциллографический анализатор СВЧ с датчиками соответствующими — чтоб можно было хоть определить, в каком диапазоне этот звук лежит, чем мы воспринимаем его...»

— Таймер нажал? — голос Сашки. Вот кто мог бы помочь разобраться с аппаратурой... Неужели ему не интересна эта тема?.. Молчание — значит тот, у кого таймер, нажал. Кто: Пиф или КрАкодил? Оба молчуны...

— Щелчёк... Сашка пустил счётчик. И ещё психрометр. И воздух в колбы,—

: Нет. Звук не от Сашки. От входа?..

— Ребята... — голос у Сашки растерян,— это не я... И счётчик, кажется, полетел...

— М-да. Удивительно, что сами живы — ещё...

: Кто-то сел,— скрип дутика, зашуршал спальник. А над головой — всё то же странное небо. Да небо-ли? Чьё небо? Какого мира?..

: Чёрный каменный свод. Что же это такое???

... Он сунул блокнот в карман. Вроде всё; зарисовал, как мог. Темнота — что можно увидеть в темноте? А это?.. Даже с закрытыми глазами. Даже из-под спальника. Странный внутренний свет,—

: Вход в грот вроде стал ярче. Снова оттуда звук. ПРИБЛИЖАЕТСЯ —

: Что ТАМ???

— Он напрягся, поднял голову. «Ведь в Системе никого, кроме нас...»

— Свет, свет... Дайте свет...

: Кто-то не выдержал. Камень ударил в стену, откатился к столу, что-то звякнуло — кружка на столе или в проходе, что — уже не разобрать, да и не важно,— ЯРКИЙ СВЕТ — «ну и коногон у него!» — ослепил всех; ещё два камня, теперь точнее, да что толку, и вообще — зачем?.. Что могут камни? Ругань — странно, вполголоса, приглушённо, как сквозь вату, не слышно, в конце всегда так — будто глохнешь отчего-то,— и никак не укладываются в глазах, кажутся неправильными размеры и формы грота, будто иначе всё должно выглядеть — на самом деле — всё выглядит неестественно-нелепо в этом принудительном освещении,— словно отрыжка, отторжение света камнями, стенами, полом... НЕПРИЯТИЕ СВЕТА — после сказочного свечения изнутри: подлинно подземного освещения...

— И вдруг все успокоились. Возвращается Звук,—

— Какие теперь наблюдения? Руби свет,— сказал Сашка.

— Закурили. На часах было семь; Сталкер выключил коногон, Сашка — магнитофон, точнее, вначале выключил, затем поставил что-то космическое, негромко, для себя; красные расплывчатые огоньки сигарет тлели и вспыхивали в воздухе, покачиваясь там, где были руки и головы ребят,— затем по одному стали гаснуть, остались лишь музыка и темнота,— последний уголёк описал дугу и рассыпался искрами о камень; глаза немного резало — снова пришла усталость, и он думал о том, что завтра обязательно нужно разобраться с рисунками и показаниями приборов, пора кончать этот бардак, сколько можно заниматься кустарщиной, и толпа не нужна, четыре человека для контроля — самое оно, и дежурство постоянное в этих зонах организовать, не на неделю — на месяц, не менее залезать надо сразу, и не выходить на поверхность за водой, чтоб полная акклиматизация и оторваться от всех городских помех и привязок,— а значит, и грот по-настоящему оборудовать нужно, чтоб не с Системой бороться — но жить в Ней,— и водокап, сколько можно трендить, ведь полно мест, где с потолка капает, ещё Соломин с этой идеей носился, но нашёл воду — столько, что мысль о водокапе как-то отпала, и они оборудовали Липоту,— самое, конечно, удобное место для таких экспериментов-пребываний, да только как теперь пройти в ЖБК? — никак,— а значит, нужно начинать с начала, и шефа, самое главное, найти подходящего, потому что своими силами такую экспедицию не раскрутить, факт, ведь не может быть, чтоб никто не заинтересовался — что же ЭТО такое, в конце концов,— конечно, шеф нужен, без этого просто нельзя, потому что если разобраться — все они кустари-дилетанты, даже с приборами по-человечески обходиться не умеют, не то что интерпретировать данные, даже не знаем, что толком хотим узнать —— а значит, надо идти учиться и работать одновременно хотя с его анкетой хрен поступишь куда как и у Ю.Д.А. дело-то одно было уголовнику поступить проще чем им хотя если разобраться на хрен сдалось ему поступать в совковые училища марксизм/анонизмом овладевать древнейшей из профессий хватит все давно уже в этой стране учёные самообразованием надо всерьёз заниматься а не рассекать по катакомбам надо же пока за фронду свою трубил даже астрономию забыл как выглядит небо не помню а ведь учился тридцать лет и три года...

«Надо выключить маг»,— сказал он себе, вздрагивая от кемара — но лежать на боку было так уютно; не хотелось менять позу, только место нагрел, маг сашкин — пусть он и вырубает, он же включал; да, но ведь это — для всех, а если заклинит кассету или сядут батарейки? — конечно, надо выключить, хотя музыка хороша, не забыть завтра утром у Сашки спросить, что звучало — странно: спать совсем не хочется, а ведь легли в три, не раньше; до подъёма ещё два часа, и дежурный не он, а Белкин, можно вообще поваляться до одиннадцати, в гроте тесно — если все разом встанут и начнут собирать спальники, Белкин опять обязательно опрокинет кан или заварит, как в прошлый раз, махру вместо чая — а ведь то была последняя махра, и Белкина чуть не удавили,—

— он подумал, что всё же надо позвать Сашку: магнитофон к нему ближе, ему выключить проще, и он позвал его — тихо-тихо, чтоб не разбудить остальных,— и Сашка со Сталкером тут же отозвались: в один голос —

— ВИЖУ.

: Вначале он не понял. А потом повернулся на спину и снова увидел свод. То есть — небо. Или, точнее – всё-таки свод.

* * *

«Не полетела бы Программа»,— раздражённо подумал Сталкер.

— Он вспомнил, как вчера затаскивали в грот аккумуляторы: два здоровенных ящика по 30 кг,— у одного, между прочим, ручка сразу же отвалилась, ещё на входе, да,— и пришлось с ним спариваться триста пятьдесят метров левомагистральных шкуродёров — вверх/вниз, вправо/влево,— хоть их ‘почистили’, конечно же, накануне — но что можно успеть сделать за два выхода? «И почему мы всё время раскачиваемся в самый последний ‘мовемент’???» — в который раз задал он себе риторический вопрос. И гневно продолжил — «Ведь за два месяца наперёд знали, что отмечать будем под землёй, в Сапфире, без вариантов — всё к этому шло, одних только пищеровских соплетрясений воздуха по данному поводу сколько произведено было! — и хоть бы кто почесался... Зато хлебом не кАрми — дай только несколько самых последних и драгоценных ночей не поспать, Кипучую Р. изображая... Особенно другу Егорову — чтоб потом носом в салате посапывать с чувством выполненного Мужского Достоинства вместо Праздника,— ни разу не отпив, между прочим, и ста предстартовых грамм...»

: Три ночи подряд — с ума сойти! — делали газеты, монтировали усилитель, гирлянды лампёшек красили,— всю маТстерВскую увешали, повернуться было негде без того, чтоб в какой-нибудь несмываемый ‘серо-бур-малин-в-искру-и-крапинку-с-отливом’ не вляпаться — футболка теперь разноцветней со спины, чем леопардова шкура стала,— хоть на Тишинку неси: любой приблудный хип с ногами и руками оторвёт, если, конечно, от первого впечатления в ‘обморок копчёный’ не хряпнется, да,— и от запаха ацетона к утру чуть не окочурился — кайфа же при этом, однако, не словив ни на грамм даже самого захудалого “бензалкогольного дива”,— а два последних выхода только тем и занимались, что по камню долбили до потери чувства пульса — дабы всё запланированное Сашкой и Пищером до Сапфира в ‘целкости-и-сохранности’ доволочь... И всё равно ——

: тащили — где на брюхе, где на четвереньках. А потом ещё Пит с Керосином ель из лесу припёрли — красавицу трёхметровую, сто лет, наверно, росла-стояла и “никак не ожидала” свой конец под землёй в нашей ‘ново-гадней’ компании встретить,— нянчили свёрточек полиэтиленовый, как акушеры недоношенного ребёночка трёх-с-половиной метров длины — пёрли по крутым и лютым шкурникам Левой системы — “бо иных там сроду не водилось”, и, как по Ильям ни крути, это ещё лучшая дорога от Сапфира до выхода, да,— потому и называлась Магистралью — изогнуть боялись, чтоб иголочки не потерять, не попортить — ‘по местам сплошной болевой славы’, особенно в спине и коленках, где максимально возможная неизогнутая в бараний рог прямая — полтора без одного метра...

— а как допёрли, с изумлением обнаружили, что в Сапфире в самом высоком месте — “два метра ровно”. Так и отпиливали потом, слезами и потом обливаясь — с двух сторон, в четыре руки, два лобзика. И один топор, с которым Керосин за Пищером по Сапфиру гонялся, потому что Административно Загруженный П.Ж. вместо того, чтоб высоту Праздничного Тотема, то есть Сапфира, рулеточкой заранее измерить, “на глазок” свой богатырский “прикинул” — и изрёк:

— Три-с-половиной метра. Видишь, сколько надо мной ещё до свода?..

— Последняя фраза, правда, не вполне дошла/долетела до Керосина,— ибо он уже устремился “мгновенно выполнять Указание”,— пока топору кто-нибудь, не менее охочий до работы, другое применение не нашёл — бо Пищер не далее, как за пару секунд до того, пытаясь сорвать голос, втолковывал Громиле Мамонту, что из крепей по периметру грота надо бы удобные сиденья изобразить — топор же, естественно, оказался “один на всех — и все, естественно, на него одного”, да,— а стоило-таки Пищера до конца внимательно дослушать, потому как над ним “по определению” вертикального пространства на порядок больше, чем над нормальным человеком,—

— И всё у нас ТАК: через...

: Известное, в общем, место. А скамейки в гроте — в результате — так и не сделали —

: чья вина?..

Чтоб сократить дорогу, он решил пересечь угол Сейсмозоны — путаный лабиринт шкурников, вертикальных лифтов, трещин и гротов,— название говорило само за себя, там ‘истерически’ всё висело-держалось “на менее, чем соплях”,— к тому ж водила она так... Ещё никому не удавалось пересечь Сейсмозону так, как планировалось —

— конечно, он сбился,— проплутав без всякого представления о сторонах своего света и направлении на центр Земли имени Жюль Вейкмана минут тридцать — или часа два,— но ведь обходить налегке по расчищенной, но извилистой Магистрали так ломало! — после чего, как обычно, вывалился из Левой Щели в Монте-Кристо:

: В Монте-Кристо все вываливались из Сейсмозоны, и все — через Левую Щель. Такая странно-загадочная топология была у этого места.

— “Коллектор”,— называл Левую Щель Пищер: как обычно, своим, только ему одному понятным названием — в противовес остальному ильинскому народу,— но что: слова?..

В Монте-Кристо горела свеча, вокруг которой в живописных позах пребывало сразу три хорошо известных Сталкеру личности.

— Шестой,— хором приветствовали они Сталкера.

— Ага,— отозвался он,— все в сборе. Золушка, Удав и даже Светик. Для “Цельного Кворума” не хватает только Сашки с Мамонтом... Да Главного Моховика-Затейника нашего.

— Знаешь, Сталкер,— проникновенно начал Золушка,— почему-то именно сейчас я, как никогда рад, что Пищера поблизости не наблюдается. Потому что...

— Тебе, небось, Милый Друг настучал,— хмуро оборвал его Удав.

— Ну, почти что... Только он сказал, что вы в Подарке стоите.

— Там сейчас волок стоит — а мы тут проветриваемся,— поделился радостью Золушка.

— Час от часу не легче... Кто ж вам его так несвоевременно...

— Сами,— пояснила Светик,— Васька ножом по канистре с бензином попал — а Зол как раз примус прогревал... Ну, и полыхнуло. Хорошо ещё, что канистра металлическая была, и бензину немного — литров пять... Но для Подарка...

: Сталкер представил. В Подарке, даже если не ставить посреди грота стола — дорожного знака на ящике из-под пива — с трудом могло разместиться пять человек.

— Как же это он — металлическую канистру-то?..

— Это Зол,— быстро сказал Удав,— он меня подначил. «А сла-або, грит, тебе, Вась, металлическую канистру своим ножом перерубить»...

— Дурацкое дело не хитрое,— подтвердил Золушка. — Я же не знал, что она с бензином. И вообще: он меня сам спровоцировал. Не фиг было своим тесаком над моей головой свод ровнять...

— А ты бы меньше своим перочинным писалом перед этим...

— Это у меня-то перочинный???

— Брэк,— развёл Сталкер конкурентов-противников,— там в Сапфире Сашка бушует, ему эти свечи дались...

— Побушует — уймётся,— мрачно пообещал Удав. — Свечи мы, между прочим, свои жгли, а не общественные. Да теперь всё равно: всё, что было в Подарке — сгорело к чёртовой матери... Хорошо хоть Светку со жратвой выкинуть успели...

— С ханью,— уточнил Золушка,— жратва всё-таки сплавилась. Целиком с бензином и свечами. Но Главное мы спасли.

— Меня и шампанское,— пояснила Светик,— и ещё водовку: всю, что заначена была — чтоб не полопалась от жара... Уж очень сильно горело: там у нас на всякий случай ещё магния с бертолеткой килограмма три было — для салюта...

— Ох! — завопил Золушка,— а “салют”-то, “салют”!..

— ... ... ... ... ...,— выругался Удав.

— Что “салют”? — не понял Сталкер.

— Про “салют”-то и забыли! Под нарами ж с прошлого выхода ещё три бутылки “салюта” было заначено — на первое!..

: Удав снова выругался.

— Да,— подтвердил Золушка,— а как весь этот банзай случился, мы сели у самой границы дыма, и на нервной почве выпили. Первое, что под руку попало.

— Это было наше свадебное вино,— пояснила Светик,— на годовщину хранили — да не судьба...

— Но при чём тут Милый Друг? Вы что, спалили его в Подарке со своими шмотками?

— Нет,— сказал Золушка,— то есть почти.

— Они на спор камушки стали кидать,— снова пояснила Светик,— по дыму. Блинчики пускать, как от воды.

: Сталкер опешил.

— Ну да,— подтвердил Золушка,— уж очень он был концентрированный. И я сказал Удаву: Вась...

— Дальше можешь опустить,— Сталкер хмыкнул,— наверняка попали в Милого...

— Точно,— удивился Удав,— а ты как догадался? Я сначала подумал, что действительно от дыма срикошетило — но это оказалась голова Друга. Просто в дыму ни хрена видно не было.

— Целых два блинчика сделал,— заложил Удава Золушка,— и как это Милому кочан не разнесло?.. Загадка.

— От одной головы два блинчика?..

— Он бежал,— пояснила Светик ещё раз.

— Сталкер покачал головой, улёгся рядом, закурил. От комбезов Удава и Золушки ощутимо тянуло тем редкостным до омерзения запахом, который возникает при смешении свалки химического производства с помойкой завода пищевых концентратов, подожжённой не в меру акселерированными пионерами...

: Низкий свод висел прямо над лицом, в гроте едва можно было встать на четвереньки. «Не хватало ещё, чтобы “Цельный Кворум” ссорился»,— подумал он.

— Чёрт с ним, с Другом. Он всех достал — видимо, после праздника гнать его из Системы придётся... Сашка ещё волновался за плакат и за гостей. Потому что вы должны были по диспозиции ловить чайников в Четвёртом, распределять по гротам и смотреть шмотки на предмет излишков... Ну ладно, плакат, как я понимаю, пал естественной смертью — а с дежурством у входа что?

— Мы уже забодались, Сталкер! — взмолился Золушка,— сколько можно трендить: Русская Америка занята, идите в Ни-Кара-Ни-Гуа или в Сосед — а они: а где это? а покажите... а объясните...

— А по морда-ам?! — протянул Удав, вращая над головой в опасной близости от замка свою знаменитую палочку-отключалочку — нунчаки, составленные из двух кувалдометров, соединённых металлической цепью. На чайников и не в меру ретивых чичак сей аргумент действовал неотразимо — особенно, когда Удав промахивался и выбивал замок...

— Ещё одна кодла, как у Стёпчика — и я за себя не отвечаю.

— Да ладно вам... Ещё час — и хватит. Всё равно в 23.00 общий сбор в Сапфире, кто явится позже — дойдёт по кабелю и глоссариям...

— В моём гроте попрошу не выражаться! — рявкнул Удав.

— Говорите по-болгарски,— поддержал друга цитатой из Райнова Золушка.

— Ну, по слИварям. Ночными страданиями моими их штук двадцать состряпали... На каждом повороте висят, очи и мозги — у кого они есть — радуя. Да. По крайней мере, хочется в это верить... А много народу уже пришло?

— На час назад сорок семь было. С нами,— ответил, подумав Золушка. — Ленка сашкина пришла. Сейчас он успокоится.

— Конфисковали двенадцать бутылок водки, восемь вина и всё шампанское для общего стола. Оставляли по пузырю водяры и ботлу вайна на брата — достаточно?

— Кто-нибудь обижался?

: Удав усмехнулся, помотал головой. Авторитет “Кворума” — группы, выбранной на Совете Системы для поддержания порядка во время праздника, был непререкаем.

— Сейчас кто в Четвёртом дежурит?

— Ленка, с ней какой-то приблудный чайник из Киселей – она его по дороге в электричке застопила и хохмы ради к нам притащила – и “Дети Подземелья”. Слушают, как этот чайник непуганый им про Двуликую с Белым заливает. По самую ватерлинию. Мы, в принципе, туда собрались — им нужно помочь трансы дотащить... Только немного проветримся, а то прёт от нас...

— Что Псица против входа помочился, слышал? Говорят, порядочно: с головой ушёл, и ещё за тесаком своим нырял, потому что он у него из ножен выскочил, когда он об лёд бился.

— “Как Псица об лёд” — фраза сезона будет, точно,— сказала Светик.

— Да,— вздохнул Сталкер,— больше трёх раз — уже Традиция. Неизбежно, как заход солнца в Дальней системе. В тот Новый год Змей у Родника с канами нырнул, в 78-м Мрак от села к Системе через прорубь пошёл, тропинки перепутал... А два года назад Хомо с Керосином напару как шли, обнявшись, так и нырнули: на них на каждом по 60 кг навьючено было — да и сами весят... зато в 83-м купаний почему-то не было. Правда, и Новый год в Ильях никто не встречал — даже не понимаю, как так вышло...

— Так не доехали, забыл что-ли? Как встретились с утра на вокзале, так решили к Крэйзи Безумному заехать — собраться помочь... Ну, и помогли. Я лично двадцать третьего в сознание пришёл,— не подумай, что января,— а память только к МЖД8М пробуждаться стала... На той почве и женился,— Золушка указал на Светика,— чтоб прекратить.

— В Левой Щели послышался шум, “седьмой”,— хором протянули Удав, Золушка и Светик,— и из щели винтообразным движением вынырнула голова в танкистком шлеме.

— Свету хочу! — потребовала голова.

— Что-о?.. — протянул поражённый Золушка.

— Свету. А то у меня всё накрылось. На крепь налетел у Че-Гивары, налобник — вдребезги, полчаса по всей Системе в себя проходил, пока не сообразил, что надо в Сейсму ломануться, чтоб на вас вывалиться. Потому что все знают, что по Сейсме как ни крути — со светом-ли, без — всё равно в Монте-Кристо проснёшься. А мне сказали, что вы тут проветриваетесь. Потому что Подарка больше нет, значит. И свечи общественные вы сожгли, и Псица купальный сезон открыл, 55 человек уже пришло, а какой-то дикий чайник в Четвёртом концерт даёт, к Ленке клеясь, не завидую я ему, когда он Егорова увидит, потому как усилитель в Сапфире накрылся Барсиком, и к Егорову лучше вообще не приближаться, даже с самыми мирными целями, потому что Пищера и Коровина с Гитарастом до сих пор нет, а...

— Стоп! Кто тебе всё это заложил?

— А я помню?.. Я в темноте общался, лиц не разобрал. Ладно, дайте свету, а то у меня все спички кончились, пока до Сейсмы добрался,— плекс поджечь нечем.

— Зачем ты так носишься, Зондер? — спросил Сталкер.— Хочешь новый выход сделать?..

— Скорее, на старом завал поставить,— предположил Золушка,— головой. Что ж ты, Зондер, плекс не зажёг?

— Плекс — это НЗ. На пуркуя его жечь, когда в Системе полно народу?

— Может, ну его тогда на Х? — предложил Удав. — Раз в Системе народу полно...

— А вы ему плекс зажгите, а спичек не давайте. Если побежит — погаснет,— сказала Светик.

— Зондер хитрый,— нарочито глуповатым голосом, растягивая гласные, протянул Сталкер,— он плекс на камень положит, чтоб не погас — а сам вперёд побежит.

— Скачет по шкурникам неуловимый Зондер... — подхватил Золушка.

— Куда ты скачешь, Зондер? — отозвался Сталкер.

— Вначале вас искал, чтоб кое-что от Сашки из Сапфира передать...

— Пока не надо. Дай хоть пять минут пожить в счастливом неведении,— пробормотал Сталкер, и Золушка добавил в тон ему:

— Из Сапфира — что может быть хорошего?..

— Тогда я Ганса встречать в Четвёртый иду. Я ему ещё к восьми обещался на поверхность фонарь вынести — у него свету нет, а он на последнем авто должен был приехать...

— Что ж ты этим фонарём не воспользовался?

— Фонарь из сапога по дороге выпал. А бежать пришлось из-за того, что на два часа опоздал — кабель идиоту Родену до Сапфира тянуть помогал.

— Почему ж идиоту? У нас на нём вся электроника держится. Да ещё на Егорове с Барсиком.

— А потому, что он вместо того, чтоб по съёмке посмотреть, сколько метров от Четвёртого Подъезда до Сапфира, и вытянуть из километровой бухты, сколько надо, покатил всю бухту, разматывая на ходу, в Сапфир. И конечно, она у нас тут же вся распустилась, запуталась... Ну и намучились мы с ней по этим шкурникам — его ведь угораздило ещё для сокращения пути через Сейсму попереться... До того затрахались, что когда видели, что повторно сами свой след пересекаем, просто дальше кабель тянули: в следующий шкурник, куда перед тем ещё не тыкались. Так что колец там получилось... А теперь он сидит перед 500-ми метрами провода в Сапфире — столько лишку припёрли, да ещё узлы распутывали каждые три метра — бьёт себя по голове и орёт, что он идиот, идиот, идиот... «Третье место на всемирном конкурсе идиотов — потому как такой идиот, что и второго не займу...»

— Удав с Золушкой грохнули со смеху. Сталкер представил себе: Сейсмозона, он ведь сам только что по ней накружился,— Роден, Зондер — и петли кабеля. И совершенно-непроходимый шкурник: и спереди, и сзади. «У тебя там что? Тупик... А у тебя? Тоже тупик...»

— У Лаокоона было три сына,— сказал он,— один умный, а двое Зондер с Роденом... А главное, поминать вас будут теперь... Ведь на схеме Системы, что в Четвёртом висит, Сам Пищер красным фломастером начертал — ещё в городе, когда оформляж мастрячили — «от Четвёртого Подъезда до Сапфира идти по трансляционному кабелю и плакатам»... Плакаты, надеюсь, ещё на месте висят — где запланировали,— а вот кабель вы засандалили...

— Роден сказал, что кабель по сократиловке лучше кидать — под ногами путаться не будет и метража меньше уйдёт — мол, нам же легче...

— И стало вам легче?..

— ИЗДЕВАЕШЬСЯ, ДА???

: Зондера пожалели, Зондера ‘подожгли’ и ‘осветили’,— Зондер вспомнил-таки последние пожелания Сашки — «ВСЕХ БАБ НА ЖРАТВУ!!!» — и присоединился к ним, устремляясь в сторону Четвёртого Подъезда. Удав с Золушкой выкурили по сигарете и, приложившись к “волшебной фляжечке”, поползли вслед за Зондером встречать опоздавших, а Сталкер и Светик направились в Сапфир:

: девчёнки, насколько можно было понять Зондера, приглашались для украшения праздничного Стола, а у Сталкера ещё были дела по оформлению грота.

От Монте-Кристо до Сапфира Магистраль была промаркирована “Т-С-С!”-ами — Толковыми Словарями Спелеолуха; на каждом перекрёстке висел на стене разрисованный гуашью и разноцветными фломастерами лист ватмана; перед плакатами на камнях горели свечи. У многих плакатов на корточках сидели ребята — приглашённые и те, кто уже самостоятельно ходил в Ильи; кого-то Сталкер знал, почти все знали его и приветствовали традиционным подземным “ЭВА!”,—

— на плакаты эти ушла почти вся его последняя ночь и созерцать их не было никакого желания,— к тому же ему нужно было быстрее в Сапфир, и Сталкер почти не останавливался, только передавал сашкину просьбу — но Зондер уже пробегал здесь, а в некоторых местах по два раза, и все острили по этому поводу,— многие спрашивали, кто ещё пришёл и кто где стоит, в каких гротах — тут Сталкер мало чем мог помочь, только Светик что-то знала; они объясняли, как могли, и спешили дальше,— а в спину им доносились зачитываемые фразы, перебиваемые хохотом и тут же рождающимися дополнениями и комментариями:

— Сейсмозона: геморрой в коленках... Штопорная Трещина — харакири изнутри... Нет, я бы сказал: саморасчленёнка... Так... Офонарел — купил совковый фонарик... Идёт. Каска — ночная ваза в экстремальных условиях... Согласен: а на что она ещё годна — здесь?

— Но почему только в экстремальных? В оптимальных тоже!

— Ну да! В оптимальных — попробуй установить её на паркете!

— Кто тут назвал паркет оптимальными условиями?!

— Ладно! Поехали дальше — завал: лучший отдых... Не понял юмора.

— Потому что перемена деятельности, дятел! и крутая... Ты уж читай без ошибок — а остальные как-нибудь разберутся, “без Феликса”...

— Крепь — челобитная... Членобитная... Тут непонятно написано.

— Это смотря чем ты на неё... Однако: Клубень — оф-фициальный спелеолог... Собаки...

— Так им и надо, уродам. Спасатель — спелеолог-теоретик. Додик — спелеолог-практик. Спасы — замечательный повод отдохнуть от работы под землёй... Лучше — “сачкануть”.

— А какую работу они имеют в виду?.. Написали бы — “от учёбы...” Раз уж на то пошло.

— Читай и не отвлекайся: в том-то и весь цимес, балда! Игра слов...

— О! Расшифровки пошли: ПЛЕКС — Примитивное Леводостающееся Едко Коптящее Средство, возможно что и освещения... ГРОТ — Грунтовая Резервация Опьяневших Тел...

— “Дама с собачкой”,— зачитывали на другом перекрёстке,— Двуликая с невменяемым Пищером... “Три сестры” — Хозяйка Медной горы, Двуликая и Белая Горячка... “Дядя Ваня” — рекомендуемое обращение чайников к Опытному Спелеологу Хмырю и Совершенно-Пьяному Мамонту... Гляди, и своим досталось...

— У развилки перед Сапфиром Сталкер со Светиком встретили Хмыря. Он продемонстрировал им таблички, которыми хотел промаркировать дорогу до туалетов ( “М” — ‘мадамского’ и “Ж” — ‘жентельменТского’ ): “КРЕПИСЬ, МАЛЫШ — ДО ТУАЛЕТА ОСТАЛАСЬ ПОСЛЕДНЯЯ 1000 САНТИМЕТРОВ!” — “ОСТОРОЖНО, НЕ РАСПЛЕСКАЙ СОКРОВЕННОЕ” — “НЕУЖЕЛИ ТЫ ЗДЕСЬ НЕ ПРОХОДИЛ?” — “ЕСЛИ ДОЛГО МУЧИТЬСЯ...” — “УДАРИМ ОНАНИЗМОМ ПО ПРОСТИТУЦИИ!!!” —

— и так далее; Сталкер предложил обозначить сортиры, как “Ж” — “живые” и “М” — “мёртвые”,— Светик сказала, что, может, имеет смысл ввести и специальное ‘похожее место’ для членов Кворума — “ВЖ”; тогда Хмырь подумал и предложил подшестериться и оборудовать для Пищера отдельный грот —— “ДВПЖ”...

— Для Вечно ПолуЖивого,— сказал Сталкер,— лучше оборудовать не сортир, а стационар: вдруг у него за почками и прочий ливер отвалится?..

… в Сапфире было людно. До одиннадцати оставалось полчаса; Щюрик и МамонД под шумным руководством МД неправильно вешали газеты,— остальные представители группы “Хобо’ТЫ” ( Мамонтёнок Дима, Слонёнок, Слон и Сам Мамонт Дальский с дежурной Мамонтихой ) бестолково слонялись по гроту и рвались отдегустировать спиртные напитки. Псица, переодетый в сухое, прыгал вокруг примуса, в очередной раз изображая сцену купания — на треножнике перед ним над примусом парил распростёртый комбез. Нэд с Мари-Анной сооружали у стола бутерброды; Барсик, Роден и Сашка с мрачными лицами колдовали над грудой аппаратуры на сцене — широкой плите, помостом возвышавшейся в дальнем углу грота. Гирлянды на ёлке вспыхивали, рассыпая огни по ветвям и игрушкам, из левой колонки лились погребальные звуки органа — мамонты и прочие у газет в полном несоответствии с музыкой и лицами организаторов оглашали грот взрывами хохота.

Громче всех, как обычно, ржал Сам Мамонт. Сталкер оторвал его от газет и предложил организовать, “пока ещё не все сюда набились”, скамейки вокруг стола — так и не сделанные накануне — и на правах Главного Оформителя показал МД, как лучше распределить газеты,— после чего подошёл к девчёнкам: уточнить, сколько продуктов принесено для общего стола и что из этого можно сделать. Золушкина “волшебная фляжечка” всё-таки подняла настроение, и толпы бестолкового народа уже не воспринимались, как помеха — «ещё бы глоточек, а лучше пару — и всё будет по барабану, главное к Сашке с прочими ‘электросотейниками’ не приближаться»,— но время этих глоточков ещё не пришло, как бы ни хотелось — до двенадцати удержусь, подумал он, а там гори оно всё огнём и звучи по барабану, пионерскому горну и бубну заранее запланированного веселья —

: Пользуясь отсутствием Пищера, Сашка отдал безумное ЦУ «наварить на всех картошки,— побольше, канах в пяти или в шести»,— примусов, конечно, хватало, бензина тоже было в ‘избитке’ — как хватало и воды: в центре грота на глыбе, названной почему-то “журнальным столиком”, лежала полная двадцатилитровая канистра со срезанной боковой стенкой — “пей-не-хочу” было написано по краю; ещё целых две “двадцатки” стояли рядом, полные про запас — для чая или мыть посуду, миски... Воду с утра таскали Удав с Золушкой, и ещё Псица приволок полную “десятку” — не считая, конечно, того, что выжали потом из его комбеза и вылили из сапог,—

: Времени до Нового года оставалось в обрез — Нэд чистить на всех картошку отказалась, однако сварить можно было и в мундирах,— «с погонами, пуговками и прочими бирюльками»,— пробормотал Сталкер, потому что вообще был против картошки — одних салатов натащили целую гору, все миски были заняты ими, а ещё у кухонного стола стояли три кана и несколько нераспакованных пакетов — в основном с “оливье”, ‘салатом для бедных’, как называл его мысленно Сталкер — та же картошка, так чего ещё с ней возиться? — правда, Пит принёс здоровенный короб с домашним печеньем, а Ленка два “корейских” салата собственного изготовления, с креветками и кальмарами, и маринадов с солениями было в достатке — несколько трёхлитровых банок квашенной капусты, винегрета и мариновано-солёных огурчиков ( «дотащили, не раскокав,– мысленно поаплодировал Сталкер,– узнать, кто – и помянуть специальным тостом героев» )совковая эпоха царит на поверхностиеальн105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105,— были и колбаса с сыром, и конечно же, сало,— стол на удивление получался богатым, словно не голодная совковая эпоха царит на поверхности ( с другой стороны: что всё это изобилие на 50 рыл?.. ),– Сталкер дал по картошке “официальный отбой”, помог девчёнкам открыть консервные банки с рыбой и перебрался к сцене ( ибо “рано или поздно это всё равно бы пришлось сделать, и лучше сейчас, пока было настроение” ) — по дороге перешагнув через Пита, сидящего со скорбным видом в наушниках перед телефоном и что-то тихо диктовавшему в микрофон.

— Сталкер явился,— отчётливо сказал Пит,— чуть не раздавил вашего сПитциального корреспондента... Ещё Мамонт крепи курочит — голыми руками и головой,— то-ли на дрова, то-ли сиденья вокруг стола понеудобней и погрязнее изобразить пытается... Вот, МамонДа задел. В ответ получил, кажется... Вспыхивает дуэль — жалко, вам не видно. Жан Марэ сошёл бы с ума от зависти. А так никаких новостей. А у вас?

: Второй аппарат был установлен в привходовом Четвёртом Подъезде — гроте, который нельзя было миновать, заходя в пещеру новым, недавно отрытым входом,– где теперь лежал Журнал и дежурила встречающая группа.

— Барсик сел на усилитель,— радостно объявил Роден Сталкеру,— так что ‘правый манал’ уже там, где все будем. Но ‘левый анал’ восстановили. Сейчас я запараллелю колонки и входа — если “выходные” не полетят, в обоих будет моно. На несфазированных записях такого наслушаемся...

— Ещё мой “UHER” скис — даже не знаю, почему,— печально добавил Сашка. — Так что пинцет Программе... Остаётся только роденовский кассетник.

— А что у нас на катушечном было? — мрачнея, спросил Сталкер. Как-то в изложении Зондера это ещё не столь неотвратимо прозвучало... Ну да,— “техника мягкого ввода”...

: В ступор и обморок. Да.

— Месяц они оттачивали эту новогоднюю программу,— и как бы ни раздражало “веселье по плану”,— как ни крути, ОБЩИЙ ПРАЗДНИК: все группы, ходящие в Ильи, готовили газеты, плакаты, дразнилки, песни, номера-сюрпризы... Да и как иначе отмечать, когда собирается такая прорва народу?.. «Хорошо Коровину и Шурке-Гитарасту: обнял изгиб своей бандуры понежнее — и вперёд... А как теперь им делать задуманную композицию памяти всех, погибших под землёй?..»

— ВСЁ!! — заламывая руки, в отчаянии воскликнул Егоров,— всё! Вет, его голос, песни; и фонограмма к слайд-фильму, и фон к устной газете...

— А “Эквинокс”?..

: Встречать наступление Нового года под мелодию “шарманщика” ‘Ж-М-Ж’ была старая ильинская традиция, и отступать от неё...

— “Эквинокс” есть,— сообщил Роден,— спасибо мне, хорошему. Найти “шарманщика” — пять минут. Так что Главное в порядке. Ещё есть Высоцкий, “Натянутый канат” и “Аисты”,— кстати, классные альбомы и давно не слушали — и кассетка с диско, минут на 120. Совсем без музыки не останемся.

— Диско — фигня,— проворчал Сашка,— терпеть не могу... Какого чёрта я тогда писал шестичасовую сборную, пёр катушки Флойдов, Битлов — и прочего?

— Бросьте,— примирительно сказал Барсик,— может, ещё не всё потеряно. Лучше светите — а то тут хрен поймёшь, где транзистор, а где просто...

— И он склонился над разобранным магнитофоном с пинцетом в одной руке и маленьким походным паяльничком на 12 вольт в другой. Перед ним на камне лежал небольшой тестер — провода от тестера уходили вглубь магнитофона. С другой стороны тянулись провода от аккумуляторов; на лбу у Барсика горела фара системы, Сашка и Роден подсвечивали своими фонарями с боков.

— Спирт,— потребовал Барсик,— и огурец. Поминать будем... Так сколько, говоришь, оно стоило?..

— Надо Программу менять,— сказал Сталкер,— у тебя листки с собой?

Сашка помотал головой.

— В планшетке за ёлкой. Всё равно — что толку без Коровина! И Пищера с Гитарастом всё ещё нет... Ведь обещались быть, сволочи. Сами заварили весь этот банзай, обещали сюрприз — и где? Ни их, ни сюрприза.

— Это и есть сюрприз. Вполне в духе Пищера,— хмыкнул Сталкер, передавая флягу Родена Барсику.

— Да бросьте! Выкрутимся: импровиз — двигатель прогресса,— утешил Роден. — Я, когда километр лишнего кабеля сюда приволок, так не убивался — хотя поводов для переживаний было... Даже на первое место в известном конкурсе не претендовал — Удавлетворился третьим.

— Это потому, что ты первые два предусмотрительно за мной и Сашкой зарезервировал,— заметил Барсик, отхлёбывая из фляги.

— “ВАМ НЕ СКУЧНО, ХОТЬ И ТОШНО”,— процитировал Сашка плакат, висящий на стене грота над сценой.

— Ребята!!! — заорал вдруг от телефона Пит,— Сашка! Пищер и Коровин с Гитарастом приехали!! И знаете, кого они с собой приволокли? “Ивасей” со всех их студией!..

— Живьём — или запись? — подозрительно переспросил Сталкер. — А то я пищеровские “сюр-призы” наизусть знаю, да. С него и ящик консервов принести станет — лишь бы самому не волочь.

— Скажи-ка им, чтоб по кабелю до Сапфира пилить не вздумали — с гитарами и шмотками... — осторожно молвил Роден, косясь на Егорова. — Если не поздно, конечно...

— Пит склонился над телефоном.

— Это почему же по кабелю “не пилить”?.. — Сашка с подозрением уставился на Родена.

— Не стоит,— уклончиво отозвался непобедитель конкурса идиотов,— “по ряду причин на самом деле”, как Пищер твой говорит.

— Да нет, живьём — и Иващенко, и Васильева. И их старую МГУ-шную команду... И, самое интересное, знаете, кто с ними?.. Мастер! Со ВСЕМИ своими детьми!..

— Боже,— простонал Егоров, сползая на пол по стене грота,— да где ж мы их всех тут разместим?!

— Глотни,— посоветовал Сашке Барсик, протягивая флягу,— потому что потом поздно будет. Да и нечего — жопой чую... И больше никогда не покупай магнитофоны с такими названиями,— “У-у, Хер...” Дроссели у него вылетели — в буквальном смысле этого слова,— видимо, от рывка или толчка, когда сюда пёрли по шкурам,— из обоих каналов одновременно. Значит, конструктивный дефект. Они в коллекторной нагрузке последнего транзистора в “предике” стояли, специально для оптимизации режима записи при пониженном питании. Вылетели с мясом, порвав все свои сверхтонкие проводочки — так что здесь я это блядство восстановить не смогу. А в городе сам будешь пробовать...

— НАРЫ ГОТОВЫ!!! — протрубил от стола Мамонт,— рыл ПЯТЬДЕСЯТ в лёгкую ПОсадить можно! И ГДЕ ОБЕЩАННОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА НЕДЕТСКИЙ ТРУД???

— Что сейчас стоит? — спросил Сталкер, игнорируя вопли Мамонта.

— “Кислород”,— задумчиво отозвался Роден,— “Равновесие” у меня с другой стороны.

— Переменил бы, скажем, на Владимир-Семёныча. А то как-то не в лад с настроением. Это лучше фрагментом дать, минут за десять до полуночи — чтоб все сосредоточились. А пока они газеты читают...

* * *

… Никто не мог ожидать, что они доберутся до грота так быстро. Что не заплутают в шкурниках Сейсмозоны, соблазнённые путеводом роденовского кабеля. Что, в конце концов, толпа в тридцать чайников и самых натуральных чичак сможет настолько тихо подобраться к гроту. И, погасив все свои фонари и налобники, аккуратно войти в него. Расположиться около входа на шмотниках,– никем не замеченные за царящим в гроте организационным авралом! – расчехлить гитары,– которые, как оказалось, никому не доверяя, сами несли от входа, вслед за подавшими этот спелеоподвижнический пример Коровиным и Гитарастом,—

— и неожиданно грянуть на весь, буквально вздрогнувший, грот:

– ДЕВА ЮНАЯ В СПЕЛЕОВЕРСИИ!!!

– Под соусом “иваси”,– уточнил радостный фальцет Пищера.

В дыре до смерти путь не долог –

не потому-ль так светел он:

Окончит путь твой, спелеолог,

банальный глиняный сифон!

Кривой усмешкою фортуны

сомкнётся глина над тобой –

: НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ДЕВЕ ЮНОЙ

ПЕРВОПРОХОДКУ ПОД ЗЕМЛЁЙ!

: Коровин и Гитараст. Иващенко и Васильев. “И сопровождающие их лица” – что через год станут называться командой “Несчастный Случай”,–

Сырой комбез и транс тяжёлый,

невыносимо долгий путь,

Рубаха пряного посола,

в глазах оранжевая муть...

И, как издёвка жизни шумной –

сухарь с холодною водой...

: НЕ ПОРУЧАЙТЕ ДЕВЕ ЮНОЙ

ГОТОВИТЬ ПИЩУ ПОД ЗЕМЛЁЙ!!

: Сапфир задохнулся в нервной истерике. Особенно “кухонная часть” –

Ей, помню, как-то я доверил

к обеду примус разжигать...

Потом, вернувшись, не поверил

что здесь я мог когда-то встать,

Когда из мёртвого завала

извлечь заначку не сумел...

: НЕ ДОВЕРЯЙ, КОМУ ПОПАЛО,

В ПЕЩЕРЕ СТАВИТЬ ПБЛ!!!

: разом пропало, сгинуло ‘раздраже’ от вылетевшей аппаратуры, и от почти сорванной программы —

Вода и холод, тьма и камень –

и неземная красота:

Сверкает влажными боками

навек застывшая река

И сталактитовые струны

звучат в органной тишине...

: НЕ РАЗРЕШАЙТЕ ДЕВЕ ЮНОЙ

МЕЧТАТЬ О ЯДЕРНОЙ ВОЙНЕ!!!!

: шестигитарное соло ввергло звуковую часть грота в стоны и причитания об отсутствии включённого на запись “хоть одного магнитофона”,–

Потерян грот и сгинул спальник,

плита упала на века,

Последней искоркой фонарик

отдал свой долг наверняка...

— Не дрейфь, что выход завалило:

я спасотряд к тебе веду!

Глафира, жди меня, Глафира –

и я приду, приду, приду...

– ЗОНГ СЕЗОНА! – резюмировал Коровин сквозь стоны бьющейся в истерике публики.

– И не один,– радостно объявил Пищер,– мы, пока в электричке ехали, их штук восемь состряпали. Или десять. Не считая прочих маразмов. Причём показанный – не самый сильный. Так что, Сашка, подготовленная программа, не обессудь, откладывается до Старого Нового года — сегодня будем творить всё в акустике. Разве во время застольной части можешь ставить чего-нибудь, в качестве фона. Ну и “Эквинокс” шарманочный в полночь. И перед тем, как “Иваси” со студией будут показывать свой новый спектакль – «Принцесса на горошине» называется – получасовой музыкальный антракт нужно будет сделать. Чтоб от наших маразмов и приколов переключиться. А пока…

– А пока — микс-программа из того, что предстоит.

– Анонс.

– ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ…

— И шесть гитар, шесть голосов грянули убойным арпеджио:

Балалаечку свою

Я из транса достаю,

Под сопливым вашим сводом

Тихо песенку спою –

: Тихо песенку спою,

: Тихо песенку спою,

: А Я ВАМ ПЕСЕНКУ СПОЮ!!!

Вечер был, сияли звёзды – на дворе мороз крепчал…

А в Сапфире нетверёзо Новый год народ встречал.

Поцелует тихо пробка нижний край большой плиты —

ТРЕТИЙ ДЕНЬ НЕ СЛЫШНО ГРОМКИХ ГОЛОСОВ ИЗ ТЕМНОТЫ!!!

… Вечная ночь:

Здесь не в силах чичаке помочь

Ни одна капитанская дочь,

Ни спасатель проворный.

Тёмной стеной

Монолитный завал пред тобой —

Ты его не долби головой

Перфораторупорно.

Тронешь замок —

И плита не пойдёт тебе впрок:

На тебя упадёт потолок

И отдавит конечность.

: Будешь стонать,

И какую-то Е. вызывать,

И довольно известную мать

Вспоминать бесконечно.

Лишь костыли,

Да кривые ходули твои,

Что хранят след пещерной пыли

Скажут всем, что ты — чайник.

: Милая спит,

О тебе и во сне не грустит,

Потому что с ней рядом храпит

Спасотряда начальник…

Я ненавижу додиков,[16]

Меня от додиков тошнит —

Другое дело вот: спасатели...

— Я им готов звонить в любое время,

дни и ночи напролёт,—

И в доме есть заветная бумажка,

где срисован план системы...

… Раскинулись штреки широко —

Где свет исчезает вдали...

Вот додик – он лезет глубоко

В объятья родимой земли:

... Чтоб точно его не нашли!

… Переползу сейчас

из грота в грот,

Переползу туда вдвоём с тобою,

А если там осталось “зверобою” –

Я и один переползу

из грота в грот...

… Сижу я в пещере, не видно ни зги;

Последний мой плекс догорает,—

Плитою оттяпало четверть ноги...

В пещере и хуже бывает!..

… Маленький замок висит, качается;

Выпадет – плита накроет ход...

: Зря народ на выход собирается –

Не увидит выхода народ,

– НЕ ДОЙДЁТ ДО ВЫХОДА НАРОД!

… Крепи качаются,

Плиты летают —

С жизнью прощаюсь я,

Плекс догорает...

… Я спросил тебя, зачем ползёте в норы вы

( А ты в пещеру шла, а ты рвалась в забой )

Под землёю и в метро довольно здорово,—

Засмеялась ты, но взяла с собой —

— И с тех пор ты стала нестерпимо ласковая,

Феминистка моя, норолазка моя...

… Пока горит кусок обёрнутого плекса,

Чичака с примусом вступает в область секса;

Звенят душа, башка, стакан, пол-литра “Экстры” —

И сталактитовый зелёный водокап...

– О, прикольное искусство музыкального микса…

…Не коситесь на чужие спальники,

Вырвавшись из рук своих подруг –

– Вспомните, как в лабиринты дальние

Заползал пропавший ныне Стук…

– О, дивное чувство подземной свободы от мороков верхнего мира…

…Покуда я в пещеру не залез –

Покою нет ЦК КПСС!

Здесь известняк над головою,

Он окружает нас с тобою:

Здесь отсыреет микрофон,

Фот’аппарат, магнитофон –

– СТУКАЧ! ИЗЫЙДИ ВОН!!!

[ …, …, … ]

– И могучее завершающее арпеджио:

— Каска моя крепка,

нервы стальные —

ЭВА-ЛЮ-ЦИ-ИЯ,

САНТА-МАРИЯ!!!

: Рёв, свист, хохот и аплодисменты восторженной публики.

25 метров известняков и глины над головой ( ‘давление каменного столба’ около 80 тонн на квадратный метр свода ),– 500 метров до выхода на поверхность.

: Грот Сапфир, Ильинская Система.

1986 Новый год.

Ёлка переливается огнями гирлянд.

В освещении свечей – стол: расстеленный посреди грота полиэтилен. Бутылки, кружки и всяческая снедь.

Торопливо открывается шампанское.

По стенам грота листы ватмана — новые и старые газеты-маразматки, как мы называем их ( аналогов на поверхности нет и не может быть ‘по определению’ ),– квинтэссенция подземного чёрного юмора и естественной политической рефлексии на душащее марево Эпохи Совка,–

— из колонок звучит бессмертная мелодия Жана-Мишеля.

: Полночь.

* * *

… Ну вот: повествование миновало первую отпущенную ему половину пространства/времени и вошло во вторую долю. И с каждой написанной буквой, словом, эпизодом я всё боле и боле теряюсь: к чему пишу эти строки, зачем?.. Что это: некий бессвязный трёп, фривольное описание далёкого андеграунда, этноса — или просто времяпровождения в недоброй памяти “эпоху тоталитаризма”? Или фрагменты истории моего обречённого на безвременье поколения?..

— Попробуем разобраться.

..: Допустим, речь идёт только об описании некого романтического времяпровождения, связавшего случайный круг лиц — как может связать рыбалка, охота, разведение аквариумных рыбок, компьютеров,—

: М-да,— отчётливо запульсировала лажа. Потому что описанное мной не имеет с приведёнными выше примерами ни малейшего сходства — ни в эмоциональной окраске, ни во временных и пространственных рамках, ни по социальной своей стороне,— и уж подавно — в области взаимоотношений “человек/природа”. ( Согласен. )

– Тогда, быть может, альпинизм?..

: Так же сомнительно. Но это, видимо, ближе, чем нечто иное.

То есть так же близко, как самодеятельная песня — к рок-музыке ( назовём так то, что ей называлось изначально — а не теперь: устами тупорылых “масс-медиа” восьмидесятых/девяностых ).

— Значит, андеграунд: с безусловным оттенком политического импеданса, обусловленного социальным окрасом нашей тогдашней жизни — и Судьбой Поколения. А также отношением к Миру Природы, без которой все мы — ничто. Андеграунд в прямом, физическом значении этого слова – ибо что наша спелестология, как не “подземное бытиё” ( которое, конечно, не может не определять сознание ) — и в то же время андеграунд творческий. Что от песенок и стихов наших, от совместно творимых подземных праздников и газет с прикольно-весёлой прозой и не менее прикольными рисунками,– газет, самиздатовски-подпольных по самому большому счёту, и столь же обусловленных нашим ‘подземным сознанием’, сколь иные воплощения нашего подземного быта:

Например, занятия некими подземными науками. Постижением как пространств, так и загадок, что эти пространства предъявляют — да вот за скрытностью от поверхностного мира как-то не очень им востребуются. Так что и науки наши подземные – андеграундные во всех смыслах.

— Хорошо. “Р-романтика” этого андеграунда ( именно так, с долей иронии ) документально передана в описании спасработ — хотя, конечно, достаточно странно называть спасработами заведомые поиски трупа. А потому параллельно дана история, отражающая противоположный полюс подобного рода деятельности. Описание красот, что якобы влекут человека под землю, присутствует в достаточном количестве, чтоб не загромождать текст; также имеется описание нашего отношения к этой красоте и процесс её поиска и достижения. И поскольку топология, как и топография – существенные разделы научного постижения мира, “андеграундная научная составляющая” нашего интереса к Подземле представлена описанием процесса спелеотопосъёмки. За которым приходит овеществлённое в карте понимание вскрытой и исследованной полости. Есть даже описание загадочных ирреальных подземных чудес — и наших тщетных попыток приблизиться к их пониманию… Не обойдено вниманием и то, как человек впервые попадает в этот мир восторженным неофитом — что на приземлённом слэнге посвящённых, сиречь магистров, зовётся чичакой. < Стадия ‘чайника’ — совсем иная, и скорее описывает общечеловеческий порок, нежели нечто, свойственное лишь Подземному Миру. >

— Показано также, как человек, разменивая себя на так называемые социальные ценности, уходит из этого мира. Есть описания разных типов людей в их взаимоотношениях с Миром Подземли, и я не идеализирую своих друзей — пишу, как было. И описываю не только восторг неофита или природопоклонника — описываю наши будни и праздники,— хотя, подсознательно спекулируя, выбираю для показа Самый Великий из них — мало того, один из самых грандиозных, когда-либо отмечавшихся под землёй.

— Но это было, и было именно так.

: Что ж! Описание — или тень его — завершено; картина дописана. И добавить вроде бы нечего. Ибо любое продление — будь оно о том же самом — будет лишь второсортной вариацией сказанного: раскрашиванием деталей, и только.

А это вряд-ли достойно внимания Читателя — ведь каждый из Вас, читающих эти строки, по-своему представляет наш мир; мир, описанный столь короткими и схематичными штрихами и оставляющий за полем листа столь многое — что, наверное, каждый из читателей становится моим невольным соавтором, по-своему дописывающим в воображении недосказанное мной,—

— а значит, я просто не имею права на перечёркивание ненужными уточнениями того, что уже возникло и существует —

: независимо от меня и моей воли —

— и остаётся, в сущности, один путь:

ВПЕРЁД.

Но Прошлое уже

Устало от тебя:

В калейдоскопе витражей

Кого-то проглядят...

: Стихи Гены Коровина.

— И поскольку спелестологический андеграунд нашей жизни не отделим от андеграунда культурного ( в фаталически-чернушечном юморе выражавшегося, в музыке, которой мы внимали в Ночи Белого Камня, от гитарных переборов и рифов, или кассетных записей, или гармонии стиха, не принимаемой академически правильной рифмой — не столь важно ),– со стихов Гены я начну вторую половину нашей совместной картины:

ЕЁ ТЕНЕВУЮ СТОРОНУ

— То есть то, что стоит за.

: В тени. И при беглом взгляде спереди — на ходу, мельком,—

: просто не существует.

< Вы не пробовали разглядеть одновременно две стороны монеты?..

— правильно: зеркало. Отсылаю к эпиграфу >

* * *

Ни пройти, ни проехать:

везде

коронованный

камень.

В землю пальцы впустивши столбами,

ломает пути.

Ненасытные вши –

мы кусаем

стальными

зубами

Бело-жёлтую кожу

слезливой холодной Земли.

Так и будет – во тьме

средь родительских жутких объятий,

Из которых судьба

умудряется нас выдирать –

Царство серых камней

в обнищавшей глуши непроглядий,

Неподвижная

тверди земной

равнодушная

стать.

— Полно чёрного полдня

От Вечной Ночи

Камня мёртвые волны

Безмолвью учить!

— Вот пойду я, найду

Голубую звезду

Как со лба, да в пруду,–

И друзей приведу...

— Да какого ж рожна

Я чураюсь вина?

: Предо мною стена

Монолитная,

Только чёрная мгла,

Ни прямой, ни угла –

И вокруг мишура

Гелектитовая...

: Очуметь,

онеметь,

не посметь

и – сгореть,—

Роковая вселенская формула...

Каково же внутри,

Если свет не горит,

Да грядущее – кляксою чёрною?..

— Может, хватит рыдать:

Всё равно не поднять,

Только песни орать,

Впрочем, вправе-ли я?

Где б поесть

и поспать?

Где б постичь

и понять?

Где б достать

понадёжней

Евангелие?..

: Отделил Господь свет от тьмы

И назвал свет – днём, а тьму – ночью.

— Ой, предел-удел горемык,

Узелок петли – твёрдый росчерк!..

: Мой Восток – жесток,

Да и Юг – не друг,

Западня ледяная на Севере...

— Бечевы моток,

пара ног и рук,—

По камням верчусь:

шмель на клевере...

На камнях не видно слов,

наверху – мороз осенний,

и в центре дружеских костров —

глаза не выживших полений...

Но здесь — рассказы тихих рек

Чуть слышным отзвуком про годы

Когда приходит человек

Под эти каменные своды

копаться в тёмной голове

просозидавшейся

природы

* * *

От возраста Христа

До возраста строки

Бумага ляжет в стол

А слово – в колею

Но в Мире много слов

А нужно донести

Всего одно, как жизнь

На выдохе: ЛЮБЛЮ.

: Всего одно, как боль —

: Всего одно, как снег —

— Как ночью потолок:

— Квадратная стена:

Бумага не горит. Есть даже в пепле след.

И можно от других — НО ТРУДНО ОТ СЕБЯ.

..: Это действительно очень трудно. Почему-то я с лёгкостью пишу за своих друзей,— закрываю глаза, представляю образ —

— НО О СЕБЕ...

: ...

— Не получается. Я никогда не любил ходить к ильинскому Роднику через воду — ни зимой по льду, ни летом вброд,—

: было у меня некое предубеждение,—

— да и через деревню пьяную...

< Впрочем, если и не пьяную — что событийно-невозможно — всё одно: какая разница?.. >

: Мне всегда было ближе пройти/пробраться по вихлявому подвесному мостику, что весной в ледоход и половодье лишь один соединяет оба берега нашей реки,— затем узкой тропкой вдоль-по-берегу — гуськом, друг за другом; тропа узкая, на одного человека — двоим не разойтись: слева отвесная стена обрыва, справа река шумит на камнях перекатов, как горная,—

... Замечательные строки Юры Устинова приходят на память:

Вдоль-по берегу пешком

Мы уходим друг за другом —

Распалённые недугом,

Окрылённые тоской —

— И дальше:

Очень хочется дойти

До последнего ночлега:

Вечный Поиск Человека

На коротеньком пути...

: Эти строки — об Ильинском. Об Ильях и о нас,— о Шагале и Шкварине...

— Знаю, где он:

Там шмели в траве дрожат,

Там друзья мои лежат —

Под холмами,–

: под холмами —

— под холмами...

: Когда от Родника, набрав воды, поднимаешься летом на поляну перед входом — трава по пояс; зимой — снег...

... но когда писал о Сашке, писал и видел, как он. Как было ему.

Когда писал Сталкера – слышал внутри его голос.

..: О себе, от себя — не могу. Почему — не знаю; может от того, что во всём, что я излагаю, меня ещё нет? Нет меня — того, кто сейчас пишет эти строки?..

— Позднее развитие: так называется моя печать, и по этому поводу я не строю иллюзий в отношении самого себя — как не собираюсь кривить душой. И попробую описать — не более — как это всё начиналось для меня, когда меня ещё не было.

: Когда я был совсем иной — и потому у меня всё было иначе, чем у Сашки. Иль Сталкера. И всё было впереди —

— “Когда мы были молодыми”...

* * *

..: Гена достал из клапана пачку фотографий и протянул её Ивану Владимировичу Ященко.

Из тамбура вернулись Сталкер, Мрак и Аркаша; Коровин приготовился объяснять.

— Это в Скоротово, у Лиса тогда был день рожденья. Сам он только на первых снимках, потом он так наклюкался... — Гена хмыкнул.

«Сволочь Лис,— подумал Сашка,— и чего Пит в нём нашёл?»

— Его пристегнули к основняку, втащили на берёзу и привязали у верхушки — проветриваться... На первом снимке он сам; ещё не вечер, и я снимал без вспышки. Справа Понч-Пруевич ( «Он букву Б не выговаривает»,— пояснил Пит ); слева Наташа. На втором снимке “Свечки” полным составом тянут именинника и своего, так сказать, харизматического лидера ( «Херазматического Пидера»,— успел прокомментировать Сталкер ) наверх, к вершине... Здесь Понч-Пруевич варит грог; здесь он с Наташей, пассией Лиса... Вот их знаменитый Кан — “единичный философ”, как он сам себя называет,— а по-моему, просто распухшая и более наглая копия Лиса — сушит над костром гитару Саньчоуса. На этом снимке — последствия...

— Сашка хмыкнул, глядя на картинно поверженного Кана с “испанским воротником” из обгоревшей гитары. Сталкер опять что-то сказал, все грохнули со смеху, даже Пит улыбнулся,— Сашка, конечно, прослушал — что,— но Гена уже объяснял дальше и переспрашивать смысла не было.

: Гена был с ними только на этом слёте, в Скоротово,— и “ему хватило”: силикатчики... Слово это не было ни ругательным, ни бранным; скорее — диагноз, нечто вроде “чайника” . Лиса знали многие; кто отзывался о нём хорошо — как Пит; кто ненавидел,— ни те, ни другие не могли ничего доказать друг другу. Считалось, что у него самая красивая снаряга, что он великолепно поёт, владеет гитарой; приписывалось ему также несколько первопрохождений в Крыму и на Урале,—

— Лис привёл Пита в КСП и под землю, Пит Лиса боготворил,— как боготворим мы поначалу любого, кто открывает нам глаза на просторы Мира,— но Сашка слушал Лиса — и пожимал плечами: что толку в мелодичном и забойном “бацанье”, если оно без души? Что же до пресловутых первопрохождений... Так у кого в НБС их не было? Это было нормой, а не подвигом. Первопрохождений не было только у официальных плановых спелоспортсменов и туристов,— но вот эти-то слова как раз и были ругательством,—

— а ещё Лис был эгоистом. Сашка сразу увидел это: тот год его многому научил —

Но Лис был в НБС, Лис ходил с Пищером и Мраком в “23-ю” и в Солдатскую, и в Победу на Урале,— у Лиса всегда была самая красивая и классная снаряга, он мог выточить на своём заводе любую, даже самую замысловатую ‘железку’, и у него были какие-то секретные источники капрона, лавсана и авизента,— половина НБС покупала у него всё своё снаряжение —— да, конечно, за большие деньги — и Лис мог сколько угодно рассекать по Союзу, в любые места, хоть на самолёте,—

— но разве жить заработками от продажи снаряги — грех?..

: Лис метил в магистры — а Сашка, конечно, был ещё никто,— так, ни-чичака-ни-чайник, год хождения, и то: когда удавалось уговорить маму посидеть с Сашкой, или возвращались из загранки родители Люси,—

: Что у него было против Лиса — подмосковная каменоломня, пусть самая технически сложная “в данном классе”,– да пара недельных поездок на Чатыр-Даг: в марте, когда искали с Пищером и Дизелем Виталика, да “майские иды” под маркой “астроклиматической экспедиции ВАГО” — на деле организованной НБС и бывшей стопроцентной свободнопоисковой спелеологической экспедицией?..

— И вообще: надо-ли кому что доказывать?..

: Пещеры были — стояли и стоят; НБС, походы на слёты, гитара, свеча на камне в красивом случайно найденном гроте — всё это было здорово; дома маленький Саша и фотография Люси, и мама,— а теперь ещё технарь, после которого будет настоящая интересная работа — не то, что “разношение газет и журналов” меж молочной кухней и ритуальной ежедневной давкой в метро,—

— Что ему ещё?.. К тому же Пищер сидел в Лефортово — следствие велось восьмой месяц,— кому бы стал Сашка откровенничать о Лисе?

: Конечно, Лис был сволочью,— и может, не стоило ехать на эту “спасаловку”, потому что те, кто ходил с Лисом, тоже были “с душком” — совсем не такие, как они,— ничего общего не было, как не было ничего общего меж Ильями и Силикатами — и ходили бы они по своим Силикатам, ставили волоки да водку пили,— чего ради попёрлись в наши Ильи? Так им и надо. Но Пищер говорил, что на спасах не думают, кого спасают — как нельзя думать об этом врачам,— а значит, обязательно нужно было ехать, потому что это такой шанс —

— “Я УЧАСТВОВАЛ В СПАСРАБОТАХ”...

: Год ходить в Ильи — сколько можно ползать в “чайниках”?..

: Левая вся перед глазами. Наощупь каждый камень. В темноте — запросто! Кто знает Левую лучше? Вот где можно применить свои знания, опыт,—

— Найти людей. Неважно, кто они по сути. Важно — найти. Должны были вернуться в четыре, а до сих пор нет. Что там с ними могло случиться?..

... только бы Иван Владимирович не спросил про Правую. Правую Сашка знал плохо — Пищер не ходил в Правую, Правую он считал неинтересной — и все, кто начинал ходить с Пищером, туда не ходили.

: Тоже традиция.

— Ну, и последний снимок,— Гена выдохнул,— здесь одна Лена. Так, ни-то-ни-сё. Смотрит, молчит... Таких много. Егорова, твоя однофамиль... — и он сбился.

— Сталкер открыл было рот, чтоб поправить его, но остановился, находу пытаясь сообразить, как же на самом деле произносится это слово. Все засмеялись.

Ященко нахмурился, с сожалением глянул на Сталкера —

— и Сашка снова отключился. Он знал, что сейчас скажет Иван Владимирович; знал, в каких местах будут смеяться Пиф с Завхозом; знал, что Марк и Аркаша, конечно же, снова пойдут курить,—

: машинально взял свои сигареты, спички...

..: Он ведь и о “Свечках” узнал первым. Он ехал к Коровину — Генку “припахали” на контроле; в качестве стажёра НБС он дублировал Аркашу,— у Аркаши накануне была свадьба, которая плавно перешла в день рожденья Мрака — так уж совпало, в пятницу Аркаша с Татьяной зарегистрировались и отметили, как положено, это событие с родственниками,– на другой день, в субботу “развернувшись с друзьями”, и почти все из НБС были там, потому что Татьяна тоже была из НБС, она и училась в своё время с Аркашей в одной группе во Дворце — как и Пищер с Сашкой, в астрономической секции, только на два выпуска раньше,— а в воскресенье был день рожденья Марка, Аркаша с Татьяной специально так подгадали, ведь все знали друг друга много лет — свадьба плавно перешла в день рожденья... Но поскольку контроль есть контроль, кому-то всё равно нужно было сидеть на телефоне и Генке выпала эта доля — два дня не отходить от телефонного аппарата.

Сашке было жалко Коровина, он взял маг и поехал к нему. У Сашки была потрясающая запись “Жаворонков”; Гена давно просил её переписать... И у Юго-Западной Сашка встретил Лиса; удивился, что тот не в пещере — потому что Гена по телефону сказал ему, что «Лис со своими в Ильях, и из-за них никуда из дома не выйдешь»,—

— Выяснилось, что Лису милее «мрачный день рожденья, а не мрачные подземелья», а «чичаки это чичаки, ну их в болото, надоело возиться, пусть сами ходят»,— и они пошли: сами, без него — «но со схемой НБС, а по ней заблудиться невозможно: Мрак, Пищер и Ященко в прошлом году снимали — самая точная и лучшая съёмка, в одном сантиметре метр, не съёмка — атлас»,— снисходительно-свысока объяснил Сашке Лис,— так что «беспокоиться не о чем: всё будет ‘хок-кей’...»

Но Сашка уже знал, что всё “не хоккей”: интуиция,— а может, предчувствие, напряжённое ожидание чего-то, но чего именно — непонятно, пока не свершится, не произойдёт —

: стоило раз глянуть в бегающие глазки Лиса —

: Сашка глянул — и понял всё.

Пока крутились катушки, они с Геной позвонили Питу. Пит ходил со “Свечками” — Силикаты были его первой пещерой, потому что туда привёл его Лис, и он любил туда ходить, презирая иные “дырки” — как, в общем-то и было заведено в их кругу; он ходил с группой Лиса, но в этот раз не пошёл, потому что они решили отправиться не в Силикаты, а в неизвестные ему Ильи; Пит хорошо знал “Свечек” и Сашка чувствовал, что это может понадобиться. Он уговорил Пита собрать рюк и на всякий случай “быть наготове”. Пит подумал и согласился. Он не стал говорить, что на самом деле поругался со “Свечками” ещё в прошлом выходе — уж очень достали его их вечные дымовухи-волоки, и алкоголь — Пит спиртное презирал, как и терпеть не мог пьяных; в этом отвращении было и то, что он серьёзно занимался ай-ки-до, весь ритм его жизни был подчинён жёсткой сетке тренировок и для спиртного просто не было ни смысла, ни места,— но было в этом неприятии и генетическое — Пит был тувинец и в семье его традиционно не принимали спиртного, потому что на родине его родителей водка ни к чему хорошему не привела, «с неё всё и началось, говорил отец Пита,— была страна, и был язык — свой алфавит и вера, и был мир — а теперь НИЧЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ,— ты это запомни»,—

— конечно, Пит запомнил: в тринадцать лет очень даже хорошо запоминаешь и понимаешь такие вещи. А к шестнадцати они становятся чем-то вроде аксиомы, сомнению не подлежащей. И потому пути его со “Свечками” разошлись — но говорить об этом Сашке и Гене Пит не стал,— к чему? Он просто собрал рюкзак и стал ждать звонка: как бы они ни ругались со “Свечками” и как бы ни расходились пути — делать нужно то, что нужно.

... потом был долгий обзвон по телефону, потому что Сашка оказался прав: “Свечки” не вернулись из Ильей, и было очень неприятно звонить Марку и срывать праздник,— миновал КС, потом ещё два часа — и они выехали: Иван Владимирович Ященко, Мрак и Аркаша — магистры НБС и основатели Братства — уже почти не ходили в Ильи; Пит в них вообще не был; Гена и Сталкер прилично знали Систему,— Сашка, Завхоз и Пиф — только некоторые её части.

: Основная группа могла выехать лишь завтра утром ( как полагал Иван Владимирович Ященко – ближе к полудню ), потому что нужно было решить массу проблем: свет, медобеспечение, ‘железо’ для вскрытия завала, если понадобится,— а также продукты, бензин, связь с городом... И, конечно, проблему проблем: кому-то отпрашиваться с работы; иным – решать задачу не наказуемого ‘гуляния’ института, технаря или путяры. В задачу первой группы входил лишь предварительный осмотр пещеры: центральные ходы, места стоянок и начало разбора завала – если выяснится, что какой-либо из ходов перекрыт и обойти это место невозможно — или же расстановка “маячков” – специальных ‘долгоиграющих’ свечек и направляющих пикетов, если окажется, что ребята просто заблудились в какой-то части Системы.

... Сашка размял сигарету, вышел в тамбур. Он по-прежнему был в себе,— что-то, некое неясное предчувствие не давало ему покоя. Ященко странно посмотрел на него, Мрак спросил:

— Смотришь?..

— И тут Сашка заметил, что держит в руках фотографии: он и прикуривал с ними, и верхняя фотография была — Люся.

— Люся?.. Откуда она здесь?..—

: Мысль резанула, ударила под дых —

: предчувствие —

: то же лицо. Те же глаза. То же имя...

— Нет. Не то.

— Какое??? Лина, Лена?...

..: Да. Лена. И что? Разве маленькому Саше так важно знать...

— Додумать эту мысль до конца было нельзя: сработали невидимые предохранители, и снова — прыжок в под-сознание,— удар, кольцо разомкнулось,—

— Сашка вынырнул в тамбуре.

Растерянный, разбитый. Хотя внешне — полный порядок: что-то кому-то отвечал, говорил...

: Сигарета. А голова закружилась от дыма. И качает в вагоне —

— Фотографии, не глядя, сунул Коровину. Не было сил смотреть. Сейчас не это главное.

... Перед входом переоделись, достали фонари, системы; снаряжение упаковали в трансы. Мрак, Аркаша и Иван Владимирович надели каски; Сталкер, Пиф и Завхоз от касок отказались. «Пока копать не начну — ни за что в жизни не одену, потому что с таким горшком на голове только скорее чемодан из свода выворотишь»,— недовольно пробурчал Сталкер.

— Было холодно. Иван Владимирович и Мрак осмотрели снег у входа: следов наружу не было, хотя с утра снег не шёл,— значит, “Свечки” были внутри. Сталкер высказался по этому поводу и ещё в адрес Лиса; Аркаша добавил, что Лису в НБС давно не место, хватит капель,— Сашка не стал переспрашивать насчёт “капель”, можно было и догадаться,— Ященко первым проскользнул внутрь, в узкую наклонную щель; следом полезли Мрак с Аркашей и им начали передавать рюки и трансы.

Внизу разобрались с вещами — рюкзаки с цивильной одеждой, занимавшей по зимнему времени года слишком много места,— да и не было смысла их таскать по Системе, пачкать,— оставили в нише у входа — и медленно двинулись вперёд: по узкому петляющему лазу,—

..: Сашка толкал постоянно застревающий транс впереди себя, поочерёдно пиная его то руками, то головой — его снаряжение было вполне приспособлено к подобным “ударам судьбы”. Конечно, в расширениях транс можно было пропихнуть рядом или вытянуть сзади за лямку — это было удобней, но таких мест было немного, и вскоре Сашка с трансом превратились в сплошной комок нервов, синяков, непрерывного чертыхания, скачущих по камням и жёлтым известняковым плитам пятен света и боли от бесчисленных ушибов. Первые десятки метров в Ильях с непривычки давались очень тяжело:

: Всего лишь десятки — когда Саше сказали в один из первых его походов, что расстояние, на преодоление которого у него уходит полчаса, исчисляется пятьюдесятью-с-чем-то метрами, он не поверил и, выпросив у Пищера рулетку тридцатиметровой длины, бросился измерять — наивно полагая что ‘уложит’ её в том ходе не менее десяти/пятнадцати раз...

: Хватило двух. И Пищер проходил это расстояние с каном, полным воды, всего за две-с-половиной минуты,— правда, у него был очень маленький рост... Но не хуже Пищера — по крайней мере, “не намного хуже” — ‘пробивал’ это расстояние крупногабаритный Мамонт: с трансом, привязанным к ноге стягивающим горловину репом,—

... Наконец узкий лаз кончился, все понемногу выбрались в небольшой конусообразный грот и в изнеможении расселись на помятых трансах.

— Пять минут на акклиматизацию,— сказал Иван Владимирович.

: Выключили свет — на остановках его обычно гасили, чтобы зря не сажать питание,— да и глазам после ярких фонарей деревни требовалось привыкнуть к темноте.

Со лба на ресницы и щёки стекал едкий противный пот и Сашка смахнул его рукой. Здесь было заметно теплее, чем у входа; все расстегнулись. Пит начал стягивать с себя мокрый от пота свитер,— Коровин, Аркаша и Мрак со Сталкером закурили. Огоньки их сигарет показались Саше красными светлячками, безмолвно парящими в чёрном сжатом воздухе.

Вскоре глаза настолько привыкли к бархатной черноте сводов, клиньями сходившихся над головой, что стали различать слабые бело-зелёные искорки и пятнышки, похожие на звёздное небо с рисунками созвездий и туманностей — это светились трухлявые обломки крепей, некогда поддерживавших свод,— гнилушки.

— Потом зажгли свет и двинулись дальше.

— Дальше был шкурник; шкурник “так себе”, хоженый тысячи раз,— «не самый страшный»,— пробормотал Сталкер,— трансы прошли легко,— затем сохранившийся участок старого штрека. Ни вода, ни корни деревьев, ни время с ним не сладили — после непрерывной череды шкурников и крысолазов он казался просторным залом — но в конце его когда-то случился обвал, рухнувшие плиты потянули за собой мелкую щебёнку, лёсс и мергель; сверху сошёл пласт глины, и над завалившими проход глыбами посреди осыпавшегося месива удалось пробить лишь узенькую щель — едва протиснуться, даже “на выдохе”,— сперва вверх на завал, потом по щели вперёд — и снова вниз, в продолжение хода.

: Сталкер, оставив транс, полез на ту сторону завала, Мрак за ним — на помощь; Аркаша разместился в щели наверху принимать трансы и передавать их через себя Сталкеру и Мраку.

Иван Владимирович Ященко, осторожно разровняв камни, улёгся на спину перед завалом, подставив ноги под шкуродёр, ведущий наверх,— они пришлись точно против отверстия. Пиф с Завхозом подняли первый транс на подошвы Ивана Владимировича, направив горловину транса в шкуродёр; сверху за транс ухватился Аркаша, потянул на себя — снизу заработали два мощных молота, и транс исчез в шкуродёре.

— Следующий! — глухо, «как из-под земли», подумал Сашка, прозвучало с той стороны завала.

... После этого шкурника был ещё один незаваленный участок старого хода — толстые массивные крепи, как колонны в античном храме, поддерживали свод галереи,—

— дальше вёл короткий шкурник-форточка, не чета пройденным; он выходил в грот с низко висящим, будто продавленным исполинским давлением пластов, сводом — но сводом вполне надёжным, без трещин; все называли этот грот Кафе — по табличке, прибитой неизвестным шутником к одной из крепей,— здесь была первая развилка, перекрёсток, и здесь лежал Журнал, в котором расписывались все входящие в пещеру и выходящие из неё.

: Сашка со Сталкером кинулись к нему,— Мрак и Аркаша молча уселись на трансах, погасив свет. Им при их росте приходилось особенно тяжко. Завхоз с Пифом всё ещё возились сзади, пропихивая через Форточку последний транс; Иван Владимирович прошёл на несколько метров вперёд — там за перекрёстком во всех трёх ходах был мокрый глиняный пол и должны были отпечататься следы.

— Это за декабрь,— бормотал Сталкер, листая страницы,— вот ‘новогАдние паздрабления’... “В темноте какой-то бес перепутал ненароком НБС с КПСС” — некоторые вирши просто приятно перечитывать, да; вот наша запись за январь... Это Аркан перед свадьбой отрывался, это Мрак... М-да... Ты что, каждый раз купаешься, когда в Ильи ходишь? — поинтересовался он через плечо, но не дожидаясь ответа начал листать дальше. — Это ещё кто-то, не наши, не из Братства; вышли... Странно — записи “Свечек” нет. Может, их здесь и не было?

— Сашка потянул Журнал к себе. Последняя страница была пуста; после записи недельной давности «ВЫХОДИМ. Лучше нор могут быть только норы — те, в которых уже побывал! Всем привет от “Детей Подземелья”» других записей не было.

— Они могли и не записаться,— подал голос Пит,— у нас в Силикатах никогда такого Журнала не было.

—А ты на стену посмотри,— посоветовал Аркаша.

— С-сволочи... — выругался Сталкер.

— Мрак включил систему, замычал какой-то мотивчик. Жёлтое пятно рывками, судорожно прочертило по стене —

: буквы были здоровые, ломаные — надпись в полстены,— чуть ниже ещё было выбито “КАН”. А дальше замазано грязью.

— П-просветили, м-мерзавцы,— сказал Аркаша и добавил, обращаясь к Ященко:

— З-зря... Лучше б д-дома с-сидел. Вам-то что, а м-меня Т-татьяна съест. Я из-за этих м-мерз-завцев людям весь п-праздник п-поломал...

Слово “м-мерз-завцев” он произнёс с особенной злостью.

— Что “зря”? — не понял Саша.

— Всё з-зря. З-зря й-ехали. Зря т-трансы п-пёрли. Я их иск-кать н-не буду. В конце к-концов, они н-не НБС. И Лис больше н-не НБС. Всё.

Ященко пожал плечами.

— Глупо. Не “хором” же они это писали. И среди них не обязательно все такие. Вот, Пит...

— Пит — з-здесь.

— У него вышло: “спит здесь”,—

— Да,— отозвался Сталкер,— на соседних стенах мы не наблюдаем пикантных фресок джентльменов и мадамов в интимных позах; также пока не наблюдаем самых похабных надписей из известных нам в принципе, и не обнаруживаем щемящих сердце и продолговатый мозг строк типа “А я не согласен. Имею ( во всё, что имею ) особисткое мнение, что пИсать на стены плохо. Пионер Вася — или, скажем там, Лена...”

— Не трогай Лену! — вырвалось у Сашки, и все вздрогнули.

— Они там, за завалом, или ещё где, и мы пришли к ним на помощь. Наше дело —— найти...

— Ну, хотя бы для того, чтоб набить морды,— добавил Сталкер.

— И з-завалить п-получше,— сказал Аркаша,— им-мейте в-виду, что й-если я их н-найду — так и сдел-лаю. А в Москве й-ещё уши Лису отрежу...

— По самые яйца,— уточнил Сталкер.

— Сашка снова отключился. Собственно, плевать, будут-ли искать “Свечек” Мрак с Аркашей — или Сталкер. Это их дело. У него была уверенность, что найдёт их он.

: Уверенность — или мечта? Как различить?..

..: ПРЕДЧУВСТВИЕ.

... И — Лена. Хотя об этом, наверное, пока лучше не думать. А потом?.. Почему-то ясно представилось, что они внизу слева.

— Абсурд. Чушь: нет в Ильях “внизу слева”. Внизу есть справа — это НКЗ, вотчина Аркаши и Мрака, магистров. Там натёки и сталактиты. Там всё закрыто известными им одним завалами, ловушками... Плиту на хребет или сыпуху на чайник поймать — на счёт два, если на раз сунуться: защита от дурака. От вандалов типа Пальцева,— без Аркаши и Мрака туда соваться...

— А что, если они полезли к мраковским сталактитам???

: Ужас этой мысли был так силён, что Сашка прикрыл глаза. Марка ведь недаром после Крыма 75-ого года перекрестили в Мрака — “только очень добрый человек может ТАК ненавидеть”,— вспомнил он.

— Пиф, Завхоз и э-э... Сталкер — в центр, в Сетку. Зал Сказок, Поэзия, Водкокап, Кабочок... — распорядился Иван Владимирович.

— Нет больше Сказок... — тихо сказал Завхоз,— вырубил какой-то гад рисунки... И надписи...

: Сашка вздрогнул. Сказки?.. Не может быть! Когда? Что ж Завхоз раньше молчал???

— А что, приятно такое говорить? — ответил на немой вопрос Пиф.

Марк сплюнул, растёр плевок тяжёлым ботинком.

— Ладно,— сказал Ященко,— центр вы знаете?

Пиф и Завхоз кивнули. Сталкер демонстративно полез в транс за флягой — он считал себя выше подобных вопросов.

— Саша, кажется, неплохо изучил Левую... Значит, Саше, Гене и Питу — Левая система. Сейсмозона, Исторический Музей — и далее. А мы с Аркадием и Марком пойдём поглядим, как их сокровища поживают... Заодно и Правую осмотрим. Лагерь будет здесь, в Кафе — так, пожалуй, удобнее: и до воды недалеко, и вход под контролем,— да и до любой части Системы равное расстояние... Схемы, надеюсь, есть у всех; фотографии таскать нет смысла — всё равно кроме нас да них...

— Мало-ли,— с сомнением молвил Сталкер,— хотя, чего теряем? Больше сдадим — больше нальют!

— Остынь,— оборвал его Марк.

— В семь утра контрольный сбор здесь, независимо от результатов,— продолжил Ященко. — Если в четыре они обещались быть в Москве, то в час должны были выйти отсюда. Значит, самое малое — девять часов, как у них что-то случилось...

— Всё равно,— пробурчал Сталкер, запихивая в транс флягу,— помяните моё слово: эти спасы большим гАвном пахнут...

— Не нравится — не ешь,— отозвался Завхоз,— ну пошли, что-ль?

* * *

«Девять часов...— устало подумал Лёшка. — Девять часов, а она там одна, одна... Ну что им стоило дать фонарь? Зачем мне их "спасатели”?.. Что я — сам до грота не дойду?»

— Ты мне Первого дай, болван! Первого!!! — разъярился голос за стенкой.

“Первого”... Здесь хоть согрели... Даже выпить предложили, добренькие. А зачем ему их водка? Фонарь нужен, лишь один фонарь... Что он — не отдаст? Они ж все его данные списали, проверили. Теперь ещё этих из Москвы ждать... А кто они? Зачем им эта “спасаловка” липовая, к чему? Сколько они будут сюда добираться — ночь, день? А Люба всё это время будет там одна... Как же так можно —— что они, не люди?..

— Первый? Ну, Иваныч, привет. Да. Тут клиент ваш к нам залетел... как его — пещерник, что по заломкам лазят. Во-во, я и говорю. Спининголог — слово-то какое выдумали... В общем, разбирайтесь сами. Нет, один. Сам. Потерялся у него кто-то... Хорошо. Нет, по списку не проходит, сам проверял. Понял. До вашего приезда... Какая 206-1? Спятил, что-ли? Это тебе не столица. Ха — сопротивление... Он же сам пришёл! Да если я его за грязный вид задержу — мне ж полгорода сажать придётся!.. Нет, на скандал я его провоцировать не буду. Это вы там у себя специалисты... Потому и сижу здесь, а ты — там. Нет, не жалею. И никогда не жалел. Да чихал я на ваши вонючие перспективы! Здесь я — всё, а у вас... Какой Акт? Нет у меня такой бумаги. Вот привезёшь экземпляр, и запишем... А пока задержания оформлять не буду. Нет, такого постановления наши козлы не принимали. Это тебе жаль, а у меня конкретных проблем хватает. Ещё пещерниками вашими заниматься... Мне лично они не мешают. Ходят и пусть ходят себе... Я сам по этим заломкам в молодости лазил... ладно, ладно. Понял. До вашего приезда — никуда. Ого!... Ха-ха... И много? Это что — всегда? Норма, говоришь?.. Не знаю я, какая у них норма. Здесь я хозяин. Сами и везите. И чтоб наших не обидели... Как за что? За улов! А мне плевать. Всё, до связи. Жене привет. Своей, ха-ха... Ну, давай. Давай. Будь — а моя стол накроет... Какая рыбалка в июне?.. Совсем одурел в столице своей... Всё, пока.

: Лёшка сплюнул. И понёс его чёрт к... Давно б уже достал свет — мало-ли мест? Нашёл, к кому за помощью обращаться! Теперь уж точно влип... Лучше б под землёй остался. Как они тут судьбу решают — “ха-ха”, “ого”, “так точно”... Хорошо ещё, что не били — всё ж не Москва, провинция...

— Он обнаружил, что сидит в шинели. Серая противная дрянь,— и брезгливо сбросил её. Уж лучше замёрзнуть. Ничего ему от них не надо,—

— Чибисов! — взревел голос за стеной,— протокол по всей форме составишь. Понял? Спирт им, видите-ли, нужен... Ха-ха... Без этого — никуда. Я об чём и толкую. И ручку возьми хорошую, чтоб прочесть можно было — спа-асатели... А тоже — спирт... Ладно, оформляй задержание. На предмет выяснения личности, балда. До трёх суток... Всё бы им “хулиганку” шить, прямо фашисты какие... Тоже мне, “го-о-род”... И парня зря не нервируй — ему ещё завтра достанется... От столичных козлов, от кого... Ладно, иди. А то затрендился я с тобой... Так до пенсии и протрендю, да.

— Тощий сержантик с дебильной мордой, клацнув дверью, шлёпнулся за стол рядом с Лёшкой. Лёшка, не отрываясь, глядел в окно. За окном темнело. Стекло было мокрое и лужи на тротуаре блестели в тусклом свете одинокого фонаря, но шёл-ли дождь, понять было трудно.

— Н-ну-с... Так и будем молчать? Имя, фамилия? Документик имеется? Нет???

: Не было сил терпеть это — но что можно было сделать?

: Что сделал бы другой на его месте? Вопросы сыпались один за другим...

— Зачем они были? Чем они могли помочь ей? Ей, брошенной им в темноте, холоде, сырости,— средь мёртвых бездушных камней...

«Магнитофон»,— подумал он и стал прикидывать, на сколько ещё хватит батареек. Выходило не так уж плохо: часа три-четыре... Бензина в примусе полно; сделает чай, что-нибудь поесть... Только бы не волновалась — ведь он придёт, обязательно придёт!..

— Так у тебя клички нет? Не может быть! Ну ладно — это мы проверим... А такие прозвища, как Пищер — он же Пещерный Житель,— Сталкер и Ю.Д.А. тебе ничего не говорят? Не встречал случайно? Ты подумай, подумай... Времени у нас полно. Так-и-нет??? Очень удивительно... Как это ты так... Но так и запишем. Учти, за дачу ложных показаний года два мою доброту вспоминать будешь. Ну а фамилия Егоров тебе тоже ничего не говорит? Я понимаю, Егоровых, как собак, но из ваших, из пещерников?..

: Никого из них Лёшка не знал. «Может и зря,— тут же подумал он,— потому что неспроста ведь спрашивает — может, знай он их раньше, не случилось бы ничего...» Подсознательно он уже соотнёс себя с теми, на кого, как и на него, наверное, сочинялись протоколы.

«Прото-кол. Про-кол»,— произнёс он про себя.

— Сержантик кончил писать; Лёшка расписался, не глядя,— не было никакого желания читать эту стряпню,— сержантик вышел, снова клацнув дверью; страшно хотелось есть и его начало тихонько трясти — от холода и от голода, и от усталости, наверное, подумал он,— от мента противно несло рыбой и чесноком — чего он хочет показать, дверью хлопая?.. На столе остались чистые бланки и ручка; он вдруг вспомнил тот ход — кристаллы, узоры на камнях,— усмехнулся, может, именно потому, что как раз сейчас было не до смеха; надо было чем-то заняться, ‘=занять-себя’, чтоб унять противную мелкую дрожь — он пододвинул к себе бумагу, взял ручку, она писала скверно — стержень был нерасписанный, старый,— попробовал его расписать, потом задумался, как же он попал в тот грот и в проход, где...

— и понемногу начал рисовать: вначале дорогу от входа до Нью-Сьянов, где они стояли,— это сомнений не вызывало, для уверенности он даже подписал названия гротов, какие помнил; потом нарисовал проход, по которому пошёл к туалету; бут, что показался ему подозрительным — и он разобрал его; а вот за этим бутом тот сказочный проход и открылся, а за ним ещё один, и грот — где ему ещё почудилось, что пахнет куревом, но ведь кроме них никого в Системе не было — значит, как бы далеко от того места Нью-Сьяны ни были, донесло-таки оттуда; такая тяга воздуха в этом месте — он стрелочками-пунктирами нарисовал её, и получилось, что дует как бы в тупик,— но ведь сколько раз замечалось, что в с виду тупиковом гроте после того, как в него приходят люди, начинается некий ток воздуха...

— Почему это происходит, отчего? Конечно, мы выделяем тепло и влагу; тёплый влажный воздух от нашего дыхания поднимается вверх, под потолок грота, и расходится затем по-над бутом, когда хоть одна стена грота — как здесь, в старицких пещерах — из бутового камня... На камне он охлаждается и влага конденсируется-впитывается в известняк, он ведь здорово абсорбирует её... Или адсорбирует?.. Чёрт его знает, что правильно,— дальше: температура при этом явно должна падать, и даже чуть ниже, чем общесредняя для пещеры — кажется, так,— а значит, воздух этот, протекая-перемещаясь вниз меж бутового камня, снова втекает в грот — с-под-низу,— и получается в результате...

* * *

– из Гены Коровина:

Прикоснуться к земле, и набраться бы сил,

И усталость на радость прихода сменить –

Я прикован к земле, но к земле – изнутри.

Я закован в броню: в латы камня мои...

* * *

— Этот ход ничем не отличался от десяти предидущих, метр за метром, сантиметр за сантиметром осмотренных Геной, Сашкой и Питом.

: Серые и жёлтые стены, ноздреватый известняк, чёрно-коричневые вкрапления кремня, ленты глины меж сдавленных и перекрученных исполинским давлением пластов,— блестящие в лучах фонарей “зеркала скольжения”, ломаные грани плит...

— Подобно реке, он разделялся на рукава, образовавшиеся после обвала в русле старой галереи; обходил упавшие блоки узкими протоками-шкурниками,— в сторону уводили каналы орт и извилистые щели-притоки, ведущие к гротам-старицам —

— острые камни, углы плит, обломки крепей под ногами, локтями, коленями...

: На четвереньках, где удавалось распрямиться, где — приходилось ползком, и спина от этих беспрестанных поклонов страшно ныла, и ныли колени, локти; одно дело — двигаться не спеша: грот, натёки, красивые сколы, изломы плит — фигурами, узоры впадин, повороты, кремни отблёскивают чёрным — так только они одни могут блестеть, а если ползёшь впервые — всё ново, всё интересно, и вечное: “что там, за тем поворотом?” Но сейчас — вперёд и быстрее, нет, назад; там была щель, Ген — и ещё одна; ну как, ничего? — и снова вперёд,— в каждую нишу, каждый ход, грот, поворот, шкуродёр — ничего нового, но ничего нельзя пропустить: ни камня, ни трещины,— а вот эта плита: она словно свежая, может, тот самый обвал, и они за ней? — да нет, она была, я помню, мы ещё с Пищером здесь рассекали, всё облазили — вниз хотели пробиться, когда была мода Озеро искать — и на карте здесь тупик, нет ничего,— давай в следующий...

— и так далее, до бесконечности: «де капо ад фине”,– так, кажется?..

: Дико ноет спина, локоть где-то ссадил, теперь не опереться, болит — и вечный блик от фонаря перед глазами с чёрной мешающей “бабочкой”,— зряче-не-зрячее пятно,— плекс лучше, но где его взять? А откуда Мрак с Аркашей берут, и Сталкер? Так, спокойно; это что — записка? — нет, пачка от сигарет: вся мокрая, старая, расползается под руками — не взять, что за свинья бросила? — Пит, светани-ка сюда, тут что: ход? Видишь меня? Нет? Я — твой свет... Левее. Так. Теперь назад — это кольцо пусто...

..: Сашка переменил батарейки. Два часа ночи, два часа, как понедельник. Штрек привёл их в старую камеру-орту, где в первозданной целости не тронутые временем сохранились забой, оставленные древними мастерами инструменты, жестяные лампадки-светильнички, фляги-чайники для воды, низенькие скамеечки и сложенные в аккуратную поленицу ряды крепей, приготовленных для крепежа свода и укладки под рельсы — рядом с углублениями-следами от убранных рельсов и шпал... В НБС этот чудом сохранившийся уголок называли Историческим Музеем.

Сашка распрямился и прислонил маленький аварийный транс к стене. Здесь было просторно, можно было встать в полный рост — и он встал, слегка пошатываясь. Пять часов поисков, ночь, Ильи и усталость. Коровин тяжело плюхнулся на край лежащих друг на друге крепей и прерывисто выдохнул; Пит улёгся было на сырую поленицу, но Сашка поднял его: конечно, устали все — но спать...

: Тем более — на мокром, трухлявом...

Гена достал пачку глюкозы с аскорбинкой. Курить было лень, и Сашка сунул в рот таблетку. Конечно, это фигня — так, самоуспокоение,— какой от них прок? Лезть надо, дальше искать, пока не поздно. Жалко только — Пит, похоже, выдохся...

«Это тебе не по силикатовским подвалам во весь свой рост рассекать»,— со странным злорадством подумал он.

: БОЖЕ — ОТКУДА В НЁМ ЭТА ЗЛОСТЬ???

... Минут пять сидели молча; затем, не сговариваясь, встали и по одному полезли обратно: в Историческом Музее этот ход заканчивался.

* * *

— Марк выругался. Прямо перед ним узкий, словно горловина воронки, проход пересекала едва различимая нить, один конец которой над самым полом был обвязан вокруг крепи, а другой вплавлен в парафин от свечи, накапанный на уступ противоположной стены хода.

Иван Владимирович Ященко не видел в обычной нитке повода для столь сильных выражений.

— Их тут и не было. Не было. Когда уходили отсюда в том году, я натянул нитку...

— Хорошо,— пожал плечами Ященко,— значит, район поисков сузился. Они наверняка в Сетке или ушли влево, туда, где Коровин...

— Если они вообще в Системе! — сказал, словно выстрелил, Марк,— в Журнале-то ничего не было! И вещей — ни в Кафе, ни в...

— Л-ладно... П-пополз-зли на з-зад, с-спаса-атели...

: Аркаша попробовал развернуться,— застрял, дёрнулся, рванул комбез...

* * *

— Старинная Спелестологическая Песня:

Встречайте нас цветами и овациями –

В пещеру мы пробили новый вход:

Мы прокопались сквозь канализацию,

Мы просочились сквозь водопровод!

Пускай туристы тыкают в нас пальцами

И КСС проходу не даёт —

А мы в пещеру сквозь канализацию,

А мы в пещеру — сквозь водопровод!

Плевать, что кое-кто завяз в субстанции

И дух от нас загадочный идёт –

А мы под землю — сквозь канализацию,

А мы под землю — сквозь водопровод!

И пусть жена читает нам нотации

И мама не пускает нас в поход –

А мы в Систему — сквозь канализацию,

А мы в Систему – сквозь водопровод!

Пошлём подальше мы цивилизацию,

И празднично ликующий народ –

Вперёд, под землю, сквозь канализацию!

Вперёд, в пещеры – сквозь водопровод!!

А если вдруг товарищ твой в прострации –

Его колбасит тел водоворот,—

Мы на подмогу сквозь канализацию,

А мы на помощь – сквозь водопровод!

Когда ж объявят нам мобилизацию,

Пошлют в последний ядерный поход —

МЫ ВСЕ ПОД ЗЕМЛЮ СКВОЗЬ КАНАЛИЗАЦИЮ,

МЫ В КАТАКОМБЫ – СКВОЗЬ ВОДОПРОВОД!!!

Встречайте нас цветами и овациями –

В Системе мы отрыли новый грот:

Мы продолбились сквозь канализацию

И простучались сквозь водопровод!!!

* * *

— НБС вообще со Сьянов началось,— вещал Сталкер, удобно облокотясь спиной о сухую и ровную плиту. — Самая прекрасная дыра была, между прочим... Лучшая из лучших, да. 25 км ходов — ‘а быть может, и больше’ — и почти везде в полный рост. Впрочем, там и шкур — по-вашему, шкурников — хватало: на любителей,— не меньше, чем тут. Только на фига по ним лазить, коль по штреку в два метра высотой без проблем обойти можно? — Сталкер сунул руку в транс, извлёк флягу, отхлебнул — и передал её Завхозу и Пифу.

— Подкрепитесь слегонца... Вам полезно. Да — так об чём это я? Ах, о Сьянах... Так вот,— пещера была — равных не было. Даже Ильи ей в подмётки не годились, и народу туда ходило — не описать, сколько. Я в неё впервые пацаном четырнадцатилетним попал — ещё до закрытия, конечно. В аккурат за год — 14 мая, как сейчас помню. Меня Лютый привёл — мои тогда в Падальске жили, и мы с этим Лютым в одном дворе выросли. Только он меня лет на пять постарше был. И вот мне любопытно стало — куда это он каждую субботу сваливает, и возвращается такой грязный?.. А я тогда как раз “Путешествие к центру Земли” старика Верна прочёл — к тому ж детские воспоминания о Семи Подземных мучили... Да и знал ведь, что под ‘Падальском’ нашим подземных ходов-каменоломен не меряно — была одна история за пару лет до того, весь город на ушах стоял: полезли какие-то дауны пионерского возраста в провал под городским парком, и сгинули там. Со всеми вытекающими последствиями, да. Включая бетонирование упомянутого провала — и всего похожего на него, не исключая стоков ливневой канализации: судье Тэтчеру твеновскому такие меры и не снились...‘Шютка’. “Но в каждой шутке есть доля шутки”, это не мешает знать-помнить. Да. И начал я самостоятельно местные речки-гавнотечки, что в трубы уложены, изучать — чтоб пробиться в легендарные подземные окоёмы... Поскольку известный на весь город вход под городским парком был заделан традиционным горкомовским способом. Ухнул как-то в один люк,— всем двором меня оттуда эксгумировали... Лютый спасаловку и возглавил, да. Как самый отпето-опытный. «Если тебе жить, говорит, надоело — пошли лучше с нами»,— и отпросил у родителей. После того, конечно, как у меня жопа от папаниных нравоучений прошла — а Лютый, соответственно, от принятия папашиных презентов оклемался, да. И сходили мы с ним в Силикаты — благо рядом, и переодеваться не надо. Да только Силикаты к тому времени Лютому приелись — и от одной компании мы узнали, что есть на свете, то есть под светом этим, Сьяны. Ломанулись наудачу — в первый же день, как сейчас помню, безо всякой ориентации в пространстве часов 12 бегали — и в такой кайф нам это пришлось... Особенно мне. А народу тогда в Сьяны лазило — прорва, да я уж сказал. Да. Человек 80 каждую субботу на Павелецком собиралось со шмотниками — контра в ужасе из электричек на ходу выпрыгивала... И обратно когда ехали, никто за метро не платил: так, не переодеваясь, и вламывались — попробуй, останови, когда к нам даже подойти страшно — такие мы...

— Чистые,— подсказал Пиф, затягиваясь сигаретой.

— В общем, да,— согласился Сталкер. — В Сьяны, понятно, разный народ ходил — но больше праздный. По гротам сидели, балдели — водовкой да портвешком баловались... И дЕвицы сопутствующие водились — чего скрывать... Леночка там одна была — так 16 мужиков, говорят, триппером наградила. По другой версии — сифаком. Уложила наповал, да. Но не все такие были — Лютый совсем другой был, и все, кто с ним ходили, тоже. И сошлись мы ещё с одной компанией — они из Дворца были, астрономией там занимались — то есть интели против нас. Там вообще смесь из разных групп была — астрономы, “юные космонавты”,— даже туристы-краееды затесались,— но возглавляли это дело те, кто первыми Дворец кончил — астрономическое отделение, самый первый выпуск, 67-ого года ещё. Отсюда НБС и пошло. Да. Но Лютый им всё-таки пришёлся — уж не знаю, чем,— и они нам тоже, соответственно. И тогда мы резко отделились от прочих — оборудовались/построились в самой дали пещеры, чуть-ли не два часа до выхода топать — подальше от всякой пьяни и волоков... Дауны ведь, понятное дело, от входа просто физически далеко отползти не могли: падали и засыпали. Так что бардак ихний, если, конечно, считать его бардаком, а не просто весёленьким таким праздничком, лишь в привходовых сьяновских системах царил. Да. В основном в Пятой системе – “Пятёркой” для краткости называемой. Ну, и в Трёшке, то есть в Третьей. А остальные части практически не топтаные были – и никому, по большому счёту, не известные. Где хочешь, там и располагайся. И жизни по-своему радуйся. Карстономы эти из Дворца стояли в Четвёртой системе, во Млечном Пути — так они характерно свой грот обозвали — и мы недалеко от них расположились. Практически в Малом Колоннике – с масштабом стояночным вполне в духе Лютого, да. Две недели, то есть выхода, с комфортом грядущим сражались – за десятки метров плиты неприподъёмные плоские таская-перекатывая, что для стола и сидений вокруг Лютому приглянулись. НБС-овцы, как увидели нашу борьбу с белым камнем, просто ахнули: для них-то Комфорт был — коль удавалось пару камней помельче хоть чуть-чуть сдвинуть… Чтоб сильно ноги меж них не поломать. И всё, да. А мы натуральный мегалитический Стоунхендж из в принципе неприподъёмных, по их интельским понятиям, чемоданов изобразили. Но они своё не борьбой с пещерой брали – тем уютом, что в душе. Я ещё тогда на это обратил самое пристальное внимание, чего и вам всем от всего своего спелеосердца желаю: не количеством перевёрнутого с места на место камня грот славен и дорог — а душевным своим теплом, да. Так что в какой-то мере наши команды друга замечательно компенсировали. И попробуйте после этого ‘злоявить’, что противоположности не сходятся… Ходить нам в таком тандеме было просто в немыслимый кайф, и всё остальное по боку. Лютый больше топосьёмил, да новые ходы открывал, а НБС-овцы шарм и культурный кайф всего этого дела обеспечивали: песенки пели — каэспэшные, конечно, песенки,– гитарами они все владели просто классно — а ещё по приколу патефон притаскивали, бо кассетников тогда и близко не было — не знали мы даже такого слова: кассетник... И текло так замечательно-дружно наше подземное хождение, пока власти его не кончили.

— Они взорвали входы? — спросил Завхоз.

— Нет,— ответил Сталкер, снова отхлебнув из фляги,— бетоном замуровали. Традиционно — потому как, если вдуматься, со взрывчаткой баловаться — даже властям — очень наигеморно... Так что бетон, да. Мы, понятное дело, сопротивлялись, как могли — но куда... Если б мы были организованы — это мы только потом поняли — но ведь потом... А так каждый, в противовес совку, сам по себе был. Волчица — ходила в компании с Лютым такая крутая девчёнка — залезла в Сьяны в аккурат перед тем, как первая машина с бетоном приехала, и на поверхность записку выкинула: попробуйте-ка залить бетоном живого человека... Ага. И найди её там — на двадцати километрах известных ходов,— но ведь на самом деле было больше: один только Лютый верный десяток своей спелеодеятельностью прибавил... О котором никто из привходовых даунов, конечно, не знал. Да. А НБС доложили властям, что если Волчицу зальют — все иносраные корреспонденты, аккредитованные в Москве, будут освещать это событие на первых страницах своих клеветнических изданий. В общем, первую машину с бетоном благополучно “заморозили” перед самым входом. Вторую — тоже. И тогда власти додумались: создали свой “спасотряд” с фон Пальцевым во главе. Специально против таких, как мы — “диких”... Так что у организации тоже две стороны медали есть — и это не мешает помнить в нашей стране. Но кое-кто всерьёз поверил тамтамам, что из горклуба с Б. Коммунистической пробили — «мол, если мы войдём в их грёбаный “спасотряд” — то он будет играть за своих, а не против»... Наивные: кто платит, тот и заказывает аранжировку. И репертуар подбирает... соответствующий, да.

— Сталкер снова отхлебнул из фляги, закурил сигарету.

— А что дальше было? — спросил Завхоз, протягивая руку ко фляге. Легенды о закрытии Сьянов до сих пор будоражили всех — но ведь то были легенды...

— Дальше... — Сталкер затянулся и хмыкнул,— ну, “добренькие”... кстати, следует чётко отделять их от действительно добрых, да,— из бывших своих то есть, что вошли в официальный “спасотряд” — уговорили Волчицу не дебоширить и сдаться. Мол, всё равно это ничем хорошим не кончится ( а она уж третью неделю сидела, и продукты у неё вышли ) — лучше мы сейчас изнутри подгребём ко входу всякого дерьма, рухляди и плотинку поставим — чтоб бетон далеко не пошёл, чтоб откопать можно было... Да только — толку! Там же вход вертикальный был, пятиметровый колодец в монолите — и они его весь залили... А бетон с известняком просто замечательно схватывается — тем более, что они ещё в него всяких труб и арматурин накидали... В общем, стоят теперь Сьяны законсервированным памятником самим себе — и всему тому, с чего начиналась... Наша подземная родина-уродина, да. Не плотину ставить надо было — горкому домодедовскому на руку — а отводную канаву для бетона копать, чтоб лить затрахались...

— А в Ильи тогда кто ходил? — спросил Пиф.

— Никто. — Сталкер вздохнул и точным щелчком отправил бычок в щель в дальнем углу грота. — Потому что Ильи против Сьян по тогдашним ‘поднятиям’ мелковаты были. Тремя километрами, прокофьевским ГКС-ом намерянными, исчислялись. Не более, да. И сложно здесь... Я сложнее вообще дыры не знаю, ‘где так вольно ещё можно дышать’... Вот после закрытия Сьянов НБС и перебрались сюда — а любители волоков и портвешка на халяву в Кисели да в Силикаты. Там им в самый как раз пришлось — системки против Сьян небольшие, заблудиться даже с большого бодуна физически негде,— и почти везде в полный рост. Да. А НБС, как уже доложил, здесь, в Ильях, с перепугу от всей этой спелеопьяни зашхерились. И к удивлению НБС-овских орлов – Система пошла. Каждый новый выход метров по сто/двести ходов прибавлял, и сталактиты с кристаллами разными… Ясное дело: нормальный спелик, пока в совершенно-непреодолимую преграду кочаном не упрётся, из Системы не выйдет. Да. Потому НБС к Ильям и прикололись, что предела им, против тех же Киселей или Силикат, не предвиделось. Как и поводов для экскурсионного любопытства всякой спелеошвали — за здешними, вполне разделяемыми нами сейчас, трудностями. А потом Шагал погиб... но об этом я трендить не буду, это сложная история. И НБС решили организоваться — уроки истории впрок пошли — и учредить свою спасслужбу, в противовес официальным. Потому что Ильи не только самой сложной пещерой были — но и очень опасной... Нехоженой. Тогда.

— И сейчас,— сказал Завхоз,— где их искать? Уж всё, считай, осмотрели — и никаких следов... Ни их, ни их вещей. Неужели они со всем шмотьём упилили в Дальнюю?

— Глупостей не пори,— недовольно проворчал Сталкер,— здесь тебе не Сьяны. Здесь с вещами особо не разгуляешься,— он пнул ногой небольшой транс с перекусом, запасным светом, аптечкой и инструментами,— даже с этим геморройно ползти. Все стояночные гроты в ста метрах от входа, да.

— Мы с Пифом в Сапфире стояли... За Сейсмозоной. Это ты по Системе вещи не попрёшь — после Сьянов своих — в Кафе или где поблизости станешь,— а мы, например, всегда подальше уходили. Проходка со шмотьём — то же гуляние по Системе, только помедленней... И очень даже в кайф бывает — идти так, без особой цели, всё твоё с тобой,— плавно/медленно, не торопясь — каждый камушек осмотреть можно, ничего не пропуская и запоминая всё... А как понравится какой грот — остановка, привал.

— Всё равно мар-разм. “Брэд оф сов кэйбл”, да. Они ведь ЧИ-ЧА-КИ. Чайники волокушные из Силикат. Что они знают здесь?.. Куда им переть вещи? Они же в двух перекрёстках заблудятся, после третьей шкуры упадут — и забудут, как маму звали... Если в Поэзии и в Кафе нет их вонючего лагеря — значит, и в пещере их нет.

— А следы? И надпись в Кафе?..

— Фигня. Сделали надпись — и ушли. Не понравилось, может. Отправились в свои Силикаты — и загудели по привычке на два дня... А на наши контрольные сроки им накласть. Сидят, небось, в Любви иль в Озёрном — и киряют, отмечая чудный розыгрыш... Да. И волок на радостях парфюмерный на ацетоне с бензином нюхают — тоже дело...

— Вещи их, может, Сашка давно нашёл,— сказал Пиф. — И насчёт чичак ты, Сталкер, не прав: куда угодно упилить с вещами могут. Совсем ведь необязательно, что чичака — слабак. Кто тебе это сказал? Ненавижу деление на стариков, чичак, магистров... Сам был чичакой. И ты был. И Ященко тоже...

— Слушай, Сталкер,— спросил Завхоз,— а почему Лютый больше не ходит?

Сталкер хмыкнул.

— “Возрастом” вышел. Он вообще с НБС только в Сьянах был — а так сам по себе. Как они начали устраивать свой порядок — он и отошёл от них. Потому что любые игры в организацию — что с диссидентством, что под землёй — всё равно от совка. Две стороны одной медали, свет-и-тень. Одно без другого просто смешно и нелепо — а я с детства не люблю медалей... И Лютый не любил, да. Организация в душе должна быть, а не снаружи. Да и магистрам НБС-овским все эти игры давно приелись: кто всерьёз на Запад собрался, кто в семью и работу уходит... По уму если — так не Коровин на контроле должен был сидеть, а сам Ященко; и ехать на спасы не чайники вроде Пита этого должны — а исключительно магистры... Но где они? Из девяти спасателей — трое? Замечательное соотношение, да! Вот они и пригревают себе смену достойную — таких, как Пищер...

— А что нужно сделать, чтобы попасть в НБС?

— Коммуняг ненавидеть физически — это первое. Второе — астрономическое образование недополучить. И по лесам, да по дырам шляться — это третье. Так что Пищер, когда выйдет, у них почётным членом станет. И по нечётным... А по мне сесть — это самое глупое. Ты вот попробуй, не сядь... В этой стране — и не продайся при этом. Как некоторые, да. А ещё они всяких юродивых да ударённых обожают — типа Егорова вашего... Тоже верный кандидат. Не дай бог, он на додиков этих напорется...

* * *

: Сашка вздрогнул, просыпаясь от секундного сна,– посмотрел на гудящие часы, вынул изо рта погасшую сигарету — фильтр был мокрый и он оторвал его; снова прикурил, затянулся и поднёс бычок к носу Коровина. Гена чихнул, открыл глаза. Сашка направил свет фонаря ему в лицо; Гена сделал движение, будто пытался прогнать муху, прикрыл глаза и пробормотал «убэри». Сашка взял его за руки, приподнял и облокотил о крепь.

— Ч-чёрт... Будто одеревенел весь... Словно избили... Колени, как каменные... У-у...

— На этом Коровин истощил свой запас удивления и полез в карман за сигаретами. Пачка “примы” была смята; ни одной целой не осталось. Сашка предложил ему свои — он носил их в коробочке от военной индивидуальной аптечки; они были целы и не отсырели.

Коровин закурил, зябко ёжась и вздрагивая; вдвоём разбудили Пита. Как и Гена, он чувствовал себя отвратительно — «всё затекло, будто в полено, холодное берёзовое полено превратился», пожаловался он — спали-то всего пять минут, не больше; просто закемарили на перекуре, кто где сидел —

— а вокруг камни холодные, сырость...

— Они где-то здесь,— сказал Сашка.

— Где? — устало переспросил Коровин,— где? Последние полштрека. Дальше пилить некуда. Если их нет за тем поворотом... Да и с какой стати им там быть — с вещами?

— Вещи их Завхоз со Сталкером могли найти.

— Глупости всё,— Коровин затянулся,— глупая ночь. Только бестолку прошлялись — ни вещей, ни следов... Шансов, что они в этой кишке, ноль-и-ноль.

— Чем больше мы осмотрели штреков, тем больше шансов, что они в оставшейся части,— заметил Саша.

— Как стул с камушками... — Гена помолчал, сплюнул и добавил:

— Только где эта “часть”?.. Уж не в Силикатах-ли??? Прежде, чем сюда ехать, надо было его,— Гена указал на Пита,— в Силикаты отправить: сидят, небось, там, над нами смеются — ах, какой чудный розыгрыш...

..: По карте оставался лишь один неосмотренный ход — ‘аппендикс’, отходящий от центральной галереи в этом месте; метров пятнадцать он петлял шкуродёром меж глыб давнего обвала, затем упирался в вертикальный разлом — естественную тектоническую трещину. Сашка помнил, что Пищер говорил как-то о ней — что-то в связи с Соломиным и ещё, что там дует,— ну и что: из многих щелей дует, а из естественных дует всегда,— она, может, на десятки метров уходит ещё вниз и вверх, вправо и влево,— пересекая другие ильинские штреки... Глупо, конечно, полагать, что “Свечки” со всеми своими рюкзаками и трансами зачем-то полезут в неё — к чему им это? С другой стороны, ход этот был, в общем-то, не так далеко от Централки — они и перекуривали у её окончания,— а по Централке до входа рукой подать...

“Пересекая другие ильинские штреки” — будто со стороны прозвучало в голове.

: КАКИЕ??? И если это так — какой смысл лазить по ней, чтоб вывалиться в часть Системы, до которой легко можно добраться в обход?..

— Сашка развернул карту и стал прикидывать, какие штреки могло бы пересечь продолжение этого разлома. Получалось, что он уходил дальше вглубь массива,— к центру холма, с другой стороны которого была ещё одна пещера-каменоломня,— но слишком, слишком далеко, чтоб всерьёз пришло в голову искать её соединение с Ильями,— и, конечно, не эта мысль могла заставить кого-то лезть в заведомый тупик, как бы из него ни сифонило,—

«А может, они не в Ильях — а в этой,— как её... в Никитах?»

: М-да. Даже ильинским не приходило в голову лазить в этот крохотный и обвалоопасный лабиринт,— Пищер “в порядке обмена опытом” как-то протащил Сашку по тамошним шклевотинам... «Но вдруг они перепутали вход,— забрались туда — и там их сыпануло?..»

— Нет. Чушь. Надпись в Кафе... И потом —— как это можно “перепутать входы”?

«Наверно, это всегда так,— подумал он,— последний ход, и все надежды на него — не зря же искали, и шансов много, и шансов нет... Что ещё говорил Пищер об этом месте?.. Ах, да,— вспомнил он,— никто не ходит в этот угол, потому что он на отшибе, все по Дальней рассекают, да по Правой — а самое интересное в Ильях, может, как раз и здесь... Но ЧТО может быть в этой трещине?»

— “Они там”: прозвучала в голове фраза.

«Да,— согласился он,— им просто негде быть, кроме...»

— И закрыл глаза. Вдруг чётко представилась Система: какая-то иная, не Ильи и не Никиты,— зал, здоровый колонный зал в центре, от него ходы лучами-щупальцами, всего не рассмотреть, фантазия тут же услужливо дорисовывает: широкие расходящиеся кверху колонны — остатки невыбранного пласта, не бут — сходятся над головой, образуя стрельчатый свод, на полу навалы обвалившихся плит вперемежку с пластами глины, чёрной и серой; дальний конец зала вообще завален, не пройти — заткнуть бы её; но, может, это интуиция — как различить? — а они там внизу, и Лена — это словно теплом или тёмнозелёным тоном, зелёным на сером, чётко и мягко одновременно,— Боже, как голова болит...

— Сашка остановился в небольшом расширении хода: маленький гротик человека на три, можно сесть, перекурить. В дальнем углу была та самая трещина. Сверху забитая расклинившимися камнями, книзу свободная, но уж больно узкая — не пролезть, и камни висят на соплях — не дай Бог их задеть,— разве что втиснуться, глянуть, что там — и сразу назад. Всё равно здесь по карте тупик.

— Не трать время,— бухнул сзади Коровин, заглядывая через сашкино плечо,— или их нашли ‘Сталкер-со-товарищи’, или Ященко с магистрами. Лучше вернёмся, поедим — страсть как кушать хочется. Целую ночь не ел, а со мной такого ещё ни разу в жизни не было.

— Возьми бутерброды из транса,— не оборачиваясь, пробормотал Сашка и подался вперёд,— только не мешай. Здесь всё на таких...

— Я помогу,— вдруг сказал Пит.

Сашка обернулся.

— Чувствуешь?.. — тихо спросил он.

— Ну, не знаю... Может, это пустяк... — Пит замялся.

— Чего?

— Ну, тут пара бычков валялась... Ты как раз наступил — так что не разобрать, старые они были или какие... И камни так сдвинуты, будто сидел кто-то: может, как раз ждал, когда из этой трещины кто вылезет.

— Пищер ждал,— жуя бутерброд, сообщил Коровин,— пока друг его Вет вылезет. Или наоборот. Они ведь все такие щелюганы излазили, когда Озеро искали... Всё равно мне туда не пролезть — только сумасшедший Соломин мог по таким щелям рассекать...

— Ну зачем ты так, Ген?!

— Извини... Не хотел я. Я не это имел в виду. Просто ваши бычки по всей Системе натыканы — и что?

— Сашке вдруг стало противно. Конечно, подумал он, он не это имел в виду,— противно, как боимся мы слова, как мало оттенков и много чувств, и второй собачий смысл...

: На стенах трещины виднелись царапины; выступы мягкого мелового известняка были потёрты, словно кто-то действительно пролезал здесь или пропихивал что-то,— “тем лучше”, пробормотал Сашка. Он полез вперёд; плечи заклинило, и тогда он повернулся на бок, вытянул, как мог, шею — глянул за уступ.

: За уступом щель уходила вниз, камни над головой держались просто чудом,— как только Соломин отважился забираться в неё? — и зачем?.. — ну да ладно; он смог, значит, смогу и я,— стены сужались книзу на клин, но совсем не сходились: там оставался некий просвет и трещина в нём изворачивалась штопором, а что было дальше — не разглядеть, он и так чуть не вывернул шею...

— И как-то машинально вдруг заскользил вперёд: вниз и вбок. Через мгновение он понял, что человеческое тело имеет предел гибкости, и понял также, что подошёл к этому пределу страшно близко,—

: на секунду он остановился, затем выдохнул воздух, подтянул, как мог, колени, попробовал отжаться от стены — и проскользнул, точнее провалился головой вниз ещё на полметра. Глина и мягкий известняк осыпались со стен, забились в волосы. Сашка почувствовал, что застревает окончательно. Колени упёрлись в твёрдое ребро поворота; согнуть их не было никакой возможности, плечо выламывалось назад острым выступом кремня, левую руку заклинило, вдавило в живот,— вот дурак, надо было вытянуть её вперёд, да теперь поздно — правая с фонарём беспомощно болталась впереди, не нащупывая опоры. Казалось, ни одного движения в жизни больше не сделать: ни вперёд, ни назад,— ни вправо, ни влево —

: ни вверх, ни вниз.

«Отгеройствовался...» — отрешённо выдохнул он — мысленно, про себя,— веря и не веря в кондовую фатальность этой мысли:

: Над левым боком был просвет — там было свободное место, просто уйма совершенно свободного места,— бездна пространства, не занятая ничем, кроме воздуха,— трещина там расширялась, просто сверху это не было видно — закрывали камни, потому и повисшие в распоре над сужением,— «а ведь они прочно висят»,— подумал он: отсюда было видно, что все они сцеплены кальцитовыми натёками, мёртво-намертво — с кончика сталактита, ласточкиным гнездом прилепившегося под одним из камней, капали капли и падали Сашке прямо на шею, за шиворот, и стекали на волосы,— «лезть надо было поверху, под самыми камнями,— снова подумал он,— и на другом боку, ведь дырка большая, даже Коровин пролезет, хоть толще его у нас нет, обжора чёртов, но играет он действительно классно — мне бы так играть, и гитара у него — родная “кремона”, а не мои шиховские дрова,— да где ж её, “кремону”, достанешь — и стоит она... Чёрт, не об этом надо — заклинило, как последнего чайника, ни крикнуть, ни пошевелиться, а в двух метрах всего — ну пусть в трёх,— всё равно: как туда теперь добраться? — ребята... И ещё этот медленный душ сверху — китайская пытка... Если вылезу — обязательно напишу книгу, как НЕ НАДО проходить шкурники...»

— Пред глазами поплыли круги, каждый удар сердца молотом бил по голове, заставляя её судорожно дёргаться. Тело внезапно онемело, он перестал чувствовать руки, ноги, лёгкие, известняк, сжавший его... И тут он перепугался всерьёз — «вот сейчас, в таком положении, вниз головой, я умру — буду раздавлен, как червь...»

: Ему показалось, что камни прессом сплющивают его мягкое тело —— и оно лопается,— горячая липкая кровь обволакивает всё вокруг и всё становится красное, красное, красное... Новая волна ужаса, вызванная ощущением собственной беспомощности, ничтожества и слабости перед проклятым камнем — который ни сдвинуть, ни размягчить,— захлестнула изнутри и наполнила Сашку, будто газ — воздушный шарик,—

: Захлестнуло, наполнило — и мгновенно словно ударом, давлением страха взорвало изнутри тело —

— Он дёрнулся, почувствовал резкую боль в предплечье; от этой боли и от капель, падавших сверху, на мгновение пришёл в себя,— каким-то чудом всё же сумел отжаться, оттолкнуться от сдавивших его камней — вырвался из их плена в верхнюю широкую часть трещины — и поскользил по ней вниз:

* * *

— Из ранних стихов Гены Коровина:

Скала ладонью в спину упёрлась:

Дышит, зараза – иль мне показалось?

Щель бы пошире – хотя бы на волос!

Выдохни воздух самую малость!..

К камню прижался, как к телу любимой –

Я и не знал, что скалы потеют...

Смотрит Двуликая, как мимо, мимо

Медленно движутся два ротозея.

Влажная твердь – по ней мокрым носом

Чертим следы, свой путь помечая.

Встать бы, смерить тьму своим ростом –

Но это не скоро. Об этом – мечтаем.

Здесь растворяются время и сроки;

Темень – в чужую квартиру скважина.

Если пойдут по откосу блоки –

Не заскрипят, нашим телом смазаны.

Небо увидеть – хотя бы в оконце,

Чудо-погоду,— только не сглазить бы...

: Нет, не узнаешь, как ласково Солнце –

– Если в пещеру не лазил ты.

* * *

... В первый момент ему показалось, что он попал в далёкое геологическое прошлое Земли. Он даже чуть не подумал так на самом деле — кто знает, что за шок был с ним в трещине?..

: Со всех сторон его окружали плауны, сигиллярии, заросли псилофитов, папоротников, хвощей; меж кораллов и губок скользили отпечатки невиданных рыб, ракушек, расцвеченные сверкающими кристаллами кварца — будто ожили и восстали из праха веков девонский или каменноугольный периоды...

— Дальний конец зала закрывал занавес старых сухих сталактитов; с потолка свешивались причудливо изогнутые нити арагонитов и, словно на корявых кораллоподобных стеблях-подвесках, торчали кремниевые отпечатки ракушек.

: Это был уже не Исторический Музей со старой штольней, лампадками и кайлами,— это было в сто, в тысячу, в тысячу миллионов раз прекрасней и значительней —— три силы, создавшие этот подземный мир, скрестились здесь, запечатлев/отпечатав себя в Камне: три Истории, три Времени, разделённые безмерностью Прошлого и бессмертностью Настоящего —

— история труда, ремесла Людей — и история Живой Природы в мёртвом меняющемся камне,—

«Мёртвом? Полноте!..» — как зачарованный, водил Сашка лучом фонаря по стенам грота и перед ним разворачивались, точно документальные кадры голограммы на белом экране известняка, картины далёкого сказочного прошлого Земли.

— Потом сзади послышался шум и Сашка вздрогнул — так неожидан, так нелеп казался здесь любой звук; Пит с Геной всё-таки полезли за ним следом и им нужно было помочь — продолжалась работа и накатились разом усталость и злость на “Свечек”, на неудобный фонарь со слишком уж быстро садящимися батарейками, на острые камни, разбитый локоть и боль в плече,— и ещё чёрт знает на что...

* * *

– из Гены Коровина:

... прикоснусь губами

к каменной ладошке

стрелочкой-часами

на моей дорожке

сталактита пальчик

катится клубочком

электронный зайчик

золотою точкой

обернётся время и

на моём пути

сеет в землю семечки-

слёзы сталактит.

* * *

..: одной из ‘ильинских сказок’ была легенда об Озере.

‘Сказками’ в НБС называли неподтверждённые сообщения о каких-либо сверхвыдающихся подземных открытиях, приключениях; о сенсационных — рекордных по дальности или длительности проходках, о разного рода таинственных происшествиях, случившихся в пещере или около неё,— или просто предположения, что такой-то и такой-то ход должен, к примеру, выводить к новому продолжению Системы или замыкаться на соседний через непройденый пока завал... В Гроте Сказок напротив стены, расписанной персонажами детских книг, перенесённых в соответствующую подземную ситуацию, находилась большая ровная плита, на которой был начертан длинный список этих неподтверждённых артефактов; считалось, что в случае подтверждения какой-либо ‘сказки’ соответствующая надпись соскабливалась.

Как ни пытались почти все, ходящие в Ильи, подтвердить ту или иную надпись, при Сашке ни одной надписи стёрто не было. Только о двух случаях рассказал ему Пищер — как в 76-м году Аркаша и Мрак нашли, наконец, знаменитые НКЗ — Нижние Карстовые Залы,— искали два года подряд, планомерно, метр за метром прочёсывая Систему и разбираясь с токами воды и воздуха, и в результате была стёрта надпись, повествующая о сталактитах в Ильях,— и ещё, как полтора года назад Соломин неожиданно для всех стёр надпись об Ильинском Подземном Озере. Вету тогда не поверили — ещё бы, чичака, всего пятнадцать лет, школьник,— что он мог найти и где? — но он никому не собирался говорить, где — просто стёр надпись и объявил, что Озеро есть и даже подробно описал, как капают в воду с потолка бесчисленные капли, и какой от этого стоит по всему гроту несмолкаемый звон и грохот... И сказал, что назвал Озеро не то Пьяным, не то Сумасшедшим Барабанщиком,— Сашка точно не помнил, как именно; рассказ он слышал “из вторых рук” — уже после гибели Виталика...

— А ещё в Ильях бытовала ‘сказка’ о Втором Уровне: то есть об ещё одном этаже выработок, лежащем на некоторой глубине под первым. Собственно, Аркаша и Марк, когда нашли НКЗ, искали пресловутый Второй Уровень и Озеро,— Озеро время от времени искали все, кто ходил в Ильи; прошёл через эту болезнь и Сашка,— но НКЗ, хоть лежали ниже общего уровня Системы, представляли собой группу небольших закарстованных естественных полостей, сообщающихся с Ильями сложной системой трещин и шкурников, часть из которых вообще была пробита в монолите Аркашей — ни на “уровень”, ни на независимую рукотворную разработку они никак не походили, и вода из них по тектоническим трещинам уходила дальше вниз,—

— а потому Аркаша и Мрак считали, что никакого Озера в Ильях нет и быть не может,— всё это трал, сказки,—

— но против никитского входа с той стороны холма бил из склона родник, и вода в нём была самая настоящая карстовая, и сток родника не зависел ни от паводков, ни от засухи — будто действительно существовала под холмом некая Система: обводнённая, с постоянным уровнем воды — или с резервуаром, сглаживающим влияние любых наводнений и паводков...

— Так ты считаешь, что мы... — Коровин помедлил, словно боялся вслух сказать то, что уже было ясно им обоим.— Ты думаешь, что... Ч-чёрт... Выходит — Соломин прав? Второй Уровень, Озеро?..

: Сашка кивнул. Коровин снова чертыхнулся, полез в карман за сигаретами — их не было; он вспомнил, что раздавил пачку ещё до Исторического Музея и Сашка давал ему свои,— он посмотрел на часы и засвистел какой-то мотивчик.

«Ч-чёрт,— подумал он,— как же с ним теперь сладить?..»

Сашка достал свой портсигар-аптечку, протянул Гене. Взяли по сигарете, закурили. Оба молчали. Пит ничего не знал ни об Озере, ни о Втором Уровне — он потребовал разъяснений; Коровин пожал плечами — ему происходящее нравилось всё меньше и меньше — и рассказывать пришлось Сашке. Конечно, он сделал это с удовольствием — “выдал” всё в красках, с массой вовсе не обязательных подробностей, безбожно привирая при этом,— «ну да, всё это нам знакомо, думал Гена, и ах как хочется, чтоб всё было лучше, чем есть — красивее, чудесней... А ведь нужно сваливать отсюда, нужно наверх к Ященко, и поесть, обязательно поесть по-человечески — бутерброды, разве ж это еда? И соваться дальше без магистров просто немыслимо, ведь случись что и с ними — никто не знает, где их искать и куда они делись, а Сашка теперь на коне — эх, как его понесло, не остановить,— и это плохо, очень плохо...»

— НАДО НАЗАД,— сказал он.

: Сашка замер с распахнутым ртом.

— Назад, к Ященко.

— Да ты что! — хором закричали и Пит, и Сашка,— на какой “зад”, когда мы почти у цели?! Возвращаться после такого открытия???

Коровин пожал плечами.

— Мы на спасработах, а не в “свободном поиске”,— сказал он. — По уговору мы должны вернуться к Ященко.

— ТОЛЬКО В СЕМЬ УТРА. Или если их найдём. А сейчас ясно одно: они могут быть здесь. Значит, нужно искать...

— Ничего ещё не ясно,— буркнул Гена — но Пит перебил его:

— Ведь мы сейчас ближе всех к Озеру!

— Ага: ближе. Кроме, разве что, Соломина. Да этих твоих... ‘подсвечников’. И мне сильно не нравится...

– Гена вздохнул, оборвав фразу. Бесполезно было с этим бороться:

— Ну что ж... Если вы намерены уморить меня голодом...

: Ещё можно было всё свести к шутке. Хотя какая шутка — без еды столько времени?.. А главное, ВО ИМЯ ЧЕГО???

— То к Ященко придётся нести на одно тело больше. А если в пищерах — на два. Тебя это устраивает?

— Сашку устраивало всё, лишь бы не возвращаться.

За сухой сталактитовой драпировкой скрывался вход в узкий лаз, продолжение тектонической трещины; они протиснулись в него — и через пару метров расширяющегося уступчатого хода вышли в огромный полуобвалившийся зал.

: Таких масштабов разрушений Сашке, Гене и Питу видеть раньше не доводилось. Дно зала было сплошь завалено беспорядочно громоздящимися друг на друга гигантскими плитами, глыбами и блоками известняка — словно неведомый титан забавлялся, отрывая их от потолка, от огромных монолитных, расходящихся кверху колонн — и с размаху швырял, пытаясь расколоть о пол, стены... Картину хаоса и разрушения довершали пласты рыжей, чёрной и серой глины, вперемежку обрушившиеся из развороченного свода на поваленные глыбы и укутавшие их вершины, словно горные ледники, разноцветными полосатыми шапками,—

... в неровных проходах за колоннами кляксами чернели провалы ходов; Сашка обернулся, чтоб как-то отметить ход, по которому они попали в зал — и с удивлением увидел, что он уже промаркирован двойной стрелкой: знаком Братства. «Сол... 76» — едва читалось рядом; похоже было, что надпись затёрли специально — но ниже, будто на века, вырезали другую:

— Ага,— пробормотал Гена, не продолжая: всё и так было ясно.

В центре зала пирамидой высилась большая трёхгранная плита; она была исписана копотью карбидок, углём и мелом. Венчала плиту здоровенная прямоугольная табличка «ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ. ВЪЕЗД А/М КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЁН»,–

: Коровин скептически оглядел нагромождение плит.

— А у этих... додиков было чувство юмора... Надо же — допёрли: через такие шклевотины...

— Это, скорее, Вет. Ну откуда — им?.. А Вет на такие подвиги большой мастак был. В Сейсмозоне табличку установил как-то — из цековского санатория скоммуниздил — “МАРШРУТ №13: ЯЗВЕННЫЕ БОЛЕЗНИ, КОЛИТЫ, ГАСТРИТЫ — 350 МЕТРОВ”... В аккурат до Сапфира.

— Ничего маршрутик,— согласился Коровин,— тогда, может, “КАФЕДРА НЕРВНЫХ БОЛЕЗНЕЙ” и “КАБИНЕТ ТРОФИЧЕСКИХ ЯЗВ”, что Правую Магистраль украшают, тоже его рук дело?

— Это вряд-ли... Вправо ни он, ни Пищер почти не ходили — теперь понимаю, почему...

— М-да... Тут, пожалуй, и Аркаша — как увидит первый грот после Трещины — забудет о своих НКЗ... Как о детских ‘гальюнцинациях’. Представляю, что здесь дальше скрывается...

— Сейчас узнаем,— сказал Пит. — Но надписи, скорее всего, наших. Кан с карбидкой ходит... Ходил,— не вполне удачно поправился он, и Гена протянул “Ну-ну...”

— Они подошли ближе и углубились в чтение надписей.

“СЛЕВА НАПРАВО” — гласила верхняя надпись, и дальше по спирали чуть меньшими буквами:

1. КУДА ПОЙДЁШЬ, ТУДА ПРИДЁШЬ

2. ПОЙДЁШЬ ТУДА — ПРИДЁШЬ СЮДА

3. ВЕЗЁТ ТУДА, НЕ ЗНАМО КУДА

4. СЮДА ПОЙДЁШЬ — Н_2О НАЙДЁШЬ

5. ЖУТКО БОЛЬШУЩИЕ КОЛЕНОЛОМНИ

6. ЛИПОТА!!!

7. КАНЛЕЗБИЩЕ

8. УЙ! ЙОГИЩЕ ИЛЬИНСКОЕ

9. ВЫСШИЙ ВОЛОЧОК

10. А СЮДА ПОЙДЁШЬ — ШЕЮ СВЕРНЁШЬ И НА ЗАД ПОПА ДАЁШЬ!..

— Пит, конечно, сразу возгорелся желанием отправиться в проход, где было написано про воду; Коровина это разозлило — ведь не Озеро же они пришли сюда искать, искать надо было “Свечек”,— ходы 8 и 9 — странные названия, надо бы их осмотреть; или, может, 3 и 5 — что это, в самом деле? Новые системы, этажи, большие гроты — или просто очень длинные ходы?

Сашка выслушал обоих; у него было своё мнение — только “ЛИПОТА!!!” и “КАНЛЕЗБИЩЕ”, на его взгляд, могли быть местами стоянок,– туда нужно было идти в первую очередь,— он сразу почувствовал это — после очередного спора они приняли не вполне здравое, с точки зрения Коровина, решение: разделиться, чтоб осмотреть всё быстрее. Сашка отправился в Канлезбище, а Гена с Питом — в Высший Волочёк.

..: Ход повернул направо и, сужаясь, поднялся вверх — по плитам-ступеням обвала. Через десяток шагов стены хода сдвинулись настолько, что Сашка едва протиснулся между ними — но дальше было расширение, и он оказался в небольшом замкнутом гротике. Несколько камней были сдвинуты так, что образовали подобие стола и кресла; рядом на большой плоской плите, отслоившейся от потолка и как бы венчавшей ступени завала, лежали дутик, спальник и грязный рюк. На стене над ложем карбидкой было выведено “ЛЕЖБИЩЕ КАНА. В ГРЯЗНЫХ БРЮХАХ НЕ ЗАДИТЬСЯ”; на камне-столе валялась грязная посуда, недоеденный хлеб, вскрытая банка кильки ‘в том соусе’,— рядом стоял “шмель” и большой полиэтиленовый пакет со смесью тонких металлических стружек и белого порошка.

— Сашка выдохнул воздух и осторожно сел на камень. Затем прикрыл глаза, некоторое время посидел в темноте, слушая, как медленно успокаивается колотьё сердца.

«Всё,— подумал он,— вот теперь — всё. Здесь. Где-то. Рядом.»

— Включил свет, достал сигарету. Увидел на плите-лежанке лист бумаги, запаянный в полиэтиленовый пакет. Взял,— и даже не стал вчитываться в написанное поверху: чёрной крестообразной кляксой в левом верхнем углу было Озеро, правее — будто решётка или шахматное поле — таинственное пока ЖБК,— прямые штреки, орты и карманы забоев по верхнему северному и правому восточному краям; тупиковые ходы северного края закрывали кружочки-камешки завалов,– восточные карманы орт, образующие почти прямую линию, обрисовывала штриховка монолита,— кто же всё это снимал??? И ещё были ходы, залы, и большой колонный зал в самом низу, он назывался Хаос и лучами от него расходились ходы,— и было Д’Ристалище: грот с натёками, кристаллами и отпечатками после трещины, соединяющей всё это с Ильями —— Мясокрутки, как она называлась на карте,— а у самой трещины был нарисован маленький спелеолог ногами вверх в виде штопора...

«Кто же всё это рисовал?» – снова подумал Сашка и тут вспомнил, что сказал Коровин в электричке о Кане. И понял, что это не Лис и не Кан — увидел инициалы вверху; четыре буквы, их невозможно было стереть, замазать — “В. С. + А. Л.” — «ай, да Пищер — каков... сын...— подумал Сашка,– ходил сюда с Ветом, и никому ни слова, даже мне» — и вдруг ему стало страшно и холодно, потом жарко, и всё дрогнуло и поплыло у него перед глазами — он понял, зачем этот пакет со стружками,— схватил карту и бросился назад, к Питу и Гене: сразу стало ясно, что надо спешить,— спешить изо всех сил, что остались,— но что могло остаться после такой ночи? — мысль, что уже может быть поздно, слишком поздно, хлестнула вдогонку —

: поворот, зал Хаоса, плита-указатель; Коровина с Питом не было и Сашка чиркал спички, ломая одну за другой, но вот их огни... Конечно, они ничего не нашли, «не грот — сплошная газовая камера»,— сказал Пит,— «даже со свежим воздухом не чередующаяся»,— хмыкнул Коровин, и дальше злее: «засрали, закоптили всё — мне бы теперь до них только добраться...» — «щас доберёшься»,— пообещал Сашка и сказал, что нашёл он.

— Но всё же не вполне ясно было, где их искать: быть они могли, где угодно, и где угодно их могло угораздить жечь или взрывать свою химию — Гена с Питом пошли посмотреть, что это за “Уй! Йёгище Ильинское”,— странное название, опасное место? — а Сашка направился к Липоте: предположительно базовому лагерю “Свечек”. Ибо на схеме он был отмечен крестиком.

Вначале штрек не вызвал у него никаких подозрений — просторный и прямой, и пол не слишком загромождён вывалившимися из потолка блоками и обрушенным со стен бутом,— так непохоже на низкие, словно сплюснутые какой-то нечеловеческой силой шкурникообразные ходы-пролазы Верхнего Уровня! — по такому проходу хотелось бежать, лететь —— таким и быть проходу к оборудованному для стоянки гроту,— и Сашка сам себе скомандовал “быстрее”, и почти побежал вперёд — но тут же налетел на огромный монолит, до самого потолка загородивший проход.

: Это ещё ничего не значило. Сашка осторожно взобрался на него — наверху оставалось достаточно места, пласт сошёл ровно и, по-видимому, очень давно — и глянул вперёд.

За упавшей плитой вправо, влево и вверх уходила широкая расточенная водой трещина. Сашка не стал выяснять, раскарстована-ли она, есть-ли натёки —— хотя мелькнула мысль: глянуть хоть немного, уж слишком это было похоже на НКЗ, на НКЗ снизу,— а, кстати, какая часть Верхней Системы может быть сейчас над ним? —— но он во все глаза смотрел на чудовищное крошево обломков плит и буквально раздавленного бута, что громоздились по ту сторону трещины вместо продолжения штрека, и гадал: как — и куда — ему двигаться дальше?..

: На схеме Соломина/Пищера этого препятствия не было.

... Узкий шкурник левее уходил под упавшую наклонно плиту; Сашка нырнул под неё, прополз, сколько можно было, вперёд; упёрся в другую плиту, попробовал её обползти, расшатав и вынув сбоку несколько камней,— это ему удалось и он выбрался в небольшой более-менее просторный тупик.

— Очевидно, здесь следовало дожидаться ребят.

* * *

— Сашка передал гитару Лене, потянулся к дровам. Костёр догорал, с треском рассыпалось углями полено. Лена глянула наверх —— ветер разогнал тучи и на небе высыпали яркие звёзды.

— Всё равно завтра будет дождь,— хмуро бросил Сталкер,— солнце-то садилось в тучу...

— И на западе,— добавил Пит тем же тоном.

Все прыснули. Сашка подложил дров в костёр, Пит пощупал свитер и носки, сушившиеся на тросе.

— Если солнце садится в тучу, Сталкер садится в лужу,— задумчиво предложил он.

— Слабо... Лучше так: Сталкер садится в лужу — к обвалу...

— Эх вы, дилетанты... — протянул Сталкер,— куда вам до Основателя Дизеля. Да...

— В смысле партийной работы? — язвительно поинтересовался Сашка.

— В смысле употребления внутрь,— предложил Пит.— Хотя в этом смысле равных Мамонту, пожалуй, не было.

— Это точно,— подтвердил Сталкер,— кстати, не мешает принять. А то ужин был — и как бы отсутствовал: словно недодали чего-то. Да.

— Лена сходила в палатку, принесла флягу. Сталкер с Сашкой оживились, начали искать свои кружки и вытряхивать из них чаинки.

— ФилосОфы,— хмыкнула Лена,— мокрецы у костра. Что бы вы делали без “егоровки”...

Сашка поморщился.

— Брось, Лен... Это же не цель, а средство...

— Ловите своё средство.

— Она бросила флягу Сашке; тот поймал её и перебросил Сталкеру.

— Да-а,— сказал Сталкер, прикидывая вес на ладони.

: Люба спала, опустив голову на колени. Пит предложил отвести её в палатку, но она подняла голову и сказала, что всё в порядке, спать совсем не хочется, это она так, пока не пели, лучше спойте что-нибудь ещё — песни очень хорошие, она никогда таких прежде не слышала, особенно про родник и про бога, который умер...

Лена улыбнулась. Она тронула рукой штормовку, накинутую Любой на спину, предложила свой свитер.

— Сталкер разлил вино по кружкам.

— Ладно,— сказал Сашка,— тогда мы сейчас сообразим что-нибудь этакое... ты уж извини, что всё в миноре,— он повернулся к Любе,— Ильи давят... Ладно —— станЕм испрАвляться.

: Он взял пару аккордов, проверяя, не ушёл-ли строй, подтянул пятую и торжественным голосом объявил —

— БАЛЛАДА... О ТРЕВОЖНО-ПРОВЕДЁННОЙ... МОЛОДОСТИ!!!

— Затем, не спеша перебирая струны, изобразил нечто романсоподобное — и, подражая оперному тенору, громко начал:

— Й-я-ааа встре-ее-тил Ва-ас...

: Последовала короткая пауза, будто необходимая для набора дыхания,— Люба успела заметить, что Сталкер, Лена и Пит раскрыли в ожидании рты...

— И — В С Ё ! ! ! — грохнуло над лесом. Сталкер откинулся на дрова, сотрясаясь от хохота. С противоположного берега реки докатилось громкое эхо.

— Ну вот, опять переборщили,— сказала Лена,— сейчас из деревни прибегут...

— Есть мнение,— степенно произнёс Сталкер, поднимая свою кружку,— что Ильи никакой горком не взрывал, да.

— То есть как это? — оторопело переспросил Сашка.

— Тебе-ли меня спрашивать? — Сталкер укоризненно покачал головой. — Небось проорал сей шедевр перед какой-нибудь смазливой чайницей, сидя у входа — с Гитарастом на пару, иль с Мамонтом — они и пали... Почти ‘ебстервственно’, да.

— Тьфу на тебя... Лучше скажи тост.

— ТОСТ! — среагировал Сталкер и немедленно выпил. — Это, чтоб пресечь неизбежную банальность, да.

: Сашка только вздохнул. «За вас с Лёшей»,— всё равно сказала Лена, и они чокнулись — вчетвером, с Питом и Любой,— под укоризненный взгляд Сталкера.

Сашка выпил и достал сигареты.

— “Элита”? — удивился Пит,— как тогда?

— Он же всегда её курит,— рассмеялась Лена,— или “Ахтамар”, когда достать удаётся. Это единственное, что в нём постоянно —— не считая включённого круглые сутки компьютера... В последнее время.

«А ведь не так,— подумал Сашка,— тогда были “Элита” и “Рига”. Пищер как раз перед своей ‘посадкой’ в Ригу мотался по тем делам — привёз пару блоков...»

— Да,— согласился Сталкер,— это — да... Я тогда стрелял у него. Меня ещё поразило — щели, шкурники лютые, даже у Коровина не “прима”, а труха — а у этого бойкого чайника такая роскошь... И все сухие, целые...

— У меня портсигар был из военной аптечки,— сказал Сашка.

— Да-а,— протянул Сталкер,— кто бы мог подумать, что та история нас так сложит... надолго. Даже Коровин до сих пор где-то рядом шхерится. Никогда не забыть мне, как он появлялся обычно — входит/вкатывается этаким скромненьким колобком в грот и тихонечко-вежливо спрашивает: ребята, у вас случайно не найдётся какой-нибудь гитары? А то поиграть охота... А когда ему протягивают — тихо так отвечает: да нет, я имел в виду “музиму” или “крэзонату”, на худой конец... Это в Ильях-то, представляете???

— И всё ты перепутал, Сталкер,— Сашка рассмеялся,— про гитару у него не первый, а обычно второй вопрос был. Потому что перед тем он спрашивал: ребята, у вас случайно какой-нибудь еды не найдётся? А то очень кушать хочется...

— И что, когда ему протягивали еду, также отказывался? — спросила Люба.

— Боже упаси! — воскликнули одновременно Сашка со Сталкером,— чтоб Коровин отказался поесть?.. У нас случай был — Ленка перепутала толчёный сухой спирт с сахаром, и манку ‘подсластила’... Так никто есть не смог — хотя я каждому в комплекте с ложкой и ‘алло, холл’, и но-шпу, и баралгин предлагал — а Коровин...

— Неужели съел? — ужаснулась Люба.

— Нет,— развеял её опасения Сашка,— но попробовал порядочно... На две ложки против каждого — если учесть, что никто и ложки не смог...

— Потому все на его фокус с гитарой и попадались: знали, что он не только пожрать — но и побренчать любит...

— Вам бы так бренчать — обоим,— вступилась за Коровина Лена. — К тому же он перед тем, как в грот войти, за поворотом всегда свою подземную “кремону” прятал. А потом говорил: ну, раз у вас нет — пойду, поищу... И тут же возвращался со своей, к всеобщей радости. Благодарил за еду — и уж как благо дарил... А потом шёл в другой грот и там повторялось тоже самое. Иные по гротам шлялись на халяву водкой накачиваться, да байки сомнительные травить,— она в упор посмотрела на Сталкера,— забывая, что их где-то ждут...

— Это она сестру свою в виду имеет,— пояснил для Любы Сталкер,— но что я, виноват? Я ж ей предлагал со мной ходить — и ждать напрасно не надо было бы... да. И я бы с утра не мучился — где спал, с кем,— и с чего, главное...

— Да,— сказала за него Лена,— а Коровин по еде ходил.

— Как это — “по еде”? — хмыкнул Сашка,— по еду...

— По воду.

— Пое... — начал Сталкер, но осёкся, глянув на Любу. — Ты лучше скажи,— он повернулся к Сашке, Питу,— как вы их нашли. Коль пошёл мемуарный вечор... А то я до сих пор — представляешь? — десять лет уже, как не в курсе, да. Там не до расспросов было, а потом меня из “родного-и-самого-любимого” зачёткой под зад вышибли — откосить не успел, как в ‘зольдатен’, то есть в ‘субмаринеры’ забрили — на самые, между прочим, плодотворные и кайфные годы жизни, теоретически,— гады. Так и жил в полной и счастливой ‘умеренности’, что всё знаю и помню: сами знаете, с какими комплексами из советской армии возвращаются... А из ‘дальневодосточного флэта’ — и подавно, да. Для меня ведь как было — мы вернулись в Кафе к семи, почти ‘вплитык’... Устали страшно...

— Рассказывай — но не мне. Полночи в Подарке лясы точили, Пищеру и прочим магистрам кости мыли — мне ведь Пиф пожаловался...

— Ну так уж и полночи... Это у него на нервной почве часы растянулись. А шарили мы вполне добросовестно — да что толку было? Вернулись, поставили чай — тут и Ященко со своими подошли... Магистрат наш, да. Злые, как черти: всю Правую, говорят, обшарили — хорошо ещё, что в НКЗ лезть не пришлось — бог их каким-то чудом надоумил...

— Не чудом, а Мраком... Лапоть. У него ж там по всем проходам секретные сторожки расставлены были.

— Надо же,— удивился Сталкер,— а я и не знал... Ну да ладно. Только приготовили жрач — прилетает Коровин: «дайте срочно что-нибудь поесть, и побольше — а то мы их нашли!» — кричит, аж уши закладывает... Ну, мы с перепугу ему полный кан и даём — как сейчас помню, ещё горячий — картошка с тушёнкой, и тушёнки, между прочим, порядочно — не как сегодня, да,— он в упор посмотрел на Лену.

— Больше зарабатывать будешь — больше тушёнки получишь,— спокойно ответила она. — И так весь выезд на одной сашкиной ‘зряплате’ держится...

— Я свою долю алкоголем вношу,— парировал Сталкер,— а знаешь, сколько он теперь стоит? И откуда берётся? Я, например, не знаю. Да. В общем, подумали мы, что они там все голодные и их кормить надо — и сунули Генке кан. Полный. Ну, он и срубал его на наших прямо глазах... И пока не дошкрябал ложкой до самого дна — и изнутри и снаружи не вылизал — ни слова мы от него не услышали. Так стояли вокруг, и бессмысленно ждали... Бесценной от вас информации. А там, конечно, рванули — побежали, впряглись... Да вы уж геройски...

— Сашка прикурил от ветки, вытащенной из костра, глянул в свою кружку, посмотрел на Лену.

— Кому это сейчас интересно?

Лена фыркнула, взяла гитару.

— Давай-давай, похвастайся... Народ, видишь, жаждет.

: Она не любила этой истории — неприятно и больно было вспоминать её,— и Сашка теперь смотрел на многое по-другому...

— Собственно, чего рассказывать? Я след нашёл в том ходе, что прежде к Липоте вёл. Отпечаток вибрама и над ним плита — сантиметрах в восьми. След под плиту. Плюс шкурники вместо штрека. В общем, всё было ясно. Коровин, воя от голода, за вами побежал, а мы с Питом распаковали транс со снарягой и начали копать — то, что можно было копать...

* * *

– из Гены Коровина:

: Тому, кто бродит без света

По дальней системе жуткой –

Выхода не найти…

По штрекам, по гротам

проходят чичаки,

Пять чайников крепями

рвут анораки,

Им кажется, что недалёко до входа –

Но тянется время, как долгие годы;

И нету ни света, ни сил, ни дыханья –

А только одни лишь камней изваянья,

И выхода нету,

и входа не видно –

И это обидно,

чертовски обидно...

: Ай, вечная полночь,

: Ай, слёзное море –

Горькое Горе,

Горькое Горе...

Давно потеряли

того, кто завёл их

В объятия штреков –

холодных и тёмных:

Вода то и дело стучится им в темя,

И села система, и села Система –

И нет никакого в мыслях пониманья,

А только одно лишь в грязи кувырканье –

Так как же им быть,

беспросветно блудящим,

О жизни скорбящим,

навеки пропащим?..

( Ай, вечная полночь,

Ай, слёзное море –

Горькая доля,

Жестокая доля... )

— Так бей же по камню, кидайся во тьму,

Долби головою об эту плиту:

Тебя всё равно никогда не услышат,

Лишь может быть кто-то об этом напишет –

Когда ваши крики, пройдя сквозь века,

Случайно затронут того чудака,

Который когда-то завёл вас в пещеру,

Но принял не в меру,

Но принял не в меру...

— Ай, Вечная Память,

— Ай, Слёзное море:

НАВЕКИ ОСТАТЬСЯ

ЛЕЖАТЬ В ШКУРОДЁРЕ...

: ЖЕСТОКАЯ ДОЛЯ!..

* * *

..: Перво-наперво необходимо было углубить место в гроте перед самим завалом. Он снимал кайлом и сапёрной лопаткой слой глины; Пит отшвыривал её в дальнюю, узкую часть грота. Когда под глиной и щебнем показался известняк, Сашка смог разогнуться и присесть на корточки. В таком положении уже можно было расчищать вход в щель, ведущую под завал.

— Он вогнал кайло в землю, зубами стянул с руки рваную перчатку, выплюнул глину и вытер пот, струившийся по лицу. Сколько он не спал?.. Пит тоже вздохнул — угол грота был уже весь завален камнями и глиной, которые Сашка вынимал из прохода, и новую землю класть было некуда.

Сашка увидел это; хмыкнул, и подобравшись под плиту, прикрывавшую сверху лаз, ведущий за завал, начал внимательно её осматривать. Найдя небольшую трещинку, он чуть расширил её, вбив кайлом пару кремневых клинышков; затем, вставив между ними маленькую колбаску аммонита — безопасной геологической взрывчатки, взятой с собой по настоянию предусмотрительного Ященко,— вдавил в неё электродетонатор. Детонатор он соединил проводом с взрывателем, сделанным из фотовспышки, и приказал Питу быстрее сматываться в расщелину, что пересекала ход в двадцати метрах за ними.

Когда Пит уполз, Сашка проверил контакты взрывателя и, осторожно разматывая катушку с “полёвкой”, стал пятиться вслед за Питом. Добравшись до трещины, он положил взрыватель на край плиты и спрыгнул на уступ. Пит стоял рядом. Саша оглянулся на него, подмигнул и включил взрыватель. Вскоре неонка перестала мигать; Сашка пригнулся, чтоб не оказаться против отверстия, раскрыл рот — Пит зачем-то в точности повторил все его движения — и нажал кнопку.

: Через почти неуловимую паузу где-то глубоко в скале раздалось гулкое двойное “б-ба-бах” — что-то затрещало и зашипело; над головами будто пронеслась самодельная ракета,— глухо заскрежетали потревоженные взрывом плиты...

— Не дожидаясь, пока уляжется пыль, Сашка полез в шкурник, на ходу сматывая провод.

: В гроте перед расчищенным завалом стало совсем тесно. Посредине его, расколотая взрывом, лежала плита, прежде закрывавшая проход; сбоку на неё навалилась большая груда обломков, высыпавшихся из щели после взрыва.

Сашка с Питом, еле разворачиваясь в узком проходе, сдвинули обломки плиты в сторону и начали расчищать открывшийся лаз.

— Тише! Стучат...

: Пит замер, подчиняясь внезапным словам Саши, и по его примеру прижался ухом к скале. Как сквозь вату он услышал глухие удары и поскрёбывание — словно где-то совсем рядом положили на камень толстый кусок мешковины и дубасили по нему молотком.

Сашка крикнул в трещину, ведущую на ту сторону завала, «ЭВА!»,— удары не изменились. Мокрый пористый известняк, как губка, впитывал звуки. Сашка крикнул ещё раз, громче. Ответа по-прежнему не было.

— Тогда он с удвоенной энергией набросился на камни, глину и обломки известняка, завалившие проход. Вскоре он разделся, бросив Питу мокрые рубашку и свитер; за одеждой последовал ломик, изогнутый буквой S,— затем Сашка сам высунулся из дырки и попросил его заменить.

Пит сунул погнутый лом в щель меж камнями и полез в проход, вскрытый Сашкой. К этому времени Саше удалось расшатать и вытащить из завала несколько крупных глыб, и теперь, чтоб окончательно разобрать его, надо было откатить назад вытащенные глыбы и, пользуясь освободившимся местом, расшатать и обрушить в проход дальние, более мелкие.

: Этим и занялся Пит. Пока он работал, Сашка отполз назад по вырытому лазу, блаженно растянулся на куче одежды,— Пит, прежде чем лезть в раскоп, тоже предусмотрительно разделся,— и закурил.

Выкурив одну “Ригу” — он точно помнил, что “Ригу”, потому что Коровин, прежде чем пойти за Ященко, расстрелял у него почти всю “элиту” — Сашка накинул на плечи рубашку, перекусил непонятно как незамеченным Коровиным бутербродом и, запихнув в рот пригоршню таблеток глюкозы, полез к Питу оттаскивать вынутые из завала камни.

— Пит скрывался за грудой навороченных камней; оттуда доносилось его кряхтенье, невнятное бормотание и скрежет кайла о камень. Разобрав навороченную Питом груду, Сашка отправил его отдыхать в грот, а сам, вооружившись кайлом, набросился на завал.

Пока Пит отдыхал, Сашка ‘добил’ насыпь из камней и глины и проник в следующий, лучше сохранившийся участок хода. Вначале потолок в нём был так высок, что он смог разогнуться, встать на четвереньки и проползти метров шесть; вскоре, однако, плита-свод опустилась ниже и Сашка был вынужден двигаться дальше ползком,— ещё через несколько метров плита опустилась настолько, что ему пришлось остановиться.

: Пол здесь состоял из сухой и рыхлой земли, и он начал медленно продвигаться вперёд, выкапывая в трухлявой земле траншею-углубление. Вскоре к нему присоединился отдохнувший Пит и работа пошла быстрее.

— Сашка яростно рыл землю, отбрасывая её назад руками и ногами; Пит отгребал её дальше, но мягкая и сыпучая земля снова осыпалась со стенок, выскальзывая из-под плиты, которая на неё опиралась. Вдруг Сашка почувствовал, что плита будто опустилась ниже,— с шуршанием осыпался под её тяжестью целый пласт — и плита мягко и неотвратимо заскользила вниз. Она коснулась головы и плеч Сашки, и он во второй раз за ночь ощутил на себе мёртвую тяжесть холодного камня, способного в доли секунды раздавить его, как червя,—

— Пит, быстро — два плоских камня справа и слева от меня, на них ручками вверх по кайлу. ОНА ЕДЕТ...

: Пит не успел испугаться. Он увидел, как плавно/неторопливо, будто в замедленном кино, плита опустилась на Сашку; кинулся к кайлам, ткнул их — одно справа, другое слева на подходящие камни,— Сашка осторожно подался назад — плита не двигалась: замерла, видимо в неустойчивой точке равновесия,— такое иногда бывает: маленькое усилие, и она либо сорвётся, либо наоборот, остановится, прервав неумолимое скольжение; смешно, конечно, думать, будто ручки кайл выдержат полный вес плиты — они лишь помогали, как и Сашка своей спиной вначале её движения,— опиралась плита по-прежнему на землю, и опора эта была весьма ненадёжна и зыбка. Сашка выскользнул из-под неё и они с Питом тут же сложили по бокам хода две каменных стенки-бута — благо в результате их деятельности в подходящих камнях недостатка не было. Конечно, это сильно сузило проход, и заняло силы и время — сколько и того и другого у них оставалось?.. — зато угроза нового обвала была ликвидирована.

— Ну,— спросил Пит,— слышно?

Сашка помотал головой. То-ли они, расчищая проход, сбились в сторону; то-ли тот, кто работал с той стороны... Нужно было спешить, спешить изо всех сил — но сил больше не было. Может, Сталкер или Мрак с Аркашей на его месте сделали больше — хотя...

«С их-то ростом»,— подумал Сашка.

: В изнеможении он прислонился к стене хода. Повернуться в раскопе было негде. Низкий сыпучий лаз был пройден — но дорогу им преградила новая каменная глыба: целый блок, вывалившийся из широкой трещины в потолке и перегородивший проход, словно заслонка. Глухая, прочная, непреодолимая —

— плотный жёлтый известняк, звоном металла отвечающий на удары кайла, что оставляли на нём лишь царапины,—

: Сашка изо всей силы долбанул его ломом, затем кайлом — толку от этого не было. Онемевшие руки не могли удержать погнутый ломик; кайло при ударе лишь выбивало искры, выскакивало из ладоней — отдача больно била по пальцам,— Сашка ссадил себе обе кисти и локти, Пит камнем сбил ноготь...

— Стоя на четвереньках, он взял лопату и ткнул её под плиту. Лопата надсекла кусок глины размером в полкулака и остановилась. Подкапываться так можно было вечность. «Вр-рёш-шь»,— прошипел Сашка и всем телом навалился на ручку. Ручка треснула; он больно ударился лбом о черенок, потом о глыбу — и беспомощно растянулся перед ней на обломках лопаты. От собственной слабости хотелось взвыть волком —

— Саш,— позвал сзади Пит,— хватит... Ребята придут...

: Он попробовал представить себе лицо Лены, потом Люси,— конечно, это было глупо и ничего у него не вышло; он приподнялся на локте и хватил по глыбе кулаком. Было очень больно — он ударил ещё раз, затем ещё — но не так уверенно. Потом перевернулся на спину. «Где же Коровин? Где Ященко, Сталкер?..»

— Пит,— жалобно попросил он,— дай сигареты... Там в трансе, в аптечке...

«Ну, допустим, час двигать досюда со снарягой. Или полтора — всё-таки у них рост и размеры поболе, и шесть человек в любом случае проходят шкурник в два раза медленнее, чем трое,— а шкурников на пути сюда... Ну, ещё минут сорок Коровину на дорогу до них. Если успел раньше семи, а они ещё не пришли...»

— Было и холодно и жарко одновременно. И гадко,— гадко от усталости, и такой детской слабости... Даже на четвереньках было тяжко стоять.

Пит протянул спички, курево; зажёг маленькую свечку и поставил её на камень между ними, выключив фонарь. Сашка выключил свой свет, закурил. Посмотрел на порванный ломом транс, на уставшего Пита. Время было — девятый час утра. «Ну где же они?..»

— Дикая злоба на “Свечек”, на шляющихся неизвестно где Мрака, Сталкера, Завхоза, Пифа и Ященко с Аркашей поднималась в нём: что ему, больше всех надо?!

: Пит заснул, сидя на разорванном трансе. В трансе была взрывчатка. Горло жгло от аскорбиновой кислоты, и жутко хотелось пить. «Если этот интель гитарный на обратном пути завернул к Озеру...»

— А ЕСЛИ С НИМ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?.. Был-ли у него запасной свет?..

: Отправлять в Кафе за помощью Пита просто бессмысленно — не дойдёт. Это, как дважды два. И здесь надо работать,— как бы мало сил у них ни оставалось, каждый прокопанный метр этого завала — время, выигранное...

— у Смерти?.. Может, что и так. Хорошо, если нет.

— Слезь,— хрипло сказал Сашка. Пит вздрогнул, открыл глаза.

: Дым узкой лентой уходил в щель над камнем — в тонкую, едва заметную щель. Значит, там было место. Значит, оттуда вывалилась эта глыба,— просто отслоилась от верхнего пласта, так часто бывает,— в Ильях такое на каждом втором завале,— и над ней пустая камера с прочным сводом...

Вопрос лишь — какой толщины этот блок. Если это длинный кусок пласта, от него нужно отколоть край, чтоб пролезть наверх. Если нет — тем легче.

— После первой сигареты он закурил вторую. Стало холодно; он снова надел рубашку, свитер.

... Затем кайлом, не спеша, отдыхая после каждого движения, расчистил щель меж глыбой и полом; просунув ломик туда, поводил им, пробуя определить протяжённость выпавшего блока,— достал из транса упаковку с остатками взрывчатки и отдельную коробочку с детонаторами; примерился и отсёк ножом двойную дозу уложенной спиралью “колбасы”. «Главное, чтоб остальное не рухнуло,— пробормотал он,— хотя дважды в одном проходе свод не падает... За редкими обязательными исключениями... Как правило — хотя вряд-ли сотрясение будет больше, чем когда тут всё садилось...»

: Нужно было рассчитать взрыв так, чтобы он пошёл точно вверх; впрочем, сделать это было не трудно — взрывчатка лепилась, как пластилин, и Сашка быстро придал ей нужную форму. Затем, как и в прошлый раз, прикрепил детонатор и провода, зачистив оборванные концы зубами; осторожно, чтоб не нарушить формы, поместил заряд под плиту. Пит уполз с трансом в большую трещину; Сашка навалил перед глыбой как можно больше тяжёлых, массивных камней,— задул свечу и, разматывая на ходу провод, пополз за Питом.

Лампочка зажглась; Сашка пригнулся, приоткрыл рот — успел пожалеть, что не воспользовался предложенной Ященко каской,— подумал, слышны-ли в Кафе или хотя бы у Штопорной эти взрывы? — и нажал на пуск. “ВСПЫШКА” было написано у кнопки,— но как раз этого увидеть было не дано —

— так же, как в прошлый раз, гулкое двойное “Б-БА-БАХ” после неуловимой паузы,— пол будто качнулся, и он полетел на дно трещины, не удержавшись на ногах,— сверху шрапнелью ударила мелочь и дротиком вонзился в мягкий глиняный пол сорвавшийся откуда-то сверху здоровый рыжий сталактит,— некоторое время Сашка оторопело смотрел на него — торчащего из пола в пяти сантиметрах от его лица,—

— из прохода доносились скрежет и словно очень громкий невнятный шёпот или бормотанье; «дуракам везёт»,— сказал Сашка ошарашенному не меньше, чем он, Питу — и полез в проход.

: Лаз сильно завалило, пришлось вновь убирать с дороги обломки крепей и камни, и переползать через отслоившиеся от ненадёжного свода плиты — зато теперь Сашка был уверен, что то, что осталось висеть — будет висеть вечно; Пит двигался сзади, разгребая глину и щебень остатками лопаты. Вскоре они доползли до конца пробитого ими хода — но тупика там больше не было: то-ли от взрыва, то-ли от двойного удара о верхний свод и снова о пол преграждавший путь блок раскололо на части,—

..: за открывшимся шкурником сразу начинался большой зал неправильной формы, чем-то похожий на Хаос, только меньших размеров; плиты беспорядочно громоздились в нём друг на друга, у стен поднимаясь до самого свода — и повсюду меж ними на одной высоте стлалась странная сизо-жёлтая дымка.

Сашка ринулся в зал — но тут же замер, будто налетел на невидимую преграду:

— ВОЗДУХ. Сизая ядовитая дымка. Он вдохнул — но лёгкие будто потеряли способность усваивать кислород. Резкий отвратительный запах раздирал носоглотку, выворачивал всё внутри; голова закружилась, Сашка качнулся, сел на плиту — и тут понял, в чём дело. Это было так нелепо и дико, что просто не укладывалось в голове — хотя, конечно, чего-то такого он и ждал,— предупреждали же Коровин с Питом, а он не верил им, пока не увидел пакет с опилками,—

: сколько часов прошло, как они выдержали в этом дыму? — может, уже поздно?..

— Он рванулся назад в шкурник; глаза почти ничего не видели, слезились,— их страшно жгло и резало, резало и жгло,— «вот дрянь»,— пробормотал он; Пит испуганно спросил его: «Что...» — запах волока потянуло сюда, они восстановили циркуляцию,— вместо ответа Сашка мотнул головой в сторону зала и провёл рукой поперёк горла. Противогаза у них не было — просто не пришло в голову брать такое на спасработы,— а ведь Пит, знающий “Свечек”, поинтересовался у него по телефону, ещё когда Сашка звонил ему от Гены — «брать-ли резинку»,— но Сашка просто не понял, о чём идёт речь — решил, что о дутике,— и сказал: «на хрена?»

Он порылся в ященковской аптечке, нашёл ампулу с борной кислотой, намочил край рубашки и протёр глаза. Стало чуть легче. Затем, как пловец, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, вентилируя лёгкие, и снова нырнул в зал.

: У самого входа он наткнулся на лежащего лицом вниз парня; рядом валялись небольшой ломик-пешня и зубило. Сашка подумал самое страшное,— перепугался, перевернул лежащего на спину — лицо у парня было закрыто каким-то нелепым противогазом. Сашка схватил его за ворот куртки и пятясь, потащил за собой в проход.

В гроте, где пришлось ожидать Пита с Коровиным, он сорвал с вытащенного противогаз; Пит определил, что это Понч-Пруевич, а противогаз Кана; Сашка, как смог, натянул противогаз, приказав Питу оттащить Понч-Пруевича к трещине — места там было побольше, и можно было распрямиться во весь рост,— а сам, перекинув через плечо бухту репа, снова полез в зал. В зале он вспомнил, что противогаз от угарного газа не помогает, хотел его снять,— глаза почти ничего не видели сквозь мутные стёкла — но хоть что-то из гадости, наполнявшей зал, он должен был фильтровать, и глаза не так ело,— да мало-ли что ещё могло у них тут гореть...

: В центре зала плиты покрывал жёлто-коричневый налёт; они вообще все были в саже и копоти — как стены и потолок, потолок в центре зала особенно,— а тут ещё налёт... Сашка поскользнулся на наклонной плите, выругался — не было больше сил терпеть это — и тут увидел Кана.

: Кан лежал на большой неровной плите головой вниз, будто был сбит с ног; на его одежде и лице был тот же самый налёт. «Сера»,— подумал Саша. Брови у Кана выгорели, всё лицо было в пятнах. Ни карбидки, ни какого-либо другого света поблизости не было. Сашка протянул у него под мышками двойную петлю репа вместо обвязки, зафиксировал узлом, чтоб не сдавило грудную клетку,— всё-таки был ещё шанс, по крайней мере нужно было делать всё, что возможно, до самого конца,— взвалил к себе на спину и, придерживая за реп, двинулся обратно.

..: Пятнадцать метров, отделявших его от Пита, показались ему пятнадцатью километрами и он полз их вечность — от угарного газа кружилась голова, всё плыло перед глазами,— хорошо ещё, хоть глаза не ело, могло быть и хуже,— мрачно подумал он,— его шатало, как пьяного и жутко мешал неудобный и бесполезный в шкурнике противогаз, но снять его было нечем, руки были заняты и даже на секунду он не мог освободить ни одну из них для лишнего движения,— «упаду — не встану; упадёт со спины Кан — застрянем оба и не вытащит никто, это тебе не Штопорная — раз, два, и в дамках»,— бормотал он, чтобы хоть как-то поддержать себя и не свихнуться от этого страшного и тяжёлого груза,— стёкла противогаза запотели и ни черта сквозь них не было видно — он полз-брёл, опираясь о стены, а тут ещё пот, и толстый неповоротливый Кан словно специально цепляется за каждую крепь, каждый выступ пола, свода, стен —

... он почувствовал расширение; остановился, бросил Кана, сорвал противогаз — мерзкую вонючую резину с лица — стало легче; он отдышался, попробовал расстегнуть на Кане куртку,— молнию заклинило, и тогда он просто рванул полы в разные стороны, задрал свитер — подсознательно звучало: ты занимаешься этим только для того, чтоб не идти туда снова,— чтоб никого не тащить, никого не искать —

— противно было к этому прикасаться,— но сердце билось — громко, каждым ударом отдаваясь в ушах; он понял, что это бьётся его — молотом оно долбило в виски и голова гудела и кружилась от этих ударов,— «плохо»,— пробормотал Сашка, но не было времени дожидаться, отдыхая, Ященко и ребят — тут, может, всё секунды решают, и нужно успеть вытащить из этого поганого ада ещё хоть одного человека, только одного,— это ведь не просто так — ночь, прочёсывание, тяжёлый транс со спасательским ‘железом’ — полный комплект,— Штопорная, завал и та плита на плечи, и этот волок... И ещё было много мыслей и обрывков мыслей; этого человека ведь ещё надо найти, и всё это переплеталось с совсем уже бредом, страшным бредом — Пит будет смеяться, и что скажет мама, а Люся,— ... Боже, дома ему влетит — там маленький Саша — Сашка! — вот ‘в этом-то всё и дело’: Сашка маленький один, сейчас Её найти — и всё, кончено, упаду, подумал он,— плевать на них на всех,— Люся, Лена, Сашка, Пит, Сталкер и Ященко — это главное, а технарь почему-то в доме, да, электричество наука о контактах с плитой не поскользнись либо они есть тьфу чёрт либо тьфу Бог нет где,— что я несу —

: В зале стало малость полегче — эту гадость вытягивало, но больше здесь никого не было. Он увидел два расходящихся под острым углом штрека, вспомнил карту,— Липота должна была быть справа; он рванулся туда, едкий запах исчез, и дым тоже, и ход привёл его в грот, в котором были стол, нары — всё из больших старых крепей, очень прочно, очень удобно и сухо,— только два человека в мире могли так всё оборудовать: это был их стиль, и Сашке показалось, что сейчас он увидит обоих — «хватит прятаться»,— чуть не сказал он —

— И ТУТ УВИДЕЛ “Свечек”.

* * *

Лена сказала, что пора всё-таки спать — «хватит насиловать»,— сказала она и Пит подхватил: «забытия давно минувших дней»,— Сталкер с Сашкой разом глянули на часы, и хмыкнули. «Самый час»,— сообщил Сашка. «Час Маразма,— уточнил Сталкер,— полночь по U.T. — как же, уснёте вы сей час, да»,— но Люба уже спала и Лена повела её в палатку.

Сталкер и Сашка заглянули в кружки — там ещё оставалось; «НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!» — картинно удивился по этому поводу Сталкер и долил из фляги; опустевшую флягу сунул за бревно. Было слышно, как девчёнки в палатке расстилают спальники.

— Я, пожалуй, у костра останусь,— сказал Сталкер,— тесно там. А ночь — ничего... Люблю в такую ночь у костра...

— Кого? — мгновенно отреагировал Егоров.

— Себя, хорошего. Бо терпеть не могу групповщины, да. Однако не вздумай стебать — себя я люблю платонически, неразделённо.

— Это как? — опешил Сашка.

— А это, чтоб ты голову свою стебовую на ночь поломал... И вообще: что может быть дурнее храпящей рядом тётки?

— Дурно пахнущий мужик! — донеслось из палатки.

Все засмеялись.

— Ничего вы не понимаете. Мне свобода дороже...

— Радикулита? — с готовностью подхватил Пит.

— Сталкер демонстративно поднял вверх брови, затем с сожалением посмотрел на Пита.

— Эх, ты... Так и помрёшь Вечным Чайником. Сколько лет ходишь — ну хоть ЭТО знать должен! Какой же радик на пенке?

— Сталкер... Бедненький... Иди к нам, мы тебя со всех сторон согреем,— смеясь, крикнула из палатки Лена,— ты только скажи, когда на Натке женишься? Смотри — проморгаешь...

— Все бабы — дуры,— сокрушённо пробормотал Сталкер, опуская кружку.

— Сашка пошёл в палатку помочь устроиться девчёнкам; Пит взял сигарету, оставленную Сашкой на бревне, повертел её в руках — и вдруг спросил у Сталкера:

— А Виталик... Он как погиб?

* * *

— Он стоял на ветру, глотая слёзы. Дул резкий, холодный ветер —

: как и тогда, два месяца назад, когда они впервые пошли вместе в Ильи...

: Сегодня были только Пищер, Дизель и Гена. Мамонта неделю назад забрали в десант, и он ещё ничего не знал. Ольга подошла позже,— смазанные глаза, чёрный платок...

Дизель с Пищером почти не разговаривали —— стояли порознь; Пищер ближе к гробу, Лёшка в стороне. Потом он куда-то ушёл, вернулся с Ольгой... А Пищер всё смотрел по сторонам, ни на ком не останавливаясь, взгляд не в глаза — по груди. Маленький рост. Когда несли гроб, ему приходилось вытягиваться, идти на цыпочках, чтоб упереться плечом...

— Было солнечно; лужи талого снега, апрель — но ветер продувал насквозь,— хотя, может, и не ветер это был, и не от ветра знобило — не от того ветра, что дул по ногам — а от того, что подкашивал под ноги — это был такой страшный удар, а солнце продолжало улыбаться, плавясь в грязных лужах,—

— как раньше улыбался он, он ведь всегда улыбался,— самый младший из них, и мама стояла одинокая, тоненькая, чёрной тростинкой на холодном ветру; даже отец приехал на похороны и стоял сбоку, что-то спрашивая у ребят — Сашка не слышал, о чём они говорили: слова относило ветром; он вспомнил другие похороны — и слёзы душили его, он не мог отвечать, когда его спрашивали, не понимая, отчего — смерть, почему,— но приходилось говорить: никто ведь не знал, как он погиб,— и приходилось рассказывать: к Дизелю и Пищеру, нашедшим тело, боязно было подходить,— а Сашка был с ними, когда искали,— когда ещё думали, что — найдут, что ещё можно спасти... И нужно было всё это говорить, выговаривать —— сквозь слёзы — и повторять, повторять, повторять...

..: В морге ревел орган,— «зачем орган, и так всё...»,— думал он, не слыша, что говорили другие — Виталик, Вет стоял перед глазами — живой, смеющийся,—

: Пищер не дал ему верёвок и снаряжения. В НБС считали такие выезды безумием, и Виталику просто запретили ехать. Было ясно, что ехать нельзя — снег, обледеневшие склоны Чатыр-Дага, по прогнозу на ближайшие недели пурга; добро б ещё с группой — тогда погода по боку, всё равно под землёй всё иначе, и наверху гарантированный костёр; дежурные, знающие КС любого погружения и готовые оказать помощь, твои товарищи на страховке при спуске и подъёме —— но ехать одному...

... Гроб не открывали: серый тяжёлый металл — так он вернулся оттуда, из своей последней поездки, и лица его больше никто никогда не увидел. Потом выяснилось, что он собирался ехать не один — с ним должен был ехать Лис. Лис был почти магистром, его знали все, потому что все покупали у него анораки, комбезы, рюкзаки, самохваты и рогатки,— мастер по изготовлению снаряжения, золотые руки — говорили о нём,— и никто не подумал ничего плохого: мало-ли из-за чего человек не смог поехать?.. И добренькие люди одолжили Виталику снарягу — в том числе старую гнилую пеньку, которая оборвалась, когда он висел над двенадцатиметровым колодцем: просто каменным мешком, не стоящем света фонарика — без ответвлений и продолжения...

Не сулящем ничего — кроме смерти.

: В автобусе было тесно, гроб тяжёлой монолитной плитой — металл, как камень и камень, как металл — скользил по полу, заставляя упираться в него ногами,— давил и вздрагивал, точно живой, будто изнутри кто раскачивал его... У подъезда Пищера остановились — Андрей выскочил за свечёй, потому что в суматохе никто не догадался её взять. Пока ждали Андрея — курили, и снова холодный ветер, лужи, солнце и двор, площадка во дворе — Виталик жил с Андреем в одном доме, и вот теперь — в последний раз — его внесли домой; постояли,— глухо рыдала мать, прибежал растрёпанный Пищер со свечёй, будто в ней было дело, подумал Сашка, потом понял, что Андрей не в себе, ему нужно было делать хоть что-то,—

— Лис,— вдруг сказал он.

— Дизель тут же схватил Пищера за руки, свеча выпала на пол, покатилась по лестнице, но никто этого не заметил — они стояли одни на лестничной клетке и Сашка поднял её — жёлтый парафиновый столбик, а Дизель сказал:

— Ты не имеешь права прогонять его, сегодня сюда может прийти любой,— это была первая трещина между ними — Пищер стоял с руками, сжатыми за спиной Дизелем, и Лис гордо прошёл мимо.

..: Он жил ещё десять дней,— восемь переломов — позвоночник, бёдра, ноги... Как он хотел жить! Страшно было себе это представить — один в ледяном каменном мешке, а сверху дождь, снег... и белое пятнышко неба,—

— Если бы выехать раньше! Если бы оставался контрольный срок! Если б не промолчал тот, кто должен был ехать с ним!..

— И та, что дала верёвку...

— И крымская ГСС, отказавшаяся подниматься на плато из-за плохой погоды,—

: “Спасатели” —— даже следов их не нашли они, когда поднялись наверх. Никто не оплачивал им дорогу, не отпускал с работ, не предоставлял отгулов,— а те, из Крыма, когда им звонили три недели подряд — каждый день, пока не поняли, что надо ехать самим — те, кто назывался спасателями и получал за это гордое имя деньги, уверяли, что ищут, что прочёсано всё плато и его точно нет — ищите-мол-где-угодно, только не на Чатыр-Даге...

: Снег на плато, вопреки прогнозам, не шёл более месяца, и та самая обещанная синоптиками пурга случилась в день отъезда Егорова. В последний день их поисков.

На старом, оплавленном солнцем снегу, было много отпечатков следов Виталика — и ни одного следа “спасателя”.

: Ложь. Трусость. Лень. Боязнь промокнуть в снегу, замёрзнуть под порывами ветра,— скотское нежелание оторвать жопу от уютного кресла перед телевизором в тёплой квартире,— могут быть названы причиной смерти?..

: ИСКАТЬ ЧЕЛОВЕКА — это ведь не отбирать снаряжение и спиртное у случайно встреченных погожим летним днём ‘диких’ туристов...

: Его ещё можно было спасти –

— Если б они хоть не врали, что ищут!

— Он не умирал десять дней. Он очень любил жизнь, и очень хотел жить.

... А у костра на оттаявшем пятачке земли, уже обледеневшем, чуть заметённые снегом, сдуваемым ветром со склонов, валялись гильзы “беломора”.

: Вет не курил.

... Пищер наклонил свечу; с двух сторон протянулись зажжённые спички. Сашка не видел, кто — только руки; руки раздвинули цветы и венки и поставили на холодный металл Свечу,— так провожали они в последний путь тех, кто ходил и уходил под землю — это была их традиция,— и снова звучала музыка, и снова — очень громко, слишком громко,— было противно и страшно, и снова много говорили, но он не слышал слов/снов ——

— Лис сказал, что не поехал потому, что Виталик вроде бы ехать отказался; Лис отправился к родным в Казахстан и о том, что Виталик уехал один и не вернулся, узнал только вчера...

..: Убрали цветы, пьяный служитель протянул было руку к свече, но Пищер заорал «Не трожь!» — и тот, испуганно бормоча нечто вроде “нельзя, нельзя”, отступил в сторону.

: Гроб задвинули на транспортёр, словно багаж в аэропорту, и он медленно двинулся вперёд — не под землю уходил от них в Последнюю Свою Дорогу Виталик — в небо, и Свеча на цинке, жёлтое колеблющееся пламя, провожало его до самого конца: в том огне, в котором сгорел он, было и её пламя. Он унёс с собой этот огонёк — всё, что они теперь могли дать ему, «и всё», сказал кто-то,— Сашка ощупью нашёл дверь и вышел наружу.

... А потом они вернулись во двор; в тот двор, с которого когда-то всё началось,— другим таким же апрельским днём — долго-долго стояли там и курили, и Пищер снова смотрел вокруг, будто ничего не видя. «Будь проклята эта страна”,— потом сказал он. Сашка знал, что вчера его выгнали с работы за эту поездку. Потом были стол, рис с изюмом, стопка, прикрытая кусочком чёрного хлеба, и Пищер пил, пил... «Будь проклят этот мир»,— повторил он. Через месяц он выйдет на площадь — не на Красную, на Пушкинскую,— но и этого будет достаточно. И год проведёт в Лефортово, и ещё полгода — в зоне под Пермью. И где-то там ему ‘опустят’ почки... Но это будет после, потом. А сейчас он молча пил, и Дизель пока сидел рядом — в тот год, когда Андрей вернётся, Лёшка пойдёт служить...

— Но это тоже будет после. А пока они сидят рядом и против них сидит Ольга, которая не дождётся его из зоны — такова будет священная воля родителей-грушников,— отец Пищера, по иронии судьбы тоже грушник, ничем не сможет помочь сыну — но честно уйдёт в отставку... Не потому, что ему будет стыдно за него — наоборот:

: Он уйдёт в отставку потому, что ему станет страшно своей работы.

А рядом с Ольгой сидит Гена Коровин — о котором, как и о Мамонте, будет ещё,— но не здесь: тоже потом.

: Позже. Ибо Время только сковывает их в лёд, именуемый Молчащим, Несостоявшимся Поколением — ‘и сколько пройдёт безудержно-медленных дней до ледохода?..’

— Они вместе вышли на лестницу: Пищер, Гена, Ольга, Дизель, Саша — и другие, которые тоже были там; Гена взял гитару и начал настраивать её, и из дверей выскочила разгневанно-праведная соседка,— “как-же-мол-можно!” — но ей объяснили, что — можно и нужно, потому что эти песни он любил, это были его песни; он и сам пел их, и они за столом слушали кассету с его голосом — только голос и остался, и пока оставались его Ильи –

— и они запели в лицо этой соседке:

Мы под землю ушли раньше времени,

Но оплакать нас не торопись —

Под землёй Люди Нашего Племени

Лишь сильнее влюбляются в жизнь...

* * *

– из Гены Коровина:

Сеет с кончика пальца

Земля натёчное семя –

А прорастает — Чудо…

… валяться в спальнике в гроте

– сигарета, плэер –

и не смотреть на часы

Не мигая смотреть

Как радужный шар свечи

Обступают тёмные стены

– Кофе глоток; сигарета. И снова кофе глоток.

: Так всеобъемлюща тишь этого утра в пещере —

– Как тьма за порогом грота.

Полоска плекса в руке

Пляшут вокруг светотени

Треск — костерок в ладошке

Странное чувство тревоги

Всех охватило в гроте –

: кто-то вошёл в пещеру.

Или все ждут,

что войдёт.

В ожидании ушедшего за водой:

Слышно, как падают капли

где-то в соседней пещере.

: Таинство Вечной Ночи…

* * *

..: На разборку, чистку и сборку системы ушло минут двадцать. Вначале Сталкер разобрал её; оттёр детали от грязи, пыли и окислов, потом зачистил ножом контакты переключателя, постучал батарейками друг о друга и как следует поскоблил ножом полюса. Всё это ему пришлось делать в полной темноте, наугад шаря по полу грота в поисках каждой детали — так как свеча, запасные батарейки и совсем уж аварийный плекс остались в трансе у развилки; конечно, это было плохо — но кто знал, что она накроется именно тогда, когда он заглянет в эту щель?..

— Со второй попытки блок питания был собран и луч света, в несколько раз более яркий, чем прежде, осветил грот. Поначалу вспышка ослепила глаза, но, привыкнув к свету, он с изумлением увидел то, на что прежде, при слабом мигающем свете системы не обратил внимания: плита, служившая в гроте потолком, была вся покрыта узором иссине-чёрных точек и пятнышек. Мелкие — как булавочные уколы, царапинки; крупные — с горошину. Будто негатив звёздного неба. Белое и чёрное. Тьма и свет. Камень — небо наоборот:

Н Е Б А

: ——————— — ДА.

С В О Д

«Вот оно — оно,— какая станция метро не может похвастаться отделкой из таких простых — и таких плит?..»

: Рядом лежал маленький отколыш, упавший сверху; Сталкер поднял его, осмотрел. Казалось, он и внутри был весь пронизан пятнышками чёрных звёзд и туманностей. «Хорошо, что я не геолог»,— подумал он и потянулся за сигаретой. Закурил, ещё раз внимательно осмотрел плиту над головой, точно боясь пропустить какой-либо ранее не замеченный узор или точечку,— чтобы потом нарисовать именно так,— затем выключил свет: к чему он во время перекура?

: Дауны, что истерически боятся хоть на секунду остаться под землёй в темноте, просто не представляют, какой кайф красок, оттенков, цветов, форм и переливов может давать она — ЧТО В СРАВНЕНИИ С ТВОИМ ПРЕДСТАВЛЕНИЕМ УБОГАЯ ПОДАЧКА ЖЁЛТО-СЕРОГО ЗРЕНИЯ???

— Презрительно хмыкнув, он протянул руку вперёд. И точно там, где ожидал, коснулся плиты-свода. «Значит, есть ещё Красота,— мысленно произнёс он. И добавил после небольшой паузы: — Осталась...»

— Он вспомнил бардак в центральной и привходовой части Системы: мусор, огромные, дурно пахнущие помойки отвратительными маяками у жилых гротов,— там же на десятки метров вонь ‘бытовух’ — привычных всем тех же волоков из смеси бензинового чада, сигаретного дыма и прочего, что расползается по Системе от любой компании, почитающей пребывание-касание с Пещерой за сидение в гроте,— а ещё плесень у сложенных из камней и крепей столов и нар — там, где изливали пьяную душу,— спички, бычки, пачки от сигарет по самым “модным” прогулочным маршрутам...

: ЭКОЛОГИЯ. Планета в планете,—

«С-сволочи... За три года так всё засрать...»

: Три года он не был здесь, и три года мечтал — как вернётся, коснётся этих камней,— сколько всего здесь было оставлено! — а вернулся...

: Старые друзья уходили — работа, учёба, дом... Но приходили другие — толпы, целые толпы новичков; слава Ильей росла — ведь действительно: чудо была пещера,— и новичкам все здесь всегда были рады — как когда-то были рады им самим,—

: “ПИ” — “Пищеровские Инициативы”, человек человеку — друг, и всем всё было можно; Пищер придумал СПУСК — Спелеоподземный Университет-и-так-далее,— музыкальными и литературными сплетнями-новостями делились и поучали друг друга, что кому в мире интересного открылось,— философией с социальными заворотами мозговых ‘язвилин’ не брезговали — Монтеня с Авторхановым почитывали, да Бродского с Киплингом,— а уж как Стругачей и Булгакова всем гротом, бывало вслух парили... Да пищеровские лекции по тарелкам летающим разным с экстрасенсами в Бермудском треугольнике и следами неведомых пришельцев имени фон Дэникена заслушивали,— часа на три-четыре тральчикам захватывающим внимали, пока колотун не прошибал от недвижимого образа, то есть подобия, жизни,—

— Но было и просто в кайф: как Коровин притащил своего сумасшедшего приятеля-поэта, и он читал в Десятке пищеровской — только что написанное, здесь же, в Ильях — на глазах у всех:

— Ни туловища нет, ни тени:

Поймай меня, тамошний пёс —

Пещерное хитросплетение

Кукишем тебе в нос!..

: Какого я цвета и ветра —

Лучинка которой звезды,

Здесь корни гигантских деревьев

Прокладывают ходы...

... Спали в логове — называется грот.

Спелеологи: каменный век,—

В каждом сердце хозяин Крот,

Он, прищурившись, ждёт ответ...

: Может, это действительно было здорово. А ещё — егоровские программы по Жарру,—или ‘Ж-М-Ж’, как его стали называть в Ильях — полюбили мы его слушать под землёй и пошла возня с аппаратурой: усилители, колонки, аккумуляторы неприподъёмные,— магнитофоны, что через раз выходили из строя, через два просто лажали; колонки, боящиеся сырости, как спасатель — входа в Систему...

— И роденовские идеи со светом: ультрафиолетовые лампы с капризными и дерущимися током преобразователями, но зато — скрытое освещение,— рисунки фантастические на стенах люминесцентными красками,— подколы чичак и наивных чайников...

... а каких гостей приглашали на наши праздники и слёты! — приезжали со всех концов страны и никто не жалел денег на дорогу: Володя Васильев из Харькова, Серёжа Кучма из Запорожья, Коля Якимов и Шура Деревягин из столь любимого нашим гран-бардом Коровиным Челябинска,— Вадик Певзнер пел в Русской Америке, Игорь Салчак читал свои стихи в Десятке,— “Кенгуры”, считай, месяц подряд по разным гротам концертировали — и как! — а “Иваси” вместе с “Несчастным Случаем” встречали у нас Новый год...

: Не хождение под землю было —

— А что???

: Праздники, дни рожденья...

..: Газеты, программы, техника,— организационная суета, неразбериха, нервотрёпка,— срывы с капризной аппаратурой, с излишне впечатлительными приглашёнными — и перекушавшими на радостях дивной встречи ветеранами-хозяевами,—

— Огромные толпы гостей и хозяев: по тридцать, по шестьдесят человек в гроте —

: Да разве ж так можно было?..

— И что-то ушло.

: Вино и водка забивали усталость и веселили больше, чем песни и разговоры у свечи или костра. И всё меньше оставалось времени и сил просто ходить и искать новое,— пещеру все почитали за Дом, и всё казалось знакомым в ней, как в обжитом доме,— наощупь каждый камень, и всё больше сидели по гротам: непрерывное круглосуточное застолье, вечный праздник, пирпетуум кайф и пир’духа, конвейерный приём гостей по накатанному сценарию — свежие подземные сплетни, чай, несвежие городские анекдоты про ‘КП=СС’, магнитофон с очередной новомодной егоровской записью “с последнего слёта”, водовка, традиционно популярные ильинские шлягеры в авторском исполнении или уродской интерпретации очередного полуглухого, полубеспамятного “спелеобарда”,— снова водовка, новый приход гостей — или ещё страшнее: в муках и скорбях заранее составленная другом Егоровым в городе очередная ‘умоподрачительная’ магнитофонная сборка — “фо спешел для данного Праздника” — и привет: часа три запланированного согласно Высоким Егоровским Музыкальным Вкусам общего кассетного “веселья”,— ни на слово, ни на полшага в сторону —— шаг влево предательство, анекдот вправо вредительство, просьба вырубить никому не нужную железку и предоставить слово живому человеку — оскорбление... И ведь хорошо ещё, коль всего часа на три — а не как в Старице было, на Астрономический Новый Год в 1987-м, печально-безалкогольном году —

: ‘Оттопырил’ Друг Егоров совершенно-кошмарно-дурацкий подвиг — ‘закатал’, не щадя здоровья своего и ушей родных и близких, до сих пор о Дне Том скорбящих, при помощи всех своих магнитофонов восьмичасовую магнитофонную программу: с цитатами из всех музыкальных времён и жанров — Подвиг Ди-джея Первой Степени на Грани Абсурда,– скомпилированных-смикшированных при этом так, что ни концов, ни начал ни одной музыкальной композиции не доискаться — и всё из самых любимых в нашем кругу... За одно это убивать, не глядя, надо,— но самое жуткое было в том, что цитату из незабвенного Виктора Архиповича Луферова — “Хороводная Вокруг Зелёного Кувшина”, «наливают — и выпивают» включил в сборку во всех возможных вариантах через каждые десять минут.

: Чтоб наливали — и, естественно, выпивали. А выезд по понятным всем причинам оказался СОВЕРШЕННО СУХИМ...

— Ни разу в жизни наш музыкальный спелеомэн-затейник не был так близок к смерти, как к утру этого чудесного “праздника”. Да,—

... Сталкер включил свет. Камни были холодные, долго лежать не стоило. Он двинулся к развилке — обидно, конечно, что и до НКЗ добрались, гады: лишь в двух трещинах из восьми уцелели сталактиты, да ещё вот эта сказочная чёрно-белая плита в тупичке — красотища какая! — и он подумал, что хорошо, что тогда, в 78-м, уходя из пещеры после того, как вытащили “Свечек” и их поганые шмотки, остатками аммонита, неучтённого подрывником-любителем Егоровым, взорвали Штопорную. Как он тогда бесился...

Теперь туда дороги нет — а значит, большую и лучшую часть Ильей всё-таки удалось спасти; правда, и им туда не попасть — но это не беда: главное, красота осталась для будущего — для Тех, Кто Придёт После,— и раз уж мы не сумели сохранить Её иным способом — значит, так нам и надо.

: Да.

У развилки он взял транс, заменил батарейки в системе — старые уже отработали все шесть положений — зажёг свечу и, соорудив из подходящих камней удобное сиденье, расположился на более длительный отдых.

— Пора было перекусить.

: Где-то капала вода, “НКЗ”, подумал он,— справа была Вторая трещина и в ней был потрясающий сталактит — точнее, триптих из трёх забавно сросшихся сталактитов,— “Мальчик не утерпел”... Теперь сияло жёлтое пятно скола. И фотографий ни у кого не осталось.

— Неужели дома это будет смотреться лучше?..

: Сухой, без характерных капелек воды...

— Но дело не в деталях: как вообще могло так получиться? Ведь было раньше — когда он только пришёл в Систему — ходили, исследовали,— открывали Мир; встреча двух групп была — Событие...

И когда только начиналось здесь всё — после Сьянов — решили: история не должна повторяться. Но что получилось? Ведь хотели, как лучше...

: Пещера стала домом,— сказал он себе. Общагой. Ночлежкой.

: От родителей сюда убегали, от жён, мужей, работы, учёбы... От верхнего мира. От всего. Но — значит, здесь было хорошо? Значит, лучше — чем где бы то ни было?

— Как же хорошее стало ядом?..

«Великие Пищеровские Социальные Инициативы»,— сказал он. Доброта ко всему и во всём,— но не добрые мы были, а добренькие. Жалостливые. Всё прощали друг другу, абсолютно всё: и случайных людей, и гонор, и пьяный кайф, и подлый трёп,—

— И “железки” и камушки “на память”. И живопись туалетную по стенам. И срач в гротах. И болтовню без дела — как и дела, которые хуже болтовни.

И — нет больше Сказок. Растащен Исторический Музей. А ведь ещё тогда, в 78-м всё начиналось... “Свечки”, в общем, даже не были первыми. Просто им не сошло — как сходило иным. Героизм дурацкий спасательский будто объявил всем потенциальным даунам-додикам: ходите, родные, и ничего не бойтесь. Есть кому спасать ваши дурацкие, никому не нужные Ж. — и “программа безопасности” НБС-овская сыграла по сути против пещеры: расчистили вход, сделали его удобным, широким и комфортабельным,— то есть не сделали, а просто пробили новый, сразу в Четвёртый Подъезд — взамен изъёгистой шклевотины, что грозя не застреванием ежеминутным, так кирпичом или чемоданом на кочан, в Кафе выводила,— Егоров с дружками-приятелями постарался, под наускивание Коровина и прочей интеллигентской публики из НБС — в аккурат после шкваринских спасов, пока мы с Мамонтом со своими долгами перед Родиной разбирались на суставные части, а Пищер геройски от московского ГБ подальше в Азии шхерился... Опять же — Пищеру спасибо ещё — узкие шкуродёры на Централке расфигачили вдребезги, две Магистрали безшкурниковые справа и слева протаранили, объявив это дело Смыслом и Целью хождения в Ильи,— коль мешали шкуродёры, перебирались бы в Кисели иль Силикаты, да,— гротов прекрасно оборудованных для стоянок всяких чичайников настроили,– и понеслось...

: Те, что приходили после “Свечек” — но по сути ничем не отличались от них,— уже не терялись за завалами. Как не оставались без света в чужими руками оборудованных гротах, да. Освоились в Ильях,—

— ... .

— и НБС автоматически прекратило существование своё: на фига нужна организация в родном благоустроенном доме?.. “Организаций” хватало наверху.

«Конечно,— подумал он,— в том, что не стало НБС, есть и моя вина... Но хотелось иначе — без идиотских совковых правил и ‘лозгунгов’,— и хотелось не мне одному... И может, получилось бы,— подумал он,— если бы...»

: Да. Если бы НЕ...

— Потому что когда Пищер вернулся и начал свои эксперименты,— вот оно, то самое Познание,— и когда Университет был на взлёте, когда всё это ещё действительно было здорово — сколько ребят до сих пор благодарны Пищеру за СПУСК, за стихи, песни и музыку под землёй! — тогда засуетились те, которым до всего есть дело. И пошло/поехало: провокации, сплетни, войны — запоздалая “за экологию”, и “гражданская” — против даунов и урлы, что повадились прибарахляться в чужих гротах... Но самая страшная — против тех, чёрных. «Нас убивают изнутри»,— сказал тогда Пит. Но кто ему поверил? А потом было поздно.

— Сталкер вспомнил, как вылавливали стукачей. Как потом началась грызня, драка за лидерство... Как оборвали Пищеру его последний эксперимент — ложный вызов, точнее самовызов того самого “спелеоспасотряда”, что не в состоянии оказались найти в Ильях тело даже месячного жмура,— хотя духан от него должен был стоять просто впечатляющий, и ведь Сашка говорил, что мертвячиной разложившейся пёрло аж у Автомата в Правой — на полпути до Колизея,— где Сэм-таки на него и наткнулся: в результате исключения Егоровым всей остальной части Системы...

«Вот ведь незабавно,— подумал Сталкер,— некоторые из этого “отряда” и не скрывали своих связей с ГБ — даже бравировали ими,— тот же Крицкий, да и Вятчин, ближайший друг пальцевский…»

—— и Андрея со всей командой, включая ГО на поверхности, выдернули из подземли и палаток. Прямиком в КПЗ областного УВД:

: На две недели. Акклиматизации, так сказать, послеэкспериментальной ради — в виде допросов, избиений и прочих манящих прелестей совка,— было всё, и многое из того, во что теперь ни один беспамятный ‘социал-демагог’ розовых мастей никогда не заставит себя поверить — так к чему вспоминать?..

[ … ]

— А ПОТОМ ИМ ВЗОРВАЛИ ИЛЬИ.

* * *

..: Телефон звонил, не переставая.

«Одиннадцать»,— машинально отметил он, глянув на часы. Завтра надо быть в хорошей форме, иначе ничего не удастся. Осталось так мало... Поднять, положить трубку — и спать. Что этот звонок?.. Завтра с утра к Киму. И будет мгновение, в которое нужно вместить всю свою жизнь здесь...

— Телефон звонил и звонил.

— Ч-чёрт... — пробормотал он и взял трубку.

— Пищер?

( Ну, положим. )

— Сразу: я тебе не звонил. Если Пальцев узнает...

( Ну, это точно. Только вряд-ли теперь мои пути пересекутся со всякой подземной сволочью: “по ряду причин на самом деле — или типа того...” По крайней мере, ТАК ХОЧЕТСЯ В ЭТО ВЕРИТЬ!.. Боже, никогда в жизни не видеть эти гнусные хари... )

— Кто из ваших сейчас в Старице?

( А вот это никого не касается. Даже тебя, при всём моём уважении. Тем более, что я уж два года, как не хожу... “Спасибо кому” — знаешь. Так что при встрече можешь передать: тебе с ними ещё встречаться и встречаться. )

— Но ты не можешь не знать!

( Забавно... К чему столько патетики? )

— Пальцев и все с ним едут в Дохлую!

( Туда им и дорога. Желательно в один конец. )

— Слушай. Мне звонил Лис...

( Надо же... Если б он позвонил мне — это было бы удивительней. )

— Тут не до шуток, Пищер! С кем-то из ваших там что-то случилось... Они едут туда все! И Лис с ними, и даже Сапёр...

( Очень хорошо. Волчья стая на выгуле. Меня это уже не касается. «Надеюсь, что Пит с Егоровым действительно там,— подумал он,— а если и — вдруг — Старина Мамонт... Что ж: Сапёр выбрал не самое лучшее место и время для подземной прогулки. Как бы они его совсем не...» — впрочем, ему какое дело? Это уже не его. «Главное, чтоб у них хватило ума не подлезть под “мокрую”»,— подумал он, собираясь положить трубку. )

— Я звонил Егорову... У него никто не подходит.

( И не подойдёт — потому что вначале на часы смотреть надо, а потом номер накручивать. «Но, получается, что Сашки дома нет — ибо когда он дома, телефон в это время занят компьютером... А если на работе — то дома Лена... Но мне-то что? Осталось так мало... Один должок, например. Маленький такой — за счастливо непроведённое... В конце концов, просто неудобно уезжать, не расплатившись по векселям. Тем более, что мне можно. Теперь мне можно всё!» — обожгла мысль. “Я не плачу — слезами плачу...” — вспомнилось тут же. “Значит, именно так”. )

— Они едут на “0.23”...

( Чёрта-с-два, извини за каламбур, они на неё успеют. Уж я их сборы знаю. “ДА” — как говорит в данных случаях один мой пожизненный оппонент-товарищ. )

— И...

— Пальцеву привет. Впрочем, передадут без тебя: с ‘фельдъеберем’. Телефон прослушивается. А тебе — спокойного сна. Но не думай, что Прошлое можно изменить одним телефонным звонком...

: “Им ведь ничего не стоит организовать ещё один такой эксперимент...”

— Собственно, ему давно нет до всего этого дела. Болото. Отстой. И в каждом сидит по серому зверю. Для него Главное — То, Что Будет Завтра. Вначале в больнице у Кима, затем на закате. На станции. Когда он будет мчать навстречу падающему за горизонт огненному шару, и в этой вспышке его не станет видно...

: “дело сделано. Можно идти домой,—

— только дома нет — значит, по осевой; за глотком вечернего солнца уходить в последний закат...”

: Дело сделано. НЕТУ ПУТИ НАЗАД.

Всё, что можно взять с собой — куплено, взято напрокат, позаимствовано, украдено. Квартира продана, деньги получены и фактически уже сегодня его в ней нет. Что ж до “прослушивания”... Ну кто говорит об этом по телефону?.. Тем приятнее будет изумление “некоторых особо ответственных товарищей” — ‘которые нам совсем не товарищи’...

— Вот разве что отдать маленький должок.

: Егоров, Сашка. Не знает он себя — себя настоящего, без серого зверя,—

— и если он действительно ТАМ,— если это с ним и Питом, и — не дай Бог — Сталкером...

В конце концов, для его “уазика” с впендюренным Хомо ниссановским стовосьмидесятисильным дизелем это неплохая разминка. Завтра вечером ему придётся действительно поработать,—

: рука сама набрала номер.

«Натка?.. Да, я. А где... Спасибо. Ну, пока. Держись — он вообще-то замечательный парень. Знаю, что знаешь. Потому и говорю: держись. И его держи крепче,— тьфу, дурак! Чуть ведь не прокололся... Ну когда я избавлюсь от этой дурной привычки — как-то обозначить, намекнуть на секрет,— сказать многозначительно... ТАК ВЕДЬ И РАССТРЕЛЯТЬ МОГУТ!..»

— Ну да ладно. Чёрта-с-два они успеют на “0.23”. «Уж их сборы мы знаем»,– он усмехнулся. Значит, поедут на первой утренней – проведя ночь на вокзале. И раньше девяти утра на месте никак не окажутся. А то и десяти. А я там буду уже к четырём. Правда, придётся гнать полночи по трассе,— и потом до самого вечера не сомкнуть глаз — а нужна будет вся сила, вся реакция и всё внимание,—

: ладно. Всё это тлен. Ночью новорижская практически пустая, 150 км/час его танк делает без проблем. Так что ехать не более трёх часов. Волоколамско-ржевский угол срежем через Лотошино и Афанасово – дороги там практически нет, но что сельские просёлки его действительно внедорожному монстру? А от Гурьева снова начинается асфальт. Через полчаса лёта – Старица. Главное, сбавить скорость в Лотошино, чтоб не нарваться на продавцов полосатых палочек. А то ведь начнут докапываться: а где паспорт на двигатель, как проходили ТО, в каком ГАИ регистрировали изменение конструкции машины, где справочка из отдела технической экспертизы НАТИ… Обычные, ни к чему не приводящие в итоге придирки – потому как все документы в порядке. Но времени это докапывание занимает…

«Не забыть бы свет»,– подумал он. Просто удивительно, что система на ходу, он как чувствовал,— и ещё один звонок: Гене. О Киме насчёт завтра — пусть организует его прогулку. У него получится,— это он знал твёрдо. Как и то, что к 18.00 будет на Загородном шоссе.

: “Я прощаюсь со страной, где...” — насвистывая, он стал собираться.

* * *

— Мы их вытаскивали,— Сталкер сплюнул,— жутко было. Они ведь ужрались, как свиньи, запакостили всё, колёс наглотались... И прочее, чтоб приятней и легче помирать было. Думали -то — “аут, пидерзеен...”

— Сталкер покосился на палатку; Сашка там что-то тихо объяснял Лене.

— Он, как вытащил её — так больше от неё не отходил... Выхаживал. Ну, и выходил: сам видишь, что получилось. Сбылись, как говорится, мечты одного идиота — самые кошмарные, да.

— А я заснул — как Ященко с вами со всеми пришёл...

— И правильно сделал. Вы с Сашкой своё отработали — выше верхнемячковского горизонта, и не говори мне, что подобной херни в геологии не значится, да. — Сталкер усмехнулся, видя как Пит дёрнулся при его словах о геологическом нонсенсе,— наклонился к костру, вытащил корнцангом уголёк и прикурил от него. Пит молчал, и тогда Сталкер продолжил. — Да мы и сами уж на ногах едва стояли. Тоже ведь всю ночь по Системе рассекать пришлось, а потом ещё до вас шкуродёрами ползти через Сейсмозону, чтоб время выиграть. Только по-моему, ни хрена мы время в этой костеломке не выиграли, а даже потеряли, да. Выволокли этих кретинов из Липоты — вначале в Хаос, там первую помощь оказывали, и выпала мне честь великая впервые в жизни к Озеру нашему за водой с канами бежать, чтоб чай крепкий сделать — сам знаешь, какой кайф испытываешь, когда в первый раз в жизни приближаешься к нему, и вначале слышать начинаешь — а уж потом видишь, после поворота... Я даже минут на десять и о спасах проклятых забыл, и как меня звали в молодости, да — до того меня этот звук и блики от воды на стенах прикололи. Ну вот, оказали, как водится, ритуальную медицинскую помощь по промыванию нафаршированных этанолом и колёсами желудков,— раза четыре за водой оборачиваться пришлось, да,— вторая группа, что подошла/подъехала, этих додиков на поверхность поволокла, и дальше — в домодедовскую больницу, что Шагала сгубила,— а Ященко говорит: теперь за шмотками их погаными... Вынимать всё дочиста, чтоб ничего под землёй не осталось. И грот выскоблить,— представляешь? И мы пахали... А потом, когда уходили уже, рванули Штопорную: благо, у Ященко от полевого сезона этой колбасы аммонитовой ещё чуть-ли не килограмм был заначен. ‘А может, и больше’ — “в те времена далёкие, теперь почти былинные”, не модно было подобными запасами хвастаться. Да.

— Слушай, а как получилось, что карта ЖБК — ну, Нижнего Уровня, что Пищер с Ветом снимали, у Кана оказалась?

Сталкер вздохнул, затянулся уже почти догоревшим бычком и бросил его в костёр.

— Тут сложнее. Пищер эту историю целый год раскапывал — да так и не накопал ничего. А потом ему как дали по мозгам... Чтоб не лез, куда не надо.

— Какой год? Его ж за демонстрацию взяли. И месяца через два всего...

— Взяли — да. А статей напаяли — полный Букет Оказии... Уж очень он их всех достал. Так что за это дело — превентивно, как у них водится — тоже, да. Мне вообще удивительно, как он в таком, с позволения сказать сопливом возрасте на столько статей им компромата на себя дал... Будто специально выпендривался. А летать так и не соизволил выучиться. Лётчик-теоретик. Когда откинулся, ‘первым телом’, узнав про ‘подсвечные’ наши спасы — и про то, что карта его каким-то макаром у Кана оказалась — очень громко землю рыть начал. А там и Шкварин подоспел,— тоже, как видишь, загадочная в своём роде история,— и Пищер такую буйную шерлокхолмсовскую деятельность развёл... Ну, и получил повторное предупреждение. Видать, не слабое — коль из Москвы в дальнейших поисках истины на год в самую Среднюю Азию свалил.

— Но значит, чего-то он всё-таки узнал — раз его так?..

— Да, считай, что ничего. Толку — когда всё недоказуемо? Соломин с Лисом собирался ехать; Лис говорит, что не поехал — а как ты через столько лет проверишь? Карту снимали с кучей ошибок и чисто пищеровских фантазий, кстати, потому как не карта это была, а обрисовка банальнейшая, да — снимали Вет с Пищером, и хранилась она у Вета дома. Но об этом никто, кроме них самих, не знал. И Вет никогда в жизни никому бы о ней не протрепался, потому что эта карта для него была — всё. Понимаешь? Как доказательство, что именно он первым на Второй Уровень прошёл — не считая, конечно, того неизвестного, кто пустил слух об обводнёнке в Ильях — если здесь не было классики про внутренний голос... Который трендил, трендил ковбою, что, мол, надо рыть землю там-то-и-там-то — а когда ковбой наткнулся на сундук с золотом, этот ‘внутренний волос’ от изумления просто спятил. Да. Ведь “Второй Уровень” на проверку оказался вовсе не вторым уровнем — мы ж это вместе и выяснили, когда во время того эксперимента пересьёмку всего ЖБК затеяли,— а просто промежуточная меж Ильей и Никит Система... Хотя трендили все — “Второй Уровень, Второй Уровень”, как попугаи, сколько лет — вслед за Пищером с Ветом тем же, да. И врали безбожно — мол, удавалось пройти из правой части ЖБК, по тамошним трещинам в мраковские НКЗ... Сказки новые творили, друг другу мозги компостируя. Просто в месте стыка этих Систем — сброс, в аккурат по тектонике, что их Штопорной Мясокруткой соединила; оттого все ходы в ЖБК ниже ильинских на три-с-половиной метра, как пласт лежит. Только Вет этого так и не узнал… к сожалению, да. А перед выездом — Вета когда искать собрались — Дизель с Пищером наведались к маме его, и всё у Вета в комнате вверх дном перевернули — кроки искали места, куда он собирался. Пищер ещё тогда заметил, что съёмки “Второго Уровня” на месте нет — а он доподлинно знал, где Вет её прячет. И подумал, что Вет с ней расставаться не захотел — взял с собой... Да только в лагере Вета они её тоже не нашли, и тогда Пищер напрягся, сделал стойку. А нашли они в лагере Вета гильзы от “беломора”, который Лис смолил — и с ним пол-России вместе, да. Доказуемо? Смешно... Но Пищер учуял “руку ГБ”, то есть “щупальцы” — правда, так и не сподобился никому внятно объяснить, на кой хрен КГБ сомнительная карта ЖБК усралась... Привёз несколько гильз беломорных, в лагере Виталика подобранных, в Москву — и ходил за Лисом, бычки подбирая-коллекционируя...

— Ну и...

— Гну! Таких, как Лис, не сажают в этой стране. А сажают шерлокхолмсов доморощенных, типа Пищера. Потому как Пищер по дури — иначе это не назвать — своему знакомому на анализ в НТО МВД коллекцию собранную сдал. Представляешь?.. А Лис в официальных спасателях нынче. И всю жизнь стукачом гэбэшным числился... Да только в НБС его слишком поздно раскололи,— когда полпанибратства уже, включая Пищера, лефортовскую пайку лопало. Потому и говорю, что конкретно Пищера по совокупности брали — не сажать же им было своего осведомителя?..

Так что в чём-то Пищер, наверное, был прав — раз гадюшник этот расшевелил,— но в чём? Вот, что ещё доподлинно знаю: Кан карту Соломина у Лиса просто спиздил, по другому это не назвать, да. Мысль, в общем-то, очевидная — но, опять же, недоказуемая. Как и вся эта история. А знаю я это потому, что когда “Свечек” твоих на поверхность выволакивали, в утренней группе приехал сам Лис. Поступок довольно, впрочем, естественный — его же команда была, и по его наводке попала в Ильи,— кстати, как позже выяснилось, уже во второй раз, если не в третий, да. “И им понравилось”. А привёл их туда Лис и карта “Второго Уровня” была тогда у него. Сечёшь?

— Откуда ты об этом знаешь? От Ленки?..

— От верблюда. Лис, как я понял, до Штопорной во главе группы долетел — и ни разу в сторону не свернул,— а как ты думаешь, Ященко им по рации мог подробно дорогу описать?

— Он им просто сказал, в каком месте на схеме НБС Штопорная. Схемы-то у всех были... И они прямо пришли. А дальше там сбиться некуда. Да разве криминал: знание частей Системы, неизвестных остальным? Тот же Пищер... И у меня самого таких заначек — теперь...

— Молодец,— похвалил Пита Сталкер,— Пищера тобой в годы былые было бы хорошо затыкать... да теперь поздно, да. Так вот: пролетев Штопорную, он прямо побежал в Канлезбище и начал рыться в кановских шмотках. Я поинтересовался, что ему надо — поскольку самым свободным в этот момент времени в этом месте случился. Всегда имеет смысл находиться в нужный момент времени в нужном месте, а в ненужном — никогда, даже под страхом смерти,— ты это запомни, если не поздно, конечно. Пищеру, например, поздно. И вот реакция Лиса на мои слова мне сильно не понравилась... А так же то, что он, естественно, наверх Кана поволок — и чуть не убил его в Штопорной. Да я уж следом приткнулся, не дал. Это, опять же, о пользе осознанного пребывания там, где надо и когда надо. Так что спрашивать у Ленки про карту мне нужды не было. Но возникает вопрос, на который не пожелал ответить играющий в дознание Пищер. Вопрос крайне простой, и в нём отгадка этой истории, которую никто не знает — кроме Лиса, да и то навряд-ли...

— Какой вопрос?

— А ты попробуй его задать сам. Только не воображай себя Пищером — промахнёшься.

— Сейчас.

: Пит прикрыл глаза, немного посидел — и спросил:

— Зачем ГБ была нужна карта “Второго Уровня”? Так ведь ты уже задавал его.

— Правильно. Но этот вопрос — главный. Допустим, Лис случайно нашёл карту эту в вещах Виталика,— неважно, приехал он вместе с ним в Крым, или на пару дней позже — и увидел, что того в лагере нет... Смотался в Казахстан от греха подальше — но “по инстанциям” доложил, как и обо всём происходящем, о счастливой находке. Потому как основная функция всех этих лисов по жизни была – весьма акынская, со штирлицами-локкартами не сопоставимая в принципе. “Что вижу, то стучу”. Да. Без вникания и анализа – на то специальные дяди в погонах имелись. А по возвращении в Москву тут же отправился проверять, чему она соответствует на местности. Может, не сразу — а когда всё улеглось, через три-четыре месяца. Или ещё позже,— не важно. Нашёл, чему соответствует,— для поиска орлов своих силикатовских напряг — не к Егорову же со мной ему обращаться было? И тут ты как раз очень не вовремя с командой своей бывшей во взглядах на ируканские ковры разошёлся… Не разошёлся бы столь несвоевременно – помяни моё слово: сейчас бы я у тебя, а не ты у меня эти интимные детальки выпытывал, да. Ну да ладно, дело прошлое. Использовал Лис “Свечек” на ильинской своей поисковке, обнаружил, что “Второй Уровень” – не сказка. И, опять же, доложил, куда следовало. И тут Кан у него эту важнейшую бумажку скоммуниздил. А что важна она была Лису, прям не знаю, как что, это я из разговора Лиса с Каном в той же Штопорной услышал. Перед тем, как вмешаться и спасти одного мудака от лап другого. Учти, это я ещё “мягкий вариант” тебе поведал, без пищеровских фантазий о тотальном прослушивании наших телефонов, отслеживании гэбэшниками личной жизни всех, ходящих в Ильи,— и соответствующей информированности о подземных открытиях Вета и Пищера — приведшей к спланированной смерти Виталика и похищению карты нашего Острова Сокровищ,— как и смерти Шкварина после... Не хочу даже обсуждать всерьёз этот бред, да.

— Но неужели, зная всё это, ничего нельзя было доказать?!

— О, господи! — Сталкер воздел руки к небу,— ну в кого ты у нас такой наивный??? Лис сказал, что просто нашёл эту бумажку в Ильях, в штреке у Штопорной. И ВСЁ — ЧТО ТЫ ДАЛЬШЕ ДОКАЖЕШЬ?.. А отправляться на экскурсию “по пищеровским местам” мне меньше всех в этой жизни хотелось... Говорил ведь тебе: эта история недоказуема.

: Сталкер замолчал. “Недоказуемо”. Да кому — и зачем доказывать?.. Виталика этим не оживишь. Пурга замела следы, если они и были; у Вета снег лежал на лице, говорил Пищер, и Дизель даже не заметил его сразу — увидел кусок верёвки, что ветер трепал, весь обледеневший; последний день поисков шёл и Сашке нужно было возвращаться в Москву — кончался больничный, он ведь с воспалением лёгких за Ветом рванул, с температурой — ни СашкаМ, ни мама не могли удержать его дома... Пурга мела, знаменитая крымская ‘обезьяна’ — а на ‘Чердаке’ это значит, что ветер всё время меняет направление — по кругу — и дует не меньше 15 метров в секунду, и сечёт одновременно — дождь, град, снег, да ещё с туманом впридачу — для полного счастья... Потому Вета и не пускали одного туда, ведь одному в такой непогоде — верная гибель. Плюс ещё карстовые воронки по всему плато, и в каждой второй — колодец отвесный безмерной глубины, а склоны воронки — обледеневшие камни, камни и лёд. Только кое-где кусты растут... И такая пурга замела как раз в тот день, когда Сашке уезжать надо было. Дизель с Пищером его, худо-бедно, до края плато проводили; дальше — проще, вниз и вниз, до Ангарского... А там троллейбус междугородний до Симфи.

И вот Сашку-то они проводили — а назад, в лагерь свой, никак в этом тумане и ветре бешеном кружащем попасть не могут. Раз пять, Пищер говорил, к брошенному лагерю Виталика выходили. Словно не отпускало их что-то. А у самих на другой день билеты на самолёт были: какие тут поиски?.. И ведь больше, что обидно, никто не приехал...

— А ты? — спросил Пит, потому что как-то незаметно Сталкер всё-таки начал рассказывать — хоть и было у него правило: говорить только за себя и от себя,—

— Я? Меня, увы, тем месяцем и близко к столице не было... “Гастрольная поездка” называлась моя неуважительная причина, поскольку на басу я тогда в одной славной авангардно-подпольной команде силы пробовал... Был грех, да: бо уже тогда меня от егоровских самодеятельных аккордов подташнивало... А то бы, конечно — но толку сейчас об этом трендить?.. И вот кружили они в буране жутком по всему плато — за неделю поисков до того при довольно приличной погоде не найдя ничего — и Дизель наткнулся на его верёвку. То есть, поначалу даже не поняли, что это именно его верёвка — потому что не капрон, а пенька была, и выглядела просто жутко — будто миллион лет уже тут висела, об камни и лёд трепалась на ветру. Такая старая была. А они даже не представляют, где находятся. Но полезли вниз — ясен пень, комплект снаряги полный при себе у каждого был: пятидесятиметровая бухта капроновой “десятки”, спёртой из известного всем в те годы источника,— обвязка, реп на стремена, пара самохватов для подъёма и рогатка на спуск. Да по пятку карабинов абалаковских — самая роскошь тогда считалась, недоступная простому смертному спелеку,— о которой сейчас без рвоты не вспомнить, как и о рогатках и самохватах той совдеповской поры... да.

Уже темнело, в тумане и снежных зарядах не было видно ни... ни хрена, в общем. И Дизель спустился прямо на него: думал, сугроб... И до утра они с Виталиком в этом колодце сидели – от непогоды спасались и ждали, когда светать начнёт, чтоб привязаться к местности. А как вылезли утром на свет, наверх, видят — по плато кто-то шурует по пояс в свеженаваленном снегу. Оказалось — симферопольские ‘дикие’, такие же, в общем, как мы. Они всегда в непогоду на плато поднимаются — потому что как непогода, спасатели их лютые по домам отсиживаются. А уж лютее крымской ГСС я ничего на свете не знаю, да. Наши архангелы по сравнению с ними. И вот эти ‘дикие’, от спасателей своих шхерясь, только в непогоду и лазят по крымским дырам. Мало того, что дыры там есть — ого-го — так ещё и наверху полный ататуй. А они — ничего, привыкши. Представляешь, какой у них опыт против местных “спасателей”? Как у нас против наших козлов, да. Они-то и поднимали тело, потому что “спасатели” официальные вообще отказались принимать в данном процессе участие... Вот так. И в Москву Вета те же ‘дикие’ отправляли — а ты представляешь, что это и как выглядит?

— Представляю,— тихо ответил Пит.

— Тогда иди спать,— строго сказал Сталкер,— и борони бог, тебе приснится крымский спасатель... Вместо “мама” “пальцев” орать будешь — потому что всё познаётся не только в бреде, но и в сравнении... Аут, как говорится, пидерзеен.

: Небо на северо-востоке светлело. Пит ушёл в палатку, захватив гитару — ни к чему ей было сыреть на траве; Сталкер постелил себе у костра под тентом пенку, бросил сверху мешок, присел на него и закурил.

Собственно, на сон времени не оставалось. Скоро должны были появиться те,— он чувствовал это,— и надо было что-то придумать — но что?..

«В каждом сидит серый зверь», — сказал Пищер.

: Они взорвали Штопорную. Сашка возненавидел их за это — по какому, мол, праву вы лишили всех возможности туда ходить? — там же красота, красота настоящая, нетронутая...

— Именно поэтому, да. Потому что было уже всё это, и где теперь? Где ильинские Сказки, Исторический Музей, НКЗ? И где теперь сами Ильи???

— “Красота спасёт мир, увидев такую красоту люди-де станут лучше...”

: Оставьте. Достаточно экспериментов,— и по швырянию искусства в массы — что на проверку оказались каловыми,— и пищеровских, доморощенных... Подземных. Не впрок красота пошла. Как и свобода ——

: Им взорвали Ильи. Уничтожили гнойник — с точки зрения тех, наверху. Потому что так они смотрят на мир, потому что такая уж у них ‘дочка зрения’... И может, по-своему те были правы — потому что начались у них в Ильях дела — хуже некуда; ходить стало тошно, загадили Дом, и ничего хорошего Пищер с Сашкой своими программами и Университетом не добились. Разве ускорили всё —

– Не для того надо было ходить под землю: “серый зверь”...

: Он выползал потихоньку из каждого — истерика Сашки после поисков Шкварина, срыв эксперимента Пищера — и война, которую он объявил всем, кто “пришёл со стороны”... Гонка за лидерством — бессознательная, по-детски наивная,— бесконечные поиски “разваливающих Дело”, виновных и стукачей...

— Но послушать Пищера или Сашку — действительно стояли против них не “серые звери” изнутри, а те — “чёрные”...

: ИЗВНЕ. Снаружи —

: Мешало им НБС, мешали им ПИ, мешали СПУСК и праздничные наши программы — всё, что не было санкционировано в этой стране сверху; всё, что родилось внизу, под землёй — в сказочном и прекрасном Мире Белого Камня, и тянулось ростком вверх, к Свету — изгоняя и вытравливая из душ наших страшное наваждение “серого”,—

— мешали им недосягаемость наша пещерная и их мнительность, граничащая с шизофренией — “ах-кабы-чего-не-вышло”,— кабы не напридумывали они чего там: вне их власти и компетенции,— а значит, и вне контроля...

— И ведь не так уж неправы были — потому что любое действие, которое опирается лишь на собственные силы и цели, множит творческую — а значит, и социальную независимость личности; вслед за чтением просто хороших книг приходит неприятие совковой идеологической мукулатуры; вслед за научным и историческим ликбезом просыпается понимание великого оболванивания, равного которому не было — и, вероятно, не будет — как его ни называй; вслед за знакомством с мировой музыкой является отторжение совдеповского эстрадного дебилизма,— и так далее, ‘по всем без исключения пунктам’,—

: В результате “здесь отсыреет микрофон, фот-аппарат, магнитофон” пели Пищер с Коровиным под одобрение всей Системы. И “нас город цепями опутал”. И — “нам пещера родными палатями”. И — “а почему в пещере нашей нету стука?..”

— И пришли “гости”. Ну, четверых отловили — красиво, тут уж сомнения не было; а сколько их ходило меж нас неузнанными?

: Вынашивали в нас этого “серого зверя” — растили сплетнями, взаимной подозрительностью... Громче всех кричали “держи вора” — и мы начали хвататься друг за друга. Вот так. Не выдержали. Раскисли. И как начал потихоньку выползать “серый зверь” из каждого — мы и проиграли. И не всё-ли равно, что против нас были — подонки, мразь, проходимцы! — сами-то против них оказались не лучше...

— Сигарета дотлела; Сталкер затянулся в последний раз и бросил её в костёр. Было уже светло, ночь кончилась и небо было серое — как тот зверь, что вылез потихоньку из каждого и заполнил собою всё вокруг. Но должно было взойти солнце: трава ведь была мокрая от росы, и ночью светили звёзды.

* * *

: Сталкер придвинул к углям кан с чаем и стал ждать,—

* * *

— Наверное, в этом месте мне следует взять паузу/отступление. Потому что “знаю только, что близится Утро и День недалёк” — как пел Гена Коровин,—

: фотографии, казалось случайно выпавшие из ящика памяти моего письменного стола, сложились в некий пасьянс — пасьянс, который требует решения и пророчит...

: пророчит — что???

..: Мы лежим в сашкиной палатке над высоким берегом Волги в шести километрах от Старицы — и в двух годах от Ильей, откуда, видимо, происходим родом. Достаточно-ли этих недлинных лет, чтоб разобраться во всём, что было — понять, что будет?

— Думается: нет.

: Как завершение истории Сьянов / хотя какое может быть у Истории “завершение”? / — небольшой штрих:

— 1. 06. 88 мои друзья ( я не принимал участия в сём славном акте лишь потому, что находился на стажировке в Штатах ) вновь вскрыли эту Систему, пройдя легендарную бетонную пробку всего за четыре-с-половиной выхода...

Теперь в этой каменоломне творится Другая история — и как не окончилась “сьяновская повесть” бетонной пробкой домодедовского горкома, так не завершил историю наших Ильей их взрыв, произведённый 10. 12. 87 — в Международный День Защиты Прав Человека.

: Мы продолжаем ходить под землю и открываем новые подземные миры —

— и рано ставить точку, как и пытаться подводить итоги:

Пасьянс Свободного Поиска нашей жизни ждёт своего решения, и я понимаю, что сказано много — и сказано мало:

: Мне не удалось ничего сказать : Сталкер потоком своего подсознания —

о себе — возможно потому, причудливо сплетающим

что моя точка отсчёта наступила времена, события, оценки, фразы —

после — после большинства буквально перевернул созерцательное

описанных здесь событий, течение глав, которые

но во время того написали мы с Сашей,—

Эксперимента Пищера. — и поставил столько вопросов,

И я понимаю, что ничего что я просто не могу не ответить на них:

не сказал о том, что было : В конце концов,

по-настоящему Главным я не могу обмануть его ожидание —

в нашем хождении под землю: он ждёт —

— ПОСТИЖЕНИЕ МИРА. и от того, как я отвечу ему,

: Что ж — попытаюсь зависит всё, что будет с нами дальше:

рассказать о нём голосами : Нами, сплетёнными

своих друзей, и своим в пасьянсе Свободного Поиска

голосом наравне с ними — своей судьбы.

и пусть это будет — И пусть это будет

ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЧАСТЬЮ ПРАВОЙ ЧАСТЬЮ

нашего триптиха: нашего триптиха,—

—— А ПОТОМ

ПОДВЕДЁМ

ИТОГИ.

ДАЛЕЕ –

1

Так в оригинале. На самом деле И. Шкварин учился уже шестой год — на так называемом “шестом курсе”, включающем преддипломную практику и подготовку к госэкзамену по “научному коммунизму”.

2

“Stone Flower” — “Каменный Цветок”. В эту группу входили Сэм и Пальцев.

3

“Турклубовцы” были представлены первогодками официальной начальной школы спелеоподготовки, базировавшейся при городском турклубе по адресу Б. Коммунистическая, 17,– к хождению в каменоломни программа обучения в этой “школе” имела не большее отношение, чем к полётам на Луну ( спелеоопыт их также очевиден ); кто представлял “спелеосекцию МГУ”, народу осталось неизвестным. В спелеосекции МГУ в те годы было много достойных спелеологов – но занимались они вертикальными пещерами Кавказа и Крыма, а не лабиринтами. Так что складывалось ощущение, что имён было достаточно – реальных поисковиков ни одного. Оттого их вердикт был встречен с определённой долей скепсиса не только принимавшим участие в поисках Сэмом, но и всеми Ильинскими спеликами.ла не большее отношение, чем к полётам на Луну105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105105

4

Ещё одна небольшая неточность, простительная для нашей первоначальной общей неинформированности: Шкварин ушёл с последнего занятия, коим был семинар по марксизму-ленинизму. Это был его первый прогул за все годы учёбы,— что тем более странно в преддверии госэкзамена по ведущей дисциплине, обязательной для каждого ВУЗа страны при коммунистах.

5

Признаться, всё это напоминало организованный саботаж.

6

Три билета — значит, человек ехал один. Проезд в автобусе до Ильинского стоил в те годы 15 копеек; в кассе нужно было оторвать три билета по пять копеек каждый. Если ехала группа, то в отрываемой ленте билетов было соответственно больше на число, кратное трём —— естественно, никому никогда не приходило в голову рвать эту ленту на “индивидуальные фрагменты”.

7

В сумке Шкварина городской одежды найдено не было; когда нашли тело, выяснилось, что именно в ней он и полез под землю. Так что скорее всего, это были его билеты.

8

Грот в Ильях неподалёку от входа. В этом входе обычно лежал Контрольный Журнал.

9

Система ( или, точнее — ильинская подсистема ) Сетка представляет собой перпендикулярные пересечения параллельных ходов, а потому для своего прочёсывания требовала группы, большей чем три человека. Прочёсывали цепью, идя по параллельным ходам — перпендикулярные орты-сбойки просвечивая фонариками или проползая движениями вправо/влево, если фонарём невозможно было просветить соединение полностью.

10

Очень интересный момент: о поисковых качествах “официальных спасателей” лучше, чем их дела, уже ничего не может поведать,— но данный финт... По сути, самое тяжёлое только начинается — предстоит извлекать из пещеры ( одной из самых дальних её частей ) тело человека месячной давности — а они сваливают на выход. Ладно, что найти не смогли; ладно, что дезинформацией своей три дня всех с толку сбивали,— и ладно, что, фактически присутствуя на спасработах, со стороны наблюдали-отслеживали, водовку попивая,— но уйти вот так, вместо ожидаемой помощи — или хотя бы профессиональных консультаций, как действовать дальше любителям... Это говорит столь о многом, что дальнейшие комментарии излишни.

11

Знак равенства меж группой “SF” и официально-гэбэшным “спасотрядом” в те годы ставился многими из нас чисто автоматически: по крайней мере и В. Пальцев, и ‘лепший кореш его’ А. Вятчин, прославившиеся своей дальнейшей гэбэшно-спелестологической деятельностью, были из группы “SF”; на основе этой группы “официальный спасотряд” и был в своё время создан. Правда, люди, подобные Сэму, вскоре покинули его,— естественно, и группа развалилась.

12

Геологическая школа МГУ.

13

На волгах чёрного цвета в те годы раскатывали исключительно так называемые “слуги народа”, т.е. представители Власти и Комитета Госбезопасности.

14

“Доски и брезент” — неотъемлемые принадлежности выемки из-под земли плохо сохранившегося тела.

15

Самые знаменитые при совке хронометрические рамки: дозволенное время продажи винно-водочных изделий — и минимально допустимый возраст покупателя.

16

Представьте себе омерзительно-дистрофичный голос, вытягивающий выделенные полужирным слова на мотив бессмертного “Прощания с Родиной” Михаила Огиньского… [ Остальные текстовые и музыкальные ‘исходники’ полагаю достаточно очевидными. Разве что – в отличие от самой новогодней программы, анонсировано-сокращённые варианты исполнялись на мотив маршей. ]

Content

Гусаков Сергей Время драконов (Триптих 1)