Карр Джон Диксон

За красными ставнями

Джон Диксон Карр (под псевдонимом Картер Диксон)

«За красными ставнями»

Глава 1

Самолет, вылетевший в девять тридцать из Лиссабона, спустя два часа описывал медленные широкие круги над аэропортом Танжера. Большинство пассажиров, прижавших лица к окошкам маленького аэроплана, испытывало недоумение или досаду.

Было 1 апреля, и люди ожидали увидеть сказочный город, где можно вести себя как заблагорассудится, дремля под горячим солнцем, отражаемым белыми домами и голубой впадиной Средиземного моря, где мыс Спартель знаменует собой самую северную точку Африки.[1] Но, увы, погода была такой же холодной, как если бы они прилетели в Лондон или Нью-Йорк. Самолет, поскрипывая обшивкой, пробирался сквозь хлопья тумана, за которыми пассажиры могли разглядеть лишь отдельные клочки блекло-зеленой земли.

«О боже!» — мысленно простонала мисс Морин Холмс.

Лишь чисто случайно на этой стройной темноволосой американской девушке было меховое манто. По какой-то причине Морин Холмс не смогла убедить себя оставить его в Нью-Йорке. При этом ей казалось, что она истратила на одежду — причем светлую, летнюю и почти что тропическую — сумму равную стоимости самого путешествия.

Внезапно внимание Морин привлек бас, чей обладатель, по-видимому, думал, что разговаривает шепотом.

— Тсс! — прошипел бас. — Ой!

Спинки сидений самолета были очень высокими. К тому же электрическое табло над дверью на двух языках предписывало пассажирам пристегнуть ремни. Однако пожилой бочкообразный джентльмен, занимавший место впереди Морин, преодолел эти трудности.

Каким-то образом ему удалось повернуться и встать на колени, оказавшись лицом к Морин. Поверх спинки сиденья она видела большую круглую физиономию с квадратным подбородком, поблескивающей лысиной и очками в роговой оправе, съехавшими на кончик широкого носа. Глаза уставились на Морин с такой злобой, что девушка отпрянула бы, если бы не узнала пассажира.

— Послушайте, девочка моя, — начал бочкообразный джентльмен, как ему казалось, безукоризненно вежливым тоном. — Я должен кое-что вам объяснить. Только между нами… ш-ш!.. меня зовут…

Морин отлично знала его имя. Ее зеленые глаза с длинными черными ресницами и широкий алый рот на фоне бледного лица выражали беспокойство, смешанное с тайным восхищением. С тех пор как авиалайнер компании ТВА вылетел из Нью-Йорка в Лиссабон, она надеялась, что старый греховодник заговорит с ней.

— Вы тот самый старик, — просто сказала девушка. — Сэр Генри Мерривейл.

— Ну… да, — пробормотал Г. М. не без самодовольства, но тут же добавил: «Ш-ш!» — с таким угрожающим видом, который парализовал бы даже десантника.

Морин почувствовала прилив раздражения из-за того, что голова, лишенная тела, поверх спинки сиденья отдавала ей распоряжения. Дома и на работе девушка была хладнокровной и деловитой, не утрачивая при этом женственности. Но за границей ее истинная натура дала себя знать.

— Вы ужасны! — воскликнула она.

— Что значит «я ужасен»?! — завопил Г. М.

Его мощный голос на фоне шума моторов самолета, снижающегося кругами в тумане, заставил пассажиров вздрогнуть и обернуться. Стюард-португалец подошел к Г. М. и, старательно выговаривая английские слова, велел ему пристегнуть ремень. Г. М. протянул стюарду десятифунтовую купюру и велел ему убираться к дьяволу, что тот и сделал.

— Я имею в виду то, что писали газеты, — попыталась объяснить Морин Холмс, уже сожалея о своих словах. — Когда вы впервые прибыли в Нью-Йорк, то устроили беспорядки в метро. Некоторые до сих пор говорят, что в деле Мэннинга вы…

— Сфабриковал улику?

— Да, если «сфабриковал» подходящее слово. Полиция гонялась за вами в Вашингтоне, Балтиморе, Филадельфии и еще не знаю в скольких местах — включая городок около Чарлстона, где вы убедили шефа полиции арестовать мэра.

— Ох, девочка моя! — Г. М. небрежно отмахнулся, удивленный тем, почему кто-то должен беспокоиться из-за таких пустяков.

— Во время вашего последнего визита в Нью-Йорк произошли беспорядки и убийство в Метрополитен-музее. Конечно, — Морин метнула на Г. М. взгляд из-под ресниц, — детектив-лейтенант из отдела убийств раскрыл дело…

— Угу, — проворчал Г. М., возводя глаза к потолку. — Разумеется.

— Комиссар полиции устроил в вашу честь большой банкет. Все думали, что вы возвращаетесь в Англию, а вы тайком ускользнули в Танжер. Вы…

Сделав паузу, Морин опустила голову и в нерешительности забарабанила по сумочке пальцами в перчатке.

— Конечно, это не мое дело, — добавила она, подняв зеленые глаза, — но не могли бы вы объяснить, почему все это мне так противно?

— Господи, конечно нет!

— Помимо вашего… вашего недостойного поведения и того, что вы английский аристократ…

Челюсть Г. М. отвисла.

— Моего недостойного поведения?

— Помимо этого, — настаивала Морин, — все эти ужасные женщины! В вашем возрасте!

Теперь она добилась соответствующей реакции. Лишенная тела голова Г. М. начала медленно багроветь, двигаясь слева направо, как голова святого на блюде.

— Я абсолютно невиновен! — завопил он со страстью и, следует признать, с изрядной долей искренности. — Это все газеты! Они печатают обо мне все, что хотят, так как знают, что я не буду скандалить из-за этого! Черт возьми, я не могу даже заговорить с хорошенькой женщиной без того, чтобы нас тут же не сфотографировали! Они изобразили бы меня делающим пассы статуе Свободы, если бы могли заставить кого-нибудь это проглотить!

— Значит, все это неправда?

— Меня неправильно понимают, девочка моя! — Физиономия Г. М. приобрела жалобное выражение, будто он нуждался в защите от жестокостей этого мира. — Я самый чистосердечный и искренне верящий в добро человек, который когда-либо ходил по этой земле! Я стою в сторонке и никого не трогаю, а меня все унижают. Посмотрите на меня! Я не возражаю, чтобы меня называли «папаша», как делали почти все в Америке. Но разве я похож на старого развратника?

Несмотря на угнетенное состояние, Морин Холмс с трудом удержалась от смеха. Но ее лицо сохраняло серьезное и сочувствующее выражение.

— Нет, сэр Генри, не думаю.

— Вот и отлично! — Лицо Г. М. тут же прояснилось. — Так как мы приземлимся примерно через минуту… — массивная рука метнулась через спинку сиденья, почти ткнув указательным пальцем в нос испуганной Морин, — вы ответите мне на несколько весьма интимных вопросов. Договорились?

— Ну…

— Как вас зовут, девочка моя?

Морин сказала ему.

— Вы в Танжер по делам или на отдых?

— Это мой отпуск — две недели плюс время на перелеты.

— А где вы работаете?

— Я секретарь в «Джоунс, Хауард и Рэмсботтом» — знаете, большая адвокатская фирма в доме 386 на Пятой авеню.

— Угу. Где вы остановитесь в Танжере?

Морин криво улыбнулась и покраснела, став еще более хорошенькой.

— В отеле «Минзех». Мне сказали, это лучший отель в Танжере. Естественно, он мне не по карману. Но я просто… — Девушка печально развела руками и снова улыбнулась.

— Ха! Все лучше и лучше, — заявил Г. М. — Я тоже зарезервировал там номер. Сколько вам платит ваша фирма, скажем, в неделю?

Морин ответила, покраснев еще сильнее.

— Угу. — Г. М. снова указал пальцем на ее нос. — Тогда я сделаю вот что. Я утрою ваше жалованье и добавлю две сотни в качестве премии, если вы на две недели притворитесь — только притворитесь — моей секретаршей.

Морин молча смотрела на него. Пассажиры, болтая, вглядывались в затянутые туманом окна.

— Господи! — Г. М. внезапно хлопнул себя по лбу. — Нет! Это не то, что вы думаете! Я докажу, что это вовсе не грязное предложение старого развратника. — Страдальческое выражение вернулось. — Меня всегда неправильно понимают!..

— Но я так не думаю! — запротестовала Морин. — Честное слово!

— Тогда почему…

— Мне непонятно, почему вы хотите, чтобы я «притворялась» вашей секретаршей.

— Ш-ш! — зашипел Г. М., оглядываясь вокруг с видом заговорщика. — Никто не знает, что я в Танжере. Ни одна душа! За исключением британского консульства — они командировали молодого парня по имени Бентли встретить меня, но будут держать рот на замке. Более того, никто не должен узнать, что я здесь. Я собираюсь сидеть в шезлонге в темных очках, ничего не делая и приходя в себя после каникул в Америке.

— Но…

Г. М. с горечью усмехнулся:

— Только что вы говорили о копах, преследовавших меня практически от Нью-Йорка до Сан-Франциско. Полагаю, вы думаете, что я хорошо провел время? Нет, это не так. Почему? Потому что упомянутые копы сначала втянули меня в дело, чтобы я помог им, а потом, по непонятной причине, разозлились из-за того, что я немного повольничал с вещественными доказательствами и уликами. — Г. М. приблизил лицо — даже его очки, казалось, стали больше. — А что общего у всех этих дел, девочка моя? Я скажу вам! Невозможная ситуация — вот что!

— Но… — Морин заколебалась, — ведь это не ваша специальность?

Страдальческое выражение лица Г. М. вызывало в памяти «завязавшего» пьяницу, который видит перед собой полную бутылку виски.

— Я не могу им противостоять, — жалобно произнес он. — Предположим, я слышу о парне, застреленном в запертой комнате или задушенном на песчаном пляже, где нет никаких отпечатков ног, кроме его собственных. О, девочка моя! Меня начинает пожирать яркое пламя любопытства, и я не могу спать, пока не объясню произошедшее! В Лондоне живет змея по имени Мастерс. Я не мог понять, почему он сходит с ума в таких обстоятельствах, но теперь понимаю. Что бы про меня ни думали, я старик и не могу выносить чепухи. Если кто-нибудь говорит мне «невозможно», я готов огреть его по башке сифоном с содовой! Конечно, я не ожидаю ничего подобного в Танжере, но хочу быть уверенным, что меня не втянут… Вот для этого мне и нужны вы.

— Для чего именно?

— Слушайте, — продолжал Г. М. — Вам даже не придется все время находиться при мне. Если вы хотите выйти из отеля, просто оставляете записку, что ушли со мной, но не знаете, куда мы идем и когда вернемся. Если я нахожусь в отеле, когда вы там, вы отвечаете на телефонные звонки — говорите, что я мертвецки пьян, что у меня ужасная инфекционная болезнь или что угодно, лишь бы от меня отвязались. Я вполне серьезен, девочка моя. Вы согласны?

Морин закусила нижнюю губу. Ее взгляд скользил по салону, старательно избегая Г. М. Она сбросила меховое манто, продемонстрировав стройную фигуру в темно-зеленом платье с металлическими пуговицами.

— Я не могу, сэр Генри, — печально промолвила девушка.

Шасси со стуком коснулось посадочной полосы. Самолет покатился вперед и вскоре остановился. Стюард по-португальски выкрикнул пассажирам распоряжение оставаться на своих местах. Моторы зашумели снова, чтобы с помощью сложного маневра задняя левая дверь самолета оказалась точно напротив входа в аэровокзал.

Протянув руку, Морин коснулась спинки сиденья под головой Г. М.

— Очень жаль, но я не могу! — Она немного помедлила. — Понимаете, я рассчитывала, что эти две недели будут полностью свободны от… ну, от того, о чем вы только что говорили. До меня не смогут добраться, как бы ни старались. Я буду показывать язык звонящему телефону. Мне не придется чувствовать ответственности ни перед кем и ни перед чем. — Морин глубоко вздохнула. — Это чудесно! — добавила она тихим голосом. — Если вам приходилось годами работать в офисе и постоянно твердить себе: «Я должен запомнить это. Я должен запомнить то», пока вам не захочется кричать, то, думаю, вы меня понимаете.

Последовала очередная пауза.

Опустившая взгляд Морин удивилась, что зычный голос Г. М. может быть таким мягким.

— Мне тоже жаль, девочка моя, — сказал он, уставясь в пол. — И это я должен извиняться. — При этом он отчаянно скреб голову, будто в поисках отсутствующих волос. — Может быть, старик понимает куда больше, чем вам кажется. Но вы сохраните мой секрет, не так ли?

— Конечно сохраню! — отозвалась Морин. — Сколько угодно секретов! Хотя…

— Хотя что?

— Если мы остановимся в одном отеле, то будем сталкиваться друг с другом. Должно быть, вы делали заказ под фальшивым именем. Как мне вас называть?

— Герберт Моррисон, — быстро ответил Г. М. — Но не прикидывайтесь, будто где-то слышали это имя раньше! Инициалы те же, верно? Я добрый старый Герби Моррисон. Ш-ш!

Издав металлический вздох, самолет вновь остановился. Отстегнув ремни и громко разговаривая минимум на пяти языках, пассажиры направились к двери. Так как Г. М. и Морин занимали два передних сиденья по правому борту, они могли не торопиться. Напротив них никто не сидел.

Поднявшись во весь внушительный рост, Г. М. водрузил на голову панаму с яркой лентой и опущенными полями.

Легкий костюм, приобретенный в Палм-Бич,[2] дополнял чудовищный, разрисованный вручную галстук, который бы вызвал дрожь на Риджент-стрит.[3]

— Сэр Генри, — неуверенно предложила Морин, — не лучше ли вам пройти первым? Ведь вам придется двигаться по проходу боком.

Даже подозрительный ум Г. М. не смог усмотреть в этом обидный отзыв о его брюхе.

— Умная девочка! — согласился он, поворачиваясь боком и начиная прыгать по проходу с поднятыми руками, как балетный танцор. — Как же здорово оказаться в том месте, где тебя никто не знает!

— Но, сэр Генри…

— Ш-ш! Зовите меня мистер Герберт Моррисон или «папаша».

— Но я не могу называть вас так! — Морин была искренне шокирована. — Как бы то ни было, что это за суета за дверью?

Хотя после приземления стало гораздо теплее, сквозь запотевшие окна почти ничего нельзя было разглядеть. Но было очевидно, что туман рассеялся. Танжерский аэропорт, построенный в горной местности вблизи города, продувал сильный ветер.

Вокруг передвижного трапа, который подкатили к открытой двери, слышались крики и проклятия. Каждого пассажира, спустившегося по ступенькам, проворно оттесняли в сторону и выстраивали вместе с остальными вдоль самолета, как перед расстрелом.

— Ничего особенного, девочка моя, — презрительно фыркнул Г. М. — Когда испанцы, португальцы или арабы начинают орать друг на друга, а вы знаете не более дюжины слов, это звучит так, словно вот-вот произойдет убийство, хотя в действительности означает всего лишь спор из-за одной песеты в счете. Ш-ш! Понимаете…

К тому времени он уже находился у двери, где стюард кланялся так низко, как будто собирался пасть ниц. Вручив ему монету, Г. М. спустился на три ступеньки, не поднимая головы. Впереди, на расстоянии сорока футов, тянулось приземистое здание аэровокзала с рядом стеклянных дверей.

Тогда Г. М. поднял взгляд и увидел то, что находилось прямо перед ним. Его шея вздулась, а глаза выпучились под стеклами очков. Если бы он не держался за перила, то наверняка упал бы с лестницы.

— Гореть мне в аду! — прошептал он.

Глава 2

На сей раз возглас Г. М. не был лишен оснований.

Он едва слышал гром приветствий, казалось исторгаемый тысячами североафриканских глоток, который едва не снес с него шляпу. Его затуманенный взор сначала различил два ряда красных шелковых канатов, прикрепленных по краям к металлическим подпоркам, которые тянулись от подножия передвижного трапа к центральной двери здания, образуя широкий проход, разделяющий толпу надвое.

Взгляд Г. М. устремился вверх. Над центральной дверью виднелись три приветствия, сплетенные из ярких тропических цветов и пламенеющие на фоне буро-зеленых холмов. Все три были на разных языках и располагались друг над другом следующим образом:

Salud y Pesetas y Cosas Nuevas a SIR HENRY MERRIVALE![4]

Vive le Vieux Bonhomme, SIR HENRY MERRIVALE![5]

Салам алейкум,[6] СЭР ГЕНРИ МЕРРИВЕЙЛ!

Последнее приветствие было написано арабскими буквами, которые мы не стали заставлять типографов воспроизводить. Но это было не все. За правым красным канатом неподвижно стоял оркестр из двадцати, главным образом медных, духовых инструментов. Каждый вновь прибывший мог сделать вывод, что оркестр составили танжерские полицейские. Над их смуглыми лицами белели шлемы, похожие на американские. Форменные рубашки и шорты имели цвет хаки светлого оттенка; белая перевязь пересекала свисток, прикрепленный к цепочке на шее, спускаясь через грудь к белому поясу с белой дубинкой. Вымуштрованные, они ожидали тайного сигнала, по которому заиграли прямо в лицо сэру Генри «Боже, храни короля!». Гражданское население за левым красным канатом приветствовало знатного гостя с не меньшим энтузиазмом.

Морин Холмс, стоя на ступеньке позади Г. М., робко заговорила ему на ухо:

— Боюсь, сэр Генри, кое-кто знает, что вы здесь.

— Ну… — пробормотал великий человек, очевидно еще не решив, как относиться к увиденному. Внезапно он встрепенулся: — Ой, девочка моя! Посмотрите туда!

Это был окончательный триумф. le moment supreme.[7] У центральной двери аэровокзала стояли два арабских мальчика лет девяти-десяти, в подозрительно белых куртках и брюках. Оба были облачены в красные фески с кисточками, что в наши дни символизирует всего лишь принадлежность к мусульманской вере. И оба склонялись по обеим сторонам предмета, напоминавшего свернутую в рулон широкую красную дорожку.

Повинуясь сигналу, мальчики метнулись вперед, как обезьяны. Красный ковер быстро развернулся перед трапом.

— Хм! — произнес сэр Генри Мерривейл с новыми нотками в голосе.

— Красный ковер для вас! — воскликнула Морин. — Разве это не чудесно?

— Ничего особенного, — отмахнулся Г. М. — Я равнодушен к таким вещам. — Поднеся ладони ко рту рупором, он крикнул: — Эй!

Учитывая, что оркестр оглушительно играл второй куплет «Боже, храни короля!», а зрители издавали такие громкие звуки, какие издают только в Танжере, следует удивляться тому, что даже Г. М. едва смог заставить услышать себя. Тем не менее это произошло.

— Эй! — окликнул он снова.

Красный ковер остановился. Два маленьких коричневых личика приподнялись под красными фесками.

— Вы сдвинули этот чертов ковер чересчур вправо! — прогремел визитер, иллюстрируя слова жестами. — Через минуту он окажется под хвостом самолета. Передвиньте его влево, чтобы я мог пройти по нему!

В местности, где одна фраза может содержать слова на пяти языках, сопровождаясь объяснительными жестами, легко заставить себя понять. Арабские мальчики кивнули, усмехнувшись и сверкнув белками глаз. Красный ковер покатился вперед и остановился у подножия трапа. Мальчики, снова повинуясь тайному сигналу, исчезли.

— Хм! — повторил сэр Генри Мерривейл.

Небрежно, как фокусник, протягивающий ассистентке деталь реквизита, Г. М. передал панаму Морин. Спустившись с оставшихся ступенек величавой походкой, он приложил руку к сердцу и поклонился направо и налево так низко, насколько позволяло брюхо.

— Muchas gracias, — поблагодарил сэр Генри. — Je vous remercie. Naharak sai'd.[8] Благодарю вас, члены Консервативной партии.

Шум стал громче самых яростных залпов зениток во время бомбардировок Лондона десять лет назад. Смущенная Морин, все еще держа панаму Г. М., потихоньку спустилась и встала позади него.

— Не знаю, что нам делать теперь, — признал знатный гость. — Шоу было прекрасным, но где церемониймейстер?

Однако помощь уже была близка.

Управляемый тем же таинственным сигналом оркестр так резко остановился посреди четвертого куплета «Боже, храни короля!», что один из тромбонов не сумел умолкнуть вместе с остальными. Толпа штатских в ярких костюмах перестала кричать. Морин почувствовала, что в голове у нее гудит от внезапной тишины.

Худощавый молодой человек среднего роста нырнул под правый канат и снова выпрямился. Несмотря на смуглое лицо и гладкие черные волосы, в нем не было и намека на качество, обычно именуемое елейностью. Твидовый пиджак спортивного покроя с серыми фланелевыми брюками и синим галстуком могли быть приобретены на Бонд-стрит.[9] Хотя даже лучший друг не мог бы назвать молодого человека красивым, его лицо свидетельствовало о живом уме и чувстве юмора, которые служебные обязанности вынуждали маскировать официальной вежливостью, близкой к чопорности.

В левой руке молодой человек держал скромного объема пачку бумаг. Отвесив формальный поклон Г. М., он устремил на визитера взгляд выразительных золотисто-карих глаз.

— Позвольте первым приветствовать вас, сэр Генри, — заговорил молодой человек по-английски без всякого иностранного акцента. — Я — Альварес, комендант.

Комендант чего? И почему не в форменной одежде? Это могло что-то означать. Но Г. М. не стал развивать тему.

— Знаете, сынок, — отозвался он, с сомнением потянув себя за мочку уха, — это необычайно любезно с вашей стороны. Но вы уверены, что приветствуете того, кого надо? Я добрый старый Герби…

Альварес остановил его едва заметным жестом.

— Не будет ли благоразумнее, сэр, отказаться от инкогнито? — почтительным тоном предложил он.

— Хм! Ну, поскольку все, кажется…

— Сэр Генри! — прервал их разговор звонкий женский голос. Девушка нырнула под канат и побежала к ним. Взгляд Морин Холмс сразу же устремился на нее, хотя это было почти незаметно благодаря опущенным ресницам.

Вновь подошедшая, без сомнения, была англичанкой, на вид лет двадцати пяти и явно дружелюбно настроенной. Ее густые волосы натурального золотистого цвета были замысловато уложены. Под тонкими и изогнутыми, но не выщипанными бровями поблескивали голубые глаза. Светлая кожа краснела при малейшем напряжении. Хотя девушка практически не использовала пудры и губной помады, от нее исходила аура женственности, ощутимая как физическое прикосновение. Сама она едва это сознавала, хотя посторонний мог бы поклясться в обратном. На ее плечи было наброшено легкое пальто, которое не скрывало творения парижского портного с плас де Франс; великолепную фигуру плотно облегало неортодоксальное шелковое летнее платье с глубоким вырезом. Она была в открытых сандалиях на босу ногу.

— Прошу меня извинить, — тем же официальным тоном заговорил Хуан Альварес. — Позвольте представить…

Но женщина сама назвала себя.

— Я Пола Бентли. — сообщила она, взяв Г. М. за руку. — Мой муж Билл должен был встретить вас, но старый Джей — консул — его не отпустил. Могу я его заменить?

— Разумеется, куколка! — с энтузиазмом отозвался Г. М. Подобные женщины — ослепительные и отнюдь не заторможенные — были как раз в его вкусе.

— Понимаете, — объяснила Пола. — Билла вечно посылают в самые жуткие места писать отчет о грязи, бананах, машинах или чем-нибудь еще. Отчет всегда длиной в милю, а старый Джей хочет изучить каждое слово. К тому же Билл вернулся только три дня назад, и мы… Я имею в виду… — Она умолкла, густо покраснев.

— Конечно, куколка, — успокоил ее Г. М. — У вас было много интимных разговоров.

— Ну… что-то вроде того. — Сразу забыв о своей оплошности, Пола Бентли внезапно заметила рядом с Г. М. Морин. — Э-э… — неуверенно начала она.

Прикрыв ресницами зеленые глаза, Морин коснулась руки Г. М.

— Я секретарь сэра Генри, — заявила она тренированным секретарским голосом.

Последовало гробовое молчание.

Морин не стала объяснять причины столь внезапной перемены. Возможно, это было к лучшему. Все четыре лица в группе были достойны изучения.

Г. М., чьей бесстрастной физиономии все еще удивляются в клубе «Диоген», оставался непроницаемым, как устрица. Но комендант Альварес, хотя и бровью не повел, все же умудрился каким-то способом (телепатическим?) воспринять настроение англичанина. В его глазах мелькнул гнев.

Г. М. собирался закричать: «Я абсолютно невиновен!» — но вовремя сдержался. Альварес поклонился Морин, впервые продемонстрировав в улыбке превосходные зубы.

— Боюсь, это моя вина, мисс…

— Холмс, — проворчал Г. М. — Морин Холмс.

— Это моя вина, мисс Холмс, что мы не были осведомлены о вашем прибытии. Добро пожаловать. Мы постараемся устроить вас как можно удобнее.

— Конечно! — воскликнула Пола. Отпустив Г. М., она быстро подошла к Морин и протянула ей руку. — С вашей стороны очень любезно приехать сюда. Я много слышала о лондонской секретарше сэра Генри — кажется, он называет ее Лоллипоп, — но вы, разумеется, из Штатов.

В литературе по сей день английскую девушку всегда изображают холодной, высокомерной и аристократичной, что почти до смешного противоположно действительности. С другой стороны, американскую девушку постоянно описывают остроумной, болтливой и засыпающей собеседника вопросами, что едва ли можно было назвать точной характеристикой сдержанной Морин и многих ее соотечественниц.

Тем не менее следует признать, что вначале Морин питала мрачные подозрения в отношении Полы Бентли. Ей казалось, что английская блондинка проявляет слишком много сексапильности и… ну, вы сами знаете чего. Но это длилось недолго. Искренний взгляд темно-голубых глаз Полы, дружеская теплота ее рукопожатия растопили лед в сердце Морин.

— Знаете, я до замужества провела полгода в Нью-Йорке, — сообщила Пола. — Моя младшая сестра сейчас в Колумбийском университете. Ее зовут Айрис Лейд. Хотя едва ли вы встречали ее…

— Нет. Я училась в Уэллсли.[10] И с тех пор прошло уже порядочно времени.

— Эй! — неожиданно рявкнул сэр Генри Мерривейл.

На секунду воцарилось молчание.

— Сэр? — пробормотал Альварес, снова становясь напыщенным ничтожеством.

— Теперь, когда эта сентиментальная болтовня закончилась, сынок, пройду я по красному ковру или нет?

— Разумеется, пройдете, сэр.

— Я имею в виду, — продолжал Г. М., сразу напуская на себя холодный и презрительный вид, — проштампуют ли наши паспорта и просмотрят ли таможенники наш багаж. Пассажиры, которых вы выстроили у самолета, теряют терпение. Они ведь не могут уйти раньше нас. Не лучше ли начать шествие?

Альварес потихоньку щелкнул пальцами. Морин, заметившая это, увидела, как из толпы штатских выделился ничем не примечательный мужчина.

— Что касается ваших паспортов, сэр, — добавил Альварес, слегка приподняв плечо, — я могу проштамповать их для вас и мисс Холмс за одну минуту. Наши друзья французы, которые контролируют все службы здесь и в порту, предоставили вам дипломатический иммунитет, так что ваш багаж не станут трогать. Вон там, — он указал вправо, на площадку позади оркестра, — ждет автомобиль, в котором я буду счастлив доставить вас к месту назначения. Конечно, еще одна машина будет следовать за нами с вашим багажом и багажом мисс Холмс.

Г. М. выглядел озадаченным.

— Слушайте, сынок, вы уверены, что встретили того, кого надо?

— Абсолютно уверен, сэр. — Альварес снова поклонился. — Фактически нам незачем входить в здание — разве только…

— Выкладывайте, сынок. Разве только — что?

— Ну, если вы будете так любезны пройти к аэропорту среди ваших поклонников, то окажете им великую милость. Кивок, улыбка, возможно, даже ободряющее слово? Поскольку они вас так хорошо знают…

— Хорошо знают? Что вы имеете в виду?

Впервые комендант Альварес казался недоумевающим. Темные брови сдвинулись над золотисто-карими глазами. Потом его лицо прояснилось.

— Понял! — воскликнул он, расправив плечи. — Вы воображаете, будто мы в Танжере отрезаны от всего мира? Прошу прощения, но это не так. Помимо английской «Танжер газетт», у нас выходят газеты на испанском, французском и арабском языках. Эти добрые люди следили за вашей карьерой — не только за захватывающими детективными приключениями, но и за вашей способностью поглощать неимоверное количество крепких напитков и неутомимой погоней за… э-э… прекрасными дамами. Поверьте мне, сэр, эти качества вызывают здесь глубочайшее восхищение.

— Но это неправда! — завопил Г. М. — Газеты лгут!

Безукоризненно вежливый Альварес погасил вспышку, проигнорировав ее.

— Мисс Холмс, не будете ли вы любезны подать мне шляпу сэра Генри? Благодарю вас. — Альварес водрузил панаму на голову великого человека под весьма рискованным углом. — Теперь, миссис Бентли, если вы возьмете его за правую руку, а вы, мисс Холмс, за левую… Пожалуйста, будьте готовы начать проход при первом же звуке оркестра. Я последую за вами. Все понятно?

Пола Бентли явно наслаждалась происходящим. Морин вела себя куда более сдержанно. Но обе выполнили распоряжение.

— Отлично! — кивнул Альварес, смахивая воображаемую пылинку с лацкана твидового пиджака. Щелкнув пальцами направо и налево, он скомандовал: — Вперед!

Оркестр загрохотал в полную силу, а публика разразилась восторженными криками. Кровь Мерривейлов больше не могла противостоять искушению. Всю свою жизнь Г. М. мечтал, что кто-то расстелет перед ним красную ковровую дорожку, и теперь мечта стала явью. Выпятив брюхо, он двинулся вперед величавой походкой вместе с хорошенькими девушками, державшими его под руки. Шествие сопровождала мелодия оркестра:

Приходи и строй мне глазки

В старом пабе «Бык и куст».

Угости меня портвейном

В старом пабе «Бык и куст»…

— Посмотрите-ка на старикана! — восторженно крикнул по-французски чей-то голос. — Привез с собой в Танжер двух цыпочек! Здорово, правда?

— Y bellas muchachas con tetas grandes![11] — подхватил испанец, указывая на упомянутые детали.

— Аллах! Аллах! Благослови пьющего вино неверного многими сыновьями!

— Вы сознаете, — обратилась Морин к Поле, — что нас принимают за наложниц?

— Я никогда не была ничьей наложницей, кроме Билла, — воскликнула Пола, — но очень хотела бы на таковую походить!

Г. М. окончательно потерял голову. Сорвав панаму рукой, на которой все еще висела Пола, он стал размахивать ею, выкрикивая шумные приветствия. Его французский был достаточно беглым, если не возражать против жаргона парижских таксистов, но по-испански он знал всего несколько слов, и, хотя овладел в Египте арабским лексиконом, на публике его лучше было бы не применять.

— Khanif![12] — орал разбушевавшийся Г. М., указывая на себя с подобием улыбки, покуда Пола, встав на цыпочки, пыталась удерживать панаму вблизи его головы.

— Ya illaha illa Allah![13] — отозвался восторженный голос.

Если Г. М. хотел стать популярным, он не мог избрать лучший курс. Арабы обладают весьма примитивным чувством юмора, которое пробуждается от одного лишь использования неподобающих слов. Сейчас же, когда на них выливался такой поток непристойной брани, что даже комендант Альварес побледнел, толпу сотрясали взрывы хохота. Сильные мужчины в бурнусах или современной одежде корчились от смеха. Даже женщины, включая молодых и стройных, в красивых серых бурнусах с плоскими капюшонами, а некоторые в кружевных чадрах, отворачивались, беспомощно раскачиваясь в приступе веселья.

Когда бесстрашная троица приближалась к стеклянным дверям, их дорогу стали быстро пересекать призрачные сгорбленные фигуры, щелкая лампами-вспышками. В следующий момент Г. М., повернувшегося спиной к зданию и продолжающего сквернословить по-арабски, две «наложницы» и комендант Альварес протащили задом наперед через центральную дверь. Оркестр заиграл «Мы столкнулись с ними на Старой Кентской дороге».

— О боже! — прошептала Пола Бентли. Откинув назад пышные золотистые волосы, она с любопытством посмотрела на Г. М., прежде чем вернуть ему панаму, и побежала к телефонной будке звонить в британское консульство своему Биллу.

Альварес взял у Морин зеленый паспорт, а у Г. М. голубой, потом направился к кабинке с дымчатым стеклом и просунул голову в окошко. Морин и Г. М. остались ждать под доносящиеся снаружи звуки песни.

«В чем дело? — соседи ему кричат. —

Кого ты надеешься встретить, Билл?

Или ты улицу всю купил?»

Смеяться? Да я умереть был бы рад!

На Старой Кентской дороге

Мы показали им класс!

Ну, Г. М. определенно показал им класс. Как обычно, ему везло с населением, а не с властями — правда, он не подозревал, к чему это приведет. Он всего лишь стоял со шляпой в руке и с невыносимо самодовольным видом, ожидая похвалы. Но ее не последовало.

— Сэр Генри, — заговорила Морин, чье лицо, как и прежде, выражало сомнение, — я боюсь.

Г. М. выглядел озадаченным.

— Боитесь, девочка моя? Чего?

— Скажите, почему вы называете миссис Бентли «куколка», а меня «девочка моя»?

— Если подумать, не знаю. Вы предпочитаете, чтобы я делал наоборот?

— Нет-нет! Если вы должны называть меня чем-то в таком роде, то я предпочитаю… второй вариант. Но дело не в том. Вся эта церемония выглядит… неправильно — это нечто в стиле «Алисы в Зазеркалье». Не может все правительство сойти с ума — даже в Танжере… Подождите! Я знаю, то, что они говорят про вас, — неправда. Но неужели они стали бы устраивать вам официальный прием только потому, что вы напиваетесь и гоняетесь за блондинками?

Морин сняла манто и перекинула его через руку. Ее гладкие черные волосы, разделенные пробором, были завязаны узлом на затылке. Тайком она успела удалить большую часть губной помады, так как Пола Бентли не пользовалась ею вовсе.

— Вероятно, я не права, — признала Морин. — Но мне все это кажется обманчивым и, возможно, опасным. Вы, я и миссис Бентли можем доверять друг другу. Но как насчет этого коменданта Альвареса?

Она быстро посмотрела налево. Альварес, стоя у окошка стеклянной кабины, вытянул телефон на подоконный выступ. Морин слышала звук вращающегося диска.

— Кто он и откуда? Мы ничего о нем не знаем. Хотя признаю, что он… довольно симпатичный.

Г. М. покосился на нее:

— Угу. Для испанца выглядит неплохо. Волосы не напомажены, одет не крикливо, говорит негромко и руками не размахивает — совсем как я. Из хорошей семьи; вероятно, служил в армии. А самое главное — нет колец ни на одном пальце. Между прочим, вы заметили, что произвели на него потрясающее впечатление?

— Что за вздор!

— Вот как? Вы не слишком наблюдательны, девочка моя. Когда он подумал, что под моей секретаршей подразумевается прибор для обогрева постели, то обезумел от ярости. А когда я использовал некоторые старинные арабские термины, он побледнел и смотрел на вас, думая, что вы в состоянии их понять.

— Но… но вы не могли этого видеть! Вы только один раз обернулись!

— Не мог? — отозвался Г. М. — Не забывайте: я — старик. — Он указал пальцем на Морин, и его тон внезапно изменился. — Теперь я собираюсь задать вопрос вам и хочу услышать правду. Почему вы вдруг решили притвориться моей секретаршей?

Морин опустила зеленые глаза, которые всегда оживляли ее лицо и в каком-то смысле выдавали ее. В голову ей пришло несколько вариантов лжи, но у «старика» был слишком проницательный взгляд.

— Если я скажу вам, сэр Генри, вы обещаете не выходить из себя?

— Я? Конечно обещаю!

— Ну… — Морин облизнула губы. — Сначала я подумала, что это невозможно. Но потом… Я знаю, сэр Генри, что у вас лучшие мозги в мире и так далее. Но иногда вы ведете себя совсем… совсем по-детски, и я испугалась, что, если не буду присматривать за вами, первый же мошенник, которого вы встретите, обведет вас вокруг пальца.

Последовало грозное молчание, но Г. М. не взорвался, а всего лишь скрестил руки на груди.

— По-детски, а? — пробормотал он, скосив один глаз в угол потолка.

— Вы обещали не выходить из себя!

— А кто выходит? — с искренним удивлением осведомился Г. М. — Я размышляю — вот и все. Первый же мошенник, которого я встречу… — Он вздохнул. — Знали бы вы, над сколькими мошенниками я одержал верх в их же собственной игре! Но я не собираюсь вам рассказывать. Я намерен показать вам — повести вас…

— Куда? — с интересом прервала Пола Бентли, вернувшаяся из телефонной будки.

— Пока что советую вывести мисс Холмс и всех нас через боковую дверь, — послышался официальный голос Альвареса, также вернувшегося после телефонного разговора. — И как можно скорее. Нам здесь не нужны неприятности.

— Какие неприятности? Что вы имеете в виду, сынок?

Снаружи, несмотря на грохот оркестра, доносился приглушенный рев. Альварес кивнул в сторону стеклянных дверей, у которых неподвижно стояли полицейские с белыми резиновыми дубинками наготове.

— Боюсь, сэр, вы вызвали слишком много восторга, — сухо объяснил Альварес и протянул Г. М. два проштампованных паспорта. — Многие не возражали бы сорвать с вас одежду и разнести ее по кусочкам домой в качестве драгоценных сувениров.

— Вы позаботились о багаже? — спросил Г. М., слегка позеленев. — Тогда почему бы нам не удалиться?

Через двадцать минут они уже стояли перед большим современным «паккардом». Чуть поодаль находился столь же современный «бьюик», на заднем сиденье которого восседал старый джентльмен в зеленой феске, свидетельствующей о совершенном паломничестве в Мекку. Г. М. смотрел на нее с алчностью, и Морин почти видела мысли, мелькающие у него в голове. Позади стоял новый «форд»-фургон, в который приземистые мускулистые арабы грузили багаж.

Морин, ожидавшая увидеть старые драндулеты, с трудом сдержала удивление. Открыв заднюю дверцу «паккарда», Альварес пропустил внутрь Полу Бентли, которая была его старой знакомой, и помог сесть Г. М. Но, перейдя к передней дверце, он утратил непринужденную учтивость, став почти неловким.

— Мисс Холмс, не окажете ли вы мне честь… э-э… сидеть рядом со мной, пока я буду вести машину?

— С удовольствием, — коротко ответила Морин, но даже это привело в восторг коменданта.

Захлопнув дверцу, он поспешил на другую сторону и скользнул на водительское сиденье. Взлетев на невысокую насыпь, Альварес резко повернул налево и помчался по не слишком ровной дороге с такой скоростью, что звуки аэропорта очень быстро замерли вдали.

Г. М. плюхнулся на спину, разразившись арабскими ругательствами. Пола Бентли откатилась в другую сторону, спешно натянув на колени короткую шелковую юбку.

Какое-то время они неслись по извилистой дороге под пасмурным небом, не произнося ни слова. Г. М., одной из фобий которого была быстрая езда, когда за рулем сидел не он, изо всех сил старался восстановить дыхание и достоинство. Пола, закинув ногу на ногу и натянув на плечи легкое пальто, выпрямилась на сиденье, не видя ничего странного в скорости восемьдесят миль в час среди поворотов и валунов.

Ей всегда казалось, что эти холмы выглядят удручающе неэкзотично. Левая сторона дороги походила на Дартмур,[14] а правая — на Гэмпшир.[15] Потом она услышала возглас Морин и увидела на некотором расстоянии старика в грязном халате и конической соломенной шляпе с широкими полями, идущего по полю за плугом, запряженным волами, который мог быть использован в библейские времена.

— Между прочим, сынок… — Впечатленный Г. М. обратился к Альваресу, который склонил голову, но не обернулся. — Кто устроил нам такой шикарный прием? Султан Марокко?

— Боюсь, сэр, вы не вполне в курсе дел. — В зеркальце заднего вида можно было лицезреть длинный прямой нос и сухой, четко очерченный рот Альвареса. — Султан Марокко обладает здесь чисто номинальной властью. Танжер — международная зона, управляемая представителями многих наций. Например, глава правительства — голландец.

— Господи, подумать только! Зачем вам понадобился распухший от джина бюргер?

Беспечно положив руку на руль и все еще нажимая на акселератор, Альварес обернулся к Г. М. почти с улыбкой:

— Мейнхеер Хоофдстук — честный и весьма способный джентльмен, — сказал он. — Придерживающийся принципов, которые можно назвать пуританскими…

— Разве Танжер — пуританский город?

— Нет, сэр. Отнюдь.

— Угу. Ну?

— Я говорил о различных правительственных чиновниках. Французы, как я уже имел удовольствие сообщить вам, контролируют таможню. Бельгийцы — полицию. Испанцы…

— Ради бога, смотрите, куда едете!

Быстро повернув, Альварес избежал столкновения с пальмой. Хотя благодаря плотной обивке пассажиры не ощутили толчок, он бросил их в объятия друг к другу.

— Не хочу подвергать сомнению ваш рассудок, — проворчал Г. М., — но неужели здесь выдают права каждому психу?

— Сэр…

— Нет-нет, смотрите на дорогу!

— Я считаюсь одним из самых осторожных водителей, — с искренним удивлением запротестовал Альварес. — Подождите, пока не увидите машины, едущие днем по плас де Франс или по узким улочкам в сторону Грэнд-Сокко! При этом каждый водитель не снимает руку с клаксона!

— Предвкушаю это удовольствие. — Г. М. бросил взгляд в заднее окошко. — Фургон с багажом следует за нами. Вы сказали им, что мы едем в отель «Минзех»?

— В «Минзех»! — воскликнула Пола. — Но там живем мы с Биллом!..

— Я ничего не говорил о поездке в «Минзех», — медленно произнес Альварес.

В машине воцарилось ледяное молчание, хотя в салон проник луч солнца.

— Если помните, — продолжал Альварес, — я сказал, что доставлю вас к месту назначения.

Глава 3

Снова тишину нарушало только негромкое тигриное рычание мотора. Морин, решившая было не реагировать, даже если они врежутся в одну из невысоких каменных стен, глядя вперед, чувствовала, что ее вновь одолевают дурные предчувствия.

Она украдкой покосилась на Альвареса, который сидел, вцепившись в руль и стиснув зубы, словно сожалея о сказанном. Старая дорога извивалась среди высоких деревьев; стрелка спидометра колебалась в районе девяноста.

Наконец Г. М. коснулся руки Полы и заговорил сонным голосом, что всегда было плохим признаком:

— Не возражаете, куколка, поменяться со мной местами?

— Конечно нет. Но почему?

О ветровое стекло с гудением ударилась пчела. Пола Бентли поджала колени, и Г. М. с трудом протиснулся мимо нее на левую сторону сиденья позади водителя. Спидометр зашкаливал за девяносто.

— Не знаю, слышали ли вы о таком трюке, сынок, — сонно заметил Г. М., — но с этого места я могу сломать вам шею быстрее любого палача.

— Возможно, хотя не исключено, что у вас возникнут трудности, — тем же формальным тоном отозвался Альварес. — К тому же, сэр, если вы нападете на водителя, машина потеряет управление. Мисс… мы все можем пострадать и даже погибнуть. Только по этой причине я подчиняюсь.

Стрелка спидометра медленно заскользила назад — к семидесяти, шестидесяти, пятидесяти, сорока. В ветровом стекле Пола видела отражение бледного лица Морин.

Пола была куда более эмоциональна, чем Морин, но не столь чувствительна к физической опасности, так как слишком часто сталкивалась с ней подростком в Лондоне. Она пригладила золотистые волосы и скривила розовые губы не то в усмешке, не то от досады.

— Хуан!

— Да? — ответил Альварес.

— Вы глупец, — продолжала Пола своим мягким голосом. — Это та чепуха, о которой я думаю?

Альварес молча пожал плечами.

— Ну тогда я объясню им, в чем дело, если не хотите вы. Полагаю, Хуан, вы «подчиняетесь приказу»? Но ведь сэр Генри и Морин сделали все, о чем вы просили! — Лицо Полы порозовело. — Не могли бы вы, по крайней мере, рассказать им? Это было бы достойно и спортивно.

По какой-то причине именно слово «спортивно» заставило Альвареса вздрогнуть. Бросив взгляд на уставившуюся перед собой Морин, он потянул ручной тормоз и обернулся; ноздри его тонкого носа раздувались.

— Сэр Генри, уверяю вас — и мисс Холмс, — что вы не похищены. Вам не причинят никакого вреда. Если вы и мисс Холмс желаете идти пешком шесть или семь миль до отеля «Минзех» на рю дю Статю, вы вольны покинуть эту машину. Или можете поехать в фургоне с багажом.

Все угрожающие признаки исчезли с лица Г. М.

— Ох, сынок! Предпочитаю быть похищенным, чем идти пешком даже одну милю. А трястись в багажном фургоне не слишком полезно для моей задницы. По правде говоря, меня не слишком заботит, куда мы едем, — лишь бы я мог там отдохнуть. Что скажете, девочка моя?

— Я тоже не возражаю, — весело отозвалась Морин.

— Одну минуту! — с внезапной тревогой сказал Г. М. — Этот фокус-покус не преследует цель втянуть меня в полицейскую работу?

Альварес прочистил горло.

— Сэр, помимо мелких краж и нападений, не приведших к серьезным последствиям, за прошедшие два месяца здесь не отмечено ни одного преступления.

Г. М. облегченно вздохнул:

— Это все, что я хотел знать.

— Сейчас мы в Старых горах, — продолжал Альварес. — Вскоре мы свернем на Олд-Маунтин-роуд. Там живут многие местные богачи, отставные военные, интеллигенция. Я прошу вас только побеседовать минут десять-двадцать с одним джентльменом, к которому я рассчитываю доставить вас через три минуты. Разумеется, после этого вы можете делать что хотите.

— Я все еще не понимаю причины этого таинственного…

— Причина есть — поверьте мне, сэр!

— Все в порядке, сынок, — успокоил его Г. М. — Я не возражаю против маленькой causerie с кем бы то ни было — даже с этим чертовым голландцем с его бутылкой шнапса. Поехали!

Альварес, на смуглом лбу которого от облегчения выступил пот, повернулся к рулю. Заведя машину, он молнией погнал ее вперед, но потом вспомнил что-то и бросил взгляд на Морин.

— Мисс Холмс, — смущенно сказал он, — меня обвинили в… э-э… чересчур быстрой езде. Вам она тоже кажется слишком быстрой?

Морин улыбнулась. Она до сих пор не могла решить, нравится ей молодой человек или нет.

— Ну, — ответила девушка, — если бы вы смогли вести машину чуть медленнее…

Почти сразу же скорость «паккарда» снизилась до темпа страдающей ревматизмом улитки. Пола Бентли, снова закинув ногу на ногу в углу сиденья, весело подмигнула Г. М. Но великий человек не обратил внимания.

Тактика Альвареса была скверной. Ярко окрашенный фургон, мчавшийся следом, очевидно, не полагался на способность своих тормозов предотвратить столкновение. Он выехал на поле — к счастью, не огороженное, — весьма реалистично имитируя брыкающегося на родео жеребца, потом сделал головокружительный разворот на двух колесах и вернулся на дорогу, снова едва избежав столкновения.

Г. М. молча закрыл глаза.

Но вскоре он склонился вперед и постучал Альваресу по плечу.

— Сынок, кто-нибудь рассказывал вам об аисте? Или о разнице между реактивным самолетом и автобусом, едущим в аэропорт Кройдон? Я имею в виду… э-э… что-то вроде компромисса.

— Боюсь, сэр, компромиссы не для меня. Я привык к крайностям.

— Ну, — с простодушным видом заметила Пола, — во всяком случае, ваша жена всегда будет знать вашу позицию.

— Какая жена? — воскликнул Альварес. — У меня нет жены!

Тем не менее автомобиль двигался вперед со скоростью, не превышающей тридцати пяти миль. Под жарким полуденным солнцем они ехали теперь по Олд-Маунтин-роуд. Дома и виллы на крутом склоне холма слева не были видны из-за густых зарослей. Танжер в долине справа не позволяли разглядеть высокие изгороди. Но тропическое буйство растительности радовало Морин.

Впереди с правой стороны появилась маленькая розовая мечеть. Никто, кроме Альвареса и Полы, не замечал широкого проема в живой изгороди слева.

Альварес, надавив на акселератор, резко повернул руль. Нырнув в проем, они поехали вверх по туннелю с покрытыми темно-зеленым мхом стенами из некогда побеленного серого камня. После длительного подъема Альварес круто свернул направо.

Теперь они мчались по узкой гравиевой дороге вдоль высокой кирпичной стены. Вскоре впереди появилась пара воротных столбов.

— Слушайте, сынок! — встрепенулся Г. М. — Надеюсь, вы не собираетесь проехать между этими столбами? Никто бы не смог…

Но Альварес смог. Разбрасывая из-под колес гравий, «паккард» сделал левый поворот и проехал между столбами, за которыми начиналась подъездная аллея, вьющаяся рядом с садом, где в изобилии росли дикие оливковые деревья. Тогда они впервые увидели дом.

Он был очень высоким и очень широким, построенным из белого отшлифованного камня, гладкого, как бетон, на фоне которого ярко выделялись ряды окон с зелеными деревянными ставнями. Нижний этаж представлял собой род полуподвала, где находились только кухня и подсобные помещения. Настоящий первый этаж с парадной дверью располагался над ним. К нему была пристроена широкая терраса с мраморной балюстрадой, вдоль которой стояли с равными промежутками маленькие мраморные нимфы и вазы. Каменная лестница у передней стены поднималась на балкон, под которым находился просторный гараж.

При солнечном свете и среди щебетания птиц дом выглядел весьма привлекательно. Хотя ему едва ли было больше сорока лет, он казался перенесенным из старой Европы.

Альварес медленно ввел машину в гараж и остановился.

— Так как Хуан настаивал на секретности, — сказала Пола Бентли, — я держала язык за зубами. Но не было ни малейшей опасности, иначе мне пришлось бы это прекратить.

Г. М., забившийся в угол, натянув панаму на глаза, открыл один из них.

— Не-е-ет, — протянул он глубоким басом. — Никакой опасности. В Танжере приходится беспокоиться только о морге. Кто-нибудь поможет мне выбраться из этого гроба на колесах?

Альварес спрыгнул вниз и открыл дверцу, из которой вывалилась бесформенная масса, принявшая облик злобного гоблина. Г. М. достал из кармана портсигар, вынул из него одну из своих зловонных черных сигар, понюхал ее, откусил кончик, выплюнул его и зажег сигару. Когда он затянулся, его лицо приобрело почти человеческое выражение.

— Сэр, не будете ли вы так любезны выслушать инструкции? — осведомился Альварес.

— Буду, — отозвался Г. М. — Я еще не мертв, хотя будь я проклят, если знаю почему.

— Вон там, — Альварес указал на въезд в гараж, — вы видели каменную лестницу, ведущую на террасу над нами. Поднявшись, вы найдете…

— Да-да, голландца, потягивающего джин «Боле».

— Нет, сэр! Этот джентльмен не голландец, а бельгиец.

— Вот как? — Глаза Г. М. блеснули. — Это уже гораздо лучше!

— Благодарю вас. Я поведу дам на короткую прогулку, объясню им ситуацию и вернусь.

— Можете не торопиться, сынок. Я в состоянии найти дорогу.

Поправив панаму, Г. М. вышел из гаража, прошелся вдоль каменной ограды лестницы, потом вернулся и начал подниматься по ступенькам, наполняя легкие ядовитым дымом.

Выйдя на балкон, он невольно остановился, хотя вид сверху скорее мог бы привлечь романтичную Морин.

Одна из мраморных нимф на балюстраде была облачена в длинное одеяние из желтых цветов. В мраморной вазе, свешиваясь к полу, благоухали пурпурные цветы. Внизу, среди темно-зеленых холмов, тянущихся к голубой, мерцающей на солнце бухте, открывался вид на Танжер. Склон усеивали белые дома с красными крышами, напоминавшие сверху игрушечные. Единственную диссонирующую ноту вносила водонапорная башня, казавшаяся высокой только потому, что стояла на гребне, но словно делающая ниже стройные кирпичные минареты мечетей. Вдалеке слева виднелись высокие стены Казбы, древнего арабского квартала, поднимающиеся над невидимыми желтыми песками.

В воздухе сочетались средиземноморская томность и североафриканская терпкость. Его хотелось пить, как изысканное вино.

Г. М. внезапно встряхнулся, вынул изо рта сигару и огляделся вокруг.

— Хм! — произнес он.

Балкон был выложен красными неглазированными плитками, на которых стояли плетеные кресла и стулья с мягкими подушками. Он тянулся только вдоль части дома, оканчиваясь у выступа на дальней стороне с французским окном, и находился наполовину в тени, падающей от верхнего этажа.

В центре террасы стоял плетеный стол, чья красная крышка была нагружена бутылками, стаканами, ведерком со льдом и сифоном с содовой, а также аккуратной стопкой рапортов и досье. Со стула рядом поднялся низкорослый полноватый мужчина без головного убора, но в полном обмундировании, включая красные петлицы штабного офицера и погоны полковника бельгийской армии.

Его большую голову покрывали короткие седые волосы, сквозь которые просвечивала розовая кожа. Лицо было румяным и жизнерадостным — даже вытянувшись по стойке «смирно», выпятив вперед обтянутый кителем толстый живот, он продолжал улыбаться. В густых черных бровях виднелись белые нити. Но прежде всего привлекали внимание блестящие и смышленые голубые глаза.

— Сэр Генри Мерривейл? — добродушно осведомился он.

— Ca va, mon gars?[16] — отозвался Г. М. с его достойной порицания фамильярностью парижского таксиста. — Votre femme n'a pas couche sur le pin de votre chemise? C'est vrai: je suits le vieux bonhomme.[17]

— О, я немного говорю по-английски, — сказал его собеседник, склонив голову набок с тайной радостью человека, знающего, что он отлично владеет английским языком. — Давайте будем беседовать на этом языке. Для меня это явится хорошей практикой.

— Превосходно! — кивнул Г. М. — Мне говорили, что мой стиль отличает Эддисонова чистота.[18] Запоминайте мои обороты речи, и Боб — ваш дядя.[19]

Незнакомец усмехнулся, хотя и выглядел несколько озадаченным.

— Тогда разрешите представиться, — сказал он. — Я полковник Дюрок.

Он протянул руку одновременно с Г. М. Рукопожатие получилось крепким и искренним, так как каждый инстинктивно ощущал в другом родственную душу.

Несмотря на многочисленные отчаянные (или, если вы предпочитаете, нелепые) эскапады, Дюрок умудрился остаться невредимым в течение двух мировых войн. Ни один пулемет не мог его остановить, ни одна тюрьма не могла удержать. Он всегда появлялся, когда его не ждали, среди разрывов гранат. Наград у него было столько, что ему казалось излишним носить даже одну из них. Г. М. хотя и не знал, но чувствовал это. Со своей стороны Дюрок был наслышан о подвигах Г. М., и они приводили его в восторг.

— Боже мой, я забыл о гостеприимстве! — воскликнул он, беря со стола коробку дорогих гаванских сигар. — Почему бы вам не попробовать одну из них, друг мой? Хотя я вижу, вы уже курите.

Г. М., сделав затяжку, выпустил ядовитый дым в лицо собеседника. Дюрок не вздрогнул и не поморщился, а всего лишь задумался.

— Можете достать такие сигары в Танжере? — осведомился Г. М.

Маленький седовласый полковник печально покачал головой.

— Гораздо худшие! — ответил он.

— Неужели? — сразу встрепенулся Г. М.

— Друг мой, вы когда-нибудь пробовали настоящую черную сигару из Марселя? Нет? Я закажу их для вас.

Полковник сел за стол и написал в блокноте по-французски аккуратным почерком: «Поручить сержанту Чокано достать для сэра Г. М. самые жуткие сигары, какие можно приобрести в Танжере». Потом он вскочил со стула. Его румяное лицо сияло.

— Allons prendre un verre![20] — произнес он истинно бельгийскую фразу, достойную Гастона Макса.[21] Француз сказал бы «quelque chose a boire»[22] и с куда меньшим смаком.

— Меня это устраивает, полковник. Я имею в виду, est-ce qu'il y a du visky-soda?[23]

— Mais naturellement. Vous etes anglais, voyons. Ici vous voyez le Johnny Walker, le John Haig, le White Horse…[24]

Спустя две минуты они уже сидели друг против друга, возле освещенной солнцем балюстрады, с высокими бокалами и пепельницами на боковых столиках. Полковник Дюрок курил гаванскую сигару, но с его лица впервые исчезла усмешка, а голубые глаза под густыми бровями казались обеспокоенными.

— Друг мой! — внезапно начал он, вынув сигару изо рта. — Прежде чем я скажу то, что хотел сказать, я должен объяснить маленький обман, которому вас подвергли.

— Я ждал этого объяснения, — отозвался Г. М. зловещим тоном. — Возможно, это казалось забавным вам, но не мне. Господи, меня едва не убили!

Полковник Дюрок подпрыгнул на стуле:

— Quoi? Assassine?[25]

— Ну… может, не совсем так. Но когда кое-кто здесь пытается вести автомобиль, он внезапно становится чокнутым и испытывает горячее желание врезаться в другую машину или в дерево. У меня высокое давление, полковник! Я практически инвалид!

Дюрок с облегчением откинулся на спинку стула. На сей раз серия усмешек была обращена на золотые пуговицы его кителя.

— Ах это! Ничего страшного. Через день-два все пройдет.

— Не собираюсь давать очевидный ответ, — промолвил Г. М., — но хотел бы задать очевидный вопрос. Я знаю ваше имя и звание. Но каково ваше официальное положение?

Дюрок ответил после небольшой паузы:

— В Лондоне меня бы назвали комиссаром Столичной полиции.

— Я об этом догадывался, услышав, что здешнюю полицию контролируют бельгийцы и вы один из них. Ну, слово предоставляется вам. Продолжайте.

Красное лицо старого Дюрока прояснилось.

— Обратите внимание на этот прекрасный лом. Он не мой, хотя я тоже живу на Олд-Маунтин-роуд. Мой дом сейчас ремонтируют, и жена уехала на каникулы в Бельгию. Этот дом я арендую у моего друга — англичанина, которого сейчас нет в Танжере. Он достаточно велик, полон ценных вещей и обладает всеми современными удобствами. Hein?[26]

— Конечно. Дом первоклассный. Ну и что?

Полковник Дюрок торжественно прижал к сердцу свой бокал виски с содовой.

— Когда я услышал, что вы приезжаете в Танжер и собираетесь остановиться в отеле, я сказал «нет!». Отели! — Он презрительно поморщился. — Пока вы в Танжере, друг мой, вы должны быть моим гостем здесь.

Г. М. хрюкнул и уставился в пол. Старый грешник был искренне тронут.

— Здесь у меня, — продолжал Дюрок, — большой штат арабских слуг, в том числе «фатима», — он произнес «фатьма» — которая говорит по-французски и по-английски. Если желаете отдохнуть, разве вам не подойдет эта терраса? Щелкните пальцами — вот так! — и сюда принесут шезлонг или качалку.

— С вашей стороны это в высшей степени достойно, полковник. Я это ценю.

— Только полчаса назад я узнал, когда Альварес позвонил мне из аэропорта, что вы привезли с собой вашу… э-э… секретаршу. «Ну, — сказал я, — леди тоже будет моей гостьей. Мы поместим их в смежных комнатах наверху — разумеется, только для удобства, если сэр Генри пожелает диктовать письма, — поспешно добавил Дюрок. — Voila![27] Понятно?

— Держу пари, это необычайно обрадовало Альвареса.

— Прошу прощения?

— Не важно. — Г. М. бросил кончик сигары через балюстраду. — Не могу отвечать за девушку, полковник, но я буду счастлив принять ваше приглашение.

— Я в восторге!

— Кстати, кто такой этот Альварес?

Кустистые брови удивленно приподнялись.

— Он комендант полиции[28] — моя правая рука в уголовных делах! — Полковник нахмурился. — И все же я часто его не понимаю. Мне кажется, он гребная шлюпка.

— Что вы имеете в виду?

— Человек-машина. Вы нажимаете кнопку, и он ходит. Вы нажимаете другую кнопку…

— А, сынок, вы хотите сказать — робот.[29]

— Но я так и сказал — гребная шлюпка, — с раздражением сказал Дюрок; его короткие седые волосы ощетинились. — Я слишком хорошо говорю по-английски, et Robert est votre oncle.[30] Как бы то ни было, Альварес очень толковый. Все сомнительные личности боятся его. Он отличный боксер и фехтовальщик, а особенно опасен в уличной драке с дубинкой, потому что не знает жалости. В дни моей молодости я, увы, часто забывался, орудуя штыком, но хладнокровная безжалостность озадачивает…

— Погодите, сынок! — прервал его Г. М. — Альварес испанец, верно? Но все остальные из вас бельгийцы…

Снова усмехнувшись, комиссар полиции глотнул виски с содовой и поставил стакан.

— Слушайте, mon fils,[31] я рассказываю вам то, что известно всем. Руководящий состав полиции — бельгийцы. К сожалению, нас слишком мало. Все мои офицеры-детективы — испанцы, толковые и отлично тренированные. Полицейские — les agents, vous comprenez?[32] — тоже испанцы, а некоторые даже арабы. Все вымуштрованы, как солдаты! — Несмотря на усмешку, в голосе Дюрока звучала гордость. — Каждый бегло говорит по-французски, по-испански и по-арабски. Если кто-нибудь из них поведет себя неучтиво, ему не поздоровится!

— Минутку, сынок! Что я хотел знать…

Но полковник Дюрок продолжал, выпятив грудь:

— Вас интересует наша политика? Ну, мы понимаем, что людям свойственны слабости. Если они не слишком нарушают общественный порядок, мы их не беспокоим. Но серьезное преступление — совсем другое дело! Когда Альварес предложил этот маленький обман…

— Так это его идея? Сладкоречивый змей! Стоп! Теперь вопросы буду задавать я. Откуда вы узнали, что я приезжаю в Танжер, не говоря уже о времени прибытия самолета? Полагаю, из газет?

Полковник Дюрок тактично сдержал усмешку.

— Нет. Нью-йоркская пресса — ваши настоящие друзья. Они не сообщили ни слова о вашем тайном отъезде.

Но подозрения Г. М. возбудились снова. Лицо его приняло злобное выражение.

— Тогда как же вы об этом узнали? — осведомился он.

Полковник Дюрок с торчащей в уголке рта гаванской сигарой подошел к стулу у плетеного столика, сел и провел большим пальцем по аккуратной пачке документов.

— Боюсь, друг мой, — вздохнул он, — что, куда бы вы ни отправились, полицейская телеграмма опережает вас на сутки. — Он достал из папки телеграмму, занимающую добрых две страницы. — Например, эта пришла из Нью-Йорка. «Отбыл из Ла-Гуардиа 31.03.50 в 9.30. Прибыл в Лиссабон на рассвете. Рейс Лиссабон—Танжер 9.30–11.30. Должен предупредить вас…» Rien du tout![33]

Г. М. хлопнул по балюстраде.

— Если телеграмма подписана хорьком по имени Финнеган, — рявкнул он, — в ней нет ни слова правды! Все это ложь от начала до конца!

— Я вам верю, — сказал Дюрок, пряча телеграмму. — Но даже если вы действительно были бы неравнодушны к вину и женщинам, что в этом дурного? Полиция могла бы снабдить вас… — Он оборвал фразу и кашлянул. — Но думаю, вы действовали, руководствуясь свойственным вам упрямством.

— Тогда какова была цель сегодняшнего утреннего шоу?

— А!

— Я скромный человек, полковник, — серьезно заверил его Г. М. — Можно сказать, даже застенчивый. Но, черт побери, судя по оказанному мне приему, вы думали, что я Вакх и Приап[34] в одном лице. Что это была за игра?

Проницательные голубые глаза искоса разглядывали его.

— Предположим, — пробормотал Дюрок, — сюда должен прибыть знаменитый детектив-любитель с определенной целью, которую он хочет скрыть.

— С какой целью? — осведомился Г. М.

— Предположим также, что пресса последнее время прославляла подвиги этого человека в… э-э… крикете и футболе. Вчера, получив сообщение от нью-йоркской полиции, мы обратились к нашим журналам с просьбой развить ту же тему. Кто подумает о работе детектива, если пресса будет писать только о… крикете и футболе?

— Понятно, — буркнул Г. М. — Нечто в таком роде я и предполагал. Но это правда, что здесь уже два месяца не было ни одного серьезного преступления?

— Чистая правда, — кивнул Дюрок. — Именно это мы и должны обсудить.

Поднявшись, он начал ходить взад-вперед, заложив руки за спину и яростно попыхивая сигарой. Ветерок шевелил цветы на мраморных нимфах — он казался ласковым, но иногда в нем ощущалась мощь ветра, дующего из Сахары.

Круто повернувшись, Дюрок подошел к Г. М. и остановился перед ним.

— Сейчас, — сообщил он, — в Танжере, вероятно, находится самый умный преступник из всех, когда-либо живших. Я говорю серьезно.

— Угу. И когда же этот парень прибыл в Танжер?

— Сегодня утром. Тем же самолетом, что и вы.

— То есть как это, сынок?

— Будь он обычным преступником, мы сами разобрались бы с ним. Но это настоящий призрак — он исчезает и заставляет вещи исчезать вместе с ним. Откровенно говоря, друг мой, я прошу вас о помощи.

Бросив сигару через балюстраду, полковник Дюрок развел руками.

— Вы — маэстро, — сказал он. — Вы — патриарх. Подобные невероятные действия для вас пища и питье. Если вы откажетесь помочь, боюсь, мы получим — вероятно, уже этим вечером — ситуацию, которую я могу назвать только… невозможной.

Глава 4

Последовало долгое молчание.

— Невозможной, а? — странным тоном пробормотал Г. М.

Его взгляд с тоской устремился к сифону с содовой на столе, потом к макушке полковника Дюрока. Вцепившись в подлокотники кресла, он вынудил себя подняться и застыл, глядя поверх балюстрады.

— Это судьба, — заявил Г. М. — Это экономический закон, это чертова реинкарнация! — Он повернулся: — Полковник, я не могу этого сделать. Может быть, вы правы насчет моего упрямства, но это так. Я уже все объяснил Морин Холмс и больше ничего не могу добавить.

Тем не менее он добрых двадцать минут говорил об одном и том же, покуда Дюрок почтительно слушал. «Форд»-фургон с багажом Г. М. и Морин еле слышно въехал в гараж внизу, после чего невидимые арабские слуги внесли багаж в дом через дверь в гараже.

— Что касается вашего приглашения, — закончил Г. М. с видом мученика, — благодарю вас, но мне лучше его отклонить. Старик никогда не требует много, если не может спеть за свой ужин. Я…

Внезапно он умолк с открытым ртом.

Впервые маленький коренастый полковник был охвачен гневом. Он стоял, выпятив живот и сверкая голубыми глазами.

— Сэр, — начал полковник Дюрок, — если вы воображаете, что мое приглашение было формой подкупа, я не так уж стар, чтобы воспользоваться шпагой или пистолетом!

— Ой! Придержите автобус!

— Сперва я всего лишь думал, что вам здесь будет удобнее. Потом я увидел вас, и вы мне понравились. Если вы не верите этому, то получите любое удовлетворение. Если верите, то могу сказать вам, что вполне понимаю ваше нежелание ввязываться в чужие дела, которые я пытался навязать вам. Если же вы все еще хотите быть моим гостем, я буду самым счастливым человеком во всем Танжере.

— О, ради бога! — простонал Г. М., сильно покраснев. Он понимал эти церемонные континентальные любезности и втайне восхищался ими, хотя они смущали его. — Полковник, я не слишком силен в подобных разговорах. Но я бы хотел остаться.

Дюрок тоже выглядел смущенным, но быстро обрел вдохновение.

— Выпьем еще по стаканчику! — воскликнул он.

— Отлично! — одобрил Г. М., для которого, как для истого англичанина, это казалось единственным решением проблемы. — Давайте выпьем все, что есть на столе!

Быстро схватив два пустых бокала, Дюрок поставил их на стол, наполнил до середины виски и начал добавлять содовую, когда на каменных ступеньках снаружи послышались легкие молодые шаги.

Через минуту на яркие плитки балкона шагнула Пола Бентли; ее светлая кожа слегка покраснела на ветру. Полковник Дюрок внешне строго, но с внутренним одобрением смотрел на ее белое шелковое платье, обтягивающее фигуру, и ноги в сандалиях. Он погрозил ей пальцем, но она, улыбнувшись, смело подбежала к нему и поцеловала в щеку.

— Ха-ха! — воскликнул Дюрок.

Следом за Полой появились Альварес и Морин. Девушка казалась оживленной и возбужденной; она куда менее, чем раньше, напоминала фигуру с витражей испанского собора. Когда Альварес склонился к ней, только стоящий совсем близко мог бы расслышать его загадочное слово:

— «Каравель»?

— Ну… да! — прошептала в ответ Морин. — Хотя я должна работать.

— Но ведь вы не его… Я имею в виду, не его сек… Не важно. Вы говорили мне…

Морин поспешила вперед, бросив взгляд на Полу. Вид с балюстрады ослепил ее, несмотря на уродливо торчащую водонапорную башню.

— Комендант Альварес, — сказала она, — водил нас на восхитительную прогулку по Олд-Маунтин-роуд. Оттуда открывается великолепная панорама города… Ой!

Морин умолкла, заметив усмехающегося полковника Дюрока. Альварес с деревянным лицом подошел к столу и отдал честь.

— Мисс Холмс, позвольте представить вам полковника Жоржа Дюрока, нашего комиссара полиции.

— Enchante, mademoiselle![35] — произнес Дюрок, поднося к губам протянутую руку девушки.

— Tres heureuse, monsieur![36] — Морин сделала удачную попытку присесть в реверансе. Ее школьно-колледжский французский слетал с языка гладко, словно во сне. Впрочем, Морин ощущала себя пьяной, хотя и не выпила ни капли.

При виде своего подчиненного полковник Дюрок вновь принял строгий вид, будучи ярым поборником дисциплины. Он сел на стул у плетеного стола и постучал по нему костяшками пальцев.

— Комендант Альварес!

— Да, сэр?

Полковник Дюрок решил говорить по-английски, хотя ставил себя в невыгодное положение на фоне безукоризненной речи подчиненного. Будь он менее поглощен своими мыслями, то заметил бы, что лицо Альвареса странно подергивается, как у человека, который вот-вот взорвется.

— Я нахожу, комендант, вашу идею маленького обмана, осуществленную в аэропорту, весьма неудачной. Поведение сэра Генри Мерривейла…

— Очень сожалею, сэр. П-поведение с-сэра Генри М-мер-ривейла…

То, что сделал Альварес, никто не мог от него ожидать.

Он начал смеяться как безумный. Сначала это был хохот во все горло, каким мы приветствуем ужимки братьев Маркс[37] или мистера Чаплина. Затем это приняло вид колик в животе — бедняга согнулся вдвое, сотрясаясь в судорогах смеха и одновременно пытаясь произнести слова объяснения. Все были изумлены.

— Комендант! — рявкнул шокированный полковник, стукнув кулаком по столу.

Альварес сделал героическую попытку выпрямиться.

— Я с-сожалею! — заикался он. — К-конечно, у меня такое же д-детское чувство юмора, как у арабов. Однако видеть сэра Генри М-мерривейла, втаскиваемого в двери аэропорта этими леди и мною, но п-продолжающего выкрикивать арабские ругательства-Щеки коменданта снова вздулись. Прислонившись к столу, он расхохотался прямо в лицо взбешенному полковнику.

— Что в этом забавного? — рявкнул Г. М.

— О, пускай смеется! — Морин умоляюще посмотрела на Дюрока и повернулась к Альваресу. — Все эти годы вы строили из себя невесть что, стараясь произвести на людей впечатление или напугать их и не будучи самим собой. Так что смейтесь — это пойдет вам на пользу.

— В этом есть резон, — подхватила Пола, тоже давясь от смеха.

Альварес взял себя в руки, хотя слезы все еще струились по его щекам. Полковник колебался. Конечно, дисциплина прежде всего, но виновного защищали две хорошенькие девушки. К тому же он впервые видел Альвареса смеющимся — значит, комендант был не совсем «гребной шлюпкой». Все это склоняло Дюрока к снисходительности.

— Вы понимаете, комендант, — мрачно осведомился он, — что ваше поведение могло иметь серьезные последствия?

— Да, сэр.

— Ну тогда я об этом забуду. — Однако гнев Дюрока еще не истощился. — Но знайте, комендант, больше это не должно повториться, или Роберт ваш дядя!

— Что?! — Пола Бентли отвернулась и вновь затряслась от беззвучного смеха.

Хотя Альварес оставался серьезным, его смуглый лоб озадаченно наморщился.

— Это не повторится, сэр. Но могу ли я почтительно осведомиться насчет дяди Роберта?..

Полковник Дюрок, ожидавший подобного вопроса, радостно хлопнул себя по бедру.

— Это английская идиома! — воскликнул он. — Неужели вы ее не знаете, хотя провели большую часть жизни в Англии? Миндаль вам, комендант! Это американский сленг, которому я научился в баре «Парад».

— Прошу прощения, сэр, но, по-моему, надо говорить «орехи».

— Какие орехи?

— «Будет вам на орехи!», сэр.

— Тогда орехи вам! — рявкнул полковник и застыл с кулаком в воздухе. Потом он опустил руку, и его красное лицо покраснело еще сильнее. Его мозг под коротко стриженными седыми волосами путался в словах, никак не складывающихся в осмысленные фразы. Это было очень скверно. Нельзя шутить с подчиненными — необходимо сохранять достоинство и помнить о дисциплине. — Поймите, комендант, я не сержусь из-за того, что вы смеялись, — возможно, это хороший признак. Но, — абсолютно несправедливо добавил полковник Дюрок, — ваш сегодняшний промах вполне обоснованно побудил сэра Генри отказаться помочь нам в нашем деле. Сэр Генри Мерривейл… — Он указал в сторону упомянутого лица.

В течение некоторого времени никто не замечал Г. М. — разве только исключая его единственную вспышку гнева. Он неподвижно стоял спиной к балюстраде, массируя подбородок пальцами левой руки и жуя какие-то голубые цветы. При этом его глаза задумчиво и одновременно злобно поглядывали на Морин Холмс.

Морин, ранее слишком поглощенная другими делами, наконец заметила это, пригладила волосы и посмотрела на чулки в поисках спустившихся петель.

— «По-детски», — заговорил Г. М. тоном человека, цитирующего кого-то, скосив один глаз в угол потолка балкона. — «По-детски», а?

Морин поняла, в чем дело.

— Пожалуйста, не начинайте снова! Я не имела это в виду, а если имела, то лишь отчасти. Я лишь пыталась помочь…

— «Первый же мошенник, которого вы встретите, — безжалостно продолжал Г. М., — обведет вас вокруг пальца». А я сказал, что покажу вам, не так ли? Хотя не имел ни малейшего понятия, как это сделать. Ладно!

— Вы действительно ведете себя по-детски!

— А вы все еще моя секретарша? — усмехнулся Г. М. — Остаетесь в этом доме, чтобы писать под диктовку?

— Да! — с вызовом ответила Морин. — Вы говорили, что вполне справитесь. Я этому не верю. Что ж, попробуйте.

Во время этого диалога Альварес с некоторым испугом переводил взгляд с одного на другую.

Г. М. повернулся и выплюнул жвачку из голубых цветов за балюстраду.

— Если ваше предложение еще в силе, полковник, — обратился он к Дюроку, — то я передумал. Я согласен оказать вам любую посильную помощь в деле этого преступника-призрака. Мы с вами наверняка его прищучим.

Полковник Дюрок вскочил со стула:

— Вы серьезно?

— Вполне серьезно.

— Господи! — воскликнул он. — Если моя маленькая организация с вашей помощью сможет поймать чудовище, которое мы называем Железный Сундук, и посрамит полицейские силы Рима и Парижа, то я умру счастливым даже в собачьей конуре! — Он судорожно глотнул. — Когда вы желаете приступить к делу?

— Немедленно.

— А как же ленч? — Дюрок посмотрел на часы. — Tiens,[38] должно быть, слуги забыли о нем. Если вы подробно объясните арабу, что нужно сделать, он все выполнит как надо. Но если вы забудете о своем распоряжении, он решит, что вы передумали, и тоже об этом забудет.

— К черту ленч, — грубо сказал Г. М. — Просто дайте мне несколько сандвичей и виски с содовой. Покажите каждый рапорт, каждую улику — все, что у вас имеется на этого типа. И избавьтесь от всех остальных, кроме…

Морин стояла около стула, на который бросила манто, с высокомерной улыбкой, которая, как она надеялась, разозлит сэра Генри. Но когда его губы беззвучно произнесли слова: «Вы умеете стенографировать?» — она сразу кивнула.

— Избавьтесь от всех, — закончил Г. М., — кроме моей секретарши.

— Ну, я все равно должна уезжать, — сказала Пола. — Я обещала встретиться с Биллом. Полковник Дюрок, можно я сбегаю наверх и вызову такси?

— Чепуха! — возразил полковник. — Комендант Альварес отвезет вас в моем «паккарде».

— Дорогая моя, — с присущей ей искренностью обратилась Пола Бентли к Морин, — как-нибудь вечером мы с вами обязательно куда-нибудь отправимся. Завтра подойдет?

— С удовольствием.

— Отлично. Но сегодняшний вечер — особенный для нас с Биллом. Мы собираемся пообедать в «Али-Бабе», потом поплавать, а потом…

— Поплавать в такую погоду! Не слишком ли холодно?

— О, я не имела в виду здешний пляж! — улыбнулась Пола. — К тому же Средиземное море всегда теплое на несколько миль в обе стороны от мыса Спартель. Вы должны как-нибудь искупаться…

— Обязательно, — заверила ее Морин. — Но открою вам страшную тайну — я не знала, какие купальные костюмы сейчас в моде, и решила купить его здесь.

— Купальный костюм? — Пола с удивлением посмотрела на нее и засмеялась. — Зачем он вам? Ведь рядом наверняка никого не окажется.

— О! — Морин задумалась над такой возможностью, но поспешно отогнала эти мысли, тем более что в них вторгся бас сэра Генри Мерривейла:

— Предлагаю маленькое пари, полковник. Скажем, ставлю тысячу фунтов против десяти, что мы прищучим этого прохвоста в течение сорока восьми часов.

— Друг мой, вы не знаете его «послужной список»!

— Плевать я на него хотел! Кто принимает мое пари?

Альварес протянул руку, которую Г. М. торжественно пожал. Молодой человек с длинным прямым носом, золотисто-карими глазами и улыбающимся широким ртом выглядел задумчивым.

— Я принимаю ваше пари, сэр, — сказал он, — но хочу, чтобы вы его выиграли. С вашей стороны было в высшей степени достойно предложить нам помощь.

— Вовсе нет, сынок. — Г. М. повысил голос. — Я намерен преподать урок этому наглому субъекту, который принимает природное достоинство за тупость.

— Прошу прощения, сэр. — Альварес немного поколебался. — Между нами говоря, я знаю, что мисс Холмс… никак с вами не связана, если можно так выразиться. Но вы не собираетесь держать ее здесь весь вечер?

— Решили покутить, сынок? — с интересом и одобрением осведомился Г. М. — Нет. Только на пару часов.

— Покутить? — Альварес пришел в ужас. — Нет-нет! Только пообедать.

— Вы когда-нибудь встречали мужчину, — шепнула Морин Поле, стиснув кулаки, — который настолько выводит вас из себя, что пробуждает желание царапаться?

— Хуан Альварес? — Пола была озадачена. — Но он не…

— Нет! Я имею в виду этого ужасного…

— О, сэр Генри! — Пола усмехнулась. — Дорогая, вы никогда не поймете мужчин этого типа, пока не научитесь смеяться над ними. Иначе вам придется выходить из себя постоянно.

Полковник Дюрок хлопнул в ладоши, напоминая о дисциплине.

— Комендант Альварес! Вы отвезете миссис Бентли в британское консульство, потом поедете в 7-й участок и отправите машину назад. Никто не звонил мне насчет багажа пассажиров, — загадочно добавил он, — но это может занять много времени. Возможно, вы первым получите новости. В любом случае позвоните мне через час. C'est entendu?[39] Превосходно. А я сейчас поручу «фатьме» приготовить сандвичи. Идите!

Через две минуты на террасе стало тихо. «Паккард» полковника Дюрока задним ходом выехал из гаража. Пола, оборачиваясь с переднего сиденья, доказывала Морин, что ей не нужен купальный костюм, а шокированный Альварес пытался заставить ее умолкнуть. Полковник Дюрок вышел в высокий холл, выложенный мраморными плитками, и резко окликнул кого-то по-арабски. Ему ответил быстрый топот ног.

Сев на кресло у балюстрады, Г. М. поправил шляпу и зажег очередную зловонную сигару. Морин придвинула плетеный стул ближе к столу. Какое-то время Г. М. молча курил.

— Значит, вы решили остаться здесь? — спросил он.

У Морин уже был готов ответ.

— Это гораздо лучше, чем оплачивать колоссальный отельный счет, не так ли?

— Сомневаюсь, что вы подумали об этом в первую очередь. Не лгите мне, девочка моя. Да, и еще одно! Насколько я могу судить, с этим парнем, Альваресом, все в порядке. Но не заходите слишком далеко без моей санкции. Поняли?

— Ну, знаете! — негодующе воскликнула Морин. — По-моему, мне пора обследовать голову. Я стала слишком податливой. Любая другая женщина сказала бы вам все, что она о вас думает, и не стала бы иметь с вами дело. Очевидно, я безнадежна.

— Напротив. — Г. М. покачал головой. — В вас слишком много ирландско-американского упрямства, хотя вы знаете, что сражаетесь со старым профессионалом, в десять раз превосходящим вас по умственному весу. Вы недурны собой. У вас доброе сердце. Вы преданы любому, кто, по вашему мнению, нуждается в помощи. Короче говоря, девочка моя, вы не так уж плохи.

Пережившая насыщенный событиями день Морин была близка к истерике.

— Вы умеете делать комплименты самым отвратительным способом, какой я когда-либо слышала!

— Ничем не могу помочь. Таков уж я. Кроме того, — добавил Г. М., покончив с комплиментами, — вас, как и меня, одолевает любопытство насчет дела этого человека-призрака. Альварес рассказал вам кое-что о нем во время прогулки?

Морин кивнула.

— Так чего же вы молчите? — Г. М. сердито уставился на нее. — Мы ведь друзья, верно?

— Ну… да, — согласилась Морин.

В мраморном холле послышались приближающиеся шаги. Так как солнце зашло за дом, оставив в тени большую часть террасы, интерьер холла за открытыми зелеными дверями выглядел мрачно. Полковник Дюрок нес под мышкой сундук из железа или стали, длиной около двух футов и высотой около одного, с причудливой резьбой, и со стуком поставил его на пол у двери. Потом он шагнул на террасу, сел за стол с разложенными документами и достал карандаш.

— Приступим к делу! С чего, друг мой, вы хотите начать?

Морин вынула из сумочки одну из тех записных книжек с приделанным заостренным карандашом, в которых мы все собираемся вести дневник, но никогда этого не делаем.

— Не стенографируйте, пока я не скажу: «Это важно. Запишите», — предупредил ее Г. М. — Значит, вы бросаете мне вызов, а? Тогда вы увидите, как работает старик. — Он повернулся к полковнику Дюроку: — Сначала, сынок, немного о прошлом этого парня. Кстати, у него есть имя?

— К сожалению, мы его не знаем. Полиция многих стран называет его Железный Сундук. Его «послужной список», хотя и занимает чуть более года — с 27 февраля 1949-го по 1 апреля нынешнего, 1950-го, — тем не менее поразителен!

— Разумеется. — Г. М., не выглядевший особо впечатленным, сонно попыхивал сигарой. — Но что именно он натворил? Каков его рэкет?

— Он самый опасный вор-взломщик из всех, находящихся на свободе.

— Ох, сынок! — простонал Г. М. — Я всегда говорил, что профессиональные преступники — скучнейшая публика в мире!

Полковник Дюрок улыбнулся кошачьей улыбкой:

— Только не этот, друг мой, — можете мне поверить.

— Хм! Полагаю, никаких фотографий или отпечатков пальцев?

— Увы, нет.

— И достоверных описаний очевидцев?

— Тоже нет. Его видели неоднократно — иногда на достаточно близком расстоянии. Однажды даже лицом к лицу, и тогда… Но об этом позже.

Глаза Г. М. прищурились — в них мелькнул интерес. Выпрямившись на стуле, он полуобернулся к Морин, но передумал и не стал приказывать ей записывать.

— Скажите, полковник, есть у него какие-нибудь особенности — вы знаете, что я имею в виду, — по которым вы можете опознать его, как конкретного человека, выполнившего конкретную работу?

— Конечно есть! — воскликнул Дюрок. — И так много, друг мой, что мне даже не нужны мои записи. — Он начал поочередно загибать пальцы. — Во-первых, неизвестно ни одного случая, когда Железный Сундук взломал бы частный дом. Он грабит маленькие современные банки или ювелирные магазины. Во-вторых, он всегда вскрывает сейф электрической дрелью, что само по себе необычно. Дрель тоже необычная — она называется «Шпандау», как немецкий пулемет. Трижды он ломал дрель и был вынужден заменять ее другой, оставляя первую на месте преступления. Механизм дрели действует при любом напряжении — ее можно включать в любой штепсель. В-третьих, в ювелирных магазинах он берет только алмазы — обработанные и нет, — и ничего больше. В маленьких банках он не прикасается ни к золоту, ни к серебру — только к банкнотам с незарегистрированными номерами. Действительно, друг мой, в Англии однофунтовые банкноты не регистрируются и их невозможно отследить?

Г. М. кивнул, жуя сигару:

— Это правда, полковник. Серийные номера фиксируются только начиная с пятифунтовых купюр.

— Наш человек действует по тому же принципу. Хотя он добывает кучу бриллиантов, взламывая вдвое больше ювелирных магазинов, чем банков, но в любой стране жертвует деньгами ради безопасности. Теперь, пожалуйста, прошу внимания! В-четвертых и в-последних! Во время каждого рейда он носит под левой подмышкой железный сундук — такой, какой вы видите сейчас в холле.

— Погодите! — Г. М. медленно поднялся. — Запишите это, — сказал он Морин. — Это важно, хотя, возможно, не в том смысле, в каком вы думаете. — Г. М. повернулся к Дюроку: — Но как к вам попал этот сундук, если он всегда носит его с собой?

Дюрок усмехнулся. Полковник в известном смысле гордился своим преступником, хотя, как он говорил, охотно умер бы в собачьей конуре, чтобы увидеть его за решеткой.

— Потому что, друг мой, в двух городах — один раз в Амстердаме, другой в Париже — ему пришлось бросить сундук, когда полиция едва его не настигла. А из рапорта, которым я сейчас не стану вас беспокоить, мы знаем, что у него четыре таких сундука. Все более-менее похожи друг на друга, с почти одинаковой резьбой. Поэтому, отправляясь на очередной рейд, он берет другой сундук.

— Но почему, черт побери?

— Ага! — воскликнул полковник, ожидавший этого вопроса. — Это наша первая проблема. Подумайте над ней!

— Нет, сынок, подумайте сами. Вас же распирает от желания это сделать.

— Может быть. Сундук не очень тяжелый. Он сделан из тонкого листового железа. Его можно носить под мышкой, хотя и не без труда. Бриллианты можно спрятать в карманы, а банкноты — в маленький портфель. Тем не менее он таскает с собой сундук, который мешает ему быстро забирать ноги…

— Вы имеете в виду — уносить ноги? — простодушно спросила Морин.

— Ба! — воскликнул полковник Дюрок. — Ох уж этот английский! Повторяю: сундук препятствует бегству, мешает пользоваться оружием — а этот тип убийца! — и оба брошенных сундука были пустыми. В них нет никакой надобности, и все же он постоянно носит их с собой. Почему?

Последовало молчание.

— А этот парень, часом, не псих? — осведомился Г. М.

— Нет-нет! Это было бы слишком просто. К тому же он тщательно планирует каждый ход, как в шахматах. Для использования сундука есть какая-то причина. Но какая?

Г. М. с беспокойством почесал подбородок. Морин, рисующая бессмысленные знаки карандашом, не знала, довольна она или разочарована. Ее воображение было захвачено безликой фигурой, бродящей с железным сундуком по темным улицам Европы. Г. М. вернулся к своему стулу и сел.

— Мне нужно больше информации! — проворчал он, вынув сигару изо рта. — Хотя возможно, что… Нет, это не важно. Больше информации!

Кивнув, Дюрок открыл коричневую папку, где лежала пачка бумаг с отпечатанным текстом.

— Отлично! — сказал он. — Я хотел бы поведать вам о типичной авантюре Железного Сундука, отличающейся от других лишь тем, что это единственный случай, когда его лицо видели вблизи. Это произошло в Брюсселе — моем родном городе. Тогда я был там в отпуске с женой, и Марк Хэммонд тоже…

— Стоп! Кто такой Марк Хэммонд?

— Славный парень, — быстро ответил Дюрок. — Пишет научные книги и живет в Танжере. Он американец, с отличными манерами и совсем не похож на янки из комиксов. Возможно, он выпивает, но не так уж много…

— Угу. Оставим Хэммонда. Вернемся к преступлению.

— Вы бывали в Брюсселе, сэр Генри? Знаете биржу?

Г. М. задумался, продолжая курить.

— Биржу? Я никогда не бывал внутри, но помню маленькую улочку, где полно кафе со столиками на тротуарах — в том числе перед биржей и справа от нее. Там ничего не купишь, кроме вина, пива или аперитивов. Они даже охлаждают сифоны с содовой, черт бы их побрал, и можно испытать шок, когда вы нажимаете на рычаги и оттуда брызжет лимонад.

— Да-да, это рю дю Миди!

— Конечно, — добавил Г. М., — можно купить виски в магазине и выпить дома.

— Справа от биржи находится узкая улочка с деревьями и фонарями. Там только богатые дома и первоклассные магазины — в том числе брюссельский магазин парижской ювелирной фирмы «Бернштейн и компания»; имеется ее магазин и в Танжере.

Представьте себе теплый весенний вечер. Люди шуршат газетами или звенят стаканами у кафе, отделенные только шумной рю Нев от тихой улочки с освещенными фонарями деревьями. Сейчас десять вечера 5 мая прошлого года.

Остальные молчали. Сдвинув черные с проседью брови, Дюрок проводил большим пальцем но листам с отпечатанным текстом, словно вспоминая его.

— Вся брюссельская полиция ищет Железного Сундука, который совершил очередной взлом две ночи тому назад. Тем не менее в десять вечера, менее чем в сотне футов от ближайшего кафе, он уже трудится над стальными входными дверями «Бернштейна и компании». Открыть такие двери ключом или отмычкой очень трудно. Легчайшее прикосновение приводит в действие сигнализацию. Но в наши дни это обычно.

Справившись с дверями, Железный Сундук проскальзывает внутрь, оставляя их чуть приоткрытыми, чтобы избежать дальнейших неприятностей с замком. Двери слишком толстые, чтобы снаружи услышали электрическую дрель. Он забирает только пятьдесят неотшлифованных алмазов. Почему? Это просто. Хорошо известные драгоценности слишком бросаются в глаза. А эти маленькие серые комочки хороший шлифовальщик, умеющий держать язык за зубами, может сделать неузнаваемыми. Железный Сундук направляется к дверям.

И тогда… Полицейский — ажан по имени Эмиль Леран — патрулирует ту же сторону улицы. Как раз у дверей «Бернштейна и компании» стоит фонарный столб, частично прикрытый листвой. Полицейский настороже и замечает, что стальные двери закрыты не полностью. Он знает, что других входов и выходов нет, поэтому стоит и ждет.

Одна из стальных дверей бесшумно открывается. Кто-то, держа под левой подмышкой железный сундук, ступает на левую ногу, чтобы иметь возможность маневрировать сундуком по прямой линии. И полицейский сталкивается лицом к лицу с неизвестным.

Он хватает сундук сверху и снизу, чувствуя под руками силуэты резных обезьян, и пытается отобрать его, думая, что в нем добыча. Подняв голову, он видит лицо неизвестного при свете фонаря. Потом правая рука грабителя взметается кверху, держа браунинг 32-го калибра. Он стреляет полицейскому прямо в лоб.

Дюрок так сильно хлопнул ладонью по столу, что Морин вздрогнула и уронила карандаш. Она почти слышала выстрел.

— Тут есть что-то очень странное, сынок, — нахмурившись, заметил Г. М. — Если этот коп мертв, как он мог что-то вам рассказать?

Губы Дюрока скривились в иронической усмешке.

— Все дело в том, что он не умер.

— Вы имеете в виду…

— Совершенно верно. Ваши познания в судебной медицине — ведь вы отчасти медик, не только адвокат? — напомнят вам о многих жертвах, получивших худшие повреждения головы, чем от легкой пули 32-го калибра, и все же выживших.

— Да, конечно.

— Но в большинстве случаев, — продолжал Дюрок, — их психика претерпевает изменения. Они не безумны — нет. По поводу большинства вещей их мысли достаточно ясны, но они не всегда бегут по прямой дорожке. Так и наш полицейский, Эмиль Леран, все четко помнит до того, как увидел железный сундук и услышал выстрел. Но потом — пустота! Выстрел словно парализовал его. Он не может вспомнить ни одной черты лица преступника. Если бы этот человек стоял перед ним теперь, он не смог бы его опознать.

Но послушайте, что произошло спустя полсекунды после выстрела… Quelle sensation![40]

Люди в кафе вскочили с мест или выбежали наружу посмотреть, в чем дело. Те, кто находились на поперечной рю Нев, обернулись. Многие видели, как полицейский попятился с тротуара на мостовую и упал лицом вниз. Но никто не видел Железного Сундука. Он исчез.

— Придержите автобус! — снова прервал Г. М., выбросив сигару. — Что за чушь вы несете?

Полковник Дюрок поднял руку, словно принося присягу.

— Я говорю чистую правду, — твердо заявил он. — Все устремились в эту узкую улочку, но Железный Сундук не бежал и даже не шел им навстречу. Люди в противоположном конце улочки услышали выстрел и поспешили к ювелирному магазину с другой стороны, но тоже не столкнулись с Железным Сундуком. Он не скрылся в офисе фирмы, который тут же обыскали. Конечно, все читали о нем в газетах…

— Запишите это, — неожиданно потребовал Г. М., щелкнув пальцами в сторону Морин. — Последнюю фразу. Это может быть важным.

Полковник Дюрок даже не слышал его.

— Железный Сундук, — продолжал он, — не пытался юркнуть в дверь или в окно. На улице для него не было ни единой лазейки. Он даже не мог влезть на дерево, иначе его осветили бы фонари. В любом случае были проверены все варианты. C'est tout.[41] Он просто исчез. — Дюрок закрыл папку. — Симпатичная проблема, а? Наш первый взгляд на призрака. — Он невесело усмехнулся и постучал по папке. — Здесь показания честных и респектабельных свидетелей. У вас есть какие-нибудь вопросы, друг мой?

— Проклятие! — пробормотал Г. М. тоном, который вызвал у Морин злорадство. Он сидел, подпирая рукой подбородок и погрузившись в раздумье.

Морин смотрела вниз на окутываемый темнотой город. Она пыталась вообразить гротескную сцену на брюссельской улице среди деревьев и фонарей, полицейского, смотрящего поверх резного сундука на лицо… кого? Одни наверняка представляли себе кошмар типа Призрака оперы,[42] другие — грабителя-джентльмена во фраке, третьи, более разумные — неприметного оборванца с хитрой и злобной физиономией.

Ее мысли унеслись в сторону. Сегодня вечером она обедает с Хуаном Альваресом в ресторане… как же он называется? «Чоро»? «Чаро»? Кажется, «Чиро».

— Простите, что прерываю вас, полковник Дюрок, — заговорила Морин, — но есть в городе ресторан под названием «Чиро»?

— Есть, и превосходный! Вы должны сказать Анри, что вас прислал я. — Полковник галантно улыбнулся, но тут же обратился к Г. М.: — Ну, друг мой? Вы подготовили вопросы?

— Да. — Г. М. нахмурился. — Тем вечером шел дождь?

— Прошу прощения?

— Шел ли дождь в тот вечер, когда Железный Сундук взломал сейф фирмы «Бернштейн и компания»?

— Не помню. Но я знаю, что вы никогда не задаете вопросы без причины. Постараюсь уточнить это в рапорте.

Открыв папку, полковник Дюрок начал медленно и тщательно просматривать отпечатанные тексты, не упуская ничего. Г. М. повернулся к Морин:

— Лучше запишите и вопрос и ответ, девочка моя. Это очень важно.

Первым импульсом Морин было разорвать бумагу и швырнуть клочки в лицо сэру Генри Мерривейлу. Старик делает это нарочно, чтобы позлить ее! Она не станет это терпеть!

К счастью, в этот момент в дверях появилась арабская «фатьма», толкая перед собой тележку на колесиках с чаем и сандвичами. На полочке ниже подноса лежал небрежно брошенный раскрытый сегодняшний номер «Танжер газетт».

Толстая «фатьма» была облачена в выцветшую голубую блузку, белую юбку и платок, но чадры не было, что позволяло видеть ее круглое улыбающееся лицо. Поставив тележку справа от стула Морин, она заковыляла прочь. Но это дало девушке возможность скрыть собственное лицо, искаженное гневом. Наклонившись, чтобы поправить газету, она собиралась закрыть ее, когда внезапно увидела маленькое объявление. Морин прочитала его дважды.

— Невероятно! — воскликнул полковник Дюрок, отрывая взгляд от страниц с отпечатанным текстом. — В тот день в Брюсселе несколько раз шел небольшой дождь. Последний — настолько незначительный, что даже не потревожил посетителей кафе под навесами, — начался приблизительно без десяти десять и закончился около пяти минут одиннадцатого — минут за двадцать до выстрела. Наш грабитель какое-то время уже трудился над сейфом. Но как вы об этом узнали?

Г. М. скромно кашлянул, даже не взглянув на Морин, что еще сильнее разозлило ее.

— Если не возражаете, полковник, сейчас я не стану вам отвечать. В конце концов, вы подкинули мне нелегкую задачку.

Теперь пришла очередь Дюрока торжествовать.

— Неужели? — отозвался он с хорошо разыгранным удивлением. — Конечно, друг мой, необъяснимое исчезновение преступника в Брюсселе представляет собой проблему. Но это пустяк!

— В самом деле? — Г. М. выпрямился на стуле.

В наступившем молчании они слышали звук старого драндулета, поднимающегося по туннелю к дому. Морин, все еще вне себя от ярости, тщательно списала адрес из объявления.

— Безделица, — улыбнулся полковник. — В Париже он заставил исчезнуть средь бела дня лежащие на столе бриллианты.

Глава 5

Небо над Танжером в половине одиннадцатого вечера походило на синевато-черную арку, усеянную мелкими, но яркими звездочками, словно пронзающими купол небес насквозь.

Многими милями ниже дома Дюрока воды Средиземного моря тихо плескались о подножие квадратной башни из древних серых камней, кажущейся высокой только из-за своего местоположения. Башня стояла на самом тихом краю Казбы, возле апельсинового сада.

Заглянув за парапет, можно было увидеть Танжерскую гавань с ее огромным бетонным молом. Отражения палубных огней грузопассажирского парохода средних размеров дрожали на воде. На судне поменьше горели якорные огни. Ясным днем отсюда просматривается серый пик Гибралтара, покрытый белым облаком. Но вечернее звездное небо казалось загадочной темной бездной, обиталищем ветра, дующего с пролива.

Давным-давно с этого парапета уносились, свистя, стрелы, выпущенные из коротких мавританских луков. Теперь же на верхушке башни стояло около дюжины столиков со стульями и скамейками, куда подавали стаканы горячего и сильно подслащенного мятного чая.

Единственным источником света был фонарь в мавританском стиле, висевший под звездами чуть в стороне. Рядом с ним дремал на скамейке пожилой араб в белом бурнусе с островерхим капюшоном. Впереди, за круглым столиком, сидели Пола и Билл Бентли, глядя друг на друга поверх давно забытых стаканов.

— Билл, — осторожно начата Пола.

— Да, сокровище мое?

На Поле были белый пуловер и голубые слаксы. Она опиралась локтями на стол, пряча кисти рук под волнами шелковистых волос. Темно-голубые глаза внимательно изучали лицо мужа.

— Что тебя беспокоит, дорогой? — спросила Пола.

Билл сидел напротив в рубашке с расстегнутым воротом и старых серых фланелевых брюках. Каштановые волосы были коротко острижены по военному образцу. Хотя он не блистал красотой, что, по ряду причин, радовало Полу, его карие глаза, добродушная складка рта и клинообразный подбородок выглядели весьма привлекательно. В отличие от Альвареса у него были широкие плечи, но он едва ли был намного выше или тяжелее коменданта.

Пола думала о том, что за пять лет брака Билл ни разу ее не критиковал. Но объяснение можно было прочесть в его глазах — он обожал жену и не видел в ней никаких поводов для критики. Билл никогда не жаловался на еду и вообще едва замечал, что ест, никогда не спрашивал, сколько денег потратила Пола (хотя она не была расточительной), — у них был совместный банковский счет, которым она пользовалась по своему усмотрению.

Посторонний счел бы Билла обычным парнем из хорошей семьи, окончившим хорошую частную школу и хороший университет, надежным, но не слишком амбициозным. Но Пола, а также старый Джей и еще некоторые сотрудники британского консульства знали, что его ум быстр как молния. Билл мог тасовать факты, как фокусник — карты, с первого взгляда извлекать суть из каждого рапорта и, благодаря замечательной памяти, сразу назвать любой требуемый факт из любой области.

Тайной и, как он понимал, безнадежной мечтой Билла было прочитать все книги на интересующие его темы. Опять же в отличие от Альвареса ему не доставляли удовольствия грубые фарсы. Как и полковник Дюрок, он предпочитал остроумную сатиру Свифта, Уилкса[43] и Уистлера.[44] Такие отравленные дротики Билл мог метать и сам. Но так как они всегда были направлены на самого себя или на вещи (а не на людей — для этого он был слишком добродушен), которые не нравились никому, его считали всего лишь здравомыслящим молодым человеком.

После великолепно проведенного вечера вопрос Полы показался Биллу несправедливым. Позаимствовав машину у Марка Хэммонда, они пообедали в «Али-Бабе», потом поехали по извилистым дорогам на пустынный пляж, где плавали в теплом море и занимались на берегу любовью до полного изнеможения. Перед возвращением домой в отель «Минзех» они впали в романтическое настроение и решили выпить мятного чая на верху старой башни.

— Слушай, сокровище мое, — сказал Билл. — Почему ты думаешь, будто меня что-то беспокоит?

— Потому что я это знаю, — просто ответила Пола. — Я ведь всегда это замечаю, верно?

«Если не всегда, то почти всегда», — подумал Билл.

Пола подобрала стоящую на полу между ними сумку с ее купальной шапочкой и двумя полотенцами, поставив ее с другой стороны.

— Дорогой, придвинь свой стул к моему — вот так. Поцелуй меня.

Последовал длительный процесс, смущающий ум и эмоции. С моря дул прохладный бриз. Далеко в Казбе звучали сердитые голоса. Где-то залаяла собака. Но они ничего не слышали.

— О, Билл, нам так повезло!

— Ты имеешь в виду, повезло мне?

— Нет! В Лондоне я пошла бы по плохой дорожке…

— А я в Генштабе разведки тоже достиг немногого. Сидел в армейском грузовике, пока мы колесили по Италии. Слушай… э-э… давай вернемся в отель.

Но Пола даже во время буйства эмоций оставалась практичной.

— Дорогой, — прошептала она, прижавшись щекой к щеке Билла. — Что тебя беспокоит? Это как-то связано с деньгами?

Билл вздрогнул и едва не убрал руку с ее плеч.

Ему пока что не хотелось говорить ей правду, хотя на то не было никаких причин. Консульская зарплата (которая, как и дипломатическая, контролируется министерством иностранных дел) редко бывает большой, но Билл имел личный доход в несколько сотен фунтов. Он стал искать предлог, который звучал бы правдоподобно, и нашел его.

— Разве ты не заметила, Пола, что мне пришлось позаимствовать автомобиль у Марка Хэммонда?

— Я ничего не заметила, — отозвалась Пола. — Я едва помню, что мы ели в ресторане.

— Тогда должен с прискорбием сообщить тебе, что сегодня Лотарио отправился на заслуженный отдых. Он выдохся прямо у въезда в гараж полковника Дюрока.

— Билл!

Лотарио было прозвищем их маленького четырехместного автомобиля, который представлял собой кучу металлолома за годы до того, как Билл купил его.

— Я не хотел рассказывать тебе об этом, — продолжал Билл, искренне сожалея о старом драндулете, — чтобы не портить прекрасный вечер.

— Мм, — согласилась Пола, теснее прижавшись к нему. Внезапно она широко открыла глаза. — Но когда ты успел побывать в доме полковника Дюрока?

— Мне сказали, — ответил Билл, — что я добрался туда минут через двадцать после того, как ты уехала в «паккарде» полковника. Должно быть, мы проехали друг мимо друга на дороге.

— Но почему ты вообще туда поехал?

— Помнишь, ты звонила мне из аэропорта насчет нелепого приема, оказанного сэру Генри Мерривейлу? — улыбнулся Билл. — Ты думала, что его заманивают в дом Дюрока с целью уговорить помочь с делом Железного Сундука?

Пола кивнула. В голосе Билла послышалось возбуждение.

— Помимо желания увезти тебя прочь, как молодой Лохинвар,[45] мне хотелось взглянуть на старого маэстро. Он действительно был на террасе с полковником и мисс Холмс, которая довольно мила.

— Она очень славная, — сказала Пола, и Билл почувствовал, как ее тело напряглось в его объятиях. — Но если ты вздумаешь…

— Тсс! Она привлекательна, но не в моем вкусе. Я предпочитаю пышнотелых девиц, вроде тебя.

— Я не пышнотелая! — воскликнула Пола, не замечая усмешку мужа. — Как же я ненавижу это слово! Это значит толстая, а ты отлично знаешь, что я не такая!

— Прости, Пола. Но ты ведь не ревнуешь меня к каждой женщине, с которой я знакомлюсь?

— Конечно ревную! — Пола вскинула голову. — Когда я вижу их рядом с тобой… — Она сделала паузу, припоминая пытки, которым хотела подвергнуть воображаемых соперниц. Выцарапывание глаз было всего лишь прелюдией. — А разве ты не ревнуешь меня к другим мужчинам?

— Ну…

— Да или нет?

— Да, черт возьми! — рявкнул Билл. По-своему он был куда ревнивее жены. — Я никому не доверяю в этом городе. Конечно, я не имею в виду Хуана Альвареса — он мой лучший друг. Но Хэммонд…

— Билл, прошу тебя!..

Он допустил ошибку, задав вопрос о ревности и вызвав нервную бурю, которую ему пришлось теперь успокаивать.

— Ладно, Пола. — Билл прижался щекой к ее волосам. — Мы обсуждали это сотни раз. Давай вернемся к моему визиту к полковнику. Я должен был вызвать по телефону такси и ждать его почти два часа — водитель только что лег спать. Они просили, чтобы я остался…

— Кто просил? — быстро осведомилась Пола.

— Только старый Г. М. — Карие глаза Билла насмешливо блеснули. — В Танжере я пользуюсь забавной репутацией. Меня считают здравомыслящим — что неправда — и умеющим помалкивать — что правда. Полковник жаждал предположений. Я говорил мало, но, думаю, произвел на них впечатление.

— Билл, твое сердце стучит, как паровая машина! В чем дело?

— Сейчас услышишь. Когда я подъезжал к дому — они слышали, как Лотарио карабкается вверх по туннелю, — полковник рассказывал историю Железного Сундука. Насколько хорошо ты ее знаешь, Пола?

— Ну, то, что было в здешней прессе, и то, что я услышала сегодня.

Глаза Билла сияли, хотя они, казалось, ничего не видели. Пола чувствовала легкое беспокойство.

— Как часто бывает, — продолжал Билл, — я знаю эту историю, так сказать, «наизнанку». Во-первых, кое-кто здесь подбирает в агентствах газетные вырезки на эту тему. Ты с ней знакома — графиня Щербацкая.

— «Графиня», — фыркнула Пола, но воздержалась от комментариев.

— У всех в Танжере есть титулы, — напомнил ей Билл. — Некоторые из них даже подлинные. Как бы то ни было, ты не можешь ревновать к Илоне Щербацкой — ты ведь хорошо ее знаешь.

— С Илоной все в порядке, — хихикнула Пола. — Она слишком забавная, чтобы принимать ее всерьез. К тому же она…

— Это не важно! Во-вторых, ее теперешний бойфренд — инспектор Мендоса — работает в детективном бюро. Он все рассказывает Илоне, а она мне — о Железном Сундуке. Последний удар он нанес в…

— В Лиссабоне! — подхватила заинтересованная Пола.

— Точно, малышка. В Лиссабоне десять дней назад — 23 марта. Предыдущее ограбление произошло двумя неделями раньше в Париже. Конечно, лиссабонская полиция была настороже. Но Лиссабон — крупный авиацентр, не говоря уже о железной дороге. Дюжины самолетов постоянно прибывают и отправляются. После парижского ограбления лиссабонской полиции пришлось присматривать за таможней.

На их беду, никто не имел ни малейшего понятия, как выглядит Железный Сундук. Единственный их козырь заключатся в том, что он должен был подвергнуть свое снаряжение взломщика, включая электродрель, таможенному досмотру. Что касается настоящего железного сундука, с ним дело обстояло еще хуже.

Помни, что, хотя у лиссабонской полиции не было особых причин ожидать его прибытия иным способом, нежели прямой авиарейс из Парижа, он мог находиться где угодно. Более того, сколько людей — включая таможенных инспекторов — могли опознать снаряжение взломщика? Ты бы могла?

Пола покачала головой:

— Боюсь, что нет.

— Я бы тоже не мог. В книгах взломщики всегда используют предмет под названием «фомка», но я бы не отличил ее от лома или гаечного ключа. В любом случае все было спокойно до вечера 23 марта, когда Железный Сундук ограбил маленький частный банк на авенида де Либертад. Та же дрель, та же добыча в долларах и песетах. Лиссабон взорвался.

Теперь полиция столкнулась с наихудшим препятствием. Железный Сундук не мог долго прятаться в Лиссабоне — он никогда так не делал. Но таможенные власти не имеют права обыскивать багаж отбывающих пассажиров, если у них нет причины подозревать конкретное лицо или лица, а таких причин у них не было.

Полиция собрала всех таможенных инспекторов и бомбардировала их вопросами о пассажирах, прибывших за последние два-три дня. Но невозможно многого ожидать от людей, которые видят столько чемоданов и сундуков, что те им снятся. Однако и авиалинии подключились к работе, проверяя списки прибывших, которые еще не уехали. И сегодня утром, малышка, кое-что произошло.

Сделав паузу, Билл потянулся за стаканом остывшего мятного чая, сделал глоток и поставил его на стол. Поле не терпелось услышать продолжение — она боялась, что Билл может подвергнуть себя опасности.

— Да, дорогой? — поторопила она.

— В половине десятого таможенный инспектор прибежал в лиссабонскую полицию, сообщив, что вспомнил кое-что о вечернем самолете из Парижа 21 марта — за два дня до ограбления. Инспектор рассказал о пассажире — он не мог вспомнить его лицо и другие детали, — который нес чемодан с инструментами, главным образом мелкими. Пассажир объяснил, что он слесарь. Таможенный инспектор припоминал, что фамилия на багажных ярлычках начиналась на «Кол». Было и другое предположение, но я не стану отвлекать тебя им.

Полиция тут же позвонила в аэропорт. Им ответили, что Г.В. Колльер прибыл парижским самолетом 21-го числа и только что отбыл самолетом в Танжер, заказав билет в последнюю минуту, так как там оставались свободные места.

Португальская полиция, облегченно вздохнув, позвонила полковнику Дюроку, с радостью свалив на него хлопоты. Дюрок ожидал чего-то в таком роде после ограбления в Лиссабоне. Танжер казался вероятным местом следующего преступления. Железный Сундук прибыл сегодня утром в одном самолете с Г. М. и мисс Холмс.

— Но полковник ничего об этом не говорил, когда я была там!

— Зато он очень много говорил об этом, когда там был я, — отозвался Билл, теребя свои коротко остриженные волосы. — Интересно, сокровище мое, ты когда-нибудь сознавала, насколько хитер полковник?

— Чепуха! — возразила Пола, помня только галантное поведение и усмешки Дюрока.

— Разве? Подумай о нелепом приеме, оказанном Г. М. в аэропорту, который показался тебе забавным.

— Но он таким и был! Ты бы тоже так подумал, если бы находился там. Бедных пассажиров выстроили у самолета, не позволяя шевельнуться, пока…

Внезапно Пола выпрямилась, оборвав фразу и вопросительно глядя на Билла.

— Теперь поняла, крошка? — улыбнулся он. — Пассажиры стояли у самолета, покуда французские таможенники обыскивали их багаж в аэропорту. Более того, их продержали больше часа в очереди на паспортный контроль.

А тем временем таможенные инспекторы трудились на славу. Они сосредоточили внимание не только на багаже Г. В. Колльера. Багажные этикетки и чемоданы могли подменить. Поэтому они проверили весь багаж, производя указанные Дюроком измерения в поисках двойного дна и потайных отделений. Илонин бойфренд, инспектор Мендоса, который руководил действиями полиции, говорит, что таможня выглядела как секция одежды в универмаге «Селфридж», по которой пронесся ураган.

— Погоди, Билл! — остановила его Пола. — А как насчет самого Г.В. Колльера?

— Ну а что, по-твоему, мог сделать Мендоса? Взглянуть на паспорт, спросить у Колльера, где он остановится — в отеле «Рифф» у гавани, — и обыскать его самого. При нем ни чего не оказалось, кроме изрядного количества денег в различной валюте. Что объяснимо, ведь этот город — большой обменный пункт, где любая валюта годится. Ты была в доме Дюрока, когда он говорил, что ждет важного телефонного звонка из аэропорта или 7-го полицейского участка?

— Да, я это помню.

— Речь шла о результатах обыска в аэропорту. Звонок прозвучал, когда я находился там. — Билл глубоко вздохнул. — Пола, в багаже не оказалось ничего, даже отдаленно напоминающего снаряжение взломщика или железный сундук.

Последовало долгое молчание.

— Но, Билл, если Колльер — Железный Сундук, разве он не выдал себя? Теперь они знают, как он выглядит.

— Нет, не знают!

— Почему?

— Старый Г. М. и полковник Дюрок думают, что Колльер — не Железный Сундук, и я с ними согласен. Иначе стал бы он вести себя так глупо или въезжать и покидать Лиссабон под этим именем? Нет, малышка. Очевидно, у Железного Сундука есть только один сообщник — его гранильщик алмазов, который путешествует вместе с ним. И это Колльер.

— Да, понимаю…

— Но настоящий Железный Сундук, который все планирует и организует, спокойно прилетел в том же самолете. Никто к нему не присматривался. Колльера, конечно, отпустили — он может послужить приманкой для человека, которого они ищут. Но сам Железный Сундук незамеченным проскользнул в Танжер.

Пола поежилась. Повернувшись направо, она посмотрела на силуэт пальмы и гряду холмов, тянущихся от бухты.

— Билл, я боюсь. Не физически и не за себя, но… судя по тому, что я слышала и читала, этот человек просто исчез на узкой улице в Брюсселе. А в Париже он заставил исчезнуть бриллианты со стола на глазах у полиции. Теперь он исчез опять, вместе со снаряжением взломщика и железным сундуком! Это жутко! Это… неестественно!

— Да, неестественно, — согласился Билл. — Но какую это предоставляет возможность!

— Возможность?

Билл вскочил на ноги так резко, что на столе задребезжали стаканы. Холодный ветер с Гибралтарского пролива вздувал на его спине рубашку. Расправив широкие плечи, он устремил невидящий взгляд на свет, отражающийся в водах гавани. Пола, как всегда, чувствовала, что его мозг сортирует факты так же быстро, как человек за прилавком английской почты раскладывает письма по ящикам.

— Железный Сундук хитер, колоритен и обладает острым чувством юмора, — заговорил Билл, обращаясь к гавани. — Ты видела фотографии настоящего железного сундука? Или сундук, который Дюрок специально выписал из Амстердама, как только заподозрил, что следующий удар будет нанесен в Танжере? — Он не стал дожидаться ответа. — Резьба по краям изображает обезьян, показывающих язык. Кроме того, Железному Сундуку противостоит Г. М., который еще хитрее и колоритнее. Тем не менее… — Внезапно его тон изменился. — Пола!

— Я здесь, Билл, — отозвалась она тем мягким голосом, который использовала, когда он что-то бормотал в беспокойном сне.

— Ты можешь себе представить общую сумму вознаграждения от различных городов за поимку Железного Сундука?

— Нет, дорогой. Но…

— Это значительно больше семидесяти тысяч фунтов. — Билл помедлил. — Предположим, Пола, его поймаю я?

Теперь Пола испугалась всерьез. Конечно, эти кражи и загадочные исчезновения могли вызывать интерес и беспокойство, но по-настоящему ее заботил только муж. Если он собирается втянуться в эту историю, и их счастливой жизни будут грозить опасности, значит, его нужно спасать от них, как от ужасной болезни.

— Билл, — твердо сказала она, — сядь и обними меня.

Он повиновался, но Пола знала, что его мысли все еще блуждают далеко. Внезапно ее осенило вдохновение.

— Я знаю, дорогой, почему ты беспокоишься из-за денег. Это моя вина! — Пола любила брать вину на себя. — Мы были слишком расточительны — жили и питались в самом дорогом отеле Танжера, который ты не можешь себе позволить. Но сегодня я видела объявление в «Танжер газетт»…

Она не рассказала ему полностью об источнике своего вдохновения, лелея секрет.

— Если бы мы поселились в маленькой квартире, а я убирала и готовила, это бы все изменило. Ведь жизнь в Танжере самая дешевая в мире…

Билл, пробудившись от мечтаний, уставился на нее.

— Какая квартира? — спросил он. — Кто говорит о квартире?

— Не важно, дорогой. Но почему ты так хочешь заполучить эти деньги?

— Дело не только в деньгах. — Билл покачал головой и задумался. — Хотя они освободили бы меня от нудной работы в консульстве. И мы могли бы куда-нибудь уехать. Возможно, в Англию.

— Билл! Ты недоволен жизнью со мной здесь?

— Господи, конечно доволен! Без тебя я нигде не мог бы жить.

Это было все, что хотела знать Пола. Она вздохнула.

— Тогда что означает эта чепуха насчет денег?

— Я говорил тебе: дело не только в них, но и в… в престиже.

— В престиже?

— Да, неужели ты не понимаешь?

Они посмотрели друг на друга. Сразу стало очевидно, что мотивы каждого непонятны другому. Между ними разверзлась пропасть, особенно пугающая потому, что они были так близки. Но Билл поцеловал жену, и тепло его губ излечило последствия слов.

— Я дурак, Пола, — признался он. — Забудь, что я сказал, ладно? Я ведь просто болтал.

— Если ты действительно хочешь в этом участвовать, — прошептала Пола, почти веря самой себе, — то я не стану тебя останавливать. Честное слово!

— Я не собираюсь ни в чем участвовать.

— Как бы то ни было, — Пола пыталась говорить «как мужчина с мужчиной», что у нее никогда не получалось, — ты хотя бы обдумай все как следует.

— Тут нечего обдумывать.

— Билл, я очень замерзла; посмотри, ведь я только в джемпере и слаксах. Не могли бы мы… вернуться в отель?

— Конечно.

Сидя за рулем автомобиля «флайинг-стандард», Билл мог поехать домой по прямой дороге, но, по каким-то своим причинам, выбрал кружной путь. Пола рядом с ним откинулась на спинку сиденья, полузакрыв глаза, согреваемая мыслями об объявлении в «Танжер газетт».

Даже в самые темные ночи над Танжером висит сероватая пелена, словно небо покрывают лучи от скрытых где-то ламп. Когда автомобиль свернул на Грэнд-Сокко, было только без четверти двенадцать. Электрические фонари и свечи отбрасывали бело-розовый свет на грязные стены домов. Запахи Грэнд-Сокко нельзя было назвать аппетитными.

Ночь была тихой, хотя в поисках шума вам следовало только спуститься на Литл-Сокко, которая никогда не спит. На рыночной площади, вымощенной булыжником, еще оставалось несколько телег, запряженных лошадьми или ослами. Тени деревьев падали на перезрелые фрукты и увядшие цветы, которые не удавалось продать. Группа арабов в бурнусах с видом заговорщиков толпилась вокруг гадальщика, предсказывающего судьбу по костям. По рю Сан-Франциско, спускающейся с узкого холма, мчались два современных автомобиля, оглашая воздух гудками.

Пола не обратила внимания, что ее муж, повернув налево к рю дю Статю, ехал так медленно, что мотор «стандарда» почти заглох.

Позднее она об этом жалела.

Рю дю Статю — очень длинная улица с несколькими перекрестками. Отходя от Грэнд-Сокко, она сначала поднимается по склону с магазинами но обеим сторонам. После перекрестка с рю дю Сюд справа и крутым склоном, а также широкой каменной лестницей, спускающейся в полумрак рю Уоллер слева, подъем становится круче и круче вплоть до плас де Франс.

Но нас интересует только нижняя ее часть до перекрестка. Пола, сидя слева от водителя в английской машине, высунулась в открытое окошко.

— Билл! — воскликнула она. — Посмотри туда!

— Э? — рассеянно откликнулся ее муж. Подведя автомобиль ближе к правой обочине, он тоже выглянул.

— В правое окошко ты ничего не увидишь, поможешь послушать, — указала Пола.

На выступе крыши над магазином тканей с левой стороны рю дю Статю сидел, поджав ноги, толстый лысый итальянец с гитарой, изливая свою тоску с чисто неаполитанской страстью.

— «Che bela cosa, — распевал приятный тенор, — 'na jurna-ta'e sooo-le».[46]

— Разве это не прекрасно? — осведомилась Пола, снова откинувшись на сиденье. — Его поведение абсолютно естественно для каждого — даже полиция не спрашивает, что он там делает. Здесь не тихо, но так мирно, так спокойно, так…

И тогда это произошло.

Слова Полы перебил пронзительный звук охранной сигнализации. Он врезался в уши, как дрель в сейф, и, казалось, становился все громче. Гитара упала с крыши и разбилась о тротуар. С Грэнд-Сокко доносилось бормотание множества голосов.

Между автомобилем и перекрестком с рю дю Сюд было сравнительно мало дверей. При первых же звуков сигнала тревоги Билл Бентли рванул ручной тормоз, остановил машину и повернул ручку правой дверцы.

Посмотрев направо, Пола увидела фасад знакомого ювелирного магазина. С обеих сторон входной двери находились широкие витрины, но сейчас и они, и дверь были защищены складной стальной решеткой, к которой даже призрак не осмелился бы прикоснуться. Над магазином красовалась надпись большими позолоченными буквами: «Бернштейн и компания».

Часто видевшая все это Пола посмотрела вперед. С левой стороны здания начинался узкий переулок, куда выходила боковая дверь магазина.

Билл Бентли открыл дверцу и спрыгнул на тротуар.

— Нет, Билл!

— Я так и знал! — крикнул он. — Любой болван мог бы догадаться!

Бросив взгляд на запертую решетку фасада, Билл побежал по темному переулку к боковой двери. Сигнал тревоги продолжал звенеть в ночи.

Глава 6

Проскользнув по сиденью под рулем, Пола выпрыгнула из машины. Она оказалась лицом к переулку и слышала шаги Билла. Только потом Пола вспомнила, что крик застрял у нее в горле, так как слишком многое произошло сразу.

Над боковой дверью магазина загорелась большая, но тусклая лампа под круглым и плоским плафоном. В темноте Билл пробежал мимо двери лишних восемь-десять футов. Пола видела, как он круто повернулся, когда зажегся свет.

Потом начался кошмар.

Боковая дверь распахнулась, и оттуда вышел человек в надвинутой на глаза фетровой шляпе. Под левой подмышкой он держал знакомый сундук с резными обезьяньими головами, на которых виднелись отблески света. Сигнал тревоги прекратился, и тишина подействовала как удар в лицо.

Мужчина, поправив свою ношу, помчался к улице. Следом за ним из боковой двери выбежали полковник Дюрок и Г. М., путаясь друг у друга под ногами.

Как только дверь открылась, Билл рванулся вперед как спринтер, наклонив голову и закусив губу. Промчавшись мимо Г. М. и полковника, он настиг свою добычу и бросился на нее сзади, нырнув, как игрок в регби.

Только удача спасла Железного Сундука. Правая рука Билла ухватила бегущего за правое колено, но он допустил ту же ошибку, что и полицейский в Брюсселе. Его левая рука попыталась вцепиться в проклятый сундук, но пальцы скользнули по слишком гладкой поверхности.

Будь брюки грабителя покрепче, Билл смог бы удержать его за колено, но шесть дюймов какой-то тонкой материи с треском оторвались. Вор-призрак свирепо лягнул противника в левое плечо. Билл упал на бок и перевернулся на спину.

Даже теперь Железного Сундука могли бы поймать, будь Г. М. и Дюрок попроворнее. Грабитель пошатнулся и чуть не упал, но смог повернуться, и Пола увидела, как в его руке блеснул короткоствольный, но тяжелый револьвер, когда он почти в упор выстрелил в Билла.

Черный силуэт устремился к улице, оказавшись лицом к лицу с Полой.

Их разделяло около четырех футов. Возможно, света хватило бы, чтобы увидеть лицо грабителя. Но ее зрение было сосредоточено на резных обезьянках, а мысли — только на Билле. Рука в резиновой перчатке, держащая револьвер, взметнулась, револьвер дважды выстрелил Поле в голову.

Подняв свою ношу, преступник пробежал несколько футов по рю дю Статю, но свернул не направо, на рю дю Сюд, а налево, помчавшись не по ступенькам, а по крутой улице вниз к рю Уоллер.

Внезапно отовсюду послышались полицейские свистки.

Пола стояла неподвижно. В этом кошмаре она даже не успела испугаться, когда призрак выстрелил в нее. Две вспышки и два разрыва казались не более чем гротескными инцидентами, вполне естественными при сложившихся обстоятельствах. Но она видела, что Билл сразу же поднялся, выбежал на улицу, посмотрел налево и направо и, не видя добычи, поспешил к Поле.

В тот же момент полковник Дюрок, в полном обмундировании и с багровым лицом, появился из переулка, дико озираясь. Обернувшись, он крикнул по-французски кому-то невидимому:

— Инспектор Мендоса, где комендант?

— Не знаю, мой полковник! Его здесь не было!

— Наши люди должны были разместиться так, чтобы даже змея не могла проскользнуть! Где они?

— Мой полковник, приказы должен был отдать комендант, но он не появился. Я лежал на стене в конце переулка и не осмеливался отдавать распоряжения, пока не…

— Господи! — прошептал полковник, воздев руки к небу. Потом его голос зазвучал как сирена в тумане, четко произнося каждое слово: — Слушайте, все полицейские! Наш человек спустился на рю Уоллер! Все за ним!

Улица сразу ожила. Послышался топот бегущих ног, замелькали белые шлемы, пояса и дубинки. Некоторые из бегунов легко могли догнать преступника.

— Постройтесь в ряд в конце рю Уоллер! — продолжал кричать полковник. — Он не должен выбраться на рынок или вниз. Если вы удержите его на улице, он в ловушке!

Со стороны Грэнд-Сокко бежали арабы в бурнусах, халатах и обычной одежде, но в красных фесках. Не многие народы так возбуждает шум на улице.

— Десять тысяч песет тому, кто его поймает! — крикнул Дюрок сначала по-французски, потом по-арабски.

Толпа безумствовала.

— Я чиновник администрации! — пыхтел полковник, размахивая руками. — Вперед! — И он сам устремился в толпу по направлению к рю Уоллер.

Тем временем Билл подбежал к Поле. Два одинаковых вопроса и ответа прозвучали одновременно:

— С тобой все в порядке?

— Да!

Билл быстро проводил руками по лицу, волосам, плечам, рукам, груди, животу Полы, которая пыталась смеяться.

— Дорогой, ты уверен, что не ранен?

— Да, цел и невредим.

Строго говоря, это не было правдой. Черное пятно на левом плече рубашки скрывало пурпурный синяк. Сквозь дыру в правом рукаве кровоточила царапина. Такие же царапины находились на колене и запястьях. Но это были пустяки, даже если Пола так не считала.

— Билл, ты ранен! Нужно промыть царапины и смазать йодом… — Она умолкла, помня, как Билл ненавидит суету.

Из переулка вышел сэр Генри Мерривейл без шляпы и с поблескивающей лысиной. Вид у него был прескверный. Подойдя к Поле, он задал тот же вопрос:

— С вами все в порядке, куколка?

— Конечно, — улыбнулась Пола. В смысле реакции это было далеко не так, но она скорее бы умерла, чем признала это. Ее голос звучал так же спокойно, как в Лондоне во время войны, когда бомба угодила в соседний дом.

Услышав шаги Г. М., Пола и Билл сразу отскочили друг от друга. Посторонний, увидев эту британскою пару на улице или в ресторане, подумал бы, что они способны радоваться лишь скучному домашнему уюту, что им недоступны эмоциональные вспышки.

— А вы, сынок? — Поправив очки, Г. М. уставился на Билла.

Последний, хотя и не мог скрыть разочарования, ответил, что не пострадал.

— Очень интересно, — проворчал Г. М. — Пошли со мной, оба!

Суматоха на рю Уоллер достигла апогея. Полицейские, бог знает почему, упорно дули в свистки. Из конюшни доносились ржание и топот испуганных лошадей. Но Г. М. повел Полу и Билла в переулок.

Теперь они видели, что в стене напротив двери «Бернштейна и компании» находились маленькие лавчонки. Каждая состояла только из верхней и нижней складных дверей. Откинутые назад, эти двери превращались в прилавок с товарами, помещавшимися в маленьком пространстве позади продавца. Сейчас все двери были закрыты и заперты, превратившись в длинный ряд серых или коричневых вертикальных досок.

Вынув из кармана электрический фонарь, Г. М. осветил лучом нижние доски и землю под ними.

— Сынок, — обратился он к Биллу, — вы не возражаете снова испачкать вашу одежду?

— Нисколько. А зачем?

— Упадите в том же месте и покажите, где вы находились, когда Железный Сундук выстрелил в вас.

Билл стал разглядывать землю при свете фонаря Г. М. Мощенный булыжником переулок покрывал толстый слой грязи, и они быстро разглядели следы в тех местах, где Билла протащили волоком. На мостовой валялся клочок светло-коричневой ткани, оторвавшийся от штанины незнакомца.

Кивнув, Билл сначала улегся на правый бок в том месте, где Пола видела, как он упал, потом перекатился на спину, касаясь левым плечом грязных серых досок, как и раньше.

Г. М. осветил лучом фонаря доски над Биллом. Все увидели пулевое отверстие в серой древесине, слегка неровное с правой стороны, так как преступник стрелял назад и слегка наискосок.

— Нет, не вставайте! — приказал Г. М. — Я видел оружие. Это американский револьвер «кольт-бэнкер» специальной модели 38-го калибра, с очень коротким стволом, но с колоссальной убойной силой, тем более с короткого расстояния. Этот тип выстрелил в вас… ну, почти в упор. И тем не менее взгляните на отверстие — он промазал на два фута!

Билл поднялся с земли.

— А вы, куколка, — Г. М. повернулся к Поле, — уверены, что не чувствуете на лбу крупиц пороха? Нет, не ожогов. Но в вас стреляли с четырех футов. Обычно, когда пули проходят так близко от цели, на коже остаются крупицы несгоревшего пороха.

— Их нет, — уверенно заявила Пола.

— Значит, пули пролетели значительно выше вашей головы.

Впервые, оправившись от шока, Пола представила себе удар пули ей в лицо. У нее задрожали колени.

Билл обнял ее и, отчасти чтобы отвлечь внимание, начал ругать себя в весьма экспрессивных выражениях, свойственных Танжеру.

— Это моя вина, — добавил он. — Если бы я схватил его за оба колена, он бы грохнулся наземь. Но мне понадобилось хватать этот чертов сундук. Проклятое железо оказалось полированным — как будто покрытым пленкой, мои пальцы соскользнули, и я упал. Если бы мне хватило ума, то награ… — Билл оборвался на полуслове.

Потянув себя за нижнюю губу, Г. М. отвернулся, чтобы обследовать не вполне пристойный рисунок мелом на стене «Бернштейна и компании».

— Нет, сынок, это не ваша вина, — сказал он. — Это очередное проявление всеобщей извращенности. — Он отвернулся от стены. — Что тогда говорить обо мне? Мы с полковником стояли, выпучив глаза, неподвижные, как соломенные чучела, думая, что вы поймали его.

— Господи, если бы я его поймал!

Г. М. обвел лучом фонаря переулок, включая рисунок на желтой стене, потом выключил фонарь и положил его в карман. Теперь горела только тусклая лампа над боковой дверью.

— Сынок, — серьезно заговорил Г. М., — я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, как сегодня в доме полковника Дюрока.

— Да, сэр?

Глаза Билла снова сияли, и у Полы упало сердце, когда она поняла, что детективный жар опять вспыхнул ярким пламенем.

— Почти десять часов, — продолжал Г. М. с видом мученика, — полковник буквально вливал рапорты мне в глотку. Я знаю о Железном Сундуке больше, чем его собственная мать, за исключением того, кто он. Теперь подумайте! Из двенадцати колоритных ограблений — тринадцати, считая сегодняшнее, — бегство Железного Сундука видели не менее чем в девяти случаях. Каждый раз он стрелял — иногда неоднократно — в людей, которые оказывались недостаточно близко, чтобы схватить его.

— Ну?

— И каков же результат этой стрельбы? За исключением бедняги полицейского в Брюсселе и женщины в Мадриде, которая рассчитывала на награду, а получила пулю в бедро, Железный Сундук ни в кого не попал. Как вы это объясните, а?

Билл задумался, переминаясь с ноги на ногу и потирая грязной рукой подбородок.

— Думаете, это важно, сэр?

— Важно? Вспомните, он совершил только три чуда — исчез с брюссельской улицы, заставил исчезнуть бриллианты со стола в Париже, а здесь, в Танжере, похоже, исчез со снаряжением и добычей. Однако в других случаях его видели, и он стрелял без особого успеха.

— Если отбросить мысль, что он попросту никудышный стрелок, — заметил Билл, — можно предположить другое. Например, в меня он стрелял, почти потеряв равновесие, стоя вполоборота и держа тяжелый сундук. Примерно то же самое было в случае с Полой — он все еще пошатывался. Все сводится к тому, что он цепляется за этот чертов сундук. Почему? Это талисман, приносящий удачу?

Г. М. фыркнул.

— Все не так просто, сынок. Железный Сундук не похож на психа. У меня с самого начала сложилось о нем иное мнение. — Г. М. посмотрел на освещенную боковую дверь, за которой словно кто-то прятался. — Как бы то ни было, учитывая фокус-покус, который полиция разыграла здесь сегодня вечером…

Вокруг рта Билла появились иронические складки.

— Прошу прощения, сэр, но было достаточно очевидно, что следует делать вам и полиции, а также Железному Сундуку.

Лицо Г. М. слегка покраснело.

— Что значит «очевидно»? — осведомился он.

— Почти не вызывало сомнений, что Железный Сундук нанесет удар по «Бернштейну и компании», — сказал Билл. — Во-первых, он ограбил их филиал в Брюсселе и не мог придерживаться высокого мнения об их замках. Во-вторых, газеты уже несколько недель сообщали, что западноафриканский монарх, султан чего-то там, привозит в Танжер сотню алмазов, чтобы отдать их на огранку и шлифовку в фирму «Бернштейн и компания» для изготовления ожерелья в подарок его третьей и последней жене.

— Угу, — согласился Г. М. — Что-нибудь еще?

— Я решил, что Железный Сундук будет рассуждать следующим образом: «Они подумают, что я первые две ночи буду заниматься разведкой, как обычно, поэтому нанесу удар сегодня же». Вы же, со своей стороны, подумали: «Он может и не нанести удар этой ночью, но, если это двойной блеф, нам лучше сразу установить охрану ювелирного магазина». Доказательство, сэр? Я был здесь, когда начался фейерверк.

Г. М. склонил голову набок.

— Знаете, сынок, — задумчиво промолвил он, — я говорил полковнику этим вечером, что у вас в черепушке немало серого вещества, хотя это не так заметно… — Он кашлянул. — Награды меня не интересуют. Когда в Америке заводили разговор о гонорарах, я приходил в ярость, и никто не мог понять почему. Все же, если вы хотите принять в этом участие…

Пола бросила быстрый взгляд на Билла, который предпринимал героические усилия не смотреть на нее.

— Боюсь, что не могу, сэр. Понимаете, — солгал он с легкостью, необходимой на его службе, — в консульстве у меня много дополнительной работы. Нужно принимать решения, а так как я… э-э… имею некоторое влияние на консула…

— Вы хотите сказать, что ваша жена имеет влияние на вас, — прервал Г. М. — Некоторые жены — жуткие тираны. И вместо того чтобы пнуть их в зад…

— Я не тиран! — негодующе воскликнула Пола. — Спросите Билла. Он может делать что хочет и отлично это знает.

Несмотря на внешнее спокойствие, ее охватил ужас. Если она еще раз встретит это пугало без лица и с короткоствольным револьвером, то сойдет с ума. Билл тоже не должен встречаться с ним снова. И тем не менее ее любопытство было сильнее страха.

— Сэр Генри, — неуверенно спросила Пола, — что произошло здесь сегодня вечером? Почему вы и полковник были внутри ювелирного магазина вместе с Железным Сундуком? Где был Хуан Альварес? А эти сто алмазов… сколько украл Железный Сундук?

Физиономия Г. М. приобрела почти безмятежное выражение.

— Ни одного алмаза, — ответил он. — Ни одной драгоценности, ни одной песеты и вообще ничего.

— Вау! — Билл весело хлопнул себя по пострадавшему колену и поморщился.

— Понимаете, — объяснил Г. М., — в начале вечера Дюрок позвонил «молодому» месье Бернштейну, которому около пятидесяти лет и который является последним представителем старинного семейства, ведущего ювелирный бизнес в Париже с XVIII века. Он отличный парень и здорово нам помог — приехал сюда с нами, отдал полковнику все ключи и отослал ночного сторожа. Бернштейн хотел остаться, но полковник выставил его с собственной территории… Господи, совсем забыл! Он наверняка сидит сейчас у телефона.

Г. М. повернулся к боковой двери.

— Monsieur l'Inspecteur Mendoza![47] — окликнул он басом, приобретающим странный пронзительный тембр при разговоре на иностранном языке.

Под лампой появился высокий, костлявый, довольно красивый мужчина с узкой полоской черных усов. Под фетровой шляпой виднелись густые темные волосы с сединой на висках. Он был в штатском и нервно покуривал сигарету.

— Oui, Seer Henri?[48]

Поскольку инспектор Мендоса пользовался репутацией последнего трофея Илоны Щербацкой — пухлой, добродушной Илоны, которая устраивала вечеринки с курением «кайфа»[49] и была щедрой во всех отношениях, — Пола разглядывала его с интересом. Она никогда не ревновала к Илоне, так как Билл тайно, но свирепо ненавидел всех русских — даже «белых», вроде Илоны, что было особенно несправедливо.

Г. М. попытался придать лоск своему французскому жаргону водителя такси.

— Будьте так любезны позвонить месье Бернштейну и сказать, что ему больше незачем сидеть на еже.

— Прошу прощения, сэр Генри?

— Тьфу! Это сленговое выражение. Будьте любезны информировать месье Бернштейна, что ограбление не удалось, и ни одна драгоценность не пропала.

— Очень хорошо, сэр Генри. — Мендоса исчез в дверном проеме.

— Но что произошло? — допытывалась Пола.

— А вы не догадываетесь, куколка? Почти три часа — с тех пор как стемнело в девять — Дюрок и я прятались в личном кабинете Бернштейна. В него ведет боковая дверь, и он отделен от передней части магазина. Сейф находится у стены напротив двери, а слева стоит большой шкаф, где прятались мы с Дюроком. В магазине было совсем темно, а дверца шкафа была приоткрыта только на полдюйма. Что-то разглядеть снаружи мог только я, так как Дюрок был не в состоянии меня подвинуть. Его выражения не поддавались описанию! О, куколка моя, если бы ваши нежные ушки осквернили эти ужасные, безбожные…

Пола захихикала. Г. М., сердито посмотрев на нее поверх очков, спустился с пьедестала добродетели.

— Ладно! — проворчал он. — Железный Сундук явился без четверти двенадцать и обнаружил, что открыть боковую дверь не труднее, чем щелкать орехи. Но в отличие от нас он не знал о маленьком трюке, который использовал там Бернштейн несколько лет назад.

— Каком трюке? — спросил Билл.

— Понимаете, сигнализация не прикреплена ни к двери, ни к окнам, — ухмыльнулся старый нечестивец. — Она включается нажатием кнопки, скрытой в полу перед сейфом — как раз под замком. Даже при дневном свете ее трудно заметить. Железный Сундук осветил кабинет фонарем, потом поставил настоящий сундук, где находились орудия взлома, завернутые в бархат. Он не стал их открывать — только посмотрел на них и положил назад — подошел с фонарем к сейфу и… Никогда не знал, что охранная сигнализация может быть такой громкой!

На пару секунд мы с полковником окаменели. Потом этот маленький прохвост стал толкать и ругать меня, стараясь выбраться из шкафа первым, хотя это было мое право. В результате мы оба застряли в дверях. Железный Сундук подобрал свою ношу, спрятал фонарь в карман, достал короткоствольный кольт и выбежал в переулок. Остальное вы знаете — кроме того, что с полицейской сетью снаружи что-то не заладилось.

Разочарованно покачав головой, Г. М. вышел из переулка на рю дю Статю. Пола и Билл последовали за ним. Внизу на рю Уоллер было почти тихо, если не считать звуков шагов, а иногда стука лошадиных копыт. Опустив уголки рта, Г. М. смотрел на стальные решетки фасада «Бернштейна и компании». Его взгляд переместился на соседний магазин в направлении Грэнд-Сокко. Поперек грязной витрины тянулась надпись эмалированными буквами «Луиза Бономи», а под ней, по-испански и по-французски, «Маски и костюмы».

— Рю Уоллер действительно становится ловушкой, сэр Генри, — сказала Пола, — если поставить кордон в дальнем конце. Думаете, они его поймают?

— Нет, куколка, — ответил Г. М., потянув себя за нижнюю губу. — Понимаете, они не знают, что ищут.

— Вы имеете в виду, кого ищут?

— Нет-нет! — Г. М. сделал суетливый жест. — Именно что.

Пола и Билл обменялись озадаченными взглядами.

— Приведу пример того, что я имею в виду, — продолжал Г. М. — Мы никогда не получали даже приблизительного описания Железного Сундука. Сегодня вечером вы оба видели его вблизи. Опишите его!

Последовало молчание.

Потом Билл почесал то, что осталось от его густых каштановых волос после стрижки в армейском стиле.

— Хоть убейте, не могу вспомнить! — пожаловался он. — Я схватил его за колено — тут описывать нечего. Когда он выстрелил в меня, я лежал на спине, смотрел не в ту сторону и видел только вспышку. Нет, я не могу его описать.

— И я не могу, — подхватила Пола. — Он выглядел как… темный силуэт. А я смотрела на этот жуткий сундук с обезьянами. По-моему, на нем была шляпа.

— Я не требую от вас измерений по системе Бертильона,[50] — терпеливо сказал Г. М. — Только общие детали. Он был высоким или низкорослым? Толстым или худым? Что-нибудь о его лице?

— Не знаю, — после паузы ответили супруги Бентли.

— То-то и оно, — устало произнес Г. М. — То же самое говорят и другие. Но почему они не знают? Разгадайте это, и вы получите половину ответа. Даже если мы действительно видели сегодня вечером Железного Сундука. — Сделав это загадочное замечание, Г. М. энергично взмахнул кулаком. — Нет! Я не один из этих самодовольных тупиц, которые знают правду, но ничего не говорят полиции, пока убийца не прикончит всех потенциальных жертв. Думаю, я знаю половину ответа и завтра сообщу ее полковнику. Или даже этой ночью, если он не обезумел до такой степени, что у него из-под воротничка вырывается пламя. Понимаете…

Он оборвал фразу, так как предмет разговора появился перед ними. Если пламя вырывалось из-под воротничка полковника Дюрока, то в переносном смысле. Его короткая полная фигура в униформе цвета хаки сохраняла достоинство. Он церемонно поцеловал руку Поле и обменялся рукопожатием с Биллом.

— Ну, — заговорил по-английски Дюрок, — мы снова упустили нашего человека. Каждая дверь, каждый ставень на рю Уоллер были заперты изнутри. Четверо наших лучших бегунов — арабских полицейских — нагнали Железного Сундука, пробежали мимо него и встали в ряд под фонарем в конце улицы. Но нет! Он опять проделал трюк с исчезновением! И кто за это в ответе?

— Не смотрите на меня! — рявкнул Г. М. и обратился к остальным за сочувствием. — Я чуть не погиб, будучи настолько тупым, чтобы согласиться ехать в машине полковника… Кстати, вы обещали, что я могу получить все, что хочу. Теперь я знаю, каково ездить по этому городу. Я получу то, что хочу?

Полковник махнул рукой.

— Это прибудет завтра утром специальным самолетом из Лиссабона, — сообщил он. — Но, друг мой… Нет-нет, я не имел в виду вас. — Дюрок повысил голос: — Мендоса!

Из боковой двери вышел высокий инспектор Мендоса, с костлявым лицом и полоской усов, поспешил по переулку к улице. Выбросив очередную сигарету, он застыл по стойке «смирно».

Полковник Дюрок перешел на французский, как будто у него в горле был переключатель скоростей.

— Инспектор Мендоса, — негромко замурлыкал он, — вы были следующим по званию после коменданта Альвареса в группе снаружи ювелирного магазина. Я находился в этом чертовом кабинете с девяти вечера. Наши люди толпились в дверях и прятались где попало, не получая приказов. Так как комендант не появился и до сих пор не удостоил нас своим присутствием, почему вы не отдали распоряжения?

— Я же говорил вам, mon полковник, что не осмеливался! Комендант — сторонник строжайшей дисциплины…

Мурлыканье Дюрока стало чуть громче.

— Но рядом с вами была дюжина телефонов, Мендоса. Вам не пришло в голову позвонить в управление и отправить людей на его поиски?

— Я делал это, мой полковник! Минимум десять раз!

— Вот как? Очень хорошо… А потом? Я могу понять ваше нежелание говорить плохо о коллеге. Но вами командую я! — внезапно рявкнул полковник, выпятив живот. — Говорите!

Мендоса затараторил так быстро, что Поле и Биллу пришлось напрячь слух.

— Кажется, мой полковник, комендант договорился с молодой леди, мисс Морин Холмс, встретиться в ресторане «Каравель» в половине восьмого.

— В ресторане «Каравель»? Однако человек может обедать в половине восьмого и выйти на дежурство в девять!

— Да, мой полковник. Но, по словам официантов и босса, комендант прибыл слишком рано. В половине восьмого он еще был спокоен. Когда дама не прибыла в восемь, его пальцы начали барабанить по столу, а ноги постукивать по полу. В половине девятого комендант заказал бренди и, согласно рассказу официантов… Как же этот человек умеет пить!

— Продолжайте!

— Оказалось, дама почему-то решила, что комендант назначил ей свидание в ресторане «Чиро» на рю Рафаэль.

— Ресторан «Чиро»! — пробормотал полковник. — Да, это правда. Я слышал, как она это говорила.

— Когда комендант не появился в половине восьмого, дама бросила тарелки на пол и разразилась слезами. Анри и весь персонал пытались ее утешить. Но она вскочила в такси и вернулась к вам домой, мой полковник, на Олд-Маунтин.

— А комендант?

— Ну, его нашли в собственной квартире мертвецки пьяным.

Последовало гнетущее молчание.

— Хуан Альварес действительно влюбился в американскую девушку, о которой ты мне рассказывала? — шепнул Билл Бентли на ухо жене.

— Я в этом уверена, Билл!

— Прекрасно! Старине Хуану пойдет на пользу разок надраться.

К несчастью, Дюрок услышал это и круто повернулся.

— Значит, это прекрасно, мистер Бентли? — саркастически осведомился он. — Прекрасно, что благодаря халатности коменданта Альвареса и слабости инспектора Мендосы мы упустили нашу лучшую… нашу единственную возможность поймать Железного Сундука? Этот город набит деньгами. Состояния тут делаются за ночь. Повсюду банки и ювелирные магазины! Но мы понятия не имеем, куда Железный Сундук нанесет следующий удар и даже где он сейчас. По-вашему, это прекрасно?

— Погодите! — послышался голос сэра Генри Мерривейла, который сидел на поребрике, стиснув руками голову. — Чем больше я об этом думаю, тем меньше я вижу у вас оснований жаловаться.

— В самом деле, друг мой?

— Да. Вы не упустили вашу великую и единственную возможность. У вас ее даже не было. Разве Сундук заполучил хоть один из сотни алмазов султана? Нет. Вы предотвратили ограбление, не так ли?

Полковник Дюрок облегченно вздохнул:

— В том, что вы говорите, кое-что есть. Но говоря о нашей величайшей возможности…

— Вы не понимаете логики Железного Сундука, сынок. Он на три четверти состоит из тщеславия. А вы это тщеславие серьезно травмировали. Вы говорите чепуху, будто не знаете, куда он нанесет следующий удар. Я не знаю когда, кроме того, что это произойдет скоро. Но на вопрос «куда?» я могу ответить точно.

— Ну и куда же?

— Вот куда! — ответил Г. М., указывая пальцем на запертые стальные решетки «Бернштейна и компании». — Он снова попытается украсть эти алмазы, полковник, даже если вы поставите рядом с сейфом пятьдесят копов. Более того, я готов держать пари, что ему это удастся. Но будь я проклят, если знаю, как он собирается это проделать.

— Вероятно, вы правы, — пробормотал полковник. — Но в данный момент, — добавил он зловещим тоном, — я думаю о том, что скажу утром коменданту Альваресу!

Глава 7

На следующее утро, в половине восьмого, в большой комфортабельной спальне отеля «Минзех» Пола Бентли отодвинулась от храпящего мужа и тихо соскользнула с кровати.

Было очень холодно. Поежившись, Пола надела пижаму, халат и шлепанцы, на цыпочках прошла в ванную, закрыла дверь и включила свет. Приняв теплую ванну, она привела в порядок волосы и лицо — последнему требовалось только немного пудры. Рядом находилась одежда, которую она тайком перенесла в ванную комнату, прежде чем лечь спать.

Быстро одеваясь, Пола посматривала на вчерашнюю «Танжер газетт», лежащую на краю ванны, и отмеченное ею объявление.

Она была счастлива. Идея, пришедшая ей в голову вчера вечером в кафе на верхушке башни, утром казалась еще лучше. Пола намеревалась решить все денежные затруднения, раздобыв маленькую, но современную квартиру и самой занимаясь хозяйством и готовкой.

Она боялась лишь одного — что кто-то ее опередит. Найти маленькую современную квартиру в респектабельном районе в Танжере почти так же трудно, как и в других местах. Поэтому Пола решила добраться туда первой и стать лагерем у порога.

«Я получу эту квартиру, — твердила она себе. — Должна получить!»

Полностью одевшись в темно-голубое — почти под цвет ее глаз, — Пола, прежде чем открыть дверь ванной, выключила свет. Будильник должен был зазвонить только в восемь, и до этого времени ничто не могло разбудить Билла.

Задержавшись только для того, чтобы взять сумочку и легкое пальто, Пола выскользнула из комнаты и осторожно закрыла дверь, не щелкая замком. Спустившись на первый этаж отеля по покрытой плотным ковром лестнице, она вышла на верхний участок рю дю Статю и почти сразу же остановила такси.

Небо все еще было беловато-серым, с розовой полосой на востоке. Держа газету под мышкой, как талисман, Пола откинулась на спинку сиденья.

Спустя двадцать секунд после того, как автомобиль тронулся с места, другое такси отъехало от обочины и последовало за первым.

Хотя Пола не читала газету в автомобиле, многие фразы объявления запечатлелись в ее памяти. Квартира, правда, состояла только из одной большой спальни-гостиной, но днем кровать легко можно было замаскировать под кушетку. Там имелась «китченетт»[51] — Полу познакомили с этим термином американские друзья и фильмы, — которую нетрудно спрятать за ширму. Ванная включала все современные удобства. «Отлично подходит для временных жильцов»… Хотя номер телефона отсутствовал, цена казалась абсурдно низкой.

Но лучше всего был адрес: Маршан, 40-бис.

— Рядом с доктором Макфейлом, — шепнула Пола себе под нос. — Лучше быть не может.

Двадцать с лишним лет назад, когда Танжер являл собой всего лишь кучку грязных домишек, сгруппировавшихся вокруг квадратных башен Казбы, никто не ожидал, что, благодаря своему положению в Северной Африке, он быстро превратится в город со ста тридцатью тысячами жителей и с таким количеством денег, наживаемым законными и сомнительными путями, что некоторые станут зарабатывать на жизнь, играя на взлете и падении курсов разных валют.

Город разросся вверх и вширь за счет больших зданий, изящных вилл и жилых домов в испанском стиле, с желтыми оштукатуренными стенами и зелеными шторами. Маршан была обширной, вполне респектабельной площадью, в одном из углов которой стояла лечебница доктора Макфейла — не менее современная, чем любая лондонская.

Покуда такси мчалось вверх по рю дю Статю, через широкую и безмолвную плас де Франс и снова вверх по рю дю Фес,[52] Пола была погружена в раздумье. Она усмехалась про себя, вспоминая последний горячий спор сэра Генри Мерривейла и полковника Дюрока, произошедший накануне ночью, прежде чем все отправились по домам.

— Пошли — мы не должны стоять посреди улицы, — сказал Дюрок, аккуратно подняв обрывок штанины под иронические замечания Г. М. — Нам нужно выпить прощальный кубок. Согласны? — И он повел Г. М., Билла и Полу в бар «Парад».

Хотя Пола часто бывала в этом баре, она всегда опасалась, что они с Биллом застанут там Марка Хэммонда. Долговязый и худощавый, почти абсолютно лысый, несмотря на свои тридцать пять лет, Марк Хэммонд писал научно-популярные книги, которые давали ему стабильный, хотя и не слишком большой доход. Местом жительства он избрал Танжер, но часто путешествовал по Европе.

Хотя Хэммонд не вел себя оскорбительно даже в пьяном виде, он иногда бывал до неприличия откровенным. Полу, как и Билла, смущали замечания вроде следующего: «Полагаю, мистер Бентли, вы знаете, что я влюблен в вашу жену?» Или: «Пожалуйста, не думайте, что я делаю авансы. Я ненавижу драки — слава богу, от природы я слабак. А вы, я слышал, неплохо боксируете в среднем весе — хотя, вероятно, не так хорошо, как Альварес le terrible,[53] — и я не хочу, чтобы мне проломили голову из-за неразделенной любви». После этого Хэммонд дружески смеялся.

Войдя в бар «Парад» прошлой ночью с Биллом, Г. М. и Дюроком, Пола испытала облегчение, не обнаружив там Хэммонда. «Парад» — маленький, скромно освещенный бар с черно-красной мебелью. Над стойкой висит балдахин, под которым в ту ночь собралась нетрезвая, но не шумная компания. Так как владелец «Парада» — широкоплечий дружелюбный техасец, посетители большей частью были американцы или британцы.

Вдоль стен стоят скамейки и столики, за которыми можно отлично поесть и выпить. Г. М. и полковник заняли столик в дальнем углу, сев рядом. Билл поместился возле полковника, а Пола — возле Г. М., как прислужники.

— Alors,[54] — заговорил Дюрок, постучав пальцами по столу, — вы верите, что наш преступник снова попытается взломать сейф месье Бернштейна?

— Угу. И готов держать пари, — усмехнулся Г. М., — что на этот раз мы его поймаем, если распоряжения буду отдавать я.

Как ни странно, оба говорили тихо, подчеркивая слова только гримасами, хотя полковник в целом сохранял свойственную ему учтивость.

— Значит, я ошибаюсь в своей стратегии? — осведомился он.

— Нет-нет! Но это очень странное дело, полковник. Вам не следовало использовать все полицейские силы. Нужно расставить меньше людей, но в более правильных местах.

— А вы не видите в этом никаких трудностей? — вежливо спросил Дюрок.

— Трудностей?

— Молодой месье Исаак Бернштейн едва ли рад сегодняшним событиям. Что, если он просто переведет алмазы султана в более безопасное место?

Но Г. М. покачал головой:

— Он этого не сделает, полковник, если я снова поговорю с ним. Во-первых, Бернштейн настоящий спортсмен. Во-вторых, он, кажется, питает чувство восхищения к старику, поскольку несколько тупиц в Париже собрались и выдали мне нечто, именуемое Большим крестом Почетного легиона, — гореть мне в аду, если я знаю почему.

— Господи! — благоговейно прошептал полковник Дюрок.

— Понимаете, Бернштейн — француз, и на него это произвело впечатление. Хотя, — озадаченно добавил Г. М., — все, что я сделал, — это помешал отравить одну из их важных шишек. И наконец, как практичный довод для практичного человека: вы можете придумать лучшее место для этих алмазов, чем собственный сейф Бернштейна? Я имею в виду, когда он знает, что вы постоянно охраняете их и сегодня ночью сорвали попытку ограбления?

Дюрок задумался. Его короткие седые волосы встали торчком, как пена над кружкой пива.

— Вероятно, — не без гордости согласился он. — Но если до Железного Сундука дойдет слух, что драгоценностей в сейфе Бернштейна нет…

— Вы имеете в виду, он не станет атаковать снова?

— Вот именно. Будьте уверены — он приставит к магазину наблюдателей-арабов, хорошо им заплатив.

— Тогда все еще проще. Бернштейн закроет магазин на день-два, и никто не будет к нему подходить. А все ваши газеты радостно сообщат, что Железный Сундук впервые потерпел поражение, что он не может одурачить здешнюю полицию, что бриллианты все еще в сейфе и ему до них не добраться.

Г. М. сделал паузу с мимической гримасой, которая заинтересовала бы профессионального актера.

— Строго говоря, это может быть не совсем правдой, — добавил он. — Потому что, кажется, — повторяю: кажется! — его дважды чуть не схватили: один раз в Амстердаме, другой в Париже. Но это не важно! Если ваши газеты вскроют тщеславие Железного Сундука и польют его серной кислотой, он придет в достаточную ярость, чтобы атаковать даже следующей ночью.

Полковник Дюрок довольно замурлыкал и провел ладонью по столу.

— Кстати, о наблюдателях и сообщниках, — продолжал Г. М. — Давайте подумаем о парне, именуемом «Г.В. Колльер». Мы уверены, что он гранильщик алмазов и единственный сообщник Железного Сундука. Лично мы не видели его, зато видели многие другие, включая Мендосу. Вы распорядились оставить его на свободе, как приманку. Что с ним происходит? Вы присматриваете за ним?

— Ха-ха-ха! Этот тип! — Несмотря на продемонстрированное добродушие, Дюроку не понравилось упоминание о Г.В. Колльере, и его губы плотно сжались. — Вам незачем беспокоиться, друг мой. Тут мы не просчитаемся. Он сидит в отеле «Рифф»; его телефон просматривается…

— Вы имеете в виду — прослушивается?

— Я так и сказал — прослушивается. Ни одно его движение не остается незамеченным. Когда он выходит из отеля, за ним всегда следует зад.

— Вы хотите сказать «хвост», сынок?

— Ба! — воскликнул полковник, с подозрением глядя на Г. М. — Никогда еще мой английский не называли несовершенным! Но это не имеет значения. — Он прикрыл руками золотые пуговицы. — Скажите, каков ваш великий план поимки Железного Сундука?

Г. М. нахмурился.

— Мне нужны большая карта, — сказал он, — и один помощник. Этот человек не должен быть смуглым, как ваши полицейские и детективы. Не спрашивайте почему! Он должен быть очень смелым и первоклассно стрелять из револьвера и пистолета.

Теперь вести себя как фокусник получил право полковник.

— Смотрите! — просиял он, указывая направо. — Вот ваш кандидат собственной персоной! Мистер Уильям Бентли — лучший стрелок в Танжере.

Пола выпрямилась. Даже она этого не знала, так как Билл никогда ни о чем подобном не упоминал.

Билл слегка покраснел и покосился на Полу.

— Я не так плохо обращаюсь с револьвером, — пробормотал он, — но насчет пистолета — увольте. Иногда в них что-то заедает, иногда взрывается.

— Нет! — инстинктивно вскрикнула Пола. — Нет, нет, нет! — Внезапно ее воспоминания о тускло освещенном баре «Парад» с его голосами и звоном стаканов среди черно-красной мебели исчезли, как сон. — Нет, нет, нет! — произнесла Пола вслух и пробудилась от грез.

Она сидела, съежившись от холода, в такси, которое мчало ее по улицам к месту назначения — Маршан, 40-бис. Окошки автомобиля запотели. Монументальные усы водителя медленно повернулись.

— С вами все в порядке, сеньора? — спросил он по-испански.

— Да, благодарю вас. Пожалуйста, езжайте дальше.

Протерев окошко, Пола обнаружила, что находится уже близко от нужного адреса. На белесом небе увеличивались в размере пурпурные полосы.

Билл в опасности! Она должна получить эту квартиру!

Первая мысль Полы, как обычно, была правильной. Вторая, не столь очевидная, была подсказана смутным ощущением, что они оба будут в большей безопасности, переехав из центра Танжера в верхний район, вроде этого, не говоря уже об экономии денег. Конечно, Биллу это не понравится. Но Пола знала, что сможет его убедить. Она никогда не изводила мужа и не настаивала на своем — у нее имелся более надежный способ убеждения, мысль о котором вызывала мечтательную улыбку. Но если даже это не действовало, приходилось использовать слезы. Билл ругался и бушевал, но против слез был бессилен.

Такси выехало на площадь и свернуло направо. Пола увидела внушительное здание лечебницы доктора Макфейла. Водитель подъехал к нему, предполагая, что пассажирка направляется туда, и затормозил у каменных ворот.

— Доктор? — спросил он.

— Не совсем, — ответила Пола, бросив взгляд на часы на щитке. — Но я могу выйти здесь.

Она расплатилась, дав щедрые чаевые. Из автомобиля хлынул поток испанских благодарностей, после чего он дал задний ход, едва не врезавшись в высокое дерево, развернулся и скрылся из вида.

Несколько секунд Пола смотрела на лечебницу. За кружевными занавесками горел свет, но это создавало скорее чувство одиночества, чем уюта. Казалось, все, кроме нее, мирно спят. Она слышала звук собственных сандалий, когда зашагала по утрамбованному песку, усеянному крошечными камешками.

Соседний дом отделяла только окаймленная цветами дорожка, ведущая к задней стене лечебницы. Здание так плотно скрывали тропические растения, возвышавшиеся над каменной оградой, что Пола могла видеть только крышу, пока не подошла к стальным воротам.

Да, это, несомненно, был многоквартирный дом.

Ворота заскрипели, когда Пола открыла их. Здание было очень длинным, хотя имело только два этажа, и стояло недалеко от дороги. Какой-то современный архитектор попробовал себя в старом испанском стиле. Стены покрывала желтая штукатурка, а на крыше поблескивали зеленые изогнутые плитки черепицы. Вдоль фасада, между двумя этажами, тянулся узкий балкон с узорчатыми стальными перилами и арками наверху и внизу. Все окна были наглухо закрыты зелеными деревянными ставнями.

Все, кроме…

Когда Пола шла по мощеной дорожке, то краем глаза заметила какое-то движение. Она посмотрела на ряд окон наверху. С левой стороны, на солидном расстоянии от угла, находилось окно значительно меньше остальных. Такое же окно было в соответствующем месте на нижнем этаже. На фасаде имелось еще несколько маленьких окон. Пола предположила, что это окна ванных.

Однако только верхнее левое окно имело не зеленые, а красные ставни. Когда Пола посмотрела наверх, мужчина на балконе подкрадывался к этому окну. Внезапно он отпрянул назад, пригнулся и исчез за краем балкона.

В тот же момент (хотя Пола об этом не догадывалась) такси, которое следовало за ней, остановилось напротив дома 40-бис.

Пола не слишком встревожилась. Фигура на балконе, виденная сквозь туманную дымку и за стальными завитушками, могла быть иллюзией. Но красные ставни почему-то ей не понравились, и ее сердце тревожно заколотилось.

В доме было два парадных входа. Поколебавшись, Пола выбрала левый. Она слышала, как кто-то насвистывает внутри.

Ее приветствовали чересчур сердечно. Маленький коренастый грек, подметавший вестибюль, буквально источал радушие. Он назвал свое имя, имя жены, количество детей и начал сообщать свою биографию, когда Пола, взмахнув газетой, спросила о квартире 3Б. Грек указал направление.

— Que vous etes belle![55] — прошептал он, коснувшись ее руки.

Пола, давно привыкшая к подобным знакам внимания, улыбнулась и пошла дальше.

Поднявшись по широкой каменной лестнице у левой стены, она свернула в первый коридор налево. Хотя дом был современным, он уже начал ветшать, благодаря жаркому климату. Стены с гипсовой лепниной, раскрашенные под мрамор каменные плиты и плотный ковер успели потускнеть.

Пройдя мимо зеленых дверей квартир 1Б и 2Б, Пола остановилась у двери квартиры 3Б — последней слева, — которая была ее целью.

Какое-то время она стояла неподвижно перед зеленой дверью с поржавевшими никелированными цифрой и буквой и кнопкой звонка сбоку. Два стеклянных плафона на крыше освещали коридор.

Впервые Пола осознала нелепость своего положения. Когда она посмотрела на часы в такси, они показывали десять минут девятого. С тех пор прошло самое большее десять минут. Разбудить жильца в такое время…

Если жилец — женщина, Пола легко нашла бы объяснение, а если мужчина — можно было ожидать как недовольства, так и очередных приставаний. Наилучшим вариантом явилась бы пара, но на это не было никаких намеков.

Тем не менее, ей придется это сделать! Сидеть целый час было негде — разве только на полу спиной к стене. Набрав воздух в легкие и сунув газету под мышку, Пола нажала кнопку звонка.

Ничего не произошло — по крайней мере, она не услышала, чтобы звонок прозвучал внутри. В полутемном коридоре царила мертвая тишина. Несомненно, звонок вышел из строя. Пола постучала в дверь, но так тихо, что ее, вероятно, не могли услышать. Ее рука машинально повернула никелированную ручку, и дверь начала открываться. Побуждаемая инстинктом или любопытством, Пола бесшумно подталкивала панель, пока не смогла увидеть значительную часть комнаты. И тогда снова начался кошмар.

Ее тело окаменело, судорожно открытый рот застыл в беззвучном крике.

Перед ней была большая квадратная комната, описанная в объявлении. Кремовая штукатурка на стенах была еще более тусклой, чем в коридоре. Складные двери в стене слева, очевидно, прикрывали «китченетт». Открытая дверь в той же стене вела в узкую ванную с закрытыми ставнями, окрашенными в красный цвет даже изнутри.

В стене напротив находился маленький камин, в котором ярко горел огонь. В правой стене два больших окна с красными ставнями были заперты на деревянный засов.

В комнате были и другие вещи, но Пола видела только одно.

За массивным столом в центре помещения спиной к двери сидел мужчина с лупой ювелира в глазу. Из-за высокой спинки кресла Пола могла видеть только короткую толстую шею и голову с огненно-рыжей шевелюрой, разделенной на пробор и смазанной бриллиантином.

Слева от него на красной скатерти стоял знаменитый сундук, поблескивая при свете лампы на потолке. Перед мужчиной лежали ряды неотшлифованных алмазов, сосчитать которые Пола не сумела.

Сквозняк, зародившийся в убогих коридорах, добрался до двери. Пола ощутила его затылком и лодыжками. На столе, справа от рыжеволосого мужчины, лежало несколько листов писчей бумаги. Один из этих листов взвился в воздух и поплыл в сторону.

Человек в кресле понял, что дверь открыта. Отбросив лупу, он вскочил и повернулся к Поле.

Его белесое лицо казалось вполне ординарным, но, тем не менее, одним из самых неприятных, какие ей когда-либо доводилось видеть.

— Какого черта… — зарычал он по-английски скрипучим тенором, плохо сочетавшимся с массивным телом.

Вытянув вперед обе руки со скрюченными пальцами, он устремился к Поле.

Глава 8

При первых же словах незнакомца слабость, охватившая Полу, исчезла, а ум снова начал функционировать. Отскочив назад, она захлопнула дверь и даже схватилась обеими руками за ручку в тщетной надежде не выпустить незнакомца.

Возможно, она видела самого Железного Сундука с его драгоценностями! Если бы кто-нибудь пришел ей на помощь…

Внезапно Пола осознала, что рыжеволосый мужчина не пытается напасть на нее. Напротив, она слышала, как задвижка скользнула в гнездо, а ключ повернулся в замке.

В тот же момент комендант Хуан Альварес быстро подошел к ней с другого конца коридора.

— Хуан! — прошептала Пола. Ее колени дрожали, но внешне она была спокойна.

Сегодня Альварес был в полном обмундировании, включая пояс с ремешком через правое плечо, фуражку с эмблемой и коричневые кожаные перчатки. Хотя его золотисто-карие глаза выглядели покрасневшими, как у человека, проведшего скверную ночь, они отнюдь не казались мутными. Высокий лоб интеллектуала контрастировал с жесткой складкой рта.

— Вы в полной безопасности, миссис Бентли, — улыбнулся он. — За мужчиной в комнате следили с тех пор, как он…

— Но это, вероятно, Железный Сундук! У него рыжие волосы. Он…

— Боюсь, что нет, миссис Бентли. Его зовут Г.В. Колльер, и он остановился в отеле «Рифф». Мы считаем его сообщником Железного Сундука. Как я сказал, за ним следили с тех пор, как он вышел в семь утра из отеля. Я лично возглавил охоту, не беспокоя полковника Дюрока. За вами также следовали, но по другой причине. Мы тоже видели это странное объявление. Вам могла грозить опасность. Вы очень смелая женщина, миссис Бентли.

Альварес робко и почтительно похлопал ее по плечу.

— Но разве вы не видели? — яростным шепотом настаивала Пола. — Кто бы он ни был, у него железный сундук и… не знаю сколько… не менее тридцати алмазов. Если вы не поторопитесь, он сбежит!

Альварес щелкнул пальцами. По коридору поспешили три полицейских, чьи белые шлемы и пояса выделялись на фоне рубашек и шортов цвета хаки. Впереди них шагал инспектор Мендоса, чей подбородок демонстрировал мрачную решимость не повторить ночную ошибку.

Поле казалось, что изнутри доносятся слабые звуки, которые она не могла идентифицировать. Ее мысли стучали, как молот: «Скорее! Скорее! Скорее!»

— Он не может сбежать, миссис Бентли, — успокоил ее Альварес. — Наш человек дежурит на балконе снаружи с момента его прибытия. Но алмазы! Это настоящая улика…

Альварес трижды постучал в дверь кулаком в перчатке.

Его голос, обычно настолько тихий, что мог бы принадлежать кому угодно, превратился в густой баритон.

— Я полицейский офицер, — сказал он. — У меня ордер на обыск этой квартиры. Откройте дверь!

Пола пыталась вспомнить, где она слышала эти слабые звуки. Если только…

Шаги не спеша приблизились к двери. Засов отодвинулся, и ключ снова повернулся. Рыжеволосый мужчина распахнул дверь.

В комнату вошли только Альварес и Пола. Никто из них не смотрел на Колльера. Взгляд Полы метнулся к столу посреди комнаты. На бархатной красной скатерти, где только что находились железный сундук и ряды алмазов, теперь не было ничего, кроме пузырька с чернилами, нескольких ручек и разбросанных листов бумаги.

Улики исчезли! Пола чувствовала приступ тошноты. Но они должны быть здесь!

— Мистер Колльер? — осведомился Альварес с ледяной вежливостью.

— Да, это я.

Рыжеволосый мужчина, подумала Пола, бросив на него быстрый взгляд, выглядел совсем по-другому. В нем не ощущалось ни гнева, ни ярости. Белесое лицо с плоским носом не выражало абсолютно ничего — кроме, возможно, усталости и намека на усмешку. Светлые глаза были едва видны под приспущенными веками.

Колльер был старше, чем попадалось с первого взгляда, — лет сорока или даже больше. Ростом примерно на дюйм ниже Альвареса, хотя весил, вероятно, фунтов на шесть-семь больше его. Пола, разбиравшаяся в атлетах благодаря Биллу, определила, что мистер Г.В. Колльер, несмотря на обманчивую комплекцию, пребывал в безупречной спортивной форме. На нем были светлый костюм без жилета, но с абсолютно излишними подплечниками, делавшими его массивнее, и голубой в розовую крапинку галстук-бабочка.

Все это вместе с четким впечатлением, что она уже где-то видела этого человека, промелькнуло в голове у Полы за секунду до того, как Альварес заговорил снова.

— Очень хорошо, мистер Колльер. Я здесь, чтобы…

— Слушайте, приятель, — усталым голосом прервал Колльер. — Мне не нужны неприятности. Хотите войти? О'кей, входите. Но только не злите меня — это вредно для здоровья. Усекли?

Альварес окинул его взглядом.

— Ваши обостренные чувства, мистер Колльер, меня не касаются.

Колльер, еще ниже опустив веки, повернулся боком, словно обращаясь к стоящему рядом невидимому компаньону.

— Умник! — пробормотал он и снова повернулся к коменданту: — Знаете, кто я?

— Отлично знаю.

— Я американский гражданин, умник. — Он отогнул правый борт пиджака, показав внутренний карман. — Если не верите, здесь у меня паспорт.

— Ну и что?

— То, что Америка, хотя и не подписывала никакого гребаного договора о международной зоне, держит здесь дипломатическую миссию, которая следит, чтобы никто не валял дурака. Не забывайте об этом, умник. Даже если бы я нашкодил в этой занюханной дыре, чего я не делал и не собираюсь делать, вы бы и пальцем не могли пошевелить. Меня бы судили в американской дипломатической миссии.

— Совершенно верно, — согласился Альварес. — Но вы забываете, что сначала вас бы задержала и допросила танжерская полиция. — Голос коменданта походил на негромкое звериное рычание. — Можете мне поверить, сэр.

Альварес обернулся и заговорил по-испански:

— Инспектор Мендоса, оставайтесь снаружи. Ни один человек и предмет не должны покидать эту комнату. Остальные, войдите.

Три бесстрастных полицейских вошли в комнату и выстроились у стены рядом с Альваресом, который повернулся к Колльеру.

— Теперь к делу. Только что на этом столе находился железный сундук длиной два фута, шириной и высотой один, а также изрядное количество алмазов… Сколько их было, миссис Бентли?

— Я не успела посчитать, — спокойно ответила Пола. — Уверена, что больше тридцати. Конечно, он спрятал их.

Впервые лицевые мышцы Колльера задвигались, словно от изумления.

— Что? — воскликнул он пронзительным скрипучим тенором.

Альварес объяснил. Результат был весьма любопытным. Колльер не засмеялся — смеха от него никто никогда не слышал. Но его объемистая фигура скорчилась, а неприятное лицо под огненно-рыжими волосами стало почти симпатичным, благодаря вспышке искреннего веселья. Хлопнув себя по бедру, он вновь обратился к невидимому компаньону.

— Как тебе это нравится? — Колльер повернулся к Альваресу: — Здорово вы меня повеселили. Ну что ж, ищите!

— Где вы спрятали алмазы?

— У меня их не было. Эта дамочка — чокнутая, хотя мордашка у нее ничего. Ищите, умник! Мне даже не нужен ваш ордер на обыск, хотя… — его веки угрожающе дрогнули, — я мог бы обеспечить вам большие неприятности, если бы попросил показать его.

Альварес сразу же достал из кителя ордер и развернул его перед глазами Колльера.

Тот изучил документ, шевеля губами. Хотя текст был написан по-французски, Пола видела, что Колльер его понимает. Однако, выпрямившись, он выглядел таким же невозмутимым, как и раньше. Его рыбьи глаза давали понять, что блефует Альварес, а не он.

— О'кей, ордер у вас имеется, — устало промолвил Колльер. — Валяйте.

— Вы не возражаете против личного обыска?

— Чего мне терять? — Колльер поднял руки.

Твердые опытные пальцы Альвареса проделали тщательную работу, но ничего не обнаружили.

— Удовлетворены, приятель?

— На данный момент да.

Теперь отойдите и сядьте. Альварес, настороженный как терьер, быстро осмотрел комнату. Потом он подошел к правой стене, где находились два больших окна, прикрытые красными деревянными ставнями и запертые на деревянные засовы. Альварес отпер и открыл оба окна. Снаружи каждого стоял детектив в штатском.

Альварес заговорил по-французски, посматривая на Колльера, дабы убедиться, что тот его понимает.

— Кто-нибудь входил или выходил через окна после прибытия… этого джентльмена? — резко осведомился он.

Оба детектива ответили отрицательно.

— Какие-нибудь предметы передавались или выбрасывались в окна с тех пор?

Утренний свет вместе с настольной лампой и огнем в камине еще четче демонстрировал, как потускнели и испачкались стены комнаты под кремовой краской.

— Никаких, мой комендант!

— Тогда оставайтесь на местах и продолжайте наблюдение.

Закрыв и заперев ставни, Альварес направился к ванной в противоположной стороне комнаты. Со своего места Пола видела запертые красные ставни на маленьком окне в фасадной стене. Альварес открыл его, предъявив собравшимся третьего детектива, ответившего столь же уверенно:

— Ничего, мой комендант! Правда… — его взгляд встретился с взглядом Полы, — когда прибыла эта молодая дама, я отошел к углу, но не сводил глаз с окна. Отсюда ничего не выбрасывали!

— Хорошо. Оставайтесь здесь. — Альварес опустил раму с матовым стеклом, потом закрыл и запер ставни.

Подбежав к Альваресу, стоящему у двери ванной, Пола шепнула ему на ухо:

— Хуан, вы должны найти алмазы и сундук! Иначе этот ядовитый, насмешливый дьявол…

— Спокойно, — тихо прервал Альварес. — Мы их найдем. Окна наглухо запечатаны, а мы с вами стояли у единственной двери, за которой теперь наблюдают. Наконец-то он в ловушке.

— Развлекаетесь, умник? — осведомился Колльер.

Альварес подошел к большому столу красного дерева. Несколько мгновений он смотрел на абсолютно гладкую бархатную красную скатерть, на которой находились чернильница, ручки и писчая бумага. Потом он повернулся к трем неподвижным полицейским:

— Хорошо, что мы пришли сюда готовыми к обыску, хотя не знали, что обыск необходим, пока мадам не информировала нас, — сказал он по-французски. — Теперь идите вниз, возьмите ваши инструменты и возвращайтесь. Вы знаете, что нам нужно. Найдите это, даже если нам придется разобрать эту квартиру, как кукольный дом.

Полицейские, тяжело дыша, почти побежали к закрытой двери в коридор, за которой ждал инспектор Мендоса, и едва не налетели на полковника Дюрока, входящего в комнату.

Альварес и Пола тоже направились к двери, но шагнули назад при виде полковника. Добродушным его сегодня назвать было трудно. Обтянутый кителем живот Дюрока торчал вперед; фуражка съехала набекрень; густые брови грозно сдвинулись. Так как он еще не видел Альвареса этим утром, то кипел от ярости на подчиненного, который напился вдрызг, находясь на службе.

Однако, открыв рот, полковник тут же закрыл его. Он не мог унижать подчиненного перед посторонними — даже перед Полой Бентли. К тому же Альварес явно был в таком состоянии, что наверняка сейчас не помнил о своем проступке.

— Спасибо, что позвонили мне, комендант, — проворчал Дюрок по-французски. — Значит, эта квартира? Мы знали о ней — говорили вчера вечером, прежде чем вы… короче, до сегодняшнего утра. Что теперь?

Альварес быстро доложил о последних событиях.

Полковник Дюрок внимательно слушал. Один раз он посмотрел на Колльера, который сидел в углу между стеной с окнами и стеной с дверью в коридор. В углу его рта торчала сигарета, а из ноздрей сочился дым, что должно было выражать то ли скуку, то ли насмешку.

— Но это та же история… — Полковник оборвал фразу. — Значит, малютка Пола пришла сюда искать меблированную квартиру?

«Малютка Пола» кивнула. Она была слишком испугана или, возможно, слишком озадачена, чтобы использовать лесть, обычно вызывавшую у Дюрока усмешку. Пола стояла спиной к складным дверям «китченетт», слегка склонившись вперед; ее густые золотистые волосы падали ниже подбородка; темно-голубые глаза не отрывались от Г.В. Колльера. Но собственный кивок пробудил ее от размышлений.

— Это правда, — заверила она Дюрока на беглом французском и протянула ему газету с отмеченным объявлением. — Я очень хотела заполучить квартиру. Но, дорогой полковник, это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее теперь. К тому же я прибыла слишком рано. Моего появления не ожидали.

— Ба! — фыркнул полковник, хлопнув сложенной газетой по колену. — Мы с комендантом пришли к выводу, что это приманка для кого-то. Но не для вас, малютка!

— Почему?

— Из-за текста. Цена слишком низкая, чтобы не вызвать подозрений у местных жителей — умных местных жителей. Прошу прощения!.. Термин «китченетт» американский — здесь его никогда не используют англичане, да и американцы крайне редко. — Он бросил взгляд на Колльера. — Но самое главное: «Отлично подходит для временных жильцов».

— Да, я видела, — призналась Пола. — Но…

— Для временных жильцов! Этот верблюд Колльер приготовил для кого-то ловушку. Но для кого, спрашиваю я вас?

За закрытой дверью в коридор послышались спорящие голоса. Полковник высунулся наружу.

— Пропустите мадемуазель, инспектор Мендоса! — приказал он.

В комнату вошла удивленная и смущенная Морин Холмс с той же газетой, где было отмечено то же объявление. Полковник сорвал фуражку, чтобы ударить себя по лбу.

— Это же очевидно! — простонал он. — И никто ничего не замечает. — Дюрок протянул к Морин обе руки: — Дорогая моя, вы расскажете, каким образом привлекли внимание Железного Сундука? И почему Колльер расставил для вас ловушку?

В тот же момент дверь в коридор распахнулась, и мимо Мендосы прошли три полицейских вместе с четвертым, нагруженные инструментами; здесь было все — начиная от маленьких стамесок и кончая причудливыми орудиями с длинной рукояткой и острым стальным лезвием.

Цементный пол частично прикрывал вытертый коричневый ковер. Инструменты со стуком опустились на него.

— За работу, храбрецы! — крикнул полковник по-французски и по-испански.

Двери вновь плотно закрыли, и работа закипела. Дюрок повернулся к Морин и повторил свой вопрос.

Морин с трудом подыскивала французские слова. Ее зеленые глаза с длинными ресницами были устремлены на газету, дабы не встречаться с глазами Альвареса. Сегодня она надела белое шелковое платье, укоротив его за ночь и придав сходство с вчерашним платьем Полы.

— Но я ничего не понимаю! — запротестовала она на родном языке. — Я даже не понимаю, из-за чего вся суматоха и почему здесь полиция!

— Вы уверены? — также по-английски допытывался Дюрок. — Вы ничем не могли разозлить Железного Сундука или Колльера? Может быть, вы что-то знаете?

— Нет! — ответила Морин. — Полковник Дюрок, вспомните вчерашний день на террасе…

Полковник издал странный звук.

— Ваша «фатьма», — продолжала Морин, — прикатила чайную тележку с сандвичами и «Газетт» на нижней полочке. Я случайно заметила объяв…

— Господи, я же видел это собственными глазами! — простонал Дюрок.

— Я решила, что сэр Генри просто невыносим. — Впрочем, Морин не сердилась — в ее зеленых глазах светилась печальная улыбка. — Конечно, его не всегда следует принимать всерьез, и, как говорит Пола, он очень забавный…

Пола кивнула — на душе у нее потеплело при виде скопированного Морин ее платья.

— Но я решила, что было бы чудесно обзавестись собственной маленькой квартиркой. Это обошлось бы куда дешевле, чем отель. Однако когда я утром заглянула в комнату сэра Генри, он еще спал.

— Ох уж этот Морфей![56] — проворчал полковник. — Я тоже видел его и подумал бы, что он мертв, если бы не храп, от которого потолок подпрыгивал, как крышка на кипящем чайнике. Поэтому я удалился по своим делам.

— Я вас окликнула, — сказала Морин, — но вы меня не слышали. Тогда я последовала за вами в такси. Но потом я поняла, что не смогу это сделать. Вы, сэр Генри и… и мистер Альварес были слишком добры ко мне. Если вы хотите, чтобы я осталась, то мне жаль, что я подумала о переезде. Но так как я оказалась рядом, то решила взглянуть на квартиру и уйти. Вот и все.

Но это было не все. Новоанглийская совесть по-прежнему терзала Морин. Тусклый свет блеснул в ее волосах, когда она подняла голову и посмотрела в глаза коменданту Альваресу.

— Хуан… — нерешительно начала девушка.

Было удивительно, думала Пола, видеть, как это воплощение самоконтроля превращается в запинающееся скромнейшее существо.

— Морин! — Альварес судорожно глотнул. — Если бы я мог сделать одно извинение из десяти тысяч…

— Но это не важно! Сэр Генри рассказал мне! Мы пошли в разные рестораны.

— Я должен был догадаться и поискать вас! А вместо этого я отправился домой и…

Альварес умолк. Морин протянула обе руки, и он так сильно стиснул их пальцами в перчатках, что ей наверняка стало больно. Но она не запротестовала, либо не обращая на это внимания, либо не желая жаловаться.

— Больше это не повторится! — бормотал несчастный Альварес.

— Довольно! — свирепо вмешался полковник. — Отныне я не потерплю болтовни во время работы. Комендант Альварес!

Внезапно на Полу снизошло вдохновение. Подойдя к складным дверям «китченетт», она раздвинула их. Помещение оказалось не больше ванной и без окна.

— Морин, здесь мы можем оказать помощь! — возбужденно заговорила Пола. — Нет-нет, не задавайте вопросов! Я объясню во время поисков. Смотрите — здесь неделями не было ни кусочка еды!

— Отлично! — одобрил Дюрок, снова перейдя на французский. — Комендант Альварес, на два слова!

И он отвел молодого человека в сторону.

— О других делах я поговорю с вами позже. А сейчас хочу обратить внимание, что, за одним счастливым исключением, здесь повторяется парижская история! Открою вам секрет. Вчера я молился Богу — да, я! — чтобы мы смогли одержать верх над Парижем и Римом. В Париже, в точно такой же ситуации, полиция не нашла ни железный сундук, ни алмазы. Мы должны их найти!

— Согласен, мой полковник. — Альварес вздрогнул, вероятно от суеверного страха. — Но… если у нас это не получится?

— Должно получиться! Мы не можем потерпеть неудачу!

Послышался треск дерева, когда один из полицейских, убрав красную скатерть, стал взламывать стамеской крышку стола. Другой полицейский поспешил в ванную, откуда донеслось тарахтение поднятой фарфоровой крышки бачка. Третий, безрезультатно пошарив в камине, надевал грязную брезентовую куртку, чтобы обследовать дымоход.

Вправо от камина тянулись книжные полки, наспех сколоченные каким-то небрежным плотником. Тем не менее на них стояли красивые на вид книги всевозможных размеров, и четвертый полицейский быстро перелистывал каждую, прежде чем бросить на пол.

— Зачем Колльеру понадобились книги? — пробормотал сквозь зубы Альварес.

Г.В. Колльер поднялся со стула, поправляя галстук-бабочку. Отделив от нижней губы окурок, он бросил его на цементный пол и растоптал ногой, потом зажег другую сигарету, щелчком отбросил спичку к лежащему на столе шлему полицейского и направился к полковнику Дюроку, размахивая при ходьбе руками, как боксер.

— Слушайте, вы, со шпинатом на фуражке, — обратился он к полковнику. — Думаете, я не просекаю ваш лягушачий язык? Тут вы ошибаетесь. И почему только все не могут говорить по-английски!

Лицо Альвареса расплылось в улыбке.

— Отличная идея, мистер Колльер, — сказал он. — Настоятельно рекомендую ее вам.

Последовала пауза, подобная взрыву. Но Колльер сохранял невозмутимость.

— Опять этот умник, — адресовался он к невидимому компаньону и обследовал костяшки пальцев, передвигая сигарету во рту. — Ваше счастье, что я не могу вами заниматься. Иначе бы вы пожалели, что на свет родились.

— Почему бы не попробовать?

— Слушайте, вы, со шпинатом. — Колльер повернулся к полковнику Дюроку. — Не позволяйте вашему недомерку, который разговаривает как старый Джон Буль,[57] сердить меня.

— Вы ко мне обращаетесь? — осведомился полковник.

— К кому же еще? — отозвался Колльер. — Разве я хуже вас?

— Да, — сказал Дюрок.

Колльер, явно ожидавший отрицательного ответа, не унимался.

— Забавно. Я только хочу по-дружески предупредить. — Веки опустились почти полностью. — Если ваши охламоны не перестанут громить мою квартиру, я могу устроить вам большие неприятности. Усекли?

Морин и Пола позади них быстро обыскивали кухоньку. Пола повернулась к ним. Колльер, вынув сигарету изо рта, указывал горящим кончиком на полковника Дюрока. Альварес заметил выражение лица Полы, прежде чем она отвернулась.

— Но если вы дадите мне пару сотен баксов, — продолжал Колльер, — может быть, я об этом забуду.

Полковник поднял брови.

— Вот как? Вы владелец этой квартиры? Или арендуете ее?

— Честное слово, не знаю.

— Зато я знаю, — сказал полковник, — поговорив по телефону с домовладельцем, месье Жаком Бюлье. Вы арендовали эту квартиру телеграфом, выслав деньги из Лиссабона менее двух недель назад. Арендный договор вы подписали и отправили почтой. Любой ущерб будет полностью оплачен домовладельцу, а не вам.

— О'кей, я арендую квартиру. — Колльер почти улыбнулся, возвращая сигарету в рот. — Это всего лишь бизнес. Я пытаюсь перехитрить вас, а вы меня. Попытка не пытка. Никакого вреда в ней нет.

— Некоторые из нас так не считают, — заметил Дюрок.

— Ну, я к ним не принадлежу.

— Безусловно. А теперь возвращайтесь на ваш стул и оставайтесь там.

— Вы тоже из умников, — ухмыльнулся Колльер.

Пустив струйку дыма в лицо полковнику, он поплелся назад походкой боксера.

Каждый раз, когда Альварес смотрел на Колльера, на его лбу выступали голубоватые вены. Никто не догадывался, каким нечеловеческим усилием он сдерживает себя. Чтобы не взорваться, он решил лично руководить обыском.

В ванной с грохотом выдернули металлическую пробку, затыкавшую слив. У стены между «китченетт» и ванной стоял диван с тремя подушками для сидения, на котором лежали молоток и кучка маленьких и больших гвоздей.

Стоящий у стола полицейский удалил столешницу, обследовал длинным стальным зондом полые ножки и теперь убирал микроскоп, способный обнаружить самую маленькую порчу цельного дерева.

— В столе ничего нет, сэр, — доложил он.

— Хорошо, — сказал Альварес. — Отодвиньте его к стене и обследуйте кресло рядом с ним. Что касается света наверху…

Но, посмотрев на потолок, Альварес увидел, что узкий плафон уже отвинтили, оставив только лампу.

— Нашли что-нибудь? — с усмешкой осведомился Колльер из своего угла.

Не ответив, Альварес подошел к камину. Полицейский в грязной брезентовой куртке и брезентовом капюшоне, сунув голову в дымоход, освещал его фонарем.

Взглянув на стену над каминной полкой, Альварес присмотрелся к ней более внимательно. В грязной кремовой штукатурке виднелись несколько беловатых дырочек, обозначающих места, куда позднее можно было вбить гвозди.

В расположении дырочек Альваресу почудился какой-то рисунок. Он изучал стену горящими золотисто-карими глазами, потом щелкнул пальцами и кивнул.

В тот же момент грязные брезентовые капюшон и куртка полицейского вынырнули из-под дымохода, осыпаемые сажей.

— Чуть выше там железная решетка, — проворчал он, выплевывая сажу. — Сдвинуть ее нельзя. — Бегло говоря по-испански, араб-полицейский сбросил капюшон и куртку, заменив первый белым шлемом. — Просунуть что-нибудь сквозь решетку тоже невозможно.

— А кирпичи?

— Все крепкие, комендант. Я их попробовал. Там ничего не спрятано. Можете взглянуть сами.

Взяв фонарь, Альварес просунул голову в дымоход, направил вверх луч света и убедился, что полицейский говорит правду. С разочарованным видом он вылез наружу, умудрившись не испачкаться, и отдал фонарь арабу.

— Ладно, Абу Овад. Принесите стремянку и наши самые большие увеличительные стекла. Обследуйте каждый дюйм стен на предмет тайников.

— Но, комендант! — всполошился араб. — Мы можем не разрушать стены, как обещали?

— Положитесь на Аллаха, друг мой, — посоветовал Альварес. — Если там что-то спрятано, малейшая трещинка это покажет. Поторапливайтесь!

Альварес повернулся к шатким непокрашенным книжным полкам. Сбоку валялся маленький садовый серп с приставшей к лезвию сухой травой. Полицейский закончил осмотр книг и сейчас разбирал стул. Некоторые книги он оставил на полках, но большинство бросил на пол. Альварес с удивлением смотрел на названия. Большие и маленькие, в простых или орнаментированных обложках и на разных языках, все книги представляли собой экземпляры Библии.

— Да, умник, это моя работа, — сказал Колльер. — Если бы вы взглянули на карточку, которую я заполнил, то поняли бы это. Я продаю Библию.

Альварес закрыл глаза.

— Удивительно! — продолжал Колльер. — Образованные мусульмане знают нашу Библию не хуже нас. Еще бы — это самая продаваемая книга на земле.

— И конечно, это причина для того, чтобы читать ее?

— Почему бы и нет? У меня тоже есть идеалы — мир, дружба, все счастливы и так далее.

Восковая физиономия Колльера оставалась бесстрастной от рыжих волос до пятнистого галстука-бабочки. Наполовину докурив вторую сигарету, он вынул ее изо рта и стал искать место, чтобы щелчком отправить ее туда.

В центре комнаты первый полицейский длинным ножом потрошил кресло и освобождал ножки. Мистер Г.В. Колльер щелкнул большим и указательным пальцами, в результате чего горящий кончик сигареты угодил полицейскому в щеку и упал на ковер.

— Метко, — с удовлетворением произнес Колльер, опустив веки.

Несколько секунд полицейский стоял неподвижно, сжимая в руках кресло. Его тяжелые бицепсы напряглись под форменной рубашкой. Внезапно он повернулся к Колльеру и рявкнул:

— Ce fils de putain! Tapette! Espece de…[58]

Альварес тут же оказался рядом с ним. Левая рука коменданта вытянулась поперек груди полицейского, удерживая его.

— Doucement, mon vieux,[59] — пробормотал он и шепнул несколько слов, склонившись к шлему собеседника.

Глаза полицейского блеснули, но он подчинился.

— Еще один крутой! — ухмыльнулся Колльер. — Сколько их у вас?

С другой стороны комнаты послышался дрожащий голос Полы Бентли, словно старавшийся разрядить атмосферу.

— Сожалею, Хуан, но в «китченетт» ничего не спрятано.

Когда Альварес подошел к ним, Морин Холмс увидела на его лице сомнение, близкое к отчаянию. Однако что-то явно внушало ему надежду.

— Одну минуту, пожалуйста. — Альварес нахмурился. — Эта… как вы ее называете… «китченетт» выглядит так, будто к ней не прикасались.

— Это потому, что мы все поставили на место. — Пола откинула грязной рукой прядь волос. — Вы, мужчины, просто побросали бы все на пол.

Морин хотелось притронуться к руке Альвареса, но она побоялась его испачкать.

— Несколько лет назад у меня была такая же «китченетт», — сказала она. — Смотрите! Вот маленькая электроплита, маленький электрохолодильник под мойкой, а с обеих сторон шкафчики для посуды, банок с мукой и сахаром и прочего. Здесь нет никаких продуктов и ничего не спрятано. Мы обследовали стены — ни щелей, ни тайников. Нет даже вентиляционного отверстия для пара и дыма, хотя оно должно быть.

Полковник Дюрок, стоящий рядом с группой в «китченетт», выглядел так, словно вот-вот упадет в обморок.

— Мы должны найти их! — бормотал он. — Должны!

Обыск быстро приближался к завершению, хотя для напряженных нервов Полы каждая секунда казалась минутой, а каждая минута — часом. Все предметы мебели были разобраны на куски, диван выпотрошен. Полицейский Абу Овад носился по комнате со стремянкой, изучая каждый дюйм стен и потолка. Испанский полицейский выбросил из ванной коврик и занялся бетонным полом.

Альварес, едва сознавая, что делает, свирепо пинал обгорелые угли в камине, подставку для дров и едва не пнул упавшую Библию. Полковник Дюрок отвернулся. Морин, с радостью обнаружив, что в «китченетт» функционирует кран с горячей водой, вместе с Полой бросилась приводить себя в порядок. Мыла не оказалось, зато было полотенце на ролике. Обе чувствовали себя чистыми, но в то же время еще более удрученными.

Постепенно в комнате воцарилось гнетущее молчание, которое нарушил испанский полицейский, обыскивавший ванную.

— Комендант, — заговорил он по-французски, — слив в туалете не работает, цепочкой не пользовались неделями или даже месяцами — она сломалась и заржавела. Ничего не спрятано ни в бачке, ни в ванне, ни в умывальнике — нигде!

Послышались голоса на разных языках:

— Ни в стенах, ни в полу, ни в потолке, клянусь Аллахом!

— Ни в камине, ни в дымоходе.

— Ни в мебели, ни даже в самой маленькой безделушке!

— Ни в «китченетт» — пожалуйста, поверьте!

— Из комнаты ничего не выносили. Все окна и дверь были под наблюдением!

— Эти вещи просто исчезли!

Второй раз за день Пола ощутила приступ тошноты. Морин, более высокая и худая, обняла ее за талию.

— Одну минуту! — крикнул побледневший полковник Дюрок. — Я не отрицаю, что вы все обыскали. Все, кроме стула, на котором постоянно сидел этот тип.

Колльер, зажигающий очередную сигарету, поднял сонный взгляд. Казалось, он размышляет, стоит ли ему продолжать поддразнивать этого старого дурня. Потом он со вздохом поднялся и шагнул в сторону.

— Стул ваш, шпинат. Обыскивайте его. Только если обнаружите, что я сидел на куче алмазов или железном сундуке длиной два фута, будьте другом и сообщите мне, ладно?

Три полицейских с ножами и микроскопом атаковали стул. Время тянулось бесконечно. Нервное напряжение усилилось настолько, что Морин прижала ладонь ко рту Полы. Наконец стул был выпотрошен. Внутри ничего не оказалось.

Колльер посмотрел на Альвареса и на сей раз рассмеялся вслух.

— Вы облажались, умник! У вас против меня ничего нет, и вы отлично это знаете.

Глава 9

И затем, в отчаянной ситуации, когда все, кроме одного, были готовы признать свое поражение, атмосфера незаметно изменилась, и вектор удачи принял нужное направление.

Впоследствии было много споров об этой неожиданной перемене атмосферы в душной комнате с запертыми окнами и красными ставнями, грязным бетонным полом и отодвинутой к стенам мебелью. Но Морин, чьи мысли были сосредоточены на Альваресе, стоящем посреди комнаты в обтягивающем худощавую фигуру мундире, всегда была уверена, что изменение исходит от него. Обнимавшая Полу за талию Морин почувствовала, как она едва заметно вздрогнула. После встречи с Альваресом у двери квартиры Пола впервые услышала, как тот заговорил в полный голос.

— Я отнюдь в этом не убежден, мистер Колльер, — сказал комендант. — Вы глупец! Мы даже не начали предъявлять наши доказательства.

Арабский полицейский присвистнул. Колльер, прислонившийся к стене возле одного из красных ставней, с прилипшей к нижней губе сигаретой, равнодушно выпустил струйку дыма.

— До вас еще не дошло, умник? Я больше не могу торчать здесь с вашими олухами. У меня есть дела. Я должен выйти…

— Вам не разрешено покидать квартиру, — послышался холодный и спокойный голос полковника Дюрока.

— Вот как? — Колльер приподнял рыжие брови. — В таком случае ждите больших неприятностей с дипломатической миссией.

Альварес сделал жест, заставивший умолкнуть даже полковника.

— Вы азартный человек, мистер Колльер? — спросил он по-английски. — Если да, я готов держать пари на любую предложенную вами ставку на то, что в течение пятнадцати минут у нас будет достаточно доказательств, чтобы увести вас в наручниках.

Полицейские оживились. От них требовалось знание французского, испанского и арабского, но не английского языка. Один из них, который, очевидно, немного понимал по-английски, переводил для товарищей диалог. Колльер по-прежнему выглядел усталым. Полковник Дюрок потянул коменданта за рукав:

— Альварес!

— Да, мой полковник?

— Мне нужно поговорить с вами наедине. Отойдем к разобранному дивану у двери в ванную.

Они шепотом заговорили по-французски. Остальные их не слышали.

— Альварес, это блеф?

— Нет, мой полковник. Я никогда не блефую и презираю тех, кто это делает.

— На войне вы были бы скверным стратегом.

— Знаю, сэр, но это мой дурацкий принцип. Однако я должен доказать, что во всем остальном я не являюсь дураком. Вы позволите объяснить?

Альварес явно не замечал, что Дюрок кипит от ярости на него из-за пренебрежения долгом вчера вечером, утреннего разговора с Морин, а более всего — исчезновения алмазов, в котором он также винил коменданта.

— Продолжайте, Альварес, — мрачно произнес полковник.

— Я не присутствовал на вашем совещании с сэром Генри Мерривейлом на террасе вашего дома…

— Если бы я только мог добраться до этого «спящего красавца»!

— Это совещание продолжалось с начала второй половины дня до семи вечера. Потом вы, сэр Генри и мисс Холмс уехали с Олд-Маунтин и заскочили повидать меня в центральном участке и сообщить о принятом решении.

— Ну и при чем тут это?

— Вы решили, что этот Колльер — гранильщик алмазов — был сообщником Железного Сундука и что сам Железный Сундук незаметно ускользнул из аэропорта. Конечно, ваши выводы блистательны и вполне логичны…

— Вы льстите нам обоим, — проворчал полковник. — Они, вероятно, и практичны, поскольку сэр Генри предвидел попытку ограбления «Бернштейна и компании» прошлой ночью.

Альварес судорожно глотнул.

— Да, мой полковник. Но ваши основные дедукции основаны на предположениях, а не на фактах. И вы, и сэр Генри обожаете играть в игру умного против суперумного и думаете, что Железный Сундук ведет такую игру с вами. Но это становится слишком изощренным.

— Что верно, то верно, — буркнул полковник.

— По моему скромному мнению, — продолжал Альварес, — и как вы сами недавно заметили, мы не видим очевидного. Я уверен, что Колльер и есть Железный Сундук и что никакого сообщника никогда не было. Используя наглость — его обычное оружие, — он прошел через иммиграционный и таможенный контроль так же, как в Лиссабоне. Вы позволите мне заняться им?

— Позволю, — кивнул Дюрок. — Но моя позиция — учитывать не только административные, но и дипломатические интересы. Если вы допустите хоть одну ошибку…

— Благодарю вас. — Альварес повернулся на каблуках и отошел.

Полицейские, перешептываясь и жестикулируя, выстроились в ряд перед камином. Пола и Морин, повинуясь общему импульсу, встали спиной к кухонной мойке. Шаги Альвареса по бетону звучали гулко и отрывисто.

— Если я говорю по-английски, то для того, чтобы все понимали каждое мое слово. — Он посмотрел на плотную фигуру в светлом костюме. — Многое зависит от вопросов, которые я хотел бы задать вам, мистер Колльер. Вы ответите на них?

Колльер, все еще стоящий у стены, сонно выпустил очередную струйку дыма.

— Я должен говорить без адвоката, умник? — осведомился он.

— Напоминаю, что вам еще не предъявлено обвинение и вы не арестованы, — вежливо сказал Альварес. — Адвокат вам не нужен.

Колльер не удостоил его ответом.

— Впрочем, требовать его — ваше право, — продолжал Альварес. — Но это подтверждает мое первоначальное мнение о вас. Вы просто заурядный трус, которому не хватает духу отвечать на вопросы, когда его не держат за руку.

У полицейского, понимающего по-английски, вырвался восторженный вопль.

Колльер оторвал от губы сигарету и отшвырнул ее, потом ленивой и в то же время агрессивной боксерской походкой отошел от стены и встал лицом к Альваресу.

Пола с раскрасневшимся лицом устремила оценивающий взгляд на Альвареса и Колльера. Морин, более чувствительная, чем английская девушка, ощущала, что больше не в силах выносить напряжение.

— Только попробуйте отпустить еще одну такую шуточку… — зарычал Колльер.

— Да? — Альварес вежливо поднял брови.

— Не хочу огорчать вас, дружок, но я размажу вас но полу.

— А я думал, вы не станете беспокоиться. Да, это было бы весьма неприятно.

— Еще как! Я вас предупредил — лучше не злите меня. По-вашему, я никогда не бывал на свидетельском месте?

— Не сомневаюсь, что очень часто.

— И это правда. Против меня выставляли самых ловких юристов, но я связывал их в узел. У вас есть ко мне вопросы? О'кей, умник, валяйте. Я отвечу.

— Благодарю вас. — Альварес указал на экземпляр «Газетт», который принесла Морин и который все еще держал в руке полковник. — Станете ли вы отрицать, что поместили объявление о сдаче в аренду этой квартиры во вчерашней «Танжер газетт»?

— Не стану ни отрицать, ни подтверждать это. Вы ничего не сможете доказать.

— Нет? — Альварес достал несколько документов. — Вы отправили объявление вместе с деньгами телеграфом из главного офиса господ Кук в Лиссабоне, прося поместить его во вчерашнем номере. Когда вас допрашивали в аэропорту, то тайком сфотографировали. Радиофото отправили в Лиссабон поздно вечером. Сегодня утром пришла телеграмма, сообщающая, что вы опознаны как человек, выславший объявление. Вы это отрицаете?

Колльер снова ухмыльнулся:

— Я заказал и номер в отеле «Рифф» и квартиру, а потом решил, что это чересчур, и решил сдать квартиру в субаренду. — Его рыбьи глаза широко открылись, симулируя интерес. — Разве что-нибудь из этого является преступлением, господин обвинитель?

— Квартира была ловушкой. Которую из этих двух молодых леди вы пытались заманить сюда — миссис Бентли или мисс Холмс?

Колльер склонил голову набок:

— Судья при таком вопросе подпрыгнул бы в кресле. Лучше позвольте мне помочь вам, умник.

— Я спросил вас…

— Слушайте. Вы хотите знать о дамочках? Я вижу их впервые в жизни. Пытался ли я заманить их в ловушку? Черта с два. Это они пытались пробраться сюда — одной из них это удалось, и я ее выставил. — Колльер поднял руку, опережая возражения. — Хотите поговорить об алмазах и железных сундуках? — Его ноздри расширились. — Вы их нашли? Нашли то, о чем вам наболтала эта чокнутая бабенка? Не смешите меня. У вас нет никаких доказательств, и вы это знаете.

У Морин упало сердце. Допрос, похоже, складывался для Альвареса скверно. Полковник Дюрок молча держался на заднем плане.

— Паршивый из вас прокурор, — усмехнулся Колльер. — Я связал вас в узелок, как и говорил, верно? Даже эта телеграмма… — Он небрежно протянул руку.

— Не трогайте бумаги, свинья!

Тенор Колльера стал еще выше.

— Значит, вы все-таки хотите неприятностей, умник?

— Да! — рявкнул Альварес и тут же вежливо добавил: — Но не раньше, чем вы ответите еще на один вопрос, мистер Колльер.

Все понимали, что через пару секунд что-то должно взорваться.

Несмотря на ленивый взгляд, Колльер дрожал от ярости. Альварес сохранял сдержанность, лишь иногда расправляя плечи под обтягивающей их униформой. Пола Бентли бесшумно подкралась к стене, смежной с коридором, откуда могла видеть обоих мужчин в профиль. Рядом с ними застыла шеренга полицейских.

— Бедный простофиля хочет задать еще один вопрос, — обратился Колльер к невидимому компаньону. — Разве я не достаточно помог ему? О'кей, умник, спрашивайте.

— Кто вы по национальности, мистер Колльер?

— Разве я не говорил вам? — Казавшийся удивленным Колльер выпятил грудь. — Я американский гражданин!

— Э-э… натурализовавшийся, конечно?

Колльер шагнул назад, а Альварес спрятал документы.

— На чем вы пытаетесь подловить меня, умник? При чем тут натурализация?

— При том, что вы не похожи ни на одного настоящего американца, которого я когда-либо встречал, — ответил Альварес. — А я встречал многих. Вы водевильный американец, какие бывают только в фильмах и дешевых романах… Могу я взглянуть на ваш паспорт?

— Предположим, я не захочу показывать его вам?

— Тогда мне придется отобрать его у вас, — улыбнулся Альварес, очевидно полагая, что выражение его лица остается вежливым. Он не осознавал, что на нем отразилось глубочайшее презрение.

— Не нравится мне ваша физиономия, приятель, — протянул Колльер, снова склонив голову набок. — Я человек дружелюбный, но не люблю, когда на меня смотрят как на грязь.

— А кто же вы еще? — с искренним удивлением спросил Альварес.

Последовало гробовое молчание.

Затем кровь бросилась в лицо Колльеру. Сжав кулаки, он нанес прямой удар левой, целясь в лицо Альвареса.

Глаза коменданта радостно блеснули. Легко ускользнув от кулака Колльера. Альварес нанес сокрушительный удар правой ему в челюсть, за которым последовал хук левой в другую сторону подбородка. Оба удара казались почти одновременными.

— Ловко проделано! — вырвалось у Полы.

Полицейские топали ногами от восторга.

Разумеется, Альварес не полностью отправил противника в нокдаун. С опытным боксером, каким казался Колльер, это не так легко.

Но коменданту это почти удалось. Когда хук слева достиг цели, глаза Колльера заволокло пленкой. Он сделал четыре неуверенных шага вправо, пытаясь удержаться от падения, потом рухнул на правое колено, опершись правой рукой о бетон и опустив голову.

Никто не двигался с места. Альварес, умудрившийся не повредить руки в перчатках, молча ждал. Полковник Дюрок открыл рот, собираясь заговорить, но передумал и закрыл его.

Колльер простоял на колене, пока рефери успел бы досчитать до восьми.

Потом он рывком поднял тяжелое тело; пленка исчезла из его глаз. Хотя на его подбородке виднелись следы от ударов, очевидно причинявшие сильную боль, его речь не пострадала, а рот по-прежнему кривился в усмешке. Небрежно сунув руки в карманы, он шагнул вперед. Светлые глаза под полуопущенными веками смотрели так, словно это он едва не нокаутировал Альвареса.

— Понятно, — заговорил Колльер. — Вы боксер-показушник, а я нет. Если бы мы дрались по-настоящему, я превратил бы вас в гамбургер.

Полицейский, понимающий по-английски, презрительно засмеялся.

Альварес щелкнул пальцами, глядя на Колльера:

— Могу я взглянуть на ваш паспорт?

Колльер на мгновение заколебался.

— Почему бы и нет? — Он пожал плечами. — В аэропорту уже записали номер. Меня это не волнует, если хотите, запишите снова.

Достав из нагрудного кармана зеленый паспорт, Колльер бросил его Альваресу.

— Что плохого в том, чтобы быть натурализовавшимся? — осведомился он.

— Ничего, если вы приносите пользу приютившей вас стране… Ага, вот! Место рождения: Москва, Россия. Дата рождения… — Альварес сделал паузу, задумчиво постукивая пальцем в перчатке по паспорту. — Вижу, натурализация в самом раннем возрасте, дозволенном американским законом, но даже за такой долгий срок вы не могли бы приобрести ваш жаргон в Соединенных Штатах. Его вместе со своими ужасными манерами вы усвоили в другом месте… Москва, Россия, — с отвращением повторил Альварес.

— Ну и что? — ухмыльнулся Колльер. — Теперь мне нужно доказывать, что я не коммунист?

— Нет. Ваши политические убеждения не касаются ни меня, ни кого-либо еще.

— Вот и хорошо, приятель. Все равно я не мог бы вам помочь. Вы слишком тупы, чтобы получить правильные ответы.

— Вы так думаете? — почти с сочувствием отозвался Альварес. — Бедный простофиля!

Комендант повернулся к полковнику, молча стоящему сзади, и указал на стену над камином.

— Полковник Дюрок, — продолжал он по-английски, — несомненно, вы заметили маленькие следы гвоздей, складывающиеся в определенный рисунок и указывающие, что над камином собирались что-то повесить.

Полковник мрачно кивнул.

Альварес подошел к выпотрошенному дивану между кухонькой и дверью в ванную и подобрал с него молоток, лежавший здесь до прихода полиции. Это был не обычный молоток с расщепом для вытаскивания гвоздей, а скорее рабочий молот. Вернувшись назад, Альварес поднял садовый серп, лежащий рядом с книжными полками.

Держа по одному инструменту в каждой руке, он с такой силой приложил их к стене над камином, что посыпалась штукатурка, и слегка передвинул инструменты, чтобы они точно накладывались на следы гвоздей. Скрещенные серп и молот четко выделялись на грязной стене.

Продержав там инструменты достаточно долго, чтобы все их увидели, Альварес бросил молоток и серп в камин.

— Сэр, — обратился он к полковнику Дюроку, — существует несколько более четких указаний на своеобразные убеждения Колльера. Например, если вы посмотрите на…

— Комендант Альварес! — резко прервал полковник.

— Сэр?

Полковник Дюрок тоже говорил по-английски. Но его голос звучал странно — холодно, сурово и в то же время неуверенно. Он тщательно произносил каждый слог, но, казалось, испытывал затруднения с речью.

— Все это не имеет отношения к нашему делу. — Дюрок кивнул в сторону Колльера: — Этот… джентльмен — натурализовавшийся гражданин дружественной державы…

— Сэр, американцы только посмеются над ним! Дайте им поговорить с этим типом хотя бы минуту, и они распознают в нем фальшивку и явного мошенника.

— Я имею в виду не американцев, комендант.

— Неужели советских прощелыг? — с удивлением спросил Альварес.

— Советский Союз, — свирепо отозвался Дюрок, — дружественная держава, подписавшая с нами международный договор и, таким образом, взаимодействующая с правительством, которому мы служим. Никогда больше, комендант, не используйте по отношению к ней оскорбительных терминов! Понятно?

Альварес кивнул:

— Мне понятны правила дипломатии, сэр.

— С меня довольно вашего детского сарказма, комендант!

— Мне также понятно, — продолжал Альварес, — что в глубине души вы знаете не хуже меня о приверженности Колльера высоким идеалам и великодушным методам… Советского Союза.

Пола Бентли бросила взгляд на стоящую у кухонной мойки Морин. Темно-голубые глаза смотрели так же озадаченно, как и зеленые. До сих пор Колльер был для полковника не кем иным, как «верблюдом», — сейчас же он стал едва ли не «джентльменом». Хотя Пола и Морин могли понять, в каком дипломатическом улье приходится крутиться полицейскому комиссару в Танжере, их удивлял сдерживаемый гнев, клокотавший в его горле.

— Более того, — проворчал полковник Дюрок, посмотрев на свои часы, — вы обещали в течение пятнадцати минут предъявить доказательство вины мистера Колльера в краже или попытке убийства. Ваше время истекает, а вы еще этого не сделали.

— Ах доказательство! — Альварес щелкнул пальцами, словно вспомнив о забытой мелочи. Его поведение стало чопорным и формальным. — С вашего позволения, полковник, я предъявлю это доказательство… Миссис Бентли!

— Да, Хуан? — мягким голосом отозвалась Пола.

Она стояла в непринужденной позе. Стройная фигурка в обтягивающем платье из голубого шелка вызывала у полицейских симпатию, если не более сильные чувства.

Пола четко видела правду и знала, что должна делать.

— Миссис Бентли, — обратился к ней Альварес, стоя у камина, — я не хочу тревожить и расстраивать вас…

— Не беспокойтесь, — засмеялась Пола.

— Благодарю вас. — Альварес кивнул в сторону Колльера, который повернулся к девушке лицом. — Пожалуйста, посмотрите на этого человека.

На сей раз при виде ухмыляющейся физиономии Колльера Пола вскрикнула, но не от страха, а от отвращения.

— Когда вы и я вошли в эту квартиру, миссис Бентли, мне показалось, что вы несколько раз посмотрели на него, как будто вспоминая, где видели его раньше. Это верно?

— Да, Хуан… комендант. — Чувствуя за официальными манерами Альвареса некую угрозу, Пола заговорила почти чопорно.

— Обратите внимание — важно, что это происходит в присутствии свидетелей, — что я не пытаюсь навязать вам ответ. Что-нибудь произошло потом?

— Да.

— Что именно?

— Я вспомнила, где видела его раньше.

Альварес, поступая как опытный обвинитель перед строгим судьей, старательно воздерживался от наводящих вопросов.

— Пожалуйста, объясните, миссис Бентли.

— Главным образом, это был жест.

Ближе к полудню в комнате становилось все жарче и душнее. Но Пола не ощущала зноя — она оставалась хладнокровной, если не считать участившегося пульса.

— Мисс Холмс и я, — продолжала она, — стояли лицом к «китченетт». Вы и полковник Дюрок стояли спиной к нам, глядя в комнату, когда этот человек с сигаретой во рту…

— Да, миссис Бентли?

— Пока вы разговаривали, я повернулась и посмотрела на этого человека. Он вынул изо рта сигарету и указывал горящим кончиком на полковника Дюрока очень странным жестом — вот так. — Пола вытянула руку, повернув запястье вверх змеиным движением. — Тогда я все вспомнила — даже его лицо.

— Пожалуйста, объясните!

— Это было движение его руки с револьвером, когда она взметнулась над железным сундуком, и прозвучало два выстрела в меня прошлой ночью. Он находился всего в четырех футах от меня. Уличный фонарь был неподалеку, и теперь я четко помню его лицо. На нем была шляпа, скрывающая рыжие волосы. Тогда он носил тонкий костюм, без этих мерзких подплечников. Не знаю, Железный Сундук он или нет, но это тот человек, который пытался ограбить магазин Бернштейна.

Полковник Дюрок открыл рот и закрыл его. Альварес повернулся к нему. Остальные стояли молча, покуда один из полицейских быстро переводил сказанное.

— Вам нужно больше доказательств, чем это опознание? — осведомился Альварес.

Вновь послышался пронзительный тенор Колльера.

— Ах ты, лживая маленькая шлюшка! — завопил он. — Я тебе глотку перережу!

Круто повернувшись, Альварес сорвал правой рукой перчатку с левой и хлестнул ею Колльера по щекам. Он действовал так быстро, что перчатка вернулась на правую руку, прежде чем кто-нибудь успел это заметить.

— Хоть вы и трус, — громко сказал Альварес, — может быть, это заставит вас драться?

Колльер, который, безусловно, не являлся трусом, пригнулся, снова намереваясь ударить левой. Глаза Альвареса радостно блеснули — было видно, что он вот-вот начнет колошматить противника обеими руками.

Но оба застыли, услышав грозный голос:

— Commandant! Assez, je dis! Venez ici![60]

Не многие помнили, что полковник Дюрок менее чем десять лет назад голосом или даже взглядом мог угомонить воинственных бельгийских партизан.

Альварес подошел к нему. Маленький полковник стоял, широко расставив ноги, выпятив живот и заложив руки за спину. Пола и Морин, помня дружелюбного и усмехающегося Дюрока, который подмигивал им, были ошеломлены. Инстинкт не подвел их. Полковник, на которого неприятности сыпались одна за другой, казалось, сосредоточившись в лице Альвареса, был не вполне самим собой.

— Комендант, я снова говорю по-английски, чтобы наши люди не поняли. — Он забыл об одном из полицейских. — Я считаю, что ваше так называемое «опознание» не будет иметь вес в суде…

— Это абсурд, полковник! — воскликнула Пола Бентли.

Дюрок бросил на нее взгляд, но снова обратился к Альваресу:

— Позвольте напомнить о ваших «достижениях». Вчера вечером вы совершили самый серьезный проступок для сотрудника департамента полиции. Вы должны были находиться на дежурстве и ловить опасного преступника, но оказались мертвецки пьяны и недееспособны. Уже прошлой ночью я думал о том, понизить вас в звании или уволить.

— Сэр, я горько раскаиваюсь! Я…

— Мне не нужны ваши извинения, — резко прервал Дюрок. — Какой от них толк? Оставьте их при себе. Перейдем к сегодняшним, столь же тяжким проступкам. Молчите! Говорить буду я! Оставлю за скобками ваш обмен ударами с… с мистером Колльером. Он был нападающим, и вы имели право защищаться. Но что вы сделали потом? В присутствии свидетелей оскорбили дружественную державу. И наконец…

Полковник дышал с присвистом. Его ногти царапали стиснутые за спиной руки до крови. Никто не осмеливался говорить.

— И наконец, комендант, вы сняли перчатку и ударили этого человека по лицу, бросив ему вызов. Почему? Потому что рассчитывали превратить его в месиво. Теперь вы дали ему возможность говорить всем, что танжерская полиция использует крайние методы, именуемые третьей степенью. Это неправда — оставим подобные приемчики арабской Мендубии, — и вам отлично об этом известно. Если вы хотите остаться у меня на службе в каком бы то ни было качестве, то выполняйте мой приказ! — Окончательно потеряв голову, полковник указал пальцем на Колльера. — Вы при всех извинитесь перед этим человеком!

Колльер торжествующе засмеялся.

— Лучше слушайте полковника, умник, — посоветовал он. — Полковник знает, что говорит. На колени! И быстро!

Альварес посмотрел в горящие глаза полковника Дюрока:

— Вы серьезно, сэр?

— Увидите сами, комендант.

Альварес, словно не веря своим ушам, медленно кивнул в сторону Колльера:

— Извиняться перед этим…

— Выполняйте приказ, комендант!

— Одну минуту, сэр.

Повернувшись спиной к полковнику, Альварес быстро направился к стене, смежной с коридором, у которой стоял большой стол, теперь только на трех ножках и с кое-как наброшенной скатертью.

Вокруг него валялось на полу несколько листов писчей бумаги. Подняв один, Альварес попытался пристроить его на неустойчивом столе, потом достал авторучку и написал несколько строчек.

— Что, черт возьми, вы там делаете? — спросил полковник Дюрок.

Поставив подпись, Альварес подул на бумагу и взмахнул ею, чтобы высушить чернила, затем вернулся назад и вручил бумагу полковнику.

— Это мое заявление об уходе из полиции, сэр, — сказал он. — Надеюсь, оно в порядке?

— В полном, — ответил полковник, пробежав глазами текст. Сложив бумагу, он спрятал ее в карман брюк. — Могут возникнуть затруднения, связанные с формальностями, но я с ними справлюсь.

— Благодарю вас, сэр. А теперь…

А теперь в комнате с красными ставнями стало шумно. Когда полицейский перевел товарищам содержание разговора, послышались звуки, похожие на жужжание пчелиного роя. Пола и Морин с криками протеста подбежали к Дюроку и схватили его за руки.

— Полковник, вы ведете себя как глупый мальчик. — Голос Полы стал еще мягче. — В чем дело, mon cher?[61] Если я вас поцелую, вы, вероятно, меня ударите. Но что случилось с симпатичным человеком, которого я хорошо знала?

— Пожалуйста, полковник! — взмолилась Морин. На ее глазах выступили слезы. — Я знаю, что это не мое дело, но могу объяснить, что происходит. Из-за того, что сэр Генри все еще спит, а вы не смогли найти алмазы… — здесь полковник Дюрок поморщился, но сохранил выражение лица Наполеона, отправляющегося на остров Святой Елены, — вы пришли в ярость и срываете ее на бедном Хуане. Вам нужен еще более успешный детектив? Ведь он нашел преступника, не так ли?

Пола повернулась к Морин, не отпуская руку полковника:

— Вот именно, дорогая! Я могу опознать этого человека! И полковнику Дюроку должно быть хорошо известно, что любой суд будет удовлетворен. Но вместо того чтобы признать этого…

Разгневанные полицейские втиснулись между протестующим Альваресом и Дюроком.

Они уважали коменданта куда больше, чем полковника. Хотя Альварес всегда был строг, они восхищались его безукоризненной честностью и справедливостью. А теперь, когда он повел себя как обычный человек и напился, он нравился им еще больше.

— Ничего себе! — воскликнул по-французски мускулистый здоровяк полицейский. — Вы увольняете вашего сотрудника, потому что он поймал преступника. Vive la logicue![62]

— Аллах не благословит вас за это, повелитель полицейских!

— И все из-за этого русского негодяя, который торгует Библиями!

— Матерь Божья! Меня тошнит!

— Молчать! — рявкнул Дюрок таким страшным голосом, что ропот тут же прекратился. Маленький полковник стоял среди полицейских, все еще заложив руки за спину. — Возможно, я действовал слишком поспешно. — Он перешел на французский: — Но этот злодей Альварес заслуживает палок по пяткам, пытки водой… Альварес! Где вы, черт возьми?

— Стою перед вами, — ответил вышеупомянутый злодей, глядя на него сверху вниз.

— Приказываю вам…

Альварес широко улыбнулся:

— Вы забываете, месье, что я больше не подчиняюсь вашим чертовым приказам. Я гражданское лицо. И поэтому предлагаю вашему «мистеру Колльеру»…

Пробившись сквозь полицейских, Альварес сделал два шага и застыл как вкопанный, дико озираясь. Вскоре остальные последовали его примеру.

Колльера в комнате не было. Казалось, здесь остался только призрак его ухмылки.

Забыв о своем гражданском статусе, Альварес подбежал к единственной двери и распахнул ее.

Снаружи терпеливо ждал Мендоса.

— Инспектор!.. — Альварес попытался прочистить пересохшее горло. — Вы никого не выпускали отсюда? Человека, притворяющегося американцем, в светлом костюме с галстуком-бабочкой?

— Притворяющегося? — отозвался по-испански Мендоса. — Но, комендант, этот человек действительно американец! Он предъявил паспорт с фотографией и сказал мне, что вы не могли его задержать, так как все американцы ответственны только перед своей дипломатической миссией. Это правда, не так ли?

Альварес стоял неподвижно.

— Не имеет значения, — ответил он наконец. — Я оказался дураком, друг мой.

Глава 10

Позднее тем же днем Морин Холмс и Хуан Альварес сидели среди шума Литл-Сокко за круглым железным столиком перед засиженными мухами окнами кафе и пили самый скверный кофе, какой когда-либо был приготовлен.

Так как Литл-Сокко — узкая и не слишком длинная улица, трудно поверить, что здесь происходит так много скандалов и драк. Вы можете спуститься на нее через арку в стене Грэнд-Сокко, но только идите по маленькой извилистой улочке справа мимо церкви. Никогда не сворачивайте ни на одну улицу влево, иначе вы окажетесь в дурно пахнущем лабиринте нижней Казбы.

Сейчас Литл-Сокко почти дремала, ослепленная солнечным светом. В ее конце маячил выкрашенный в кошмарный желтый цвет кинотеатр «Вокс». На многих древних стенах виднелись красные рекламные плакаты с белыми буквами, складывающимися в магическую надпись «Кока-кола».

Справа находились будки для обмена денег, сообщающие сегодняшний курс любой валюты. Табачные лавки чередовались с заведениями, вежливо именуемыми «отелями», чьи верхние окна были наглухо закрыты ставнями. Впрочем, владелец не стал бы возражать против клиента, которому была нужна всего лишь комната.

Мимо Морин и Альвареса сновали смуглые арабы в бурнусах, халатах без воротников в вертикальную черно-желтую полоску, как у ос, и в современных костюмах с белыми галстуками. Ослы, позвякивая колокольчиками, не без величавости шагали по булыжникам мостовой, покрытым высохшим навозом.

— Хуан, — спросила Морин, — неужели вы все еще огорчены? После такого прекрасного ленча и превосходного вина?

— Конечно нет, — солгал Альварес.

Он сменил униформу на серый костюм лондонского покроя. Шляпа отсутствовала. Альварес сидел, опираясь локтями на стол и прижимая ладони к ушам, в состоянии черной меланхолии, которая особенно заметна, когда латинский темперамент, вооруженный британской тренировкой, старается ее скрыть.

— Меня называют чопорным и напыщенным, — продолжал Альварес. — Это из-за того, что я постоянно вынужден контролировать свои эмоции. Но теперь они вырвались на свободу и… — Он вздрогнул. — Я проиграл. Я пытался показать, что усердным трудом могу добиться хорошего положения. Теперь это выглядит комичным. Я потерял работу.

Хотя Морин уже не хотелось плакать, она почувствовала, как сжалось ее сердце.

— Я… у меня есть немного денег, — смущенно сказала Морин, открыв сумочку. — Если вам нужно…

На мгновение ей показалось, что Альварес не слышит ее. Все еще сжимая руками голову, он уставился на табачную лавку с другой стороны улицы. Табачник — смышленый араб — тут же протянул жестяную банку с полусотней сигарет «Плейерс» одной рукой и с пятьюдесятью сигарет «Голд флейк» — другой.

Но Альварес не замечал его. Он обернулся, глядя на Морин как на святую.

— Вы бы это сделали? — с удивлением спросил Альварес. Потом он улыбнулся и защелкнул замок ее сумочки. — По крайней мере, в деньгах я не нуждаюсь. У меня их больше, чем любой человек может потратить за свою жизнь. Тем не менее я глубоко признателен вам за… за… — Он сделал паузу. — Мы ведь так мало знаем друг о друге.

— Я… не хотела расспрашивать. — Морин с трудом сдерживала любопытство. — В конце концов, у нас было не так много времени, верно?

— Да. — Альварес снова улыбнулся. — Но мне особенно нечего рассказывать. Понимаете, я испанский роялист. Когда нашего последнего короля изгнали из страны — не помню, в 30-м или 31-м году, — я был еще мальчиком. Меня отправили в Англию к влиятельным родственникам. — Взгляд Альвареса стал мечтательным. — Помню большой дом на Итон-сквер и величавого дворецкого, который вежливо поправлял мое произношение. Одно время у меня был личный наставник. Потом меня послали…

Морин, стараясь поторопить его, произнесла первое, что пришло ей в голову:

— В Итон и Оксфорд?

— Нет. — Альварес воспринял вопрос вполне серьезно. — В Рагби[63] и Сэндхерст.[64] Я хотел получить военную подготовку. Прежде чем окончить Сэндхерст, я стал натурализовавшимся британским подданным — надеюсь, с большей пользой для принявшей меня страны, чем Колльер для вашей. — Он криво усмехнулся. — Более того, когда я покинул Сэндхерст, гражданская война в Испании закончилась. Но мне не пришлось долго ждать Второй мировой войны. Я прослужил в британской армии шесть лет. Это почти все, кроме одного. — Альварес снова посмотрел ей в глаза. — Я должен всегда быть откровенным с вами. Мое имя Хуан, но моя фамилия не Альварес. — В глубине его глаз блеснула гордость. — Мне нечего стыдиться моей настоящей фамилии, Морин. Она была известна Испании — да и всему миру — более восьмисот лет. — Пожав плечами, Альварес тщетно попытался улыбнуться. — Полагаю, в наши дни мне следует извиняться за столь старомодные чувства. Но я не могу извиняться. Когда я слышу, как смеются над сыновьями старинных родов, утверждая, что они бездельники и ни на что не способны… — Внезапно он стиснул кулаки и побледнел, но остался спокойным и вежливым. — Видите? Можно справиться даже с самыми сильными чувствами.

Затем, как всегда, произошло неожиданное. Вообще-то Морин даже не думала произносить слова, которые у нее вырвались.

— Полагаю, вы знали много женщин? — спросила она, глядя на темно-зеленую крышку столика.

Альварес выглядел удивленным.

— Да, конечно. — Выражение его лица изменилось. — Но вы — совсем другое. Это…

Отвернувшись, он поднял чашку холодного кофе и медленно выпил ее до дна.

— Попкорн! — пропел молодой голос под аккомпанемент стука металла и колес с твердыми резиновыми шинами. — Попкорн!

Молодой человек в красной феске и зеленой куртке толкал перед собой зеленую тележку с надписью «Попкорн» крупными буквами сбоку. Это было нелегко, так как все толпились на мостовой. Нарядно одетая француженка — очевидно, туристка — покупала сигареты. По желтой Литл-Сокко ветер гнал облака пыли.

Но романтические эмоции увядали в сердце Морин. Почему Альварес молчит? Хочет ли она, чтобы он говорил? Морин этого не знала — она лишь надеялась, что Альварес переменит тему, что он и сделал.

— Таким образом, вы понимаете, — заговорил Альварес беспечным тоном, — что удовольствие быть комендантом полиции заключалось только в самой работе и ее престиже. Теперь я свободен! Могу стать частным детективом и самостоятельно выслеживать Колльера.

— Неужели вы намерены продолжать? — Теперь Морин горько сожалела о том, что Альварес переменил тему. Грозящая ему опасность всерьез беспокоила девушку.

— Да, разумеется. Я должен свести счеты.

— Но разве это не опасно?

— Морин, дорогая моя, — при этих словах оба вздрогнули, — чем еще я занимался последние четыре года? Поверьте, в Танжере есть личности в десять раз более крутые, чем та, какой воображает себя Колльер. Вы не слышали новости, поступившие во второй половине дня?

— Нет. После ленча я вернулась домой принять ванну и ненадолго вздремнула. Но вы взяли с меня слово встретиться с вами здесь…

Альварес барабанил пальцами по крышке стола.

— Мне дали сутки на то, чтобы забрать личные вещи из рабочего кабинета. Было много телефонных звонков. Вы понимаете, кому грозит самая страшная опасность?

— Кому?

— Конечно, миссис Бентли! — Альварес постучал по столу костяшками пальцев. — Она одна может опознать Колльера как вора и несостоявшегося убийцу. Я думаю, что он и есть Железный Сундук, но другие со мной не согласны. В любом случае он тесно связан с Железным Сундуком и не остановится перед убийством миссис Бентли, как обещал.

— Мне нравится Пола, — пробормотала Морин, думая, что Пола Бентли легко бы справилась с эмоциональной ситуацией, вроде той, в которой оказалась она сама.

— Сейчас Колльер в бегах, — продолжал Альварес, полузакрыв глаза. — Сети расставлены. Его фотография будет в каждом отеле, каждом банке, каждом обменном пункте, каждом питейном заведении. Но здесь столько сомнительных маленьких отелей, подпольных обменников и прочих притонов, что он легко может затаиться.

— Тогда что же делать?

— Номер миссис Бентли будут охранять днем и ночью. За пределами отеля впереди и позади нее будут следовать детективы в штатском. Но этого недостаточно.

— Что же еще?

— Биллу Бентли — ее мужу — придется взять отпуск в консульстве, чтобы быть рядом с ней в буквальном смысле каждую минуту. — Он улыбнулся. — Думаю, такая перспектива не огорчит миссис Бентли.

— Она очень его любит, — задумчиво промолвила Морин.

— А я… не важно! — Альварес снова помрачнел. — Когда я обыскивал Колльера сегодня утром, он не был вооружен. Однако теперь у него будет оружие — но у Билла тоже. И помоги Бог Колльеру, если он затеет пальбу. Не знаю, слышали ли вы, но Билл — лучший стрелок из пистолета в Танжере.

— Впервые я слышу, как вы называете кого-то по имени — кроме меня, — улыбнулась Морин.

— Мне нравится Билл. До сих пор, — Альварес посмотрел на Морин и тут же отвел взгляд, — он был единственным, с кем я мог вести себя естественно — говорить откровенно, высказывать свои сомнения и безумные идеи, не боясь, что меня высмеют. Англичан я понимаю. А вот насчет американцев, — он снова бросил взгляд на Морин, — я не так уверен.

— Разве меня трудно понять? — воскликнула Морин. — Таких девушек, как я, тысячи.

Альварес склонился вперед и стиснул обеими руками ее руки. Потом он снова переменил тему:

— Что касается Билла… Вы встречались с ним?

— Да. Он заглянул к нам вчера на террасу. Добродушный, довольно медлительный парень в длинном плаще и нелепой конической соломенной шляпе, которые он носит, чтобы мотор его автомобиля не забрызгивал его бензином каждый раз, когда заглохнет. — Морин засмеялась. — Он говорил, что хочет стать детективом.

— Да. — Альварес добавил почти шутливым тоном: — Конечно, я буду потихоньку сопровождать их повсюду в роли частного детектива. Если дело дойдет до кулаков…

— А Билл не может справиться сам?

— Думаю, он уложил бы Колльера за три минуты. На ринге Билл так же проворен, как медлителен в других обстоятельствах. У него слабовато с обороной, зато удар смертоносный — особенно правой.

Морин хотелось отчитать его, как мальчишку. Он не понимает ее? Это она не может уследить за постоянной сменой его настроения! Но перед мысленным взором Морин встала восковая физиономия рыжеволосого Колльера, и дурные предчувствия вновь вытеснили гнев.

— Тогда почему вы должны в это ввязываться?

— Потому что, как я уже сказал вам, мне нужно свести счеты. Я бы дал сотню тысяч фунтов, чтобы оказаться лицом к лицу с Колльером хотя бы на одну минуту. Думаю, трех бы мне не понадобилось. — Альварес задумался. — Охранять миссис Бентли не так уж сложно, если она будет соблюдать осторожность. В новых кварталах при такой защите она в полной безопасности днем и ночью. Но ей нельзя появляться в старом городе. В Казбе слишком много темных углов, не могут пырнуть ножом. Ведь Колльер обещал перерезать ей горло. Нет, они не должны пускать ее туда! Разве только…

— Разве только — что?

Хотя Морин ни разу не видела Казбу, воображение довольно точно рисовало ей ночной старый город с кривыми грязными улочками и высокими белыми стенами под сине-черным небом.

— Разве только, — ответил Альварес, — полковник Дюрок получит точную информацию о том, где скрывается Колльер. Тогда они могли бы выставить миссис Бентли в качестве приманки.

— Но они, конечно, не собираются это делать?

— А что еще им остается?

— Но это невозможно! Полковник Дюрок не пойдет на такой риск! Да и Билл никогда подобного не позволит. А Пола просто откажется — она храбрая девушка, но ведь не идиотка! Это просто нелепо!

В разгар воображаемых ужасов, которые грозили стать реальностью. Морин увидела Альвареса в совсем необычном для него настроении.

Вся его худощавая фигура сотрясалась от смеха; на глазах выступили слезы.

— Возьмите себя в руки, Хуан! В чем дело теперь?

— Я не рассказал вам всего, — с трудом вымолвил Альварес. — Этот коварный злодей, сэр Генри Мерривейл…

— Сэр Генри! Я не подумала заглянуть к нему в комнату, когда вернулась домой. Господи, неужели он все еще спит?

— Не-ет! Хитроумный Одиссей не спал, даже когда вы и полковник его видели. Когда вы оба ушли, он поднялся, полностью одетый, и последовал за вами в… — Альварес снова расхохотался.

— Перестаньте, Хуан! Это не смешно!

— П-прошу прощения, — извинился Альварес, признавшийся вчера, что обладает весьма примитивным чувством юмора. — Он уехал в транспортном средстве, которое убедил полковника Дюрока доставить сегодня утром чартерным авиарейсом из Лиссабона. Все утро и часть второй половины дня он разъезжал по всему Танжеру.

— Но откуда вы это знаете? Вы видели его?

— Нет. Но он звонил мне в офис, когда я был там, и спросил, хорошо ли я провожу время. Боюсь, от моего ответа телефонные провода покрылись волдырями. Он потребовал, чтобы я рассказал ему обо всем, что произошло в комнате с красными ставнями.

— И вы… не посоветовали ему прыгнуть в залив?

— Напротив, — ответил Альварес, чьи плечи снова задрожали, — я поведал ему историю со всеми подробностями. Сэр Генри сказал, что он находится у торговца коврами в Казбе, очень спешит, и попросил меня повторить все заново. Что я и сделал.

— А что произошло потом?

— Не знаю. Позже он посетил кабинет полковника с весьма неожиданным результатом. Не будучи более комендантом, я не присутствовал при встрече, но слышал, что сэр Генри долго давал объяснения, за которыми последовали звуки ломаемой полковником мебели.

— Мы должны найти его! — настаивала Морин, словно Г. М. был разыскиваемым Колльером. — Где он сейчас?

— Не имею ни малейшего… — Альварес случайно посмотрел вправо на узкую улочку, спускающуюся к Литл-Сокко. То, что он увидел, парализовало его. Глаза Альвареса становились все шире и шире, наполняясь слезами восторга. — Oh, brulez-moi![65] — прошептал он.

Морин тоже посмотрела направо и сперва ничего не увидела. Правда, на Литл-Сокко стало необычайно тихо, если не считать почтительного бормотания. Головы в красных фесках, капюшонах, современных шляпах и просто без всего с уважением склонились. Приезжие следовали местным обычаям — Морин видела, как нарядная француженка, датский матрос и молодой американец, у которого висел на шее фотоаппарат, вместе с благочестивыми детьми ислама прижались к стенам, освобождая место для портшеза, медленно приближавшегося по узкой улочке.

Альварес мог бы объяснить Морин, что это испанский портшез конца XVIII века, с тяжелыми продольными рукоятями, снабженными золотыми набалдашниками, взятый из лиссабонского музея.

Сейчас его несли четверо крепких арабов — двое спереди, а двое сзади, — топая в пыли босыми ногами. Их лица выражали глубокое почтение. Бегло взглянув на человека, сидящего в портшезе, Морин сначала не заметила ничего из ряда вон выходящего.

Пассажир был древним патриархом с массивным бочкообразным телом. На голове у него красовалась зеленая феска, символизирующая совершенное паломничество в Мекку. Смуглое лицо было властным и в то же время печальным, словно после долгих размышлений о судьбах мира. Под носом виднелись седые усы, а широкая седая борода опускалась на плотный халат.

— Хуан! — воскликнула Морин. — Но ведь это…

Присмотревшись, она обнаружила на лице патриарха очки в роговой оправе. В углу рта торчала вверх под углом сорок пять градусов длинная черная сигара, которой он с удовольствием попыхивал.

— Прошу прощения, сэр! — окликнул чей-то голос.

Когда портшез приблизился к Литл-Сокко, молодой американец не мог больше сдерживаться. Вынув фотоаппарат из футляра, он шагнул вперед и приготовился к съемке.

Патриарх, казалось, не возражал. Напротив, он произнес глубоким гортанным голосом несколько слов, заставивших носильщиков остановиться.

Уперев левый кулак в бок, как Виктор Гюго, патриарх устремил перед собой суровый взгляд. Затвор фотокамеры щелкнул. Молодой американец быстро шагнул назад.

— Спасибо, сэр, — поблагодарил он.

Патриарх величаво махнул рукой:

— Не за что, сынок.

Американец подпрыгнул вверх минимум на два фута, пытаясь разглядеть, кто проделал этот трюк с чревовещанием. Но смуглые лица были серьезными и строгими.

— Сделайте что-нибудь, Хуан! — взмолилась Морин. — У него будут неприятности!

— Дорогая моя, он не вылезает из неприятностей с тех пор, как появился на свет.

— Но если они узнают, что он не тот, кем кажется? Я имею в виду… не святой человек из Мекки?

— Если вы посмотрите на другую сторону улицы, Морин, то увидите торговца с подносом, продающего туристам красные фески по сотне песет за штуку. Дети ислама гордятся, что любой человек может носить их символ. Хотя что касается зеленых фесок… — Альварес поднялся. — Возможно, вы правы. Следуйте за мной.

Чувствуя себя цепляющейся за хвост кометы. Морин поспешила за Альваресом. Все на Литл-Сокко и без униформы узнали ужасного коменданта, по их мнению вовсе лишенного человеческих чувств. В толпе послышался глухой ропот.

Альварес, никогда не носивший оружие, не обращал на это внимания. Подойдя к портшезу сэра Генри Мерривейла (чью личность более нет смысла скрывать), он почтительно поклонился и заговорил по-арабски. Ворчанье толпы сменилось одобрительными возгласами.

— Что вы сказали? — шепнула Морин, вцепившись ему в плечо.

— Я сказал, — пробормотал Альварес, едва разжимая губы, — что святому человеку не следует появляться в столь людном месте ради собственной безопасности.

Тем не менее Альварес не мог не восхищаться изобретательностью старого нечестивца. Г. М. нашел единственно возможный способ передвигаться по Танжеру без риска попасть в толчею или быть сбитым машиной.

— Разве я не прав, о почтенный мудрец? — осведомился Альварес по-арабски.

«Почтенный мудрец» бросил на него злобный взгляд из-под накладных седых бровей.

— Yk moogle ik, — проворчал он в бороду. — He-no-kafoozalum. Оставьте меня в покое!

Альварес поднял голову и повысил голос.

— Почтенный порвал свой халат и хочет починить его у портного — пусть даже у неверного, — сымпровизировал он и скомандовал: — Поверните паланкин в другую сторону!

Носильщики с торжественными лицами (арабы — прирожденные актеры) сразу же развернулись таким образом, что задняя пара теперь смотрела вперед. В спешке маневр был проделан неуклюже — портшез качнулся так резко, что пассажир вылетел бы наружу, не обладай он столь солидным весом. Изнутри вырвался поток сквернословия, сопровождаемый клубами дыма, словно портшез загорелся.

— Вперед! — приказал Альварес.

Толпа расступилась, и процессия двинулась вверх по той же узкой улочке. Альварес знал все лавки в Танжере, включая подпольные. Глядя на витрины с правой стороны, он велел носильщикам остановиться шагов через тридцать и, повернувшись, сделал жест рукой, приглашая Г. М. выйти.

— Будьте любезны спуститься, о патриарх. Мы прибыли. Пусть паланкин подождет нас снаружи.

«Патриарх», поняв жест, если не слова, слез с сиденья и с достоинством двинулся вперед между рукоятями. Великолепный темно-красный халат из плотной ткани с шелковой подкладкой и серебряным шитьем на груди и рукавах скрывал его монументальное брюхо и, в свою очередь, был прикрыт до пояса седой бородой.

Отойдя от портшеза, он злобно уставился на вывеску с эмалированными буквами: «Рене Топен: английский портной». Внизу было добавлено по-французски: «Ранее работал в Париже».

Все еще дрожа от гнева, Г. М. поднял руку, благословляя всех, находящихся в поле зрения, и открыл дверь.

— После вас, — сказал Альварес Морин и последовал за ней.

Помещение было мрачноватым, но просторным; здесь пахло как в лавке старьевщика. Справа висел длинный ряд костюмов, слева — пальто и куртки, а на столах в центре лежали рубашки и носки таких ярких цветов, что у Г. М. алчно заблестели глаза. Тем не менее он сердито посмотрел на Альвареса из-под накладных бровей, выдернул изо рта вместе с клоком бороды сигару, бросил ее на пол и наступил на нее ногой.

— Что это за игра? — прогремел Г. М. — Почему меня вышвырнули с Литл-Сокко, как шлюху с Джермин-стрит? Господи, да я заслужил медаль за сегодняшнюю работу!

— Очень сожалею, сэр Генри, — официальным тоном ответил Альварес. — Но вам лучше не надевать зеленую феску прилюдно, даже будучи замаскированным.

Г. М. поднял руку и сдвинул вперед зеленую феску, обнажив часть лысины, в отличие от лица не покрытой ореховым маслом.

— Что не так с этой шапкой? — ворчливо спросил он. — Я приобрел ее с помощью этой прекрасной девушки, Луизы Бономи.

— Сэр Генри! — воскликнула Морин. — Неужели вы уже начали волочиться за какой-то ужасной женщиной?

Лицо патриарха вновь приняло мученическое выражение.

— Видите? — осведомился он, адресуясь к Морин. — Какой же у людей грязный ум! Подозревать меня, святого человека… Нет! Я абсолютно…

— «Луиза…» — Альварес присвистнул. — Вспомнил! «Луиза Бономи. Маски и костюмы». Это костюмерная лавка рядом с ювелирной фирмой «Бернштейн и компания» на рю дю Статю.

— Верно! — согласился патриарх, с самодовольством поглаживая седые усы и бороду. — Смотрите! Это настоящие человеческие волосы, а не какая-нибудь пакля, подвешенная крючками на уши. Каждый волосок приклеен к подбородку. Такой бороды не было ни у кого со времен Моисея.

— Но зачем вам вообще понадобилось таскать на себе этот ужасный реквизит? — допытывалась Морин.

— Потому что я замаскирован! — отозвался Г. М. не терпящим возражений тоном, словно дано исчерпывающее объяснение. — Благодаря этому я посетил лавки и… э-э… другие места в Казбе, прошелся по рыбному рынку, нанес визит в британское консульство…

— В таком виде? — воскликнула Морин.

— Ну… может, и нет. Но я часто играл в гольф со стариной Хэнком Джефферсоном, который теперь здешний консул, и хотел поболтать с ним. Кроме того, я попросил носильщиков прокатить меня в шлюпке по гавани…

— Зачем?

— Не важно. — Г. М. гордо поднял голову, словно благородный арабский разбойник. — Они ни разу меня не заподозрили. Что с того, если я не знаю ни слова по-арабски, кроме нескольких ругательств? Я ведь святой человек, не так ли? Поэтому я практикуюсь в английском и французском, дабы проповедовать неверным в Брайтоне или Дьепе. — Г. М. гордо выпрямился. — Вряд ли меня распознали у торговца коврами в Казбе, — продолжал он. — Там я купил этот халат и многие другие вещи. Хитрый недомерок… — Г. М. протянул руку, указывая невероятный рост в четыре фута, — с зубами торчком и голосом с диапазоном от писка летучей мыши до мурлыканья кошки. «В Танжере можно купить все», — пищит летучая мышь. А кошка мурлычет: «За хорошую цену».

Морин и Альварес переглянулись.

Удушливая атмосфера темной лавки, с ее рядами костюмов и пальто, увенчанных шляпами, и запахом старой одежды, начинала действовать на нервы Морин. Она могла бы поклясться, что слышит едва различимые звуки — шепот, бормотание, движение, — источник которых ей не удавалось определить.

— И наконец, — внезапно заявил Г. М., так внезапно изменив тон, что Морин вздрогнула, — я сделал то, что обещал.

— Что именно, сэр Генри? — вежливо осведомился Альварес.

— Я пришел в офис полковника Дюрока, сынок, и рассказал ему все. Я объяснил, каким образом Железный Сундук исчез на брюссельской улице, как он смог незаметно пронести сундук и снаряжение взломщика через таможенный контроль, как исчезли в Париже и здесь алмазы со стола, да и тот же сундук. Поняв, насколько это просто, полковник полминуты молча глазел на меня, а потом начал крушить мебель. — Г. М. медленно покачал головой, тряся бородищей. — И в самом деле, как же это просто! — со стоном добавил он.

Глава 11

— Просто, говорите? — переспросил Альварес тем же вежливым тоном. — Сегодня утром, в течение трех часов, мисс Холмс, миссис Бентли и я — не говоря уже о полковнике Дюроке и его людях — проходили через сущий ад, так как не могли найти упомянутые вами предметы. Сэр, даже если мне придется использовать пытки инквизиции, я узнаю правду!

Позади кто-то негромко, но многозначительно кашлянул.

Круто повернувшись, Альварес обнаружил, что месье Рене Топен, владелец магазина, терпеливо ждет, когда на него обратят внимание. Это был тощий француз с черными волосами и бакенбардами, на шее которого висела измерительная лента.

— Месье портной, — заговорил Альварес по-французски настолько вежливо, что месье Топен невольно поклонился, — мы нуждаемся в помощи. Этот джентльмен, — он кивнул в сторону Г. М., — английский милорд, который замаскировался ради шутки.

— Ах вот оно что! — Портной облегченно вздохнул.

— И его халат…

Г. М. громко топнул ногой.

— Если какой-нибудь бабуин попытается отобрать у меня халат или бороду, — предупредил он, — то начнется такая драка, что по всей улице камня на камне не останется. Понятно, сынок?

Альварес сделал жест отчаяния:

— Но с зеленой феской вам придется расстаться, сэр Генри. И с коричневой краской на лице.

— Ну-у… — неуверенно протянул великий человек, которому феска начала надоедать, так как он не мог толком пристроить ее на своем объемистом черепе. Повернувшись, он посмотрел в зеркало, и его осенило вдохновение. — Цилиндр! — воскликнул Г. М. по-французски. — У вас есть цилиндр?

Месье Топен содрогнулся, представив себе это кошмарное зрелище.

— Милорд англичанин получит шляпу, которая ему подойдет, — пообещал он. — Прошу прощения!

Отойдя налево от столов, портной полез на стремянку к полке с шляпами. Альварес посмотрел через стол с рубашками на сэра Генри Мерривейла, повернувшегося спиной к зеркалу.

— Пожалуйста, — попросил он, — объясните хотя бы то, каким образом сегодня утром алмазы и железный сундук исчезли из запечатанной квартиры.

Лицо Г. М. приняло упрямое выражение.

— И не подумаю, — заявил он.

— Хуан, с ним невозможно иметь дело! — воскликнула Морин. — Только блеснет надежда, что это не так, как он опять…

Но Альварес остановил ее знаком.

— Сэр, можете назвать мне хоть одну вескую причину, не позволяющую вам говорить? Ваша таинственность, о которой я читал раньше, серьезно препятствует нам… полиции…

— Нет-нет, — прервал Г. М. — Я пришел к полковнику Дюроку и сообщил ему все, что знаю. Таким образом, я выбил почву из-под ног у тех, которые утверждают, будто я всегда посмеиваюсь, глядя в хрустальный шар. Что еще вам нужно?

Альварес печально улыбнулся:

— Но вы не хотите поделиться информацией со мной. Что ж, я не могу порицать вас — это достаточно справедливо.

Поведение Г. М. внезапно изменилось. Он сердито уставился в пол, но Морин чувствовала, что старик пытается справиться со смущением.

— Знаете, сынок, — заговорил Г. М. почти умоляющим голосом, — полковник Дюрок — отличный парень.

— Я никогда в этом не сомневался, сэр Генри.

— Конечно, иногда он заходит слишком далеко в вопросах дисциплины или дипломатических обязанностей, хотя «красных» русских любит не больше, чем вы, я или любой нормальный человек. Но и вы перегибаете палку.

— Это мне тоже известно, сэр.

«Патриарх» пригладил бороду.

— Слушайте! — продолжал он, словно делая деловое предложение. — Дюрок так же расстроен из-за вашего заявления об уходе, как наверняка и вы. Почему бы вам не повидать его, сынок? Скажите ему, что вы немного поторопились. Он похлопает вас по спине, вольет вам в глотку бокал шампанского и велит порвать это чертово заявление. Вам обоим это пойдет на пользу.

— Сэр Генри. — Альварес судорожно глотнул. — Сколько раз я должен признавать за собой проступок?

— Не знаю, сынок. Но в квартире вы отлично поработали.

— Слава богу, хоть кто-то с этим согласен! — воскликнула Морин.

Стройная и прямая в своем белом шелковом платье, Морин смотрела на Альвареса сияющими зелеными глазами. Но Альварес, казалось, едва замечал ее, и Морин подавила стон при виде выражения его лица. Она почти читала его мысли.

— Сэр, я не буду извиняться. — Альварес прикрыл глаза ладонью. — Не спрашивайте почему, так как я сам этого не знаю. Но я не могу и не буду этого делать.

Г. М. внимательно взглянул на него.

— Конкистадор, — пробормотал он.

— Прошу прощения? — Альварес выпрямился.

— Ничего, сынок. — Голос Г. М. звучал успокаивающе. — Я просто размышлял.

— И даже если бы не это, — настаивал Альварес, — есть еще одна причина, которая… — На двадцатую долю секунды его взгляд метнулся к Морин и тут же вернулся к Г. М. — Ну, мне не следовало об этом упоминать, так как тут мне не на что надеяться. Пожалуйста, забудьте об этом.

Морин догадывалась, о чем он хотел сказать. Она знала, что Альварес влюблен в нее. Но внезапно она с тоской почувствовала, что он даже не думает о ней, глядя через стол на Г. М.

— Сэр, у меня к вам спортивное предложение.

— Вот как? — осведомился патриарх, вытянув шею.

— Да. Я все еще схожу с ума из-за исчезновения алмазов и сундука из этой квартиры. Вероятно, я упустил из виду какие-то возможности. Вы не хотите рассказать мне об этом…

— Полегче, сынок! — смущенно пробормотал Г. М. — Я не имею права рассказать вам, потому что полковник взял с меня слово не делать этого. Он сказал, что вы сами должны до этого додуматься.

— Опять полковник! Разве он сам смог это сделать?

— Ну… нет.

— Тогда вот мое предложение. Я признаю перед полковником, что вел себя неправильно — хотя извиняться не буду ни при каких обстоятельствах, — если вы ответите на вопросы об исчезновении алмазов и железного сундука, причем без всяких ложных указаний и трюков.

— Трюков?

— Я многое слышал от старшего инспектора Мастерса, — вежливо объяснил Альварес.

— От этой змеи подколодной? Он наговорил вам кучу вранья!..

— Вы даете слово, сэр, что будете отвечать честно?

Г. М. разглядывал его, задумчиво поглаживая бороду.

— Ладно, — буркнул он.

— Вот и отлично!

Бывший комендант склонился над столом, опираясь обеими руками на стопку рубашек. Казалось, его мысли блуждают далеко. Ощутив какое-то препятствие под ладонями, он толкнул его в сторону. Рубашки одна за другой посыпались на пол.

— Первый вопрос, — начал Альварес.

— Валяйте! — отозвался Г. М., зловеще подкрутив фальшивые усы.

— Проглядели ли мы какой-нибудь тайник? Возможно, тщательно скрытую полость в стенах, полу или на потолке?

— Нет, — сказал Г. М.

— Вы ни о чем не умалчиваете? Вещи не были спрятаны в каком-нибудь из мест, которое мы обыскивали? Например, в мебели?

— Нет, сынок, не были. — Патриарх с торжественным видом перекрестился и поднял правую руку. — Никаких трюков! Я скажу вам, если станет «теплее».

— Выходит, они не были спрятаны ни в тайнике, который мы не обнаружили, — пробормотал Альварес, — ни там, где мы искали.

— Верно, сынок, — согласился Г. М., хотя он казался чем-то обеспокоенным. — Но уже «теплее»!

Альварес мысленно вновь бродил по квартире с красными ставнями. Вызывало сомнение, слышал ли он последние слова Г. М.

— Тогда остается только одно! — воскликнул Альварес, с триумфом хлопнув ладонью по столу.

— Вы так думаете? — усмехнулся Г. М., склонившись над остатками стопки рубашек.

Стоявший на верху стремянки месье Рене Топен смертельно побледнел.

Но свойственная его нации вежливость или практичность в отношении с клиентами заставляла его молчать. Дрожащими руками он исследовал сооружение, где находились шляпы, которые при менее осторожном обращении могли бы свалиться на пол.

Морин, не видевшая в этом ничего забавного, попыталась успокоить его.

— Все в порядке, месье портной, — сказала она по-французски. — Они как дети. Такая у них манера разговора.

— Тогда повторяю, — заявил Альварес, глядя на Г. М., — что остается только одна возможность. Окна были заперты, и за ними, как и за дверью, наблюдали. Но… в квартире было много суеты…

— Угу. Ну?

— И эта рыжая свинья Колльер каким-то образом умудрился удалить оттуда эти предметы.

— Нет. Теперь гораздо «холоднее»! — Г. М. делал гипнотические пассы коричневыми руками. — Подумайте как следует!

— Но все остальное относится к области безумия!

— Ох, сынок! Позвольте вам подсказать. Вещи, о которых вы говорите, были в квартире, когда вы обыскивали ее, и оставались там, когда вы закончили обыск.

— Что? — воскликнул Альварес.

— Честное индейское, сынок! Я пытаюсь говорить вам чистую правду. Но… слова имеют различные оттенки. Например, вы продолжаете говорить об этих вещах как о «спрятанных».

— Ну и что?

— В некотором смысле они действительно были спрятаны. Но не так, как вы имеете в виду. В другом смысле они не были спрятаны вовсе и все время находились у вас перед глазами. Но вы не могли их заметить.

— Вы хотите сказать, — сдавленным голосом осведомился Альварес, — что эти предметы были невидимы?

— Практически да.

Альварес ткнул через стол в сторону Г. М. длинным указательным пальцем:

— Это трюк!

— Нет, сынок, клянусь вам!

— Трюк! — повторил Альварес, придвинув палец к самому носу Г. М.

— Нет! — вскрикнула Морин.

Патриарх, инстинктивно отпрянув, едва не опрокинул два наполненных водой противопожарных ведра, которые месье Топен держал рядом с зеркальной нишей, более-менее вне поля зрения клиентов.

— Тогда еще один вопрос! — сказал Альварес. — Алмазы и сундук все еще находятся в той комнате?

— Не думаю. Понимаете…

Их перебил страдальческий голос, говорящий по-французски:

— Милорд англичанин! Месье комендант! По-вашему, это учтиво?

— Месье портной, — вежливо, но твердо отозвался Альварес, — я уверен, что вы толковый человек. Мы говорим о серьезных делах. Так что будьте любезны помолчать!

Позади Альвареса стояла высокая стремянка. Не сводя глаз с Г. М., он потянулся назад и, как ему казалось, всего лишь мягко и увещевающе тряхнул лестницу.

К сожалению, это было не так. Месье Рене Топен покачнулся, издав сдавленный крик, и ухватился за деревянный выступ над вешалкой с костюмами, но при этом потревожил сооружение наверху, и на его голову обрушилась лавина шляп.

Здесь были мягкие и жесткие фетровые шляпы, шляпы-котелки, конические соломенные шляпы, цилиндры, фуражки, фески — всевозможные головные уборы востока и запада, под потоком которых исчезла целая сторона магазина.

Они падали на пол почти бесшумно, за исключением щеголеватых котелков, подпрыгивающих на изогнутых полях. Но легкие соломенные шляпы летали по комнате, как птицы.

— Понял, черт побери! — воскликнул Альварес, снова ударив кулаком по столу.

— Ну, сынок?

Оба смотрели друг другу в глаза, не замечая падающих шляп.

— Вы говорите, что при обыске эти предметы находились в квартире, — продолжал Альварес, — но теперь их там нет. Тогда вопрос! Они по-прежнему в том же доме?

— Да! — прогремел Г. М. — Становится «горячо» как в печке, сынок! Еще один шаг в логических умозаключениях…

— Господи! — Альварес схватился за голову. — Ведь я сам заметил…

Г. М. насвистывал, как старомодный фотограф, держащий птичку над камерой.

— Если они не в квартире 3Б, — сказал он, — где еще они могут быть, а?

Альварес достал блокнот, отвинтил колпачок с авторучки, написал что-то на листке, вырвал его и протянул Г. М.

Последний бросил взгляд на листок и порвал его на мелкие кусочки.

— В яблочко! — торжествующе воскликнул Г. М.

— Значит, я был прав. Эта свинья Колльер и есть Железный Сундук!

— Нет, сынок, — возразил Г. М. — Выбросьте эту мысль из головы. Сейчас у меня нет времени объяснять, но полковник получил много новой информации о Колльере. Он опасен, но… Эй! Что означает странное выражение на вашей физиономии?

— Колльер опасен, — повторил Альварес. — Я буду держать свои мысли при себе, сэр Генри.

Г. М. посмотрел на него поверх очков:

— Он опасен, но мозгов у него нет. Для него придумать этот трюк с исчезновением — не легче, чем написать «Гамлет». Настоящий Железный Сундук объяснил ему, как это сделать, и тот проделал его дважды.

— Но что будет теперь?

Г. М. сдвинул набок зеленую феску и почесал загримированную голову.

— Вчера вечером я предсказывал, хотя вас там не было…

— К моему глубокому сожалению, сэр Генри, — вздохнул Альварес, — я был пьян в стельку.

— Ну, с кем не бывает? Но я говорил, что настоящий Железный Сундук, а не ваш халтурщик Колльер повторит сегодня ночью рейд на территорию магазина «Бернштейн и компания».

— И он это сделает?

— Нет, сынок. — Г. М. тяжело вздохнул. — Это отпадает. Почему? Потому что Железный Сундук держит в том доме кучу алмазов и должен ночью вынести их, пока мы не разгадали трюк. Он не знает, что мы его уже разгадали. Полковник Дюрок будет там со своими людьми. Но если Железный Сундук вырвется из сети…

— А Колльер, сэр? — спросил Альварес с тем же странным выражением лица.

— Колльер? — проворчал Г. М. — Пока он на свободе. Но я догадываюсь…

Вероятно, потому, что Морин заговорила, Г. М. пробудился от транса и огляделся вокруг. Альварес последовал его примеру. Г. М. изумленно заморгал при виде шляп на полу, на столах и под столами, почти подкатившихся к его ногам.

— Гореть мне в аду! — воскликнул он.

С другой стороны комнаты на средней ступеньке стремянки стояла Морин, подняв над головой руки в умоляющем жесте, словно белый ангел на викторианской картине. На верхней ступеньке сидел месье Рене Топен, бледный как труп, с остекленевшими глазами, беззвучно шевеля губами.

— Что этот парень пытается сделать? — осведомился Г. М., строго указывая на него пальцем. — Если вы хотите показать шляпы, почему бы не приносить их по одной, а не разбрасывать вокруг, как автомат с попкорном? — Г. М. посмотрел на Альвареса: — Может, он чокнутый?

Месье Топен немного понимал по-английски. По его лицу пробежала судорога.

— Никогда не считал его таковым, — ответил Альварес, сделав несколько шагов назад и посмотрев вверх. По дороге он наступил на три-четыре шляпы, и громкий хруст полей вызвал очередной спазм у портного.

— Довольно! — завизжал по-французски месье Топен и поднялся на ступеньке, едва не стукнувшись головой о потолок. — Это уж слишком!

В одной руке месье Топен держал наполеоновский кавалерийский шлем, а в другой — старомодную шляпу-котелок с жесткими изогнутыми полями.

— Берегитесь! — зашипел он, бросив тяжелый кавалерийский шлем в голову бывшего коменданта Альвареса.

Только кошачье проворство спасло Альвареса. Он метнулся назад, наступив еще на несколько шляп, и шлем упал на пол. Правая рука месье Топена крепче сжала поля шляпы-котелка.

Безумный портной (или, если предпочитаете, шляпник)[66] был нисколько не безумнее сэра Генри Мерривейла. Лицо последнего из коричневого стало пурпурным, а глаза выпучились под очками, когда он посмотрел наверх.

— И это я — кандидат в сумасшедший дом? — вопил месье Топен. — Злодей, убийца, я докажу, что ты лжешь!

Любой человек, который тайно мечтает сорвать шляпу-котелок с головы друга и швырнуть ее в какую-нибудь цель, обнаружит, что поля идеально подходят к руке и при помощи резкого поворота запястья возможно максимально точное попадание.

Должно быть, это понял и месье Топен. Котелок описал дугу и твердым краем полей угодил прямо в нос сэру Генри Мерривейлу.

— Vive la France![67] — крикнул месье Топен. — A bas les rosbifs![68] Но взмах руки на манер маршала Нея[69] стоил ему равновесия. Дважды покачнувшись на верхней ступеньке стремянки, которой Морин тщетно пыталась придать устойчивость, портной полетел вниз.

Непонятно каким чудом он приземлился вертикально обеими ногами на стол перед Г. М., который со злобной ухмылкой скользнул в сторону, схватил одно из ведер с водой и выплеснул содержимое прямо в лицо портному.

На какой-то момент голова и плечи месье Топена исчезли, как алмазы и сундук.

Никто не мог предположить, что одно ведро воды может сделать человека настолько мокрым. Месье Топен выглядел так, словно простоял десять минут под Ниагарским водопадом. С водой, струящейся по его гладким черным волосам и бледному лицу, он напоминал статую берберийского пирата в каком-нибудь фонтане.

— Неплохо, а? — с удовлетворением заметил Г. М., передав пустое ведро Альваресу, который с рассеянным видом поставил его возле стремянки. — Конечно, пожарный шланг подошел бы больше. Но нельзя же получить все сразу.

В эту секунду откуда-то из недр дома, из каких-то задних комнат донесся женский крик.

Следует отметить, что это был не крик испуга, а вопль женщины, вероятно страдающей гиперфункцией щитовидной железы и выражающей подобным образом любые, даже самые незначительные эмоции.

Но это помогло Хуану Альваресу прийти в себя и снова взять инициативу в свои руки.

— Месье Топен! — произнес он негромким резким голосом, так сильно дернув портного за штанину, что тот стал озираться, быстро моргая.

Альварес достал из кармана два английских банкнота очень крупного номинала, на которых тут же сфокусировался взгляд месье Топена, и, сложив их, сунул под содержимое стола справа от него. Хотя носки, нижнее белье и рубашки на этом столе изрядно пострадали от манипуляций Г. М. с противопожарным ведром, снизу они оставались сухими.

— Необходимо соблюдать осмотрительность, — быстро шепнул Альварес по-французски. — Ни слова, понятно?

Достав купюры, месье Топен попытался с достоинством отойти к задней стороне магазина, однако не сдержался и побежал с диким воплем, заставив своих посетителей обернуться на него.

— Мне показалось, я слышала сзади голоса, — тихо сказала Морин. — Что там находится, Хуан?

— Ничего, кроме третьеразрядного французского игорного клуба, — улыбнулся Альварес. — Претендующие на утонченность иногда заходят сюда сыграть в шмен-де-фер или двадцать одно.

Они обошли вокруг столов, наступая на шляпы, и поспешили по проходу к Г. М.

— Но ведь игра здесь не является незаконной?

— Нет, но нужно следить, чтобы она, так сказать, не выходила наружу. Иначе некоторые начнут играть на обочине, хлопая по тротуару пачками купюр.

Альварес остановился, с нежностью глядя на Морин, и робко коснулся ее щеки.

— Что касается вас, сэр Генри… — начал он, повернувшись.

— Я больше не я, — отрезал Г. М.

Тщательно придав зеленой феске правильное положение, он скрестил руки на бороде, придал лицу благочестивое выражение, медленно попятился в зеркальную нишу и застыл там с закрытыми глазами, как экспонат в Музее восковых фигур мадам Тюссо.

— Хуан, взгляните! — прошептала Морин. — Какие-то мужчина и женщина… Похоже, они идут к нам.

Альварес улыбнулся.

— Одна из них — графиня Щербацкая, — шепнул он в ответ, — а другой — мистер Марк Хэммонд. О мистере Хэммонде не могу сказать ничего плохого. Но… э-э… графиня, хоть и добрая женщина — самая отъявленная сплетница отсюда до Алжира. Не удивляйтесь ничему, что услышите или увидите, но следите за тем, что говорите!

Глава 12

«Белая» русская графиня Илона Щербацкая снова пронзительно взвизгнула, узнав Альвареса, которого не видела три дня.

Ее венгерское имя контрастировало с русской фамилией. Морин обратила внимание и на другие контрасты.

Илона всегда носила черные платья, которые заказывала в Париже, как и теперешнее атласное изделие. Шляпа представляла собой широкую черную ленту с длинными белыми перьями, пущенными по горизонтали на манер головного убора американских индейцев. Серьги из натуральных бриллиантов выглядели слишком крупными. Должно быть, когда-то Илона была очень хорошенькой, да и теперь, несмотря на зачаток второго подбородка, сохраняла бы привлекательность, если бы не избыток туши на ресницах и губной помады.

Большинство сочло бы Илону толстой, но она была всего лишь массивной. При должной тренировке Илона могла бы грести тяжелыми веслами и способна была помериться силами со многими мужчинами. Правда, эта идея, несомненно, ужаснула бы ее. Но, хотя она отдала бы душу за то, чтобы привлекать как можно больше мужчин залпами томных взглядов и движениями губ, сексапильности в ней было немного.

Тем не менее Илона не оставляла попыток. Деньги и добродушие обеспечили ей нескольких любовников, чьими именами она похвалялась при каждом удобном случае.

Остановившись в шести шагах от Альвареса, Илона аккуратно положила сумочку на ближайший столик и раскрыла объятия.

— Иван, mon tres, tres cher![70] — воскликнула она, как всегда смешивая английский и французский. — Я не видеть вас одна… две недели! Теперь я вас видеть! Вы здесь!

— Ваше зрение редко подводит вас, мадам, — поклонился Альварес.

— Ах, Иван!

В обычае Илоны было обнимать каждого (независимо от пола) и целовать в обе щеки.

Хотя Альварес, уже не будучи комендантом, оставался безукоризненно вежливым, многими выходками Илоны он уже, очевидно, был сыт по горло. Когда она подбежала к нему, он напряг мускулы груди и живота. Илона налетела на него и, к своему изумлению, отскочила назад.

— Иван! — Надув губы, как обиженная девочка, Илона оперлась на стол и поправила шляпу. — Это неприятно! Это скверно! Я никогда вас не простить!

— Извините, графиня. Я немного не в себе.

— Никогда, никогда не простить… — Илона умолкла. Ее черные глаза медленно закатились под накрашенными ресницами; гортанный голос стал трагическим. — Я простить вас, бедный Иван! Я р-р-русская! Я плакать! Я смеяться! Никто не знает когда. Helas![71] Я прощать всех. Это мой слабость. — Илона опустила голову; ее массивные бриллиантовые серьги задрожали. Внезапно она увидела подошедшую к Альваресу Морин и снова взвизгнула. — Это, вероятно, тот самый очаровательный американский девушка, который прилететь вчера на аэроплан! Ah, mon enfant! Que vous etes chic! Que vous etes belle![72]

Илона опять раскрыла объятия, готовая прыгнуть.

Морин с первого взгляда ощутила к ней не только острую неприязнь, но и чувство страха, которое не могла объяснить. Но ей не о чем было беспокоиться. Подойдя к Илоне, Альварес положил руку на ее затылок, что любой наблюдатель, несомненно, счел бы выражением привязанности. Но его длинные сильные пальцы крепко стиснули шею Илоны.

— Мисс Холмс, — произнес он беспечным тоном, — позвольте представить вам графиню Щербацкую.

Можно было понять, почему Пола Бентли не ревновала Билла к Илоне. Но тот, кто принял бы Илону за дурочку, жестоко бы ошибся. Илона сразу поняла причину давления на ее затылок, хотя ничем этого не обнаружила.

— Как поживать, мисс Холмс? — любезно осведомилась она, протянув руку. — Позволить снова сказать, что я находить вас очаровательной.

— Благодарю вас. — Морин взяла большую руку и почти сразу отпустила ее.

Пальцы Альвареса расслабились. Илона расправила тяжелые плечи и опять взвизгнула.

— Совсем забыть! Мне тоже есть кого представить. Oh, pauvre moi,[73] моя сумочка! — Она обернулась. — Марк, cheri,[74] ты не принесешь мне сумочку?

Пресловутая сумочка лежала на столе в шести футах от нее. Но мужчина, стоявший позади, тут же подошел, с серьезным видом подобрал сумочку и вручил ее Илоне.

— Это мистер Марк Хэммонд, дорогая моя, — представила Илона. — Grand ecrivain americain! Grand…[75] — Она томно закатила черные глаза. — Grand savant de l'amour! Vous avez compris?[76]

Эта женщина, сердито подумала Морин, не стала бы подбирать кофейную чашку с одного края столика и ставить ее на другой. Она просто лентяйка.

Хотя это была правда, но, возможно, не вполне справедливо по отношению к Илоне. Имея достаточно денег всю жизнь, она ожидала услуг и принимала их. В Танжере нет ни подоходного налога, ни других налогов, за исключением двенадцати с половиной процента пошлины на любой импорт. Таким образом, можно ввозить и даже продавать с прибылью самые современные американские автомобили. Илона с ее деньгами жила как в раю.

На сей раз Морин импульсивно протянула руку Марку Хэммонду. Она была рада познакомиться с американским писателем, автором научно-популярных книг.

— Здравствуйте, мисс Холмс, — приятным голосом заговорил Хэммонд. — Боюсь, я должен опровергнуть оба комплимента Илоны Щербацкой. Я не очень хороший писатель и, безусловно, не… второй. Правда, хотел бы быть тем и другим.

— Уверена, что вы себя недооцениваете, мистер Хэммонд, — улыбнулась Морин.

Хэммонд криво усмехнулся в ответ. Подобно тому как от Илоны постоянно исходил аромат духов, вызывая странно возбуждающий эффект, Марк Хэммонд пребывал в ауре джина, нисколько не будучи пьяным. Выглядевший хрупким и сутулым, несмотря на приличный рост, Хэммонд в свои тридцать пять лет был почти лысым. Он обладал длинным носом, светлыми глазами и вообще — обликом бывалого путешественника. Одет он был так же неброско, как Альварес.

— Как поживаете, комендант? — спросил он, с удовольствием пожимая Альваресу руку. Его лоб иронически наморщился. — Мы знакомы… два или три года, не так ли? Интересно, когда вы рискнете назвать меня по имени.

Альварес засмеялся.

— Несомненно, это заинтересовало бы покойного доктора Фрейда,[77] — признал он не без смущения. — Но я не в состоянии это сделать, мистер Хэммонд.

— Однако, — заметил Хэммонд с мыслью о Поле, которая всегда не давала ему покоя, — вы называете по имени Билла Бентли.

— Его — да. Билл мой ближайший и, возможно, единственный друг.

— Но он англичанин, старина, а вы испанец.

— Я натурализовавшийся англичанин, — ответил Альварес, пожав плечами. — Возможно, поэтому у меня английские инстинкты. Я привык называть себя испанцем, как вы в вашей стране называете себя ирландцами, шотландцами, голландцами или немцами, хотя ваши деды и прадеды могли родиться на американской почве.

Илона яростно подергивала тройную нитку жемчуга на шее. Она не могла вынести ни минуты неучастия в разговоре.

— Ба! — воскликнула она. — Этот Билл Бентли. Я ненавидеть его! И все же… — Илона придала глазам томное выражение… — в некоторых отношениях он приятный. Но он англичанин, как вы говорите. Он не галантный! Не amoureux![78] Он не может выразить… сами знаете, что… даже когда учить вас трахать пистолетом!

— Что? — воскликнула Морин.

Илона драматическим жестом вытянула руку:

— Трах-трах-трах!

Слова и жесты Илоны часто выглядели двусмысленными, но ее это вполне устраивало. Она посещала вполне респектабельный танжерский пляж в купальном костюме, не скрывающем практически ничего. Хотя для подобных экспериментов у нее была совсем не подходящая фигура, она, по крайней мере, привлекала внимание. Уже давно, по причинам, оставшимся неизвестными, она уговорила Билла Бентли дать ей уроки стрельбы в цель из пистолета.

— Этот англичанин! — взвизгнула она. — Bon Dieu![79] Он говорит: «Черт возьми, женщина, целься в яблочко!» Или: «Незачем стрелять в человека, который менять мишени». Ба! Если бы это был француз… — Илона мечтательно вздохнула. — Un francais![80] Он бы шептать комплименты вам в ушко, и вы бы чувствовать себя женщиной. Если он показывать вам, как держать оружие, то трогать не только вашу руку, но и здесь, и здесь! И вы знаете, что он хотеть… делать то и это, comprenez?

Морин покосилась на Альвареса.

Когда он слышал острое словцо в ее присутствии, то бледнел под загаром и выглядел разгневанным. Морин испытывала одновременно восхищение и растерянность. Неужели Хуан не понимает, что она слышит ежедневно в десять раз худшее в офисах фирмы «Джоунс, Хауард и Рэмсботтом», да и сама использует те же слова в разговорах с друзьями?

Всего несколько минут назад он почтительно коснулся ее щеки. Теоретически, может быть, приятно, когда с тобой обращаются так, будто ты сделана из витражного стекла. Но Морин это не нравилось.

— А жена этот англичанин! — с отвращением воскликнула Илона.

Несмотря на свое добродушие, она ненавидела Полу Бентли, причем не только из-за ее хорошей фигуры, но и потому, что та отказывалась принимать ее всерьез.

— Полегче, Илона! — неожиданно резко сказал Хэммонд.

— Но я ничего против нее не говорить! — Илона шагнула назад, приложив драматическим жестом руку к сердцу. — Pauvre Марк! Как он ее любить! Но разве я не любить всех? Разве я не устраивать для всех вечеринки? — Маленькая девочка вновь надула губы. В ее глазах появились бы настоящие слезы, если бы она не боялась повредить тушь. — Я только говорить, что эта бедная Пола вульгарна. Вульгарна!

Сделав еще один шаг назад, она повернулась налево и застыла как вкопанная, оказавшись лицом к лицу с Г. М. в зеркальной нише.

Ни единая складка на темно-красном халате не шевелилась, свидетельствуя, что он хотя бы дышит. Его глаза были закрыты, лицо окаменело в медитации или молитве, неподвижные руки скрестились на животе.

— А это что? — взвизгнула Илона, тыча в Г. М. указательным пальцем с алым ногтем и прижимаясь широким задом к столу.

Альварес быстро встал перед нишей, словно прикрывая экспонат Музея мадам Тюссо.

— Этот джентльмен, мадам, — сказал он, — мусульманский пророк по имени Хасан эль-Мулик, или Хасан Вождь. Он много лет медитировал в пустыне, а теперь вернулся изучать тайные писания ислама. Я предложил ему примерить современную одежду, но боюсь, она ему не понравилась.

Марк Хэммонд больше не мог сдерживать любопытство.

— Явно не понравилась, — согласился он, указывая на мокрые рубашки и растоптанные шляпы. — Похоже, ваш пророк разгромил весь магазин. Но почему здесь вода?

Альварес не растерялся.

— Как видите, у стремянки стоит противопожарное ведро. Месье Топен случайно упал со стремянки и опрокинул его.

— Опрокинул! Да он, должно быть, нырнул в него вниз головой! — Хэммонд сдержал усмешку. — Как бы то ни было, это не мое дело.

Но Илона, привыкшая к подобному разгрому на каждой посещаемой ею вечеринке, не видела в этом ничего интересного.

— О, я любить этот пророк! — вскричала она, хлопнув в ладоши. — Для него я устроить специальная вечеринка с «кайф» и, конечно, выпивка. — Илона улыбнулась Морин: — Вы пробовать «кайф», дорогая?

Впервые пророк Хасан эль-Мулик слегка шевельнулся. Один его глаз слегка приоткрылся, и в нем блеснул живой интерес, но он закрылся так быстро, что никто этого не заметил.

— Нет, графиня Щербацкая, — холодно произнес Альварес. — Мисс Холмс не употребляет «кайф».

Илона игриво улыбнулась Альваресу. Внимательный наблюдатель мог бы подумать, что она не вполне забыла об отметинах на ее шее.

— Cheri! — обратилась к нему Илона, подняв нитку жемчуга и прикусив ее отличными белыми зубами. — Я совсем забыла! Ведь мы старые друзья, верно? Тогда я задать вам один вопрос, и вы на него ответить!

— Какой вопрос, мадам?

— Ну-у… — Илона вынула изо рта жемчуг. — В котором часу ночи ваша полиция устроить рейд в дом 40-бис на Маршан?

В наступившей паузе стали слышны крики людей на улице. Никто не шевелился, кроме Хэммонда, который сердито посмотрел на Илону.

— Где вы получили эту информацию, мадам? — спокойно спросил Альварес.

— Ах это? Мое сердце…

— Меня не интересует ни ваше сердце, ни любой другой орган, которым вы обладаете или нет. Где вы об этом узнали?

Илона засмеялась. Она радовалась возможности продемонстрировать собственные связи и заодно ужалить «дорогого Ивана».

— Вы бывать в Лондон? Да-да, конечно! Лондонские полицейские, которые называться «бобби», очень приятные.

— Ну и что?

Илона кокетливо пожала плечами:

— Ну а полицейский, который к тому же офицер — инспектор, — еще приятнее. Возможно, глуповат, но красив. Как он меня обожать! Как он заниматься любовью! Бедный Хосе! Я намекнуть вам на его фамилия? Il est ici a Tanger.[81] Его фамилия начинается на «М».

До сих пор Альварес не знал того, что уже знали Пола и Билл Бентли.

— Мендоса! — прошептал он, сжав кулаки. — Инспектор Мендоса!

— Ah, quel amant![82]

— Он рассказал вам, что произошло сегодня?

— Ба! — воскликнула Илона. — Разве я не следить за дело Железного Сундука с самого начала? Не собирать все вырезки о нем?

— Что Мендоса говорил сегодня?

Илона поджала губы и приподняла толстые плечи.

— Он рассказать мне, что происходить в квартира на Маршан, 40-бис. О человек по имени Г.В. Колльер и о том, что вы не найти сундук и алмазы. Бедный Хосе не мог рассказать все, так как он стоять за дверью и не слышать каждое слово.

Мендоса явно не слышал об увольнении Альвареса, иначе Илона использовала бы это в качестве первой шпильки.

— Инспектор Мендоса рассказывал вам что-нибудь еще? О второй половине дня или… позже?

— Ах, бедная я! Меня арестовать? Нет! Хосе только рассказывать, что во второй половине дня он проходить мимо дверь кабинета полковника Дюрока. Вульгарный человек — он сказать мне… Не важно. В этом кабинете был огромный толстяк, который тоже не хороший, так как от него всегда пахнуть выпивка. Он, конечно, англичанин, потому что англичане всегда ходить в свой клуб, напиваться там и никогда не шептать комплимент своим женщинам…

— Это не имеет значения! Что еще рассказывал вам инспектор Мендоса о второй половине дня или вечере?

— Но я же говорить! — взвизгнула Илона, топнув ногой. — Этот пьяница сказать, что сегодня вечером будет рейд в тот дом, так как они думать, что вещи еще там. Это все, что Хосе слышать и рассказать мне. — Она повернулась и ткнула пальцем в сторону задней стены магазина. — Он рассказать мне меньше полчаса назад, когда приходить повидать Марка и меня и уйти через задняя дверь. Это все, что я знаю. Все, все, все, все!

Илона, тяжело дыша и поправляя длинные перья на шляпе, погрузилась в ледяное молчание.

— Не возражаете, если я вмешаюсь, комендант? — спросил Марк Хэммонд.

— Нисколько, мистер Хэммонд, — улыбнулся удивленный Альварес. — Вы можете нам помочь?

— Это зависит… Вы хотите знать о Г.В. Колльере как о боксере?

— Очень хочу!

— Ну, я могу вам кое-что рассказать. Дело в том, что я интересуюсь боксом, не помню сколько лет.

В Хэммонде произошла разительная перемена. Его светлые глаза сверкали, сутулые плечи расправились, а лицо, хотя и не покраснело, приобрело более здоровый цвет. Морин Холмс ощущала, что упомянутая причина воздействовала на Хэммонда как жар пламени. В этой жизни очень немногие вещи интересовали Марка Хэммонда, но бокс был одной из них.

— Ну конечно! — Альварес щелкнул пальцами. — Я часто видел вас в спортзале на бульваре Пастера, но ни разу в боксерских перчатках.

— Куда уж мне? — Хэммонд горько усмехнулся. — Плохое сердце и плохое зрение с детских лет, слишком короткие руки… Но думаю, не многие с таким постоянством наблюдаем ли за боксерами, как я. Иногда шесть месяцев подряд я присутствовал на тренировках, хотя сам едва ли мог бы отправить в нокдаун даже чучело кота… Когда я услышал, как инспектор Мендоса назвал Колльера боксером, я вспомнил его благодаря инициалам «Г.В.», сбегал в игорный зал и позвонил оттуда Бобу Бикону в Американский культурный центр. У Боба есть все справочники, и он сообщил мне то, что я хотел знать. — Хэммонд вынул из внутреннего кармана конверт и прочитал надпись на обороте, прищурившись, так как был слишком тщеславен, чтобы носить очки. — Можете угадать, что означает «Г.В.»? Нет, не «Георг Вашингтон», а «Грегор Вихокен». А можете себе представить, что претендующая на остроумие толпа… — презрение, с которым Хэммонд произнес слово «толпа», не поддавалось описанию, — способна сделать из имени Вихокен? Но она наверняка его запоминала — вот что главное.

— И каков же его «послужной список»? — спросил Альварес.

— Не очень впечатляющий, — ответил Хэммонд. — Два с половиной года он дрался как профессионал в среднем весе, закончив десять дет назад. Из сорока схваток выиграл двадцать, проиграл восемнадцать и две завершил вничью. Но…

Он удивленно умолк при виде радостной улыбки на лице Альвареса.

— Значит, эта свинья не хвасталась? — осведомился бывший комендант. — Меня это устраивает. Он знает свое дело?

— Да, и более того. Конечно, сейчас Колльер далеко не в лучшей форме, но он, что называется, «киллер». — Хэммонд вновь сделал паузу и посмотрел Альваресу прямо в глаза. — Комендант, вы отлично подготовлены, никогда не теряете равновесия, можете отлично работать правой и левой. Но…

— Я — любитель, а Колльер — профессионал? — предположил Альварес.

— В том-то и дело. Самый лучший любитель ни при каких обстоятельствах не выстоит перед опытным профессионалом.

— Возможно, вы не учли…

— Слушайте, приятель. Любитель не может вынести долгих утомительных схваток. В клинчах он старается сразу же разойтись с противником; он незнаком с инфайтингом… Я мог бы назвать вам дюжину причин, но все сводится к тому, что любителю не отразить по-настоящему тяжелых ударов.

— Спасибо за совет, мистер Хэммонд, — искренне поблагодарил Альварес. — А теперь, боюсь, мы должны вернуться к…

— Комендант, — прервал его Хэммонд, — это всего лишь дружеское предупреждение, но надеюсь, вы воспримете его всерьез. Держитесь подальше от Колльера. Он прикончит вас.

Последовала очередная пауза.

Хэммонд и Морин видели, как в лицо Альваресу бросилась кровь и на его висках вздулись голубые вены. Илона застыла как завороженная, с открытым ртом. Но постепенно лицо бывшего коменданта приобрело обычный цвет, и он заговорил резко, но вежливо:

— У нас на руках уголовное дело, мистер Хэммонд. Это моя вина — я позволил отвлечь себя. Сначала, нужно поймать нашего Колльера! Прошу меня извинить.

Марк Хэммонд с присущими ему хорошими манерами отвесил дежурный поклон в континентальном стиле. Но оживленность его спала. Серые глаза, которые могли быть острыми и пронзительными, несмотря на близорукость, казались безжизненными. Присев на стол рядом с Илоной, он словно представлял себе вереницу стаканов с джином.

Но Альварес был в отчаянном положении.

Морин знала, что он хочет подать какой-то сигнал Г. М., но не осмеливается даже обернуться. Любая связь между ним и пророком Хасаном эль-Муликом, якобы пребывающим в трансе, была бы слишком очевидной.

Однако Г. М. находился целиком в поле зрения Морин. Ее сердце бешено заколотилось, словно в такт с сердцем Альвареса, когда она увидела, что в его глазах мелькнула идея.

— Морин, дорогая моя… — начал он.

— Вы называть ее вашей дорогой? — восторженно взвизгнула Илона. — Encore de l’amour![83] Иван, cheri, я удивлена! До сих пор вы не ходить ни с кем, кроме уличных женщин. Я…

Альварес бросил на нее только один взгляд, но и этого было достаточно, чтобы заставить Илону Щербацкую замолчать.

— Морин, — заговорил он более громко, — вы не думаете, что мы должны сразу же позвонить полковнику Дюроку и убрать с дороги инспектора Мендосу, покуда он не принес еще большего вреда?

Голова пророка отрицательно качнулась, как будто во сне. Кисточка его зеленой фески, свисающая впереди, также качнулась влево и вправо, словно указывая на Хэммонда и Илону. Догадка Морин оказалась верной.

— Нет, Хуан, — ответила она. — Не думаю, чтобы дядя Генри хотел от нас этого. По крайней мере, сейчас. — И ее зеленые глаза скользнули к остальным.

— Хорошо. — Альварес кивнул. — Как я сказал мистеру Хэммонду, у нас на руках уголовное дело, и мы должны работать. Если вы извините нас…

Но Илона шагнула к нему, звякнув драгоценностями.

— Убрать с дороги моего Хосе? — воскликнула она. — Вы хотите наказать его?

— Черт возьми, мадам, чего еще вы ожидали?

Илона издала испуганный вопль.

— Grand Dieu![84] — воскликнула она, прижав руку к сердцу. — Хосе! Я предать его! Это ужасно!

Морин Холмс от ярости бросало в жар и в холод. Марк Хэммонд уже встал, положил конверт в карман и посмотрел на часы.

— Пошли, Илона, — устало промолвил он. — Нас ждали к пяти на вечеринке с коктейлями, а сейчас уже без четверти шесть.

— Чепуха, какие коктейли! — с презрением прошипела Илона, топнув ногой. — Я не пойду!

— Думаю, что пойдете, мадам, — заметил Альварес.

При обычных обстоятельствах лягающуюся и визжащую Илону пришлось бы силой волочить к двери — она была не из тех, кто понимает тонкий намек. Но Альварес всего лишь заломил ее правую руку за спину, что было достаточно болезненно, и без всякой суеты проводил ее к двери. Дрожащая от гнева Илона даже пикнуть не посмела, опасаясь, что он усилит давление.

Альварес распахнул дверь с такой силой, что наверху звякнул колокольчик.

— Можете сменить меня? — спросил он, указывая на руку Илоны за спиной.

— Да. — С проворством, удивительным для человека, редко работающего руками, Хэммонд перехватил у Альвареса руку Илоны, не переставая о чем-то думать. — Комендант, — сказал он, — существует только один тип любителя, способный победить Колльера в короткой схватке. Это громила, который может наносить удары не хуже самого Колльера. Пошли, Илона!

Издав восторженный визг при виде портшеза, чьи носильщики терпеливо ждали у витрины, Илона снова пришла в ярость, когда Хэммонд повел ее в сторону Грэнд-Сокко.

— Я графиня Щербацкая! — послышался ее прощальный вопль.

Мрачный Альварес вернулся в магазин, захлопнув дверь под аккомпанемент колокольчика, и направился к зеркальной нише. Казалось, он даже не видит Морин, которая ждала его с видом оскорбленного достоинства.

Вопрос с телефоном был решен. Достопочтенный Хасан эль-Мулик — превратившийся в сэра Генри Мерривейла, поскольку его феска съехала на ухо, — нашел современный аппарат и уже разговаривал глухим басом с полковником Дюроком. Разобрать хоть одно слово не представлялось возможным.

Альварес снова повернулся. Его лицо было усталым и изможденным. Он окинул взглядом разгромленный магазин. Месье Рене Топен всегда был славным человеком. Потихоньку достав из кармана еще один английский банкнот, Альварес положил его на расчищенный стол и двинулся дальше.

— Хуан! — резко окликнула Морин.

Альварес, вздрогнув, остановился. Его лицо просветлело.

— Морин! Я думал, вы ушли.

Морин вновь пришлось бороться с волнением.

— Вы хотели, чтобы я ушла?

— Нет!

— Тогда вы знали, что я здесь, не так ли? — Морин помедлила перед главным вопросом. — Скажите, эта ужасная женщина говорила правду?

— О чем именно?

— Ну… что вы общаетесь только с уличными женщинами?

— Ах это! — рассеянно отозвался Альварес. — Да, это правда.

Морин молчала, не понимая саму себя. Согласно всем правилам, ей следовало быть хотя бы немного расстроенной и шокированной. Но она внезапно осознала, что пришла бы в ярость, если бы Хуан Альварес оказывал внимание так называемым «порядочным девушкам».

Однако разговаривать с ним, когда он пребывал в таком настроении, было нелегко. Морин не осмеливалась к нему прикоснуться, словно его одежда была утыкана иголками и бритвенными лезвиями. В мрачном магазине слышалось только бормотание Г. М.

Альварес стоял спиной к вешалке с пахнувшими пылью костюмами, опираясь руками на стол и опустив голову.

— Пожалуйста, послушайте меня! — взмолилась Морин, чувствуя, что внутри у него бушует эмоциональная буря.

— Простите, — пробормотал Альварес. — Я предупреждал вас о моих настроениях. Как я ни стараюсь, но не могу с ними справиться. Я невозможен.

— Нет, — возразила Морин. — Вы просто несчастны. Из-за того, что мир не такой, каким был раньше, и из-за… Почему вы общаетесь с этими женщинами?

Хотя Альварес не поднял головы, она видела, как напряглись его челюстные мышцы. Но его речь даже теперь была слегка педантичной.

— Потому что я не хочу заниматься любовью под фальшивыми предлогами, — ответил он. — Лучше делать это с обычными шлюхами, чем лицемерить с теми, кого это может ранить. — Альварес повернулся к Морин. Теперь буря вырвалась наружу. — Я никогда не любил ни одну женщину, кроме вас! Во всех отношениях, кроме одного, вы способны свести с ума любого мужчину! — Как ни странно, его лицо оставалось мрачным. — Вы щедры — помните, как вы хотели помочь мне, считая меня бедняком? Вы преданная, чему свидетель сэр Генри. Вы умная. Вы романтичная. Но… — Он выпрямился. — Я видел вас раньше, с вашим бледным лицом, вашей стройной шеей, вашими зелеными глазами и черными волосами на витраже собора в Севилье! Я не религиозен, но помню этот витраж. Вы так же холодны и неприступны.

— О! — воскликнула Морин с удивлением и гневом.

Хотя она гордилась своей сдержанностью, но отнюдь не была холодной и считала это обвинение оскорбительным.

— Вы думаете, что я холодна? — продолжала Морин. — Почему бы вам не поцеловать меня и не убедиться в обратном?

Альварес рассеянно посмотрел на нее:

— Что?

— Разве вы меня не слышали?

Он через стол протянул к ней руку, на долю секунды оторвав от ее лица взгляд, но, когда посмотрел на нее снова, выражение лица Морин резко изменилось. Зеленые глаза со слезинками на длинных черных ресницах расширились; в них застыл ужас. Она смотрела мимо Альвареса на вешалку с костюмами позади него.

Услышав металлический звук, Альварес повернулся к вешалке и оказался лицом к лицу с Грегором Вихокеном Колльером.

Колльер стоял между двумя рядами костюмов спиной к стене и подняв руки к вешалке. Его волосы были выкрашены в черный цвет, а на голове была красная феска. Во всем остальном его одежда и внешность были прежними, включая опущенные веки и вечную ухмылку.

Все произошло так быстро, что никому не хватило времени подумать о том, как и почему он здесь оказался. Сбросив оцепенение, Альварес рванулся к пространству между костюмами, но руки Колльера взметнулись к вешалке с пиджаками и толкнули ее в лицо противнику. Потом они ухватились за металлический стержень, состоящий из скрепленных коротких секций, способных выдержать вес костюмов, с жутким треском выдернули его из подпорок и обрушили всю массу костюмов на голову Альваресу.

Конечно, Альварес знал, что может сбросить эту ношу и прижать Колльера к стене. Он бы сделал это, если бы не удача, никогда не покидавшая Колльера. Обретя равновесие, Альварес наступил на две скользкие шляпы и упал на спину, задыхаясь под лавиной костюмов.

— Умник, — послышался насмешливый голос Колльера.

Вне себя от ярости и унижения, Альварес, чертыхаясь, выбирался из-под костюмов. Он слышал, как Колльер бежит к двери. Потом раздался грохот — это Морин бросила стул под ноги Колльеру, надеясь, что он споткнется. Колльер не споткнулся, но это задержало его на пару секунд.

Альварес вскочил на ноги, услышав звяканье колокольчика и увидев, как закрывается входная дверь. Перескочив через ближайший стол, он в два прыжка добрался до двери, распахнул ее, шагнул наружу — и остановился.

Броситься в толпу означало попасться на старую уловку, когда беглец прижимается к стене рядом с дверью. Альварес повернулся направо к портшезу, увидев предупреждение в глазах носильщиков, один из которых начал указывать рукой. Он отскочил влево, но не совсем вовремя.

Сзади на его голову обрушилась тяжелая дубинка. Альварес не упал — в момент такого приступа гнева его бы не свалили с ног даже полтонны камней. Он почти не чувствовал боли — только звон в голове. Ноги подкосились лишь на секунду. Больше всего пострадало зрение — все было как в тумане. Альварес повернулся — и снова оказался лицом к лицу с Колльером, стоящим спиной к стене. Для его локтя было недостаточно места, чтобы снова взмахнуть дубинкой.

Молясь Богу, в которого он не верил, Альварес с такой силой ударил Колльера правым кулаком в живот, что тот с харкающим звуком согнулся вдвое.

Пошатываясь и стараясь разогнать пелену перед глазами, Альварес приготовился ударить левой, но с удивлением обнаружил, что противник исчез.

Несмотря на самый сильный удар, который ему доводилось получать, Колльер снова умудрился избежать честного боя. Быстро скользнув Альваресу за спину, он опять обрушил дубинку на голову испанца.

Глава 13

В половине восьмого вечера Пола Бентли с закрытыми глазами неподвижно лежала в горячей ванне. Купальная шапочка предохраняла от воды ее пышные волосы.

Ванные в номерах отеля «Минзех» не были большими. Билл Бентли, в серых фланелевых брюках и рубашке с короткими рукавами, стоял у умывальника спиной к жене — правый угол подставки умывальника находился рядом с подножием ванны.

Склонив голову набок, Билл брился электробритвой, которая негромко гудела, когда он поворачивал шею. Зеркало над умывальником запотело от пара из ванны, и Билл терпеливо его протирал. Описанное могло быть уютной домашней сценой, когда молодая пара готовилась одеваться к обеду, если бы не одна деталь. На левом боку Билла находилась прикрепленная к плечевому ремешку светло-коричневая кобура с револьвером «уэбли» 45-го калибра. Этот калибр, как обнаружило военное министерство, был единственным, который мог остановить атакующего немецкого гранатометчика.

Тем не менее ни Пола, ни Билл не упоминали о грозящей опасности. Они разговаривали беспечным тоном совсем на другие темы. Электробритва продолжала гудеть в лишенной окон, наполненной паром ванной. Потом Билл выключил ее, когда ему пришла в голову новая идея.

— Сокровище мое, — сказал он.

— Мм? — сонно отозвалась Пола, не открывая глаза.

— Переходя от великого к малому, — продолжал Билл, разглядывая бритву, — говорил ли я тебе когда-нибудь, к какой карьере вначале готовил меня мой старик?

— Да, дорогой. — Будучи разумной женой, Пола не стала добавлять: «Тысячу раз». — Инженера-электрика. Но ты ненавидел это занятие и пробовал учиться живописи. Ты мог писать натюрморты, но человеческие фигуры у тебя получались ужасно. Я этому рада. Если бы ты завел себе натурщицу, я бы выцарапала ей глаза.

— Художники об этом не думают, — возразил Билл и прочистил зеркало рукой, чтобы видеть отражение Полы. — Тем не менее ты подаешь мне идеи.

— Думаешь, у меня их нет? — осведомилась Пола, приоткрыв глаза. — Но, дорогой, сейчас не время и не место. Особенно учитывая, что…

Так как дверь ванной была закрыта и заперта, они не могли ни видеть, ни слышать полковника Дюрока, ходящего взад-вперед но мягкому ковру спальни. Он ждал телефонного звонка — и они тоже, хотя и не желали в этом признаваться.

Пола, откинувшись назад, разглядывала в зеркале широкое улыбающееся лицо мужа с карими глазами и нелепой армейской стрижкой. Иногда ее удивляло, что такая внешне медлительная личность могла скрывать столь быстрый ум. Широкие плечи и тяжелые бицепсы напомнили ей… Нет! Это возвращало ее мысли к Колльеру и прочим страхам.

Билл занимался любовью весьма агрессивно, что вполне устраивало Полу. Но иногда ей хотелось, чтобы он был более агрессивен в жизни — например, мог хлопнуть кулаком по столу в компании банкиров. Билл даже не очень рассердился, когда она пыталась заполучить эту квартиру. И все же… Нет, это подвергло бы его опасности, что приводило ее в ужас.

Пола не знала, что Билл тревожился куда сильнее ее. Он нисколько не возражал против опасности для себя, но не приходилось сомневаться, что, потеряв Полу, не стал бы жить.

— Со временем ты уйдешь в отставку, — пробормотала Пола, — и мы уедем отсюда. Но только не в Лондон, дорогой! Это… вызывает ассоциации.

Билл выключил бритву и отложил ее. Горячая и холодная вода полилась в раковину.[85]

— Хорошо. Как я сказал вчера вечером, куда ты захочешь.

Они перешли к хорошо знакомым дебатам мужа и жены, которые могли вестись на любую тему, но обычно продолжались годами.

— И ты напишешь книгу о великих мудрецах, — сказала Пола. — Но не включишь в нее мистера Джорджа Бернарда Шоу.

— Безусловно, сокровище мое.

— Хотя он великий драматург.

— Не спорю. Но его так называемая мудрость заключается в том, что он, как ребенок, выбалтывает вещи, о которых все знают, но ради приличия предпочитают умалчивать.

Послышался плеск воды, когда Пола подняла голову и открыла глаза.

Билл, отфыркиваясь как водяной буйвол, извлек голову из раковины, быстро вытер глаза и посмотрел на жену.

— Между прочим, — осведомился он, — ты любишь меня?

— М-м-м!

— Тогда все в порядке. — Он снова нырнул головой в умывальник.

— Не подумай, что я возражаю, Билл… — Пола сделала паузу. — Но почему ты не можешь мыть лицо и руки, не разбрызгивая галлоны воды и не заливая всю ванную?

— Потому что я умываюсь. — Этот пункт следовало объяснить всем женам. Билл поднял голову и ощупью стал искать полотенце. — Я не опрыскиваю лицо духами, а умываюсь. Этот процесс…

Снаружи зазвонил телефон. На миг оба застыли.

Потом послышался негромкий, но четкий голос полковника Дюрока:

— Алло.

Билл дрожащими руками вытер лицо и отшвырнул полотенце. Стараясь оставаться спиной к Поле, он вытащил из кобуры «уэбли» 45-го калибра, бесшумно открыл барабан, убедился, что патрон есть в каждой камере, защелкнул барабан и спрятал револьвер в кобуру. Все это он проделывал уже раз двадцать.

Расплескивая воду, Пола села в ванне и сорвала с головы купальную шапочку. Золотистые волосы упали ей на плечи. Выбравшись из ванны и не удосужившись вытереться, она сняла со стены махровый халат, завернулась в него, завязала пояс и стала искать на полу шлепанцы.

Билл отпер дверь, и оба выскользнули в спальню.

Хотя еще не стемнело, окна были прикрыты портьерами, а в комнате горел свет. Полковник Дюрок в мундире сидел на дальнем краю двуспальной кровати, разговаривая по-испански по телефону, стоящему на маленьком столике.

— Хорошо, хорошо, — сказал полковник. — Продолжайте.

Из трубки послышались скрипучие звуки. Затылок полковника Дюрока порозовел от радости.

— Еще лучше! Но почему вы говорите, что, «вероятно», загнали его в ловушку?

Билл, державший в объятиях завернувшуюся в халат Полу, посмотрел на нее.

Телефонный разговор продолжался.

Коротко обернувшись, полковник увидел Билла и Полу. Его левая рука держала трубку, а правая — платок, которым он вытирал красное лицо.

— Ваши люди должны перекрыть все выходы. Если он попытается бежать, стреляйте. Но постарайтесь не убивать его — мне он нужен как свидетель.

Пола и Билл, не слышавшие ни слова в трубке, изнывали от любопытства.

— Вы не заботитесь о человеческих жизнях, исполняющий обязанности коменданта. — Полковник Дюрок облизнул губы. — Ладно. Но больше людей я не могу вам предоставить, так как я поведу группу, которая окружит дом 40-бис на Маршан, когда настоящий Железный Сундук придет туда за алмазами. А эта группа не может покинуть отель, пока не стемнеет. Ее возглавит сэр… для вас лорд Мерривейл.

Полковник неуверенно положил трубку на рычаг и снова вытер лоб.

Когда Г. М. объяснил «чудеса» Железного Сундука, Дюрок быстро и логично определил личность преступника и гордился этим. Но затем Г. М. позвонил из Казбы, где разъезжал в портшезе, и Дюроку пришлось заняться организационными вопросами.

Наконец Г. М. сообщил о приключениях у портного. Полковник лично помчался туда в своем джипе — он никогда не пользовался «паккардом» в спешных делах, — чтобы доставить Альвареса в лечебницу доктора Макфейла, и оставался там, пока доктор справлялся при помощи успокоительных средств с истерикой Морин. Он побеседовал с графиней Щербацкой в ее доме на плас дю Казба и с Марком Хэммондом, который обедал в «Параде». Дюрок знал, даже если это не было известно Г. М., что в час дня Колльер втиснул свою объемистую фигуру в скобяную лавку на Грэнд-Сокко, где приобрел нож с обоюдоострым лезвием.

— Месье желает убивать животных? — вежливо осведомилась по-французски арабская лавочница.

— Нет, — ответил Колльер на скверном, но понятном французском. — Я желаю перерезать горло блондинке.

Добрых пять минут после того, как он захлопнул дверь, лавочница хихикала над удачной шуткой, потом с криком выбежала на улицу в поисках полицейского.

Сейчас, сидя на краю кровати, полковник Дюрок принимал решение. Он ощущал сверлящие его затылок две пары глаз — Полы и Билла — и, не желая заранее пугать их, совершил один из своих лучших актерских подвигов.

— Ха-ха! — весело усмехнулся он.

Отложив носовой платок и поднявшись с кровати, коренастый маленький полковник подошел к мягкому голубому креслу и сел лицом к супругам Бентли, поблескивая глазами под густыми бровями. Он снова был папой Дюроком.

— Это… не слишком забавно, — сказала Пола в волочащемся но иолу длинном халате, принадлежавшем Биллу. — Вы говорили, что вам должен позвонить исполняющий обязанности коменданта. Что он сказал?

— Да, что он сказал? — осведомился Билл.

Полковник Дюрок презрительно выпятил губы.

— Ничего особенного, — беспечно отозвался он. — Это может подождать минуту-две. — Нахмурившись с притворной суровостью, Дюрок погрозил пальцем Поле: — Я снова и снова спрашиваю себя, почему эта молодая леди никогда не может появиться на публике подобающе одетой.

Удивленная Пола широко открыла темно-голубые глаза.

— Но я никогда так не думала! — запротестовала она.

— Это говорю вам я, папа Дюрок. И так думают все молодые люди, да и старые тоже. — Полковник мечтательно вздохнул. — Вы слышали замечание великого Клемансо,[86] старого тигра Франции, высказанное им, когда он сидел на весеннем бульваре? «Ах, быть снова семидесятилетним…»

— Запиши это в свою книжку, Билл, — посоветовала Пола.

Билл прищурился, понимая, что Дюрок не станет говорить, пока Пола не выйдет из комнаты.

— Погодите! — сказал Билл. — Вы даже толком не рассказали нам о скандале у портного. По какой-то причине Хуан и Г. М…. — только супруги Бентли не называли старого грешника «сэр Генри», за что тот был очень им признателен, — разнесли магазин в клочья. Не могу этого понять. Хуан самый спокойный парень, которого я знаю. Затем появились Илона и Хэммонд. Но что там делал Колльер?

— Ага! — просиял полковник, потирая руки. Легкая перемена темы радовала его, как и собственные проницательные выводы. — Вот вы, друг мой, и скажите мне, что он там делал! Используйте ваши мозги!

Пола почувствовала, как рука Билла крепче обняла ее, и поняла, что он быстро сортирует мысли.

— Должно быть, — неторопливо начал Билл, — Колльер, не скрываясь, сидел в игорной комнате позади магазина. Мы знаем, что Илона и Хэммонд говорили о нем. Илона, как всегда, визжала, и Колльер, вероятно, это услышал. Мы также знаем, что Хэммонд звонил Бобу Бикону в Американский культурный центр справиться о боксерских достижениях Колльера. Верно?

Полковник был раздосадован такой точностью.

— Да.

— В таком случае, — продолжал Билл более быстро, — Колльер мог легко проскользнуть в магазин следом за Илоной и Хэммондом. Мы знаем, что в магазине было темно и что все находящиеся в нем были заняты своими делами в другом конце. Колльеру не составило труда пересечь комнату и спрятаться за длинной вешалкой с костюмами, где он мог прослушать то, что касалось его. Вывод: Колльер был членом этого игорного клуба или, по крайней мере, хорошо там известен, иначе его бы туда не впустили. Второй вывод: у Колльера есть влиятельный друг в Танжере, который представил его в клубе. Мне продолжить?

— Нет-нет, достаточно! — быстро сказал полковник Дюрок, не желая делиться славой. Потом он указал пальцем на Полу, словно чародей, совершающий чудо. — Одевайтесь!

Разумеется, чудо не было мгновенным. Пола, догадываясь, почему они хотят выставить ее, но не желая этого комментировать, поджала губы и начала бродить по комнате в хлопающем по ногам длинном халате. Она открывала и закрывала дверцы гардероба, собирая одежду, и рылась в ящиках туалетного стола.

Билл, рассеянно теребивший воротник рубашки, снял с вешалки галстук, не глядя на него, надел, завязал узел и наконец облачился в светло-серый фланелевый пиджак, скрывший кобуру.

Полковник Дюрок снова начал потеть. Должно быть, за зашторенными окнами уже темнело. Часы ритмично тикали.

Пола, собрав одежду, поспешила в ванную, но у двери повернулась для последнего слова.

— Черт бы вас побрал! — Она захлопнула и заперла дверь — по крайней мере, так казалось.

Билл придвинул стул к креслу полковника, бросил взгляд через плечо на дверь ванной и сел.

— Теперь выкладывайте, — тихо сказал он. — Что вам говорили но телефону?

Дюрок сообщил ему, не опуская ни единого слова исполняющего обязанности коменданта Переса. Билл, подперев рукой подбородок, слушал без единого замечания.

Как оказалось, Колльера проследили до дома торговца коврами и антиквариатом по имени Али, в подвале которого помещался магазин. Сам дом, очевидно, представлял собой лабиринт галерей и комнатушек, идеально подходя для укрытия. Там было даже фальшивое окно, и исполняющий обязанности коменданта намекнул, что знает его секрет. Дюрок велел окружить дом и поставить людей у каждого выхода, но, поскольку они не располагали такими средствами, как слезоточивый газ, чтобы выкурить Колльера, — здесь голос Дюрока стал виноватым, — Перес предложил использовать Полу как приманку, поскольку Колльер открыто похвалялся, что убьет ее при первой возможности.

— Поэтому, — быстро закончил полковник, — если ваша милая жена согласится помочь…

— Я этого не допущу, — заявил Билл. — И как вам только хватает духу просить о таком?

Лицо Дюрока выражало отчаяние.

— Ну, если вы отказываетесь… — Он пожал плечами.

— Признаю, — продолжал Билл, — что меня самого увлекает эта дурацкая история. Но когда речь заходит о том, чтобы втягивать в нее Полу…

— Да-да, понимаю!

Билл вскочил на ноги, возвышаясь над полковником, который тоже поднялся.

— Что происходит с вашими людьми? — В обычно мягком голосе Билла звучали нотки презрения. — Почему они не могут выкурить его оттуда? Нет слезоточивого газа? Господи, используйте старомодную горящую серу с электрическим вентилятором, работающим на батарейке, — я могу соорудить его для вас. И я сам поведу ваших людей! Разве я не заслужил права первым выстрелить в Колльера?

— Вашу серу использовали на войне, когда вас еще и в проекте не было, — сказал полковник. — Мы можем задохнуться, а Колльер — убежать. Это могло бы сработать, если бы мы знали, где именно он прячется. Хотите услышать более вескую причину?

— А именно?

— Вы знаете, что Колльер угрожал убить вашу жену, и он постарается выполнить обещание. Но теперь мы загнали его в ловушку. Возможно, это наш единственный шанс. Вы хотите, быть может, месяцами ходить рядом с ней с пистолетом, постоянно озираясь в ожидании удара?

Билл колебался, облизывая пересохшие губы.

Будучи добрым человеком, полковник Дюрок ненавидел то, что должен был сказать. Но дисциплина сковывала его, как доспехи.

— Вы достаточно сильный, — бросил он вызов. — Неужели вы не осмелитесь встретиться лицом к лицу с Колльером, одной рукой обнимая жену, а в другой держа заряженный пистолет?

Гробовое молчание нарушало только шуршание бриза за окнами.

Полковник сказал то, что нельзя было говорить ни одному человеку, кроме Билла. Краска сбежала с его лица, глаза прищурились. Он снова облизнул губы и вытер рот.

— Ладно, — сказал Билл. — Я это сделаю.

Дав обещание, Билл был готов идти вперед, не отклоняясь ни на дюйм, даже если перед ним оказались бы вражеские танки. Военное министерство могло бы это подтвердить. Но он сразу же поставил условия:

— Я сказал, что я это сделаю. Но решать предстоит Поле. Предупреждаю: я посоветую ей не соглашаться, используя каждый аргумент, и если я имею на нее хоть какое-то влияние…

Внезапно дверь ванной, которая все это время была едва заметно приоткрыта, распахнулась настежь.

Пола не слишком продвинулась в одевании, просунув наружу не только голову, но, к огорчению папы Дюрока, и голые плечи.

— Конечно, я сделаю это! — воскликнула она, сверкая глазами. — Какой просьбы, по-вашему, я от вас ожидала? Не будьте глупцом!

Дверь захлопнулась и на сей раз заперлась по-настоящему.

Полковник Дюрок, искренне желающий, чтобы он никогда не знал об этом деле, медленно сел.

— Я люблю эту девочку, — просто сказал он.

Любовь самого Билла и страх за Полу терзали его сердце и на мгновение даже блеснули в глазах. Он поспешно уставился в пол. Последовала долгая пауза.

— Она того стоит. — Билл сел и стиснул голову руками. — Но он не причинит ей вреда! Я этого не допущу.

Чтобы избежать дальнейшей дискуссии, полковник Дюрок встал и отошел к окну. Пошарив среди голубых портьер, он открыл один ставень и выглянул наружу. Хотя уже зажглись огни, небо над темными крышами Танжера было всего лишь серым, а не черным. Если Колльер успеет сбежать…

Дюрок резко повернулся, а Билл вскочил со стула, когда в дверь из коридора постучали.

Глава 14

Рука Билла метнулась внутрь пиджака, и почти в тот же момент «уэбли» 45-го калибра был нацелен на дверь.

— Entrez![87] — отозвался Дюрок, прочистив горло.

Но это оказался всего лишь Г. М. Сразу расслабившись, Билл спрятал револьвер в кобуру. Но присутствие Г. М. могло пролить бальзам на ураган, а могло опрокидывать стулья, даже если он не приближался к ним. Судя по его настроению, более вероятным был последний вариант.

— Новые неприятности, — проворчал он.

Полковник Дюрок вцепился в свои короткие седые волосы.

Халат, усы, борода, пятна от орехового масла и зеленая феска пророка Хасана эль-Мулика исчезли. Прихватив у портного старомодную черчиллианскую[88] шляпу-котелок, Г. М. нахлобучил ее и отказался снимать. Черный костюм из шерсти альпаки подходил если не ему, то случаю. В уголке рта торчала незажженная сигара.

Протиснувшись боком в дверь, Г. М. приветствовал Билла, сразу заметил кобуру, закрыл дверь и опустился в кресло.

— Нет, — продолжал он, подняв руку. — Я не собираюсь рассказывать вам, в чем состоят эти неприятности. Вы узнаете это через пять минут, и к тому же я не уверен, что дела так плохи, как вы думаете. — Его лицо приняло мученическое выражение. — Но едва ли у кого-нибудь бывал такой утомительный день, как у меня…

Полковник выпрямился.

— Это у вас был утомительный день? Ха-ха! Как насчет папы Дюрока? — Ему в голову пришла ужасная мысль. — Надеюсь, вы прибыли не в этом портшезе?

— Сынок, я и шагу сделать не могу без него в этом чокнутом городе! Он внизу.

— Избавьтесь от него. Сегодня вечером вы не сможете им воспользоваться — это говорю вам я.

Не ответив, Г. М. упрямо выпятил подбородок.

— Все утро, — продолжал полковник Дюрок, — меня бросало в жар и холод из-за ваших блужданий по городу в этом чертовом портшезе. Позже я услышал о вашем маскараде, который меня бы не обманул…

— Но разве он не одурачил всех? — не без оснований возразил Г. М. — Даже девица Холмс сказала, что не узнала бы меня, если бы у меня во рту не торчала сигара. Утром я едва не остался с носом, так как все магазины и офисы — во всяком случае, европейские — закрылись с полудня до четырех. Господи, что за манера вести дела! Вы, ребята… Погодите! Как вы себя называете? Танжерианцы?

— Нет-нет, — ответил полковник Дюрок. — Танжерины.[89]

Г. М. посмотрел на него поверх очков, потом закрыл один глаз, став похожим на утенка Доналда,[90] слушающего историю о Деде Морозе.

— Нет, pas de blague![91] Это правда, как может подтвердить Билл, мы танжерины!

— Ну, — промолвил Г. М., — об этом я не собираюсь рассказывать в Англии. Иначе министерство торговли начнет импортировать вас по три пенса за штуку.

— Мы…

— Угу. Теперь знаю. Но перестаньте прерывать меня, черт побери!

— Прерывать вас? — переспросил полковник Дюрок странным тоном, какой иногда можно было услышать от старшего инспектора Мастерса.

— Да! Как я говорил, в Казбе, до и после полудня, я был в наилучшей форме. Именно там…

— Сэр Генри! — Полковник отвесил поклон, стараясь говорить официально и почтительно. — За ваши выводы относительно Железного Сундука, а также исчезновения людей и вещей я лично, мой департамент полиции и само правительство Танжера приносит вам глубочайшую благодарность.

Великий человек вынул изо рта сигару, чтобы скромно кашлянуть.

— Но как вы могли обмануть арабов? — настаивал полковник. — Возможно, вы знаете несколько приветствий. Ведь человек привередливый, услышав ваш подлинный лексикон, может упасть в обморок. Вы не в состоянии говорить на их языке!

— Ох, сынок, — печально произнес Г. М. — Это было легче всего. Понимаете, я читал и изучал Коран — правда, по-английски. А по какой-то странной причине, — он постучал себя по голове, — все, что попадает в этот котелок, застревает там навсегда.

— Но язык…

— Погодите! Я приобрел отличный маскарадный комплект в магазине костюмов рядом с «Бернштейном и компанией». Он включал великолепный халат, который я не менял, пока не купил еще один у торговца коврами Али.

Взгляд его маленьких глаз стал резким, но полковник Дюрок ничего не сказал.

— Поэтому, когда я странствовал в моем портшезе, просто собирая информацию, то не нуждался в арабском языке, если не считать фразы: «Мир вашему дому». Потом я начинал говорить на не слишком совершенном английском или французском, который они понимали. Я объяснял, что собираюсь проповедовать в странах неверных…

— Но…

— Каждый раз, когда я затрагивал тему греха, которая популярна везде, я называл страницу Корана. Их глаза делались как тарелки. Понимаете, большинство арабов… мне следовало сказать «мавров» — это правильнее… Большинство арабов не умеет читать. Им приходится разыскивать образованного человека, чтобы прочитать газету на собственном языке. Но они много знают об учении старика Мухаммеда, и когда слышали, как я цитирую Коран, то всякие сомнения, если они у них были, исчезали полностью. Когда я видел, как они спешат принести мне еду, кофе или мятный чай, то понимал, что внимание публики мне обеспечено.

— Знаете, — серьезно заметил Билл Бентли, стоя спиной к дверце гардероба, — вы хитрый старый свин.

— Спасибо, сынок, — отозвался польщенный Г. М.

— Ба! — усмехнулся полковник. — Значит, это была чистая случайность, что вы набрели в Казбе на этого «хитрого маленького типа», как вы назвали Али?

— Случайность? — Г. М. покраснел от негодования. — Это была рутинная полицейская работа. Я слонялся вокруг, как обычный коп…

— Слоняются слоны! — фыркнул Дюрок. — Вы не умеете говорить на собственном языке.

— Но с Али вышло немного по-другому, — продолжал Г. М. — Я уже намекал на это сегодня Альваресу и Морин Холмс. Я знал, что он родственная душа…

— Un-quoi?[92]

— Родственная душа. Я всегда их чую. Конечно, он думал, что я, по крайней мере внешне, тот, за кого себя выдаю. Я поливал его цитатами из Корана, как душем. Но мы оба знали, что каждый из нас ловкий мошенник. Когда он пропищал, как летучая мышь: «В Танжере можно купить все», и промурлыкал, как кот: «За хорошую цену», я решил испытать его. Я спросил, может ли он достать мне фальшивый паспорт. Это было так легко, что прохвост только усмехнулся. Тогда я осведомился насчет хорошего револьвера. Он спросил, подойдет ли мне «кольт-бэнкер» специальной модели 38-го калибра с набором патронов «за хорошую цену».

— Но это же пистолет, который использовал Колльер, когда изображал Железного Сундука во время попытки ограбления «Бернштейна и компании»! — воскликнул полковник Дюрок.

— Угу. Вы бы не почувствовали, что Колльер где-то близко?

— Eh bien, alors?[93]

— Eh bien. — Старый маэстро скорчил свирепую гримасу. — Я спросил Али, может ли он достать взрывчатку, вроде динамита или тринитротолуола. Это почти загнало его в угол. Но такого хитреца смутить нелегко. Он отошел посовещаться, так как, по его словам, недавно на это был заказ — как будто речь шла о микстуре от кашля, — а вернувшись, сказал: «Через два-три дня. За хорошую цену». — Внезапно Г. М. сердито уставился поверх очков на Билла: — Что в этом такого странного, сынок?

— Помимо прочего, — отозвался Билл, — не счел ли он ваши запросы необычными для святого человека?

— Ох, сынок, он знал, что я мошенник! Иначе мы бы не могли так подружиться, пить мятный чай или… Погодите! — Г. М. прервал себя, словно надавив на тормоз автомобиля. — У меня подскочило давление! — добавил он трагическим тоном. — Вероятно, я умру после всех усилий, которые предпринял с целью помочь вам двоим. Но кое-что я хотел бы выяснить!

— Ну конечно, дорогой друг! — отозвался полковник Дюрок. — Что вас озадачивает?

— Штука под названием «кайф». Я слышал о ней у Али. Я даже слышал, как эта старая ведьма Щербацкая упоминала о вечеринках с «кайфом». Думаю, вы его курите. Но что это такое?

Полковник Дюрок тяжко вздохнул, а Билл усмехнулся.

— «Кайф», — терпеливо объяснил полковник, — это сорт табака вроде марихуаны, но более мягкий и не приводящий к угрожающим результатам. Арабы…

— Мавры! — поправил Г. М., строго тыча пальцем ему в лицо.

— Да-да, мавры. Вечно я забываю. Они благочестивые мусульмане и не пьют, а вместо этого курят «кайф». Повторяю: его первоначальный эффект очень приятный. Арабы и другие курильщики просто засыпают и видят приятные сны. Он никогда не приводит к безумию или другим дурным последствиям.

Г. М. огляделся вокруг, убеждаясь, что их не подслушивают.

— Слушайте, полковник! Не могли бы вы достать мне немного?

Полковник Дюрок казался слегка шокированным.

— Неужели вы хотите курить «кайф»?

— Почему бы и нет?

— Его продажа не является незаконной. Правда, любой может приобрести «кайф». Я знаю, что многие его курят. Но… это понижает престиж европейца.

— А кто здесь европеец? — прогремел Г. М. — Я англичанин, как этот парень и его жена.

— «Европеец» не в смысле национальности. Этот термин обозначает социальный престиж. То, что в Индии именуют… э-э…

— «Пукка сахиб», — подсказал Билл. — «Кайф» не так плох. Пола и я пробовали его. Мы пробуем все по одному разу и, если нам нравится, повторяем. Но у меня от него жутко болит голова, поэтому я предпочитаю виски.

— Так вы сделаете это или нет? — строго осведомился Г. М.

— Ну, если вы настаиваете, то, полагаю, вам нужен лучший сорт, — вздохнул полковник. — Постараюсь запомнить. «Кайф» для сэра Генри… А теперь перейдем к делу, сэр! — Он щелкнул пальцами перед носом Г. М. — Что еще вы можете рассказать?

Но настроение Г. М. изменилось. Надвинув на голову котелок, он откинулся на спинку кресла.

— Нет, — резко заявил он. — Я рассказал вам все, включая то, что сообщил по телефону. Что-то подсказывает мне, что вы получили другое сообщение, и моя информация насчет торговца коврами была верной. Если так, говорите!

Атмосфера в комнате отеля «Минзех» вновь стала напряженной. Билл Бентли поспешил к окну.

— Уже почти стемнело, сэр, — сказал он.

Пола в ванной не издавала ни звука.

Полковник Дюрок вторично повторил слово в слово сообщение исполняющего обязанности коменданта Переса. Тем временем Г. М. с трудом поднялся и зажег сигару. Снова сев среди ядовитого дыма, он слушал без единого комментария.

— Понятно, — сказал наконец Г. М. — Думаете, будет менее опасно, если… — Он сделал загадочную паузу, а полковник кивнул. Г. М. вновь задумался в облаке зловонного дыма. — Значит, вы возглавите рейд в квартиру 40-бис. Знаете, я сомневаюсь, что атака состоится, даже если грек поможет. — Он опять говорил загадками. — А учитывая болтовню этой ведьмы Щербацкой…

— Тогда что еще я могу сделать?

— Полагаю, ничего, — согласился Г. М. — Потому что вам нельзя упускать такой шанс. А кто возглавит группу в Казбе?

— Вы.

Г. М. со стоном закрыл глаза, но тут же открыл их.

— Слушайте, сынок! Эта Казба даже при дневном свете хуже лабиринта в Хэмптон-Корте в 1900 году.[94] Вечером мне, возможно, удалось бы провести туда несколько человек, но вывел бы их я по другую сторону Феса. Я не могу этого сделать, полковник! Вам нужно…

В дверь снова постучали, и Билл опять выхватил из кобуры пистолет. Но в комнату из коридора вошел Альварес.

Он был слегка бледен, но держался прямо. Стройную фигуру облегал отлично скроенный двубортный темно-серый костюм. У него был перевязан затылок, и доктора Макфейла хватил бы удар при виде туго натянутой поверх бинта шляпы.

Билл поспешил приветствовать его.

Они не стали обмениваться рукопожатиями, но о радости встречи свидетельствовало дружеское похлопывание по плечу.

— Я думал, ты в лечебнице, — пробормотал Билл уголком рта.

— Я сбежал, — так же тихо отозвался Альварес. — Должен был повидать старика. Поддержи меня, что бы я ни сказал.

— Ладно.

Полковник Дюрок, сидя в кресле с записной книжкой на коленях, разглядывал потолок, игнорируя вновь прибывшего.

Альварес подошел к нему.

— Согласно данному мною обещанию, сэр, — он бросил взгляд на Г. М., который яростно курил, — и моему желанию, я хочу принести извинения. Мое поведение вчера вечером, когда я напился, было настолько непростительным, что, если бы не ваше великодушное колебание, меня следовало бы сразу же уволить.

— Хррм! — проворчал полковник, все еще устремив ярко-голубые глаза в угол потолка.

— Что касается моего сегодняшнего поведения, то оно было еще хуже. — Строго говоря, это не являлось правдой, но для Дюрока, понимавшего, что он потерял голову и был не прав, это стало целительным бальзамом. — Я говорил и делал недопустимые вещи, и только… э-э… ваше великодушие позволило мне спасти лицо прошением об отставке. Думаю, сэр, это все.

— Никто не извинялся лучше! — заявил Билл, обращаясь к комнате в целом.

— Ah, zut![95] — Полковник Дюрок вскочил с кресла, уронив на пол записную книжку. Несколько мгновений он стоял, краснолицый и смущенный, пока его не осенило вдохновение. — Давайте пойдем взять бокалы! — предложил он, стиснув одной рукой протянутую руку Альвареса, а другой указывая на телефон. — Нужно велеть шампанское!

— Не только, старина! Нужно «велеть» ужин, — возразил Г. М. на таком же английском языке. — «Шатобриан»[96] с грибами…

— Ужин меня отвращает! — прервал полковник. — Мы не станем его есть. — Повернувшись к Альваресу, он достал из кармана сложенный лист бумаги, который мог быть только заявлением бывшего коменданта об отставке, порвал его на клочки и бросил их в воздух. — Вот так!

Альварес, поклонившись, попытался вернуть беседу на английском языке в более-менее нормальное русло:

— Прошу прощения, сэр, но я не знаю, следовало ли нам его рвать.

Дюрок сразу напрягся.

— Понимаете, сэр, я надеюсь убедить мисс Морин Холмс стать моей женой. Она может не захотеть оставаться в Танжере. Но если она согласится, на что я надеюсь, тогда пусть заявление останется порванным.

— Значит, вы женитесь на маленькой мадам Бентли? — просиял полковник. — Поздравляю, комендант…

— Эй, погодите! — запротестовал Билл.

— Совсем забыл! — воскликнул полковник. — Это другая леди, но тоже приятная! Я люблю ее! — Внезапно его лицо изменилось. — Комендант Альварес, почему вы здесь?

— Ну, сэр, я позвонил в центральный участок, и они любезно связали меня с Пересом…

Дюрок сверлил его проницательным взглядом.

— Почему вы пришли сюда? Что вам нужно?

— Я хочу командовать этой группой хотя бы только сегодня вечером. Я бы не стал ставить палки в колеса Пересу — он славный парень. Но я хочу руководить вашими друзьями. Я знаю каждый фут в Казбе. Знаю большую побеленную комнату в подвале дома торговца коврами и каждый вход туда. Короче говоря, я хочу принести вам Колльера на блюдечке.

Глаза Дюрока вновь прищурились под кустистыми бровями.

— Вы поймаете Колльера, но прежде хотите измолотить его вашими кулаками, не так ли?

— Да, сэр! — ответил Альварес. — Зная о нем то, что вы знаете теперь, можете ли вы меня за это упрекать?

— Пожалуй, нет. Ну, возможно, это лучше, чем изрешетить его автоматными пулями. Делайте как хотите. Вот вам моя рука и мое разрешение.

— Благодарю вас, сэр.

В этот момент дверь ванной открылась, и оттуда вышла Пола.

Хотя она не была тщеславной, но ожидала (или, по крайней мере, надеялась) произвести некоторое впечатление на мужчин.

Ее волосы были покрыты лаком и кончики подвиты; хорошенькое личико стало более ярким не без помощи небольшой порции косметики. Золотистое вечернее платье без рукавов и с низким вырезом, демонстрирующее бело-розовую кожу, доходило до пола, но при малейшем повороте юбка раздувалась, позволяя лицезреть золотые туфли на высоком каблуке.

Затем Пола увидела лица четверых мужчин, стоявших или сидевших неподвижно. Полковник Дюрок и Альварес вежливо, но неубедительно улыбались. Сэр Генри Мерривейл, бросив сигару в сторону камина, издал громкий стон.

Даже Билл, поколебавшись, уставился в пол. Испуг Полы сменился разочарованием, чреватым слезами.

— Вы… вам не нравится? — пролепетала она.

Билл поднял голову:

— Это великолепно, сокровище мое! Но…

Положив руки ей на плечи, он осторожно повел ее в ванную, где теперь было темно, и попытался закрыть ногой дверь, преуспев лишь отчасти, но это его не заботило. Он обнял Полу, и ее голова опустилась ему на плечо.

— Повторяю, ангел, — нежно заговорил Билл, — ты выглядишь чудесно! Я никогда не видел тебя такой прекрасной! Ты как красавица из пьес Бена Джонсона,[97] как видение Елены Фаусту,[98] как описание Поупом…[99]

Руки Полы обвились вокруг него, и он почувствовал, как она дрожит.

— Но это платье делает меня лучше и в моральном отношении! — Пола не обращала внимания на «уэбли» 45-го калибра, больно царапающий ее.

— Но, сокровище мое, ты не можешь идти в Казбу в туфлях на высоком каблуке и вечернем платье — даже если ты наденешь сверху пальто, тебя заметят с двадцати ярдов. — Билл ухватился за удобную возможность. — Почему ты вообще должна идти с нами?

— Потому что я люблю тебя, — сдавленным голосом ответила Пола.

— Это не аргумент! — Билл, поняв, что применяет неверную тактику, поспешно добавил: — Я имею в виду, это не причина, чтобы подвергать себя риску. Почему бы тебе не остаться здесь?

— Нет!

Билл приподнял ее голову и поцеловал так крепко, что оба едва не свалились в ванну. Сочетая ласки с потоком цитат, эпиграмм и похвал ее красоте, он почувствовал, что Пола обмякла и почти забыла о своем разочаровании по поводу платья.

Трое мужчин в комнате притворялись, что ничего не слышат. Полковник задумчиво смотрел в потолок. Альварес с блестящими глазами, очевидно, запоминал каждую фразу Билла, чтобы впоследствии использовать ее, обращаясь к Морин. Только Г. М., злой как черт, бурчал, что терпеть не может «тисканье», с которым ему приходится постоянно сталкиваться.

— Что значит «тисканье»? — шепнул полковник.

Но Альварес, как ни странно, тоже не был знаком с этим термином.

И тут Г. М., которому очень нравилась Пола, хотя он ни за что бы в этом не признался, произнес явную ложь. Он перевел «тисканье» кратким, хорошо известным словом, которым можно было описать занятие любовью в ultima Thule,[100] но которое никак не соответствовало этому куда более мягкому термину. Глаза Дюрока и Альвареса округлились.

— Cre nom![101] — не без почтения прошептал полковник.

Вскоре Пола вышла из полуоткрытой ванной, поправляя волосы. К ее чести, она ни на кого не бросила сердитый взгляд, а, напротив, искренне улыбалась и даже напевала, подбирая слаксы, джемпер, сандалии и легкое пальто, после чего вновь скрылась в ванной.

Билл, выйдя следом, выглядел виновным, как персонаж Ньюгейтского календаря.[102]

— Еще полминуты, и она… э-э… оденется как надо, — пробормотал он.

Альварес исподтишка хлопнул его по спине. Но настроение полковника Дюрока вновь изменилось к худшему.

— Еще полминуты, еще полминуты, — огрызнулся он, словно начиная декламировать стихи о Легкой бригаде.[103] Подойдя к окну, он выглянул наружу. — Уже совсем темно, и мы теряем время! Если Колльер уже сбежал…

И тут зазвонил телефон.

Находясь рядом со столиком у изголовья кровати, полковник схватил трубку.

— Алло! Перес?.. Что-что? Нет-нет, он здесь! — Дюрок протянул трубку Альваресу.

— Морин! — воскликнул Альварес. — Я не думал, что это возможно! Она в лечебнице, в отдельной палате, под действием успокоительного, но, слава богу, вне опасности… Спасибо, сэр… Да?

— Это вы, Альварес? — осведомился голос по-английски.

— Да. Кто говорит?

— Марк Хэммонд, — ответил голос. — Я подумал о том, что говорил вам сегодня о Колльере как о боксере, и сам просмотрел его «послужной список». В полицейском участке сказали, что вы, вероятно, в «Минзехе». Вас это по-прежнему интересует?

— Еще как!

Голос Хэммонда, хотя и не громкий, был настолько четким, что все в комнате слышали каждое слово.

— Я говорил вам, что он уже далеко не в лучшей форме, — продолжал Хэммонд. — Но кое-что я забыл. По моей информации, он годами не надевал перчатки. Понимаете?

— Да.

— У него наверняка замедленные реакции — физические и умственные.

Пола, не многим менее ослепительная в желтом свитере, черных слаксах и шерстяном коричневом пальто, наброшенном на плечи, бесшумно вышла из ванной.

— Не бери сумку, — шепнул ей Билл. — Положи все, что тебе нужно, в карманы пальто. Ш-ш! Я хочу послушать!

— А что вы узнали нового? — спросил Альварес.

— Одну-две вещи, — ответил четкий голос. — Колльер держит правую руку слишком низко, и у него слабовато с хуком левой.

Все увидели, как блеснули в улыбке зубы коменданта.

— Вы можете наносить ему сколько угодно ударов безрезультатно, кроме одного — в живот чуть выше пояса. Это стоило ему проигрыша в пяти схватках. У вас против него примерно сорок шесть шансов из ста. Но помните: он высоко держит левую руку, предохраняясь от кросса правой, а его удар может быть смертельным. Удачи и доброй ночи.

— Спасибо. — Альварес положил трубку.

Почти сразу же телефон зазвонил снова. Трубку снова схватил Дюрок.

— Это меня! — заявил он, и был прав. В течение нескольких минут в трубке слышалась неразборчивая испанская речь. Потом Дюрок положил трубку и выпрямился, слегка побледнев. — Колльер в ловушке! — сообщил он. — Они перекрыли все выходы, а он в доме. Комендант!

— Да, сэр?

— Забудьте о боксе. Можете добыть мне Колльера?

— Да, сэр, — ответил Альварес так хрипло, что ему пришлось прочистить горло.

— Избитым вдребезги, — пробормотал Билл.

— Отлично! Маленькая леди готова. Я последую за вами в вестибюль. Удачи.

— Вам нечего бояться, миссис Бентли, — шепнул Альварес на ухо Поле.

— Но я не боюсь! — запротестовала она. — Разве Билл не со мной?

Билл отвернулся, закусив губу. Альварес с улыбкой похлопал Полу по спине. Г. М. в черчиллианском котелке выключил свет. Полковник Дюрок открыл дверь.

Колльер — или ничего!

Глава 15

Они поднимались по крутой узкой каменной лестнице, по бокам громоздились грязные белые стены. Свет и шум Литл-Сокко оставались за аркой внизу. Впереди на них надвигался таинственный сумрак Казбы. Некоторые говорят, что Казба не опасна, но и они считают ее непредсказуемой. То, что кажется зловещим, может быть безвредным, а то, что выглядит невинным, на поверку может оказаться хуже королевской кобры.

Пола шла между Альваресом слева и Биллом справа от нее. Хотя Альварес, как обычно, не носил огнестрельного оружия, под жилетом сбоку была спрятана петлей вниз смертоносная резиновая дубинка. Со столика дежурного в отеле он также позаимствовал серый брезентовый мешок, который нес в левой руке.

Сэр Генри Мерривейл в надвинутом на уши котелке замыкал шествие, горько жалуясь на свои ноги.

Пола, хотя и говорила тихо, тараторила, как заведенный граммофон. Впрочем, остальные тоже не умолкали, хотя впоследствии горячо отрицали это.

— Почему мы должны идти с этой стороны? — шептала Пола. — Билл почти пять лет запрещал мне ходить в Казбу по ночам. А этот торговец коврами наверняка живет далеко отсюда.

— Ночью сюда лучше не соваться, — пробормотал Билл. — По крайней мере, в прежние дни, когда Казба была открыта со всех сторон.

— Понимаете, миссис Бентли, — тихо объяснил Альварес, — конечно, я веду вас кружным путем, но мы не должны встречаться с полицейским отрядом перед магазином. — Он с улыбкой добавил: — Пожалуйста, не бойтесь. Это почти туристский маршрут.

Сверху по каменным ступенькам зазвучали шаги босых ног, и впереди появилась невероятно высокая фигура в белом бурнусе с остроконечным капюшоном. Благодаря темноте она казалась почти семи футов ростом. Внезапно фигура устремилась к ним, бормоча ругательства.

«Уэбли» моментально оказался в руке Билла. Правая рука Г. М. с поразительной быстротой метнулась к карману брюк.

Однако Альваресу достаточно было всего лишь произнести строгим голосом фразу по-арабски, чтобы высокая фигура в мгновение ока промчалась мимо.

— Что-нибудь не так, старина? — небрежно осведомился Билл, пряча пистолет.

— Он просто проклинал иностранцев, — засмеялся Альварес. — Не обращайте внимания на такие инциденты — они ничего не значат. Но если кто-то из воровского племени подумает, что у нас есть деньги… Поглядывай направо, Билл, а я буду смотреть налево.

— Знаете, — задумчиво промолвил Г. М., — это может служить вторым местом отдыха для Аллаха. А может, и нет. Эта ходячая простыня словно сошла со страниц М.Р. Джеймса.[104]

— Ну, не совсем, — улыбнулся Альварес. — Теперь внимание!

Они вышли на открытое пространство. Узкие переулки впереди, казалось, пронизывали белесые и терракотовые стены домов.

Альварес подтолкнул Полу локтем:

— Как видите, муниципальные власти пытались осветить Казбу. Особых успехов они не добились, но все же.

Посмотрев налево, Пола увидела источник очень слабого света. Призрачные двери на узкой пустой улочке были закрыты наглухо. В конце она упиралась в ярко-голубую стену. Единственная электрическая лампочка, свисавшая с планки под крышей, горела под металлическим абажуром, на котором был указан номер.

— Видите номер? — спросил Альварес. — Они точно подсчитывают…

Внезапно кто-то пробежал мимо Г. М., который выругался так, как умел только он. В воздухе просвистел камень, угодивший прямиком в лампочку.

— Угу, — проворчал Г. М.

Но Пола как зачарованная смотрела на улочку справа, такую извилистую, что было непонятно, ведет она вверх или вниз. Темноту нарушало только пятно света на тротуаре. Одна из двойных дверей была открыта, и на едва освещенной панели из матового стекла виднелась надпись красными буквами — как ни странно, по-английски: «Отель Сатаны».

— Не смотрите туда, куколка, — с отвращением произнес Г. М. — Это выглядит привлекательно, но в действительности таковым не является.

— Ах вы, старый тискатель! — пробормотал Альварес, думая, что щеголяет новым английским ругательством. — Полагаю, вы уже там побывали?

— Человеку свойственно любопытство, не так ли? — сердито отозвался Г. М. — Но это обман. Они не держат их в доме — вам приходится самому их приводить, — загадочно добавил он. — Что это за способ делать бизнес, а?

— Пожалуйста, прекратите разговоры! — приказал Альварес. — Мы идем дальше.

Они двинулись по горбатой узкой улочке между высокими грязными стенами, потом свернули в другую и третью. Несколько раз в сандалии Полы попадала грязь, заставляя ее вздрагивать. Альваресу часто приходилось пользоваться фонариком. Иногда в арке старой мавританской башни горел свет, настолько тусклый, что казался желтым.

— Знаете, — внезапно заговорил Г. М., все еще размышляя об «Отеле Сатаны», — некоторые из таких заведений могут использоваться как обычные отели. Я знал человека, который оставил в одном из них свой багаж и ушел с друзьями, а когда поздно ночью вернулся, обнаружил, что хозяин вышвырнул его вещи и сдал номер девице с деловыми целями. Будучи достойным парнем, он не мог туда вторгнуться.

— Тсс!

— Угу. Молчу.

Поскольку правая рука Билла сжимала рукоятку «уэбли», а правая рука Альвареса — петлю дубинки, любой, атаковавший Полу спереди, быстро превратился бы в фарш. Пола знала это, но с каждым шагом боялась все сильнее.

Отчасти страх вызывало присутствие невидимой жизни за потрескавшимися стенами, а отчасти — ощущение сдавленности между грязью под ногами и усеянным звездами черным небом. Несмотря на годы, проведенные в Танжере, Пола чувствовала себя иностранкой. Улица пахла незнакомой кухней (а запах арабской стряпни может быть тошнотворным) и даже незнакомым мусором. Со всех сторон лаяли невидимые собаки. Пола многое отдала бы хоть за одно освещенное окно.

За закрытой дверью в длинной белой стене, чьи зубцы вырисовывались на фоне неба, Пола услышала странную музыку. Звучали струнные, волынки и какой-то ударный инструмент, отбивающий ритм. Не слишком громкая музыка ускоряла темп, сопровождаясь чем-то похожим на топот многочисленных ног.

Пола и мужчины остановились.

— Не одно ли это из тех мест, — спросила Пола, на мгновение радуясь темноте, — где арабские девушки танцуют обнаженными на столе, извиваясь, как змеи?

— Да. — Билл мрачно посмотрел на открытую дверь. — Надеюсь, ты не хочешь туда войти?

— Ну-у, — протянула Пола, — вообще-то я бы не возражала.

— Ты? Женщина? Тебе-то это зачем?

— Не знаю, — искренне ответила Пола. — Но всем женщинам нравится смотреть такие представления, хотя они редко в этом признаются. Это вполне естественно.

Альварес посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Музыка и топот ног еще сильнее ускорили темп.

— Не так давно подобных мест в Танжере было много, — сказал Альварес. — Но председатель совета велел закрыть их. Конечно, они еще существуют, но подпольно. Председатель совета…

— Снова тот пьяный голландец? — свирепо осведомился Г. М.

— Но я же говорил вам, что Мейнхеер Хоофдстук — превосходный человек, — запротестовал Альварес. — И он вообще не пьет.

— Значит, ему следовало бы пить, — заявил Г. М. — Это пошло бы на пользу жалкому тупице. Только подумать — пытаться запретить…

— Согласен, — кивнул Билл. — Сокровище мое, ты никогда мне не говорила, что хотела бы…

— Пожалуйста, идем дальше! — Альварес снова посмотрел на часы. — Мы теряем время. Надо спешить!

Они ускорили шаг. Пола наконец поняла, что они спускаются вниз. Минарет мечети, который при дневном свете был бы розовым, появился на фоне неба и снова исчез. Пола догадывалась, что они в опасном районе. Руки Альвареса и Билла напряглись; они настороженно смотрели по сторонам, иногда оглядываясь назад, как будто проверяли, не отстал ли Г. М.

Но им незачем было беспокоиться.

Старый пират, хотя и тяжело дыша, следовал за ними. Его злобные маленькие глазки, посматривающие то направо, то налево, были еще более настороженными, чем у Альвареса. Г. М. не упомянул об одной из своих сегодняшних покупок — широком обоюдоостром ноже с витой рукояткой, в кожаных ножнах, лежащем в глубоком кармане брюк. Пару раз он даже похлопал по карману, дабы убедиться, что нож на месте.

— Слушайте! — прошептала Пола.

Все остановились вновь.

Звук казался угрожающим. За черной дверью в лишенной окон стене глубокий мужской голос как будто что-то доказывал под аккомпанемент неодобрительного ворчанья других голосов.

Пола увидела, что Альварес улыбается.

— Что это? — спросила она.

— Пошли дальше. — Альварес двинулся вперед. — Это всего лишь грамотный араб читает вслух ежедневную газету на арабском языке. Остальные комментируют новости или издательскую политику.

— Вы шутите?

— Вовсе нет. Можете представить себе, чтобы в Англии деревенский сквайр читал «Дейли мейл» своим арендаторам? Понимаете, миссис Бентли, большая часть этого района безопасна, хотя, конечно, всегда возможны неприятности. Не думаю, что сейчас нам что-то угрожает.

Но он ошибался.

Г. М. заметил то, чего не увидел Альварес. Те, кто обращали внимание не только на его брюхо и помнили о его приключении в Америке, не забывали и о его остром глазе.

Слева впереди находился еще один дурно пахнущий переулок, по которому едва ли могли пройти даже двое, если бы шли рядом, а не друг за другом. На фоне его дальней стены светлело зыбкое пятно. Это был вор и головорез, но уже не арабского, а европейского происхождения, в бурнусе без капюшона и с грязными черными волосами. Казалось, он впечатался в стену. Его правая рука держала за спиной тонкий нож, готовый выскользнуть наружу и вонзиться в чей-нибудь живот.

Альварес, Пола и Билл как раз пересекали переулок.

Г. М. подошел ближе. Обоюдоострый нож был в его правой руке, и он мог сделать выпад вперед, если вор шевельнет своей правой рукой. Но Г. М. уже догадался о тактике европейца, так как заметил легкое и быстрое движение его головы.

Низенький вор видел в бочкообразном человеке лишь некий образ, охарактеризованный его любимыми газетами как «толстый символ денег и деспотизма». Когда Г. М. будет переходить переулок, европеец отвлечет его внимание, заставит повернуться и…

— Угу, — тихо пробормотал сэр Генри Мерривейл.

Белый халат отделился от стены, готовый к прыжку. Камешек, тарахтя, покатился по дороге. Г. М., повернув вместе с туловищем голову, резко отскочил назад, но нападавший уже не мог остановить собственный прыжок.

Нож метнулся вперед, не поразив никого. Левая рука Г. М. опустилась на голову противника, схватив его за волосы, а правая вонзила нож ему в горло, как раз за кадыком.

Отодвинув тело от себя, чтобы не испачкаться кровью, Г. М. вытер нож о его халат, потом отпустил волосы бедняги, позволив ему упасть на дорогу. Белый халат дергался и извивался, как змея. В темноте были видны белки глаз европейца, чьи руки вцепились в горло, откуда хлестала кровь.

— Хм! — произнес Г. М., как будто выполнил мелкое, но необходимое дело вроде мытья рук. Спрятав нож в ножны, он не спеша нагнал остальных.

Но Альварес все понял, лишь слегка повернув голову. Мелкое дело было не таким бесшумным, как казалось Г. М. Билл тоже обо всем догадался. Что касается Полы…

Хотя она шла ровным шагом, у нее колотилось сердце и подкашивались ноги.

— Пожалуйста, скажите, — тихо заговорила она. — Г. М. убил или ранил кого-то?

— Я? — отозвался голос оскорбленного благочестия. — Что такое вы говорите, куколка? Я всего лишь бедный старик, к тому же слегка растолстевший от танжерской пищи. Если бы какой-нибудь проворный парень атаковал меня в темноте, то прикончил бы за две секунды.

— Почему-то я в этом сомневаюсь, — сказал Билл.

Альварес оборвал разговор на корню:

— Забудьте об этом. Что сделано, сделано к лучшему. И мы уже почти пришли.

Пола едва ли не всхлипывала, прижавшись к плечу Билла. Она чувствовала, что вынесет все, если только они покинут это зловонное место. Ее бы удивило то, как безукоризненно чисто внутри большинства арабских домов.

— Интересно, — небрежно осведомился Г. М., — кто-нибудь из вас слышал о плас де Франс?

Это было почти чересчур для Альвареса.

— Конечно! Это самая фешенебельная площадь в Танжере.

— Я видел ее только мельком, — продолжал Г. М., — и, вероятно, не узнал бы снова. Но ее окружает более глубокая и мрачная тайна, чем Колльера и Железного Сундука, вместе взятых. Может, существует какой-то закон со времен Карла Великого, а может, тут действует какое-то тайное общество. В этом городе можно делать что угодно. Можно даже… Не важно. Но никогда, ни при каких обстоятельствах вы не должны переходить через плас де Франс. Почему?

— Но это очень просто! — отозвался Альварес. — Дело в том…

— Нет! — громким шепотом прервал Г. М. — Я хочу додуматься сам, так как это не дает мне покоя. Мостовая превратит вас в пыль? Или молния ударит в башку? Даже если бы у меня было десять детей и все они умирали перед баром «Синтра», я никогда, ни при каких обстоятельствах не мог бы перейти плас де Франс.

— Тише, пожалуйста, — сказал Альварес. — Сейчас повернем направо, и мы на месте.

Несколько секунд были слышны только шаги. Повернув, они остановились.

Пола, облегченно вздохнув, пригладила волосы и прижала ладони к лицу. Перед ними находилась настоящая улица шириной в две дюжины футов, мощенная квадратными, тускло поблескивающими каменными плитками. В дальнем конце виднелся силуэт приземистой мавританской башни с широкой остроконечной аркой, освещенной откуда-то сзади.

Прохладный ветер остужал их щеки. Слева, в направлении арки, тянулось длинное здание из некогда белого камня. Уровень крыши пристроек был разным, и в тени казалось, будто это несколько домов. Справа находилась серая каменная стена высотой всего в четыре-пять футов, за которой угадывался сад с чисто арабскими аккуратными рядами апельсиновых деревьев. Сад доходил до дома возле мавританской башни.

— Ну? — спросил Г. М. — Если мы на месте, то где именно и что должны делать?

Альварес посмотрел на теневую сторону здания слева. Было очевидно, что он знает там какую-то потайную дверь.

— Идите вдоль стены в том же порядке, — тихо приказал он, — но не слишком близко к ней.

Г. М., размышляя о плас де Франс, плелся сзади. Альварес, казалось, изучал стену. Пола, стараясь поскорее добраться до освещенной арки, шла впереди фута на три. Только Билл оставался настороже, держа правую руку на рукоятке «уэбли» и шаря глазами по шелестящим на фоне звездного неба деревьям.

Все произошло молниеносно.

Левая рука Билла рванулась вперед, обвилась вокруг Полы и оттащила ее влево.

— Ложитесь! — крикнул он.

Пола и Альварес плюхнулись наземь. Билл, выхватив пистолет, опустился на одно колено и посмотрел вверх. Отставший Г. М. выпрямился. Только он и Билл видели, как брошенный с дерева нож просвистел через место, где только что находилась Пола, ударился острием в каменную стену напротив и упал на мостовую.

Билл с «уэбли» в руке вскочил на ноги, бросил взгляд на деревья и дважды выстрелил. Раздался крик, и с апельсинового дерева свалилось тяжелое тело, откатившись к стене сада.

— Попал, — спокойно сказал Билл. — Я помню это место — четыре апельсиновых дерева образуют полукруг, где он наклонился, чтобы бросить… Сокровище мое, с тобой все в порядке?

— Да, дорогой.

— Держись за мной! — приказал Билл, глядя на ряд деревьев.

— Я нисколечки не б-боюсь, — сказала Пола, становясь позади Билла и обнимая его за талию. — Честное слово!

— Узнаю мою шлюшку, — нежно произнес Билл. Такое обращение он часто использовал наедине, и Поле оно нравилось, и только по рассеянности он применил его на людях. — Убери руки, чтобы их не было видно.

Рука Альвареса легла на его плечо.

— Отличная работа, Билл, — пробормотал он. — Они знают, что мы здесь, а банда Али, очевидно, больше, чем мы думали. Этот нож предназначался для По… — Альварес оборвался на полуслове. — Он должен был попасть… — Его палец указал на точку рядом с ключицей.

— Да, — кивнул Билл.

— Она единственная, кто может опознать Колльера, — продолжал Альварес. — Но Колльер в доме и не мог бросить нож. Ждите меня здесь и не делайте глупостей.

Разыгравшемуся воображению Полы казалось, что он просто растаял в темноте. «Вероятно, прошел через потайную дверь, чтобы встретиться с исполняющим обязанности коменданта Пересом», — подумала она, и была абсолютно права.

Но никто не видел, как покраснело от гнева лицо Билла, когда он продолжал изучать деревья в саду.

— Эй, вы, трусливые ублюдки! — крикнул он, размахивая пистолетом. — Кому из вас хватит духу бросить еще один нож?

— Знаете, сынок, — спокойно заметил Г. М., стоявший расставив ноги, абсолютно незащищенный, — это неплохая идея. — Он вытащил не вполне чистый нож не вполне чистой рукой. — Я никогда не умел бросать эти штуки, как тот парень, который, очевидно, научился этому в мюзик-холле. Но я готов попробовать. — Он тоже крикнул: — Эй! Кто из вас любит спорт?

В саду раздался дикий пронзительный визг, так похожий на голос Илоны Щербацкой, что в какой-то момент им показалось, будто они видят ее лицо среди деревьев.

— Кстати, сынок, — продолжал Г. М., держа нож за кончик, — все происходило так быстро, что я не мог уследить за вами. Вы стреляли с бедра?

— Стрелять с бедра в принципе возможно, — с презрением ответил Билл, — но так делают только ослы в кино.

Рука коменданта вновь опустилась на его плечо. Альварес подозвал Г. М. и заговорил так тихо, что его едва можно было слышать:

— С этого момента вы должны неукоснительно выполнять все мои распоряжения. Что бы ни случилось, Билл, ты не должен стрелять. Понятно?

— Послушай, Хуан. — Шепот Билла звучал дружески, но решительно. — Ты привел сюда Полу — вернее, полковник Дюрок прислал ее сюда — как приманку. Ты видел, что едва не произошло. Если ей будет грозить хоть малейшая опасность, знаешь, куда можешь засунуть свои распоряжения?

— Обещаю, что опасности не будет.

— Ладно. — Билл спрятал пистолет в кобуру.

— Сэр Генри, — продолжал Альварес, — идите с остальными к концу улицы… — смуглая рука указала на арку, — поверните налево, войдите в дом и спуститесь по лестнице в большой подвал, где лежат ковры. Оставайтесь у двери, но не двигайтесь и не говорите, если я не подам сигнал. Теперь я должен вас покинуть.

Альварес снова исчез, растворившись в воздухе, как призрак.

— Черт! — пробормотал слегка обескураженный Г. М. Деревья в саду шелестели на ветру, раздался крик ночной птицы, и «уэбли» опять выскользнул из кобуры. — Пошли, — буркнул старый маэстро, и они снова двинулись вперед.

Теперь впереди шагал Г. М. Билл обнимал Полу за талию, а она его за шею. Г. М. обернулся, и его передернуло от отвращения.

— Слушайте! — прошипел он. — У нас есть работа. Я не потерплю никакого тисканья! Сынок, следите за садом!

Билл вновь устремил взгляд на деревья. Какое-то время они шли молча.

— Я хотела спросить вас, Г. М., — прошептала Пола, получив в ответ злобный взгляд. — Какой ужасный смысл приписывается слову «тисканье»? Хуан выглядел шокированным, даже когда случайно произнес его.

— Видите ли, куколка, я сказал Альваресу и полковнику, что оно означает несколько больше, чем на самом деле. Понимаете, что я имею в виду?

Темно-голубые глаза Полы радостно блеснули.

— Теперь я постоянно буду использовать это слово, чтобы шокировать Хуана и полковника. Если…

— Тсс! — шикнул Билл, пряча револьвер. — Мы пришли.

Арка вела в современный проход, открытый слева и справа. Сквозняк доносил запахи Средиземного моря, дохлой рыбы и густые ароматы самого Танжера. Песчаная почва под ногами была твердой.

Свернув налево, они вышли к недавно побеленной стене с дверью в стиле мавританской арки. Свет исходил от двух электрических ламп на стене.

— Я знаю, где мы! — шепнула Пола. — Если худшее уже позади…

— Сокровище мое, — мягко отозвался Билл, — худшее еще не начиналось.

Эти слова и спокойный взгляд Билла заставили девушку умолкнуть. Пола понимала — он знает, что их ждет, но никогда не отступит.

Они прошли через мавританскую арку на территорию, принадлежавшую торговцу коврами Али.

Внутри находился холл, также с побеленными каменными стенами, шириной около десяти футов. Слева в темноту поднималась изящная мавританская лестница. Справа виднелось несколько арок, над одной из которых была нарисована черная стрела, указывающая вниз. Под ней была надпись черными буквами по-французски и по-английски: «Ковры и антиквариат».

Хотя холл был слабо освещен, они не видели источник света. Пол состоял из маленьких плиток с каким-то неясным рисунком. Нигде не ощущалось ни звука, ни движения. Весь дом мог быть пустым.

«Я посещала этот магазин раньше, — подумала Пола. — Али, кто бы он ни был, ведет вполне законный бизнес, помимо…»

Хотя беззвучно идти по плиткам было практически невозможно, им это почти удалось. Г. М., просунув голову в арку, посмотрел налево и вниз. Деревянная лестница вела вниз, в полумрак, едва смягчаемый желтоватым светом.

— Держитесь у стены, — беззвучно, одними губами, произнес Г. М., — и спускайтесь следом за мной.

Они повиновались. Мысли Полы были сосредоточены на Билле. Она любила его еще сильнее прежнего и чувствовала угрызения совести. Ведь это Билл заставил ее лечь и спас от смертоносного ножа; это он, дважды выстрелив наугад, сбил с дерева несостоявшегося убийцу. А она, принимая горячую ванну, желала, чтобы он был более агрессивным!

Мысленному взору Полы вновь представились международные банкиры, которых она путала с поджигателями войны, и Билл, перехитривший их и стучащий кулаком по столу. Раскаяние было таким сильным, что ей хотелось плакать, но она понимала, что этого делать нельзя.

— Тсс! — Шепот Г. М. вернул ее к реальности.

Они гуськом шли вдоль длинной стены, ведущей от подножия лестницы к еще одной мавританской арочной двери, откуда желтый свет падал на каменный пол.

Г. М. просунул голову в дверь и огляделся. Когда он обернулся, прочесть его указания по губам не составило труда. Билл шагнул в комнату и двинулся дальше спиной к стене. За ним следовала Пола, а за ней Г. М. Так как пол был покрыт ковром, не слышалось ни звука.

Обширное помещение занимало почти сорок квадратных футов, правда, потолок был низким. Чуть левее центра находился штабель ковров около трех футов высотой. Ковры были темными, в двадцать квадратных футов каждый, с твердой, как торф, поверхностью.

В стене слева от пришедших находились два высоких арочных окна с красными стеклами. Они были распахнуты настежь, но частично прикрыты халатами, вроде купленного Г. М., ятаганом и кинжалом в тяжелых темно-синих ножнах, а также мавританским боевым молотом. Между окнами помещалось нечто, могущее быть образцом подлинной восточной мебели, но более напоминавшее продолговатый сервант резного черного дерева с длинным зеркалом наверху, в котором отражались разбросанные по комнате причудливые предметы антиквариата.

У смежной стены стоял точно такой же сервант, почти соприкасаясь с первым, а рядом с ним находилась мавританская арочная дверь, точно такая, как та, через которую они вошли.

В третьей и последней стене (не считая пустой стены, у которой стояли пришедшие) виднелись ниши, в которых лежали рулоны и отрезы бархата и камки, а в центре, на покрытом бархатом прилавке, холодное оружие. С потолка свисала большая лампа из мавританской бронзы, освещая безмолвную комнату.

Все это видела Пола, пока ее глаза, как и глаза остальных, не задержались на доминирующей фигуре.

На верху штабеля ковров, близко от его правого края и спиной к пришедшим, стоял Колльер.

Глава 16

Г. М. поднял руку, призывая к молчанию.

Колльер не мог ни видеть их, ни даже почувствовать их присутствие с помощью животного чутья, так как был слишком сосредоточен на двери в противоположной стене. За аркой этой двери горел слабый свет, но она вела в кривой, выложенный плитками коридор — очевидно, пустой.

С первого взгляда Пола не узнала Колльера, так как в сегодняшнем отчете Г. М. Дюроку, переданном полковником ей и Биллу, не упоминалось о рыжих волосах, перекрашенных в черный цвет. Но плотные плечи и фигура, светлый костюм европейского покроя, отполированные до блеска коричневые туфли выглядели достаточно красноречиво. Она притронулась к руке Билла.

Не было слышно даже шороха кожи, когда Билл достал из кобуры револьвер, поднял руку и посмотрел на Г. М.

— Никогда не думал, что смогу выстрелить человеку в спину. — На таком близком расстоянии читать по губам было невероятно легко. — Но Колльер…

Г. М. обеими руками схватил руку Билла.

— Нет! — беззвучно произнесли его губы. — Вы дали слово.

Билл нехотя опустил руку.

Г. М. посмотрел на черную голову.

— Это?.. — так же беззвучно спросил он.

Пола кивнула.

Колльер продолжал напряженно следить за аркой с тусклой лампой внутри и коридором с белыми оштукатуренными стенами. Его правая рука, до сих пор скрытая впереди, скользнула вниз. В ней был «кольт-бэнкер» 38-го калибра. Билл наклонился к Г. М.

— У него оружие! — яростно проартикулировали его губы. — Если я попрошу подонка повернуться, игра будет честной, верно?

— А если, — бесшумно крикнул в ответ Г. М., указав на Полу, — он выстрелит в нее?

Рука Билла опустилась снова. Г. М. опять призвал к молчанию.

На сей раз они услышали шаги по плиткам коридора, в который так внимательно вглядывался Колльер. Его рука с оружием взметнулась вверх. Он продолжал стоять с правой стороны штабеля ковров высотой три фута.

В звуках шагов не ощущалось ни спешки, ни попытки подкрасться незаметно. Из-за поворота в узком коридоре появился Хуан Альварес.

Его увидели все, хотя Колльер находился куда ближе остальных. В левой руке Альварес все еще держал старый брезентовый мешок. Ухватившись за петлю дубинки, он вытащил ее из-за пояса и бросил на пол позади.

Потом Альварес снова двинулся вперед.

— Опять умник! — усмехнулся Колльер. Голос его походил уже не на тенор, а на фальцет. — Я так и думал, что это вы, раз вас так легко впустили. Но я не играю в бирюльки. Оставайтесь на месте, не то схлопочете пулю.

Презрение Альвареса к огнестрельному оружию, так часто беспокоившее полковника Дюрока, дало себя знать в полной мере. Безупречный джентльмен в мягкой шляпе и темно-сером костюме всего лишь улыбнулся, продолжая идти вперед тем же шагом.

Колльер выстрелил — и промахнулся.

Резкий щелчок короткоствольного пистолета 38-го калибра отозвался куда более гулким эхом в подвальном помещении с толстыми стенами. Пуля, срикошетировав от одной стены, угодила в другую.

Альварес шел вперед с презрительной улыбкой.

Колльер выстрелил опять и снова промазал. На сей раз пуля разбила окно.

Альварес находился почти у двери. Колльер, забыв о привычной осторожности, рванулся вперед, оказавшись менее чем в пяти футах от Альвареса. Поле чудилось, будто каждый предмет в комнате — два окна с красными стеклами, оружием и халатами, антикварные серванты, даже бронзовая лампа — вибрирует от выстрелов и эха.

Для пущей верности Колльер трижды выстрелил вроде бы с очень близкого расстояния. В действительности оно было не таким уж близким, и он, метя в сердце, промахнулся снова. Первая пуля попала Альваресу в левую сторону груди пол ключицей, вторая и третья вовсе прошли мимо.

При первом же из трех выстрелов Билл Бентли вырвался из рук Г. М. Несмотря на вес, превышающий одиннадцать стоунов, он был достаточно проворным. Одним прыжком Билл оказался на верху штабеля ковров и бесшумно побежал по нему. Впоследствии он утверждал, что не нарушал слово, так как не стрелял со своей первоначальной позиции.

Билл с такой силой ткнул дулом «уэбли» в затылок Колльера, что тот едва не свалился со штабеля.

— Бросьте оружие, — негромко приказал Билл, — иначе я снесу вам башку.

Колльер колебался, не оборачиваясь.

— Слушайте, приятель, — скапал он с усталой усмешкой. — Не знаю, кто вы, но меня провести нелегко. Поэтому… — Он оборвал фразу, почувствовав вибрацию дула, когда Билл начал нажимать на спуск. — О'кей. — Словно успокаивая ребенка, Колльер бросил пистолет, который упал на покрытый ковром пол. — Но вы за это заплатите.

Стоя за спиной Колльера, Билл толком не видел Альвареса.

— Хуан! — крикнул он. — С тобой все в порядке?

— В полном порядке, — послышался четкий голос Альвареса. — Ни одной раны, которая могла бы побеспокоить даже младенца.

— Слава богу! А я боялся… Подними это оружие и переходи на другую сторону к Г. М. и Поле. Там больше пространства для движения.

Никто не заметил, как Альварес пошатнулся, поднимая пистолет. Все еще держа брезентовый мешок, он двинулся вокруг штабеля ковров.

— Теперь поднимите руки, — сказал Билл Колльеру. — И поживей.

Колльер повиновался. Билл быстро обыскал его левой рукой, не обнаружив ничего опасного, кроме длинного тонкого кинжала в оберточной бумаге, который Колльер купил в скобяной лавке. Билл бросил его на штабель.

Ухватив левой рукой Колльера за воротник и упирая дуло «уэбли» ему в затылок, Билл подтолкнул его к середине верхнего ковра, метнулся назад и велел повернуться.

Колльер выполнил приказ с поднятыми руками. Теперь Билл стоял лицом к нему на расстоянии около восьми футов, целясь в центр живота. Альварес, Пола и Г. М. уставились на них как загипнотизированные.

— Опустите руки, — разрешил Билл.

Тяжелые плечи Колльера дрогнули, когда он опускал руки. Его бесцветные глаза широко открылись, потом прищурились.

— Чем это вы тут занимаетесь? — лениво осведомился он.

— Скоро узнаете. Г. М.! — окликнул Билл.

— Я здесь, сынок, — послышался ободряющий бас.

— Я где-то читал, что вы были не то адвокатом, не то врачом.

— Верно, сынок. В более молодые годы я был и тем и другим. Я позабочусь об Альваресе. А вы стойте там и подумайте, куда именно сподручнее всадить пулю в этого прохвоста.

— Уверяю вас, сэр Генри, со мной все в порядке, — сказал Альварес.

— Знаю, знаю. Где ваш фонарь?

— В правом кармане пиджака. Вот он.

— Спасибо, сынок. — Г. М. подошел к левому боку Альвареса.

— Я ценю вашу заботу, сэр. Но нет ни малейших…

— Заткнитесь, — прервал Г. М.

Невзирая на протесты, он быстро расстегнул пиджак, жилет и рубашку Альвареса, разрезал ножом нательную сорочку и отодвинул ее в сторону вместе с рубашкой, а потом, придерживая одежду левой рукой, стал изучать рану в груди при свете фонаря.

Это не заняло много времени. Пальцы Г. М. были деликатными, в отличие от пальцев Альвареса, когда он поправлял и застегивал одежду.

Г. М. положил фонарь в карман его пиджака.

— Слушайте, сынок! — свирепо зашептал он. — Думаю, пуля более чем оцарапала ваше левое легкое, прежде чем застрять в плече.

— Ну?

— Господи, и вы еще спрашиваете! Я сказал «легкое». Если мы не доставим вас в больницу на операцию в течение получаса, вам крышка. Вы умрете.

Выражение лица Альвареса было не столько сердитым, сколько озадаченным.

— Умру? Но какое это имеет значение, если я сначала изобью, а потом арестую вот этого… — Его правая рука, все еще держащая короткоствольный кольт, яростно ткнула им в сторону Колльера. Внезапно в его глазах что-то мелькнуло. — Морин… — начал он и умолк.

Пола, опустившаяся рядом с ним на колени, поднялась. Так как она вытерла окровавленные руки о слаксы и откинула ими волосы с лица, вид у нее был довольно дикий.

— Морин поймет, — сказала Пола.

— Сэр Генри, — мягко произнес Альварес, — вы вынуждаете меня напомнить вам, что здесь все еще командую я. — Он закашлялся. — Билл!

— Да, старина?

— Будьте так любезны, — официальным тоном обратился Альварес к Г. М., — подняться на штабель, взять у Билла «уэбли» и держать Колльера под прицелом, пока я поговорю с Биллом наедине. Если Колльер попытается бежать, стреляйте ему в голову. Уверен, сэр, что вы понимаете всю необходимость подобных мер.

Г. М. должен был как-то облегчить душу.

— Это не необходимость, а удовольствие! — рявкнул он во весь голос.

С трудом взобравшись на штабель ковров, Г. М. пробормотал Биллу какие-то указания и забрал у него револьвер. Билл спрыгнул на пол.

Альварес стоял прямо, все еще держа в левой руке брезентовую сумку.

— Прежде всего, Билл, — сказал он, — я хочу, чтобы ты не обращал внимания на то, что говорит сэр Генри.

— Хуан, мне все это не нравится. Что именно он говорит?

— Он думает, что я серьезно ранен, но это чепуха. — Улыбаясь, Альварес схватил правой рукой Билла за руку. — Посмотри на этот штабель ковров. Это настоящий ринг размером двадцать квадратных футов. И к тому же твердый, как асфальт, верно?

— Да, но…

— Я собираюсь избить его, — процедил сквозь зубы Альварес, кивнув в сторону Колльера.

Он бросил сумку на пол. Шнурок развязался, и оттуда выпала боксерская перчатка — очевидно, одна из пары.

— Я ранен? — Альварес улыбнулся. — Чушь! Смотри на меня!

Выпрямившись, он начал изображать хук слева. Его левое плечо приподнялось, а рука метнулась вперед одновременно с левой ногой.

Внезапно Альварес остановился. Дело было не в резкой боли в плече — против этого он бы не возражал, — но рука отказывалась повиноваться. Он упал бы лицом вниз, если бы Билл не подхватил его.

— Полегче, старина.

Альварес посмотрел на свою левую руку и медленно опустил ее.

— Я не могу этого сделать! — в ужасе прошептал он.

Хотя Билл крепко держал его, Альварес, снова попытавшись имитировать удар, снова потерпел неудачу.

Его рот задрожал, словно у паралитика, потом лицо стало бесстрастным и неподвижным, как у индейца. Но он не мог контролировать взгляд, в котором застыли мука, унижение и стыд.

Лицо Билла казалось деревянным, если не считать покрасневших скул и выражения глаз, которые он тут же опустил.

Только Пола, стоявшая лицом к нему, ощущала гнев, жалость и сочувствие, кипящие в его сердце.

— Слушай, старина, — откашлявшись, заговорил Билл. — Хочешь, я тебя заменю?

Альварес повернулся.

— Ты? — неуверенно спросил он.

— Да.

— Мне трудно объяснить. — Альварес схватил Билла за руку. — Это звучит слишком глупо. Но видеть Колльера побежденным другим спортсменом было бы так же здорово, как избить его собственноручно. Ты сможешь с ним справиться, Билл?

— Не знаю, — ответил Билл, вытирая рот тыльной стороной левой ладони. — Возможно, у меня нет никаких шансов. Но я постараюсь.

Он сбросил пиджак и галстук, швырнув их на пол. У Альвареса начался жар, хотя он не замечал этого. Он почти бредил.

— Слушай! — прошептал он. — Сегодня у портного Хэммонд сказал кое-что. Не могу вспомнить… Что-то вроде того: «Есть только один тип любителя, способный победить Колльера в короткой схватке, — громила, кто может наносить сильные удары не хуже самого Колльера».

Билл посмотрел на свои руки, расправляя пальцы.

— Погоди! — настаивал Альварес, словно стараясь выиграть время. — Ты знаешь, в чем его сила и в чем слабость. Это тебе поможет. Помнишь, что ты слышал по телефону?

— Как ни странно, помню.

— Теперь послушай мой совет. Не позволяй ему долго прыгать вокруг тебя — наноси удар и отскакивай. Возможно, он медлительный, но, ради бога, берегись его ударов!

— Постараюсь.

— У тебя тоже неплохой удар — особенно кросс правой. Важно выбрать подходящий момент. Помни: схватка должна быть короткой, иначе тебе несдобровать. Если я увижу благоприятную возможность, то крикну: «Давай!» Тогда бей изо всех сил. — Жар усиливался. — Не помню, что я хотел сказать еще…

— Я все понял.

— Подожди. Забыл… Я должен принести кое-что для себя!

— Хуан! — воскликнула Пола. — Куда вы идете?

— Сейчас вернусь!

Расправив плечи, Альварес скованным шагом двинулся к открытому пространству справа.

За все это время ни Г. М., ни Колльер не произнесли ни слова, стоя неподвижно футах в восьми друг от друга. Пола и Билл не могли видеть лица Г. М. — возможно, это было к лучшему, так как оно напугало даже Г.В. Колльера. Но они слышали резкий щелчок, когда большой палец Г. М. взвел курок «уэбли», который теперь мог выстрелить при малейшем давлении. Он опустил дуло таким образом, чтобы нуля 45-го калибра угодила Колльеру куда ниже пояса; его указательный палец плясал на спусковом крючке.

Глядя на Билла, Пола чувствовала, как ее жалость и сочувствие Альваресу сменяются страхом. Когда Альварес отошел, она подбежала к Биллу, обняла его и опустила голову ему на грудь.

— Не делай этого! — зашептала Пола. — Ты не должен драться с ним, Билл! Я не позволю тебе!

Билл осторожно приподнял ее подбородок, чтобы она смотрела ему в глаза.

— Что с твоими волосами, сокровище мое? Они все в крови.

— Билл! — лихорадочно продолжала Пола. — Ты много боксировал, но никогда не уделял этому особого внимания. Этот человек — профессионал. Он искалечит тебя.

— Прости, дорогая, но я должен это сделать.

— Почему?

Наклонившись, Билл поцеловал ее волосы. Пола чувствовала его быстрое, но тяжелое сердцебиение. Таким тихим голосом он говорил только об их будущем, их планах после его ухода в отставку, их любви.

— Я должен победить. У меня нет иного выхода.

Пола плакала, не стесняясь. Она вскинула голову, чтобы видеть лицо Билла, хотя слезы заливали ей глаза.

— Хорошо, — произнесла она сдавленным голосом и крепче обняла его. — Тогда иди и разделайся с ним!

Альварес вернулся, отыскав высокий квадратный стол с толстыми ножками черного дерева и мозаичной крышкой, который он велел Биллу придвинуть к краю ринга. Высота стола и штабеля была почти одинаковой.

— Помоги мне взобраться на стол, — попросил Альварес. Выражение его лица заставило вспомнить судью-вешателя. — У тебя есть еще патроны для «уэбли»? — холодно осведомился он, глядя на Билла с крышки стола. Билл порылся в сброшенном пиджаке и передал Альваресу горсть патронов, которую тот положил в карман. — Теперь возьми «уэбли» у сэра Генри и передай мне. В кольте осталась одна пуля, и я смогу помешать Колльеру сбежать.

Билл вскочил на штабель и что-то пробормотал Г. М., который вручил ему револьвер. Старик, несомненно, догадался о том, что должно произойти. Он подошел к правому краю ковра и остановился, упершись кулаками в бока.

Спрыгнув вниз, Билл вложил «уэбли» в левую руку Альвареса. Засунув боксерские перчатки назад в брезентовую сумку, он взял ее с собой, когда вернулся на штабель и встал рядом с Г. М.

— А теперь, мистер Колльер, мы разберемся с вами, — послышался голос Альвареса.

Колльер стоял в одиночестве посреди ковра, расставив ноги, спиной к так называемому «серванту» с зеркалом.

Лицо Колльера казалось восковым. Он забыл покрасить брови, которые оставались рыжими. Угол верхней губы слегка приподнялся.

— Никак снова умник, — устало произнес он, обращаясь к невидимому компаньону. — Это солдат, который всегда хочет драться. Я дважды огрел его дубинкой и всадил в него нулю, а ему все мало. Но теперь он не сможет драться даже с плюшевым мишкой.

Выражение лица и голос Альвареса не изменились.

— Кстати, о драке, — сказал он. — Вы в ловушке и не можете покинуть эту комнату. Полагаю, вы этому не верите?

На лице Колльера отразился скептицизм.

— Думаете, меня так легко напугать?

— Что думаем я или вы, не имеет значения. Речь идет о фактах. Когда вы выйдете из этой комнаты, вас доставят в полицейский участок. Но вы можете выйти с пулей внутри или спокойно, без всякой стрельбы. Выбор за вами. Но чтобы выйти спокойно, вам сначала придется драться.

— Драться? — Колльер облизнул губы. — Почему бы и нет, умник? Я не прочь поразмяться. — Он расправил плечи. — И с кем же мне придется драться?

— Со мной. — Билл шагнул вперед и бросил на пол две пары перчаток.

Колльер обернулся. Его глаза прищурились при виде торса Билла в рубашке с короткими рукавами.

— Ковры будут вашим рингом, — продолжал Альварес. — Вы будете драться всего три профессиональных трехминутных раунда, согласно американским, а не международным правилам, поскольку вы натурализовавшийся американец…

— Прекратите эту болтовню! — неожиданно рявкнул Г. М. — Рад сообщить, что эта коммунистическая вошь даже не натурализовавшийся американец. У него фальшивый паспорт.

— Что это значит? — осведомился Альварес.

— Ох, сынок, разве я не говорил вам, что мы с полковником получили много новой информации об этой гиене? Дюрок начал рассылать телеграммы, как только я сообщил ему о фальшивом паспорте.

— Но вы же не видели его паспорт!

— Мне незачем было его видеть — я слышал о нем все. Разве вы не помните, сынок, что прочитали нам вслух в той квартире? Место рождения: Москва, Россия. Это верно. Но парень оказался слишком умным — поставил резиновую печать с написанной от руки датой натурализации.

— Ну и что?

— Ни в одном американском паспорте такого не бывает, — усмехнулся Г. М. — Этот паспорт не выдавали ни в Вашингтоне, ни в каком-либо консульстве. «Колльер» — фальшивка. Дюрок выяснил это по телеграфу и даже по телефону. Мы пренебрегали Америкой, так как вся грязная работа Колльера и Железного Сундука происходила в Европе. Но теперь мы получили ответы из нескольких американских городов и от ФБР.

Колльер ухмылялся, опустив веки, и выглядел почти довольным.

— Он действительно родился в России. Изучал ремесло гранильщика алмазов там и в Амстердаме. Потом пробрался в Штаты — никто не знает, каким образом, но это большая страна со многими границами. Хотите знать, почему он бросил бокс?

— Да, — кивнул Альварес.

— Его разыскивали за убийство в Кливленде. Но это не все — теперь его разыскивают за якобы непредумышленное убийство в Чикаго. Он угнал машину, был замечен и попытался ускользнуть, выехав на тротуар, по которому девочка катила обруч. Добрый старый Колльер мог легко не задеть ее — там не было ни фонарных столбов, ни деревьев. Но у него было дурное настроение, и он раздавил девочку. Ей было девять лет.

Колльер зевнул.

— Ну, десяти ей уже не будет, — заметил он. Последовала пауза, во время которой слышалось только свистящее дыхание. — Папаша произнес речь о моих достижениях, — продолжал Колльер, ковыряя во рту зубочисткой. — Не возражаю — вам все равно меня не поймать. Так буду я драться или нет?

— Будете. — Альварес указал на угол между двумя сервантами. — Это ваш угол. — Потом он указал на угол между открытым пространством и нишами с отрезами тканей. — А это ваш, мистер Бентли.

Билл поднял пару боксерских перчаток, когда Колльер повернулся к нему. Одна из них угодила Колльеру в физиономию, сломав зубочистку.

— Как сказал бы мистер Колльер, — промолвил Альварес, — у нас нет ни секундантов, ни даже рефери…

— Есть, — возразил Г. М., сняв пиджак и галстук и бросив их на ринг. — Я ваш рефери!

— Отлично, — сказал Альварес.

Колльер устремил полный ненависти взгляд на Билла.

— Ты любитель, парень, — процедил он. — Я чую их за милю. Я мог бы разнести тебя на мелкие кусочки, но у меня доброе сердце. — Его скрипучий тенор стал вкрадчивым. — Если я сломаю тебе челюсть, порву щеку или попорчу зрение так, что никто не сможет его исправить, вини не меня, а своего приятеля-умника.

— Повернитесь, — приказал Альварес.

Колльер повиновался. Боксерские перчатки лежали у его ног.

В здоровой правой руке Альварес держал кольт с единственной пулей, а в левой — тяжелый «уэбли» с взведенным курком.

— Последнее предупреждение, — сказал он. — Если вы попытаетесь спрыгнуть с ринга и убежать, вам выстрелят в голову. Надеюсь, вы не считаете это блефом?

— Я уже говорил, что меня нелегко одурачить, — ухмыльнулся Колльер. — По-вашему, я должен испугаться?

— Тогда вам придется дать урок. — Альварес выбросил вперед правую руку и выстрелил.

Щелчок вновь заглушило гулкое эхо. В зеркале серванта позади Колльера появилось черное пулевое отверстие, от которого разбежались длинные трещины.

Правая рука Колльера метнулась к правой стороне головы. Он бросил взгляд через плечо. Прядь черных волос с рыжими корнями, срезанная пулей, которая даже не обожгла скальп, плыла в воздухе, опускаясь на ковер.

Холодный спокойный голос Альвареса вновь полоснул по нервам Колльера.

— Каково бы ни было мое мнение об огнестрельном оружии, работа требует от меня быть первоклассным стрелком. Конечно, я стреляю не так хорошо, как Билл. — Бросив пустой кольт, Альварес переложил в правую руку тяжелый «уэбли». — Я говорил вам, что никогда не блефую и презираю тех, кто это делает. Вот вам еще одна часть того же последнего предупреждения. Если вы нанесете хотя бы один запрещенный удар, то получите пулю. — Его рука вновь взметнулась. — Хотите еще один урок?

Колльер, несмотря на свою ярость, невольно отпрянул.

— Бросьте это, умник, — проворчал он. — Что, если я применю запрещенный удар случайно?

— Вы все равно получите пулю… Это все. Обойдемся без предварительных сигналов для секундантов, покидающих ринг. Раунды будут начинаться и заканчиваться по моему слову «Время!». Мистер рефери, разведите их по углам и дайте им краткие инструкции… Можем начинать.

Подобрав перчатки, Колльер направился в угол между сервантами, где снял пиджак, галстук и рубашку и положил их на сервант. Нижнего белья на нем не было.

Его испещренный красными пятнами и покрытый рыжими волосами торс был плотным и округлым, без бросающейся в глаза мускулатуры, которая свидетельствовала бы об убойной силе удара. Но даже если сейчас он пребывал не в лучшей форме, то все равно казался неуязвимым для любителя.

Билл в своем углу тоже снял рубашку. Белое, лишенное волос тело было в идеальном состоянии — по крайней мере, казалось таким при свете мавританской лампы. Его ноги слегка вздрагивали. Натягивая перчатки, он чувствовал, что ладони повлажнели от пота.

— Подойдите сюда, вы оба! — пробасил сэр Генри Мерривейл. Стоя на ринге без шляпы и с поблескивающей лысиной, он словно являл собой аллегорическую монументальную фигуру зла. Подозвав противников, Г. М. повернулся к Альваресу. — Идея боксерского ринга под пулями довольно необычна, — задумчиво промолвил он. — Но мне она нравится, сынок. Только, ради бога, не попадите в молодого Бентли или в меня.

— Обещаю, сэр.

Билл, медленно приближаясь к середине ринга, видел перед собой гротескную фигуру Колльера. Покрытое красными пятнами туловище контрастировало с широким белесым лицом и крашеными волосами. Когда они встретились перед Г. М., Колльер широко открыл устричного цвета, с желтоватыми белками глаза.

— Я собираюсь прикончить тебя, любитель, — предупредил он.

Нервозность Билла тотчас же исчезла. До этой ночи он не знал всех «подвигов» Колльера. Но дело было не в том. К удивлению Колльера, которому нравилось пугать людей, в глазах Билла блеснула радость.

— Теперь слушайте, вы оба, — заговорил, вероятно, самый неортодоксальный рефери, который когда-либо входил на ринг. — Комендант говорит, что вы должны драться по американским правилам, а не по международным. Для меня все это полная чушь, но пусть будет так. Это означает… — он повернулся к Биллу, — что можно практически все, кроме того, о чем я скажу. Вы можете наносить удары в клинче, но только если обе руки свободны. Нельзя держать противника одной рукой и бить другой. Нельзя толкаться и бороться, а каждый, кто ударит после команды «Брек!», получит от меня взбучку. Более того, если не хотите заработать фонарь под глазом, не допускайте ударов ниже пояса, по затылку и по почкам. Ясно?

Вы знаете правила нокдаунов, иначе вас бы здесь не было. Ударивший отходит в нейтральный угол и остается там до моей команды. Если кто-нибудь свалится с ковров, будет считаться, что его выбросили за канаты.

Эта вонючка, — продолжал Г. М., небрежно тыча пальцем в сторону Колльера, — может попробовать один из своих грязных трюков. Ткнуть пальцем в глаз, ударить головой в подбородок, провести парочку запрещенных ударов и так далее. Но если он сделает нечто подобное, то получит пулю в кишки. Так что в его же интересах играть честно.

Странный рефери сделал паузу, поглаживая челюсть.

— Нет, никаких рукопожатий! — резко добавил он, когда Билл попытался протянуть руку. — Я не позволю вам касаться грязной перчатки Колльера даже за миллион наличными. Это все! Возвращайтесь в ваши углы и выходите, когда комендант крикнет «Время!».

Билл повернулся и побежал назад. Колльер задержался в центре ринга. Его плечи вздрагивали.

— Слушайте, папаша, — начал он. — Не будь вы стариком…

— То что? — осведомился Г. М.

Колльер вновь заколебался. Ему приходилось иметь дело со многими крутыми личностями, но этот лысый толстяк казался круче любого громилы из притона Нижнего Ист-Сайда.

— То что? — повторил Г. М.

Вытащив из кармана широкий обоюдоострый нож, он провел пальцем по лезвию и посмотрел Колльеру прямо в глаза.

Колльер усмехнулся и направился в свой угол.

Альварес, держа впереди себя согнутую левую руку, не отрывал глаз от секундной стрелки своих часов. В мертвой тишине можно было легко вообразить, будто слышишь их тиканье.

Вернувшись в свой угол, Билл увидел Полу, которая стояла рядом, положив руки на ковер.

Шелковистые волосы Полы были слегка растрепаны, в глазах блестели слезы.

— Удачи, Билл! — прошептала она, стараясь улыбнуться.

Опустившись на одно колено, Билл взял руку Полы и почти благоговейно поцеловал ее.

— Не беспокойся, сокровище мое, — сказал он. — Все будет в порядке.

Услышав голос Колльера, Билл повернулся. Его ноги снова вздрагивали, а тело начало зудеть.

Никто бы не подумал, что бой с подобным противником может привести Колльера в такую ярость.

— Я распотрошу тебя на мелкие кусочки! — шипел он из своего угла. — И знаешь почему? Потому что ты — чванливый англичанишка! Как же я ненавижу британцев! Я расплющу тебе нос первым же ударом и вдавлю почки в спину!

Голос Билла, хотя и не громкий, четко прозвучал через ринг:

— Перестаньте хвастаться. Посмотрим, как вы деретесь.

— Время! — скомандовал Альварес.

Глава 17

В течение двух минут до сигнала «Время!», когда Г. М. давал указания боксерам, два человека в подвальной комнате мысленно повторяли: «Я больше не могу этого выносить!» Одной из них была Пола Бентли, а другим — Хуан Альварес.

Альварес так ослабел, что дважды едва не потерял сознание, но не подавал виду. Во время инструкций Г. М. его здоровая правая рука, державшая «уэбли», отодвинула рукав рубашки, чтобы он мог видеть циферблат своих часов.

Хотя его зрение было затуманено, Альварес видел секундную стрелку. Он почти перестал чувствовать боль. Ему повсюду мерещилось лицо Морин Холмс. Один раз он даже вообразил, что она находится здесь.

Альварес подозревал, что его легкое пострадало достаточно сильно, так как чувствовал при глотании вкус крови. Но каждый раз, когда он смотрел на Г. М., старик ободряюще кивал ему.

Поле Бентли, слушавшей инструкции Г. М., хотелось свернуться калачиком в углу, где ее никто бы не видел, и поплакать от души. В ушах у нее звучали жуткие слова Колльера: «Не вини меня, если я сломаю тебе челюсть, порву щеку или попорчу зрение…»

Пола боялась Колльера с тех пор, как впервые увидела его. В глубине души она не верила, что Билл сможет справиться с ним. Отойдя от Г. М. в свой угол, Билл увидел Полу. Они обменялись несколькими словами, и он поцеловал ей руку, как… как… Не важно. Она чувствовала, что он нервничает и в то же время радостно возбужден.

Колльер прокричал через ринг еще несколько угроз, напугавших Полу. Билл ответил, как и следовало ожидать. О Хуане Пола особенно не тревожилась. Ей казалось, что он не может быть тяжело ранен, когда она услышала его громкий четкий голос, объявивший начало поединка.

Билл начал приплясывать, вытянув левую руку и подняв правую. Пола знала, что его ботинки с грубыми подошвами не поскользнутся на цветастом ковре. Она хотела опустить голову, но не смогла.

Альварес, стоя неподалеку от ринга, переводил взгляд со своих часов на обоих боксеров. «Уэбли» в его правой руке был приподнят. Он видел ненависть, поблескивающую в глазах противников, словно лезвие ножа.

Колльер, набрав в грудь воздуха, попытался приплясывать, как его соперник. Только тогда он понял, что былая упругость ног исчезла. Пританцовывая, он бы выглядел глупо, а достоинство Г. В. Колльера не должно было страдать ни при каких обстоятельствах.

Вместо этого он двинулся вперед, прикрыв грудь левой рукой и опустив правую. Они встретились в центре ринга — Г. М. держался позади них. Билл постоянно двигался, а Колльер стоял, вращая обеими руками. Потом левые руки обоих рванулись вперед, отмеряя расстояние.

Билл метался то вправо, то влево, потом ударил сильным левым хуком в скулу Колльера. Почувствовав знакомый звон в голове, взбешенный Колльер ответил своим смертоносным правым кроссом. Но кулак прошел так далеко от цели, что Биллу даже не пришлось уворачиваться от него. В глазах Колльера мелькнуло озадаченное выражение.

Неужели, думал Альварес, самомнение не дает ему осознать, что его время уже позади? Нет! Это невероятно!

Билл снова ударил Колльера левой рукой в живот. Однако Колльер уже решил, что хватит дурачиться. Пора разделаться с этим парнем, у которого даже волос на груди нет! Он нанес Биллу два удара одновременно: левый хук в голову и прямой правый в ребра. Оба достигли цели.

— А-а! — радостно выдохнул Колльер, продолжая так быстро наносить удары, что Г. М. еле успевал следить за ними.

Билл, забыв все советы, устремился в ближний бой. «Нет! — мысленно крикнул Альварес, бросив взгляд на часы. — По крайней мере, используй правую руку!»

Пола, едва сознавая, что делает, поспешила вокруг штабеля ковров к Альваресу.

Один из ударов левой пришелся Биллу под ребра в опасной близости от солнечного сплетения. Правый кулак Колльера сильно ударил в область сердца. Хотя многие удары попадали поверх плеч Билла, а некоторые он парировал локтями или перчатками, Колльер продолжал молотить кулаками.

Свинг правой угодил Биллу в бровь над левым глазом. Следующий удар правой пришелся под тот же глаз, который через несколько минут почти полностью закрыла опухоль.

Пола, будучи не в силах видеть кровь Билла, прижалась лицом к ковру.

«Правая рука, Билл!» — беззвучно молила она.

Шаг за шагом Колльер теснил Билла, очевидно намереваясь сбросить его со штабеля правым кроссом. Билл яростно отбивался — от его левых хуков лицо Колльера распухло и покраснело. Но очевидно, не слишком полагаясь на свою выносливость, он берег правую руку.

Запах пота Колльера, близость его глаз и рук вызывали у Билла большее отвращение, чем кровь, стекающая с собственной левой брови. Он чуть не задохнулся, получив еще один удар под сердце. Движение левого плеча Колльера подсказало Биллу, что противник нанесет неудачный удар поверх плеча и может попасть в клинч.

Уперев обе перчатки в плечи Колльера, Билл изо всех сил толкнул его. Колльер отшатнулся и едва не упал. Отскочив вправо, Билл попытался отодвинуться назад фута на четыре к своему углу.

Но Колльер снова начал наступать, держа обе перчатки под подбородком и кривя губы в торжествующей усмешке. Его правая щека, красная и опухшая, выглядела так, словно вот-вот лопнет. Но Билл не мог этого видеть из-за слепящего пота на лице и крови, сочащейся из левой брови.

Правая рука Колльера нанесла Биллу прямой удар в голову, а левая — неподалеку от солнечного сплетения.

Билл пошатнулся и упал на одно колено.

Альварес, снова посмотрев на часы, простонал вслух.

Пола, открывшая один глаз, снова опустила лицо к ковру.

«По крайней мере, — думала она, — скоро все кончится. Билла больше не будут избивать — это самое главное. И все же… если только…»

Она вздрогнула, услышав противное хихиканье Колльера.

— Любители могут вынести только удар в голову, но не в тело. Они…

— Вот ваш нейтральный угол! — рявкнул сэр Генри Мерривейл, указывая на дальний угол штабеля по другую сторону от угла Колльера. — Отправитесь туда или будете ждать до Рождества, пока я начну считать?

Колльер собирался ухмыльнуться, но передумал и двинулся в свой угол, при этом оставаясь лицом к той стороне ринга, где Г. М., наклонившись над Биллом, стал считать. Проходя мимо Альвареса, Колльер поднимал и опускал руки.

«Господи! — подумал Альварес. — У этой свиньи руки устали к концу первой минуты первого раунда. Он выдыхается! Может быть, Биллу удастся…»

Пола, оторвав от ковра голову, смотрела на внушительный зад Г. М. и Билла, все еще стоящего на одном колене. Г. М. выкрикивал цифры и бормотал между ними слова. Пола слышала все.

— Один!.. Не валяйте дурака, сынок… Два!.. Во что это вы играете?.. Три!

Билл переводил дыхание. Когда он поднял голову, Г. М. увидел, что его глаза по-прежнему ясные, хотя один из них наполовину закрылся. Он испытывал сильную боль, но не утратил стойкости. Одной перчаткой он стер кровь с левого глаза, потом вытер ее о брюки.

— Я встану на счет «шесть», маэстро, — шепнул Билл. — Я выдержал его лучшие удары. Теперь посмотрим…

— Четыре!.. Этот хорек еще не использовал запрещенные удары… Пять!.. Хотите, чтобы я всадил в него полножа?.. Шесть!.. Но вам незачем…

Билл вскочил на ноги.

Колльер из дальнего угла сразу же двинулся вперед.

Когда Билл проходил мимо Полы, он выглядел скверно. Его ноги казались не вполне устойчивыми. Мавританская лампа демонстрировала еще одну струйку крови — над правой бровью, а багровый синяк слева увеличивался и распухал. Торс покрывали красные пятна. Левая рука безвольно повисла, правая с трудом поднималась…

— Сукин сын! — усмехнулся Колльер и молниеносно выбросил вперед правую перчатку, метя в синяк под левым глазом Билла.

Все произошло молниеносно, как будто Билл внезапно ожил.

Увернувшись от удара, он обрушил правый кулак на незащищенную сторону челюсти Колльера.

Это был самый сильный удар за всю схватку. Ноги Колльера подогнулись, голова дернулась, глаза заволокло пленкой, а перчатки молотили воздух. Билл тут же ударил его обеими руками — и допустил величайшую ошибку.

Впоследствии Альварес клялся, что Билл мог ударом двумя кулаками по голове сразу отправить противника в нокаут. Г. М. возражал — вероятно, не без оснований, — что атаку следовало начать с головы, а потом переместить вниз.

Но Билл не сделал ни того ни другого. Опустив голову, он нанес удар обоими кулаками в живот — самое слабое место Колльера. Перчатки двигались взад-вперед, как поршни. В отчаянии Колльер пытался заставить Билла выпрямиться, нанося рубящие апперкоты снизу.

Это ему не удалось, и он потерял голову. Его правая рука взметнулась кверху для запрещенного удара по затылку Билла.

Правая рука Альвареса, держащая тяжелый «уэбли» с взведенным курком, вытянулась вперед, целясь в плечо Колльеру. Раздался выстрел, скорее походящий на взрыв.

Из-за помутившегося зрения коменданта пуля не попала в Колльера, но наверняка угодила бы в лоб сэру Генри Мерривейлу, если бы тот не упал лицом вниз, как только увидел, что Альварес собирается стрелять. Испуганный и сильно избитый Колльер наконец запер Билла в клинче. Пуля попала в зеркало, рассыпав во все стороны осколки.

— Брек, вы оба! — заорал Г. М. и поднял руку, лежа на ковре. — Брек!

Но в команде не было нужды. Колльер нуждался в секундной передышке. Билл отскочил назад, но бой возобновился, едва Г. М. поднялся на ноги.

Колльер нанес свинг левой, а Билл — прямой удар правой, опередив противника на долю секунды, расплющив ему нос и блокировав свинг. Далее последовал левый хук в челюсть, заставивший Колльера пошатнуться.

Хуан Альварес наконец обрел дар речи.

— Давай! — крикнул он.

Пола Бентли выглядела наиболее странно. Когда она думала, что ее муж избит и искалечен, то не плакала и не произносила ни слова. Теперь же по ее лицу текли слезы, а с губ срывались бессвязные возгласы.

Четырьмя ударами Билл отбросил Колльера к другой стороне ринга. Видя, что правая щека противника разбита, Билл не стал ее трогать, а нанес три быстрых удара в живот, после чего отскочил в сторону.

Колльер упал лицом вниз, выпучив глаза, полные ненависти и изумления. Ненависть еще клокотала в нем, когда его тяжелое тело корчилось на ковре, пытаясь подняться.

Утратив возможность ориентироваться в пространстве, он откатился к краю штабеля. Кровь из носа заливала ему рот, оставив пятно на ковре. Ухмылка исчезла с лица, когда он рухнул вниз между сервантом и штабелем ковров, оставшись лежать неподвижно.

Пауза казалась бесконечной.

— Время! — крикнул Альварес, осторожно опустив левую руку. С такой же осторожностью он натянул предохранитель «уэбли» и бросил его на покрытый ковром пол.

Все происшедшее, включая промежуток после нокаута, заняло три минуты.

Билл, машинально вытирая перчаткой левый глаз, стоял на краю ринга и тупо смотрел вниз. Альварес украдкой отсалютовал ему, коснувшись рукой полей шляпы. Если бы Морин Холмс присутствовала там, она бы поняла значение слова, которое Г. М. применил к Альваресу в магазине портного. Альварес принадлежал к давно исчезнувшей породе испанских конкистадоров, презирающих раны, отказывающихся сдаться, возможно, неблагоразумных, но в то же время самых отчаянных бойцов на земле.

Альварес без всякой суеты начал слезать со стола.

Билл Бентли медленно повернулся от края ковра, как будто размышляя о сложной проблеме, и вернулся к середине штабеля, но его ноги подкосились, и он упал лицом вниз.

Вскрикнув, Пола сбросила шерстяное пальто; ее хрупкая фигурка в желтом свитере и черных слаксах метнулась к импровизированному рингу. Она попыталась перевернуть Билла на спину. Ее муж был не в обмороке, а просто усталым и избитым. Перевернувшись собственными силами, Билл закрыл глаза от света. Пола бросилась ему на грудь, что-то быстро шепча и одновременно всхлипывая, так что разобрать можно было в лучшем случае одно слово из десяти.

— Я же говорил тебе, что все будет в порядке, — пробормотал Билл, хлопая ее по спине окровавленной перчаткой.

Сэр Генри Мерривейл, стоя сзади и мрачно думая о личном оскорблении, случившемся, когда ему пришлось упасть на знаменитое брюхо, при обычных обстоятельствах охарактеризовал бы эту сцену как тошнотворное тисканье.

В просторной комнате все еще было тихо и пахло порохом после выстрелов. Однако спустя секунду обладающий острым слухом Г. М. резко повернулся к мавританской арке, ведущей в кривой, вымощенный плитками коридор, откуда появился Альварес.

Теперь по нему бесшумно шла арабская девушка в сером бурнусе с плоским квадратным верхом, похожим на шапку университетского профессора. Лицо под темными влажными глазами прикрывала чадра, украшенная черным кружевом. В руке она держала серебряный поднос с медным кувшином горячей воды, коробкой с хирургической марлей, пластырем, аптечными пузырьками, ножницами и другими предметами.

Поняв, что девушка исполняет миссию сестры милосердия, Г. М. посмотрел в другую сторону от ринга. Альварес, соскользнув на пол, сел, прислонившись спиной к стене и мечтательно покуривая сигарету.

— Послушайте! — обратился к нему великий человек тоном пристыженного утенка Доналда. — Я не, мог вам сказать, так как судил этот чертов боксерский матч, но кивал вам, хотя для вас это вряд ли что-то значило. Сынок, пуля не задела ваше легкое, иначе вы не могли бы говорить так громко. — Облегчив душу, Г. М. продолжал более строго: — Тем не менее у вас скверное внутреннее кровотечение. Вас отправят в больницу, как только я найду теле… Эй! Вы не слушаете меня? О чем вы думаете?

Альварес, глубоко затянувшись сигаретой, закашлялся, выпуская дым.

— Я думаю о рыцаре из Ла-Манчи, — с горечью ответил он. — О том, как он мечтал о великих подвигах, но все над ним смеялись.

— Вот как? Тогда позвольте задать вам вопрос, — сказал Г. М. — На чьей стороне были бы вы — тех ослов, которые смеялись над ним, или отважного старого Дон Кихота?

— Дело не совсем в этом. Даже его Дульсинея…

— Ну, вашу вы скоро увидите. Ради бога, перестаньте ныть! Могу я что-нибудь для вас сделать?

Правая рука Альвареса, подносившая сигарету ко рту, застыла в воздухе.

— Да, — кивнул он, выпрямившись. — Благодаря Биллу мы поймали Колльера без стрельбы. Колльер, будучи самодовольным болваном, полагал, что это место полно его людьми, а не моими. Я должен найти Переса, а сил у меня осталось не так много, как вам кажется. Пожалуйста, поднимитесь на штабель и несколько раз крикните «Перес!» так громко, как только можете. Я через минуту к вам присоединюсь — хочу поздравить его.

— Вы останетесь на прежнем месте, сынок. Понятно?

Несмотря на мешающее брюхо, Г. М. снова полез на штабель.

Билл лежал на спине в центре ковра, прикрыв рукой глаза. Его лицо распухло, однако более серьезными оказались ушибы на теле.

Пола яростно спорила по-французски с арабской девушкой, из-за чисто истерической ревности не позволяя ей притрагиваться к Биллу.

— Пожалуйста, мадам, — тихим приятным голосом умоляла девушка. — Я прошу вас потому, что у вас дрожат руки. Посмотрите на них. А теперь посмотрите сюда! Рана над бровью не широкая и не глубокая. — Плеснула вода. — Мы промоем ее и добавим антисептик, чтобы не было заражения…

— Ой! Полегче!

— Илия не сделает вам больно, сэр. — Арабская девушка говорила на почти безупречном французском; ее чадра шевелилась при каждом слове. — Теперь приклеим пластырь… — Щелкнули ножницы. — И смажем целебным лосьоном, чтобы уменьшить боль…

— Ладно. — Пола нехотя поднялась с колен.

Г. М. так громко завопил «Перес! Перес!», что его, вероятно, слышно было на улице. Пола, повернувшись и увидев его, зарыдала у него на плече.

Этого следовало ожидать. С Г. М. постоянно проделывали такое даже абсолютно незнакомые женщины. Но он снова был застигнут врасплох.

— Боже всемогущий! — простонал Г. М., подняв глаза к потолку и разводя руками, дабы все видели, что он не имеет к этому отношения. — Пожалейте старика, куколка! У меня кошмарное давление! Альварес нарочно пытался снести мне башку пулей 45-го калибра, и мне пришлось хлопнуться на живот, который…

Слова Полы звучали более-менее членораздельно, хотя могли озадачить постороннего. Она каялась в собственной злобе и несправедливости. Хотя Билл надевает этот нелепый плащ и коническую шляпу, возясь с автомобилем, и шокирует бедного старого мистера Сент-Джона, ругая на чем свет стоит Мильтона,[105] Троллопа[106] и Шоу, она очень любит его. Но пару раз ей в голову приходили нелояльные мысли, будто Билл недостаточно агрессивен. А он тем временем нокаутировал чемпионов мира, обводил вокруг пальца поджигателей войны и стучал кулаком по столу…

Альварес поднялся на штабель и подошел к Биллу, который сидел опустив голову. Арабская девушка смазывала лосьоном его грудь и плечи.

— Спасибо, старина.

Девушка, взяв у Альвареса сигарету и зажигалку, вставила сигарету в рот Билла, зажгла ее и вернула зажигалку. Ее темные глаза смотрели на Билла с нескрываемым восхищением, и можно было лишь радоваться, что Пола этого не видит.

— Это был великолепный бой, Билл.

— Нет. — Билл выпустил облачко дыма и покачал головой. — Ты знаешь, что это не так. Ты уложил бы его за полминуты.

— Тем не менее, — заметил Альварес, — я сегодня говорил Морин, что ты сможешь сделать это за один раунд.

— Этот тип настолько самоуверен, — сказал Билл, — что думал, будто может справиться с каждым. Конечно, в рубашке и пиджаке он казался натренированным. К тому же нас загипнотизировал отчет Марка Хэммонда.

Каждый раз, когда Билл собирался заговорить, арабская девушка вынимала сигарету у него изо рта. Билл сначала хмурился, потом улыбнулся.

— Впрочем, Марк вполне честен, — продолжал он. — Ему кажется, что любой американский боксер опасен до семидесяти лет. Но Колльера хватило только на сорок пять секунд — потом он выдохся. Хотя его удары по телу оказались тяжелее, чем я думал. — Билл поднял и обследовал свою правую руку. — Это мой единственный козырь. Колльер постоянно прикрывал подбородок левой рукой. Я с трудом выбрал момент.

В коридоре послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел невысокий коренастый мужчина в белых шлеме и поясе. Это был исполняющий обязанности коменданта Перес. Вскочив на штабель, он присел на корточки рядом с Альваресом.

— Вы ранены, комендант!.. — заговорил он по-испански.

— Это не важно. Мы поймали его, — ответил Альварес по-французски, чтобы его поняли все. — Эта свинья Колльер лежит на полу между коврами и сервантом. Мистер Бентли…

Смуглое лицо Переса осветила улыбка.

— Мы все видели, — сказал он. — Изумительный бокс! Месье Альварес, мы уже нашли фальшивое окно.

— Какое фальшивое окно?

— Разве полковник Дюрок не говорил вам о нем? Оно там. — Исполняющий обязанности коменданта кивнул в сторону арочного окна с красными стеклами слева от второго серванта, над которым на металлическом карнизе висели темно-красные халаты, кривой ятаган, кинжал в голубых ножнах и мавританский боевой молот. — Понимаете, — продолжал Перес, — прежде всего мы измерили ширину стены. Вроде бы она снаружи обращена к саду. Но стена оказалась слишком толстой, а на наружном окне шпингалет с неправильной стороны. Между стенами есть свободное пространство, по которому наш человек мог спуститься в канализационную трубу и сбежать. — Перес вздохнул. — К счастью, — добавил он, — ручка с этой стороны заржавела и с трудом поворачивается. И все же мы установили охрану снаружи. Слава Пресвятой Деве, она нам не понадобилась.

— Ну что, куколка? — мягко осведомился Г. М. — Вам полегчало?

Пола украдкой вытерла слезы и повернулась. Арабская девушка тут же прекратила втирать лосьон в грудь Билла, вынула у него изо рта сигарету и принялась собирать свои материалы.

— Я… прошу прощения, — тихо сказала Пола, опустив голову. — Я часто бываю глупой.

— Глупой? — отозвалась девушка, бросив быстрый взгляд на Билла. — Хорошо бы все женщины были такими глупыми, как вы, мадам.

— Меня зовут Пола Бентли. — Пола говорила по-французски, как и остальные. — А вас?

— Я Илия, — печально промолвила девушка, — жена Али.

Группа сразу насторожилась.

— Я здесь не только для того, — продолжала Илия, — чтобы позаботиться об этом пострадавшем джентльмене, но и чтобы умолять вас не отдавать Али и его четырех сообщников под суд Мендубии. Это очень справедливый суд, — добавила она, вздрогнув, — но они бы предпочли предстать перед самим Шайтаном. Я прошу об этом не потому, что люблю Али, — я его ненавижу, — а чтобы пролить бальзам на собственные раны. Вы очень добрый человек, — девушка внезапно устремила темные глаза на смущенного Г. М., — хотя будете отрицать это до последнего вздоха. Вы имеете огромное влияние на комиссара. Я клянусь, что Али всего четыре раза видел Колльера и ни разу — Железного Сундука.

Она опустила голову и скрестила руки на груди.

— Не знаю, что и сказать, — проворчал Г. М. — Вы можете это сделать?

— Трудность в том… — начал Альварес.

Но его прервали.

— Смотрите! — крикнул все еще сидящий на корточках Перес, указывая на красное окно.

Они вновь увидели человека, называвшего себя Грегором Вихокеном Колльером.

Он пришел в сознание быстрее, чем они думали, потихоньку подобрал с серванта пиджак и рубашку и надел их, а потом с трудом подполз, двигаясь за штабелем ковров, к окну.

Словно по волшебству, они увидели Колльера стоящим на подоконнике. Его левая рука вцепилась в скрытый под халатами карниз, а правая пыталась повернуть ржавую медную ручку, открывающую окно.

— Комендант, нам остается только одно, не так ли? — осведомился Перес.

— Да!

Покуда Колльер, стоя на фоне красных стекол как огромный белый слизняк, яростно дергал ручку, исполняющий обязанности коменданта махнул рукой в сторону левой стороны стены позади него.

— Гарсия! — скомандовал он.

В стене открылось на петлях потайное отверстие.

Та-та-та-та! — затарахтел автомат, посылая через комнату град пуль.

— Ложитесь! — крикнул Перес. — Приказываю всем лечь лицом вниз!

Пола и арабская девушка тут же выполнили указание. Даже сэр Генри Мерривейл снова плюхнулся на живот, в ущерб своему достоинству. Но Билл, находившийся за линией огня, остался сидеть. Альварес, приподнявшись на локте, и Перес, сидя на корточках, с отчаянием видели, что угол огня слишком широк, а повернуть автомат Гарсия не мог.

Пули рисовали вертикальную нисходящую линию отверстий в камне справа от окна, разбрасывая облака штукатурки, но разбив лишь одну стеклянную панель. Повернув окровавленное лицо, Колльер ухмыльнулся и продолжил попытки открыть окно.

Рука Переса снова взметнулась, на сей раз в направлении правой стороны стены сзади. Открылось еще одно потайное отверстие, и затарахтел второй автомат.

Теперь угол был верным. Первая же пуля угодила в правый бок Колльера, почти отбросив его от окна. Он ухватился правой рукой за карниз, а левой вцепился в ручку. Халаты и кинжал закачались. Ятаган ударился о стекло и отлетел назад, упав на ковер.

Одежда Колльера развевалась от града пуль, последняя из которых пролетела в дюйме от головы Билла. Но ему наконец удалось повернуть ручку левой рукой и распахнуть окно.

Перес махнул рукой над головой, прокричав очередное имя.

Та-та-та — затарахтел третий автомат, к которому присоединился первый, со свежей обоймой. Мавританский молот сорвался с карниза и чисто случайно приземлился поперек ятагана. Изумленному взору Альвареса представился сверкающий на ковре рисунок серпа и молота.

Та-та-та-та… Две линии огня соединились в правой стороне спины Колльера. Отпустив карниз, он сорвался с подоконника и упал на ковер лицом вниз. Спустя мгновение Колльер дернулся в предсмертной агонии и застыл навсегда. На «серп и молот» хлынула кровь.

Глава 18

Утренний воздух, теплый и солнечный, веял над Танжером так же мягко, как над Парижем.

— Вы имеете в виду, сэр Генри, что ожидается нечто более худшее?

— Гораздо худшее, девочка моя. Если я не ошибаюсь, величайшее событие произойдет сегодня вечером. Видите, насколько я откровенен?

— Значит, тут какая-то хитрость, — заявила Морин Холмс. — Что может произойти, когда Колльер мертв, а в газетах не сообщают ничего важного ни о нем, ни даже о Железном Сундуке?

— А вы не забыли, что личность Железного Сундука все еще неизвестна? — отозвался Г. М.

Внезапно он вытянул шею и посмотрел сквозь стекло, убеждаясь, что его портшез с носильщиками находится внутри помещения и в полной безопасности. На улице они собрали такую толпу, что тактичный полицейский предложил спрятать транспортное средство.

Откровенно говоря, Г. М. понятия не имел, где находится.

Он знал, что сидит за железным столиком под навесом на обширной площади, которая походила бы на площадь французского провинциального города, если бы дома были серыми, а не белыми или светло-коричневыми. Три улицы спускались от площади вниз, а еще три поднимались наверх. Справа от Г. М. по другую сторону улицы высилось внушительного вида здание с подстриженной лужайкой и рядом деревьев впереди.

Г. М. также знал, что на столике стоят три чашки черного кофе. Напротив него сидела Морин Холмс в фиолетовом платье и такого же цвета туфлях. Ее бледное лицо успело загореть, что придавало теплый блеск зеленым глазам и черным волосам. С другой стороны поместилась Пола в обычном белом шелковом платье без рукавов и ярких сандалиях. Одежда Морин казалась ей чересчур броской.

Обе старательно избегали темы Железного Сундука.

— Прошлой ночью… — неуверенно начала Пола.

— Наверное, это было ужасно. — Морин положила руку ей на плечо. — Я бы не могла вынести такое. Эти пули…

— Против пуль я особо не возражала. — Пола задумчиво приподняла бровь. — Мне они даже нравились, хотя ничто бы меня не заставило взглянуть потом на тело Колльера. — Она вздрогнула. — Нет, я имею в виду схватку, когда этот жуткий волосатый рыжий робот колотил Билла. А когда Билл его нокаутировал, я, как последняя дура, устроила истерику, сама не знаю почему.

— Но это вполне естественно, — возразила Морин. — Как Билл сейчас?

— Неплохо. Он в отеле — почти не может двигаться, поэтому лежит в постели и читает «Задига».[107] — Пола зевнула. — Становится жарко. Пожалуй, я вернусь в номер и вздремну.

— Хуан также был чудесен, не так ли?

— Да, дорогая. Они оба были чудесными, хотя и вели себя глупо. И все же, — задумчиво добавила Пола, — я предпочитаю, чтобы они оставались такими, как есть. А как сейчас Хуан?

Морин посмотрела на часы:

— Через пятнадцать минут я пойду в лечебницу доктора Макфейла навестить его. Я просто влюблена в доктора! А вы?

— Влюблена? — переспросила мыслящая буквально Пола. — Нет. Конечно, он очень славный…

— Я имею в виду, — быстро объяснила Морин, — что у него голова как у Цезаря. Кажется, древние римляне красили свои бюсты, чтобы они выглядели живее…

— Конечно, — мрачно проворчал Г. М. — А хорошо раскрашенный бюст…

Но Морин не слышала его.

— Глаза они делали голубыми, щеки — румяными, а волосы — светлыми. Доктор Макфейл как раз такой. Он не позволяет мне слишком часто навещать Хуана — говорит, что ему нужен покой.

— Это верно, — согласилась Пола.

— Хуан пострадал не так уж сильно, только напрасно так долго не обращал внимания на рану в груди. Доктор Макфейл винит в этом сэра Генри.

Лицо Г. М. приобрело цвет спелого баклажана.

— Прекрасно! — обратился он к площади в целом. — Вот она, благодарность! Если все идет как надо, это просто удача. А если что-то не так, виноват я. Клянусь панталонами моей тетушки, это уже чересчур!

Обе девушки виновато повернулись к нему. Испугавшись, что они станут публично суетиться над ним, Г. М. посмотрел на них как лев на тушу антилопы, и обе красавицы будто приросли к своим стульям.

— Кто выполнил всю работу в этом деле? — Положив на стол черчиллианский котелок, Г. М. продемонстрировал внутренний карман пиджака, набитый бумагами. — В конце этого месяца я пришлю счет за телеграммы, который потрясет даже Дюрока. Вот ответ на одну из них, который я получил вчера и о котором забыл рассказать полковнику. Это по поводу женщины из Мадрида.

— Какой женщины? — с интересом спросила Пола.

— Неужели вы не помните? Одна крупная и сильная женщина пыталась отобрать железный сундук у его хозяина.

— Да! — кивнула Морин, держащая в голове содержание своей записной книжки.

— Когда он собирался выстрелить, она вильнула бедрами, но не в ту сторону и получила пулю в одно из них. Но дело в том, что она уверяет, будто видела Железного Сундука. Он был лысый и с усами.

— Лысый? С усами? — одновременно воскликнули Морин и Пола.

— А вот еще одна телеграмма, — продолжал Г. М. тоном мученика, — о полицейском, который каждый месяц получает такую пенсию, как будто… — Он фыркнул и разорвал обе телеграммы. — Интересно, что я получу за свои труды?

— Но, согласно моим записям, — запротестовала Морин, — Железный Сундук всегда носил шляпу. Как же испанская женщина может утверждать, что он лысый?

Г. М. нахлобучил котелок и усмехнулся.

— Смотрите, девочка моя. Разве вы не можете утверждать, что у меня на башке нет ни единого волоска? Кроме, конечно… — Он снова усмехнулся.

Голос Полы был таким робким, что Г. М. не заметил ловушки.

— Между прочим, они поймали этого Али и его четырех сообщников?

— Поймали, куколка. За исключением того, которого ваш муж сбил с апельсинового дерева, — его уже ловить незачем. Я наконец разобрался в этой истории с Мендубией. Так называют арабский суд. Если араба арестовывают, его допрашивает обычная танжерская полиция. Но если против него собирают достаточно доказательств, его передают Мендубии. Это справедливый суд, как сказала прошлой ночью бедная арабская девушка, но милосердия от него ждать не приходится. Так что Али и его сообщники действительно предпочли бы предстать перед парнем, чье имя я не хочу называть, так как наверняка произнесу его неправильно. Короче говоря, перед дьяволом. — Лицо Г. М. стало суровым, как у английского судьи, обсуждающего юридические процедуры других стран. — Боюсь, куколка, в этом городе в ближайшем будущем произойдет фокус-покус.

— Расскажите, сэр Генри! — взмолилась Пола, поставив локти на стол и глядя ему в глаза. — Особенно о бедной арабской девушке.

Г. М. мрачно покачал головой:

— Дюрок говорит, что Мендубия жаждет допросить арабского мошенника, которого они именуют Отцом Зла. Танжерская полиция выследила его и готова арестовать. Меня бы не удивило, если бы Дюрок заключил сделку с главой Мендубии. В благодарность за передачу им Отца Зла они приговорят Али и компанию к небольшим срокам. Конечно, бедную молодую жену Али немедленно освободят при условии, что она больше никогда не увидится с мужем. Вы меня понимаете, куколка?

— Отлично понимаю. — Пола обменялась взглядом с Морин.

— Право, сэр Генри! — воскликнула Морин с присущей ей прямотой. — Вы же говорили, что истории о вас и этих ужасных женщинах ложь от начала до конца! Тем более в вашем возрасте…

— Ну, в конце концов, почему бы и нет? — улыбнулась широко мыслящая Пола.

— Я не знаю, о чем вы! — Сэр Генри устремил на них изумленный и негодующий взгляд, который обманул бы и его родную мать. — Я веду безупречную жизнь, пытаясь быть лучом света в темном царстве, но, если где-то происходит хотя бы малейший фокус-покус, все говорят: «Опять этот старик!»

— А разве это не так? — серьезно спросила Морин.

— Нет! Я бедный беззащитный старикан, которого обводят вокруг пальца. Я подчас и не знаю, где я был, а тем более куда я иду. Черт возьми, я даже не знаю, где мы сейчас! — Он привстал и вытянул шею. — Кстати, где мы?

— На плас де Франс, — ответила Пола.

— Что?!

— Разве вы не знали? Здание с другой стороны улицы — французское консульство.

Глаза «беззащитного старикана» злобно блеснули.

— Это площадь, которую никто не может переходить ни при каких обстоятельствах?

— Ну, я об этом не думала до ваших слов вчера вечером. Но это правда.

— Хм! — произнес великий человек, поправляя шляпу и застегивая пиджак. — Я сейчас вернусь.

Выпятив брюхо, он направился мимо столиков к краю террасы. Ни один автомобиль и даже велосипед не двигался по сонной плас де Франс.

Уличный регулировщик дремал со свистком во рту на переходе через бульвар Пастера. Два бизнесмена шли по рю дю Фес в сторону площади. Французская няня толкала перед собой коляску по тротуару милю консульства. Подумав, Г. М. решил, что лучше всего перейти площадь наискосок к двери бара «Синтра».

— Хм! — повторил он и величавой походкой двинулся через плас де Франс.

Очевидно, этот поступок был настолько ужасен, что парализовал всех его свидетелей.

Регулировщик, выпучив глаза, застыл, не вынимая изо рта свисток. Французская няня ненароком выпустила из рук коляску и побежала за ней. Подвыпивший клерк, выйдя из «Синтры», протер глаза и метнулся назад в бар.

Позднее Пола утверждала, что Г. М. перешел бы половину площади, если бы его невольно не подвел официант из их же кафе. Выйдя на террасу с подносом, полным кофейных чашек и бокалов с кофе глясе, официант при виде ужасного зрелища рухнул на пол, уронив поднос.

Чары развеялись, и на площадь обрушился Ниагарский водопад.

Если Г. М. воображал, будто слышал много полицейских свистков той ночью, когда они пытались поймать Колльера на рю Уоллер, то теперь он должен был отвергнуть эту мысль. Свистки раздавались отовсюду, а полицейские появлялись из ниоткуда — их было не менее полусотни, — заполняя площадь и окружая виновного.

Они кричали на трех языках, дули в свистки и размахивали руками. Г. М. огрызался по-английски и по-французски. Любопытно, что два бизнесмена, шедшие по рю де Фес, повернулись и помчались в обратном направлении. Г. М. предъявил какой-то голубоватый предмет и продемонстрировал фотографию. Крики сменились мертвой тишиной, в которой прозвучал зычный голос, провозгласивший по-французски:

— Да ведь это сам старый добряк!

Полицейские шагнули назад и отдали честь. По сигналу свистка они выстроились в два ряда, поместив Г. М. между передней парой, как командира, и повели его назад к кафе, откуда он только что вышел.

Г. М. с довольным видом повернулся и поднял руку. Полицейские отсалютовали в ответ.

— Спасибо, ребята, — поблагодарил Г. М. — Хотите выпить?

Улыбаясь, служители закона отклонили предложение на трех языках, поскольку находились на дежурстве. Г. М. сел на прежнее место под аплодисменты с соседних столиков.

Пола давилась от смеха. Морин выглядела обеспокоенной.

— Что это было? — спросила она.

— Обман, как и все остальное. — Г. М. сердито нахмурился. — Никакого закона Карла Великого, никакого тайного общества, никакого удара молнии. Посмотрите! — Он вытянул руку, медленно водя ею по кругу. — Рю Ансенар, бульвар Пастера, рю… забыл название… рю де Фес, рю Бельжик, рю дю Статю. Попробуйте перейти площадь, когда автомобили несутся через нее со всех улиц, так как это кратчайший путь к Жемчужным воротам! Думаю, здесь и водители постоянно ломают машины и попадают в больницы. Но почему теперь? Ведь нет ни одной…

С рю Бельжик на площадь, точно ракета, вынырнул розовый «бьюик», собираясь повернуть на бульвар Пастера. Регулировщик на сей раз решил воспользоваться свистком да еще поднял жезл, призывая остановиться.

Как «бьюику» удалось это сделать, не толкнув полицейского на автомат для попкорна, стоящий в пятнадцати футах от него, казалось настоящим чудом. Тормоза заскрипели, а из окошка высунулись большая шляпа и пышные усы толстого итальянца.

— Scusa,[108] — извинился водитель на языке Данте.

Полицейский окинул невозмутимым взглядом просторную площадь, где не шевельнулась даже собака. Снова свистнув, он подал знак розовому «бьюику», который сразу же исчез на бульваре Пастера.

Г. М. стукнул кулаком по столу.

— Все это вранье! — настаивал он. — Я знал это раньше, а теперь могу это доказать. Почему я разглагольствую о Карле Великом и молниях, когда для меня есть настоящая работа? Например, когда я вчера в своем великолепном одеянии плавал в лодке по гавани…

— Второй раз я слышу, как вы упоминаете о плавании в лодке по гавани, — прервала Морин. — Что это значит?

— Хм! — произнес Г. М. и закрыл один глаз.

— Хуже этого человека я никого не встречала! — шепнула Пола. — Помяните мое слово, Морин: арабская девушка его отравит… В гавани нет ничего, — добавила она в полный голос, — кроме маленького грузо-пассажирского корабля «Валенсия». Мы с Биллом видели его позавчера вечером с башни, где пили мятный чай. А следующее судно не прибудет из Гибралтара, пока…

— Погодите! — остановил ее Г. М. — Вы должны понять…

В этот момент толстая женщина в блестящем черном платье, с лицом, щедро покрытым слоями пудры, туши для ресниц и губной помады, опустилась на край стула Г. М., попыталась подвинуть его массивным задом и оглушительно завопила ему в ухо:

— Ха-ха-ха! Вы, должно быть, большой пьяница. Но вы есть английский лорд, и я хотеть с вами говорить.

Бывали эпизоды, когда даже самый доброжелательный хроникер не мог охарактеризовать поведение Г. М. иначе как прискорбное. С некоторыми леди, даже весьма сомнительной репутации, он мог быть самой галантностью, с другими же, которые казались ему неженственными, он вел себя, откровенно говоря, по-хамски.

Слегка приподнявшись, Г. М. использовал свой мощный зад как таран, толкнув Илону Щербацкую в бедро, сбросив ее со стула и заставив приземлиться на пол в сидячем положении, после чего злобно уставился на нее поверх очков.

— Вы чертова зануда, — сказал он. — Но вы не есть р-р-рус-ская графиня, и гореть мне в аду, если я хотеть говорить с вами.

Илона, с которой всегда обращались крайне почтительно (главным образом из-за ее денег), была так изумлена и взбешена, что осталась молча сидеть на полу. Сегодня на ней была черная шляпа, украшенная фигуркой белого какаду, с чьего красного клюва свисал колокольчик, позвякивающий при каждом ее движении.

— Марк! — потребовала она наконец. — Вы поднять меня отсюда и принести мне стул.

Никто не обратил внимания на появление ее и Хэммонда. Последний, в консервативном коричневом костюме и коричневой шляпе, был окружен аурой джина. Его рот кривился в мрачной усмешке. Одним мощным рывком он поставил Илону на ноги.

— Боюсь, — промолвил Хэммонд, — что все стулья заняты.

— Тогда вы принести мне один оттуда… — Она окинула презрительным взглядом террасу.

— В один прекрасный день, Илона, — вежливо сказал Хэммонд, — ваша репутация добродушной женщины исчезнет вместе с остальными мифами о ваших достоинствах. Тогда никто не станет вас терпеть.

Но Илона ничего не слышала. Внезапно заметив Полу и Морин, она снова завизжала, раскрыла объятия и подскочила к ним с явным намерением испачкать обеих губной помадой.

— Нет, дорогая, — сказала Пола угрожающе мягким голосом.

Следует повторить, что Илона Щербацкая отнюдь не была глупой. Она застыла с озадаченным видом, не зная, что легкомысленная Пола, которая всегда говорила о ней только хорошее, услышала от Билла, в свою очередь узнавшего об этом от Г. М. через полковника Дюрока, о некоторых словах, произнесенных вчера в магазине портного.

Пола повела плечами, в точности имитируя Илону.

— Ах, этот Билл! — воскликнула она. — Он англичанин. Он не amoreux. Когда он учить меня стрелять из пистолет, то не делать мне приятные комплименты и не трогать меня здесь, здесь и здесь. — Затем Пола добавила обычным голосом: — Значит, вы учились стрелять из пистолета? Кто бы мог подумать! Почему не альпинизму?

— Assez, assez![109] — взвизгнула Илона, трагически подняв руку. — Я вас прощать. Увы, я прощать всех! Это моя слабость. Кроме того, вы англичанка, а все англичане холодные.

— Вы действительно так думаете? — осведомилась Пола. Ее тон вновь изменился. — Ah, un francais! Quel amant! Он всегда искать женская компания! Он не ходить в клубы и не напиваться! Ему неуютно со свой пол… Будь у меня муж, который никогда бы не ходил в клуб и не выпивал с друзьями-мужчинами, — заявила Пола, будучи англичанкой до мозга костей, — я бы отлично знала, что он ни на что не годен! Что вам известно о настоящей любви, вы, старая гарпия?

— Я прощать вас! — повторила Илона. — Это моя слабость. Я р-р-рус… — Она оборвалась на полуслове, что-то вспомнив, и посмотрела на угрюмого Г. М. — Этот большой пьяница заявить, что я нет. Я спрашивать его — почему?

Хэммонд бросил на Илону сердитый взгляд, пытаясь заставить ее умолкнуть. Но оба с любопытством смотрели на Г. М., словно вспоминая, что где-то видели его раньше, но не узнавая в нем пророка Хасана эль-Мулика.

— Я оскорблена! — настаивала Илона. — Почему вы так говорить?

— Мэм, — проворчал Г. М., — ваш акцент настолько универсален, что не позволяет судить о вашем происхождении. Вы можете быть даже русской, хотя я думаю, что вы из Венгрии.

— Я графиня Щербацкая, жена граф Щербацкий!

— Очень может быть, — кивнул Г. М. — Но в ужасно скучном романе ужасно скучного писателя по фамилии Толстой — он называется «Анна Каренина» — фигурирует старуха аристократка, княгиня Щербацкая. Может быть, автор выдумал ее, может быть, ваш муж происходит из древнего рода, а может быть, Марк Твен открыл «Книгу пэров» Берка[110] и обнаружил в ней герцога Бриджуотерского.[111] Хотите маленькое пари?

Илона застыла, утратив дар речи.

— Так я и знала! — воскликнула Пола. — Я говорила Биллу, что ее титул — фальшивый.

— Меня уже много лет интересовало, когда кто-нибудь это поймет, — мрачно заметил Хэммонд. — Хотя я не могу согласиться с вашим мнением о Толстом. — Он посмотрел на Илону. — Боюсь, леди пребывает в не слишком благоприятном настроении. Поймать вам такси, Илона?

Но она не обращала на него внимания, топая ногами в такт звяканью колокольчика и угрожающе приблизив лицо к лицу Г. М.

— Я должна знать, что происходить! — взвизгнула Илона. — Я должна быть au fait — vous avez compris?[112] — иначе я умру! Да, умру прямо здесь! Мне только известно… — следует напомнить, что в Танжере нельзя зажечь спичку так, чтобы кто-нибудь об этом не узнал, — что Билл Бентли нокаутировать Колльер в первый раунд и что потом они застрелить Колльер. Теперь скажите, что вы еще знать.

— Мэм, — отозвался Г. М., — я не сказал бы вам, даже если бы вы умерли на этом тротуаре. Тут есть подходящее место, — с надеждой добавил он.

— Нет? — Илона драматически выпрямилась. — Тогда я сказать вам, что вы не знать! По весь Танжер ходить слух, что этот преступник, Железный Сундук, на самом деле женщина!

— Что за… — начала Морин, широко открыв зеленые глаза.

Но Пола, чье добродушие полностью восстановилось, хихикнула и заставила ее умолкнуть.

— Женщина! — повторила Илона с театральным жестом.

Она боком выскочила на мостовую, вскинув руки, как статуя Свободы, и крича: «Такси!» При этом ее едва не сбило такси «ситроен», чудом успевшее затормозить. Со стороны рю Бельжик выехал джип и, не снижая скорости, свернул на площадь.

Илона прыгнула в такси. Джип остановился в нескольких дюймах от «ситроена», который поехал по рю дю Статю. Хэммонд зашагал в противоположном направлении в поисках джина.

Из джипа вылез полковник Дюрок, за которым последовал водитель. Вид у полковника был такой, словно он мог в любой момент отправить на виселицу всех присутствующих. Подойдя к столику сэра Генри Мерривейла, он шепнул ему на ухо:

— Предлагаю ленч и совещание. С меня хватит намеков. Что произойдет этой ночью?

Г. М. пригнул голову полковника, чтобы никто не услышал его ответный шепот:

— Может быть, немногое. Но Железный Сундук собственной персоной попытается ограбить «Бернштейна и компанию».

Тут Пола и Морин поднялись, собираясь уходить. Г. М. и полковник направились в ресторан «Чиро» на рю Рафаэль для ленча, длившегося более четырех часов.

Тени Старых гор над древней, наполовину высохшей рекой и франко-испанскими виллами становились все длиннее.

За ленчем Г. М. изложил Дюроку ровно половину — не более — своего плана. Решив оставаться старым маэстро, чего бы это ему ни стоило, он намеревался осуществить все прочее лично.

— Значит, вы клянетесь, что это произойдет? — осведомился полковник, барабаня по столу.

— Нет-нет! Это может произойти сегодня, завтра или через неделю после Троицы. Но, судя по характеру Железного Сундука, это случится ближайшей ночью. Что вас беспокоит?

Дюрок сдвинул над голубыми проницательными глазами косматые брови.

— Скажу откровенно — я боюсь фокуса-покуса.

— Знаете, полковник, — заметил Г. М., — вы хорошо усвоили английские идиомы.

— Un petit peu, peut-etre,[113] — отозвался польщенный Дюрок. — Я пробыл в британской армии не меньше, чем в бельгийской. Правда, выражения, которые я там усвоил, слишком неприличны, чтобы произносить их в обществе. Но я также читал ваших великих поэтов — Шекспира и других.

— Я имею в виду, — настаивал Г. М., — что в последнее время вы использовали несколько жутких английских фраз, и будь я проклят, если знаю, где вы их подцепили…

— Неужели не знаете? — спросил удивленный полковник. — Ну, не важно. Но повторяю: я слишком много слышал о старшем инспекторе Мастерсе. Вы всегда пытаетесь его одурачить. Вот я и думаю, не хотите ли вы проделать то же самое со мной?

— Слушайте! — сказал Г. М. — Когда вы и ваши люди устроили рейд в определенное место дома 40-бис на Маршан прошлой ночью, вы нашли алмазы или нет? Нашли! Ваши копы застрелили Колльера или нет? Застрелили? И… — Г. М. потянулся к пачке газет на соседнем столике, — разве пресса не превозносит вас как детектива, равного Лекоку, Рультабилю и Арсену Люпену,[114] вместе взятым? Зачем же мне вас дурачить?

— Ну-у, — протянул полковник. — Когда вы объяснили мне трюки с исчезновением, я и сам сделал вывод, кто настоящий преступник… Ладно, мы попробуем применить ваш план.

Они вышли из ресторана. Полковник Дюрок уехал в своем джипе, слушая радио, а Г. М., как ни странно, отправился пешком с очередной таинственной миссией в Казбу и другие места.

Электрические фонари Нового города светили все ярче; фонари Старого города, электрические и масляные, один за другим зажигались на склоне холма. Литл-Сокко пробуждалась, становясь все оживленнее. За оконными занавесями колеса рулетки готовились вращаться, а карты — потихоньку выскальзывать из ботинка.

Но только в начале одиннадцатого сэр Генри Мерривейл шагнул на рю дю Статю с плас де Франс.

Хотя у Г. М. практически не было нервов, он вел опасную игру и знал это. Что-то бормоча себе под нос, он шел мимо белых фасадов, украшенных золотыми буквами. Отель «Минзех» находился справа от него, а офис господ Кук — слева.

Г. М. шагал, не меняя скорости, по левому тротуару, пока не приблизился к месту их первого приключения. Теперь направления поменялись местами: рю дю Сюд с банком в углу оказалась слева, а лестница и спуск на рю Уоллер — справа. На углу горел единственный тусклый фонарь.

Переходя рю дю Сюд, Г. М. нутром почуял двух лиц, прячущихся в подъезде на другой стороне улицы. Слева находился темный переулок, куда выходила боковая дверь «Бернштейна и компании». Складные решетки на двух стеклянных витринах ювелирного магазина были закрыты и заперты, в чем Г. М. убедился, проверив замок.

Пройдя еще несколько футов, он заглянул в пыльную темную витрину с надписью наискосок «Луиза Бономи: маски и костюмы?» крупными буквами на двух языках.

В лицо ему смотрел полукруг масок из папье-маше и резины, раскрашенных и нет, с пустыми глазницами и разинутыми ртами. Между ними висели парики.

Убедившись, что дверь заперта, Г. М. повернулся и двинулся назад к ювелирному магазину. На нем были черный костюм из шерсти альпаки и шляпа-котелок. Рядом внезапно появилась еще одна фигура в штатском.

— Вот я и застукал вас, старина, — фамильярно заговорил по-французски исполняющий обязанности коменданта Перес. — Все идет хорошо?

— Пока да, — отозвался Г. М.

— Скажите, — прошептал Перес, кивнув на противоположную сторону улицы, — этот парень действительно ваш человек, как он утверждает?

У стены закрытого магазина маячила высокая худощавая фигура, напоминающая испанца — водевильного, какими их представляют в Голливуде. В руках с длинными сильными пальцами мужчина держал гитару. На нем были огромная широкополая шляпа и красные брюки в обтяжку с жемчужными пуговицами вдоль штанин.

— Сейчас он молчит, — продолжал Перес, — но полчаса назад терзал слух пением и гитарой. Кто это?

Словно в ответ, высокий мужчина провел рукой но струнам и запел хриплым меланхоличным голосом человека, не видевшего родину двадцать пять лет:

Верни меня в добрую старую Англию,

Дай снова увидеть мне Лондон…

— Не так громко! — крикнул ему Г. М.

Голос перешел в печальное завывание.

— Я нашел его в здешнем баре, — продолжал Г. М. по-французски. — Когда-то он был лучшим спринтером Кенсингтонского пехотного полка.

— Отлично, старый лис, — усмехнулся Перес.

— Когда покойный Колльер пытался ограбить этого ювелира, на крыше дома напротив сидел итальянец с гитарой. Я подумал, не должны ли были громкое пение и игра скрыть звук электрической дрели.

— Вас не зря называют старым маэстро, — проворчал Перес.

— Но когда прозвучал сигнал тревоги, итальянец уронил и разбил гитару. Никакой сообщник не мог настолько удивиться. Этот человек был тем, кем казался. Мой человек находится там, чтобы наблюдать и быть готовым к пробежке. Где сейчас полковник?

— Здесь, — ответил Перес, и они свернули в темный переулок.

— Ваш совет был хорош, — продолжал Перес. — На другой стороне улицы двое наших лучших людей. Сержант Гарсия и я — в конце этого переулка. Полковник — внутри офиса с сержантом Бонфлером. Наблюдателей меньше, но они лучше размещены, как вы однажды сказали.

Он постучал четыре раза — два длинных и два коротких стука — в боковую дверь «Бернштейна и компании».

Справедливость требует отметить, что из-под котелка Г. М. по его лицу стекала капля пота.

Теперь Г. М. знал, что ожидаемое им событие произойдет через несколько минут. Но через сколько именно? В любом случае он не должен терять времени.

— Входите, — пригласил по-французски полковник Дюрок. Г. М. повиновался, а исполняющий обязанности коменданта проследовал в конец переулка.

Г. М. закрыл за собой дверь. Было не совсем темно, и он смутно различал очертания полковника и еще одного мужчины.

— На этот раз у Железного Сундука нет никаких шансов, — тихо сказал Дюрок. — Смотрите!

Луч фонаря, завернутого в папиросную бумагу, скользнул по комнате, осветив сейф. Г. М. стоял спиной к двери, обычно запиравшейся на пружинный замок, засов и ключ.

— Вы оставляете эту дверь незапертой? — спросил он.

— Конечно! — ответил полковник.

Г. М. бесшумно вытащил ключ из замочной скважины, зажал его в правой ладони и, надавив на ручку, стал медленно открывать дверь.

— Куда вы собрались? — спросил встревоженный Дюрок.

— Тсс! Хочу немного прогуляться. Будьте осторожны.

— Еще бы! — отозвался полковник. — Незастрахованные алмазы султана лежат в этом сейфе, как приманка. Если Железный Сундук проберется в сейф и что-то пойдет не так, мы вооружены до зубов и будем стрелять.

Из-под шляпы Г. М. выкатилась еще одна капля пота. Теперь уже скоро…

Выскользнув за дверь, Г. М. закрыл ее и минуту простоял к ней спиной. Перес и Гарсия в конце переулка могли разглядеть его силуэт. Держа руки за спиной, Г. М. вставил правой рукой ключ в замок снаружи, беззвучно повернул его, заперев дверь, и спрятал ключ в карман.

Свернув на рю дю Статю, он начал ощупывать стальную решетку на витрине ювелирного магазина. Было тихо — только со стороны Грэнд-Сокко доносился слабый шум.

Теперь оставались не минуты, а секунды. Но сколько?

С другой стороны улицы переодетый кокни[115] под звуки гитары пел старую песню:

Мы армия Фреда Карно,

Пехота в стиле регтайм.

Не можем сражаться и маршировать,

И пользы от нас никакой…

И тогда это произошло!

Со стороны гавани над Танжером появилось желто-белое сияние. Грохот взрыва, разнесшего на куски маленькое грузопассажирское судно «Валенсия» без единого человека на борту, ошарашил даже тех, кто привык к взрывам во время войны.

Сэр Генри Мерривейл взмахнул рукой, подавая знак помощнику. Кокни, крича по-испански, что видел человека с железным сундуком, бегущего со стороны Грэнд-Сокко, тоже пустился бегом. Из подъезда выскочили двое мужчин и помчались следом. Перес и Гарсия метнулись из переулка и побежали в том же ошибочном направлении.

Подойдя к двери магазина масок и костюмов, Г. М. достал еще один ключ и вставил его в замочную скважину.

Этот дубликат он изготовил по отпечатку на куске мыла, снятому тайком вчера, покуда он и добрая сеньора Бономи обсуждали его костюм Хасана эль-Мулика.

Повернув ключ и открыв скрипучую дверь, Г. М. закрыл ее за собой. Электрический фонарь освещал призрачные белые маски среди едкого дыма от второго, небольшого взрыва, который скрыл первый.

— Достаточно, Железный Сундук, — сказал Г. М. — Выходите, и побыстрей!

Фонарь замигал.

— Этого я и боялся, — послышался знакомый голос.

Из дыма вынырнул кашляющий Билл Бентли с поднятыми руками и все еще подбитым глазом.

Они уставились друг на друга, потом Билл протянул вперед руки, словно для наручников.

— Чего вы ждете? — спросил он.

— Я здесь не для того, чтобы арестовывать вас, — ответил Г. М., — а чтобы выдворить вас из Танжера раз и навсегда в безопасное место. Ваша жена ничего не знала о вашей карьере в качестве Железного Сундука, но я рассказал ей, и она в полном восторге. Специальный самолет ждет вас обоих. Теперь следуйте за мной, да поторапливайтесь!

Глава 19

Спустя два дня, в десять утра, над красными плитками и мраморной балюстрадой террасы снаружи дома полковника Дюрока на Олд-Маунтин-роуд был опущен навес, защищающий от палящих лучей солнца, необычных для столь раннего часа в это время года. В данный момент на террасе находился только сам полковник в униформе, но без фуражки, бродящий взад-вперед короткими суетливыми шагами.

Досадно, что столь добродушный человек, как полковник Дюрок, был вынужден так часто появляться в этой истории в состоянии дикой ярости. Но от фактов никуда не деться, и в конце концов ему пришлось иметь дело с Г. М. Каждый седой волос на его голове, казалось, дрожал, словно провод, соединенный с электрическим стулом. Лицо если было не совсем багровым, то приближалось к этому цвету.

Прекратив шагать, полковник повернулся к входной двери и в третий раз крикнул «фатьме», которая снова бесшумно приблизилась в своих мягких шлепанцах.

— Эта змея… — Дюрок оборвал фразу. Таким образом не следовало говорить со слугами — тем более с арабскими. — Сэр Генри Мерривейл еще не проснулся?

«Фатьма» с упреком посмотрела на него:

— Добрый человек все еще храпит.

Полковник прикрыл ладонью глаза.

— Теперь послушайте меня, — продолжал он по-арабски. — Если этот «добрый человек» не появится здесь через десять минут, клянусь Аллахом, я задушу его собственными руками!

Дюрок огляделся вокруг. У стены стояла качалка с обивкой в зеленую полоску и собственным маленьким навесом. К ней был придвинут плетеный круглый стол.

— Он может здесь позавтракать, — добавил полковник. — Если в доме найдется достаточное количество мышьяка или столь же действенного яда, добавьте его ему в пищу.

Уходя, «фатьма» бросила на Дюрока еще один укоризненный взгляд, однако ровно через десять минут вышеупомянутая «змея» появилась на балконе, чисто выбритая и с безмятежным выражением лица, в пижаме, халате и матерчатых шлепанцах столь вызывающе ярких цветов, что Дюрок не мог решить, какой предмет одежды выглядит хуже.

— Доброе утро, полковник, — как ни в чем не бывало поздоровался Г. М., выпятив грудь и постучав по ней кулаком.

«Фатьма» прикатила тележку с завтраком, состоящим из двух яиц вкрутую, нескольких ломтиков ветчины и колбасы, тостов с маслом; здесь же были серебряный кофейник, кувшинчик молока и прочие аксессуары.

Г. М. сел в качалку, и «фатьма» стала сервировать завтрак на льняной скатерти, которой был покрыт плетеный стол.

— Спасибо, мэм, — поблагодарил Г. М.

Продемонстрировав золотые зубы в улыбке, «фатьма» удалилась с почтительным поклоном. Взяв в одну руку кофейник, а в другую кувшинчик, Г. М. налил себе кофе с молоком, сделал большой глоток и поставил чашку.

— Прекрасная погода, — заметил он.

Дюрок, стоящий спиной к нему, воздержался от комментариев.

— Но я ощущаю холодок в атмосфере, — продолжал Г. М. — Что такого я натворил?

Полковник резко повернулся.

— Что вы натворили? — осведомился он по-английски таким тоном, как будто этот вопрос задал ему Джек-потрошитель.

— Угу.

— Злодей! Змея! Предатель! — начал Дюрок в лучших традициях палаты депутатов, но взял себя в руки. — Хорошо, я объясню вам. Вы устроили Биллу Бентли, он же Железный Сундук, и его бедной невинной жене, которая будет сожалеть об этом до конца дней, побег в восточноафриканскую страну, откуда преступников не экстрадируют. А этот ваш столь простодушный на вид Бентли — самозванец, вор и убийца!

Г. М. взял нож и аккуратно срезал верхушку яйца.

— Скажите, полковник, сколько убийств совершил Бентли?

Последовало молчание.

Полковник открыл рот, но тут же закрыл его и бросил взгляд на один из плетеных стульев, на котором лежала целая стопка досье.

— Можете вспомнить хоть одно, сынок? — настаивал Г. М.

— Вообще-то нет, — признал Дюрок. — Полицейский в Брюсселе не умер. Он даже не лишился рассудка — дело обошлось небольшой потерей памяти. Но как насчет намерений, старая вы лиса? Железный Сундук стрелял прямо в лоб Эмилю Лерану. По-вашему, это хорошо? Почему он это сделал?

— Потому что, — ответил Г. М., — 5 мая 1949 года в Брюсселе Железный Сундук первый и единственный раз в жизни потерял голову. Но он горько сожалеет об этом до сих пор.

— Сожалеет, вот как? Ба!

— Погодите. — Г. М. порылся в карманах халата. — Я забыл показать вам телеграмму с последними новостями из Брюсселя…

— Какую еще телеграмму?

— От брюссельской полиции. Спустя три недели после ранения Эмиль Леран начал получать пенсию, выплачиваемую ежемесячно через разные банки, поэтому полиция не может или не хочет отследить ее источник. Размер этой пенсии соответствует жалованью комиссара брюссельской полиции. Если вы мне не верите, я покажу вам телеграмму.

Полковник Дюрок вытащил из рукава носовой платок, вытер им лоб и спрятал назад.

— Теперь вам не выкрутиться, старый farceur![116] — фыркнул он. — Как насчет женщины в Мадриде? Она пыталась схватить его, и Бентли намеренно выстрелил ей в бедро…

— Согласно ее заявлению, это не так, — возразил Г. М. — Я забыл показать вам…

— Еще одну телеграмму?

— Да, от мадридской полиции. Она наверху, в кармане моего пиджака. Женщина утверждает, что резко дернулась в последний момент. И Бентли — первоклассный стрелок, намеревавшийся, как всегда, промахнуться, — не успел повернуть оружие.

Дюрок выглядел ошеломленным.

— Мне кажется, вы не только помогли этому человеку, но и защищаете его. Хорошо, Бентли не убийца. Но вы не можете отрицать, что он взломщик и грязный вор!

Г. М. задумался, позабыв о завтраке.

— Знаете, полковник, вы делаете правильные выводы на основании фактов, но не видите мотивов и не в состоянии понять обычные человеческие существа.

— Тогда объясните мне!

— Билл Бентли, — продолжал Г. М., — единственный преступник-спортсмен, если его вообще можно назвать преступником…

— Quio?[117]

— …которого я когда-либо встречал. Вот почему он и Альварес отлично ладили друг с другом. Если бы вы видели лицо Билла, когда Альварес назвал его «спортсменом» перед боем с Колльером… Но вас там не было. А теперь подумайте: кого грабил Бентли?

— Кого грабил?

— Вы сами говорили мне, что Бентли никогда не грабил частные дома. Иными словами, он никогда не брал ни пенни у того, кто мог хоть как-то пострадать от потери. Он грабил только крупные ювелирные фирмы или богатые маленькие банки, которые прочно защищала страховка. Вы когда-нибудь думали об этом?

— Как бы то ни было, это противозаконно!

— О, безусловно, — согласился Г. М., лениво откинувшись на спинку качалки. Лицо его вновь стало безмятежным. — Однако меня, как старого грешника, это не так уж шокирует. Ограбление крупных компаний уж очень похоже на обман букмекеров или налогового ведомства. Во всех трех случаях это честная игра.

Последовала очередная пауза.

— А теперь, — осведомился Г. М., — хотите услышать подлинную, личную, человеческую причину, по которой я помог Бентли бежать?

— Да! — Лицо полковника опять побагровело. — Если вы можете ее назвать!

Приходится с прискорбием отметить, что все благодушие Г. М. мигом испарилось. Он выпрямился, звякнув посудой.

— Потому что мне нравились они оба! — рявкнул он. — Вот и все! Особенно эта малышка Пола. Вы говорите о том, что она будет «сожалеть до конца дней». Чушь! Я бы скорее сбросил Сатану с его адского трона, чем позволил вам разбить ей сердце, арестовав ее мужа! Не лезьте ко мне с вашим высокоморальным вздором — это не сработает. И не болтайте о «законе» и «правосудии», — мы оба знаем, что они существуют, только когда мы требуем их для себя. Так что засуньте их, куда вам нравится!

Полковник Дюрок облизнул пересохшие губы. Во время монолога Г. М. цвет его лица менялся несколько раз.

— Вы бы нарушили любой закон ради дружбы… — пробормотал он, потом подошел к балюстраде и посмотрел на холмы Танжера. Рядом с ним стояла мраморная ваза с пурпурными цветами. Дюрок сорвал один цветок и стал нервно теребить его, поглядывая на мраморную нимфу.

— Вы бы сделали то же самое, полковник, — спокойно заговорил Г. М„чья вспышка гнева улеглась столь же внезапно. — Более того, судя по тому, что я о вас знаю, вы уже неоднократно так поступали.

— Ба! — произнес Дюрок, не поворачиваясь, но и не отрицая это предположение.

Г. М. переключил внимание на завтрак. Ветчина, колбаса, тосты и яйца были съедены до последней крошки. Он потягивал кофе, когда Дюрок заговорил снова, обращаясь к холмам:

— Меня ведь предупреждали! Разве я не знал о проделках этого человека в Америке? Это ужасно! Он утаивал от полиции доказательства, отправил в тюрьму мэра Риддлберга, в Нью-Йорке бегал по Лексингтон-авеню в ночной рубашке от стреляющей в него полиции, шантажировал комиссара Финнегана…

— Сынок, я только искал правосудия…

Полковник со вздохом повернулся и подошел к Г. М.

— Друг мой, — произнес он совсем другим тоном, — как официальное лицо, я не могу одобрять ваши дикие представления о законе. Но не думайте, что я не понимаю их.

Он протянул руку, которую Г. М. горячо пожал. Оба были смущены, как во время их первой встречи на этом же балконе. Будь они парой пьяниц — потребовали бы к завтраку бутылку виски, чтобы разрядить атмосферу. Но полковник нашел другой выход.

— Слушайте, — сказал он, — я знаком со всеми фактами, но по-прежнему многого не понимаю. Может быть, вы расскажете всю историю снова и объясните, как вы находили ключи к разгадке там, где я их не видел?

— Присоединяюсь к этой просьбе! — воскликнула Морин Холмс, входя на террасу.

Морин, в темно-зеленом платье под цвет глаз, выглядела здоровой и счастливой, хотя и несколько озадаченной.

— Я знаю, что Пола и Билл бежали, — продолжала она. — Но каким образом Железный Сундук исчез на брюссельской улице? Как он заставил алмазы и сундук исчезнуть, когда я была там? У меня остается больше часа до визита к Хуану…

Морин села. Полковник Дюрок придвинул себе стул.

— Говорите! — сказал он.

— Ладно. — Г. М. затянулся сигарой. — Я начну с самого начала, когда я прибыл в Танжер на одном самолете с этой упрямой нахальной девицей… заткнитесь!., и никто из нас еще не слышал о Железном Сундуке. Полковник был хитер, как Макиавелли[118] и Том Сойер, вместе взятые. Он организовал мне встречу как великому пьянице и бабнику, каковыми я не являюсь… заткнитесь!., с целью заманить меня в дом и втянуть в эту неразбериху. Альваресу пришлось изображать человека-загадку.

Пола Бентли присутствовала там в качестве представителя своего мужа из британского консульства. По простоте душевной она сделала одно замечание. Я напомню вам его. — Память Г. М. хранила малейшую деталь. — «Билла вечно посылают в самые жуткие места писать отчет о грязи, бананах, машинах или чем-нибудь еще… К тому же Билл вернулся только три дня назад…»

Два факта — что ее муж много путешествует и что Лиссабон является авиацентром Западной Европы — тогда не отпечатались у меня в башке. На то не было причин.

После пышной встречи в аэропорту Пола позвонила мужу, сообщив о моем прибытии. Пола сказала ему, что догадывается, куда мы поедем, — я знаю об этом с ее слов. Помните, она заявила Альваресу, когда тот лихачил за рулем, что сообщит нам, куда мы едем, если он сам этого не сделает, а когда мы прибыли сюда, сказала, что знала о месте назначения с самого начала? Но опять же, это не привлекло моего внимания.

В результате мы оказались здесь, а остальное в общих чертах вам известно. Даже мой мягкий и незлобивый нрав не вынес чудовищных оскорблений со стороны особы, которую я не стану называть — ограничусь указанием, что она будет выглядеть кошмарно, если не припудрит левую сторону носа…

— Пожалуйста! — взмолилась Морин. — Я знала, что вы можете раскрыть тайну, и вы это сделали. Но вы были так невыносимо самодовольны…

— Я?!

— …что мне пришлось бросить вам вызов. Я очень сожалею. Я знаю, что отношение к женщинам, которое вы демонстрируете, сплошное притворство, и не боюсь вас. Может быть, только иногда, — поспешно добавила она и отвела взгляд. — Но если бы кто-нибудь принял ваше пари насчет Железного Сундука, вы бы проиграли его. Вы не смогли поймать его за сорок восемь часов… Нет, подождите! Я прошу прощения!

— Прекратите этот спор! — приказал полковник Дюрок. — Продолжайте, сэр Генри.

— Я действительно сожалею. — Морин опустила глаза. — Мне нравится этот старый… джентльмен.

— Хм! — Польщенный сэр Генри выпустил облако ядовитого дыма. — Теперь слушайте внимательно, так как мы подходим к ключу, который отпирает все тайны этого дела.

Здесь, на балконе, покуда девушка делала записи, полковник начал рассказывать, по его словам, о злобном и подлом убийце. Даже до того, как он описал инцидент в Брюсселе, мне стало жарко от полученной информации. Больше всего меня поразило, что при каждом ограблении этот незнакомец нес железный сундук глубиной в фут, шириной два фута и весом не менее сорока фунтов! Вопросы и ответы так быстро проносились у меня в голове, что я нашел правильный ответ, прежде чем осознал это.

Ни один из очевидцев не мог описать внешность преступника, его лицо и одежду, хотя многие, как я узнал позже, находились от него достаточно близко. Почему? Не потому ли, что большой блестящий сундук с резными обезьяньими головами приковывал к себе внимание, заставляя свидетелей смотреть на него, а не на человека? Сундук мог отлично выполнять функцию маскировки…

Но я отказался от этой мысли. Если парень не был чокнутым, он не стал бы таскать с собой подобную тяжесть только для маскировки. Было бы куда проще прикрыть лицо маской.

Г. М. сделал паузу и снова выпустил струю дыма.

— Если помните, я сказал: «Мне нужно больше информации. Хотя возможно, что…» Я не окончил фразу, потому что подлинное объяснение упало на мою башку, как подкова.

Предположим, сундук в действительности был сделан не из железа, а из плотного картона, укрепленного на тонком деревянном каркасе. Предположим, его можно было складывать, приводя в плоское состояние, как многие коробки, предположим, он был разрисован первоклассным художником и выглядел точь-в-точь как железный при неярком свете.

Последовала еще одна пауза. Г. М. высунул голову из-под навеса над качалкой.

— В таком случае это служило бы двойной цели, — продолжал он. — Приковывало бы внимание к сундуку, а не к человеку, особенно если бы тот делал вид, что сундук очень тяжелый, и позволяло бы в трудных обстоятельствах сложить сундук и спрятать под пальто, прицепив на крючок.

Полковник Дюрок мрачно улыбнулся.

— Вот какая идея пришла мне в голову, — снова заговорил Г. М. — Я велел вам продолжать, но она не давала мне покоя, пока вы рассказывали о краже драгоценностей, стрельбе и трюке с исчезновением в Брюсселе…

— Подождите! — прервала Морин. — Так не получается.

— Почему?

— Полицейский, который был ранен, трогал сундук — фактически схватил его обеими руками! Он может подтвердить, что сундук был сделан из железа.

— Нет, не может, — возразил Г. М. — Именно это беспокоило меня во время рассказа полковника, пока я внезапно не вспомнил… — Он строго посмотрел на Морин: — У вас при себе ваши записи?

— Боюсь, что я их потеряла. — Морин опустила взгляд. — С тех пор столько произошло…

— Ну, не важно. Постараюсь процитировать по памяти, девочка моя.

— Значит, вы больше на меня не сердитесь? — с надеждой спросила Морин.

— Черт возьми, я и не думал на вас сердиться! Но позвольте продолжить. Полковник сказал то же, что и вы: что этот коп, Эмиль Леран, помнит, как ухватился за сундук и увидел лицо грабителя, прежде чем тот выстрелил, но не может ничего вспомнить о лице.

Казалось, это окончательно запутывало все, включая исчезновение. Но через десять секунд полковник сказал: «Этот полицейский, Эмиль Леран, четко помнит все до того, как увидел железный сундук и услышал выстрел». Тут возникает явное противоречие. Может быть, объясните, полковник?

Дюрок кивнул.

— Понимаете, мадемуазель Морин, — сказал он, — Эмиль Леран до сих нор искренне думает, что прикасался к железу. Но ему так кажется, потому что он видел сундук и много слышал о нем. Противоречие, которого я не замечал, покуда этот старый пират не указал мне на него, связано с тем, что события произошли очень быстро. Леран бросился к сундуку, и Бентли тут же выстрелил! Поэтому Леран никак не мог помнить, схватил ли он сундук и видел ли лицо грабителя.

— А ближе к концу истории, — продолжал Г. М., — по моей башке ударили снова. Два явных противоречия открывали одну истину. «Железный» сундук был крашеным картонным, в деревянном каркасе, который можно было сложить в любой момент. Можете представить четкую картину того, что произошло на той тихой, слабо освещенной улочке с деревьями по обеим сторонам?

Бентли в расцвете карьеры Железного Сундука. Он выходит из ювелирного магазина. Полицейский бросается на него, и впервые кто-то трогает сундук! Вот почему Бентли теряет голову и стреляет. После этого он попадает в еще худшую западню, так как люди бегут на звук выстрела с улицы и из кафе.

То, что сделал Бентли, заняло всего несколько секунд. Добыча у него в кармане. Он скрывается в тени дерева, складывает картонный сундук, сбрасывает пиджак… Нет, — поправил себя Г. М. — Здесь мне пришлось остановиться. Обычный пиджак слишком прилегает к телу, чтобы скрыть сложенный картонный сундук, если он свисает с воротника на спину. Железный Сундук должен был носить свободную одежду. Однако все клянутся, что вечер был очень теплым, так что это не могло быть пальто. Остается только длинный непромокаемый плащ. Поэтому я спросил полковника, был ли той ночью дождь. Он ответил, что был, но по какой-то причине вы оба, кажется, подумали, что мне пора в психушку.

— Верно, — нахмурился полковник. — И вы могли бы напомнить мисс Холмс, что как раз перед этим…

— Да, — кивнул Г. М., с усмешкой глядя на Морин. — Как раз перед этим полковник заметил, говоря о Железном Сундуке: «Конечно, все читали о нем в газетах». Я велел вам записать это, так как это было очень важно. А вы сердито посмотрели на меня…

— Вовсе нет! Я только подумала…

— Ладно, — прервал Г. М. с миной оскорбленного достоинства. — Но это действительно было важно. Потому что, как я постоянно подчеркиваю, все дело заключалось в сундуке. Когда люди устремились на улицу, они, как и полицейский, искали железный сундук. Тот, кто несет его, рассуждали они, должен быть преступником, так как он не мог от него избавиться, выбросив за ограду или спрятав. Но, как я сказал вам, Бентли было достаточно шагнуть за дерево и спрятать плоский кусок картона. Потом он смешался с толпой, но в руках у него ничего не было, и никто не обратил на него внимания. Вот вам простой секрет «исчезновений» в этом деле. Поняли, девочка моя?

Морин кивнули:

— Да, но…

— Помолчите, и вы все узнаете. Сразу после этого, когда полковник начал рассказывать мне о происшествии в Париже, мы услышали, как очень старый автомобиль, тарахтя, поднимается по дороге. В гараже мотор заглох окончательно. Но в машине сидел высокий молодой парень с широкими плечами, в конической соломенной шляпе и именно таком сером плаще, о котором я думал!

— Я говорила об этом плаще бедному Хуану на следующее утро, — сказала Морин.

— И малютка Пола отметила, как нелепо выглядит этот плащ, когда плакала у меня на плече после схватки Бентли с Колльером. Но это не важно. Мы говорим о прибытии Бентли в испорченной машине.

Малютка уже удалилась. Но, как вы помните, я настоял, чтобы Бентли сел и выслушал всю информацию о Железном Сундуке. Иногда я мимоходом задавал ему вопросы о нем и о его прошлом. Никто из вас двоих этого не помнит, так как Бентли не старался что-либо скрыть. Но я уверен, что он не раз говорил о своем прошлом с женой.

Отец хотел сделать из него инженера-электрика, и Билл не возражал, думая, что это означает только возню с разными механическими устройствами, а такие занятия были ему по душе. Он быстро научился пользоваться электродрелью, но потом понял, что профессия предполагает куда больше обязанностей, чем ему казалось, бросил ее и занялся живописью. Человеческие фигуры у него не получались, зато натюрморты выходили первоклассно. Билл мог изготовить и раскрасить «железный» сундук без всякого труда. Наконец, он много путешествовал, и его базой должен был являться Лиссабон.

Полковник Дюрок поднялся, отвесил церемонный поклон и снова сел.

— Заметьте, мисс Холмс, — сказал он, — что этот старый coquin[119] разгадал вашу тайну не за сорок восемь часов, а за сорок восемь минут.

— Нет-нет! — запротестовал Г. М., который был настолько серьезен, что даже не обрадовался комплименту. — Это было всего лишь легкое указание. Когда мы сидели на балконе с Бентли, я продолжал наблюдать за ним. Он был добродушным и легкомысленным, даже казался медлительным, однако его ум действовал быстро, как молния. Во время боксерского матча он продемонстрировал, что его мозг и тело могут функционировать синхронно, а движения производятся с такой скоростью, что рябит в глазах.

Тем временем вы, полковник, продолжали описывать карьеру Железного Сундука. Вначале я кое-как переваривал вашу версию о нем как о злобном убийце, который бьет кого попало, даже если не намерен убить. Но что рассказал полковник? Во время двенадцати ограблений Железного Сундука видели, а по крайней мере в девяти случаях люди бежали к нему. Девять раз! Более того, он неоднократно открывал огонь — разумеется, с целью не дать никому притронуться к сундуку. Но при такой пальбе даже самый паршивый стрелок перебил бы с близкого расстояния несколько человек. Однако никто даже не был ранен, за исключением толстой испанки, которая случайно подвернулась под пулю, и брюссельского полицейского. Мне пришлось пересмотреть свою оценку событий. Такой дождь пуль, пролетающих мимо цели, выглядел просто невероятно. Очевидно, Железный Сундук был метким стрелком, но так боялся кого-то ранить, что намеренно стрелял мимо, даже будучи в опасности. Позднее тем же вечером я узнал, что Билл Бентли — лучший стрелок из пистолета в Танжере.

Той же ночью, — продолжал Г. М., — начало вырисовываться первое подлинное доказательство. Бентли и Колльер были партнерами, и Бентли, хотя не без тревоги, позволил Колльеру попробовать самостоятельно ограбить фирму Бернштейна. Но…

— Пожалуйста! — воскликнула Морин. — Я должна задать вопрос, иначе я лопну!

Поскольку Г. М. устремил на нее свирепый взгляд, Морин пришлось призвать на помощь всю свою женственность, и лед растаял.

— Я могу понять, — сказала Морин, в подражание Поле откинувшись назад и положив ногу на ногу, — как Билл умудрялся рыскать по всей Западной Европе — в Амстердаме, Брюсселе, Париже, Риме, Мадриде, Лиссабоне, — но не дальше, так как у него не было времени и была консульская миссия в других местах. Отсюда он мог уезжать только с собственным паспортом, так как все его знали…

— Неплохо, девочка моя! — одобрил Г. М. — Но что он делал, прибывая в Лиссабон?

— Забирал там свое снаряжение взломщика и картонный сундук! — быстро ответила Морин. — Конечно, он прятал их в Лиссабоне, так как именно оттуда отправлялся на каждое дело — конечно, с фальшивым паспортом. — Внезапно ее лицо вытянулось. — Но где он доставал фальшивый паспорт?

— У доброго старого Али, — сказал Г. М., глядя на нее как школьный учитель на любимую ученицу. — Полковник слышал, как я рассказывал, что мой первый вопрос к Али во время нашей беседы был, может ли он достать фальшивый паспорт… Конечно, Бентли никогда не встречался ни с Али, ни с кем-либо из его шайки. Бентли делал это через Колльера. Он передавал фотографию в парике и с усами щеткой. Конечно, паспорт требовался английский, а профессия в нем обозначалась как…

— Слесарь! — воскликнула Морин. — Как один раз проделал Колльер. С помощью этого Железный Сундук мог объяснить таможенникам наличие у него инструментов для взлома и электродрели. Сундук, который казался самой сложной проблемой, в действительности был самой легкой. Он мог завернуть его в плоском виде в бумагу и положить на дно чемодана, прибив сверху к раме свою картину на тот случай, если таможенный инспектор потребует развернуть пакет!

До этого момента Г. М. благодушно выслушивал то, как воображение Морин подтверждало сведения, сообщенные ему Биллом Бентли, прежде чем Билл и Пола отбыли специальным авиарейсом. Теперь же его лицо приняло недовольное выражение. Догадки Морин были основаны отчасти на фактах, но отчасти и на полученной информации. А анализировать и делать выводы должен был старый маэстро.

— Эй! — строго произнес он.

— Я только подумала… да, сэр Генри?

— Вы сказали, что хотите задать вопрос, но вместо этого вещаете, как Кассандра.[120] Задавайте ваш вопрос, а я продолжу эту историю.

— Боюсь, вопросов будет два.

— Выкладывайте!

— Правда, что Билл Бентли оставлял всю экипировку Железного Сундука — камуфляж, паспорт, инструменты, картонный сундук и прочее — где-то в Лиссабоне и никогда не привозил их в Танжер?

— Правда. Здесь его слишком хорошо знали, и это было слишком опасно. Что, если бы кто-нибудь заметил подозрительного вида вещи в британском консульстве или в номере отеля — например, его жена? Нет, сюда он никогда ничего не привозил.

— Тогда, — продолжала Морин, чье лицо побелело от напряжения, — Колльер должен был пронести через здешнюю таможню хотя бы снаряжение взломщика и картонный сундук. Но ведь это был не обычный таможенный досмотр. Полковник Дюрок, французские таможенники и танжерская полиция измеряли, взвешивали и открывали абсолютно все. Вот мой второй вопрос. Каким образом Колльер пронес эти вещи через таможню, не будучи пойманным?

— Колльер не проносил их, — деревянным голосом ответил Г. М.

— Но кто-то должен был их пронести. Кто же?

— Я.

— Что?!

— Это единственно возможное объяснение, девочка моя, — печально вздохнул Г. М. — Вспомните день нашего прибытия. Мы оба были защищены дипломатическим иммунитетом от обыска нашего багажа. Разве вы не помните, как два чемодана и ручную кладь уложили в маленький багажный фургон, который следовал за нами сюда? Фургон вел самый отъявленный псих из всех полоумных шоферов в Танжере — из-за него у меня так подскочило давление, что я запросто мог умереть. Вылетел в поле, а потом дал задний ход и едва не врезался в нас!

— Вы имеете в виду, что Колльер положил свои вещи в ваш чемодан, прежде чем самолет вылетел из Лиссабона в Танжер?

— Угу.

— Но разве это не было рискованно?

— Не особенно. Вы можете реконструировать происшедшее по фактам. Бентли вернулся в Танжер всего несколько дней назад. Колльер все еще был в Лиссабоне. 31 марта, за день до вылета нашего самолета, полковник Дюрок организовал настоящий фейерверк во всех местных газетах. Они извещали, что всемирно известный пьяница и бабник прибывает на следующий день самолетом в девять тридцать и что ему необходимо устроить официальную встречу.

Что дальше? Билл Бентли, работавший в консульстве, отлично знал, что подразумевает официальная встреча. В частности, это означает, что прибывающей знаменитости и сопровождающим ее лицам должен быть предоставлен иммунитет от досмотра багажа.

Что же сделал Бентли? Естественно, позвонил в Лиссабон Колльеру и велел ему подложить предметы, могущие вызвать подозрения, в мой чемодан. Должно быть, Колльер взвыл от радости, так как ожидал осложнений с таможней в Танжере.

Большие чемоданы увозят после взвешивания в аэропорту. Какое-то время они стоят у самолета перед погрузкой. Каждая современная марка таких чемоданов — а их не так много — имеет свой фирменный ключ, так что можно легко подобрать серию дубликатов. Бентли и Колльер, учитывая специфику их работы, наверняка ими обзавелись.

Таким образом, Колльер, покуда мой чемодан стоял рядом с другими, просто подошел к нему, отпер его якобы как свой собственный, положил в него инструменты взломщика и складной картонный сундук, а потом запер чемодан и отошел.

Вернемся к нашему прибытию сюда. Вы пошли прогуляться, — Г. М. посмотрел на Морин, — но полковник и я слышали, как багажный фургон въехал в гараж под этим балконом. Мы даже слышали, как слуги относят вещи в наши спальни наверху.

Теперь вспомните снова приезд Бентли в его просторном плаще, автомобиль, чей мотор, по его словам, намертво заглох. Я хочу, чтобы вы осознали наглость той операции, которую провернули у нас под носом и которую мы не заметили!

— Наглость? — переспросила Морин.

— Да. Что в первую очередь сделал Бентли, сообщив, что его машина вышла из строя?

— Но он ничего не сделал… Подождите! Он просто побежал наверх вызвать по телефону такси.

— Верно. Но что еще находилось на том же этаже, как указал полковник после нашего приезда и как только что указал я?

— Наши спальни, и в них — багаж! — Лицо Морин прояснилось. — Но неужели Билл…

— Разумеется. Он действительно заказал по телефону такси. Но ему нужно было спешить на тот случай, если кто-нибудь захочет распаковать вещи. За несколько секунд он ухитрился пробраться в мою спальню, открыть мой чемодан своим дубликатом ключа, достать инструменты и сундук и запереть чемодан снова. После этого, тупоголовые вы мои, он подвесил сложенный сундук за крючок на спину своего пиджака под плащом. Обернутые тканью инструменты — не слишком громоздкие — также отправились под плащ, где он придерживал их сбоку рукой сквозь боковой карман. Потом он спокойно спустился вниз.

Но это не все! Билл не мог влезть в такси и уехать на глазах у всех нас: ему бы пришлось сесть на картонный сундук, который тут же сломался бы на куски. Он был вынужден дожидаться темноты, чтобы незаметно отстегнуть сундук и положить его на сиденье машины.

Поэтому битых два часа, пока водитель такси спал, Билл стоял здесь у балюстрады с сундуком и инструментами под плащом, дружески беседуя о приключениях Железного Сундука и прибытии Колльера. Уверяю вас, я уже подозревал его. Но мне и в голову не приходило, что ему хватит наглости проделать такое, как я не догадывался и о вещах, подложенных в мой чемодан. До сих пор представляю себе простодушную физиономию Бентли с сардонической усмешкой в уголках глаз…

Когда стемнело достаточно, Билл простился с нами. Я предложил отвезти его, чтобы присматривать за ним, но он уехал в такси передать вещи Колльеру, а потом встретиться с женой, которая, между прочим, сказала, что должна встретиться с ним.

— Ловко проделано! — невольно вырвалось у Морин.

Дюрок что-то буркнул.

Г. М. взглядом заставил обоих умолкнуть.

— Теперь вернемся к роковой ночи ограбления магазина Бернштейна, когда я понял, что Бентли — наш человек. Кстати, кто-нибудь знает турка по имени Абдул Юсуф?

Дюрок снова что-то проворчал, а Морин покачала головой.

— Ну, вы и не должны его знать. Он всего лишь деталь фона — важны лишь его показания. Юсуф — турок, но всегда носит арабский бурнус с остроконечным капюшоном. У него лицензия на торговлю мятным чаем на верхушке старой башни у соединения Средиземного моря с гаванью.

— Я помню, — кивнула Морин. — Пола говорила мне.

— Она и Билл отправились плавать, а потом, так как было еще рано, решили выпить мятного чая в популярном заведении на башне. Старик в бурнусе, дремавший у двери, говорит по-английски лучше меня. Ему их беседа показалась зловещей, и он сообщил о ней в ближайший полицейский участок. Там все записали, но не нашли в этом ничего зловещего. Однако разговор многое объяснял.

Билл много говорил о Железном Сундуке, в основном рассказывая то, что я уже передал вам, о том, что происходило с нами здесь, но не упомянул о своих трюках с инструментами и фальшивым сундуком. Пола настаивала, что он беспокоится из-за денег.

Так оно и было, но не в том смысле, в каком она думала. Билл затеял авантюру с Железным Сундуком с целью избавиться от утомительной службы и уйти на покой среди книг.

У него было небольшое состояние в виде отшлифованных бриллиантов, отследить происхождение которых не представлялось возможным. Нуждался ли он в этом последнем рейде ради алмазов султана? В любом случае он скоро ушел бы в отставку. Но так или иначе, ему пришлось бы все рассказать Поле. Если бы кто-нибудь мог записать его мысли, это бы выглядело следующим образом: «Пока что я не хочу говорить ей правду, но мне нужен убедительный предлог…» И он изобрел фокус-покус с планом поимки Железного Сундука и получения награды. Но вернемся к тому времени, когда Билл приехал кружным путем на автомобиле к магазину Бернштейна на рю дю Статю.

Его прибытие было чересчур своевременным. Прежде чем полковник и я успели выйти через боковую дверь с горящей над ней лампой, Бентли уже оказался в центре событий. Конечно, Колльер все испортил, не изучив толком место заранее, как всегда делал Железный Сундук, и теперь нуждался в помощи. Чтобы оказать ему помощь, Бентли должен был обеспечить себе алиби.

Может быть, мой взгляд стал слишком предубежденным. Но его поведение выглядело крайне странным. Билл мог схватить Колльера, но вместо этого потянулся рукой к сундуку. Если он действительно считал сундук железным, то это была безнадежная выходка. Думаю, он при этом шептал: «Не беспокойся — это я, Билл». Осознав позднее, насколько нелепым казалось его поведение, он пытался оправдаться: «Проклятое железо оказалось полированным, и мои пальцы соскользнули».

Это решило все. Если только все комбинации вероятностей не были ошибочными, сундук никак не мог быть железным. Значит, Билл лгал. Теперь мне следовало добыть подлинное доказательство.

Конечно, у меня не было конкретного плана поимки Железного Сундука, о котором я говорил в баре «Парад», — я специально упомянул о нем в присутствии Бентли. Теперь вам должно быть понятно, каким образом Колльер «исчез» на рю Уоллер. На какой-то момент он потерял голову и не знал, что делать с сундуком. Но топот и ржание лошадей в конюшнях подали ему намек. Быстро сложив сундук, Колльер засунул его под солому у стены, потом плюхнулся наземь и притворился пьяным. Никто не обратил на него внимания — железного сундука при нем не было, а спрятать его он вроде бы не мог. Добавлю, что Пола и Билл Бентли спаслись чудом — Колльер не умел стрелять с целью промахнуться.

А теперь перейдем к следующему утру. Вы оба — так же как Пола и Альварес — столкнулись с Колльером в квартире с красными ставнями на Маршан. Полагаю, — Г. М. посмотрел на Морин, — вы хотите знать, почему Колльер снял эту квартиру и тут же поместил объявление в «Газетт» о сдаче ее в аренду.

— Это была фальшивка! — воскликнула Морин.

— Но не такая, как вы думаете, девочка моя. Колльер арендовал квартиру всегда и везде, куда бы ни приезжал, по двум причинам: как тайное место встречи с политическими целями и как укрытие, где он спокойно мог гранить и шлифовать алмазы. Он заранее присылал морем свою партию Библий и другие вещи и писал управляющему, прося покрасить ставни и вложив в конверт деньги за работу.

Но прежде чем Колльер успел покинуть Лиссабон, Бентли позвонил ему, велел подложить инструменты и сундук в мой багаж и самому провернуть ограбление Бернштейна. Поняв, что он в любом случае не останется в Танжере, Колльер помещает объявление о субаренде в «Танжер газетт». Разумеется, ему и в голову не приходило, что Пола или Морин будут искать квартиру. Разве вы не помните, как он был ошарашен при виде Полы?

— Это объясняет квартиру и красные ставни, — согласилась Морин. — Но каким образом Колльер заставил исчезнуть сундук и алмазы?

— Объясню все, что пожелаете, девочка моя, — великодушно отозвался Г. М. — Вспомните рассказ Полы о том, как она ворвалась в квартиру к Колльеру в столь ранний час и была выставлена в коридор, где, к счастью, встретила Альвареса. Они оставались в коридоре не меньше двух минут, в течение которых Пола слышала звуки изнутри, но не могла их распознать. Скажите, утро было холодным?

— Очень холодным.

— В гостиной Колльера горел огонь?

— Да, в маленьком камине горели угли… — Глаза Морин внезапно расширились.

— Как выглядят необработанные алмазы? — осведомился Г. М. — Это маленькие серые комочки с шершавой поверхностью. Вот вам вся история. Положите алмазы в огонь, где они покроются серым пеплом или угольной пылью, и их нельзя будет отличить от кусочков несгоревшего угля. А картон, особенно с масляной краской, сгорит менее чем за минуту, как промасленная бумага. Что касается алмазов, спросите любого консультанта — они не пострадают и не расплавятся в огне, если только он не будет раз в десять жарче пламени в камине.

— Но разве от картона не должен был остаться пепел?

— Угу. Он и остался. Поговорите с Альваресом, который ходил по кускам пепла, когда его выгребли из камина. Вот почему на его вопросы было так трудно ответить буквально. Вы смотрели на пропавшие вещи, но не видели их.

Это применимо и к бросавшемуся в глаза ключу к тайне сундука. Альварес видел его, хотя был так смущен и сердит, что не осознал этого. Помните, на центральном столе в комнате была скатерть из очень мягкого бархата?

— Да, припоминаю.

— Именно на этом столе, когда в комнату ворвалась Пола, стоял якобы тяжелый железный сундук, весивший около сорока фунтов. Но на мягком бархате не было никаких отпечатков, которые должен был бы оставить такой сундук. Там даже не было следов от картона и деревянного каркаса. Поверхность выглядела нетронутой.

Конечно, вы понимаете, что произошло. Съемщик такой квартиры должен убирать пепел из камина, высыпать его в ведерко и ставить в служебный люк, откуда портье забирает его в погреб.

Меня, — Г. М. выпятил грудь и постучал по ней, — там не было, поэтому я не мог сказать вам, какие меры предосторожности следует принять. Но когда я позднее раскрыл полковнику загадку железного сундука, заставив его крушить мебель, он знал, что делать. Ведь в доме находился ни в чем не повинный, но все же задействованный в операции грек-портье.

— Да, — подтвердил полковник Дюрок. — Он отнес пепел и алмазы, выглядевшие как несгоревший уголь, в погреб. Я лично возглавил группу с целью поймать Железного Сундука, когда он придет туда за алмазами. Но Бентли не пришел — решил не рисковать.

Г. М. достал сигару, но не зажег ее.

— Это почти все, за исключением поведения Билла Бентли той кровавой ночью в Казбе, когда погиб Колльер. Впрочем, она была не такой уж кровавой. Правда, какой-то… э-э… субъект прирезал вора в переулке по дороге к дому Али, но к нам это не имеет отношения.

— Ха-ха-ха! — горько усмехнулся полковник. — Совсем о нем забыл. Но должен сказать вам, сэр Генри, что вы, который прибыли сюда для расследования, оказались не худшим головорезом из всех, каких я когда-либо встречал. Когда я вижу человека, которого таким образом схватили за волосы и которому так перерезали горло, я чую опытную руку!

— Ну… — смущенно пробормотал Г. М. — Может, мне приходилось проделывать нечто подобное в Марселе, Порт-Саиде или оккупированной Германии…

— Стоп! — рявкнул Дюрок. — Этот детектив порочнее любого преступника!

— Игра была честной, сынок. Эта гремучая змея могла меня опередить. Но я говорил о Бентли. Той ночью он решил разорвать дружбу с Колльером и ждал случая встретиться с ним лицом к лицу, не опасаясь, что тот его выдаст. Колльер толком не знал, кто такая Пола, хотя видел ее в аэропорту, но он угрожал перерезать ей горло, а в глазах Билла это был непростительный грех. Если этой малютке грозила хоть какая-то опасность…

— Вот почему вы организовали им побег, — сказала Морин. — Вам нравилась Пола. Поэтому вы и называли ее «куколка», а меня — только «девочка моя».

— Знаете, полковник, — заметил Г. М., — должен существовать закон против женщин с такой долгой памятью о разных мелочах личного порядка.

— Я тоже женат и хорошо вас понимаю, — согласился Дюрок.

— А я собираюсь замуж! — воскликнула Морин. Ее бледное лицо порозовело, а глаза сияли. — За Хуана, как только он выйдет из лечебницы.

Полковник вскочил на ноги и начал суетиться, как старая наседка. Его с трудом удалось удержать от приказа принести шампанское, и Г. М. смотрел на него с отвращением.

— У вас нет сердца, — упрекнул его Дюрок.

— Не знаю, что хуже, — отозвался Г. М., злобно имитируя акцент полковника, — американская или бельгийская сентиментальность. Ради бога, помолчите и дайте мне закончить!

Той ночью, когда Альварес отправился в Казбу за Колльером, Билл Бентли добровольно присоединился к нам. Он пытался остановить Полу, но ему это не удалось. И он, и Колльер были вооружены. Колльер, покинув квартиру на Маршан, проскользнул в отель «Рифф» и забрал свой «бэнкер» вместе с другими вещами.

Войдя в дом Али через парадную дверь, Билл. Пола и я спустились по лестнице и вошли в комнату с коврами гуськом, держась вдоль стены. Вас двоих там не было, но я был и могу ручаться за все, что вы услышите.

Если у меня и оставались сомнения в виновности Бентли, то они исчезли. Мы видели только плотную фигуру и черные волосы Колльера, стоявшего на штабеле ковров спиной к нам. Пола говорила, что не была уверена, Колльер ли это. Ведь о нем упоминали как о рыжеволосом — он перекрасился в черный цвет только во второй половине дня. Я сам не был полностью убежден, что это Колльер.

Но Бентли узнал его сразу, хотя вроде бы никогда не видел раньше. Даже ночью в переулке у магазина Бернштейна Билл, лежа на спине и пытаясь оглянуться, никак не мог рассмотреть Колльера. Но повторяю: он сразу его узнал. Билл вытащил из кармана револьвер «уэбли» и прошептал, что не будет стрелять человеку в спину.

И Бентли действительно не мог этого сделать, хотя это означало уничтожить того, кто был в состоянии его выдать. Он физически не в состоянии стрелять человеку в спину. Потом Билл прошептал, что у Колльера тоже есть оружие и, если он окликнет его и подождет, пока тот повернется, это будет честная дуэль. Предложение было вполне спортивным! Я бы свернул шею любой судейской мумии в красной мантии, которая заявила бы, что это не так.

Но нас прервали. Колльер услышал с другой стороны шаги Альвареса. Это случилось так быстро, что Биллу даже не хватило времени приготовиться. Будучи скверным стрелком, Колльер дважды выстрелил в Альвареса и промахнулся. Когда Альварес с презрением подошел ближе, он попал ему в грудь… Мне очень жаль, девочка моя. Я не хотел…

— С Хуаном уже все в порядке, — успокоила его Морин. — Но если бы я была там…

— Колльер подошел к нашей стороне штабеля, когда Билл приставил дуло револьвера к его затылку и отогнал к середине ковра. Только тогда я увидел лица обоих, повернутые друг к другу. Глаза Колльера широко открылись, потом прищурились и устремили на Билла многозначительный взгляд. «Чем это вы тут занимаетесь?» — осведомился он, так подчеркнув слово «вы», что их знакомство становилось очевидным. «Скоро узнаете», — ответил Бентли с таким же многозначительным взглядом. Это могло означать лишь предупреждение Колльеру не выдавать его — быть может, Бентли пришел ему на помощь. Поверил ли Колльер этому или нет, но он решил выждать. Тогда он еще считал, что его защищают люди Али и ему бояться нечего.

Бентли должен был принять решение. Альварес был серьезно ранен, но куда сильнее страдал от унижения, понимая, что бессилен против Колльера. Он отдал бы душу за то, чтобы увидеть его побежденным. Если вы считаете, что предложение Бентли не было спортивным, я больше не скажу ни слова.

Бентли предложил сразиться с Колльером, отнюдь не будучи уверенным в своей победе, по трем причинам: чтобы отомстить за друга, из-за того, что Колльер угрожал Поле, и наконец…

— Да? — поторопила Морин.

— Потому что он презирал Колльера за его коммунистические убеждения и фетиш в виде красных ставней. Во всем мире вы не нашли бы людей менее схожих по характеру, чем Бентли и Колльер. Они различались абсолютно во всем. Колльер ненавидел Бентли почти так же сильно, как Бентли — Колльера. Когда и где они познакомились, не имеет значения. Бентли нуждался в гранильщике алмазов, не отличающемся щепетильностью. Честный гранильщик стал бы задавать вопросы о происхождении необработанных камней. А нечестного найти нелегко, так как для этой профессии прибыльно быть честным.

Мы видели стратегию Билла во время боя, риск, на который он шел, то, как он использовал свою голову, — короче говоря, стратегию Железного Сундука. Его едва не нокаутировали, но он смог подняться и разделаться с противником.

Перед нокаутом Колльер, очевидно, понял, что людей Али здесь уже нет, что полиция загнала его в ловушку и вот-вот арестует. Поэтому под конец он наверняка выдал бы Бентли. Билл тоже понимал, что Колльер разоблачит его, как только придет в себя, поэтому он покорно сидел, подвергаясь медицинским процедурам. Его спасло то, что Колльер, очнувшись, оставался оглушенным и мог думать только о побеге — потому и погиб у красного окна.

О попытке Бентли ограбить магазин Бернштейна рассказывать особо нечего. Это произошло позапрошлой ночью…

— Да, — прервала Морин. — А где вы были вчера? Даже полковник весь день не мог вас найти.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Дюрок. — Этот злодей не осмеливался посмотреть мне в глаза. Часть дня его видели курящим «кайф» на скамейке у пляжа, где и сфотографировали. А потом…

— Достаточно! — Г. М. с достоинством выпрямился. — Вы хотите, чтобы я рассказал вам о последнем инциденте или нет? Я не сомневался, что тщеславие Бентли — его единственный порок, которым, по счастью, я не страдаю, — заставит его попытаться ограбить Бернштейна, несмотря на чудовищный риск. И он решил сделать это у нас под носом. Но как? Атаковать сейф спереди Билл не мог — он слишком хорошо охранялся. Но он мог подобраться к нему сзади, если бы соскреб дерево и штукатурку с задней стороны сейфа, которая, как вы помните, примыкала к стене. Бентли знал, что в воскресенье магазины Бернштейна и Луизы Бономи закрыты. Раздобыв ключ тем же способом, что и я, он мог проделать электродрелью дыру позади сейфа, даже через сталь, а ночью вернуться со старомодным нитроглицерином и расширить, то есть взорвать, отверстие, скрыв это более сильным взрывом. Здание взрывать Билл не мог — он не убийца.

Но в гавани стояло маленькое судно, на борту которого не оказалось ни души, кроме второго помощника капитана. Его можно было уговорить с помощью взятки установить взрывчатку с часовым механизмом и сойти на берег. Взрыв корабля совпал бы с взрывом сейфа. Рискованно, но возможно. Я с самого начала думал, что это единственный способ осуществить ограбление, но был страшно удивлен, когда так и произошло в действительности.

После этого все было кончено. Я заставил Бентли отдать алмазы, поскольку они не были застрахованы, и оставить отпечатки пальцев и второй фальшивый сундук, так как обещал снабдить вас доказательствами. Остается еще один маленький факт. Женщина в Мадриде сочла Бентли лысым, когда он носил только усы и не использовал парик. Армейская стрижка оставляет кое-что на голове, но заставляет вас выглядеть лысым, когда вы в шляпе.

— Я рада, что он спасся, — сказала Морин. — Билл никогда никого не убивал, кроме метателя ножей на апельсиновом дереве, и то, по словам Полы, из самозащиты. Он никогда не грабил никого, кто не мог бы возместить убыток тысячекратно. — Она задумалась. — Был еще один человек — вероятно, главным образом в фольклоре, — который делал то же самое. Но его любят и почитают почти восемьсот лет. Его звали Робин Гуд.

Г. М. удивленно посмотрел на нее:

— Но именно это я и пытаюсь постоянно объяснить вам… куколка.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Автор допускает распространенную ошибку. Самой северной точкой Африки является не мыс Спартель в Марокко, а мыс Рас-Энгела в Тунисе. (Здесь и далее примеч. пер., кроме примеч. авт.)

2

Палм-Бич — приморский курорт на юго-востоке штата Флорида.

3

Риджент-стрит — фешенебельная улица в центре Лондона.

4

Привет, песеты и новые дела сэру Генри Мерривейлу! (исп.)

5

Да здравствует старый добряк сэр Генри Мерривейл. (фр.)

6

Мир тебе (ар.).

7

Наивысший момент (фр.).

8

Благодарю вас (исп., фр., ар.).

9

Бонд-стрит — улица в Лондоне, где находятся модные магазины мужской одежды.

10

Уэллсли — колледж в одноименном городе в штате Массачусетс.

11

Красивые девушки с великолепными титьками! (исп.)

12

Букв.: «протестующий» (ар.). Так называли себя мусульмане, не признающие никаких посредников между собой и Аллахом.

13

Букв.: «Я люблю Тебя, Аллах!» (ар.)

14

Дартмур — каменное плато на юго-западе Англии в графстве Девоншир.

15

Гэмпшир — графство на юге Англии.

16

Как поживаете, мальчик мой? (фр.)

17

Ваша женщина не улеглась, на булавку вашей рубашки? Это верно: я старый добряк (фр.).

18

Английское выражение, означающее безупречность литературного стиля, происходящее от фамилии английского поэта и эссеиста Джозефа Эддисона (1672–1719).

19

Английское идиоматическое выражение, служащее для подчеркивания сказанного.

20

Давайте возьмем бутылочку! (фр.)

21

Макс, Гастон — французский сыщик, персонаж книг английского писателя Сэкса Ромера (1883–1959).

22

Выпьем чего-нибудь (фр.).

23

У вас есть виски с содовой? (фр.)

24

Ну, разумеется. Вы, я вижу, англичанин. Смотрите — «Джонни Уокер», «Джон Хейг». «Уайт хорс»… (фр.)

25

Как? Убили? (фр.)

26

А? (фр.)

27

Вот! (фр.)

28

Commandant — майор (фр.).

29

Непереводимая игра слов: row boat (гребная шлюпка) и robot (робот).

30

И Роберт ваш дядя (фр.).

31

Сын мой (фр.).

32

Ажаны, понимаете? (фр.)

33

Пустяк! (фр.)

34

В греческой мифологии Вакх (Дионис) — бог вина, Приап — сын Вакха и Афродиты — бог мужской производительной силы.

35

Я в восторге, мадемуазель! (фр.)

36

Очень рада, месье! (фр.)

37

Братья Маркс — Чико (Леонард) (1886–1961), Харпо (Адольф) (1888–1964), Граучо (Джулиус Генри) (1890–1977), Зеппо (Херберт) (1901–1979) — американские актеры-комики.

38

Ну да (фр.).

39

Понятно? (фр.)

40

Какая сенсация! (фр.)

41

Это все (фр.).

42

Призрак оперы — персонаж одноименного романа французского писателя Гастона Леру (1868–1927).

43

Уилкс, Джон (1727–1797) — английский политик и журналист.

44

Уистлер, Джеймс Макнил (1834–1903) — английский художник и гравер.

45

Лохинвар — персонаж поэмы Вальтера Скотта «Мармион».

46

Как ярко светит после бури солнце (ит.) — начальные строки неаполитанской песни «О, мое солнце» композитора Эдуардо Ди Капуа (1865–1917) на слова поэта Джованни Капурро (1859–1920).

47

Месье инспектор Мендоса! (фр.)

48

Да, сэр Генри? (фр.)

49

«Кайф» — на Ближнем Востоке курево из листьев конопли, вызывающее наркотический эффект.

50

Бертильон, Альфонс (1853–1914) — французский криминалист, создатель системы идентификации преступников.

51

«Китченетт» — маленькая кухонька в жилой комнате.

52

Следует объяснить, что, за исключением некоторых кварталов, названия улиц в Танжере обычно печатаются на трех языках: испанском, французском и арабском. Чтобы избежать путаницы, в этой книге приводятся только французские названия. Хотя значительную часть населения составляют испанцы и арабы, французы образуют большинство и пользуются самым сильным влиянием. (Примеч. авт.)

53

Ужасный (фр.).

54

Итак (фр.).

55

Как вы красивы! (фр.)

56

Морфей — в греческой мифологии бог сновидений.

57

Джон Буль — презрительное прозвище англичан.

58

Сукин сын! Педик! Отродье… (фр.)

59

Потише, старина (фр.).

60

Комендант! Довольно, говорю я! Подойдите сюда! (фр.)

61

Мой дорогой (фр.).

62

Да здравствует логика! (фр.)

63

Рагби — школа для мальчиков в одноименном городе в графстве Уоркшир.

64

Сэндхерст — военный колледж в одноименной деревне в графстве Беркшир.

65

О, чтоб мне сгореть! (фр.)

66

Безумный Шляпник — персонаж сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес».

67

Да здравствует Франция! (фр.)

68

Долой «ростбифов»! (фр.)

69

Ней, Мишель, герцог Эльхингенский (1769–1815) — наполеоновский маршал.

70

Мой дорогой, очень дорогой! (фр.)

71

Увы! (фр.)

72

Ах, дитя мое! Как вы шикарны! Как вы красивы! (фр.)

73

Бедная я (фр.).

74

Дорогой (фр.).

75

Великий американский писатель. Великий… (фр.)

76

Великий специалист в любви! Вы понимаете? (фр.)

77

Фрейд, Зигмунд (1856–1939) — австрийский психолог, основатель психоанализа.

78

Влюбленный (фр.).

79

Боже! (фр.)

80

Француз! (фр.)

81

Он здесь, в Танжере (фр.).

82

Ах, какой любовник! (фр.)

83

Снова любовь! (фр.)

84

Великий Боже! (фр.)

85

У англичан существует не слишком опрятная привычка мыть руки и лицо, наполняя горячей и холодной водой из разных кранов заткнутую пробкой раковину. Поэтому в большинстве умывальников в английских домах до сих пор нет смесителей.

86

Клемансо, Жорж Эжен Бенжамен (1841–1929) — французский государственный деятель, премьер-министр в 1906–1909 и 1917–1920 гг.

87

Войдите! (фр.)

88

Черчилль, сэр Уинстон (1874–1965) — британский государственный деятель, премьер-министр в 1940–1945 и 1951–1955 гг.

89

Tangerine — мандарин (англ.).

90

Утенок Доналд — персонаж мультфильмов Уолта Диснея.

91

Кроме шуток (фр.).

92

Кто? (фр.)

93

Ну а потом? (фр.)

94

Хэмптон-Корт — королевский дворец в Ричмонде, городе в графстве Суррей на юго-востоке Англии, неподалеку от Лондона, где в конце XVII в. был установлен лабиринт.

95

Ах, черт возьми! (фр.)

96

«Шатобриан» — ломтики филе с помидорами и соусом.

97

Джонсон, Бенджамин (1573–1637) — английский драматург, поэт и актер.

98

Речь идет об эпизоде из второй части «Фауста» И.В. Гёте, где Фауст встречается с Прекрасной Еленой — героиней греческих мифов о Троянской войне.

99

Поуп, Александер (1688–1744) — английский поэт.

100

Дальняя Фула (лат.) — по верованиям древних, местность на Крайнем Севере, в переносном смысле — самая дальняя достижимая точка.

101

Черт возьми! (фр.)

102

Ньюгейтский календарь — в Англии XVIII–XIX вв. периодическое издание со сведениями о преступниках.

103

Стихотворение Альфреда Теннисона (1809–1892) «Атака легкой бригады», посвященное одному из эпизодов Крымской войны, начинается словами: «Еще пол-лиги, еще пол-лиги…»

104

Джеймс, Монтегью Роудс (1862–1936) — английский ученый-медиевист и писатель, автор историй о привидениях.

105

Мильтон, Джон (1608–1674) — английский поэт.

106

Троллоп, Энтони (1815–1882) — английский писатель.

107

«Задиг, или Книга Судьбы» — роман Вольтера.

108

Простите (ит.).

109

Довольно, довольно! (фр.)

110

Берк, Эдмунд (1729–1797) — английский государственный деятель и публицист. Составил справочник пэров Англии.

111

В романе Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна» фигурирует мошенник, именующий себя герцогом Бриджуотерским.

112

В курсе дела — понимаете? (фр.)

113

Понемногу, может быть (фр.).

114

Герои произведений французских мастеров детектива: Лекок — полицейский сыщик в романах Эмиля Габорио (1832–1873), Рультабиль — детектив-любитель в романах Гастона Леру (1868–1927), Арсен Люпен — вор-джентльмен в книгах Мориса Леблана (1864–1941).

115

Кокни — лондонец простонародного происхождения.

116

Шут (фр.).

117

Как это? (фр.)

118

Макиавелли, Никколо (1469–1527) — итальянский политический мыслитель. Признавал допустимыми любые средства ради укрепления государства.

119

Плут (фр.).

120

Кассандра — в греческой мифологии дочь троянского царя Приама, получившая от бога Аполлона пророческий дар.

Content

Карр Джон Диксон За красными ставнями

Джон Диксон Карр (под псевдонимом Картер Диксон) «За красными ставнями»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ПРИМЕЧАНИЯ