Колышевский Алексей Юрьевич

Секта-2

Алексей Колышевский

СЕКТА-2

«Я – инок Альбериго, – он сказал, —

Тот, что плоды растил на злое дело

И здесь на финик смокву променял».

«Ты разве умер?» – с уст моих слетело.

И он в ответ: «Мне ведать не дано,

Как здравствует мое земное тело,

Здесь, в Толомее, так заведено,

Что часто души, раньше, чем сразила

Их Атропос, уже летят на дно.

И чтоб тебе еще приятней было

Снять у меня стеклянный полог с глаз,

Знай, что едва предательство свершила,

Как я, душа, вселяется тотчас

Ей в тело бес, и в нем он остается,

Доколе срок для плоти не угас».

Данте Алигьери.

«Божественная комедия»

Пролог

Дождливой осенней ночью 16 сентября 2007 года из ворот поселка Горки-10 выехал черный бронированный «Мерседес» с номерным знаком «е666кх77RUS» и, включив проблесковые маячки, быстро набирая скорость, понесся по направлению к Москве.

Спустя 16 минут автомобиль въехал на территорию Кремля через ворота Боровицкой башни и остановился во дворе здания Президиума Верховного Совета. Из автомобиля выскочил охранник, весьма похожий на заправского головореза, и спешно открыл заднюю правую дверцу. Из машины неторопливо, с достоинством вышел высокий представительный мужчина с большим носом, придававшим его внешности некоторую «орлистость». Одет он был в строгий костюм, поверх которого набросил офицерскую плащ-палатку защитного цвета. Сделав охраннику знак не следовать за собой, мужчина подошел к неприметной боковой дверце и позвонил четыре коротких раза с одинаковыми перерывами. За дверью, которую открыл офицер в чине майора, оказалось крошечное помещение размером не более 15 квадратных метров с расположенным там лифтовым входом. Человек в плащ-палатке вошел в лифт и нажал единственную кнопку. Лифт сперва опустил его на 100 метров вертикально вниз, а затем примерно на столько же продвинулся горизонтально влево. Выйдя из лифта, мужчина оказался в вестибюле чуть больше предыдущего, целую стену которого занимали стальные двери с гидравлическим приводом. Здесь он также позвонил четыре коротких раза, офицер в чине теперь уже подполковника пропустил гостя внутрь, принял от него плащ-палатку и повесил в углу.

Это была типичная приемная казенного образца с большим несгораемым шкафом, скучной мебелью и письменным столом подполковника-адъютанта. Тот быстро справился по телефону о чем-то и пригласил мужчину с орлиным профилем войти на сей раз в обыкновенную, обитую черной кожей дверь, к которой была прикреплена табличка с надписью «ЗЗОН», что означало «зал заседаний особого назначения». ЗЗОН располагался на глубине 100 метров прямо под Мавзолеем на Красной площади, и никакие посторонние звуки сюда не долетали, а прослушать то, о чем говорилось в «особом зале», было абсолютно невозможно.

В помещении, похожем на небольшой лекторий – с возвышением для докладчика, экраном и полукруглыми скамейками, – уже находились несколько человек, принадлежавших к секретной организации Хранителей Державы.[1] Прибывший мужчина являлся членом ее высшего совета. Присутствующие обменивались короткими предложениями, смотрели на часы и ожидали человека, которого между собой называли Председателем. Он и вправду был председателем этого закрытого тайного общества, и это именно он собрал посреди ночи экстренное совещание в наиболее секретном помещении Москвы, сама информация о существовании которого составляла государственную тайну. Председатель всегда был точен и никогда не опаздывал. Он появился ровно в три часа и попросил всех садиться.

– Товарищи, я собрал вас по неотложному делу, и дело это представляет собой сложный клубок обстоятельств. Распутав его, мы станем обладателями артефакта, имеющего величайшее значение в судьбе страны. Я говорю о предмете, две тысячи лет тому назад прекратившем муки Иисуса Христа. Долгое время считалось, что артефакт был возвращен американцами в ходе передачи ими перемещенных ценностей после Второй мировой войны. Однако наш специалист, выполняющий особое задание, выяснил, что подлинник этой величайшей реликвии находится в руках масонов и спрятан в одной из северных лож Соединенных Штатов Америки. В случае если бы нам удалось заполучить этот предмет в свое распоряжение, наше тайное общество Хранителей Державы смогло бы с небывалой эффективностью противостоять влиянию масонства, выдавить масонов с их теперешних высоких позиций и фактически свести к абсолютному нулю их влияние в общемировом масштабе, закрепив в итоге за собой роль всероссийского, а затем и мирового правительства. По информации нашего сотрудника, находящегося сейчас в районе Соломоновых островов, так называемая Великая ложа Запада готовит через Московский учебный центр по изучению каббалы масштабную идеологическую диверсию, направленную на дальнейшее разрушение целостности общества, его психологического фона. В связи с этим поручаю вам, товарищ генерал, – Председатель выразительно поглядел на мужчину с орлиным профилем, – детальную разработку операции по доставке в Россию реликвии, также известной под названием «Копье Судьбы». Подробности, сообщенные нашим специалистом из-за рубежа, находятся в зашифрованном виде на носителе, который будет вам передан немедленно после окончания совещания. Остальных прошу оказывать генералу Мушерацкому весь объем необходимой ему поддержки незамедлительно. Ввиду особого статуса этой операции никаких справок не составлять, записей не вести, обо всех процессах докладывать мне лично в устной форме. Фигурантами по делу являются: обозначенный мною специалист Герман Кленовский, его экс-супруга, проживающая сейчас в Великобритании, а также агент ЦРУ Пэм Уотс, с помощью которой удалось выйти на след Копья Судьбы. Разработку всех фигурантов предлагаю вести одновременно. Вопросы есть?

– Товарищ Председатель, у меня вопрос. – Генерал поднялся с места. – Когда ожидается возвращение в Россию означенного вами специалиста?

– Когда надо, – уклончиво ответил Председатель, и совещание на этом закончилось.

Часть I

Милость мистера Ты

Затиха. Весна 2007 года

– Валя, что ты делаешь…

Гера провел языком по высохшим губам. Он попытался встать, но сил не хватило, руки загребали песок, работая вхолостую, точно винты выброшенного на отмель корабля. По линии поясницы тело будто разрезало, и нижняя половина не слушалась, как после двух-трех литров забористого вина.

– Что за маскарад? Откуда эти крылья?! Да что ты за тварь такая, господи!!! – Он хотел крикнуть, но голос был слабым, и крик вышел похожим на стон дряхлого, чудом выжившего после инсульта старика или скрип обветшалой калитки в старом, заброшенном саду, которой вздумал поиграть ветер. Ужас, охвативший Геру при виде стремительно менявшей свой облик девушки, лишил его способности нормально двигаться и членораздельно говорить.

Существо, нависшее над ним, перестало походить на человека. Сначала ноги твари принялись с хрустом вытягиваться и одновременно с этим усыхать. Видно было, как из-под юбки появляется желтая сморщенная плоть с ороговевшей кожей, сквозь которую кое-где проглядывала частая сетка вен. С ужасным треском лопнули коленные суставы, обратившись в жгуты жил, сочившихся кровью и отвратительной, гнойного цвета слизью. В конце концов то, что совсем недавно было симпатичной юной медсестрой Валей, оказалось стоящим на двух тонких и длинных конечностях, усеянных стремительно прорывавшимися сквозь кожу шипами и напоминающих из-за этого не то страусиные ноги, не то многократно увеличенные стебли колючего сорного растения. На ступнях, также неестественно вытянувшихся, сзади появились острые шпоры, вонзившиеся в песок, а спереди, вместо пальцев, по три длинных изогнутых когтя – точь-в-точь птичьи лапы.

Одними только ногами метаморфозы не ограничились. Юбка и кофточка с треском разорвались, и взору несчастного Германа явилось мерзкое туловище твари с морщинистыми ссохшимися грудями, что наполовину закрывали вздутый живот, лишенный пупка. Сквозь почти прозрачную кожу живота виднелись скорчившиеся, прикрепленные уходящими в глубь туловища пуповинами младенцы с закрытыми глазами и отверстыми пастями, полными кривых акульих зубов. На спинах их едва заметно трепыхались крохотные крылья, головы были увенчаны небольшими рожками, а в середине лба помещался третий, пронзительно и зло смотрящий глаз, лишенный верхнего и нижнего века, весь покрытый кровавой сеткой сосудов. Ноги одного из этих деток (точная уменьшенная копия мамашиных) торчали наружу из мерзкого ее детородного органа, напоминавшего хобот.

Руки кошмарного, ростом не менее двух метров существа вытянулись настолько, что длиною своей явно превзошли ноги. Выглядели они при этом очень мощными: книзу от самых плеч их опутывали канаты мышц, и каждая трепетала, до чрезвычайности напряженная. Кисти рук были поистине ужасны! Каждая ладонь, шириной с чугунный колодезный люк, была увенчана десятком длиннейших когтистых пальцев, и существо перебирало ими, словно играя на невидимой арфе. Но самым страшным была голова монстра: ромбовидная, безухая, с ввалившимися, словно насквозь пробитыми в ней глазными шахтами, с прорезью чудовищного рта, из которого торчали острейшие, сочащиеся мутной слизью клыки, с носом в виде гофрированного отростка. При всей этой из ряда вон выходящей мерзости волосы превратившейся в исчадие ада Вали остались по-прежнему рыжими, но теперь были собраны в сотни липких дредов, перепутанных и торчащих в разные стороны. На Германа смотрел ее единственный глаз, расположенный прямо во лбу, – крупный, овальной формы, с черным зрачком, испещренным, будто трещинами, мраморно-белыми прожилками.

С мерзким шипением существо подняло страусиную лапу и молниеносно опустило ее на грудь Германа, почти лишив того всякой способности двигаться. Он лишь барахтался под этой несокрушимой, тяжелой, как целый мир, пятой, тщетно пытаясь вырваться.

– Пусти! Пусти меня, мразь!

Он вцепился в шпору и в один из трех изогнутых когтей.

– Господи, помоги! С нами крестная сила! – Гера, охваченный ужасом, выпалил все известные ему разрозненные и крайне немногочисленные молитвенные формулы в попытке хоть как-то повлиять на этого жутчайшего выходца из преисподней, но существо лишь продолжало давить ему на грудь и шипеть что-то нечленораздельное. Похоже, что расправляться со своей жертвой оно не торопилось, то ли выжидая чего-то, то ли растягивая удовольствие в предвкушении поживы. Однако спустя короткое время сделалась понятной истинная причина этого промедления. Существо явно чего-то опасалось: оно вертело по сторонам уродливой башкой и принюхивалось, держа нос по ветру, словно лиса на охоте, при этом внимания на Германа почти не обращало – конечно, ведь тот был стопроцентной жертвой и спастись теперь не мог даже гипотетически. Между тем Гера, почти задушенный массой гадины, в которую превратилась миниатюрная рыжая медсестра, все-таки смог крикнуть. Он вложил в этот крик последнюю надежду, все силы, что еще оставались; он по глотку нагнал в легкие побольше воздуха и так наполнил все пять их долей, что казалось, вот-вот лопнут ребра, уже и без того трещавшие под натиском когтистой страусиной лапы.

– Мистер Ты! – завопил что есть мочи Кленовский. – Помогите!

Гадина повернула к нему свою безобразную голову, и Гера с ужасом увидел, как пасть ее, набитая кривыми острыми зубами, расходится в некоем подобии ухмылки.

– Кого это ты зовешь, червячок? – голос ее был сиплым, точно у бомжихи со свалки. – Здесь тебе никто не поможет, сучонок, так что можешь помолиться перед смертью твоей бессмертной души! – Она гадко засмеялась.

* * *

– Лилит, девочка моя, а ты все продолжаешь бедокурить?

Гера, несмотря на все отчаяние своего положения, сразу узнал этот голос! Вот оно, истинное чудо! Это, вне всякого сомнения, был голос его недавнего знакомого, хозяина здешних мест, во дворе дома которого Кленовский готов был вот-вот испустить дух. И дом, и двор выглядели брошенными, не говоря уж о других домах в деревне – полусгнивших, окруженных запущенными огородами и палисадниками, заросшими бурьяном и лопухами.

Двор дома Мистера Ты, который тот называл точной копией Ханаанской пустыни, был залит лунным светом. Светило находилось во всем своем круглом величии и оказалось в ту ночь настолько близко к Земле, что чудилось: еще немного, и свалится на Землю щербатый спутник ее, вызвав Апокалипсис, несущий гибель всему живому. Словно вампир, оживший в лунном свете, по невидимой лестнице спускался одетый с элегантным шиком мужчина. Черный костюм в талию, белоснежная сорочка и лакированные туфли делали его похожим на гламурного адвоката. Манжеты сорочки были слегка выпущены из-под рукавов пиджака, и искрились в лунном свете граненые платиновые запонки, сияла Полярной звездой бриллиантовая заколка лилового шейного платка. Это был Мистер Ты собственной персоной, и он как ни в чем не бывало шел, словно Бог, по воздуху.

При звуках его голоса Гера почувствовал, как давление страусиной лапы ослабло, и смог немного отдышаться.

– Ты что, язык проглотила? Так удивлена моим появлением?

Мистер Ты наконец опустился на землю и сейчас находился в нескольких шагах от поверженного Геры и неведомой чудовищной твари, которую он назвал странным, но все же вполне человеческим именем – Лилит.

– А ты кто такой? – Гадина, казалось, была озадачена и в отличие от Геры Мистера Ты не признала. – Откуда тебе известно мое имя?

– Я хозяин здешней земли и не позволю тебе гадить на ней, – с едва заметным напряжением усмехнувшись, отвечал ей Мистер Ты. – Пусти парня, дай ему спокойно уйти в мир иной, его тело мертво, дай свободу его душе!

– Черта с два! – Гадина растопырила свои ужасные руки, и теперь все два десятка ее когтей были направлены на храбреца, сошедшего с небес. – Мне плевать, кто ты такой, но его душу я тебе не отдам, она принадлежит мне, и я сожру ее, чтобы внутри меня появилась еще одна сущность. Я не желаю тебя слушать! – вдруг заверещало чудовище, словно Мистер Ты продолжал что-то приказывать ей, не открывая рта, – а похоже, так и было. Явно против своей воли, подвывая, как подбитая камнем дворняга, Лилит окончательно оставила Германа в покое: сняла с него свою отвратительную конечность и, неуверенно пошатываясь, сделала несколько коротких шагов назад.

– За все мою долгую жизнь лишь один человек имел такую власть надо мной. Неужели это ты?! – мучительно выговорила она. – Время не властно над тобой, ты все такой же! Переходишь из тела в тело, наращивая свои способности… А я? Видишь, какой я стала красоткой по твоей милости?!

– Просто у тебя всегда был тяжелый характер, дорогая. Ведь это ты предпочла вечную жизнь в теле демона, не вняв моим уговорам утопиться. Я весь к твоим услугам! – Мистер Ты изящно поклонился.

Его галантность тут же встала ему очень дорого: разъяренное чудовище бросилось на него и сумело повалить. Впрочем, Мистер Ты оказал самое яростное сопротивление. Некоторое время невозможно было разобрать, кто есть кто из дерущихся – в таком сумасшедшем вихре они двигались, закрутившись, подобно смерчу, и поднявшись на несколько метров над землей. Зрелище было ужасающим и величественным: в лунных лучах со скоростью самолетной турбины вращались двое, от исхода схватки которых зависела жизнь Геры. Все еще не в силах пошевелиться, Герман наблюдал за поединком. Лоскуты от изящного костюма Мистера Ты летели во все стороны, возле Геры шлепнулось нечто, похожее на сырой кусок мяса, и Кленовский с отвращением увидел, что это один из нерожденных детенышей гадины, бесенок, верно, тот самый, чьи ноги уже торчали наружу. Тварь была жива, удар при падении лишь оглушил ее, и теперь она приходила в себя, широко, словно птенец в гнезде, раскрыв рот. Гера с ужасом смотрел на это не сулившее ему ничего хорошего явление. Меж тем битва в воздухе неожиданно закончилась, а вернее, прервалась, и противники, отпрянув друг от друга, рухнули на землю.

Та, что звалась Лилит, лишилась в схватке половины правого крыла (левое было изорвано), страусиной ноги и ладони с острыми когтями. Понять, куда девались утраченные ею члены, оказалось невозможно – их нигде не было видно, словно они испарились. Мистер Ты выглядел немногим лучше: правая рука его была вся в крови, от костюма остались одни лохмотья. Он заметно постарел, волосы его как будто припорошило снегом, а лицо осунулось, сморщилось, как печеное яблоко, и покрылось сеткой морщин. Видно было, что соперники истощены схваткой и никто из них не имеет сил для ее продолжения.

– Лилит, я приказываю тебе исчезнуть. Дарю тебе это право по старой дружбе. Иначе, клянусь дьволом, я тебя уничтожу, – прохрипел Мистер Ты и, заметив копошащийся на песке комок бесовской плоти, с силой надавил каблуком на рогатую башку монстра-выкидыша. – Я раздавлю тебя так же, как только что раздавил твое отродье. Ты меня знаешь, я всегда иду до конца.

Увидев, как он обошелся с ее чадом, Лилит издала жуткий вопль и сделала попытку броситься на Мистера Ты, но тут же упала, не удержавшись на одной ноге. При этом уродливая голова ее оказалась совсем близко от правой руки Геры, и чудовище впилось всей своей широкой зубастой пастью Гере прямо в руку, чуть повыше локтя!

* * *

От невообразимой боли, пронзившей каждую его клеточку, каждый атом сознания, Герман чуть не сошел с ума. Ему вдруг показалось, что он выпрыгнул из самого себя и со стороны наблюдает сейчас за всем, что происходит во дворе дома Мистера Ты. Так, точно сидит в удобном кресле в партере и смотрит премьерный показ фильма ужасов. Иллюзия была полнейшей, не хватало лишь привычных атрибутов вроде пива и попкорна. Вот и сам он «в кадре» – беспомощно лежит на песке, залитом перемешанной кровью всех троих участников побоища, вот Мистер Ты, обхватив шею Лилит своими крепкими узловатыми пальцами, душит ее и тянет голову вверх, словно морковь из земли, и голова твари, словно в замедленном кадре, неспешно отваливается, а тело судорожно бьет остатками крыльев и, загребая уцелевшей страусовой лапой и обрубком руки, кружится вокруг невидимой оси. Сам Гера лежит неподвижно, не подавая признаков жизни, а голова чудовища превращается в юркую белую ящерицу, и Мистер Ты пытается раздавить ее ногой. При других обстоятельствах это могло бы показаться смешным, но Герману вдруг стало не до смеха. Иллюзия уютного кресла в партере безжалостно покинула его, и с жалобным, неслышным в обычном мире стоном душа его тщетно вилась вокруг безжизненного тела. Осознание собственной смерти подействовало, как ведро ледяной воды морозным утром: укус гадины вышиб из Германа остатки жизни вместе с душой, и он, продолжая ощущать собственное «я», в прежнем своем теле более не существовал.

«Я умер! Господи боже мой! Умер! Меня больше нет!» – Кленовского охватило чувство острой жалости к самому себе, к этому никчемному теперь телу, беспомощному и обездвиженному, лишенному внутренней силы и сущности. Он пытался что-то сказать, но не слышал собственного голоса, а тем временем Мистер Ты упустил ящерицу, проворно юркнувшую под камень.

– Ах ты, зараза, – выругался Мистер Ты, утирая вспотевший лоб, и Гера, которому все происходящее с каждой секундой становилось все более безразличным, отвлекшись от собственных переживаний, увидел, как сильно, буквально на глазах, состарился его спаситель. Вместо прежнего крепкого сорокалетнего мужчины он стал стариком лет семидесяти с густой седой шевелюрой и широкой, перепачканной в крови и земле бородой.

Побродив возле камня и попинав его ногой, старик вернулся к Гериному телу и со вздохом опустился возле него на колени. Взял безжизненную руку в свои ладони, подержал немного, покачал головой:

– Какая же ты подлая тварь, Лилит! Ну почему бы тебе было просто не убить его? Зачем надо было превращать парня черт знает во что?

Старик поднял голову. Казалось, взгляд его пронзает время и пространство:

– Я тебя не вижу, но знаю, что ты здесь, рядом, и слышишь меня. Не пытайся мне ответить, я не Творец и не умею разговаривать с душами. Лучше выслушай то, что я тебе скажу. Отправляйся сейчас куда угодно и найди себе подходящее тело. Ты поймешь, что именно тебе нужно, словно перед тобой распахнется дверь, приглашая войти. Ты не нужен в раю, и в аду для тебя нет места.

И Гера, не смея ослушаться этого приказа, взмыл в воздух, легче которого он отныне стал. Он видел, как состарившийся Мистер Ты поднял его тело и тяжело двинулся по направлению к заброшенным деревенским избам, над которыми по мере его приближения усиливалось странное зеленовато-белесое свечение. С каждым шагом прежний облик возвращался к Мистеру Ты, а его седая старость словно всасывалась внутрь, растворялась в крови, как блуждающий вирус.

А потом все завертелось, звезды над Германом превратились в серебряные нити на темном бархате неба, и он поплыл над землей, над лесами, полями, туда, где виднелось уже, все более разгораясь, огромное зарево над Москвой.

Настя и лунный свет

Лондон – Москва

Весна 2007 года

I

Всю ночь ей снились какие-то розовые младенцы – лиц их Настя поначалу разобрать не могла. Они были повсюду в ее сне, в странной, без окон и дверей, комнате, ползали по потолку, карабкались по стенам, барахтались на полу у Настиных ног. Она оказалась в этой комнате внезапно, здесь без всяких прелюдий начался ее сон, поэтому Настя не сразу сообразила, что к чему. Сперва она решила, что самое странное в этом сне то, что все младенцы какие-то уж слишком молчаливые: она прекрасно слышала свое учащенное дыхание, какой-то гул под ногами, будто внизу работала самолетная турбина, но дети двигались абсолютно бесшумно.

Настя некоторое время оставалась в недоумении. Ей совершенно непонятно было, как вести себя в такой ситуации. Откуда все эти дети? Где их родители? Почему они молчат, быть может, с ними что-то не в порядке? Один из младенцев ткнулся лбом в ее ногу, и, казалось, это его рассердило. Он отполз немного назад, высвобождая себе расстояние для разгона, быстро задвигал ручками и ножками и врезался в Настю гораздо сильнее, чем прежде. Потом вновь повторил то же самое, и Настя догадалась:

– Малыш, ты меня бодаешь? Ты кто, барашек? А где твоя мама? Ну-ка, не надо бодать тетю, иди ко мне на ручки, – с этими словами Настя наклонилась и очень осторожно взяла ребенка за плечи. Он был одет в довольно странные распашонку и ползунки. Странные оттого, что их ткань на ощупь оказалась очень грубой – настоящий брезент, его еще называют «чертовой кожей». Так одевать ребенка? Да ведь он себе все сотрет в кровь!

Настя быстро подняла малыша, оказавшегося неожиданно тяжеленьким, перехватила его под мышки и наконец впервые вгляделась в его лицо. В первый миг она почувствовала, что воздуха в груди нет совершенно и она сейчас задохнется. Она даже хотела отбросить ребенка, но в последний момент опомнилась и с трудом удержала его на вытянутых руках.

– Господи… – прошептала Настя, в ужасе вглядываясь в крошечное личико. – Малыш, да кто ты такой?! У тебя ведь на голове… рожки!

И разом все находящиеся в комнате младенцы обрели голос. О! Лучше бы все оставалось по-прежнему, воистину лишь в тишине есть совершенство, лишь тишина благословенна! Их голоса были резкими и пронзительными, хотелось зажать уши, закричать самой, только бы не слышать этого адского многоголосия. Малютка, которого Настя все еще держала на вытянутых руках, стал извиваться, да так сильно, что ей с трудом удавалось удерживать его. А малыш все корчился, изворачивался, проявляя немыслимую гуттаперчевость, точно в его теле совсем не было костей, и вдруг, после особенно ловкого кривляния, он затих, а вместе с ним смолкли и все остальные дети. Это затишье, равно как и вообще полное отсутствие всякого движения в комнате, продолжалось очень недолго. То, что последовало дальше, стало настоящим ночным кошмаром. Младенец на руках у Насти превратился в комок густой черной жижи, очень холодной на ощупь, и Настя в ужасе отбросила эту мерзость. Тут же все детишки, прежде розовощекие и пухлые, один за другим последовали примеру своего собрата, и очень скоро Настя оказалась в вязкой стылой трясине, которая сперва доходила ей до колен, а затем, стремительно поднимаясь, достигла подбородка, и тогда девушка принялась барахтаться в ней, уже не чувствуя пола, и гул турбины внизу стал еще отчетливей, еще мощнее, словно какой-то испытатель в белом халате, невидимый, но непременно рыжий и толстый, добавил двигателю оборотов. Гул усилился настолько, что на поверхности черной жижи появилась вначале мелкая рябь, а затем стены комнаты затряслись и Настя очутилась посреди настоящего шторма. Она захлебывалась в волнах, видела какие-то неясные очертания, на мгновение возникающие на поверхности трясины: черные, как деготь, вороны несли в клювах прежних, теперь покрытых черной слизью младенцев, и выглядело это как гнусная пародия на аистов, приносящих детей.

* * *

Лишь когда в своем сне Настя окончательно потеряла силы и стала тонуть, она проснулась. И, слава богу, все было по-прежнему: она в своей спальне, мужа все еще нет, будильник на ее глазах поменял последнюю цифру, и стало ровно четыре часа утра или ночи – это кто как привык. Четыре часа, ужасный сон, какие-то дети… Дети!

Она вскочила и стремглав вылетела из спальни в коридор, рванула дверь детской, включила свет. Нет, все в порядке, ее мальчик спит, улыбается во сне – она потрогала его, – сухой, теплый, пахнет молоком. Настя поспешно погладила сына по головке, стремясь не поддаваться мысли, что ее порыв не просто материнский, инстинктивный, как и большинство заложенных Создателем в женщину-мать движений. Нет, нет, у него не может быть никаких рожек. Вот абсолютно гладкая, правильной формы голова с восхитительно высоким и чистым лбом. У его отца точь-в-точь такая же…

Какой дурацкий сон, должно быть, она переборщила с обезболивающим. Третий день ныл зуб, идти в кабинет, где вооруженный блестящими орудиями пытки инквизитор-инопланетянин в хирургической униформе и с круглой блестящей штукой на голове станет заглядывать ей в рот, было страшновато – эта фобия, безотчетный, иррациональный страх перед стоматологами, засела в Настином подсознании с детства. Настя гасила боль с помощью таблеток кетанова, а в больших количествах этот препарат иногда дает галлюцинации. А может быть, всему виной неудобная поза, в которой она спала? Кто знает? Породе человеческой миллион лет, а внутреннее ее устройство так до конца и не изучено. Не могут подобные знать все о подобных, это удел высших существ…

Настя погасила свет, осторожно вышла из детской, в растерянности постояла немного, раздумывая, что же ей делать дальше. Заснуть точно не получилось бы, и она пошла на кухню. Сварила себе кофе, разрезала лимон, выдавила в чашку целую половину ярко-желтого сочного цитруса. Так пили кофе в ее семье. В ее прежней, московской семье. Здесь так не принято. Ее муж пьет чай с молоком или кофе со сливками. Однажды он неудачно и обидно пошутил, сказав, что в России всё стремятся делать с каким-то особенным, никому в «цивилизованном мире» не понятным вывертом.

– …Или вот что, – в предвкушении острой и гаденькой шуточки он щелкнул языком, – ведь у вас так часто бывали эпидемии тифа и цинги! Поэтому вы, русские, так любите повсюду пихать лимоны. К месту или не к месту – вам наплевать, лимоны у вас в генах. Ведь лимон лучшее средство от цинги, не так ли?

Она тогда в очередной раз сдержалась. Просто пожала плечами и ничего не ответила, лишь бы он отстал. Сейчас уже пятый час нового дня, а его все еще нет. Интересно, что он придумает на этот раз? Опять скажет, что был телемост с Австралией или, может, по заданию своей редакции он посещал какую-нибудь исключительно важную закрытую вечеринку? А может, освещал ночные дебаты в парламенте? Разумеется, ведь именно поэтому от него так пахнет алкоголем и модным ароматом духов «Коуч». Настя уже не в первый раз замечала от него этот запах, и как-то очень легко, практически само собой, ей дался вывод, что пассия мужа наверняка американка: «Коуч» – американская фирма, ее не очень-то знают здесь, в Старом Свете. Мужу скучно с Настей, с русской, она слишком домашняя, ментально не подходит его арийскому характеру. Девушка усмехнулась – так и есть. И почему ей так не везет? Первый муж, отец ее малыша, бросил их ради какой-то мерзавки, которая потом исчезла при загадочных обстоятельствах. Нынешний – английский журналист Квишем – оказался еще хуже, в том смысле, что помимо собственного кобелизма был еще и не очень-то расторопным в деловом плане. Переехать с окраины в приличный район Лондона они так до сих пор и не смогли. Этот тихий квартал в захолустье, с низкими трехэтажными домиками, Настя не любила, и все чаще ей грезились Москва и родительская квартира в роскошном и пушистом Бобровом переулке. Наверное, лишь там она была по-настоящему счастлива.

* * *

Поначалу спасала работа. Настя уходила в нее с головой и жила лишь ребенком и своими репортажами. А потом работа закончилась. Настя хорошо помнила, как это случилось…

Ей часто поручали «русские» темы, и она с максимальной беспристрастностью подбирала материал, выбирала фотографии, писала статьи. Именно эта беспристрастность и не пришлась по вкусу ее главному редактору. Тот увидел в ней нечто совершенно иное.

– У меня складывается впечатление, что вы, Анастасия, как минимум работаете на русскую пропагандистскую службу. Точка зрения в ваших работах далека от общепринятой в Королевстве позиции по отношению к России. Вам было поручено сделать исторический материал о русских оккупантах на Украине, и что вы сделали? Откуда этот заголовок – «Оккупанты» со знаком вопроса? Это, пожалуй, самый вопиющий пример, но и все ваши предыдущие работы наполнены какой-то странной симпатией к русским и, простите за резкость, историческими подтасовками!

– Насчет подтасовок… Это очень спорный вопрос, сэр, что именно в истории считать за истину. Нет в моем поведении ничего странного. – Настя устало провела рукой по лбу, взъерошила волосы и улыбнулась. – Я русская, люблю страну, где появилась на свет. Да, там сложно жить, но она вовсе не так плоха, как хочется думать кому-то в Англии. Есть государство, которое сейчас переживает не лучшие времена, и есть страна, и она прекрасная, красивая, большая…

Настя сделала ударение на слове «большая», и редактор недовольно поморщился. Кому приятно, когда расхваливают то, что никогда не станет родным, и к тому же делают это в столь вызывающей манере? «Большая страна», каково?! Он сказал бы – слишком большая, несправедливо большая…

– К тому же, – продолжала Настя, – я не думаю, что задача столь уважаемой корпорации, как Би-би-си, состоит в очернении России. Беспристрастность – вот лозунг всякого профессионального журналиста, в особенности если он имеет работу в такой влиятельной и известной медийной империи, как наша.

Редактор, стараясь не встречаться с ней глазами, вышел из-за стола, подошел к большой доске, на которой во время совещаний фиксировались всякие летучие и важные мысли, взял красный фломастер и разделил доску пополам сплошной вертикальной линией. Слева он поставил одну-единственную точку, а справа с азартом пулеметчика натыкал множество точек, чем-то похожих на осиный рой. Отошел от доски на пару шагов, словно живописец от мольберта, полюбовался на свое художество и повернулся к Насте.

– Скажите, Анастасия, что вы видите? Один момент, пожалуйста, вам сейчас не надо отвечать, я сделаю это за вас. Итак, слева жалкая одиночка, мнение которой никто не разделяет, а справа как раз все те, кого не интересует и раздражает мнение этой жалкой одиночки. Аналогию, надеюсь, улавливаете? Так вот, я не случайно провел меж этими двумя непримиримыми сторонами сплошную черту. Еще недавно ее не было, а теперь она означает непреодолимую преграду. Вас отделили от большинства, вы ему больше не нужны.

– Я уволена? – спокойно спросила Настя.

– Увы. Вы сами сделали свой выбор. Перед вами открывались прекрасные возможности, у вас настоящий талант журналиста, но вы оказались чересчур строптивой. Мне очень жаль.

Настя поднялась и направилась к выходу. Уже стоя в дверях, она не выдержала, обернулась к редактору:

– Знаете ли вы, сэр, что не все на свете покупается? И эти странные русские, которых вы так не любите, не торгуют родиной. Это ваши англичане служат по всему миру наемниками и военными инструкторами. Вам все равно, за кого воевать, лишь бы платили. А мы так… Бесплатно. За свое. Всего наилучшего, маленький Робин Гуд…

* * *

Вот так Настя осталась без работы. Найти ее здесь, в Лондоне, русской журналистке, уволенной из Би-би-си, оказалось чрезвычайно сложно. Везде ей предлагали нечто вроде обмена: ее карьера против «правды» о России. В такую «правду» Настя не верила и на обмен не соглашалась, считая его форменным предательством.

Ее муж, журналист Артур Квишем, вначале громко выражал свое возмущение тупостью главного редактора и «всех этих свиней, погрязших в «холодной войне», но потом, и даже очень скоро, перестал проявлять к Насте прежнее внимание. У него жизнь кипела, он был увлекающимся человеком, строил карьеру, любил женщин и выпивку. Ребенок Насти, который в первое время забавлял его, как новая игрушка, вскоре ему наскучил и временами вызывал пока еще глухое раздражение. Вот уже несколько месяцев Настя чувствовала, что жизнь ее с мужем летит к чертовой матери и уже очень скоро нужно будет предпринять что-то совершенно особенное, чтобы судьба развернулась в каком-нибудь ином, более интересном направлении. Все чаще она признавалась себе, что ей хочется вернуться в Москву и там начать все сначала. Начинать с нуля проще в знакомой обстановке, когда рядом родители, которые помогут и поддержат. Квишем, похоже, окончательно стал чужим, и надо, что называется, делать ноги от этого никчемного павлина. Все равно толку от него никакого, да и павлиньим хвостом давно уже любуется какая-то американка, с ног до головы надушенная редким в Старом Свете запахом.

* * *

За чашкой кофе и невеселыми мыслями окончательно прошла ночь, Настя погасила свет. За окном наступил серый и липкий от вечного тумана рассвет, и вместе с рассветом из тумана появился муж. Он, как всегда, открыл дверь своим ключом, и Настя вздохнула: ей совсем не хочется устраивать сцену, она устала от того, что в дом приходит этот чужой, всякий раз словно не пойми откуда берущийся человек. Он так и не стал хоть что-то значить для нее, и теперь она, конечно, может признаться самой себе, что вышла за него чересчур поспешно. Это был ее протест, и довольно глупый. Надо было проявить женскую мудрость, выждать тогда, с первым мужем. Ведь он хотел, он пытался вернуться, он просил у нее прощения, она же сделала все ему наперекор, а оказалось, что не только ему одному, но и самой себе. И вот результат: павлин является домой под утро, и то, что последует дальше, она давно заучила наизусть. Сейчас он запрется в ванной и там станет мыться, отмывая следы своих похождений, при этом экономно расходуя воду и всякий раз выключая душ, пока натирается мочалкой. Потом он будет спать оставшиеся до работы два или три часа, а перед тем как вновь уйти из дома, напьется чаю с пресными крекерами и попросит для себя вареное яйцо и бутерброд с сыром. И она станет готовить для него завтрак, а он примется рассказывать о том, где он провел ночь, и ровным счетом никакой в его словах не будет правды. И опять он закурит сигарету, и ее тошнотворный запах окончательно поставит все на свои места: нет счастья, есть лишь этот рассвет в липком осточертевшем тумане, и эта неудобная квартира, и пустой день впереди.

Однако ни в какую ванную Артур не пошел. Настя услышала его поспешные, обутые шаги, и он появился на кухне, как был – в ботинках, в застегнутом пальто. На мгновение замер, словно не ожидал увидеть ее здесь. Потом вдруг весь как-то сжался и, глядя поверх Настиной головы, положил перед ней листок бумаги, поспешно отступил на шаг, замер.

– Что это? – В утренних сумерках Настя не могла разобрать слов. – Включи свет, Артур, я ничего не вижу.

– Я внизу встретил почтальона. Это телеграмма для тебя.

– Телеграмма?! Откуда?! Из Москвы?! Да включи же ты свет! – Настя, не дожидаясь, потянулась через стол и хлопнула по выключателю. Она взглянула на телеграмму, поднесла листок к глазам и прочла: «Настя, Герман умер, похороны во вторник, Анна Станиславовна».

– Кто такая Анна Станиславовна? – Настя смотрела прямо перед собой и ничего не видела, кроме какого-то расползающегося темного пятна на белой стенке холодильника. Она машинально задала этот вопрос, произнесла его по-русски, но Квишем понял, ответил, что не знает, что очень сочувствует и соболезнует ей. – Это его мама, вот что… – Настя еще раз прочла телеграмму и только тогда, оправившись от шока, закрыла лицо руками, отвернулась к стене и заплакала. Квишем принялся было утешать ее, взял за плечи, но она дернулась, и он оставил свое намерение сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Что ты намерена делать? – Он достал сигареты, закурил. – Ты должна лететь в Москву?

– Ты удивительно догадлив, – ответила Настя сквозь слезы. – Я с ребенком улетаю сегодня, любым рейсом, как угодно, но мы должны попасть на похороны. Ты можешь заказать билеты?

– Конечно. – Квишем засуетился, расстегнул наконец свое пальто, бросил сигарету в раковину – она отозвалась коротким пшиком, впрочем, напрасным, никто его не заметил. Квишем позвонил куда-то, принялся диктовать имена и номера паспортов, но внезапно осекся, коротко бросил в трубку извинение, попросил подождать. – Анастасия, там спрашивают про дату возвращения…

Она посмотрела на него скозь слезную пелену и вместо ответа лишь покачала головой. У Квишема опустились плечи. Он ответил по телефону, что обратной даты не будет. Выслушав последние слова агента, выпустил трубку из руки. Та с треском ударилась о кафельный пол кухни…

II

В Москве Настю с сыном встречал ее отец. Он старался держаться, как мог успокаивал дочь, сразу взял внука на руки и вернул Насте ребенка только у машины.

– Как это случилось, папа? – Настя расположилась на заднем сиденье, ее сынишка спал, утомленный перелетом. Им пришлось сделать пересадку в Париже, и путь оказался в два раза длиннее против обычного, прямого рейса из Лондона. В Европе уже давно вступила в полные свои права весна, а здесь, по дороге из Шереметьево, Настя увидела на полях еще не стаявший, почерневший и истощенный дневной оттепелью снег.

– Никто толком ничего не знает, доченька. Кажется, автокатастрофа. Оказывается, это случилось уже больше недели назад, а нам только сообщили. Возмутительно, конечно… Он сейчас в каком-то госпитале, я не знаю, где именно, и никто этого не знает. Похороны за государственный счет, по высшему разряду, полированный гроб на пушечном лафете, военный духовой оркестр. Мы тебе хотели позвонить, да вот его мать предложила дать международную телеграмму, мол, если проблема с билетами, то с такой телеграммой будет легче их раздобыть. Завтра все собираемся на Пятницком кладбище, его привезут прямо туда, отпоют в церкви, там прямо возле кладбища есть церковь.

– А почему нельзя собраться у морга? – Настя еще плохо осознавала происходящее, и смысл сказанного отцом был ей до конца не понятен.

– Я же говорю, все взяла на себя администрация президента. Оттуда позвонили, сказали, что нам в морге делать нечего, они сами все организуют.

– Папа, разве тебе не кажется это странным? Ведь обычно родные и близкие забирают гроб прямо из больницы, потом едут на кладбище…

Отец лишь пожал плечами. Конечно, странно, но кто их там разберет, этих бывших коллег бывшего зятя? Они – каста избранных, у них свои секреты, в которые лучше не лезть. Может, у них правило есть, может, они именно так своих хоронят…

* * *

Всю дорогу молчали. Проезжая мимо знакомой высотки на Соколе, Настя не выдержала и тихо заплакала. Здесь закончилось их с Герой счастье, здесь он жил после того, как они расстались, отсюда, наверное, вышел в свой последний день… Настя хотела попросить отца подъехать к дому, выйти, подняться на знакомый этаж, но словно обожглась об эту мысль. Кого она рассчитывает там встретить? Призрака? Или соседку, которая станет причитать и тем доведет ее до исступленного желания убежать от самой себя? Нет, нет. Пусть уж все идет, как идет. Может, оно и к лучшему, что завтра сразу на кладбище, а там все будет недолгим и формальным. Настя решила держаться изо всех сил и не раскисать. Она вернулась домой, и помог ей в этом, как это ни кощунственно звучит теперь, ее первый муж. Помог своей смертью. И теперь она начнет новую жизнь здесь, в Москве. Она еще будет счастлива, главное – пережить завтрашний день, и дальше все будет хорошо, ее неприятности на этом закончились. Да, ей жаль Геру, хотя он и перепахал ее жизнь вдоль и поперек. Совсем как та красная вертикальная черта на доске в кабинете главного редактора: слева – жизнь до Германа, справа она же, но уже после Германа, а эта тонкая черта все же имеет толщину, содержание, она и есть то время, когда они были вместе и наполняли друг друга счастьем. Настя не хотела вспоминать обиды, у нее как-то никогда это не получалось. Гера был живой, настоящий, и пусть многое в нем было спорным, пусть кто-то называл его негодяем, считал подлецом, но все же была в нем душа, и Настя эту душу помнила и любила ее.

Оказавшись в родительской квартире, она на какое-то мгновение растерялась: вокруг были женщины в черных платках, и Насте казалось, что их много, тогда как их было всего две – ее мать и мать Германа, та самая Анна Станиславовна, среднего роста, очень подвижная и с протяжным, отчего-то по-астрахански окающим выговором. Женщины суетились вокруг внука, который сразу стал капризен, почувствовав бескорыстную бабушкину любовь. Вновь, как всегда некстати, разнылся зуб, Настя выпила свое обезболивающее и легла спать. Завтра она должна быть в порядке, новую жизнь нужно встретить без слез.

* * *

Похоронная церемония была назначена на одиннадцать часов. Несколько человек – самые близкие родственники – собрались у церковного крыльца за полчаса до начала. Геру пришло проводить в последний путь совсем немного людей. Но может, оно и верно? Много ли тех в нашей жизни, о ком мы можем сказать: вот мой друг, вот мой брат, вот та, которая любила меня больше самой себя, вот те, кто отдавал последнее, что было у них самих? Что заставляет толпы людей собираться на кладбище? В основном корысть – разумеется, не по отношению к покойному, ему все равно, но похороны – это своего рода фуршет или вечеринка, на которой можно завязать полезные знакомства. Так бывает на похоронах криминальных авторитетов, влиятельных чиновников, авторитетных политиков… Поверить в искренность толпы можно, когда хоронят большого артиста. У многих и впрямь горе не только написано на лицах – оттиск его остается в душах и всю оставшуюся жизнь потом напоминает о себе.

Гера не был вором в законе, он избегал публичной политики, предпочитая оставаться в тени во время своей работы в администрации. Странно, но публичная слава Кленовского не прельщала. Сказывалась прежняя откатная деятельность, для которой огласка подобна гибели. К тому же на свете – и на этом, и на том, куда теперь ушел Гера, – нашлось бы куда больше людей, при одном лишь упоминании его фамилии разражавшихся отборными проклятиями. Да, этот парень многим испортил жизнь…

Итак, среди провожающих были Герины родители, до этого не видевшие друг друга много лет, его сестра с третьим по счету мужем (семейная жизнь у девушки как-то не заладилась), его первая жена Маша с двумя детьми от Германа, мальчиком и девочкой, в компании своего нового мужа, бывшего военного летчика, перешедшего на работу в какое-то наземное учреждение, и, наконец, родители Насти и сама она, стоящая в сторонке и с возрастающим изумлением смотрящая на кучку оживленно галдящих родственников. Похоже было, что скорбный повод, по которому все эти люди оказались вместе, их нимало не огорчал. Никто не плакал, все оживленно болтали между собой, изредка слышались смешки, дети играли в салочки, а Герин отец затеял какой-то спор с отставным военным летчиком, и оба кипятились, отстаивая каждый свою правоту. Лишь папа Насти отделился от прочих, подошел к ней, обнял:

– Как ты, дочка?

– Плохо мне, пап.

Отец сразу всполошился:

– Что?! Сердце?! Может, валидол тебе? У матери возьму сейчас, подожди.

Настя отмахнулась:

– Душа болит. От этого валидол не поможет. Я ведь любила его, понимаешь? Я больше никого так никогда не любила. Я имею в виду, ни одного мужчину я не любила так, как его.

Отец лишь молча стоял рядом, слушал, кивал. Вдруг вспыхнуло где-то поблизости и пошел треск: «Везут! Едут!» К церкви по узкой дороге двигался внушительных размеров кортеж: черный лакированный катафалк, множество таких же черных и лакированных автомобилей. Замыкал процессию монстроподобный военный грузовик с привязанным к нему орудийным лафетом. Миг – и процессия запрудила собой всю небольшую церковную площадь, а множество машин так и осталось стоять в этом узком, кое-как залатанном после зимы проезде. Из машин высыпали какие-то люди, построили родственников в шеренгу, принялись деловито суетиться, вытащили из катафалка закрытый гроб и как есть, не снимая крышки, споро занесли его внутрь церкви. Настя увидела, как из самой длинной машины вылез некий высокий чин федерального уровня и, окруженный толпой охранников, прошел вдоль шеренги родных и близких покойного. Мужчинам пожал руки, женщинам сказал по два-три сочувственных слова, детей потрепал по щеке рукой, облитой черной перчаткой. Настя была в шеренге последней, и чин ее как будто и не заметил, в сопровождении молодцев в штатском проследовал вслед за гробом. За ним, как за непререкаемым вожаком, потянулись и все остальные.

* * *

В церкви началось отпевание. Батюшка, ошалело поглядывая на высоких гостей, несколько раз сбился, читая канон, но никто не придал этому значения. Пока священник распевал псалмы и помахивал кадилом, Настя спросила своего отца:

– А гроб-то почему закрыт?

Тот пожал плечами:

– Не знаю. Может, так положено при церемонии отпевания? Наверное, сейчас откроют.

Но открывать никто не собирался. После отпевания все те же люди вынесли гроб на улицу и установили на лафете. Федеральный чин со значением поправил виндзорский узел галстука и произнес небольшую банальную речь в легком миноре.

Хотя Настю сперва и оттеснили на задний план, она все же сумела пробиться поближе к лафету. Толком не зная, к кому тут можно обратиться, она спросила какого-то представительного господина с хищным крючковатым носом и волевым подбородком, отчего нельзя открыть гроб:

– Тут Герины родные, нам всем хотелось бы в последний раз взглянуть на него, проститься по-человечески. Понимаете?

Представительный насупился, отчего-то подергал себя за левое ухо, словно хотел проснуться, и ответил:

– Не на что там смотреть, девушка. Фарш один.

Настя чуть не упала от такого ответа, у нее подкосились ноги, и, если бы не подоспевший вовремя отец, она растянулась бы прямо возле обладателя крючковатого носа:

– То есть как фарш? Что вы такое говорите?

Представительный помрачнел еще больше и раздраженно отрезал:

– То и говорю. В машине он сгорел, ничего не осталось, кроме фрагментов тела. Поэтому хороним в закрытом гробу. И хватит тут вопросов, я вам отвечать не обязан.

Настя, понимая, что спорить с ним бесполезно, отошла, опираясь на отцовский локоть. Меж тем гроб с останками Кленовского сняли с лафета и на руках занесли на территорию кладбища. Большой чин сел в свой лимузин и уехал, за ним исчезли почти все остальные машины. В закрытом гробу останки Геры были преданы земле под звуки военного духового оркестра и плач родных и близких, чье горе в этот невероятно трогательный момент казалось еще более пронзительным. Спустя короткое время все было закончено. Могилу забросали свежей землей, насыпали холмик и завалили его еловыми ветками, цветами и венками. После этого все остатки эскорта, включая орудийный лафет, исчезли, и вновь пустынным стал узкий проезд, бывший столь для многих дорогой с односторонним движением, их последним путем.

Настя уже не могла рыдать. И вовсе не потому, что выплакала все слезы, просто ей в какой-то момент стало казаться, что она попала внутрь некой костюмированной буффонады. И оркестр, и пошлое надгробное слово напыщенного чиновного индюка, и закрытый гроб – веяло от всего этого какой-то странной фальшью. Разумом понимая, что ничего подобного быть не может, что все совершенно серьезно – и даже более чем, – сердцем Настя ощущала странный привкус игры, ненатуральности, лжи во всем происходящем. И чем больше она уговаривала себя, заставляя поверить в то, что видели ее глаза, тем больше все в ней восставало против того, чтобы раз и навсегда уверовать в смерть бывшего мужа. Закрытый гроб, который запретили сопровождать близким родственникам, скорость и деловитость всех этих официальных лиц, немногословие крючконосого, но главным образом, конечно, то, что она так и не увидела труп, – все это питало Настины сомнения и в конце концов раздуло их до непомерной величины. С этим уже сложно, даже невозможно было жить. Сомнения требовали, чтобы их опровергли.

Несколько дней после похоронной цермонии Настя тщетно пыталась убедить себя в том, что ее подозрения – несусветная глупость, что фарс, на котором она присутствовала, – это истинные похороны Германа и там, в заколоченном деревянном футляре, на самом деле покоятся сейчас его обезображенные останки. Почти неделю она терпела, пытаясь отвлечься, заняться хоть какими-то делами, но груз неопределенности все сильнее тянул ее, словно якорь, прочно засевший в илистом дне, не давал двигаться дальше, заставляя топтаться на одном месте. Настя поняла, что у нее вряд ли получится начать новую жизнь, не отделавшись от этих царапающих душу и сердце якорных клыков.

III

Сынишке надо было делать плановую прививку, заодно и прикрепить его к районной поликлинике, и Настя, положив малыша в коляску, взяла его в короткое путешествие по бесконечно милым ее сердцу московским улицам: Сретенке, Маросейке, Покровке… Поликлиника притаилась где-то там, в переплетении улочек и переулков старой Москвы, и Настя, поглядывая по сторонам и опасаясь лихачей-водителей, без происшествий нашла ее неприметное зданьице. В самой поликлинике все прошло довольно гладко, и, выйдя на улицу с малышом на руках, Настя предвкушала столь же спокойную прогулку к дому. Однако коляски, которую надо было оставлять перед входом в поликлинику, она нигде не увидела и, само собой, сразу же решила, что кто-то, позарившись на дармовое, просто-напросто присвоил коляску, нахально умыкнув ее, угнав в неизвестном направлении. Расстроившись и разозлившись на неизвестного жулика, Настя, как была, с ребенком на руках, вышла за ворота поликлиники и почти сразу же увидела знакомую коляску, как ни в чем не бывало стоявшую чуть поодаль, возле какого-то искривленного, с шишковатым стволом, дерева. Кому понадобилось вывозить коляску из двора поликлиники, для Насти так и осталось загадкой. Да и откуда бы она узнала, что это просто какая-то чересчур рассеянная мамаша перепутала коляски, спохватилась не сразу, а обнаружив подмену, не пожелала возвращать невольно присвоенное ею чужое имущество на место, да еще и съехидничала – тут, дескать, как в инкубаторе, даже коляски, при всем своем фасонистом многообразии, и те попадаются одинаковые.

Уложив малыша и успокоившись, Настя осмотрелась. На другой стороне дороги она заметила разрытый котлован, рядом копошились несколько рабочих-азиатов, которые размахивали своими лопатами и с жаром спорили о неизвестных Насте вещах. Это зрелище увлекло ее чем-то таким, что поначалу оставалось за рамками ее понимания, на подсознательном уровне, и, лишь очутившись рядом с этим котлованом, Настя опомнилась.

– Эй, женщина, – грубовато, но незло крикнул ей один из азиатов. – Здесь ходить нельзя, опасно, упасть можно. Уходите, пожалуйста! – При этом он потряс лопатой, словно приводя дополнительный аргумент в пользу своего предупреждения.

– Мне с вами поговорить надо, – не сводя глаз с его лопаты, ответила Настя, – очень надо. Дело у меня к вам.

– Дело? – улыбнулся азиат. – Нужны таджики огород, что ли, вскопать? Так вроде еще рановато.

– Нет, не огород, – все еще продолжая глядеть в одну точку, перебила его Настя. – Мне надо кое-что выкопать из земли. Я очень хорошо заплачу.

– О! – Азиат спрыгнул с насыпного края котлована и подошел к ней. – Это запросто, хозяйка. Чего надо откопать? И где?

– Гроб надо выкопать на кладбище.

Рабочий отшатнулся, замахал на нее руками, зло залопотал что-то на своем языке, дважды произнеся знакомое Насте слово «шайтан». Его товарищи, давно уже с интересом наблюдавшие за этим разговором и не услышавшие последних слов, сгрудились вокруг него, и рабочий принялся объяснять им, рассказывать, при этом тыча черным заскорузлым пальцем в сторону Насти, а потом, когда все работяги разом возбужденно зашумели, покрутил этим же пальцем у виска.

Настя, ни слова не говоря, пошла прочь, толкая коляску перед собой. Ее охватила какая-то непонятная, загадочная скованность, и она с трудом переставляла ноги. Видимо, желание, которое все прошедшее с момента похорон время она носила в себе, прорвавшись в конце концов наружу, испугало ее своей силой и реальностью. Ровным счетом ничего не соображая, она продолжала медленно, словно в сомнамбулическом состоянии, идти, вытянув перед собой руки и положив их на ручку коляски. Вот она подошла к переходу через дорогу и, не глядя по сторонам, выкатила коляску на проезжую часть. Тут же раздался визг покрышек по асфальту – какой-то таксист резко ударил по тормозам, его занесло, и лишь благодаря его профессионализму, водительской сноровке и реакции удалось избежать самых ужасных последствий.

– Эй, ты! Ты что, под кайфом, твою мать?! Куда прешь, дура?! – от всей души обматерил ее таксист и укатил по своей надобности.

Настя пришла в себя, ее словно окунули головой в сугроб. На мновение показалось, что не хватает воздуха, но тут же все выровнялось, она перебежала на другую сторону дороги и пошла вдоль по тротуару. Внезапно за спиной послышались торопливые шаги и знакомый голос:

– Эй, хозяйка! А сколько дашь за работу?

IV

Ночь выдалась на диво лунной. Ночное светило, щербатое, словно голова швейцарского сыра, было в полной силе и щедро дарило свой холодный свет всем, кто выбрал ночной промысел: ворам, вампирам, волкам. Настя, взбадривая и согревая себя чаем из термоса, прихваченным из дома, молча смотрела, как четверо нанятых ею землекопов ловко раскидывают лопатами свежую землю. Венки были свалены в сторонке, а цветов уже не было – в первую же ночь после погребения их собрали бродяги, загнав ларечникам у метро за скромную мзду, необходимую для приобретения порции высокоградусного счастья.

Лопата одного из азиатов достигла цели. Все заработали еще интенсивнее, залопотали молитвы, имеющиеся в каждой религии на случай встречи с нежитью. Не без труда, с надрывом, с руганью они смогли наконец поднять гроб с положенного ему места и потребовали расчета.

– Но мы же договаривались, – спокойно ответила им Настя. – Вы вскроете гроб, я в него загляну, потом его надо будет зарыть и все вернуть на прежнее место, чтобы не было заметно.

– Нет, нет, хозяйка. – У рабочего зубы отбивали барабанную дробь, так ему было страшно. – Плати нам сейчас, пожалуйста.

– Нет. Я ничего не заплачу, пока вы не зароете гроб. Это точно. – Настя была непреклонна. – Уговор дороже денег.

– Ах, не заплатишь! – осклабился азиат. – Сейчас мы тебя саму здесь закопаем. Плати или…

В этот момент прежде придавленная землей крышка гроба, которая все еще оставалась вогнутой, сама по себе распрямилась, издав при этом довольно сильный звук. Казалось, будто кто-то, находящийся внутри, стукнул по крышке. На бесчестных землекопов этот звук подействовал удручающе: в ужасе побросав свои лопаты, они с воплями разбежались во все стороны, сверкая подошвами в лунном свете, словно римские светлячки, а Настя, тоже до полусмерти напуганная и их угрозой, и этим стуком, замерла на месте, точно парализованная. Но никакие звуки больше не повторялись, и мало-помалу она смогла перевести дух и взять себя в руки.

Гроб был закрыт на два латунных замочка. Настя просто сбила их лопатой. Перекрестившись на луну, она просунула лопату в щель под крышкой и нажала на черенок. Щель увеличилась, Настя, взявшись за крышку руками, подняла и откинула ее прочь. В этот момент луна, поднявшаяся над деревьями, осветила гроб, и Настя увидела Германа – он, завернутый, словно мумия, в какое-то белое тряпье, лежал, втиснутый в этот деревянный, обитый изнутри темным атласом футляр. Тихо всхлипнув, Настя упала на колени перед гробом.

– Герочка, милый, значит, это правда! Значит, ты умер! – Сдерживая подступившие к горлу и готовые вот-вот прорваться наружу слезы, Настя протянула руку и коснулась лица Германа. Однако никакой ожидаемой холодной плоти, никакой твердости рука ее не встретила, а прошла насквозь и захватила пустоту. Не веря еще глазам своим, Настя повторила попытку прикоснуться к телу бывшего мужа, но руки по-прежнему ловили воздух, задевали дно гроба, и даже белые лохмотья, такие осязаемые на вид, оказались все тем же бесплотным миражом.

Луна, окончательно освободившись от редких, но докучливых ночных облаков, оказалась совсем высоко, и тогда вся эта ужасающая ночная картина с разрытой могилой и Настей, в последних вспышках здравого ума безуспешно пытающейся постичь причину бесплотности лежащего перед ней мертвого тела, вся эта достойная ранних поэтических опытов Жуковского сцена стала видна как на ладони. Свет луны пал на гроб, и Настя, охваченная небывалым, незнакомым прежде чувством, замешанным на ужасе и граничащим с мистическим экстазом, увидела, как то, что еще минуту назад напоминало ее Геру, на глазах теряет свои бесплотные очертания, истончаясь, превращаясь в пар, исчезая без остатка. Глядя на опустевший гроб, Настя обхватила голову руками и закрыла глаза. В голове ее все перемешалось, будто какие-то пронырливые искры затеяли там быстрый, молниеносный хоровод. Уже ничего не соображая, как была, не вставая с колен, Настя отползла от разрытой могилы, прислонилась к соседней низенькой, железной, крашенной в желтое оградке и потеряла сознание.

Прыжок в бездну

Москва

Весна 2007 года

I

– Ну что, говнюк, признаешь, что крысил деньги у компании все пять лет?

Сотрудник службы безопасности был подтянутым краснорожим старпером, от которого пахло сильно поношенными боксерскими перчатками и одеколоном «Сальваторе Феррагамо». Рома ненавидел этот запах до тошноты, до желудочных колик, но дважды в день вынужден был ходить на допросы к этому отставному держиморде и пропитываться миазмами, созданными смесью парфюма и естественного запаха стареющего тела. Старпер терпеливо копал под Рому полгода и выволок на свет немало интересного. Все найденные материалы он аккуратно подкалывал и подшивал в отдельную папку и запротоколировал все с такой убийственной точностью, что вывернуться у Ромы совершенно не получалось, сколько он ни старался. Итогом служебного расследования стал возврат украденных в компании средств в доказанном старпером объеме и позорное, оглушительное падение с карьерной лестницы.

Сейчас, стоя у последней черты, у балконного бордюра, за которым начиналась бездна, он вдруг вспомнил этот случай, а от него нить воспоминаний потекла по лабиринту памяти, словно от клубка Ариадны, не давая заблудиться и безжалостно показывая все горькие события последних лет…

* * *

Все сигареты в смятой пачке оказались сломаны пополам: Рома и не заметил, как уснул вчера вместе с этой пачкой, и всю ночь, ворочаясь, не чувствуя быстро мягчающих картонных уголков, лохматил ее, мял и рвал. Пришлось курить эти ломаные, с выдавленным табаком, кривые сигареты. Одну за одной. Отломанные кусочки он отрывал окончательно, швырял вниз, следя за их полетом. В сумерках кусочки сигарет исчезали из виду, пролетев примерно половину предназначенного им расстояния, где-то на уровне четырнадцатого этажа. Роман не боялся высоты, он привык к ней за те несколько месяцев, что жил в этой квартире – наемной, однокомнатной, где кухня была почти размером с комнату, и неясно было, то ли это комната такая маленькая, то ли, наоборот, кухня большая. Это был высокий панельный дом в Чертаново, неудачный символ ушедшего и благословенного советского времени. Общие холлы и подъезды в доме были гигантскими, квартиры же, наоборот, маленькими, а балконы в них – чуть ли не с грузовик размером. На этих балконах возможно было многое: разводить крошечный огород, ставить раскладную кровать, оборудовать летний кабинет и вообще заниматься чем угодно. Дом сохранил свое прежнее прозвище «экспериментальный», оставшись, по всей видимости, единственным и неудачным опытом: подобные здания никто больше так и не решился возводить.

Квартира стоила Роме недорого. По его расчетам, он смог бы снимать ее около года. О том, что будет потом, где он возьмет деньги, Рома не думал. Он вообще не заглядывал в будущее, оно теперь было ему безразлично. Все, что осталось в его жизни, – это выпивка, воспоминания и непреходящая печаль, которая день ото дня усиливалась, становясь все более невыносимой. Свои прогулки он сократил до перемещений в магазин, расположенный в трех кварталах от дома, которые и совершал примерно раз в два дня. Все остальное время проходило в бездумном валянии на кровати, в чтении подшивок старых журналов, собранных владельцем квартиры, старым и брюзгливым интеллигентным пенсионером, служившим когда-то учителем химии, в перекурах между бесчисленными стаканчиками крепкой влаги, которой Рома начинал заправлять себя примерно с полудня, когда окончательно просыпался. Соседи по подъезду почти не знали его, он старался ни с кем из них не общаться. Однажды заглянул участковый: проверил документы, задал какие-то проникновенные, с ментовской подковыркой вопросы, но ничего подозрительного в Романе не обнаружил и, откозыряв, исчез.

* * *

Алкоголь медленно изменял сознание: некоторые ощущения притуплял, а некоторые, наоборот, оттачивал до бритвенной остроты. Иногда накатывало желание пофилософствовать, поделиться с ближним своим. Ни ближних, ни дальних у Ромы не осталось, и тогда он устраивался напротив большого зеркала в прихожей, выставлял на шкафчик бутылку и чокался с собственным отражением. Во время таких «накатов» с зеркалом он беседовал, бывало, часами. Поначалу отражение вело себя, как и положено, то есть синхронно отображало все движения владельца, но Роман пил все больше, и спустя некоторое время ему стало казаться, что зазеркальный собеседник позволяет себе жить собственной жизнью: кривляется невпопад, отворачивается. Однажды, в редкий момент прозрения, Рома, опасаясь высказываться вслух, подумал: «Что со мной? Я галлюцинирую? Кто это там, в зеркале? Как же это существо может быть мной, ведь нет в нас ни капли схожести! Что за черные впадины вместо глаз, откуда эти желтые, кошачьи космы, какая-то запекшаяся на подбородке коричневая полоса? Впрочем, это слюна, коричневая от сигарет, а глаза давно ввалились, примерно с тех самых пор, как я перестал ходить в парикмахерскую, вот откуда этот шалаш на голове. И все равно, лицо какое-то не мое. Надо совсем подвязывать с выпивкой, иначе я скоро перестану себя узнавать и превращусь в обезьяну». Потом на время все забылось, воспоминания о пережитом всплеске ужаса притупились и почти перестали беспокоить, словно привычно упирающаяся в спину ретивая матрасная пружина…

Беседы с отражением продолжались до того момента, когда однажды, в очередной раз что-то с жаром доказывая своему безмолвному собеседнику, Роман потянулся за очередной порцией водки и на мгновение отвернулся от зеркала, а когда вновь заглянул в него, то никого не увидел! Он так испугался, что с тех пор никогда больше не заговаривал с тем, кто живет в зеркале, и вообще стал относиться к зеркалам с большой опаской. Даже бреясь по утрам, он прищуривал глаза и сквозь ресницы внимательно наблюдал за поведением отражения, однако его двойник, живущий в зеркале ванной комнаты, вел себя примерно, уходить не собирался и сам брился, похоже, с удовольствием.

Мозг продолжал разваливаться, извилины стирались, словно магнитные дорожки на старой кассете. Рома с опаской стал посещать ванную – однажды, открыв краны, он повернул ручку смесителя и долго настраивал удобную температуру, дважды ошпарив руку, прежде чем решился наконец встать под душ. Здесь, как оказалось, его подстерегал страх, укоренившийся еще с детства: тогда он услышал на улице случайный чей-то рассказ о человеке, поскользнувшемся в ванной. Рассказ заставил мальчика остановиться, прислушаться, покрутить головой и убедиться, что голос рассказчицы (слегка надтреснутый, старушечий), несомненно, исходит из окна второго этажа, распахнутого по случаю крепчайшей жары настежь.

– И убилси он, сердешнай, – слезливо причитала в телефонную трубку невидимая старушка, – как есть весь убилси. Третьего дня и снесли яво, выходит дело, вот как. Да какие тама поминки? – Теперь, спустя много лет, Рома представлял, как, высказавшись насчет поминок, старушка взмахнула рукой и волнообразно, снизу вверх, колыхнула мягким, откормленным выпечкой телом. – Какие, я говорю, поминки-то?! Он ведь одинокий был, только на пятый день откель ни возьмись родня шустрая на двух машинах подъехала, квартиру делить. А так-то никого у него и не было. Пошел вымыться и упал, да прямо головою-то, да об краны. Ась?! Об краны говорю, головою-то. Ага…

* * *

Изнасилованный алкоголем рассудок шалил, выдавал фобии на-гора, заставлял жить с оглядкой, обращая прежде беззаботного, веселого человека в пугливого субъекта с нервным истощением, по утрам не узнающего себя в зеркале. Все случилось, как случается в горах лавина – ни с того ни с сего вдруг слышится глухой, сотрясающий мир шум, а потом сразу уже и нет ничего, только темень, и забитый снегом рот, и лицо, горящее от соприкосновения с этой холодной лавой, и забота, возникшая от того, что, слава богу, жив и надо теперь выбираться наверх, и ужас от незнания – хватит ли в легких воздуха, сможешь ли теперь выбраться и выжить.

За время своего бодрствования в течение суток Рома обычно выпивал поллитровку водки. Иногда этого не хватало и он добавлял. Водка была отличным лекарством против назойливо преследовавшего его вопроса «Почему я?». Этот паскудный вопрос начинал сверлить Роману мозг в следующую после пробуждения секунду, и бороться с ним можно было только с помощью алкоголя, причем ничего, кроме самой обыкновенной, пролетарской сорокаградусной, не помогало – Рома перепробовал множество других напитков и пришел к данному выводу экспериментальным путем.

Жизни, которая утекала сквозь пальцы, было не жаль. Рома считал, что настоящая, полнокровная его жизнь кончилась несколько месяцев назад, когда столь тщательно выстраиваемая крепость житейского благополучия в одночасье рухнула, оказавшись лишь зыбким воздушным замком. Перспективы Роман не видел и не верил в нее. Он окончательно и бесповоротно тронулся рассудком…

Докурив невесть какую по счету обломанную сигарету, он вздохнул, ушел в комнату, откуда почти сразу же вернулся, держа перед собой табурет. Установил его у балконного парапета, вздохнул еще раз, перекрестился и влез на табурет. За парапетом начиналась пропасть глубиной в двадцать восемь этажей и с твердым асфальтовым дном. О том, чтобы повторить падение Алисы, созданной лучезарным гением Кэрролла, нечего было и думать: никакая куча сухих листьев внизу не ждала, белого кролика с карманными часами поблизости не было видно, да и страна, в которую собирался отправиться Рома, вовсе не имела права именоваться Страной Чудес. Страна самоубийц чудесами не блещет – вместо волшебного сада там лишь унылые, раскисшие от дождя осенние поля, по которым бродят неприкаянные души, обреченные до конца этого мира сожалеть о содеянной ими глупости.

Итак, до пропасти оставался последний шаг. Рома закрыл глаза, и последние несколько лет жизни пронеслись перед ним, словно в туче дорожной пыли…

* * *

Все было как у всех, ничего особенного, ничего выдающегося, обыкновенно… Простенькая школа, воистину «средняя», затем непрестижный институт, из тех, где нужно при поступлении прекрасно знать математику, а значит, с невысоким конкурсом на место. После диплома работа черт знает кем и черт знает где, за две копейки в месяц, потом случайная встреча с одноклассником, который, никаких институтов не закончив, имел уже все жизненные блага в виде собственной квартиры и автомобиля с большими и широкими колесами, да и сам был большим и широким, занимался каким-то шахер-махерским промыслом, одним словом, торговал и был совершенно житейски счастлив и целеустремленно деловит. Роман, выползший из метро, и этот болван-одноклассник, вылезший из своего добротного автомобиля, чтобы возобновить запас сигарет, встретились (хотя вероятность такой встречи и была невелика, но все в жизни предопределено), а встретившись, разговорились. И одноклассник поднял Рому на смех, узнав, что тот горбатится на каком-то загибающемся производстве, работая «по специальности среди старых грибов, доживающих до пенсии».

– А у меня никакой специальности нету, зато бабла полный лопатник, – заявил одноклассник и угостил Романа дорогой сигаретой из алюминиевой коробочки. – Кручусь, братан. Сейчас жизнь такая, что крутиться надо, тогда бабла будет нормально, а с баблом завсегда все ништяк.

На следующий день впечатленный этими аргументами Рома уволился со своего производства, а спустя неделю нашел себе место торгового представителя в виноторговой организации и начал «крутиться». Довольно быстро он понял, что, не комбинируя, добиться чего-либо существенного на новой должности ему не удастся, и придумал простой, но в то же время действенный алгоритм по извлечению дополнительной, весьма ощутимой выгоды из своего положения. Работал Роман с мелкими магазинчиками, которыми сплошь и рядом владели надменные азиатские мужчины; сумел на бумаге, для начальства, объединить эти осколки в несколько больших торговых предприятий, каждое из которых якобы состояло из многих таких магазинчиков, и получил для этих теперь уже не мелких клиентов новую, довольно существенную скидку. А так как магазинчики расплачивались с ним в наличной форме, Рома, отнимая от их оплат процент неправедно полученной скидки, со спокойной совестью клал его себе в карман – просто, немного опасно, но чрезвычайно эффективно и без лишних экивоков. Пообтеревшись в этом мирке, он перескочил в другую, уже более серьезную «контору», где сел в кресло начальника и весьма скоро убедился в том, что алгоритм, который он считал своим детищем, с усердием используют его новообретенные подчиненные. С каждым из них Рома провел профилактическую беседу, после которой выведенный на чистую воду сотрудник начал под страхом разоблачения ежемесячно «отстегивать» шефу круглую сумму. Сотрудников таких было в Ромином подчинении немало, к тому же он постоянно бился за расширение штата и всегда у него был удивительный нюх и на людей, и на ситуацию. Он видел, кого следует принимать в штат, а кто может оказаться «засланным казачком», стукачом, который не сдюжит и с потрохами продаст всю отлаженную систему извлечения прибыли из воздуха, а также заблаговременно чувствовал, когда лучше свернуться и уйти, сохранив добрую репутацию.

Наконец с места начальничка он прыгнул сразу на должность довольно существенную, под каким углом на нее ни взгляни, став коммерческим директором в еще более серьезной организации федерального масштаба с филиалами, разбросанными по всей стране, и с головой ушел во множественные схемы извлечения дохода из всего, из чего на первый взгляд ни копейки уже выжать было невозможно. Деньги, накопленные к тому времени, Рома не тратил, но продолжал их коллекционировать, сам толком не зная, для чего именно. Будущую жену свою он встретил в самолете, когда летел в какую-то командировку, не то в самарский филиал, не то в представительство в Челябинске. И она летела, как несложно догадаться, туда же и с теми же целями, оказалась примерно на той же, что и Рома, должности и произвела на него неизгладимое впечатление всем своим «я», звучавшим у нее в полный унисон с «я» его собственным. Прибыв на место, они поселились в одной гостинице и спустя день или около того переехали в один номер: так было гораздо удобнее, чем бегать с этажа на этаж, когда потребность в очередном сеансе близкого общения становилась для обоих очевидно невыносимой. Вернувшись в Москву и некоторое время попритиравшись друг к другу, они поженились, и вот тогда-то Роман возблагодарил собственную прозорливость, истратив нажитое состояние на обустройство собственной семьи. Как только все накопления были превращены в стены, окна, двери, торшеры, модные кухонные принадлежности, сотки земли, бревна и кирпичи, источник, питавший эти накопления, полностью иссяк. Хитрый лис-безопасник, недавно выпрыгнувший из милицейского кителя, принялся быстро распутывать клубок Роминых махинаций, и пришлось Роме, сохранив достойную мину, уволиться «по собственному», пока, чего доброго, не вышло хуже. Ледянящие кровь истории о прикованных в подвалах сотрудниках и пытках, которые к ним применяли обманутые работодатели, гуляли среди офисной братии и воспринимались с ужасом. Пришлось срочно подыскивать новую работу.

Не будучи консерватором, Рома решил попробовать неведомую для себя стезю и устроился закупщиком-снабженцем в организацию, название которой было у всех на устах. Здесь все у него на удивление хорошо заладилось, так как был он к тому времени уже многократно тертым калачом и знал, куда идти стоит, потому что там твердая земля, а куда соваться ни к чему – тут же провалишься в яму с острыми кольями на дне. Итак, он числился на хорошем счету, пользовался доверием своих руководителей, в конфликты не вступал, лавировал между струями, ухитряясь не промокнуть, и являлся для всех, незнакомых с его секретным промыслом, эталоном лояльности и честности. Промысел же этот, попросту говоря, состоял в получении регулярной мзды от нескольких фирм-поставщиков за предоставление им некоторых преференций, но так, чтобы это не слишком бросалось в глаза.

Рома стал классическим откатчиком, и до поры до времени все у него шло хорошо – человеком он был обаятельным и ни в ком никогда не вызывал отторжения, желания побольнее пнуть, насплетничать. Ему доверяли. Начальство считало его неподкупным и грамотным специалистом, частенько подкидывало премии, которые он и принимал с кроткой благодарностью, хотя в сравнении с его теневыми доходами премии эти были сущим пустяком. Женщины, все, сколько их было поблизости, доверяли свои сердечные тайны и плакались в жилетку, спрашивали совета, и Рома советовал, у него это хорошо получалось, а заодно не проходил мимо соблазна утешить какую-нибудь красотку у нее в постели. Бабушки доверяли ему перевести их через улицу, что он и делал, будучи весьма доволен собой и нравоучительно приговаривая «твори добро». Малыши показывали пальцем, улыбались, высовывали розовый язык – дразнили дядю, казавшегося им добрым и безобидным сказочным королем-недотепой. Бродячие собаки на Романа не лаяли, стеснительно жмурились и, повиливая хвостом, убегали… И все в таком роде. И был он счастлив, как может быть счастлив человек, у которого все есть, все хорошо и во всем полная чаша. Иногда он вспоминал слова дубины-одноклассника и порывисто благодарил Бога за ту встречу.

Все счастье рухнуло в течение нескольких дней, показавшихся Роме краткими до нелепости мгновениями, потому что помнил он из этих дней лишь какие-то вспышки, а затем болезненные толчки где-то в левой половине груди. С работы его буквально выбросили, с треском, с волчьим билетом, с гарантией, что больше ни в одно приличное место его не возьмут. Жена такую перемену в статусе не одобрила, наладилась по любому поводу закатывать скандал. У нее самой все было в порядке, и вскоре после Роминого увольнения ее стал подвозить к дому чей-то нескромный автомобиль. А потом случилось несчастье с их крошечным сыном. Настоящее, наивысшей пробы, ничем не компенсируемое горе – малыш выпал из окна…

Жена выгнала Рому из дома, обвинив во всем, что только есть в мире предосудительного.

– Я никогда тебя не любила, – вот что заявила она и выставила его чемодан за дверь, а вместе с чемоданом и самого Романа. Вернуться, заявить свои права на принадлежащую ему половину имущества он не захотел, снял первую свою квартирку и начал пить в тихом одиночестве, порой разбавленном случайными связями.

По мере усиления своего сумасшествия Рома, что называется, срывался. Нервы вытворяли с бывшим успешным карьеристом возмутительные клоунские проказы, и он становился непохожим сам на себя: крушил все вокруг, начиная с предметов мебели и заканчивая отношениями с мимолетными пассиями, потом долго и мрачно об этом сожалел, пытался что-то исправить (не мебель, разумеется), но испорченные отношения восстанавливаться отказывались, и вновь он был один, в своей наемной квартирке, в спальне, на белье, которое менял от случая к случаю, обычно когда проливал на кровать вино. И каждый его день напоминал предыдущий, и все, что ему предлагала жизнь, можно было пересчитать по пальцам одной руки: пить, валяться на кровати, смотреть в зеркало, совершать ради разгона собственного отчаяния всякие антиобщественные поступки и прокручивать электронную записную книжку в телефоне, с усмешкой разглядывая имена людей, которые в случае, если бы он позвонил им, ни за что не ответили бы на звонок. В мире практицизма не любят и боятся неудачников, как раньше боялись ведьм и прокаженных.

* * *

Вот он, край жизни: бетонный, узкий, шириной в несколько сантиметров. Роман перекрестился еще раз и влез на парапет. Замер, балансируя.

– Эй! Ты что делаешь-то?! – голос соседа, вышедшего на соседний балкон, отвлек Рому от поддержания равновесия. Он взмахнул руками в последней попытке поймать ту единственную, невидимую и спасительную точку опоры, но не смог и беззвучно рухнул вниз.

Падение представилось ему, словно набирающий скорость вагон метро: ветер все сильнее гудел в ушах, сердце оказалось где-то в животе, и неумолимо надвигалась казавшаяся сверху такой крошечной асфальтовая площадка возле подъезда, на которой замерло несколько автомобилей. Он чуть не умер еще в воздухе: от страха, от отчаяния, что ничего нельзя теперь вернуть назад. Жить вдруг захотелось так сильно, что Рома заорал, и в тот же момент почувствовал, что больше не падает неумолимо и стремительно, а стоит в воздухе на уровне пятого или шестого этажа. Вдруг он увидел прямо перед собой призрачные очертания человеческой фигуры, чье-то лицо с едва различимыми, искаженными чертами. Этот из воздуха вылепленный незнакомец держал его под руки, и вместе они тихо, словно на парашюте, опускались. Перед тем как ноги Романа соприкоснулись с асфальтом, призрак обвил его руками и ногами, вжался в него так, что на мгновение сердце обожгло холодом, затем словно окатило кипятком мозг и нечем стало дышать, но ощущение это быстро прошло. Призрак исчез, словно его никогда и не было. И остался двор, посреди которого Роман стоял, озираясь по сторонам так, словно впервые здесь оказался, и редкие, не обращающие на него внимания прохожие, и лишь высоко-высоко, на балконе двадцать восьмого этажа наблюдавший за его падением сосед, помешавшись от увиденного, пытался прикурить сигарету со стороны фильтра.

II

Рассвет ударил по глазам из-за неприкрытой шторы, и Рома поморщился, повернулся на другой бок, но тут же вскочил, словно ошпаренный, с диким воплем хватая руками воздух. Он все еще падал вниз, хотя видел, что все это не более чем сон, что он в своей комнате, на часах начало пятого утра, а балконная дверь открыта и в нее порывом ветра затянуло белую тюлевую занавеску. Далеко-далеко, на восточном краю небес, появилась оранжевая полоса света и с каждой секундой все более ширилась, предвосхищая самое важное, самое главное событие жизни – восход солнца. Рассвет видят только живые, и Рома, охваченный небывало трезвым и дивным ощущением реальности, принялся ощупывать себя, убеждаясь в собственном существовании, в теплоте кожи, в тяжелом запахе утреннего пота, который ему тут же нестерпимо захотелось смыть. Удивляясь тому, что он не склонен ничему удивляться, Рома прошел в ванную, где без всякой боязни принял душ и, не прикрывая глаз, выскоблил подбородок «Жиллеттом», затем проследовал на кухню, где соорудил себе приличный завтрак из глазуньи, бутерброда с сыром и сладкого чая с лимоном. Выйдя на балкон, он хладнокровно перегнулся через парапет и не увидел ни малейшего следа своего вчерашнего прыжка. Табурет стоял на прежнем месте, Рома отнес его на кухню. В дверь позвонили, он открыл. На пороге стоял сосед, тот самый. На соседа было страшно смотреть: он был мертвецки пьян, глаза его безумно вращались против часовой стрелки, руки тряслись.

– А! А-а-а! – заорал сосед и ринулся в свою квартиру. Рома пожал плечами и закрыл дверь. Через некоторое время он услышал душераздирающие трели «Скорой помощи», а спустя еще минуту-две – частые шаги на лестничной площадке. Любопытство одержало верх, и Рома осторожно приоткрыл входную дверь, выглянул наружу. Соседа, закутанного в смирительную рубашку, под руки выводили санитары с одутловатыми лицами, один из них угрюмо слушал тревожные расспросы соседской жены, растрепанной дамы в халате, накинутом поверх ночной сорочки.

– У него что же, белая горячка? – спрашивала соседская жена.

– Ну-у… – неопределенно мычал санитар.

– Он говорил, что видел, как наш сосед с балкона прыгнул, а потом обратно прилетел как ни в чем не бывало! – не унималась женщина, машинально затягивая третий узел на пояске халата.

– Ну, раз прилетел обратно, значит, белая, – раздраженно ответил санитар и, скрываясь в лифте, бросил: – Вылечим. Не впервой.

Рома дождался, пока лифт закроется, вышел на площадку и кашлянул, привлекая к себе внимание соседки:

– Простите, что случилось?

– Господи Иисусе! – заверещала та. – Чур меня! Чур! Это ведь ты с балкона-то! Господи!

Рома пытался ей что-то сказать, но соседка, не слушая его, так саданула дверью, что эхо раздалось, казалось, на другом конце Москвы.

Насвистывая какой-то мотивчик, Роман оделся, вышел на улицу, ненадолго заглянул в хозяйственный, откуда вышел с увесистым пакетом в руке, затем доехал на троллейбусе до ближайшей станции метро и уже подземкой добрался до «Аэропорта». Действовал он так, словно в нем была заложена какая-то программа и каждое движение, каждый шаг были им много раз отрепетированы. От метро «Аэропорт» он пешком добрался до нового высотного дома, обнесенного оградой, и проник сквозь нее, просочившись в калитку следом за бородачом интеллигентного вида, по всей видимости, жильцом, знающим комбинацию замка. В дом Роман заходить не стал, а направился прямо к припаркованному в дальнем углу «Ауди» синего цвета. Подойдя к автомобилю, он вытащил из пакета молоток и ничтоже сумняшеся разбил им боковое стекло. Заорала сигнализация, но Рома был уже в салоне, пошарил, нагнувшись, под водительским креслом и нажал какую-то хитрую кнопку, отчего сирена мгновенно смолкла. Рома открыл багажник, в котором обнаружилась дорожная сумка с выдвижной ручкой и на колесиках. Сумку эту он доставать не стал, а вытащил из нее матерчатый кейс, в каких обычно носят ноутбуки, повесил его на плечо и немедленно покинул двор высотного дома тем же способом, что и проник в него, на сей раз с помощью какой-то старухи-собачницы, увлеченно ругавшей свою не то болонку, не то еще черт знает что за существо – мелкое, визгливое и до невозможности лохматое.

В кейсе, который он открыл, вернувшись домой, оказались деньги – несколько упаковок – и какие-то документы в конверте. Рома раскрыл книжечку заграничного дипломатического паспорта зеленого цвета. С маленькой фотографии на него глянуло чье-то незнакомое лицо. «Кленовский Герман Викторович», – прочитал он. Помимо паспорта был в конверте авиабилет и какие-то по-испански заполненные гербовые бумаги, в которых Рома смог разобрать лишь два слова: casa, что значит «дом», и Tenerife. Содержимое конверта он тут же уничтожил: порезал ножницами на мелкие частички и смыл их в унитаз, а кейс раскромсал ножом и спустил в мусоропровод. На столе горкой остались лежать деньги. Он принялся считать их и дважды сбился, при этом весело ругнувшись. Окончив подсчеты, Роман собрал свои вещи в тот самый оставленный ему супругой чемодан, написал короткую записку хозяину квартиры и оставил ее на виду вместе с ключами.

«В вашей халупе, – написал Рома, высунув кончик языка и зачем-то дуя на пальцы левой, незанятой руки, – становится так хреново, что чувствуешь себя, как вдова маршала Блюхера на озере Хасан. Не ищите моих следов, я покинул этот курятник сквозь окно».

Проходя мимо зеркала в прихожей, он показал своему отражению оттопыренный средний палец руки и, хлопнув дверью, навсегда исчез из экспериментального чертановского дома с большими балконами, маленькими квартирами и соседкой, всерьез помышлявшей о разводе с тронувшимся супругом.

Спасенный из воды

Перавис

Вторая половина XIII века до нашей эры,

период 9-й династии фараонов Египетских,

правления Рамзеса Второго-Сетепенры

и Меренптаха-Баенры

I

Едва лишь первые лучи солнца осветили золотую башню фараона, как ударил колокол, подвешенный на железной балке, укрепленной на двух изрезанных фигурными надписями каменных столбах. Этот колокол своим могучим альтовым звоном, более похожим на стон исполина, будил весь город, и казалось, что голос его проникает повсюду и нет во всем Перависе – великой столице империи Бога-солнца Озириса и сына его Рамзеса Богоподобного – такого места, которого не достиг бы этот звук. Казалось, что даже там, далеко за городской стеной, где в подземных святилищах Сета при свете горящего пальмового масла совершались закрытые от смертных мистерии, был слышен колокол, и на миг в подземельях становилось темно. Огонь в светильниках сам по себе угасал, чтобы в следующий момент возродиться. Служений в это время не проводили, а те, кто никогда не выходил из подземелий, дав обет перед Сетом Великим, лишь благодаря колоколу знали, что наверху, в иной, отвергнутой ими жизни, наступил новый день, еще одна победа света, столь ими ненавидимого, над ночью, которой они поклонялись.

Вместе со звуком колокола открылся базар, и вмиг вся его площадь, гигантская, мощенная каменными плитами, огласилась ревом животных – и тех, которые были выставлены для продажи, и тех, что доставили товар с дальних порогов Нила, от рубежей великой тысячелетней империи. Сидевшие в шатрах купцы вытолкали наружу зазывал-мальчишек, пусть расхваливают товар: фрукты, специи, конскую сбрую, драгоценности – словом, все, чем Перависский базар может ошеломить простого смертного, забредшего сюда с намерением истратить дебен-другой.[2] К серьезному покупателю купцы выходили сами, приглашали в свои шатры, поили цветочным отваром с добавлением меда и так, за степенным разговором, совершали сделку.

Скот продавали в самом дальнем от входа углу площади. Место это было обнесено изгородью с тех самых пор, как однажды взбесившийся бык, сорвавшись с привязи, перетоптал и изувечил рогами множество покупателей на расположенном по соседству невольничьем рынке как раз в тот момент, когда шла решающая торговля сразу за четырех прекрасных рабынь-сестер из северных земель, которых их владелец отчего-то решил не продавать по отдельности.

Еще совсем недавно запах навоза смешивался здесь с запахом рабов и некрепкого, впервые попавшего в эту часть базара человека мог запросто свалить с ног. Теперь же рабов перед продажей мыли в медных чанах, а на скотном дворе по личному приказу городского наместника каждый из торговцев должен был засыпать навозные кучи соломой из сухого тростника. Эта мера пусть и немного, но исправила положение с неприятными запахами, да и дела на невольничьем рынке пошли заметно лучше. Теперь здесь стали бывать даже аристократы и члены семьи самого Рамзеса Великого, да продлят боги его жизнь в Нижнем мире, да встретят его в Верхнем с той же пышностью, какой окружил он себя здесь, выстроив Золотую башню, а вокруг нее и новую столицу – прекрасный Перавис.

Суета на базаре меж тем продолжала набирать обороты. Еще два-три часа, и яростные лучи высоко поднявшегося солнца сделают нахождение на базарной площади невыносимым. Камень раскалится так, что будет жечь пятки даже через подошвы кожаных сандалий, и до той поры, пока солнце не пройдет зенит, торговли не будет, а значит, надо успеть завершить все дела до наступления палящей жары.

Хемур, высокий и тощий, как щепка, продавец рабов, придирчиво осматривал свежий товар, только что прибывший из Финикии своим ходом, и кадык его недовольно ходил вверх-вниз: рабы имели до того жалкий вид, что понадобилось бы не меньше двух недель, чтобы превратить этот замученный скот в нечто, имеющее хоть какую-то ценность, продать же их в том виде, в каком они пребывали теперь, означало ничего не заработать, а то, чего доброго, еще и потерять вложенное. Но выхода у Хемура не было: после потери корабля с невольниками из Хананеи он остался должен, а кредиторы ждать не собирались. Если не собрать в ближайшие несколько дней столько серебра, сколько требуется, его поволокут в суд фараона, а там разговор короткий: вывезут подчистую все имущество, а самого, чего доброго, закуют, выжгут на лбу долговое клеймо и сошлют под Фивы, на строительство храма Озириса. Туда сейчас сгоняют всех, кто хоть в чем-то проштрафился: стройке не хватает рабочих рук, а мрут там сотнями – и рабы, и подданные Рамзеса Богоподобного – без разбору.

– Что ты с ними делал по дороге? Совсем не кормил? Опять присвоил большую часть денег, которые я давал на еду для рабов? – Хемур обращался к старшему надсмотрщику Ипи Хромому. Прозвище свое тот получил, сломав ногу после неудачного падения с лошади: нога срослась неправильно, став намного короче, и Ипи не ходил даже – ковылял, сильно заваливаясь на правый бок.

Надсмотрщик ответил не сразу. Он снял с себя кошель, вывернул его наизнанку и с преувеличенным почтением, весьма похожим на издевку, положил кошель перед Хемуром:

– Вот все, что осталось от тех денег, господин мой Хемур. Они кончились за четыре дня до Перависа, и если бы не моя предусмотрительность, то мы потеряли бы всех рабов и сами передохли бы от жажды и голода. Наши раздувшиеся на жаре трупы сейчас заносило бы песком Синайской пустыни, – запричитал Ипи, искоса поглядывая на хозяина, характер и повадки которого он знал наизусть, так же как и скверный норов собственной короткой ноги.

– Всех рабов?! – Хемур впал в ярость. От этого он, казалось, высох еще больше и стал напоминать медный гвоздь. – Что значит – потеряли бы всех?! А скольких же вы потеряли, в таком случае?

Ипи вздохнул, еще больше втянул голову в плечи и спокойно ответил:

– Половину, господин. Но поверь, моей вины тут нет. Если бы мы отправили их на весельном плоту вверх по реке или морем, как в прошлый раз, то сохранили бы почти всех, но при этом мы отдали бы перевозчикам уйму серебра, а сделать этого мы никак не могли, ведь того, что было у нас с собою, едва хватило на покупку невольников после длительного торга и на сносное для них пропитание. Последние четыре дня я содержал их из собственной, мне положенной награды и, признаться, сам теперь гол, как щипаная кошка. Не мог бы ты, о Хемур Достопочтенный, сын Мангабата, возместить мне мои убытки сейчас же? Ибо не имею я чем питаться и чем утолить жажду, – сокрушенно попросил Ипи.

– Ах ты вонючий, хромой, лживый осел! – Хемур затопал ногами, и его белый, доходивший до колен хитон затрепетал, будто полотнище шатра при сильном ветре. – Пусть тебя проклянут боги! В прошлый раз та дырявая посудина, которую ты нанял, утонула, а нынче ты погубил половину товара, присвоил деньги и теперь еще имеешь наглость просить меня возместить тебе какие-то твои убытки?! Я размозжу твою голову об эту каменную плиту под ногами, если еще раз заикнешься мне про убытки! Это у меня убыток, да такой, что я вынужден буду продать весь этот замученный тобою скот за гроши и все равно останусь должен этим двум бесчестным ростовщикам Метену и Мерсу, пусть их скорей призовет к себе Анубис! А вот на что я куплю новых рабов, не знает никто! Тех, которых ты отправил морем, убил шторм! Почему ты не поплыл с ними вместе, Ипи-вор?! Лучше бы ты утонул, тогда я всем говорил бы, что Хромой – честный человек, хотя, конечно, и дурак. О боги, за что вы возненавидели меня, за что лишаете всего состояния, почета и уважения людей? Ипи, осел, скажи мне, где среди тех, кого ты привел, крепкие молодые мужчины? Где молодые девы, чью красоту можно было бы увидеть и под нынешним слоем грязи, которая сделала их лица черными, точно уголь? Я вижу здесь лишь стариков, старух, уродин и малых детей. Кого же ты привел мне?

– Остальные передохли, – все так же невозмутимо ответил хитрец Ипи и, подняв кошель с каменной плиты, той самой, о которую минуту назад хозяин грозился разбить его голову, как ни в чем не бывало вновь прицепил его к поясу. При этом за пазухой у него что-то подозрительно звякнуло, и Хемур уже готов был повалить своего старшего надсмотрщика наземь и поглядеть, что это там может так заманчиво звенеть. Уж не его ли, Хемура, серебряные дебены, утаенные этим хромым плутом? Но желание свое Хемур осуществить не успел: где-то совсем поблизости раздался пронзительный звук горна и мощный, отдающийся в груди и висках барабанный бой. Звуки эти могли означать лишь одно явление на свете: сам фараон или кто-то из его многочисленной семьи решил осветить своим богоподобным ликом базар в столь ранний час, что само по себе было не только необычно, но и вообще невероятно, немыслимо и не укладывалось ни в какие правила, являясь редчайшим и единственным на памяти Хемура случаем за всю его более чем пятидесятилетнюю жизнь.

* * *

Впереди шел отряд нубийской стражи: двухметровые детины в доспехах из вызолоченного железа, защищавших ноги до колена, плечи и руки от запястий до локтя. Нубийцы держали круглые, полированные до зеркального блеска щиты, которыми в бою не только отражали удары, но порой и ослепляли противника. Свободная рука каждого стражника лежала на рукояти меча. «Значит, не фараон, – подумал знающий толк в делах подобного рода Хемур, – значит, кто-то из детей фараона. Когда сам Рамзес выходит на прогулку, то стражи гораздо больше и мечи она держит наголо, а кроме того, есть среди нубийцев фараона еще и такие, кто вооружен копьями».

За черной нубийской стражей шли жрицы – девушки в простых, без малейших признаков украшений, белоснежных хитонах, но не было на свете такого украшения, которое могло бы хоть как-то подчеркнуть или приукрасить их утонченную, возвышенную красоту. То было сочетание непорочности и граничащего с божественным совершенства. Девушки-жрицы. Их присутствие в процессии подсказало Хемуру, что в паланкине – легких, украшенных золотыми крыльями носилках, которые несли по пять телохранителей с каждой стороны, – могла находиться только принцесса Кафи, единственная дочь фараона, обожаемая своим отцом и боготворимая простолюдинами, которые считали ее доброй богиней, живущей среди людей.

Хемур и пройдоха-надсмотрщик рухнули на колени. Их поклон, как и подобает в подобных случаях, был самым низким, лбы упирались в каменное покрытие площади (подкладывать при поклоне руки под голову было запрещено). Хемур прошипел так, чтобы Хромому Ипи было хорошо слышно:

– Сейчас они пройдут, и тогда я с тобой за все посчитаюсь.

Но, к величайшему удивлению соседей торговца живым товаром, вся процессия остановилась прямо возле помоста, на котором Хемур выставлял рабов для продажи. Нубийцы кольцом оцепили помост, оттеснив зевак, без всяких церемоний орудуя своими щитами на манер тарана. Удар нубийского щита то и дело отбрасывал какого-нибудь нерасторопного бедолагу на несколько шагов. Меж тем паланкин опустили, при этом оказалось, что его нижний край по-прежнему находится довольно высоко от земли. Во всяком случае, той, которая собиралась покинуть сейчас паланкин, пришлось бы вылезать из него без всякой торжественности. Трое телохранителей немедленно образовали живую лестницу, в которой роль ступеней играли их крепкие спины, и Кафи, опираясь на посох, сошла по этой лестнице на землю. Посох в руках ее был символом верховной жрицы Изиды – лишь дочь фараона могла занимать столь высокое место, и не будь у Рамзеса дочери, этот пост хранила бы местоблюстительница, избираемая на срок в один год, принцесса же наследовала титул верховной пожизненно. Одежда Кафи разительно отличалась от одежд всех других членов ее окружения, не говоря уж о коленопреклоненной толпе. Ткань мантии принцессы-жрицы была выкрашена драгоценной пурпурной краской и расшита вертикальными золотыми нитями. Голову Кафи покрывал высокий, прямоугольной формы убор темно-синего цвета, на гранях которого были вышиты понятные лишь немногим посвященным символы, для всех остальных, в таких делах несведущих, представлявшие собой некий тайный, почитаемый за божественный язык. Язык этот полагалось знать лишь жрецам, которые строго хранили тайну, а за любое слово, произнесенное кем-либо вслух, нарушителя ждала невероятно мучительная казнь – его привязывали к столбу и лоскутами, медленно сдирали с живого кожу. Столь сильное устрашение у кого угодно отбивало охоту лезть в дела жрецов и держало непосвященных профанов в стороне от тайного знания, доступного лишь немногим на всем огромном пространстве от Авариса до Элефантина.

В качестве подспорья при ходьбе Кафи в посохе не нуждалась, он был необходим ей лишь как элемент костюма, как символ ее верховного предстоятельства. Она была еще молода: не далее чем три месяца назад принцесса встретила свою двадцать седьмую весну, и красота ее была в самом пике своего расцвета. Жизнь человеческая в те времена часто пересекала отметку в сто лет. Земля была еще столь мало населена, что не знал род людской ни моровой язвы, ни прочих укорачивающих жизнь напастей, а жрецам было открыто искусство сохранения молодости и красоты, унаследованное ими из древнейших времен, когда Землю населяли боги, летающие по воздуху в своих чудесных колесницах. Словом, Кафи лишь подходила к пределу своей первой жизненной фазы.

Величаво ступая, выставляя вперед посох, она подошла к распростертому Хемуру и велела тому подняться:

– Встань, хозяин рабов, я желаю видеть твое лицо.

Разрешение стоять в присутствии царственной особы, да еще и смотреть прямо на нее, было сомнительной привилегией. В обычное время без специального дозволения поступок этот мог привести к самому печальному исходу: нарушителя обычно казнили, распиная заживо. Хемур несмело поднял глаза на принцессу. Его прежняя победоносная ярость угасла без остатка, а кадык теперь судорожно ходил под кожей оттого, что Хемур часто-часто сглатывал противную кислую желчь, вместе со страхом поднявшуюся из желудка.

– Сколь же ты тощ, работорговец. Какая болезнь точит тебя изнутри и забирает все соки из твоих членов? – Принцесса внимательно смотрела на Хемура, и под ее взглядом он чувствовал себя просто отвратительно. Казалось, что его вот-вот вытошнит прямо перед ней, и тогда, а в этом Хемур был уверен, один из нубийцев в два счета снимет ему голову своим мечом.

– М-м-м… – замычал работорговец. – Я… меня никакая болезнь не точит, о жрица, дочь великого Рамзеса, да продлят боги дни вас обоих. Я лишь смиренный слуга фараона, скромный торговец рабами.

– Вот как? – Кафи насмешливо прищурилась и кончиком своего посоха слегка ткнула Хемура в живот, отчего его тошнота мгновенно и бесследно исчезла. – Тебе стало легче?

– О! – только и смог вымолвить работорговец и, не в силах сдержать переполнявшие его чувства, вновь упал на колени, отчего немедлено заработал теперь уже удар посохом по темени, и притом совсем не целебный.

– Я кому сказала встать?! У меня к тебе дело, торговец. Есть у тебя место, где я смогу говорить с тобой с глазу на глаз?

Хемур с поклонами, изгибаясь, словно гигантская гусеница, проводил принцессу Кафи в свой шатер, куда она вошла следом за ним и уселась на единственную имевшуюся скамью, Хемур же с почтением остался стоять.

– Намерен ли ты устроить сегодня невольничьи торги? – спросила Кафи, по-прежнему не сводя с него глаз.

– Да, если на то не будет твоего запрета, о жрица, дочь ве…

– Довольно титулов. – По царственному лицу пробежала нетерпеливая тень. – Все ли рабы из тех, кого собираешься продать сегодня, новые? Нет ли среди них кого-нибудь, не проданного тобою ранее?

– Все новые, все. – Хемур сложил руки на груди, что, по его разумению, означало добрые намерения и правдивость. – Их только что доставили из Финикии, принцесса. А потому нет среди них никого, не проданного ранее, что большое горе постигло меня, и все до единого рабы, посланные мне морем в прошлый раз, потонули вместе с кораблем, а тех, что были у меня еще раньше, я давно продал. Да и те, кого привели мне сегодня, уменьшились числом во время пути ровно вполовину. Я в большом убытке, о дочь богоподобного. Если сегодня не рассчитаюсь с ростовщиками по имени Метен и Мерс, то они отведут меня на суд фараона, и вскоре я сам займу место тех, кем нынче торгую. Видно, так решили боги, – смиренно вздохнул Хемур, и лицо его приняло отрешенное выражение.

– А скажи мне, – казалось, Кафи на миг потеряла самообладание, – есть ли в числе твоих рабов мальчик-иудей не более пяти лет от роду?

– Я не знаю, о жрица, я еще не успел всех осмотреть должным образом, но маленького еврея я как будто не видел. Нет-нет… – Хемур наморщил лоб, – кажется, его не было. Мои невольники все сплошь евреи, привезенные финикийскими купцами. В Палестине сейчас смертельная засуха, и евреи продаются в рабство целыми семьями, лишь бы выжить, а потом финикийцы с большой выгодой перепродают их в Египет. Нетрудная у них работенка, что и говорить. Путь из Тира в Перавис очень долог, и, верно, тот мальчик, о котором ты спрашиваешь, погиб в дороге от слабости и лишений.

Кафи порывисто вскочила со своего места, и Хемур пришел в ужас от того, что за выражение приняло ее лицо. Из прежнего прекрасного оно превратилось в одну из тех масок, коими был известен шестой торговый ряд на Перависском базаре. Там продавали всякие чудеса, доставленные отовсюду: из глубин континента, из Ханы, Месопатамии, Пальмиры, из более далеких заморских неведомых стран. И были там в числе прочих диковин и вот такие маски: уродливые, страшные лица злых духов, ложных богов, которым молились чужеземцы. Глаза Кафи обратились в две черные щели, рот стал точкой в обрамлении бледных губ, лоб казался еще выше, и теперь не было в лице жрицы ничего человеческого.

– Если ты, мерзкий ничтожный дурак, погубил этого мальчика, то еще до заката солнца твоя голова будет торчать на копье посреди этой площади, – прошипела жрица Озириса. – Веди меня туда, где ты держишь своих рабов, и горе тебе, если среди них я не найду того, кого ищу.

Хемур униженно закивал и, опасаясь чего угодно – удара посоха, тайного слова, от которого, как он слышал, у человека мгновенно останавливается сердце, – повел принцессу к деревянному загону, к клетке, в которой, словно животные, изнемогая от усталости, томились рабы общим числом чуть более трех дюжин. Нет, определенно он помнил, что мальчика среди них не было, но сейчас Хемур более всего на свете жаждал найти его там. Быть может, его мать спрятала своего пащенка под одеждой или в тот момент, когда Хемур осматривал доставленный мошенником Ипи товар, мальчишка куда-нибудь заполз, затаился где-то, и никто его не заметил? Быть может. Ведь если это не так, то тогда!.. Хемур, подгоняемый звуком шагов принцессы, идущей следом за ним, прикоснулся к своему острому, сильно выпирающему кадыку – горько будет, если жизнь его вот так и закончится: голову отсекут и, нанизав на копье, выставят посреди базара на всеобщее осмеяние.

Застучала о дерево цепь, распахнулись ворота загона, и всех до единого рабов выгнали прочь, велев им выстроиться в шеренгу. Ипи вертел над ними своим бичом, связанным из сотен тончайших кожаных ремешков, с железными крючьями на конце:

– Эй вы, быстрее! Стойте, не шевелитесь. Расстояние друг от друга на длину вытянутой руки! Да быстрее же! Что непонятного? – отдавал Хромой Ипи команды на арамейском, и очень быстро перед принцессой Кафи выстроилась цепочка измученных, ободранных и грязных людей. Здесь были женщины и девы, юноши и старики и ни одного взрослого мужчины. Все они пали от руки Ипи и его отряда, после того как решили поднять бунт, вздумали протестовать против разлучения маленького мальчика с его родителями. Под страхом смерти Ипи запретил оставшимся в живых рассказывать то, чему во время пути они стали свидетелями…

II

…Им оставалось не более двух дней дороги, когда случилось неслыханное, казавшееся для пустыни невероятным событие. Безоблачный прежде небосклон вдруг почти мгновенно почернел, от горизонта до горизонта расчертили его молнии, и под аккомпанемент ужасающих громовых раскатов начался такой ливень, будто там, наверху, кто-то опрокинул на землю море, по которому плыла лодка Озириса, дарующего свет солнца всему живому. Казалось, что наступил конец света, разразился новый потоп, и теперь все вокруг окажется залитым дождем и уйдет под воду. Рабы, оставленные без внимания напуганной охраной, сбились в кучу, пали на колени и, простирая руки к небу, молились. Слов их не было слышно, лишь отчаяние видел Ипи на их лицах. Сам он вот-вот готов был поддаться панике и сдерживался из последних сил, подавая пример своим более малодушным людям. В свете молний он принялся осматриваться, дабы найти хоть какое-то укрытие, но до ближайшего города был день пути, а вокруг только песок пустыни. И вот при очередном всполохе, сопровождаемом невообразимым грохотом, Ипи увидел, как приближаются к нему трое всадников на черных конях.

Еще мгновение назад поблизости никого не было заметно, и эти трое появились, словно из наполненного запахом молний и гибели воздуха. Грубый надсмотрщик, чья душа не знала сострадания, чей рассудок жил лишь примитивным расчетом и сиюминутной выгодой, а вера была отодвинута куда-то на задний план, теперь решил в порыве мистического ужаса, что это за ним явились черные духи Анубиса – подземного божества, властелина Царства мертвых – и сейчас заберут Ипи с собой за все его жестокости. Хромой не раз слышал, как о том или ином без вести пропавшем говорили: «Боги живым взяли его к себе. И теперь он гуляет в садах Озириса, и хижина его стоит на берегу небесной реки. Он ни в чем не знает недостатка». Или, если речь шла о существе вроде Ипи: «В царстве Анубиса, посреди раскаленной пустыни, его привязали к столбу и трижды в день секут так, что кожа вся покрыта кровавыми рубцами. И после каждой мучительной порки его поливают маслом, от которого рубцы заживают до следующего раза, когда слуги Анубиса вновь засекут его до полусмерти». Вот так и он, бедолага Ипи, будет страдать до тех пор, пока не настанет день суда, когда Озирис спустится в царство Анубиса и воссядет на его трон, и Анубис станет прислуживать Озирису, а тот, держа в одной руке символ жизни – цветок лотоса, а в другой веер из пластин слоновой кости, будет судить души, томящиеся в подземном мире. Сорок два божественных сына станут судить Ипи, припомнив тому все его прежние дела, и Озирис, читая в Книге Жизни, которую держит перед ним бог Тот, на весах отвесит меру греха надсмотрщика. На одну чашу весов он положит цветок лотоса, а на другую сердце Ипи, и Анубис, следящий за весами, оповестит, что сердце оказалось тяжелей. Тогда Ипи лишат тела, изрубят его на куски и бросят шакалам, а душу Озирис смахнет своим веером, отчего та развеется, бесследно исчезнет…

Не в силах пошевелиться, Ипи в ужасе наблюдал, как фигуры всадников, стремительно увеличиваясь, неумолимо приближались к нему. Сейчас для Хромого существовал лишь он сам, и целый мир, заключенный внутри него, грозил вот-вот исчезнуть. Ипи упал на колени, и одна из лошадей раздавила бы надсмотрщика, не осади ее удержавшийся в седле человек. Он и двое его спутников спешились и, невольно склоняясь под проливным дождем, довольно поспешно подошли к распростертому надсмотрщику.

– Поднимите его, живо, – приказал этот первый, по всей видимости, старший в странной троице, и, силясь перекричать гром, гаркнул почти в ухо Ипи: – Ты перегоняешь рабов для продажи на базаре?

Ипи, несмотря на творящийся вокруг разгул стихий, успокоился. Эти трое, несомненно, были людьми, а уж с людьми-то он всегда сумеет договориться. Людей Ипи не боялся, а этот всадник (тут и думать нечего!) был человеком знатного происхождения. С почтением надсмотрщик ответил, рассказав, кто он и кто все остальные, откуда и куда держат путь. Всадник слушал внимательно, не перебивая. Дослушав до конца, спросил:

– Так, значит, этих рабов продадут на Перависском базаре?

– Точно так, господин.

– Я хочу купить у тебя одного раба прямо сейчас.

– Это рабы моего господина. Они не принадлежат мне, я лишь охраняю, смотрю, как бы кто из них не сбежал, – заявил Ипи.

Всадник нахмурился и мрачно посмотрел на пройдоху-надсмотрщика:

– Скажи-ка мне лучше, смертный, ты знаешь, кто перед тобой?

– Нет, господин, – честно признался вымокший до костей Хромой.

– Я служитель Тифона-Сета, верховный жрец утренней звезды, о большем тебе знать ни к чему. Среди твоих рабов есть мальчик, спасенный из воды, и либо я заберу его добром, либо ты пожалеешь, что появился на свет.

Кривой вновь испугался. Спорить с самой грозной после власти фараона силой в стране было не только бесполезно, но и чрезвычайно опасно. Про жрецов Сета ходили невероятные слухи, один ужаснее другого, и надсмотрщик сразу уступил. Он помнил мальчика, с которым эти странные евреи обращались так, словно он в своем почти младенческом возрасте являлся их царем. Всю дорогу они несли его на руках, оказывали почести его матери, отдавали им свою пищу, и Хромой мог поклясться, что видел, как во время коротких привалов они молились ему, будто живому божеству. Пожалуй, больше не надо задавать никаких вопросов. Немедленно продать мальчишку и забыть о том, что видел, будет наилучшим выходом.

* * *

Под проливным дождем рабы сидели, плотно прижавшись друг к другу. Имея нужду во всем, а главное – в воде, они были рады возможности напиться, глотая дождевые капли. Многие среди них говорили о чуде – да и впрямь, дождь посреди пустыни мог показаться чудом кому угодно. Ипи грубо растолкал их, отыскал мальчишку, схватил за руку и поволок его, упирающегося, пронзительно вопящего. Тогда и произошло событие, впоследствии стоившее Хемуру половины его дохода. Рабы восстали. Сперва они умоляли вернуть им мальчика, и Ипи Хромой слышал, как они называли того «пророком» и «спасителем», а затем, видя, что их просьбы надсмотрщик не замечает, вздумали оказать сопротивление. По команде Хромого его отряд зарубил наиболее физически крепких бунтовщиков. Жрец же Сета, вынув из ножен длинный, кривой, с тонким лезвием кинжал, вызвавший удивление Ипи (а уж тот повидал на своем веку много всякого оружия), без всякой жалости убил мать мальчика, перерезав ей горло. Кровь пропитала песок, и дождь размыл, разбавил пятно ее, окружив им лежащие в беспорядке тела убитых и тех, кому повезло остаться в живых и кто рыдал сейчас в голос. Двое людей Ипи также были убиты, и он, глядя на эту ужасную, достойную конца света картину, не знал, что ему делать дальше. Меж тем всадники обступили Хромого, и старший со словами «это тебе за твою сговорчивость» бросил ему нечто, отозвавшееся мягким приятным звоном. Это оказался увесистый мешочек, и Ипи, мгновенно придя в себя, с жадностью вцепился в него. Даже на ощупь было понятно, что мешочек полон серебра и в нем никак не меньше четверти таланта[3] весу.

Жрец Сета и двое его спутников, понукая коней, тронулись в путь, увозя с собою связанного, переброшенного через лошадиный круп ребенка. Ипи смотрел им вслед, но уже очень скоро потерял из виду. Всадники словно растворились в потоках дождя, а надсмотрщик, дождавшись, когда утихнет стихия, и поделив серебро между оставшимися головорезами, погнал рабов в Перавис…

III

Напрасно Хемур искал, напрасно обшарил все углы загона, где прежде находились рабы, напрасно под все более мрачнеющим взглядом жрицы он пытался добиться от этих измученных, полуживых людей внятного ответа. Арамейского языка он не знал, и на его истеричные вопросы никто из рабов так ничего и не сказал. В отчаянии он бросился к Ипи. Теперь Хемур разговаривал с надсмотрщиком совсем иначе, будто тот доводился ему родственником, любимым братом:

– Ипи, друг мой, принцесса Кафи хочет осмотреть наших рабов. Вернее, она хочет видеть одного из них. Быть может, ты его помнишь?

Ипи пожал плечами:

– Кого же именно я должен помнить, господин? Их так много было в моей жизни, что все словно на одно лицо. Может, какие-то особенные приметы у него имелись?

Сдержавшись, что стоило ему чрезвычайных внутренних усилий, Хемур елейным голосом продолжил опрос главного надсмотрщика:

– Это был ребенок… Мальчик лет пяти, которого евреи называют спасенным из воды. О! Я по глазам вижу, что ты знаешь, о ком идет речь. Почему ты так побледнел?..

* * *

– Принцесса! – Хемур почувствовал, как его шее стало значительно свободнее, и вновь, в который уже раз за это переполненное событиями утро, погладил кадык. – Мой Ипи, хромой погонщик рабов, знает, о ком идет речь. Допросите его со всей строгостью, если он станет упрямиться. Но я уверен, что он упираться не будет. Ведь так, Ипи? – Хемур мстительно ухмылялся. Наконец-то он сможет отомстить этому пройдохе и вору за все его грязные и недоказуемые делишки! Пусть не серебром, так жизнью тот вернет хозяину все долги. Хорошая сделка, если учесть, что главным предметом в ней служит жизнь самого Хемура.

Кафи, недолго думая, приказала взять обоих и отвести в тюрьму, где и содержать вплоть до особого распоряжения. Услышав про такое дело, Ипи, трусливый, как и подобает истинному негодяю, окончательно растерял остатки самообладания и униженно заскулил:

– Я скажу, я все скажу! Это я продал того мальчика по дороге. У меня не оставалось выбора, о принцесса! Те трое, они были жрецами черного Тифона, и старший из них поклялся уничтожить всех нас и всех рабов ради того, чтобы завладеть ребенком. Я и решил, что не будет ничего страшного, если я уступлю ему дитя. А когда рабы начали бунтовать, я приказал своим ребятам, и они…

– Довольно, холуй! – прервала его Кафи. – Так ты говоришь, эти трое называли себя жрецами Сатана?

– Тифона, царица, Тифона, – запричитал Ипи. – Тифона-Сета, бога с головой шакала, обидчика Озириса и возмутителя умов.

– Это одно и то же, – тихо молвила Кафи. – Так вот кто встал на моем пути… Куда они поскакали?

– Я… Я ничего больше не знаю. – Ипи был готов разрыдаться. – Они просто забрали мальчишку и убрались прочь. Была гроза, ничего не видно, я не помню даже, в направлении какой стороны света они скрылись…

Кафи окликнула стражу, отвергнув паланкин, потребовала себе коня. Не время для соблюдения церемоний – сейчас дорого каждое мгновение. Каким-то образом ревнителям Сатана оказалась известна тайна пророчества. Хотя что же тут удивительного? Ведь язык звезд понимают все жрецы на свете. Раскрыть предательство необходимо, но лишь после того, как она найдет мальчика. Если же она опоздает, ни в чем больше не будет смысла. Эти двое – надсмотрщик и торговец – были ей теперь ни к чему. Все равно от них больше не будет толку, а давать волю ярости – значит разрушать свой внутренний, тщательно выстроенный храм души. Пусть живут, раз есть на то воля богов.

IV

Кафи узнала о грядущем пришествии великого пророка от Пифонесы, девы-оракула храма Озириса, с юных лет живущей отшельницей в одной из отдаленных комнат храма. Навещать ее можно было лишь по ночам, когда до полной Луны оставалась ровно половина звездного времени. Пифонеса, совершенно нагая, сидела на особом треножнике с прорезью, доводя себя до экстаза, а под треножником тлели высушенные листья магической травы кхут. Дым в буквальном смысле проникал ей внутрь, напитывал ее тело, и тогда, в момент чрезвычайного прозрения, Пифонеса изрекала свои пророчества. Так было и в тот раз, когда Кафи с трепетом вошла в комнату, где светились пустотой голые стены и каменный пол с установленным посередине треножником.

– С чем ты ко мне явилась? – Пифонеса, одурманенная дымом кхут, медленно раскачивалась, и казалось, будто невесомое тело ее парит в воздухе – лишь дотронься, и жрица пропадет из виду, растворится в сладковатом дыму.

– Звезды тревожат меня, – ответила Кафи, чувствуя, что теряет ощущение реальности. Ноги ее ослабели, голова закружилась, и за неимением лучшего дочь фараона села прямо на пол. – Они поведали мне о рождении в далекой чужой земле того, кто придет в Египет, чтобы спасти свой народ, и это смущает меня и наполняет мою душу сомнениями и страхом.

– Отыщи его. – Пифонеса говорила, закрыв глаза, словно читала в Книге Жизни, той самой, что держит пред очами Озириса бог Тот. – Он может стать иерофантом великого учения, оказать Египту неоценимую помощь, прославить все, к чему прикоснется. Что до евреев, они ждут его лишь как своего спасителя, однако деяниями своими он спасет весь мир. Только найди его, ибо если это сделают другие, то все может пойти совсем иначе. Они обратят силу этого пророка против Египта и разрушат его, растащив по всей земле камень за камнем. Нельзя допустить победу Сета над Озирисом. Если это свершится, то наступит в мире вечная ночь и будет продолжаться до тех пор, пока не начнется новая эпоха. Так было уже дважды – сперва погибла страна, называемая нами Гиперборея, а потом ушла под воду Атлантида, от которой остались лишь пирамиды, где мы хороним своих царей. А ведь когда-то подножья пирамид омывали морские воды. Древние атланты, в гордыне своей отринувшие богов, навлекли на себя их гнев. Море возмутилось и поглотило их, а после отступило, оставив пирамиды для нашего удивления и устрашения. Ступай и найди мальчика, пока еще не поздно.

Едва не теряя сознание, задыхаясь от запаха дыма, Кафи ползком выбралась из этой странной, волшебной комнаты. Отдышалась, встала и с тех пор не находила себе места, покуда не подступила во главе шести тысяч вооруженных наемников к стенам храма-крепости, выстроенной в оазисе Дешиха в полусотне километров от Перависа, вблизи Гелиополя. Здесь была земная обитель Тифона-Сета, именуемого в великом учении Сатаном, богом гордыни и злых козней, врагом Озириса. Здесь черные жрецы, меняясь поочередно, никогда не прерывали молитвы своему мрачному и противоречивому богу, которого одни считали и по сю пору считают основателем наук и хозяином всей земной жизни, а большинство – и в современности, и во времена гораздо более ранние, чем эпоха, в которую происходили описываемые здесь события, – называют отцом всякой лжи, коварным змеем-обольстителем, ненавистником жизни и источником всего зла в этом мире от его начала и до окончательного исчезновения.

После того как войско Кафи осадило город, принцесса выслала парламентеров. Их впустили, открыв городские ворота, а потом вместо ответа выставили отрубленные головы посланников на городской стене, нанизав их на копья, а тела сбросили вниз для устрашения нападавших. Тогда Кафи – прекрасная и сильная, словно амазонка, дева, принцесса-жрица, закованный в доспехи воин света, пришедший покарать зло, – приказала штурмовать обитель Сета. Крепость оборонялась яростно, но продержаться сумела недолго. После непрерывного многочасового штурма стены ее уступили напору превосходящего в силе и численности войска. Жрецы и немногочисленная охрана серьезной обороны организовать не смогли, наемники принцессы ворвались внутрь, и началась ужасная резня. Легенда гласит, что, когда перед Кафи открыли ворота, дабы она, как это и полагается особе царской крови, первой из правителей вступила внутрь покоренной неприятельской твердыни с церемониальным ритуалом во славу Изиды и Озириса, принцесса вынуждена была отступить перед потоком крови, хлынувшим в распахнутые створы крепостных ворот. Переступив через труп того самого всадника, что явился Ипи Хромому, верховного жреца храма Сета, Кафи спустилась в подземелье и вынесла оттуда на руках измученного пятилетнего мальчишку. Крепость по приказу Кафи сожгли и разрушили до основания, а всех служителей храма казнили у нее на глазах. С тех пор поклонение Сету в Египте было запрещено, а все служители черного культа объявлены вне закона. Переродившись во времени, Сет, бог – убийца Озириса, стал Сатаном, позднее же, когда лишь только забрезжил над миром свет Спасителя рода человеческого, Сатан стал Сатаной, а его адепты – сатанистами, и название это дошло без изменений до наших дней.

V

Мальчишка был без сознания, но несомненно жив. Он не выглядел изможденным – в плену его сносно кормили, и жизни его как будто ничто не угрожало. Верховный жрец Сета давно составил его гороскоп и никогда не решился бы уничтожить мальчика. «Гораздо лучше будет, – мечтал властолюбивый чародей, – вырастить его подле себя как еврейского царя, чтобы использовать потом еврейское племя в своих целях, поднять восстание рабов и сместить с их помощью проклятого фараона».

Да, звезды невозможно обмануть. Уже тогда они давали египетским ученым точную картину будущего. Сейчас с помощью тысяч шарлатанов и проходимцев астрология выродилась из глубокой и точной науки в сомнительное учение с дурной репутацией, превратившись в забаву для простолюдинов наподобие поп-музыки. Однако никто не посмел бы отнестись с сомнением или насмешкой к великому знанию в эпоху могущества ныне ушедшей во мрак времен египетской цивилизации. Двадцать веков исполнилось земле фараонов в год появления на небе знака, возвестившего о приходе из-за моря пророка по прозвищу «Спасенный из воды», чье имя на арамейском и халдейском языках звучало как Мо-Ессей.

Это имя Кафи без труда прочла на золотом треугольном медальоне, висевшем на шее ребенка.

– Моисей! – воскликнула она и, не в силах сдержать нахлынувшей нежности, обняла мальчика – ведь в те времена особы царской крови не особенно задумывались о соблюдении манер и условностей, их поведение было естественным. – Я буду звать тебя так, сын мой! Я научу тебя всему, что знаю сама. Ты ни в чем не будешь иметь недостатка, ибо я верю звездам и словам оракула. Ты спасешь Египет…

Мальчик долго молчал – сказывался его испуг, и Кафи даже начала думать, что ему, похоже, не удастся преодолеть последствий плена в подземелье крепости Дешиха. Он просто смотрел на нее ничего не выражающим взглядом; впрочем, он и не плакал. Принцесса пыталась заговорить с ним, но ребенок лишь однажды как-то неопределенно качнул головой и опять ничего не ответил. Однако же во дворце фараона, когда Кафи поставила Моисея перед отцом своим, Рамзесом Великим, мальчик на глазах окружающих словно пришел в себя. Всем стало видно, что он окреп, взор его прояснился, и, когда фараон о чем-то спросил его, маленький Моисей заговорил. Речь его звучала столь связно и была столь убедительна, что и Кафи, и все, кто слышал его слова, были безмерно удивлены. Мальчик говорил на халдейском наречии – язык этот отлично понимали и Кафи, и ее отец, для остальных же специально послали за рабом-евреем, и тот, с благоговением взирая на ребенка, перевел для пышного двора его рассказ.

* * *

Когда в семье отца Моисея родился наконец долгожданный сын, радости не было предела – столь желанным стало для всех появление наследника. Но стоило мальчику достичь полугодовалого возраста, как в Палестине наступила самая ужасная засуха, о какой только помнили за все времена, прошедшие после Великого потопа, старейшие потомки пророка Иакова, давшего жизнь всему еврейскому народу. Семья Моисея жила в Киликии – области в излучине реки Иордан, обмелевшей к тому времени вполовину от своего прежнего течения. Беды не приходят порознь, и очередной напастью стало нашествие из неведомых земель диких кочевников, что грабили и жгли, не оставляя за собой никаких следов жизни. Родным Моисея, застигнутым врасплох, пришлось несладко. Кочевники истребляли всех детей мужского пола – лишь так можно было прекратить род евреев и обезопасить себя от будущих мстителей. Тогда мать Моисея, установив люльку с младенцем на плоту и как следует помолившись, отпустила плот по течению иссякающих вод Иордана, рассудив, что всех их могут убить, а сын ее, может быть, и спасется.

Семье удалось скрыться от тех, кто нес смерть и горе. Путь беглецов лежал в стороне от русла реки, но они все же вышли к берегу в том месте, где река принялась петлять и преградила им путь. Мать мальчика была безутешна, отец рвал на себе волосы от отчаяния – ведь если бы они знали наперед, что спасутся, их сын был бы сейчас вместе с ними! А теперь они и предположить были не в силах, что с ним произошло и где его искать. Каково же было их удивление и сколь велика радость, когда, выйдя на берег Иордана, они увидели плывущий по реке плот и на нем в колыбели живого и невредимого малыша! Вот тогда-то мальчику дали имя и в знак его чудесного спасения, когда все напасти, обрушившиеся на их род, были, казалось, позади, надели на шею золотой амулет – треугольник с выбитым на нем прозвищем…

Обо всем этом пятилетний мальчик рассказал, проявив недюжинный ум и фантазию, поразив слушателей своим умением в столь юном, почти младенческом, в сущности, возрасте выражать свои мысли совершенно по-взрослому и с изрядным красноречием. Это было так удивительно, так ни на что не похоже, что Кафи мысленно вознесла благодарственную молитву богам за то, что они явили свою волю, и, несмотря на чрезвычайно сложное положение, в котором оказался этот чудесный ребенок, все разрешилось для него самым наилучшим образом.

– Эта история чудесная, и в ней я вижу волю богов, – молвил фараон. – Разрешаю тебе жить при храме и учиться наравне с другими детьми из знатнейших египетских родов. Пусть ни в чем не знает этот мальчик укора и растет среди нас, как равный, – обратился он к дочери, и Кафи, пряча улыбку, склонилась перед волей царственного отца своего.

* * *

Прошло некоторое время. Спасенный ребенок оказался весьма способным учеником, особенно он преуспевал в науках точных и словосложении. При главном храме Озириса, в столице, находился химнос – школа для детей аристократов и знати, видных военачальников и чиновничества. К сыну народа, который в Египте считался поголовно состоящим из людей низкого происхождения, чрезвычайно неумных и способных лишь прислуживать да выполнять всякую грязную работу, ученики поначалу отнеслись соответствующим образом. Над ним насмехались, задевали со злобой, но нрав его был спокоен, и ни тени возмущения ни разу не возникло на лице мальчика. Все нападки сверстников он сносил с достоинством, которое некоторых поначалу заводило и озлобляло. По первости Моисей часто бывал бит, но позже, когда он еще немного подрос и путем разнообразных физических упражнений не только чрезвычайно укрепил плоть свою, но и взрастил в себе стойкий дух бойца, начал пресекать рвение обидчиков, весьма успешно давая тем сдачи.

Впрочем, такое противостояние между ним и его школьными недругами и завистниками продолжалось лишь до той поры, пока однажды сама верховная жрица принцесса Кафи не вошла в школьный сад, где ученики пережидали полуденную жару, сидя под раскидистыми пальмовыми ветвями, перекусывая, играя в какие-то свои детские игры – словом, занимаясь всем тем, чем и надлежит заниматься детям во время перемены между классами.

Моисей сидел отдельно, прислонившись спиною к прохладной каменной изгороди, и на коленях у него лежал свиток из библиотеки. Мальчик, неторопливо вращая верхнюю катушку свитка и накручивая на нее хрустящий папирус, шевелил губами, читал. Он научился читать и писать одним из первых среди учеников, и с тех пор чтение сделалось его страстью. Кафи подошла к нему, немного постояла рядом, присела, провела рукой по волосам:

– Здравствуй, Моисей. Я вижу, ты не играешь, как другие дети. Отчего так?

Мальчик обрадовался ей, но радость свою проявлять не посмел, лишь слабо улыбнулся:

– Я не люблю носиться и бездумно развлекать себя игрой в фигурки. Мне куда интересней настоящая жизнь. В библиотеке так много свитков, вся мудрость мира в них заключена. Я должен прочесть их все, должен так много выучить, и я… я…

– Что? Что, Моисей? – Кафи продолжала гладить его по голове, но мальчик вынырнул из-под ее руки и прижал к груди свой свиток.

– Я чувствую, что должен совершить что-то. Что-то особенное. Именно для этого я здесь, среди людей. Но я еще так мало знаю!

Кафи обняла его, поцеловала в лоб, и все находившиеся в тот момент в саду ученики видели, как обращается принцесса с сыном раба, какие особенные, небывалые знаки внимания оказывает ему.

– Ты выучишься, ты станешь великим жрецом подлинного Бога, тебе будут ведомы и добро, и зло, и все страсти людские, а главное… – Кафи вплотную приблизила свое лицо к лицу мальчика, глядя ему в глаза, и тихо произнесла: – Тебе будет открыто будущее. Сейчас для тебя самое важное – это твоя учеба здесь, в химносе, а потом необходимо с честью выдержать выпускное испытание. Без знаний, которые получишь в школе, ты не сможешь приступить к постижению науки жрецов, ничего не поймешь в таинствах и останешься обыкновенным, пекущимся лишь о насыщении брюха профаном, каких полно вокруг тебя даже в этом саду.

VI

Минуло десятилетие. Моисей блестяще, с наградой, окончил химнос и сделался прислужником в храме. Египетские жрецы обучали Моисея всему, что было известно им самим, и в постижении этой науки он преуспел. Наконец, после того как Моисею исполнилось 18 лет и он прошел все 32 ступени, отделяющие ученика-неофита от иерофанта-посвященного, великого жреца, занимающего наивысшую, 33-ю ступень, настало время его посвящения. В пещере Хореб, тайном святилище, где хранились главные божественные реликвии и проходили возведения в сан, жрец Иофор открыл ему главную тайну веры, истинное имя Бога, произнеся его шепотом, на ухо.

Для тех, в чьи ряды вступал сейчас Моисей, никогда не существовало никакаких богов, кроме Единственного, сотворившего Землю из ничего одной лишь силой слова. Слово же это, или «божественный логос», есть не что иное, как собственное имя Бога – ключ к созданию сущего.

По древнейшему завету, согласно изначальному учению, данному самим Творцом, знающий подлинное имя Бога становится всесильным магом, которому отныне подвластны все тайны природы. Все ее законы он провидит, перемещает небо и землю, все силы земные и небесные подвластны ему. То была наука, называемая египетскими жрецами «душа мира», или «магнес». Моисей дал ей иное название, заключив в нем некоторые буквы непроизносимого имени подлинного Бога, втайне сообщенного ему Иофором.

– Многобожие нужно для толпы, оно помогает сдерживать ее ярость и ведет к людскому смирению, – разъяснила ему Кафи когда-то. – Когда по воле сильных мира сего народ вынужден голодать, то куда проще сказать ему, что в неурожае и непосильных налогах виновны боги. Таково стадо человеческое – оно всегда готово поверить в то, чего никогда не видело, стоит лишь постоянно убеждать его в существовании этого несуществующего. На самом же деле есть лишь изначальный Бог-Творец, и есть Сатан, также великий творец, явившийся из непостижимых глубин космоса, который видим мы каждую ночь, когда смотрим в темное звездное небо. Те, что хотели забрать тебя, маленького, тогда, в пустыне, верят, что Сатан есть истинный хозяин этого мира, а Бог лишь создал его и с тех пор крайне редко вмешивается в ход времен. Магнес постигнув, постигнешь и мир, ибо наука эта дана жрецам самим Богом и похожа на небесное молоко. Это белый магнес, тот, что исповедуем мы, а теперь и ты, которого мы приняли в свое число, как и было предсказано звездами и оракулом.

– А что еще? Есть что-то еще? – Моисей сидел возле принцессы, и она, по своему обыкновению, гладила его рукой по голове, пропуская меж пальцев густые, жесткие от пыли черные пряди.

– О да. Есть черный магнес Сатана. И он не похож на белый лишь целью, к которой стремится. Белый подобен лотосу – он созидает жизнь, делает ее цельной, а черный разрушает в попытке создать все с самого начала, по-своему. Сатан никак не может простить Творцу, чье имя мы не произносим, что тот пришел из бесконечной дали космоса ранее его, вот и повторяет за ним все, словно обезьяна. Однако, не постигнув науку Сатана, невозможно стать носителем учения, посвященным иерофантом света.

* * *

На Египет пала ночь. Ночь удивительная, волшебная. Над головой Моисея расплескался звездный водоем и блестели, пульсировали огоньки рассыпанных щедрой рукой небесных зерен. В такую ночь люди, которым посчастливилось родиться романтиками, смотрят вверх, и сердца их охвачены неизъяснимой ноющей тоской, которая, впрочем, сладка на вкус. Словно тянется рука к завесе, за которой ожидает самое главное на свете чудо, но всякий раз завеса отодвигается все дальше, и нипочем руке не достать ее, не приподнять край, не увидеть простому смертному то, чего видеть ему не следует вовсе – для его же блага, иначе можно повредиться рассудком.

– Халдеи называют свет «зогар». – Моисей взял принцессу за руку, оживленно заговорил: – Я знаю теперь, зачем я выжил, знаю, что мне предстоит сделать в жизни. Египет падет, ты знаешь это, ты это всегда предвидела. Но падет не сейчас, он простоит еще тысячу лет, а потом ничего, кроме развалин и пирамид, построенных атлантами, от него не останется. Мой народ переживет Египет, я должен буду проводить его туда, где у евреев будет своя, только им принадлежащая земля. Я должен передать евреям знание, которое с рождения дремлет во мне. Я не знаю его названия, но оно являет подлинную силу Бога Единого и Предвечного, оно откроется мне! Тогда я передам его из уст в уста каждому, кто станет моим учеником.

Кафи засмеялась, и смех ее был глух. Он содержал в себе сожаление и, как показалось Моисею, душевную муку:

– Что сказано одним, другой запомнит вряд ли слово в слово. Ты не сможешь уйти, пока не отплатишь Египту добром за добро. Сделай это, а потом я, быть может, упрошу отца отпустить тебя во главе твоего народа. Но не сейчас, Моисей, не сейчас. Ты нужен здесь, никто, кроме тебя, не исполнит пророчество, данное оракулом много лет назад. Поверь, что, не вернув Египту долга, ты превратишь свою жизнь в мучительную пытку, какой становится и жизнь каждого, отказавшегося исполнить то, что ему предназначено. До последнего вздоха тебя станут мучить неуверенность, желание изменить что-то в собственной жизни, повернуть в нужном направлении, но окажется, что поворот этот остался далеко позади, там, куда возврата уже никогда не будет. Кто выиграет от этого? Лишь Сатан, а он ненадежная компания.

– Что ж… – Они сидели на самой верхней площадке Золотой башни. Отсюда звездочетам было дозволено наблюдать за движением небесных светил, а днем здесь дежурили двое стражей-наблюдателей. С высоты шестидесяти метров равнина, на которой был выстроен город, просматривалась на многие десятки километров, вплоть до головокружительно далекой линии горизонта, одним своим краем сходящей в море, а другим вросшей в страшную Ливийскую пустыню – страну суховея и смертельной жажды. Сейчас на площадке никого, кроме принцессы и ее воспитанника, не было. Моисей встал, подошел к краю и широко, насколько смог, развел руки в стороны.

– Ты собрался взлететь? – Кафи смотрела на него удивленно. – Увы, но даже нам не дано становиться легче ветра, прежде не отделив души от тела.

– Нет, – Моисей покачал головой, – я лишь попрошу у Творца разрешить мои сомнения, подать мне знак. Пусть он решит, пусть рассудит, куда мне направиться: увести отсюда мой народ или, как ты того хочешь, защитить Египет от эфиопского вторжения, раз и навсегда разгромив орды захватчиков и отбив у них охоту к военным притязаниям.

* * *

Эфиопы никогда не были Египту добрыми соседями и постоянно тревожили покой египтян молниеносными и жестокими набегами на их приграничные земли. Во время одного из таких набегов, длившегося дольше обычного и оказавшегося особенно кровопролитным и разрушительным, эфиопы истребили население двух приграничных деревень, разграбили имущество, угнали скот и взяли в плен всех уцелевших после кровавой ночной резни жителей. Египтяне, спохватившись, начали было теснить захватчиков, и даже довольно успешно – отогнали неприятеля к границе, после чего, недолго думая, охваченные ратным пылом, продолжили преследование уже на вражеской территории. Однако здесь, у себя дома, эфиопы опомнились и нанесли египтянам удар такой силы, что те из них, кто не был убит в бою, пожалели об этом. Пленных эфиопы, снискавшие себе дурную славу жестокого и коварного племени, не брали и расправились с уцелевшими египтянами самым зверским образом, который даже описывать здесь не стоит – слишком уж сомнительное с точки зрения морали это дело.

Опьяненное успехом и кровью эфиопское войско начало настоящее вторжение в Египет и продвигалось вперед столь успешно и с такой ошеломляющей скоростью, что вскоре вся нижняя часть страны, включая Мемфис, была оккупирована захватчиками, которые сами уже по-хозяйски называли эти земли своими, не намереваясь никуда из них уходить. Над Египтом нависла смертельная опасность, и вот тогда предсказание Пифонесы, девы-оракула, вспомнилось фараону. Моисей был призван во дворец и получил заверения в том, что в случае победы он может просить всего, чего ему только заблагорассудится, только бы он одолел проклятых эфиопов. Оттого юноша был сейчас на распутье. Он жаждал получить знамение свыше и просил указать ему путь, говоря с Богом тем самым языком, благодаря одному-единственному слову которого Творец создал Землю и все, что на ней, из ничего, из пустоты и хаоса.

– Если мне предстоит сражаться, то пусть я обрету силу, способную повергать врага в бегство. Если же нет, то пусть даст мне Господь крепкий посох, опираясь на который я смогу пройти весь путь до Земли обетованной, где евреи обретут счастье и свободу.

– Позволь, я попрошу его о том же, что и ты, стоя рядом с тобою, ибо наши желания сливаются в единое целое. – Кафи подошла к юноше, и теперь они оба стояли на краю площадки, оберегаемые лишь невысоким парапетом: молодой посвященный и искренне любящая его приемная мать.

Вместе они вознесли молитву, начинавшуюся словами: «Закрой дверь перед демоном, и он будет убегать от тебя, как будто ты его преследуешь». Тем самым жрец и жрица отпугнули зло от своих чистых помыслов и намерений. В конце молитвы они вместе четко и ясно произнесли запретное, лишь посвященным ведомое имя. Такова была истинная молитва древности – не просто набор слов с привычными «аминь», или «иншалла», или еще чем-то в этом роде, произносимый скороговоркой. О нет. Когда-то, на заре мира, когда человек еще умел разговаривать с Богом, тот слышал его.

Воздух вокруг них словно уплотнился, и затем от поднятых в молитвенном порыве рук изошла невидимая, но хорошо ощутимая волна небывалой силы. Когда отзвенел в воздухе последний звук молитвы, то еще некоторое время совсем ничего не происходило, если не считать тишины, воцарившейся в окружающем Золотую башню мире. Моисей первый заметил и молча указал на появившуюся в небе средь других сверкающих зерен ярчайшую звезду, которой раньше не было и в помине. Казалось, что она стояла на одном месте, и свет ее трепетал оттенками чистыми и прозрачными, словно хрусталь. А затем звезда стремительно, так быстро, что взгляд едва уловил ее движение, скользнула по небосклону вниз, и Моисей увидел яркую вспышку впереди, там, где берет свое начало бескрайняя Ливийская пустыня. Возглас Кафи подтвердил, что увиденное – вовсе не плод его фантазии, не галлюцинация, вызванная месмерическим экстазом, подобным тому, в который в тревожном двадцатом веке будут впадать нервные, будто маленькие собачки, особы, вращая блюдца и взывая к духам Наполеона или фюрера. Спустя мгновение до Золотой башни докатился и звук взрыва, похожий на гром. Моисей бросился к лестнице с явным намерением поскорей покинуть площадку звездочетов.

– Куда ты?! – всполошилась было Кафи.

Юный жрец, весь содрогаясь от охватившего его возбуждения, обернулся на звук ее голоса и, глядя словно сквозь нее, твердо ответил, что должен сейчас же идти.

– Он ответил нам. Я вернусь, как только найду его послание. Прошу, не преследуй меня. Я обязательно вернусь, в том мое слово.

Кафи не стала возражать, понимая, что удерживать его у нее нет никакого права, кроме права на грубую силу – а об этом не могло быть и речи, так же как и о том, чтобы просить его взять ее с собой. Здесь лишь воля Бога определяет все. Раз так решено, то пусть Моисей, ее мальчик, ее сын, ищет в пустыне след павшей с неба звезды.

VII

На шестой день скитаний, когда надежда почти иссякла, как и вода в жестяной фляге – единственном жизнетворном предмете, что взял он с собой, Моисей увидел, что песок под его ногами необычайно плотный. Тогда он топнул, и нога не увязла привычно, а встретила твердь. Наклонившись, руками разгребая песчинки, нанесенные ветром, Моисей увидел, что песок превратился в стекло. Он сообразил, что если это и не вполне то, что он ищет, то, уж во всяком случае, верный признак, примета, что искомое теперь где-то совсем рядом, возможно, в шаге или двух от него. Ведь песок мог расплавиться, превратившись в стекло, только от жары, не меньшей, чем та, что стоит в кузнечном горне! К концу дня голова кружилась от усталости, глаза слезились от песка, непрерывно движимого пустынным суховеем. Окончательно ослабев, юноша упал в неожиданно возникшую перед ним воронку, края которой также представляли собой обугленное температурой взрыва стекло, на треть уже занесенную песком. Собрав все оставшиеся силы, он принялся копать, руками разбрасывая песок и постоянно раня себя многочисленными осколками стекла, попадавшегося теперь все чаще и чаще. Наконец, когда его кровоточащие руки стали уже почти совершенно бесчувственными, он наткнулся на какой-то ноздреватый, словно губка, и довольно горячий предмет. Тот, по ощущениям, был не слишком большим и неохотно поддался, когда Моисей принялся раскачивать его, чтобы вытащить в конце концов на поверхность. Усилия юноши увенчались успехом – Моисей увидел, что все эти шесть дней искал упавший с неба кусок железа размером с его собственную голову…

…По возвращении в Перавис он закрылся в кузне, откуда выгнал перед этим всех работников, а вместо подмастерья призвал к себе жрицу и поставил ее раздувать кузнечные меха. Кафи отменно справлялась, проявляя изумительную выносливость и силу, неожиданную для хрупкого ее тела. Целую ночь, от заката до рассвета, слышны были в кузне удары молота, сыпала огненными искрами труба и шептались меж собой испуганные горожане, говоря, что это «великий колдун иудейский кует ярмо для египтян и скоро всех их, словно быков, запрягут в плуг и заставят вспахивать земли, которые более уже не принадлежат Египту, так как их хитростью и коварством забрали себе евреи».

В ту ночь было явлено всем жителям южного полушария великое знамение: лунный диск вдруг скрылся из виду и на ночном, утратившем светило небе явственно различима стала комета Эхнатон, прежде, при лунном свете, никем не замеченная. И лунное затмение, и явление хвостатой кометы всяк толковал по-разному, но все сходились лишь в одном – не избежать теперь войны. Царь Эфиопский и раньше часто совершал набеги на приграничные египетские земли, а теперь и вовсе решил идти войной до конца. Той же ночью, когда никто в Египте не мог уснуть, томясь тревожными предчувствиями, а Моисей плавил небесное железо и кожаный его фартук был уже во многих местах прожжен насквозь окалиной, эфиопский владыка во главе огромной армии вторгся в Египет сразу тремя колоннами.

* * *

В кузне было невыносимо жарко, и Моисей и Кафи поочередно обливали друг друга водой, зачерпывая ее ковшиком из стоявшей в углу бочки. Это ненадолго помогало, до тех пор пока пот вновь не начинал разъедать глаза, и тогда Моисей отрывисто просил плеснуть ему водой в лицо. Сам же он при этом ни на минуту не отвлекался от наковальни. Ранним утром, когда на востоке лишь только начала заниматься кровавая заря, жрецы закончили свой труд и вышли из кузни. В руках Спасенный из воды держал только что выкованный, превосходно отточенный наконечник копья. Он высоко поднял его над головой, и в этот момент первый луч солнца упал на юношу, скользнул по глазам, сделав его на миг незрячим, а после осветил копье, и оно вспыхнуло и засияло столь ярко, словно впитало в себя свет утренней зари, словно все еще не покидало кузнечного горна, где родилось минувшей ночью.

С этим копьем в руках Моисей, поставленный фараоном во главе армии, выступил против эфиопов, решив провести войска не морским путем, так как знал, что, вернее всего, эфиопы станут ждать египтян именно с моря, но по суше, краем Ливийской пустыни, где часто встречались оазисы, а значит, были и колодцы с водой – основным залогом жизни людей в этих бесчеловечных условиях раскаленной скороводы. Таким образом, Моисей рассчитывал быстро и неожиданно ударить с тыла и одержать сравнительно легкую победу, что и произошло в точности согласно его замыслу. Зная, что войскам не обойти Долину змей, где вся земля так и кишела гадами, хитрый жрец Озириса и воспитанник Кафи еще перед началом похода приказал взять с собой в дорогу множество птиц – ибисов, известных змееловов. Перед тем как войско вступило в долину, ибисы были выпущены из клеток. Вместо того чтобы разлететься кто куда, они уселись у ног Моисея и подняли невообразимый гвалт и суету. Он же, применив магнес, направил их против змей, и все ползучие гады были истреблены. Так армия Египта одержала свою первую победу.

Далее Моисей обратил эфиопов в бегство и, в три дня очистив от них землю Египта, перевел армию через границу и подступил к стенам эфиопской столицы Савы. После изнурительной осады египтян город пал. Царь Эфиопии капитулировал и в знак того, что никогда более он не станет нападать на соседей, отдал Моисею в жены свою дочь, принцессу Фарбис, которая была вовсе не против связать свою жизнь с таким воинственным и храбрым полководцем. Моисею прочили выдающееся место при дворе фараона, и он мог бы покорить всю Эфиопию, когда бы имел такую потребность, но все его помыслы были совсем об ином. Свобода для евреев, прекращение их рабства, исход в земли, полные молоком и медом, – вот о чем грезил он, являя в походе против Эфиопии чудеса мужества и исключительного таланта опытного полководца. Возможность для евреев покинуть Египет была обещана фараоном в обмен на эту победу, и Моисей бился как лев, чья шкура являла собой неуязвимый панцирь. Копье магическим образом вселяло уверенность в египетских солдат, а противников повергало в ужас и смятение.

После блистательной победы, с богатой добычей в виде истребованного у эфиопов выкупа за неразрушение их столицы и непокорение земель, а также приданого молодой своей супруги, Моисей вернулся в Перавис и напомнил фараону, что тот обещал ему отпустить всех евреев на свободу. Рамзес послал за дочерью, он хотел услышать ее совет, но напрасно Кафи искали вначале во дворце, а потом и по всему городу – принцесса словно сквозь землю провалилась. Обескураженный и встревоженный ее исчезновением фараон попросил было Моисея повременить, но тот возмутился и стал пенять владыке Египта на то, что тот не держит своих обещаний. Рамзес, возмущенный таким поведением бывшего раба, повелел ему удалиться и не являться до тех пор, пока он сам не призовет его. Моисей, рассудив, что теперь его жизни угрожает действительная опасность, оставил любовные утехи и прямо с брачного ложа бежал в отдаленную область Аравии вблизи моря и Синайских гор, где стал жить тайно, сделавшись обыкновенным пастухом. Во время спешного бегства из Перависа он не взял с собой никаких вещей, кроме чудесного копья. Снятый с древка наконечник Моисей хранил завернутым в разное тряпье на дне сумы, которую всегда носил через плечо и лишь на ночь снимал и клал себе под голову на манер подушки.

* * *

Меж тем Кафи была тайно убита завистниками Моисея – жрецами, считавшими несправедливостью столь значительное возвышение над ними, знатными египтянами, его – сына рабов, и видевшими в этом вину дочери фараона. Любому, даже самому совершенному и ученому человеку время от времени приходится бороться с приступами смертельной зависти. Каин совершил первое на Земле убийство, позавидовав брату своему Авелю, возомнив, что жертва брата оказалась приятней Богу, нежели его жертва. Причина ли это? О да. Зависть, как и смерть, всегда найдет причину, был бы лишь повод ей вспыхнуть. Сальери отравил радостного гения, Брут предал Цезаря, аристократы не простили сыну раба его возвышения и, не силах добраться до него самого, уничтожили близкого ему человека. И все из зависти… Воистину, нет порока более плодородного, чем этот. Из зависти произрастают побеги алчного безумия и смерти, и тот, кто завистлив, почти уже мертв.

И хотя Моисею – родоначальнику каббалы уже было открыто большинство из тайн земных, а равно и небесных, он так никогда и не узнал, какая страшная смерть ожидала ту, чью заботу он вспоминал до самого своего ухода из жизни. Во время храмовой мистерии, когда охрана не могла находиться рядом с принцессой, та внезапно исчезла, и последующий обыск всех многочисленных помещений храма ничего не дал. Кафи закончила свои дни в каменном мешке, в подземелье, куда она провалилась сквозь хитрый, открывающийся нажатием тайной пружины и отлично замаскированный люк в полу. Все произошло, когда всякий свет, согласно принятому во время мистерий церемониалу, был потушен: удар по голове жезлом, нанесенный одним из заговорщиков, потеря сознания… Очнулась она уже в темнице, без воды и пищи. Нельзя было даже лечь, приходилось все время стоять. Кафи было многое под силу, она многое умела и предвидела. Она ушла из жизни самостоятельно, просто приказав своему сердцу остановиться.

Рамзес был безутешен. Поиски дочери ничего не принесли ему, кроме сильнейшего расстройства всех мыслей и чувств. Он пожелал увидеть Моисея и даже послал за его женой, той самой эфиопской принцессой, родившей к тому времени сыновей-близнецов, но и жена ничего не знала о местопребывании супруга, столь мало побывшего с ней. Тогда фараон разослал по всей стране и за ее пределы глашатаев, и те повсюду принялись вопить, что Моисей должен вернуться в Перавис и предстать пред очи фараоновы. Моисей же, услышав о таком деле и справедливо рассудив, что настал для него момент истины, решил явиться к фараону во всем блеске провидца и мудреца. Он много размышлял над несовершенством мира, пытался найти причины, мешающие сделать лучше жизнь человеческую, и пришел к выводу, что настало время дать людям то, что они давно заслужили, познакомить их с истинным, единственным Богом. Разумеется, на египтян его решение не распространялось – этот народ не был Моисею родным, и он опасался, что его сочтут еретиком и попросту казнят, начни он проповедовать о едином Боге на площадях.

Пастушеское его уединение, отдых от страстей большого мира позволили ему понять и осмыслить тот факт, что, решив стать во главе своего народа, он должен будет держать его в повиновении на основании закона. Причем лучше, если все поверят, что закон этот не открыт, не придуман человеком, но дан самим Богом. Однажды, загнав стадо на самое отдаленное синайское горное плато, где трава была особенно сочной, Моисей решил найти для себя место отдыха и приглядел для этого одиноко стоявший раскидистый куст тамариска, в тени которого ему и вздумалось отдохнуть, вполглаза наблюдая за овцами. Возле куста, словно специально для него, кто-то аккуратно сложил две обработанные по краям и отполированные каменные пластины. Моисей сразу отметил, что камень этот никак не может быть горным – то был песчаник, довольно мягкий и хорошо поддающийся обработке. И в этот момент на Моисея снизошла благодать. Он вдруг ощутил присутствие в своих мыслях чего-то постороннего, но не скверного, а наоборот – чьей-то воли, заставившей его извлечь копье и воспользоваться им как стальным резцом.

* * *

«Един Бог, и народ наш един», – выбил Моисей первое из правил, полюбовался на дело рук своих и продолжил. Песчаник легко поддавался, и копье, нисколько не затупившись, резало его, словно горячий нож масло. «Нельзя богохульствовать и произносить имя Божье всуе. Нельзя желать ничего, что есть у ближнего твоего…»

«Я столь о многом хотел бы сказать людям, – думал Моисей. – Но на этих камнях так мало места. Не значит ли это то, что Бог мой велит вырезать на них лишь самые важные правила? Пусть по ним живут не только евреи, ибо Богу угодно, чтобы всякий человек жил так, как велит ему Господь, все люди перед ним равны, а кто поставит себя выше остальных, тот проклят будет и поминаем во веки веков наряду с Сатаном».

Из тамарискового куста он вырезал для себя посох, сложил камни в суму и проверил копье. Оно стало еще острее и блестело еще ярче, словно содержался в нем одновременно и дневной, и звездный свет, словно было в нем заключено два разных начала: светлое и темное – символ гармонии и единства противоположностей, существующих в одном чудесном, из небесного железа выкованном копье…

Моисей оставил стадо, взял у хозяина расчет и направился в Перавис, где надеялся пронять сердце фараона рассказом, сочиненным в дороге. Люди куда охотнее верят в чудеса внешние, не принимая и зачастую ненавидя чудо преображения души, чудо ее прозрения, заставляющее пророка говорить от Божьего имени. Так и живет с тех самых пор предание о неопалимом терновом кусте, откуда вещал голос Бога через ангела его Метатрона, а равно и трогательная в своей торжественности история про обретение скрижалей, тех самых камней, по легенде, данных Творцом. Все это лишь часть выдуманной Моисеем на пути в Перавис сложной и красочной повести, без которой, как он справедливо полагал, фараон не согласился бы отпустить его народ из Египта восвояси. И лишь копье оставалось при всем этом совершенно реальным – ведь именно с его помощью Моисей победил в войне и даровал людям закон, незримо продиктованный ему Господом, которому вовсе ни к чему производить цирковые эффекты с поджиганием кустов, когда он решает поговорить с человеком и явить через него свою волю всем прочим, нынешним и грядущим поколениям сотворенных им людей.

Пэм и великий шторм

Соломоновы острова, заморская территория Британского содружества

Лето 2007 года

I

Островок назывался Лиапари и входил в группу Соломоновых островов, расположенных не так чтобы очень далеко от Новой Гвинеи. После тесных, как новые ботинки, городов, стремительно теряющих отличия друг от друга под натиском всеобщей, почти повсеместно обожествляемой глобализации, все здесь казалось ненастоящим, практически сказочным. Размером островок был с дачный участок какого-нибудь Абрамовича, и населяли его преимущественно диковатые папуасы, загорелые австралийские яхтсмены, веснушчатые англичане и, разумеется, китайцы. Яхтсмены и бледные уроженцы Альбиона к постоянным жителям отношения не имели никакого, появляясь в размеренной жизни Лиапари лишь в качестве туристов, папуасы же осаждали яхты и англичанок с рюкзачками и в соломенных шляпах с целью заполучить в обмен на свое навязчивое гостеприимство какой-нибудь present. О папуасах ходили страшные легенды: слухи об их повальном каннибализме были возведены в статус непогрешимой истины еще Джеком Лондоном. Когда-то эти дети девственной натуры и впрямь имели привычку закусить ляжкой католического миссионера или обменять голову белого географа на что-нибудь, представляющее в жизни папуаса особенную ценность, – скажем, цветные стекляшки, алкоголь или вязальные спицы, перед которыми, как всем известно, дикари испытывают генетический пиетет.

Англичане, наблюдавшие за папуасами, держали ухо востро, и вряд ли можно было обвинить их в излишней подозрительности: черт знает, что взбредет в голову этим и по сию пору диким существам, при одном взгляде на которых сразу начинаешь соглашаться со стариком Дарвином, понимая, что в чем-то он, вероятно, был прав, и, вне всякого сомнения, кое-какая частичка человечества произошла-таки от обезьяны.

Что касается китайцев, то их на Лиапари было не так чтобы очень много. Обычно, когда кто-то говорит «немного китайцев», то имеет в виду этакую стадионного масштаба толпу численностью примерно тысяч в пятьдесят, но островок такого количества китайцев нипочем не вместил бы и запросто мог уйти вместе с ними под воду, не выдержав тяжести их деятельного оптимизма и стремления повсюду открывать рынки, набитые шлепанцами, утюгами и прочим ширпотребом, рестораны, где со стороны кухни частенько доносится отчаянный предсмертный лай и заполошное кряканье, или ювелирные лавчонки, побрякушки в которых решительно не хотят походить на сделанные из настоящего, а не китайского золота. Так что китайцев на Лиапари было и впрямь очень мало, рынок со шлепанцами и утюгами всего один, ресторанов с тушеной собакой и уткой по-мандарински не более восьми, а ювелирных лавок и вовсе ни одной, несмотря на то что на островке, как и вообще на всем архипелаге, в земле было полно золота. Добычей его, как ни странно, никто особенно не занимался – не было охотников устраивать на архипелаге разгул золотой лихорадки, вероятно, по той же причине, что заставляла англичанок, да и вообще всех белых опасаться папуасских кровожадных обычаев и кулинарных пристрастий.

II

Они приплыли сюда с острова Сан-Кристобаль на рейсовом каботажном пароходике, чья жизнь началась, должно быть, одновременно с восхождением на трон королевы Елизаветы Второй – властительницы архипелага. В пользу этого предположения говорило и то, что пароходик носил королевское имя, от берега старался не удаляться, а когда ему случалось выходить в открытое море, чтобы добраться до соседнего острова, что-то в его машинном отделении начинало столь жалобно стонать, что хотелось сразу же нацепить спасательный жилет и прогуливаться по палубе, откровенно изучая устройство шлюпок, обнадеживающе висевших на специальных, вынесенных за палубную линию над морем кронштейнах.

Пэм, которой до этого не доводилось плавать на подобных судах, немедленно по отплытии оказалась больна морской болезнью, от которой не помогало ничего из имевшихся в распоряжении путешественников средств. Игорь тщетно пытался обнаружить в судовой аптечке хоть что-нибудь, что смогло бы облегчить страдания любимой, но так ничего путного и не обнаружил. Он было вышел из себя и даже хотел что-нибудь такое сделать с капитаном-меланезийцем, равнодушно глядевшим на то, как Игорь исследует скудный запас медикаментов, но рассудил, что негоже начинать новую жизнь с причинения вреда незнакомому человеку, который к тому же еще и бесстрашно правит столь древней плавучей рухлядью. Поэтому он закрыл аптечку, вежливо, чтобы не выдала его интонация, поблагодарил невозмутимого капитана по-русски словами «Чтоб тебя черти в аду…» и, завладев по дороге парочкой лимонов, одолженных им на кухне без ведома повара, направился в свою каюту. Здесь он с искренним сочувствием поглядел на Пэм, в изнеможении корчившуюся на узкой каютной кровати. Ее обычно очень смуглая, как и у всех полукровок, кожа приобрела баклажановый оттенок, губы совершенно почернели, а тело каждые несколько минут сжимали спазмы в желудке, теперь уже совершенно пустом. Игорь разрезал лимон, протянул ей половинку:

– Возьми, я где-то еще в детстве читал, что лимон помогает при качке.

Пэм ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула. Взяла лимон, принялась высасывать его и сделалась похожей на злое мифическое существо, название которого Игорь запамятовал. Впрочем, много позже, прокручивая для себя эту картину, он вспомнил про горгулью…

То, как она сосала лимон, напоминало некий совершенно интимный, требующий уединения процесс, и Лемешев отвел глаза, окинув взглядом убогое убранство «каюты первого класса», как называлось их теперешнее зыбкое пристанище. Все и впрямь более чем скромно: помещеньице метров в девять, по краям узкие, похожие на купейные кровати-полки, посередине столик. Еще было в каюте одно замурзанное креслице дизайна «тоталь кубизм», крохотный холодильник, беременный двумя огромными бутылками воды, да телевизор, при взгляде на который пропадала всякая охота убеждаться в том, что он, быть может, работает…

– Эгер, – слабый голос Пэм вывел его из состояния оскорбленного созерцания, – я никогда не говорила тебе, что с детства терпеть не могу лимоны?

– Нет, – не оборачиваясь, машинально ответил он. – Но, кроме них, больше ничего нет. Я могу сделать так, что нас высадят на какой-нибудь из островов прямо сейчас. Ты только скажи.

– Мне уже лучше. Хоть я и ненавижу лимоны, но они помогают. Это словно родом из детства: самое полезное всегда самое невкусное, и наоборот. – Пэм помедлила немного. Дышала она все еще очень тяжело, но цвет лица стал возвращаться к привычному смуглому, и это было самым чудесным превращением из тех, что довелось за последнее время увидеть Игорю.

– Что, однако же, за отвратительная посудина! Вот угораздило нас на нее попасть! Не пойму, чем ты думал, когда заказывал билеты на этот плавучий гроб. – Она закашлялась и была вынуждена замолчать, а Игорь обрадовался:

– Ну, раз ты меня пилишь, значит, дело явно идет на поправку. Знаешь, ведь у меня в голове те же самые мысли. Странно, что ты этого не чувствуешь.

Она, уже стремясь обратить все в шутку, слабо отмахнулась:

– Еще чего! Все я прекрасно чувствую и знаю, что ничего лучшего, чем этот ископаемый дредноут, не было. Но ведь попилить-то я тебя должна! Иначе что это за медовый месяц?! Привыкай, дорогой, к тому, что во мне, помимо всего прочего, живет еще и самая обыкновенная… Как это по-русски?

– Стерва? – без всякой задней мысли уточнил Игорь и тут же за свое простодушие поплатился:

– Кто? Я?! Да как ты мог так меня назвать? Я имела в виду слово «баба»!

Игорь с недоумением уставился на нее:

– А раз ты знала, то зачем спрашивала?

Пэм, морщась от непроходящей головной боли, приподнялась на локте и сделала попытку сесть, но из этого ничего не вышло, и она упала на спину.

– Знаешь что, Эгер?

– Что?

– У тебя знания и опыт столетнего мудреца, но манеры болвана-девственника. Или ты не видишь во мне женщину, или ты надо мной издеваешься с каким-то особенным изыском. Я просто не в силах тебя понять, особенно когда у меня так болит голова. Вообще-то я в подобной ситуации оказалась впервые. Обладая известными тебе способностями, я совершенно ничем из этого не могу сейчас воспользоваться, как назло. Я никогда не могла бы даже предположить, что такой ничтожный с виду пустяк, как морская болезнь, в состоянии превратить меня практически в овощ!

«Меня сейчас можно читать, как открытую книгу, где все прописано черным по белому, без всякого шифра и двойного смысла», – неосторожно подумала Пэм и, сама испугавшись собственной мысли, поспешила добавить:

– Я посплю, у меня ужасная слабость. Не обижайся на меня, милый. Ты не сердишься?

– Спи, Пэм, – прозвучал глухой ответ. – Ты мне такой и нужна.

Но женщина его уже не слышала, внезапно, словно по команде, отключившись. Игорь же спокойно придвинул поближе кресло, сел на подлокотник.

– Давай, любимая, выкладывай, что там у тебя за душой. Ты проснешься и ничего не вспомнишь, а мне ты сейчас все расскажешь. Я внимательный слушатель, я все запомню. Прости меня, но пришлось устроить эту качку, иначе в тебя было не забраться. Надо будет когда-нибудь это запатентовать: метод допроса американских шпионов имени Лемешева. Звучит? Как странно, что я не тщеславен. Видать, и впрямь болван-девственник.

С этими словами он вытянул руки и, держа их ладонями вниз в нескольких сантиметрах над головой женщины и совершая легкие пассы, пробормотал:

– Ну, Пэм, рассказывай…

III

Он оказался лежащим вниз лицом на забрызганном грязью бетонном полу. Перед глазами в разные стороны спешно разбегались всякие мерзкие тваришки: мокрицы, паучки, сороконожки, – и было их так много, что в первый момент он решил, что накрыл собой гнездо этой лишь с виду негодной и отталкивающей мелочи. Резко отпрянул, вскочил без опаски, перед тем не уловив затылком ни тяжелой балки низко над головой, ни какого-нибудь иного сюрприза вроде заточенных прутьев арматуры, нарочно торчащих из потолка. Осмотрелся. Холл явно недостроенного, заброшенного здания, причем не факт, что он сейчас над землей, а не где-то в подвале, на неопределимой глубине. Окон не было, свет – очень скупой, рассеянный, в котором можно было, казалось, различить отдельные, мелким бесом вьющиеся фотоны, – проникал в это помещение невесть откуда и своего источника не обнаруживал. Свет был белесым, словно вечерний туман над полем, и таким же безжизненно холодным. Игорь увидел прямо перед собой дверь. Ее наличие вполне определялось логикой и поддавалось довольно простому объяснению: раз есть дверь, значит, это выход, значит, нужно просто открыть ее и покинуть это неприятное помещение, наполненное светящимся туманом и отвратительными насекомыми. Так он и сделал.

Перед ним открылся коридор, очень опрятный, застеленный, словно в отеле с высокой звездностью, зеленой ковровой дорожкой, стены одеты в деревянные, светлого дуба панели, потолок расписной, с нейтральным рисунком голубых небес и раскиданных по ним там и сям белых облаков. Приглядевшись, Игорь понял, что облака движутся. При этом совершенно отсутствовало ощущение, что потолок этот – плод современных технологий, затейливая электронная выдумка, до того натуральным выглядело небо, и как будто ощущался едва заметный ветерок, принесший откуда-то запах луговой травы и желтых новорожденных одуванчиков.

Вдоль стен шли добротные, крепкие на вид двери, каждая из которых если и была снабжена номером, то цифры в нем были точно не римскими и не арабскими, а скорее напоминали буквы какого-то неведомого Игорю алфавита и сильно походили на рунические письмена, достойные быть начертанными каким-нибудь чернокнижником. Решив не гадать, а действовать с банальной очередностью, Лемешев толкнул первую от себя по левую руку дверь и вошел в такой же в точности каземат, что покинул перед этим. Впрочем, схожи помещения оказались только внешне: в этом не было никакого тумана, а из потолка свисала на кишке электропровода самая обыкновенная лампочка без всякого абажура. Выключателя нигде не было видно, а лампочка, хоть с виду и простенькая, вдруг загорелась и принялась излучать до странности нелепый свет оттенка морской волны. Помещение без окон было совершенно пустым, и здесь на Игоря накатила такая безнадежность, такая скука и отчаяние, что он поспешил захлопнуть эту дверь, про себя назвав виденное им только что место «комнатой зеленой тоски».

«Милой Пэм не чуждо ничто человеческое, и путешествие внутри ее души начинается с этакого античистилища, населенного разной гадостью, а продолжается комнатой, в которой она прячет свою печаль. Все, как описывал безумный гений Ницше: «Человеческое, слишком человеческое!» Однако дверей много, времени мало, а заглянуть надо постараться за каждую. Кто знает, когда еще может выдаться такая возможность и Пэм вновь уснет вот так же, в беспамятстве, изнуренная качкой? Во всяком случае, подготовка к такому исследованию занимает чересчур много времени и средств, да и сымпровизировать во второй раз у меня вряд ли получится. Шутка сказать – затащить ее на другой конец света, уговорить сесть на этот плавучий кошмар, и все, по сути, во имя химеры, пришедшей в голову лубянским умникам. Хотя чего уж тут греха таить, дело свое они знают и замысел их работает пока что без срывов. Пойду-ка я дальше».

За следующей дверью имелась комнатушка, именно «комнатушка», такая она была маленькая, напоминающая скорее кладовку для всякого хлама, который уже не нужен, но вроде и выбросить жалко. Обычно под таким годами скапливающимся барахлом дети любят прятать свои «секреты», и это может быть решительно все, что угодно, от сигарет до колоды карт, украшенных откровенными фотографиями. Отчего-то Игорь подумал именно об этом, когда рассматривал комнатушку, все стены которой, до самого потолка, были заняты бесчисленными полками. На полках этих во множестве лежал всякий пыльный хлам вроде старого телевизора, пылесоса, дюжины разнокалиберных стаканов и прочей посуды. Там же Лемешев заприметил куклу Барби, лоб которой был слегка прижжен сигаретой, словно ее допрашивали с пристрастием, коробку с игрой «Маленькие Феи» откуда торчал кусок розовой ленты, и средних размеров медвежонка с белым носом и голубой шерсткой, очень милого, настоящего медвежонка из детства, который, наверное, был у всякого малыша вне зависимости от места его рождения и национальности. И у Игоря такой медвежонок тоже был, и он его сейчас отлично вспомнил и удивился, что вдруг перехватило горло. Разом всплыл перед глазами отчий дом, мамины теплые губы, отцовские руки – большие, надежные, и его медвежонок – бурый, одетый в детскую распашонку и ползунки самого Игоря, набитый опилками, с нещадно изгрызенным хозяином пластмассовым носом, с мягкими плюшевыми ушами. Маленький Игорь засыпал с ним вместе, и под утро мать или отец, заходившие в детскую, неизменно видели одну и ту же картину: сына, обнимающего своего бессловесного опилочного друга-страстотерпца, и картина эта была в высшей степени умилительной.

Игорь снял медведя Пэм с полки и сразу же увидел, что детский талисман загораживал какую-то жестянку от печенья, довольно объемную, как и подобает американской жестянке от печенья. Усадив мишку полкой ниже, Лемешев завладел коробкой, открыл ее и тут же, издав короткий вопль отвращения, вернул на место. Жестянка хранила в своем чреве стандартный набор практикующего колдуна-вудуиста: травы для наполнения нательных талисманов, пузырьки с маслом, ветка священного дерева сейба, иссохшая рука мертвеца, куриная голова, белый восковой брусок и стальные вязальные спицы для инвольтирования на смерть. Или все это принадлежало когда-то вуду-колдунье? На жестянке сохранилась дата: одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год.

«Ах да, ведь мать Пэм всерьез занималась вуду. Кажется, даже имела степень мамбо.[4] От нее наследство досталось, не иначе».

Из комнатки-кладовки Игорь переместился в настоящий парадный зал невероятных размеров, с мраморным полом. Здесь, прямо на полу, в кажущемся беспорядке были расставлены святыни американской демократии: статуя Линкольна из его мемориальной гробницы, изваянная в свою полную, чудовищную величину, знакомая Игорю статуя Вашингтона из мемориального масонского капища в Александрии, памятник генералу Ли, Колокол свободы – Либерти Белл, пробитое тремя пулями звездно-полосатое знамя времен Войны за независимость, бронзовый Томас Джефферсон и много еще чего в этом духе. Посередине, прямо в полу, размещался искусно выполненный из разноцветного мрамора герб Центрального разведуправления: белоголовый ястреб, держащий в когтях розу ветров, что символизировало вездесущесть данного ведомства. Этот зал был особенным уголком души Пэм, в нем она хранила верность своим идеалам, дух своего искреннего, ничем не подточенного патриотизма, и герб ее родного ведомства занимал среди всех прочих дорогих американскому сердцу реликвий наиболее почетное место.

«Ну вот ты и раскрылась, девочка моя, – грустно поздравил себя Игорь с первой удачей. – Что и требовалось доказать. А на что я, дурак, собственно, рассчитывал? Что она действительно забудет о системе, частью которой была многие годы, и безвозмездно отдаст всю себя мне? Чушь, ерунда, но все-таки как обидно. Ведь здесь, в этом зале, все блестит и сияет, словно тут прибирают по три раза на дню. Ах, Пэм, Пэм! Я ведь знаю, что еще смогу встретить за дверьми коридора твоей души: обязательно люциферову комнату с черным алтарем и будуар, набитый спасительными для всякой женщины за сорок причиндалами. Однажды какая-то дурочка из моей туманной юности сказала, что для нее сорокалетие означает лишь необходимость перехода на другие кремы. Интересно, что с ней теперь, и есть ли в этом коридоре дверь, отворив которую я смогу увидеть свой портрет? Вот было бы отрадно! Найди я в тебе такой укромный закоулочек, забыл бы все, что видел, и, самое главное, поверил бы тебе. Стоит поискать, не то впору разбить себе голову о Либерти Белл – треснувший голос американской свободы».

* * *

Он, как и предполагал, обнаружил все и даже сверх того: и черный алтарь в комнате со статуей Бафомета в углу – символ ее истинной веры, ибо Пэм, вне всякого сомнения, являлась убежденной, идейной сатанисткой, и будуар с интимным содержимым, и еще великое множество всего, что так истово и бережно хранит душа всякого человека, – но комнаты, в которой ему хотелось бы видеть собственный портрет, Игорь найти не смог. Зато в одной из множества похожих друг на друга комнатушек сидел его отец – почти в том самом виде, в каком Игорь застал его тогда, много лет назад, в доме в римском предместье, с той лишь разницей, что папина голова была целой, а сам он находился без сознания, индифферентный ко всему окружающему и с остекленевшим взглядом. Вот и свершилось. Конец теперь всем подозрениям, Пэм – убийца его отца, в этом нет никаких сомнений. Игорь, сдерживая подступившую к горлу ярость, вышел вон, борясь с искушением попытаться растормошить отца, заговорить с ним. Подобная сильнейшая визуализация могла не только нарушить сон Пэм, но и вызвать фатальные изменения в ее психике, а это, в свою очередь, непременно вызвало бы поражение нервной системы и болезнь. Заснув всего лишь измотанной морем, она рисковала проснуться полной идиоткой или даже впасть в кому, а этого Игорь не мог допустить. Пришлось ему оставить сильные эмоции до лучших времен, до возвращения в земной мир реальных вещей.

Вместо этого он озадаченно замер перед последней дверью, на которой красовалась двойная руническая «зиг», а рядом были изображены герб Израиля – семисвечник и Христово Распятие. Не имея никаких идей насчет того, что могло бы находиться за дверью со столь причудливым сочетанием несочетаемых символов, Лемешев толкнул ее, но вопреки ожидаемой легкости дверь не поддалась. Она была накрепко заперта.

Конечно, все это было весьма условно – и этот коридор, и комнаты, и зеленая ковровая дорожка, – но именно такой предстала Игорю душа изнуренной морской болезнью женщины, чью тайну он должен был раскрыть согласно полученному им заданию. Он визуализировал свои телепатические поиски, сведя их к примитивному, но чрезвычайно действенному образу «уголков души», каждый из которых скрывался за дверью без замка. Каждый, но только не этот последний, чей секрет хранила дверь с эмблемой СС, иудейской менорой и последней ношей Иисуса – тяжелым крестом из двух соединенных в паз и перевязанных веревкой сосновых балок. Стоя перед этой защищенной непостижимыми заклятиями дверью, Игорь понял, что нашел, наконец, то, ради чего был затеян весь этот грандиозный, тщательно продуманный спектакль, в котором ему отводилась не только заглавная роль, но также и должность, если так можно выразиться, драматурга, то есть создателя действия, от воли которого зависел весь ход развития дальнейших событий. Дверь была лишь иллюзией, но иллюзией нижнего мира, Игорь точно знал это. Просто здесь, в человеческом представлении, именно так и должно выглядеть препятствие на пути к разгадке главной тайны: дверь без замков, но все же закрытая, и черт бы его побрал, если сейчас он знает, что следует делать дальше. Это словно найти платиновую кредитку и попытаться снять с нее кучу денег, не имея коротенькой комбинации из четырех цифр. У вас есть всего три попытки, а дает их бездушный, запрограммированный железный шкаф, который после третьего неправильного ввода невозмутимо проглотит источник неправедного, но столь вожделенного легкого обогащения.

* * *

Игорю всегда везло. Стань он профессиональным игроком, он раздевал бы казино одно за другим, покуда его не перестали бы пускать в эти заведения, напоминающие роскошно обставленные клиники для душевнобольных, ибо страсть к игре питает безумство. Сколько попыток есть у него? Вполне может статься, что одна-единственная, и при малейшей ошибке его выкинет из этого коридора, из чужого «я», в которое он вторгся столь бесцеремонно и основательно. Лемешев принялся рассуждать и в том зашел весьма далеко:

«Здесь какая-то загадка. Ларчик, то есть в данном случае дверь, наверняка открывается просто, но для этого нужно постичь некую закономерность, объединяющую все три символа. Сознанием Пэм кто-то манипулировал и поставил в нем код сродни тому, что ставит врач-нарколог больному зависимостью пациенту. Всякий код можно взломать, если только знать его принцип. Дайте мне точку опоры, и я переверну мир – Архимедовы слова. Где же здесь точка опоры? Эмблема СС, «охранных отрядов», созданных в двадцатых годах прошлого века. Именно охранять должна была эта организация, в этом был ее первоначальный смысл. Значит, руна здесь, для того чтобы показать: то, что находится за дверью, находится под охраной. Но СС больше не существует, во всяком случае хочется в это верить, значит, глагол требуется поставить в прошедшем времени: охранялось. Что-то охранялось. Что-то, имеющее отношение и к Израилю, и к распятию. Распял Христа израильский народ – это факт, с этим не поспоришь. Но при чем тут менора-светильник? Да вот как раз при том. Значит, можно предположить, что за дверью находится нечто, имевшее отношение к Христу во времена семисвечника, то есть во времена, когда был построен и процветал Второй храм Иерусалимский, после разрушения которого государство Израиль на долгие века исчезло с карты мира! Так-так. Значит, за дверью какая-то тайна, берущая начало в ту самую эпоху. Думай, Игорь, ты счастливчик, тебе голова дана не для того, чтобы ее на ветер выставлять тяжелую, похмельную, а для того, чтоб думать. Какой-то секрет, который явно интересовал охочих до подобного немцев, быть может, что-то, чему они придавали исключительное значение, ценили, как величайшую реликвию, но утратили. Иначе какого, спрашивается, черта, информация об этой реликвии хранится у Пэм в голове под семью замками?!»

Игорь ни на секунду не прекращал мозговой штурм, имея все основания предполагать, что он на верном пути. Разведчика отличает исключительная логика, только благодаря ей он продлевает себе жизнь, избегая провала, умея находить единственный правильный выход из лабиринта, на каждом повороте, в каждом ложном закоулке которого может поджидать смертельная опасность. Сейчас он находился на пике мысленного восприятия, визуализируя не что-нибудь, а мозговой центр Пэм, соединенный с ее душой посредством этого появившегося в воображении Игоря коридора. Символы – рунический, геральдический и церковный – нужно выстроить в правильной последовательности!

Усилив визуализацию, он поместил каждый из символов на отдельную эмалевую табличку, вгляделся в них еще раз, и вдруг, будто дождь, внезапно павший с безоблачного неба, пришла идея. Двойную «зиг» нужно поставить вперед, тогда получается первая часть предложения: «СС охраняло…» Он снял с двери эту табличку и поместил ее слева, как и положено правилами нашей письменности, в которой записи ведутся и читаются слева направо, а не наоборот, как это принято у семитских народов – арабов и евреев. Что охраняло СС? Менору, герб Израиля, – то есть Израиль или какой-то из его величайших секретов. Следовательно, табличка с изображением светильника следующая, и предложение далее звучит так: «СС охраняло Израиль…» И вот, наконец, последняя часть – табличка с изображением распятия. Игорь поставил ее в конец, перевел дух, чтобы унять нахлынувшее в преддверии победы сердцебиение, и как можно более спокойным голосом по-английски прочел следующее: «СС охраняло Израиль, распявший Христа».

Стоило Лемешеву произнести составленное им предложение, как все три таблички, три части охранного ребуса исчезли бесследно, и дверь сама открылась, плавно и бесшумно, пропуская его в святая святых. Задача, казавшаяся неразрешимой, выдала свой секрет и теперь, как и любая придуманная одним человеком и разгаданная другим комбинация, казалась Игорю до смешного простой, как кажется простым заправскому медвежатнику или хакеру очередной свежевзломанный сейф, очередной сервер… Желая сделать самому себе приятный сюрприз, он закрыл глаза, прошел пару шагов и прикрыл за собой дверь.

– Раз, два, три!.. Твою ж мать! – вырвалось у Игоря, когда он очутился в начале нового коридора, куда длиннее первого. Этот коридор показался Лемешеву бесконечным. На сей раз здесь не было никаких дверей и ковровой дорожки, не было и движущегося небесного потолка. Стены были обшиты как будто дешевеньким пластиком, а пол наглухо застелен резиновым покрытием, какое любят использовать в спортивных залах. Вдоль потолка тянулись трубки ламп дневного света. «И нет в этом ничего удивительного, – подумал Игорь, – ведь тот коридор придумал я, а этот, по всей видимости, находится в воображении Пэм. Он скорее похож на проход внутри чудовищных размеров космического корабля. Все же насколько американцам свойственна любовь ко всему огромному! Нация поклонников динозавров, сэндвичей размером с Бельгию и автомобилей, больше напоминающих дома на колесах. Пэм, детка, на кой черт ты в детстве так увлекалась «Звездными войнами»? Мне понадобится как минимум скейт или роликовые коньки, чтобы здесь путешествовать».

Он сделал первые несколько шагов и поразился тому, с какой скоростью удавалось ему идти: всякий шаг получался будто семимильным. Ободренный такой волшебной особенностью, Игорь побежал и почти сразу же уперся в кирпичную глухую стену – коридор заканчивался тупиком. О том, чтобы проломить такое препятствие, можно было и не мечтать. Оставалось лишь признать свое поражение, кроме того, самое время было подумать о возвращении.

Внезапно кирпичная стена начала двигаться прямо на Игоря. Означать это могло только одно: Пэм вот-вот проснется. Ее рассудок обретал прежнюю силу, вытесняя из себя постороннее присутствие. Движущаяся стена производила невероятный шум, царапая стены, скрежеща по полу и сметая с потолка длинные тонкие лампы, которые разлетались на тысячи осколков, громко хлопая, как китайские петарды на Новый год. Какофония была сильнейшей. Игорь уже готов был отступить, но в последний момент, уже возле гостеприимно распахнутой двери, которую украшали прежде три охраняющих символа, остановился как вкопанный, застигнутый врасплох внезапной догадкой: а не является ли все это лишь обманом, второй линией обороны? Резко нахлынувшее чувство отрезвления обжигало, как пощечина. Что, если коридор этот и движущаяся стена – не более чем хитрое, тщательно закамуфлированное плутовство? Ведь коридор этот создан уже не его, Лемешева, усилием мысли, а мыслью чужой, и притом невероятно сильной!

«Слишком здесь все буквально, без изысков. Стена – пресс для чужой воли, призванный вытолкнуть всякого, кто пробрался так далеко. Поддаться грубой силе – значит расписаться в собственном бессилии, а это не мой путь». Игорь разбежался и что есть силы прыгнул прямо в кирпичную стену, вперед головой!

* * *

Он ожидал удара, искр перед глазами, головокружения, но вместо этого вновь оказался лежащим на животе, ощущая под собой что-то очень твердое и холодное. Еще не открыв глаза, он услышал звук, похожий на цоканье лошадиных копыт, и, сообразив, что прямо сейчас может угодить в очередную ловушку, вскочил на ноги. От увиденного у Игоря перехватило дух. Он стоял на площади, окруженной со всех сторон роскошными домами, и прямо перед ним возвышалась статуя человека с величественной осанкой, сидящего верхом на вздыбленном коне, вся в зеленом налете патины, которой обыкновенно покрывается любое отлитое из бронзы изваяние. Надпись на постаменте гласила, что статуя была воздвигнута в честь великого полководца Евгения Савойского скульптором Антоном Фенкорном на пожертвования знатных граждан Вены и по заказу королевского двора Габсбургов в правление императора Франца-Иосифа.

– Позвольте мне поставить здесь мольберт, экселенц! – услышал Игорь чей-то, без сомнения, юный голос. Так и есть: молодой человек, сразу видно, что до крайности бедный, настоящий оборванец. Пальто с чужого плеча, размеров на шесть больше, чем требуется: плечи висят, рукава волочатся, словно в итальянской пантомиме, и завернуться в него парень мог бы по меньшей мере дважды. На голове зеленая фетровая шляпа с засаленной атласной лентой коричневого цвета. Ботинки молодого человека находились в преддверии катастрофы, и подошвы на них держались вопреки всем законам природы, должно быть, чудом. В руках юноша держал сильно потертый складной мольберт и холщовую сумку – не иначе нищий венский художник. Пахло от него почему-то геранью.

Свой вопрос он задал полицейскому унтеру, разительно отличавшемуся от оборванца толстяку в мундире и стальном шлеме с высеребренным шпилем. Усатый полицейский имел три подбородка и был вооружен револьвером и саблей.

– Пшел отсюда, негодный маляр. Малюй свою мазню в другом месте и мне на глаза не попадайся, а то арестую тебя за бродяжничество и приставание к прохожим, – пророкотал унтер.

– Но я никогда ни к кому не приставал, – робко стал защищаться художник. – Я живу не милостыней, а своими рисунками, их охотно покупают туристы.

– Рассказывай! Кого интересует твоя мазня? Сказано тебе было проваливать! Не хочешь добром, так будет по-плохому. – И полицейский, перейдя от слов к рукоприкладству, сильно пихнул нищего живописца кулаком в грудь, отчего тот упал, а мольберт от удара о мостовую раскрылся, и стопка рисунков выпала из него. Налетевший порыв ветра разметал листки, один из них, спланировав, будто морская чайка, приземлился прямо у ног Игоря, и тот увидел, что бумага хранит изображение какого-то странного предмета, по форме напоминающего не то длинный и широкий обоюдоострый нож, не то наконечник копья, полый в середине, завернутый словно в фольгу и перевязанный в двух местах тонкой, скрученной втрое проволокой.

– Что это у тебя? – Унтер поднял один из листков, вгляделся в рисунок повнимательней, и туповатое лицо его неожиданно просветлело: – А неплохо, черт бы тебя побрал! Выходит, ты действительно художник, раз так правдиво изобразил этого старого дурака музейного смотрителя. Да просто одно лицо! А я-то думал, что ты просто чокнутый богомаз или, того хуже, порнограф. Оборванцы с твоей внешностью любят рисовать голых баб. И как это у тебя получается?

Полицейский принялся подбирать разворошенные ветром рисунки, а затем в знак особого расположения протянул руку еще толком не пришедшему в себя молодому художнику:

– Вставай-вставай, дружище. Ты уж не обижайся, у меня служба такая. Не сильно я тебя? Ты, поди, ударился?

– Да нет, ничего… – Игорь увидел, что лицо парня исказило брезгливое выражение, словно тот с трудом нашел в себе силы ответить своему гонителю. – Со мной все в порядке. Спасибо. – Он принял из рук унтера пачку рисунков и, не замечая Игоря, бросился к последнему листу. – О! Мое копье!

Подобрал листок, под сочувственным взглядом полицейского отряхнул пальто.

– Так могу я все-таки поставить здесь свой мольберт? Я рисую Хофбург почти круглый год, и снаружи, и внутри. Особенно хорошо продаются рисунки с королевскими сокровищами, ведь всем приятно любоваться на чужое богатство, пусть даже и нарисованное.

Унтер вместо ответа важно кивнул, отвернулся и пошел себе восвояси, а парень занялся своим делом. Игорь встал у него за спиной и увидел, что тот закрепил на станке мольберта почти готовый рисунок дворца Хофбург, сделанный прежде именно с этой позиции.

– Я буду жить в этом дворце. Его залы, его лестницы ждут меня, его балкон предназначен для моей речи перед нацией, – бормотал художник, быстро смешивая краски на небольшой фанерной палитре. – Все его сокровища станут моими, и, овладев великим копьем, я найду способ завоевать весь мир!

В чужом воображении Игорь был лишь непрошеным гостем, он не в силах был заговорить с этим оборванцем, но, конечно же, сразу догадался, кто перед ним. Его догадка полностью подтвердилась, после того как, внимательно всмотревшись в рисунок, в правом нижнем углу он без труда прочитал подпись художника: «А. Hitler».

И тут же все пришло в движение, площадь закружилась, словно гигантская карусель, исчез королевский дворец, исчезла статуя конного полководца, а последним исчез корпеющий над своей работой одержимый молодой фанатик. Игорь, выброшенный из духовного мира Пэм, пришел в сознание и увидел, что он по-прежнему сидит в убогой каюте, что пол под ногами все так же отчаянно раскачивается, а стрелки часов с момента начала его путешествия передвинулись не более чем на минуту.

IV

Спустя день после прибытия на остров Пэм уже совершенно оклемалась и, по собственным ее словам, чувствововала себя «гораздо лучше, чем когда-либо». Они сняли дом на берегу океана, с собственным причалом и небольшой моторной посудиной, довольно, впрочем, скоростной. Агент из риелторской компании, пронырливый малый кофейного цвета в безукоризненно белой хрусткой сорочке, прилетевший на вертолете с соседнего большого острова, где были расположены блага цивилизации в виде столицы под названием Хониара, аэропорта, асфальтированных километров и отелей с системой климат-контроля, сообщил, что дом можно не только арендовать, но при желании и купить, а подвоз продуктов и всего необходимого может осуществляться хоть каждый день, если только не сильно штормит.

– Три года назад на Бугенвилль, это там, далеко, – пояснил он, неопределенно махнув рукой и продемонстрировав золотые часы размером с блюдце, – обрушилось самое настоящее цунами. Конечно, не столь сильное, как было в Таиланде, но тем не менее много людей погибло, много домов тогда разрушило до основания. У нас тогда здорово шел бизнес – цены взлетели из-за скудного предложения. Ведь домов-то стало после цунами намного меньше, – глубокомысленно закончил он, оставил свои координаты и, пожелав «бесконечного наслаждения», улетел.

– Вот кто настоящее зло, – задумчиво провожая вертолет глазами, сказала Пэм. – Ему плевать, что погибли люди, главное, что цены взлетели, и он вспоминает о том времени с ностальгией. Ну понятно, что обвинят-то во всем старого рогатого черта – козла отпущения. Ведь это он напустил цунами, иначе и быть не может.

– Да будет тебе, милая. Мы наконец-то вдвоем, ближайшая деревня в сорока километрах, никто не знает, что мы здесь. Давай наслаждаться остатком жизни, тем более что он у нас еще весьма существенный. – Игорь обнял ее, про себя подивившись тому, как это ему удается так разделять чувства и работу. Несомненно, он любит Пэм, сейчас даже больше, чем когда-либо.

– Да-да. – Пэм рассеянно поглаживала его руку. – Я все никак не могу настроиться на бездельный лад, все мне кажется, что вот-вот получу новое задание и нужно будет сорваться и лететь куда-то навстречу неизвестности. – Она улыбнулась. – До чего банально все это. Однако – что же получается? Мы в раю?

– Как Ева и Адам, – кивнул Игорь. – Жаль, что это просто сказка для простаков, что никогда никакого Адама в раю не было, да и рая-то самого нет в этом мире. Когда я впервые понял это, то…

– …стал каббалистом и масоном, – закончила за него Пэм. – Представь себе, что я тоже. Видимо, в масонство через каббалу можно пройти лишь одним путем. Быть может, к нему ведет множество разных людских дорожек, но перед главными воротами в мудрость все они сливаются в одну. Что же у нас с тобой впереди, Эгер? Одно сплошное бесконечное наслаждение? Но так не бывает, так не должно быть. Ведь проторчать здесь, как ты говоришь, всю оставшуюся жизнь означает себя из этой самой жизни вычеркнуть! Давай дадим друг другу честное слово, что никто из нас не собирается жечь мосты. Останемся здесь, будем отдыхать по полной программе, но как только нам с тобой надоест, мы признаемся сами себе, что наступило время что-то менять. Свободой нужно пользоваться, а не жить ради нее.

Игорь ничего не ответил. Он просто смотрел на океан и улыбался. Он знал, что всему на свете рано или поздно придет конец, и величайшее, громадное счастье человеческое в том, чтобы найти в себе силы и начать жизнь заново, не оглядываясь на прошлое, лишь потому, что прошлое прошло.

* * *

Потекли дни, полные сладостного безделья. Неделя сменяла другую, месяц уступал свое место собрату, а в доме на берегу океана все шло своим, мерным и одинаковым чередом. Игорь вставал чуть свет, бегал вдоль берега, затем будил Пэм, они вместе завтракали, сидя на веранде и посматривая на белые макушки волн. Потом начинался прилив, и тут уже Пэм брала в свои руки все, что происходило в последующие два-три часа. Они с воплями носились по волнам на досках, и Игорь, у которого поначалу никак не получалось оседлать даже самую скромную волну, научился в итоге довольно сносно кататься, выполняя излюбленные всеми серферами «трубу», «хит зе лип» и прочие акробатические трюки. Серфинг был главнейшим событием всего дня, остаток которого Игорь и Пэм проводили в обсуждении катания, вспоминали предыдущие волны и мечтали о настоящем, серьезном шторме, когда валы прибоя будут размером с дом и можно будет проскакивать в «трубу» от залома волны длиной в сотню метров.

– Я только раз в жизни видела такое, – взахлеб рассказывала Пэм свою излюбленную историю, – еще когда была десятилетней девчонкой и соседняя семья брала меня с собой на океан в Оушен-Сити или на Рахобов-Бич. Однажды случился шторм баллов в двадцать, и я отлично помню, что это было за величественное зрелище. Все разбежались, попрятались кто куда, все, кроме двух придурков, белых, храбрее которых я еще не видела. Им наплевать было на шторм, на то, что их могло унести в море, переломать волнами, они седлали самые высокие волны одну за одной и летели на них с ужасной скоростью. До сих пор думаю, как это они не задохнулись от такого количества адреналина, ведь кататься на доске по таким волнам – это то же самое, что раскрывать парашют у самой земли, предварительно выпрыгнув из самолета с высоты десяти километров. С тех пор как я научилась и тому и другому, мне все не удавалось поймать волну той же высоты, что ловили те отмороженные белые, и я знаю, что просто обязана сделать это. Если такое под силу белому, то мне под силу тем более. Видишь, как выгодно быть полукровкой? Когда мне нужно принять ту или иную сторону, я делаю это не раздумывая и ничуть потом не корю себя за правильность выбора. Помнишь, Эгер, я говорила тебе, что даже это место способно вызвать отвращение? Так вот, я все еще не чувствую ничего подобного, я жду своего шторма в двадцать баллов и дождусь его здесь, вместе с тобой. Хочу, чтобы ты видел меня в момент моего абсолютного триумфа. Я тогда буду даже круче, чем Кевин Костнер в фильме «Водный мир», мне так кажется. Да.

* * *

Как-то в один из этих похожих дней новой эпохи они, пресыщенные океаном, просоленные им насквозь, решили обследовать островок, чтобы найти хоть кого-то похожего на себя, то есть двуногого, носящего одежду, употребляющего гель для душа и виски, – словом, человека. Действительно, ближайшая деревня находилась километрах в сорока, в глубине острова, имела в высшей степени туземное название, которое с первого раза выговорить нипочем не удавалось, и была для Лемешева и Пэм тайной за семью замками – они никоим образом не были с ней связаны, ведь все необходимое подвозил им катер с соседнего острова. Игорь решил подготовиться к этой небольшой экспедиции весьма тщательно и помимо запаса провизии прихватил с собой револьвер, а Пэм повязала голову глухим платком, опасаясь каких-нибудь ядовитых клещей – по ее убеждению, они вполне могли водиться в лесах, через которые им предстояло идти. Путешественники выступили в поход после завтрака и были готовы к приключениям, достойным Робинзона, но все оказалось несколько прозаичней: совсем неподалеку от дома они наткнулись на сносную грунтовую дорогу и некоторое время шли по ней, пока их не подобрал какой-то попутный грузовик, перевозивший из одной деревни в другую множество галдящих дурными голосами кур. В кабине нашлось достаточно места, а отзывчивый шофер, черный, как гуталин, парень в застиранной клетчатой рубахе и белой панаме, не дал им скучать. Он довольно сносно говорил по-английски и всю дорогу развлекал своих попутчиков разными историями из жизни аборигенов – обитателей как Лиапари, так и всех прочих островов, поскольку водная стихия преградой для сплетен никогда не считалась.

– А здорово вас потрепало большой волной? – поинтересовалась Пэм, скорее из вежливости, чем и впрямь интересуясь.

– Нет. – Парень заливисто расхохотался, но тут же оборвал сам себя. Он вообще был какой-то странный: начинал было смеяться, громко, истово, а затем внезапно переходил на спокойный тон или вообще замолкал. Движения его были резкими и больше напоминали движения какого-то механизма, настолько в них отсутствовала хоть малейшая пластика. – Та волна вышла отсюда, ударила в чужой берег, перебила много белых и опять вернулась, чтобы великий колдун запер ее в свой ящик великих бед. Ничего страшного, погибло всего несколько белых, которые жили в своих виллах на берегу. С тех пор они сюда носа не кажут, вы первые.

– Вообще-то я тоже белый, – начиная раздражаться, вставил Игорь. – Есть грань, за которой шутка перестает таковой являться. Что это за расовая ненависть у отдельно взятого перевозчика кур?

– Простите, масса. – Черный шофер с вежливым почтением, без тени фамильярности снял с головы свою панамку. – К вам это не относится, ведь мы знаем, кто вы такой. Именно поэтому вам здесь ничто не может угрожать. Великий колдун будет рад, он наградит меня за то, что я привез вас обоих к нему. Ваше пребывание здесь – большая честь для всех жителей Лиапари.

Игорь подмигнул Пэм, но скорее чтобы скрыть собственную растерянность, чем пытаясь выглядеть самоуверенным:

– Видала? Они знают, кто я такой. Но я-то ведь не знаю, кто они такие. Я ничего не чувствую, нет в этом парне злого духа, в нем вообще, кажется, ничего нет. Он словно робот.

– Он и есть робот, Эгер. Вернее, зомби. Мы в краю вуду. – Пэм блаженно потянулась и, прищурившись от яркого солнца, опустила на нос солнечные очки, до этого игравшие роль обруча для волос. – Вуду – мой дом родной. Когда приедем, ничему не удивляйся.

– Нет-нет, милая моя, сомнителен мне этот паренек. Вызывает подозрения. Ты не против, если я его проверю?

Она кивнула. Разговор их шел по-русски, предполагалось, что перевозчик кур с Соломоновых островов уж никак не мог знать язык страны, находившейся отсюда за многие тысячи километров. Да и откуда у простого водилы талант полиглота? Однако по смятенному взгляду Пэм Игорь понял: все и впрямь совсем непросто с этим парнем. Тот заметно напрягся, буквально вцепился в руль, физиономия его дышала сосредоточенной готовностью отразить любую попытку насилия. Игорь перешел на их с Пэм внутренний язык, коря себя за то, что до сих пор не пользовался этим проверенным способом общения, излишне доверясь национальному «авось».

«Мне кажется, он все прекрасно понимает».

«Мне тоже так кажется, Эгер».

«Кто он в таком случае, как ты считаешь? В моем учреждении таких фруктов не растет, знаю точно. Хотя черт их знает, чего они там выдумали! Но все же в такую возможность я верю меньше всего».

«Он скорее всего из моего учреждения. – Игорь увидел, как Пэм нервно сглотнула. – Если так, то я сильно сомневаюсь, что он привезет нас туда, куда нам надо. Сделай с ним немедленно что-нибудь, мне страшно просить его остановить машину. Страшно, что он не станет останавливаться».

– Слушай-ка, друг, – обратился Игорь к парню. – А тебе не кажется, что на спущенном баллоне мы, во-первых, далеко не проедем, а во-вторых, вообще можем слететь с дороги? Ты же еле справляешься с управлением, вон как машина виляет. Может, стоит выйти да заменить колесо? И я бы помог, я не белоручка.

Парень вытаращился на него с явным непониманием. Какое колесо? Да все у него в порядке с этими самыми колесами, он ничего такого не чувствует!

– Ну как же? Ты ради интереса выгляни наружу, у тебя левый баллон уже в лохмотья, поди, разлетелся, – продолжал спокойно настаивать Игорь.

Парень фыркнул, сделавшись на мгновение похожим на чихнувшего ротвейлера, и, не сбавляя скорость, выглянул в окно. Увидев, что колесо в полном порядке, он было открыл пошире рот, чтобы по своему обыкновению расхохотаться, но внезапно поперхнулся чем-то и сильно закашлялся. Какая-то муха из тех, что водятся в этих широтах в исключительном разнообразии, ничтожная, пустяковая муха размером, правда, поболее шмеля, направлявшаяся куда-то по своим делам со скоростью курьерского поезда, не разбирая дороги, влетела в распахнутый рот шофера, проникла в дыхательное горло и полностью закупорила трахею, сжавшуюся от сильнейшего спазма. Парень принялся мычать, пытался откашляться, бил себя кулаками в грудь. Он задыхался, и белки его больших, навыкате глаз вмиг покрылись кровавой сосудистой сеткой. Руль он бросил, ноги уже конвульсивно задергались, и правая ударила по акселератору. Игорь, заорав «полундра», быстро схватил руль и направил машину под откос, оказавшийся, к счастью, весьма пологим. Выбирать ему не пришлось – справа был довольно глубокий каменистый овраг с почти отвесными стенками. Промчавшись метров полтораста, машина опрокинулась, сопровождаемая многоголосным куриным кудахтаньем и воплями Пэм. Она, вцепившись в какую-то железку, пыталась удержаться и не навалиться на Игоря, которому пришлось и вовсе несладко: он сильно ударился головой о ветровое стекло и сквернословил на чем свет стоит. Из машины нужно было как можно быстрее выбираться – агрегат этот был древнее древнего и запросто мог загореться, взорваться, одним словом, доставить своим пассажирам, возможно, самую большую в жизни всякого человека, поистине смертельную неприятность.

– Что с ним случилось? Что ты с ним сделал?! Неужели нельзя было придумать что-нибудь более оригинальное! Ведь он нас почти угробил! – Пэм, ощупывая затылок, которым, должно быть, изрядно приложилась, плаксивым голосом отчитывала Игоря.

Тот просто лег на землю, закрыл глаза и молчал. Затем все-таки не выдержал:

– Я ничего не сделал. Не успел. Я вообще не понимаю, что могло с ним произойти. Надо достать труп из кабины, осмотреть его. Не исключено, что его подстрелил снайпер, может быть и такое, я ничего не хочу утверждать заранее. Как ты? Сильно ударилась?

Пэм прикрыла глаза и отмахнулась. Происходит что-то из ряда вон выходящее, чего быть не должно, что не укладывается в ту спокойную, ставшую уже привычной картину их островного бытия. Только сейчас она вдруг поняла, насколько ей дорого это райское безделье, и сердце ее тоскливо сжалось: «Ну вот и все, конец, этот черномазый глотатель мух работает на ЦРУ. Теперь покоя нам не дадут. Сама заварила эту кашу, а сейчас сжимается сердце и хочется орать. – Пэм усмехнулась. – Да, именно орать. Бабьи слезы не мой стиль. А может, кинуть ЦРУ? Нет, дубина ты стоеросовая, кинуть можно кого угодно, но только не подобную контору. Нашли здесь, значит, найдут повсюду. Эгера станут вербовать, а что будет со мной, вообще непонятно. Угораздило же меня войти в этот проект! Нельзя было, чтобы мое имя в нем хоть как-то фигурировало, а я, наоборот, в списке допущенных, в котором вообще всего несколько фамилий. Очень и очень плохо все, девочка. Если сейчас сбежать, они меня потом наизнанку вывернут, накормят таблетками, от которых, словно на дрожжах, разбухает мозг, а то и вовсе не станут церемониться, а просто, как говорят русские уголовники, шлепнут. Так что хочешь не хочешь, а дело надо делать. Впервые в жизни вступаю в конфликт сама с собой. Чувство такое, будто внутри две разъяренные мегеры, и каждая готова угробить свое же отражение. Выбор между любовью и долгом в пользу последнего мучителен, как зубная боль…» Она не успела додумать: Игорь, кряхтя, вытащил задохнувшегося шофера из кабины и принялся стаскивать с него одежду, ощупывая в ней каждый миллиметр.

– Что-то есть! – держа в руках брюки несчастного куриного пастуха, воскликнул он. – Бумажник! Посмотрим, что у такого засранца водится в бумажнике… Так, фотография его подружки, кредитная карточка «Америкэн Экспресс», полторы тысячи долларов – неплохая сумма, думаю, столько паренек, окажись он тем, за кого себя выдавал, заработал бы здесь за год, и вот оно! – триумф дедукции мистера Лемешева: удостоверение сотрудника разведуправления Мэтью Фогги. Как все просто, да, Пэм?! Твой коллега задохнулся, подавившись собственным языком, до этого произносившим всякие глупости вроде того, что великий колдун сотворил волну, которая смыла белых, и тому подобный бред. Кто готовил этого придурка, Пэм? Да он просто… – Тут разошедшийся Игорь увидел, как изо рта покойного шофера выползло крупное насекомое и как ни в чем не бывало улетело восвояси. От увиденного Лемешева вывернуло наизнанку. После того как желудок его пришел в относительную норму, Пэм иронично спросила, закончилось ли у него это в буквальном смысле извержение. Парень погиб при исполнении от нелепой случайности!

– Он самый обычный агент, и впрямь не очень-то подготовленный. Если он и в самом деле из ЦРУ, то уж точно не из моего отдела, иначе он выдал бы свои способности. Это логично, в Канцелярии знают, что мы без труда бы его распознали, вот и прислали человека не из нашего, так сказать, круга. Ты прав, все действительно чересчур просто. Но куда он хотел нас отвезти, как ты думаешь?

– Здесь и думать нечего, за виллой следят. Стоило нам выйти на прогулку, как тут же прислали грузовик. Значит, где-то там, в чаще, есть поляна, там стоит вертолет, а в море нас ожидает эсминец американского флота. Нас нашли, только и всего. Вернее… – Игорь испытующе поглядел на свою подругу, – нашли меня. Тебя-то им искать незачем. Ну что, милая, первый раз в жизни поговорим, наконец, начистоту?

* * *

Пэм знала, что отнекиваться дело напрасное – ведь при желании он прочитает ее, словно открытую книгу, и еще, чего доброго, доберется до кодированной информации о проекте «Копье». Поэтому она во всем призналась. Пусть он поймет ее правильно – человек с его даром интересен разведке любого государства.

– Эгер, ты не должен иметь против меня обиду, – сбиваясь с нормального русского и применяя в речи забавные англицизмы, продолжала Пэм. – Нас с тобой слишком многое связывает, мы словно растем друг из друга. Вспомни, что случилось тогда, много лет назад, в Риме, когда я смогла спасти тебя от верной пожизненной тюрьмы! Убийство собственного отца – тяжкое преступление, в тюрьме за такое не приветили бы. Ты давно стал бы калекой или еще того хуже…

Внезапно она залилась слезами, словно посреди летнего дня вдруг начался проливной дождь, и, все пританцовывая вокруг него, сбивчивыми очередями говорила о том, как много она для него сделала, как помогла, на что решилась ради него. Он всегда был самым дорогим сокровищем, и она любит его так же, как любит собственную страну, а искренняя любовь – это всегда притяжение небывалой силы.

– Они не оставят нас в покое, Эгер. Придется подчиниться, ведь ты не супермен и не человек-невидимка, ты не можешь исчезнуть, покуда ты здесь, в мире Люцифа, в материальном мире. Я служу своей стране, надеюсь, ты понимаешь, что это означает, и моя страна, самая великая страна в этом мире, протягивает тебе руку и приглашает за собой. Ты нужен Америке, Эгер. Ты нужен свободе. Ты нужен мне… – тихо закончила Пэм.

«Ну вот все и совпало. – Игорь рассеянно смотрел на перевернутый грузовик, на струи каменьев и песка, которые продолжали течь от верхнего края обрыва, все еще не успокаиваясь после низвержения куриного перевозчика и его транспорта. – Сначала они, пытаясь зацепить меня, организовали убийство отца, затем разыграли комедию в масонском храме, когда у подножия статуи Люцифера неожиданно появилась подлинная тетрадка монаха, а сейчас, считая меня невозвращенцем, в открытую переманивают на свою сторону».

И все было бы скучно и неинтересно, не ввяжись в эту историю Пэм. Всегда есть кто-то ответственный, с кого можно спросить адекватно тяжести им содеянного.

– Пойдем домой, детка. Я должен морально подготовиться. Я не против твоего предложения, понимаю, что ты права и лучше легально существовать в этом мире, пусть и под другим именем, чем сидеть в священном неведении и наивно полагать, что тебя оставят в покое.

– Ты теперь, наверное, возненавидишь меня? Получается, что я тебя предала… – Она, все еще всхлипывая, быстро говорила, старательно оправдываясь, и несколько раз заискивающе заглянула Игорю в глаза.

– Да брось ты, Пэм. Какие могут быть счеты между родными людьми?

Они пошли по дороге к дому. Игорь обнял Пэм за талию, а она примирительно потерлась о его плечо:

– Ты правда не сердишься? Прощаешь меня?

– Ну конечно. – Игорь рассмеялся. – Конечно, прощаю, ведь я люблю тебя. Просто дай мне день или два, чтобы я морально подготовился и сам себе внушил, что мечта о безделье длиною в вечность – это чушь собачья. Тогда можешь вызвать новый грузовик, только на сей раз без кур, а то запах их помета до сих пор меня преследует. Подойдет твоим друзьям мое предложение? Они согласны подождать?

Пэм лишь молча кивнула в ответ.

V

Погода начала заметно портиться уже к вечеру. В командную рубку эсминца «Росс», входящего в состав ударной группировки Седьмого флота США, вошел офицер-геодезист и подал капитану свежую сводку на ближайшие четыре часа. Сводкой этой капитан остался крайне недоволен и велел передать на берег, что он вынужден уйти.

– Дайте радиограмму. Сообщите, что в связи с наступающим штормом я более ни минуты не могу ждать и подвергать опасности жизнь корабля. Приду обратно, как только закончится шторм. Связь буду держать по этому каналу, система кодировки прежняя. Все.

«Росс» немедленно после этого снялся с якоря и на скорости в 23 узла ушел в открытый океан, подальше от берега, где его могло выбросить на мель сильнейшим штормом, надвигавшимся с востока. Ночь обещала беспокойство и неприятные хлопоты. Следом за военной сводкой предупреждение получили все береговые радиостанции Соломоновых островов, началась эвакуация населения подальше от берега. Жители совсем крошечных клочков суши, где уходить было попросту некуда, привычно привязывали себя к пальмовым стволам. Те счастливчики, что располагали надежными моторными катерами, удирали на соседнюю, более крупную землю, но таких удачливых обладателей скоростных плавсредств на островах проживало не так уж и много – население бывшей британской колонии привычно существовало далеко за чертой бедности вот уже долгие годы, можно сказать, со времени освоения этих островов человеком.

Пэм поглядела в окно, туда, где у горизонта расчертили небо первые молнии. Затем тихо выскользнула из-под одеяла и, стараясь производить шума не больше, чем летящее по воздуху перо, покинула их с Игорем общую спальню. Они занимали две отдельные кровати – лучший рецепт сохранения супружеского влечения на долгие годы: следование ему не позволяет выпить за несколько месяцев то, что отмерено на десятилетия, и охладеть друг к другу до полного безразличия.

Пэм поднялась на самую крышу, где была оборудована небольшая смотровая площадка с парой шезлонгов, полосатым тентом и мощной увеличительной трубой вроде тех, что стоят в публичных местах (в них можно рассмотреть вожделенную достопримечательность, бросив в прорезь пару монет). Здесь, на крыше, она долго стояла, припав к трубе, затем уселась в шезлонг и закрыла глаза. Со стороны могло показаться, что она уснула, но на самом деле женщина погрузила себя в глубокий транс: губы ее едва шевелились, шепча неразличимые слова молитвы на чужом, незнакомом языке.

Она молилась так, как умеют молиться лишь особо посвященные демонопоклонники: молитва читалась по-древнехалдейски и на этом же языке заучивалась слово в слово – искажения не допускались и считались серьезной провинностью. За это в Великой ложе Массачусетса, куда входила Пэм, могли рассчитаться с нарушителем крайне сурово, при том, разумеется, условии, что сам факт ошибки был бы каким-либо образом установлен. Молитва называлась «меркаба» и была обращена к темным силам, к духам воды и воздуха, заставляла их повиноваться. Это слово уже само по себе относится к наивысшим масонским тайнам и таинствам, с ним связано посвящение в наивысшую белую «моисееву» степень тридцать третьего уровня, которой Пэм, без сомнения, обладала. Меркаба открывает перед испытанным масоном тайны каббалы и каббалистической магии, делая такого человека подобным Богу – ведь избранному предоставляется возможность повелевать многими силами в нашем ни во что не верящем мире, которым благодаря его безверию столь удобно управлять. Тот, кто знает меркабу, а следовательно, и высшее слово, может влиять на природные процессы, нарушать их, прекращать или усиливать лишь силой своей воли. Меркаба также, вне всякого сомнения, является самым настоящим обращением к дьяволу и заключением с ним пакта о сотрудничестве. Она не всегда срабатывает так, как задумывает молящийся, но всегда имеет эффект, в той или иной степени относящийся к его просьбе. Пэм просила надвигающийся ураган сделаться чуточку меньше, ослабеть до уровня сильного, но все же шторма. Ей очень хотелось выйти в море и встретить свою особенную волну, дальше этого ее пожелания не простирались. Прочитав молитву и закончив ее отчетливо произнесенным трижды словом «мак-бенак», женщина встала, спустилась на второй этаж, но вместо спальни сперва вошла в кабинет Игоря, где с полчаса мучила бумагу какой-то писаниной, забросав около двух страниц своим мелким, аккуратным почерком. Только после этого, запечатав письмо в конверт и бросив его в ящик письменного стола, она вернулась в спальню.

Игорь сделал вид, что внезапно проснулся. На самом деле он так и не смыкал глаз. Старательно разыгрывая разбуженного и тем весьма недовольного, соловеющего человека, он рассеянно спросил Пэм, куда та ходила. Она ответила что-то дежурное, вроде намека на поход в туалет. Игорь, зевнув, пожелал ей спокойной ночи и сообщил, что, судя по всему, волны завтра будут что надо. У него предчувствие.

– Хотя какое-то оно нехорошее. Наверное, наслаивается сегодняшнее, гм, происшествие. Видишь, как замечательно, что мы задержались еще на сутки. Завтра будет прекрасный шторм и мы славно покатаемся. До встречи утром, Пэм.

С этими словами он и впрямь провалился в сон, как будто принял что-то из разряда сильных транквилизаторов, и проспал до семи часов утра, даже не думая о том, что стихия, бушевавшая всю ночь, умерила свой пыл вовсе не сама по себе.

* * *

А наутро окружающий их мир изменился. Выражалось это в невероятно влажном воздухе, насыщенном солью океана, в низком, почти черном небе и ветре, столь сильном, что тяжело было идти против него, приходилось сгибаться буквой «г». Все указывало на те самые двадцать штормовых баллов. Пэм уже ожидала его внизу, вся словно облитая эластичным неопреном гидрокостюма. Она была настолько очаровательна, что у Игоря от смеси восторга и желания на миг перехватило дыхание, однако Пэм не дала ему шансов растратить накопленный к утру тестостерон и даже прикрикнула: что, мол, копаешься? Игорь разделся, смазал тело мыльным раствором, натянул свой костюм и вытащил из подвала доски – трехметровые «ганы» для больших волн. Его доска была обыкновенной с виду, черной и с одним плавником – классический вариант от «Биллабонг». Примерно на таких же, но раз в десять тяжелей катались по волнам первые серферы в те незапамятные времена, когда доска целиком вырезалась из дерева и могла запросто оторвать голову или сильно травмировать, если, не ровен час, упасть с нее, а затем столкнуться с эдаким снарядом, ускоренным несущейся волной. Доска Пэм была куда более затейливой – она вышла из-под рук мастеров пафосной марки «Данхилл», имела три плавника и черно-желтую полосатую раскраску. Когда Пэм тащила свою доску к океану, на Лемешева всегда нападала охота назвать ее витязем в тигровой шкуре, и было все это настолько глупо, что он стыдился собственной мысли.

Океан ревел, волны высотой с пятиэтажный дом разбивались о близкое дно прибрежного мелководья, слышимость была отвратительной, и Пэм почти ничего не разобрала из тех последних увещеваний, с помощью которых Игорь пытался отговорить ее от совершения очевидного безумства. Перед мощью стихии устоять невозможно, ведь стихия – не что иное, как явление Творца, а сильнее его никого нет, во всяком случае в тех мирах, которые он создал. Пэм вошла в кипящую воду, почти сразу легла на доску и энергично заработала руками. Пройдя сквозь бешено клокочущую отмель, она очутилась на глубоководье, и Игорь, все еще стоящий на берегу, видел, как, искусно лавируя меж гор вздыбленной воды, она продвигалась вперед, туда, где можно будет наконец поймать желанную волну, оседлать и пройти с ней до самого конца, когда та с негодующим грохотом обрушится и исчезнет, оставив лишь мимолетную частицу пены в непрерывно бурлящем прибрежном котле.

– Дурацкая прихоть, – пробормотал Игорь и заставил себя войти в воду. Доска осталась на берегу. Вместо того чтобы плыть за своей подругой, он принялся заклинать шторм, все это время безотрывно следя за Пэм, которая еще не встала на волну, хоть и была уже очень далеко от берега. Похоже было, что она ждет волну свою, особую, известную лишь ей одной, и волна эта, словно живое существо, обладающее скверным характером, не торопилась показываться, готовила особенно эффектное появление, памятуя о том, что живет она лишь миг, и в этот миг должна быть величественной и запомниться очевидцам, пусть и посмертно.

Со стороны Игорю казалось, будто Пэм бросает океану вызов, но океан в раздумье медлит, изучает противника, решает что-то. Даже шторм, казалось, начал стихать, а Игорь в душе обрадовался тому, что безумство не воплотится в жизнь: волны стали заметно ниже, ветер слабел с каждой секундой, и отмель уже не бурлила, а лишь сталкивала, громоздила пену, закручивала мелкие водовороты, заволакивалась мутью. Небо заметно прояснилось, обозначился горизонт. Шторм словно выдохся после того, как Пэм очутилась в воде. Игорь уже постоянно видел ее, она больше не мелькала среди волн, то исчезая, то на короткий миг показываясь. «Ну вот и все, – подумал Лемешев. – Угроза миновала, с ней все будет в порядке. Не зря у меня было это нехорошее предчувствие, а теперь оно улетучилось бесследно».

– Пэм, – заорал он что было мочи, – возвращайся! Хватит! – и, не глядя больше в ее сторону, повернулся и зашагал к берегу. Невозможно превзойти стихию Творца, но можно с ним договориться… На губах Игоря играла легкая победная ухмылка, он был искренне доволен собой.

Меж тем Пэм, словно на что-то еще надеясь, к берегу плыть не спешила. Игорь, который уже стягивал с себя костюм, с тревогой отметил, что начинается прилив, а вместе с ним и волны вновь поднимаются. Не успел он и глазом моргнуть, не то чтобы что-то предпринять, как вдалеке, примерно в трех километрах от берега, появился настоящий водный Эверест. Настолько высока была эта волна, что Игорь принял ее за цунами. Понятно было, что никакая отмель не станет помехой столь чудовищной силе: волна обрушится на берег, изуродует его и растерзает. Игорь понял, что спасти Пэм уже невозможно, да и у него остались считаные секунды, чтобы обогнать волну и спастись самому. Укрыться можно было только в одном месте – в бетонном подвале виллы. Здесь, помимо всего прочего, хранилось их с Пэм снаряжение для дайвинга: акваланги и заполненные кислородной смесью баллоны с запасом на сорок минут. Ворвавшись в дом, Игорь стремглав кинулся вниз по лестнице, рванул на себя тяжелую дверь и, очутившись в подвальном помещении, первым делом закрепил на себе баллоны. Теперь ждать оставалось недолго: едва успел он открыть клапан подачи и вцепиться в загубник, как на виллу обрушилась сплошная стена воды. Игорь услышал, как дом над ним с треском разваливается, подвал стал стремительно заполняться водой, дверь сорвало с петель, и мутный соленый поток хлынул прямо на Лемешева. В мгновение ока подвал оказался затопленным, а Игоря прижало к потолку, и он принялся дышать воздухом из баллонов.

Второй удар не заставил себя долго ждать, он последовал за первым с небольшим интервалом, а затем еще один, и еще… Маленький райский остров Лиапари оказался по меньшей мере наполовину уничтожен океаном. Все восточное его побережье было истерзано, старые деревья вырваны с корнем и унесены в открытое море, равнины затоплены, дороги размыты. Разрушения были поистине ужасающими. Когда Лемешев выбрался из-под развалин виллы, с которой волна сорвала крышу и выбила все оконные рамы, глазам его предстала жуткая в своей контрастности картина: под голубым безоблачным небом, под жарким солнцем, в абсолютном безветрии, погрузившись в состояние ленивого штиля, застыл неподвижный, прикинувшийся мирным океан, почивающий после очередного своего коварства. Берег же был изуродован, оголенные пальмы, с которых ужасающей силой волны сорвало всю крону, напоминали зубочистки, воткнутые малолетним сорванцом в оплывший от жары кремовый торт. Игорь заприметил что-то живое: какое-то существо, все окутанное илом, едва заметно пошевелилось, и Лемешев с воплями кинулся к нему, в надежде, что это может быть Пэм, каким-нибудь чудом уцелевшая после удара волны, но оказалось, что это полудохлый шимпанзе, которого водой смыло с пальмы. По занесенному водорослями пляжу Игорь бродил до самой темноты, надрывал связки, зовя Пэм, но все безрезультатно. Измотанный, голодный, он вернулся в разбитый дом свой, который толком не успел еще обследовать после трагедии. Каменные стены устояли, в подвале по-прежнему была вода – ей попросту некуда было деться из бетонной коробки. Вся обстановка была уничтожена, особенно жалко смотрелись книги, вылетевшие из опрокинутого шкафа, – насквозь промокшие, раскрытыми лежащие на полу, похожие на подстреленных птиц. Во всем доме витал аромат заброшенности, словно дом умер, словно душа его безвозвратно ушла, утекла вместе с водой обратно в океан. Вещи, мебель – все было свалено как попало и громоздилось бесформенными кучами, а тяжелый письменный стол лишился половины своих ящиков. Их содержимое, крайне важное для всякого смертного – деньги и документы, – было частью утрачено, частью разбросано по всей комнате. Игорь принялся подбирать то, что осталось, обнаружил свой американский паспорт в довольно сносном состоянии, пластиковый футляр с кредитками также, по счастью, никуда не исчез. В уцелевших ящиках стола в воде плавала всякая ненужная теперь мелочь, весьма кстати подвернулся брелок в виде крошечного фонарика, а документов Пэм найти не удалось. Вместо этого Игорь обнаружил раскисший незапечатанный конверт, с величайшей осторожностью извлек из него исписанный шариковой ручкой лист, прилепил его прямо на стену и в свете крошечного фонарного пятнышка прочел следующее:

«Мой бесконечно милый Igor, прежде чем нам с тобой навсегда расстаться, я хочу посредством этого письма сказать то, что мне никогда не хватило бы духу высказать тебе в словах с глазу на глаз. Я пишу это письмо на русском и делаю это специально для того, чтобы ты смог лучше понять мои слова и почувствовать мою искренность. Как раз об искренности я буду сейчас говорить. Все дело в том, что я множество раз была с тобой неискренна, лгала тебе, обманывала тебя, и сейчас мне невыносимо тяжело от всей той лжи, которая накопилась между нами и совсем не хочет уходить, как вода в песок. Все у нас с тобой вышло, как в скверной повести, где женщина обязательно лживая и коварная, бессердечная whore[5]. Ты вправе думать обо мне так, особенно после того, как я расскажу тебе вот это.

Много лет назад, когда деревья для нас с тобой все еще были большими и мы впервые встретились, наша встреча в Риме вовсе не была случайностью, как не может быть случайностью встреча сотрудницы CIA и русского разведчика, а я уже тогда знала, какова твоя true occupation[6]. Я did come to be[7] рядом с тобой, и начала выполнять свою задачу согласно плану моего руководства, которое тогда весьма озабочено было поиском тетрадки этого монаха, считая, что ее подлинник сможет сильно укрепить нас в знании, что именно делать и как именно работать в России, на кого из претендентов на высший государственный пост нам стоит поставить и к чему вообще можно быть готовыми.

В процессе реализации этого плана ты стал для нас чрезвычайно интересной фигурой в связи с тем, что оказался обладателем невероятного природного дара, сила которого сравнима лишь с даром величайших каббалистов и магов древности. Было решено привлечь тебя на нашу сторону. Alas[8], но в разведке всегда приветствуются только жесткие методы, которые гарантируют если и не мгновенный, то extremely[9] быстрый результат. Для твоей тотальной компрометации, чтобы сразу лишить тебя возможности сделать шаг назад, а также ввиду того, что ты никогда бы не согласился на прямое сотрудничество с CIA, была проведена операция, в результате которой твой отец был убит, а тебе было предъявлено доказательство виновности русской разведки в том, что с ним произошло. Вообще в ходе этой операции оказалось слишком много жертв. Я, конечно же, имею в виду тех карабинеров, которые перестреляли друг друга, находясь под влиянием сильнейшего гипноза с твоей и с моей стороны. Не будет также неправдой, если я скажу, что в тот момент своим присутствием я лишь создавала видимость помощи, так как у меня подобные способности развиты чрезвычайно сильно в сравнении с обычным организмом, но ничтожны, если сравнить их с твоим уровнем. Таким образом, наше знакомство, начавшееся с почти безобидной лжи, быстро привело к лжи особенно чудовищной и aggravated[10] тем обстоятельством, что к ней теперь добавилось еще и убийство.

Нет, я не любила тебя тогда. Я поняла, что у меня по отношению к тебе появились чувства, когда мы с тобой расстались в Неаполе. После этого я ощутила потребность быть с тобой рядом. Самым счастливым временем в моей жизни beyond doubt[11] было наше время в Штатах, и с тех пор я была с тобой настоящей в той части нашей жизни, которая касалась только наших с тобой отношений. Что касается моей работы, то здесь, разумеется, о какой-либо искренности не может быть и речи. Так же, как ты всегда стремился быть полезным своей родине, я всегда работала во благо интересов своей. Затем, когда мы с тобой встретились после долгого расставания, что, конечно же, было очередным моим заданием, я вдруг поняла, что моя жизнь без тебя была прожита напрасно, и вот тогда-то я по-настоящему тебя полюбила и все сделала, чтобы оказаться с тобою вместе, тем более что тогда мои личные цели не противоречили целям, которые поставило передо мной CIA. Оказавшись здесь, на острове, среди protogenic[12] чистоты, я вдруг сама впервые в жизни захотела стать чистой, прежде всего перед тобой. Собственно, вся суть моего нервного и, как я подозреваю, весьма косноязычного письма сводится всего к четырем словам: мне надоело лгать тебе. В твоей переброске в Штаты заинтересованы люди, которым я не могу противостоять по определению. Им противостоять невозможно. Те азы масонства, с которыми я ознакомила тебя, когда ты был, shit![13] – когда мы были вместе там, в Чарльстоне, в великом пантеоне Люцифера, не идут ни в какое сравнение с подлинным земным бытием этих людей, управляющих не только Штатами, но и всем миром. Тот, чье имя записал монах в своей тетрадке, trust me, honey[14], – он лишь покорный слуга этих людей. Они владеют чем-то, о чем я не стану писать даже в этом прощальном письме. Я знаю тебя, ты безрассудный храбрец и игрок с жизнью, ты захочешь узнать больше, и поэтому я молчу.

Я могла бы детально описать тот нарочно глупый project[15], который был мною придуман для того, чтобы заманить тебя на военный корабль. Все дело в том, что я НЕ ХОТЕЛА, чтобы тебя туда заманили. Вот откуда весь этот бред о вуду, так старательно заученный несчастным парнем, проглотившим муху, что, конечно же, было бы простой случайностью, кабы (мне очень нравится это слово, но я точно не знаю, в каких именно случаях его применять) не все, что происходит с нами в жизни, не было бы уже заранее предопределено. Сейчас, когда ты читаешь это письмо, у тебя есть свобода выбора из двух возможностей. Ты можешь дождаться корабля и на нем приплыть на базу Норфолк, что в Вирджинии. Ты можешь поступить как-то иначе. Это твое право, твой выбор, и я не смею и не хочу тебя в нем ограничивать. Поэтому я ухожу.

Мне не страшно потерять тело. Оно уже стареет. Скоро, через каких-нибудь десять лет, оно превратится в ветхую оболочку, его будут терзать хронические болезни, и моей душе придется уделять чересчур много времени и заботы, чтобы поддерживать тело в живом состоянии. Такая жизнь не для меня.

До свидания в мире нашего отца.

Шемхамфораш![16]

Любящая тебя Пэм Уотс».

VI

Вертолет с кофейным парнем и двумя страховыми агентами прилетел утром. Завидев его в небе, Игорь не стал особенно колебаться перед выбором. Назад в Хониару – столицу островного государства – вертолет доставил его одного. Далее пути Лемешева и пилота вертолета разошлись. Первый направился в аэропорт, откуда первым же рейсом вылетел в Лондон, а уже оттуда в Бостон. Второй сошел с ума и был помещен в дом скорби, где пребывает и по сей день, утверждая, что провел несколько часов в обществе черта, которому пришла в голову блажь прокатиться на вертолете. Судьба страховых агентов и расторопного, практичного в своих суждениях риелтора неизвестна. Они официально считаются без вести пропавшими. Капитан «Росса» – эсминца, приписанного к Седьмому флоту США, в чей регион ответственности входит этот сектор Мирового океана, – по прибытии обратно, то есть в бухту опустошенного стихией Лиапари, так никого и не дождался и отпустил в адрес агентов ЦРУ несколько простонародных выражений, что не осталось незамеченным. На капитана кто-то донес, ему влепили выговор, и после этого судьба его сделалась более никому не интересной. Верно, плавает себе где-нибудь, несет вахты, фотографирует летучих рыб, орет на матросов и не верит в Летучего Голландца и Бермудский треугольник… Храни его Нептун.

Спустя двое суток после вылета в Хониару Игорь прибыл в Бостон и очутился возле прекрасного Коммон-парка на Теннот-стрит, у дома под номером 186 – красивого белого здания постройки пятидесятых годов прошлого века, где подошел к двери с табличкой «Великая масонская ложа в Массачусетсе». Он позвонил, ему открыли, он произнес секретную фразу, его с почтением пропустили внутрь. До возвращения Игоря в Москву оставались считаные дни.

Брат Дагон

Игорь,

США, Бостон

Весна 2008 года

В стенах Великой ложи Йоркского обряда в Бостоне Игорь, имевший по масонскому чину высший титул Абсолютного Мастера, оказался практически в родном доме. Сюда, в Бостонскую ложу, несколько лет тому назад, после 11 сентября, перенесли так называемый «восточный центр». Управление делами российского масонства отныне осуществлялось здесь. Произнеся несколько тайных слов на ухо секретарю, Игорь привел того в священный трепет и состояние, граничащее с экстатическим безумием. А назвав свое масонское прозвище – Дагон, данное ему при посвящении еще в Индии, был немедленно препровожден в кабинет Великого Мастера ложи и остался с ним наедине для долгого и невероятного, с точки зрения профана, разговора.

Кабинет Мастера находился на последнем, двадцать втором этаже, и из окон его открывался прекрасный вид на парк, а далее на реку и Гарвардский собор. Обстановка располагала к сосредоточенному спокойствию, концентрации на определенной мысли. На стенах, закрытых панелями темного дерева, висели портреты выдающихся масонов и среди них выделявшийся особенным мастерством исполнения портрет первосвященника Киафы в полном парадном облачении, запечатленного попирающим ногой чей-то череп. Далее – портрет автора основной каббалистической книги, учебника «Зогар», и князя всех каббалистов Симеона бен Иохаи, проповедующего в пещере среди учеников своих. Из головы его, подобно двум рогам, исходили лучи света. Был там и портрет основателя современного шотландского масонства Элиаса Эшмола в национальном килте и с масонской перевязью, вооруженного скрещенными циркулем и угольником Великого Архитектора. Книжные шкафы хранили переплетенные в кожу и сафьян драгоценности: Аристотель, Пифагор, Парацельс, все сплошь уникальные издания XVI–XVII веков с пространными пояснениями видных ученых, тоже братьев-масонов. Множество книг на иврите, немецком, арабском. Отдельный шкаф для старинных, свернутых в свитки пергаментов и потрепанных временем разрозненных листов, бережно переложенных хрустящей полупрозрачной бумагой. На широком балконе помещалось несколько кресел и стол, на который все желающие могли положить ноги: полезное занятие во время отдыха – кровь отливает, предупреждает образование тромбов в венах. Сам Мастер был стареньким, сгорбленным, остроносым старичком с седой копной волос и широкой окладистой бородой. Богатейшая растительность, должная сообщать своему хозяину почтенную степенность, возложенной на нее роли не исполняла, а старичок был меж тем весьма подвижен, глаза его светились острейшим умом, движения были сильными, уверенными. Он отвесил Игорю целый каскад вычурных поклонов, пригласил в уютное кресло напротив своего полированного, на затейливых гнутых ножках стола, предложил некоторый выбор хорошего и даже превосходного виски.

– Чем дольше я вдали от родины, тем больше предпочитаю напиток, о ней напоминающий, – отказался Игорь от предложенного скотча. – Найдется у вас глоток водки?

– О, разумеется! – Мастер плеснул в широкий стакан «Столичной» на два пальца. – Прошу вас.

Игорь про себя помянул Пэм и сделал маленький глоток, поморщился, поймал удивленный и озабоченный взгляд старичка:

– Что-то не в порядке?

– Нет, нет, благодарю вас. Все о’кей. Просто для такой большой порции нет подходящего повода.

– Вам всегда нужен повод, чтобы выпить?

Игорь искренне удивился его вопросу:

– А как же? Ведь пить без повода – признак алкоголизма, не так ли?

Мастер пожал плечами:

– Вам, конечно же, виднее, вы старше меня в звании. Но мне всегда казалось, что можно выпить и просто так. Неважно, много или нет. Для меня алкоголь – то же самое, что и еда. Ведь не ем же я по какому-то особенному поводу. Ем просто, чтобы насытиться, утолить голод…

«Старикашка идейный пьяница, не иначе», – подумал Игорь и спохватился. Закрыться он не успел, и Мастер легко подхватил и расшифровал выражение его лица – не мог же он, в самом деле, понять мысль, высказанную по-русски.

– У вас оригинальный ход мысли, но я его разделить не смогу. Алкоголь для воспитанного русского человека не значит ничего и одновременно значит очень многое. Он символ нашей национальной духовности, мы его употребляем затейливо и обязательно по поводу. По любому поводу.

Оба рассмеялись. Направив таким образом беседу в легкое, неформальное русло, они добились своей цели. Мастер удачно скрыл готовую начаться дрожь в пальцах, Игорь избежал некоторых положенных в таких случаях официальных условностей масонского этикета. Разговор их, начавшись со скучных организационных тем, вскоре перешел на вещи куда как более интересные. В конце концов Мастер встал, подошел к шкафу для пергаментов и рукописных листов, извлек оттуда один из свитков и с полупоклоном подал его Игорю:

– Вот, изволите видеть, наше новое коварство всемирного пошиба под названием «Евангелие от Иуды».

У Игоря вопросительно поползла вверх бровь. Да, он что-то слышал, об этом писали в газетах, преимущественно желтых, но было и несколько серьезных изданий с мировым именем. Значит, это правда, и документ действительно существует? То, что он держит в руках, – подлинник?

Мастер довольно рассмеялся:

– О нет, конечно же, это подделка, но весьма искусно выполненная на подлинном пергаменте. Молекулярный анализ датирует его возраст не менее чем двумя тысячами лет. Текст нанесен с помощью высокоточного лазерного оборудования. Оно выжигает буквы, а создается полное впечатление, что они написаны ореховыми чернилами, окаменевшими от времени. Вот, извольте видеть, дорогой Дагон, буквы местами исчезают, словно стертые веками, все они неоднородны – полнейшая иллюзия подлинности почерка.

– Чьего? Иуды? У вас был образец?

– Нет, образца, разумеется, не было. Но у кого еще он может оказаться? Кто сможет сделать графическую экспертизу? Вероятность равна абсолютному нулю. В итоге перед нами подлинник документа, имеющего важнейшее политическое, экономическое и социальное значение.

– Я понимаю, – кивнул Игорь. – Понимаю, зачем это нужно. Извращение истории – один из главнейших масонских промыслов. Не так ли?

Мастер вновь рассмеялся:

– Скорее не извращение. Мне, признаться, не нравится само слово. Оптимизация ее, вот подходящее определение. Словечко из бизнес-лексикона, понимаю, но оно прекрасно отражает суть. Иуда для множества христиан олицетворяет еврейский народ, распявший их, так сказать, Бога. (Игорь едва заметно вздрогнул.) Они, – продолжал Мастер, от внимательного взора которого не ускользнула реакция Игоря, однако он истолковал ее в свою пользу, – считают, что Христос пал от еврейской руки, а в этом суть антисемитизма, который так и будет продолжать тлеть, покуда не потушить его самым решительным образом, в том числе с помощью и таких вот, с позволения сказать, артефактов. Прочитав «Евангелие от Иуды», можно вообразить, что Иуда никогда и не был предателем, а являлся любимейшим учеником Иисуса и выполнял специальную, секретную, известную лишь им обоим сверхзадачу. То есть его так называемое предательство – не более чем часть плана, который помог Иисусу выполнить свою великую функцию и взойти на крест. В итоге мы имеем новомученика не менее великого, чем сам Иисус. Предатель на глазах превращается в святого, а среди христиан появляются первые серьезные пророщенные зерна лояльности к евреям. Ведь прощать – это слабость. Не так ли?

– Да, да, – машинально ответил Игорь, размышлявший о чем-то своем. – Скажите, а кто изготовил подделку столь высокого уровня?

Мастер пожал плечами:

– Я полагал, вы должны были слышать, что такими вещами занимается специальный отдел в ЦРУ. В их распоряжении фантастического уровня технологии, вот эти господа и помогают нам. Возвращаясь к нашей задаче, хочу сказать, что в связи с повсеместным распространением каббалы необходимо создать для этого благоприятный фон, то есть понизить уровень антисемитизма до минимума. «Евангелие от Иуды» здесь играет роль не меньшую, чем повсеместное введение в уголовные кодексы статьи за экстремизм и нетерпимость, а также насаждение режима политической корректности белого населения по отношению к цветному.

«Жаль, что при этом цветное население ничего об этой корректности не знает, а, наборот, наглеет день ото дня», – подумал Игорь, предварительно как следует «закрывшись». После слов о ЦРУ он вспомнил о грязных играх с тетрадкой монашеских пророчеств, об участии во всем этом Пэм… О покойницах плохо не говорят и не думают. И вот теперь новая, поистине дьявольская выдумка: оказывается, Иуда никогда не был предателем. Каково?

– Послушайте, – с умело разыгранным равнодушием начал Игорь. – Это, на мой взгляд, удачная затея. Жаль только, что Ватикан медлит с признанием этого документа.

– Мы проводим работу, – кивнул Мастер. – Но, как ни странно, не всех в Ватикане можно подкупить. Есть большое количество прелатов, которые из-за своей упертости – ее они высокомерно, отрицая притом всякую гордыню, именуют верой – ни в какую не согласны принять документ и сделать его каноническим.

– А что новый папа?

– С ним проще, чем с покойным поляком. Тот вообще был гранитной скалой, а с немцем, может, и можно было бы договориться, но не все от него зависит. Папский совет упирается. Так что мы пока прилагаем усилия и делаем большой паблик рилейшн в средствах массовой информации. О существовании «Евангелия от Иуды» знают уже повсеместно, и многие прочли текст в переводе на родной язык. Думаю, что признание подлинности и канонизация документа Ватиканом все-таки состоятся, и доллар победит догму, – коротко резюмировал Мастер.

– Быть по сему. Знаете, в России, где я прослужил последние несколько лет, на эти проблемы смотрят немного иначе. Тамошнее общество, в особенности проживающее в больших городах, готово принять каббалу. Большинство никогда не слышало о том, что Иуда что-то, оказывается, еще и написал, зато они прекрасно осведомлены о пристрастии к каббале Мадонны и прочих известных в шоу-бизнесе особей. Этого оказывается достаточно для того, чтобы в интересующихся не ощущалось недостатка. Политическая элита страны фактически в наших руках. Забавно бывает поглядеть, как во время христианских торжеств они крестятся под объективами телекамер. Люди с атрофированной совестью. – Игорь нахмурился, словно вспомнил что-то, но быстро вернулся в разговор: – Кто-то из здешних должен возглавить академию каббалы в Москве. Я не доверяю Бегериту, он кажется мне чересчур привязанным к ценностям материального мира болваном. Не ему заниматься этим.

– Но он смог привлечь в каббалу большое количество известных русских. – Мастер открыл ящик стола, пошуршал бумагами, достал тонкую папку, а из нее несколько листков, скрепленных обычной пластмассовой скрепкой. – Здесь у меня полный список. Все поименно. Здесь семнадцать сенаторов из тех, кто точно останется в Совете Федерации надолго, и среди них одна веселая вдова, мамаша известной светской потаскухи, та самая, которую с завидным усердием переизбирают чукчи. А также известный вам Аркадий Продан – фанатик каббалы, который сделал для ее развития в России едва ли не больше, чем все остальные, вместе взятые. Впечатляет? Здесь еще восемьдесят девять депутатов Госдумы, в том числе пятеро либеральных демократов. – Мастер счастливо улыбнулся. – Все как один психопаты. Как говорится, «каков поп, таков и приход». Пойдем дальше: три коммуниста, а все остальные – члены партии власти, руководители ключевых министерств, заседающие в правительстве, их заместители, всего в количестве сорока трех человек. Далее идут военные во главе со своим министром. Этих меньше, но и армия в России почти полностью раздавлена, так что их присутствие не кажется столь необходимым. Военных среди студентов всего несколько человек, зато в достатке представителей федеральных силовых служб. Одних только генералов ФСБ шестнадцать человек, а это серьезная победа. Кроме них здесь МЧС, МВД… Одним словом, список более чем внушительный. И заметьте, – Мастер выдержал эффектную паузу, – все это преданные нам, истинно верующие люди!

– И тем не менее я считаю, что этого недостаточно. Я недавно оттуда, прошло менее года. Я знаю систему изнутри и могу вас заверить, что отношение всех этих высокопоставленных прихожан к каббале можно описать как не вполне серьезное. Для многих это всего лишь мода, не более. Не забывайте, что это обычные люди, которых в детстве воспитывали сказками, чью веру надо постоянно поддерживать демонстрацией чудес, как это делал Иисус, оживляя, излечивая, изгоняя бесов Аримана и ступая по воде яко посуху. Бегерит не владеет магией настолько, чтобы продемонстрировать хоть толику чего-то похожего. Я хочу выступить перед советом с предложением по отстранению Бегерита от управления академией. Необходимо назначить куратором брата невысокого чина, чтобы был лоялен и не смел заниматься самодеятельностью. У меня такая кандидатура есть.

– Кто же это?

– Один из сенаторов, которого вы сами только что упомянули. Его фамилия Продан, рядовой масон двадцатого уровня. Он вполне перспективен, имеет изрядное состояние и не замечен в публичных скандалах. Дисциплинирован, ответственен…

* * *

Старичок слушал Игоря почтительно, с придыханием, всем своим видом демонстрируя, что не имеет в помыслах ничего худого. Какое там! Ведь перед ним сидело высшее существо, снизошедшее до разговоров с простым функционером, посвященным лишь в относительно небольшой круг вопросов и ответов, и то, что это высшее существо делится с ним своими мыслями, было для Мастера из Бостона неслыханной честью. Впрочем, старичок не ронял достоинства, вел себя корректно, аккуратно подбирая слова.

– Совет назначен на завтра, не так ли? – Игорь с сомнением посмотрел в окно, словно ожидал увидеть опровержение собственному вопросу, но увидел лишь ясное небо, утопающий в зелени город и соборный шпиль. Старик ответил не сразу. Он потер виски, бросил на Игоря несколько быстрых, оценивающих взглядов, и тот вдруг ощутил отголоски странного чувства, возникшего у него год назад перед битвой с Лилит. Тогда Лемешеву показалось, будто какая-то неведомая сила выдернула его из собственного тела и буквально втолкнула в другое. Это чужое тело ощущалось им, как прочные доспехи, и Игорь наблюдал за беснующимся демоном с тем спокойствием, что испытывает танкист, через смотровую щель глядящий на безоружную толпу.

В момент отчаянного призыва Германа Лемешев мирно спал в кресле самолета, уносившего его прочь от Москвы навстречу Пэм. На борту погасили свет, чтобы пассажиры смогли как следует выспаться. Игорю снился сон – что-то родом из детства, но внезапно все изменилось, и он увидел Затиху, песчаный двор тамошнего постылого дома и тварь, готовую растерзать ни в чем не повинного перед ней паренька. Тогда Игорь отправился на выручку, и догадайся кто-то из пассажиров или членов экипажа коснуться его руки или лба, Лемешева сочли бы мертвым – столь холодной была его плоть, сердце не билось, не слышно было дыхания. В теле неведомого старика он бился с Лилит – древним демоном, ненавистницей всего мужского рода… Сон был столь явным, что после пробуждения Игорь обнаружил на своей руке глубокую, словно борозда, рану, которая затянулась у него на глазах. Теперь следов ее было не отыскать, но он мог поклясться, что видел ее и чувствовал боль! Тогда он решил, что это невероятная степень самовнушения сыграла с ним злую шутку, но позже, наведя справки и выяснив, что Кленовский скончался при загадочных обстоятельствах, понял, что сном произошедшее считать невозможно. Впрочем, заниматься поисками ответа Лемешев не стал, рассудив, что это загадка из разряда тех, что предпочитают отгадывать себя самостоятельно, когда придет нужное время.

Из размышлений его вывел голос Мастера:

– Да, Совет состоится завтра под вечер, но позвольте, Великий и Абсолютный Мастер, задать вам вопрос. Смена ректора академии каббалы находится полностью в вашей компетенции – зачем же собирать Совет по столь незначительному поводу?

Игорь нахмурился. Не чересчур ли далеко заходит этот старик в своем любопытстве? Ведь может так случиться, что Абсолютный Мастер осерчает и размажет наглеца по стене. В своих поступках Абсолютный никому, кроме Высшего Совета, не подотчетен. Что за цель преследует этот жалкий функционер? Разведать хоть что-то, чтобы завтрашний Совет был пусть и немного, но вооружен против страшного Дагона? Скорее всего да. Ведь невозможно предположить, что Мастер Высшей ложи впал в маразм или действует из чистого любопытства. Как бы там ни было, подобные грубейшие нарушения субординации необходимо было пресекать на корню, и Игорь, намеренно не скрывая своего раздражения, «вскипел»:

– К чему этот вопрос, уважаемый Мастер? Если я попросил о собрании Совета, значит, на то есть веские причины. Вы, как известно, не входите в состав высших посвященных, все ваши функции – предоставить один из залов для проведения заседания и обеспечить безопасность, на этом они заканчиваются. И ваше любопытство не кажется мне безобидным. Вы или забыли о своем месте, или пытаетесь вести собственную игру, или выполняете чью-то волю! Валяйте, рассказывайте, кто просил вас подобраться ко мне поближе. Только врать не советую – у меня есть способ выяснить меру вашей искренности, влезть вам в голову – для меня невеликий труд.

То, что последовало сразу после его слов, Игорь никак не мог предусмотреть. Мастер вновь наклонился, выдвинул один из многочисленных ящиков стола, достал оттуда нечто, завернутое в грубую мешковину, и положил перед Игорем. Робкого прежде старичка было не узнать. Он словно снял маску и явился в своем подлинном обличье – теперь это был надменный, полный царственного достоинства человек, высшее существо, в присутствии которого Игорь впервые в жизни почувствовал себя пристыженным и жалким. В какой-то момент Лемешеву захотелось пасть ниц перед этим небожителем, и ему стоило немалого труда сохранить самообладание и рассудок. Он видел, что старик, пожелай он того, без малейших усилий мог бы расправиться с ним, Игорем Лемешевым, братом Дагоном, облеченным высшей масонской властью. В то же самое время Игорь чувствовал странную, почти родственную приязнь к этому преобразившемуся человеку, но объяснить себе происхождение этой приязни он сейчас не мог.

– Думаете, я не знаю, зачем вы сюда прибыли? – с легкой иронией проговорил старик. – Только членам Совета, находящимся в Штатах, и нескольким высшим государственным функционерам известно, что предмет, которым был убит Иисус Христос, хранится теперь у нас в Бостонской ложе, а в бронированном хранилище под вашингтонским Капитолием, как и в венском дворце Хофбург, находится жалкий муляж. На завтрашнем Совете вы планируете выведать информацию о местонахождении копья, которой не владеете, так как долгое время находились за границей. Видите, как все просто? Вынужден вас разочаровать в том смысле, что все эти сложности ни к чему. Копье здесь. Вот оно.

Мастер довольно небрежно развернул сверток, и Лемешев увидел предмет, который вот так же, наяву, вблизи, а не через музейное стекло, видели до него лишь несколько десятков человек: великое Копье Судьбы, выкованное Моисеем для блага еврейского народа, но оказавшееся его проклятьем; копье, пронзившее тело Христа и впоследствии поменявшее множество владельцев – сплошь личностей, чьи судьбы занимают в исторических описаниях тысячи страниц. Игорь потянулся было к копью, но, едва коснувшись, отдернул руку, словно железо было раскалено до предела.

– Откуда вам стало известно о моих планах? – Игорь с обожанием наблюдал за стариком, а тот опять преобразился, царственная его надменность бесследно исчезла, а на лице теперь читалась спокойная уверенность мудреца. Игорь, который обрел свою прежнюю самоуверенность, словно старик разрешил ему вновь сделаться самим собой, решил сохранять добрую мину, но ни в чем Мастеру не перечить. Когда тот заговорил, Лемешеву показалось, что даже голос его изменился и помолодел, приобрел новые оттенки:

– В миру я ученый, профессор и преподаватель логики. Сейчас служу в Гарварде, но когда-то давно я работал в университете Джорджа Вашингтона и среди моих студенток была одна невероятно способная темнокожая девица. Догадываетесь, о ком я говорю? Пэм Уотс – да, это была она. Мы с ней дружили. Нет, никакой сексуальной подоплеки, чистейшие платонические отношения. Это благодаря ей я стал масоном, она сумела меня заинтересовать, и вот результат… Знаете, логика не приемлет никакого хаоса, сама картина мира в логике логична, если можно так выразиться. А с недавних пор я разочаровался в прежних идеалах, мне все чаще приходит в голову мысль о том, как было бы прекрасно, не существуй в мире столь мощной управляющей силы, как масонство. Ведь это ненормально, что кучка людей, изменив ход истории и повсеместно уничтожив влияние монархии, захватила мировую власть, и нет ни малейшей надежды на то, что власть эту масоны когда-либо отдадут. Все просчитано с великолепной, свойственной каббале архитектурной точностью, все заранее предсказано и не оставляет никакого шанса на справедливость.

Игорь, все это время с возрастающим удивлением слушавший Мастера, прервал его монолог:

– Кажется, я догадался. Вы коммунист?

Старичок улыбнулся, и в улыбке его сквозило то особенное, миролюбивое согласие, которое бывает лишь у людей в возрасте, когда возвращается в человека что-то изначальное, особенная, присущая лишь детству кротость. Но это впечатление держалось лишь какое-то ничтожное мгновение, потом Мастер стал прежним и вопреки ожиданиям Игоря на его вопрос ответил отрицательно:

– Нет, не коммунист. Я сторонник идеи о том, что все в этом мире несовершенно и несправедливо. Сохранил дань юношеским убеждениям, ведь я когда-то был битником и слушал, как горлопанила Дженис[17] на Вудстокском поле и в Монтерее. Мир появился из хаоса и оказался несовершенным, человек превратил затею Творца в кошмар, в торжество скверны. Так не может далее продолжаться. Мир вновь должен погрузиться в хаос, которым уже не смогут управлять масоны, хаос смоет их, точно шторм. У каждого человека должно быть право на то, чтобы его надежды сбывались, а помочь надежде сбыться может лишь хаос. Место, где должно начаться его вторжение, для меня очевидно – это Россия, самая огромная, непредсказуемая и нестабильная территория в мире. Население этой страны, как никто более на Земле, представляет собой людей хаоса, потому что, пройдя сквозь все возможные перипетии, оно так и не выработало иммунитета к рабству, иными словами, вы прирожденные несгибаемые анархисты. Итак, место для начала хаотического шторма, который снесет старый мир масонского уклада, найдено, остается взять в руки инструмент, с помощью которого процесс можно будет запустить. Инструмент перед вами, Дагон. Возьмите его, перевезите в Россию, и пусть свершится то, что должно свершиться.

* * *

Игорь осторожно взял реликвию в руки. Довольно тяжелое, не менее трех килограммов весом, копье имело в длину около пятидесяти сантиметров и состояло из однородного кованого наконечника, напоминавшего своею формой рыбу, полого в середине ближе к верхушке, куда вставлен был не то штырь, не то гвоздь, держащийся в копье с помощью четырех проволочных узлов. Посередине копье перехватывали золотые ножны, надетые поверх таких же, но серебряных. Из-под ножен выходили два боковых лезвия, которые также крепились проволокой к трубчатой сердцевине и нижними концами своими упирались в основание-ограничитель, служащий в этом боевом оружии для совершенно определенной цели – не позволять копью при ударе проходить слишком далеко и, пробив тело жертвы насквозь, застревать в нем. После основания продолжалась трубчатая, все более расширяющаяся сердцевина, куда ранее было вставлено древко. Материал копья был ржавого оттенка, но при этом вовсе не ржавым. То был естественный цвет небесного металла, закаленного холодом космоса и жаром атмосферного трения метеорита, найденного Моисеем в Ливийской пустыне три с половиной тысячи лет назад.

Но вот что странно! Как и в случае с поддельным «Евангелием от Иуды», Лемешев, взяв в руки копье, чего-то особенного – тепла ли, холода, импульсов, месмерического состояния, в которое он погружался всякий раз, дотрагиваясь до вещи, имевшей подлинный магический смысл, – сейчас не испытал. Игорь прекрасно помнил свои ощущения в тот момент, когда много лет назад, во Флоренции, на площади перед палаццо Веккио он, прикоснувшись к мраморной ступне Давида, увидел двор мастерской и низкого, коренастого скульптора с перебитым в детстве носом, одетого в перепачканную краской блузу и пыльные сандалии. Тот стоял перед почти готовой уже статуей и, сложив на груди руки, смотрел в глубь двора, откуда направлялось к нему пышное посольство. Впереди своей свиты выступал человек с необычайно одухотворенным лицом и царственной осанкой. «Мой дорогой сеньор Буонарроти, – не сказал, а почти пропел этот вельможа, – я вижу, что дела твои продвигаются и вскоре твой Давид встанет на защиту нашего города и всей страны. Эта статуя достойна новой Римской базилики». И Микеланджело покорно склонил голову перед герцогом Лоренцо Медичи, прозванным Великолепным, и улыбка, вызванная похвалой этого мецената и добряка, играла на губах художника…

А здесь ничего похожего. Лишь обычный холод металла, его увесистая тяжесть, фактурные выщербинки на поверхности, металлический штырь в середине наконечника, разительно отличающийся грубыми формами своих граней и волнистой искривленностью от самого копья – симметричного и гладкообтекаемого. Вот, пожалуй, лишь этот штырь – или гвоздь… Игорь уловил исходящее от него слабое тепло, осторожно прикоснулся к металлу тремя пальцами, и немедленно в голове его раздался мученический стон человека, правая рука которого была этим гвоздем прибита к нагретому солнцем дереву креста. Так вот откуда взялся гвоздь!

– А не подделка ли это? – Игорь испытующе уставился на Мастера, впервые встреченного им масона-революционера, по сути антимасона. Нет, он определенно не врет, иначе Лемешев обязательно почувствовал бы фальшь. Его внутренний детектор лжи был в сотню раз точнее любой электронной машины, запрограммированной на стандартные ответы испытуемого. Быть может, он сам находится в неведении относительно подлинности копья?

– Гвоздь настоящий, я видел это, – продолжал Игорь, – я слышал голос того, кто страдал. Но я не чувствую ничего, держа в руках копье, хотя вполне допускаю, что, будь оно подлинным, я смог бы увидеть так много, что от избытка впечатлений у меня сейчас наступило бы кислородное голодание.

– И тем не менее оно подлинное. – Мастер с неожиданным ожесточением почесал за ухом, отчего на мгновение стал похож на лохматую собаку. – Это не сфабрикованные записи Иуды, которых никогда не было, это истинная реликвия. Просто, после того как она побывала в руках некоего человеческого существа, которому не должна была принадлежать, кто не имел ни малейшего права использовать ее, сила копья – как бы вам объяснить? – перестала исходить из него. Копье словно закрылось! Понимаете? Поэтому вы чувствуете тепло гвоздя с распятия, который был вставлен в копье спустя несколько столетий после Голгофы, а силу самого копья не дано узреть даже вам с вашим невероятным даром. Оно точно спит глубоким сном, будто находится в анабиозе. И должно произойти нечто совершенно невероятное, для того чтобы сила его вновь ожила.

– Что же должно произойти? Неужели что-то схожее с тем, что произошло две с лишним тысячи лет тому назад на Лысой горе? Но ведь это невозможно, немыслимо! Для этого, да не покажутся мои слова банальностью, придется буквально ожидать второго пришествия! А это событие, сами знаете, случится, нет ли – никому этого не дано предвидеть. Множество ложных Иоаннов Крестителей верещат всяк на свой лад, и невозможно распознать среди их шума голос настоящего Предтечи. Пророков, подобных тем, что ходили по земле в древности, сейчас нет. Тогда получается, что это просто бесполезный кусок железа?

– Нет, все обстоит иначе. Для того чтобы копье, так сказать, вернулось, необходима очень мощная прямая магия. Нужна кровь человеческая.

– Вы имеете в виду, что им нужно кого-то убить? – Игорь задал свой вопрос, стоя возле написанной в манере Дали картины, изображающей святого Антония. Однако в отличие от Антония Дали этот не держал в руке креста, собираясь решительно противостоять смертным грехам, а заслонялся от них ладонью, уставший и побежденный. Грехи одержали победу над аскетом, и святой в бессилии капитулировал.

– Вовсе не обязательно непременно убивать. Достаточно лишь, что называется, пустить кровь. Но здесь сложность в другом. Кровь должна принадлежать перелицованному человеку. То есть некоему…

– Не стоит мне объяснять, – впервые за всю их долгую беседу резко оборвал старика Игорь, – я прекрасно осведомлен о предмете. Иными словами, копье, отведавшее крови перелицованного, вновь обретет силу и передаст своему обладателю право на очень соблазнительные привилегии в виде, например, безграничной власти и победы во всех сражениях, как это было с самим Моисеем?

– Именно так, – с поклоном ответил Мастер, – нужно лишь выполнить невыполнимое, найти перелицованного человека, а это будет сделать посложнее, чем вылепить и оживить глиняного Голема.

* * *

Лемешев ничего не ответил на это. Мысль его переместилась в недалекое прошлое, в крошечную деревеньку с немудреным на первый взгляд названием Затиха, во двор обнесенного каменной изгородью особняка, покрытый белым песком, в ту лунную ночь, когда Лилит, первая жена каббалиста Адама, проклятая и изгнанная им, превратившаяся в демона, приняла облик милой провинциальной девчушки и чуть было не выпила всю душу по капле из того паренька… Как же его звали? Герман? Да, да, точно, Герман. Не вернись он тогда с дороги, словно ужаленный предчувствием, парень представлял бы собой пустую мертвую оболочку, а душа его была бы сожрана этой отвратительной вязкой нежитью, способной жить среди людей, изменяя свое обличье. Игорь тогда отбил у Лилит ее добычу, и она, с богохульными проклятиями обратившись в скользкую белую тварь, быстро поползла прочь, к полуразрушенным домам, что в два ряда выстроились вдоль единственной в этой мертвой деревне улицы. Лишь Дагон мог находиться там без всякой опаски, лишь он был в тех местах полностью живым человеком в отличие от населяющих затихинские гнилые избы тварей. Вернуть Германа к жизни у него не получилось: душа, раненная зубами дьяволицы, соединившись с астральным телом, унеслась прочь, а не умерщвленное до конца тело физическое Игорь собственноручно поместил в гроб и запер в подполье одного из домов вместе с подходящей компанией. Лишь много позже, во время выхода в параллельный духовный мир, он увидел и сцену бутафорских похорон, и Настю, выглядевшую в четвертом измерении совершенно так же, как и в обычном мире, и ему стало жаль ее изломанной по вине мужа-негодяя судьбы. Тогда, визуализировав до предела, до схематичности ее будущее, он увидел, как дороги ее и Германа вновь сходятся. Первая мысль была о том, что, быть может, это будущее уже не имеет отношения к материальному миру, что это он, Игорь Лемешев, запутался в гранях бриллианта Акаши – великого мира образов, окружающего землю незримым восьмым слоем атмосферы, за которым открывается бесконечность, что это только кажется ему, чей мозг перегружен и давно работает на пределе возможностей. Но оказалось, что все вполне предопределено и встреча Германа и Насти непременно произойдет. Лишь тогда Игорь понял, что благодаря вмешательству Лилит душа, раненная ею, нашла себе новое телесное пристанище. Вот почему, услышав сейчас рассуждения Мастера о невозможности столь редкой во все времена находки, как перелицованный человек, то есть человек, с изначальной душой которого слилась чужая душа, Игорь спокойно вспомнил эту историю и понял, кого ему следует привлечь для решения поставленной перед ним задачи.

– Совет следует отменить. – Лемешев встал и хотел было уже забрать копье, но старичок отрицательно покачал головой, и Игорь послушно отступился. С начала их разговора прошло не более двух часов, а ролями они поменялись кардинально – теперь старик был для Игоря непререкаемым авторитетом. Лемешев, решая в голове задачу по его точной идентификации, остановился на нескольких подходящих кандидатурах, но озвучивать свои догадки не решался…

– Не стоит вам брать его. Ваша сила может еще более навредить, и тогда даже жертва перелицованного не принесет толку. Оставьте его здесь, а когда найдете подходящую кандидатуру, приводите его прямо сюда. Пусть копье начнет свой новый путь из этой комнаты. Оно будет ждать вас обоих здесь. А Совет я вам отменять не рекомендую – это вызовет кривотолки и привлечет ненужное внимание. Решили сократить власть Бегерита, так действуйте. И помните об основном деле.

Лемешев, словно против своей воли, встал, направился к двери, открыл ее и, стряхнув наваждение, опустившееся при последних словах старика, обернулся:

– Знаете, мне все больше кажется, что вы не тот, за кого себя выдаете. Не похожи вы на обыкновенного масона и на черного не похожи. Ваше внутреннее содержание мне недоступно, я впервые сталкиваюсь с таким, как вы. В вас словно есть второе дно, и сквозь перегородку между фальшивым и настоящим вами я не могу пробиться. Кто вы?

– Об этом вслух не говорят, – самым обыденным тоном произнес Мастер. – Просто я старше вас, а следовательно, немного мудрее. Удачи на завтрашнем Совете, брат Дагон.

Игорь молча повернулся, сделал шаг вперед, а старик вылетел из-за стола, в мгновение ока перелетел через весь кабинет и мягко опустился к Игорю на левое плечо. Лемешев замер, словно парализованный. Старик меж тем стремительно уменьшался в размере, истончался и вот уже превратился в почти совершенно прозрачное, плоское нечто, контуры которого слегка искрились, словно солнечные блики на глади озера. Это продолжалось еще мгновение, а затем легкий дым окутал Игоря с головы до ног, он пошатнулся и чуть было не упал, но удержал равновесие.

Часть II

Старик со Сретенки

…В религии кроется какая-то подозрительная общедоступность, уничтожающая ценность ее откровений…

В.В. Набоков. «Дар»

Москва

Июнь 2008 года

I

Психотерапевт принимала по четным дням в маленьком и каком-то кривом, из одних только углов состоявшем кабинетике. Все в этом самом кабинетике было не замызганным даже, а каким-то по-солженицынски замурзанным, затертым тысячью шершавых судеб. Линолеум, казавшийся обугленным, пузырился, как пузырятся на коленях алкоголика заношенные вдрызг спортивные штаны. Мебель была возмутительно, до антикварности казенной и не менялась со времен Брежнева, не иначе. Несколько в стороне от входа (если располагаться к нему спиной, никуда не поворачиваясь, то слева) стоял стол на железных худых ногах Россинанта. Перед столом, неловко приставленный боком, ютился стул, обтянутый надорванной и выцветшей пятнистой мешковиной, краснеющей сквозь темные пятна привычной, застенчивой казенной убогостью. И еще были в кабинетике какие-то шкафы, притом совершенно пустые, если не считать двух-трех постоянно лежащих в них больничных формуляров. Должно быть, в конце каждого из них вписан был суровый постскриптум: «Пациент скончался, не приходя…» Куда не пришел пациент – то ли в себя, перед тем как скончаться, то ли он скончался по дороге в угловатый кабинетик и оттого не пришел, куда хотел, – это было решительно никому не известно, да, вернее всего, и вообще было ни к чему и совершенно иное значило. Стены в кабинетике, выкрашенные бледно-желтой краской, блестели, словно новая эмалированная кастрюля. Из неодушевленных предметов была в кабинетике еще люстра в виде большого матового шара. Когда ее зажигали, видно было, что внутри, на дне этого шара, скопился сам собою какой-то мусор, и, если долго смотреть, начинало казаться, что мусор этот живой и легонько копошится себе в собственном, так сказать, соку, двигается, шевеля мягкими ворсистыми лапками.

Психотерапевта звали Маргарита Константиновна. Это была полная, очень жизнерадостная и приятная женщина лет пятидесяти или чуть старше. К Маргарите Константиновне, слывшей мастером своего дела, Настю записала мать, которая перед этим полдня потратила на телефонные звонки своим многочисленным театральным приятельницам, ведя через них поиски подходящего специалиста. Чего уж тут греха таить: родителям Насти за минувший год пришлось нелегко. Шутка ли – единственная дочь сперва не приходит ночевать без всяких объяснений, а наутро заявляется знакомый участковый милиционер, тот самый, что снял однажды с дерева кошку – семейную любимицу, и, смущенно пряча глаза, просит, чтобы никто не волновался, но их дочь была найдена на кладбище, возле разрытой могилы, в состоянии, не представлявшем решительно никакой возможности поместить ее куда-либо помимо дома скорби на Шаболовской. Именно так с ней и поступили. Хорошо хоть, что не впадала Настя в буйство, не кидалась на санитаров, а лишь время от времени начинала хихикать и грозить пальцем кому-то, видимому лишь ей одной. В больнице (со временем) это состояние у нее прошло, и родители сразу же забрали ее из этого скучного, с решетками на окнах, дома, наводненного императорами, полководцами и знаменитыми музыкантами. В родных стенах Настя быстро пошла на поправку, охотно занималась с сынишкой, но временами озадачивала-таки своим поведением: вдруг принималась смотреть куда-то в сторону, шевелить губами беззвучно, делать какие-то жесты и сложные фигуры из пальцев, словно собиралась затеять игру в театр теней. В больнице с решетками на окнах предупреждали, что могут быть «последующие слабые проявления» и их надо лечить, что Маргарита Константиновна и делала, всякий раз с улыбкой встречая тихую и покорную, словно овечка, Настю на пороге своего угловатого кабинета, находящегося внутри открытой не для всех, принадлежащей одному серьезному государственному учреждению поликлиники, притаившейся в неприметном зданьице в Плотниковом переулке.

– Садись, садись, девочка моя. – Маргарита указывала на кушетку. – Ну, расскажи мне, как твои дела сегодня? Не беспокоит ли что?

В самом начале знакомства с этой «докторицей» (так называла Настя про себя психотерапевта из ведомственной поликлиники) общение между врачевателем и пациентом протекало неважно. Настя была очень замкнутой, на вопросы отвечала односложно, но ведь не зря говорят, что время – лучший доктор, и постепенно ледок отчуждения между двумя женщинами почти растаял. Они и беседовали-то порой, словно старые подруги, если Маргарите удавалось разговорить Настю и та, забывшись, начинала рассказывать ей о прежней жизни, о затейливых ее поворотах… Маргарита лишь тщательно следила, чтобы тема разговора никогда не касалась случая на кладбище, благодаря которому эта симпатичная и умная девушка оказалась пациенткой угловатого кабинетика с желтыми блестящими стенами.

* * *

Прошло уже около года с тех пор, как случилось это невероятное ночное событие, чуть было не стоившее Насте ясного рассудка. По мнению Маргариты, или, как сама она просила себя называть, Риты Константиновны, дело шло на поправку весьма быстро, и вот в один из дней, как раз после славного летнего дождичка, Рита решила, что настало время поговорить со своей подопечной совсем уж откровенно, что называется, начистоту. В каждой беседе психотерапевт, стремясь ухватить за скользкий хвост юркую, точно ящерка, душевную болезнь, все никак не могла этого сделать ввиду отсутствия не только собственно хвоста, но и той, кому этот хвост мог бы принадлежать, то есть самой болезни. По мнению Риты, Настя была если и не вполне здорова (ибо ни один врач никогда не скажет вам, что видел за свою практику хоть одного совершенно здорового пациента), но, уж во всяком случае, душевнобольной она точно не являлась. «Переживала девочка. Шутка ли сказать, так любить мужа, что пойти на такое дело ради возможности последний раз на него взглянуть, – мирно рассуждала про себя Рита. – Переволновалась, тут картина ясная. Все чертей по углам ловила, а теперь наконец и в себя пришла. Остается все еще раз проверить, и пора ее отпускать, я ей больше ничем помочь не смогу».

– Ну что, Настенька, настало время нам с тобой попрощаться. Ты, конечно, заходи, когда вздумается, я буду только рада, но это если тебе просто захочется меня увидеть, чайку там попить или о жизни поболтать. Жизнь, Настя, у нас такая… – Рита задумалась, вспомнила что-то, и легкая тень пробежала по ее лицу, – женская, одним словом. И я тебе напоследок совет дать хочу. Можно?

Настя кивнула. Ей все равно, пусть советует, что хочет. И заходить сюда она не собирается, до того надоели ей все эти бесконечные расспросы и тесты. И от убогого этого кабинетика, от тяжелого запаха сандаловых, с карамельным отливом Ритиных духов, которым было пропитано тут все, вплоть до последнего гвоздика в плинтусе, Настю давно уже мутило, словно от чего-то тошнотворного, до невероятности надоевшего. Поскорей бы вон отсюда, вон навсегда!

– А совет вот какой, – медленно выговорила Маргарита Константиновна, пристально глядя на девушку, сидящую к ней вполоборота. – Ты больше на кладбище никогда не ходи.

– Почему это? – Настя едва заметно вздрогнула, вся было с вызовом выпрямилась, но тут же взяла себя в руки и даже улыбнулась. – Хотя вы, конечно, правы, мне там делать нечего.

– Вот и умница, – с явным облегчением изрекла психотерапевт и шлепнула в историю болезни штамп о выздоровлении, – ступай себе с Богом, Настенька. Я тебе желаю счастья, и все у тебя будет хорошо. Уж ты мне поверь: я много чего наперед вижу, не просто так, ради красного словца говорю.

Настя встала, взяла протянутый ей врачебный формуляр, не глядя, запихала его в сумку, молча развернулась и направилась к выходу. Уже у самой двери, повернувшись, сказала такое, отчего все усилия и надежды Маргариты Константиновны пошли прахом:

– Мне там нечего делать, потому что у меня на кладбище никого нету. Некого мне там навещать, потому что муж мой жив. Ходит где-то, прячется. Вы думаете, я с приветом? Чокнутая? Продолжайте так и думать, вы ведь ни черта не видите дальше своей конуры. А заходить мне к вам незачем, девочка вы моя, – с мстительной издевкой передразнила Настя «докторицу».

Хлопнула дверь, и Маргарита Константиновна долго еще сидела, в растерянности предаваясь бессмысленному занятию: она гоняла по столу карандаш. Ей нравился звук, который издавали его маленькие грани, постукивая по стеклу, лежащему поверх стола. Про себя она отчего-то называла этот звук «гофрированным» и аккомпанировала карандашу, издавая при помощи языка нежное тарахтение, как, бывало, делает малыш, играющий в машинку.

II

Настин автомобиль, маленькую девчачью «букашку», заперла большая, черная, солидная машинища – еще не лимузин, но на такой ездят уже только с шофером. Разглядеть, кто там внутри, из-за сильно затемненных стекол было невозможно. Мотор у машины работал чуть слышно, и во влажном воздухе видно было, как выдыхают ядовитый дымок четыре одетые в сияющий никель трубы глушителя.

«Отъедут. Увидят, что я сажусь, и отъедут», – подумала Настя и выбросила черную машину из головы. Произведя весь необходимый ритуал усаживания, состоящий из заглядывания в зеркало заднего вида не менее шести раз с целью увидеть то, чего никак не могло быть, а именно каких-нибудь фатальных дефектов в виде прыщика, морщинки, предательски подплывшей туши – словом, всего, чего положено панически бояться всякой приличной женщине, – Настя наконец завела мотор и включила нужную передачу. Однако тут же пришлось и выключить ее, и надавить на клаксон – черный, ленивый, словно отдыхающий кит, автомобиль, похоже, и не думал двигаться с места. Настя нахмурилась, упрямо выпятила подбородок и посигналила еще раз – результата почти никакого, если не считать того, что фары чужого автомобиля вспыхнули холодным голубоватым светом. «Заснул он, что ли?» Настя хотела в очередной раз надавить на клаксон и держать его так долго, насколько это будет возможно, но передумала, решив, что такое поведение подойдет как раз истеричной пациентке Риты Константиновны. Она просто вышла из машины и, вся излучая миролюбие и добрую волю, что в подобных ситуациях многими самоуверенными типами воспринимается как заискивание, подошла к неизвестным нахалам, скрывавшимся в уютных недрах черного чудовища. Никакой реакции на ее приближение не последовало, и, лишь когда Настя, совершенно осмелев, постучала в затемненное стекло, все пришло в движение, и ситуация, до того набухавшая, словно флюс, внезапно начала развертываться – не так, впрочем, как развертывается молниеносной змеей часовая пружина, выскобленная из своего гнезда, а неторопливо, с ленцой, с солидностью, присущей всему, что может быть связано с автомобилями, у которых есть четыре выхлопные трубы и ездить на которых полагается лишь при наличии шофера.

Заднее стекло с приятным жужжанием поехало вниз, и показался в темном проеме смутно знакомый человек. Где и когда она его видела, Настя вспомнить не успела, потому что человек ее опередил.

– На похоронах мы с вами виделись, дорогая, – с легкой фамильярностью изрек он и приоткрыл дверь. – Присаживайтесь, в ногах правды нет.

Настя поначалу оторопела, испугалась, а затем тихо взбесилась от такой бесцеремонности. Да, она его вспомнила – тот самый крючконосый из бесчисленной, одинаковой чиновничьей свиты. Кажется, во время похорон он был не простым статистом. Не потому ли именно к нему она тогда решила обратиться? Да-да, определенно ей в тот момент показалось, что он выступал в какой-то ответственной роли, был кем-то вроде организатора – не стоял на одном месте и выглядел крайне озабоченным всем происходящим.

– С какой стати я должна к вам садиться? Привыкли, что вам беспрекословно подчиняются? Не дает покоя обманчивая уверенность человека, перед которым стелются специально подготовленые региональными царьками шлюхи? Я вам не шлюха, и здесь не баня в курортной зоне для слуг народа. Убирайте машину с дороги, а не уберете, так я свою брошу прямо здесь и пойду пешком, слава богу, ноги у меня пока ходят.

Крючконосый повел себя не то чтобы неожиданно, скорее его реакция оказалась наименее ожидаемой из всех. Он не стал хамить, скалиться, не побагровел от ярости. Он просто очень спокойно и даже обаятельно улыбнулся:

– Милая девушка Настя, ну кто вам сказал, с чего вы взяли, что я именно такой вот паразит, каким, наверное, кажусь? Да, привык, да, стелются, но не так уж все и скверно, не так уж надрывно, как вы тут пытаетесь рисовать на асфальте. Я вас действительно ждал, и вовсе не для того, чтобы с вами затеять шуры-муры, поверьте. Я для этого слишком ленив и слишком занят.

– А чего больше-то? Лени или… – все еще насмешливо, но уже с ноткой миролюбия спросила Настя.

– А поровну, – хохотнул он. – Значит, вы так и будете стоять? Меж тем я-то себя ощущаю хамом, если не трамвайным, то, уж во всяком случае, невольным. Сидеть в присутствии женщины – это экстремальный моветон для офицера.

– Это уж вы сами решайте насчет хамства, а только в машину я к вам не сяду. Арестовывать меня не за что, да и время сейчас не то.

– Ну, если гора не идет к Магомету… – И с этими словами крючконосый вылез из машины, наклонился и сказал шоферу что-то короткое и убедительное. Автомобиль отплыл назад, и Настя оказалась с этим человеком, можно сказать, наедине, так как двор был безлюдным и городская суета здесь все еще уступала место милой, хотя и постепенно исчезающей застенчивости двориков старой Москвы. – Будем просто вот так стоять? Или, может, хоть пройдемся немного? Я вас ждал полтора часа и засиделся, признаться, – добряком прогудел Настин визави. Он явно хотел казаться лучше, чем был на самом деле. Оставалось лишь выяснить, с какой целью ему понадобилось так притворяться. Видно же, что мужик он резкий, быстрый, не терпящий пререканий и – сто к одному! – бывший военный или чекист. А может, и не бывший…

– Мне и здесь удобно. Выкладывайте, зачем я вам понадобилась. Если это что-то связанное с моей жизнью в Англии и работой для Би-би-си, то я родину не продавала, и как раз по этой причине больше я в британской журналистике не работаю. Мне вообще всякая журналистика осточертела, я больше не хочу этим заниматься. – Настя спохватилась, что слишком уж откровенно она распелась перед этим неизвестным, и прикусила язык.

– Вот как? А почему? – слегка разочарованно протянул он. – На мой взгляд, интересная профессия, исследовательская. Постоянно новые люди, новые впечатления… По глазам вижу, что вы со мной не очень-то согласны.

– Ну почему же… – В уме Настя все еще взвешивала, стоит ли продолжать этот разговор или все же лучше извиниться и попытаться уехать. Вел себя незнакомец безукоризненно, опасений как-то не вызывал, и поэтому с бегством она решила не торопиться. – Я согласна, вернее, я вас понимаю. Это типичная точка зрения человека, который журналистикой никогда не занимался. А мне надоело работать ради одного дня. Надоело, когда твой труд выглядит лишь очередной строкой в ежедневных новостях. Или о твоем репортаже, который готовился, быть может, полгода и с риском для жизни, посудачат – максимум – на кухне, одним глазом глядя в телевизор под куриные крылышки и какой-нибудь дурацкий оливье с колбасой, – выпалила она, особенно ожесточенно произнеся слово «колбаса». – И потом, ведь имена в журналистике забываются еще быстрее номеров на придорожных столбах, если на эти номера вообще хоть кто-то обращает внимания, кроме профессионалов вроде вас.

Крючконосый выглядел немного растерянным. Однако уже очень скоро он взял себя в руки и с равнодушным видом пожал плечами:

– Тогда и черт с ней, с этой журналистикой, в самом деле. Я-то вас поджидал не для того, чтобы дать интервью. Но даже в этом случае позвольте мне все же представиться. – И он протянул Насте руку. – Авраам Линкольн.

– Да ну вас! – отмахнулась Настя. – Нет у меня времени с вами дурака валять! И заигрывать мне с вами тоже… Извините, но вы не в моем вкусе. Если вы Линкольн, то я Мэрилин Монро или, еще того лучше, принцесса Диана, царствие им обеим небесное. И вообще, что за ерунда?! Я ведь не блондинка пергидрольная с пивом и прыщами от гамбургеров! Можете вы, товарищ, хотя бы шутить не так примитивно?

Крючконосый сконфузился, еще раз протянул руку:

– Денис Тадеушевич Мушерацкий. Ну вот, видите, час от часу не легче. Немногим лучше, чем Авраам Линкольн, не так ли? Я уж привык к такой реакции на свое заковыристое для русского уха имя, – выговорил он обреченно. – Поэтому – просто Денис.

– Разве я хоть бровью повела, Денис Тадеушевич? Вы не забывайте о моей разносторонней профессии. Поверьте, что мне ваше имя режет слух гораздо меньше, чем имя какого-нибудь арабского шейха, вроде Мулькуссук Абу Али Азиз Паррави Абдал Абдулла Ардахан Меджмун Семнадцатый. Каково? То-то же.

– Хорошо, хорошо! – Линкольн, оказавшийся Мушерацким, шутливо поднял руки. – Вижу, что вы девушка с прекрасным чувством юмора и вообще во всех отношениях прекрасная. Только не сочтите мои слова за попытку флирта. – И вдруг он, как умеют это делать одни лишь только чекисты, без подготовки и в лоб спросил: – А зачем все-таки нужно было могилу-то вскрывать, а?

Конечно, она ожидала чего-то подобного. Те вопросы, которые пытались задавать ей тогда в милиции, в счет не шли. Там все было скучно, без интереса. Следователю нужно было лишь заполнить протокол и кинуть его в стопку таких же ненужных и не имеющих никакой перспективы дел об административных правонарушениях. Хотя и это у следователя не вышло – Настя была не в себе, и он поспешил отделаться от нее, вызвав санитаров из психбольницы. «Давай, давай, вали к своим, чокнутая. А то начнешь тут стекла бить, мебель крушить…» Нет, у ее нынешнего собеседника намерения совершенно иные. Ему явно не протоколы заполнять приспичило, ему дознаться нужно, вынюхать что-то. «Сволочь ты, – вдруг подумала Настя, – как и все вы, такие вот. Ну и я не лыком шита, благо, школу прошла хорошую и с системой вашей знакома».

– Ваша попытка взять меня на пушку с треском провалилась. Можете себе по теории допроса двойку поставить. Я к такому разговору была давно готова, и методы ваши мне как-нибудь, да известны. В такой стране живем, нельзя тут иначе. Вы нас, мы вас, так сказать. – Настя была великолепна, и Денис Тадеушевич восхищенно цокнул языком:

– Ух ты! Ну надо же, какие девушки все еще встречаются в городе-герое Москве! Сразу видно, что вы из семьи с убеждениями не вполне, так сказать, рабоче-крестьянского толка, и уж чему-чему, а азам разговора с работниками госбезопасности обучены прямо-таки на генном уровне. Тогда позвольте мне перейти сразу к делу, без лишней разминки. Вы торопитесь, мне мое время тоже дорого. Поэтому, Настя, все же ответьте мне на первый вопрос. Зачем вы это сделали?

– Я хотела с ним проститься, если вам это до сих пор не понятно. Этот человек отец моего ребенка, он для меня очень много значил, многому меня научил, и я… Неважно… – прервала Настя чуть было не слетевшую с языка фразу «Я его люблю», посчитав, что такими подробностями ей с этим человеком делиться уж точно не стоит.

– Понятно. – Он послушно кивнул. – Но ведь вы увидели что-то такое, что чуть не свело вас с ума, не так ли? Что именно вы увидели и куда делось то, что было в гробу?

Настя вздрогнула:

– Откуда вам известно, что там что-то было?

– Помните, тогда, на похоронах, вы меня спросили, отчего гроб закрыт, помните? А помните, что я вам ответил? Так вот, я тогда сказал вам правду. Извините, если это причинит вам излишнюю боль, но все, что больше года тому назад положили в гроб на моих глазах, было изуродованной человеческой массой. Вот и спрашивается, куда все это исчезло? Не испарилось же, в самом деле!

– Именно! И никакого изуродованного тела я там не увидела. Вы вправе продолжать считать меня двинутой, но поверьте – я увидела мумию, которая на ощупь была не плотнее воздуха. И она испарилась у меня на глазах. Хотите верьте, хотите – ведите меня обратно к этой застенчивой дуре. Воздух, тело, сотканное из воздуха, никакой плотности на ощупь. И потом, – Настя приложила ладонь ко лбу, закрыла глаза, вспоминая, – когда луна стала светить совсем ярко, а она в ту ночь была какая-то очень уж ясная, прямо воровская, хотя я не так часто за ней наблюдаю, все больше стараюсь спать по ночам, а не шляться по кладбищам… Одним словом, вот это, то, что лежало в гробу, стало словно впитывать лунный свет, оно прямо засветилось изнутри и вдруг, в какой-то момент, очень быстро растаяло. Ответьте мне, вы знаете что-нибудь о таких явлениях? Я ни к кому не обращалась, ведь кругом столько шарлатанов. Они только деньги вытянут, а наговорят черт-те чего.

– Скажите, а он перед своим исчезновением ничего вам не сказал? Или хотя бы не пытался? – Денис Тадеушевич был предельно серьезен, все лицо его выражало одно сплошное напряженное внимание, и Настя вновь коснулась ладонью лба, потерла место над переносицей, пальцами ощутив легкий жар.

– Нет. Он ничего не говорил и смотрел будто мимо меня, куда-то вверх. Но взгляд был живым. Так может смотреть только настоящий, живой человек, понимаете?!

– Теперь, кажется, да. Собственно, мне и с самого начала казалось известным явление, с которым вы столкнулись, а теперь я лишь убедился. Ну, – Мушерацкий протянул руку на тот прижившийся уже, современный манер, когда рукопожатие не делает различий между мужчиной и женщиной, всякий раз устраивая меж ними мимолетную, неестественную неловкость, – я вас, наверное, уже утомил. Пожалуй, поеду. А вы приходите в себя, устраивайтесь на работу. Словом…

– И живите вы, девушка, прежней, скучной жизнью конторской мыши, – с улыбкой закончила за него Настя, которая продолжала держать чекиста за руку и выпускать ее не хотела, словно и не рука это была, а канат – единственный путь, по которому можно попасть из каюты третьего класса на самую верхнюю палубу. Туда, откуда видно все вокруг, где в синем небе, вторя самолетам, проносятся чайки, где волны белыми барханами покрыли до горизонта голубой океан, где солнце приятно греет, а не жжет, и comarero[18] с лицом молодого Бандераса разносит кайперинью и мохито. Это была не ее мечта, об этом часто вслух мечтал Герман. Но разве мечта не может, как и все прочее, быть завещана, передана по наследству?

Мушерацкий с улыбкой освободился от затянувшегося рукопожатия, протянул свою карточку – белый прямоугольник картона, и на нем лишь имя и телефон – и уже шел к своему автомобилю, уже предупредительно распахнулась перед ним дверца, уже занес он ногу, когда Настя не выдержала и бросилась следом:

– Вы! Вы… уезжаете? Так мне ничего и не объясните? Сошлетесь на гостайну? Скажете, что я и так видела слишком много? Но ведь ничего не понятно! Ведь, может быть, если он, а вернее, и не он вовсе, не Герман, – Настя путалась в словах, и Мушерацкий без всякой усмешки, с пониманием наблюдал, как кожа ее делалась пунцовою, как жалко дрожал подбородок, – если это было что-то сверхъестественное, в чем, как я вижу, вы разбираетесь, то вы не имеете права так поступать со мной. Вы дали мне надежду, вот просто так, походя, как будто с автоматической вежливостью подняли чью-то нечаянно уроненную сумку. И теперь что? Теперь я до конца дней должна думать, что мой муж то ли умер, то ли нет? Как мне жить с этим? Неужели у вас нет сердца, нет сострадания? Неужели вы не понимаете, что это не просто тупое бабье любопытство?!

Он покачал головой:

– Пустите дверь. Мне нужно ехать. Скажу напоследок вот что: хотите – влезайте в это дело, хотите – нет, но если человек хоть однажды с этим столкнулся, он меняется и уже никогда не будет прежним. Вам действительно все это так важно?

Она всплеснула руками:

– А то нет?! Не было бы важно, разговаривала бы я с вами?! Ведь я же по глазам вашим вижу, что вы знаете что-то, но молчите. Помогите же мне. – Настя, словно в церкви, сложила на груди руки. – Прошу вас…

Он вновь взял ее под руку, отвел в сторону.

– Вы понимаете, во что собираетесь ввязаться? Подумайте! У вас ребенок, немолодые уже родители… У вас вся жизнь впереди, прекрасная и удивительная, а вы…

– Что я?!

– Вы все усложняете, Настя. Речь идет о потусторонних, страшных вещах, которые на самом деле существуют. Целый отдел в моем ведомстве с момента его основания занимается изучением всякой чертовщины, значит, все серьезно, ведь на Лубянке шутить не любят. Я могу вам помочь, но… Взамен я попрошу вашей помощи. Я говорю без обиняков, чтобы между нами все с самого начала было честно. Устраивает вас такой вариант?

Настя, не колеблясь, согласно кивнула. Она ВЕРИТ, вот что самое главное. Мушерацкий, словно делая одолжение, спесиво поджал губы, окатил надменным взглядом ее всю, с головы до ног:

– Ну, получается, что вы сами выбрали свой путь. Если вам все же неймется, то вот вам мой совет: почаще гуляйте в Сретенских переулках. Там как-то поневоле находишь ответы на многие такого рода вопросы. Думаю, там вы встретите кого-то, кто займется вашим делом, так сказать, профессионально. На этом все, честь имею. И, конечно же, до встречи.

* * *

Взвизгнул, выворачивая колеса, большой автомобиль, наддал и скрылся за склоненными ветвями тополей, пронесся вдоль переулка, слился с потоком Садового кольца, и остались в пустом дворе Настя и ее маленькая девчачья машинка. Да вот еще кот, изумительно пестрый, с зелеными глазами, которого, впрочем, Настя не заметила, протрусил вдоль стены дома и, воровато оглядываясь, юркнул по своим делам в подвальную щель. Мокрый асфальт не имел никакого запаха. Черный, недавно раскиданный по газону торф, напротив, источал резкий аромат теплой прели, и от него щекотало горло. На месте разворота автомобиля Мушерацкого виднелись пенистые следы шин. Настя, достав из сумки упаковку бумажных платочков, попыталась надорвать ее, но неудачно – даже сломала ноготь. Маникюрными ножницами срезала его под корень, и он упал на асфальт, затаился белым полумесяцем. Она, как зачарованная, долго смотрела на этот полумесяц, и мысли ее витали вокруг последних слов Мушерацкого, больше похожих на какое-то завуалированное напутствие: «Чаще гуляйте в Сретенских переулках…» Подобрав ноготь, Настя убрала его в карман летних, легкомысленно облегающих брюк и, сев в машину, резко включила зажигание. Не оборачиваясь, по-мужски наблюдая в зеркала за тем, что творится позади, аккуратно и не виляя из стороны в сторону, выехала из двора и нырнула в густой поток автомобилей на Садовом, тут же пропав из виду за высоченным бортом какого-то грузовика с надписью «Акваланги и все для подводной охоты».

III

Сретенка была, как всегда, шумной, и, как всегда, что-то такое на ней строили. Фасады многих старинных домов затянуты зеленой сеткой или клеенкой с нарисованными окнами и косматыми львами: через четыре года здесь будет город-сад, а пока вот, извольте видеть – тряпка во весь дом и тротуар, прикрытый досками. Попадет между ними каблучок – и нет каблучка. Сверху над тротуаром дощатая крыша, за забором веселый прорабский матерок, азиатская гортанная речь. Суетлива и узка Сретенка: машины запрудили ее в три, а кое-где и в четыре ряда. Глазеть по сторонам во время движения не было решительно никакой возможности – аварии только недоставало. Поэтому Настя свернула влево, в какой-то симпатичный переулок, и почти сразу увидела безопасное для стоянки место. Отсюда не заберет эвакуатор, а лихих парней, промышляющих угонами, ее букашка никогда не привлекала. Выйдя из машины и осмотревшись, Настя не заметила ничего такого, на что стоило бы обратить внимание, прислушавшись к совету крючконосого. Никакие колдуны и бабы в ступах и с метлами по улице не шатались. Не зазывали, дергая за рукава и таинственно заглядывая в глаза, экстрасенсы. Нигде не обнаруживали своего присутствия шизофреничного вида тетушки в замызганных белых одеждах, от которых за версту разило редко мытым телом и стойкими морально-инквизиторскими принципами свидетелей Иеговы. Не завывали по углам последователи проходимца Грабового, предлагая воскресить кого угодно за строго определенную, до копейки высчитанную мистическую сумму. Не ходили по тротуарам кришнаиты, распевая песни во славу демона Шивы-многорукого. Никаких чудес, просто переулок: подворотни, дворики с качелями и скамейками, бабушки и дедушки с колясками и посапывающими в этих колясках внучатами. Банально, обыденно и вместе с тем прекрасно. Поэтому Настя отправилась просто бродить, медленно вышагивая, стараясь придерживаться одной ей видимой линии, проведенной вдоль тротуара лишь в ее воображении, и приговаривая: «Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что». Вот уж поистине – авангард русской сказки. Сколько в этой фразе философии, глубины… Но ведь и впрямь существует «оно» – что-то, о чем никто не знает. Ну, или почти никто… Оно лишь не имеет формы, воспринимаемой глазом, его голос не заставляет трепетать барабанную перепонку, а на самом деле оно где-то есть, ходит рядом, и когда с ним нежданно-негаданно встречаешься, то оно вызывает еще больше вопросов, молча, прямо на глазах растворяясь в лунном свете.

– Аккуратней, девушка!

Настя не заметила шедшего ей навстречу старика и от неожиданности замерла, не в силах отвести глаз от этого весьма забавного и необычного человека, встретившегося ей на воображаемой линии. Старик был удивительно косматым и бородатым, а волосы его, совершенно белые, в великом множестве произраставшие из головы, сливались в одну цельную литую копну, в стог, оставляя место лишь для пронзительно голубых, совсем не старческих глаз и губ, не слишком полных, но и не узких, не ярких, но и не столь блеклых, какие обычно встречаются у стариков в солидном уже возрасте. Одет он был в выцветшую джинсовую рубаху, мешком висевшую на худых плечах. Старик предпочел заправить ее в брючки, очень узенькие, по моде битломанов-шестидесятников из прошлого столетия. Брючки эти, на последнем издыхании, то есть чуть ли не ниже бедер, придерживал ремень, весь в дырочку и с огромной пряжкой, на которой было крупно написано заглавными буквами слово «БЛЯХА». На ногах у старика были красные кроссовки с эмблемой одной из конюшен автогонок «Формулы-1».

– Вы меня чуть не сшибли! А мне, пню древнему, много ли надо? Не ровен час, упаду, ан возьмет что-нибудь изнутри, оторвется, вот я и помер. А пока что-то не хочется. К тому же вот так, прямо на улице, причиняя хлопоты незнакомым людям. Так и вижу, как они проходят мимо, и какой-нибудь ушлый тинейджер, ловко обшарив мои карманы, с радостным воплем завладевает уже ненужным мне бумажником и мобильным телефоном.

– Извините, я не хотела, – ответила вежливая Настя и хотела пройти мимо, но старик, похоже, решил затеять беседу. Уселся на ближайшую лавочку и жестом пригласил Настю присоединиться:

– Иногда, чтобы найти что-нибудь нужное, неплохо присесть и осмотреться. Подумать, куда идти прежде всего, с чего начать искать… – довольно чистым голосом не сказал даже, пропел старичок и вдруг добавил: – Сретенка, она славится колдовством, милая девушка. Вы ведь за этим здесь? Вам этого надобно? Ну-ну, смелее. Не станете же вы утверждать, что чуть не сшибли меня, выискивая на земле, ну, скажем, вчерашний день, что вам точно не под силу, или якобы потерянную вами брошь с редким минералом «пуп Вельзевула», которой у вас отродясь не было?

Пахло от него, против ожидаемого запаха старости, каким-то особенным, очень свежим сильнейшим ароматом апельсиновой цедры, и Настя, словно завороженная белым стариком, опустилась на скамейку рядом с ним.

– Продолжайте, прошу вас, – тихо молвила Настя, – я люблю сказки. Мне как раз очень хочется их послушать, а вы так хорошо подходите на роль сказочника. Вы кто? Сумасшедший профессор с философского факультета? Я встречала там подобных вам ярких индивидуальностей. Только не говорите мне, что вы Гэндальф Белый, а то я пошлю вас в неприличное место и тотчас уйду. Не люблю выживших из ума геронто-толкиенистов и всяких хиппи с плетеными фенечками на седых причинных местах.

– Хиппи до моего возраста не доживают. Гораздо раньше они попадают в такое место, где много папиросной бумаги, конопли и спичек. Называется хиппи-пэрэдайз. – Старичок захихикал. У него была забавная манера: при смехе он выставлял перед собой скрюченные, очень худенькие, все в синих венках и пятнышках руки и тогда напоминал какого-то не то в высшей степени странного петуха небывалой породы, не то паука, до того руки его одновремено походили и на куриные лапы, и на противные паучьи конечности, беспрестанно во время смеха находящиеся в движении. Вид их был неприятен и вызывал брезгливое желание отвернуться. Настя так и поступила и даже закрыла глаза. «Что за бред? Какие-то колдуны со Сретенки, этот ненормальный из КГБ или как они там сейчас называются? А уж старикашка-то, седой, как…»

– …лунь. Все верно, Лунь и есть. Так нас и называют еще с Перуновых докрещеных времен, – с хитрецой поглядывая на девушку, изрек он. – А в Англии зовут друидами, а совсем давно называли жрецами, магами. Про те времена сейчас даже прочитать кое-что толковое можно.

– Где? – вдруг спросила Настя и покраснела оттого, что ни о чем таком спрашивать вслух она и не собиралась.

– Так в Библии вон, в Писаниях разных, – певуче начал старичок, но закончил довольно агрессивно: – Только нет там никакой правды, ни в Библии, ни в Писаниях. Понатолкали того, чего не было вовсе, или так все переврали, что теперь и не разберешь, где правды осталось хоть чуть-чуть. Нет, оно конечно, – пустился старичок в рассуждения, – имена там, положим, настоящие, никто и не спорит, что Моисей был Моисеем, а, скажем, Иисус родом из Галилеи, но ведь где написано, что тот же Моисей был еще и египетским жрецом и дружбу водил с такими персонами, которых в Средние века в испанские сапоги рядили и на площадях жгли! Нету об этом ничего, да и про ложу Иисуса ничего нету… Хотя, может, и верно, – повеселел старик. – Зачем про это знать всем подряд? Ну а ты с чем пришла, вдовушка соломенная? Шарлатанку ищешь, не знаешь, куда бы тысчонку-другую просадить? Это несложно: вон, вокруг себя-то глянь, они тут, которые за деньги-то, вон они, вон их сколько, так и скалят морды свои звериные, бесстыжие.

Настя, раньше не придававшая значения надписям и фотографиям на цветастых постерах, облепивших стены и обнявших столбы, теперь будто прозрела и с удивлением принялась рассматривать рекламки всевозможных «потомственных целительниц», «патентованных ведуний» и «колдуний», «бабушек-знахарок», «травниц», «предсказательниц» и «звездочетов». Их и впрямь оказалось столько, словно кто-то, предварительно превратив в такой вот постер каждую строчку, расклеил вдоль переулка целую колонку объявлений из ежедневной, читаемой всеми в метро газетенки, от плохой типографской краски которой так некстати чернеют пальцы. Тексты объявлений были составлены с нелепой претензией на оригинальность и от этого выглядели совершенно по-идиотски вычурно. «Магистр Брокенской кафедры, адепт белой магии, представительница рода сильнейших ведуний госпожа Ядвига оказывает оккультные услуги, как то: приворот, отворот, лечение по фотографии, поиск пропавших людей…»

– Ядвига… – задумчиво повторила Настя, – похоже на рекламу какой-нибудь индивидуалки Ядвиги, оказывающей услуги несколько иного рода. Хотя, пожалуй, для путаны имя тяжеловато…

– Да это как договоришься, – вновь засмеялся, затряс паучьими лапками старичок, – может адепт белой магии и юбки задрать, были б деньги. Она, кстати, до того как представителем рода ведуний сделаться, всякие волшебства на Тверской улице вытворяла, а теперь вот открыла салончик, оккультные услуги предоставляет.

Насте стало совсем весело.

– Ага. Оккультный массаж, оккультная классика, – Настя смеялась без остановки, – может, еще церемониальный анальный секс на черном алтаре с козлиной головой?!

– Стоп, стоп, стоп. – Старик внезапно сделался очень суров и до того больно хлопнул своей с виду безобидной лапкой по Настиному колену, что та вскрикнула от боли, словно получила удар кнута.

– Да вы что себе позволяете?! Да вы… Да ты… Козел старый! Пошел ты!

Настя встала, сделала несколько быстрых шагов и услышала:

– В Затихе, в старой неспящей деревне, где лежат в земляных погребах и выходят лишь в лунные ночи, покоя не ведая, летая во сне, лежит твой супруг и тебя видеть хочет.

* * *

Задыхаясь, она обернулась. Старик заметно преобразился: теперь он сидел, повернувшись к ней в профиль, и было видно, что левый глаз его заметно косит, губы быстро и беззвучно шепчут что-то, а руки при этом самым оживленным образом жестикулируют, как будто он ведет беседу с кем-то, кого Насте не дано увидеть. Она помедлила, решая, вернуться ей на скамейку или вообще плюнуть на все эти чудеса раз и навсегда и как можно скорее забыть и это исчезновение под луной, и крючконосого чекиста, и старика с его готическими рифмами. «Погреба, не ведая покоя…» – дурь да и только! Но признайся себе, от дури этой мороз по коже так и продирает, и любопытство с каждой секундой точит, зудит, словно после комариного укуса, и если не почесаться, сойдешь с ума, будешь выгибаться надувной колбасой, превращаясь в пуделя, в жирафа, в кого угодно, но так и не вернешься в свой прежний, милый и привычный покой. Вернуться, спросить, непременно спросить!

– Постойте! Куда же вы! Стойте, прошу вас! Да остановитесь вы, наконец! – Настя, все ускоряя шаг, спешила следом за стариком, а тот уходил от нее легкой, замшевой походкой, едва отталкиваясь от земли, и продолжал ускоряться, делая неестествено большие шаги. Возле какой-то подворотни он, наконец, остановился, и Настя, запыхавшаяся, тяжело дышащая, замерла в паре шагов от него.

– За козла проси прощения сейчас, – сурово приказал старичок. – А не попросишь, так я ничего рассказывать не стану, а просто уйду, и ты меня не догонишь, сколько ни пытайся.

– Господи! – начала было Настя, но старик прервал ее резким взмахом руки:

– Полегче со словами. А то я подумаю, что ты еще и чрезвычайно глупая женщина-курица и всуе поминаешь Господа, не ведая о нем ничего, раз от разу, просто так, как делают все до единой женщины-курицы.

– Простите. Я совсем не хотела вас обидеть. – В знак собственной искренности Настя прижала сумочку к груди, нечаянно опрокинув ее. Из сумочки бойко выпрыгнул футляр с помадой, ударился об асфальт, покатился и исчез между прутьев решетки водостока. Но все напрасно, никто не обратил на него внимания. – Просто я терпеть не могу, когда меня трогают, как будто я… как будто… Ну, словом, терпеть не могу, когда трогают, тем более еще и бьют! Мне, между прочим, было больно!

– А я, – старик важно задрал палец-коготь, – терпеть не могу, когда по сто раз на дню, абы для чего, просто так поминают то черта, то Бога, не вкладывая в это никакого смысла или, что еще хуже, богохульствуют ради тупой бравады. Нельзя так! Треплете языками, нигилисты вы окаянные, а того не понимаете, что с вами-то никто шуток шутить не станет! Ладно… – Он смерил Настю долгим взглядом, в котором явно читались сарказм и истинно старческий скепсис. – Если бы меня не вызвали на Лубянку и не попросили бы с тобой встретиться, я бы к тебе и на пушечный выстрел не подошел. И вовсе не потому, что я, как ты изволила выразиться, «старый козел». Вы мне, дочки Евины, давно без интересу. Через вас только силы жизненные терять, да и мозги от общения с вами тоже острее не становятся, тем паче когда по вам сохнуть начинаешь. Однако с тобой случай особый. Придется тебе объяснить кое-чего, пока ты еще больше дури не сотворила. А то ведь начнешь интерес проявлять, пойдешь по таким вот ядвигам, а уж они научат…. А вдруг тебе понравилось по ночам на кладбищах раскопки устраивать? Раскопаешь такое, от чего потом во всей Москве житья не станет. Это только в кино показывают, как приедут дуралеи в балетном трико и с автомойками и давай привидения расщеплять, или чудак этот со своими Иными… Надергался по верхам, понимаешь: «сумрак, дозоры»… Чушь собачья. – Старик презрительно сплюнул. – Сказочники с педагогическим образованием по классу физкультуры. Ладно… Не такой уж я и вздорный старикашка, каким кажусь. Пойдем. Тут у меня квартирка в третьем этаже. Консьержка сейчас заснет, незачем ей видеть, что я к себе девиц вожу, а то начнет по всему дому сплетни сплетать. Да пошли, чего стоишь-то! От Мушерацкого я, все в порядке.

Услышав фамилию недавнего своего знакомого, Настя вошла следом за стариком в подъезд выстроенного под старину дома и оказалась в совершенно роскошном парадном с мраморным полом, выложенным мозаикой, стенами, до середины облагороженными деревянными панелями, а выше оштукатуренными на веницианский манер, с потолком, расписанным легкомысленными пухлыми младенцами-купидонами: некоторые из них были изображены дующими в трубы, а были и такие, что прятались за мохнатыми облачками и целились в проходящих внизу из маленьких луков, желая, по всей видимости, хоть немного улучшить демографическую ситуацию в отдельно взятом московском подъезде. Везде царил шик: аляповатые золоченые канделябры были приторочены к стенам, словно седла к лошадям, пахло ненастоящими цветами из аэрозольного баллончика, и дополнял всю эту неожиданную для места общего пользования идиллию чей-то деликатный, с забавным бульканьем храп. Источником его служила консьержка-бабушка, сидящая за столом с целью проверять всех входящих и выходящих жильцов на предмет их соответствия и благонадежности. Но сейчас страж подъезда была никак не в состоянии выполнять привычные функции: бабуся, положив голову на большой клубок мягкой пряжи, спала самым сладким сном, каким только и положено спать бабусе, чья совесть не отягощена ничем, кроме принятой накануне таблетки «от головы».

– Видала? – обращаясь к Насте, довольно громко и не без доли хвастовства спросил старик. – Моя работа. За то и держат, – загадочно изрек он и нажал на кнопку вызова лифта. – Теперь будет спать до тех пор, пока не войдет кто-нибудь следующий. Уж тогда она сразу встряхнется, жаль, ты не увидишь. Это всякий раз выглядит очень забавно: «Ой. – Старик присел, изображая пробудившуюся бабусю, и смешно вытаращил глаза. – Ой, а чегой-то я?! А-а-а, ты смотри-ка, опять заснула! Ой, не заметил бы кто, а то погонят! Да и варенье малиновое вышло, чаю не с чем прихлебнуть, одни сушки остались, да печенье овсяное, да пастилки чуть-чуть».

Продолжая кривляться подобным образом, старик фиглярским жестом пригласил Настю в лифт и вознесся с нею на третий этаж, холл которого ничем не отличался от парадного, разве что купидоны выглядели какими-то совсем невеселыми, плаксивыми и чем-то недовольными, словно отчитали их за слишком громкое дудение и не больно-то меткую стрельбу.

Дверь в квартиру старика оказалась массивной, похожей на гигантскую плитку шоколада. Глазка на двери не было – вместо этого архаичного прибора на их приближение сама собой повернула любопытный глаз укрепленная под потолком видеокамера.

– Свои, – махнул ей рукой старичок и пояснил: – Она у меня заместо собаки. Ну заходи, посмотришь, как живут простые персональные пенсионеры вроде меня, перед которыми родина в неоплатном долгу.

Квартира неприятно поразила Настю своей схожестью с аттракционом ужасов: вместо обоев и привычных шкафов – висящая клоками драпировка, ткань, сильно напоминающая мешковину, элементарно, без изысков, прибитая гвоздями к стене. Под ногами какой-то разнокалиберный мусор: Настя увидела спущенный детский мячик, куклу с оторванной головой; вскрикнула, когда нечаянно в полутьме наступила на крылатый скелет – судя по размеру, не то вороны, не то курицы, сразу было не понять, а спросить она не решилась. Вел грязный коридор в грязную же и довольно большую комнату, а вот как раз комната эта Насте если и не понравилась, то, во всяком случае, произвела впечатление, далекое от коридорного. Это был, вне всякого сомнения, кабинет. Судя по виду его, он вполне мог принадлежать серьезному ученому, исследователю-эзотерику, средневековому алхимику и был словно великолепно построенная декорация к «Фаусту» в постановке лондонского театра конца XIX века, которая, говорят, была настолько реалистична, что многие излишне впечатлительные дамы во время монологов Мефистофеля падали в обморок и позже рассказывали, что состояли в преступной интимной связи не то с духом, не то и вовсе не пойми с кем. Впрочем, пусть это остается на их совести, тем более что ничего сверхъестественного там, верно, и не было, кроме прекрасных, выполненных добрейшим художником декораций. Они же, не тронутые годами, словно перекочевали сюда, в московскую квартиру, преодолев время и расстояние, и дали приют этому странному, седому, белому, как юный арктический тюлень, старику. Уходили под потолок книжные стеллажи, и с первого взгляда невозможно было отыскать на них свободного места. Плотно стоящие корешки были подобраны один к одному с большим вкусом. В верхнем левом углу – футбольная «девятка» – обосновался дородный, на шестистах страницах, Блаженный Августин, за ним следовал Фома Аквинский, затем епископ Сицилийский Дактилиан, считавшийся в свое время чернокнижником и еретиком, – фигура в богословии весьма спорная, далее совсем уж еретик Джордано Бруно и откровенный чародей – Бенвенуто Челлини в двух томах. Увидела здесь Настя и невероятное количество книг на латыни, немецком, греческом, иврите – для этих был выделен целый стеллаж от пола до потолка, и книг, написанных справа налево, в этой комнате насчитывалось, наверное, не меньше тысячи. Здесь вообще почти не было литературы на родном великом и могучем, кроме разве что Бердяева, Флоренского, Питирима Сорокина, академика Вернадского, Булгакова – не того, который писатель, а другого, философа. Еще там были труды гениального академика Лосева и мечтателя Даниила Андреева с его «Розой Мира», открывающей свои лепестки лишь особо одаренным в определенном смысле индивидам. Все остальные тома были изданы на языках оригиналов и вместе составляли драгоценнейшую букинистическую коллекцию стоимостью во многие миллионы. Настя в таких вещах толк знала, недаром отец ее почти все свободное время уделял этому удивительному занятию – собирательству книг, свободно читал на трех языках и единственную дочь влюбил в книги, когда той не было еще и пяти.

Увидев, посреди какой пещеры с сокровищами она находится, Настя в восхищении замерла на одном месте и лишь медленно поворачивалась, будто девочка на шпильке в старинной музыкальной шкатулке, жадно пожирая глазами золоченые, тисненые, вышитые надписи на корешках сафьяновых, кожаных, картонных и прочих разнообразных переплетов. На время старик совсем перестал занимать ее, а он меж тем, пошумев чем-то в глубине кажущейся необъятной квартиры, вернулся назад, торжественно неся перед собой чудесный серебряный поднос и на нем все, что нужно для солидного, настоящего кофейного праздника сердца: кофейник источал мощный аромат свежайшей, по всей видимости кенийской, арабики, сливки, как им и полагается, были налиты в изящный серебряный кувшинчик, а не в дурацкие пластмассовые корытца, в крошечной вазочке темнела корица и палочки ванили, на блюдечке горкой лежал восхитительный и редкий нынче шоколад «Антон Берг», а в сахарнице ожидал своего соития с кофейной лавой тростниковый сахар в гранулах.

– Если я все еще могу пить кофе такой крепости, как этот, – заявил старичок, утвердив поднос на столе, для чего ему пришлось предварительно расчистить свободное место посреди книжного завала, – то я все еще весьма силен телесно. Что, впрочем, никакой не намек, а лишь просьба не относиться ко мне, как к тому самому животному, старому и больному, с коим вы меня сравнили полчаса назад. Прошу садиться.

Настя сделала первый глоток и уважительно кивнула. Да, действительно очень хороший кофе. Вряд ли получится отыскать такой еще где-то в Москве, кроме как за сумасшедшие деньги в местах, именующихся «бутиками» и открытых в расчете на простоватую, но при деньгах московскую публику куршевельского пошиба. Хотя, пожалуй, и в бутиках такого кофе нет – не тот уровень. Эти зерна словно обжарили вот только что, перед самым помолом. В общем, кто не любил, тот, как говорится, не поймет, а истинный ценитель воздаст должное.

– У вас библиотека замечательная, – начала Настя, чтобы как-то завязать разговор, тем более что, на ее взгляд, тема была самой что ни на есть благодарной. Можно было еще похвалить кофе, но такое начало годилось для полуголодного профессора-интеллигента Карла Плейшнера, выпавшего, как известно, из окна в Берне весною одна тысяча девятьсот сорок пятого года, и Насте решительно не подходило.

– Все пришлось перевозить оттуда, – кивнул старик в неопределенную сторону и сделал огромный глоток, – восемнадцать тысяч томов. Расставлял все по каталогу и по сию пору так и не закончил. Поэтому и грязища такая в обители моей. Прислугу не допускаю, боюсь, как бы не умыкнула чего, а самому навести порядок – руки не доходят. Ты меня не бойся, хоть имя у тебя и подходящее, как в той сказке – Настенька, да я не Мороз Иванович, поэтому просить тебя прибраться в обмен на всякие подарки не стану. – И старичок хихикнул как-то виновато и даже сконфуженно. – Мы, коллекционеры, – люди особенные, к разного рода истеблишментским штукам не приучены, да мне уж и по возрасту некогда политесы разучивать. Приборы держу в чистоте отменной, вкушаю ножом и вилкою, белой вороной в приличном обществе, изредка там бывая, не выгляжу – вот и ладно.

– А откуда оттуда? Вы извините, что я вас, может, прервала на полуслове, но все как-то сумбурно, а я этого не люблю. – Настя осилила кофейную чашечку кенийской крепости и, переведя дух, вернула ее на поднос. – Давайте по порядку? (Старичок поддакнул.) Итак, я вдова, прилетела из Лондона на похороны своего первого мужа, отца моего сына, если это для вас важно. (Старичок согласно покивал в ответ.) Мне показалось странным, что гроб постоянно держат закрытым и никого к нему не подпускают, даже ближайших родственников, а это, собственно, я и есть. Тогда я спросила у человека с носом, похожим на клюв ястреба, что, собственно, происходит, и он рассказал мне историю, в которую мое женское сердце сразу как-то не поверило и правильно сделало, потому что история эта оказалась самым настоящим враньем. (Старичок вновь деликатно хихикнул.) Тогда, чтобы проверить свои догадки, я наняла каких-то людей с лопатами, ночью они выкопали гроб из могилы, и мне наплевать было и на полнолуние, и на то, что ночью на кладбище место лишь придуркам, считающим себя сатанистами или готами, что, в общем, одно и то же. Я лишь хотела убедиться, что в гробу мой муж, чью фамилию я ношу, чьего ребенка я воспитываю и которого я, да не покажутся вам мои слова наивностью и простодушием, люблю. Именно люблю, в настоящем времени, и…

Настя хотела было продолжать в прежнем спокойном тоне, но вдруг у нее перехватило горло, на глаза навернулись слезы, и она даже растерялась, так как совершенно не ожидала от себя именно сейчас подобной реакции. А вот у старика был наготове глоток холодной воды, и он вполне помог делу. Настя смогла успокоиться и продолжила:

– И вот с этого самого момента началось в моей жизни то, что все окружающие называют сумасшествием, правда, используя для этого эпитеты разной степени силы, от «долбанулась» до кое-чего поскабрезней. Я увидела своего мужа в гробу, завернутым в какие-то тряпки. Я никогда не видела вблизи мумию, но, наверное, она так и выглядит: тряпки, даже, скорее, узкие полоски, как бинты, только голова ими не была закрыта. Я протянула руку, хотела дотронуться, но он был словно из воздуха, а потом вообще исчез у меня на глазах, после чего я сделалась немножечко не в себе, немножечко нервной и время от времени видела его неподалеку, совершенно живым, только он ничего мне не говорил. Тогда я пыталась ему что-то сказать, но никакого ответа так ни разу и не получила, зато врачи назвали это самой настоящей шизофренией, и мне стоило большого труда доказать им обратное, то есть полную свою нормальность. Видимо, этот самый ястребиный нос, который представился мне сперва совершенно по-идиотски, а потом неким Мушерацким – что тоже, согласитесь, не очень-то, – понимает, что никакой шизофренией я не страдаю, что мои кладбищенские видения – это и не видения вовсе, а совершеннейшая реальность, вот и подослал меня к вам, хотя, скорее, наоборот, вас ко мне, чтобы я смогла… Вернее, чтобы я… Чтобы…

– Чтобы я рассказал вам кое-что, не так ли? Кое-что о том, отчего бесплотные покойники вдруг исчезают ни с того ни с сего? – Старик с наслаждением откусил кусочек «Берга», счастливо прищурившись, проглотил шоколад и с улыбкой посмотрел на девушку. – Извольте, я расскажу. Отчего же не рассказать? Только уж вы меня не перебивайте, а то любят девушки ахать да охать, а особенно впечатлительные зачем-то на стол прямо с ногами лезут, будто у меня здесь мыши бегают. Вы уж будьте любезны…

– Я буду молчать, как вареная креветка, – поклялась Настя и, прижав левую руку к сердцу, правую положила на первый попавшийся лежащий на столе том, весь, словно еж иглами, ощетинившийся закладками и оказавшийся не чем иным, как «Майн кампф» издания 1934 года.

– Забавная книжка, – старичок кивнул на том с закладками, – с нее для меня все и началось, если можно так сказать. Не будь тех, кто посадил Гитлера, не напиши он в тюрьме, от скуки, вот эту самую книгу да не начни потом войну, не попал бы тогда и я на нее, и кто знает, как могла бы сложиться тогда моя жизнь. Началось все это в сорок втором, в Сталинграде, под снегом и бомбами…

IV

Сталинград одна тысяча девятьсот сорок второго года, конец декабря. Канун католического Рождества и Нового года. Сорок две немецкие дивизии попадают в окружение, в плотное кольцо, прорвать которое они не в силах. Лютый холод, немцы сидят в подвалах посреди руин некогда прекрасного города, который они разрушили, и жарят конину и крыс. В это время в самом известном советском сатирическом журнале «Крокодил» – тогда он был действительно смешным, в отличие от сегодняшнего собрания пошлости и словесных экскрементов ублюдочного рифмоплета Орлова, – напечатана забавная карикатура авторства группы художников, творивших под псевдонимом Кукрыниксы: Гитлер с бабьей, скорбной физиономией на фоне штабной карты – место скопления немецких дивизий обведено карандашной линией в виде правильной окружности. На голове у фюрера клетчатый драный платок, внизу подпись: «Потеряла я колечко». А еще чуть ниже, в скобках, приписка: «А в колечке сорок две дивизии». Тем не менее фюрер прислал в свою окруженную Шестую армию полное оптимизма воззвание, адресованное главнокомандующему германскими войсками в Сталинграде фельдмаршалу Паулюсу: «От имени всего немецкого народа я шлю вам и вашей доблестной армии самые сердечные пожелания успеха в Новом году. Я хорошо понимаю все сложности вашего положения, а героизм ваших войск вызывает у меня глубокое уважение. Вы и ваши солдаты должны вступить в Новый год с твердой уверенностью в том, что вермахт сделает все возможное, чтобы вызволить вас из беды. Ваша стойкость послужит примером для германских вооруженных сил. Адольф Гитлер». Паулюс ответил бодрой телеграммой: «Мой фюрер! Ваши проникновенные и твердые слова были встречены войсками с огромным энтузиазмом. Мы оправдаем ваше доверие! Можете быть уверены в том, что все мы, начиная с седовласого генерала и заканчивая безусым пехотинцем, будем стоять до конца и тем самым внесем свой вклад в победу над врагом. Паулюс».

Вслед за этой депешей Паулюс, понимая, что единственным способом избежать еще больших потерь, которые и без того ошеломительны и с каждым днем все более опустошают войска, оставляя дивизии только на бумаге, а на деле сокращая их численность в лучшем случае до полка, направляет лично Гитлеру новую телеграмму: «Жду ваших указаний. Готов держать город до последнего солдата. Пусть Провидение встанет на сторону армии вермахта в этот суровый час испытаний». Паулюс лукавил тогда, играл с Берлином втемную, зная, как охотно Гитлер поверит в мифический героизм и стойкость уже наполовину не существующей армии. Решение Паулюса о капитуляции было делом времени, он лишь хотел подготовиться без нажима и истерик со стороны этого унтера-параноика, ни черта не смыслившего в тонком искусстве войны, – ведь не секрет, что именно воля Гитлера, столь плодотворно влиявшая на успехи германского оружия еще со времен оккупации Польши, именно под Сталинградом обратилась против своего носителя. Гитлер, считавший себя воплощением императора Барбароссы,[19] сделал ряд грубейших стратегических и тактических ошибок, что в конечном итоге очень быстро привело к непоправимым для Третьего рейха драматическим последствиям. Тем не менее Гитлер и слышать не хотел о капитуляции. Любые намеки подобного рода приводили его в состояние свирепой ярости, и напиши Паулюс правду, сообщи он о том, что на исходе продовольствие и солдаты умирают сотнями даже не от русских пуль, но от русских морозов и русских же тифозных вшей, он был бы немедленно отозван в ставку фюрера, а там с ним могло произойти все, что угодно, вплоть до разжалования, трибунала и расстрела за клевету и паникерство.

Но тут произошло нечто совершенно невероятное! Гитлеру, который был самым глубочайшим образом мистифицирован еще во время своего полуголодного венского юношества, когда он рисовал негодные портретцы и посещал оккультно-теософский кружок, очень понравились слова телеграммы касательно «воли Провидения». Фюрер заявил, что для наступления перелома в ходе битвы за выход к Волге необходимо сильнейшее магическое вмешательство, для чего по его приказу в зону боевых действий был направлен самолет с двенадцатью не вполне обычными офицерами Третьего рейха на борту. Все они были, если так можно выразиться, штатными сотрудниками специального оккультного подразделения СС, занимавшегося различными вещами подобного рода, – в наше время благодаря многочисленным источникам оно стало известно решительно всем под названием «Аненербе». Первым и единственным чудом, случившимся с этим самолетом, было то, что он сумел долететь до места назначения целым и невредимым, опустившись на полосу укатанного в поле снега – таков был последний оставшийся у немцев аэродром в деревне Зверево. Двенадцать магов СС под усиленной охраной были доставлены в разрушенный город и расквартированы в глубоких и теплых подвалах бывшего здания горкома компартии. Здесь, в центре некогда великолепного старинного волжского города, обреченного пройти через все круги ада лишь по причине нового своего имени – Сталинград – и нежелания Сталина терпеть столь сокрушительное с точки зрения пропаганды поражение в случае оставления города советскими войсками, каждую ночь совершались церемонии во имя победы арийского оружия. В самом обширном подвале было устроено настоящее капище, храм во славу Сатаны, и советская фронтовая разведка в те дни начала получать соответствующие сведения, оформив их в дело «Сталинградской магии». Материалы этого дела и по сию пору хранятся в архиве документов, представляющих исключительную секретность, и вряд ли когда-то будут открыты. Во всяком случае, на каждом из томов дела «Сталинградской магии» стоит штамп «хранить вечно», а это значит, что узнать подробности, касающиеся хотя бы ритуальной части проводившихся тогда обрядов, возможным не представляется. Можно лишь с высочайшей долей уверенности заявить, что магические церемонии зимы сорок второго – сорок третьего года являлись не чем иным, как мистериями черного египетского обряда вызова Сатана, и все их действие проходило исключительно вокруг этой главной цели – призывания дьявола, с тем чтобы упросить земного владыку оказать Германии помощь в ходе военной кампании вплоть до окончательной победы. Двенадцать жрецов Сатаны из СС были сильнейшими иерофантами черного магнеса, прошедшими все двенадцать испытаний плоти и семь степеней посвящения души согласно древнейшему египетскому обряду, не менявшемуся с тех времен, когда ему подвергался и сам Моисей, и многие другие, о коих еще пойдет речь. Различия в обрядах посвящения мага содержались лишь в конце самой последней, седьмой степени, когда будущий иерофант окончательно выбирал темную или светлую сторону магнеса.

Тогда, в Сталинграде, мера, предпринятая фюрером-мистиком, оказалась не то чтобы бесполезной – скорее несвоевременной, по причине преднамеренно искажавших истинное положение вещей на фронте сведений, передаваемых в ставку Гитлера из штаба Паулюса. Вот почему даже все оккультисты, вместе взятые, никак уже не смогли бы повлиять на окончательный исход великой битвы, важнейшей победы СССР, после которой всему миру стало понятно, что война непременно будет проиграна Германией. Командующий Шестой армией фельдмаршал Паулюс, вступив в тайные переговоры с представителями советского командования, получил от последних заверения в собственной безопасности, после чего объявил жрецов СС заговорщиками. По его приказу они были тайно арестованы, а затем фельдмаршал, спустившись вместе с несколькими доверенными лицами в подвал здания горкома партии, собственноручно расстрелял оккультных посланцев фюрера и на следующий день сдался, подписав все предложенные ему советским командованием условия капитуляции…

V

– И вот началась сдача в плен. А я тогда был ефрейтором, получил легкую контузию головы и благодаря, если можно так сказать, этому обстоятельству попал в состав похоронной команды. После многомесячных боев в городе, сама понимаешь, ни одного целого дома и ничего живого не осталось. Трупов повсюду страшное количество, приказано немедленно хоронить, иначе, как только наступит первая оттепель, в любой момент может начаться эпидемия чумы, холеры, тифа. Вшей тифозных так вообще повсюду были просто тучи несметные.

Настя прижала ладонь ко рту, ее чуть не вырвало. Она наконец поняла, что напоминает ей вся эта обстановка вкупе с рассказом старика – давящие на психику фильмы известного жанра авторства ненормального Роба Зомби, в которых охотно и помногу демонстрируются в разнообразных своих видах интерьеры склепов. И впрямь – не квартира, а склеп, да и холодно здесь, и как будто даже тянет болотной, промозглой сыростью.

– Не утомилась еще? – Старичок, ненавязчиво перейдя на «ты», участливо глядел на Настю, покачивая седой головой. – Ай-яй-яй, а я ведь только-только начал. Что ж дальше-то будет, а? Чересчур ты впечатлительная для такого дела.

– Для какого?.. – Настя закашлялась и ответа на свой вопрос не получила. – Вы продолжайте, просто я не очень люблю все эти рассказы про войну. Я, извольте видеть, – барышня, а вы мне про капитуляцию, трупы, эпидемию… Тяжело все это.

Старик кивнул, мол, «понимаю, но из истории ничего не выбросишь». Продолжил рассказ…

VI

Похоронная команда имела, как бы сейчас сказали, интернациональный состав, в том смысле что туда входили и уцелевшие в ходе длительных боев и осады гражданские, и немецкие пленные, хоронившие своих же солдат, и солдаты Красной Армии. Ефрейтор с легкой контузией по имени Борис Горшков («Да-с, вот и представиться выпал случай», – улыбнулся старик Насте) посылал пленных немцев на разведку внутрь разбитых зданий. В развалинах можно было запросто нарваться на мину, одну из тех, до которых не успели еще добраться саперные части. У саперов, как и у могильщиков, работы было тогда выше головы, вот и выполняли пленные немцы роль этаких живых миноискателей. И вот однажды кто-то из пленных, спустившись в очередной подвал и пробыв там совсем недолго, выбрался наружу с таким видом, будто он только что увидел там, внизу, самого черта, не иначе. Был немец бледен, губы его посинели; едва он выполз на поверхность, как начал задыхаться и все показывал пальцем туда, в сторону ведущего в подвал лестничного марша. А потом вдруг схватился за сердце, захрипел и помер.

Бойцы устроили совещание, на котором кто-то высказал довольно здравую мысль «забросать подвал гранатами к чертовой матери, а то мало ли что там может быть», но, как всегда, нашелся один идейный коммунист, да к тому же старший по званию, пристыдил всех за всякие вредные суеверия и приказал лезть в подвал.

– Немец живой вернулся? Живой. Значит, мин там нету. А то, что он со страху в штаны наложил, так потому мы их, гадов, и лупим, что страха у нас перед ними нету, а они народ трусоватый, – доходчиво и убедительно разъяснил коммунист. – А что немцу смерть, то нам, может, и на руку. Вперед, товарищи. И это тоже война, на ней чистой работы не бывает. Наше дело трупы хоронить, чтобы не было инфекций.

Ну, знамо дело, никто возражать не стал. Да и что тут скажешь супротив таких хороших слов? В подвал полезли все как один…

VII

Старик подтянул к себе лист бумаги, взял в левую руку карандаш и быстро принялся что-то набрасывать. «Левша, вот странно, – подумала Настя. – Редко встретишь у нас. В школе, помню, их всех насильно переучивали, ругались, что надо, как все, правой писать. Это ведь только за границей уже давным-давно к тому времени было доказано, что левша, если его переучить, наполовину теряет способность думать как прежде, когда все в нем было естественно». Меж тем «дедушка Горшков», так стала она про себя называть его, закончил рисовать и протянул ей лист.

– Это даже и не просто подвал был, а что-то вроде церкви. Только сразу стало понятно, что не Христу Господу в той церкви молились. По углам статуэтки – это я сейчас понимаю, что к чему, а тогда подумал, что уродство какое-то, а не скульптура, будто чудища: жаба, бегемот, змея, мартышка, и все на редкость безобразные. На стенах факелы. Почти все потухшие, а два еще кое-как чадили. У дальней стенки стол, скатертью черной покрытый, – алтарь, значит. На алтаре… – старик словно отмахнулся от назойливой мухи, – неважно. Много будешь знать, как говорится… А на полу двенадцать эсэсовцев, форма у всех черная, и мертвые, конечно. Разложил их кто-то особенным образом. Вот так, как я тебе нарисовал.

С листа смотрела на Настю шестиконечная Давидова звезда, составленная из нарисованных фигурок. Рисунок был мастерским: настоящий шедевр большого художника в карандаше – прорисованы детали кителей, складки на брюках-галифе, застывшие, искаженные лица…

– Странно. Немцы, эсэсовцы, а тут шестиконечная еврейская звезда. – Настя давно справилась с тошнотой, наоборот, ей было все интересней погружаться в этот захватывающий, полный предвкушаемой тайны рассказ старика.

– Вот и я тогда о том же подумал. И не я один. Кто-то из ребят, помнится мне, даже предположение сделал, что их, дескать, какой-нибудь еврей порешил, из наших же. Немцы под Сталинградом дюже лютовали, всех стреляли без разбору – и военнопленных, и партизан, и мирных жителей, а уж над евреями-то особенно глумились, это для немца было развлечением. Хотя иногда даже немцы себе не позволяли того, что вытворяли, например, хохлы продажные.

Настя скривилась, будто от зубной боли:

– Да будет вам! Вы телевизор пересмотрели, что ли? Ну это же пропаганда чистой воды, неужели непонятно?! Мы их здесь обливаем, они там, у себя, нас с дерьмом мешают, москалей проклятых. Чего уж такого они вытворяли-то?

– Чего, говоришь, они вытворяли? – Настя увидела, как у старика заходил кадык, часто-часто, глаза подернулись легкой слезной пеленой. – Про Белую Церковь слышала?

Настя покачала головой. Про Бабий Яр слышала, а вот про Белую Церковь…

– А что там было?

– Что было? Там детишек было еврейских девяносто человек, от годика до семи лет. Их даже немцы расстреливать не стали, отказались на себя такое взять. Полицаи украинские вызвались… – дедушка Горшков прибавил крепчайшее бранное слово, – всех до одного детей штыками закололи. А ты говоришь, «пропаганда»… Ладно, ты уж меня прости, а то я как все это вспомню, так, сама понимаешь, немного нервным становлюсь. Дай-ка… вон там, у тебя под рукой, коробочка с порошками.

Старик высыпал порошок из пакетика под язык и крякнул:

– Горькая, зараза. Но зато кто ее принимает, живет – не кашляет. Знаешь, что это? Сушеная мандрагора пополам с хиной, которая от лихорадки хорошо помогает. Мог бы поделиться, только у самого запасы на исходе, да тебе и ни к чему – молодая еще. Так вот, про войну опять и насчет того, кто всех этих, в мундирах черных, так изысканно казнил. Служили-то все, воевали плечом к плечу, и чеченцы, и армяне, и грузины, и украинцы, те, которые не за Незалэжну были, и евреев хватало. Вот и нашелся кто-то, может, один, а может, целая группа – это наш коммунист предположение такое выдвинул, – перестреляли всех «черных» и в виде своего символа выложили. Мы-то уже хотели немцев, которые с нами околачивались, заставить этих наверх тащить, а коммунист, он у нас умный был, зараза, только вот задним умом, и говорит: «Необходимо про этот случай особисту части доложить. Вдруг у нас среди бойцов Красной Армии действует какая-нибудь сионистская организация? Это тоже, знаете ли…» И велел всем из подвала убираться, а сам к особисту двинул. Ну двинул и двинул, а нам передышка: кисеты достали, самокруток с махрой накрутили, с немчурой поделились, а чего теперь делить-то? – сидим, дымим. Глядь, идут коммунист с особистом. Сразу мимо нас, и шасть вниз! Минуты не прошло – вопли, крики, стрельба, «помогите», «караул», а потом сразу тишина. Ну, тут уж мы автоматы вперед себя и туда. Палили во все стороны, а ни в кого не попали, кроме тех факелов, что еще тлели, когда мы там в первый раз очутились-то! Тьма кромешная! У кого-то фонарик был, он тот фонарик и зажги. Смотрим: мать честная! – те, которые черные звездой лежали, они живей не стали. А у коммуниста с особистом шеи перегрызенные, словно на стебельках держатся. Тут народу всякого понабежало, света много принесли, все углы в том подвале облазили – и нету ничего. Один вход-выход, никаких секретов, никаких уголков укромных и никого, кто так ловко шеи умеет перекусывать!

VIII

Тогда всю похоронную команду, включая и ефрейтора Горшкова, немедленно арестовали и принялись допрашивать – на предмет, а не они ли, вступив в сговор с пленными солдатами гитлеровской армии, устроили самосуд над офицером НКВД и членом коммунистической партии и теперь прикрываются такой вот ерундой, вымыслом, пытаясь внушить следствию всякий несерьезный бред. Пока шли допросы, подоспело – как раз вовремя! – медицинское заключение, гласившее, что на телах погибших советских военнослужащих обнаружены укусы, и, судя по характерным особенностям, сделать их мог только человек. А раз человек, то кровь должна была быть. На гимнастерках, на штанах, да мало ли? А крови, изволите ли видеть, не было. Пришлось похоронщиков выпустить, тем более что хоронить совершенно некому, и вот-вот теплеть начнет, а там тиф, холера и так далее…

Тех, из подвала, похоронили в общей могиле на немецком кладбище за городом. Ефрейтор Горшков сидел тогда в тюрьме комендатуры и лишь после своего высвобождения из ежовых рукавиц, вернувшись уже к исполнению прежних обязанностей, встретил знакомого солдата из той команды, что хоронила «черных». У парня бегали глаза и тряслись руки – обычное дело, нервный тремор, на подобной «работе» его можно получить на раз-два, но солдат отвел Горшкова в сторонку и рассказал нечто такое, во что ефрейтор никогда не поверил бы, если бы не присутствовал в том подвале и своими глазами не видел разложенных в виде двух перекрещенных треугольников, одетых в черную форму… Кого?

– Нежить это, браток, – стуча зубами, шептал солдат, и лицо его из бледного становилось землистым, а дыхание сиплым, словно кто-то наступил солдату на грудь сапогом. – Их когда хоронили, из них даже окоченевшего ни одного не было, все теплые. Не такие, как мы с тобой, конечно. Да говорю тебе! Что я, за три года войны жмурика от нормального не отличу? Теплые, а затылки-то у всех простреленные, словно их казнил кто-то. И хоронили-то как? Не знаешь?! Вот я тебе расскажу. Какие-то гражданские из самой Москвы прилетели, их на двух машинах легковых три дня возили. Значит, выходит, хоть и без формы, а не простого полета были птицы. И я сам видел, как перед ними даже особисты в струнку вытягивались, честь как на плацу отдавали – будь здоров! Пока мы закапывали, эти рядом были: один вроде как поп, только без волосьев и без бороды. Но точно вроде бы поп. Читал что-то по книжке. На обложке крест, а читал не по-русски. Потом мы могилу землей забросали, холм насыпали, немчура пленная свой крест поставила. Знаешь же, как у них положено? Белый, фанерный и посередке надпись, мол, «тут лежит Фриц такой-то». А здесь надписи никакой не было, потому что при них никаких документов не нашли, а кого из немцев про них спрашивали, те тоже ничего не знают. Сказал кто-то, что вроде из самого Берлина прилетели.

– А с чего ты взял, что нежить-то? – поинтересовался Горшков у нервного солдата.

– А ты сам ночью на кладбище-то пойди сходи, коли такой любопытный, – взвизгнул солдат, – да зенки свои поширше раззявь! Вот и увидишь, почему.

IX

Вся эта история с первой минуты не давала ефрейтору повода перестать думать о ней хоть на мгновение. Так бывает, когда вселяется, пролезает незаметно внутрь головы мыслишка, да так и застревает там, жужжит летней мухой, бьется, чертит мозг, нарезая в нем новые, не предусмотренные зачатием и ростом в утробе извилины. И становится от этого человек умнее, а вместе с тем и жизнь его меняется порой до совершеннейшей неузнаваемости.

Той же ночью Горшков отправился на немецкое кладбище. Немцы еще в период боев хоронили своих на одном из обширнейших пригородных пустырей, и ефрейтор, петляя, чтобы избежать встреч с комендантскими патрулями, сумел выбраться из города, прошел затем около четырех километров и очутился вблизи того пустыря. Здесь и произошло событие, определившее, по словам Горшкова, всю дальнейшую его жизнь.

На самой окраине кладбища, там, где начинались ровные и казавшиеся бесконечными линии белых крестов, он увидел, как прямо из земли, ничуть притом в ней не выпачкавшись, как был, в своей черной форме, буквально выпрыгнул один из тех, о ком с таким страхом рассказывал давеча нервный солдат. И этот вылезший из могилы не пойми кто пошел навстречу Горшкову. Ефрейтор был вооружен автоматом, он принялся стрелять, растратил все патроны, но эффекта от его стрельбы не последовало никакого. А нежить в черном мундире была все ближе, и тогда Горшков бросился было бежать, но не смог сделать и шага до тех пор, пока это существо не подошло вплотную. Горшков от ужаса оцепенел, он хотел что-то сказать, попросить, чтобы его не трогали, но язык слушался плохо, как это бывает порой во сне, когда изо рта у спящего вырываются вместо четкой речи нечленораздельные завывания. Собрав всю свою волю и силу, ефрейтор перехватил пустой автомат и, действуя им на манер дубины, нанес немцу удар прикладом по голове! Но удар этот, способный расколоть и камень, прошел сквозь воздух, а мертвец даже не шелохнулся, и тогда Горшков закричал от страха…

– А он ко мне! – Старик рассказывал, оживленно жестикулируя. Седая копна волос его разметалась, глаза блестели. Настя слушала рассказ, подперев рукою щеку и сдерживая напавшую зевоту. Подобные сказки ей во множестве доводилось слушать и ранее, но она заметно оживилась, когда старик, изображая, как он хотел ударить мертвого якобы немца прикладом по голове, воздел свои худые до невозможности руки и с шумом ударил ими по столу.

– И что же произошло тогда? – Настя поморщилась от звука, произведенного лицедействующим старичком: он вышел таким, словно потрясли мешок с костями.

– А дальше? Дальше он на меня накинулся.

– Укусил, и вы превратились в вампира, да? – Настя не выдержала и расхохоталась. – Скажите, вы решили меня позабавить своими байками? Байками из склепа? Вам с вашей неуемной фантазией нужно книжки писать в модном жанре фэнтези. Как журналист и кое-что понимающий в литературе человек предсказываю, что ваши творения принесут успех и гонорары. На ремонт квартиры хватит точно. Однако я у вас задержалась, да и к фэнтези как-то не особенно благоволю. Всего вам наилучшего. В следующий раз желаю найти более восприимчивую аудиторию.

– Хорошо, хорошо. – Старик закивал с таким видом, будто у него в рукаве находился по меньшей мере еще с десяток козырных тузов, – я прошу еще буквально несколько слов. Всего лишь поставить точку в рассказе. – Он просяще улыбнулся. – Ну пожалуйста.

Настя, которая уже встала и собиралась было покинуть и эту квартиру, и эту нелепую фантазию, позабыв о них навсегда, вновь опустилась на стул, нацепила на лицо маску вежливости, улыбнулась в ответ, спросила:

– И как же? Кинулся он на вас, говорите, и…

– Он сквозь меня прошел и исчез. Ощущение, конечно, непередаваемое. Как будто одновременно жжет и огонь, и холод. Во всяком случае, перед тем как потерять сознание, я его нигде поблизости от себя не заметил. А потом прибежали солдаты из комендантской роты и видят – лежит ефрейтор. Меня в медсанчасть, там уже в себя пришел. Температуру мне померили, а она меньше тридцати градусов. Удивились, как с такой температурой и живой, но стали лечить. Чувствую себя нормально, а температура прежняя. Как глаза открыл, как разговаривать начал, так сразу двое чекистов ко мне с расспросами своими: «зачем?» да «почему?», я им все и рассказал, как было. Они ушли, а на следующий день опять те самые в штатском из Москвы прилетели и меня забрали с собой. А заодно и всех тех, в черной форме, из подвала, прямо так вот из земли выкопали и в самолет. Так мы все вместе в Москву и прилетели, да прямо с аэродрома – тех покойников на грузовиках, а меня на легковой – нас в Костромскую область доставили. Там филиал института НКВД был, который всякой чертовщиной прикладной занимался. Его еще Глеб Бокий основал, гореть ему в огне во веки вечные, такой был вурдалак, что не приведи боже… Этого Бокия потом, говорят, собственноручно пьяный Семен Михалыч Буденный шлепнул. И не из нагана он его, а вроде бы шашкой, по-кавалерийски, голову снес, а тело приказал сжечь. Шлепнуть-то шлепнул, а дело бокиевское продолжалось. Эксперименты всякие ставились, людей со всей страны с разными интересными способностями подбирали, да мало ли… Это и по сию пору гостайна. Вот ты смеешься, когда про вампиров-то говоришь, а это напрасно. Есть вампиры. Ты с одним из них недавно виделась. Понимаешь, о ком я толкую?

Настя покачала головой:

– Вы о моем муже? Быть этого не может. Он ведь не кусал никого. Какой же он вампир?

– А они не все кусучие, – усмехнулся дедушка Горшков, – их много всяких. Долго объяснять, на это дня не хватит. Просто есть такие люди, они вроде колдунов или магов, «посвященные» их называют. Так вот, когда такой посвященный вдруг умирает не своей, но внезапной смертью, то жизнь в нем еще надолго остается. Слышала про каталепсию? Как люди погружаются в летаргический сон, а их хоронят, получается, что заживо? Вот и у этих примерно то же самое. Есть тело физическое, оболочка, а есть тело астральное, которое из оболочки выходит и может отдельно, само по себе, путешествовать, оставаясь жить до тех пор, пока физическая оболочка остается и астральному телу есть куда вернуться. Они друг с другом связаны, и, когда вампир сосет кровь, получается, что его тело живет. Вот такими вещами институт и занимался. Я им был интересен, как человек, сквозь которого вампир прошел, а я жив остался, хотя и похолодел малость. У меня кровь стала как у рыбы – холодная. Одним словом – феномен. Место, как ты сама, наверное, уже догадалась, называется Затиха – особая зона. При Хрущеве институт прикрыть захотели, а зону-то ликвидировать не получилось. Она как могильник Чернобыльский, там тоже нормальной жизни быть не может. Со мной поступили, как мне кажется, в высшей степени гуманно: назначили кем-то вроде смотрителя, пенсию определили. К моим услугам была институтская библиотека, вот она вся здесь, и в этой комнате, и там еще дальше. А потом и Хрущев помер, и Брежнев – они-то особенно тем, что в Затихе происходит, не интересовались. Тут пришел Горбачев, и стали ко мне гости заглядывать, а уж при Ельцине народ валом повалил. Старые институтские здания под слом пошли, новый дворец выстроили из красного кирпича, меня сюда, на заслуженную пенсию. А вместо меня совсем другой человек там поселился. И вот к нему-то как-то раз приехал твой Герман, хотел того человека с собой в Москву забрать, он там срочно кое-кому понадобился, только ничего у твоего мужа не вышло, и вернулся он в Москву один. Здесь у него от больших людей вроде как отставка получилась, он не пойми зачем опять в Затиху рванул, а там с таким встретился, что я даже и рассказывать не хочу. Скажу только, что после той встречи он так в Затихе и остался и, сдается мне, в том виде, в каком я тех немцев из подвала в Сталинграде повстречал.

* * *

Настя, которая никогда не курила и даже дыма табачного не выносила, подумала, что сейчас бы с удовольствием выкурила сигарету. Самое время начать. Она хотела было попросить сигарету у старика, но вместо этого произнесла нечто совсем другое:

– Но если он остался в этой Затихе, то в каком же он там виде? Я вам и верю, и не верю. Простите за идиотский вопрос, но он что же, превратился в такую вот нежить бесплотную, о которой вы мне только что здесь так долго и увлекательно рассказывали?

– Увы. Он встретился там с Лилит, женщиной-демоном, бывшей до Евы женой Адама и впоследствии изгнанной из рая. Лилит не всегда может убить до конца, порой она лишь разъединяет душу с телом, и душа продолжает какое-то время жить в астральном существе. Именно оно у тебя на глазах и растаяло. Я понимаю, это сложно осознать, постичь, почти невозможно в это поверить, но это так. Зато твой муж не стал вампиром. Это значит, что его простили там. – Старик ткнул пальцем в потолок и перекрестился, что, по мнению Насти, выглядело после всего им сказаного совсем уж дико и абсурдно. – И теперь непонятно: или он там, в Затихе, окончательно умер, или душа его все еще здесь, на Земле, тогда в теле продолжает теплиться искра жизни, а душа должна найти для себя новое пристанище.

– Это как? В кого-то вселиться?

– Именно! – обрадовался дедушка Горшков и потер свои худенькие холодные ладошки. – Только вот, чтобы проверить все это, нужно тебе поехать в Затиху, найти там нужную избу и взглянуть на тело своего супруга – в каком то есть оно состоянии. Ежели там, прошу извинить меня за такой натурализм, тлен и черви, то, значит, все, конец. А вот если тело лежит нетронутым, как в сказке про Белоснежку или про эту, которая при семи богатырях была, то есть надежда, что и душа где-то обретается. Точнее, в ком-то, и через этого кого-то подпитывает тело жизнью.

– А вы со мной поедете? – Настя очень рассчитывала на согласие старика, на его корыстолюбие, и в уме смело рассталась со всеми своими накоплениями, но тот сразу и категорически отказался.

– Нет, деточка моя добрая, мне туда возврата нету. Я среди людей живу, не среди теней. Ты знаешь, сколько мне было тогда, в сорок третьем? Двадцать семь лет. Вот и считай – мне теперь десятый десяток, а выгляжу я, сама видишь, малость помоложе. Конечно, это результат той моей встречи с черным на пустыре, и ты знаешь, мне отчего-то кажется, что если я вернусь в Затиху хоть раз, то так там и останусь. Ни к чему пытаться войти в одну реку дважды! Заберет из меня черный то, что оставил, когда сквозь меня прошел, а я еще пожить хочу. Нравится мне это занятие. А ты ступай. Ступай и подумай, а нужно ли тебе во всем этом копаться? Здесь простому человеку не справиться, тем более тебе одной. Конечно, если бы в Затихе сейчас тот человек оставался, к которому твой муженек приезжал, он бы тебе помог, но там его больше нет. Сгинул, говорят. А куда, никто не знает. Я тебе так скажу: однажды соприкоснувшись с другим миром, ты раз и навсегда закрываешь для себя возможность жить по-прежнему.

– Мне уже кое-кто говорил такое, – сказала Настя, вспомнив слова Мушерацкого.

– Не знаю… – задумчиво продолжал Горшков. – Ежели с другой стороны поглядеть, то тебя ведь туда впустили зачем-то? Точно так. Значит, ты там для чего-то потребовалась. Значит, пока ты задачу свою не выполнишь, тебя все время будет тяготить ощущение присутствия этого мира, а это живыми обычно туго переносится. Решай сама. В любом случае ответ на самый главный вопрос ты можешь найти только в Затихе, а здесь ничего, кроме намеков и пустого трепа, не услышишь. Ты как? Решила что-нибудь?

– Решила, – Настя встала, взяла сумочку. – Я поеду туда.

– Одна?! – изумился Горшков.

– Ну, вы же отказываетесь составить мне компанию – боитесь. Значит, одна. Ездил же туда Гера, не боялся.

– Не боялся, а что из этого вышло? Связался черт знает с кем, – загадочно пробормотал старик. – Ладно, ты заходи еще. Адрес теперь знаешь, не стесняйся.

Настя протянула руку, прощаясь, но Горшков поспешно закрутил головой:

– Только давай без рукопожатий. Не люблю я этого. Идем-ка, я тебя провожу…

* * *

Когда за девушкой закрылась дверь, он вернулся в свой запыленный кабинет, встал в квадрате солнечного света, уже закатного, идущего через окно багровым потоком, поднял руки, привстал на цыпочки, вытянулся весь в тонкую, колеблющуюся в вечернем свете полосу и вдруг оторвался от пола, подтянул колени к подбородку, словно укладываясь в материнской утробе, и медленно перевернулся в воздухе. Так же медленно и плавно опустился, точно приклеившись к полу легкими балетными пуантами, не дававшими телу совершенно потерять вес, побалансировал так некоторое время и наконец со вздохом опустил руки, сразу видимо отяжелел и распластался на полу. Черты его лица стремительно менялись, борода исчезла, копна волос превратилась в аккуратную прическу…

Спустя несколько минут Игорь встал, подошел к письменному столу и решительным жестом сгреб с него все, что там находилось, прямо на пол. Затем достал из ящика стола несколько игрушечных фигурок, какие-то пузырьки и лист бумаги в крупную клетку.

– В магнесе сила. Так еще Моисей говорил, – пробормотал Игорь и принялся колдовать. На листе бумаги нарисовал дом, возле него, очень схематично, несколько автомобилей, фигурки поставил на рисунок дома, сел, закрыл глаза и, обхватив голову руками, замер. Губы его что-то беззвучно шептали…

Проклятие Моисея

XIII век до н. э. – начало Новозаветного времени

I

Вернувшись из странствий по Синайскому полуострову, где предавался он размышлениям о промысле Бога, именуемого евреями Предвечным, будучи при этом простым пастухом и не чураясь никакого труда, ибо всякий труд достоин уважения, Моисей застал в Египте смену власти. На трон почившего Рамзеса Великого взошел молодой его наследник именем Баенра, или Меренптах, что означало «Солнцеподобный». Воистину, каждая единоличная власть во все времена любила именовать себя с великой претензией на избранность, не заботясь об оценке, которая будет дана подобным ее прозвищам будущими поколениями. Однако тиран все же живет одну жизнь – мы привыкли в это верить, хотя множество различных религий, вышедших из древнейшей мудрости, появившейся на Земле задолго до возникновения Египта, утверждают, что тот, кто был тираном, будет им и в следующей своей жизни, и остается лишь надеяться, что в последующих своих воплощениях этот властолюбец не окажется вновь вершителем судеб целой страны, а будет тиранить свою домашнюю скотину, не более того. Как бы то ни было, но Моисей имел данные еще Рамзесом письменные заверения, касающиеся освобождения народа еврейского из египетского рабства. С этими заверениями великий жрец, чей статус был новому правителю известен, явился к фараону и добился-таки обещанного. Баенра побоялся нарушить обет Рамзеса – это выглядело бы по меньшей мере непорядочно, а ведь даже тиран заботится о внешнем проявлении порядочности, так хочется ему верить в собственную непогрешимость и чистоту помыслов. Да что там говорить, бывают иногда и у тиранов «моменты истины», неожиданные повороты, которые для подданных оказываются несомненным благом, а у коллег тирана называются проявлением слабости.

– Исход евреев должен начаться перед закатом солнца, – так повелел фараон Баенра, и лицо его, покрытое толстым слоем пчелиной пыльцы, с нарисованными и оттого казавшимися неестественно большими, похожими на лунные серпы бровями, с подведенными глазами и тщательно, в мелкие колечки, на ассирийский манер завитой бородой, исказила презрительная высокомерная гримаса. Он определенно пребывал в постоянном восторге от самого себя, получая наслаждение от доставшейся ему невероятной, казавшейся неземной привилегии повелевать судьбами народов – всех, сколько их было в границах империи. «Могу карать, а могу и помиловать. В этом божественная сила, дарованная Озирисом мне, своему воцаренному воплощению. Говорю я, и, значит, говорит бог», – любил повторять этот обуреваемый чрезмерной гордыней деспот.

– Никто из свободных граждан Египта не должен видеть колонну освобожденных рабов, ибо зрелище это может разложить умы и вызвать сильные волнения среди народа, – так сказал правитель египетский Моисею. – Уходите тайно, уходите в ночь и темень, дабы путь вашего народа с этой поры всегда лежал во мраке, – с мстительной издевкой продолжал Баенра. – Не найдя себе никакого пристанища, не найдя земли, которая примет в лоно свое народ твой, не вернетесь уже обратно, ибо закрыты отныне врата Египта для всякого еврея. Врагом здесь будет каждый из твоего племени, – так сказал правитель египетский Моисею, и тот смиренно склонил голову перед молодым фараоном. Что мог возразить умудренный опытом сорокалетний человек – жрец и воин-победитель, столь много сделавший для Египта, – этому взбалмошному юнцу, взошедшему на трон не столько волей Всевышнего, сколько благодаря многочисленным интригам его вероломной родни, одного за другим убравшей прочих, возможно, более достойных претендентов на престол? Любому правителю было бы нелегко не то что затмить, но хотя бы приблизиться к славе такого великого предшественника, как Рамзес, а уж племяннику его, неправедно завладевшему троном, и подавно. Пять долгих лет Моисей убеждал его выполнить волю Рамзеса, перед самой своей смертью согласившегося отпустить евреев. Всякий раз изнеженный, со вздорным характером дурной бабы юнец придумывал повод для отсрочки, и всякий раз необходимо было вновь и вновь искусно подыскивать слова, проявлять терпение, зачаровывать этого баловня судьбы, чтобы после стоящие за троном придворные интриганы, руки которых были обагрены кровью воспитательницы и духовной матери Моисея, уничтожили все плоды этой дипломатии своими наветами и откровенной ложью. И вновь приходилось все начинать сызнова: униженно кланяться, мешать в голосе смирение и бархатистый елей покорства. Иногда фараон отказывался принимать Моисея, и того выставляли из дворца, разумно, впрочем, расходуя силы: стража никогда не распускала руки, к жрецу и предводителю евреев лишь выходил один из наушников Баенры и с язвительной улыбочкой сообщал, по какой именно причине сегодня фараон принять его не может.

За Моисеем оставили право подниматься на Золотую башню и оттуда по ночам следить за звездами. О своих наблюдениях он, по праву считаясь наилучшим звездочетом и предсказателем во всем Египте, обязан был докладывать фараону. Если на небе все было спокойно, то такой доклад случался раз в неделю, и это была встреча, на которую Баенра пусть и с неохотой, но соглашался. Если же звездочет видел в расположении звезд нечто совершенно особенное, он имел право беспокоить фараона в любое время, даже во время сна.

Пришлось прибегнуть к некоторой хитрости. Наблюдая однажды за звездами, Моисей вычислил возможность парада планет и следующего за ним целого ряда катаклизмов в виде ураганов и ливней, а также краткого, но стремительного похолодания с выпадением снега. Все это было в состоянии оставить Египет без урожая на несколько лет. Явившись к фараону, Моисей заявил, что если тот не выполнит обещание и не отпустит всех евреев, то на страну обрушатся неисчислимые беды, и никакие обращения к богам не смогут усмирить их ярость, вызванную тем, что фараон нарушил свое обещание.

– Боги не лгут, и фараон, как подобный богу, не может лгать, – дерзко заявил Моисей, заранее зная, что возразить на это Баенре будет нечего.

Тот же с извечной своей издевкой принялся смеяться так громко и так долго не мог остановиться, что у Моисея мелькнула мысль – а не умалишенный ли сидит перед ним на троне, вцепившись в него, будто паук в свою жертву.

– Слова твои – лишь только слова, и нет в них никакого веса. Отчего все прочие звездочеты, все великие мудрецы Египта не пришли сюда следом за тобой и не принялись убеждать меня в правоте твоих слов? – Ухмыляясь, Баенра смотрел на того, кто во много раз превосходил его, правителя тщедушного и недалекого, и умом, и силой. – Сказанному тобой требуются доказательства. Я ничего не понимаю в хитрых речах жрецов, зато знаю, как вы можете обвести вокруг пальца, если только начать вас слушать. О бедствиях и горе пророчишь ты? Опомнись, неразумный! Египет, волею богов, давно уже сильнейшее из государств земных. Ничто в мире не в состоянии поколебать его устоев, тем более твои пустые слова. Вот мой окончательный ответ: как только хоть что-то из тобою предсказанного сбудется и я увижу это своими собственными глазами, смогу потрогать руками, ощутить кожей, лишь тогда я выполню обещание своего дяди, данное им или весьма поспешно, или в результате того, что ты как-то особенно искусно задурил ему голову! Покуда не произойдет этого, не смей и словом напоминать мне про своих евреев. Пусть работают, как прежде. Они хорошие рабы, умные и сильные – это не тупые нубийские звери, годные лишь для поденной работы на строительстве малых пирамид в Мемфисе. К чему же отпускать мне евреев без всякой замены?

* * *

Предсказанное Моисеем начало сбываться в пятый год после его возвращения и появления при дворе нового фараона. И лишь когда снег, выпавший в самый разгар летней засухи, сменившейся вдруг в одночасье на лютую стужу, оказался в руке фараона нетающим плотным комком, когда правитель Египта с воплем, словно после ожога, принялся трясти рукой и подпрыгивать на одном месте, находясь в крайней степени безумного своего возбуждения, – тогда, немного успокоившись, Баенра сдался. Он повелел казнить всех своих личных горе-звездочетов, не предсказавших то, о чем несколько лет назад догадался Моисей, наблюдавший движение звезд из того самого места, где когда-то он, будучи еще совсем юным, слушал рассказы Кафи о законах вселенского пространства. Снег и резкое похолодание оказались куда лучшим аргументом для того, чтобы Баенра даровал наконец евреям свою особую милость. При этом он вел себя отнюдь не подобающим правителю столь великой страны, как Египет, образом – всячески издевался над Моисеем, называя его далеко не самыми лестными словами. Однако мудрец лишь терпел и смиренно молчал – цель его была близка как никогда, да к тому же мудрости не свойственно отвечать на глупость, ей более к лицу безмолвие.

И сейчас тем более не время было для напыщенных ответов и поучений. Моисей многое мог бы сказать этому раскрашенному попугаю, но огромная, растянувшаяся на шестнадцать километров живая шеренга, в которую люди построились, словно для дальнего военного марша, ожидала его и не двигалась с места.

– Прошу тебя, повелитель. – Моисей встал на колени перед троном, и сейчас сандалии фараона были на уровне глаз жреца и воина. – Позволь мне в последний раз увидеться с моей матерью. Разреши увидеть ее захоронение, в последний раз прикоснуться к милому образу, вырезанному на крышке ее саркофага!

– С твоей матерью? Но я не знаю женщины, родившей тебя. Я никогда прежде не видел ее, не знаком с нею, – лукавил фараон, с наслаждением поглядывая на распростертого внизу и, как ему казалось, униженного Моисея. – Назови мне ее имя, и, быть может, я смогу вспомнить о ней, рассказать тебе о ее участи.

– Тебе знакомо ее имя, о царь, равный солнцу. Это имя моей духовной матери, царицы Кафи. Позволь мне видеть ее тело, позволь побыть рядом, дабы я смог разговаривать с ее душой, созерцая оболочку, в которой прежде она заключалась.

– Кафи никогда царицей не была и никогда бы не стала царицей, – злобно ответствовал Баенра. – Она, как всем известно, по собственной воле свалилась с храмовой стены и разбилась о камни. Согласно моему указу ее тело давно вытащили из саркофага и сожгли. Мне не нужна никакая претендентка на трон – пусть и в забальзамированном виде, но ее тело, помещенное в саркофаг, оставалось бы пристанищем для звездного света души, связанной с ним невидимой нитью, было бы символом для многих смутьянов, каждый из которых готов разорвать меня, своего фараона, единственного законного правителя Египта. Ее душа могла бы вселиться в кого пожелала и натворить разных вредных для меня дел. Кафи сама спрыгнула с храмовой стены, она сознательно свела счеты с жизнью и превратилась, как все самоубийцы, в Носферату – ночную волчицу, пьющую кровь. Ты знаешь закон Египта, который гласит, что нельзя бальзамировать тела самоубийц, ибо души их никогда не попадут в подземное царство Анубиса, а вместо этого, будучи не в силах отойти далеко от своих тел, будут продолжать питать их, насыщая кровью живущих.

– Ты говоришь, и слова твои приняты мною с верой и смирением. Прощай же, царь. Оставайся всегда прежним: юным и мудрым. – Моисей встал с колен, без дальнейших слов повернулся и вышел из тронного зала, так и не попрощавшись с убийцей своей воспитательницы, кормилицы, наставницы. Он понимал, что любое неосторожное слово может вызвать новое изменение настроения, новую вспышку гнева у взбалмошного фараона, и тогда ожидавшим его людям вновь не суждено будет двинуться в путь. Поэтому Моисей не стал вступать с фараоном в открытый конфликт, но, выйдя из дворца, извлек из-под одежд то самое копье, снятое с древка, и на одной из нижних ступеней дворцовой лестницы начертил пятиугольник, в нем человека, голова и каждая из конечностей которого помещалась в соответствующем углу, а под пятиугольником все тем же острым наконечником копья провел горизонтальную черту и, обратившись лицом к дворцовым вратам, прошептал слова одного из самых страшных в магнесе заклинаний-проклятий. Пользоваться ими было запрещено даже жрецам: считалось, что нет заклинания, равного по силе «луцах» и «мак-бенак» – проклятиям, данным людям самим Сатаном. Лишь черные жрецы, объявленные вне закона после разгрома принцессой Кафи их главного храма и оплота в оазисе Дешиха, использовали их, укрывшись от чужих взглядов, в своих мистериях, да и то с великими для самих себя предосторожностями. Всякий раз заклятиям предшествовал сложнейший длинный ритуал, и лишь девять жрецов, собравшись вместе, могли по очереди произнести их ужасные слова. Моисей же был сильнейшим из жрецов египетских и, хотя служил белому магнесу, превосходно знал все приемы враждебной стороны, благо отличия в магических практиках отсутствовали, важен был лишь мотив практикующего и чистота его души. Моисей проклял фараона. Так он отомстил за смерть Кафи, и все это время копье, выкованное им из железа, однажды упавшего с неба, было в его руке.

Возле ворот Перависа Моисею подвели коня, покрытого пурпурной попоною, – особый знак, положенный лишь персонам царской крови. Моисей, когда-то усыновленный и воспитанный дочерью Рамзеса, и был принцем по сути своей, но никогда не заявлял своих прав на этот ненужный ему титул. Поднимая людей, сидевших прямо на земле или на собранных в дорогу узлах со всяким скарбом, он проскакал вдоль бесконечной живой шеренги и встал во главе ее, вверив себя и свой народ заботе единосущного Предвечного Бога. Моисей приказал отправляться в путь и повел людей в сторону пустыни, с тем чтобы добраться до морского берега, а там вплавь, на множестве нанятых для такого дела финикийских галерных кораблей, переправиться в Землю обетованную и вернуться в Иудею Исраэльскую. Копье при этом было вновь водружено на древко, и Моисей не выпускал его из рук, используя как посох и будучи готовым во всякую минуту обратить его против любого врага. Они шли всю ночь и, несмотря на растянутость колонны и казавшуюся невысокой скорость движения, каким-то невероятным чудом смогли пройти вдоль великой реки все расстояние от Перависа до того места, где Нил делает поворот и откуда теперь должна была начаться их прямая дорога через всю пустыню, до самого моря: многие километры переходов, бывшие не под силу никому из смертных, если бы не то самое вызванное парадом планет короткое изменение климата, когда обычная для этого времени года жара спала по меньшей мере вдвое. Рассвет застал людей у реки, они покрыли весь правый берег Нила на много километров по направлению против течения, севернее поворота, дальше которого идти вдоль спасительной воды было уже нельзя. Здесь Моисей решил устроить первый привал, дать людям и животным, которые были с ними, отдых, с тем чтобы тронуться в путь лишь к вечеру, когда спадет жара. Он рассчитывал привести их в один из известных ему оазисов к утру следующего дня, однако задуманному не суждено было сбыться.

II

Огромный лагерь расположился прямо под открытым небом. Каждый спасался от зноя, как мог, но для Моисея, предводителя целого народа, был воздвигнут шатер, и он пытался отдохнуть, гоня прочь невеселые размышления о тяготах предстоящего пути. Непредсказуемая и опасная пустыня не сулила надежды на легкость этого похода. Внезапно Моисей услышал, как кто-то зовет его по имени, обращаясь на халдейском наречии, и поначалу решил, что это Аарон, чудом обретенный младший брат, зовет его.

Их встреча произошла по возращении Моисея из Синайской пустыни. Все скромные доходы свои Моисей, помня о собственной судьбе, тратил на выкуп иудейских невольников, почти ежедневно бывая на базаре Перависа. Здесь однажды он увидел двадцатилетнего юношу, похожего на него самого и лицом, и сложением тела, обратился к тому с расспросами и, получив некоторые сведения о его семье, «оставшейся в Иудее и до сих пор оплакивавшей старшего сына, по всей видимости, погибшего в плену», понял, что перед ним его младший брат, что подтверждалось и некоторыми сведениями, полученными Моисеем с помощью гороскопов. Моисей, не будучи знакомым с юношей, назвал его имя – Аарон, и тот с готовностью подтвердил, что именно так его и зовут с самого детства…

Но Аарон никогда не говорил по-халдейски – он попросту не знал этого языка. Голос же, зовущий Моисея, исходил из источника совсем близкого, будто его владелец говорил прямо над ухом. Моисей откинул полог и увидел стоящего невдалеке, слева от шатра, старика в длинных белых с синей каймою одеждах, совершенно седого, с копной прямых белых волос и окладистой серебряной бородой. Стража, выставленная вокруг шатра, словно не замечала присутствия незнакомца, точно был он невидим. Моисей же с любопытством принялся разглядывать этого человека, вовсе не внушавшего своим видом никаких опасений. Он сделал ему знак приблизиться, и старик вошел под убогую сень походного шатра, получил приглашение разделить трапезу и с блаженным стоном опустился на циновки, которыми покрыт был земляной пол.

– Кто ты? Назовись, чтобы я смог достойно уважить твою старость и оказать вежливый прием своему гостю.

– Называй меня Адат. – Из всего невеликого разнобразия блюд старик выбрал для себя одно-единственное яблоко и с хрустом вонзил в него белые, словно у ребенка, зубы. Сок потек по его бороде. Он с видимым удовольствием проглотил первый кусочек и с улыбкой взглянул на Моисея.

– Договорились, я буду называть тебя так. Имя у тебя вавилонское, но по-халдейски ты говоришь, словно сам родом из тех мест. Что привело тебя ко мне? – Моисей решил, что старик – один из идущих в шеренге и к тому же наверняка старейшина одного из нееврейских родов, тайком от египтян решивших примкнуть к евреям, что самими евреями не очень-то приветствовалось, но и не воспрещалось: «Не хочешь оставаться рабом, так следуй вместе с нами. У каждого племени есть право на свободу». Потому и стража беспрепятственно пропустила старика.

– Нет, я родом из других мест, из далеких северных земель, о которых здесь никто ничего не знает. Даже ты, Моисей, со всей своей египетской мудростью, со всей своей магической силой не знаешь, откуда я родом. Вот, взгляни на меня повнимательнее. Что ты видишь во мне? Видишь что-нибудь особенное?

Моисей лишь покачал головой:

– Нет. Ты лишь человек. Что еще должен я увидеть в тебе? Со всем уважением к твоим сединам, к твоей старости я должен сказать, что ты еще и невежлив, и мне, магу и жрецу египетскому, говоришь оскорбительные вещи. Я, конечно, стерплю, хотя при дворе фараона с тебя за подобную дерзость давно бы живьем стянули кожу. Ты говоришь, что родом из северных земель, но я лишь одно могу теперь видеть в тебе и с уверенностью скажу, что ты из нашего народа, хотя сначала мне так и не показалось. Ты прав, я не слышал про евреев с севера. Не слышал, оттого что евреев на севере нет, а есть лишь какие-то страшные племена людоедов, мало чем походящих на нас. Я слышал, что они вместо одежды носят звериные шкуры с неотделенными головами, поэтому некоторые путешественники, побывавшие в северных краях, говорят, что их населяют люди, у которых вместо голов собачьи морды. Меня это всегда забавляло. Что же такого особенного я должен увидеть в тебе? Поверь, если бы ты хоть чем-то отличался от простого смертного, я сообщил бы тебе об этом без всякой утайки.

Адат сокрушенно вздохнул, отложил надкусанное яблоко в сторону, встал и попросил Моисея следовать за собой. Тот нехотя повиновался. Когда они вышли из шатра, старик попросил Моисея подозвать одного из стражников:

– Позови любого, дабы ты не думал, что я подкупил кого-то из твоей стражи. Главное, чтоб у него были при себе оба глаза и они хорошо видели. Смири гордыню и уважь старого человека, пришедшего к тебе с мирными помыслами, дай мне возможность доказать свои добрые намерения по отношению к тебе.

Моисей решил, что старик наверняка умалишенный и совсем неплохо будет принять его предложение. Пусть охрана уведет этого «вавилонянина с севера» куда-нибудь, где он своим присутствием не станет докучать предводителю, на которого сам Бог возложил ответственность за спасение тысяч евреев. Он подозвал к себе двоих вооруженных мечами людей и, указывая им на старика, попросил, не причиняя тому вреда, проводить, куда он пожелает. Однако стражники повели себя совсем не так, как того ожидал Моисей. Они, потупясь, стояли перед ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, пока наконец один из них, именем Савл, не посмел сказать, что он никого, кроме Моисея, не видит и потому не понимает, что жрец имеет в виду, когда просит кого-то увести.

– Мы не в силах понять тебя, предводитель. Ты мудр и, должно быть, решил говорить с нами с помощью каких-нибудь особенных знаков, которые нам неведомы. Объясни, что мы должны делать, и мы все исполним, ибо верим и подчиняемся тебе всецело, – с подобающей вежливостью произнес Савл, и Моисей, с трудом совладав с собой, приказал ему и другому стражнику удалиться. Адат же по-прежнему стоял рядом, не выказывая никаких попыток уйти куда-либо.

– Не пугайся, что сошел с ума или видишь перед собой бесплотного духа. Этим я лишь хотел доказать тебе, что твоя магия без моей науки недостаточна, для того чтобы ты мог привести евреев в Землю обетованную. Магии знакомо лишь три измерения, о четвертом она учит, предполагая его существование, но никак его не трактует. Египетский маг бессилен проникнуть в тайну четвертого измерения, ему невдомек, что оно отделено лишь тонкой стенкой, которую можно толкнуть и просто сломать. Вы все объясняете действием чуда, и такое толкование завораживающе действует на простаков вроде тех двоих стражников – я прошел мимо них, находясь в четвертом измерении, а они даже не почувствовали моего присутствия. Это не волшебство – вот, я могу прикоснуться к тебе, чтоб ты не только видел меня, но и понимал, что я такой же, как и ты, человек.

– Кто же ты? – Моисей был в смятении. Он никогда не видел ничего подобного, и это с его-то опытом и знаниями, выше которых, как он думал, ничего в мире уже не существует! – Если ты столь великий маг, то почему я не могу почувствовать силу, от тебя исходящую?!

Старик усмехнулся:

– Тебе так хочется почувствовать мою силу? Уверяю, что ее демонстрация вряд ли оставила бы тебя в живых, а я здесь с совершенно иной целью. Слышал ли ты когда-либо о каббале? Я в отличие и от египетских кудесников, и от тебя не маг, но учитель, который сам несет свет знания впереди себя. Я владею тайной наукой – той, что передал я Аврааму, прародителю всех евреев. Ты покинул Израиль совсем еще юным и ничего не мог слышать о знании, которым владеют лишь немногие посвященные…

– Простите, учитель Адат. – Моисей с почтением поклонился старику. – Я всегда чувствовал присутствие этого знания там, в мирах, где вершатся судьбы людские, я незримо ощущал его, как ощущают в сухой пустыне вдруг дошедшее дуновение морского бриза. Я еврей по роду своему, и все, чем живет мой народ, есть во мне, пусть лишь только в неосознанных ощущениях…

Старик внимательно посмотрел на сорокалетнего Моисея. Высокий, статный человек с широкой грудью воина и сильными ногами. Одобрительно покачал головой, словно в чем-то сам себя убедил, и продолжил свою речь:

– И у каббалы есть свои жрецы, их называют еврейскими мудрецами, каковым и стал пророк Авраам после встречи со мной. Тогда я носил иное имя, ибо жил прежней, далекой теперь от этого времени жизнью, в которой называли меня Мельхиседек.

Такое представление вызвало у Моисея резкий переход от почтения к ничем не прикрытой ярости. Имя Мельхиседека было ему известно с самой неприглядной стороны: в Египте тот считался слугой черного бога и самым безжалостным, самым отвратительным его жрецом. Рассказами о Мельхиседеке пугали и детей, и взрослых, вот почему Моисей, не боявшийся ни живых, ни мертвых, обратился к старику совсем иначе, чем еще мгновение тому назад:

– Ты демон пустыни? Я слышал о тебе, лукавый бес-разбойник, взиматель десятой части от каждого каравана и несущий смерть несговорчивым, тем, кто решил с тобой не делиться! – Все это время Моисей стоял, опираясь на копье, и теперь направил его в грудь старика. – Ты явился, чтобы помешать мне? Так я убью тебя, кем бы ты ни был! От меня ты никогда ничего не получишь!

Но старик спокойно отодвинул копье рукой и посмотрел на Моисея так, будто перед ним стояло неразумное дитя:

– Меня нельзя убить даже твоим копьем, и вовсе не потому, что я демон, как ты изволил назвать меня. Я лишь могу проходить сквозь время и через прошлые и будущие свои воплощения, помнить некоторые события из тех, что уже случились, и те, которым свершиться еще предстоит. Я хочу помочь, предупредить об опасности, которая грозит и тебе, и всем, кто идет за тобой. Армия Египта вот-вот выступит следом и уничтожит каждого десятого, не пощадив ни детей, ни женщин, по приказу, который был отдан сегодняшней ночью фараоном, чье коварство не знает предела. Его смогли убедить в том, что он совершил роковую для Египта ошибку, позволив тебе увести отсюда евреев. Я, Адат, изначальный носитель бины – мудрости, прошу тебя принять мой совет и мою науку, ибо ты никогда не вступишь на Землю обетованную, не постигнув каббалы, не став ее адептом и пахарем, посеявшим семена соединенного в тебе тайного знания среди гениальных мудрецов еврейских. Евреи – мост меж эпохой ушедших в небытие атлантов и нынешней эпохой людей, именно евреи должны получить это знание, ибо все народы, живущие теперь, изменятся и смешают свою кровь, но кровь еврейская останется неизменна. Не случайно ты выковал это копье. Даже мне не дано в точности предсказать его судьбу в будущем, я лишь чувствую, что оно не раз сыграет в истории этого мира великую роль. Металл, из которого оно сделано, был закален светом звезды – он и сам звезда, упавшая с неба, и вовсе не твоя магия послужила тому причиной, не магия призвала звезду пасть на землю. Все предопределено, даже твоя встреча со мной. Хочешь научиться узнавать об этом без помощи кофейной гущи и заклинаний? Хочешь к своей силе добавить всю мощь знания, величие и точность которого даже ты не в силах сейчас постичь? Так прими мои слова на веру и следуй моим советам. Доверься мне, как когда-то Авраам доверился Мельхиседеку. – Старик подошел вплотную к Моисею и взял его руку в свою. – Я лишь хочу помочь, – повторил он, и Моисею, обезоруженному откровенностью старика, не оставалось ничего иного, как согласиться.

III

Дальнейший переход под палящим солнцем, сделанный почти без остановок, позволил евреям достичь берега моря в два дня, но финикийских кораблей, которые они смогли бы нанять для переправы, оказалось слишком мало, чтобы перевезти одним разом многотысячную толпу. Лишь три галеры оставались в бухте, прочие корабли были отброшены недавним штормом далеко от берега, а многие потонули. Армия Египта была уже на подходе, ее передовые части показались на горизонте. Среди людей началась паника. В горе и ужасе метались они вдоль берега, не желая становиться жертвами коварства вероломного фараона, в воздухе раздавались мольбы и проклятия. Адат, не покидавший Моисея с момента их первой встречи у шатра, велел тому взойти на самую высокую прибрежную скалу, и Моисей повиновался. Евреи увидели своего предводителя, одиноко стоявшего на вершине скалы, и людские вопли постепенно стихли. Взоры каждого из тысяч стоявших под скалой людей, горящие безумной надеждой, были обращены к нему.

– Они так верят мне, а я впервые не знаю, что мне делать, ведь с тех пор, как встретил тебя, я перестал жить своим умом, утратил веру в собственные силы.

– Скажи, чего бы ты хотел сейчас более всего? – Старик внимательно наблюдал за Моисеем, ожидая его ответа.

– Чуда. Чтобы воды расступились и мы смогли бы пройти по дну, убежать от египтян. – Моисей сжимал в руках копье, скрежеща зубами. – Я должен прибегнуть к магнесу и…

– И он не подействует, – перебил его Адат. – Ты должен использовать знание, которое я предлагаю тебе.

– Но как?! Ведь я незнаком даже с самыми простыми его началами! – Моисей выглядел отчаявшимся, где-то в глубине сознания мелькнула мысль: а может, вот так же, как когда-то Кафи, не дождавшаяся его, броситься вниз, разбиться об острые скалы…

– Ты знаешь так много, что даже мне впору завязывать ремешки твоих сандалий, о Моисей. Просто задумайся: ведь ты просишь Бога о чуде? Но весь вопрос в том, как ты собираешься его просить. Ты используешь запретное имя – это подлинный способ творения, но именем Творца станешь ты просить о противоестественном чуде, ибо где это видано, чтобы воды морские расступились? Доверься каббале, попроси о том же, но по-другому. – Видя, что он не понимает, Адат терпеливо пояснил: – Что может оголить дно морское? Только сильнейший отлив. Это явление природы, и оно естественно, вот и повелевай им, вызови его с помощью неназываемого имени. Начни свой путь в каббале с самого главного – с проверки того, как и с какой невероятной силой она действует на самом деле.

И вот все беженцы, стоявшие внизу и с такой надеждой взиравшие на одного-единственного человека, за которым они безоглядно последовали, которому доверили свои жизни, увидели, как он ударил копьем оземь и простер руки в сторону вод морских. Немедленно, словно повинуясь его приказу, береговая линия на глазах изумленных людей стала отступать, начался отлив, и уже очень скоро, менее чем половину часа спустя перед ними простиралось дно морское, устланное водорослями, рыбами и гадами подводными, что задыхались нынче в отсутствие внезапно ушедшей воды. Вот так в действительности евреи и перешли через Красное море в том месте, где ширина его была наименьшей, а глубина пусть и незначительной, но вполне достаточной, чтобы утонуть, как говорится, «насовсем». Увидев, что добыча удирает, военачальник египетский по имени Усерхаура повелел преследовать беженцев по обнаженному дну, но когда нога последнего еврея коснулась противоположного берега, а египтяне были уже не далее чем в трех полетах стрелы, начался столь же сильный прилив, и все преследователи общим числом в пять тысяч человек, прежде изрыгавшие воинственные кличи и бряцавшие своим наточенным оружием, вмиг утонули в водах морских, дав пищу для одной из самых красивых и самых неправдоподобных библейских сказок о расступившемся перед евреями море. Хотя, конечно, и то, что произошло тогда, нельзя на самом деле отнести к вещам обыкновенным, но все же отливы и приливы куда естественнее, чем расступившиеся вдруг ни с того ни с сего воды морские. Фантазия человеческая рождает чудеса куда более красочные, чем успевает творить их Господь Бог. Так созданное превосходит своего создателя. Но превосходство это – лишь в создаваемых самими же людьми иллюзиях…

IV

Магия управляет малой частицей этого мира, но лишь тот достигает абсолютного могущества, кто соединит вместе магию и каббалу так, как сделал это Моисей, изучавший науку Адата на протяжении следующих сорока лет жизни, покуда вел народ свой по пустыне, блуждая в поисках Земли обетованной, полной молока и меда. Вновь взойдя на Синайскую гору, он отыскал камни с записанными им много лет назад заповедями. Тогда его рукой водила, несомненно, Божья воля, и весь смысл написанного сам он постиг только теперь, после овладения каббалой. Сейчас каменные скрижали показались ему лишь крошечной толикой того великого знания, которое он ощущал внутри себя, и, глядя на эти холодные плиты, Моисей усомнился. Что будет, если дать людям лишь несколько заповедей и этим ограничиться? Способны ли они понять смысл заповедей до конца, и не стоит ли описать каждую из них со всеми возможными подробностями, чтобы человек не был волен поступать так-то или так-то по своем выбору, но лишь в соответствии с четкими писаными правилами, предусмотренными на всякий случай в жизни человеческой? Адат, который все это время был рядом, здесь, на горе Синай, преподал Моисею урок, касающийся его великой миссии:

– Прежде чем дать людям скрижали каменные, подумай, сколь тяжким для них станет это бремя. Под силу ли им унести смысл написанного тобой и сжатого до подобной краткости? Написав «не укради», не лучше ли будет сразу пояснить, что если близок к голодной смерти, то можно украсть хлеб у того, у кого его много, и тем спасти самое дорогое, что есть у человека, – жизнь, Богом данную? Не в камне, но в пространном свитке должен ты написать законы для народа израильского, с тем чтобы распостранились они по всей земле.

Моисей в ответ на это упрямо покачал головой:

– Нельзя, чтобы Торой овладели все. Это приведет к равенству, а так не бывает. Должен быть только один народ, избранный Богом, только еврейская кровь представляет наивысшую ценность в этом мире.

Адат протянул руку на прощание:

– Я не стану разубеждать тебя, ибо это и бесполезно, и противоречит моей задаче. У каждого есть какая-нибудь задача в этом мире. И у человека, и у всякой конкретной, неодушевленной лишь на первый взгляд вещи, которой этот человек пользуется для исполнения собственной воли. Да вот хотя бы и у копья твоего. Мне открыто будущее ровно настолько, насколько я того хочу. Однажды твоим копьем будет уничтожен тот, кто захочет научить людей жить так, как они хотят, но никогда не смогут.

– Кто же это будет? – Моисей покосился на лежащее у ног копье. – Лжепророк? Вероломный предатель? Он захочет раскрыть Тору всему миру? Да лишь за одно это он и впрямь заслуживает смерти!

– Ты был хорошим учеником, но все же ты ничего не понял, – ответил Адат и… исчез.

V

В странствиях по Синайской пустыне Моисей отсутствовал сорок дней. За это время евреи успели объявить о его смерти, отлить себе Золотого тельца и начать поклоняться этому идолу, считая его божеством. По возвращении Моисей сверг Тельца с пьедестала и в гневе разбил о тот пьедестал каменные скрижали, решив, что такой народ недостоин жить по законам, данным ему Богом. Но впоследствии евреи покаялись в своем неверии и слабостях, сердце Моисея смягчилось, и вновь он возглавил народ свой в поисках обетованной земли. Адат оставил его с той же внезапностью, с которой и появился однажды. После прощания на полуслове, случившегося в пустыне, Моисей нигде больше не встречал своего учителя, обычно появлявшегося внезапно, словно из ниоткуда. Так сбылись слова, сказанные им Моисею много лет назад: «Когда уже нечему мне станет учить тебя, то уйду, не простившись, и не ищи меня нигде, кроме как в оставленном мною знании».

Пророк, которому к тому времени исполнилось уже восемьдесят лет, принялся писать ставший впоследствии главным для каждого иудея священный закон – Тору, вместившуюся в пять огромных частей, одной из которых Моисей дал название «Каббала». Вот лишь немногие заповеди, по которым и по сей день живет народ еврейский:

«Не богохульствуй. А кто богохульствует, тот будет побит камнями, и труп его с позором погребен.

Нельзя совершать жертвоприношения на деньги блудницы, а также на деньги, полученные от случки собак.

Никто не должен носить одежды из шерсти и льна, кроме одних лишь священников.

Нельзя хулить чужих богов и разорять их храмы.

Никому из евреев не дозволено взимать лишнее с единоплеменника своего.

За похищение человека наказанием должна служить смертная казнь. Кто украдет золото или серебро, должен вернуть двойное его количество. Человек, убивший разбойника, невиновен. Укравший скот возместит его вчетверо, а если не сможет, то станет рабом того, кого он обокрал.

Никто из израильтян не может держать в своем доме яд, а коли при нем будет обнаружен яд, то сам он должен будет от того яда принять смерть.

Следует избегать общества кастратов и мужеложцев и не сходиться с теми, кто лишил себя признаков мужественности или отрезал детородный член свой, который дарован людям Господом Богом для приумножения рода их. Их нужно гнать, так как такие люди виновны как бы в умерщвлении детей своих. Очевидно, что как оскоплено у них тело, так кастрирована и душа, и подобны содомиты не людям, но животным. Равным же образом следует относиться и ко всяким иным уродствам…»

Труд его, огромный, исполинский, охвативший, кажется, все возможные жизненные ситуации, какие только возможны, занял еще сорок лет, и после его окончания Моисей отошел в мир иной под скорбные стенания своего народа. Копье, с которым он не расставался до последнего дня, перешло по наследству к его родному брату Аарону, ставшему первосвященником иудейским.

Всякий первосвященник, или «мошиах», «мессия», согласно еврейскому преданию вел род свой от самого Моисея, и символом его духовной власти над народом служило напутствие, данное умирающим пророком своему брату:

– Этим копьем сокрушите того, кто, назвавшись мессией, придет смущать народ наш и сеять меж ним смуту и захочет научить закону Израилеву все прочие народы. Храни его как зеницу ока и передай по наследству тому, кого оставишь после себя, а он чтобы поступил так же.

С этими словами, не успев более ничего объяснить, Моисей скончался на руках брата в возрасте ста двадцати лет. Правой рукой Аарон закрыл ему глаза, левая же рука крепко сжимала унаследованное им копье.

Встреча

Москва

Лето 2008 года

I

Странно, но ничего особенного, никакого явного чуда, на которое, быть может, Настя втайне надеялась, так и не произошло. Встреча, в которую она уверовала без оглядки, не оставила в душе тяжелого следа, скорее сильнее приоткрыла дверцу тайного шкафчика с надеждой, и та, понемногу несмело просачиваясь в кровь, наполняла душу предчувствием эйфории. А что, если?..

«Что «если», дура? – оборвала она саму себя. – Даже если получится добраться до этой Затихи, которая, конечно, существует, тут уж не может быть никаких сомнений, то что меня там ожидает? Знакомство с невероятными тварями, о которых рассказал этот милый дедуля, странный субъект, который отчего-то боится подавать руку? Невероятно, что приходится верить во все это, но ведь тогда на кладбище мои глаза меня просто не могли обмануть. Я нормальна, совершенно нормальна. У меня не бывает галлюцинаций, я не истерю, словно свихнувшаяся шизофреничка. Муж мой умер, и надо с этим окончательно смириться и постараться о нем забыть в той мере, в какой эта память мешает мне дальше оставаться полноценной женщиной. А я таковой давно уже не являюсь. Мне определенно необходимо с кем-нибудь познакомиться, начать встречаться, завести роман, потом еще один… Во все тяжкие пускаться ни к чему, но жить без мужика – это становится просто невыносимым во всех смыслах. Вообще надо быть проще! Сунется этот коршуноподобный гэбист – пошлю его к чертовой матери. Ведь им что-то нужно от меня, иначе зачем ему было затевать все это, подводить меня к этому старику? Они словно щупают, крепка ли возле меня земля, не окружена ли вернувшаяся из вражеской страны девочка зыбуном или болотом, не провалятся ли они, если попытаются сунуться ближе. Боятся они меня, что ли? Чушь, они никого никогда не боялись, просто, как и я, понимают, что тогда на кладбище я столкнулась с чем-то из параллельного мира, вот и осторожны очень, и методов у них всяких до чертовой матери. Старика этого подослали ко мне – это же очевидно. Он у них штатный сотрудник и причесывает будь здоров – и про вампиров, и про всякую прочую чепуху, верить в которую мне бы очень не хотелось, но не верить – значит и глазам своим не доверять…»

– Ах вот оно что! – Настя произнесла это вслух, громко, и две шествующие ей навстречу старушки испуганно посторонились, уступая дорогу девушке с покрасневшими, будто у кролика-альбиноса, глазами и странной манерой выкрикивать на ходу.

Может, ее хотят убрать таким вот особенным, изощренным методом? Ждут, что она, вооружившись картой, сядет в машину и поедет в то место, где окончил свой земной путь Гера. А по дороге она сгинет. И вовсе не обязательно это должна быть какая-то сверхъестественная смерть. Зачем? Подойдет и простая автокатастрофа…

Настя боязливо огляделась по сторонам – вроде никого. Старушки, которых она напугала, на роль соглядатаев явно не подходили. Хотя…

«Да что это со мной? Вот вам и шизофрения, добро пожаловать. – Настя изо всех сил прижала виски к ладоням. – Остается теперь запереться в четырех стенах, всего бояться и никуда не выходить. А еще лучше разыскать этого Мушерацкого и попросить закрыть меня в бронированную камеру, словно булгаковского администратора варьете. Он ведь, чего доброго, и закроет. Стоп! Опять! С какой стати ему меня сажать? Настя, девочка моя, возьми себя в руки и ступай домой к сынуле, папуле и мамуле. И с завтрашнего же дня начни искать работу – это уж непременно. Все дурацкие мысли приходят от безделья. Ты мать – это в первую очередь. Так получилось, что одиночка, но не всем так везет, как жене какого-нибудь раввина, которая всю жизнь рожает, воспитывает, снова рожает и счастлива так, что счастье переполняет ее и постоянно булькает в горле, словно полоскание от кашля. Найти, что ли, какого-нибудь еврея, да побогаче? Попросить маму, пусть она познакомит с сынком какого-нибудь критика или драматурга. Все сыновья критиков и драматургов в обязательном порядке являются банкирами и управляющими партнерами всевозможных фондов, на худой конец продюсерами. Уж во всяком случае, им не приходится добывать деньги так, как делал это мой незабвенный первый супруг – откатничая в разных магазинах. А поначалу еще заливал, что он врач-кардиолог!»

Настя улыбнулась: врач-кардиолог… Врал ведь, подлец, прости господи, как же он врал! Самозабвенно, от души! Умел! И негодяйничал, и напивался, аферами какими-то промышлял и нес черт знает что, но вот именно такого она его и полюбила. Зато он был настоящий, и лишь она одна знала, что где-то очень глубоко жили в нем доброта и совершенно особая нежность души, которую никто, кроме нее, Насти, не видел. А что банкир? Что управляющий фондом? Всю эту публику она прекрасно знает наизусть: стандартные биографии, стандартные запросы, стандартные цели. «Гарвардские ротики», от которых тошнит: галстучки, костюмчики в талию, аккуратные прически, а если еврей попадется, то еще и заносчивые разговорчики о разделении на «наших» и «ненаших», столь популярные в еврейском окружении. Почему-то у евреев короткая память. Не помнят они, с чего начался Холокост, а ведь все имеет обыкновение повторяться. Нет. Не станет она ни о чем просить маму, хотя та, конечно, была бы рада устроить дочкину судьбу таким образом. Все мамы хотят богатого зятя, и на этом их фантазия обычно обрывается. «Ну, может, и все мамы, но моя как раз не такая, – усмехнулась про себя Настя. – Она вовсе не меркантильна и житейского практицизма лишена напрочь. Она мне в этом деле не помощник – это уж как пить дать. Пить дать… Дать пить… Действительно, хочется пить, в горле пересохло».

* * *

Она уже видела свою машину – та краснела маленьким квадратиком крыши, зажатая меж двух столь любимых некоторыми категориями москвичей гигантских внедорожников. Насте вдруг очень захотелось поверить в то, что из этих машин никто не выйдет ей навстречу пружинистой походкой, что не будет больше никаких разговоров во дворе или в любом ином месте на тему, заставившую ее оказаться здесь, в районе Сретенки. Заговаривая собственный страх и не давая ему проявить хоть каплю власти, Настя подошла к машине и с облегчением увидела, что соседние автомобили с запыленными лобовыми стеклами давно остыли в ожидании владельцев. Напротив, через дорогу, обнаружилась ранее не замеченная вывеска неплохого гастронома, витрина которого была украшена рекламой финской водки, французского, а не «армянского» коньяка и пива, которое не так давно начали варить, кажется, в Калуге, чем навеки испортили репутацию легендарного темного ирландского напитка, превратив еще один всемирно известный пивной сорт в низкопробное подобие оригинала. Вспомнив, что было бы совсем неплохо обрадовать домашних куском итальянского сыра, испанской ветчиной и бутылкой хорошего сицилийского вина, Настя решила воздать должное гастрономным полкам, да и сама почувствовала, что после чашечки кофе, выпитой в захламленной стариковской квартире, она по-настоящему проголодалась и соскучилась вот именно по такому, никогда не подводящему желудочному парадизу, как сыр, хамон и красное сухое вино. К этому можно еще прибавить немного зелени и овощей, а также испеченный на оливковом масле хлеб, и больше ничего не надо – в простоте и свежести все очарование. Ешь проще, и искать ответа на вопрос «Какая из диет полезней?» тебе никогда не придется.

Людей в магазине было немного, они рассредоточились по залу, будучи заняты всяк своим делом. Кто-то размышлял возле чайной секции – здесь стояли огромные цветастые банки, и в каждой находился какой-нибудь свой, особенный сорт. Иные прохаживались вдоль открытых прилавков со всякой замороженной снедью или выбирали сладости в кондитерском отделе, где пахло ванилью и отчего-то цикорием, точно целый мешок его без сожаления рассыпали там и тут, как сухую лаванду на полках в платяном шкафу. Вино встретилось первым из намеченного списка, и Настя опустила нужную бутылку в сетчатую пустоту тележки. Туда же последовали сыр, овощи… В колбасном отделе она не сразу нашла глазами нужный ей окорок – твердый кусок свинины, пропитанный запахом тлеющих опилок и еще чего-то, что составляет секрет рецепта хамона, делая этот продукт испанского экспорта столь желанным для многих влюбленных в мясо черной иберийской хрюшки. Какой-то парень, возрастом немного старше ее, лет под тридцать, толкающий перед собой тележку и что-то говорящий в телефон на совершенно незнакомом языке, в котором Настя невольно различила и английские, и французские, и немецкие, и еще какие-то, чуть ли не японские словечки, внезапно вынырнул перед ней из-за полок со специями и – о, наглость! – сцапал единственный окорок, именно тот, на который она уже было и нацелилась. Небрежно бросив его в свою тележку, продолжая нести все ту же казавшуюся нелепой телефонную тарабарщину и даже не взглянув в сторону остолбеневшей Насти, он пошел себе как ни в чем не бывало к кассам. Второго такого же окорока в магазине не оказалось, о чем сообщил девушке похожий на десятилетнего ребенка продавец (до такой степени он был щуплым, и лицо его совсем не было отмечено печатью взрослости), посоветовав зайти послезавтра. Это было так неожиданно, нелепо и до такой степени досадно, что Настя в сердцах оттолкнула свою мечту о скромном гастрономическом чуде и, не заботясь более судьбою тележки, решив, что без хамона весь замысел семейного пира теперь безнадежно разрушен, пошла к выходу следом за нахалом, эту мечту укравшим. А тот, не отрывая от уха телефона, свободной рукой быстро выставил перед кассиром свои покупки, не глядя на получившийся у кассового аппарата результат, кинул в пластмассовый лоток крупную бумажку и с видом крайне занятого, целиком погруженного в свои заботы индивидуалиста механическим равнодушным движением принял сдачу и втолкнул смятые бумажки и мелочь в брючный карман. Кассир собрал все в пакеты, сказал нахальному молодому человеку какую-то дежурную тусклую вежливость и перевел взгляд на Настю, привычным жестом потянувшись в сторону своего орудия производства – кассового аппарата.

– У меня ничего нет, – в сердцах заявила Настя. – Некоторые покупатели прямо на ходу подметки рвут.

– Вот как? – равнодушно полуспросил-полуответил кассир. – Тогда проходите.

Она хотела что-то резкое сказать ему, но сдержалась, пристыженно осознав, что это будет обыкновенное и очень пошлое вымещение досады на совершенно постороннем, ни в чем не повинном человеке.

Меж тем специалист по тарабарскому наречию, одетый в мешковатый, до бесформенности растянутый льняной пиджачок, пришаркивая плоскими подошвами летних индейских башмаков, оказался возле хитрого устройства, электронного стража – стойки, реагирующей на выносимый из магазина товар, снабженный специальной защитой в виде магнитной полосы или какой-нибудь хитрой наклейки, также магнитной, которую полагалось обезвреживать кассиру, если товар и впрямь был ему предъявлен и оплачен честным покупателем. В таком случае электронный страж молчал, никак не реагируя на проходящих мимо него, но стоило ему, словно филателисту, почуять негашеную марку, как устройство принималось вопить и подавать сигналы красной тревожной лампой, безошибочно угадывая несуна, магазинного воришку, а может, и ни в чем не повинного покупателя, на чьем товаре – увы! – не все полоски поддались раскодированию. Возле стойки стоял человек в униформе, охранник, чьей задачей было реагировать на подсказки своего чувствительного к магнитным полям компаньона и не допускать воровства и выноса не оплаченного покупателями товара. И стоило тому, кого Настя – про себя, разумеется, – уже несколько раз назвала «нахалом», попытаться пересечь этот последний рубеж магазинной обороны, как электронный страж завопил, указывая человеку в униформе, что мимо него следует возможный нарушитель, который, несмотря на свои лингвистические упражнения и довольно приличный внешний вид, вполне может оказаться волком в овечьей шкуре, припрятавшим что-нибудь неоплаченное и пытающимся это неоплаченное самым недобросовестным способом присвоить. Охранник развел руки, преграждая «нахалу» путь:

– Покажите ваш чек, пожалуйста. – Страж магазина был натаскан на такие случаи, точно служебная собака на ватный рукав дрессировщика, и знал свою инструкцию наизусть.

Телефонный разговор прервался на полуслове, и Настя услышала, что нахал прекрасно говорит по-русски, в чем, в общем-то, и сомнений не было, как и в том, что вся эта пантомима, разыгранная им невесть для чего, именно пантомимой и является, ибо нахал мгновенно убрал телефон в карман, даже интонацией не обозначив свое внезапное отключение собеседнику, которого в природе и не было вовсе. Молодой человек просто дурачился, впрочем, как оказалось, до поры:

– Чек показать? Зачем это?

– Вы зазвенели, – терпеливо и в то же время лаконично объяснил повидавший на своем месте всякое охранник.

– Вот как? Это забавно, что я зазвенел, – усмехнулся молодой человек. – И в каком же месте у меня, по-вашему, спрятан колокольчик?

– А вот мы давайте и разберемся сейчас. – Невозмутимость охранника понравилась наблюдавшей за происходящим Насте. Она спокойно отошла в сторонку, решив забавы ради досмотреть эту спонтанно возникшую сцену до конца. Какое-никакое, но развлечение, пусть и довольно посредственное, к тому же после всех ненормальностей, услышанных в квартире старика, эта импровизация из реальной жизни нужна была Насте, чтобы окончательно вернуться в обыденность, ощутить под ногами то, что более всего жаждет ощущать человек, – незыблемую твердь конкретики. К тому же никуда не девшееся особое профессиональное репортерское чутье подсказывало, что задержаться и понаблюдать стоило. Что-то да выйдет из всего этого, получится… и действительно получилось.

* * *

– А что это за порядки такие в вашем магазине? Я знать не знаю, где мой чек! Я что, должен хранить его как память? – Нахал занял наступательную позицию. – Я что-то купил, я за это заплатил, и больше меня ничего не волнует. Дайте пройти, я тороплюсь.

– Пройдете, после того как я разберусь, отчего вы звените. Прошу вас, оставьте тележку на месте, а сами пройдите еще раз через детектор. – Вежливость охранника была непрошибаема и несколько отдавала профессиональной, встречающейся у всех его коллег по вахтерской профессии неоправданной высокомерностью.

– Ты у себя дома так собакой командуй, – первым не выдержал молодой человек. – Перед тобой человек стоит и говорит тебе, что он опаздывает. Мне наплевать, что в вашем (тут было вставлено крепкое словечко) магазине что-то звенит. У вас тут даже приборы бестолковые, трезвонят по любому поводу. Что уж про людей-то говорить?! Последний раз тебе говорю, дай пройти. По-хорошему говорю.

Охранник, увидев, что дело принимает все более скандальный оборот, что, в общем-то, являлось частью его профессии, начал действовать в соответствиии с заложенной в его память инструкцией и стал вызывать по рации подкрепление, внушительно обращаясь к каким-то «восьмому» и «четвертому», по всей видимости, своим коллегам, несущим вахту где-то в отдалении. «Восьмой» ответил, что понял и уже идет, а «четвертый» отозваться не успел, потому что молодой человек, пребывавший к тому времени уже в состоянии очевидного бешенства, опрокинул свою наполненную пакетами тележку и принялся эти пакеты сильнейшим образом пинать ногами – после одного из ударов тот самый окорок вылетел и очутился прямо возле Настиных ног.

– На, подавись! Сам ищи свой чек, раз он тебе так нужен. А мне в этом (вновь последовало едкое скабрезное словечко) магазине ничего не нужно. Ноги моей здесь больше не будет. Никогда! – С этими словами нервный молодой человек устремился к выходу, а после попытки охранника ухватить его за край мешковатого пиджака как-то особенно ловко, что поразило Настю, вывернулся и ударил охранника в лицо. Магазинного стража этот удар, нанесенный, по всей видимости, с мастерской точностью, уложил на пол. Откуда-то из недр подсобных помещений спешили на помощь своему боевому товарищу «восьмой» и «четвертый», но молодой человек их появления дожидаться не стал и удалился в английской манере – молниеносно и не попрощавшись. Настя переступила через злополучный окорок и торопливо покинула поле боя, справедливо рассудив, что оставаться в магазине и еще, чего доброго, стать вписанной в милицейский протокол свидетельницей ей вовсе ни к чему.

Нахала и след простыл. Должно быть, сел в свой автомобиль и уехал. А может, и убежал, осознав, что всегда лучше спринтерский забег, чем уголовная ответственность за нанесение телесных повреждений. Настя, подумав, как странно иногда может закончиться обычное посещение магазина, пошла к своей машине. Один из тех здоровенных автомобилей, что прежде стискивали ее «букашку», все еще оставался в прежней позиции, место другого пока никем не было занято. Полученного в магазине адреналина с лихвой хватило, чтобы перестать задумываться о возможной слежке. Разумеется, все это ерунда, нет никаких соглядатаев, ситуация всего лишь такова, какой она ее видит, и никаких сюрпризов, никакого тайного подпола-ловушки с секретной пружиной никто для нее не готовит.

Настя села в автомобиль, включила зажигание, и тут же, на ее глазах, недавняя сцена в магазине получила стремительнейшее продолжение: из дверей гастронома высыпали несколько человек в одинаковой униформе, и в их числе тот, пострадавший, с распухшим, в запекшейся крови носом. Все они были полны охотничьего азарта и напоминали стаю четвероногих – собак ли, волков? – неважно. Загонщиков, с чьих клыков смачно стекает пена в предчувствии скорого вкуса теплой плоти обреченной, обложенной ими жертвы. Конечно же, они искали того оказавшегося в глупейшем и вместе с тем двусмысленном положении молодого человека. Насте неожиданно стало жалко парня, стоило лишь представить, с каким приложением души эти люди в униформе отделают его и, возможно, изувечат. И предположение, увы, оказалось небеспочвенным. Загонщики, что четвероногие, что мало отличающиеся от них двуногие, способнее всех в охоте и берут след зачастую мгновенно. Испарившийся для Насти молодой человек, как оказалось, отсиживался за оставшимся на обочине внедорожником и при этом трясся, как заяц. Ему не свойственна была драчливость, и лишь чувство собственного достоинства сыграло с ним свою вечную шутку, позволив кулаку вылететь наперед здравой мысли. Теперь же ничего, кроме мыслей, притом исключительно о дальнейшей своей участи, молодой человек не имел и спрятался неподалеку от места собственного преступления еще и по той причине, что на бегу, когда надеялся уже на верное спасение, крайне неудачно подвернул ногу и оказался в западне. Чужая машина, прикрывшая его своим надежным с виду, а на деле бесполезным корпусом, явилась слабой, призрачной защитой, стеной, одиноко стоящей в чистом поле, за которой его немедленно и обнаружили магазинные стражи, подтвердив свою наблюдательность громогласными мстительными воплями.

Настя увидела, что прямо на нее бегут несколько мужиков с озверелыми перекошенными лицами, догадалась обернуться и тут же заметила нахала, покинувшего свое убежище и пытавшегося теперь бежать, приволакивая ногу. Шансов на спасение у него не было никаких. Участь его была предопределена и незавидна: не менее трех месяцев в больничной палате, в повязках и бинтах, с ногой, подвешенной к хитрому устройству с гирями. Они отделали бы его по высшему разряду, возможно даже, что не в силах остановиться забили бы до смерти. Так бы все непременно и случилось, если бы Настя не приняла одного из тех решений, что принято называть «молниеносными». Впоследствии, размышляя над своим поступком, над его истинными мотивами, она назвала этот случай проявлением «синдрома вдовы», который сама же полушутя и выдумала: «Всякая вдова обязана быть решительной, иначе она так вдовой и останется, а это крайне вредит женскому организму – рядиться в монашку, оставаясь в миру». Итак, она совершила нечто из ряда вон выходящее: стремительно взяв с места, направила крохотный свой автомобильчик прямо на свору этих двуногих борзых и гончих, и они, вопя и огрызаясь, растеряв свою охотничью нацеленность, рассыпались по сторонам, словно апельсины, выпавшие из прорвавшегося вдруг пакета. Прервав таким образом их наступление на несколько спасительных и столь нужных в этой ситуации мгновений, Настя перебросила передачу и резко сдала назад. В душе ее пронзительными голосами орали неизвестные птицы, и их постоянный, нескончаемый коллективный вопль резко оборвался, лишь когда она, поравнявшись со «стремительно ползущим» из-за покалеченной ноги незнакомцем, прокричала ему в открытое окно:

– Садись скорее, они догоняют!

* * *

И стало тихо, и воздух загустел, и пласты его с урчанием закачались вокруг, наползая один на другой, образуя вокруг хромого незнакомца и маленькой машинки защитный невидимый купол. Молодой человек, двигаясь, словно во временном разломе, не торопясь, с четкой осознанностью каждого действия, кивнул, страдальчески гримасничая из-за игл, с каждым шагом все глубже вонзающихся в ступню, приблизился к автомобилю спасительницы, ввалился внутрь этого нового мирка и завопил: «Очень быстро, Жакоп!»[20] – явив тем самым любимую всеми женщинами остроту восприятия и насмешливую храбрость, а равно и признаки культурного воспитания, и все это в трех словах. Поблагодарил он ее позже, гораздо позже, уже после того, как Настя, продолжая двигаться назад на предельной скорости, сумела каким-то чудом разминуться с автомобилем, выкатившимся со Сретенки, и, сопровождаемая его пронзительной клаксонной истерикой, исхитрилась как-то развернуться в этом узком, словно игольное ушко, переулке.

– Вот так гораздо лучше, – насмешливо изрек нахальный тип. – Нестись вперед задницей – это сомнительный экстрим.

– Заткнись. – Настя вырулила на Сретенку, проехала один квартал и, вспомнив, что возле Садового наверняка дежурит синяя с белым патрульная колымага, вновь свернула в переулок, уже не такой узкий, как предыдущий, пронеслась сквозь него бильярдным шаром и, оказавшись на забитой машинами Неглинной, перевела дух.

– Оторвались, кажется. Только бы эти, из магазина, номера мои не запомнили. Ведь сообщат, и что мне тогда говорить? Охваченная внезапным порывом жалости, помогла преступнику уйти от справедливого возмездия, так, что ли?

Нахал пожал плечами:

– Не знаю. Все равно никто не поверит – решат, что мы в сговоре и ты страховала меня, когда я воровал из супермаркета носки.

– Что-о?! – Настя непроизвольно отвлеклась от дороги и чуть было не въехала в бампер впереди ползущего автомобиля. – Ты там украл носки? Но зачем?!

– Ну да, украл. У меня хобби такое, воровать из супермаркетов, – признался нахал. – С тех пор как меня вытурили с работы, я таким образом восстанавливаю социальную справедливость. Ты не думай, что я чокнутый, просто как-то не подумал, что на паршивых носках налеплена магнитная полоска и они станут звенеть на выходе.

– А дрался зачем?

– Не люблю холопье племя, – процедил нахал. – Тоже мне выискался пуп земли, фюрер доморощенный. Командовать ему нравится, видите ли. В армии не накомандовался, козлина. Ведь сто процентов либо мент бывший, либо вояка.

Настя прищурилась и несколько по-новому взглянула на оказавшегося в ее машине возмутительного негодяя.

– А ты не холоп? Дворянин, что ли, потомственный? То-то я и смотрю, что самое дворянское это дело – по магазинам тырить. Может, ты и на женщину можешь руку поднять?

Нахал покраснел, надулся и некоторое время не отвечал, видать, собирался с мыслями. Наконец выдал:

– Да ладно тебе. Я на самом деле не воришка. Говорю ж, как с работы поперли, так вот и развлекаюсь.

– Где работал-то? – Настя вдруг поймала себя на мысли, что знает его ответ заранее, и эта мысль совпала с реальным ответом ее невольного попутчика, проиграла с ним дуэтом, будто заранее хорошо отрепетированную баховскую «Шутку», разложенную в нехитрой партитуре для рожка и валторны.

– А вот в таком же примерно магазине, вернее, их много, этих магазинов, целая сеть. Я там занимал очень хорошую должность, – он вздохнул, – и денежную. Но там все берут, понимаешь? Хотя ты, наверное, не представляешь себе, о чем я говорю.

Настя вздрогнула, провела рукой по лбу, словно избавляясь от внезапного наваждения. Справившись с нахлынувшим пронзительным ощущением возврата в прошлое, как могла, спокойно ответила:

– Почему же не знаю? Очень даже хорошо знаю. Небось закупщиком был?

– Ага, – ответил он, – был. Алкоголем занимался. Бизнес-терки, откатики, туда-сюда… А ты откуда знаешь? Из наших, что ли?

– Не совсем. – Настя остановилась на красный сигнал светофора в начале Цветного бульвара, не успев проскочить вперед, чертыхнулась. – Я журналист, – она помедлила, – бывший.

Он просиял:

– Это хорошо, что бывший. А то не люблю я вашего брата дотошного. Лезете везде, повсюду нос суете и…

– Можно не продолжать! – Настя скривилась. – Хоть бы представился. Хочу знать нахала, который так и не удосужился поблагодарить за свое избавление от тумаков и клетки.

– О да! Конечно! Черт! Давай же познакомимся с тобой, в конце концов. Май нэйм из Роман, – произнес он, сделав ударение на первый слог, отчего вышло непонятно, и Настя переспросила еще раз:

– Значит, Роман? Хорошо.

– В детстве звали Ромбиком, – хмыкнув, добавил ее новый знакомый. – Мадемуазель соблаговолит представиться?

– Мадам, – поправила его Настя, – давно уже мадам, причем дважды…

«Зачем я намекнула ему, что дважды побывала замужем? Вот дура». Настя улыбнулась, попытавшись скрыть неловкость, и представилась:

– Анастасия. В детстве называли Нюсей.

Начался дождь. Крупные капли забарабанили по крыше автомобиля, словно просили впустить их внутрь. Прохожие торопливо раскрывали зонты, пассажиры крадущегося рядом троллейбуса превратились в смутные тени, недвижимые за потоками воды, струящейся по стеклам. Прошел мимо хмурый парень с целлофановым мешком на голове, он предлагал купить у него всякий незамысловатый товар: змеящиеся проводами телефонные зарядники, диски в прозрачных конвертах, авторучки… Один из зарядников ухитрился зацепиться за зеркало какой-то машины, и парень, сделав пару шагов, получил по спине его закрученным спиралью проводком. Даже сквозь шум дождя и поднятые стекла было слышно, как он смачно и совершенно хмельным голосом выругался.

– Странно, – тихо сказал Роман, – пьяный совсем, а идет, не шатается. Привычка?

Настя кивнула:

– Профессионал.

Они одновременно засмеялись, и Настя, услышав смех этого Романа, в который уже раз за день назвала себя дурой.

– А я тоже развелся недавно, – задумчиво произнес он. – Все как-то совпало, причем очень быстро. Остался и без семьи, и без работы. Может, мне и поделом? За легкие деньги всегда приходится расплачиваться тяжелыми мыслями.

«Философ», – подумала Настя, но вслух произнесла совсем другое:

– Наверное, авария впереди? Что-то слишком долго даже для Цветного бульвара.

– Да наверняка кто-нибудь раскорячился. Небось барышня въехала в джигита, или наоборот, или старушку придавило самосвалом, – фантазировал Роман. – А ты здорово водишь. Особенно лихо задом у тебя получается, прямо фюить! – И он сделал рукой жест, похожий на змейку. – У тебя дети есть? – вдруг спросил он.

– Сын маленький.

– От второго или от первого?

– В смысле? – Настя вначале не поняла его вопроса, а потом спохватилась: – От первого. А у тебя?

Роман сделался мрачнее тучи и отвернулся. Повисло то особенное, пропитанное обидой молчание, когда всем становится неловко и приходится с напряжением ожидать первого слова обиженного. Но чем она могла его задеть?

– У меня тоже сын был. – Он повернулся, смотрел теперь перед собой, выбрав на панели, под стеклом, какую-то одному ему ведомую точку. – Он выпал из окна. Моя жена не заперла окно на кухне, а Женька с дивана на стол, со стола на подоконник, а внизу двенадцать этажей. Никаких шансов.

Настя почувствовала комок в горле и поняла, что сейчас разревется. Ведь это же ужасно, чудовищно, нелепо, несправедливо, когда гибнет малыш, когда прерывается жизнь, едва начавшись! И зачем только она задала этот вопрос?! Настя второй раз за день подумала о сигарете и вытащила из кармашка в дверце машины салфетку, вытерла глаза. О чем теперь говорить, она не знала. Лучше бы он вышел, что ли, в самом деле, а то неловко это все как-то, некстати…

– Ты извини, мы с тобой знакомы без году неделя, а я тут со своим… Давай-ка я здесь выйду, все равно никакого движения нету, а до метро тут близко, доковыляю. Спасибо тебе еще раз, Нюся.

– Да не за что. – Настя взглянула на него, попыталась улыбнуться, но улыбка у нее вышла довольно жалкой, так, не улыбка вовсе, а просто неопределенное мимическое движение. – Не воруй больше носки, Рома. Обещаешь?

Он упрямо мотнул головой:

– Нет, не обещаю. Без этого жизнь похожа на дерьмо собачье. Не хватает острых ощущений. Вот, может, наладится все, тогда и брошу. Ладно, чего разводить-то? Прощай, милая.

И он вышел, хлопнув дверцей. Обогнув машину спереди, заковылял к обочине, туда, где виднелась невысокая кованая ограда, а Настя, оглушенная этим его обращением «милая», осталась сидеть, глядя ему вслед, вспоминая, что так прежде называл ее лишь один человек на свете.

«Палатки возле метро. Срочно, немедленно туда и купить пачку сигарет. Иначе я сорвусь. Еще не знаю, как именно это будет, но сорвусь». Она втиснула машину в еле заметный в шеренге брошенных на обочине автомобилей проем и, как за минуту до этого Рома, перешагнула через кованую ограду. Напрямик по влажному газону направилась к дорожкам циркового сквера, разбитого здесь на новый лад сравнительно недавно и так украсившего Цветной бульвар, отделивший шумное Садовое кольцо от тихого и милого Бульварного с его скамейками, лесенками и бесконечной чередой всякого рода местечек, где в любое время дня и ночи можно пусть и не особенно прилично, но все же сносно закусить, а также романтически напиться, гуляя потом вдоль скверов и озабоченно выискивая платную уборную в виде синей кабинки с прилагающейся к ней теткой, взимающей мзду за исполнение желаний.

* * *

Он сидел на скамейке, выставив перед собой больную ногу, и был очень похож на мальчика Колю из сказки про Цветик-Семицветик. Ему наплевать было, что скамейка грязная, что узкие бруски, из которых она составлена, сплошь залиты водой – следом недавнего дождя. Он сидел, раскинув руки и задрав голову, и, почти не мигая, смотрел на стремительно менявшееся московское небо. Свинец дождевой сердитой тучи редел на глазах, рассыпался в клочки, которые уносил ветер. Ветер совсем не дул по земле, он поднялся выше и всерьез занялся тучей, совершенно бескорыстно обеспечивая роскошный закат, из тех, во время которых хочется немедленно сесть в поезд до Санкт-Петербурга или в самолет, летящий на запад, чтобы не отпускать солнце, следовать за ним, пытаясь обогнать, оказаться на мгновение впереди его вечного размеренного хода. На летнем закате особенно тянет уехать из Москвы, чтобы застигнуть последние, уходящие дневные запахи подмосковного леса и встретить эту невероятную жизнь, которую природа являет лишь перед заходом светила: жуков, деловито расправляющих крылья, мотыльков, ищущих подходящую свечу, вокруг которой можно будет водить хоровод, запоздалых птиц, спешащих к ночлегу. Ничего этого решительно нет в городе, а из всех красот природы есть только небо и, как награда, минутка свободного времени, чтобы им полюбоваться.

Настя не спешила обнаруживать себя. Ей захотелось вот так, тайно, со стороны, разглядеть его. Худощавый, но не астеник – ломкий, с впалой грудью и тонкими, как березовые ветви, руками, – а, по всему видать, подвижный, знакомый когда-то со спортом человек. В сказке мальчик Коля выбросил костыли и принялся бегать от девочки Жени, да так быстро, что той никак не удавалось догнать его. Этот «мальчик», пожалуй, тоже умеет бегать быстро. Одежду явно предпочитает свободную, носит ее небрежно и не бережет, судя по беспечности, с которой он уселся на эту скамейку, не блещущую чистотой. Тут Настя вспомнила его рассказ в машине и решила, что после таких воспоминаний думать про состояние одежды – дело мелкое. Этого парня точит изнутри его больная душа. Когда душа болеет, ты готов поделиться своим горестным, тихо грызущим сердце вирусом с первым встречным. Лекарством, пусть и маленьким, как гомеопатический шарик, станут слова сочувствия, а если повезет, то утешения. И больная душа, набравшись сил от каждого, кто выслушал ее, постепенно излечивается – если и не до конца, то хоть способность свободно дышать возвращается к ней.

У него острый профиль, так она подумала, разглядывая Рому и с тайной радостью осознавая, что он не догадывается, не ощущает сейчас ее присутствия. Мечта о сигаретах испарилась, Настя так увлеклась своими наблюдениями, что обо всем позабыла и успокоилась. Да, острый нос и подбородок длинный, заостренный, точно растет из него дурацкая бородка клинышком. Скулы почти незаметны, глаз отсюда не было видно, но Настя вспомнила, что они голубые. Отчего-то ей показалось, что брови у Романа одна выше другой, словно лицо сперва поделили на две половинки, а потом составили, не соблюдая симметрии. Где-то она видела нечто похожее. Нет, не схожего человека, как это частенько бывает, а образ, воплощенный не то в картине, не то в мраморе, но где именно и что же это было за воплощение, кому тот образ мог принадлежать, вспомнить сейчас она не могла.

Волосы у ее мимолетного знакомого были темно-русые и росли как попало, хозяин явно не уделял им должного внимания в последние несколько месяцев, и прическа, если можно было так назвать царящий у него на голове кавардак, отлично контрастировала со сдержанной меланхолией лица. В том, как он смотрел на небо, чувствовалась несомненная одухотворенность, никак не вязавшаяся с его недавними поступками. Настя подумала, что сейчас видит его настоящего, а тот, что был прежде, – это маска для всего мира. Человек, который так умеет смотреть на небо, не может быть плохим, злым… У злых помыслы не витают в облаках, наоборот, они поднимают их с сырой земли и примеряют на себя, словно одежду в магазине, торгующем старьем, – ибо все злодейства в этом мире давно известны и ношены-переношены, а светлые мысли всегда новы и легки, словно наряд голого короля, который не сразу и не всем дано увидеть.

Подойти? Вместо ответа она повернулась и медленно пошла совсем в другую сторону. Кораблик уплывал, и скамейка с сидящим незнакомцем (конечно, он незнакомец, ведь она так мало узнала о нем) оставалась за линией горизонта. Разве мыслимо это – подойти первой? Нет, она иначе воспитана. Да, это несомненно был ее «типаж», Насте из всех мужских эталонов нравился именно такой, но воспитание не снимешь, не повесишь на вешалку – оно «надевается» на всю жизнь и становится чем-то вроде верхнего слоя кожи, и человек одет в него, в эту ткань из предрассудков и предубеждений, в ткань, которая тем не менее многих уберегла от слепого безрассудства, при этом кое-кому позволив выставить себя в самом выгодном и достойном свете. Вот и теперь связь между корабликом и берегом оказалась неутраченной. Роман перестал смотреть вверх оттого, что затекла шея. Он огляделся, с нарастающим восторгом заметил ее, уже вот-вот готовую исчезнуть, хотел было крикнуть, но раздумал, вскочил и, прихрамывая и гримасничая от вновь появившихся иголок в ступне, ринулся вдогонку. И, конечно, он ее догнал. Не бывает по-другому с теми, кто умеет так смотреть в небо.

II

Боль в ноге быстро прошла, но он долго еще нарочно прихрамывал, чтобы она обратила внимание, сказала что-нибудь. Он полюбил ее манеру говорить, готов был слушать Настин голос и днем и ночью, но выходило пока только днем, и на то, по мнению Насти, были свои причины.

Они встречались уже две недели, и Настя, вдруг обнаружив в себе умение сердцеедки, входящее в набор приемов каждой женщины, решила повременить с самыми откровенными отношениями. Не то чтобы он ей не нравился, об этом и речи быть не могло. Просто, заметив с самого первого момента их знакомства кое-какое сходство, мимолетное копирование Ромой некоторых манер ее первого мужа, Настя решила к этой схожести получше присмотреться, чтобы в случае чего прервать отношения, не дав им зайти слишком далеко, когда пришлось бы, что называется, резать по живому, лишний раз травмируя сердце, которому и так хорошенько досталось. Рома в отличие от первого ее супруга не был таким изворотливым, изощренным лгуном, не присваивал себе статус хирурга, кардиолога и чуть ли не доктора наук. Вполне возможно, он был таким же, как когда-то Герман, и у него тоже имелся красивый павлиний хвост, которым некоторые мужики нагоняют на простодушных дурочек морок и чары. Но хвост недолговечен, он быстро изнашивается и требует время от времени реставрации. Сколько Настя ни приглядывалась, хвоста она так и не увидела, и это, безусловно, шло Роме в «личный зачет». Но была в нем и иная черта: какая-то врожденная истовая тяга к хулиганству и чрезмерная, залихватская откровенность. Насте даже казалось порой, что при других обстоятельствах он совершенно спокойно мог бы стать бандитом и в этой своей ипостаси уйти далеко, достичь неведомых ей высот, сделавшись в конечном итоге этаким авторитетным сукиным сыном, конкретным хозяином жизни, опекающим церковный приход в безвестной деревеньке в надежде, что грехи там списываются сами по себе.

Однажды, когда они сидели в очередном заведении – а это был совсем уж поздний вечер буднего какого-то дня, – Роман, заказав себе сто граммов водки и в качестве закуски употребив бутерброд с красной икрой, сделался сентиментален, его потянуло на воспоминания о том весьма остром пограничном периоде между детством и юностью, что является самой предтечей взросления. Посмеиваясь и поглядывая на половинку бутерброда с ровным надкусанным полумесяцем, он внезапно расхохотался в голос, да так громко, что все немногочисленные посетители разом вздрогнули, а официант – тщедушный малый годов эдак осьмнадцати и весом с шестимесячного добермана-пинчера – уронил поднос, загремевший, словно гонг.

– Что с тобой? – Настя, которой этот внезапный приступ веселости был одновременно и приятен и непонятен, с удивлением поглядела на своего нового знакомого. Доселе подобных припадков смешливости за ним не водилось.

– Со мной?! О! Со мной все совершенно в порядке. – Он приложил к слезящимся от смеха глазам бумажную салфетку из тех, что, свернувшись треугольником, смиренно ждали своего часа, теснясь в незатейливом проволочном держателе. После того как он выдернул одну, за своей товаркой последовали еще по меньшей мере три или четыре салфетки и теперь с нелепым видом лежали на белой скатерти, напоминая флажки, за которые ушел обложенный было со всех сторон матерый волчище, плевавший на предрассудки и правила охоты.

– Я вспомнил, как впервые в жизни не просто попробовал красную икру, а обожрался ею до такой степени, что почувствовал себя беременной рыбиной, из которой эту самую икру и выпотрошили. Рассказать тебе? О, это занимательная история, клянусь всеми святыми. Мне тогда было, – он призадумался, – не помню точно. Что-то около тринадцати лет. Я же не москвич, я из славного города Ногинска, что в тридцати километрах от Москвы…

Настя невольно вздрогнула. Вновь совпадение! Мать Германа была родом из Ногинска, и сам Кленовский проводил там все школьные каникулы, и вот теперь явление еще одного «ногинчанина»…

– …А Ногинск, он при всей своей невеликости имеет удивительно много районов, каждый из которых, взятый по отдельности, – это целый мир. Вот, скажем, Заречье есть такое. Тебе это вроде ничего не скажет, а каждый мой земляк знает, что в Заречье нельзя оставлять на улице машину дольше, чем на пять минут, без охраны. Почему? Наркоманы разберут по винтику и загонят – это их способ удовлетворить свои ежедневные потребности. Я родился на Ленинском. Есть такой поселок на окраине города, а за ним начинаются всякие воинские расположения и тянутся черт знает до какого места. В общем, военных там во времена моего детства было очень много. Жили они припеваючи, не то что сейчас. Все на машинах, дети в заграничных шмотках, спецпайки и так далее. У них свое поселение было – Полигон, так оно до сих пор и называется, и еще есть Дальний Полигон, там тоже для вояк дома построили. Был там даже клуб офицерский, назывался дом культуры, или просто ДК. Все так и говорили – пойдем в ДК, там сегодня «Пираты двадцатого века». Помнишь такой фильм? Я пятнадцать раз смотрел. Ну, у меня-то родители не военные, шмоток заграничных тогда и в помине не было, и мы с парнями, конечно, завидовали офицерским детишкам, чего уж греха таить. Но в конфликты с ними не вступали, тем более что учились все в одной школе и в принципе классовое сознание в нас, можно сказать, дремало, хотя было начеку. У нас с парнями была своя компания, шесть человек, и мы всегда вместе околачивались. И вот как-то на День Советской Армии решили мы прогуляться к ДК, а там, как положено, праздник, полный клуб вояк, в кинозале торжественное собрание, в фойе танцы, а в бильярдной оба стола накрыли белыми скатертями, вот прямо как у нас сейчас, и на этих столах, Настя, чего только не было! Окна у бильярдной выходили в лес, сам клуб вообще с трех сторон был лесом окружен, а мы с ребятами возьми в бильярдную-то и загляни. Представь себе: пока те там танцевали и докладчика слушали, их угощение дожидалось. Бутербродов просто горы: с колбасой, с балыком, с икрой опять же, пирожные, еще море всего и, конечно, шампанское и «Фанта»! А «Фанту» раньше где-то в Москве по лицензии делали, и она была просто обалденно вкусная, вкуснее, чем теперь, и была, конечно, страшным дефицитом. Да там все, в бильярдной, было дефицитом, для нас, во всяком случае. Ну, у нас, само собой, слюни потекли, хоть рукавом утирай, а в бильярдной так по-прежнему никого и нету. И тут кому-то пришла мысль, что недурственно было бы…

– Сто к одному, что мысль пришла тебе, – перебила Настя, – скажи, что это так.

– Зачем? – удивился Рома.

– Разве я не права?

Последовал новый взрыв беспардонного смеха, но никто из окружающих такого, как прежде, значения этому уже не придал. Пообвыклись – мало ли, ну выпил человек, с кем не бывает.

– Если честно, то да. То есть, может, подумали об этом все, но первым высказался как раз я. Там были старые рамы, в них стекло крепится таким узеньким деревянным штапиком, мы его вытащили, открыли окно и вынесли все, что смогли. Бутерброды, шипучку, пирожные… Потом аккуратно поставили стекло на место. Все. Операция под кодовым названием «Дерзость и жратва» удалась на славу, оставалось только насладиться ее плодами, что мы и проделали, перед этим пробежав с испугу несколько километров. Не помню кто, но точно не я, высказался в том духе, что от места преступления надо стремиться оказаться как можно дальше. Мы сидели на каком-то поваленном бревне и давились уже подзастывшими на морозе бутербродами, запивая их сладкой водичкой. Шампанское брать не стали, как-то не дружили тогда пионеры с алкоголем, не то было время.

Он закончил, поводил пальцем по скатерти, отчего та наморщилась, пошла волнами, и Насте это показалось более неудобным, чем его рассказ – признание в давнем преступлении. Она уже хотела попросить его оставить скатерть в покое, но Рома и так прервал свое занятие и уже безо всякого смеха очень виновато произнес:

– Знаешь, потом-то я понял, что это был самый настоящий криминал. Если бы нас тогда поймали, то было бы совсем грустно, могли и посадить. Во всяком случае, условно пару лет точно бы дали.

– И что потом стало с твоими приятелями?

Рома пожал плечами:

– Да мы давно не общаемся, с тех пор как семьи у всех появились, а лет уже много прошло. Но все как-то устроились, насколько я знаю. Все живы-здоровы. В боевых действиях периода девяностых годов участия не принимали, бригаду не сколачивали. Так, всякой ерундой маялись: металлолом ценный из Электростали в Москву возили, в институтах учились, каждый в своем.

– Это вам повезло, – кивнула Настя, – а то мы… – она запнулась, оттого что чуть было не сказала «мы с мужем», а это было бы совсем ни к чему, – однажды я побывала на кладбище под Крюковом, так там все постояльцы исключительно семьдесят второго – семьдесят третьего годов рождения, и на каждом памятнике надпись «трагически погиб», и всем лет по двадцать в среднем, то есть как раз первая половина девяностых.

– А меня там нет, – подмигнул Роман, – за это предлагаю выпить!

– Хватит. Мне надоело работать твоим шофером, Рома. И что ты каждый раз, куда бы мы ни пошли, так и норовишь накидаться?

– Душа болит, – тихо сказал он. – Оттого, что где-то, когда-то, очень давно свернул не туда, пошел не своей дорогой. Мне ведь тридцатник уже, а что у меня есть? Ни семьи, ни работы, ни дела любимого. Знаешь, я же не просто так вспомнил тот случай в ДК. Мне кажется, вот тогда все и произошло, тогда я и свернул куда-то не на ту дорогу. Я все отдам, только бы опять стоять на перекрестке и иметь возможность выбора. Вот тогда я не ошибусь и поверну, куда будет нужно.

– Кому нужно?

– Мне, разумеется! – Рома, что называется, завелся. Он ерзал на стуле, вновь принялся теребить скатерть и свернул одну из салфеток в небольшой плотный шарик. – Знаешь, иногда наступает день, когда понимаешь, что, кроме себя, ты никому не нужен, а вокруг только пустота, никем не заполненная. Не помню, где я видел этот лозунг: «Болит? Помоги себе сам», – но ведь в нем правдиво каждое слово! Сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится.

Настя несогласно покачала головой. Человек лишь тогда счастлив по-настоящему, когда рядом есть кто-то, кому он небезразличен. Удел одиночки – постоянный поиск ближнего, иначе и быть не может. Ведь нашел же он ее? Теперь хотя бы выговориться можно, она совсем не против его слушать. А насчет перекрестка…

– Я думаю, когда ты ищешь, то в любом случае поиски проходят в темноте, иначе все было бы чересчур просто: пришел, увидел, победил. Чтобы искать в темноте, нужен хотя бы фонарик. Вопрос, есть ли он у тебя. Или фонарик тоже нужно сперва найти? – Она отхлебнула остывший кофе и поморщилась. – Мне кажется, что фонарика у тебя нету, то есть ты не знаешь, с чего начать. Верно я говорю? – Он кивнул. – Знаешь, я почти в такой же, что и ты, ситуации. Тоже хочу найти фонарик, но не думаю, что мне поможет его найти водка или воровство носков. По-моему, это только в состоянии увести от цели еще дальше, сделать ее еще недоступнее.

Рома уставился на нее в каком-то священном ужасе:

– Только не говори мне, что надо идти в церковь и ставить свечки всем подряд. Это не мое. Я не хочу. Нет-нет.

– Да нет, я не церковь имею в виду. Там место общественное, сконцентрироваться невозможно, а потом, нельзя ведь только просить, ожидая, что твой голос могут услышать, а могут и не услышать. Я думаю, что говорить с Богом тоже нужно уметь. Быть может, есть какой-то свой, особенный язык? Можно попытаться им овладеть, ведь где-то этому учат.

В его глазах мелькнула какая-то злая мысль. Рома встал, заметно пошатываясь, как и подобает подвыпившему слегка человеку.

– Знаешь, я, кажется, понял, куда ты клонишь. Ты наверняка какая-нибудь сектантка и меня хочешь затащить туда же. Ну конечно! Ты сектантка, поэтому ты мне и не даешь, ломаешься тут, как целка – это после двух мужей-то! Знаешь, что я тебе скажу?!

– Не надо ничего говорить. – Настя смотрела на него спокойно и даже благожелательно. – Лучше тебе просто сейчас уйти. Я не сектантка, я самая обычная женщина, и ты меня, конечно, обидел, но не сильно. Поэтому уходи. Будет желание позвонить, звони, а за ужин я заплачу, не переживай.

И Рома ушел, сделав это далеко не с видом победителя. Настя смотрела ему в спину и видела, как он, пару раз замедлив темп ходьбы, борется с желанием вернуться. Он словно плыл против течения, точно что-то ему мешало, тянуло обратно, но, похоже, характер все равно одержал верх. Сквозь витрину кафе Настя видела, как он остановил лихача и вместе с ним растворился в душной июльской ночи.

Живой труп

Москва – Затиха

Лето 2008 года

I

Ей было жаль, но одновременно она понимала, что так надо. Ссора в самом начале отношений – это либо окончательный разрыв, либо отношения, выжив после нее, становятся особенными, проверенными, когда двое понимают, что их по-настоящему тянет друг к другу. Есть, разумеется, индивиды с больным мозгом, которые симулируют примирение, играют в любовь, а затем, когда понимают, что противоположная сторона – прежний инициатор ссоры, что называется, по уши втрескалась, окутанные едким дымом своей гордыни, швыряют ей в лицо: «А вот теперь я тебя бросаю. Потому что привык (или привыкла), что последнее слово всегда остается за мной». Есть, есть такие на удивление ущербные создания с инвалидностью души родом из детства. По счастью, ни Настя, ни Рома при всей своей неоднозначности к данной породе не относились. Она была уверена, что он позвонит, ничуть не переживала по этому поводу и спокойно убрала эту свою уверенность куда-то в дальний чуланчик сознания.

Спустя несколько дней перезвонил Мушерацкий, был корректен, накрахмаленно-вежлив. Поинтересовался, последовала ли она его совету.

– Да, разумеется. Большое вам спасибо, – искренне поблагодарила его Настя.

– Я рад, что смог вам хоть чем-то помочь. Старичок произвел на вас впечатление?

– О да. – Настя прикрыла глаза, вспоминая библейский образ Горшкова. – Правда, после беседы с ним осталось еще больше вопросов…

– Хотите это обсудить? Можем встретиться! – немедленно отреагировал чекист.

– Нет, спасибо, я пока не готова. Быть может, немного позже, – взмолилась Настя и получила в ответ заверения в том, что может располагать Мушерацким в любое время, он «подскочит», куда ей будет угодно.

– Я у вас приоритет номер один? – с усмешкой спросила она.

– Да бросьте вы. – Насте показалось, что Мушерацкий обиделся. – Я от всей души, а вы о каких-то приоритетах. Давайте сменим тему? Вы работу нашли?

– Пока что нет. И не искала вовсе, было так много всего. А зачем вы спрашиваете?

– Вам бы это здорово сейчас помогло, Анастасия, – в отеческой манере произнес он. – Вам надобно отвлечься от всяких мыслей вроде поездки в Затиху, например. Вас ведь это гложет, не так ли?

– Знаете что, довольно! Всего хорошего! – вспылила она.

– До связи, – буркнул чекист и отключился.

На следующий же день ей сделали предложение о работе. Не совсем то, на что она рассчитывала, но тем не менее вариант вполне приемлемый. Одно из литературных агентств искало «менеджера по работе с авторами» и обещало вполне приличные деньги, так было сказано в объявлении. Когда Настя пришла на собеседование, оказалось, что суть вакансии совершенно в ином.

– У нас тут очередное модное поветрие, – сказал ей проводивший собеседование человек, представившийся директором агентства, антрепренером. – Наши так называемые «звезды» поголовно обуреваемы желанием состояться на литературном поприще и вовсе не против, если к их многочисленным титулам присовокупится еще и громкое имя «писатель». Ничто не вечно под луной, на Западе такое явление встречается сплошь и рядом. И там и тут полная схожесть, в том смысле что звезда – она только светит, но не греет. То есть с литературой эти люди не дружат. Их по шкале Довлатова нельзя причислить даже к мастерам дубового пера. Вот, например, певице одной известной, – директор агентства подмигнул Насте, – не стану вам называть ее фамилию, но это и не важно, она лишь одна из многих, так вот, ей книгу писали сразу семь человек.

– Написали? – усмехнулась Настя.

– А как же! И знаете, неплохо получилось. Она же звезда, у нее имя, ее раскручивать не надо, как какой-нибудь талант-самородок из глубинки. Она сделала презентацию, на которую привалило аж шестьсот человек! Прессы, конечно, куча, репортеры из светской хроники, все чин чинарем. В итоге звезда довольна, уже без стеснения называет себя писательницей и говорит, что в ближайшее время засядет за новый роман. Мы довольны, так как получили от звезды хорошие комиссионные, и издательство, куда мы этот коллективный труд пристроили, довольно, что, не вкладывая денег, заработало на тираже.

– А те семеро? – Настя давно поняла к чему он клонит. – Им-то как?

– Им? – Брови директора удивленно изогнулись и стали похожи на разломанную пополам подкову. – А что им? Им деньги, естественно, заплатили. Причем и мы что-то подбросили, и певица раскошелилась. Понимаете, о чем я? Улавливаете суть?

– Думаете, я вам подойду? – Настя для виду решила поиграть в простушку, но директор был калачом тертым и с лукавой улыбочкой вытащил из ящика стола несколько английских журналов, прекрасно Насте знакомых, оттого что в них когда-то были напечатаны ее статьи.

– Я свободно читаю по-английски, на моем месте иначе и быть не может. И мне нравится вот это, – он выразительно кивнул на стопку журналов, – нравится, как вы пишете. Есть много таланливых писательниц-женщин, но лишь писатели-мужчины гениальны. У вас тот редкий случай, когда журналист изначально пишет слишком хорошо, чтобы быть журналистом, и вы пишете почти как мужчина, то есть а-ля Вирджиния Вульф. Очень хорошо. Я бы никогда не поверил, если бы вы сейчас не сидели передо мной, что это статьи вашего авторства. Великолепно!

– Лесть для художника важнее секса, – задумчиво произнесла Настя. – Спасибо на добром слове. Так вы мне хотите сделать какое-то конкретное предложение?

– Именно! – Директор внезапно выскочил из-за стола, на цыпочках пробежал по кабинету, приоткрыл дверь и выглянул в коридор с явным намерением убедиться, что их никто не подслушивает. Повернув книзу флажок дверного замка, он вернулся на свое место и, навалившись на стол, пристально поглядел на Настю.

«Все окололитературные люди немного с приветом. Вероятно, потому что им приходится слишком часто читать неопубликованные рукописи, а в них порой встречается изумительный бред, – подумала Настя. – Но лучше так, чем быть в шкуре того же Ромы и работать в торговле среди интриг и людской гнили».

– Предложение вот какое, – начал было директор и вдруг прервал сам себя, вполне театрально закрыв рот ладонью: – Но дайте слово, что никогда, никому – это первейшее условие! – Удовлетворившись ее кивком, продолжил: – Есть один государственный человек. Чиновник очень высокого ранга. Я с ним имел несколько встреч, и он крайне заинтересован в том, чтобы сделать книгу. Заметьте, я не сказал написать, я сказал сделать. Он даст материал, может быть, поделится какими-то своими идеями, даже наверняка именно так и сделает, а вы напишете. Да, чуть не забыл! – Директор хлопнул себя по лбу. – Вы христианка?

– Разумеется.

– Если хотите получить эту работу, вам придется сказать, что к христианству вы не имеете отношения. Ваш наниматель очень строг на сей счет. Еврей, сами понимаете… И я вам очень – слышите? – очень рекомендую на этот счет не ерепениться. Игра будет стоить свеч, поверьте мне. Как вам предложение?

– А я еще предложения-то от вас никакого и не услышала, – мило заявила Настя с самым невинным видом, и директор агентства даже подпрыгнул в кресле, до того ему понравился этот ее переход в практическую область. Как говорил товарищ Бендер: «Ближе к телу!»

И он написал ей на бумажке несколько цифр, которыми она осталась вполне довольна и, в свою очередь, поставила свою подпись под трудовым контрактом. «Все заготовил заранее. Хитер. Верно, знал, что я соглашусь. И я соглашаюсь, а куда мне иначе? После Би-би-си работать в любом, пусть и московском издании – это явная деградация и способ нажить себе кучу врагов-завистников». Получив от директора телефон своего высокопоставленного пациента (Настя предпочла именно это определение – «высокопоставленный клиент» звучало бы чересчур двусмысленно) и сведения о том, где находится касса, куда завтра ей следует явиться за авансом, Настя покинула литературное агентство. Перед выходом, отразившись в большом коридорном зеркале, она на мгновение задержалась, скорчила забавную рожицу, приплюснула указательным пальцем нос и вслух изрекла шамкающим подвизгивающим голоском:

– Поздравляю вас, милочка! Вы стали литературным негром.

Тем же вечером она набрала номер «государственного человека», на поверку оказавшегося сенатором, и получила от него предложение встретиться через пару дней в обеденное время в месте, название которого сенатор произнес молниеносной скороговоркой. Он вообще говорил очень быстро, словно захлебываясь, и Настя вынуждена была переспросить. Он повторил, у девушки вытянулось от удивления лицо, но она лишь покорно записала адрес и попрощалась. Бумажку с адресом убрала в сумку, повозилась с сынишкой, пока тот, до изнеможения довольный маминым вниманием, не уснул прямо на ковре, и Настя перенесла его, совершенно сонного, в кроватку. Кое-что не давало ей покоя, и она, подозревая, что не сможет уснуть, пока не удовлетворит собственное любопытство, уселась за компьютер, зашла в «Гугл» и принялась собирать сведения о прежде не интересовавшем ее предмете. Забила в поисковую строку одно из слов, записанных ею под диктовку сенатора. Тяжелое, глухое, нездешнее слово – каббала. Он назначил ей встречу в центре изучения этого модного явления, или науки, или еще чего-то, о чем Настя узнавала все больше с каждой новой предоставленной ей «Гуглом» страницей. Засидевшись далеко за полночь, она лишь усилием воли заставила себя оторваться от монитора и, уже лежа в кровати, долго еще не могла заснуть, будучи не в состоянии успокоиться – такое сильное впечатление произвело на нее все, что удалось найти и прочитать.

– Посмотрим, посмотрим, что это за зверь такой, что за премудрость. Здесь, оказывается, дело-то вовсе не в красных нитках и не в Мадонне, здесь все, что называется, по-взрослому. Страшно…

Она уснула, и сон, приснившийся ей, был на удивление ярким. Будто идет она по какой-то деревенской улице, а вдоль нее старые дома, обветшавшие, серые. Огороды с покосившимися плетнями, вместо грядок бурьян в пояс, а впереди черными клубами валит дым, будто там пожар и горит что-то большое, основательное…

II

Сперва Роман намеренно пропускал запись в своем телефоне, состоящую из одной только буквы «Н». Он отнюдь не забыл, что эта «Н» означает, он помнил тот день и час, когда внес ее, очевидно, второпях не вписав полного имени, но в то утро, когда он снова не узнал себя в зеркале, его словно шлепнуло по затылку чем-то мягким, но увесистым, похожим не то на набивной гимнастический мяч, не то на пресловутый пыльный мешок из пословицы, тот самый мешок, которым бьют из-за угла какие-то таинственные личности. Так или иначе, благодаря этому шлепку он прозрел и перед тем, как позвонить, долго и тщательно принимал душ, изгоняя из себя упиравшегося беса похмелья и уже без всякой опаски переступая в эмалированной ванне. Некоторые из старых фобий время от времени возвращались, но боязнь упасть больше не угнетала его.

Так бывает, что, вот, казалось бы, только подумаешь о человеке, захочешь с ним увидеться или, куда как проще, поговорить по телефону, и телефонная трубка буквально взрывается в руке звонком этого самого человека. Тогда любой из нас, как бы ни был он далек от нематериалистического мышления, на мгновение вспомнит о телепатии, тут же, впрочем, о ней позабыв, и с неподдельной искренностью, улыбаясь, ответит в том ключе, что, мол, как раз «только что хотел сам тебя набрать». Дописав к «Н» недостающие буквы и полюбовавшись на получившееся имя «Настя», Роман ощутил резкий, прежде не случавшийся толчок сердца, увидев, что это именно Настя ему и перезванивает. Немедленно ответив на звонок, он тут же, словно и не было между ними той дурацкой, сотворенной им размолвки, загнул про телепатию, про то, как сильно он скучал, и поклялся всем, что только есть у него дорогого, что только что, то есть вот буквально прямо сейчас, хотел сам ей звонить и просить прощения.

– Простишь ли ты меня?

– Да.

– Приедешь ко мне сейчас?

– Хорошо…

* * *

Женщина впервые, да и во все последующие разы, отдается мужчине по нескольким причинам, одной из которых является обыкновенное желание побыть с ним вместе. Но никогда эта причина не бывает единственной, всегда есть рядом еще какая-нибудь, ибо женщина – самое удивительное создание на земле, и она не может желать чего-либо одного, она не предназначена для этого. В человеке триста шестьдесят пять желаний, по числу дней в году, и если редкий из мужчин использует за всю жизнь десяток-другой желаний из этого обширного списка, то уж женщина так и гоняет по нему вверх и вниз, знает его наизусть и даже сама иногда перестает понимать, чего же именно ей хочется, – впрочем, это у нее быстро проходит, и она вспоминает.

Насте давно хотелось оказаться с Романом наедине, но ее сдерживали условности, преграды, выставленные ею для самой себя. Ее желание никак не могло найти себе компаньонов из списка всех прочих желаний, а простого влечения для женщины слишком мало. Сейчас помимо влечения ею двигало желание помириться с Романом, желание сострадать ему, желание остаться с ним, желание привлечь его на свою сторону, желание отвлечь его от дурацких мыслей и дурацкого образа жизни и еще пять-шесть желаний, Настей особенно не ощущаемых. Она впервые вошла в его дом и, конечно, поначалу пришла в ужас от этой наемной, хотя и просторной, трехкомнатной берлоги. Первое, что она сделала, переступив порог, – послала Рому в ближайший магазин с целым списком бытовой химии и, несмотря на вялые его возражения, с профессиональной молниеносностью навела в квартире порядок.

– Зачем тебе все это? – удивлялся Рома. – Не такой уж я и поросенок, живущий в хлеву. У меня более-менее чисто, а в холодильнике полно всякой еды.

– Просто твое более-менее сильно отличается от моего более-менее по смысловому наполнению, – ответила запыхавшаяся Настя. Она только что закончила мыть окно в комнате и попросила снять ее с подоконника. Он подошел, схватил ее под коленки и спустил вниз, обнял, поцеловал… Спустя несколько минут, перед тем как подняться на волне наивысшего из доступных человеку наслаждений плоти, Настя вспомнила, что так же хорошо, как сейчас, ей было лишь с одним человеком на свете – ее первым мужчиной, ставшим затем ее первым мужем. Здесь сходство между Ромой и Германом было просто поразительным, невероятным.

Потом они пили чай с каким-то французским, очень вкусным джемом, доставая его из узкой длинной баночки специальной ложкой на длинном черенке. Настя хотела было задать вопрос насчет истории появления этого джема в Роминой квартире, но передумала, решив не ослаблять возникшего между ними натянутого и звенящего, как струна, чувства первой, теперь уже полнокровной любви. Не к месту сказанные слова, особенно в самом начале, могут все разрушить не хуже отбойного молотка или артиллерийского орудия в руках истинного варвара.

– Ты простишь меня за ту оскорбительную выходку? Я до сих пор не понимаю, с чего это меня понесло, – начал Роман, уставившись в стол.

– Сектанткой меня назвал, – полушутя-полусерьезно поддакнула Настя.

– Да! Еще и это! Ради бога, извини!

– Ничего-ничего, я не обиделась. К тому же ты не так уж и далек от истины. Я в какой-то мере действительно отношусь к некой секте, куда, разумеется – чего уж тут скрывать? – хочу завлечь и тебя.

– Это что? Шутка такая? – Рома озадаченно смотрел на нее, и нижняя его челюсть была готова удариться о столешницу с очевидным намерением пробить в ней дыру и врезаться в кухонный пол.

– Да какие тут шутки? – Настя отодвинула чашку и начала говорить, пристально глядя ему в глаза: – Тебе не кажется, что твоя жизнь в какой-то момент резко и несправедливо изменилась? Почему ты вдруг в одночасье потерял все, что с таким муравьиным усердием строил? Мы с тобой знакомы без году неделя, и знаешь, к какому выводу я пришла? Ты живешь по инерции! А всякая инерция когда-нибудь да прекратится, и вместе с ней остановится и твое сердце. Жизнь твоя остановится. Насколько тебя еще хватит, я не знаю. Может быть, инерции тебе хватит надолго, может, ты просуществуешь так до старости, в чем лично я очень сомневаюсь, но может быть. И это будет именно существование, а не прежняя полноценная жизнь, наполненная счастьем и радостью. У тебя нет будущего, неужели ты этого не видишь? Что-то разрушило твой прежний мир, но никак не может создать новый, в котором ты был бы так же счастлив, а возможно, и гораздо больше, в котором тебя радовали бы совсем другие вещи, совершенно другое окружение. Ты все еще очень сильный человек, но все твои пожелания направлены лишь на то, как бы вновь оказаться в системе, которая однажды тебя уже выблевала. То есть ты хочешь повторить какие-то элементы прежней жизни: вновь стать жалким офисным червяком, мокрицей, роботом, от которого ничего не зависит, бесцельно просиживающим очередные дизайнерские брюки идиотом, променявшим собственную свободу на возможность пользоваться жульническими кредитами или жульничать самому, подбирая подачки в виде взяток. И все лишь для того, чтобы вновь получить заряд инерции и продолжать лететь черт знает куда, с неизвестно какой целью, чтобы в один из дней уже не проснуться, потому что предыдущей ночью твое дряхлое сердце наконец остановилось!

– Что же делать? – Рома выглядел пришибленным и жалким. Рот его искривился, словно у плаксивой театральной маски, левая щека подергивалась – это началось после гибели сына и проявлялось в моменты, подобные нынешнему. Вопрос он задал особым голосом надломленного человека, который признает, что теперь-то уж окончательно сдается и полностью полагается на милость победителя. – Ты, оказывается очень жестокий человек, Настя. У меня такое ощущение, что ты меня только что вскрыла консервным ножом, как банку тушенки.

– Что делать? – Настя в рассеянности провела пальцем по его руке. – Не знаю… Для начала можно, например, отправиться в экзотическое путешествие. Только недалеко.

– В Турцию, – хмыкнул Роман.

– Нет, зачем же? Я же говорю, недалеко. Знаешь, есть такое место, о котором ты никогда ничего не слышал и не мог слышать. Называется Затиха. Это километров четыреста от Москвы, не больше. Я давно хочу там побывать. Составишь мне компанию?

Рома пожал плечами:

– Почему бы и нет? Это какая-то деревня, судя по названию? На чем туда ехать? У тебя вездеход имеется?

– Знаешь, я как-то не думала насчет вездехода. У меня есть машина, на ней и поедем. Там, говорят, вполне приличные дороги, так что не застрянем. Ну так как?

– Давай, давай, я ведь уже согласился! Я с удовольствием развеюсь. Это как поход, да?

– Да. – Настя дунула на прядь волос, выбившуюся из прически. – Это как поход.

III

Телефон Горшкова не отвечал. Почему-то Настя уверена была, что он не ответит, но все же позвонила ему и долго слушала, как в трубке вместо гудков что-то шуршит, прорывается металлический голос диктора, читающего новости, слышится зуммер морзянки – точки и тире. Вещи были уложены: два надутых пижонских рюкзака, спальные мешки, – Рома закупил все это сам, выбрав на свой вкус. Помимо рюкзаков в багажник машины он положил топор и ружье для подводной охоты, купленное «шутки ради», так он объяснил Насте свое странное приобретение. Настя, в свою очередь, тоже взяла с собой кое-что не вполне обычное: пузырек святой воды, связку церковных свечей, карманную икону святого Николая Угодника и несколько головок чеснока. Весь этот набор она хранила в своей сумке, и о его существовании рассказывать Роману ничего не стала. В понедельник ранним утром они выехали из Москвы и взяли курс на Ярославль и далее, чтобы перед Костромой свернуть влево, петляя по бесконечным проселкам глухой и сказочной русской провинции.

В пути, как оказалось, их подстерегал целый сонм мелких неприятностей. Еще на выезде из Москвы в лобовое стекло с силой влетел не то камень, не то еще что-то, и стекло пересекла длинная трещина.

– Фиговый знак, – заметил Роман. – Может, вернемся?

– Об этом и речи не может быть! – Настя вела машину и безотрывно следила за дорогой. – Ты страдаешь идиотическими суевериями? Как-то не по-мужски все это, дорогой.

– Ну-ну. – Пристыженный ее словами Рома замолчал, но лишь до следующей неприятности: через сто километров у них спустило колесо.

– Знак номер два. Значит, будет что-нибудь третье. Все бывает до трех раз, – принялся было брюзжать Роман, но Настя так на него посмотрела, что он поспешно вылез из машины, достал из багажника домкрат и стал куда надо его прилаживать.

Самая серьезная неприятность подстерегала их уже после поворота от Костромы: прямо во время движения заглох мотор и отказали тормоза. Машина была почти совершенно новой, и уж чего-чего, но такого фортеля от нее никто ожидать не мог. Рома полностью реабилитировался в Настиных глазах: он в тот момент был за рулем и мгновенно сориентировался в ситуации, принялся тормозить ручным тормозом и даже готов был притереться к дорожному ограждению, но это, к счастью, не потребовалось – автомобиль сумел остановиться раньше, чем его лаковый кузов был бы изуродован подобным маневром.

Дорога была пустой, мобильные телефоны не работали. Рома хотел сказать что-то вроде «ну вот и третий раз, я же говорил, что надо было остаться дома», как вдруг возле них остановился какой-то грузовик и выскочил из него мужик в промасленной спецовке, из-под которой виднелась тельняшка, в кепке и кирзовых сапогах – одним словом, «бывалый». Не тратя время на лишнюю болтовню, он велел Насте сесть за руль и «делать, чего скажут», а Роме ассистировать ему, подавая вовремя нужные инструменты. Неизвестно, что такое сотворил с мотором этот мужик, но автомобиль резво завелся и, казалось, работал даже лучше прежнего. Мужик же, не взяв ни копейки за работу и не ответив на слова искренней благодарности, укатил черт знает куда на своем грузовике.

– Ангел в тельняшке, – сказала Настя и погрузилась в изучение карты. До Затихи оставалось около пятидесяти километров, и основная дорога уходила в сторону. К деревне вел жуткого вида проселок, после недавнего ливня совершенно «убитый». Проехать по такому на смешной легковушке нечего было и думать. Решили искать другую дорогу, и совершенно случайно Рома, который ради обзора окрестностей влез на дерево, увидел, что в двух сотнях метров от шоссе, за пригорком, буквально из ниоткуда начинается прямая и гладкая асфальтовая стрела, не имеющая никакого подъезда и уходящая в сторону дальнего леса. Пришлось устроить Настиному почти игрушечному автомобильчику ходовые испытания в поле, которые тот пусть и с трудом, но выдержал. Трава и сравнительно небольшие ухабы были все же лучше, чем разбитый слякотный проселок, и, взревев мотором, грязная, как свинья, машина выкатилась наконец на асфальтовую твердь. Тогда Роман спросил:

– Послушай, милая, что это за место, куда ведет шоссе почище Рублевского? И по обочинам, вон, смотри! – Он указал пальцем на табличку «Впереди опасная зона. Проезд ограничен». – Всякие жуткие таблички вроде «Стой, стреляю!».

Настя улыбнулась:

– Не волнуйся. Там по-своему хорошо. А дорогой тут мало кто пользуется. Кому надо – на вертолетах прилетают, да и то редко.

– Так ты была здесь?

– Нет, один знакомый рассказывал, – уклончиво объяснила она.

Рома все никак не унимался:

– Там гостиница, что ли, есть? Жить-то мы где будем?

Насте в какой-то момент захотелось просто послать его подальше, но она сдержалась. Ответила, что да, есть, мол, и гостиница, и бар, все чин чинарем.

– А почему «опасная зона»?

– Это для лохов, – нашлась Настя. – Чтобы не лез, кто не надо. Нас пропустят.

* * *

Они медленно ехали по свежей ровной дороге. Первые несколько километров таблички с предупреждениями попадались все чаще, а потом вдруг резко закончились. Ничье присутствие не ощущалось, воздух словно уплотнился, и автомобиль время от времени начинало слегка раскачивать, словно при боковом ветре. Когда въехали в лес, дорога пошла петлять между сосен, чьи стволы напоминали колонны, а кроны, словно арки готического храма, переплетались в вышине, преграждая путь солнечному свету. Скорость Настя сбросила почти до минимума, включила фары. Время от времени они оказывались в облаках густого тумана и продвигались чуть ли не на ощупь.

– Гудеть надо, – посоветовал Рома, – как корабли гудят в тумане, чтобы избежать столкновения.

– Да тут, кроме нас, никого нет, – принялась успокаивать его Настя и тут же вскрикнула от ужаса. Прямо перед капотом мелькнула чья-то мохнатая, с теннисный стол шириной спина. Настя что есть силы нажала на педаль тормоза, и машина замерла на дороге. Фары тщетно пытались пробить туман хотя бы на несколько метров вперед: он сделался таким густым, что дальше вытянутой руки ничего не было видно, и серое полотно дороги словно уходило под плотный занавес.

– Я лучше помолчу. – Рома вышел из машины и достал из багажника ружье для подводной охоты.

– Что это такое? – Настя неподдельно удивилась. – Ты взял с собой оружие?

– А ты видела? Здесь медведи водятся! Ты на одного из них чуть не наехала. Да ему перевернуть нашу жестянку, как нечего делать. А эта штука его успокоит, пусть только сунется, – важно ответил Рома и, натянув жгут на острогу, выставил подводное ружье в окно. Медленно двинулись дальше…

Туман резко закончился, а вместе с ним и сосновый лес. Начался невысокий березняк, светило солнце, небо было безоблачным, и недавние страхи в одночасье показались им смешными. Особенно нелепым выглядело теперь это ружье для подводной охоты, и Настя попросила убрать его от греха подальше. Рома стал разряжать, но что-то напутал, и ружье бесшумно выстрелило. Острога улетела так далеко, что нечего было и думать отыскать ее.

– Надеюсь, что я никого не убил, – пошутил Рома и вдруг, закрыв лицо ладонями, взвыл, словно от нестерпимой боли.

– Что?! – Настя вновь дала по тормозам, склонилась к нему. – Что такое?! Ты придуриваешься?!

– Да какое там! Все лицо облезает, жжет огнем! – Он орал, сучил ногами и дергался так, что сильно ударил Настю локтем. Она отшатнулась, но быстро пришла в себя:

– Руки! Руки убери! Дай посмотреть, что с тобой такое!

– Я не могу, они словно приклеились! Твою мать, как больно!

Настя, приложив усилие, сумела убрать его руки, и от увиденного пришла в ужас. Все лицо Романа было покрыто огромными рыжими лесными муравьями. Их было, наверное, сотни, если не тысячи, и вся эта орава, невесть откуда взявшаяся, готова была закусать Рому насмерть, немилосердно жаля в лицо, шею и спускаясь вниз, добравшись уже до поясницы. Численность тварей все прибывала, словно муравьи появлялись прямо из воздуха. Не зная, что лучше сделать в такой ситуации, Настя почти машинально достала из своей сумки пузырек со святой водой и весь его, до капли, вытрясла над головой Ромы. Эффект превзошел все ожидания – муравьи разом исчезли, растворились в воздухе!

На Рому было жалко смотреть: лицо его распухло и покраснело, глаза заплыли, уши превратились в два лопуха. Он постоянно чесался, пытаясь хоть как-то смягчить воздействие муравьиного яда, но толку от этого было ничтожно мало.

– Какого хрена?! Что это было? – сдавленно произнес он. – Я думал, мне конец. Мы сейчас же должны вернуться, и это не обсуждается. Мне может понадобиться врач.

– На тебя напали муравьи, – просто ответила Настя. – Ты выстрелил в их лес, они в ответ тебя покусали. Мы не можем вернуться, Рома. Во всяком случае, теперь уже не можем. Я не рассказала тебе всего, извини. Место, в которое мы едем, не совсем простое. Оно, как сейчас говорят, паранормальное. Поэтому и дорога такая странная, и таблички вдоль нее, и лес этот. И я так думаю, что мы видели вовсе не медведя, а нечто совершенно другое. Мы еще не у цели. Вот как окажемся на месте и я сделаю все, зачем сюда приехала, так и тронемся обратно. Других вариантов нет. Или ты меня хочешь избить, связать и так далее?

– Плохая идея, милая. Пока все, что меня напрягает, – это моя покусанная морда. Скажи, от этого не умирают?

– Нет, от этого точно не умирают, – Настя прибавила скорость, – можешь быть спокоен. Умирают от другого. Скажи, с тобой когда-нибудь происходило нечто совершенно особенное?

– Что именно?

– Если бы я знала, то не спрашивала бы. Я имею в виду что-то такое… – она замолчала, подбирая слово, – нематериальное, что ли…

– Было. Год назад или чуть больше. Я тебе никогда не рассказывал об этом. Я хотел покончить жизнь самоубийством, потому что все меня достало, и выпрыгнул с двадцать восьмого этажа.

– И?!

– И вот сижу перед тобой, целый и невредимый. Я не помню, что именно произошло в тот момент. Какая-то вспышка или облако вокруг меня. В любом случае это сыграло роль парашюта, и я опустился на асфальт мягко и плавно, как птичье перо.

– Ты мне не врешь?

– Нет. С какой стати мне врать? Потом, на следующий день, я нашел чьи-то большие деньги, и с тех пор на это живу. Как ты думаешь, все, что со мной случилось, может быть причислено к разряду совершенно особенного?

– А как ты нашел эти деньги? – Настя затаила дыхание, словно заранее знала его ответ и теперь боялась его спугнуть, точно ответ был редкой, необходимой ей для коллекции бабочкой.

Рома смущенно хмыкнул:

– Ну, вообще-то…

– Ну говори же! Я очень тебя прошу!

– Вообще-то я их, можно сказать, украл из чужой машины. Но вот откуда я узнал о том, что именно в этой машине лежат деньги, я тебе объяснить не могу. Я доехал до метро «Сокол», добрался до новой высотки, оказался во дворе, там нашел синий «Ауди», вскрыл его, забрал портфель с деньгами. Знаешь, в таких еще носят ноутбуки.

– А что-то еще, кроме денег, там было, в том портфеле?

– Документы были, – кивнул Рома. – Вообще все выглядело так, словно кто-то приготовился к побегу. Там был дипломатический паспорт, авиабилет и какие-то бумаги на испанском, думаю, что свидетельства на собственность.

– А чьи документы?

– В смысле?

– Ну, я имею в виду, на чье имя? Должны же были там быть имя и фамилия?

– Вот фамилию, хоть убей, не помню, а имя – да. Редкое имя. Герман.

Настя увидела впереди столб с указателем «Затиха, 4 км» и, пригнувшись к рулю, выжала полный газ.

IV

Они въехали в деревню около шести часов вечера, когда на смену изнуряющей жаре пришла приятная прохлада, насыщенная запахом травы и полевых цветов. Северный ветер выдул остатки зноя и теперь закручивал на двух пыльных улицах Затихи крохотные смерчи, хлопал форточками, уцелевшими в полусгнивших рамах брошенных домов. Над запустением и жутью ветхих жилищ нависал огромный, выстроенный без особого вкуса дом из красного кирпича, обнесенный высоченным забором. Из трубы его уютно вился белый дымок, а на лавочке возле калитки сидел старик Горшков. Ноги его были обуты в валенки. Он прислонил ладонь ко лбу на манер козырька и, слегка прищурившись, наблюдал за приближавшимся автомобилем. Стоило Насте остановиться, как Горшков вскочил и резво открыл ей дверцу, предложил руку:

– Ну наконец-то! А я уж в чайнике заварку три раза менял, чтобы свежая была. Все жду вас, жду, а вы все не едете. Случилось что-то по дороге? – участливо спросил он у Романа, разглядывая следы муравьиной атаки.

– Здравствуйте. – Роман, отдуваясь больше от смущения, вылез и подал старику руку, но тот словно и не заметил дружелюбного жеста.

– Да вот случилось. – Настя была рада Горшкову, словно старому доброму знакомому. – Рома нечаянно в лес из ружья выстрелил, а на него муравьи напали, я их еле отогнала.

– Понятно, понятно. – Горшков часто-часто закивал. – Этого они не любят, когда по ним из ружья. Что с них взять? Одно слово – тварь Божья. Сплошные инстинкты, и больше ничего.

– Знаете, мне показалось, что какие-то они совсем не Божьи, – несмело возразила Настя. – Я их святой водой отогнала.

Горшков, словно не расслышав ее слов, поманил за собой. Весь двор был усыпан облетевшими осенними листьями, похожими на разноцветный ковер.

– Раньше здесь один песок был и камни. Надоело. Вот решил листвы для разнообразия добавить. А что? По-моему, красиво вышло, – похвалился старик.

– А с каких деревьев эти листья-то? – повертев головой по сторонам, спросил Рома. – Что-то не видно деревьев, да и до осени далеко.

– Если захотеть, можно и осень приблизить, – загадочно ответил Горшков и пригласил их в дом, откуда доносился вкусный запах домашней выпечки и мурлыкал джаз.

* * *

Чаепитие было в самом разгаре, Настя с Горшковым обменивались какими-то банальностями, Рома же вообще предпочитал молчать. Все трое словно выжидали чего-то, а за окном тем временем сгустились сумерки. Вообще темнело здесь совсем не так, как должно темнеть в средней полосе, а по-морскому быстро. Разговоры за столом стихли: Горшков по-старомодному дул на блюдце, Настя, разомлевшая после чая, обмахивалась салфеткой. И тут Рома, сам от себя не ожидая, брякнул:

– А вы, собственно, кто такой? То, что вы Настин знакомый, я давно понял, это несложно. А сами-то вы кто? По сути своей, так сказать? Осень приближаете, живете в таком месте, где муравьи на людей кидаются…

– Сынок, – участливо обратился к Роме старик. – А сам-то ты кто? Сто к одному, что ты этого не знаешь.

Рома сразу оборзел:

– Вы мне зубы-то не заговаривайте бреднями вашими. Вы какой-то шаман навроде Чумака или этой… Как ее? Джуны! За бабки лечите-калечите, а здесь у вас вроде дачи? Так, что ли? Что значит «кто я такой»? Романом меня зовут, а в подробности своей биографии я вас посвящать не намерен. Извините, что я так резко, просто мне ваш вопрос и утверждение, что я не знаю, кто я такой, пришлись, мягко говоря, не по душе.

– Ну а если я тебе докажу, что ты все-таки не знаешь, кто ты такой на самом деле? – Глаза старика гипнотически лучились, Рома хотел было вскипеть вновь, но, не в силах оторваться от этого взгляда, согласно кивнул.

Настя (точно только и ожидала этого) с готовностью встала из-за стола, Горшков пригласил всех следовать за собой. Вновь двор, засыпанный листьями, сухо поскрипывающими, когда нога ступала на них, калитка, короткая дорога к мертвой деревне. Горшков, словно сверяясь со своим внутренним компасом, остановился посреди улицы, повертел головой, увидел нужную избу, сказал «нам туда», указав для верности пальцем.

Настя вцепилась в Ромин локоть – не оторвать. Сквозь рубашку он чувствовал холод ее руки. Ему и самому с каждым шагом становилось все более жутко, и в то же время внутреннее упрямство толкало вперед: «Да не может там быть ничего такого! Все это похоже на карнавал!»

Отворив ветхую дверь, чудом еще державшуюся на петлях, Горшков первым шагнул в темноту. Спустя мгновение раздался его недовольный голос:

– Вот же черт меня побери! Я дома забыл фонарик, а без него тут делать нечего. Кто-нибудь из вас курит? Есть зажигалка?

– У меня есть свечи. – Настя достала из своей сумки связку церковных свечей. – Это из церкви, – добавила она.

– Да хоть из преисподней, – ответил Горшков. – Огонь есть?

– Вот. – Рома протянул ему зажигалку, и старик зажег сразу все свечи, семь или восемь штук. С этой связкой в одной руке другой он потянул на себя кольцо люка над входом, ведущим в подполье, и стал спускаться по кирпичным крошащимся ступеням. Резко окликнул спутников. Настя вспомнила его слова, те, что он сказал тогда, в квартире: «Заберет меня черный, так я в Затихе и останусь». Подумала: «Ведь страшно ему, как это ни странно звучит. Хороший он все-таки человек. Что бы мы без него здесь делали?»

* * *

Ступеней Рома насчитал двадцать три. Эта сложенная невесть кем лестница вела в большой и затхлый подвал, земляные стенки которого были в свое время укреплены досками, ныне прогнившими насквозь и державшимися каким-то чудом до первого сотрясения. На полу стояли гробы: некоторые были накрыты крышками, на большинстве же их не было, и в каждом из открытых гробов лежало по отвратительному трупу в разной стадии разложения. Были и просто скелеты в лохмотьях, и почти еще не тронутые тленом тела. Настя от страха заплакала, у Ромы подкашивались ноги, а Горшков был совершенно спокоен и, подняв повыше связку церковных свечей, выискивал нужный гроб. Наконец, увидев его в дальнем углу, он попросил их подойти. Настя, задыхаясь от слез и спертого воздуха, сделала несколько шагов…

В гробу без крышки, словно живой, лежал ее муж. Она дотронулась до него, и он не исчез, как тогда, на кладбище. Он был едва теплым, на щеках его плясали тени, отбрасываемые горящими свечами.

– Да что же это? – вскричала Настя. – Ведь он жив! Гера! Герочка! – позвала она и уже собиралась было поцеловать мужа в лоб, но Горшков, бесцеремонно схватив сзади за одежду, рывком вернул ее на место.

– Брось дурь творить! Хочешь рядом лечь?! Нежить он бездушная, как я и говорил. Душа его вот в ком. – Он ткнул пучком свечей в Романа и чуть не попал тому в лицо. Рома отшатнулся.

– Перелицованный ты, – хрипло откашлявшись, сказал ему Горшков. – С балкона вниз сигал? Помнишь, что случилось?

– Нет, – честно признался Рома. – Этого момента я как раз и не помню.

– Ну так пошли отсюда. Здесь даже мне жутко, а вам тут и дышать-то нельзя.

– Никуда я отсюда не пойду! – С Настей случилась истерика, она рвалась к гробу, и Рома насилу удерживал ее. Исход дела решил Горшков, что-то коротко прошептавший, после чего все свечи разом потухли, а Настя, вмиг ослабев, на ватных ногах послушно поплелась за Ромой к выходу. Его нервы были на пределе, страх царапал сердце. Когда глаза его немного привыкли к темноте, он увидел, как поднимается над гробами зеленоватое свечение, чья-то рука попыталась схватить его и сквозь брюки оцарапала ему икру. Не помня себя от ужаса, вопя что-то неразборчивое, он, железной хваткой держа Настю, выскочил на поверхность, плечом вышиб гнилую дверь и, пролетев сквозь заросший палисадник, очутился на улице. Настя почти ползла за ним, силы покинули ее, в лице не было ни кровинки, и Рома, подняв ее на руки, рванул к дому старика, вбежал в распахнутую калитку, захлопнув ее за собой, и принялся звать Горшкова, сообразив, что он, должно быть, отстал или, того хуже, – остался в подвале. Но Горшков как ни в чем не бывало появился на пороге с дымящейся чашкой в руке:

– Эй, молодежь, в штаны не наделали? Нет? Тогда милости прошу обратно к столу.

* * *

У старика имелся целый бар, а в нем и коньяк, и водка, и все прочее. Настя выпила подряд четыре рюмки водки, ничем не закусывая, но алкоголь ее лишь успокоил, и мозг наконец вернулся в свое нормальное рабочее состояние. Горшков совсем ничего не пил, да и Рома к своей рюмке не притронулся. Он молча сидел и буравил Горшкова глазами. В конце концов тому надоело.

– Чего смотришь-то? Дырку проделаешь! – с улыбкой заметил Горшков. – Хотите чего спросить, так спрашивайте, нечего тянуть кота за муда.

– Хотим! Хотим! – хором получилось у них, и Рома уступил Насте.

– Скажите, как это все понимать? Если он жив, а в этом у меня нет никаких сомнений, то как его можно вернуть в нормальный человеческий вид?

Горшков рассказал о схватке Геры и Лилит и закончил так:

– До тех пор, пока живо его тонкое тело, а живет оно в тебе, сынок, и только благодаря ему ты и сам выжил, когда выбросился из окна…

– С балкона! – угрюмо поправил старика Роман.

– Да, совершенно верно, – терпеливо согласился Горшков, – с балкона. Так вот, пока живо тонкое тело, то и основное, плотское будет жить. Между ними есть астральная невидимая связь – это словно трубка, по которой к плотскому телу от тонкого поступает энергия. Так, кстати говоря, устроены все вампиры. Их тут хватает, но твой, Настя, муж не из их числа. Пока, во всяком случае… Он здесь, как мертвая царевна у семи богатырей.

– Постойте-ка! Но тогда получается, что есть способ оживить его?! – вырвалось у Насти.

– Есть. Только это не поцелуй и не слеза, как в сказке. Для того чтобы вернуть его, нужны знания, которых у тебя нет. И, помимо знаний, еще вот это. – Горшков взял со стола салфетку и нарисовал на ней некое подобие копья, показал Насте. – Священное копье Моисея, которым Лонгин пронзил тело Иисуса Христа. Величайшая каббалистическая реликвия, ныне превратившаяся в бесполезный кусок железа. Я знаю, где оно спрятано. Но, для того чтобы его достать, нужно через многое пройти. Я не говорю «пройти через испытания», вовсе нет. Я говорю – пройти через знание того, как устроен этот мир и все прочие миры, параллельные ему. Считайте оба, что это ваш единственный шанс очутиться по ту сторону зеркала, в других мирах, познать сущность мироздания. Второго приглашения не будет.

– Мне все равно, поэтому я согласен, – заявил Роман. – Все интересней, чем жить как все. Стану колдуном вроде вас, буду править людьми и страшно разбогатею!

– Хорошая цель, – одобрил Горшков.

«Я хочу вернуть Геру», – подумала Настя, а вслух произнесла:

– А я хочу больше знать. Хочу, чтобы это кому-то принесло пользу. Хочу, чтобы мы с тобой, Рома, были счастливы.

Старик прикрыл глаза, мысленно поздравив себя с первой настоящей победой. Ему тяжело было подолгу находиться в этом обличье, поэтому он, сославшись на поздний час, показал молодым людям их спальни и пожелал спокойной ночи.

– Завтра начнем ваше образование, – пообещал он. – Сладких снов. В Затихе другие не снятся.

Неизвестное Евангелие. Рождество

Иудея, Голан

I век нашей эры

I

История Иудеи обширна, и объем информации о ней не укладывается в сколь-нибудь разумные рамки – так много событий произошло с момента смерти Моисея до того великого года, который изменил отсчет времени на Земле и навсегда обозначил предшествующий ему период как Ветхозаветный, хотя евреи с подобным определением категорически не согласны и по сию пору.

За это время в Иудее минуло две эпохи. Первая пошла от обретения евреями Земли обетованной и смерти Моисея и окончилась разрушением Первого храма. Вторая же началась между Первым и Вторым храмами и завершилась уничтожением Второго храма римлянами. Те обстоятельства, при которых произошло падение Второго храма Иерусалимского, явились для еврейского народа столь роковыми, что спустя девятнадцать с половиной столетий привели к самым ужасным последствиям, в сравнении с которыми сорокалетний марш-бросок по пустыне кажется легкой и увлекательной экскурсией, а последующий после разрушения Второго храма вавилонский плен – лишь пятидневной рабочей неделей.

Благодаря закону, данному Моисеем, евреи превратили свой край в процветающий и долгое время с переменным успехом отражали многочисленные набеги со всех возможных сторон. Обороняться от внешнего врага они не то чтобы не научились, но в конце концов вполне разумно посчитали это нецелесообразным, ибо сказано в каббале, что не сталью достигается господство, но всякой мудростью, втайне от других сохраненной и приумноженной. «Зная, как устроен этот мир, постигнув его законы и осознав свою главную цель, вполне можно жить среди кого угодно, сохраняя веру и самобытность до той поры, когда наступит время открытого выступления и борьбы, время победы» – так учили первосвященники народ Израиля в то время, когда римские легионы без боя овладевали Землей обетованной по условиям соглашения между Римом и Иудеей о защите иудейских земель. Евреев донимали многочисленные внешние враги, и чем погибать от их меча, лучше было попросить защиты у Рима. Это было сделано, и вот первый из прокураторов Иудейских, именем Капоний, принял власть над евреями, осенив Иудею протекторатом римской законности. Одним из первых его распоряжений было лишение Синедриона – собрания первосвященников иудейских – права осуждения на смертную казнь. Помня, какую ценность представляет еврейская кровь, израильтяне долгое время не оказывали сопротивления римлянам, хотя и накапливали против них ярость и злобу. Не проявили они непокорность даже тогда, когда по велению все того же Капония облачение верховного и главнейшего первосвященника иудейского Анны – через множество поколений преемника Моисеева – обрело местом своего постоянного хранения башню Антония в Ерушалаиме. Единственное, что удалось скрыть от римлян, было великое копье Моисея, завещанное им перед смертью по наследству всем первосвященникам иудейским, сколько их будет после него, с наказом вовремя пустить его в дело, как только на то будут указывать определенные, описанные Моисеем самым подробнейшим образом приметы, которым надлежит в этом случае явиться на земле и на небе…

II

Шел год три тысячи семьсот шестидесятый от сотворения мира. В третий месяц Кислев, когда на небе воцарился Стрелец, солнце, почти совсем охладев к людям, нехотя нагревало воздух – к полудню температура достигала не более десяти градусов тепла. Здесь, посреди Голанских гор, в долинах, где бесчисленные пастбища перемежались кедровыми рощами, виноградниками и прозрачными горными ручьями, в одной из пастушеских деревень тхидов – коренных жителей этих мест – у младшей дочери пастуха Азима родился сын, и старик впервые не смог встать до восхода, чтобы погнать стадо своих коз и овечью отару вверх, к отрогам горы Фермон, где под снежным покровом оставалось еще достаточно травы, застигнутой небывалыми для этих мест снегопадами. Козы с легкостью добывали ее, с головой зарываясь в снег, и после вечерней дойки молоко их было особенным на вкус – душистым и каким-то необыкновенно сладким. Видно было, что весь свой сок трава не успела растратить на пчел, не развеяла по воздуху, наполняя его райскими ароматами и делая жизнь в Голане еще более приятной в дополнение к миру и величавому спокойствию этих мест, не тронутых войнами, что, по доходящим сюда редким слухам, то и дело бушевали внизу, где иудеи, беспокойные соседи тхидов, оборонялись от полчищ врагов, то сдерживая осаду, то, наоборот, переходя в наступление и короткими, но толково спланированными ударами отбивая атаки и обращая противника в бегство. Впрочем, новостями здесь избалованы не были. Столетия сменяли друг друга, а вести о событиях, тревожащих жителей равнин, толком почти не доходили сюда, лишь изредка поступая с каким-нибудь случайным, невесть как забредшим в горы странником и становясь на миг достоянием всеобщей молвы.

По древнему обычаю странника в Голане принимали с тихим гостеприимством. Горцы позволяли ему выпить вина, которое тхиды готовили превосходно, выдерживая виноградный сок в кедровых бочках, сдержанно выслушивали его хмельные рассказы о последних событиях, выражая свои эмоции вежливым покачиванием головы, и предлагали гостю отдохнуть в одной из комнат, которая в каждом доме имелась непременно и лишь для гостя и была предназначена, оставаясь всегда нарядной и чисто убранной. Гостеприимство тхидов распространялось обычно не далее чем на один ночлег, и поутру, когда все мужчины деревни давно уже пасли скот, или охотились, или занимались еще каким-нибудь ремеслом вроде плетения корзин или вырубки камня в каменоломнях горы Фермон, а гость лишь продирал глаза и после вечернего застолья чувствовал себя неважно, оставшиеся в доме женщины молча подносили ему воду для умывания в глиняном кувшине, собирали на стол и поили кислым козьим молоком, на вкус, быть может, и не особенно приятным, но слывущим в этих местах испытанным и наилучшим средством от утренней винной болезни. После процесса излечения и завтрака страннику давали понять, что он может идти своей дорогой или остаться, если пожелает, но в таком случае выполнить некую работу по дому в качестве платы за продолжение своего пребывания. Таким образом, зашедшему на огонек гостю лишь первая ночевка обходилась даром, за все же последующие он должен был отплачивать хозяевам необременительной работой, которой хватало обычно до обеда, после чего можно было делать что угодно, но, разумеется, в границах разумного. Никто не потерпел бы пьяницу или, не ровен час, похотливого пройдоху, решившего положить глаз на молодых девушек и замужних женщин, чьи мужья по обыкновению работали от зари до зари. Такого не в меру ушлого искателя утех сами женщины, бывало, изгоняли из деревни, вооружившись кто палкой, а кто и топором. Всеми этими предметами и вообще всяким оружием тхиды учились владеть сызмальства, невзирая на пол.

* * *

Странник, столь не похожий ни на одного из когда-либо виденных Азимом путешественников, направлявшихся обычно из Иудеи, Галилеи или Трахона в Гирканию, Парфию или, наоборот, на северо-запад в Киликию по каким-то своим надобностям, появился на его пороге однажды под вечер, когда начинающее уже было припекать солнце раннего апреля скрылось за горой Фермон и на долину упала обширная предзакатная тень. Вмиг налетел откуда-то порывистый ветер, палка, подпиравшая низкую дверь дома, сама собою упала, хотя укреплена была надежно, и дверь с грохотом хлопнула, да так сильно, что с потолочной балки упало несколько сухих листьев, невесть как там оказавшихся. Азим, ворча себе под нос, встал из-за стола, за которым вся семья собралась для ужина, и пошел исправить сотворенное бродягой-ветром безобразие. Когда же он отворил дверь и принялся искать отлетевшую невесть куда палку, то увидел возле калитки человека, и человек этот несмело помахал ему рукой. Азим угрожающе сдвинул брови и пошел навстречу нежданному гостю узнать, чего тому надобно. Когда их стала разделять только плетеная калитка, тхид-крестьянин вцепился в ее край своими крепкими узловатыми пальцами и пристально, без излишней церемонности, бывшей у горцев не в чести, принялся рассматривать незнакомца.

То был чужак явно не из здешних мест: не с равнины граничащей с Голаном Иудеи и не из более дальних областей Галилеи и Троглодиты. По всему судя, пришел он откуда-то совсем уж издалека. Людей с таким цветом кожи, совершенно лишенной загара, Азиму встречать никогда прежде не доводилось. Кроме того, незнакомец был очень высок, чуть ли не на две головы выше крестьянина, широк в плечах, шея его была толстой и мощной, будто ствол горного кедра, лоб широким, а глаза голубыми. Нос – крупный, прямой, абсолютно без седловины – вырастал, казалось, прямо изо лба. И светлая шевелюра, и под стать ей борода одинаково курчавились, словно у знатного вавилонянина или ассирийца после завивки горячими медными щипцами. Впрочем, одет чужак был совсем обыкновенно и на иудейский манер: в длинный, почти до пят, тканый хитон, в чреслах перехваченный широким кожаным поясом, и сандалии, настолько запыленные и потертые, что можно было предположить в их хозяине путника, прошедшего немало дорог, прежде чем добраться сюда. На плече его висела сильно потрепанная тощая сумка, а вот посох был превосходной работы, из драгоценного африканского черного эбена, и внизу окован железом. Азим озадаченно поскреб свою негустую, с проседью бороду. Решительно непонятно было сословие, к которому принадлежал гость. С одной стороны, если судить по одежде, это был обыкновенный, издержавшийся в долгом пути своем и вымотанный бесконечной дорогой бедняк, не имеющий сословия, с другой стороны, его осанка, вся дородная крепость фигуры и этот посох выдавали в путнике человека непростого, и уж если не аристократа, то по меньшей мере воина, а то и воинского начальника. В любом случае с таким пришельцем ухо нужно было держать востро, и Азим вначале малодушно решил про себя в ночлеге ему отказать, сославшись на какое-нибудь серьезное препятствие, якобы имевшееся в семье крестьянина. Да вот хотя бы и жена его. Могла ведь она заболеть? А какой тут может быть разговор, какой гостеприимный прием, если в доме кто-нибудь хворает? «Скажу-ка я ему вот так», – решил про себя Азим и уже открыл было рот, как вдруг незнакомец улыбнулся такой широкой улыбкой, какая получается лишь у людей, не таящих в душе ничего худого, и сказал:

– Мир тебе, пастух. Здорова ли жена твоя и дети? Трудным ли был день твой и с каким успехом сегодня свершился надой? Ведь и я пастух, вот и пришел к собрату, решил, что уж тот, кто так же, как и я, пасет коз да овец, не откажет в приюте страннику, угодившему впервые в эти славные места с горячим желанием поглядеть на белый свет.

Азим смутился оттого, что этот говорящий удивительно чистым, приятным голосом незнакомец словно проник в его мысли и усмотрел в них каверзное намерение сослаться на мнимую болезнь жены. К тому же если перед ним еще и пастух… Азим без звука потянул калитку на себя, пропуская гостя, и тут же, разом забыв о горских приличиях, что называется, с порога забросал его вопросами:

– Прошу к моему столу, будь моим гостем, чужеземец. Ведь ты не иудей, не так ли? Не доводилось мне прежде видеть людей, схожих с тобою лицом и белизною кожи. Проходи, садись. Расскажи нам, из каких стран держишь путь, куда направляешься? Мы здесь люди оседлые, без великой нужды от своей земли не отлучаемся, да и нет у нас времени на странствия. Говоришь, что пастух ты? Так где же осталось твое стадо?

Жена Азима, совершенно здоровая и крепкая горянка, принялась хлопотать вокруг невесть откуда взявшегося незнакомца, при виде которого ее сердце встрепенулось так же, как, бывало, делало это лет тридцать тому назад, когда за ней ухаживал будущий муж, или во время свадьбы, когда, сидя за обильно накрытым столом, в окружении шумной толпы гостей, она то и дело жарко краснела в ожидании первой своей ночи с мужчиной. Трое сыновей пастуха – Ичим, младший его на год Хафис и совсем еще мальчишка, названный в честь отца девятилетний Азим-младший, – увидев незнакомца, разом прекратили есть, и даже челюсти их, прежде яростно жующие, теперь остановились, словно внезапно прервали работу свою мельничные жернова и застопорилось приводящее их в движение зубчатое колесо, такое сильное впечатление произвела на мать и ее сыновей внешность вошедшего в дом и занявшего место за столом гостя.

Дочь же Азима, Мирра, воспитанная в строгости и аскезе, которая так ценилась горцами во все времена, и виду не подала, что случилось что-то необычное. Она лишь медленно повернула голову в сторону вошедшего и тут же отвернулась, словно не увидела ничего существеннее козла или барана. И началось обычное застолье: с вином, с разговорами, с постоянно растущим числом соседей, уже откуда-то прослышавших о странном госте пастуха Азима и спешащих поглазеть на него, находя незамысловатые поводы зайти и почти уже безо всякого повода остаться, усесться за стол и слушать, слушать… Гость оказался вполне добродушным и словоохотливым, таланта рассказчика было ему не занимать, и вскоре селяне с открытыми ртами, в которые, между прочим, не забывали исправно что-то класть или заливать, узнавали о последних новостях равнинного мира. Странник поведал о безобразном судилище, устроенном царем иудейским Иродом над своими сыновьями в Берите, и рассказал об этом ужасном и полном несправедливостей процессе так, словно сам на нем присутствовал, а равно был неподалеку и в момент, когда окаянный Ирод заодно с родными детьми своими Александром и Аристовулом умертвил еще более трехсот человек, обвиненных им в предательстве. Эта массовая казнь произошла в Цезарии, и прославленный отнюдь не подвигами своими или добрыми делами, но коварством и невероятной жестокостью Ирод лично руководил экзекуцией и даже выбил подпоры из-под ног некоторых обреченных им на лютую смерть висельников. Рассказ гостя был столь красноречив, изобиловал настолько кошмарными подробностями, что Мирра закрыла глаза – это было единственное, что она могла себе позволить, хотя с удовольствием закрыла бы и уши, а еще с большей охотой вообще покинула бы это общество, но никак не могла себе этого позволить. Это было бы проявлением неуважения к гостю, огорчило бы отца и мать, поэтому Мирра продолжала терпеливо сидеть за столом вместе со всеми. Меж тем гость перешел к рассказу о далеком Риме, принялся расписывать город во всем его пышном великолепии, не упустил ни одной детали в портретах горожан, как знатных, так и простолюдинов, охотно отвечал на многочисленные вопросы, и застольная беседа незаметно затянулась глубоко за полночь. Все настолько были увлечены рассказами этого светловолосого чужака, бывшего, по всей видимости, настоящим путешественником и при этом весьма умным и толковым сказителем, что он сам, внезапно прервавшись на полуслове, заявил, что время уже позднее и он более не хочет злоупотреблять их гостеприимством, а теперь всем время разойтись для сна. Таким поворотом дела все, кроме Мирры, были крайне разочарованы и стали просить чудесного расказчика остаться в их селе хотя бы еще на одну ночь, причем каждый из соседей зазывал гостя к себе, говоря, что раз уж эту ночь он проведет в доме Азима, то никто не мешает ему назавтра перейти в другой дом и там отдохнуть, а заодно и продолжить свои чудесные и прежде не слыханные тхидами рассказы.

* * *

Азим сам тогда вскочил в большом возмущении и, ругая на чем свет стоит соседей, заявил, что его дом всегда славился особенным гостеприимством и гость, тем более столь уважаемый и заслуженный (в чем никто и на миг не усомнился), может оставаться здесь столько, сколько посчитает нужным, а уж он, Азим, позаботится о том, чтобы этот человек ни в чем не знал недостатка. Возразить на это было нечего, и соседи, досадуя на упертость Азима, равно как и на его везучесть в том, что чудесный странник из всех домов в округе выбрал именно его дом, за поздним временем разошлись, и никто из них тогда не спросил у незнакомца его имя. А почему, с какой стати всех их вдруг обуяла такая скромность, на этот вопрос Азим себе ответить не мог.

Меж тем гость его, встав еще до зари, взял четыре больших тяжелых кувшина для воды и сходил с ними к дальнему ключу, в котором только жители этого села брали воду и о месторасположении которого лишь они и знали. Принес воды, напоил хозяйских коров и лошадей, вычистил стойла и после умылся сам. Здесь пробудился уже и Азим и, увидев такое дело, принялся увещевать своего гостя, дабы тот не утруждал себя, но гость ответил, что всякий труд угоден Богу, как и всякий долг красен платежом.

– И если нет у тебя против меня ничего такого, что могло бы тебя смутить, то я, с твоего позволения, пожил бы у тебя немного. Мне интересен твой народ, его нравы и обычаи. Никогда прежде я не видел вас и не знаю ничего о жизни вашей. Денег у меня нет, а за постой я готов отработать.

Азим тогда пожадничал – и ошибся. О, как же он ошибся, приняв предложение незнакомца…

Пастушья доля тяжела: во всякий день надо искать новое пастбище, забираясь все выше, все дальше от дома. Бывало так, что ночевать Азим не приходил, выбирая для ночлега подходящую пещеру или просто заворачиваясь в одеяло из шкур. Порой, особенно перед началом сезона стрижки, он не бывал дома по три-четыре дня, зато шерсть от его овец получалась изумительного качества, и пряжа из нее, хорошо прокрашенная, ценилась очень высоко. В то утро он увел отару на дальнее плато и обещал вернуться лишь к вечеру пятницы. Хвала Богу, ничего особенного за эти три дня ни с ним, ни с отарой не произошло, и вместе со старшими сыновьями он, как и обещал, вернулся к сроку. Картина, которую он застал по возвращении домой, немало его удивила: крыша дома была заново перекрыта, стены выбелены, скотный двор вычищен и засыпан свежими опилками, наконец, изгородь вместо прежней, плетеной, превратилась в каменную, сложенную из тесаных, хорошо подогнанных друг к другу валунов из тех, что в изобилии разбросаны были в долине, словно чьей-то исполинской рукой. А во дворе его гость, стоя по плечи в земле, копал яму, и заступ в его в руках так и летал, как заколдованный, с непостижимой скоростью.

– Вот хочу еще выкопать колодец. Здесь, под землей, вода не хуже, чем в ключе. Не нужно будет всякий день наполнять и тащить кувшины, – пояснил он, – воды будет сколько хочешь.

Азим, конечно же, был покорен таким трудолюбием незнакомого человека. Он не знал, как ему благодарить этого доброго гиганта из чужих и далеких земель, а тот, похоже и не нуждался в благодарности. Трудиться было для него естественным состоянием. Взамен он по прежнему ничего не просил, кроме возможности еще какое-то время пользоваться кровом и столом. Все это, разумеется, было ему разрешено, а вечером между пастухом и его женой состоялся разговор на тему вечную, как мир:

– Мирра уже взрослая девушка, и многие желали бы взять ее в жены, – осторожно, издалека начала жена пастуха, но столь тонкой дипломатии, как оказалось, вовсе не требовалось, так как Азим, на полуслове прервав ее, сказал, что и сам был бы не против, чтобы этот странник закончил свои странствования здесь, у них в доме, став для Мирры мужем, а для него, Азима, неоценимым подспорьем в хозяйстве.

– Это не просто пара рук! Он силен, да к тому же и благородного происхождения – это сразу бросается в глаза. Да что там говорить, было бы хорошо иметь такого зятя. Вот только Мирру надо бы спросить, по сердцу ли он ей. Тхиды женятся по любви…

– Не говори глупостей! – зашипела на него жена. – О какой еще любви ты здесь говоришь? Нельзя проходить мимо такого счастья, вот что! А с дочерью нашей я уж как-нибудь да договорюсь.

Договорилась! Азим закряхтел, перевернулся на левый бок, лицом к стене. Так бы век и пролежал, не выходя из дома, только бы не испытывать более позора перед охочими до сплетен соседскими кумушками.

Незнакомец прожил у них чуть больше двух недель и все это время исправно ухаживал за Миррой, которая принимала его знаки внимания сперва холодно, потом с застенчивостью, а позже… Теперь уже всем понятно, что цели своей чужак добился и девушку совратил, хотя жена Азима, валяясь у мужа в ногах, голосила, будто бы глаз с парочки не сводила, и когда между ними произошло то, что привело к сегодняшним последствиям, она и предположить не может. Срам, стыд, позор великий! Девчонка забрюхатела, а женишок-то исчез, поминай как звали. Азим помнил, как тот попрощался с ними, причем произошло это во время ужина. Он просто встал, поблагодарил за все добро, которое видел в этом доме, и поклонился. При этом и Азим, и жена его выразили свое удивление, отчасти даже разочарование таким скоропостижным уходом, и лишь Мирра счастливо улыбалась, глядя на незнакомца. Хотя нет, не незнакомца уже. Азим спросил тогда, вернется ли он.

– Вернусь. Я всегда буду неподалеку, – загадочно ответил гость.

– Постой еще хоть немного, – растерянно вымолвил Азим, – вот чудо-то, ты так и не назвался нам. Назови хоть имя свое!

– Гавриэль, так меня зовут – гость взмахнул на прощанье своей исполинской рукой, – до встречи и спасибо за все. Мир дому вашему.

А спустя положенный в таких случаях срок Мирра родила мальчика. Ранее, когда появились первые признаки ее беременности и Азим, теряя голову от горя, потрясал кулаками над головою дочери, вопя и требуя, чтобы она призналась, с кем согрешила, хотя ответ был почти что очевидным, Мирра отмалчивалась. В те моменты, когда вопли отца становились особенно пронзительными и унижали ее достоинство, она или отворачивалась, или молча уходила на свою половину дома. Она всегда была тихой и скромной, но очень гордой. Настоящий образчик горского воспитания.

* * *

Сейчас, когда скрыть что-либо от людей не представлялось возможным, Азим совершенно потерял всякий интерес к жизни, причем до такой степени, что готов был вот так и лежать в ожидании, когда придет за ним смерть. Его жена с повивальной бабкой и еще двумя женщинами были вместе с роженицей, принимали роды, хлопотали, оберегая великое таинство новой жизни, и в том преуспели. Роды прошли столь легко, что Мирра ни разу не вскрикнула и все время находилась в полном сознании, большими и прекрасными глазами своими наблюдая за действиями окружавших ее женщин. Ее мальчик оказался чудесным! Он лежал у нее на животе и беззвучно разевал ротик – делал первые глотки земного воздуха. Потом вдруг что-то ему не понравилось, он заплакал, и Мирра, услышав его голос, почувствовала, как купается в счастье ее сердце, как ликует душа. Лишь она одна из всех населяющих землю людей знала, кем суждено было стать ее ребенку, и сейчас в мыслях своих благодарила Предвечного за то, что из всех земных женщин он выбрал ее, именно ее, дочь пастуха Мирру из горного тхидского селения на Голане.

Азим тоже услышал крик новорожденного, и сердце его переполнилось гневом, дыхание участилось, а взгляд сделался ожесточенным и решительным. Полный самых дурных намерений, он сделал попытку вскочить со своего ложа и ринуться на этот крик, но вместо этого сам чуть не завопил от испуга, увидев великана Гавриэля, невесть как проникшего в дом. Он стоял, прислонившись к стене, головой подпирая потолок, и казался даже еще выше, чем при первом их знакомстве.

– Ты, – прохрипел Азим, – ты, коварный блудник! Пришел потешаться над нами?! Мало тебе того позора, что ты обрюхатил мою доверчивую, как никудышная овца, дочь, так ты еще и заявился поглазеть на дело рук своих?! На ублюдка, которого она произвела на свет, зачав от тебя во грехе, в безбрачии?!

– Молчи, неразумный старик, – голос гиганта был по-прежнему звонок, точно горный ручей, но сейчас вместо прежней теплоты в нем чувствовался утренний иней: скажешь поперек слово и замерзнешь так, что не отогреешься. – Молчи, ибо не знаешь ты промысла Божьего. Дочь твоя Мирра родила искупителя всех грехов людских, и не от смертного она зачала во чреве своем.

– Кто же ты такой? – Азим вдруг ясно увидел, как от этого огромного человека начинает волнами исходить теплый лучистый свет. Свет этот согрел пастуха, пронизав его насквозь, свет изменил ход его мыслей, свет заставил его пасть перед Гавриэлем на колени в молитвенном экстазе.

– Я сказал, что всегда буду где-то неподалеку. Этот ребенок под моей защитой до той поры, пока он не узнает своего пути. Тебе же, пастух, надлежит, не мешкая ни минуты, снарядить телегу и ночью, усадив на нее мать и дитя, тайно вывезти их в Иудею, а оттуда, без остановки, доставить до самого Арбелаха, столицы Галилейской. Там найдешь ты дом Гиркана-плотника и у него оставишь дочь свою и ее ребенка. Сам же вернешься без промедления назад и никому никогда не станешь рассказывать, куда исчезла Мирра. Скажешь, если спросят тебя, что выгнал дочь из дому. Твой мир таков, что люди охотней воздадут почести отцу, изгнавшему собственную дочь, чем примирятся с рождением ребенка, случившимся без брака. Понял ты меня или тебе обязательно нужно явить какое-нибудь чудо из тех, которые вы так любите придумывать?

Азим затряс головой. Да, да, конечно же, он все сделает так, как ему наказано. Он запряжет телегу, а жену заставит всем сказать, что ушел пасти коз. Вместо себя это дело он поручит старшим сыновьям, они уже совсем взрослые и без труда справятся. Никто ничего и не заподозрит.

Той же ночью Мирра с младенцем навсегда покинули родной дом и спустились в долину. Оказавшись на землях Израиля, они в два дня проделали путь из Иудеи в соседнюю Галилею, где, как и было указано Гавриэлем, в городе Арбелахе Азим без труда отыскал дом Гиркана Хариди – плотника. Возле ворот этого дома он оставил дочь свою с новорожденным на руках, а сам без промедления тронулся в обратный путь. Мирра постучалась, и ее впустили, а Азим вернулся домой и с тех пор не раскрывал более рта: то ли сделался немым, то ли вовсе не хотел ни с кем разговаривать, дав некий обет, – это никому не ведомо. Во всяком случае, он ничего не стал отвечать на расспросы какого-то старика с седой бородой, одетого в лохмотья, когда будто бы случайно они встретились на горной тропе. Старик проводил пастуха долгим хмурым взглядом. Азим поднимался, ведя коз и овец к очередному пастбищу, а старик заспешил вниз, и никого и ничего не осталось более на горной тропе. Чистой была она, ведь на камнях не бывает видно следов.

Порог каббалы

Затиха

Лето 2008 года

I

Утро в доме Горшкова начиналось рано. Еще и рассвет не вступил толком в свои права, как все в доме ожило, где-то басовито ударил колокол, на мгновение послышался звук, напоминающий рев многотысячной толпы на футбольном мачте, словно кто-то на мгновение отворил непроницаемую для звука дверь, а потом вновь плотно прикрыл ее.

Стол был накрыт прямо во дворе, под навесом с надписью «Макдоналдс». Откуда здесь взялся этот навес, ни у Ромы, ни у Насти не было даже версий. В конце концов, факт наличия навеса с рекламой набившего оскомину бренда не шел ни в какое сравнение с тем, кто под этим навесом сидел. Это был мужчина лет сорока, очень приятной интеллигентной наружности, с тонкими чертами лица, с бородкой, отчасти придававшей ему сходство с Мефистофелем работы Антокольского из Русского музея. Одет незнакомец был в роскошный, истинно барский шелковый халат, а из-под ворота сорочки виднелся фиолетовый шейный платок с бриллиантовой заколкой. Мужчина с невозмутимым видом прихлебывал свой кофе по-испански (в большой кружке пополам с молоком) и намазывал на тост масло и джем. С Настей и Романом он поздоровался отменно вежливо, пригласил их к столу, как ни в чем не бывало порекомендовав начать с чашки подогретого йогурта.

– Весьма необычно, но входит в моду в лучших домах, – пояснил он.

– Простите… – Рома, слегка уязвленный великолепием незнакомца и тем немым восхищением, с которым на него глядела Настя, решил действовать без обиняков. – А вы кто такой?

– А мы знакомы, – с аппетитом жуя, сообщил незнакомец. – Вчера моя фамилия была Горшков. Считайте это моим маскарадным костюмом.

– Шутить изволите, господин чистый? – съехидничал Роман. – Из вас такой же Горшков, как из меня водитель грузовика.

– Ничего я и не шучу и, кстати, замечу, что зарекаться ни к чему. Водитель грузовика из вас может получиться что надо! – ничуть не смущаясь, отвечал этот странный субъект. – Вам непременно нужна демонстрация моего перевоплощения, Фома вы неверующий? А вам, Анастасия?

– Откровенно говоря, мне тоже не верится, – выдохнула Настя. – Давайте вы нам вместо йогурта лучше фокус покажете?

Мужчина допил свой кофе, проглотил последний кусочек тоста и тщательно вытер губы краешком белоснежной салфетки. Задумчиво посмотрел на парочку и потарабанил пальцами по столу:

– Ну, как скажете. В конце концов, я не людоед, которого Кот в сапогах развел, как неопытную девственницу: попросил обернуться мышкой, а затем подло сожрал. Смотрите, недоверчивые вы мои.

Грохнуло, трахнуло, задымилось. Незнакомец окутался плотным дымом с явным запахом серы. Настя и Рома закашлялись, а когда дым рассеялся, то за столом сидел все тот же человек и при этом оглушительно хохотал. От такого вопиющего клоунского надувательства нельзя было не рассмеяться.

– Ну ладно. Что-то не идут у меня поутру фокусы, – задушевно признался незнакомец. – Садитесь. Я действительно здесь по вашу душу: мне поручено заняться вашим образованием и провести с вами первый, так сказать, урок. Надеюсь, вы помните, о чем вчера говорил вам Горшков на сон грядущий? Вы, конечно, не могли этого знать, но этот человек на самом деле великий ученый-каббалист. Его называют современным князем каббалистов, сравнивая с самим Моисеем. Само собой разумеется, что учить азам такому человеку несолидно, вот меня и прислали. Если нет возражений, то я могу начать, с вашего позволения.

– Вы даже не представились! – продолжал гнуть свою линию Рома. – Как к вам обращаться-то, сеньор учитель?

– О, конечно! – Мужчина гротескно приложил руку ко лбу, словно в порыве горестного сожаления. – Память вновь подвела меня! Отказывается следовать устоявшимся канонам? Или всему виной моя гордыня? Ах, оставим все это. Как говорится, «не судимы будете». Игорь Лемешев, к вашим услугам. Я немного расскажу вам о каббале. Вы можете прервать меня, если вам вдруг станет скучно, но я постараюсь сделать так, чтобы скучно не было. Остальной материал вы сможете изучить в другом месте, о котором еще узнаете. Итак…

II

– Итак, каббала… Окутанное секретностью и непрошибаемым лингвистическим щитом (для подавляющего большинства людей, незнакомых с ивритом) тайное учение. Тайное прежде всего потому, что человек никогда по-настоящему не хотел ее раскрыть, познать ввиду ее чрезвычайной сложности. Сейчас, в период бедствий, с каждым днем все более насилующих человечество, каббала как никогда востребована. Почему? Да потому что каббала – это не религия с ее «смирись, молись и надейся на лучшее», а способ, как с этими бедами справиться. Каббала – учение о том, чего человек не видит, о чем он не знает и не догадывается, но это непостижимое тем не менее существует. Вам хочется это увидеть, хочется узнать? Пожалуйста, я вам это сейчас раскрою и докажу, что нет здесь ничего мистического.

– Я прошу прощения, – Рома, словно в школе, поднял руку, – а нет ли у вас тут колы и попкорна? Сам не знаю почему, но захотелось пожевать чего-нибудь.

Настя покраснела и дернула своего бестактного спутника за рукав. Игорь же, словно ничего не произошло, ответил:

– Хоть у нас здесь и навес с этим ужасным названием, но в меню подобного дерьма мы не держим. Рекомендую пармскую ветчину и сицилийский козий сыр. Каббалист отличается отменным вкусом и знает толк в еде. Какова же главная цель каббалы? Лекции, читаемые благочестивыми преподавателями академии каббалы, полного ответа на этот вопрос никогда, разумеется, не дадут. Почему? Да потому что ни один лектор никогда не расскажет главного, он ни словом не обмолвится об истинных целях каббалы и каббалистов, никогда не расскажет о том, как именно попала к людям каббала и что именно каббала породила, являясь сама по себе величайшим злом, – подобно тому как одно чудовище порождает себе подобное. Каббалисты надежно защищают тайны своего знания, прикидываясь безобидными учеными, мыслителями и мудрецами. Они прекрасно защищены со всех сторон – их охраняет государство, которое гарантирует каббалистам неприкосновенность на всех уровнях, в том числе и на законодательном. Почему государство так заботится о каббалистах? На этот вопрос есть предельно четкий фактический ответ. Чтобы не устраивать столь любимую каббалистами бесконечную путаницу, начнем по порядку, с момента обретения человечеством науки под названием каббала.

– Извините, – снова встрял Рома, – у меня вопрос имеется.

– Насчет попкорна опять? – скривился Лемешев, уже подумывая о том, а не стоит ли приструнить наглеца.

– Нет. По делу. Вы сейчас про мировой заговор станете рассказывать? Да? А ежели вы станете рассказывать про заговор, то расскажите про масонов, а то мне всегда охота была узнать про них побольше.

– Не всякий каббалист масон, молодой человек, но всякий масон каббалист. Вот вы не знаете элементарных вещей, а перебиваете учителя.

– Ну извините. – Рома нагло улыбался, и Насте стало так стыдно, что она готова была провалиться сквозь пол. Но Игорь, как и всякий опытный лектор, имел иммунитет против таких вот говорунов и от намеченной линии отклоняться не собирался.

– Тот, кто ничего не знает, а таких, увы, большинство, склонен верить в сказку о том, как был вылеплен из глины Адам – первый человек, проживавший в раю. Первой женой Адама была женщина по имени Лилит. Она же была и первой стервой, и первой феминисткой, так как вела себя, мягко говоря, непокладисто и обладала строптивым нравом, что проявлялось во всех ее поступках, и в частности в том, что она не желала принимать Адама, мужа своего, лежа на спине.

Впрочем, в растиражированной сказке про Адама никакой Лилит и в помине нету, а есть Ева – праматерь всех женщин, искушенная змеем и за это изгнанная вместе со своим простодушным супругом из рая. Тот, кто с детства воспитан на сказках, вполне может и поверить в такую незамысловатую историю, но только не каббалисты. Уж они-то знают правду. Правда же заключается в том, что Адам вовсе не был первым человеком на Земле как таковым. И до него были люди, и в то время, когда он жил, вокруг также было множество людей, но лишь Адам был среди них первым каббалистом. К слову сказать, и Лилит наравне с ним практиковала каббалу и мало в чем уступала собственному мужу, но была, как уже говорилось, нрава скверного и впоследствии с Адамом рассталась. Именно Лилит – первой женщине-каббалистке – и была открыта каббала. Однако в силу своего злобного нрава Лилит использовала каббалу исключительно во вред окружающим и за это удостоилась проклятья. Она была настолько искусной каббалисткой, что могла оставлять свое земное тело, перемещаясь на любые расстояния и даже вселяясь в тела других людей. Лилит первой открыла принцип духовного бессмертия и после смерти своего тела превратилась в демона. Историки каббалы предпочитают обходить тему Лилит стороной, и совершенно точно известно, что со времен Лилит женщинам запрещено всерьез заниматься практической каббалой.

– Но, Игорь, дело в том, что мы вчера уже слышали о некоем исчадии ада по имени Лилит и той роли, которую она сыграла в жизни моего несчастного супруга. Получается, что вы о ней сейчас рассказываете? – Настя, чтобы голова не закружилась от избытка впечатлений, положила подбородок на скрещенные руки.

Игорь утвердительно кивнул:

– На земле есть твари гораздо древнее, чем Лилит. И почти все из них не очень-то благоволят к человеку. Имена многих из них забыты, а какие-то вроде Адама, наоборот, стали легендарными. Так как Лилит себя, так сказать, дискредитировала, в библейском Ветхом Завете – Торе, написанной Моисеем, – Адам именуется первым человеком на основании того, что он принес людям каббалу. Библия – книга от начала до конца написанная так называемым языком каббалистических сказаний, совершенно непонятным для непосвященных, которые не могут увидеть в нем подлинный, тайный смысл. Вообще-то настоящие книги по каббале, написанные великими каббалистами каббалистическим же языком, могут быть понятны лишь адептам этого учения. Тора, или Пятикнижие Моисеево, – абсолютно кабаллистическая книга, как и весь Ветхий Завет в Библии, говорящий о том, что происходит в высшем мире, словами нашего мира. Ни одного слова о нашем мире там нет, как нет там ничего, связанного с историей еврейского народа. Постичь Тору или Библию можно, лишь поднявшись до уровня каббалиста, который ее написал, только тогда вам откроется истинный смысл этих книг. Христианская Церковь, трактующая Библию на уровне простого восприятия, не согласна с тем, что эта книга написана каббалистическим языком, – в том числе и поэтому между Церковью и каббалой существует долгая и самая неистовая вражда. Отцы Церкви обвиняют каббалистов в гаданиях, магии, иными словами, в сатанизме. Каббалисты обвиняют отцов Церкви в упорном нежелании понять простые вещи, которыми окружен человек. И те и другие отрицают друг друга, при этом не только существуя, но и борясь за право владеть душой человека.

– Простите, что перебиваю. – Настя, внимательно наблюдавшая за поведением Романа, заметила, что тот вознамерился выдать на-гора очередной сарказм, и поспешила сама задать вопрос: – А зачем, по-вашему, непременно нужно человеку сдавать свою душу кому-то в аренду? Разве не может он использовать ее самостоятельно? Каббала нужна кому-то для управления человеком?

– Ранее каббала была под запретом оттого, что человечество находилось на крайне низком уровне удовлетворения естественных потребностей и развивалось само по себе, но мало-помалу оно зашло в своем развитии в тупик. И как только нынешний человек выходит на уровень кризиса, усталости, разочарования всем сущим, каббала к его услугам, она готова раскрыться перед ним, общаться с ним с помощью одного из многих своих языков. В каббале есть тот язык, на котором написана Библия, есть язык собственно каббалы, напоминающий язык физики и математики, язык сказаний – очень сложный и запутанный, язык заклинаний, язык аллегорический, язык действий – заповедей. В любом случае понять каббалу можно, но для этого нужно представлять собой хоть что-то в интеллектуальном плане. Для простого изложения каббалы на собраниях тех, кто не владеет ивритом, используется местный язык и сильно упрощенный подход. Каббала для начинающих по уровню своей сложности напоминает текст в букваре – этого бывает вполне достаточно для некоторых студентов, чей уровень дохода и властных полномочий значительно превышает интеллектуальный, но они тем не менее нужны каббале, как способные распространять и воплощать в жизнь планы мудрецов-каббалистов.

Во многих каббалистических источниках рассказывается о восприятии реальности, причем это описывается в книгах, которым уже несколько тысяч лет. Это, например, книга «Тайный ангел», якобы написанная тем самым «библейским первочеловеком» по имени Адам – на самом деле он вместе с женой своей Лилит получил ее от самого Люцифера почти шесть тысяч лет назад. Это книга «Создание», написанная в древней Месопотамии царем Мельхиседеком, где идет речь о явлениях, до сих пор не изученных наукой, но происходящих в нашем мире, и, наконец, книга «Зогар», или «Сияние», созданная две тысячи лет назад величайшим князем каббалистов Симеоном Бен Иохаи. Теперь об этом немного подробнее. Итак, Адам написал первую каббалистическую книгу под названием «Тайный ангел». По преданию, эту книгу от начала и до конца продиктовал ему ангел Разиэль – такова официальная версия каббалистов. На самом же деле книга эта была продиктована демоном по имени Молох, посланником Люцифера – ангела утренней звезды и князя мира сего, то есть Сатаны. И это величайшая тайна всех каббалистов всех времен, а равно, – Игорь выразительно поглядел на Романа, – равно и масонов, так как напрямую указывает на подлинное происхождение науки каббалы, что само по себе может шокировать всякого добропорядочного христианина и вызвать его резко отрицательное отношение к каббале в целом и к каббалистам в частности, чего последние совершенно не хотят, стремясь выставить свое учение как подлинно гуманистическое и способное облагодетельствовать все человечество разом.

– Да черти они все! Вчера меня какая-то дрянь так оцарапала, что ногу аж сводит! – возмутился Рома.

Игорь отнесся к его жалобе очень внимательно. Осмотрел ногу, хмыкнул и залепил царапину пластырем, который достал из кармана своего шикарного халата.

– Больше не болит?

– Нет! Слава богу, не болит! – радостно воскликнул Рома, а Игорь, услышав его «слава богу», демонстративно перекрестился. У Насти от этого даже рот открылся сам по себе, непроизвольно.

– Простите, вы что, крещеный? Вы христианин?

– Я-то? – Игорь задумался. – Все в мире делятся на тех, кто принимает Христа, и на тех, кто его не принимает. На мой взгляд, лучше принадлежать к первым, ибо нельзя не верить в истину его существования. Другой вопрос в том, что вокруг его жизни много официоза и фальши, но не верить в Христа – значит не верить в такое количество важнейших вещей, что этим неверием человек лишает себя понимания глубинных основ жизни. Тех, о которых учит каббала. На самом деле каббала всегда была, есть и будет учением, доступным лишь узкому кругу мудрецов, которые приоткрывают ее ровно настолько, насколько считают нужным, и лишь тем, кого считают выгодными для себя проводниками собственых идей, своими агентами влияния. Тем, кто обладает значительными полномочиями и высоким статусом, тем, кто манипулирует людской массой, отдавая ей приказы, полученные, в свою очередь, от мудрецов – каббалистов и масонов. Самая же великая мудрость в каббале – это знание о всеобщем мировом управлении, которое отлично известно сегодня под названием глобализация всего и вся. Отличительная черта всякого каббалиста и всякого масона – его безграничная, невероятная самоуверенность и гордыня. Мудрецы каббалы совершенно серьезно утверждают, что все науки нашего мира находятся внутри каббалы и занимают там место величиной с льняное семечко, то самое, что когда-то в мрачной сказке Антония Погорельского подарил курица-министр ленивому лицеисту. «Науки, – утверждают каббалисты, – исследуют лишь наш мир, мир земной и мир самый худший, самый грязный, самый несовершенный из всех возможных в представлении миров». Наш мир, согласно учению каббалы, расположен на самом низком уровне системы мироздания и представляет собой крошечную ее часть. Всего в системе насчитывается пять миров, вершиной является вселенская бесконечность, а наш мир – это дно, последняя, низшая, начальная и самая жалкая инстанция. Каббала, таким образом, – это наука, изучающая все миры, которые взаимодействуют между собой подобно единому и неделимому организму, который и называется светом, высшей в природе силой и Творцом, более известным в Библии как Господь Бог, однако в Бога как такового каббала не верит, и, немного забегая вперед, следует сказать, что каббалист сам ставит своей наивысшей целью стать богом, не больше и не меньше. Не верят каббалисты и в дьявола. В каббале просто нет таких понятий, а есть Творец – высшая в природе сила, или злое добро, и есть Сатан, часть той силы, что, по признанию Мефистофеля Фаусту, «вечно хочет зла, но вечно совершает благо», то есть доброе зло. «Не постигнув каббалу, – уверяют каббалисты, – ты так и останешься в нашем маленьком мире, пока существуешь в теле, и больше ничего. После того как тело умрет, тебя более ничего не ожидает. Никакой вечной жизни, никакого рая или ада, лишь вечная пустота и забвение без возможности возрождения в новом теле». Каббала открывается лишь тому, чья душа достаточно развита и готова воспринять ее. Тогда человек способен, хотя бы в самом начале изучения каббалы, понимать то, о чем в ней говорится. Без развитой души человек каббалу не воспримет, ничего в ней не поймет и сочтет ее либо бредом, либо мистическим учением и черной магией, начав неверно истолковывать и представлять себе все в свете собственной фантазии. Тот, у кого не развита душа, сталкиваясь с каббалой, подобен слепцу, перед которым висит на стене живописный шедевр. Вот он, рядом, но человек, не видя, пытается мысленно вообразить его себе, и у него возникает совершенно иное представление. Каббала учит, как развить душу и стать жителем еще и высшего, куда более совершенного, чем наш, мира, мира духовного.

– Вот это интересно, – Рома говорил задумчиво, словно все еще фильтровал услышанное. – Интересно стать не таким, как все. Вообще приятно, когда понимаешь, что ты отличаешься от стада.

– А Церковь именно это и называет гордыней, не так ли? – Настя заметно разволновалась. – Гордыня от лукавого! Значит, и впрямь каббала – это сатанинское учение, а каббалисты и масоны…

– Да, все именно так, – кивнул Игорь. – А что тут удивительного? Земная сила в руках каббалистов и масонов, они управляют этим миром через систему законов, разработанных каббалой для того, чтобы стадо профанов, как называют каббалисты обычных граждан, повиновалось и считало себя вот такими, как ты, Настя, говоришь, независимыми. Человек звучит гордо, лишь когда он принадлежит к каббале. Известно, что человек познает этот мир с помощью пяти органов чувств: носа, уха, глаза, прикосновений и языка, то есть обоняния, слуха, зрения, осязания и вкуса, и тут возникает забавное противоречие между ненавистью каббалистов к философии и тем, как сами они вовсю начинают философствовать вот на какой предмет: «А что, если бы у человека были совершенно другие органы чувств?» Каббала задается этим вопросом, и вопрос этот, конечно же, философский. Каббалист называет себя существом, которое изучает законы этого мира, где под словом «мир» подразумевается не только наш мир, пошлый и грязный, но все миры, сколько их есть по каббале. Он привык верить только в конкретные, естественные, на его взгляд, неизменные вещи, но никак не в философию. Он обладает шестым, самым сильным органом чувств – душой, которая развита у него сверх меры обычного человека, или «профана». Каббала развивает душу, и, когда наше тело умирает, душа продолжает существовать в другом мире отдельно. Но и сейчас, еще при жизни тела, можно развить это шестое чувство, душу, до такого состояния, чтобы, не выходя из тела, одновременно находиться и в нашем мире, и в параллельных мирах, – такое состояние называется левитацией. Можно ощущать жизнь в исключительно полной мере уже не только за счет обоняния, осязания, вкуса, зрения и слуха, но и за счет души. Глаза сообщают нам то, чего не могут дать уши, а язык чувствует то, чего не может учуять нос, так и душа может сохранить наше «я» и после смерти тела, полностью осознавая себя и не забывая о своих прошлых воплощениях, когда попадает в новое, очередное тело. Универсальность каббалы в том, что она изучает научные законы, единые для всех миров, а все земные науки открыты всего лишь людьми, которые использовали для этого пять своих органов чувств. «Поэтому надо понимать, – учит каббала, – что науки низшего мира, открытые учеными-некаббалистами, ими же и ограничены, потому как по сути своей они созданы самыми обыкновенными людьми, что называется, «под самих себя». И все в этих науках: в физике, в химии, в математике – исходит лишь из того, что может знать земной человек, и не более». Многочисленные писатели-фантасты пытаются изобразить нечто большее, чем наш низший мир, какие-то иные миры, пользуясь для этого, кстати сказать, каббалистическими толкованиями, как это делает тот же Лукьяненко с его уровнями Сумрака, но все равно – это не более чем выдуманное ими представление, основанное лишь на прежнем опыте человечества, на том, что люди знают, с чем они знакомы по летописям от истоков своего существования, которое, как уже говорилось, началось для них с каббалиста Адама. То, чего мы не знаем, чего никогда не видели, мы вообразить, к сожалению, не можем. Простым, обычным людям с пятью органами чувств этого не дано. Но каббалисты, способные подниматься в высшие сферы, четко представляют себе систему миров и говорят нам издали, извне, со стороны, что с нами происходит и кто мы такие: находящиеся в низшем мире незнайки. Мозг профана задействован лишь на два процента – этого достаточно для того, чтобы выполнять любую работу, ходить по нужде, плодиться, наслаждаться жизнью в какой угодно форме, изобретая для этого, например, ЛСД или пепси-колу. Мозг же каббалиста задействован в зависимости от уровня проникновения в глубь премудрости каббалы, и его загруженность, скажем, у пророка – так называют каббалиста, достигшего определенного уровня в духовном мире, – почти приближается к ста процентам, а иногда, как это было у Моисея, составляет все сто процентов. Такой каббалист считается богом, или мессией. Согласно Торе, мессией был сам пророк Моисей, а также каждый из первосвященников иудейских до момента их полного истребления.

После небольшой паузы Игорь продолжил:

– Чтобы наконец покончить с вопросом об отношениях каббалы и философии, мне остается добавить, а отчасти и повторить, что, по мнению каббалистов, философия – это всего лишь учение, которое пытаются развить люди из своих фантазий в отрыве от действительности. Философ, берущий стакан и рассуждающий о том, какой он еще может быть формы и есть ли он вообще, вызывает у каббалиста насмешку, хотя сам каббалист весьма охотно занимается тем же самым и отнюдь не называет это занятие «философствованием». На своих фантазиях, по мнению каббалы, жалкий философ пытается не только построить теорию, но и заново обратить свои фантазии в материю, воплотив ее в нашем мире. И вот тут кроется ошибка, и это ошибка всех прогнозов человечества и всей философии, которая загоняет нас в тупик. Поэтому каббала никогда не отрывается от материи, от того, что точно находится перед каббалистом, от того, что он ощущает. Философия для каббалиста ничего не значит еще и потому, что в ней, по его мнению, нет ничего, основанного на четком опыте, и все философы делают выводы, как им только заблагорассудится. И сегодня, среди окончательного и милого сердцу всякого каббалиста тотального разгула пошлейшего бескультурья, философскому подходу наступает конец. Само слово «философствовать» означает пустое, никчемное занятие. Каббала еще много тысяч лет назад вступила в борьбу с философией и предсказала, что все наши проблемы – войны, революции и тому подобное – происходят из-за того, что мы занимаемся не только материей, но и отвлеченной, выдуманной формой. Не стоит думать, что каббалисты – мирные парни и могут защищать свои убеждения лишь на открытых научных диспутах, никому, кроме них самих, не интересных. Через масонские ложи, тайно, исподтишка, интригуя, стравливая, лавируя, как скользкие угри, каббалисты всегда добиваются своего. Результат их ненависти к философии сегодня известен всем и каждому. Около двух тысяч лет назад они, полные бессилия перед величием некоего философа, сына Гиркана-плотника и горянки Мирры, распяли его на Лысой горе и тем обрекли целый народ на бесконечные скитания. И в то же самое время каббалисты философствуют на тему того, что было бы, если бы у человека вместо рук были, скажем, щупальца, а вместо головы, пардон, заднее место. Как бы он тогда ощущал этот мир? Само собой, имея вместо головы совершенно другое, человек и действительность воспринимал бы абсолютно иначе, но дело даже не в этом. Суть здесь в тех противоречиях, которые возникают между отношением каббалы к философии и ее одновременным обращением к этой самой философии. Здесь все как у отца каббалы – дьявола: запутано, двулико, обманчиво и противоречиво, и вся каббала соткана из постине дьявольских противоречий, взятых в свое время на вооружение не кем иным, как иезуитами: «Одно говорим, другое делаем». Есть здесь и кое-что похлеще, что лишний раз выставляет напоказ дьявольскую гордыню и цинизм каббалистов: «Мы можем философствовать, не называя это философией, нам можно. А все остальные, которых мы называем профанами, – они вообще ничего не могут, кроме отправления естественных надобностей и стремления получить максимальное удовольствие наиболее коротким путем. Их эгоизм, жадность, тупость и незнание всегда будут нам на руку, и совершенно необязательно и даже недопустимо, чтобы среди профанов процветала философия». Раньше таких сжигала инквизиция, и каббала содержалась в тайне. Зато теперь все могут изучать каббалу, тогда как сравнительно недавно это было просто невозможно себе представить. Но вернемся к сути каббалы, вскроем этот красивый, усыпанный непонятными для профанов символами ларец, вскроем его грубо, нежданно-негаданно, сломав замок, пока никто этого не видит, иначе нам не поздоровится и каббалисты сотворят с нами нечто ужасное – примерно то же, что сделал величайший каббалист-волшебник Лив бен Бецалель с помощью великого слова, переданного каббалистам по цепочке еще от Моисея. Бен Бецалель создал Голема – гигантское и безжалостное существо из глины, монстра-убийцу, который после каждого своего преступления обращался в пыль, и никто не мог напасть на его след, так же как никто и никогда не найдет тех, кого каббалисты подошлют к нам, если мы не будем вести себя с предельным вниманием и осторожностью.

– Выходит, что у каббалиста и душа какая-то своя, особенная, обладающая невероятными свойствами? – робко спросила Настя.

Игорь, проигнорировав ее вопрос, демонстративно поглядел на часы и вздохнул:

– Увы, первый урок подошел к концу, а равно и наша встреча. Мне пора, меня ждут в Москве дела такой важности, что никак нельзя опаздывать. Вам тоже нечего здесь засиживаться. Ваш вчерашний знакомый отбыл отсюда еще рано утром, а без него и без меня находиться даже за этим забором смертельно опасно. В гнилых домах встречаются далеко не такие безобидно царапающие твари. – Он выразительно посмотрел на Рому. – Так что счастливого пути. Полагаю, что мы еще встретимся. Скажите, вам понравился мой рассказ? Интересно? Вам хотелось бы идти дальше?

– Очень! – ответили они ему одновременно.

– Тогда по возвращении вас обоих ждет много интересного. Адьос!

И не успела Настя пригласить его третьим в свой автомобиль, как Игорь стал медленно, на глазах таять и спустя короткое время полностью исчез. Впрочем, не прошло и секунды с момента его исчезновения, как он вновь, теперь уже резко появился и обратился к окончательно пораженным молодым людям:

– Вот, кстати, пример того, чего может достичь человек, долгое время практикующий каббалу. Путешествовать на любые расстояния, используя иные измерения. Это вам от меня в качестве непреодолимого искушения. До встречи в академии каббалы, Настя. И вы тоже, молодой человек. Вам, кстати, не мешало бы над манерами поработать. Все. Теперь совсем ушел.

III

Обратно ехали молча, и Рома выглядел очень подавленным. Он вел машину так, словно недавно закончил автошколу, и пару раз создал аварийные ситуации, сопроводжаемые визгом чужих тормозов, клаксонной истерикой, матерщиной… Насте было стыдно перед ним, ведь что ни говори, а получается, что она его провела, заманив в эту чертову дыру, а реакция ее при виде Гериного трупа вообще не шла ни в какие ворота…

– Настя, – наконец нарушил он свое молчание, – скажи мне начистоту, кого из нас ты любишь? Меня или этого трупака – своего бывшего, душа которого, если верить этому адскому человеку, поселилась во мне?

– А ты ему не веришь?

Рома вздохнул:

– И хотел бы не верить, но теперь уж ничего не получится. Я в детстве читал книжку про голову профессора Доуэля. Там бабе одной, погибшей в автокатастрофе, пришили чужое тело прямо к голове, так она не верила, что с ней такое могло произойти. Я сейчас себя чувствую, как та баба, и понимаю, что все это правда.

– Рома, я не стану тебя обманывать, я не скользкая и хладнокровная лживая гадина, я обыкновенная честная русская женщина из хорошей семьи, с немного искривленной линией жизни. Я люблю в тебе Кленовского, своего бывшего мужа, но я люблю и тебя, ведь вы так с ним похожи. Ваши судьбы словно шли до поры до времени параллельно. Да, он разбередил спокойное болото, в котором я сидела, словно никому не нужная царевна-лягушка, но я безумно благодарна ему за это. Не будь его, не было бы и сочности в моей жизни, была бы она похожа на засохшее пирожное. Поэтому я на твой вопрос ответить однозначно не в состоянии. Ты ревнуешь меня к прошлому? Тогда скажи, а ты-то меня любишь?

– Я люблю, – очень твердо ответил он. – Мне кажется, что мы с тобой знакомы всю жизнь. Хотя я теперь и не знаю – это я тебя люблю или тот, кто во мне живет.

– Тем более надо сделать все, чтобы достать это копье и в конце концов стать каждому самим собой! Если, конечно… – Настю посетила какая-то неожиданная мысль, и она замерла на полуслове.

– Что «конечно»? Ты имеешь в виду, «если все это не часть какой-то очень большой игры, затеянной взрослыми пацанами»?

– Вот именно, – вздохнула Настя. – Но ведь у нас этот шанс единственный. Нельзя одному человеку жить с двумя душами.

– Нельзя. У меня порой такое чувство, что меня вот-вот разорвет пополам. Хотя мне иногда очень хочется забросить все к чертовой матери, и пусть оно катится, куда захочет. Не знаю, стоит ли ввязываться в это дело или послать все подальше и продолжать жить, как жил. Деньги же есть. Получается, что это твоего бывшего деньги. Нам с тобой хватит надолго, хотя, – пустился Рома в рассуждения, – смотря как тратить. Если, к примеру, по сто тысяч долларов в год, то хватит лет на…

– Да замолчи ты! Что за монолог рожденного ползать, который не может летать? У нас с тобой есть шанс начать совершенно другую жизнь. В ней вообще о деньгах не нужно будет думать! По-твоему, я не права? Пойми же, что я просто хочу помочь. Мне почти так же тяжело, но я не сижу дома и не пропиваю себя, оплакивая миражи былого. Мираж не в силах стать чем-то осязаемым, во всяком случае до тех пор, пока ты ничего не будешь знать о духовном мире и не научишься уходить в него всякий раз по собственному желанию. Меня безумно увлекает идея узнать про окружающий мир столько, сколько в состоянии будет вместить моя черепная коробка. Так что я собираюсь заняться каббалой всерьез и предлагаю тебе последовать за мной. Ты согласен?

Рома, который с сожалением расстался с возникшим в голове образом красивой жизни, тяжело вздохнул:

– Согласен, раз уж ты так настаиваешь. Глупо не принять предложение, тем более что мне после всего увиденного оно кажется разумным. А все-таки все вы ведьмы, Евины дочери.

– Да уж какие есть, – улыбнувшись, ответила Настя.

Часть III

Слуги дьявола

Тому теперь недели три, сошлися

К нам странники, да трое разных вер.

И спорили, и всяк хвалил свою,

Да таково ругательно и блазно.

Как улеглись, я тоже лег на одр.

И так-то у меня заныло сердце;

И мысленно я стал молиться Богу:

«Дай знаменье мне, Господи, какая

Перед тобой есть истинная вера?»

И не заснул – вот как теперь смотрю:

Вдруг в келью дверь тихонько отворилась,

И старичок такой лепообразный

Вошел и сел на одр ко мне и начал

Беседовать, да ладно так и складно,

Все хороши, мол, веры перед Богом;

Зрит на дела, мол, главное, Господь;

А что когда, мол, знать желаешь больше,

Так приходи к соборному попу…

И, как сказал он только «поп», – я вздрогнул.

Вскочил и крикнул: «Да воскреснет Бог!»

Он и пропал – ну, видел я, во прах

Рассыпался…

А.Н. Майков. «Странник»

Москва

Лето 2008 года

I

Сенатор по фамилии Продан оказался сорокалетним человеком среднего роста, заросшим неряшливой бородой. Супермодного покроя костюм, как мог, скрывал недостатки его фигуры: брюшко величиной с небольшой арбуз, не в меру широкий зад и узковатые плечи. Рубашка была расстегнута на три пуговицы и являла миру сенаторскую грудь, отчаянно заросшую толстым черным волосом. Передвигался он в сопровождении троих хранителей тела, которые оставили его лишь перед входом в здание академии. Стоянка перед зданием оказалась буквально наводнена солидными автомобилями с номерами государственных серий. Настя, которая оставила свою «букашку» за шлагбаумом (совместно с Ромой они решили, что на первую встречу «к черту в зубы» девушка пойдет одна), подумала, что оказалась возле некоего правительственного заведения, и окончательно разуверилась в этом, лишь когда увидела вывеску перед входом: на белом фоне букву ивритского алфавита, похожую на ноль с палочкой. Больше никаких вывесок поблизости не было, и Настя, набрав в легкие побольше воздуха, как перед погружением, позволила раздвижным, непрозрачного стекла дверям поглотить себя и оказалась в вестибюле, где всех входящих встречал огромный, кисти известнейшего придворного живописца портрет Ельцина в полный рост, на котором ныне покойный президент был изображен облаченным в соответствии с масонским чином в регалии Мастера ложи. В свое время именно Ельцин приложил все усилия, чтобы выстроить это роскошное здание и придать академии статус привилегированного учебного заведения, замаскировав его под видом «Специального филиала Института повышения квалификации государственных служащих при Академии госуправления РФ».

Населяли вестибюль традиционные привратники, чьи функции с незапамятных времен изменились разве что в ту сторону, что теперь вместо открывания и запирания ворот им приходилось нажимать кнопку разблокировки блестящего турникета. Сенатор ждал Настю уже внутри, он протянул ей руку для рукопожатия, представился, назвавшись Аркадием, предложил пройти в зал собраний:

– Сегодня здесь особенный день. Приехал величайший из ныне здравствующих каббалистов и сейчас начинает мастер-класс для студентов академии. Я думаю, что недурно было бы, прежде чем мы с вами станем обсуждать будущую книгу, вам на этом мероприятии поприсутствовать. После будет легко понять то, о чем я стану говорить, мой, так сказать, творческий замысел. Не возражаете?

Разумеется, никаких возражений с Настиной стороны не последовало…

* * *

Оказалось, что зал был полон до краев, и во всем этом довольно обширном, мест на триста, помещении обнаружилось лишь два свободных кресла, в которые они и уселись. На сцене еще никого не было, если не считать предметов неодушевленных: стол, стул, два микрофона – один стоял на столе, другой, у края сцены, был закреплен на блестящей металлической стойке. Аркадий немедленно увлекся разговором с соседом, а Настя, понимая, что другого случая ей, возможно, и не представится, принялась осматриваться, глазеть по сторонам, и немедленно ей захотелось как минимум с кем-нибудь разделить собственное удивление, вызванное увиденным. А удивляться было чему, вернее, кому…

Итак, весь зал, что называется, под завязку, был буквально набит людьми известнейшими и значительнейшими в тех областях, что принято именовать государственным управлением и государственной политикой. Были здесь фигуры как совершенно публичные, ежедневно мелькающие в официальных новостных сводках, так и менее известные, но знакомые Насте по ее прежней работе журналиста: некоторые министры, их заместители, высший менеджмент так называемых «госмонополий». Пораженная этими многочисленными открытиями, Настя, с уже отчетливым головокружением от обилия и концентрации столь известных и значимых персон, заметила нескольких высших офицеров в штатских костюмах, чья принадлежность к различным силовым ведомствам также была ей прекрасно известна. Невероятным было само предположение, что все эти по-настоящему влиятельные, серьезные во всех отношениях люди соберутся вот так, в этом месте, для присутствия на более чем странном мероприятии. Объяснить все обыкновенным их любопытством было бы наилучшим и легким выходом, однако очевидно было, что все они здесь уже далеко не в первый раз, что стены эти для них привычны, обстановка ничуть не смущает и все они полны внимания, сосредоточенны и ждут появления некоей знаменитости, о которой Настя, к собственному не то стыду, не то счастью (она и сама не могла пока решить эту дилемму), и слыхом не слыхивала.

Меж тем вдруг, словно по мановению невидимой руки или по команде, также неслышимой, все присутствующие замерли, тела их словно окаменели. Лица этих людей, выражающие предел пристального внимания, в едином порыве оказались обращены к сцене. В воздухе повисло сильнейшее напряжение, которое с каждой долей секунды только усиливалось. Казалось, что еще немного, и произойдет нечто из ряда вон выходящее, что сам воздух, не выдержав колоссальных перегрузок, изменит состав, превратится в гремучий газ, который тут же и взорвется, уничтожив и небо, и землю, и всю породу людскую, доселе к подобным вещам относившуюся с прохладным недоверием. И вот на пике напряженной атмосферной густоты, когда дышать стало уже почти нечем, вдруг резко все изменилось: воздух сделался прежним, пригодным для жизни, и на сцене в одно неуловимое глазом мгновение появился не кто иной, как знакомый Насте старик из Сретенского переулка!

Он невероятно преобразился с той их первой встречи, когда она с легкой брезгливостью отметила про себя, что в старом его, немощном теле, в этой неизбежной дряхлости почти не движутся уже жизненные соки. Ей показалось тогда, что в нем словно отсутствует кровь, настолько он был бледен и тощ до такой степени, что казался невесомым. Сейчас же на сцене стоял крепкий пожилой мужчина лет семидесяти, с румяным лицом, заметно пополневший, и полнота эта шла ему чрезвычайно. Одет он был превосходно: черная пара (выступающие хрусткие манжеты схвачены серебристыми запонками от модного ювелирного дома), ботинки из окрашенной в черное крокодиловой кожи изумительной выделки и фактуры. Седая копна волос аккуратно уложена – ни следа прежнего хаоса. Борода, окладистая, широкая, словно лопата, и пышная, как свежая белая сдоба, лежала на груди, отливая серебром. И самое главное – руки! Вместо прежних, немощных и худых лапок, схожих с куриными, теперь это были руки здорового человека. Розовая кожа, аккуратные ногти, ни малейшего намека на синие хрупкие вены, узловатые фаланги пальцев и эти неопрятные спутники старости – леопардовые пятна на коже, утратившей за давностью лет и болезнями способность к правильной пигментации.

А вот глаза так и остались прежними холодными голубыми звездами, и взгляд их сейчас, казалось, был направлен в лицо каждого из присутствующих, проникал в душу и мгновенно, ни за что не зацепившись, ибо ничего нового для себя он не видел, отпускал очередного человека, заставляя того расслабиться, перевести дух, словно после длительного погружения без акваланга. Всякий, с кем старик проделывал это, оставался прежним и в то же время был уже не таким, как раньше. Те, кого коснулся его взгляд, выглядели совершенно счастливыми людьми, причем счастливыми хотя и осмысленно, но так, как могут быть счастливы лишь дети, то есть совершенно и без всякой задней мысли. Никто не впадал в истерику, не заливался слезами умиления, не ломал руки, вопя о снисхождении, об особой отметке, полученной от чудесного старика, – это было счастье в покое, в уверенности в себе, в своих силах, в правильности всего, что совершается человеком и что происходит вокруг. Старик одним своим появлением, ни слова еще не сказав, ввел эту изысканную публику в состояние совершенной эйфории счастья и любви. Настя чувствовала себя невероятно хорошо: все мысли ее были чистыми, словно горный поток; казалось, что каждая клеточка организма блаженствовала в лучах этой безграничной радости, душа наслаждалась покоем, ничто не отягощало и не тревожило ее. Законченный циник-материалист, глядя на происходящее со стороны, сказал бы, что все эти люди одновременно употребили какой-то стимулятор, очередное изобретение лукавого, временный преобразователь человеческого сознания, но радость присутствующих, конечно же, не была вызвана действием стимулятора, так как никакому из них не дано передать человеку состояние подобного совершенного счастья. Словно теплая уютная волна накрыла зал, и Настя каким-то очень дальним чувством поняла, что больше всего на свете ей сейчас не хочется, чтобы это теперешнее состояние покинуло ее. И, лишь раз мелькнув, эта мысль вдруг стала расти, увеличиваться в объеме, стремительно вытесняя всю прежнюю, желанную радость, данную этим чудом, этим источником, человеком, стоявшим на сцене, который ровным счетом ничего не делал, а просто, убрав руки за спину, перекатывался с пятки на носок, словно ожидая чего-то.

Мысль о потере счастья пришла одновременно всем, кто находился в зале, и Настя почувствовала, что весь зал, как и она сама, сейчас борется с невыносимой, стремительно разрастающейся внутри сознания безнадежной пустотой. Люди, еще минуту назад выглядевшие совершенно счастливыми, мрачнели, лица их обретали прежнее озабоченное выражение, все возвращалось на круги своя, и вот уже зал был таким, каким в него попала Настя еще до всех этих молниеносных превращений. Все присутствующие выглядели чрезвычайно расстроенными, многие даже плакали – как дети, которых только что жестоко обманули, они готовы были горько и бесконечно рыдать, и тогда старик наконец принялся говорить.

* * *

– Как жаль, не правда ли? Как ужасно – вознестись на вершину наслаждения, испытать его с невиданной доселе силой и тут же, допустив пустяковую мысль, никчемный страх, корыстное желание, потерять все и погрузиться в пучину прежних забот еще глубже, потому что теперь вы познали то, что может дать вам каббала. Бесконечное наслаждение. Наслаждение от познания законов природы, именуемой Творцом. От умения многое отдавать и еще больше наполняться. Наслаждение от познания истинной любви, возможной между мужчиной и женщиной лишь так, как возможна она между Творцом и Творением, ведь Творца всегда олицетворяет мужчина, а Творение – это женщина, которой дана невиданной силы связь с природой и дарение ищущей нового тела душе этого самого тела. Наслаждения от осознания своей бесконечной удачи, правильности всех ваших дел, помыслов и поступков, от осознания, что лишь вы правы, лишь вы знаете, что нужно не только вам, но и окружающим вас, а всем им нужна сила каббалы, в которой вы не на секунду не можете сомневаться, ведь это не вера, не религия, а лишь знание об устройстве этого мира. И тот, кто овладеет хотя бы малой частью, начальной каббалой, обретет то невероятное наслаждение, об утрате которого вы вспоминаете теперь с таким искренним сожалением, будто бы я забрал у вас все самое ценное, раздел вас до нитки и пустил голыми по миру. Но я здесь ни при чем. Я лишь показал вам то, к чему следует стремиться, то, зачем нужно изучать каббалу, и то, зачем уже в процессе изучения необходимо распространять ее среди себе подобных, сея свет каббалы там, где никогда прежде не было света. Такова воля Творца, сотворившего свет, управляющего светом и давшего нам каббалу для того, чтобы мы помогли ему утопить всю Землю в этом бесконечном, светлом наслаждении, превыше которого ничего не может быть.

Произнеся эту замысловатую и напыщенную речь, старик уселся за стол, вызвав «бурные, продолжительные аплодисменты», причем сидевший рядом с Настей сенатор, упоенно хлопая, еще и совершенно как в театре кричал что есть мочи «браво».

Старик же, перед которым на стол была поставлена дымящаяся кофейная чашка, сделал глоток и принялся говорить о чем-то, Насте совершенно непонятном, причем, к собственной досаде, она увидела, что вместе со своей непонятливостью находится в абсолютном меньшинстве. Оказалось, что такая вот, к примеру, фраза старика, как «сокращение означает, что малхут мира бесконечности уменьшила свое желание – и исчез свет, потому что нет света без сосуда», да и вообще вся его речь, состоящая из подобной, по мнению Насти, абракадабры, воспринималась слушателями с очевидным заинтересованным вниманием. Было ясно, что все здесь собравшиеся отлично понимают, о чем идет речь, что стариковский мастер-класс для них не более чем еще одна ступень на пути к знанию, которым эти «элитные» люди, судя по всему, всерьез решили овладеть. Из всего, что говорилось, Настя настолько ничего не понимала, что подумала: «Так, должно быть, ощущал себя какой-нибудь строитель той самой Вавилонской башни, вокруг которого вдруг все заговорили на незнакомых языках во время Вавилонского же столпотворения».

Когда же первая, вводная часть выступления закончилась, старик принялся отвечать на вопросы из зала, причем делал это в очень легкой и доступной форме. Под одобрительными взглядами Продана эти ответы Настя тщательно конспектировала, что для нее как для бывшей журналистки было делом привычным. Обобщив смысл сказанного стариком, Настя стала обладательницей следующей информации в ее собственной переработке, снабженной тем, что называется «заметки на полях».

* * *

«Согласно каббале, на человека действует шестьсот тридцать одна сила – ровно столько же, сколько действует их в мире вообще, и человек словно лежит на сетке, сплетенной из этих сил, или барахтается в них, как в паутине. На уровне этих сил, не опускаясь в наш низший мир, где царит сплошной материализм, изучает законы мироздания каббала, и благодаря этому она еще много тысяч лет назад знала ответы на множество вопросов, к которым современные науки только подбираются. То, что под силу каббале, можно перечислять сутками напролет, так и не достигнув предела, ибо каббале под силу вещи, как понятные обыкновенному человеку, или профану, так и скрытые от него за непроницаемой стеной, отделяющей мир профанов от других миров, вход в которые для каббалиста открыт круглый год.

Мир профанов – это их личные, полученные благодаря пяти органам чувств ощущения. Так видит мир обычный человек, говоря, что снег холодный, асфальт серый, трава зеленая, а мозоль на пятке замучила сверх всякой меры. Совершенно иначе видят мир, например, животные, и все это оттого, что звериные органы чувств отличаются от человеческих своим качеством и количеством. Зверье имеет другой нюх, иной уровень слуха и совершенно отличный от человеческого вкус, но самое главное – душой животное не обладает, душа есть только у человека, и, развивая ее благодаря занятиям каббалой, человек перестает быть профаном и попадает в духовный мир, откуда глядит на мир низший, на мир, в котором мы живем, со стороны и совершенно беспристрастным взглядом. Взглядом бога.

Вы, собравшиеся здесь сильные мира сего, изучая каббалу, уже при жизни можете стать богоподобными совершенными существами, получить абсолютную власть над профанами. Каббала с легкостью находит путь к вашим сердцам, господа высшие руководители, офицеры, публичные личности, все, кто влияет на мир профанов в силу своего общественного положения. Вы невероятно интересны каббалистам и масонам, так как служите для воплощения нашей основной идеи. Именно в ней, в этой идее, и заключается главная, всеобъемлющая, настоящая и тайная цель каббалы – управлять мирами наравне с Творцом, используя для этого доброе зло и злое добро…»

Горшков, совершенно как потомственный цирковой иллюзионист, извлек не пойми откуда два небольших, размером с ладонь, зеркала и утвердил их на своей кафедре друг напротив друга.

«Так же, как похожи в этих зеркалах отражения, уходящие в бесконечность миллиардом уменьшений, так же подобны нашему, низшему миру все прочие миры. То, что происходит у нас, появляется там как отражение, и поэтому на основании того, что происходит в нашем мире, можно немножко рассказать человеку о том, что происходит в соседних мирах. Это будет неполная аналогия, потому что материи миров разные, но все-таки кое-какие параллели между ними провести можно. Каббала – это прежде всего наука, но никак не религия с ее строгими правилами, ограничениями, догмами и условностями. В каббале не надо выполнять всяческие предписания и принимать обеты, здесь нет никакого принуждения, никто не ставит перед тобой статую, доску с изображением или расписанную вязью колонну и не говорит: «Вот твой Бог, молись ему, бойся его и можешь взамен что-нибудь попросить, быть может, он тебя и услышит». В каббале только свобода и безграничная власть над профанами! Вот что так привлекает в каббалу сильных мира сего. Каббалист ничего не принимает на веру, а значит, и в Бога он не верит так, как верят в него все прочие люди. Следовательно, каббала отрицает всякую религию и за это всегда была ненавидима Церковью. Все религии мира, говорит каббала, это лишь психологические тренинги, на которых человек так или иначе зомбируется, превращаясь из добротного профана в послушного осла.

И доброе зло, и злое добро в каббале и есть Бог, и он, с точки зрения каббалы, совсем не милосерден. Человек же совершенно несвободен, и все, что с ним происходит, происходит отнюдь не по его воле, но по воле доброго зла и злого добра.

Есть свобода, ощущаемая нами как свобода. То есть я действую так, как никто меня не принуждает. И в таком состоянии человек находится практически постоянно, если только он не сидит в тюрьме, или, скажем, не служит в армии, или не находится где-то, где его свобода насильственным образом ограничена. На самом деле, даже находясь в якобы свободном состоянии, человек не свободен ни на мгновение: ему надо постоянно удовлетворять свои желания, инстинкты, которые просто необходимы для существования его тела: пища, секс, семья и так далее. Какая же это свобода? Ее нет.

Затем следуют его привычки, увлечения, взятые из его окружения, из семьи, из общества. Смотрите, как все поголовно увлечены каким-то спортом, модой, и то в одну сторону все движутся, словно косяк рыб, то в другую. Кто-то полетел, как перелетная птица, и за ним потянулись все остальные. Сейчас уже любой генетик или психолог с легкостью скажет, что человеком можно запросто манипулировать. Генетики скажут, что все записано в геноме и нечего тут темнить, то есть человек продукт своего заранее заданного существа, которое он должен реализовать. Он его и реализует в соответствии со своими потребностями. Каббала говорит о том, что человек – это одно огромное желание насладиться. Человеку кажется, что раз уж тело его подчинено природе и живет в соответствии с ее законами, то, по крайней мере, «я» человеческое от начала и до конца принадлежит самому человеку и в своем «я» он абсолютно свободен. Человек не понимает, не осознает, что его поведение подневольное, обусловленное массой законов и обстоятельств, что никакой свободы у него, в сущности, нет и быть не может. Да и какая может быть свобода воли у людей, если они так верят в будущее, в гадание, в гороскопы? Тому есть много исторических примеров – так, например, Вольф Мессинг предсказывал все, что произойдет с какими-то отдельными людьми, с нациями, с народами и со всем миром, и не ошибался ни на час. Мессинг не был каббалистом, как Нострадамус, катрены которого невозможно расшифровать, не зная каббалу, так как они написаны языком каббалистических сказаний. Человеческая свобода – это лишь постоянное сравнение того, что именно для человека лучше для достижения максимального наслаждения.

Многие из вас не верят в это. Задают вопрос: как это нет свободы? Я захочу пойти в кино и пойду, я захочу выпить водки и выпью, а захочу выпрыгнуть из окна – и так и сделаю, и никто мне не сможет помешать, никто не сможет меня остановить, потому что это я так решил для себя, и все тут!

Но то, что вы называете свободой, для человека выражается лишь в ограниченном выборе! Что лучше выпить – чай или кофе, что лучше заказать из предложенного меню, куда лучше поехать отдыхать из нескольких доступных по тем или иным обстоятельствам мест, и все это для получения наслаждения. Мы живем, чтобы максимально насладиться с минимумом затрат, и не более того – это наш механизм, и мы постоянно находимся только в решении этого вопроса. Назвать его свободой никак нельзя – это лишь поиск максимального счастья.

Один из здесь присутствующих в одной из своих прошлых жизней был рабом в Риме. Как вы думаете, он был более свободен, нежели теперь, когда он вроде бы, по вашему мнению, человек свободный? Как он должен себя ощущать на самом деле?

Рабство существует испокон веку и кое-где до сих пор. И люди, которые в нем находятся, порой вовсе не ощущают себя рабами, так же как не ощущает себя рабом современный человек, который должен встать в определенное время, два часа ехать на работу, десять часов провести на работе, а потом еще и возвращаться с работы два часа или даже больше, простаивая в пробках. И ему не остается ничего, кроме как приехать домой, взять бутылку пива, получить от жены какой-нибудь ужин и после этого лечь спать. Разве это не рабство? Раб существовал как-то по-другому? Более того, о рабе когда-то заботились больше, чем о современном человеке, потому что раб считался дорогим имуществом. И когда вы были рабом, вы себя им не чувствовали, я вас уверяю. Так же, как и сегодня вы не ощущаете, что вы раб. Рабом быть выгодно, удобно. Люди, которые выходят из тюрьмы, с удовольствием идут туда снова или селятся где-то неподалеку от лагеря, потому что это легко и человеку хочется чувствовать, что он несвободен.

Человек имеет триста шестьдесят пять желаний и ничего сверх них. Каббала покажет вам:

– почему все мы сделаны такими несвободными;

– почему свобода скрыта от нас;

– почему у нас есть иллюзия свободы воли;

– чего мы должны при помощи этого достичь.

И тогда, изучая каббалу, вы получите потрясающую возможность стать свободным, выбравшись из этой паутины сил! Главное, чтобы созрело к этому внутреннее желание. Чтобы были заданы самому себе вопросы: я свободен или нет? В чем моя жизнь, ее внутренняя суть? Могу ли я жить действительно так, как я хочу? И так далее. Те, кто до этого еще не дошел, продолжают жить по-прежнему, считая себя, с каббалистической точки зрения, «условно свободными». О собственно фактической несвободе люди ничего не хотят слышать. Нет никаких исследований на тему свободы воли, так как нет у человечества инструментов для таких исследований, кроме наркотиков, но дурь – инструмент опасный и даже смертельный. Попадая в зависимость от наркотика, человек делается еще более несвободным, чем прежде. С этим невозможно спорить.

Каббала учит свободе воли. Если этого не делать, то так и пройдет жизнь: «поменьше ударов, побольше маленьких наслаждений, не хочу ни о чем думать, принижу себя, буду сидеть тихо до конца жизни». Удел сильных только в реализации свободы воли, иначе у них начинаются пограничные состояния – депрессия, наркотики и тому подобные показатели отсутствия свободы».

– Каббалист руководит стадом, – улыбнулся Горшков, – потому что у него совершенно иная, чем у стада, система ценостей. Он невероятно свободен…

«Свободным быть непросто, быть свободным – это значит быть богом. Это единственный уровень реализации человека, на котором достигается свобода, это сто двадцать пять ступеней, на каждой из которых человек расстается со своей природой и обретает вместо нее природу бога. Поэтому в каббале сто двадцать пять уровней посвящения. У масонов их тридцать три и тридцать семь соответственно, но это уровни ритуальные, это немного иное, чем уровни в каббале, где никаких ритуалов нет. Уровень пророка – это сто двадцать четвертый уровень. Уровень наивысший, сто двадцать пятый, есть лишь у одного из ныне живущих каббалистов…»

С этими словами Горшков поклонился и вызвал шквал аплодисментов. Он долго еще говорил, бесконечно повторяясь всякий раз на новый лад, обволакивая слоями убеждения, словно гипнотизировал, внушая собравшимся нужное ему…

«Почему человек кукла? Кто им играет? Им играет природа, им играет Творец. Родители снабжают его какими-то своими заданными свойствами. Что-то от папы, что-то от мамы, что-то от дальних родственников, что-то от всего человечества, а кроме того, что-то и от своего предыдущего воплощения-инкарнации.

Поначалу в человеке еще нет никакого «я», никакой свободы. К шестнадцати годам он накапливает какой-то опыт, может сравнивать, выбирать, что для него лучше, и у него впервые возникает иллюзия свободы. На самом деле он руководствуется лишь своим опытом, не выходя за его рамки. Он, словно компьютер, выбирает только то, что соответствует заложенным в него данным. Маленький ребенок ощущает себя свободным, когда родители выходят из комнаты, но это лишь иллюзия свободы.

С человеком, который говорит «я так чувствую», невозможно разговаривать и спорить, потому что он не хочет закапываться внутрь своих чувств и смотреть, что же определяет его ощущения, что определяет его поведение. Максимум удовольствия с минимумом затрат – вот сущность человека, и нет в этом никакой свободы вообще. Это проходит на уровне подсознания, помимо человеческого «я». Человек всегда стремится избежать страдания и выбрать наслаждение. Генетики объясняют это наследственностью, психологи – инстинктами, а каббалисты говорят о персональной программе, которая заложена в человеке с рождения и определяет его поведение в течение всей жизни. Задача каббалы – выдернуть человека из этой программы и дать ему настоящую свободу за счет осознания человеком своего «я». Для того чтобы ощущать природную зависимость человека, его будущность, не нужно быть каббалистом, достаточно практиковать, например, черную магию. Человек идет по неким невидимым флажочкам вдоль своего жизненного пути, не имея свободы воли. Ребенок, родившись, уже имеет расписанное до самого конца будущее, в котором определена не только вся его настоящая жизнь, но и все предыдущие и все будущие жизни вплоть до самой последней.

Ощущение несвободы скрыто от человека, потому что иначе он не смог бы в этом ощущении существовать. Все понимали бы, что они лишь рабы, ощущали бы собственное тяжелейшее рабство без права на свободу, и это было бы невыносимо, чрезвычайно угнетало бы, не было бы тогда никакого прогресса, творчества, не было бы ничего, что называется духовным богатством человечества.

В истории немало примеров того, как люди совершали революции ради, как им казалось, достижения свободы, а потом не знали, что делать с плодами своих завоеваний, и погружались в еще большую несвободу, чем прежде. Становились более несчастными.

Сейчас то время, когда в человеке как никогда силен его эгоизм, что выражается в чрезвычайном стремлении к самореализации. Человек постоянно задает себе вопрос о самом себе. Эгоизм говорит человеку: «Смотри, как я тобой управляю, и ты ничего не можешь сделать против этого». Но эгоизм, вызывающий в человеке вопрос «для чего я существую?», приводит человека к осознанию собственной несвободы и желанию достичь подлинной свободы воли. Человек спрашивает себя: «Для чего я должен нести на себе ярмо этой жизни?» Когда он начинает это ощущать, то перед ним и ставится вопрос о его собственной несвободе. Он чувствует себя загнанным в узкие рамки, в которых обязан существовать по воле природы и общества.

Где я и что от меня зависит? Сейчас вопрос о свободе воли – это самый главный вопрос. Где я в природе, где мое место в мире или над этим миром? Можно разбудить этот вопрос в человеке, но это очень опасно, так как может привести к непоправимым последствиям – например, к суициду. Другими словами, нельзя показывать человеку его будущее, иначе он, будучи не готов к такому развитию своей жизни, может впасть в безумие. Как показывает практика, лишь десять процентов людей, осознавших себя несвободными, действительно хотят вырваться из рабства, остальные же девяносто процентов не только не помышляют об этом, а, наоборот, всеми силами стремятся остаться в своем прежнем состоянии. Рабство их устраивает. И если процент желающих освободиться будет неуклонно расти, то это будет представлять большую опасность для любого правящего режима.

Человек в каббале обязан чувствовать себя на пятьдесят процентов грешником и на пятьдесят праведником, находясь таким образом в нулевой точке, – тогда он постоянно находится перед выбором, как поступить, то есть реализует свою свободу. От этой нейтральной точки человек начинает свой путь в иное измерение, уходя от трехмерной системы. Он отрывает себя от всего предыдущего и поднимается из веры выше всякого знания.

И человек четко разделяет для себя духовные и материальные составляющие, оставаясь в материальном и увеличивая его за счет роста своей духовной части. Он начинает видеть себя со стороны духовного мира, он видит, насколько он связан и несвободен, но больше его это не беспокоит, так как несвободно его тело, душа же теперь свободна, свободно его «я». Через эту нулевую точку человек руководит собой: он то опускается в наш, материальный мир, где он несвободен, то поднимается вверх, в духовный мир, наслаждаясь бесконечной свободой. «Точка свободы» – вот название этой точки перехода из несвободы в свободу. От точки свободы начинается дорога к Творцу. Быть свободным – значит находиться в состоянии отдачи.

Вся природа делится на четыре типа: человек, животное, растение и неживая природа. Степень «человек» – это лишь для каббалистов, для тех, кто смог войти в духовный мир. Все прочие люди находятся на животном уровне, подобно животным занимаясь обслуживанием своего тела и имея примерно схожие с животными желания: создание семьи, размножение и тому подобное. Отличает человека от животного влияние среды. У животного нет явно эгоистических побуждений, таких как ненависть, зависть, почет, знания. Стремление ко всему этому возвышает человека в нашем мире, но все равно не выводит его на уровень мира духовного. Человек ощущает свое окружение, и это позволяет ему или ненавидеть его представителей, или проникаться к ним завистью или уважением, или получать от них какие-то знания. Животному достаточно лишь поесть и убедиться, что все вокруг спокойно. У человека в отличие от животного есть ощущение ближнего, которое вызывает в нем жажду любви, зависти, власти, славы и знания – это возникает только под влиянием окружающего общества.

А есть ли что-то существующее вне нас, нами по-разному воспринимаемое? Например, сон. Во сне нам являются подчас дивные видения, которые заканчиваются с пробуждением. И неизвестно еще, когда именно нам снится сон: тогда, когда мы переживали видения и нам являлись различные чудеса, или теперь, когда вокруг нас все то же царство наших иллюзий, но мы не можем ущипнуть себя, чтобы проснуться. Где доказательство реальности нашей жизни? Реальность это или сон? Реальность – это любое состояние, переживаемое человеком даже во сне. Каббалисты говорят, что лишь они находятся в реальности, так как они живут в духовном мире, а обыкновенные люди в своем низшем мире спят и испытывают ощущения, которые создает им реальность, чаще коллективную, иногда индивидуальную. У вас, простых людей, есть общность впечалений. Есть множество вселенных, множество измерений, в которых мы существуем в различных состояниях. Они характеризуются не только временем и пространством, но и вообще другими параметрами, нам неведомыми. То, что сейчас кажется нам твердым, при наличии у нас других органов чувств было бы газообразным, и наоборот, газы, невидимые нами сейчас, казались бы нам неприступной каменной преградой. Но каббалисты говорят об этом и знают об этом. Каббалисты знают иное существование и утверждают, что человеческое состояние иллюзорно. Человек постигает только из себя, из своих ощущений. Каббалисты записывают свои постижения научным, исследовательским языком формул и правил. Самым известным каббалистическим научным трудом является теория относительности Эйнштейна, великого, между прочим, каббалиста.

Как мы можем говорить в учебниках, что существование материи якобы началось миллиарды лет назад? Как можно иметь представление о чем-то, не подкрепленное наблюдениями очевидцев? Пятьдесят тысяч лет назад еще не было человека, а мы пишем об этом книгу, основываясь на наших ощущениях и представлениях. Никакого древнего мира не существует вообще, он существует лишь в том виде, в каком его заблагорассудилось описать человеку.

Мир таков, каким он нам представляется в зависимости от того, какие мы вносим в него возмущения. Человек соприкасается с миром и получает от этого свою картину бытия. Мы не воспринимаем все, что находится вне нас, мы воспринимаем все, что находится внутри нас. Снаружи нас есть лишь сила, внутри которой мы находимся. Мы воспринимаем и ощущаем лишь свое изменение и развитие относительно этой силы, и для нас именно это и составляет картину мира. Получается, что человек, изучая что-то вне себя, все равно занимается лишь самопознанием, а каббалист способен увидеть действительную внешнюю реальность, существование в которой вечно и совершенно. Полностью войдя в духовный мир, каббалист ощущает наш, низший, лишь постольку, поскольку он должен продолжать с ним контактировать, а на самом деле никакой потребности возвращаться туда у него нет. Хуже нашего мира, то есть мира, якобы созданного Богом, нет – во всех смыслах. В нашем мире мы постоянно заняты бегством от страданий, и малейшая искорка наслаждения уже воспринимается нами как счастье, но она тут же угасает, и снова мы гонимся за ней, называя это жизнью.

Каббала вообще отрицает существование времени в духовном мире, его там нет. В духовном мире есть только одно абсолютное состояние безграничного постижения. Именно в это состояние переходит в конце концов душа, отработавшая все свои земные воплощения. В духовном мире человек всесилен и ничем не ограничен. Духовный мир – это мир совершенный, в котором нет состояния опустошенности, так свойственного обычной жизни, все ощущения наслаждения остаются там навсегда и лишь накладываются одно на другое, все желания там немедленно выполняются. Каббалисты могут путешествовать во времени, для них нет никаких границ в рамках духовного мира, не говоря уж о мире низшем. Путешествуя во времени, каббалист словно просматривает фильм, но не может вмешиваться в ход прошлого или будущего. Находясь в своем теле в низшем мире, он одновременно воспринимает два мира. Когда каббалист умирает, он продолжает видеть мир из духовного мира, и в этом духовном мире у него тоже есть пять органов чувств, но не таких, как в низшем мире.

Вернадский писал о существовании информационного поля Земли, или ноосферы, каббала говорила о нем еще шесть тысяч лет назад.

Есть некоторые люди, практикующие магию, которые в состоянии видеть чужое будущее, как можно видеть теплое течение, идущее сквозь ледяные поля. Но раствориться в этом течении, постичь его предсказателям не дано. Сам Вольф Мессинг никак не мог объяснить свой дар, он лишь видел и рассказывал о том, что именно он видит. Каббала же не просто предсказывает, она знает и объясняет, и все предсказанное каббалистами до сегодняшнего дня тикало, как швейцарские часы, сбываясь с непогрешимой точностью.

Каббалисты абсолютно четко знают всю программу развития человечества, и для них нет понятия «непостижимое будущее». Это учение, данное князем мира сего, не дает сбоев. Оно верно, оно превосходит все открытое человеком и делает своих посвященных сверхлюдьми во всех смыслах, даруя им безграничную власть над миром».

II

Наконец все завершилось примерно так же, как и началось, то есть вновь все собравшиеся получили дозу невероятного, исключительного счастья, но теперь уже столь резкого перехода в негатив, от которого и впрямь можно было расплакаться, не произошло. Старик незаметно исчез, оставив своих слушателей медленно приходить в себя, возвращаясь к обычному для них эмоциональному состоянию. За одно лишь это Настя, на собственной, как говорится, шкуре прочувствовавшая и испытавшая все предшествующие ощущения наслаждения и разочарования, была старику искренне благодарна. Придя, что называется, в норму, то есть ощутив себя так же, как перед посещением кабаллистического действа, она словно очнулась и готова была немедленно забросать вопросами сенатора, который уже встал со своего места, предлагая ей сейчас же, если, впрочем, она не против, поехать в какой-нибудь ресторан и там обговорить детально суть ее работы.

– Да, да, разумеется. – Настя, думая о своем, согласно кивала в ответ, будто китайский болванчик. – А скажите, Аркадий, – не выдержала она, – кто такой этот профессор? Как его зовут? Вы знаете, мне кажется, что я… – Тут она испугалась, что сболтнет лишнего, если скажет, что раньше с этим стариком уже встречалась, и прикусила язык. Сенатор молча поманил ее за собой и молчал до тех пор, пока они вместе не сели в его машину. Здесь, подняв перегородку, отделявшую салон роскошного «Майбаха» от водительского места, Аркадий ответил ей:

– Об этом я и хочу попросить вас написать. О нем, об этом старике. О той силе, которой он учит уже несколько тысяч лет. О том, с чего все началось. Вы христианка?

– Нет, – солгала Настя. – Ведь это было условием моего найма. Я не была даже крещена.

Продан удовлетворенно кивнул:

– Также в книге большую часть будет занимать доказательство ложности христианского учения. Необходимо внушить читателю мнение о том, что Христа как такового никогда не существовало. Все это лишь выдумки. Был шарлатан и проходимец, которого пригвоздило к его кресту великое копье, выкованное самим Моисеем из куска железа, посланного Богом. Помните, как там у Джойса?

Я юноша странный, каких поискать,

Отец мой был птицей, еврейкою – мать.

С Иосифом-плотником жить я не стал

Бродяжничал и на Голгофу попал…

…Продан цитировал с наслаждением. Видно было, что стишки вызывают его самое искреннее упоение своим паскудным, лживым смыслом. Настя подумала, что богохульство может создавать только два состояния: прилив крови к голове у верующего или сосущий под ложечкой экстаз у еретика, визжащего от кажущейся вседозволенности…

А кто говорит, я не Бог, тем плутам

Винца, что творю из воды, я не дам.

Пусть пьют они воду, и тайна ясна,

Как снова я воду творю из вина…

…Он смотрел на нее с подобострастным лукавством, словно выискивая поддержки. Черные глаза его маслянисто блестели, напоминая всплывшее в ночной проруби дерьмо. Последнее четверостишие он произнес издевательским фальцетом, карикатурно сложив на груди руки:

Прощай же и речи мои запиши,

О том, что воскрес я, везде расскажи.

Мне плоть не помеха, коль скоро я Бог,

Лечу я на небо… Прощай же, дружок.

– Я вижу, у вас вопрос? – Продан, довольный своими познаниями в «Улиссе», выглядел высокомерным и напыщенным болваном.

– Простите. – Насте стало не по себе после его слов. Она с большим трудом пережила услышанное святотатство и постаралась тут же забыть о нем. Переключившись на свой вопрос о старике, она подумала, что Продан или оговорился, или пытается шутить, или, что самое неприятное, у ее собеседника «не все дома». – Вы сказали, что он учит, я так понимаю, каббале вот уже много лет. Несколько тысяч? Что вы имеете в виду?

– Вам знакома библейская притча о Вавилонской башне? – Она ответила утвердительным кивком. – Тогда строители решили построить башню до неба, и Бог, которому эта затея не пришлась по душе, смешал их языки. Возникло столпотворение Вавилонское, и Авраам – старший над плотниками – собрал вокруг себя тех, кого он мог понять. Они разговаривали на одном языке, понимаете? Таких набралось несколько сот человек, и, отделившись от прочих, они, избрав своим предводителем Авраама, принялись держать совет о том, что им делать дальше. Вот тогда-то перед ними и появился тот, кого вы только что имели честь видеть. Он назвался именем Мелхиседек, Пустынный царь. Он научил этих людей верить в себя, как в Бога, и дал им знание, отрывки которого вы только что слышали. Он научил их каббале. А затем указал им место, в котором они смогут спокойно плодиться и размножаться, – Израиль. Авраам привел в Израиль народ, который теперь известен всем. Согласно каббале, человеческая душа постоянно возрождается в новом теле – эта ее способность называется реинкарнацией. Достинув определенного уровня посвящения в каббале, можно узнать все свои прежние инкарнации, то есть воплощения, то есть то, кем ты был раньше. Сегодня перед нами выступал тот, чьей инкарнацией много тысяч лет назад был царь Мелхиседек – второй великий каббалист, получивший это знание от самого… – сенатор испытующе поглядел на нее, – гения света, ангела утренней звезды, князя этого мира. Мне рекомендовали вас как неглупую и весьма образованную девушку. Вы догадываетесь, кто это?

– Адам?

Настя почувствовала, как в солнечном сплетении появился неприятный холодок, а сенатор, опустив веки, с улыбкой ответил:

– Вот именно…

Неизвестное Евангелие. Сын плотника

Иудея

3760 год по еврейскому календарю

I

– Как ты назовешь мальчика? Тебе не кажется, что пора уже дать ему имя? – Гиркан, вооружившись граблями, сгребал в большие кучи стружку, которой был полон весь двор после его трудов и манипуляций с рубанком, окончившихся сегодня немного раньше обычного. Хозяину стружка эта ни к чему, поэтому Гиркан по-хозяйски соберет ее в мешки и возьмет себе вместе с платой за свою нелегкую, но искусную работу. Работа остается тому, кто за нее заплатил, а вот из такой стружки получается славная зола – будет чем присыпать землю в огороде и в саду возле плодовых деревьев. Все последнее время плотник проработал на другом конце города у богатого купца Абы, заказавшего для своего сада множество широких, с изогнутыми спинками, с причудливо изрезанными ножками скамеек, беседок из деревянного, похожего на пену, кружева, легких ажурных мостиков, перекинутых через искусственные ручьи. Работал Гиркан почти всегда один, лишь изредка нанимая помощника. Мирра приходила к мужу дважды в день: сначала приносила обед, а по вечерам они вместе возвращались домой в компании молодого и дурного осла, которого они, впрочем, любили, прощая ему его упрямство, отчего животное наглело без всякой меры. Посмотреть со стороны, так ничего особенного – обыкновенная семья мастерового с достатком пусть и невеликим, но честным. Гиркан спины никогда и ни перед кем не сгибал, считался человеком уважаемым, потому как мастером слыл отменным и в заказах недостатка не испытывал. Явная, видимая всем сторона его жизни ни у кого из соседей не вызывала пустых толкований или, не дай бог, подозрений в чем-то таком, что у всех добрых мирян вызывает отторжение, ярость и желание устроить белой вороне побивание камнями. В тайной же, ото всех тщательно скрытой части своего бытия Гиркан был ессеем[21] – членом одной из древнейших сект, проникшей в Иудею много веков назад, еще во время великого египетского исхода, и ныне здесь, в Иудее, запрещенной Синедрионом под угрозой смертельной расправы.

Однажды Гиркан приютил девушку из дальней горной деревни и ее ребенка, сделав Мирру своей законной женой, а сыну ее став законным отцом. Соседям он доходчиво и правдоподобно объяснил, что жена долгое время не могла переехать в его дом из-за болезни своего отца, за которым ухаживала, а теперь вот он поправился и семья Гиркана наконец собралась вместе. Такое объяснение пришлось как будто всем по вкусу, а к Мирре относились с уважением: во-первых, жена знаменитого мастера, человека набожного и скромного, во-вторых, заботливая дочь, не оставившая отца помирать в одиночестве.

– Уж так вышло, – рассказывал Гиркан любопытным, – что познакомились мы, когда я ездил в Голан за строевым лесом. Тогда же сыграли и свадьбу, я уже было собирался забрать молодую жену, да вот беда – отец у нее занемог. Теперь-то уж он, слава богу, выздоровел. А как могло быть иначе? Это мы здесь, на равнине, хилые, оттого что мало двигаемся, а все больше сплетни друг о друге разносим. Небось вы слышали про этих горцев? Они живут дольше всех и здоровьем отличаются отменным.

Ребенку шел уже восьмой месяц, а Мирра все отказывалась дать ему имя.

– Мне было сказано, что он сам выберет себе имя, – обычно отвечала она мужу, и тот лишь пожимал плечами, соглашался. В конце концов, она мать ребенка, который, по ессейскому поверью, должен стать их предводителем и основателем Страны Ессеев. Вера в его рождение жила со стародавних времен, когда ессеи еще служили при дворе египетских фараонов. По преданию, одному из предстоятелей ессейских прямо в руки упала с неба птица, из которой тот велел изготовить чучело. Однако, когда птицу стали было потрошить, она внезапно ожила и человеческим голосом принялась пророчествовать о рождении великого ребенка, но имени его, сколько ее ни просили, так и не назвала, улетела – только ее и видели. Свидетелей тому было около десятка человек, и с тех самых пор вот уже полторы тысячи лет ждали ессеи чудесного воплощения слов небесной птицы.

– Все же ты должна как-то назвать мальчика, дай ему хотя бы прозвище! – Гиркан стянул через голову свой пропахший потом и опилками хитон, Мирра наклонила кувшин, и плотник, фыркая пуще для фасона, стал энергично мыть руки и шею под струей нагревшейся за день воды. – В конце концов, что с того, что мы с тобой как-нибудь будем называть его между нами, просто для легкости?

– Хорошо. – Мирра не хотела возражать мужу, видя, что тот начинает раздражаться. – Какое же прозвище ты для него предлагаешь?

– Шуки. Как считаешь, подходит? Пойми, ведь это и мой сын, я не считаю его неродным.

Не успела Мирра и рта открыть, как ее восьмимесячный, до того в своей маленькой жизни не сказавший ни единого слова малыш, прежде мирно спавший в своей корзине, вдруг подал голос, залепетал что-то едва различимое. Мирра бросила лить воду, отставила кувшин, бросилась к сыну и с неповторимой материнской нежной грацией взяла его на руки:

– Что ты, солнышко? Что такое? Сейчас мама будет кормить тебя. Гиркан, посмотри-ка, как он разошелся! Не пойму, что он лопочет.

Гиркан медленно подошел, взглянул на ребенка, прислушался:

– Похоже, что пророчество в точности начинает сбываться, хвала Предвечному! Ты только послушай! Ведь он как будто очень доволен чем-то, и мне кажется, я знаю тому причину! Эй, Шуки! Шуки-и-и! Ну вот. Видишь?

Ребенок улыбался, лепетал что-то и вдруг совершенно отчетливо следом за отчимом повторил: «Шуки». Мирра от удивления замерла. Стояла, хлопая глазами, утратив на время дар речи. Наконец вымолвила:

– Послушай-ка, да ведь он произнес имя, которым ты его назвал. Ты слышал?

Гиркан только рукой махнул, проворчал шутливо:

– Всегда я говорил, что все нужно делать самому, не полагаясь на женщин. Дай тебе волю, он еще долго оставался бы безымянным. Значит, Шуки, Йегошуа, что значит «Идущий за Моисеем». Почему бы и нет? Моисей спас и иудеев, и нас, ессеев, из египетского плена, а маленький Шуки, когда вырастет, спасет теперь одних только ессеев, сделав их величайшим народом на земле!

Мирра лишь загадочно улыбнулась, но ничего Гиркану-плотнику, своему мужу и охранителю, отвечать не стала. Она-то знала правду, ведь не зря Гавриэль так долго наставлял ее там, в горах, обучая и показывая будущее, уготованное ее сыну тем, чье имя находится под величайшим запретом в Иудее и известно лишь избранным в Синедрион мудрецам.

* * *

Так с той поры и повелось: Шуки да Шуки. Выходило, что мальчик сам выбрал себе имя, однажды его услышав. Под этим именем в возрасте пяти с половиной лет он был принят в ученики бывшего первосвященника Кадиша, давно отлученного от Синедриона из-за каких-то внутренних дряз и благодаря этому избежавшего смерти во время казни множества иудейских мудрецов Иродом Великим лет за сорок до рождения Шуки. То был высокий, крепкий, уже пожилой человек с длиннейшей бородой, которую он никогда не стриг и частенько, особенно находясь в гневе, норовил вырвать из нее клок-другой волос. Глаза у него были огромными, черными и горели молодым огнем, знанием и жизненной силой. Нос сильно выдавался вперед и походил на девичий острый локоток. На голове, как и положено всякому первосвященнику, хотя бы и отлученному от Синедриона, Кадиш постоянно носил замысловатой формы шапку, имевшую некоторое сходство с тюрбаном. Нрав у него был крутой и даже скверный. К нынешнему ослабленному и лишенному большинства полномочий Синедриону старик относился с нескрываемым презрением, ворчал, что после разгрома, Иродом учиненного, превратился Синедрион в толпу пустых балаболов, которые нынче только и знают, что высокомерно льют друг на друга холодное презрение, увязнув в мздоимстве и мелких интригах с целью получения персональных милостей от Рима, как преданная собака, сидя у стола, вожделеет хозяйской подачки.

– Ничего, кроме собственной власти и туго набитой мошны, этих болванов не волнует, – ворчал старый Кадиш и наставлял своих учеников в чистой вере Моисеевой: «Учите Тору, лишь в ней ответы на все вопросы, лишь благодаря Торе человек может достигнуть наивысшей степени просветления и подготовить свою душу для перехода в высший мир Адам Кадмон».

Учеников Кадиш набирал по собственному разумению и желания родительские в грош не ставил. Говорил, что видит, кого брать, а кому у него делать нечего.

– Знаю, в ком из детей ваших есть сейчас уже видное мне зерно бины-мудрости. Оно в человеке с рождения или есть, или нет его вовсе, – говаривал старый Кадиш и без дальнейших церемоний давал от ворот поворот отпрыскам знатнейших фамилий, которых присылали к нему из всех земель израильских. Увидав же Шуки, старик встал, подошел к мальчику и поднял его на руках. Шуки засмеялся: «Пустите, раби, мне щекотно», а Кадиш, вернув его на землю, молвил: «Это дитя при рождении Господь погладил рукой по голове. Вот так. – И, наклонившись к Йегошуа, провел ладонью по его волосам. – В мальчике вашем мудрость живет с первых дней земной жизни. Лицом он юн и свеж, а душою старее, чем самый старый старик во всем Израиле. Приводите его ко мне во всякий день, включая субботу, я его научу всему, что знаю сам, и не возьму с вас за это никакой платы».

Жил мудрец в большом квадратном доме с прекрасным внутренним двориком, где росли апельсиновые и лимонные деревья и, казалось, ненасытно тянулись к солнцу стройные кипарисы. Во дворе была устроена широкая мощеная площадка, укрытая навесом. Здесь старый учитель разговаривал со своими учениками, помогая им постигать тончайшие звуки Вселенной, которые не дано услышать обычному человеку вовсе не оттого, что он этого сделать не может, а просто не хочется ему их слышать.

Так маленький Шуки стал самым юным учеником старого Кадиша, без сомнения, великого мудреца и величайшего каббалиста тех лет. Учитель часто любил повторять, что у него в этой жизни осталось, увы, слишком мало времени.

– Я всю свою жизнь прожил, ожидая именно тебя, сынок, – говаривал Кадиш и чистил для Шуки большие, удивительно сладкие апельсины, которые от спелости своей сами падали с деревьев. Таких апельсинов было не найти нигде в округе. Однажды мальчик спросил, отчего они такие сладкие, и Кадиш совершенно серьезно ответил, что все это благодаря силе его желания:

– Просто я, мой мальчик, люблю сладкие апельсины и делаю их такими.

– Неужели это возможно, раби? Ведь это настоящее чудо! Как это вы так умеете заставлять растения подчиняться вашей воле?

– Шуки, мой дорогой мальчик, здесь нет никаких чудес, я не умею их делать, и никто не умеет. Просто, чтобы апельсины всегда были сладкими, нужно очень много знать, и нет для этого иного пути, кроме как долго и настойчиво учиться. Сейчас давай вернемся к толкованию рампы на уровне малхут,[22] и я обещаю, что когда-нибудь тебе подчинятся не только апельсиновые деревья, но и все деревья, и все растения в этом мире, и все живое и неживое окажется в твоей власти… Иехуда! – Кадиш прикрикнул на мальчугана чуть постарше Шуки, который хотел незаметно бросить сидящему впереди него на ковре более старшему Игаэлю пригоршню мелкого песка вперемешку с колючками прямо за шиворот. – Я разве сказал, что можно шалить? Опять ты, мальчик, норовишь сделать недоброе исподтишка? Ай-яй-яй, Иехуда, тяжело тебе будет в жизни с такими задатками. Голова у тебя удивительно светлая, я редко видел кого-то умнее и быстрее тебя, но как бы тебе не употребить собственное дарование себе же во вред. Да… – Кадиш в задумчивости сжал в кулаке свою седую бороду. – Твое, Иехуда, будущее скрыто даже от меня. Это говорит мне о том, что твоя жизнь еще не определена до конца и когда-нибудь у тебя появится возможность повернуть в ту или другую сторону, и выбор твой сможет как вознести тебя в высшие миры, так и оставить здесь, на земле, навеки. Думай лучше об этом, Иехуда, вместо своих шалостей, что могут перерасти в нечто большее.

– Простите меня, учитель. – Мальчик, которого звали Иехудой, при первых же словах Кадиша вскочил и теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу, весь красный, и не смел поднять глаза, старательно изучая что-то на полу.

– Прощать не в моей власти, Иехуда. Ты сам должен простить себя, если сможешь. Ну, как? Прощаешь ты себя?

– Нет, учитель, – сдавленно ответил мальчик и, не проронив более ни слова, ушел в дальний угол дворика, туда, где тени от навеса не было, а жгло немилосердное, стоявшее в зените солнце. Здесь стоял столб позора, и всякий провинившийся ученик должен был, собственноручно привязав себя веревкой к этому столбу, отстоять положенное время. Наказание было горьким и унизительным. Над проказником посмеивались прочие ученики, а сейчас их словечки, обращенные к Иехуде, стали особенно едкими: его недолюбливали по тем самым причинам, которые назвал Кадиш только что. Друзей у Иехуды не было, и только Шуки, любимый ученик мудреца, все время старался как-нибудь облегчить страдания частенько занимавшего свое место у позорного столба Иехуды. То тайком приносил ему пить, то из-под одежды доставал теплое яблоко или апельсин, а то и целый обед, к которому сам не притрагивался. Кадиш делал вид, что ему о таких делах ничего не известно, лишь все чаще, глядя то на Иехуду, то на Йегошуа по прозвищу Шуки, хмурился и что-то недовольно бормотал себе под нос.

Всего у Кадиша учились тринадцать мальчишек возрастом до девяти лет, и Иехуда из них был чуть ли не самым старшим. О происхождении его никто не знал, кроме него самого и Кадиша. Иехуде было что скрывать, и своего происхождения он ужасно стеснялся. Рос он в знатной семье, да только та семья была ему неродной, о чем мальчику и сообщила однажды кухарка, в сердцах назвав его ублюдком.

– Да как ты смеешь! Я скажу отцу, и он велит посадить тебя в котел с кипящим маслом! – возмутился Иехуда, незадолго до этого изводивший кухарку тем, что кидался в нее маленькими, но твердыми, как камень, незрелыми плодами ореха.

– Уж я-то знаю, что говорю! Тебя подкинула на крыльцо этого дома какая-то потаскуха из Самарии! Ты сын шлюхи, а вовсе не хозяйский отпрыск, – насмешливо парировала толстая, огромная, словно гора, кухарка, с торжеством глядя на сжавшегося в комок маленького Иехуду. – Что? Теперь небось поубавится в тебе спеси? Перестанешь задирать нос и донимать всех своим злобным нравом, доставшимся тебе от твоей настоящей мамаши, а? То-то же. Смотри, Иехуда, коли не прекратишь своих гадких шалостей, так я всему городу расскажу, кто ты есть на самом деле.

В тайных, подробных и цветных мечтаниях Иехуда мстил вредной кухарке, но до дела так ничего и не довел. Своих родителей он не стал ни о чем расспрашивать – даром что ребенок, а сразу уяснил, чем это может обернуться: потерей мира в семье, а то и вовсе изгнанием его на улицу. В чем-то Иехуда оказался прав, и изгнание, пусть и условное, все же состоялось, воплотившись в его безотлучном нахождении в доме учителя Кадиша. Город, из которого родом был Иехуда, отстоял от Арбелаха на двести километров – по тем временам это было неизмеримо далеко, и маленький Иехуда вообразил, что от него таким образом решили отделаться его приемные знатные родители. Убедив себя в этом, Иехуда озлобился еще пуще врожденного своего задатка и нередко заслуживал от Кадиша порицания и стояние у позорного столба. Однако Кадиш по каким-то лишь ему одному ведомым причинам Иехуду от себя не отстранял и все прощал ему, продолжая держать в числе своих учеников.

* * *

Распорядок занятий в школе был обыкновенным и состоял из постоянных уроков, назвать которые таковыми можно было лишь очень условно. Здесь не было никакой доски с извечным куском мела, не выхаживал между рядами парт строгий учитель, вооруженный указкою с целью чуть что вытянуть ею отвлекшегося от учебного процесса сорванца. Кадиш называл занятия «беседами» и во время них в основном говорил на заранее им определенную тему, а после отвечал на вопросы, объяснял какой-нибудь момент, показавшийся ученикам непонятным. В таких беседах и проходил целый день, начинавшийся с восходом солнца с молитвы и завтрака и заканчивавшийся на закате, когда все шли спать, не зажигая огня. «Огонь слишком непредсказуемая сила, никто не может приручить его, даже я, – говаривал Кадиш. – У него скверный характер. Огонь так и норовит нарушить заключенный с человеком договор». Однако когда Шуки исполнилось восемь лет и он вполне окреп для дальних прогулок, старик стал водить своих учеников в небольшие походы, где, разложив костер, разговаривал с ними до поздней ночи. Такая практика шла тринадцати ученикам на пользу. С легкостью, будто играючи, они научились и читать, и писать и потом уже не имели никаких препятствий к тому, чтобы понять своего учителя. Вся хитрость его методы заключалась в том, что во время каждодневных бесед он всякий новый день чуть поднимал интеллектуальный градус того, о чем принимался говорить, и делал это столь искусно, что ученики никогда бы не могли сказать, что вдруг перестали понимать его. Первосвященник и мудрец Кадиш держал в голове тысячи дат, событий, мелких, но важных фактов, имел ответ на абсолютно любой вопрос и постоянно следил за уровнем передаваемых им ученикам знаний, чтобы не сказать им, еще толком не подготовленным, нечто такое, что повергло бы их в уныние своей непонятностью. Обширные познания его были делом чудесным и со всей серьезностью позволяли считать старого учителя человеком гениальным, придумавшим свой неповторимый, а главное, действенный стиль обучения мальчишек пусть и разного возраста, но обладающих единым и весьма высоким уровнем мышления. Что до Шуки, тот, хотя и был самым младшим, ни в чем не отставал, зачастую превосходя товарищей по быстроте соображения. Впрочем, он никогда этим не кичился и вообще рос скромным, очень сдержанным и надежным, словно любимый посох для всякого странника, так как всегда был своему слову хозяин и держал его при любых обстоятельствах.

Школяры не пребывали в заточении, им разрешались прогулки вне стен их обители, и во время таких прогулок всяк разбредался в поисках своего собственного интереса. Иехуда шел на базар и там смотрел, как торгуют купцы, или еще любил прогуливаться неподалеку от миквы,[23] посматривая на выходящих оттуда женщин. По возвращении Иехуда любил рассказать о своих впечатлениях, а став постарше, норовил загнуть какую-нибудь небылицу о своих мужских победах над прекрасным полом, лучшие и самые прекрасные представительницы которого, если верить Иехуде, так и льнули к нему и вообще шагу не давали ступить. Еще одной его страстью было долгое созерцание богатых кварталов, где селилась городская знать. Он часами мог стоять напротив чьего-нибудь роскошного дома и молча пожирать глазами фасад. Когда же товарищи застали школяра за этим делом и спросили, что, собственно, он пытается увидеть, Иехуда ответил, что хочет воочию рассмотреть те незримые для глаза силы, которые помогают богачам жить в роскоши и изобилии, ни в чем себе не отказывая, а увидев, попытаться заключить с этими силами союз.

Для Шуки рынок никакого интереса не представлял. Чаще всего его можно было увидеть на ступенях синагоги, где он с почтением вслушивался в разговоры прихожан, а особенное внимание у него вызывали те слова, которыми обменивались между собой первосвященники и мудрецы. Таковых в синагоге Арбелаха всегда хватало, так как это место считалось центром мудрости всей Галилеи и здесь собирались не только галилейские знатоки каббалы. Из всех областей израильских прибывали они с целью обменяться знаниями, поспорить – словом, провести то, что называется научной конференцией, во время которой между различными каббалистами и их учениками разгорались нешуточные споры, иногда заканчивавшиеся дракой. Впрочем, такие чрезвычайности происходили редко – как правило, побеждало красноречие спорщиков, или же они приходили к полному между собой согласию по тому или иному вопросу, касавшемуся какого-нибудь особенно сложного места из Торы. Написанная каббалистическим языком, эта великая книга порой и самыми умудренными каббалистами толковалась противоречиво, и всяк стремился объяснить священные слова Моисея на свой лад.

Для Шуки присутствовать на подобных спорах, пусть и незримой тенью, мухой, забившейся в щель, было огромным счастьем. Он тихо сидел где-нибудь в самом дальнем углу и с особенным вниманием, не упуская ни слова, слушал, слушал… А потом, по возвращении во дворик с апельсиновыми деревьями, он пересказывал то, что услышал, своему старому учителю. Постепенно Кадиш стал провоцировать Шуки на то, чтобы тот давал услышанному свою, личную оценку. И зачастую случалось так, что мальчик прямо во время своего рассказа замирал и размышлял о чем-то, пораженный собственными выводами. Кадиш его не торопил, давая эту великую возможность мыслить и делать выводы самостоятельно. Он лишь ненавязчиво, с помощью нескольких нужных слов направлял мысли юного ученика в том особенном направлении, которое сам избрал для себя много лет назад, когда покинул Синедрион и был во всеуслышание объявлен вероотступником. Не случись тогда избиения, которое устроил Ирод в Синедрионе, не быть бы Кадишу в живых. Он непременно был бы осужден на побивание камнями или распят – тогда этот новый вид лишения жизни, пришедший вместе с прочими римскими порядками, только приживался, но очень быстро сделался общепринятым. После Ирода Синедрион уже не выполнял никакой существенной роли, не мог отдавать под суд и тем более не в состоянии был судить самостоятельно. В глубине души учитель Шуки таил древние, как мир, чувства – обиду и жажду отмщения. То, как он готовил учеников, было делом неслыханным, зачастую толкования Кадиша граничили с откровенной ересью. Так, старик на полном серьезе говорил о равенстве мужчин и женщин, о том, что женщинам следует дать такие же права, как и мужчинам, и не отгораживать для женщин в синагоге отдельное место. Одно это могло бы привести Кадиша к печальному концу, но старик был умен и чрезвычайно хитер и никогда впрямую не призывал к нарушению веками устоявшихся законов. Он лишь преподносил это своим ученикам как фантазию о некоем новом мире, в котором пусть и далеко не все, но кое-что непременно будет лучше, чем в настоящем.

– Никто не будет воевать, и не станет уже различий между людьми, и единственный закон тогда будет для них и меж ними – закон правды, – говаривал Кадиш. – И восторжествует всеобщая истина, и ничего невозможно будет добиться насилием и отняв у человека свободу. И зверь не любит клетку, а человек куда выше зверя, но и поныне клетку свою носит при себе с рождения, мечтая ее потерять, а потеряв, жаждет обрести заново. Покажите людям то место, где они смогут оставить свои клетки и забыть о них, и тогда станете царями над людьми не по роду вашему, не по наследию, но только силой единого духа.

Ученики впитывали его слова, насыщались его выводами, моралью, перенимали образ мышления учителя и, в свою очередь, учились мыслить самостоятельно. Шуки они избрали над собой старостой, как самого умного и рассудительного, несмотря на юный возраст.

* * *

Произошло это после того, как однажды (а дело было в субботу) Гиркан и Мирра, как обычно, зашли в школу, чтобы забрать оттуда мальчика и всем вместе отправиться в синагогу, а затем за город, погулять вдоль берега восхитительного Кинеретского озера. Такие прогулки были в семье делом обычным, и родители очень удивились, когда Шимон на их просьбу позвать Шуки ответил, что тот еще с рассветом ушел куда-то, а куда, он не знает.

– Можно было бы о том спросить у нашего учителя, да только и его здесь нет. Может и такое статься, что они вместе с Шуки куда-нибудь ушли. Они часто так делают, чтобы поговорить вдали от посторонних ушей, – сообщил Шимон, который был не особенным охотником до отлучек в город и почти все свое время проводил в стенах школы, и захлопнул перед озадаченными родителями калитку в зеленых воротах, на которых медными гвоздями был прибит знак каббалистического креста – пятиконечная звезда, отгоняющая недобрые помыслы и ненужных посетителей.

Мирра встревожилась, Гиркан успокаивал ее, говоря, что ничего с мальчиком случиться не может, тем более когда рядом учитель. Галилея всегда была вольным местом, где искали приюта многие инакомыслящие со всей Иудеи, бежав от притеснений Ирода и все более усиливавшегося римского влияния, но все же законы израильские здесь соблюдались неукоснительно, и всякий, кто осмеливался поднять руку на ребенка, подвергался жесточайшему прилюдному наказанию со смертельным исходом. В те времена суд был жесток, но скор и справедлив: карал воров и убийц достойным для них способом и с народом этим не церемонился. Поэтому серьезной преступности в Галилее почти не встречалось, однако Мирра волновалась все больше, и тогда они вместе решили попытаться найти ребенка, рассудив, что он вполне может быть вместе с Кадишем в доме собраний, как называют евреи синагогу, и в своем предположении не ошиблись. Еще издалека, от другого конца главной городской улицы, плотник и его жена заметили внушительную толпу, буквально заполонившую всю площадь перед синагогой, чего ранее никогда не наблюдалось. Казалось, что весь город собрался здесь! У Мирры от нехорошего предчувствия сдавило сердце:

– Быстрее! Там что-то случилось!

Она ринулась вперед, а Гиркан, будучи уже в солидном возрасте, когда не пристало вот так, сломя голову, бежать неизвестно куда, вынужден был что есть мочи припустить за женой, опасаясь потерять ее в этой огромной непредсказуемой толпе.

Достигнув краев людского озера, Мирра принялась спрашивать у всех о причине такого столпотворения, но стоящие вдалеке знали не более ее самой. Многие лишь пожимали плечами, кто-то пустого слова ради говорил, что там, впереди, будто бы сейчас казнят кого-то, но верилось в такое дело с большим трудом, потому что была суббота, а в этот святой день казнить преступников запрещалось.

– Да будет вам брехать, как глупые собаки, – повернулся в сторону Мирры и Гиркана какой-то низкорослый и коренастый человек, одетый в сильно поношенный дорожный плащ, подпоясанный куском простой веревки. Лицо его было плоским, как лепешка, на которой кто-то вырезал все необходимые для жизни отверстия. – Там мальчишка, который, говорят, пришел к утренней молитве и заявил, что он может прочесть кусок из Торы наизусть. Когда же его смеха ради спросили, с какого именно места он желал бы начать, то он заявил, что ему, мол, все равно. По закону не может читать Тору тот, кто не достиг еще тринадцати полных лет, но почтенный хасмоней Гиль, священник Арбелахский, заявил, что выскочку стоит проучить, воспитав таким образом в нем скромность, которую не воспитали до сей поры в отчем доме…

При последних словах плосколицего незнакомца Мирра вспыхнула и прижала к груди руки:

– А потом? Что же было дальше?!

– Мальчику разрешили прочитать ту главу, которая была намечена для сегодняшней субботы. Гиль предложил ему подойти к свитку и прочитать из него, говоря, что при произнесении священных заветов не должно ошибаться, как может получиться при чтении по памяти, что это тяжкий грех, но мальчик отказался и, в свою очередь, предложил Гилю по свитку следить за тем, что он станет говорить. Тогда Гиль очень разгневался и сказал, что, как только мальчишка первый раз ошибется, он велит высечь его прямо на площади перед синагогой на глазах у всего города. И что вы думаете? Мальчик стал наизусть читать этот самый отрывок с прекрасным выражением, с отменными ударениями, словно он долгое время учился быть оратором, а ведь ему от силы лет восемь!

– Почти десять, просто он очень худенький, – невольно вставила Мирра и запнулась на полуслове. – А зачем здесь все эти люди? Гиль что же, все-таки выпорол Шуки?

– Ах да! – заулыбался незнакомец. – А я-то все не могу вспомнить, какое имя он назвал. Ну конечно! Шуки, Йегошуа, что означает «Идущий за Моисеем»! Какое там выпорол? Скажешь тоже! Да этот мальчик оказался не только гениальным знатоком Торы, он еще и заткнул за пояс всех толкователей, сколько их было в синагоге, начиная с самого Гиля! И знаете, что велел сделать первосвященник Гиль? Он велел установить перед входом в синагогу помост, покрыв его праздничными покрывалами, и объявил, что этот мальчик чудесный ангел, который послан Предвечным для научения и наставления галилеян, а мальчика поставил на помост, и сейчас тот читает Тору для всех, кто собрался. Отсюда, конечно, почти ничего не слышно, но, как подует ветер, его голос доносится и до нас, здесь стоящих, и когда его слышишь, то на сердце отчего-то становится очень радостно.

Гиркан с вежливым поклоном вошел в разговор, спросил имя незнакомца, поинтересовался, откуда он. Тот назвался Матеусом.

– Римлянин! – охнул Гиркан и потянул Мирру за рукав: – Пойдем отсюда, женщина. Не стоит нам стеснять его в первый день славы. Он уже никогда не вернется домой, он теперь принадлежит людям.

Мирра, услышав лишь, что сын ее теперь не вернется домой, горько зарыдала. Пришлось Гиркану успокаивать ее, объясняя, что он имел в виду. Йегошуа начал выполнять свою нелегкую задачу, и он, разумеется, и впрямь никогда не вернется домой в том смысле, что никогда не стать ему прежним домашним ребенком. Мудрость его столь велика, что ее невозможно удерживать в тайне, пусть же она отныне служит людям. Мать очень хотела быть рядом со своим сыном, она смогла бы пройти через всю эту огромную толпу, как горячий нож проходит сквозь масло, но Мирра послушалась мужа и покорно дала ему увести себя прочь от площади, где делал первые свои шаги в Бессмертие ее сын, ее маленький Шуки…

II

Шли годы, ученики мужали, а Кадиш стал совсем плох. Он ничем как будто не болел, а просто, по его словам, «устал носить на себе старое платье», имея в виду собственное, немощное уже тело. Так он говорил, бывало, разглядывая свои морщинистые, немного дрожащие руки.

– Вскоре я перейду в иной мир и останусь там навсегда. Напрасно вы льете слезы, – говорил он ученикам, которые от таких слов принимались рыдать еще горше, – я всегда буду где-то рядом, вы сможете получить мой совет, обратившись ко мне в своих мыслях и страстях.

Великий мудрец ушел перед восходом солнца в день великого праздника Кипуррим, дня искупления и отпущения грехов, а так как в этот день законом запрещено вкушать пищу и управлять повозкой, то ученики Кадиша, завернув тело учителя в белое льняное покрывало и положив в сколоченный Гирканом ящик, понесли его через весь город на кладбище. Когда последняя горсть земли легла на могильный холм, воцарилось долгое молчание, и каждый из тринадцати думал будто бы и о своем, а все же мысль у них была одна на всех: что же будет дальше? В молчании расходились они с кладбища, глотая соленые слезы, и лишь Иехуда притворствовал: голосил и заламывал руки больше остальных, и выглядело все это до того ненатурально, что простоватый по характеру и вспыльчивый Шимон отвесил ему подзатыльник.

Кладбище отстояло от городских ворот на расстоянии около полутора километров; шли они медленно, понурив головы, и потому не сразу заметили столб черного дыма, что в безветренную погоду клубами поднимался высоко в небо и рассеивался лишь где-то на непостижимой высоте. Первым из тех, кто заметил неладное, стал Иехуда, который после преподанного Шимоном урока сделался гораздо спокойнее и перестал паясничать, гротескно выказывая свое ненастоящее горе. Мысли его были совершенно о другом, и, если бы кого-нибудь из его товарищей не так терзала сейчас боль утраты, он смог бы без труда заметить, как лицо Иехуды время от времени искажала злорадная гримаса: рот презрительно кривился, а глаза источали ненависть. Контролировать себя, справляться с гложущими его страстями, столь явно читаемыми на лице, у Иехуды получалось с трудом. Но вот он поднял глаза, увидел дым и, прежде чем поднять тревогу, еще раз мстительно осклабился.

– Смотрите-ка! Пожар! В городе что-то сильно горит! Поспешим туда, посмотрим?! – Иехуда ринулся вперед, за ним все остальные. Бежали словно от нашествия саранчи, бежали так быстро, как никогда не бегали до этого, и были в душе даже благодарны Иехуде, который первый заприметил то, что отвлекло их от мрачных мыслей.

С каждым шагом все понятнее становилось, что горит где-то в знакомой им стороне, и вот, когда городские ворота были уже неподалеку, Шуки первым издал исполненный отчаяния вопль:

– Нет! Нет! Не может быть! Мои отец и мать бегут к нам навстречу! Что-то случилось со школой – верно, это она и горит!

И впрямь, навстречу ученикам Кадиша летела быстрая, как ветер, легкая Мирра, с возрастом нисколько не утратившая прежней девичьей гибкости и силы, а за ней, едва поспешая и уже с трудом переставляя ноги, на почтительном удалении следовал Гиркан. Видно было, как Мирра что-то кричит, оживленно размахивает руками, словно делая отталкивающий жест, а Гиркан в ярости потрясает над головой топором. Все это выглядело так, словно вооруженный плотницким инструментом мужчина преследует убегающую от него женщину с явной целью сотворить нечто ужасное, но никому подобная мысль и в голову не пришла, а если и появилась ненадолго, то в следующий же миг исчезла без остатка.

– Бегите прочь! Скорее! – донеслись первые выкрики Мирры. – Спасайтесь!

Йегошуа, который в тот момент возглавлял этот забег, остановился и развел руки, призывая всех последовать его примеру. Мирра, задыхаясь от невероятно быстрого бега, запнулась и чуть не упала, но сын был уже совсем рядом и успел подхватить ее, поднял мать на руках и бережно поставил на землю.

– Что случилось? Почему мы должны спасаться бегством, мама?!

– В городе римская солдатня. – Гиркан, весь серый даже не столько от дорожной пыли, сколько из-за плохого сердца, с трудом переводя дух, говорил отрывисто, выплевывая слова со звуком ломающейся доски. – Вместе с ними Гиль и еще некоторые хасмонейские священники. Они подожгли школу и повсюду ищут вас!

– Они ищут всех учеников Кадиша, а особенно часто называют твое имя! – Мирра прижала сына к себе. – Господи! Что же будет, если они вас найдут! Верно, кто-нибудь предал вас, написал донос! Тебе нельзя возвращаться в город, вам никому туда нельзя!

Рассуждать было некогда, как не было времени удивляться, выглядеть озадаченным, заниматься правдоискательством. Все сразу же встало на свои места: при жизни никто не смел трогать Кадиша – мудреца Синедриона, пусть и бывшего. Впрочем, бывших мудрецов Синедриона не бывает – это всем известно, вот и клацал зубами Гиль, чье сердце с того самого триумфального для Шуки дня грызла непроходимая зависть. Ожидал коварный хасмоней своего часа, и час его настал. Получив свидетельство от доносчика, за которое щедро тому заплатил, он вызвал из Цезарии две пехотные римские манипулы,[24] прибывшие в Арбелах с целью подавления волнений и беспорядков и розыска зачинщиков. Обычно римляне в такие дела не вмешивались, предоставляя евреям самостоятельно решать свои религиозные споры, но Гиль преподнес все в таком виде, что находившийся в Цезарии легат-губернатор Гней Турус испугался восстания и немедленно послал войска для наведения порядка.

Зеленые ворота были снесены в два счета, апельсиновые деревья изломаны, дом подожжен, и во всем прежде богатом и обширном хозяйстве Кадиша остался невредимым лишь один-единственный предмет. То был позорный столб, с которым так хорошо, так близко был знаком ученик покойного мудреца, проказник Иехуда…

III

Они решились бежать в Назарет, а далее в Акко – приморский город. Оттуда, если очень повезет, можно будет на корабле попасть в египетскую Александрию, где с давних времен поселились ессеи, не пожелавшие уйти вслед за Моисеем и поддержавшие вторжение Александра Македонского, обратившего многие святыни египетские в прах.

До Назарета добрались не все. Иехуда отстал по дороге, сославшись на страшную резь в животе, и они, подозревая, что дело серьезное и их товарищ болен, быть может, холерою, оставили его в одной из встретившихся на пути деревенек под присмотром Игаэля и еще одного школяра по имени Луккац, после чего без остановки продолжили свой путь, стараясь избегать торных дорог и пробираясь в Назарет окольными тропами. Шли в основном ночами, а днем, в самую жару, отдыхали, выбрав тенистое место. Во время третьего привала, когда, пробудившись на вечерней заре, маленький отряд готов был отправиться в дорогу, все увидели, что Гиркан так и не проснулся. Принялись его будить, но все напрасно. От этого забытья нет пробуждения – плотник умер во сне, как и подобает праведнику. Здесь, на каком-то безымянном километре пути из Арбелаха в Назарет, Шуки похоронил под деревьями своего приемного отца, не выдержавшего марафонской гонки и тягот вынужденного бегства из города, в котором он прожил всю свою немудреную земную жизнь. Его не успели оплакать должным образом, опасаясь погони, и все так торопились, что никто не догадался как-нибудь отметить место захоронения. Впоследствии, когда Йегошуа пытался найти могилу отчима, у него так ничего и не вышло: холмик от времени сровнялся, или его размыли дожди, или разрыли землю дикие звери – на то нет ответа, и никто с тех пор так и не знает, где похоронен Гиркан-плотник, чье имя ушло в вечность, затерялось и вновь появилось спустя много лет в сильно измененном, как и подобает всякой легенде, виде.

IV

В Назарете от небольшого отряда откололась добрая половина. В ставшей теперь совсем крохотной группе остались только четверо: самый старший из школяров – Шимон, пятнадцатилетний Фома да Шуки с матерью. Именно в таком составе беглецы и добрались до приморского Акко. Никто из них, спешно покидая около трех недель тому назад Арбелах, не готовился к долгому изгнанию, а родители Йегошуа, предупредившие школяров о смертельной опасности, им грозившей, никогда не были богаты. Того, что они смогли взять с собой, хватило, чтобы нанять две комнаты на постоялом дворе. Но о том, чтобы продолжать дальнейший путь и достичь вожделенной Александрии, можно было лишь мечтать. Тогда Шимон, чей отец был рыбаком и часто брал сына в свою лодку, предложил наняться в какую-нибудь рыбацкую артель и тем заработать на дорогу.

– Не бойтесь, я помню, как надо выпускать и травить сети, а самое главное, я знаю, где и по каким приметам можно найти много рыбы. Главное – не бояться подальше отойти от берега, там рыбы больше, чем возле суши, где артельщики вылавливают лишь самую мелочь.

– В артели много вы не заработаете, – не согласилась с ним Мирра и сняла с себя единственное свое украшение – золотую цепь с кулоном в виде солнца. То был подарок Гавриэля, который тот сделал с упреждением: «Используешь это, когда поймешь, что нет иного выхода». – Заложите его у ростовщика, а на вырученные деньги купите новую лодку и все необходимое. – С этими словами она протянула украшение Шимону, который и принял его с надлежащим почтением.

Далее все начало складываться как будто очень удачно. Ростовщик, оказавшийся плоскорожим римлянином, неожиданно дал за цепь с кулоном чуть ли не тройную цену и любезно предупредил, что они могут прийти за залогом в любое время: он, дескать, не станет его продавать.

– Как твое имя, добрый человек? – поинтересовался Шуки, с любопытством рассматривая ростовщика.

– Матеус, – ответил тот, в свою очередь внимательно глядя на Шуки. Видно было, что он хотел сказать еще что-то, но сдержался и лишь махнул им на прощание рукой, пожелав удачного лова.

Вырученного в самую пору хватило на крепкий и надежный парусный баркас на двух парах весел. Шимон уселся на руль и, взяв на себя роль капитана, подбадривая Фому и Шуки, стал поучать их, как правильно грести:

– Эй вы, это вам не рассуждать в теньке, здесь нужно работать! Гребите сильнее, не стучите веслами впустую. Да вместе нужно грести, а то каждый словно тянет на себя одно одеяло! Ну кто так гребет?! – только и доносилось с баркаса в первое время. И Фома и Шуки не роптали, понимая, что без такой науки ничего путного у них не выйдет. Про себя же они решили при удобном случае как следует «макнуть» Шимона, чтобы сбить с него капитанскую спесь.

«Приметы» Шимона оказались скорее приметами того, что рыбы в этом месте отродясь не бывало. Это выяснилось очень скоро, и горе-рыбак лишь нечленораздельно мычал что-то, стараясь не встречаться взглядом с товарищами. Они выходили в море четвертый день подряд, но улов их, как и прежде, был поистине ничтожным: ничего серьезного, две-три жалкие сардины. Когда же в очередной раз сеть была вытянута и вновь в ней не оказалось ничего, кроме большого клубка водорослей, Шуки, подавая пример спокойного, рассудительного поведения, заявил, что ему необходимо немного подумать в тишине. Это заявление слегка отрезвило Шимона и Фому, которые при виде пустой сети принялись громогласно изрыгать проклятия всем морским пучинам, вместе взятым, и всем рыбам, которые никак не желали попадать к ним в невод.

– Может быть, о Шуки, ты хочешь, чтобы мы прыгнули за борт и поплавали немного в сторонке, пока ты соизволишь занимать свой драгоценный разум? – с издевкой задал вопрос Фома, но Шуки в ответ только широко улыбнулся. Он вообще никогда, что называется, не выходил из себя, и эта его улыбка заставила Фому устыдиться и замолчать. Похожим образом поступил и Шимон. Он занял свое излюбленное место на руле и, достав из мешка кусок хлеба и кувшин кисловатого вина – все, что смогла дать им в дорогу Мирра, – принялся обедать.

– Вот и правильно, – одобрил такой поворот дела Фома, – пока мы с пустым брюхом, рыба к нам точно не приплывет.

Шуки же, не обращая на них никакого внимания, сидел на носу лодки и так пристально глядел в воду, что казалось, будто он хочет сквозь многометровую толщу увидеть дно. «Самые сладкие апельсины росли во дворе у раби Кадиша, – тихонько, себе под нос, бормотал Йегошуа. – Никаких чудес, Шуки, просто надо много учиться, для того чтобы апельсины были сладкими…»

– Прекратите жевать! – Шуки вскочил, будто его укололи, и этим напугал своих товарищей.

Те принялись было честить его на чем свет стоит, но он прервал их жестом, прежде у него не встречавшимся. То был жест повелителя, легата, царя – нечто неописуемое, но имеющее сильнейший энергетический заряд, почувствовав который и Шимон, и Фома заткнулись на полуслове и словно оцепенели.

– Я знаю, как сделать апельсины сладкими, – очень серьезно заявил Шуки, – я достаточно учился и теперь могу заставить их стать такими. Я теперь… Я все могу!

– В таком случае не мог бы ты заставить рыбу саму прыгать к нам в сети? – оправившись от судороги, съехидничал Фома. – Что-то не верится мне, чтобы ты знал рыбий язык, хвастунишка.

– Ты прав, Фома. Я не знаю язык рыб, он слишком примитивен, и нет в нем такой команды, чтобы рыба прыгала в сети. Зато я знаю другой язык, который и рыба отлично понимает. Но признайся, если нынче же набьются в сеть рыбины, ты так и не поверишь, что это я заставил их пойматься против воли?

– Еще чего, – хмыкнул Фома и откусил большой кусок хлеба. Жуя, проговорил: – Садись лучше с нами, Шуки, негоже это – оставлять брюхо пустым. Ты голоден, да и на солнце, видать, перегрелся, вот и лезет тебе в голову всякая чепуха.

– Фома, Фома, тебя стоило бы назвать по-другому. Фома Неверующий – вот для тебя самое подходящее прозвище. – Йегошуа обратился к Шимону: – Шимон, скажи, ты веришь мне? Веришь, что я могу сделать так, что мы вернемся домой с большим уловом?

– Я был бы совсем не против, Шуки. Не против, чтобы ты так сделал. Может быть, учитель рассказал тебе больше, чем всем остальным? Может, ты и впрямь теперь можешь, – Шимон принялся по-порядку загибать пальцы, – повелевать рыбами, успокаивать бури, обращать в бегство римских солдат, насылать на проклятых хасмонеев чуму? Ты правда все это можешь? Быть может, в твоей власти, о могучий Шуки, велеть водам расступиться, чтобы мы могли подбирать рыбу прямо со дна морского? Ах, как бы мне хотелось верить в это, дорогой мой Шуки! Но увы… Садись обедать, хватит болтать пустое.

Йегошуа вновь улыбнулся, но на сей раз одной улыбкой дело не ограничилось. Он задрал голову, поднял руки, развел их в стороны, словно хотел обнять целое небо, и почти беззвучно произнес несколько слов, причем самое последнее слово он прошептал так тихо, что его мог бы различить лишь тот, к кому оно было обращено, при том условии что он обладал умением читать по губам.

– Смотрите же, Фома Неверующий и Шимон Безверный. Я делаю это не своей силой, но силой того, кто надо мной. Смотрите и уверуйте в силу Отца нашего. Оставьте людское неверие, насладитесь Божественным светом!

Вначале ничего не происходило, но вот баркас, неподвижно стоявший до этого на совершенно спокойной, штильной воде, весь внезапно задрожал, а море вокруг забурлило, словно они находились сейчас в огромном котле с кипящей водой и под котлом этим кто-то раздувал угли.

Фома и Шимон в ужасе принялись было метаться по корме, чуть не сбив друг друга с ног, рискуя свалиться за борт, но Йегошуа успокоил их и заставил сесть, уверив, что бояться нечего:

– Еще немного, и мы увидим открытое дно морское.

Так и случилось: вся вода постепенно ушла, словно во время невероятного отлива, и на открывшемся взору троих галилеян дне повсюду кишела рыба всех возможных пород, не успевшая уйти вместе с водой. Появились и первые охотники за столь щедрой добычей – чайки. Во множестве слетались они со всех сторон и так между собой дрались, так вопили, что нашим рыбакам приходилось не разговаривать, а кричать. Выйдя из баркаса, увязая в зыбком песке где по щиколотку, а где и по колено, они принялись подбирать рыбу и кидать ее в свою лодку и довольно быстро набрали количество, достаточное для того, чтобы всякий назвал их лов удачным, но также и для того, чтобы не пойти ко дну от перегруза. После того как рыба была собрана, будто грибы после дождя, Шуки со товарищи принялись ожидать прилива. У них на глазах вода быстро начала прибывать, подняла баркас, и вот он уже закачался на волне.

– А теперь хватит прохлаждаться! – Шимон как ни в чем не бывало уже сидел у руля и командовал: – Быстро на весла! Ставить парус! Базарный день не такой уж и длинный, нам нужно поспеть, чтобы все продать. Быстрее, я сказал!

Что есть силы налегая на весла, Фома улучил минутку, когда Шимон осматривал показавшуюся береговую линию, и прошептал, обращаясь к Шуки:

– Знаешь, сейчас, кажется, самое время его макнуть.

Шуки, изнуренный греблей, лишь процедил сквозь зубы:

– Ни к чему. У каждого своя работа.

Фома в ответ только пожал плечами. Он так до конца и не поверил в то, что видел своими глазами.

V

С уловом вышло все как нельзя лучше. Удалось без хлопот сдать всю рыбу какому-то торговцу, получив от него хорошую цену. Шимон радовался, словно ребенок:

– Еще два-три таких улова, и мы сможем доплыть куда угодно, не только в Александрию. Ты и завтра сделаешь то, что сотворил сегодня, да, Шуки?

Йегошуа покачал головой:

– Нет, Шимон. Не стоит искушать Предвечного своими просьбами. Завтра мы, как и подобает рыбакам, закинем сеть и станем ловить как все.

– Но почему? Ведь ты и сам знаешь, что чем больше мы поймаем, тем быстрее сможем отправиться в Александрию?! – почти в один голос воскликнули Шимон и Фома.

– Потому, – наставительно ответил им Шуки, – что во всем должно существовать равновесие. Если мы сегодня поймали много, это значит, что кто-то остался ни с чем, а у него наверняка есть семья, дети, и они точно так же нуждаются, как и мы. Нет, что решено, то решено. Завтра мы станем ловить как все.

И в день следующий, и в другие дни сеть приносила им достаточное количество рыбы. Наконец в один из вечеров Мирра, подсчитав после ужина выручку, сказала, что, на ее взгляд, уже вполне достаточно, чтобы отплыть в Александрию им троим.

– Мама? – Шуки с недоумением уставился на нее. – Ты сказала нам втроем, но почему? А как же ты?

– Я тебе стану обузой, сынок. Да и негоже взрослому сыну цепляться за подол матери. Я не останусь здесь и не вернусь в Назарет, я пойду домой. Не ищи меня, когда вернешься, потому что я сама найду тебя. Я раньше узнаю о твоем возвращении, чем нога твоя коснется родного берега. Прости, сынок, но так надо. И хотя мое материнское сердце сейчас наполнено горем и слезами, я все же поступлю так, как мне было завещано поступить. Прости меня. Завтра на рассвете отходит в Александрию финикийское судно, на нем вы и уплывете. Нельзя больше медлить. И так уже многие артельщики, а через них и прочие недоумевают, как это вам втроем удается поймать так много. Их зависть и излишнее любопытство накличут скорую беду, приведут сюда наших гонителей. Вам нужно уплыть на рассвете, – убежденно повторила Мирра.

В ту ночь мать и сын не сомкнули глаз. Небо над Галилеей было усыпано звездами, и казалось, что на иссиня-черном бархате кто-то рассыпал горсть серебряных монеток. Шуки принялся было считать звезды-монетки, дошел до тридцати и сбился. Тогда он наклонился и положил голову на колени матери, та с нежностью провела рукой по его волосам и поцеловала в лоб:

– Мальчик мой…

– Что, мама?

– В ночь, когда ты родился, на небе было почти столько же звезд.

– Почему ты говоришь «почти»? Их что, было меньше? Больше?

– На одну больше, – улыбнулась Мирра. – Она из всех была самая яркая. Сейчас ее нигде не видно, она исчезла вскоре после твоего рождения.

– Мама? – Шуки вздрогнул. – Ты ничего не слышишь? Что-то шумит, словно ревет толпа и нет ей ни конца ни края. Ревет что-то недоброе для меня…

– Нет, сынок. В мире все тихо, все спит. Тебе послышалось.

– Может быть. – Он успокоился было, но внезапно вновь напрягся, и мать почувствовала, что он весь дрожит. Обняла его, вжалась лицом в волосы, поцеловала макушку:

– Ничего не бойся, сынок. Даже когда на небе не останется ни одной звезды, знай, что тебе нечего и некого бояться.

– Но ведь мы больше с тобой никогда вот так не сможем любоваться ночным небом, мама. Ты же знаешь об этом не хуже меня. Мое сердце сжала петля, и мне так горько, так обидно и тяжело, что я не хочу идти вперед. Я хочу остаться здесь, с тобой, прожить жизнь обыкновенного человека, хочу, чтобы ты все время держала мою голову на коленях, так же, как сейчас. Мне очень страшно, ведь я знаю свою судьбу наперед, а люди не должны знать будущего.

Мирра закрыла глаза. Ей очень хотелось согласиться с сыном, сказать ему: «Оставайся подле меня, и забудем обо всем, убежим, уплывем еще дальше, на Кипр, в Грецию, туда, где никто никогда тебя не найдет». О, как ей хотелось сказать это сейчас! Но вместо этого она еще крепче сжала губы и не проронила ни единого звука, только рука ее продолжала медленно гладить Йегошуа по голове. В этом мире лишь женщине дана сила так молчать.

Наутро Мирра проводила корабль и долго стояла на берегу, силясь увидеть давно исчезнувшую за горизонтом точку белого финикийского паруса. Потом она медленно повернулась и пошла вверх, туда, где над холмами показалось солнце.

Рождение зла

Москва

Лето 2008 года

I

Настя посещала занятия в академии каббалы уже около месяца, и с каждым днем эта часть ее новой работы все больше вызывала в ней невероятное чувство, распирающее душу, образующее в ней разлом, рваные края которого никак не хотели сходиться. С одной стороны, она, проникая все больше в суть этого нового для нее мира, не в состоянии была перевести дух, настолько затягивала ее казавшаяся в самом начале непостижимой мудрость, привлекала своими бесконечными таинственными коридорами, что день ото дня становились все более освещенными и пригодными для путешествий мысли. Легкость, с которой каббалисты-преподаватели объясняли устройство этой жизни, логику процессов мироздания, суть любви людской, поражала и одновременно с этим заставляла верить в то, что именно так на самом деле все и происходит, что любовь возможна лишь тогда, когда присутствует наполнение одного человека за счет другого, и наоборот, то есть наполнение взаимно! Что счастливая, успешная семья – это мужчина, женщина и между ними Творец – Природа, так каббалисты трактовали Бога и семью. Все это было совсем не похоже на то, что говорилось в церкви, которую Настя все же продолжала посещать, всякий раз с замиранием сердца заходя внутрь храма и подолгу молчаливо простаивая возле распятия, мысленно разговаривая с тем, кто две тысячи лет назад в сопровождении своей матери Мирры и деда, пастуха Азима, спустился с гор в долину и нашел приют в доме плотника. Она разделила для себя веру, в которой была крещена, и работу, которой вынуждена была заниматься за неимением лучшего, пусть даже работа эта и была связана с вещами, на первый взгляд бесконечно далекими от официальной церковной позиции.

Каббала затягивала, и, сравнивая ее глубину с многосложностью евангельских текстов, Настя все чаще задавала себе вопрос, почему именно ей выпала эта странная участь – оказаться на чудовищном распутье, на разломе двух миров: старого, доброго, сказочного мира церкви с ее обрядами, которые выполнялись подчас совершенно автоматически, начиная с частого, по всякому поводу совершаемого крестного знамения и заканчивая выставлением свечей перед каждым иконописным образом, и жесткой конкретикой каббалы, не допускавшей права на чудо и все знающей наперед вплоть до конца мира. Мир каббалы был как будто лучше, как бывает лучше все новое, что не вызывает мгновенного отторжения скверным внешним видом или запахом. Он завораживал и манил, как манит в себя новый день, начавшийся с раннего, с восходом солнца, пробуждения, с утренней росы на траве, с умытых ею полей, уходящих за линию горизонта, и далеких, почти призрачных гор, чьи снежные шапки, верно, тронул уже своей кистью из беличьих хвостов художник по имени утро, раскрасив их апельсиновой акварелью. Каббала, отвергая и ад, и рай в жизни загробной, учила возможности достижения рая в настоящей, телесной жизни через постижение духовного мира – это называлось смотреть на окружающее «из души», а не одними лишь глазами, когда душа из простой черной точки превращается в сферу и человек может целиком в этой сфере поместиться, слившись с собственной душой, познав ее, а значит, познав и духовный мир, постоянно существующий рядом с миром телесным, материальным и фактическим, с миром того, что все видят, осязают и, наконец, алчут.

С другой стороны, Насте сразу не понравились, вызвав в ней внутренний протест, некоторые моменты в каббале, связанные с ролью женщины. Женщине каббалисты отводили место второстепенное, заявляя, что она по сути своей лишь самка, коей должно выносить для мужа потомство, обеспечить его потребности в комфорте и при этом всячески способствовать духовному росту мужчины, оставаясь при этом на прежнем уровне и с наслаждением наблюдая, как обожаемый ею красавец наполняется за ее счет всем, что она в состоянии ему предложить. К тому же понятие женской измены было в каббале подробнейшим образом осуждено, тогда как мужчине отводилась роль полигамного существа, что в просторечии именовалось «кобель гулящий». Это Настю не очень-то вдохновляло, но она, понимая, что глубины истинной каббалистической мудрости ей достичь невозможно, вынуждена была смириться со столь неприглядной, по ее мнению, ролью. В ее распоряжении был лишь вводный курс, тот, что позволительно было слушать и женщинам: переданная простыми, доходчивыми словами суть учения. Но за курсом этим, напоминающим сладкую приманку для мух, для Насти уже заканчивался последний освещенный коридор мудрости, перекрываясь массивной, наглухо заваренной железной дверью, снабженной надписью «Женщинам дальше нельзя». Дело в том, что каббалой может заниматься лишь мужчина, достигший сорока лет, – так говорят каббалисты, имея в виду, что сорок лет – это возраст достижения бины, мудрости. Достичь ее можно в любом биологическом возрасте, но только мужчине. За месяц, проведенный в стенах академии, Настя слышала о существовании женщин-каббалисток, но все они жили в древние времена и сплошь были еврейками. Елена Блаватская, жившая сравнительно недавно, в XIX столетии, известнейшая в оккультных кругах основательница теософии, была своего рода исключением. Ее девичья фамилия Ган фон Роттенштерн, а значит, и «правильное», «арийское» происхождение обеспечило интерес к ее учению Адольфа Гитлера. Блаватская живо интересовалась каббалой, построив на ней, словно на фундаменте, свою теософическую школу и создав учение о тайной расовой доктрине. Каббалисты этот вопрос предпочитали всячески обходить, но Настю так и подмывало спросить: «А не в том ли корень всех бедствий, выпавших на долю евреев, что именно еврейские мудрецы-каббалисты выпустили в мир нечто, обернувшееся впоследствии против них же самих?» Однако Настя, не имея в себе ни капли еврейской крови и будучи при этом человеком политически весьма корректным, помалкивала. Наличие же в генах настоящего каббалиста еврейской составляющей, превосходящей все прочие части, являлось подлинным пропуском за массивную железную дверь, равно как и знание иврита, на котором только и была записана вся каббалистическая наука, – язык этот в дальнейшем обучении будущих каббалистов полностью заменял любой другой, прежде годный для вводного курса. Общая философия вводного курса преподавалась по-русски, и считалось, что вводный курс для большинства студентов академии, случайных людей между которыми не водилось, дает как раз необходимый и достаточный объем информации.

II

Сенатор Продан был несказанно рад, что Насте понравилось посещать занятия.

– Иначе, без наличия хотя бы общих представлений о предмете, которому я хочу уделить внимание в своей книге, вы не сможете понять то, о чем я вам рассказываю, и не сможете превратить это в литературный материал. Я плачу достойные деньги вашему агентству, и мне бы очень не хотелось, чтобы моя идея растворилась в чужом слоге невежды. Прошу прощения за такой эпитет, но вы, конечно же, невежда в каббалистических вопросах, ведь вам раньше и в голову не приходило, что это за штука такая – каббала. А между тем это религия, как вы могли убедиться, для сильных мира сего. С помощью врожденных, переданных Творцом через их прошлые воплощения способностей они достигли многого уже при рождении. Каббала учит, что успех в прежних жизнях никуда не исчезает, он лишь повторяется от воплощения к воплощению, и люди приходят в каббалу в надежде усилить этот успех.

– И как? Помогает? – с легкой язвинкой спросила Настя.

– Вне всякого сомнения! И вы напрасно иронизируете, ведь факты говорят сами за себя. Все успешные и знаменитые люди, которых вы видели на мастер-классе, сумели значительно повысить свой изначальный статус именно после того, как пришли в академию и уверовали в силу каббалы, смогли ощутить ее на себе.

– Скажите откровенно, – Настя какое-то мгновение боролась с желанием задать этот вопрос, но желание победило, – если все так, как вы рассказываете, и каббала была передана людям самим чертом, то, значит, не бесплатно это знание обретается людьми, пришедшими в каббалу? Что же тогда является платой? Душа?

Продан шутливо отмахнулся:

– Душа бессмертна! Никто не может ее забрать и поместить, допустим, в ад, которого на самом деле нет и в помине. Просто сюда приходят те, чьи души в прошлом уже принадлежали, как вы изволили вульгарно выразиться, черту, но лишь во время жизни тела. Переселившись же в новую оболочку, душа опять, если можно так сказать, оказывается свободной и, занимаясь каббалой, вновь обретает прежнего…

– …повелителя?

– Нет, – задумчиво кивнул Продан, – пожалуй, не повелителя, а покровителя. А взамен покровитель повышает статус тела… Не страшно вам еще? Ведь, с обывательской точки зрения, здесь просто гнездо и рассадник сатанизма. Как вам у нас?

– О нет, – шутливо отмахнулась Настя. – Я-то знаю, что моя душа вряд ли заинтересует вашего, так сказать, покровителя, так что у вас я чувствую себя лишь наблюдателем со стороны. Как говорят циничные американские клерки, it’s what I do. Это моя работа, я лишь литературный ниггер и танцую за деньги. А что касается каббалы, то меня гораздо более ее чертовых корней возмущает утверждение, что все, даже самые светлые и бескорыстные поступки человека, – это лишь следствие его эгоизма.

Сенатор искренне удивился:

– А разве нет? Это не только каббала утверждает, спросите у любого психолога, он подтвердит, что все соответствует действительности.

Настя вспомнила, как на одном из занятий очередной мудрец-лектор долго распинался, объясняя, что все подвиги, совершенные людьми, например, во имя своей родины во время последней великой войны, есть не что иное, как проявление их эгоизма, и хотела уже вступить с сенатором в дискуссию, но подумала, что ее может «переклинить», и от возмущения, от несогласия с таким будоражащим воображение цинизмом она наломает, чего доброго, дров и потеряет источник весьма приличного дохода. Хотя только ли доход тому причиной? Разве не появилась у нее возможность разузнать о том, что случилось с ней тогда, на кладбище, понять все, о чем так пространно рассказывал ей волшебный старикан-перевертыш, оказавшийся профессором каббалы? Разве не отворились перед ней ворота в новый мир, именуемый в каббале духовным миром? И, наконец, это окутанное невероятной, мистической тайной копье… Собственно, и вся эта книжная история, придуманная Проданом, по большей части имела прямое отношение к копью, которое, если можно так сказать, нанизывало на себя судьбы, эпохи, мгновения истории. Поначалу она не придала этому предмету никакого значения, но чем дальше, чем пространнее становился рассказ сенатора, тем больше Настя ощущала какое-то жуткое и одновременно сладостное ощущение беспокойного любопытства, какое, должно быть, ощущалось Евой, стоящей в шаге от древа познания добра и зла… Поэтому, еще раз тщательно взвесив все «за» и «против», вспомнив огромное, неисчислимое количество людей, отдавших свои жизни совершенно бескорыстно, исключительно во имя будущего человечества, она все же решила не перечить, а раз уж так настаивает этот господин на всеобщем, двигающем мир эгоизме, то ради своего собственного эгоизма и продолжать всю эту показавшуюся бы еще недавно безумной затею. Авось к чему-то дельному она и приведет, ведь нет такой двери, пусть даже и намертво заваренной одним человеком, которую не смог бы открыть другой.

Сам собою решился и вопрос с сатанинской природой учения, которое Настя, скорее поневоле, вынуждена была постигать. В каббале имеется на этот счет легкое и необременительное объяснение природы Бога-Творца и Сатана. Обе эти непостижимые для разума простого смертного величины для каббалиста – лишь две части единого целого, именуемого Адам Кадмон, или венец творения, стоящий над всем сущим, что жило, живет и чему жить еще только должно. Ведь нет, согласно каббале, новых душ, а есть переход некоего постоянного их количества во все новые и новые телесные оболочки, которые душа на всем протяжении своей неизмеримо долгой жизни меняет, как рубашки. А раз есть Адам Кадмон, то нету никакого дьявола в отдельности. Есть лишь Творец – Природа, и в нем два начала: доброе зло и злое добро. Вот так, по крайней мере на время своих занятий, Настя примирилась с тем, что у всякого добропорядочного христианина, включая и собственную ее весьма набожную маму, вызывало неподдельный ужас и праведный гнев.

Разумеется, не может быть никаких сомнений в том, что родителям и знакомым Настя предпочла не говорить о своем временном увлечении, опасаясь, и притом весьма справедливо, что ее попросту не поймут, да настолько, что она рискует стать изгоем и оказаться в пустоте, где не с кем будет перекинуться и парой слов. Ведь в сознании миллионов каббала – это чистое зло, неиссякаемый источник великого порока, вопиющая черная магия и бесконечный направленный против человека нееврейского происхождения заговор. Возможность же выбить из кого-нибудь, кто думает именно так, эти его мысли представлялась Насте довольно иллюзорной. Во-первых, она и сама оставалась совсем не против данной точки зрения, во-вторых, существует золотое правило, гласящее «не высовывайся, и воздастся тебе». Существовало еще и третье обстоятельство: решительно все миллионеры, носящие характерные для своей национальности фамилии, имели к каббале самое прямое отношение. Они ее практиковали, далеко не первый год обучаясь в академии, открытой, к слову сказать, с одобрения и по личному указу Ельцина, и преуспели за это время не только в обретении мудрости, но и в увеличении собственных капиталов – так у миллионеров называется их мошна, набитая с помощью различного рода шахер-махерских проделок. Первейшим и, пожалуй, самым известным российским масоном-каббалистом является величайший и скандальнейший либеральный демократ, чья фамилия давным-давно набила всем жирную оскомину, а чуть ниже его располагается множество менее публичных, но не менее влиятельных и состоятельных политиков, бизнесменов и чиновников, в том числе и носящих погоны с большими звездами. Ну и, разумеется, все евреи-олигархи, как говорится, «полным чохом» являются слушателями академии каббалы.

История, с которой Насте пришлось иметь дело, меж тем продвигалась вперед, но как только дошло до рождения того, о чьем имени можно было бы догадаться, так сказать, с закрытыми глазами, работа над книгой застопорилась. Настя принялась спорить с Проданом и, едва удерживая себя от большей резкости, высказала свои сомнения в правдивости такого начала биографии человека, с рождения которого для многих на этой земле началось новое летоисчисление. Продан же насупился, мгновенно поставил ее на место (это получалось у него мастерски, видимо, сказывался большой опыт руководства людьми) и заявил, что подобную выходку он терпит от нее в первый и последний раз. Настя вынуждена была извиниться, но в тот же вечер провела в церкви перед распятием особенно много времени.

– Господи, – молилась она, и горькие слезы текли по ее щекам, оставляя извилистые, словно речные русла, следы. – Помоги мне, ибо я запуталась и страдаю. Я делаю что-то противное моей природе, меня заставляют хулить тебя и поносить так, словно ты вновь, как и две тысячи лет назад, явился в мир, который распял тебя с ревом и проклятьями. Этот Продан напоминает мне первосвященника Киафу, так и не понесшего заслуженного им наказания при жизни. Господи, дай мне возможность поквитаться за честь твою, за доброе твое имя, которое этот циничный мерзавец решил смешать с грязью. Его вера, построенная на эгоизме, бесчеловечна. Каббалистам не нужен Бог, чтобы ему молиться, им нужен рог постоянного изобилия, а его может дать только Сатана. Я не хочу служить Люциферу, так сделай меня оружием в твоих руках, Господи!

III

Мушерацкий, замаскировавшийся под пьянчужку, поджидал ее во дворе. Он служил долго, относился к своей работе с любовью и часто переживал, что, заседая в высоких кабинетах, почти не имеет возможности поработать «на земле». После полученного от Председателя задания он, словно Феникс, возродился и угодил в объятья Мельпомены. В операцию «Копье» был посвящен столь узкий круг лиц, что некоторые задания, требовавшие работы с основными фигурантами, Мушерацкий выполнял лично. Для этого он привез с дачи свой старый гардероб, предметы которого, бывало, использовал, еще будучи лейтенантом госбезопасности во время учений, когда одни курсанты школы КГБ, по легенде – диверсанты в тылу врага, удирали от других, находящихся в роли преследователей. И вот теперь он сидел возле Настиного подъезда, одетый в дурацкий пиджак, явно с чужого плеча и сильно не по росту, настолько, что рукава пиджака заканчивались где-то посередине между локтями и запястьями. Генерал расположился на лавочке и тщательно «косил» под безобидного московского забулдыгу. Помимо пиджака, чья ткань напоминала рыбью шкуру, были на чекисте коричневые запыленные брюки, ботинки с отстающей местами подошвой и сильно стоптанными вовнутрь каблуками, а из-под пиджака выглядывала застиранная рубашка-поло со шнуровкой по вороту и английской надписью «Я люблю делать это», а что именно «делать», было как-то непонятно. В руках перевоплотившийся чекист имел цветастый и пестрый, словно лоскутное одеяло, журнальчик, с обложки которого дерзко смотрела на этот непростой мир какая-то поп-звездулька в леопардовом трико. Увидев Настю, он поднялся, журнальчик бросил на лавку звездулькой вниз, и Настя машинально отметила про себя, что заднюю обложку украшает реклама каких-то роскошных мужских часов. Переведя взгляд на лубянского своего знакомца, она ничуть не удивилась его обноскам, расценив их как вполне удачный камуфляж. Вот только часы Мушерацкий снять не то позабыл, не то оставил их преднамеренно, и они, как две капли воды схожие со своим рекламным изображением в лежащем на лавочке глянцевом журнале, так и сверкали на его запястье, которое не в силах был прикрыть короткий пиджачный рукав.

– Вы? Какими судьбами? Вот уж не чаяла вас вновь увидеть. Что с вами произошло? Вы актер-любитель и с репетиции ушли, не сдав реквизит в костюмерную? – Настя закидывала его вопросами, а сердце ее трепетало: «Снова он появился в моей жизни. Неужели все-таки мы с Ромой попали в большую игру?!»

– Простите за этот маскарад. – Он наклонил голову вперед, получилось немного похоже на легкий извинительный поклон. – Но я решил все обставить так, чтобы предстать инкогнито. Переоделся вот, – он с явным неудовольствием поглядел на свои отчаянно просящие каши башмаки, – переобулся, машину не брал, приехал на метро. Журнал купил модный, отродясь таких не читал. Пишут в нем всякую ахинею, не пойми на кого рассчитанную. По-моему, надо быть законченным кретином, чтобы читать подобное. Сразу видно, что до вашего уровня писакам из этого журнала – как рукой до звезд, не дотянуться. Хотя, конечно, те издания, в которых вы работали, были не чета этому убожеству. Вы, как я вижу, с работы? Устроились по прежнему профилю? Где можно будет теперь почитать заметки журналистки Кленовской?

Мушерацкий вдруг напомнил Насте школьный математический задачник, в котором ответы напечатаны на последней странице. Он явно показывал ей своим тоном, что обо всем прекрасно знает: и о том, что нигде никаких ее заметок прочесть нельзя, и о том, с какой такой работы она возвращается, – но Настя приняла его игру, присела и тем вынудила генерала опуститься рядом. Так они и сидели на лавочке возле Настиного дома, и девушка, стараясь не выдавать своего чрезвычайного внутреннего напряжения, ожидала первых слов Мушерацкого. А чекист как ни в чем не бывало продолжал что-то говорить, все больше о всякой ерунде, не поднимаясь выше уровня рассуждений о погоде и каком-то недавно вышедшем кинофильме, щедро разрекламированном, но при этом, с точки зрения генерала, совершенно бестолковом.

– Да что говорить! Было ведь кино советское, вот это было да-а. А сейчас? Сплошная ерунда, вроде этого журнала, и плагиат на Голливуд, причем убогий. Вы бы зашли во ВГИК, где режиссеров, по идее, готовят, актеров, сценаристов… Да там же одни педерасты! Что они снять-то могут, что придумать?! Они думают не головой, а задницей, вот и выходит у них все через это самое место, вот и загаживают людям мозги. Какая страна, такое в ней и кино. Никудышное. Вы со мной не согласны, Настя?

– У вас есть сигарета? – неожиданно спросила она, но Мушерацкий, разумеется, был спортсменом и никаких сигарет не признавал. – Вы что же, контролируете искусство? Откуда такая осведомленность о ВГИКе?

Он заметно посерьезнел:

– Мы-то контролируем, а что толку? Мы лишь можем констатировать то, что и так очевидно. Можем строить прогнозы, они как раз не так очевидны, но это неплохо, потому что в прогнозах этих нет ничего хорошего. Страну, Настя, ожидает гибель, а потребителям эрзацев, выпускаемых педерастами, нет до этого никакого дела. Они просто не хотят об этом слушать, не хотят этого видеть… Кто-то стоит за всем этим массовым мозговым разжижением, и мы знаем, кто именно, но привлечь этих людей по закону, как бывало раньше, с формулировкой «за идеологическую диверсию», сейчас не удастся. – Он вздохнул. – Играем в демократию. Знаете, я пришел к вам не как лицо официальное, а просто как один думающий человек к другому думающему человеку, поговорить. Представьте себе, что поговорить мне не с кем.

– Что-то не верится…

– Напрасно вы мне не доверяете. Я же вас направил к старику Горшкову? Он мне потом рассказывал, что на вас эта встреча оказала весьма сильное впечатление.

– Да, не скрою, я впечатлилась. Я после известного вам события вообще не склонна ничему удивляться, но все же – неужели это правда? Неужели в какой-то там Затихе существовал специальный отдел или институт, который занимался всякой чертовщиной? Знаете, очень трудно поверить в то, чего я там так и не увидела. Это даже вполне материальных вещей касается. Вот, например, Австралия. Где она там? Отсюда не видать. А есть ли она на самом деле? Понятно, что есть, но ведь я там ни разу не была, не имею никакого представления! А тут такое… – Настя приложила ладонь ко лбу, – голова кружится от всего этого.

– Почему существовал? Он существует до сих пор. Я в нем работаю, – очень просто ответил ей человек в стоптанных ботинках. – Более того, не просто работаю, я его возглавляю. Просто в Затихе оставили опытный полигон, а сам институт переехал в ближайшее Подмосковье. Вы же не предполагаете, что режим перестал интересоваться параллельным миром? Скорее наоборот…

– А Горшков? Что за темная личность? Он что, из разряда «и нашим и вашим»? Как объяснить тот факт, что он, выдавая себя за светило каббалы – шутка сказать, за реинкарнацию самого Адама! – читает лекции, проповедуя каббалистический сатанизм и одновременно с этим служит по вашей части? А этот цирк с каким-то там Лемешевым в Затихе? Вы вообще в курсе, что там произошло со мной и с моим другом? Да мы были на волосок от гибели, его даже поцарапала какая-то тварь!

Мушерацкий вновь склонил голову, словно пытаясь извиниться:

– Кое о чем мне известно, но я могу судить об этом лишь со слов нашего сотрудника товарища Лемешева, он же Горшков, он же Адам, он же черт знает кто еще. Представьте себе, что все это один и тот же человек. Сложно? И тем не менее так и есть. У него удивительная биография, которая лишь отчасти объясняет его небывалые, нечеловеческие способности. Просто свыкнитесь с мыслью о том, что это, так сказать, обыкновенное чудо, живущее среди людей. Он глубоко несчастен, но любит свою родину и ради нее очень многим жертвует.

– Такие люди все еще интересуют режим, вы сказали?

– Да. Притом любой режим. Видите, какие словечки я, генерал, представитель бесчеловечной системы, тут перед вами употребляю? Но я не провокатор, поверьте. Любая система, любой режим бесчеловечны по сути своей. Они создают условия, приемлемые для массы, но не для ярких индивидуальностей вроде вас и вашего друга Романа. Кстати, что с ним?

– Отдыхает от полученных впечатлений, – усмехнулась Настя, вспомнив Ромины вчерашние дурачества: он устроил переполох в китайском ресторане, бегая по всему залу и пытаясь изловить живую утку императорской породы, считавшуюся талисманом заведения. Само собой, после этого безобразия они слегка поссорились. – А зачем вы спрашиваете? Втираетесь в доверие? – с наивным видом спросила Настя. – Что вам от меня понадобилось? Давайте уже, выкладывайте начистоту, хватит вокруг да около ходить.

Мушерацкий просиял, словно только и ждал этого ее душевного всплеска, словно нервозность, с которой Настя произнесла последнюю фразу, с головой выдав свое внутреннее состояние, была ему как стакан воды в жару.

– Молодость и разум, оказывается, вполне совместимые вещи! А я думал, это сочетание осталось где-то в моей юности, был уверен, что нынешнее поколение сплошь состоит из дегенератов. Я искренне рад, что вы мне облегчаете задачу и я могу сразу перейти к делу. Итак, вы тесно общаетесь с одним крайне интересным мне человеком.

– С кем же? – Настя растерянно поглядела на чекиста. – С Ромой, что ли? Но мы с ним в очередной раз поругались. Он что, ухитрился натворить что-то и по линии вашего ведомства?

Мушерацкий очень натурально изобразил удивление:

– Нет, Рома тут ни при чем. Он нас не интересует. Я имею в виду, конечно же, Продана Аркадия Семеновича, ректора академии каббалы, владельца всевозможных активов и сенатора. Анастасия, вы ухитрились подойти к нему с такой стороны, откуда он, что называется, не ждет подвоха. Ничем таким ужасным я вас заниматься не призываю, ни в кого не надо будет стрелять, не надо никого травить. Просто, как бы вам сказать… Ведь вы с ним разговариваете вполне свободно на любые темы? Вот и продолжайте в том же духе, а я иногда стану вам задавать вопросы.

– Хотите, чтобы я стала стукачкой в законе?

Генерал потупился и стал похож на застенчивого убийцу.

– Как-то вы уж очень резко это называете. Я вам предлагаю работать на самую серьезную организацию в этой стране.

* * *

Настя не стала с ним препираться. Да и какой в том смысл? Она подумала, что на самом-то деле она только сейчас и начинается, настоящая жизнь. Ее первый муж, Герман, только за это и ценил жизнь, находя в постоянной, непрекращающейся авантюре высокий вкус настоящего, полноценного бытия, всякое мгновение которого наполнено игрой, живостью, азартом. Значит, она нужна им, вон какую придумали схему подхода: и дед этот, оказавшийся, как говорится, «двойным агентом», работавшим и на организацию Мушерацкого, и на общество высокопоставленных каббалистов, и, возможно, Рома, хотя он на сотрудника такого ведомства вообще не похож, но это ничего не значит, и, наконец, ее «литературный агент» с подшивкой английских журналов в своем кабинете – вот этот-то как раз совершенно точно «их человек». Ну и пусть. Когда тобой заинтересовалась система, то не спеши гордо заявлять о своей приверженности идеалам анархии старика Бакунина. Сперва выслушай, что от тебя хочет огромный, дышащий, фасетчатый глаз, состоящий из множества глазенок, глазков, глазочков, в поле зрения одного из которых ты вдруг попала. Быть может, все не так уж и плохо. Быть может…

Да, она действительно сильно изменилась с того времени, когда несколько лет тому назад сошлась с Германом. На смену прежней бунинской девушке пришла опытная современная женщина, познавшая и любовь, и разочарование, и обман, и тоску, и более всего на свете от той, прежней Насти отличало Настю нынешнюю стремление идти сквозь жизненный шторм, находя в этом полное удовлетворение. Когда шторма не было, Настя – подсознательно, конечно, – испытывала дискомфорт. Сейчас она чувствовала, что шторм, столь желанный для нее, может вот-вот разразиться, и шла ему навстречу.

– Выкладывайте подробно, с чем пришли. Что от меня требуется?

Мушерацкий едва заметно кивнул и, прикрывая рот рукою, тихо, так, чтобы только Насте и было его слышно, заговорил, начав с того, что ей в первую очередь необходимо привлечь к занятиям Рому. Он – краеугольный камень всей операции, перелицованный человек, без него весь этот колоссальный замысел не имеет смысла. Выдержав минуту его откровений, Настя впервые захотела проснуться, но никакого сна и в помине не было. Шторм начинался. Настоящий жизненный шторм.

IV

С Ромой ей пришлось помириться в срочном порядке – таково было задание, полученное от Мушерацкого. Впрочем, для Насти оно оказалось несложным, более того, она выполнила его с немалым удовольствием. Описать радость Романа она не взялась бы, настолько тронул ее его искренний порыв. Как водится, окончательное примирение произошло в постели, и молодые люди долго изнуряли друг друга. «Отдача и наполнение – нет лучшего примера этой каббалистической истине», – подумалось Насте после очередного пика экстаза, выше которого им обоим в тот вечер было уже не подняться. За то, что Роман делал в постели, Настя готова была терпеть его выходки бесконечно. Особенно ее возбуждала мысль, что, творя любовь с одним человеком, она как бы одновременно занималась этим с двумя…

Самое время было перейти к разговору и склонить наконец этого безбашенного типа с ценной душой к согласию приступить к занятиям в академии. Настя начала немного издалека:

– Знаешь, я хочу тебе рассказать о своей новой профессии. Теперь я литературный негр и батрачу на некоего весьма влиятельного сукиного сына в ранге сенатора с говорящей фамилией Продан. Это страшный человек, Рома! Он масон и каббалист, а значит, и цели у него страшные. А меня обложили, как волчицу во время охоты, и знаешь, кто охотники? Шпана с Лубянки! Я-то давно поняла, к чему весь этот цирк. У журналистки Би-би-си и жены кремлевского чиновника отличный нюх на гэбэшные провокации! Им хочется побольше разузнать о моем, так сказать, клиенте, а я для этих целей подхожу как нельзя лучше. Продан – основной спонсор российского филиала академии каббалы. Ты внимательно слушал этого Лемешева?

– Вроде бы. – Рома пожал плечами. – Знаешь, я тут многое пережил, передумал и решил с этим не связываться. Все это какая-то чертовщина. И что же, так и есть? Значит, ты все-таки конченая сектантка, раз интересуешься разной ерундой и пытаешься меня ею основательно загрузить, перед этим как следует нагадив мне в душу. Знаешь что…

– Прекрати! – Настя видела, что он пришел в себя после горячих ласк и сейчас возвращается в прежнее свое состояние взвинченной агрессии. – Не будь же ты идиотом, Рома, дорогой! Я знаю, как ты закончишь в том случае, если толком не выслушаешь меня, я хочу помочь! Пойми же, что у тебя просто нет никакого иного выхода, кроме как спокойно выслушать меня – это минимум, а потом сам решишь, нужно тебе то, что я предлагаю, или нет. Договорились?

Тот угрюмо кивнул: договорились.

– Тогда слушай меня очень внимательно. Итак, я пишу книгу за этого сенатора, он лишь надиктовывает материал, и то в самых общих чертах. Это будет книга о каббале, о ее истории, о том, как она воздействует на людей, но вот что самое интересное: о каббале как таковой там сказано не так уж и много. Весь сюжет вращается вокруг некоего артефакта, именуемого Копье Судьбы. Помнишь, что нарисовал нам старик на салфетке? После того как я тогда впервые услышала о существовании этой штуковины, мне стало интересно, и я полезла в различные источники, поглядеть, что это такое. В Интернете я нашла лишь скудные, противоречивые сведения – якобы этим копьем вообще владеют армяне и оно хранится у них в местечке под названием Эчмиадзин…

– Если послушать армян, то получается, что они самые-самые и самым первым армянином был Ной, построивший ковчег, и уже от Ноя продолжился род людской. То есть все мы немножечко армяне, с чем я тебя и поздравляю. В этом они никак не могут договориться с евреями, все пытаются отобрать у них пальму первенства Богоизбранности. – Рома расхохотался. – Извини, что перебил, продолжай, пожалуйста. Кстати, как тебе мои познания?

– Ничего так. – Настя словно по-новому поглядела на него. – Откровенно говоря, не думала, что ты интересуешься подобными вещами.

– А ты думала, что я смотрю «Дом-2»? – Рома саркастически хмыкнул. – Ничего подобного. Кое-какая подготовочка по исторической части имеется. Мужчина, который не интересуется политикой, историей и антисемитизмом, глуп и туп, как дерево.

– Отчасти согласна, только вот насчет антисемитизма немного не поняла. Ты разве антисемит?

– Я-то? Нет, конечно. Скажем так, я старательно убиваю в себе его побеги, которые так и норовят прорасти наружу, опутав меня с ног до головы. Однако мы отклонились от темы…

* * *

Настя продолжила свой рассказ. Получалось, что Продан знает о копье нечто такое, чего не знает никто, или же это нечто известно лишь крайне небольшому кругу лиц. Сам по себе этот предмет настолько важен, что заполучить его хотят сразу несколько группировок, в том числе и та самая «шпана с Лубянки», как нелестно назвала Настя представляемую Мушерацким организацию, между прочим, сделав это вполне с его согласия.

– По мнению чекистов, мой сенатор выбрал эту тему неспроста. Он и сам хочет попытаться завладеть копьем. У каббалистов оно – символ бесконечной власти над миром, и любой каббалист определенного духовного уровня, получивший в руки такой бесценный дар, обретет силу, равную силе Бога, какой в свое время обладал пророк Моисей. По официальной версии, копье находится в Австрии, но, судя по всему – это подделка. Теперь самое важное, чтобы ты понял, для чего вообще я все это тебе рассказываю. Я хочу сыграть свою партию, понимаешь? – Настя заметно нервничала: покусывала нижнюю губу, часто моргала и стучала пальцами по столу так, словно играла на рояле канкан.

– Откровенно говоря, нет, – честно признался сбитый с толку Рома, – и чем больше я пытаюсь переварить весь этот сумбур, который ты на меня продолжаешь валить, как навоз на грядку, тем меньше я вообще что-либо соображаю. Каббала, копье, чекисты – да от всего этого можно свихнуться нормальному человеку, что я, собственно и делаю прямо сейчас. Свихиваюсь, – ввернул он забавное словечко.

«Ну вот и прекрасно, – подумала Настя. – Это как раз то, что нужно, это половина дела. Сейчас только не сорвись, Ромочка, дорогой. Ведь я тебя, в сущности, и знаю и не знаю. Не выкини только какой-нибудь своей очередной дурости, а то я не выдержу и уйду. А Мушерацкому скажу, что у меня ничего не получается и я вообще в эти игры не играю».

– Понимаешь, Ромочка, мы с тобой говорим, не понимая друг друга, словно на разных языках. Вернее, это ты меня не понимаешь и понять не можешь. Так дело не пойдет. Знаешь, не люблю я ходить вокруг да около. Приходи на лекцию. Придешь? – Настя затаила дыхание, решив, что она тут же, немедленно, после того как он откажется, встанет и молча навсегда от него уйдет. А вместе с этим уйдет от нее и надежда, вначале призрачная, но с каждым днем, с каждым событием, происходящим вокруг Насти, становившаяся все более телесной, осязаемой. Надежда, всерьез подаренная ей стариком из Сретенского переулка, оказавшимся существом столь невероятным, что Настя в эту надежду, как в часть чудесного, случившегося с ней, уверовала, надежда на воскрешение мужа, чей астральный фантом растаял под ее рукой лунной июньской ночью прошлого года, чье тело она осязала в Затихе. Она уже была готова встать и уйти, когда услышала его ответ:

– Приду, конечно, если ты так хочешь.

Настя перевела дух и вся, словно распустившийся на рассвете тюльпан, открылась ему своей улыбкой, прекрасными глазами в обрамлении пушистых ресниц, грациозным поворотом шеи… Она была так безмерно очаровательна в тот момент – ах, что это было за зрелище! «Красота, спасающая мир», не иначе. Настя рассмеялась так звонко, словно разом на мириады крохотных кусочков разбился хрустальный, тонкой работы кувшин, запрокинула голову, вытянула руки вверх, переплетя между собой восхитительно породистые длинные пальцы, и сказала:

– Ну, тогда все у нас получится. Здравствуй, новая жизнь.

V

Вечером следующего дня, встретившись с Проданом, Настя обратилась к нему с просьбой: у нее, как и всякой порядочной девушки, есть, разумеется, друг. Он хороший, серьезный парень, давно уже, что называется, «ищет себя», но все никак не удосужился найти. Нельзя ли в виде исключения организовать для него пропуск в академию? Продан ответил, что никаких препятствий этому не видит, и вообще, чем больше людей будет вовлечено в изучение каббалы, «тем быстрее она распространится в нашем глубоко больном обществе, которое давно уже не может найти спасения и духовного пути ни в одной из известных религий, а особенно в православии». Так что пусть приходит – под Настину, само собой, ответственность.

Так Роман оказался в стенах академии и в первый же вечер своего там пребывания угодил на лекцию, которая ни больше ни меньше сильно пошатнула его прежние представления об окружающем мире и заставила задуматься о том, на что прежде он не обращал никакого внимания. Невольно пройдя таким образом определенную подготовку, Рома, сам того не желая, стал частью плана, в который так или иначе оказались вовлечены все герои этой истории.

После каждого проведенного в академии дня обычаем для них стали визиты в квартиру на Сретенке, где то старик Горшков, то похожий на Мефистофеля Лемешев внимательно выслушивал все, что молодые люди пересказывали ему из пройденного за день. Вместе они обсуждали содержимое лекций, он растолковывал им непонятные места и тщательно следил за тем, чтобы чумные зародыши каббалы не пустили корней в их чистых душах. Эта квартира стала, по выражению Ромы, «настоящим спасением для мозга». Однажды (это было время Лемешева), когда кофе был выпит, а беседа еще не началась, Игорь решил перейти к рассказу.

– Ну что, ребятки мои, промыли вам мозги в академии в очередной раз? – Он без улыбки, очень серьезно посмотрел на них. – А теперь послушайте, что это такое на самом деле, без всякой там академической брехни, прошу прощения за фигуру речи. Откуда, так сказать, ноги растут…

VI

Каббалистическое масонство зародилось в глубине веков задолго до рождения Иисуса Христа. Первые побеги его взошли в секте пифагорейцев, а затем, окрепнув, перекинулись на ессеев. От них же масонство перешло к некоторым еврейским каббалистам-отшельникам, сумевшим сохранить и приумножить его гордые принципы, а затем окончательно окрепло, сформировалось и, наконец, получило свое название «Братство свободных каменщиков» на руинах Второго храма, разрушенного римскими войсками вместе со всем Иерусалимом в 70 году новой эры. Это так называемое срединное масонство, или масонство Нового Завета. Как и всякая змея, меняющая кожу в положенный срок, масонство обновлялось на всем протяжении своей истории, и было это обновление всегда лишь внешним. Суть масонства не менялась никогда – это всегда была секта, созданная на заповедях Сатаны, ему одному поклонявшаяся и неуклонно проводящая в жизнь его заветы. В таинствах масонских обрядов поклонение Сатане занимает 99 процентов содержимого, зашифрованного каббалистическими символами и переданного каббалистическим языком. Триединство каббалы, масонства и сионизма и есть истинная дьявольская анти-Троица, где каббала играет роль Святого Духа, масонство – Бога Отца, а сионизм – Божьего Сына. Ныне эта анти-Троица полностью захватила власть в мире, и нет сейчас такой силы, что могла бы способствовать ее исчезновению. Все жители Земли, в большинстве своем не отдавая себе в том отчета, работают на благо сатанинской Троицы. Масоны украли счастье целого человечества и пользуются им в собственных интересах, не собираясь ничего возвращать обратно.

Время Нового Завета началось с момента рождения Спасителя человечества, отдавшего за людей свою жизнь и тем уничтожившего всю столь тщательно выстраиваемую каббалистами теорию, гласящую, что человеком во всех его начинаниях, в том числе и самых благих, движет исключительно расчет и корысть. Смерть Иисуса Христа явилась тем доказательством, что на протяжении столетий удерживало человечество на краю бездуховной пропасти и даже позволило ему сделать шаг назад от последней черты. Она не дала каббале повсеместно распространиться, отсрочив ее появление до времени исхода второго тысячелетия. И вот, когда горячая кровь Христа почти остыла, когда мысли людские оказались полностью порабощены материальным миром, каббала была явлена в качестве новой, современной религии, в которой есть точные ответы на все вопросы и нет никакого Бога и никакого дьявола, а есть лишь доброе зло и злое добро. И многие потянулись в каббалу, и многие уловлены были и обращены в новую веру. Возврата из каббалы нет. Однажды начав всерьез заниматься ею, невозможно бросить это занятие, так как все вокруг начинает непостижимым образом изменяться, и те жизненные блага, о которых ранее лишь мечталось, внезапно оказываются рядом – и не просто рядом, ими можно воспользоваться. А когда материальное положение стремительно улучшается, то на душу становится наплевать. В этом главная ловушка каббалы, которая никогда не откроет, кому именно служат ее адепты и что они вынуждены будут отдать в конце пути взамен на мирское скоротечное счастье…

Каббала породила масонство, став его матерью, зачавшей свое порочное дитя в результате извращенного сношения с черной магией атлантов, гордыней первосвященников и истинно сатанинской моралью тайного главенствования меньшинства над большинством путем превращения большинства в стадо послушных скотов, ничего не видящих дальше собственного стойла, иначе говоря, в профанов. Таким образом, масонство есть исключительно и в самом чистом виде порождение Сатаны, так же как и мать его каббала. Никому и никогда не следует сомневаться в отношении рода деятельности тех, кто был причастен к распятию Иисуса, подготовил казнь и отдал распоряжение о ней. Разумеется, это были масоны – первые, каббалистические. Но и здесь дело обстоит совсем не просто в том смысле, что толковать этот поступок как безусловно подлый и бесчеловечный, конечно же, нужно и должно, однако стоит также признать и тот факт, что, не будь казни, не узрел бы мир и света христианства, пришедшего на смену безликому культу Иеговы, каббалистического Творца и Архитектора, и открывшего человечеству правду о существовании рая и ада, Бога и дьявола. Во время размышлений об этом Игорь, уже будучи на американской территории и проезжая в такси через центр Бостона, увидел сквозь автомобильное стекло какую-то очередную политическую агитку и подумал, что вот она, модель доброго зла и злого добра: демократы поливают республиканцев, а те, в свою очередь, с удовольствием линчевали бы демократов, вымазав в дегте и вываляв в перьях. Их смена – обыкновенный спектакль, за которым стоит Всемирная ложа сатанинской Троицы, по собственной прихоти тасующая элементы в архитектурной мозаике нижнего мира.

* * *

Итак, откуда все эти титулы, имена, обозначения и названия? Что касается имен, то, скажем, масонское имя (или, как принято говорить у масонов, «прозвище») Дагон было присвоено Игорю в полном соответствии с множеством устоявшихся обрядов и повторяло буква в букву одно из многочисленных имен Сатаны, которым наряду с Ваалом, Ариманом, Баал-Зебубом, Бафометом и прочими богомерзкими прозваниями имели право именоваться масоны исключительно наивысшей степени посвящения, то есть имевшие тридцать седьмой чин, о котором даже многие рядовые масоны мало что слышали. Что же до профанов, то они и вовсе не разбираются в подобных тонкостях, предпочитая недоуменно фыркать и называть подлинных хозяев мира, жизни и их самих «выдумкой» – это самый вежливый эпитет, которым обычно щеголяют профаны, в основном они применяют куда менее приличные словечки, подсознательно испытывая страх перед масонами.

История масонства необъятна, как только и может быть необъятна самая тайная из тайн, существующая уже многие века и окутавшая своим холодным полумраком все закоулки жизни общества. Организация, окончательно сформированная первыми, каббалистическими масонами к моменту падения Иерусалима, в течение двух тысяч лет не претерпела сколь-нибудь существенных и принципиальных изменений. Масонство прорастает из каббалы несколькими мощными стволами, каждый из которых, словно голова гидры, похож на соседний, но именуются они по-разному. Есть розенкрейцеры, есть ессеи, шотландцы, иллюминаты, гностики, есть рыцари храма, или тамплиеры. У масонства, как и у отца его дьявола, множество имен, но суть всегда едина. Не признавая Христа, масоны поклоняются лишь «Главному Архитектору Вселенной», иными словами, Творцу доброго зла и злого добра, и это роднит их с каббалой и каббалистами так же, как томат, висящий на ветке, с этой самой веткой. Такова официальная, прописанная для профанов передовица масонства. Секрет здесь лишь в том безобидном нюансе, что «Главный Архитектор» – не просто Творец, но Князь мира сего, или дьявол, существование которого масоны вопреки каббалистам официально признают, всячески при этом отрекаясь от него, своего отца, по любому удобному поводу и тем оказывая Сатане услугу. Ведь кто, как не лукавый, является самым ловким мастером запутывания всего и вся, да так, что докопаться до сути становится подчас совершенно невозможно. Но попытаться сделать это все же стоит, и пусть попытка будет гласом вопиющего в пустыне – когда-то и голос младенца Шуки был только голосом одиночества.

Обосновавшись в Северной Америке, масонство получило здесь полную легальность. Главной организационной единицей современного масонства, или «франкмасонства», является Голубая, или Символическая, ложа. Главу такой ложи, чин которого звучит как «Богоподобный Мастер», выбирают сроком на один год. Также в Голубой ложе имеются следующие чины, или «масонские офицерские звания», в порядке убывания: старший начальник, младший начальник, секретарь, хранитель сокровищницы, капеллан, старший дьякон, младший дьякон, старший стюард, младший стюард, чин, который «вольные каменщики» именуют «плиточник», и, наконец, адвокат ложи, как правило, один из наиболее сильных и именитых юристов в округе. Некоторые Голубые ложи имеют также церемониймейстера, органиста и псаломщика. Всего таких Голубых лож насчитывается в Соединенных Штатах приблизительно пятнадцать тысяч, что, например, значительно превышает количество первичных ячеек партии «Единая Россия» у которой, впрочем, все еще впереди.

Каждая Голубая ложа находится под руководством и пристальным вниманием Великой ложи, во главе которой стоит Великий Богоподобный Мастер. Таких Великих лож в США ровно пятьдесят одна, по числу штатов, включая и округ Колумбия, в котором расположена столица Вашингтон. Великие ложи тайно относятся к Шотландским или Йоркским. Шотландские ложи в Америке более распространены и влиятельны.

Всякий, кто желал бы стать масоном, проходит в Голубой ложе три ступени посвящения и становится членом братства, который имеет перспективы со временем быть избранным на год Мастером с сохранением этого чина и после своего переизбрания, а далее перейти в Великую ложу и даже стать Великим Мастером. Впрочем, этим карьерный рост у масонов не ограничивается. Лемешев получил свою степень благодаря двум Великим ложам так называемого высшего, или черного, масонства: Шотландской ложе, в которую также входит Колледж франкмасонов, и Йоркской. Он прошел «обряд последнего посвящения» в филиалах Шотландской и Йоркской лож в Индии.

Попавший в одну из этих лож становится полноправным членом закрытой части масонского братства и с этого времени является подлинным апостолом Сатаны на земле. Пройдя в Индии посвящение в Шотландскую ложу и там же получив «прозвище», Игорь-Дагон был избран Абсолютным Мастером высшего масонства. Общее число таких мастеров, начиная с появления масонства, всегда остается неизменным и составляет сто тридцать семь человек. Сто тридцать семь эмиссаров Сатаны, раскиданных по всему свету. Эти люди порой вполне публичны, хотя, разумеется, никогда и никому вне границ своей проклятой секты не откроют своего подлинного статуса. Порой может показаться, что их публичность переходит все разумные границы и кое-кто из них, ничтоже сумняшеся, принимает участие в президентских выборах. Всякий раз, когда масон такого уровня баллотируется в президенты, следует знать, что он преследует этим главную цель – «прикрыть своего». Иными словами, масону тридцать седьмого уровня президентское кресло слишком мало, ведь реальной власти у него не в пример больше, но вот обеспечить безоговорочную победу своего кандидата Абсолютный Мастер должен наверняка, для чего сам вступает в предвыборную гонку. Он находится в курсе малейших движений этого многосложного процесса и реагирует на любое изменение незамедлительно, словно паук, сидящий в центре паутины и являющийся самым осведомленным звеном во всех происходящих внутри нее событиях. Выдвижение на выборах подобного кандидата-масона всегда происходит в особенные, переломные моменты в истории того или иного государства – например, когда масоны должны вот-вот полностью узурпировать государственную власть, как это было сделано в США, а теперь, после выборов указанного в пророчестве монаха Авеля Дмитрия, и в России, с той лишь разницей, что Дмитрий подлинный был вновь, как это не раз уже бывало в смутные времена, заменен Лжедмитрием. Фамилия Абсолютного Мастера, принимавшего участие в последних выборах президента России, общеизвестна. Это некий Богданов, масон тридцать седьмого уровня, имеющий прозвище Бегерит.

Каждый рядовой масон Голубой ложи обязан пройти три символических обряда, очень безобидных с виду. Это чтение книги Адама «Тайный ангел», прикосновение шпагой и церемония воды. Далее, в том случае, если совет ложи сочтет его перспективным и рекомендует рядового масона «наверх», ему предстоит пройти следующие двадцать девять обрядов посвящения в Колледже франкмасонов, после которого он становится «средним» масоном, а затем еще два обряда так называемого почетного посвящения, то есть всего тридцать три обряда, или ступени, после чего «средний» масон становится «высоким средним братом» и кандидатом в высшее масонство, то есть в закрытые части Высшей ложи, Шотландской или Йоркской.

Шотландская ложа находится в подчинении северной или южной юрисдикций. К северной относятся Высшие ложи пятнадцати штатов, к южной – остальные тридцать пять штатов, округ Колумбия и островные территории США. Каждая Высшая Шотландская ложа северной юрисдикции разделена на четыре отдельные ложи, принадлежащие именно черному масонству. Это Ложа Совершенства, Совет Царей Иерусалимских, Высший совет Розы и Креста и Консистория. В южной юрисдикции находится ложа Верховного Кадоша Палладиума Розы и Креста, прямая наследница тамплиеров-люцеферитов, где крест, обманчиво принимаемый профанами за христианский символ, имеет совершенно противоположное значение и вместо символа христианской скорби является символом сатанинского торжества.

Черное масонство Йоркской ложи, часто называемое «Первозданным масонством» или «масонством Древнего Ремесла», делится на Королевство Главного Архитектора, Совет Королей и Избранных Мастеров и Штаб Рыцарей Храма.

После прохождения тридцати трех обрядов, оказавшись внутри какой-либо из Шотландских лож, масон столь высокой степени посвящения становится черным масоном, но на этом его движение вверх не прерывается. Пройдя еще три обряда и тем самым доведя степень своего посвящения до тридцать шестой, член Шотландской или Йоркской ложи вправе претендовать на последний, тридцать седьмой уровень. Столь высокую ступень не присваивает ни Шотландская, ни Йоркская ложи, они лишь дают рекомендацию в так называемый Древний Арабский Орден Аристократов Мистической Гробницы, или A.M.A.S.O.N (если перемешать первые латинские литеры этого названия). Оказавшемуся в этой святая святых во время прохождения тридцать седьмого обряда сообщается тайное слово: называется Имя, обладание которым является ключом к безграничным возможностям каббалистической черной магии, а также присваивается титул Стража Гробницы. Арабский Орден также является высшим советом черного масонства, и все наиболее важные решения принимаются только на нем либо в малом составе (если повод не столь серьезен), либо, если дело сверхважное, в присутствии всех ста тридцати семи Абсолютных Мастеров.

Вся эта чрезвычайно сложная и запутанная система организации необходима масонам для создания исключительного режима секретности вокруг своей деятельности. А деятельность их направлена лишь к одной высшей цели – Абсолютной Власти над профанами с целью их полного порабощения, и цель эта масонами по состоянию на сегодняшний день почти достигнута.

VII

– А теперь представьте себе, друзья мои, что у нас с вами есть уникальная возможность враз покончить с этим злом, – в завершение своего рассказа добавил Игорь. – Теперь, когда вы так много знаете, я могу быть с вами абсолютно откровенен. Никто, кроме нас, не сможет доставить сюда Копье Судьбы. Выполнив возвращение души к плоти, в руках перелицованного человека, то есть в твоих руках, Рома, копье вновь обретет прежнюю небывалую силу, и с его помощью мы сможем наконец избавить человечество от многих пороков, бичующих род людской с момента его основания. Такой поступок всем нам зачтется в вечности. Всего-то и забот у нас с вами будет, что слетать в Бостон, а обратно в Россию вернуться морем, через Лондон. – Лемешев перевел дух. – Вы согласны?

Настя и Рома переглянулись, и Рома спросил:

– Когда визы оформлять? Мне, может, еще и не дадут, мало ли…

– Да какие там визы? – от всей души рассмеялся Лемешев. – Вот! – Он ткнул в какую-то лежащую на столе папку, на которую никто из молодых людей прежде не обратил внимания. – Вы же работаете с серьезными людьми, все давно оформлено. Так что пакуйте зубные щетки и нижнее белье, скоро выдвинемся. Вот только, – он с острым, железным прищуром поглядел на притихших Настю и Рому, – здесь надо будет одно дельце закончить и вас проверить в последний раз. Проверка в таком деле лишней не бывает, не кота в мешке покупаем.

Неизвестное Евангелие. Путешествие Шуки

Египет, Греция, Индия, Тибет

Между 13 и 33 годами I века нашей эры

I

В Александрию доплыли вполне благополучно к исходу пятого дня. Гребцы отдыхали, почти не касаясь весел, галера шла под одним только большим четырехугольным парусом, всю дорогу наполненным попутным ветром. Шимон про себя решил, что здесь, конечно же, дело не обошлось без чудес Шуки, но вслух высказываться о своих предположениях не стал, поостерегся. Он всегда был умен, этот Шимон, и никогда не следовал поговорке «что на уме, то и на языке», предпочитая больше слушать да меньше говорить, запоминая и делая из увиденного и услышанного свои выводы, которыми он, впрочем, также ни с кем не делился. Первоначальное независтливое любопытство, возникшее еще в самом начале знакомства с Йегошуа, со временем переросло в крепкую привязанность, а после той памятной рыбалки еще и дополнилось глубочайшим уважением. Более старший Шимон преклонялся перед мудростью своего «младшего брата» – так про себя называл он своего товарища – и не словами, а делом доказывал свое отношение. На этом фоне брюзгливый скепсис Фомы, который все подвергал сомнению, Шимона порядком утомил. Он не раз готовился было возразить Фоме, даже грубо его прервать и, более того, дать ему пару затрещин, но всякий раз характер выручал его, Шимон сдерживался, а Фома в ответ на свои неблагозвучные речи видел лишь рассеянные кивки, которые, впрочем, воспринимал как поддержку, а Шимона считал своим союзником.

Едва начало смеркаться и солнце готовилось уже нырнуть в воду, как по левому борту стал различим огонь Фаросского маяка – гигантского, знаменитого на весь мир сооружения неимоверной высоты, которое по праву называли одним из рукотворных чудес света. То было гениально спроектированное архитектурное чудо. Башня высотой под 150 метров поражала воображение всякого: четыре уровня, множество этажей, ступеней, переходов, система подъема горючей смолы, масла и дров на самую верхнюю площадку, где горел гигантский костер – в дневное время дымный столб, а в ночное ярчайший сноп огня, видимый за много миль до пристани. Друзья с жадностью вглядывались в стремительно, как и полагается в этих широтах, сгущавшуюся темноту, которую все отчетливей пронзал идущий с маяка луч. Ветер вдруг совершенно прекратился, точно выполнив свою задачу поводыря, распрощался с кораблем. Галера немедленно стала менять курс. Капитан, невидимый в сумерках, но обладающий голосом, сравнимым с громом небесным, пророкотал:

– Эй, бездельники! Живо на весла! Не успеете войти в порт до ночи, перед входом в гавань натянут цепь. Тогда придется вставать на якорь и торчать до утра в открытом море. На моей памяти пара славных кораблей пошла ко дну лишь потому, что шалопаи-гребцы еле шевелились, отлынивая от работы, а ночью налетел шторм, разбил их суда в щепки, и все они отправились на корм морским бесам!

Теперь судно шло курсом на маяк. Казалось, что вот он, совсем рядом, но не тут-то было: свет с башни высотой в полтораста метров, отлично видимый на расстоянии, обманчиво приближал берег, остававшийся все еще слишком далеко. Галера, легкая, стремительная, грациозная, шла полным весельным ходом, делая не менее восьми узлов. Корпус ее содрогался от движений гребцов, а весла с глухим и мощным звуком вспарывали бескрайнее морское тело. Шуки сидел на канатном ящике, скрючившись, подперев кулаком голову, и помалкивал. Со стороны казалось, что он задремал или задумался о чем-то, прикрыв глаза. Возбуждения Шимона и Фомы, их восторженных изъявлений он будто и не замечал вовсе, был целиком погружен в свои мысли, судя по меланхоличному выражению лица, довольно невеселые. Шимон принялся тормошить своего товарища, привлек к этому делу и Фому, и вдвоем им удалось стащить молчаливое изваяние с постамента.

– Чего ты молчишь, будто окаменел?! – по очереди допытывались они у Йегошуа, а тот лишь отмахивался, словно безуспешно пытался отогнать назойливых мух. Наконец не выдержал:

– А с чего мне быть словоохотливым? Я вашей пустой радости разделить не могу. Не вижу повода.

– Но почему же? Почему это?! – прокричали Шимон и Фома хором, и в этом их вопле сквозили досада и страх одновременно. Они мнили, что впереди лишь череда веселых приключений и новых открытий, а теперь, глядя на реакцию Шуки-мудреца, в способностях которого, особенно после той памятной рыбалки, сомневаться не приходилось, они и впрямь испугались, как дети, не ведающие, что за опасность поджидает в темной комнате.

– Эй, Шуки, да брось ты печалиться! Нас ожидает великий город, сравнимый, быть может, с самим только Римом, если даже не превосходящий его. Говорят, что в Александрии есть все, что только можно встретить под солнцем и звездами нашего мира. А сколь много разных людей живет здесь! Их тьма, их сотни тысяч! – Шимон присел рядом на корточки и, подобно преданной собаке, снизу вверх поглядел на товарища. – Даже наш любезный, но никому не верящий Фома и тот всерьез рассуждает о том, что мы в этом городе могли бы немалого достичь.

– Например? – Йегошуа сразу заметно оживился. Он скрестил руки перед грудью, дернул головой, отбрасывая упавшие на высокий лоб спутанные пряди, выставил вперед ногу – ни дать ни взять римский оратор готовится победно выступить перед пресыщенными жизнью сенаторами. Обратился к Фоме: – Что же ты предлагаешь? Стать купцами или чиновниками? Рабов завести? Выстроить огромное жилище и привести туда побольше наложниц для сотворения с ними всякого разврата, угодного Ариману[25] и Сатане? Нет, Фома, ты не отнекивайся, я читаю в тебе открытую книгу жизни лучше, чем сам ты понимаешь, что именно в ней написано. И твои мечты о мелком расстраивают меня до такого состояния, что будто бы твердь уходит из-под ног. – Йегошуа скептически посмотрел на корабельную палубу. – Пусть даже такая зыбкая и ненадежная твердь. Не для того все мы оставили дом и родных, не за тем плывем в дальние страны, чтобы по доброй воле выставить себя перед удачей мирской на лов, как лисицу выставляют перед гончими. Нам предстоит выучиться, познать великое множество вещей, и все для того, чтобы постичь наш путь в этой жизни! Ответить самим себе на вопрос: кто мы здесь? Для чего живем? К чему нам стремиться?

– Но зачем все это? – с явной досадой в голосе прервал его Фома. – Не лучше ли попытаться стать в этом великом городе уважаемыми, почетными гражданами, обретя богатство и почести, сравнимые с теми, которые оказывают в Иудее и купцам, и чиновникам, и прочим деловым людям? У нас есть немного денег, вполне хватит, чтобы начать свое дело, есть молодость и силы. У тебя есть способность раздвигать воды морские, значит, и все другое тебе по плечу! Ты мог бы стать великим купцом, столь же богатым, как сам царь Соломон, да пребудет душа его в райских кущах, – принялся рассуждать корыстолюбивый Фома, – будешь владеть кораблями и караванами из сотен верблюдов! А мы с Шимоном, – он потупился с наигранной скромностью, – мы будем подле тебя, как твои друзья и ближайшие соратники. Глядишь, и нам от твоей милости что-то да перепадет…

– А ведь и впрямь хорошее дело предлагает Фома, – начал было Шимон, но осекся, увидев выражение глаз Йегошуа. Он смотрел на своих приятелей с такой неприкрытой укоризной, что тем стало не по себе.

– Все богатства, все сокровища земные волнуют меня не более, чем куча глиняных черепков, оставшихся от амфоры, наполненной когда-то наилучшим вином, а теперь разбитой вдребезги. То же будет и с вашими пожеланиями, как и с вами. Проживете, служа прихотям своим, не оставив на земле никакого следа, и имя ваше забудется на следующий день после того, как снесут вас на кладбище. То, что неправедно было вами нажито, растащат алчные наследники ваши, распустят по ветру, не приумножив ничего, гвоздь за гвоздем, монету за монетой. Богат не купец, не чиновник, не первосвященник, богат тот, кто говорит с Богом и ходит поклониться ему дважды в день, утром и вечером. Богат тот, кто душу свою, легкую, как белый пух, не променял на тяжесть скользкой монеты с головой очередного императора. И монета канет в пучину, и тот император моментально забудется, утратив величие по смерти своей. Богат тот, кто останется жить среди людей навечно, усмиряя их страсти, утешая в скорбях, даруя радость и отвечая на все их вопросы. Вот для чего мы прибыли сюда, в самое начало нашего пути, – подытожил Шуки и вновь было замкнулся в себе, но не тут-то было. Двое несостоявшихся богатеев потребовали объяснений.

– Мы не столь мудры, как ты, – ворчал Фома. – Как прикажешь тебя понимать? Когда мы ловили рыбу, а потом ее продавали на базаре, мы были все вместе, делали одно дело во благо самим себе. А сейчас что будет? Чем же мы, по-твоему, должны заняться?

– Станем учиться ловить человеков, – без тени шутки ответил ему Йегошуа. – Вместе с нами на берег Египта сойдет для людей новое время, все вокруг незримо изменится, мы дадим им надежду, и за это нас никогда не забудут.

Шимон, недаром самый старший, но еще и мудрый, в сомнении покачал головой:

– Люди, Шуки, они быстро забывают. Ничто не держится в их памяти подолгу. И никто…

II

Галера последней успела войти в Александрийскую гавань. Стоило ей миновать линию дамбы, как сзади раздался стрекот мощных, напоминавших мельничные колеса устройств и дробный металлический звук выбираемой со дна претолстой цепи. Вход в порт стерегли две башни, между ними на ночь натягивали эту могучую, толщиной в дюжее бревно цепь, тем самым закрывая гавань от ночных разбойников. Галера на миг ощетинилась поднятыми из воды веслами, и вот они уже заработали вспять, заглушая ход корабля. Город встречал их редкими огнями, черными от ила сваями причала, дальними окриками невидимых уличных патрулей, в безветрии сгустившимися ночными запахами людского быта. Фома с некоторой тревогой вглядывался в незнакомые очертания городских построек, а Йегошуа поставил точку в коротком споре с Шимоном:

– Нам предстоит научиться возвращать память человеческую. Заночуем, братья, на постоялом дворе, а утром тронемся в путь. Я знаю верную дорогу.

Проведя ночь неподалеку от порта и подивившись нравам, царившим в кабаке постоялого двора, наутро они выступили в путь и к полудню достигли небольшого поселения общины ессеев. Здесь их приняли настороженно, несмотря на то что Шуки предъявил некоторые тайные знаки, а именно причудливой формы родимое пятно небольшого размера в виде креста, заключенного в круге. Покойный ныне учитель Кадиш, много лет назад впервые увидев этот символ, спросил, ведает ли мальчик его смысл. Получив отрицательный ответ, рассказал, что крест есть земля, а круг есть Бог-Творец, но дальше объяснять ничего не стал, туманно намекнув на то, что всему свое время. В поселении, куда привела дорога Шуки, Фому и Шимона, действовали свои вековые законы, давно сложился и совет жрецов, который эти законы принимал и строго следил за их осуществлением. С приходом столь ожидаемого на словах пророка совет жрецов утрачивал свою власть и делался ненужным, поэтому Шуки немедленно объявили «самозванцем из-за моря», потребовали, чтобы он сознался, кто подучил его этой ловкой каверзе – выдать себя за мессию. Йегошуа вызвал жрецов ессейских на диспут, те вынужденно согласились, и никто из них не смог превзойти юношу в красноречии и глубине знаний. Шуки показал им такой уровень начитанности, был столь блестяще подготовлен и так замечательно, с таким великолепным красноречием говорил, объясняя законы мироздания красивым и доступным языком, что совет по молчаливому и раздраженному согласию его членов был вынужден признать свое фиаско. Диспут проходил в закрытом доме из тех, что исстари использовали лишь ессеи для своих собраний – даже Фому и Шимона, как чужаков, не допустили внутрь. Старейший член совета, его председатель и верховный жрец по имени Ватья Ахарим внезапно встал, и все прежде жарко звучавшие споры немедленно потухли, словно на уголья вылили целую бочку воды и лишь черная лужа осталась вместо живительного тепла.

– Ты, юноша, умен, никто и не спорит с этим, но и ум твой неубедителен, как и все в тебе, не говорящее нам о приходе великого пророка. За долгие сотни лет ожидания мы в совершенстве изучили все тонкости, связанные с его приходом, имеем представление о знамении, которое явится в виде белой ледяной крупы с неба. Ведаем и о том, как в точности пророк наш будет выглядеть, и знаем, что это будет мужчина зрелый, рослый, носящий на груди вот это. – Ватья тронул свою цепь, на которой висел предмет, чем-то напоминавший ковшик для воды, только сильно уменьшенный. – Ничего из этих примет мы в тебе не встретили. Поэтому советуем тебе и твоим товарищам убираться отсюда по-хорошему. Другими словами, мы не даем тебе права оставаться среди нас, вводить совет мудрецов в заблуждение и волновать народ. Жили мы в ожидании пророка больше тысячи лет, значит, проживем еще дольше, его ожидая. Не может юнец вселить в нас веру, будь ты равным по силе ума хоть самому Моисею, а всем известно, что превзойти Моисея не дано никому.

И лишь один нашелся в совете, кого речи и доказательства Шуки впечатлили. Этот человек, называемый Иоанном, был молод (возраста примерно Шимона, то есть семнадцатилетний), во взоре имел ум и глупости бесполезной не сотворил – не выступил перед разъяренным советом с речью в защиту пришельца. Вместо этого под гвалт и неразбериху тихо выскользнул Иоанн из дома собраний, на короткий срок посетил свое жилище, где, не говоря ни слова родителям, собрал кое-какие свои вещи в узел и покинул общину навсегда. Нагнал троих изгнанников уже за пределами поселения. Волнуясь и слегка заикаясь, он попросил разрешения присоединиться к этому странствующему трио, превратившемуся с его появлением в бродячий квартет. Фома был удручен тем приемом, который им был оказан ессеями, и по обыкновению ворчал. Шимон, всегда спокойный, но, как это часто бывает, невоздержанный в ярости, требовал от Йегошуа, чтобы тот вернулся и сотворил над мерзостными жрецами-корыстолюбцами расправу, подобно той, что Творец, по преданию, устроил над жителями Гоморры, когда все население городка покрылось язвами и умерло в страшных мучениях за считаные дни. Йегошуа же лишь загадочно улыбался и отмалчивался. Появление Иоанна он встретил как должное и указал ему место рядом с собой: «Будь и ты с нами, мы идем в глубь Египта постичь тайную науку, что перешла к фараонам от морских жителей».

* * *

Этому учил его Кадиш: истории людей предыдущей эпохи, могущественных атлантов, достигших наивысшего просветления и перешедших в другой, параллельный нашему высший мир, откуда они наблюдают за нами, подобно богам, порой вмешиваясь по своему усмотрению в ход человеческой истории…

Земля атлантов около сорока тысяч лет назад располагалась на огромном континенте, существовавшем со дня сотворения мира и простиравшемся с юга на север от пустынь нынешнего Египта до Гималайского хребта. Виды населявших ее существ были столь разнообразными, что на подробное их описание ушли бы годы и многие тома, ведь только человеческих рас на острове было семь: рмоахлы, тлаватли, тольтеки, туранцы, арийцы, аккадцы и монголы, и пять из этих народов, кроме монголов и арийцев, обладали величайшей магической силой. Их организмы были настроены на язык природы, они в состоянии были ускорять рост растений, мгновенно исцелять болезни и насылать порчу на расстоянии. Они совсем по-другому воспринимали этот мир.

– Если бы случилось так, что Атлантида возникла перед нами, мы увидели бы берег ее, окутанный густейшим туманом, – рассказывал Кадиш. – Атланты жили в другом измерении, их мир был высочайшим миром духовности, наполненным прекрасными и величественными картинами их сознания, которые ныне дано увидеть лишь тем из нас, кто сделается избранным, посвященным в тайны, завещанные нам ушедшей под воду Атлантидой. Мы спим по ночам, а днем бодрствуем, воспринимая лишь вещи, нас окружающие, атланты же и вовсе не спали в нашем понимании, черпая жизненную силу напрямую от Творца Предвечного. Их сон не был схож с нашим, а являл собой лишь короткие медитации.

Эти изначальные перволюди Атлантиды совсем не напоминали привычные человеческие существа, то есть твердый скелет в окружении плоти. Напротив, атланты представляли собою пластичные, будто бесхребетные организмы, у них не было костей, только хрящи. Они могли принимать разнообразный облик и достигли столь высокого уровня развития, что даже современникам своим – арийцам и монголам, до своего возвышения находившимся в Атлантиде на положении рабов, казались бессмертными боголюдьми. Будущие хозяева мира – арийские и монгольские племена – от мала до велика благоговели перед сверхлюдьми-сверхмагами и с великой охотой выполняли все, что эти существа им приказывали. Сверхлюди же, бывшие долгое время вполне благожелательными и миролюбивыми, наставляли народ в науках, искусствах и вере, учили делать инструменты и средства передвижения не только по земле, но и по воздуху.

– Да, когда-то они умели летать, словно птицы! – закрыв глаза, делился Кадиш картинами своего воображения. – У них были хитро сконструированные механизмы, с которыми в наше время ничто не может сравниться.

Лишь в Атлантиде и проживали тогда люди-арийцы и люди-монголы, которых тольтеки, туранцы, тлаватли, рмоахлы и аккадцы разводили путем отбора, словно сорта яблок или щенков породистых собак. Наиболее способных направляли в закрытые горные школы, где готовили из них лучших военачальников, ученых, художников. Арийская и монгольская нации совершенствовалась и начинали постепенно превосходить своих хозяев.

Да, люди существовали тогда только на земле Атлантиды. Вся прочая суша вне Золотого континента была населена мутантами самых невероятных форм и размеров. Это происходило от неумелого пользования магическими практиками, и ничего удивительного тут нет, так как издревле доказано, что все помыслы души находятся в полной видимости и проявляются во внешнем облике. Память у высших атлантов была развита до чрезвычайности, и они отлично помнили все свои прошлые воплощения, прибегая к их опыту и совету на каждый житейский случай. Атланты вспоминали случаи из жизни предков так же легко, как свой вчерашний день, правители передавали свою мудрость сыновьям и внукам. Так в Атлантиде появился культ предков, а королевские династии атлантов столетиями накапливали опыт для принятия верных решений.

Эта способность к сверхпамяти и оказалась началом заката Атлантиды, приведя к сотворению атлантами кумиров и превращению мудрых вождей в кровавых деспотов. Чем могущественней становился правитель, тем к большей власти стремился он, и в этом своем стремлении вступал в отношения с духами-элементалами, а то и с их покровителем Ариманом – вторым ликом дьявола, насыщаясь от него знанием черной магии в ее первозданном, ранее недоступном для человека виде и качестве. Знания эти стали использоваться людьми по любому поводу, что привело к ужасным, разрушительным и фатальным последствиям.

– Превзойдя самые высокие и непостижимые для умозрительного воображения нынешнего человека пределы, атланты преуспели в черной магии. В то время и дьявол не мудрствовал, через духов Аримана передав людям ключи от истоков собственного промысла в их подлинном виде, который лишь сам Сатана и мог использовать без ущерба для себя. От долгого применения черной магии во всех мыслимых областях своей жизни атланты изменились не только внутренне, но и внешне, и притом весьма существенно: на смену пластичным обтекаемым телам пришли привычные формы в виде скелетов, облепленных мясом, – с горечью продолжал рассказывать учитель, а Шуки впитывал каждое его слово, принимая на веру, подкрепляя своими мыслями, выстраивая собственную модель жизни и постепенно, в частых грезах наяву, начиная предвидеть собственное будущее предназначение.

Атланты разгневали Бога. Их гордыня превысила все мыслимые пределы, в их помыслах не содержалось ничего светлого. В своем чванстве они дошли до вершины богохульства, объявив самих себя бессмертными богами. Ритуалы черной магии разрушили семьи, исказили нормальный процесс рождения и воспитания детей, выпустили на свободу страшные силы, когда демоны воздуха и воды, уже никем и ничем не сдерживаемые, принялись за свою сокрушительную работу, и на Атлантиду обрушились бесчисленные стихийные бедствия, в конце концов полностью ее погубившие.

Произошла великая катастрофа, поглотившая континент. Земля разверзлась, и в этом огромном разломе исчезла великая цивилизация. Города, быт, достижения в науках – все свидетельства жизни преуспевшего в познании материи и не вынесшего глубины собственных знаний народа сгорели в огне раскаленного тела земного, а бесплотные души многих атлантов перешли в мир иной без права возрождения в мире низшем в прежнем, человеческом теле. Став первыми затворниками ада, заключенными в нем без всякой надежды на освобождение, души восставших атлантов переродились в демонов, ненавидящих все живое разрушителей, безграничная власть которым будет дана перед самым концом света на короткое время.

Единственное свидетельство былой мощи, все, что осталось от великой эпохи великих чародеев Атлантиды, – это огромные каменные пирамиды, выстроенные с помощью невероятных достижений древнейшей науки и символизирующие всю историю человечества, начавшуюся от высшего, тонкого, духовного мира в высшей точке Творца. То, что называется эволюцией, как раз и зашифровано в форме пирамиды: вершина – начало, идущее с небес, и все более грузная основа, разделенная на четыре стороны – символ четырех сторон света, означающий конечный и незыблемый материальный мир человека, позабывшего о своем подлинном величии, о своих магических способностях. В величии пирамид воплощена идея о том, что все сущее имело начало в мире духовном, спустилось сверху и распространилось книзу, постепенно отвердев и обретя материальную форму на Земле. Последние же из атлантов, бывшие когда-то на положении жалких подопытных рабов арийцы и монголы сумели выжить, перебрались с части тонущего континента на соседний материк и, уйдя вглубь, рассеялись по всей огромной евразийской территории. Часть монголов и арийцев осела в Тибете, еще одна часть монголов пошла в глубь материка, на восток, впоследствии основав Китай, арийцы же продвинулись еще дальше, и некоторые из них достигли берегов Средиземного моря, по пути заселив территорию, начиная от Урала.[26] Большинство же арийцев выбрало для проживания Индию, став великими вождями и высшей кастой хозяев этой земли, и сам царевич Шакьямуни[27] был арийцем, носившим корону со знаком вечного Солнца.[28]

– В пирамидах, как в надежных хранилищах, были замурованы свидетельства мудрости атлантов и содержалась величайшая запись о черной магии длиной в восемьсот локтей,[29] – учил Кадиш. – Фараоны проникли внутрь пирамид, но не смогли разобраться ни в чем, кроме магии… Им кое-что удалось прочесть, и тайное знание стало достоянием египетских жрецов. Они дополнили его своим. Кто-то из жрецов, осознав, что именно им досталось, отказывался применять самые ужасные разрушительные магические практики, заменив их на созидательные белые. С тех пор магия разделилась на черную и белую, но в другой части света, в Тибетских горах, еще за тысячу лет до возникновения Египта появился первый великий пророк Адам, соединивший магию с каббалой – так назвал он знание, открывшееся ему в Шамбале, горной стране, вход в которую становится видимым лишь тому, кто имеет во лбу своем третий, невидимый постороннему глаз и с помощью глаза этого способен зрить сквозь границы миров. Тот, кто видит третьим глазом, избран и посвящен в высшие тайны мироздания, и нет для него преград ни в материальном, ни в духовном мирах.

Египтянам о тайне Адама известно не было, зато прекрасно знали о том евреи, бывшие в Египте частыми гостями – как по своей воле, так и (чаще всего) находясь на положении бесправных рабов.

Моисей, следом за Адамом пришедший великий пророк, в честь которого назван был Йегошуа, с юности принялся изучать магию, но потом перешел к каббале и стал тем, кем он стал, – величайшим из всех, кто жил когда-либо на земле в нашу эпоху после Адама.

Кадиш закашлялся, Шуки подал ему кувшин с медовой водой, но учитель отвел его руку:

– Постигнув знание так же, как постиг его Моисей, ты, Шуки станешь Моисеем, а возможно, что пойдешь и дальше, чем он…

* * *

Вот что на самом деле привело Йегошуа в этот край, вот что не давало ему повода и для минутного спокойствия: возможность действительно последовать за Моисеем и стать, подобно ему, вторым мессией, выведшим народ из рабства египетского, из империи, что, унаследовав пороки Атлантиды, тем самым обрекла себя на вымирание и гибель. Находясь все еще в самом начале великого своего духовного пути, он не знал и не мог знать до конца, что цель, казавшаяся ему столь существенной, делом всей жизни, на самом деле лишь малая часть той великой задачи, которую предстояло выполнить ему – юноше, бредущему сейчас по дороге в Гизу в небольшой компании единомышленников. Их путь лежал к подножиям пирамид, туда, где, незаметный даже для наблюдательного глаза, притаился крошечный, нескладный, лишенный всякой торжественности каменный дом, больше похожий на перевернутый короб, в котором кто-то удосужился прорубить дверь. Окон не было, ярчайшее освещение внутри давали сотни, тысячи восковых свечей, отражавшихся в бесчисленных зеркалах, и казалось, что нет предела пространству этого странного и безлюдного места. Вокруг ни души, непонятно, кто зажег свечи, кто ухаживал за этим домом, невозможно было уловить и малейший след или запах живого существа, его прошлого присутствия. Обычно на вещах, побывавших в обиходе, остается незримый отпечаток человеческого тепла, и вовсе не надо обладать особенными способностями, чтобы различить этот отпечаток. Словно животное, человек впитывает, улавливает запах и астральный след себе подобного, но здесь, сейчас, ничего такого и близко не было, словно свечи зажглись сами собой, словно невидимый дух опекал этот не похожий ни на что, невиданный прежде Шимоном, Фомой и присоединившимся к ним Иоанном зеркальный чертог, столь неказистый, незаметный снаружи и наполненный изнутри столь мрачным торжеством, столь явной погребальной печалью.

Йегошуа, стоило ему лишь завидеть дом без окон издалека, весь словно преобразился. Он ускорил шаг и заметно перегнал своих товарищей, а когда до дома осталось не более сотни метров, и вовсе перешел на бег и почти влетел в ожидающую их распахнутую дверь. Подоспевшие друзья увидели своего Шуки, лежащего на белом покрывале, имеющем сходство с саваном, окруженного пламенеющим светом, и от увиденного замерли, охваченные ужасом, предположив, что Шуки, расстроенный изменой ессеев, собрался покончить с жизнью. Но он внезапно заговорил, и голос его звучал не так, как прежде – по-детски, только проявляя первые следы подросткового баска, вдруг срывающегося в смешной фальцет. Голос Йегошуа стал усталым, старческим, и Фома с Шимоном могли поклясться, что слышали этот голос прежде. Более того, он был превосходно им знаком! Ну разумеется, и сомнений быть не могло, ведь это голос Кадиша, их покойного учителя!

– Заверните меня в покрывало, поднимите и несите к третьей, наименьшей пирамиде, – приказал Шуки не своим голосом. – Там найдете вход, внесете меня внутрь и оставите в темноте, одного. Сами же пойдите в ближайшую деревню и никому там не называйтесь, а наймите подходящее жилье и будьте там ровно сорок дней. В день же сороковой к восходу солнца придите за мной, вынесите на свет и разверните покрывало. Если не увидите на мне тлена и буду я лежать словно живой и спящий, то ждите поодаль. Если же явно будет вам, что умер я и тело мое стало трупом, то, не мешкая ни минуты, там же меня и заройте, ничем не пометив места. После расходитесь каждый, куда ему надобно, ибо смерть тела моего будет значить и смерть вашей надежды.

С этими словами Йегошуа закрыл глаза и словно умер. Дыхания его не было слышно, грудь не вздымалась, веки не дрожали, а прежде немного выделявшиеся на руках вены исчезли. Никто, даже Фома с его непростым характером, не стал прекословить и нарушать волю друга. Они завернули его в покрывало и, глотая выступившие сами собой слезы, втроем, на плечах понесли свою ношу к третьей пирамиде, самому низкому из этих колоссальных сооружений, оставленных атлантами людям нынешней эпохи. Египтяне лишь ремонтировали их перед захоронением здесь своих царей, но никогда не имели ни малейшего отношения к их постройке. Не было еще Египта, на месте долины Нила плескалось море, а самые высокие из пирамид уже тогда выступали из волн, будучи построенными с помощью утраченной ныне великой учености атлантов. Сюда, внутрь самой низкой из трех великих пирамид, словно по наитию найдя неприметный лаз, наполовину заваленный камнями, которые с рычанием расшвырял силач Шимон, и внесли они тело их любимого Шуки. Впереди шел Иоанн и нес одну из свечей, прихваченных им из дома с зеркалами. Наконец их процессия уперлась в гранитную стену, пройти за которую никому не представлялось возможным. Здесь, прямо возле этой стены, они и оставили свою ношу, молча покинув холодное, мрачное, вызывающее невероятное обострение всех чувств место, для того чтобы далее выполнить все в точности так, как наказал им Йегошуа. Перед тем как покинуть зал, Иоанн, замыкавший шествие, оглянулся и увидел, что тело, завернутое в белое покрывало, исчезло. Далее Иоанн повел себя необычно: вместо того чтобы испугаться, позвать Шимона и Фому, он просиял и задул свечу. То, что было назначено, случилось, Иоанн явился тому свидетелем. Теперь он был уверен в том, что ошибки нет – он избрал для себя путь следования за истиной, а большего Иоанн и желать не мог.

III

Попросились на постой к мельнику, и тот пустил их в обмен на поденную работу от зари до зари. Ночевали в амбаре для зерна, где сильно пахло мышами, а днем работали. Коротали вечера, собираясь своим тихим кружком, и разговаривали о чем-то тайном, не делясь ни с кем из посторонних. Зарубками на стене амбара отмечали прошедшие дни, каждый из которых никак не желал становиться хоть немного короче.

В последнюю ночь никто не сомкнул глаз. Шимон с Фомой о чем-то тихо спорили, впрочем, это было их обыкновенное состояние в последнее время. Фома выдвигал свои предположения о случившемся и строил мрачные прогнозы на будущее. Послушать его, так давно пора было удрать из треклятого, наводненного бесовщиной Египта.

– Здесь сам воздух пропитан злобою и колдовством, – частенько говаривал недолюбливающий все противоестественное Фома. – А теперь еще и эти каменные рукотворные чудовища совсем рядом. Когда мы несли Шуки, то внутри пирамиды мне сделалось до того плохо, что я насилу удержал его тело, а ведь готов был уже его выронить. Никогда еще я не испытывал ничего подобного! Из меня словно кто-то высасывал жизнь, да не по капле, а словно по частям меня сжирая. Что мы рассчитываем там найти, когда пройдет сорок дней? На что надеемся? Никто, ни один смертный не сможет выдержать без тепла, воды и пищи целых сорок дней, да еще и завернутым в покрывало, обездвиженным! Предлагаю больше туда не ходить, дабы от увиденного нас не убило горе. Конечно же, Шуки умер, и мы найдем лишь его жалкие останки. И к чему это? Да еще чего доброго с самими нами что-нибудь может случиться. Говорю же я, что-то словно пожирало меня изнутри. Нет-нет, нам нельзя туда идти.

Шимон колебался. За все это нелегкое время, полное гонений, тяжелой работы и непосильной усталости, он заметно сдал, притом особенно тяжело ему пришлось в последние дни, когда он надорвал спину, перенося тяжелые каменные жернова, и сейчас ходил с трудом, заметно перекособочась влево. Иоанн держался особняком, и не потому что был по натуре заносчив и спесив, вовсе нет. Просто и Шимон, и Фома с недоверием относились к этому столь странно примкнувшему к ним человеку и про себя называли Иоанна «ессейским лазутчиком».

– А ты что думаешь, Иоанн? – неожиданно обратился Фома к сидящему в противоположном углу недругу. – Стоит ли нам идти посмотреть на Шуки, или проще убраться из этих мест насовсем? Вот я говорю, что наш кудесник наверняка мертв. А ты как считаешь? Что нам делать?

Иоанн дернул головой и на миг сделался похожим на орла, презревшего страх:

– Вы в своей воле. Я пойду туда в любом случае. Поступлю так, как он наказывал. Но знайте, что предательство вам счастья не принесет, а всю отмеренную жизнь будет висеть на шее, как тот жернов, что оказался для тебя, Шимон, непосильной ношей.

Фома встрепенулся, вскочил, тыча пальцем в сторону Иоанна, закричал на него. Да кто он такой? Что сам о себе возомнил? Да они знают Йегошуа чуть ли не с рождения, много лет провели под одной крышей, им-то уж виднее, как с ним поступить. Есть же здравый смысл?! Верно, есть. А раз так, то можно ли себе представить, чтобы человек выдержал сорок дней без пищи и воды, без движения, в холоде каменного мешка! Пусть Иоанн, как настоящий выскочка, не разыгрывает здесь благородство.

– Что для нас твое слово? Кто ты для нас? Ты просто глупец, который и сам не знает, чего ищет в жизни! – разошелся не на шутку Фома, с самого начала питавший к Иоанну ревностную неприязнь.

– Я знаю одно – я не устрашусь и не предам. А от жизни я ищу лишь счастья оказаться впереди идущим, неся слово и образ Божий людям.

Фома внезапно притих, сел на свое место и заплакал. Прерывать его никто не стал, у всех нервы и так были на пределе. Прямота Иоанна освободила Шимона от его сомнений, он твердо решил идти, и Фоме ничего не оставалось, как подчиниться большинству…

* * *

В кромешной тьме пробрались они к пирамиде. Все вокруг словно оцепенело, находясь во власти безраздельно господствующей над миром ночи. Всякий неосторожный звук: пустяковое шарканье подошвы, покашливание, выкатившийся из-под ноги камешек – слышался в этой тишине подобным грозовому раскату. С великими предосторожностями, всякий миг ожидая опасности, добрались эти трое до заваленного камнями прохода в состоянии почти уже абсолютного отчаяния. Даже Иоанн, прежде являвший собой пример верности и мужества, теперь, казалось, находился на распутье. Только нежелание обнажить друг перед другом собственный страх заставило их рьяно приступить к расчистке прохода, и каждый работал на совесть, ворочая что было сил тяжеленные камни. Когда же с этим было покончено, то вопреки их ожиданиям они не ощутили более того спертого воздуха, что был здесь прежде. Дышалось внутри пирамиды легко, как и там, откуда пришли они, на воле, где царила ночная свежесть и под утро неимоверно расстрекотались цикады.

Тело, завернутое в белый саван, чуть присыпанный упавшей со стены известковой пылью, лежало на том же самом месте, где и было положено ими ровно сорок дней тому назад. Когда они попытались поднять этот сверток и приготовились было ощутить прежний, знакомый уже вес его, то изумились легкости, которую обрело тело за время, прошедшее с момента его помещения в пирамиду. Оно словно потеряло две трети своего веса, и теперь любой из них смог бы играючи понести его. Уговорились сменяться через каждые тридцать шагов. Так и шли, поочередно передавая легкий, словно вязанка хвороста, сверток.

Положив свою ношу на небольшое плоское возвышение, как будто нарочно здесь имевшееся, они с осторожностью развернули саван, и от увиденного души их обратились в скорбь и смятение. Тело их товарища иссохло, точно всю воду и кровь высосал из него какой-то неведомый огромный паук: лишь кости остались, обянутые пергаментной ломкой кожей, ни малейшего признака жизни не было в нем. Это было концом всего: надежды, веры, расчета на будущее. Теперь ясно было, что прав оказался Фома, – не стоило и ходить сюда. Ныне же предстояло исполнить последнюю волю Йегошуа, похоронить его вблизи пирамид и разойтись, не отметив могилы товарища ни камнем надгробным, ни надписью…

Фома рыдал, ведь это только личина у него была такая, вполне из себя скверная, а что касается внутреннего мира, души, то был Фома неплохим, в сущности, человеком, главным недостатком которого была лишь его сокрушительная способность все подвергать сомнению. Шимон, который в выражении чувств своих всегда отличался некоторой скупостью, сейчас не в силах был сдержаться, и слезы устремились по щекам его, застревая в ранней бороде. Иоанн, казалось, был парализован всем тем ужасом, что пришел на смену величию его ожиданий. Он пал на колени и замер, в безмолвии закрыв ладонями лицо свое.

Шимон вспомнил, что заступа он с собою не взял – не верил, что такое может случиться и могилу все же потребуется копать. Выкопать же сносную яму в такой каменистой почве голыми руками было делом почти несбыточным, и Шимон поискал глазами – нет ли чего подходящего. Заприметил камень: с острыми краями, плоский, если хорошенько взяться за него и что есть мочи грести землю, то, может, что и выйдет. О помощи Шимон не просил, решив, что пусть он лучше в одиночку совершит такой тяжелый и черный труд, чем взвалит его бремя на совесть Иоанна и Фомы.

Небосвод начал понемногу светлеть, различались уже всякие мелочи, и копать стало намного легче. Работал Шимон словно одержимый, не покладая рук, Фома стоял в стороне, Иоанн пристально наблюдал за занятием Шимона. Когда же могила была полностью готова, то Иоанн попросил их еще немного подождать:

– Не станем хоронить его, будто татя, ночью, пусть ляжет в землю, как и положено всякому доброму человеку, – днем, при свете солнца.

Согласились, уселись на камни неподалеку от входа в пирамиду, и здесь свершилось нечто совершенно невероятное: каждый из них, не сговариваясь, почувствовал вдруг необоримую потребность сходить к тому странному, без окон, дому. Желание оказалось настолько сильным, что сопротивляться ему никто не смог, и, оставив тело Шуки лежать как есть, они побрели к странному сооружению, что виднелось в нескольких сотнях метров правее. Когда же они подошли, то увидели, что здание лишено, как и прежде, не только окон, но и дверь в нем непостижимым образом исчезла, да так, что обнаружить следов ее пребывания совершенно не удается. Увлеченные неожиданной загадкой, они обменивались удивленными восклицаниями, высказывали разные пришедшие в голову соображения, пытались исследовать стены, рассчитывая услышать за ними звук пустоты, но все тщетно. Необычный дом словно замуровал сам себя, да так ловко, что ни единого свежего шва, ни малейшего следа работы видно нигде не было. Солнце тем временем возвестило о рождении нового дня, окрасив в оранжевый цвет верхушку пирамиды и на глазах быстро опуская линию света к ее подножию. Так и не разгадав тайны, они решили вернуться и завершить свой скорбный труд, но еще издалека заметили, что каменный постамент, на котором прежде они оставили тело Йегошуа, – пуст! Внезапно ярчайшая вспышка на миг ослепила их, и с воплями они упали на землю, а когда свет столь же стремительно исчез и словно где-то вверху возникла легкая, словно шелест волны, музыка, то в душе у каждого зажглась крохотная искра надежды, которой суждено было превратиться в настоящий пламень радости, когда увидели они Шуки, стоявшего рядом с постаментом и одетого в свои обычные одежды, от погребальных же простыней не осталось и следа! Несомненно, это был он, только сильно возмужал и был наполнен силой, будто в тело его вдохнули жизнь, разогнали кровь в его сосудах, заставили сердце вновь биться. Было все это столь чудесно, что сдерживаться более не было сил. От восторга перед этим несравненным чудом друзья пали на колени, простерли руки к вернувшемуся Йегошуа, завопили что-то, перебивая друг друга, а он смотрел на них без тени улыбки, спокойно, и взгляд его, исходивший от удивительно ясных, цвета неба глаз, пронзал насквозь всякого, оставляя след от своего проникновения прямо в сердце человеческом. Первым нашел что сказать Шимон. Он, как был, стоя на коленях, придвинулся поближе к вновь обретенному другу и коснулся рукой его одежды.

– Ты, ты… – твердил Шимон, как безумный, и все норовил дотронуться до ноги Йегошуа. – Ты живой! – наконец изрек он и рассмеялся в полный голос. – Ай да Шуки! Как же ты нас испугал, расстроил, лишил последней надежды! Но ты же ее и вернул, вместе с верой в чудо Творца. Небывалое! Шуки, отзовись же, дай окончательно поверить, что это ты…

– Встань, – ответил ему голос, но не тот, что был ранее у Шуки, и не тот, которым он давал товарищам своим последние наставления перед сорокадневным заточением. То был спокойный, твердый голос зрелого мужчины. – Встань и прими новое имя свое от меня, дабы и я смог назвать тебе мое новое имя, которое было мне дано во время пребывания в царстве Отца моего, где рождается всякая истина. Отныне ты Симон Петр, что значит «камень», и на тебе, как на камне, построю я церковь свою, по воле Отца Небесного завещанную мне им самим. После моего возвращения нет более Йегошуа, ибо ничто во мне не прежнее, а значит, и прозвище, и имя мое отныне будут новыми. Меня зовите Христос Иисус, сын человеческий, пришедший вас спасти, искупив перед Творцом Предвечным все грехи этого мира кровью своей.

IV

В Египте они более не задержались, делать здесь было нечего. Страна находилась в полном культурном упадке, и от былого величия фараонов остались лишь тщательно отреставрированные, угодные римлянам воспоминания. Разместив свои легионы в крупнейших городах, Рим больше заботился о сохранении своего влияния, чем о каких-то там памятниках древности. Храмы, выстроенные в честь Озириса, которым повезло устоять и при персах, и при македонянах, они без всяких угрызений совести перестраивали на свой лад, устанавливая статуи Юпитера, Минервы и Нептуна, вырубая дополнительные проемы в стенах (так светлее) и заменяя бесценные росписи картинами из жизни пантеона своих идолов. Похоже, что знаменитое римское изречение «Так проходит слава мира» родилось именно здесь, на развалинах некогда великой египетской империи. К тому же и небезопасно это было – оставаться здесь, когда вполне мог приплыть из Иудеи вместе с каким-нибудь кораблем полицейский лист с описанием объявленных Синедрионом в розыск преступников: Йегошуа Хариди, Шимона Пируса, Фомы Каллея. Римская военная полиция всегда работала безупречно и по своей организации равных не имела. Можно с уверенностью сказать, что именно римская военная полиция стала праматерью фискальных служб всех последующих времен и народов.

На шестой день после чудесного возвращения Иисуса они вернулись в Александрию, где прожили более двух месяцев, перебиваясь работой носильщиков в порту. В свободное время они постоянно посещали великую библиотеку, где к тому времени была собрана вся рукописная мудрость этого мира, а особенно книги великих античных философов, бывших у Христа в большом почете и уважении, – Платона и Аристотеля. Их называл он своими учителями наравне с Кадишем, ими зачитывался и порой, когда между друзьями разгорались жаркие споры, участвовал в них с рвением настоящего фанатика, отстаивая честь и непогрешимость науки древних.

– Прежде чем все отрицать, – выговаривал он, бывало, Фоме, – нужно хоть немного примерить написанное на себя, а не торопиться скинуть с себя воз чужой мудрости, столь щедро нам завещанной Элладой.

– Но сейчас другое время! Не может же быть так, что те, кто написал все это, предвидели, как сильно изменится мир за последние триста-четыреста лет, – кипятился Иоанн, и Петр согласно вторил ему.

– Время, братья, всегда одинаково. Я был там, где нет ни дня ни ночи, и самого времени нет, а здесь время видим мы лишь оттого, что чувствуем, как тела наши дряхлеют. Но ведь солнце во всякий день встает все там же, и все так же освещает и греет нас, и время над ним не властно. Можно сколько угодно осуждать или славить его, но это ничего не изменит. В Элладе философы впервые назвали человека человеком и воздали ему по делам его, а главное для человека дело – это не знать о самом себе правды, вот вы и спорите со мной, словно одержимые гордыней, а все оттого, что правда о вас самих вам же пришлась не по нраву.

Однажды наступил день, когда с библиотекой, как и вообще с Александрией, пришлось распрощаться. Иоанн, успевший с утра побывать на базаре, принес дурную весть: разыскной лист доплыл-таки до берега египетского, их имена названы в нем среди прочих объявленных вне закона, назначена и приличествующая по такому случаю награда. Медлить было непозволительно, в тот же день они нанялись простыми гребцами на корабль и отплыли в Грецию. Это был единственный быстрый способ избежать беды: галерниками не всегда становились одни только рабы, бывало, что в год, когда не было войны и рабов не хватало, их заменяли добровольцами, выплачивая тем небольшое жалованье и сносно кормя во время плавания. Шли на такое дело капитаны судов с неохотой, лишь в случае нехватки гребцов-невольников. Четверым иудеям, находившимся теперь вне закона, сильно повезло, они успели отплыть из города вовремя.

Тяготы не страшили их, никто не роптал, сильнее налегая на весла. С ними был их предводитель и безоговорочно признанный ими учитель, сердца их были отныне постоянно наполнены радостью от свершившейся надежды и безграничной верой в силу Йегошуа, вернувшегося с того света и преобразившегося в Иисуса.

Здесь, в Греции, среди бесчисленных оливковых рощ, горных озер, водопадов, древнейших памятников, Иисус с товарищами провел долгих семь лет, изучая философию в самом сердце ее. Стены множества философских школ были свидетелями его выступлений: римляне не препятствовали их деятельности, и вообще в Греции времен Римской империи всегда царил свой, особенный дух свободы и разрешены были всякие вольности и послабления. Переняв от эллинов огромное количество всего, начиная от простого обихода и военных порядков и заканчивая пантеоном богов, римляне относились к Греции с нескрываемой симпатией и уважением, как относятся к родной матери. Чем дальше от Иудеи, тем меньше значили разыскные листы Синедриона, и четверо друзей чувствовали себя в безопасности.

* * *

На второй год их пребывания в Греции Фома познакомился с девушкой, дочерью одного купца, и вознамерился жениться. Никто не стал его отговаривать, и свадьбу сыграли в канун праздника середины лета. Троих друзей Фомы усадили на почетные места, пир пошел горой, все веселились, молодых осыпали розовыми лепестками, чтобы всегда в доме царило изобилие и достаток. Фома сидел за столом, одетый в драгоценные пурпурные одежды, цветочные гирлянды обвили его шею. Одаренный зажиточным тестем, он лелеял планы открытия дюжины лавок, строил воздушные замки будущих своих каменных чертогов, сердце Фомы радостно замирало от ощущения скорой громадной поживы, не в состоянии предвидеть совсем иное будущее…

В самый разгар свадебного застолья, когда уже стемнело и стали раскладывать огромные костры для опасных прыжков над огнем, невеста Фомы внезапно побледнела, поднесла руки к горлу, будто хотела сказать что-то, но, ничего не сказав, рухнула как подкошенная. Сделался всеобщий переполох, все столпились, образовав волнующуюся, точно неспокойное море, толпу, посреди которой незадачливый жених заламывал руки над бездыханным телом своей надежды на новую жизнь. Иисус же стоял поодаль, тогда как Иоанн и Петр пытались пробиться к центру столпотворения, соревнуясь в этом стремлении с родителями новобрачной. Все попытки что-либо сделать для оживления несчастной никакого успеха не имели. Молодую женщину переворачивали то на спину, то вновь на живот, пробовали разжать ей зубы и залить в рот воды или вина, пытались даже вдохнуть ей в легкие воздух – все без толку. В отчаянии Фома поднял голову, и взгляд его, словно пронзив толпу, заметил Иисуса. Тогда Фома взял тело своей невесты на руки и пошел в сторону Христа. Подойдя к нему вплотную, он опустил тело на землю и попросил Иисуса вернуть девушке жизнь, но тот лишь покачал головой:

– Я не умею возвращать жизни, еще нет у меня власти над смертью. Всему свое время, а время победы моей над тленом еще не наступило. Смирись, Фома, я скорблю вместе с тобою.

– Нет! Не может этого быть! Ведь тогда, в пирамиде, когда ты был как мертвый, ты же вернул себе жизнь! Ты смог! – Фому било отчаяние, словно бурлящий поток упавшую в него ветку, слезы застили глаза его, он просил, умолял Иисуса о помощи.

Тогда Иисус встал перед телом девушки на колени и перво-наперво велел оттащить неспокойного Фому. Затем он освободил шею несчастной от многочисленных украшений, а запястья от браслетов. Склонился над ней, принялся внимательно осматривать ее голову и, внезапно разглядев что-то, потребовал принести ему горящую свечу, что и было тотчас исполнено. Иисус бережно повернул голову девушки влево, поднес свечу и принялся капать раскаленным воском ей прямо в ушную раковину, и делал так до тех пор, пока все ее ухо не наполнилось воском.

– Тихо все, – осадил он плакальщиц и скорбно вопящих. – Ждите вместе со мной в полном молчании.

И вот на глазах у множества гостей той свадьбы воск начал шевелиться, гладкая застывшая поверхность его вспучилась, взломалась, и появилась вначале корявая, утыканная крошечными шипами лапка, затем увенчанная мощными челюстями отвратительная голова, а после уж и весь жук, яд которого парализовал девушку. Сейчас жук, задохнувшись без воздуха, выполз наружу. Тогда Иисус ловко подхватил его за спинку двумя пальцами:

– Вот и все чудо, Фома. Скоро она сделается живой, смотри хорошенько.

Щеки девушки от пепельно-серого стремительно обретали нормальный живой цвет. Грудь ее сперва слабо колыхнулась, а потом принялась ритмично вздыматься, губы дрогнули, разошлись, рот сам собою раскрылся. Еще немного, и девушка совершенно ожила, а толпа, ликуя, готова была вознести Иисуса на вершину Олимпа, признав в нем сына Зевса, но Иисус пропал, и все попытки отыскать его к успеху не привели. Позже он никак не стал объяснять свое внезапное исчезновение, сказав Фоме, Иоанну и Петру, что на то у него имелись свои, одному ему ведомые причины.

Что до брака Фомы, то он расстроился уже позже, и поводом к этому стало одно из тех событий, что испокон веку приводят к расставанию супругов. Описывать его здесь нет никакого смысла, ибо что по сравнению с этим вечность. Фома вернулся в старую компанию с тем же, с чем из нее ушел. Вот разве что характер его стал еще более желчным. На расспросы друзей о том, каково это – быть мужем, он частенько поднимал палец и с важностью произносил изречение царя Соломона: «И нашел я, что горше смерти женщина. Чистый перед Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею». После этого Фома обыкновенно удалялся под задорный хохот друзей, и частенько его можно было увидеть в одном из домов терпимости, которыми столь славился город Эфес. Однажды он познакомился там с юной потаскушкой по имени Мария Магдалена и не нашел ничего более оригинального, чем привести ее за собою в дом, где помимо него жили также Петр, Христос и Иоанн. Понимания здесь Фома не встретил и был вытолкан взашей на улицу. С ветреной девицей пытался вначале говорить Петр, но, смутившись ее свободным нравом и насмешками над его серьезностью, вынужден был ретироваться. Затем Иоанн хотел было наставить ее на путь истинный, но и его ждала неудача. Иисус же, войдя в комнату, где она раскинулась нагая и всячески потешалась над не искушенными в таких делах Петром и Иоанном, заговорил с ней в своей обыкновенной манере, то есть очень спокойно, не повышая голоса и сопровождая свои слова благожелательной улыбкой. Слушая его, девица стыдливо оделась, потом расплакалась, разревелась, словно малое дитя, пала перед Иисусом на колени и норовила поймать его руку, но он не позволил ей, вместо этого погладил по голове и велел идти. Оправившиеся от стыда и смущения Иоанн и Петр, а равно и вошедший с повинной Фома хором спросили Христа, что он сделал с этой распутницей, на что Иисус задумчиво ответил им: «Я дал ей лекарство, которое подействует не нынче, но в то время и в таком месте, что разом простятся ей все грехи ее».

V

Петр Симон неожиданно воспылал любовью к мрамору и стальному резцу. Все свободное время он проводил в развалинах эфесского храма Зевса, где любовался уцелевшими барельефами и, выбрав подходящий осколок поверженной колонны, пытался отсечь от него все лишнее. Поначалу этого лишнего оставалось довольно много, но Симон был настойчив и чрезвычайно упрям, к тому же вокруг него постепенно образовался целый кружок, состоявший преимущественно из мальчишек, которые признавали в нем старшего и однажды робко попросили, чтобы тот стал их учителем. Симон, умение которого возрастало день ото дня, решил посоветоваться с Иисусом и пригласил его на площадку возле храмовых развалин, столь щедро усеянную мрамором, что при желании его хватило бы не одной артели мастеров для создания целого скульптурного ансамбля.

– Шуки, ты бы посмотрел на этих ребят. Мне кажется, что они – будущее здешних мест, наследники славной культуры эллинской, ведь тягу к красоте нельзя заглушить, когда она растворена в крови, словно мед в вине.

Иисус согласился. Ему стало любопытно, и на следующее утро он появился перед развалинами в компании Петра, несущего на плече тяжелый молот, выпрошенный им под честное слово у одного кузнеца. Молот понадобился для того, чтобы ловчее расколоть огромный мраморный осколок, выбранный Петром для двух больших фигурных барельефов, изображающих сцену памятной рыбалки и сцену отплытия в Александрию. Иисусу, Фоме и Иоанну он при этом ни слова не сказал, задумал удивить и приятно обрадовать друзей. Прозорливый и тактичный Иисус о надобности молота не спрашивал.

Им встретилось несколько мальчишек, самому старшему из которых было не более тринадцати лет. Все руки были у них покрыты синяками и шишками, волосы побелели и склеились от мраморной пыли. Орудуя ломами, они безуспешно пытались сдвинуть с места ту самую мраморную глыбу и даже сделали под нее подкоп, чтобы сподручней было толкать, но силенок им явно недоставало. Кусок колонны весом в добрую тонну оставался недвижим, хотя и находился на самом краю подкопа.

– Поможем? – Иисус быстро подошел, уперся плечом. – Какая тяжелая глыба! Здесь надо всем вместе, дружно. Навались!

– Да ну ее, – разочарованно протянул один из мальчишек, – ничего у нас не получится. Вон она какая здоровая, все животы надорвем, грыжа вылезет чего доброго, а я у матери один сын остался после того, как старший брат раз пошел в горы и сгинул. Не верю я, что можно ее хоть на вершок сдвинуть.

Прочие мальчишки, которым уже изрядно надоело возиться с неподъемной ношей, согласно загудели, но Иисус заговорщицки, как-то совершенно по-особенному подмигнул им и крикнул Симону:

– Ты слышал? Я думал, у нас только Фома такой неверующий, а это, оказывается, повсеместный недуг. Говорю вам, если все вместе станем толкать, то и не заметим, как камень окажется там, где нам нужно. Человек может все, если верит в себя безгранично. Неужели вы не верите в самих себя? Вы самые сильные!

Петр присоединился, все навалились на треклятую глыбу с новой силой и воодушевлением, та вздрогнула и… покатилась вперед, словно невесомое, движимое лишь ветром облако. И было это столь чудесно, так неожиданно и волшебно, что мальчишки огласили окрестности восторженными воплями. После такой явной победы все они, как один, прониклись в сердцах своих высочайшим уважением к другу их наставника, чье слово оказалось столь действенным, что сдвинуло с места и тяжеленный мрамор. В тот день Иисус работал вместе со всеми, словно заправский каменщик, надев кожаный фартук и вооружившись молотком и стальной полосой резца. Они с Симоном раскололи глыбу, мальчишки принялись готовить поверхность, скалывая наиболее значительные неровности, шлифуя поверхность песком и водой. Глядя на них, счастливый Иисус, весь с ног до головы покрытый белой мраморной пылью словно мельник мукой, шепнул Петру:

– Славные ребята, у каждого из них впереди непростая дорога, но сегодня они многое поняли. Чтобы идти по ней и не спотыкаться, нужно нести веру свою впереди себя.

– Веру во что? – недопонял Петр по простоте душевной и получил ответ:

– В себя. Не поверишь в себя, так и Бог от тебя отвернется. Он не любит слабых, и, уповая лишь на волю его, человек многого лишается и лишает тех, кто рядом с ним. Порой важно, чтобы те, кто рядом, поверили в одного, как в Бога, и тогда спасутся они. Так будет и с нами, Петр. – Иисус улыбнулся. – Да, славные ребята. Тебе, верно, жаль будет с ними расставаться?

– Разве я должен расстаться с ними? – Петр смотрел на него с явным недоумением. – Но почему? Ты считаешь я не смогу стать для них учителем?

Иисус медленно покачал головой:

– Сможешь, но не теперь. Завтра же мы покинем Эфес и вообще Грецию. Наш путь лежит в сторону великих гор на востоке. Когда мы достигнем их, то преобразимся, сможем получить ту силу против духов зла, которой сейчас еще не имеем. Скажи мне, Петр, что дороже тебе: остаться здесь в бесплодных попытках оживить камень или научиться, подобно Илье-пророку, оживлять людей, чья смерть покажется тебе несправедливой и преждевременной?

Симон Петр посмотрел на своего друга как-то совершенно особенно. Было в его взгляде так неизмеримо много, и все же он не доверился одним лишь глазам. Тихо ответил:

– Для меня самая великая радость быть с тобой всегда и везде, Господи.

Иисус, ничего не сказав, встал и пошел прочь от развалин храма Зевса. А Петр, не оглядываясь, последовал за ним.

VI

Монголы и арийцы, последние появившиеся в Атлантиде нации, самым невероятным образом отличались от тольтеков, тлаватлей и туранцев, рмоахлов и аккадцев, погрязших в той особенной, наивысшей из степеней разврата, именуемой развратом души. Практикуя черную магию, открыто поклоняясь духам зла, народ трех великих «Т» окончательно разрушил свою возможность возродиться когда-нибудь впредь. Их мягкие, рыхлые тела, не приспособленные для жизни во все более ухудшающемся климате континента, уже не обеспечивали своим владельцам свободы передвижения и возможности хоть как-то противостоять силе Творца, всесокрушающей и стремительной, силе его возмездия за все мерзости, сотворенные мягкотелыми хозяевами Атлантиды.

Арийцы же и монголы, чьи племена издревле селились в резервациях холодного севера, были от магии далеки. Им приходилось выживать, надеясь и рассчитывая только на самих себя. И они крепли физически, при том не имея столь выдающихся способностей к магии, как сверхлюди, чья порода все более слабела и с каждым годом сокращалась, ибо тольтеки, туранцы и тлаватли практиковали друг против друга ритуалы черной магии, вызывающие бесплодие, то есть, иными словами, стерилизовали друг друга, в короткое время уменьшив свою численность столь существенно, что целые города, прежде величественные и процветавшие, стояли брошенными и постепенно разрушались. Творец-Природа делал свое дело: наводнения, смерчи, внезапный мороз, ударивший в разгар вечного лета, почти уничтожили низинные области Атлантиды, оставив над водой лишь горные области – родную страну арийцев и монголов. Здесь, на последнем рубеже, они отразили атаку обезумевших хозяев своих, что пытались еще спастить. Здесь же, словно выброшенные волною после кораблекрушения обломки, остались некоторые великие сокровища навеки ушедшей под воду земли под названием Атлантида, с закатом которой окончилась эпоха магов и началась эпоха людей. В жесточайших войнах со злобными тварями и невероятными существами арийцы и монголы выстояли, доказали свое право жить и плодиться на новой для них земле. Одолеть примитивные формы жизни, чья магия была столь же примитивна, потомкам сверхлюдей оказалось не так уж и сложно. Со временем тролли, гоблины и прочая нечисть ушли в небытие, сделались сказкой, а ведь когда-то они были распространены на земле, подобно динозаврам, и желали лишь одного – истребить человека, которого ненавидели и боялись пуще всего. После этих войн число людей оказалось совсем невелико, но занималась уже заря новой эпохи, и скверна отступала перед величием будущего хозяина земли.

Лишь немногие из уцелевших арийцев и монголов владели азами магии. Одним из них был Адам.

Со временем сказание об Атлантиде превратилось в легенду, в миф. Почти все наследие сверхлюдей оказалось утраченным. То же, что осталось, было укрыто последними великими атлантами в Шамбале, призрачной стране, в мире, расположенном на границе материального и духовного, чувственного мира. Искать Шамбалу бесполезно. Вход в эту страну заказан для праздных и любопытных, а открыт лишь для посвященных, прошедших обряд расставания с плотью, обряд перерождения, обряд получения нового имени, тех, чья душа развита сильнее зрения и слуха, чьи помыслы совершенны и чисты. Лишь такому сверхчеловеку откроет Шамбала свои таинства: воскрешение мертвых, прозрение будущего, бесконечную память о прошлом целого мира от самого его рождения.

Иисус, Фома, Иоанн и Петр достигли Тибета на третий год своих странствований после выхода из Греции. Здесь они остановились в одном из горных монастырей, чьи стены, по преданию, начал возводить еще сам Будда, достигший здесь, в Тибете, окончательного просветления по выходе своем из Шамбалы. Иисус знал путь к великим стенам. Все эти три года он безошибочно шел сюда, не отклонившись в сторону и на градус. Иногда, во время привалов, он шутил, что не может сбиться с пути, ибо подобен перелетной птице или зверю, что отыщет дорогу по своим особым, заложенным в нем Творцом приметам. В монастыре его приняли с почестями, словно к встрече этой давно готовились. Здесь ему был указан путь в Шамбалу, после пребывания в которой Христос познал, что он есть воплощение Илии – великого пророка, жившего на тысячу лет ранее, мудреца-каббалиста и волшебника, чьим величайшим чудом было возвращение телу души, безвременно и несправдливо его оставившей. По выходе из Шамбалы, где пребывал он вторые сорок дней, Иисус собрал свой немногочисленный отряд и сказал, что теперь он владеет тайной жизни и тайной смерти людской.

– И многое еще предстоит сделать мне, чтобы дана мне была власть не только самому возвращать жизни, но быть в милости у Бога-Творца, который один лишь может вернуть мне жизнь мою. Вы же будьте всегда рядом и тогда окажетесь со мною в мире, где жизнь вечная течет нескончаемой рекой, полной молока и меда. Не беру с вас клятвы, клятва и душу убить способна, когда понадеешься на клятвенное слово, а сам не заметишь, как предашь. Просто скажите, готовы ли вы разделить со мною все тяготы на этом пути?

Фома и Симон Петр склонили головы, Иоанн хотел было сказать что-то, но Иисус жестом остановил его:

– Мы возвращаемся домой, и ты, Иоанн, выступишь впереди нас, чтобы выполнить назначенное тебе дело. Готов ли ты к этому?

Тут пришла очередь Иоанна склонить голову в поклоне. Он покинул горный тибетский монастырь туманным утром следующего дня. Впереди у него были тысячи километров дорог и бесконечный, как свет, путь Иоанна-Крестителя, Предтечи, возвестившего миру о грядущем искуплении грехов всего человечества смертью лучшего из его сынов.

VII

С приходом нового ветхозаветного 3788 года от рождения Адамова, в месяц Тевет, в возрасте 28 лет Иисус со своими последователями Фомой и Петром вернулся в Иудею, пройдя через Месопотамию, Сирию и войдя сперва в Галилею, где, по разумению странников, уже никто не смог бы узнать их, ведь прошло столько времени. Однако здесь они весьма крупно ошиблись. Встреча, предопределенная в непостижимом прошлом, встреча, вероятность которой была рассечена на две ровные половины и помещена на весы, состоялась бы во всяком ином случае, даже пересеки они границу в любом другом месте. Когда Иоанн, на полгода раньше достигший Иудеи, начал провозглашать скорое пришествие мессии, его речи вначале не особенно беспокоили Синедрион. Далеко не сразу в Синедрионе стало известно о содержании этих речей. Таких, кто выдавал себя за божественных посланцев, в то время было весьма много, как и положено в период угнетения, оккупации и неразберихи, а Иудея уже долгое время находилась в римском плену, и большинство евреев, в том числе и простых мирян, считали, что приход мессии неизбежен. Вот почему, когда донос «о некоем возмутителе именем Иоанн, прибывшем из земель дальних» лег перед первосвященником Синедриона Иосифом Киафой, он не придал ему сколь-нибудь весомого значения и буквально положил в «долгий ящик», то есть в сундук, где хранились подобные жалобы добровольных анонимов, писанные на пергаментах разной чистоты и стоимости. Киафе, однако, запало в память это имя, и спустя несколько дней, получив подряд уже два доноса на «Иоанна, народ возмущавшего» и «некоего Иоанна, родом не иначе ессея, так как носит власяницу ессейскую», он извлек из сундука тот, первый пергамент и внимательно перечитал содержание всех подметных пасквилей. Теперь он ясно видел, что все они написаны одним и тем же человеком, который к тому же не убоялся поставить в конце каждого доноса свою подпись «Иехуда из Кариота, верный раб и благочинец».

– Ишь ты, – усмехнулся Киафа, – отчего-то всякий подсыл и наушник спешит заверить в своем благочинии и покорности, выслуживается. Для такого человека оказанное ему с моей стороны внимание – то же что хозяйская цепь да кость для собаки, то есть осуществление разом всех желаний. А если еще и подкупить его, то вернее соглядатая мне не сыскать. Пожалуй, стоит послать за этим Иехудой, он может мне пригодиться.

Оказалось, что автор доносов ожидает своей участи внизу. Стоило Иосифу Киафе взглянуть на него, как цепкая память услужливо открыла страницу с записью о разгроме школы еретика Кадиша во время первосвященства Анана и прокураторства Аннея Руфа, случившегося около 15 лет тому назад в галилейском городе… Как же он называется?

– Эй! Не ты ли тот самый Иехуда из Арбелаха, который учился у отступника Кадиша в его богомерзкой ешиве?[30] Отвечай! – грозно сдвинул брови Киафа.

– Я, я, точно я! – запричитал доносчик. – Я, Адмор,[31] вовремя раскаялся и рассказал о всех темных делах, что там происходили на моей памяти.

– Да, я помню, – брезгливо поморщился первосвященник, – я тогда был служителем в Иерусалимском храме и слышал о той истории. Но позволь-ка, ведь доносчик из тебя получился дурной! Ведь тогда так никого и не схватили?

– Нет, Адмор, – с искренней досадой ответил Иехуда. – Но самые верные ученички, любимчики Кадиша, уплыли из Акко в неизвестном направлении, их нет более в Иудее, я в том готов перед вами, Адмор, поклясться. Тот ессей, который ныне ходит в долине Иорданской и смущает народ своими речами, говорил, что вскоре придет великий пророк, и будет он лицом молод, а душою стар, и принесет мир и обновление людям Израиля.

Киафа слабо отмахнулся от слов негодяя и, позевывая, ответил, что о таких «пророках» он слышит уже не в первый раз. Небывальщина и глупость, хотя этого смутьяна неплохо было бы изолировать. Он подумает, как это лучше сделать, чтобы не вызвать волнений или еще, чего доброго, восстания.

– Адмор, мне кажется, я знаю, о ком говорит этот смутьян из ессеев. Юношей с душою старика называл проклятый Кадиш своего любимого ученика по имени Йегошуа Хариди, сбежавшего на галере из Акко много лет назад. С ним были еще двое, Шимон Пирус и Фома Каллей по прозвищу «Близнец». Что, если так оно и есть, я прав и умник Шуки возвращается домой?

– И что с того? – Киафа подался вперед, искусно сыграл равнодушие, хотя внутри его все было вовсе не так уж спокойно. – Храм сложен из нерушимых камней, римляне не суют нос в дела веры нашей, так что беспокоиться по случаю возвращения какого-то там Йегошуа Хариди нет повода. Впрочем, ты прав, когда высказываешь мне свои опасения. Это свидетельствует о твоей верности Синедриону и нашей вере, завещанной Моисеем. Мне бы стоило наградить тебя, – проговорил Киафа, внимательно вглядываясь в лицо Иехуды, и с удовлетворением заметил, как при словах о вознаграждении глаза доносчика заметно оживились, радостно забегали. «Значит, все это правда, что он говорит. Значит, нет в том какой-нибудь неведомой мне хитрости. Значит, он не фанатик, а обыкновенный продажный негодяй, которого волнуют лишь деньги, а раз так, то на него можно положиться». – Прикажу давать тебе деньги каждый месяц. Приходи в мой дом тайно, по ночам. Чтобы никто не смог тебя распознать, скрой лицо свое под капюшоном. Как появится тот, о ком ты мне рассказал, немедленно беги ко мне с известием, и я скажу тебе, что надлежит сделать. – Киафа в задумчивости потрогал кончик своего крючковатого носа, придававшего ему некоторое сходство с ястребом-стервятником. – А ответь-ка мне на такой вопрос: где нынче все те, кто учился в ешиве Кадиша? Имеешь ли ты с ними какие-нибудь отношения?

– С некоторыми, Адмор. Но в точности знаю обо всех прочих, где и кто из них сейчас находится.

– И сколько их всего?

– Вместе со мной, Адмор, тех, кто учился у Кадиша, насчитывается тринадцать человек.

– Можешь ли назвать мне их имена?

– Да, Адмор, я с радостью назову тебе их. Это некий Шимон, сын Ионы, по прозвищу «Камень», младший брат его Андрей, братья Игаэль и Яков Зеведеевы, Луккац, который теперь живет в Вирсавии, Варфоломей Нафанаил из Каны Галилейской, Фома, Яков Алфеев, Фаддей Леввей, Симон Кананит, сын Клеопы, а также Савл Шауль, про которого говорят, что он утонул. Еще там были я и Шуки, итого тринадцать человек. Но я раскаялся, я был отдан туда ошибочно, и чем дольше я находился среди тех, чьи имена сейчас назвал, тем более невыносимым для меня становилось пребывание в ешиве. Я часто возражал старому Кадишу, когда он пытался заставить меня заучивать свои возмутительные ереси, а за это он приказывал мне простаивать у позорного столба целыми днями!

«Настоящий предатель, чье сердце ожесточено жаждой мести, а помыслы корыстны. Такой ощущает собственную ничтожность и жаждет сделаться хоть сколь-нибудь значительным лицом, жаждет пусть тайной, но власти. Такой пойдет до конца». – Киафа позвал слугу, велел принести вина, себе разбавленного, а гостю покрепче, помолчал немного, затем сказал:

– Твое здоровье, Иехуда из Кариота, верный сын Израиля, страж иудейский. Познакомься с этим Иоанном, и если предположения твои окажутся верными, если и впрямь ожидает он известного тебе Йегошуа Хариди, то дождись его и войди к нему в доверие. Я смогу возблагодарить тебя, Иехуда, смогу дать тебе то, чего не дала тебе вся твоя прежняя жизнь. Ступай…

Предатель поклонился и вышел. Киафа погрузился в долгие размышления, но в тот день так ни к чему определенному и не пришел. Решение явилось к нему много позже, уже после того, как Иехуда из Кариота принес весть о возвращении Шуки и двух его товарищей из дальних странствий…

VIII

Подход Иехуды к Христу произошел с легкостью необычайной, да и сам Иисус, увидев подле Иоанна фигуру, с детства ему знакомую, зеленоватые, словно подернутые тиной глаза Иехуды, его тонкую, почти несуществующую верхнюю губу, без тени и фальши подал ему руку, распахнул объятия, тогда как Петр и Фома этому возобновлению знакомства рады вовсе не были. Воспоминания о проказах прежнего однокашника со временем сгладились, многие подробности были безвозвратно забыты, но впечатление об этом человеке по-прежнему не утратило своей остроты: подловатый двурушник, никогда не выскажет в глаза и сотой части того, что думает, – верно, о нем было сказано насчет камня за пазухой. Но Иисус был ему рад, как был рад всему, что встречал по дороге домой, каждому родному лицу, а для него давно уже не было особенной разницы, знаком ли был ему тот или иной человек прежде. Ко всем он относился одинаково тепло, для каждого имел замечательное в своей доброте слово, быстро и безошибочно находящее дорогу к сердцу человека. И тот, к кому оно было обращено, обретал радость и надежду. Былые, изрядно стертые, взращенные лишь только в одной молитве образы древних пророков воплощал в себе этот молодой человек, с виду самый обыкновенный, но стоило ему заговорить, и окружающие видели в нем невероятное, подлинное совершенство в том виде и образе, как с рождения представляет его каждый. Иехуда, встретившийся им на дороге будто бы случайно (они шли по обочине, он протрусил мимо верхом, а затем с радостными возгласами осадил коня, спешился и бросился к «милым друзьям»), Иехуда, лелеявший во всем и всегда одну только собственную выгоду, Иехуда, столь во многом олицетворявший все главные пороки людские, притворился овцой кроткой и смиренной, до поры укрыв от простого взора свои шакальи, острые, словно римские копья, клыки. И Иисус, который давно уже видел не так, как обыкновенно видят люди, Иисус, взгляд которого освещал любой, даже самый тайный уголок человеческой души, предложил Иехуде остаться подле него: «Вот, думаю собрать философскую, на манер греческой, школу. Пойдешь ли в ученики мои с тем, чтобы после понести слово, тебе данное мною, остальным?» И этот ужасный человек, раздираемый пороками настолько, что и сам не мог бы определить, какой из них в нем верховодит, дал свое согласие, пообещал собрать всех, кого учил когда-то Кадиш, а взамен на свое согласие получил от Иисуса новое имя.

– Отныне все мы и все в нас самим же нам не принадлежит. Отныне мы живем для людей, сколько бы их ни было на всей земле, в любой стороне. Потому меняем свои имена, дабы легче было их запомнить и произнести в разных языках. Быть тебе Иудой. А по месту рождения твоего в Кариоте-городе Иудой из Кариота станешь отныне прозываться.

Под этими новыми именами и сам Иисус, и все, кто примкнул к нему за тот короткий срок, что оставалось Христу находиться среди людей облаченным в тело свое, как во временную, сменную одежду, приняли священное омовение от всех грехов в реке Иордан, смыв остатки прежней веры – веры в предопределенность всего, что станет с человеком, и в безволие самого человека, веры в бесконечный человеческий эгоизм, стоящий за всяким, даже самым святым и бескорыстным, самым высоким поступком, веры, которая вся сплошь пропитана магическим, отнюдь не безобидным духом и несет в себе зерна древнего дара Люцифера и Аримана – второго «я» Сатаны, падшего ангела, существование которого она столь тщательно стремится скрыть.

Дав согласие Иисусу, верхом на коне, что куплен был на деньги, данные Киафой, вероломный предатель наведался по известным ему адресам и сообщил бывшим ученикам Кадиша, что настало время всем им воссоединиться и последовать за Йегошуа, преобразившимся в Иисуса Христа, сына Божьего, заступника Израиля, подобного Иисусу Навину, и мессии, подобного Моисею, несущего свет новой веры людям. И те, кто слушал слова эти из предательских ядовитых уст, не услышали в них никакой фальши, так как сердца их были открыты и помыслы чисты, а память сохранила доброту Кадиша и восторг от предвкушения этого небывалого воссоединения под началом любимого всеми ими Шуки – умнейшего среди них, обожаемого ими так, как обожают настоящего, истового лидера, живущего не для себя, но для тех, за кого сам себя он считает ответственным перед Богом. Так Иисус собрал вокруг себя одиннадцать ближайших учеников своих, одиннадцать апостолов, а двенадцатым стал Матеус, получивший имя Матфей, тот самый римлянин, когда-то вставший на пути Мирры и Гиркана у площади перед синагогой, торговец, затем оказавший им помощь во время бегства в Египет.

За те годы, что прошли с момента отплытия из Акко, коммерческие дела его пришли в упадок, Матфей подался в мытари при кесаре Тиверии – римском наместнике и мало-помалу зачерствел сердцем, ожесточился, сделался послушным псом кесаря. Ничто не трогало его, и та несчастная вдова, к которой он явился, чтобы забрать у нее последние медяки, показалась ему ничуть не лучше остальных плакальщиков, что перевидал он во множестве. Когда же он протянул руку, чтобы взять то, с чем так не хотела расставаться несчастная мать троих детей, то услышал от нее:

– Прости, Господи, этому человеку, как я прощаю ему, и пошли свою благодать ему, а если есть у него семья, то и семье его. Да примет сердце его слово твое, Господи, да смягчится, да откроются глаза его, дабы видел, что лишает он неимущую мать и детей ее последней надежды на жизнь.

В мытаря словно молния ударила. Сердце его, прежде покрытое прочным ледяным панцирем, вдруг затрепетало, из глаз полились слезы, он упал перед этой женщиной, он целовал ее ноги, он умолял простить его и, бросив кошель, бывший при нем, пошел туда, где в нем появилась надобность. Его призвание вело его вперед, на встречу с Иисусом и учениками. Не мытарем стал он, но величайшим евангелистом, чьи описания дней Великого Христа уже две тысячи лет находят пути к сердцам людским во всем мире.

* * *

Савл Шауль вопреки словам Иуды о том, что он, дескать, утонул, присоединился к апостолам много позже, сменив самого Иуду. После разгона ешивы Кадиша он некоторое время скрывался в горах и там без пищи и воды взалкал. Вернулся в Арбелах, устроился служкой в синагогу, а так как был талантлив и скор на язык, то быстро пошел вверх и спустя некоторое время сделался в Синедрионе секретарем, что для простого смертного было верхом карьеры. Возгордившись и стыдясь своего прошлого раскольника и бунтаря, Савл сделался одним из самых истовых гонителей христианства на земле иудейской. Он боролся с идеями бывшего своего однокашника словом и делом, присутствуя на допросах смутьянов и выявляя христианскую крамолу повсюду, и в мерзостном деле своем весьма преуспел. Савл имел младшего брата и, узнав, что тот сделался христианином, без всякой жалости велел схватить его и отправился в соседний город, чтобы лично допросить и покарать отступника. По дороге случилась небывалая гроза, и все находившиеся в отряде Савла в страхе разбежались по окрестным рощам в поисках укрытия. Савл же, как ни хотел, не смог сдвинуться с места. Перед ним, невидимая для остальных, выросла фигура белого ангела с печальным лицом. С кротостью, достойной ягненка, ангел спросил у Савла, зачем он гонит Бога, ведь Бог не для того дал ему жизнь, чтобы в своей неизмеримой ярости он казнил и родного брата. Савл заплакал и раскаялся в грехах своих, спросил, что должен он сделать, дабы искупить свои многочисленные злодейства.

– Верить в Бога, а не гнать его, – отвечал ему ангел. – И так до конца дней твоих будешь верить и народы обращать к вере.

Савл Шауль вошел в историю первых, мученических лет христианства под именем Павла, величайшего и непререкаемого проповедника слова Христова, чьи письма к коринфянам, римлянам, евреям являют собой ярчайший образец подлинно божественного красноречия. Подобно множеству других последователей Иисуса, он принял лютую смерть на плахе. Перед тем как голова его была отсечена безжалостной рукой палача, Павел в своем последнем слове сказал:

– Все, что случится сейчас, ничто в сравнении с той славой, которая придет и откроется в нас как в истинных рабах Божиих.

С тем и умер…

* * *

Произошло это уже после тех скорбных событий, что случились в году 3993-м, когда Киафа наконец убедился, что завещанное Моисеем великое копье, похоже, нашло свою жертву и должно исполнить заложенную в него магическую, кабаллистическую функцию.

Он все делал основательно, этот Иосиф Киафа, первосвященник иудейский, он понимал, что не имеет права на ошибку и копье должно поразить того, кто представляет самую большую опасность для всех двенадцати колен Израилевых. Искусный, как и все его предшественники, каббалист, смертельно ненавидящий всякую философию, что могла бы соперничать с каббалой, а то и опровергнуть ее казавшиеся незыблемыми постулаты о предопределенности всего в жизни человека и бесконечном его эгоизме, Киафа на основании подробных и регулярных донесений Иуды понял, что имеет дело с проклятием Израиля и действительной угрозой для вековых законов Торы и правил каббалы, охранять безопасность и чистоту которых вменялось ему в прямую обязанность. Киафа представлял Иисуса ложным пророком, ложным мессией, и, вероятно, винить его в этом можно лишь с изрядной оглядкой на многие обстоятельства, самым существенным из которых было то, что, судя по рассказам доносчика Иуды, Христос был самым обычным человеком. А в понимании первосвященника Синедриона обыденности в появлении мессии никак не могло быть. По преданию, его приход должен был сопровождаться многочисленными знамениями, ясно указующими на присутствие среди людей преемника Моисея, готового предстать пред ними во всем блеске небесной славы. Здесь же опытный интриган Киафа, страдающий подозрительностью, этой болезнью всех негодяев, видел лишь выскочку, занимавшегося опасной пропагандой среди восприимчивых к его идеям простых и невежественных иудеев. В полнейшей тайне собрав малый совет Синедриона, Киафа выступил перед его членами с речью, в которой не оставил «выскочке» шансов:

– Для тех, кто сегодня недоедает и угнетен, а таких в Израиле большинство, идеи этого смутьяна подобны холодной росе в час наивысшего пекла. Вместо того чтобы жить по заветам Торы и продолжать жизнь, которую до них вели их отцы и деды многие тысячи лет с тех пор, как Моисей освободил народ наш от рабства, они осмеливаются позволять себе думать, что не все в этих законах, в этой жизни столь правильно. С этим мириться Синедриону не должно. Настал час, предсказанный спасителем нашим в пустыне Синайской! Явился ложный пророк, и уничтожить не только его тело, но и душу поможет выкованное самим Моисеем Великое Копье! Долгое время ожидало оно своего часа, и вот час его настал. Убьем Христа Иисуса, дабы не смущал он народ иудейский своими лживыми проповедями, не отваживал бы народ иудейский от подлинной веры, завещанной нам в плену египетском, не отбирал бы у Предвечного паству, а у нас кусок хлеба нашего.

– Как же исполнить тобой задуманное? – бросил кто-то, и Киафа поморщился. Всегда непременно найдется кто-то чересчур любопытный из малого совета. Будто того не знают, что незачем говорить о задуманном, покуда не свершилось оно. Поэтому он широко развел свои украшенные многими драгоценными перстнями руки и попросил совет наделить его полномочиями для исполнения этой священной обязанности. Никто более возражать не стал.

Обязанность свою Киафа выполнил до конца. Извлеченное из тайника копье (с которым за тринадцать веков не произошло никаких изменений, что лишний раз доказывало его особенное происхождение), насаженное на длинное и тяжелое римское древко, было передано Киафой через нескольких подставных лиц одному из сотников римской стражи по имени Гай Кассий Лонгин – человеку незаинтересованному, обычному добросовестному служаке, подумывающему уже о том, как славно было бы по возвращении в Рим найти себе черноокую девицу послаще и зажить с ней в маленьком белом доме у берегов озера Гарда в окружении оливковых рощ, где нет этой проклятой, иссушающей все живое иудейской жары. Своими мечтами простодушный сотник частенько делился с легионерами, и те, бывало, высмеивали его, намекая на то, что слабое зрение, которым страдал Гай Кассий, не позволит ему толком разглядеть, с кем именно молодая жена впервые наставит ему рога. Он отшучивался с той грубой прямотой, что во все века отличала и будет отличать военных, но в душе проклинал свою слепоту, что столь коварно подкрадывалась все ближе и вместо двух прежних зорких глаз ныне оставила ему лишь треть от правого, левый глаз притом погасив совершенно.

Лонгин был человеком честным и мзды не брал, но Киафе было в точности известно, что именно Лонгин, и никто другой, будет руководить казнью на Лысой горе трех преступников, в числе которых оказался схваченный римской военной полицией по ложному навету Иуды Иисус. Подслеповатый сотник подмены копья будто и не заметил: в своем гениальном прозрении Моисей выковал его в точности такой же формы, что была принята в войсках Римской империи спустя тысячу лет после падения метеорита в Ливийской пустыне.

IX

Крест был тяжелым, а тело почти совсем перестало подчиняться, и лишь благодаря невообразимой силе души он медленно шел вперед, понукаемый ударами в спину, но ни обернуться, ни представить себе того, кто эти удары наносит, уже не мог. Оставалось пройти полторы тысячи шагов, и все будет кончено. Он через силу улыбнулся: «Вернее, все только начнется, ведь иначе и быть не может. Ведь если все не так, как многократно являлось мне, если все лишь сатанинский обман, то стоила ли вся жизнь моя того, что сейчас со мною происходит?» Этот вопрос время от времени томил его, и всякий раз, когда душу охватывало смятение, он вспоминал свою мать и то, что было сказанно ею после их встречи, пронзительной и краткой, случившейся на пути из Каны в Иерусалим, когда уже невозможно было что-либо изменить, обманув тем самым идущих за ним учеников, что верили в него более всего на свете. Она стояла в толпе у дороги, и он еще издалека почувствовал ее присутствие, искал ее глазами, а каждый человек из тех, что с восторгом приветствовали его, думал, что это на него смотрит великий пророк, ему уделяет внимание, и сердце всякого наполнялось радостью и желанием жизни. Наконец он увидел ее милое, чуть постаревшее лицо, остановился, спешился, подошел и обнял ее.

– Сможешь ли ты остаться со мной? – Он покачал головой, ничего не ответил, почувствовал, как ослабли, как покорно опустились под его руками ее плечи. – Быть может, я смогу за тобой последовать?

И вновь он ответил отказом:

– Мама, ведь ты знаешь всю правду, знаешь, для чего ты меня родила. Ты не можешь быть рядом со мной вплоть до самого конца. Когда же все будет кончено, ты первой убедишься, что сын твой воскрес. Будет с тобой и некая Магдалена, раскаявшаяся блудница. Раскаянием своим добудет она прощение всем падшим женщинам, дабы они всегда могли вернуться в дом Божий.

– Вот как? Да-да, конечно, все именно так, как ты говоришь. Как тяжело смириться с этим, ведь моя жертва не та, что Господь требовал от Авраама, когда все закончилось благополучно и сын его остался в живых. Как горько понимать, что в твоей жизни более нет для меня места, сынок.

– Моя жизнь мне не принадлежит, – ответил он тогда, и мать, полная скорбного согласия, послушно кивнула в ответ.

Так стоило ли все, что с ним произошло, этого отречения? Ведь он отрекся от матери во имя спасения людей. Ведь так? Или все наоборот, и сделал он это вовсе не ради спасения человечества, не ради искупления своей смертью грехов людских, но лишь ради одного только желания прославиться? Что, если Сатана, с которым он боролся все это время, собираясь сейчас нанести врагу людскому последний, решающий удар, после которого труднее станет лукавому обольщать народы, все же перехитрил его? «Вот уж подлинно, сам я призывал людей не отчаиваться и не впадать в уныние, а теперь, когда вот она, моя цель – место лобное, – уже появилась и надвигается на меня, словно рок неотвратимый, я готов поддаться страсти, обратить дух свой в смятение. Боже мой, Боже, не оставляй меня до самого конца, до кровавой развязки. Пошли мне, Боже, знак, что не лукавый мною правил, что все это твое и твоим лишь промыслом озарено. – Иисус шептал беззвучно, вокруг ревела науськиваемая агентами Синедриона толпа. – Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят. Убив меня, обрекут себя тем на вечное проклятие, на гонения и скорбь великую».

– О евреи, что же вы делаете! Будто звери, вы жаждете моей крови! Своей кровью мою не смоете вовеки! – собрав последние силы, воскликнул Христос и, получив очередной удар кнутом по спине от римского надсмотрщика, пал под тяжестью креста, чтоб спустя короткое время встать и продолжить сокращать количество шагов, оставшихся до Лысой горы.

* * *

Возле последнего на пути своем дома, стоявшего несколько поодаль от прочих, уже за городской чертой, Иисус остановился, достигнув предела своих физических возможностей. Идти далее не было сил, кровь запеклась на растрескавшихся губах, язык распух от жажды. Глоток воды, вот о чем мечтал он, оперевшись на изгородь, окружающую дом, и бессильно опустив голову, не реагируя уже на удары конвоя.

– Шуки! Какая славная у нас вышла встреча, – услышал он голос, напомнивший о тихом дворике с апельсиновыми и лимонными деревьями, о блаженной тенистой прохладе. Не может быть!

Иисус поднял окровавленную голову и сквозь пелену увидел старика с копной белых волос и большой, окладистой, шириной в заступ бородой. Кадиш?! Нет, не похож, только голос он, верно, спутал с тем, родным, который столько лет уже не слышал.

– Жажда мучает тебя, сын человеческий, возомнивший себя Богом? – насмешливо спросил старик. – Неси свой крест до конца и не проси у меня воды. Я тебе помогать не стану.

– Кто же ты, как твое имя? – прохрипел Иисус. – Скажи, чтобы смог я помолиться за счастье души твоей.

– О, как это великодушно, – с издевкой вымолвил тот, кто столетия назад предстал пред Моисеем под именем Адат. – Агасфером зовут меня, и молиться за меня ни к чему. У всякого народа есть свой ангел и свой демон-хранитель. Угадай, кто из этих двоих я?

– Для меня никто, – просто ответил Иисус и с трудом отнял руки от изгороди.

– Эй ты! – Конный всадник навис над ним. Римский офицер, закованный в сверкающие вызолоченные латы, в седле держится как влитой, в руке длинное копье. Сотник Гай Кассий Лонгин подслеповато прищурил левый глаз. – Почему остановка?!

– Я хочу пить, нет сил идти. – Иисус представлял собой ужасное зрелище: вспоротая на спине кожа висит лоскутами, лоб рассечен, на животе и груди глубокие ссадины, ноги покрыты свежими рубцами. Лонгин содрогнулся, рассмотрев наконец несчастного. «Что бы ни сделал этот человек, никто не заслуживает такого, даже самый отъявленный убийца!»

– А что же ты, старик? Отчего не дашь ему воды? – крикнул Лонгин Агасферу, но тот лишь покачал седой головой и ушел куда-то в глубь сада, и Гай Кассий, пришпорив коня, крикнул кому-то позади себя: – Дайте этому несчастному воды, иначе самим придется тащить его в гору вместе с его крестом. Живо!

– Благодарю тебя. За то, что облегчил мои страдания, вскоре прозреешь.

Но сотник был уже далеко впереди, отдавал приказы, расчищая дорогу среди озверевшей толпы…

* * *

К исходу шестого часа вечера, когда зной заметно спал, Иисус, чья душа готова была расстаться с телом, но все еще теплилась в нем слабой искрой жизни, увидел, как офицер, прежде распорядившийся дать воды, приближается к его кресту. То, что происходило справа и слева, было поистине бесчеловечным. По указанию Киафы солдаты перебили ноги и руки, разбили головы двум разбойникам, вместе с которыми Иисус был приговорен к казни, и теперь собирались сделать то же самое с Христом. Лонгин подоспел вовремя.

– Ребята, убирайтесь отсюда. Пока я ваш командир, руки и ноги этого несчастного останутся в целости. Пусть он попадет к богам в том виде, в каком родила его мать.

– Но есть приказ, центурион, мы не можем ослушаться приказа, – робко начал было один из солдат. Но Гай Кассий, прервав его, прорычал:

– Здесь я отдаю приказы. Мне наплевать на все слова, что говорят иудейские жрецы. Все они помешанные. Как можно было распинать этого, – он кивнул в сторону Иисуса, – вместе с каким-то отребьем?! Уходите, я сам добью его. Он заслужил милосердную и быструю смерть.

Дождавшись, пока Лонгин оказался совсем рядом, Иисус, разлепив пересохшие губы, попросил:

– Добей меня, сжалься.

Лонгин медлил. Убивать было ему не внове, солдат есть солдат, но здесь, сейчас была не честная битва, перед ним был несчастный, все преступление которого, как довелось услышать Лонгину, заключалось лишь в каких-то дерзких словах. Разве можно за слова так терзать человека? Пожалуй, и впрямь лучшим для этого бедолаги будет раз и навсегда отмучиться.

– Ты сам попросил меня. Не обессудь. – Лонгин взял копье на изготовку. – Хочешь сказать что-нибудь перед смертью?

– Иди и смотри. – Иисус закрыл глаза, и в следующее мгновение копье пронзило его плоть, глубоко войдя между пятым и шестым ребром. Многострадальное его тело дернулось в последний раз и затихло, а сотник потянул за древко и не успел уклониться, как кровь, фонтаном хлынувшая из раны, угодила ему прямо в глаза.

– Ах ты! – Лонгин зажмурился, потянулся к притороченной у седла фляге с водой, но на привычном месте ее не нащупал. – Да что за…

И тут он словно помимо воли своей открыл глаза и понял, что все вокруг теперь доступно его взору: и фляга, непривычным образом оказавшаяся по другую сторону седла, и конская грива, в которой он различал теперь каждый волос, и подножие креста этого… этого…

– Господи! – прошептал Лонгин. – Ведь это был ты! Ведь это тебя я ударил копьем! Благодарю тебя, Господи! Прости меня. Прости…

* * *

Копье, снятое с древка, Гай Кассий Лонгин поместил в деревянный, окованный железом солдатский сундук. Спустя ровно год со дня казни он вышел в отставку и уехал в Рим, где основал первую римскую христианскую общину, члены которой поклонялись копью, как великой святыне, а самого Лонгина произвели в ранг первого из святых новой веры.

Что касается первосвященника Киафы, то он ожидал вестей о свершившейся казни и смерти Иисуса, сидя в священническом дворе, рядом с притвором и тем местом, где располагалась святая святых: задернутый пологом алтарь с черным камнем – высшим сакральным символом древнего иудаизма. По преданию, на нем сидел сам Моисей. Но вместо ожидаемой им вести в храме откуда ни возьмись возник сильнейший порыв ветра: он затушил все свечи, сдернул покров со святая святых, сквозь окно ударила молния и попала в точности в черный камень, словно заклеймив его четко различимым знаком креста. Так воплотилась в жизнь страшная ошибка Моисеева, чье пророчество о приходе самозваного и ложного мессии было истолковано неверно. Эта ужасная ошибка, допущенная первосвящеником Киафой, который увидел в Иисусе великое зло, колебателя устоев веры, философа хаоса, оказалась для всего еврейского народа предвестником его трагической судьбы. Пустив в ход магическое копье, Киафа, сам того не желая, начал отсчет череде неизмеримых бедствий, что преследовали народ еврейский в течение последующих столетий. Бывает, что и пророки идут ложным путем.

* * *

Спустя роковые тридцать семь лет Второй Иерусалимский храм был разрушен, вместе с ним пал и сам Израиль. Прекратилась Иудея, перестала существовать, и народ еврейский был обречен на долгие, полные мук и страданий скитания по всей земле, нигде не любимый и всеми презираемый, как предавший смерти того, кто желал ему лишь блага.

Копье, прекратившее муки Христа, было в руке Иисуса Навина, когда солдаты его все разом крикнули и пали стены Иерихона, им владел Ирод Кровавый, истребивший тысячи младенцев вопреки всякому здравому смыслу, это копье олицетворяло собой магическую силу еврейского народа, но оно же стало его подлинным проклятьем. Волею судеб его единственый бескорыстный владелец, проявивший милосердие к ближнему своему и через это получивший возможность вновь видеть мир таким, каков он есть, сотник римского седьмого Тертуллианского легиона Лонгин присвоил ему имя Копье Судьбы, ибо ударом своим оно, обагренное кровью Бога, не принятого народом иудейским, определило судьбу этого народа, а равно и всякого человека, копьем владевшего. Отныне Копье Судьбы, доказав последним усомнившимся истинное предназначение Христа, начало жить своей собственной жизнью, сделавшись предметом, желанным для сильных этого мира превыше всякого иного сокровища. Власть и силу, которую оно давало, невозможно было получить ни одним из известных простому смертному способов. Копье Судьбы прошло сквозь столетия, меняя владельцев, и в конце концов о нем вновь вспомнили и заговорили.

Случилось это в Москве 16 мая 2007 года, в кабинете столь высоком, что называть его владельца представляется делом неловким и даже небезопасным. Именно в тот день Лемешев получил свое главное задание, а судьба Германа Кленовского оказалась предопределена.

Искушение Адольфа Гитлера

Вена

Осень 1912 года

I

«Проклятье! Так хочется есть, а в кармане нет и пфеннига. А все потому, что нет туристов, их сегодня вообще не видно. Впрочем, немудрено, дворец-то закрыт. А раз нет этих праздных дураков, то нет и надежды, что кто-нибудь из них купит мои рисунки и я смогу выпить горячий кофе в кондитерской Лауфера. Мой бог, какой там вкусный кофе! И еще эти замечательные медовые крендели и швабский вишневый пудинг! И все совсем недорого. Жаль, что Лауфер больше не верит мне в долг, хотя, быть может, если я заплачу за кофе, он даст мне что-нибудь из съестного просто так. Бывает, что у него остается засохшая выпечка. Редко, но бывает. Все, довольно, нечего раскисать, как картонный болван под дождем. Надо работать, лишь усердная работа есть путь к свободе и постоянной сытости». Замерший было у своего мольберта молодой человек в явно бывшем ему не по размеру, с чужого плеча пальто принялся водить кистью по холсту, время от времени отрываясь от работы, чтобы сделать несколько резких энергичных движений, позволяющих хоть немного согреться. Со стороны казалось, что юноша исполняет какой-то замысловатый ритуальный танец: он размахивал руками, изгибался, вертел головой и приседал, делая все это в строгой последовательности и довольно пластично. Постепенно на холсте появлялось ставшее уже привычным для молодого человека изображение венского дворца Хофбург. Он рисовал его так часто, что и сам уже не помнил, сколько раз это было. Он вполне мог бы нарисовать его по памяти, даже с закрытыми глазами, сидя в своей комнате, но опускаться до столь грубой фальши себе не позволял. Во-первых, в комнате было холодно, почти так же холодно, как и на осенней улице, во-вторых, он давно заметил, что туристы охотнее покупают его картинки, когда они, что называется, «свежие», то есть сделаны в тот же день и при той же погоде, словно моментальная фотография. Люди хотят унести с собой то, что видели их глаза, и никто особенно не горит желанием покупать, к примеру, солнечный летний Хофбург, когда вокруг шумит Рождество и дворец украшен к празднику с особенным венским шиком.

Толстый шуцман[32] пошел на второй круг и, поравнявшись с треногой мольберта, с любопытством взглянул на рисунок и присвистнул:

– А у тебя талант, парень. Ловко ты малюешь и, главное, быстро, я так не умею.

– Каждому свое, – сквозь зубы процедил художник.

– Да не ершись ты, – миролюбиво продолжал шуцман, тайком хлебнувший крепкой кунтушовки[33] в кафе поляка Лещинского, где привык столоваться дважды в день.

Кунтушовку готовила пани Лещинская, и получалось у нее замечательно: крепчайшая, в 70 градусов настойка продирала до слез, а после долго грела. Самым же главным ее чудом из тех, что случались с употребившим огненную настойку внутрь, было то, что после нее не краснел предательски нос и голову словно продувало свежим, теплым ветерком, совсем как в той деревеньке в Баварских Альпах, откуда шуцман был родом.

– Смотрю я на тебя, – продолжал он, – а ты вроде неплохой парнишка, трудолюбивый, только голодный совсем. Но, с другой стороны, это, может, и неплохо. Настоящий солдат не должен много есть, тогда он воюет с особенной злобой, а воевать-то нам, немцам, придется много, вот что я думаю. Эй, да ты совсем продрог! И вот, смотри-ка! – Он указал на большую папку, где художник хранил свои этюды. – Художества твои здорово подмокли! Шел бы ты домой, – с сочувствием, которого в нем невозможно было предвидеть, посоветовал шуцман, – а то, не ровен час, подхватишь пневмонию на этаком-то ветру.

Лицо «парнишки» исказилось и стало похоже на театральную маску: злые глазенки, уголки рта опущены, подбородок топорщится, будто в попытке сохранить достойную мину перед очевидной безнадежностью, через лоб пролегли две вертикальные морщины, похожие на никогда не пересекающиеся провода трамвая.

– Дома еще холодней. Нечего кинуть в печку, да и брюхо набить нечем. Дворец закрыт, туристы сидят в кофейнях, а вечером поедут в оперу. Некому купить мои рисунки, так что пусть мокнут. Пусть все во мне промокнет, пусть я заболею пневмонией, раз настоящее немецкое искусство никому уже не интересно! Меня не приняли в академию художеств, потому что евреи из приемной комиссии решили, что мои рисунки, видите ли, не отвечают требованиям этого достойного учебного заведения, в котором все профессорские кафедры оккупировали разные шахер-махеры и шолом-алейхемы. Я было сунулся в архитектурную школу, но здесь они нашли другой способ не допустить меня до экзаменов. Заявили мне в лицо, что я фантазер от архитектуры и страдаю гигантоманией! А я всего лишь хотел доказать, что в Германской империи место не теперешним убогим постройкам из крошащегося кирпича, а огромным и светлым дворцам из камня и стекла! Я представил им на творческий конкурс план реконструкции и даже полнейшей перестройки Хофбурга. Ведь нельзя же, в самом деле, чтобы позднее крыло дворца и дворцовые конюшни оставались построенными в жалком кирпиче! Я предложил снести их и возвести заново из камня, как и положено символу империи! А вот там, с того края, – возбужденно говорил художник, указывая шуцману на дальний край Хельден-плац, – там следовало бы поставить колоннаду и здесь, с этого края, еще одну. Все вместе это стало бы величественным ансамблем! Но… – Плечи его поникли, голова уныло свесилась вниз и повисла на тонкой, словно лишенной позвоночной основы шее, будто желтое соцветие одуванчика на подломленном нарочно стебле. Он заговорил плаксиво, но в то же время яростно, точно сам не мог простить себе истинной подоплеки собственных слов: – Нельзя заставить евреев видеть Вену глазами ее жителя. Им больше хочется, чтобы здесь было одно сплошное гетто, в котором жили бы мы, немцы и австрийцы. Их не волнует ни наша культура, ни наша архитектура, чем нам хуже и гаже, тем больше еврей этому рад. Я хочу учиться, каждый день часами просиживаю в библиотеке Хоф, я знаю все ее закоулки не хуже любого университетского зануды. Я все равно стану кем-нибудь стоящим, чтобы принести пользу своей стране, – с истеричной патетикой закончил художник.

Шуцман, казалось, был тронут речью молодого человека. В глубине души он благоволил к студентам и, как он называл их, «всяким молодым умникам». Сам полицейский в науках силен не был, приехал в Вену, как уже было сказано, из деревни, всю жизнь оттаптывал сапоги и по долгу службы был вынужден общаться со всяким сбродом. Имея от природы смекалку и собственные, крайне радикальные суждения, которыми на тот момент была охвачена чуть ли не вся Германия, шуцман был поражен тем, до какой степени слова этого уличного художника совпадали с его собственным мнением о том, кто виноват во всех бедах загнивающей империи Габсбургов. Разумеется, евреи!

– Так ты, стало быть, не любишь евреев? – заговорщицки подмигнул шуцман художнику. – Я, признаться, тоже их на дух не переношу. Знаешь что? Ты и впрямь совсем замерз. Давай-ка я тебя отведу во дворец, ты отогреешься. Там сегодня дежурят двое парней из моего участка, я их попрошу, они тебя внутрь-то и пропустят. Во дворце топят жарко, не то что в твоей берлоге. Согласен?

* * *

Двое полицейских сидели в караульном помещении, устроившись с максимальными удобствами: на столе стоял большой жестяной кофейник и спиртовка, не дающая ему остыть. Лежали хлеб, окорок, несколько вареных картофелин и колода карт. Плотно закусив и повесив свои шлемы на рыцарские алебарды, что держали в полых руках своих бесплотные фигуры в доспехах, стоявшие в углах караулки, коллеги шуцмана пили кофе из оловянных кружек и о чем-то вяло спорили. Увидев, что толстяк кого-то привел, они решили было, что тот задержал нарушителя, но шуцман быстро объяснил им, в чем дело. Художнику, назвавшемуся Адольфом, был выделен скромный паек – кусок хлеба и картофелина, а также горячий кофе. После трапезы возникла небольшая пауза, и один из полицейских спросил, играет ли молодой человек в карты. Адольф ответил, что в карты играть не умеет и не желает этому учиться. Не могли бы они пустить его побродить по дворцу? Его особенно интересует тот зал, где выставлены имперские сокровища: короны, в том числе знаменитая «Богемия», доставшаяся Габсбургам в середине XVII века, скипетры, ювелирные украшения и множество тому подобных бесценных экспонатов.

– Я смог бы воспользоваться отсутствием зевак, сделать несколько рисунков… – не особенно надеясь на положительный ответ, угрюмо обосновал он свою просьбу.

– Пусти его, Дильс. Хороший парнишка, и мысли у него правильные. А уж как правильно, с каким сердцем в словах рассуждает про евреев, вы бы только послушали, ребята! Его послушаешь, так и хочется достать револьвер и наведаться к ним в их банки и бриллиантовые магазины. – Толстый шуцман подмигнул Адольфу. – Иди, рисуй спокойно. Только без глупостей! Чтобы там руками трогать или еще что похуже, ни-ни!

II

Он расположился в центре музейного зала, где были выставлены драгоценные реликвии, установил свой мольберт, прошелся вдоль витрин с экспонатами, соображая, с чего лучше начать. Внимание его привлек наконечник копья, словно почерневший от времени, лежащий на красном бархате в открытом кожаном футляре. Длинное тонкое острие переходило в широкое основание с металлическими выступами в форме сложенных голубиных крыльев. В середине наконечника виднелся закрепленный проволокой штырь. В нижней части были вычеканены золотые кресты. Юноша стоял возле этого древнего куска железа и не мог заставить себя двинуться с места. Какое-то необъяснимое, полное роковой торжественности чувство охватило его. Лишь чье-то вежливое покашливание вывело его из оцепенения. Адольф повернулся и увидел старика с внешностью ученого, в добротном сюртуке, в жилетке и прекрасно начищенных штиблетах. В руке старик держал трость черного дерева с круглым набалдашником из слоновой кости, грудь его до середины прикрывала белая, окладистая борода. «Ветхозаветная борода», – мелькнула у Адольфа насмешливая мыслишка. Глаза старика, немного прищуренные, смотрели доброжелательно, нос был тонким, хищным, лоб очень высоким, а на лацкане сюртука у этого невесть откуда взявшегося пожилого интеллигента был приколот значок с каким-то странным символом – сразу было видно, что сделан значок из чистого золота. Одним словом, солидный, респектабельный господин.

– Интересуетесь историей, молодой человек? Похвально. Я вижу, что старое копье привлекло ваше внимание, не так ли? А знаете ли вы, что это за копье? – Физиономия старика вытянулась в притворном вежливом испуге. – О, простите меня великодушно! Я забыл представиться. Доктор Кёниг Леман, профессор философии Гейдельбергского университета. Мне дозволено бывать в музеях даже тогда, когда они закрыты для всех остальных, – предупредил он вопрос художника. – А вы? Вас как прикажете величать?

– Гитлер. Адольф Гитлер. – Художник с интересом разглядывал ученого. – Я художник и архитектор, правда без образования, но по призванию.

– Вот как? – Лицо профессора выразило удивление. – Значит, вы считаете, что живопись и чертежи – ваше подлинное призвание? Зачем же вы тогда, позвольте осведомиться, замерли у копья Лонгина, да так, что лишь мое появление отвлекло вас от созерцания этого любопытнейшего предмета?

– Я… я впервые обратил на него внимание, – солгал Гитлер, но не выдержал укоризненного взгляда Лемана и признался: – Оно словно тянет меня всякий раз, когда я оказываюсь неподалеку. В то время как всякие инородцы заполняют музейные залы и таращатся на символы немецкого духа, не стесняясь насмехаться над нашими святынями, я не имею возможности как следует расмотреть копье, а сейчас я счастлив, что могу наконец побыть с ним рядом. Скажите, вы знаете, откуда оно? Я не могу объяснить некоторые свои ощущения, но мне это копье кажется чем-то исключительно важным.

– У вас, молодой человек, отлично развито месмерическое чутье, и оно вас не подводит. Вам не доводилось заниматься спиритизмом? Нет?! Странно… Знаете ли вы, что этим копьем были прекращены муки Спасителя на кресте?

– Нет. – Гитлер насупился. – Я не очень-то верю в христианские байки о любви к ближнему. Да и как можно, посудите сами? А если этот ближний какой-нибудь француз или, чего доброго, еврей! За что же мне любить его? Нет, я не симпатизирую христианству. С его помощью евреи завоевали всю Европу, и не случись битвы при Пуатье, не победи Мартелл арабов, мы уже тогда смогли бы принять ислам, который проповедует героизм и открывает врата лишь истинным воинам! И вот тогда германская раса завоевала бы мир, но христианство помешало этому!

– Вам было бы интересно узнать, что в битве при Пуатье участвовало именно это копье? Карл Мартелл нес его, и Меровинги выиграли сражение. Того, кто владеет копьем, невозможно победить.

– Расскажите, – Гитлер с жадностью вслушивался в каждое слово профессора Кёнига Лемана, – прошу вас, расскажите мне все, что знаете!

* * *

И тот, кто называл себя «профессором Гейдельбергского университета», поведал юному Гитлеру о существовании легенды, согласно которой владелец этого копья, раскрывший его тайну, получит власть над миром для совершения добрых или злых дел. Доктор Леман рассказал о том, как римский сотник пронзил копьем бок распятого Христа. Рассказ ученого был наполнен столь тонкими подробностями, словно сам он присутствовал во время казни на Лысой горе девятнадцать с лишком столетий назад. После казни Иисуса копье исчезало и появлялось, меняя именитых владельцев, среди которых был и кумир Гитлера – германский император Оттон Великий. Слушая рассказ, Гитлер понял, что в его жизни наступил переломный момент. Он всматривался в копье, не в силах осознать, что именно так сильно притягивает его к этому предмету. «Не могу разгадать, не могу постичь, хотя чувствую очень ясно. Не могу прикоснуться, ощутить, забыть и измерить спешу напрасно», – прошептал будущий тиран слова из оперы Вагнера о нюрнбергских поэтах и сказителях – мейстерзингерах, и представил, что именно ему, и никому другому, копье принесет магическое откровение. Мир космических идей Акаши распахнулся в воображении юноши так широко, что Гитлер ощутил, как его фантазии стали реальнее мира, в котором существовало его тело. Ему казалось, что это он сам столетия тому назад сжимал копье в руке как талисман безграничной силы, и ему теперь принадлежит власть над миром.

– В истории было множество подобных копий, – продолжал меж тем Леман, – и все они в той или иной степени претендовали на звание предмета, сыгравшего столь роковую роль в жизни Божьего сына. Одно такое копье, даже и не копье, а лишь его древко, и по сию пору висит в большом зале Ватикана, хотя римские прелаты не сильно настаивают на его подлинности. Еще одно когда-то хранилось в польском Кракове, но и это лишь копия того копья, что сейчас находится за стеклом перед вами. Император Оттон Третий повелел изготовить его для подарка своему врагу, польскому крулю Болеславу Храброму, по случаю одного христианского паломничества. Замаливал таким образом грехи перед поляками и признал их право на независимость, ведь Болеслав не позволил ему захватить Польшу.

– Это позорный момент в истории всех немцев, – процедил Гитлер, – целая империя так и не смогла ничего сделать с жалкой Польшей. Она так и осталась славянской занозой в европейском теле. Я бы приложил все усилия для того, чтобы поляки стали теми, кем должны были стать еще много веков назад, то есть жалкими рабами.

– Вам и копье в руки, коли не играете в карты, – с улыбкой перефразировал старик известную поговорку, выказав при этом странную осведомленность о ненависти будущего тирана к азартным играм. – А я продолжу свой рассказ. Подлинным считалось копье, которое находилось в собственности константинопольского патриарха Иоанна Златоуста, но на самом деле это тоже была лишь подделка, которую произвел на свет маг и каббалист Фенеас.

– Снова еврейский след, – мрачно произнес Гитлер, – куда ни плюнь, всюду это отвратительное племя. Я покончил бы с ним, будь моя воля.

– Вам и копье в руки, – вновь повторил Леман. – Из Константинополя оно было привезено в Париж Людовиком Святым по возвращении из Крестового похода и подарено Фоме Аквинскому. Но все это ложные копья в отличие от того, что перед нами. Генрих Птицелов во время Унструтского сражения разбил венгров с его помощью, а затем, как я уже говорил, оно перешло в руки его сына, Оттона Великого, который разбил монгольские полчища здесь, перед Веной, неподалеку от Леха. Поэтому отдуваться за всю Европу пришлось русским.

– Этого для них оказалось слишком мало, – живо откликнулся Гитлер. – Трижды проклятая варварская Московия выстояла и по-прежнему занимает невообразимо большую, воистину огромную территорию! Невозможно спокойно представить себе столь вопиющую несправедливость! Как это стадо унтерменшей владеет такими богатствами, тогда как немцы, высшая раса на земле, прямые потомки арийцев, вынуждены проживать в столь стесненных условиях? Русских надо поголовно истребить! Всех, наравне с евреями!

– Браво! – Кёниг Леман захлопал в ладоши. – Это лучшее, что мне доводилось слышать за последнее время. Вам любопытно знать, что стало с копьем почти сразу после казни Христа? Почти 250 лет его сохраняла христианская секта, первым главой которой стал тот самый Гай Кассий Лонгин, прозревший слепец, ударивший копьем Иисуса. Затем оно попало в руки командующего Фиванским легионом Мавриция, и с ним он испустил дух за отказ поклоняться языческим идолам Рима. В 285 году Фиванский легион был вызван из Египта в Валлис, где император Максимиан повелел устроить грандиозное торжество прославления богов римского пантеона. Это было необходимым, с точки зрения императора, так как вера в идолов с каждым днем становилась в римской армии все слабее. Фиванский легион целиком состоял из уверовавших во Христа, и Максимиан приказал всем им публично отречься от христианства, угрожая в противном случае казнить каждого десятого. Тогда командующий легат Мавриций встал на защиту своих солдат и опустился на колени перед строем, предлагая обезглавить только его самого.

– Хотел повторить подвиг Назаретянина? – со злобной насмешкой прокомментировал Гитлер. – Сколь велико людское тщеславие, особенно когда речь идет о бесплотной химере. И жизни не жаль, лишь бы войти в историю! Вера может быть сильной, лишь когда объект этой веры находится среди верующих. Нельзя верить в символ, в крест. К черту догмы!

– Тем не менее император принял волю своего легата и повелел обезглавить его. Последними словами Мавриция стали «С верой в Христа умираю». Вдохновленный примером своего командира, весь легион сложил оружие, и каждый солдат заявил, что предпочтет смерть отречению от христианства. Тогда Максимиан казнил их всех, все 6666 человек. Такая казнь была повторена лишь единственный раз в истории, когда католическая инквизиция за один день обезглавила и сожгла сразу 60 тысяч катарцев и альбигойцев в Тулузе. Читали что-нибудь об этом, мой юный господин Гитлер?

– Нет, но я не считаю казнь ужасной, даже когда она столь впечатляет своими масштабами. Врагов нации можно и должно истреблять без всякого счета, – твердо ответил Гитлер. – Рассказывайте дальше, прошу вас!

– Далее копье досталось императору Константину, первому императору-христианину. Он прижимал его к груди, восседая на почетном месте тринадцатого апостола на Первом экуменическом соборе, где взял на себя смелость навязать Церкви догмат Троицы. Затем, подойдя к огромной карте, обвел острием копья рубежи новой столицы – Константинополя, великой крепости, и заявил, что «стены града сего будут отражать все атаки на протяжении тысячи лет»…

* * *

После смерти Константина копье вернулось в Рим, а там угодило в руки Алариха Отважного, варвара, разрушившего Вечный город. Им владел Аэций Флавий – римский полководец, разгромивший Аттилу, которого считали антихристом за его жестокость. Далее копье попало в руки Теодориха – короля остготов, покорившего с его помощью Галлию. Византийский деспот, император, придумавший инквизицию, завоеватель старой Римской империи Юстиниан вверил копью свою судьбу, когда он закрывал повсеместно афинские школы, изгоняя из Европы остатки передовой мысли и погрузив ее на столетия в пучину мракобесия и предрассудков, которые исчезли только с наступлением эпохи флорентийского Возрождения. Со времен Карла Великого, основателя Великой Римской империи германской нации, и вплоть до ее падения спустя тысячу лет сорок пять императоров, многих из которых с детства считал своими кумирами Адольф Гитлер, владели Копьем Судьбы и считали его талисманом, приносящим удачу и наделяющим властью. Династии Меровингов, Каролингов и Гогенштауфенов Швабских владели им в порядке естественной очередности. Гогенштауфены вызывали в Гитлере священный, мистический трепет, в особенности Фридрих Барбаросса и его внук Фридрих Второй.

– О! – с фанатичным восторгом воскликнул Гитлер. – Они ни с кем не сравнимые немцы, подлинные герои!

Леман ответил согласным поклоном:

– Барбаросса твердой рукой объединил герцогов Баварских и Саксонских со швабами и обладал всеми теми качествами монарха, которые, как я вижу, с младых ногтей вас восхищают: рыцарство, отвага, неистощимая энергия, упоение боем, любовь к приключениям, находчивость и очаровывающая, внушающая страх грубость.

Этот рыжебородый проходимец и авантюрист лелеял чудовищные по своему масштабу планы и осуществил весьма многие из них, в том числе чуть было не завоевал всю Италию, поставил себя выше папы римского и изгнал того в Венецию. Затем, когда планам и самой жизни его угрожала опасность, он повинился перед понтификом и в знак полнейшей своей покорности поцеловал его туфлю, и все лишь ради того, чтобы вновь захватить Италию. Барбаросса многим своим современникам казался демоном во плоти. Этого демонизма добавляли ему ручные, повсюду следующие за ним вороны, покинувшие императора за три дня до его несчастной гибели. В конце концов он утонул, переправляясь через реку в Киликии, во время очередного Крестового похода. Перед тем как смерть пришла к нему, копье выпало из его руки, он наклонился за ним, и в этот момент его лошадь встала на дыбы. Император не удержался в седле, сорвался с коня и упал с моста в воду.

Внук Барбароссы, Фридрих Второй Гогенштауфен, затмил своего деда во всех отношениях. Помимо многих унаследованных им от великого предка незаурядных бойцовских и житейских качеств, Фридрих Второй был невероятно умен и свободно говорил на шести языках, а также сочинял недурственные сонеты и вообще всячески покровительствовал искусствам. Был чернокнижником, алхимиком, каббалистом и Мастером черного масонского ордена, то есть настоящим дьяволопоклонником, а помимо того еще и содержал огромный гарем. Копье, доставшееся ему от деда по наследству, он постоянно держал при себе. Однажды, во время одного из Крестовых походов, эту несравненную реликвию нес за ним сам основатель ордена францисканцев Джованни Бернардоне, впоследствии ставший известным всему христианскому миру под именем святого Франциска Ассизского, заступника неимущих и детей, подлинно чистого душою человека.

– А как вы относитесь к Тевтонскому ордену, молодой человек? – Гитлер, увлеченный рассказом профессора, и не заметил, как тот опустился на стул, предназначенный для смотрителя зала, однако вопрос о тевтонцах немедленно вывел молодого человека из грез о великих сражениях прошлого.

– Как может относиться к столь славному рыцарскому ордену истинный патриот Германии?! Вы еще спрашиваете?! Я с детства бредил легендами об их подвигах!

– Вот как? В таком случае вам будет интересно узнать, что именно копье вдохновило создателей ордена на их походы и ратные подвиги. Особенно интересно, что в поход против русских рыцари отправились без копья. Результат вам, я полагаю, известен.

Гитлер в ответ лишь скрипнул зубами…

* * *

– Есть легенда, что копье Лонгина предоставляет своему обладателю право выбора, – веско проговорил Леман, – служить духу добра или духу зла. Что вам ближе, мой дорогой юноша? Высокая мораль или свежая кровь?

– Я совершенно точно знаю, что всемирная история дает мне право возвыситься над простой моралью, свойственной обыкновенному человеку. Никакая дурацкая нравственность с ее лживыми установками не должна вмешиваться в исторический процесс и мешать великим событиям. Есть ли смысл при этом говорить о скромности, покорности, доброте и терпении? Все это качества, которыми наделен раб, но не вождь, а я вижу себя только вождем всех немцев! Я должен, обязан заполучить это копье себе!

Профессор сделал успокоительный жест:

– Дослушайте до конца мою историю. Мне симпатичны ваши душевные порывы, такую искренность нынче не часто встретишь, сейчас все больше в ходу двуличие.

– Простите, что вновь перебиваю, но не кажется ли вам, что во всех нынешних болезнях нашего общества виноваты исключительно евреи? Они не создали ни одной цивилизации, а разрушили сотни. Они ничего не сделали своими руками, они все это украли! Их храмы строили иностранные рабочие, вот кто работал на евреев! Все работают на них, а евреи лишь паразитируют на теле общества! У них нет собственного искусства, евреи украли его кусочек за кусочком у других народов. – Лоб Гитлера покрыла мелкая испарина, глаза заблестели, губы побелели от злобы. Он впал в состояние подлинной ярости, что случалось с ним всегда, стоило ему коснуться темы еврейства, столь горячо им ненавидимого. Профессор Леман с нескрываемым одобрением слушал своего юного визави, а тот все больше входил в раж: – Великий Ницше вовсе не зря назвал евреев самой странной нацией на земле, потому что их лозунг – это быть любой ценой, а цену вынуждены выплачивать евреям все прочие народы. Евреи так обработали всех и вся, что сегодня считающий себя антисемитом правоверный христианин, сам того не осознавая, является прямым еврейским последователем! Христианство и еврейство – вот двуглавый аспид, пожирающий все лучшее, что есть в людях! Если бы только судьба была ко мне благосклонна, я создал бы новую религию совершенного человека, белокурой бестии, воспетой Ницше, я доказал бы наглядно, что лишь мы, немцы, прямые потомки арийцев, способны создавать тысячелетние государства и обеспечивать своему народу великое будущее!

Здесь хилый живописец, оказавшийся столь яростным и непреклонным реакционером, как будто выдохся, плечи его опустились, взгляд потух. Но это помутнение оказалось временным. Словно почерпнув силы из другого измерения, он очнулся, осанка сделалась прежней, спина выпрямилась, поза выражала уверенность. Вежливо он извинился за свою несдержанность, попросил ученого закончить рассказ, и тогда Леман открыл перед Гитлером последние страницы истории копья.

* * *

После победы под Аустерлицем в 1805 году Наполеон завладел копьем. Произошло это в результате крайне странного стечения обстоятельств. Комендант Хофбурга распорядился подготовить к эвакуации королевские сокровища. В их перечень входило и копье Лонгина, но вместо следования в направлении Пойсдорфа, не занятого еще французскими войсками, обоз угодил в расположение неприятеля. Было ли это результатом измены, сейчас сказать невозможно, однако о задержании ценного груза было доложено Бонапарту, и тот лично явился для осмотра драгоценных трофеев. Увидев копье, он, по словам некоторых очевидцев, весьма сильно изменился в лице, в нарушение всякого этикета собственноручно набросился на добычу и схватил копье со словами: «Слава тебе, Боже, теперь весь мир будет у ног моих». В русскую кампанию, во время нахождения французского деспота в сожженной Москве, копье у него украли при невыясненных обстоятельствах, в результате чего был расстрелян караул личной охраны императора в количестве шестнадцати человек. Все попытки обнаружить пропажу не увенчались успехом, а копье спустя некоторое время оказалось в распоряжении русского императора Александра Первого. Наполеон, будучи, как и всякий вершитель людских судеб, человеком весьма суеверным, разуверился в собственном успехе и, словно баба, оплакивал утрату копья. Достоверно известно, что фортуна с той поры от него отвернулась, и в результате целой серии громких поражений, венцом которых стала битва при Ватерлоо, злосчастный корсиканец был низвержен и погиб в изгнании, лишенный власти, осмеянный, жалкий, препарированный после смерти, будто лягушка.

– Снова эти русские! Но каким же образом могло так случиться, что копье попало к ним? – Адольф был озадачен таким поворотом в истории копья, постоянно напоминавшего ему о двух особенно ненавидимых им племенах – славянах и евреях. Одних он считал скотами, других был склонен винить во всех бедах человечества.

– Диверсия, притом идеально выполненная. Конечно же, не обошлось без пособников. У русских были сторонники из числа ближайшего наполеоновского окружения, республиканцы, для которых Марат и Робеспьер были превыше Господа Бога. Мне сложно судить об их принадлежности к масонству, но факт остается фактом – Омер Дюдонне, лейтенант из личного караула Наполеона, собственноручно передал талисман абсолютной власти и победы в сражениях некоему Беклемищеву – русскому офицеру по особым поручениям при штабе графа Кутузова. Беклемищев был членом русской ложи Хранителей Державы, к которой, по достоверной информации, принадлежал и Кутузов. На Западе принято было считать Хранителей так называемыми белыми масонами, но на деле они таковыми никогда не являлись. Видите ли, мой юный господин, Россия – страна миражей, и то, что вначале может быть воспринято как понятное и привычное для нас, европейцев, на деле способно оказаться вылепленным совершенно из другого теста. С Россией надо вести себя предельно осторожно, иначе расплата может быть предельно жестокой.

* * *

Копье воздействовало на русского императора Александра необычным образом. Он заявил, что не желает власти, «полученной от крови Христа», и настолько был впечатлен, созерцая копье, что покаялся перед своим духовником в участии в заговоре против своего отца, императора Павла, завершившегося смертью последнего. Он принял постриг и навсегда исчез из мирской жизни, избрав монашескую аскезу под именем старца Нектария. Копье же находилось во владении у русских царей вплоть до того момента, когда в 1864 году императора Александра Второго отлучил от Церкви папа Пий Девятый. Все это время Австрийская империя различными способами пыталась вернуть себе утраченное копье и для этого в конце концов прибегла к столь публичному способу, как отлучение русского императора от христианской Церкви. На Александра это подействовало удручающим образом, и он распорядился вернуть Копье Судьбы его законному владельцу. Тем не менее именно папская анафема, по свидетельству злых языков, привела императора к гибели от рук террористов, входящих в секту черного масонского крыла Иллюминатов Багрового Востока, более известную как «Народная воля». Лозунг иллюминатов «Мир хижинам, война дворцам» стал излюбленным содержанием плакатов в революцию семнадцатого года. А тогда, в правление Александра Второго, копье, вернувшееся в Австрию, способствовало ее укрупнению и преобразованию в Австро-Венгерскую империю в 1887 году…

– С этого времени оно не покидало своего места в сокровищнице, и у меня есть тому объяснение. – Старик лукаво посмотрел на своего одержимого страстями собеседника. – Не объявлялись достойные держать его в руках претенденты, чьи помыслы были бы направлены на возвеличивание арийской крови над всей прочей. Когда бы такой человек нашелся, копье непременно помогло бы ему добиться столь великой цели. Остается лишь молить Всевышнего (Леман выразительно поднял глаза к потолку), чтобы среди нас уже родился немецкий мессия, который поведет за собой нацию в великий поход против недочеловеков, как когда-то атланты ходили на бой с чудовищами. Австрия должна быть только в составе Германии, Германия же должна править всем миром. Великая империя от Атлантики до Тихого океана, мой дорогой герр Гитлер, – вот к чему надо стремиться, и вы были совершенно правы, убеждая меня в том, что для этой цели все средства хороши. Здесь же как раз тот случай, когда цель оправдывает средства. Немецкий мессия должен будет избрать это своим девизом. Германию ожидают годы унижения, когда к власти придут масоны и еврейские интернационалисты, а страна будет изнывать от репараций. Власть будет лежать так близко, что стоит руку протянуть – и она ваша. Ваша! – указав на трепещущего Гитлера пальцем, со значением произнес Кёниг Леман. – Вы немецкий пророк, мессия арийской расы. Вы с детства должны были ощущать свое великое предназначение!

Его голос поднимался до небывалых высот экзальтации, а оцепеневший Гитлер стоял перед этим странным существом, и слова «профессора из Гейдельберга» то обжигали его душу, то бросали ее в кипящую снежную лавину. Здесь, сейчас он услышал подтверждение тем чувствам, что обуревали его с самого раннего возраста, когда он только начал осознавать себя как личность, как человек, пришедший в этот мир для выполнения определенной миссии. И вот наконец этот случайный в его жизни человек все объяснил самым замечательным образом! Гитлер в почтении склонил голову:

– Вы слово в слово повторили все мои чаяния, герр Леман. Благодарю вас за прекрасный рассказ и отеческое наставление. Мой отец давно умер, и он никогда так откровенно не говорил со мной. Что бы я мог для вас сделать, профессор?

* * *

Седобородый ученый подошел к стеклянной витрине, за которой покоилось копье, протянул руку и беспрепятственно дотронулся до него. Гитлер с невероятным изумлением увидел, как перегородка внезапно… исчезла!

– Подойдите-ка сюда, молодой человек. Я хочу, чтобы вы смогли прикоснуться к нему, запомнить его вес, ощутить прохладу металла. Вот он, символ мировой власти, который станет вашим после того, как вы пройдете тернистым путем лишений. Никогда не сомневайтесь в своем выборе, в том, что вы рождены для власти над миром, и не забывайте, кому обязаны добрым советом.

– Кто же вы? Кто?! – Гитлер в преддверии ответа почувствовал, что пол уходит из-под ног, а Леман схватил его за руку и вложил в нее копье, и тогда Гитлер немедленно, словно по команде, успокоился. Он двигал челюстью, словно Щелкунчик, вызванный к жизни тяжеловесным от мрачной гениальности пером Гофмана, прижал копье к груди, при этом ухитрившись острием его до крови оцарапать себе подбородок, но не обратил на это ни малейшего внимания.

– «Я часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо», – процитировал «Фауста» наблюдающий за Гитлером Леман. – И лучше тут не скажешь. Вы прошли проверку, теперь верните-ка экспонат на место до лучших времен. Если вы продолжите следовать своему пути, то не только этот дворец, но и вся Вена будет вашей, весь мир… Я понимаю, что нелегко расставаться с таким чрезвычайно сильным магическим предметом, но всему свое время. Вы же не хотите использовать доверие шуцмана и стать простым вором? Этот шуцман вам еще пригодится, как и многие другие, кто служит сейчас в полиции и целиком разделяет ваши взгляды. Верните копье, прошу вас…

И Гитлер подчинился. Стоило ему положить копье в футляр, где оно мирно покоилось до этого многие годы, как стеклянная перегородка, вновь появившись, отделила будущее чудовище от предмета его вожделений. Гитлер выглядел расстроенным, будто дитя, которое лишилось чего-то особенно дорогого. Леман потрепал его по щеке:

– Да будет вам так убиваться. Я сейчас вынужден откланяться, благодарю вас за интересную компанию, за возможность сообщить вам нечто новое, что поможет вам в дальнейшем, герр Гитлер. Осталось лишь уладить небольшие формальности. Что-то вроде составления договора, если вы не возражаете?

– Да, да, конечно же, договор, – прошептал Гитлер. – Договор, который подписывают кровью!

Леман саркастически хмыкнул:

– И вы туда же? И вас не миновала чаша сия? Начитались беллетристики и готических романов, где принцы с горящими очами подписывают кровью контракт с Сатаной, а потом ухитряются его обмануть? Но все не так, все не так, мой дорогой! – Леман напел последнюю фразу приятным оперным баритоном. – Обмануть меня нельзя, а кровь мне ваша ни к чему, это все выдумки романистов и попов. Я подарю вам нечто в знак нашей состоявшейся дружбы. Вот, возьмите, – с этими словами Леман снял со своего сюртука золотой значок и протянул его Гитлеру, – пусть вам отныне светит новое Солнце. Это арийский знак свастики, вечного движения. Он будет напоминать вам о нашей встрече.

– Мы еще встретимся с вами? – Гитлер запнулся. – В этой жизни?

– В этой не обещаю, а в вечности непременно, – ответил Леман, без дальнейших сантиментов откланялся и вышел из зала, а Гитлер остался стоять, где стоял, и окончательно пришел в себя лишь после того, как уколол ладонь иглой золотого значка, посередине которого в эмалевом кружке красовалась черная, похожая на геометрического паука свастика.

III

Восхождение к власти будущего окаянного фюрера началось в букинистической лавке Эрнста Претцше, низкорослого и жирного горбуна с жабьим лицом, очарованного мистическим облаком, которым, по его мнению, был окутан этот изможденный, голодный юнец, готовый в жарких спорах неизменно отстаивать свою позицию крайнего антисемита и пангерманиста. Сам Претцше, будучи практикующим оккультистом, занимался распространением в Вене антисемитской литературы и входил в число адептов Ложи Аримана, основанной иллюминатом Гвидо фон Листом. Осенью 1913-го (то есть спустя год после встречи с Леманом в сокровищнице Хофбурга) на мистерию материализации фон Листом демона-инкуба в ходе ритуала создания «лунного ребенка», или антихриста, был допущен и Адольф Гитлер. Обряд оказался не более чем фарсом, в ходе его не случилось как будто ничего сверхъестественного, но участие в нем стало для Гитлера настоящим черным крещением и безвозвратно определило его в лагерь приверженцев Сатаны. Гитлер ощутил в себе мощную способность постижения сути духовного бытия и выработал умение читать «космические хроники Акаши», узнавая в них о человеческом предназначении в прошлом, настоящем и будущем, объединенных спиралью времени. Расшифровка «хроник Акаши» удается тем, кто в начале своего пути практикует черную магию, а затем поднимается на более высокий ее уровень – каббалу. Претцше был родом из Мексики, где его отец служил по военно-дипломатической части. Там горбун приобрел привычку употребления пейотля – наркотика, расширяющего сознание до невероятных пределов. Этот же способ был им предложен и Гитлеру, и тот без сомнений принял его. Однако не стоит считать этого невероятного индивидуума обыкновенным наркоманом – Гитлер и без наркотиков стоял на пороге сверхчувственного сознания и обладал ярко выраженными способностями медиума. Под воздействием пейотля его невероятная целеустремленность лишь приобрела завершенную форму. Отправившись в свое первое путешествие по просторам сознания, будущий фюрер окончательно разрушил в себе единственно верный смысл человеческого предназначения и стал телом, внутри которого поселился дух, посланный Ариманом. Таково было подлинное имя мнимого профессора, столь загадочным образом очутившегося рядом с Гитлером в момент его посещения сокровищницы Хофбурга серым, дождливым и промозглым сентябрьским днем 1912 года.

Впереди были политическая карьера, выступление в мюнхенской пивной, тюрьма Ландсберг и написанная в ее камере книга «Моя борьба», ставшая программным пособием для национал-социалистов всех времен. После триумфа в 1934 году, когда Гитлер стал олицетворять государственную власть и провозгласил себя канцлером и президентом тысячелетнего рейха, он наконец вышел на финишную прямую в стремлении овладеть Копьем Судьбы. Это произошло сразу же после присоединения к рейху Австрии, когда уже облеченный всей полнотой власти негодяй произнес свою знаменитую речь, стоя на балконе дворца Хофбург перед многотысячной толпой, запрудившей площадь перед дворцом. Теперь он был наверху, ему не нужно было рисовать для туристов, он почти задыхался от ощущения собственного величия. Ощущение правоты всего, что было и будет еще сотворено им, заполнило все существо фюрера. Он словно покорил невероятную, величайшую горную вершину и сейчас готовился к последнему символическому акту – водружению над миром своего знамени, которое воплотилось для него в вожделенном копье. Эйфория – вот чувство, которое владело Гитлером в тот момент и полностью поработило его. Отравленный тщеславием, напыщенный, весь искрящийся флюидами величия, находясь на пике нервного возбуждения, Гитлер немедленно после завершения речи под гром оваций и вопли фанатиков проник в сокровищницу и там завладел талисманом власти над миром. И как только это случилось, как только копье обрело в лице нового своего хозяина самое чистое в мире зло, какое только в состоянии генерировать человек, начало действовать проклятие Моисея, который, сам того не желая, обманутый лукавым, выковал его ради искупления великих грехов своего народа.

Теперь казалось, что Гитлер, столь неразрывно связанный с копьем, неуязвим, и жизнь его целиком настроена на выполнение сверхзадачи, возложенной на него той высшей силой, с которой юный Адольф встретился здесь, в зале Хофбургской сокровищницы, двадцать два года назад. Одного лишь не учел этот самоуверенный, жестокий человек. Сатана никогда не предлагает игру по честным правилам, он всегда лишь использует наиболее сильную, отрицательно заряженную людскую единицу в борьбе против человечества. Тот, кто в образе седобородого старца прошел сквозь эпохи, тот, кто встретился на пути Моисея и Христа, был не кем иным, как посланцем мрака, искусителем души, отцом всякой лжи и повелителем низости – вторым воплощением дьявола Ариманом, посланным Богом для установления в материальном мире равновесия между добрым злом и злым добром. Дьявол – посредник во многих отношениях между Богом и человеком. Там, где имя Бога не может быть запятнано, вину с легкостью принимает на себя дьявол. В этом и есть смысл мироздания, смысл злого добра и доброго зла как принципа, управляющего материальным миром, худшим из миров, но все же неизмеримо прекрасным для тех, кто в нем живет и понимает его устройство.

Этот Божий посланец воспользовался Гитлером как орудием для принуждения евреев к искуплению их величайшего злодейства, произошедшего в результате того чудовищного по своей силе заблуждения, в которое ввергла целый народ проклятая каббала. Злодейства, сотворенного весною 3793 года от создания мира, если верить Ветхому Завету дословно и принимать за чистую монету «первочеловечие» Адама. Злодейства, совершенного против человека, мать которого в детстве называла его смешным и ласковым именем Шуки…

* * *

Итак, дьявол воспользовался Адольфом Гитлером, превратив его в карающий огненный меч свой (а вернее, в меч Господа Бога, но утверждать такое – несусветная ересь), и после выбросил, как порванную перчатку. Копье, по приказу фюрера эвакуированное в числе прочих сокровищ, нашло себе других хозяев и другое место пребывания.

IV

После присоединения Австрии копье еще некоторое время оставалось в Вене под охраной СС. За его сохранность головой отвечал печально известный ныне тогдашний рейхсфюрер австрийского СС доктор Эрнст Кальтенбруннер. Менее всего Гитлеру хотелось, чтобы его считали вором, вот почему копье должно было оказаться в Германии законным путем. Истинные слуги дьявола – юристы, которые могут оправдать что и кого угодно, – без труда испекли горький хлеб «Постановления о преемственности», в котором утверждалось право Германии на все реликвии Хофбурга. Геббельс, самой удивительной особенностью которого была его способность искренне верить в собственную ложь, провел мощнейшую информационную кампанию, где доказывалась справедливость перемещения копья и прочих имперских регалий в Нюрнберг – колыбель НСДАП. Газеты вышли с гравюрами, изображающими древних королей в момент их коронации в Нюрнберге посредством обряда возложения копья поочередно на левое и правое плечо. Именно этот обычай давал Меровингам, Каролингам и Гогенштауфенам право именоваться «императорами Священной Римской империи». Гитлер лично выбрал место для хранения копья. В своем выборе он руководствовался творчеством столь обожаемого им Рихарда Вагнера. Действие любимой Гитлером оперы «Нюрнбергские мейстерзингеры» происходило как раз на соборной площади Нюрнберга. Копье отныне хранилось в церкви Святой Екатерины, которая была превращена в нацистский музей. Нюрнберг, город, в котором происходили съезды нацистской партии, начиная с 30-х годов XX века стал меккой национал-социализма. Кальтенбруннер – гигантского роста мужчина, алкоголик, выкуривающий по сто сигарет в день, будущий глава политической разведки рейха, сопровождал «Поезд копья». После того как реликвию разместили в Нюрнберге, ответственным за ее сохранность был назначен бургомистр Вилли Либель, сыгравший и в истории копья, и в судьбе самого Гитлера немаловажную и даже роковую роль, полностью доказав постулат о том, что один-единственный человек всегда может изменить ход мировой истории, оказавшись в нужное время в нужном месте. Каббала, впрочем, считает такого человека лишь инструментом в руке Творца, и не согласиться с ней в этом толковании нелегко.

После провала под Сталинградом, когда стало ясно, что война на Восточном фронте как минимум затянется на неопределенный срок (а именно так высказывались осторожные штабисты в ставке фюрера, тогда как полевые офицеры, не стесняясь в выражениях, говорили о том, что войну они, в сущности, проиграли), после того как русские бомбы стали падать на города рейха, Гитлер распорядился выбрать для копья более надежное место, и тогда оно было помещено в один из подземных тоннелей, входивших в древнюю систему потайных ходов, где и продолжало храниться за стальной дверью под охраной войск СС до тех пор, пока в середине апреля 44-го года в результате целой серии авиаударов Нюрнберг не превратился в груду дымящихся развалин. Стенки тоннеля, куда ранее мог легко въехать грузовик, обрушились, стальная дверь обнажилась, о существовании тайника стало известно каждому уцелевшему горожанину, и сокровища империи было решено перепрятать в очередной раз. Здесь-то Вилли Либель и проявил себя, перепутав копье, которое официально именовалось в перечне сокровищ «копьем Святого Маврикия», с находившимся в том же списке «мечом Святого Маврикия». Таким образом, эта главнейшая реликвия, в которую, словно в иглу Кощея Бессмертного, была вложена жизнь Адольфа Гитлера, осталась лежать за стальной дверью как не представляющая никакой художественной ценности. О копье попросту забыли, а охрану с рассекреченного тайника сняли.

Операция по перевозке королевских регалий проводилась совместно с операцией прикрытия, о ней стало известно американской разведке. После недолгого анализа был сделан вывод о необходимости розыска сокровищ, которые в дальнейшем, уже после окончания войны, с высокой долей вероятности могли бы стать символами немецкого сопротивления. Американская разведка также не поверила в явную дезинформацию немцев, гласившую, что в результате успешно проведенной операции сокровища рейха затоплены на дне озера Целль вблизи Зальцбурга, и тогда генерал Паттон, командующий третьей американской армией, распорядился создать отряд специального назначения, кандидатов для которого он отбирал лично. Докладывать о результатах своих поисков командир отряда также был обязан лично Джорджу Паттону. Объяснить такую секретность можно лишь фактической причастностью Джорджа Паттона к черному масонству и посвящению его в один из высших уровней, не ниже тридцать третьего – тридцать четвертого. До иллюминатского максимума генералу оставалось несколько ступеней, и он рассчитывал, притом небезосновательно, пройти их в случае, если розыски увенчаются успехом. Однако все надежды Паттона на повышение в масонском чине были тщетны. После короткого триумфа его ожидал трагический финал…

* * *

Масонство Паттона было скорее вынужденным для тех, кто приглашал его в ложу. Шла война, Джордж Паттон был одной из ключевых фигур в экпедиционных войсках американской армии, а масонам необходимы были свои люди на этой войне. Слишком много вопросов, интересных с точки зрения масонов, могли остаться без ответа, ситуацию нельзя было выпускать из-под контроля. Наиважнейшей же среди задач, которые предстояло решить Паттону, был розыск и доставка в Штаты Копья Судьбы. Согласно тайному плану, на этом его функция прекращалась. Джорджа Паттона не жаловали в масонском истеблишменте. Во-первых, он был неотесанным солдафоном и грубияном, во-вторых, страшным антисемитом, и это совершенно неприемлемое в любой среде качество в масонском мире означало для него верный смертный приговор с отсрочкой. Паттон во всеуслышание не стеснялся говорить следующее: «Гаррисон и иже с ним настаивают на том, будто перемещенные лица – человеческие создания, что не является верным, и особенно это относится к евреям, которые ниже животных». Этого генералу не простили.

В конце апреля 1945-го, когда на Земле вот-вот был готов воцариться долгожданный мир, копье было обнаружено американскими солдатами из отряда Паттона в брошеном тайнике за стальной дверью. Ее подорвали гранатами и проникли внутрь. Все было в дыму, повсюду были раскиданы бинты. На стеллажах высились груды ящиков, большинство из которых были пустыми или содержали упаковочную солому. В некоторых особенно громоздких ящиках обнаружились наиболее тяжелые и крупные экспонаты – в основном это были древние рыцарские доспехи и кухонная утварь, словом, все то, что, по мнению бургомистра Нюрнберга, не представляло особенной исторической ценности. Копье лежало в углу, посреди всякого хлама, перемешанного с землей, битым кирпичом и штукатуркой. Его нашли, бережно завернули в промасленную бумагу и доставили генералу. Паттон вылетел в Штаты в тот же день и спустя 20 часов лично доставил талисман власти в Высшую ложу округа Колумбия. Его поблагодарили за неизмеримые заслуги перед братством, а спустя несколько месяцев подстроили ему автокатастрофу. 21 декабря 1945 года Паттон умер. Но гораздо раньше, 30 апреля того же года, глубоко под землей, в бетонном бункере прервалась жизнь человека, который выполнил свою функцию в истории. Гитлер, если можно так выразиться, послужил древком Копья Судьбы, нанеся еврейскому народу рану столь сильную, что она не прекратит кровоточить до конца времен, когда уйдет в небытие и наша эпоха, как ушла когда-то до нее эпоха магических атлантов.

* * *

С гибелью Адольфа Гитлера, неразрывно связавшего свою судьбу с талисманом власти, замкнулся каббалистический цикл, начатый Моисеем 15 тысяч лет назад. Евреи вновь обрели государство и всерьез обдумывают идею строительства Третьего храма. Мастерски изготовленная копия реликвии вернулась в Вену. А подлинное копье оказалось на территории единственной мировой империи – Соединенных Штатов, и оставалось за полуметровой стальной стеной хранилища под Капитолием в Вашингтоне вплоть до событий 11 сентября.

Итак, в 45-м году XX века история Копья Судьбы прервалась, для того чтобы вновь продолжиться спустя 60 с лишним лет в кабинете Мастера Бостонской ложи, почтенного профессора логики Гарвардского университета. Называть его имя – все равно что солгать, ведь подлинное имя дьявола лишь дьявол, а все его производные и псевдонимы по большому счету ничего не значат. Утратившее магическую силу копье необходимо было возродить и вернуть в мир. Вот почему Игорь вновь оказался в городе, который покинул под своей фамилией много лет назад ради безобидной встречи с отцом в советском торгпредстве в Риме. Круг замкнулся, близилась развязка, и копье ожидало своего нового хозяина.

Убить дьявола

Осень 2008 года

I

Сенатор Продан закончил высказывать свои замечания и пожелания, отложил в сторону отпечатанный лист и с неодобрением поглядел на кофейную чашечку, выглядевшую в обстановке сенаторского кабинета, где сам он занимал центральное место статуи Зевса в Акрополе, столь же беззащитной, как поросенок Пятачок из сказки про медведя Винни.

– Остыл кофе… – задумчиво произнес Продан, глядя прямо перед собой. Этот временами появлявшийся у него взгляд, отстраненный, словно направленный внутрь, вызывал в Насте любопытство и одновременно с ним легкую брезгливость, происхождение которой она никак не могла сама себе объяснить, стыдилась ее и всячески скрывала. Возможно, от Продана начинало пахнуть какими-то особенными антиферомонами в те моменты, когда он в очередной раз делал попытку пригласить Настю поужинать. Подобное с удручающей регулярностью случалось после каждой их рабочей встречи, на которых они порой засиживались допоздна. Впрочем, более вероятно, что Настя начинала ощущать этот запах, когда Продану вдруг приходило в голову покритиковать ее работу. Он, как обычно, брал написанный ею текст, придирчиво вчитывался в каждое слово и, как только спотыкался на каком-нибудь предложении, начинал скверно морщиться напоказ, нисколько не скрывая своих чувств. Настя уже знала, что последует за этими недовольными гримасами. Продан начнет долго и занудливо, не переходя, впрочем, порога вежливости, отчитывать ее с укоризной в голосе. Выставит частокол вопросов, на которые сам примется отвечать с отвратительной педантичностью, но довольно скоро собьется и станет вот так же бездумно глядеть перед собой и молчать. Все всегда заканчивалось по одному и тому же сценарию. На вопросы Настя отвечала хладнокровно, четко и с усталым, немного высокомерным безразличием человека, который вынужден всякий раз доказывать невежде собственную, единственно верную точку зрения. В моменты своего отупения Продан напоминал ей муху, сидящую на оконном стекле рядом с распахнутой форточкой. Ей бы только осмотреться, чтобы вылететь на волю, но муха легких путей не ищет и с надсадным жужжанием бьется в прозрачную преграду, не понимая, как это воздух может быть твердым.

Продан в своих фантазиях стремился выдумать то, чего никогда не существовало. Будь его книга написана кем-нибудь кроме Насти, в особенности человеком бессовестным, каких среди современных журналистов немало, она оказалась бы чистейшей воды фальсификацией. Согласно версии сенатора, никакого Христа в Иудее никогда не было, а прототипом его якобы послужил лжепророк по имени Фаб, сын некоего Иехуды Галилеянина, который собирался заставить воды Иордана расступиться и вообще всячески смущал народ, за что и был публично казнен одним из сыновей Ирода Великого. Вся эта чудовищная мистификация, являвшаяся очевидной ложью от первого до последнего слова, буквально в каждом абзаце кишела «доказательствами» того, что «Иисус Христос – лишь вымышленный нищими и бездельниками образ», и старательно очерняла этот образ. По замыслу Продана каждая страница книги должна была быть разделена на две половины: в одной шел евангельский текст, а в другой Продан опровергал его и полностью уничтожал его право на подлинность. Примириться с таким содержанием Настя никак не могла, но понимала, что, окажи она открытое противодействие своему нанимателю, лишение источника средств к существованию было бы ей обеспечено. К ее безграничному отчаянию, она бессильна была хоть что-то сделать с этой ересью, издать которую Продан для начала предполагал чудовищным тиражом в миллион экземпляров.

Сенатор неустанно повторял, что в этой книге каббала наконец развенчает миф о распятом философе, низведя последнего до уровня ничтожества, чем докажет право на существование собственной, совершенно отличной от канонических толкований точки зрения, подвергнув всю евангельскую историю осмеянию и остракизму.

– Настало время каббале занять подобающее ей место и во всеуслышание высказать свое отношение к христианской философии как к профанации окружающего мира, – говаривал Продан.

Однажды, чрезмерно разоткровенничавшись, он заявил Насте, что их труд принесет куда более существенный результат, чем публикация так называемых Протоколов сионских мудрецов или Евангелия от Иуды.

– Это станет самой большой информационной провокацией со времени опубликования Протоколов, а каббале окажет неоценимую поддержку. Очень многие отвернутся от христианства, как от религии, не имеющей в своей основе ничего подлинного.

– Но это же… – Настя хотела сказать «чудовищная ложь», но сдержалась и заменила «чудовищную ложь» на «несоответствие действительности».

Продан лишь рукой махнул:

– Кто его знает, что там было на самом деле тысячи лет назад? История – шлюха, которую можно ставить в любые позы, лишь бы самому получить удовольствие. Наша с тобой книга – это сенсация, преподнесенная с высокопробной наглостью. В том, что этот труд будет иметь далеко идущие последствия, я не сомневаюсь. Это оружие с чрезвычайно долгим периодом воздействия. Как радиация! Кто-то прочитает книгу и с негодованием выбросит, станет протестовать, выйдет на улицу с хоругвями, будет избит омоновцами, помещен в клетку с бомжами и проститутками и осужден за расовый экстремизм. Кто-то прочитает и подумает: «А вдруг в этом что-то есть?» А это уже очень хороший результат, потому что человек сомневающийся перестает слепо верить, а значит, он, если так можно выразиться, наш клиент. Наконец, я даже не говорю о тех, кто примет на веру все, что написано. Таких будет много, – усмехнулся Продан, – очень много. В России нищета, а когда человек беден, живет, как скот, в грязном сарае и видит, что ничего не меняется даже после того, как он помолился утром, в обед, вечером, он неминуемо озлобится на все и вся, и прежде всего на Бога. Книга не предназначена для продажи, мы станем распространять ее так же, как делают это «Гедеоновы братья»[34] с Новым Заветом, то есть совершенно даром. Ты себе даже не представляешь, работу какого масштаба и важности ты делаешь сейчас.

– Да, но… – И вдруг Насте стало все понятно. Все, что она должна сделать, словно появилось перед ней бегущей строкой. И от осознания того, что из всего этого мерзкого, вонючего болота, куда вынужденно загнала ее судьба, есть настолько простой выход, у нее перехватило дыхание и в ногах появилась слабость, но не предательская, а приятная, как бывало перед сложным университетским экзаменом, когда знаешь все билеты, но все равно волнуешься и сдаешь на «отлично», и после тебе хорошо-хорошо. Она весело поглядела на Продана, тот вначале с недоверием, а затем с удивленной теплотой во взоре ответил ей. «Девчоночка», как он снисходительно называл ее, отдавая дань творчеству покойного Белоусова,[35] нравилась ему с каждым днем все больше и больше. Продан ценил ее острый ум, литературный дар и красоту. Столь волшебное сочетание всех этих качеств, сосредоточенных в одном человеке, вызывало у сенатора будоражащее, вернувшееся из молодости острое чувство, представлявшее собой коктейль из 50 миллилитров похоти, слюнного сока, энергетического тоника «second youth»[36] и афродизиака в виде пошлейшей коктейльной вишенки с гвоздичным ароматом и вкусом поцелуя в эрогенную зону вблизи уха. Настина отстраненность, некоторая неловкость, с которой она относилась к нему, время от времени причиняли Продану тайную боль. Случалось это, когда он вдруг видел в ней нечто совершенно иное, нежели просто очередную рабыню, выполнявшую его прихоти. Всякий раз, когда, ответив на его предложение об ужине вежливым «нет», она собирала листы рукописи, черновики, прощалась и уходила, ему хотелось задержать ее под любым предлогом. Однажды он даже готов был схватить ее за руку, попросить, чтобы она осталась, и… Но этого Продан не мог себе позволить в силу собственных комплексов, вросших в душу, словно метастазы. Он стоял на границе того состояния, знакомого многим пресыщенным жизненными благами людям, которое нельзя назвать иначе чем «рак души», единственным лекарством от которого, да и то на ранней стадии, является насильственный возврат собственного «я» к прежним незамысловатым, но вечным жизненным ценностям.

Моисей ошибся лишь в предназначении копья, но никак не в перечне законов Торы, где этот мудрец со свойственной ему житейской справедливостью выписал структуру поведения человека в каждой мыслимой ситуации. Продан страдал и не понимал, что этот рак души уже практически целиком поглотил его, он попросту не знал и не мог знать о наличии у себя подобного «заболевания». Медицина – наука неточная, с диагностикой в ней и по сию пору все обстоит неважно, а душа для нее предмет несуществующий, если вообще можно назвать душу предметом. А раз с точки зрения медицины души нет, то и болеть она не может. Продан, разумеется, в существование души верил, поскольку, как ему казалось, знал каббалу, но на самом деле он, подобно подавляющему большинству высокопоставленных студентов академии, которую поставлен был возглавлять, не владел и не мог владеть приемами каббалы, ее ужасной магией. Слишком сильно были привязаны все эти люди истеблишмента к миру материальных вещей, слишком любили его блага и мнимые ценности, от которых, впрочем, вряд ли откажутся из десяти выбранных случайно людей все десятеро. Продан и ему подобные использовали каббалу лишь для достижения более существенного положения в мире материальной конкретики, существование же духовных миров, для восприятия которых требовалось совершенствование души, их волновало постольку, поскольку об этом говорилось в каббале. Главной же их задачей, сведенной до примитивнейшего уровня, было лишь постижение метода закладывания собственной души в кредит с максимальной суммой и под минимальный процент годовых.

– Знаете что, Аркадий, – Настя чуть помолчала, словно пробовала его имя на вкус, – мне неловко в этом признаваться, но я страшно голодна. Я испытываю некоторое чувство вины за то, что ранее не смогла принять ни одного из ваших заманчивых предложений о совместном ужине, а сейчас, когда наша с вами книга почти подошла к концу, я почту за награду разделить с вами трапезу в каком-нибудь ресторане с необычной кухней, только, разумеется, не в японском.

– Почему? – неожиданно для себя самого спросил ее Продан.

– Ах, знаете ли, эти милые простейшие, которые водятся во всех этих сомнительной свежести кусочках сырой рыбы, не кажутся мне подходящими жителями моего организма, – витиевато ответила Настя, наблюдая, как понравился сенатору ее шаловливый тон и все те повадки, которыми в совершенстве владеет всякая настоящая женщина с десятилетнего возраста.

– Тогда предлагаю «Ля маре». Там кухня средиземноморская, рыба не сырая, но свежайшая и приготовлена так, словно это не ресторан в Москве, а лондонский «Гаврош». Вы жили в Лондоне. Не доводилось там бывать?

– Нет. – Настя рассмеялась. – Как-то не везло с состоятельными спутниками.

– Это можно исправить, – осторожно «закинул удочку» Продан. – У меня на следующей неделе запланирована деловая поездка в Лондон, я приглашаю вас с собой.

При этом «с собой» внутри у Насти что-то нехорошо стукнуло, точно сердце споткнулось, сбившись с привычного ритма. Вновь, в который уже раз за вечер, ей пришлось делано улыбнуться и вспомнить слова Лемешева: «Ты с ним должна оказаться в людном месте, чтобы вас видело вдвоем одновременно много людей. Остальное – моя забота».

II

Игорь так ни разу и не появился перед ними в образе старика Горшкова, поэтому между ним, Настей и Ромой установилось негласное табу на любые разговоры об этом. Ни Насте, ни Роману не известна была истинная причина, по которой Лемешев отказывался демонстрировать свой потрясающий дар перевоплощения, и они, так до конца и не поверив в эту его способность, решили просто оставить эту тему в покое. Игорь же, чье второе «я» порой готово было бесконтрольно выпрыгнуть наружу, всякий раз, предчувствуя это, уединялся, и никому не было ведомо, что происходило за закрытыми дверями. Вера в то, что благодаря заботе этого показавшегося Насте вовсе не страшным человека ее и Ромино положение вскоре прояснится, жила в Насте с того самого момента, как Лемешев прочел перед ними небольшую лекцию, а затем слегка «подправил» манеры ее друга, произнеся свое обыкновенное «скажи мне, что ты видишь».[37] Настя тогда закрыла глаза, а когда открыла и поглядела на Рому, то едва успела зажать рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Ей всего на мгновение показалось, что сквозь лицо Романа проглядывают черты до боли знакомого лица, и настолько неожиданно, настолько мучительно было это видеть, что лишь закаленное сценой на кладбище и происшествием в Затихе самообладание позволило девушке не провалиться в мутный обморочный омут.

Игорь в глазах Насти был существом высшим и ужасно интересным. Она не испытывала перед ним страха, были лишь головокружительный восторг и вера в то, что этот суперчеловек поможет ей, откроет занавес, которым будто отгородилось от ее жизни счастье. Надежда на Лемешева была если и не слепой, то, во всяком случае, весьма сильной, как ощущение находящегося в руках предмета, чьи грани и вес ты осязаешь. Настя и Роман провели в квартире на Сретенке несколько дней, и этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы Игорь смог назвать молодую пару «своими» людьми, готовыми добровольно, без всякого магического воздействия выполнять все, что он им прикажет. Для выполнения возложенной на него Председателем организации Хранителей задачи большего количества помощников и не требовалось. Оставалось лишь уладить кое-какие формальности здесь, в России, и можно было приступать к осуществлению плана, тщательно разработанного Игорем в Штатах. Идея этой операции пришла Лемешеву около года назад в Бостоне, во время заседания Высшего Совета иллюминатов.

* * *

Этот Совет представлял собой череду бесконечных докладов, так называемых «обращений». Регламент мероприятия предполагал поочередное выступление всех ста тридцати семи членов, а после каждого такого выступления еще и голосование. Результаты голосования вносились в особый протокол, единственный оригинальный экземпляр которого, подписанный в конце всеми членами Совета, отправлялся затем в особое хранилище. Покинуть Совет досрочно не представлялось возможным, поэтому приходилось долгие часы выслушивать порой никчемные сведения о деятельности кого-либо из ста тридцати семи апостолов в зоне его ответственности. Иногда это было интересно, но лишь во время обсуждения чего-то в действительности очень значимого, например президентских выборов в крупнейших государствах. Коснулись на том совещании и вопроса о выборах президента в России, Игорь сразу же оживился, попросил слова досрочно, и такое право было ему предоставлено. Выступая, он мысленно видел непроницаемое, очень бледное лицо Бегерита-Богданова, прилетевшего из Москвы рейсом через Нью-Йорк и ожидавшего своей участи в особой комнате несколькими этажами выше. Игорь злорадно усмехнулся, уж очень он недолюбливал этого одутловатого мерзавца.

По результатам обращения Игоря к Совету было принято решение Богданова от управления академией отстранить, назначив на его место человека, кандидатура которого была предложена Лемешевым. Также Богданову было предписано сосредоточиться на прикрытии одного из кандидатов в президенты, известного скандалиста и сутяжника. Тот, открыто выступая против масонства и выставляя себя перед оболваненными избирателями как ура-патриот, на самом деле был черным масоном тридцать шестой степени и имел реальные шансы стать Абсолютным Мастером в том случае, если бы Игорь навсегда покинул Россию, где ввиду чрезвычайного к ней интереса, а также согласно уставу Высшего Совета Абсолютных Мастеров должно было находиться непременно двое членов их Совета. Отклоняясь по ходу повествования несколько в сторону, стоит отметить, что Бегерит со своей задачей блестяще справился. Он вскрыл свою принадлежность к масонству, позволив второму кандидату заработать на публичном скандале несколько очков, в результате чего, несмотря на проигранные выборы, политический рейтинг последнего чрезвычайно вырос и укрепился.

Так Игорь провел на место управления академией каббалы никчемного на первый взгляд профана Аркадия Продана. В масонстве тот прошел лишь три первые ступени, но рьяно рвался вперед. Сенатор, пришедший из бизнеса, постоянно выдвигал какие-то новые идеи, подобные, например, его намерению заняться антихристианским творчеством. Игорь с присущим ему коварством затею всячески поддержал и посоветовал обратиться в известное литературное агентство, где тот самый человек, что беседовал и с Настей, бывший в действительности сотрудником учреждения на Лубянке в чине полковника, предложил сенатору вариант с «литературным негром», так как с красотою слога у Продана не ладилось. Научить писать, как известно, невозможно – это умение закладывается в момент создания человека, и какое-либо внешнее воздействие на данную способность оказывается решительно бесполезным.

* * *

Дальнейшая активность Продана в том случае, если бы его намерение осуществилось и книга тиражом в миллион экземпляров ушла «в народ», для Лемешева и тех, кто стоял у истоков разработки плана по перемещению Копья Судьбы в Россию, была крайне нежелательна и требовала остановки. Текст книги, который Настя копировала и передавала на Лубянку своему крючконосому куратору Мушерацкому, по оценке последнего относился к разряду тяжелейшей идеологической диверсии. Мушерацкий служил в Лубянском ведомстве очень давно и в своих формулировках был точен.

– С диверсантами и террористами, товарищ Председатель, поступают всегда одинаково, – докладывал о своих соображениях Мушерацкий, сменивший на должности генерала Петра Сеченова после того, как в результате временного помрачения ума, подстроенного Лемешевым, и последовавшей за этим попытки государственного переворота генерал Петя счел за лучшее застрелиться.[38]

– Да, с этим все предельно ясно, – неприветливо ответил Председатель и в задумчивости пощелкал пальцами на испанский манер. – Значит, вы, товарищ Мушерацкий, считаете, что настал момент этого сенатора уничтожить? Правильно я вас понимаю?

– Так точно, – вытянулся Мушерацкий, а Председатель стал еще более неприветлив и угрюм, вспомнил покойного генерала Петю, подумал, с каким артистизмом и экспрессией тот, бывало, докладывал, и ругнулся про себя крепким словцом.

«Жаль, что теперь нельзя докопаться до причины, из-за которой старина полез в бутылку, то есть в идею переворота. Жизнь у него была богата всякими событиями. Не иначе как оттуда след тянется. Хороший был мужик, умный. А этот? Просто образцовый исполнитель с выправкой. Вон как тянется, словно аршин проглотил», – мрачно думал Председатель. Потом, словно опомнившись, слегка прояснел лицом:

– И какие соображения на этот счет имеются?

Мушерацкий только руками развел:

– Да вариантов-то много, товарищ Председатель. Можно снайпера или автокатастрофу, можно и крушение самолета организовать, только он частного джета не имеет, летает регулярными рейсами, так что возможны жертвы среди мирного населения в количестве пассажиров на борту плюс члены экипажа.

«А может, и не просто исполнитель. Вон как шутит, вроде с чувством юмора все в порядке, – наблюдая за Мушерацким, подумал Председатель. – Жертвы среди мирного населения его волнуют. Либерал он, что ли?»

– Вы либерал?

– Никак нет! – ответил генерал, а Председатель вместо решения крякнул неопределенно и поморщился.

– Что ж, на ваше усмотрение. Посторонних жертв желательно избежать, но действуйте по обстоятельствам.

В тот же день подробные инструкции были переданы Лемешеву, а он, в свою очередь, посвятил своих подопечных в детали разработанного плана. Все словно катилось по смазанным салом рельсам, лихо и со свистом. В цепочке предсказанных в подземном бункере событий пока что ни одно звено не оказалось лишним или недостающим.

III

«Ля маре» никакого особенного впечатления на Настю не произвел. Ресторан как ресторан: чисто, строго, дорого, в воздухе витает оттенок московского снобизма. Посетители – бизнесмены, куртизанки, люди неопределенных профессий с хорошим достатком. О таких часто говорится в криминальной хронике примерно так: «Автомобиль стоимостью три миллиона рублей был похищен у безработного мужчины по такому-то адресу». Они выбрали место у окна, причем Продан сел к нему спиной, а Насте хорошо был виден ночной Петровский бульвар с быстро шныряющими автомобилями и редкими прохожими. Несмотря на то что свободных мест в зале не было, столик по соседству пустовал. Присмотревшись, Настя заметила табличку «Зарезервировано». Вначале Продан был напряжен, но, выпив немного вина, расслабился, как-то обмяк, принялся шутить и рассказывать анекдоты – между прочим, замечательные, прежде Настей не слышанные. Ужин протекал, как принято говорить, «в прекрасной атмосфере», блюда были чудесно приготовлены, Настя с аппетитом уплетала рыбу тюрбо с прилагающимися на гарнир пюре из сельдерея и спаржи, сенатор налегал на вкуснейшую рыбку со смешным названием барабулька и не забывал подливать в бокал своей спутнице и себе. С вином Настя не торопилась, и на исходе сороковой минуты ужина их счет, если мерить его в бокалах, выглядел как пять-один в пользу сенатора, оказавшегося человеком, в «употреблении» невоздержанным.

Она и не заметила, как за соседним столиком появились двое. Обратила внимание лишь после того, как один из них довольно громко и отчетливо ругнулся словечком, обозначающим представительницу древнейшей профессии. Настя едва заметно покраснела, так как голос этого сквернослова был ей отличнейшим образом известен и принадлежал, несомненно, Роману, который вместо вина ухитрился за считаные минуты опрокинуть в себя три рюмки коньяку и уже ожесточенно спорил о чем-то со своим собеседником, элегантным мужчиной лет сорока пяти в добротном костюме в талию, белой сорочке, с шейным платком, заколотым бриллиантовой булавкою. Продана, похоже, заинтересовал этот эстетствующий индивид, и сенатор время от времени с пьяненьким откровенным любопытством поглядывал в его сторону.

Игорь (а это, конечно же, был он) находился в своем любимом образе китайского мудреца Мистера Ты и, словно от скуки, отвечал на реплики подогретого коньяком приятеля, используя кантонский диалект, который Роман, к вящему удивлению Насти, прекрасно, по всей видимости, понимал, отвечая, впрочем, по-русски. Продана все больше забавляло это соседство, он, казалось, вот-вот готов был обратиться к странному незнакомцу с вопросом и уже было открыл рот, как вдруг, в течение буквально нескольких секунд, произошло сразу несколько событий. Мистер Ты внезапно замолчал, и Настя явственно увидела, как все вокруг замедлилось. Юркие официанты еле-еле передвигались по залу, один из них наклонил горлышко бутылки, наливая кому-то в бокал, и струя тянулась, словно золотистый густой мед, а слова сидящих за столами людей, разбитые по слогам, повисали в воздухе, создавая подлинную какофонию. Сама же Настя при этом могла двигаться и говорить с прежней скоростью. Она увидела, как напротив витринного стекла ресторана остановилась милицейская патрульная машина и немедленно из нее вышел человек в форме, который также двигался совершенно обычно. Да и во всем остальном мире, если судить по происходящему за окном, время вовсе и не замедлилось. Все так же неслись по бульвару автомобили, которые теперь старательно объезжали вторым рядом припаркованную милицейскую машину с включенными проблесковыми маячками. Милиционер, оказавшийся совсем юным лейтенантом, подошел к окну, спиной к которому сидел Продан, и остановился в метре от стекла. Затем со спокойствием, поразившим Настю, извлек из кобуры на поясе пистолет, привел оружие в боевое положение и прицелился. Насте показалось, что целится он в нее, и она поняла, что сейчас случится нечто совершенно ужасное.

– Пригнись! – Мистер Ты вскочил, кинулся вперед, словно кот, и, не дожидаясь реакции, резко дернул ее прямо за волосы, прижав головой к скатерти, поэтому глаз милиционера, равно как и глаз Продана в момент выстрела, Настя увидеть на смогла. Выстрел прогремел отдаленно, звук его, столь оглушительный в условиях естественной тишины, был поглощен уличным шумом и толщиной витринного стекла. Раздался звон, затем глухой стук, и что-то массивное и безжизненное тяжело рухнуло на пол. Это было тело Продана, в голове которого засела пуля, выпущенная из милицейского оружия. Лейтенант выбросил пистолет и на автомобиле унесся в ночь, распугивая сиреной обывателей.

IV

– Не сожалеешь, что так и не получила гонорар за свою работу? Ведь книга-то почти была закончена. – Лемешев поднял на лоб светонепроницаемую маску. – Не могу спать в самолете. Мешает ощущение многокилометровой пустоты под ногами. Воздух, как известно, опора ненадежная. Так как же? Не жалеешь?

– Ну, во-первых, жалеть о том, что прошло и не случилось, бессмысленно, – холодно ответила Настя. – Такое поведение – удел сентиментальных идиотов, которым нечем больше заняться.

– Ты что же, далека от сентиментальности? – удивленно вскинул брови Игорь. – Вот уж не ожидал от тебя подобного признания.

– А я ни в чем таком и не сознавалась. Я лишь сказала то, что хотела сказать. Не все идиоты сентиментальны, чаще всего сентиментальны истинные злодеи. Вот Продан, например. Я сильно подозреваю, что он был примерным маменькиным сынком и любил котят персидской породы, что не мешало ему оставаться истовым борцом против христианства, а значит, и против человечества.

– Спорный вопрос для меня, как ты понимаешь. За много лет в шкуре высокопоставленного беса я настолько успел пропитаться чертовщиной и крамолой, неприемлемыми для добропорядочного мирянина с убеждениями на уровне «вот поставлю свечку боженьке, и все будет хорошо», что только за это я бы не судил Продана так строго. У него была совершенно иная цель, и, воплоти он ее, прервались бы многие человеческие жизни, вот в чем дело. Евреи свой грех искупили сполна, если, конечно, распятие Иисуса всерьез можно считать их грехом. Холокост восстановил равновесие справедливости ценою миллионов еврейских жизней. Продан же и прочие подобные – а тебе, возможно, еще предстоит кое с кем из них встретиться – жаждут вновь разыграть еврейскую карту, заставить газеты и телевидение вопить о разгуле антисемитизма. Собственно, они и не прекращают этого делать, дай только подходящий повод. А книга Продана была бы, как говорил лысый Вова Ульянов, «архиповодом».

* * *

Их кресла в первом классе большого трансатлантического «Боинга» компании «Юнайтед», вылетевшего из московского аэропорта Домодедово, стояли рядом. Роман сидел через проход от них. Он еще перед началом полета заявил, что всю дорогу будет спать, и тогда было решено «отсадить» его. Но, как оказалось, спать он и не думал, а подслушивал их беседу, сидя с зажмуренными глазами и притворяясь уснувшим. В конце концов ему это надоело, он разыграл внезапное пробуждение и привлек внимание к себе покашливанием, энергичными движениями затекшей шеи и сладким потягиванием.

– Вам сложнее всего, Игорь. Вы одновременно бываете и на той стороне, и на этой. И в свете, и в тьме, если такой примитивизм моих речей вас не обидит. Где в результате лучше? – Рома наклонился в проход и стал препятствием на пути движения смазливой стюардессы. Та поджала губы, но ничего не сказала, а развернулась и двинулась обратно, тактично выбрав иной путь.

– Мы с тобой много и часто спорили, а ты все еще никак не можешь понять, что нет никакого света и никакой тьмы в чистом виде. В природе нет! Как может свет символизировать добро, если ангелом света является Люцифер? В ночи же, в самой непроглядной, напротив, всегда растворены молекулы света. Нет в природе контрастов, как нет их и у Бога.

– Доброе зло и злое добро? Все же это страшная философия. Ведь если уверовать в ее правоту, то вере в непогрешимость Бога места уже не останется. Что же тогда должно сдерживать человека в грехе его? – Роман уставился на Лемешева и подмигнул Насте, мол, «смотри, как я его». Их спор, начавшийся в квартире на Сретенке, не прекращался и в воздухе. Игорю был симпатичен этот прямолинейный, но весьма неглупый, по-житейски опытный человек. Помимо всего прочего он, что очевидно, был угоден высшей силе, ведь, дойдя до последней черты и все потеряв, его душа обрела новый источник существования, выжила, поднявшись из болота материального мира, и успокаиваться не собиралась, а, напротив, с ненасытной жаждой стремилась к открытию новых миров. Настоящий перелицованный человек, лучшего кандидата в копьеносцы и представить себе невозможно…

– Сдерживаться в грехе? Человека должно сдерживать шестое чувство, его душа. Человек, развивающий душу, сам может определять, в чем есть грех, и избегать его. Истинных праведников ничей пример не вдохновлял, уверяю тебя. Они сами определяли свою меру достойного их поведения и по отношению к себе, и по отношению к окружающим. Вести себя безгрешно по отношению к окружающим и есть величайшее испытание для праведника, потому что до конца честным можно оставаться лишь перед самим собой. Вот они и становились затворниками, пустынниками, бежали от общества себе подобных, чтобы развитие души своей не обратить вспять благодаря скверне обывателей, которым на душу всегда было наплевать. Развивать душу в условиях существования в материальном мире, среди людей, очень тяжело, Рома. Тебя назовут безумцем, шизофреником, идиотом и лузером, ты вмиг окажешься в одиночестве, и ожидают тебя два исхода. Либо ты уйдешь в монастырь и там до конца дней своих будешь лелеять внутри себя злое добро, либо поддашься соблазну доказать всем, что никакой ты не шизофреник, а наоборот – лишь ты и прав, а все прочие блуждают в потемках, и тогда тебя целиком поглотит доброе зло. Ведь цель у тебя останется прежней, благой, а вот назвать способы ее достижения добрыми язык не поворачивается. Я в свое время выбрал именно этот путь. Человеку не дано до конца постичь истинную сущность Бога и дьявола, ибо Бог абсолютно добр, а дьявол совершенно зол, но для каждого из нас эти двое или по-доброму злы, или по-злому добры. Высшим достижением души является постижение истинной сущности этих двоих, и, когда такое случается, душа переходит в параллельный мир вместе с телом, то есть человек словно растворяется в воздухе.

– А вам, Игорь, такие случаи известны? – подала голос Настя.

– Да, да! – оживился Роман. – Неужели такое когда-нибудь с кем-то случалось?

– Каббалисты утверждают, что это возможно, но у них ничего и никогда не получится, так как модель мира по каббале не предусматривает существования полюса чистого добра и полюса чистого зла. У них есть Творец, в котором всего понемногу, как и в человеке. А случай такой мне известен. Он произошел с одним человеком в Иудее две тысячи лет тому назад. Правда, для того чтобы перейти в высший мир, ему пришлось изрядно пострадать и умертвить собственное тело, но он достиг всего, к чему стремилась его душа, и дал своим примером надежду остальным. Перед тем как взойти на крест, он не мог себе представить некоторых обстоятельств своей будущей скорой кончины. Например, что его муки прекратит подслеповатый римлянин, который нанесет ему удар копьем в левый бок. Римлянин прозрел от крови Христа, а произошло это потому, что Иисус перестал быть жителем материального мира еще при жизни, то есть стал Богом, который единственный из всех может существовать в каждом из миров. Значит, и кровь его превратилась в Божью кровь уже тогда, во время распятия. Вот почему прозрел тот копьеносец, а копье оказалось единственным предметом на Земле, обагренным кровью Бога, превратившись в сильнейший магический инструмент, который вдруг перестал работать. Можно сказать, что нас вызвали как ремонтную бригаду.

– А мы-то вдвоем с Настей тут при чем? Мы же не эти самые… – Рома запнулся, подыскивая точную формулировку, – не фокусники. Когда вы сказали: «Ребята, нам надо лететь в Штаты», то мы безропотно согласились, так как относимся к этой поездке как к части нашей работы на государство, иными словами, как к командировке. Что предстоит сделать? Просто взять копье и перевезти его в Россию? Но ведь невозможно тупо вынуть его из шкафа и упаковать в ящик с сургучными печатями? Если бы все обстояло именно так, это еще куда ни шло, по крайней мере, мы пригодны для выполнения чего-то подобного, но ведь вновь появится что-нибудь неописуемо гадкое, дьявольское. Поймите, мы лишь простые смертные! Для нашей психики все эти эксперименты почти уже невыносимы!

– Нас от этого воротит, Игорь, – честно призналась Настя. – Мы с Ромой не готовились, все как-то спонтанно вышло, но мы как раз те самые, кто, как вы говорите, ходит в церковь ставить свечки и верит, что все будет хорошо. Мы не суперлюди, понимаете? Мы…

– Довольно. – Игорь резко оборвал ее. – Мне решать, кто вы и для чего годны. Здесь и сейчас я ваш руководитель, и я определяю, что вы должны делать. Поймите, дорогие мои, – немного смягчившись, продолжал Лемешев, – я вам зла не желаю, скорее наоборот. Просто поверьте в это. Идет?

Рома пожал плечами и отвернулся. Настя с преувеличенным вниманием стала смотреть в иллюминатор, за которым уже появилась панорама Нью-Йорка: крошечный Манхэттен в обрамлении узкой ленты Гудзона. Игорь в сердцах заставил смазливую стюардессу, сидящую в своем кресле и пристегнутую ремнями, как и положено при посадке, исполнить оперным, слегка экзальтированным контральто американский гимн. Пассажиры в салоне первого класса, решив, что это пение входит в сервис, радостно аплодировали…

* * *

Над Бостоном бушевала непогода, и самолет местных авиалиний, маленькая птичка человек на пятьдесят, побоялся садиться на залитую водой полосу при сильнейшем боковом ветре. Поэтому они долго кружили на большой высоте до тех пор, пока небесная канцелярия, словно по чьему-то мановению, не сменила резко гнев на милость и с земли не поступило долгожданное приглашение на посадку.

Игорь, предъявивший на выходе американский паспорт и потому оказавшийся «на свободе» раньше, чем Роман и Настя, стоящие в длинной очереди для «неграждан» США, ожидал их, скромно пристроившись в углу неподалеку от таксофона и автоматов по продаже кофе, сухих закусок вроде чипсов и тому подобной ерунды. Очередь продвигалась медленно, каждого «негражданина» с пристрастием допрашивал иммиграционный чиновник, внушительными размерами своего тела напоминавший слона. Скуки ради Игорь решил выпить кофе, съесть какой-нибудь мюсли-батончик и позвонить Мастеру, чтобы тот организовал достойную встречу, ведь о точном времени своего визита он старика не уведомлял. Однако стоило ему кинуть в прорезь таксофона два четвертака,[39] как в трубке раздался знакомый голос:

– Великий Мастер, как прошел ваш полет?

– Какого черта… – вырвалось у Игоря. Ведь он даже не успел набрать номер!

– Какого черта, спрашиваете? – голос на другом конце линии задрожал от мелкого старческого смеха. – А вы так до сих пор и не поняли?

– Что вы имеете в виду, Мастер? – раздражаясь, почти прокричал в трубку Игорь. – Я звоню сказать, что прилетел и привез с собой нужного человека. Что я должен был понять?

– Ну, не знаю, – с прежним смешком, звучащим уже как неприкрытое злое издевательство, отвечал голос. – Что еще надо сделать, чтобы тебе стало понятно?

– Да что, что понятно-то?! Вы странно себя ведете, Мастер! С какой стати вы мне тычете?!

– Понятно то, что ты сейчас разговариваешь сам с собой, родной, – произнес голос с некоторым потеплением, – поэтому ты и копье не почувствовал. На границе двух миров, в переходной зоне, никакая магия не действует.

– В какой такой переходной зоне? – Игорь почувствовал, как по спине, между лопаток, ручьем льет пот. Прежнее далекое видение раскаленной пустыни и кого-то, едва различимого на горизонте, идущего навстречу, вновь настигло его, и тогда прямо из телефонной трубки нестерпимым жаром полыхнуло в лицо.

– Увольнительная из ада заканчивается, родной, пора возвращаться домой. Или ты все еще считаешь себя человеком? – голос в трубке словно проник в мозг Игоря, и каждый его звук отдавался там густым и низким органным переливом. – Выполни то, что должен, и приходи, я заждался тебя. Нас нельзя надолго разделять, как и все, что является цельным по сути своей. Копье в ящике стола, пусть парень возьмет его и держит при себе всю дорогу. Лететь по воздуху обратно – слишком великий риск. Как только он возьмет копье в руки, оно оживет, и тогда на земле случатся катастрофы: торнадо, наводнения, засуха, люди начнут сходить с ума, предчувствуя войну, которая начнется за право обладания копьем. Аварии на транспорте станут явлением столь частым, что будут происходить практически ежедневно, особенно достанется воздушным судам, ведь, как ты совершенно справедливо недавно заметил, воздух – опора ненадежная. А вот воду ты легко сможешь успокоить, так и доплывете до Санкт-Петербурга, а там решай, каким способом вернуться домой. Вариантов великое множество: прыжок с моста в Неву, падение на рельсы в метро, а можешь покончить жизнь символично – застрелиться в номере «Астории» или удавиться в «Англетере», любой из этих способов обеспечит обратный билет.

– Понятно, – коротко бросил в ответ Игорь и повесил трубку. Четвертаки звякнули о шторку отсека для возврата денег. Забирать их он не стал.

V

Секретарь ложи открыл перед ними дверь с вежливым поклоном, Игорь вошел первым и что-то шепнул секретарю на ухо. В ответ тот послушно кивнул и пригласил следовать за собой. Игорь шел за ним твердым, уверенным шагом. Настя и Роман с некоторым испугом озирались по сторонам, ведь в подобном месте они оказались впервые. Кроме того, сказывалась и тяжесть многочасового перелета, и огромная временная разница. Зевали так часто, что Рома давно уже забыл о приличиях и рот рукой не прикрывал, Настя несколько раз чуть не споткнулась о чересчур высокий ворс ковровой дорожки, благодаря которой их шаги были совсем не слышны. Стены коридора первого этажа были обиты темным шелком, расписанным золотыми каббалистическими символами: правильной геометрической формы рисунками, буквами древнего алфавита «алеф», «бэт», «гимель» и «далет», странными десятиголовыми птицами, причем каждая голова была увенчана короной о десяти зубцах. В лифте не горел свет, лишь шкала подсветки этажей слабо вспыхивала, указывая, какой по счету этаж они миновали. Наконец двери лифта бесшумно разъехались в стороны, и все оказались в небольшом коридоре, куда выходила одна-единственная дверь. За ней находился кабинет Мастера. Секретарь молча достал связку ключей, хрустнул замком, чуть приоткрыл дверь, с поклоном вернулся в темную кабину лифта и укатил вниз. Игорь сделал Насте и Роману знак оставаться на месте, а сам вошел внутрь. Спустя некоторое время он, просунув в дверной проем голову, позвал Романа. Настя осталась одна. Она хотела было подойти к двери кабинета и послушать, что там происходит, но ноги ее не слушались, при попытке сделать единственный шаг подкосились, и она упала, небольно ударившись о покрытый все тем же пушистым ковром пол, да так и осталась сидеть в ожидании возвращения исчезнувших за дверью мужчин.

Тем временем за закрытыми дверями кабинета произошло подряд несколько удивительных событий. Во-первых, все портреты, прежде украшавшие стены, сорвала с их мест какая-то неведомая сила и расшвыряла по сторонам прямо на глазах у Ромы и Лемешева. Во-вторых, письменный стол, в одном из ящиков которого лежало копье, вдруг сам собою вспыхнул, и Рома, рискуя основательно обгореть, сорвал с себя пиджак и принялся забивать пламя. Из его затеи ничего не выходило, вот уже ковер стал дымиться, и тогда Игорь, выбросив вперед руку, произнес несколько резких слов, отчего огонь немедленно потух, а стол оказался невредимым.

– Оно реагирует на твое приближение, – пояснил Лемешев. – Чувствует, что у него впереди много работы, залежалось без дела. Возьми его, оно там, в третьем слева ящике.

Рома достал завернутый в грубую мешковину длинный и увесистый предмет, бухнул его на стол:

– Что дальше?

– Разверни мешковину. Делай это с трепетом, зная, что до тебя к ней прикасались руки самого Наполеона.

– Неужели этой тряпице столько лет? – изумился Роман.

Лемешев кивнул с безразличным видом:

– Да здесь все, на что ни посмотри, быльем поросло. – Он с видимым удовольствием пнул портрет Киафы. – Вот, например, Тициан рисовал. А вон тот подсвечник стоял на столе у Джордано Бруно, им он отбивался от пришедших его арестовать инквизиторов. Этот неопалимый стол – из баварской виллы Гитлера, а на ковер упал Авраам Линкольн, когда тот актеришка сразил его в театре.

– Чудеса! – вырвалось у Ромы.

– Да разве это чудеса? Так, рухлядь. Чудеса впереди. Скажи, ты готов взглянуть на мир другим взглядом?

– А нужно? – с опаской осведомился Роман.

– Придется, – вздохнул Игорь. – Возьми копье в правую руку вот так (он показал, как правильно держать копье – острием вперед). Теперь подойди к зеркалу. В него перед казнью последний раз в своей жизни посмотрелась Мария Стюарт. Приложи левую руку к сердцу. Чувствуешь, как бьется? А теперь ударь копьем в свое отражение в том месте, где оно бьется.

– Разобью же зеркало. – Роман сдвинул брови. – Такая вещь, ей цены нет!

– Делай, что я говорю, – возвысил голос Игорь, – не заставляй меня принуждать тебя. Ну!

Рома вздохнул и несильно ткнул копьем в стекло. По тусклой от времени глади стекла, словно по воде, прошла легкая рябь.

– Резче, черт бы тебя побрал! Сил, что ли, поубавилось?! – заорал Игорь.

Роман разозлился и сделал выпад. Копье с чавкающим звуком вошло в зеркальную поверхность и застряло в ней, как ложка в сметане.

– Скажи мне, что ты видишь? – Игорь и сам с напряжением всматривался в искаженную поверхность зеркала. – Кто там?

– Я, кто же еще? – Рома, так и не выпустив из рук копье, смотрел, как поверхность зеркала все больше выравнивается. Наконец она стала абсолютно гладкой, и он с изумлением увидел, что на него смотрит какой-то смутно знакомый ему парень примерно одного с ним возраста и роста. Выражение его лица было печальным, словно его кто-то незаслуженно обидел. Он смотрел на Рому и не двигался.

– Игорь, кто это? – Рома, не в силах оторваться от зеркала, задал свой вопрос машинально. – Я его знаю?

– Конечно, знаешь, – ответил Лемешев. – Это ты.

– То есть как я?! Я вот он. – Рома провел рукой по волосам и убедился, что отражение никак на это не отреагировало. – У меня опять глюки начинаются, – прошептал испуганный Рома.

– Ты это, вернее, чужая душа в твоем теле. Зеркало с помощью копья показало твою истинную начинку. Помнишь гроб в Затихе? Это тот самый парень, Настин первый муж. Когда ты летел сверху вниз, ты еще в воздухе умер от инсульта. А он в тебя в тот же миг вселился, вот почему именно этого момента ты и не помнишь.

– То есть я жив благодаря ему? – Рома вдруг ощутил полнейшее спокойствие, словно гора упала с плеч. Он вытащил копье из зеркала, и незнакомое отражение тут же исчезло.

– Именно так, – кивнул Игорь. – Но ты этого никогда не сможешь осознать. Душа бессмертна, она лишь меняет тела, но предыдущих своих воплощений не помнит. Вспомни уроки в академии – ты можешь этому научиться. У тебя есть и другой выбор: ты можешь оставить все как есть и продолжать жить в этом теле. Как говорится, хозяин барин.

– Может, доверить это Насте? Пусть она выберет.

– Мудрое решение! – с изумлением поглядев на Рому, воскликнул Игорь. – Никак не ждал от тебя! Да ты молодец, парень! Все правильно сказал!

– Век живи, – отшутился Рома. – А вы в свое отражение копье воткнуть не хотите?

Игорь отрицательно качнул головой:

– Нет. Я про себя и так все знаю. Знаешь, почему я такой? Я родился с пуповиной вокруг горла и по всем законам должен был или помереть, или превратиться в дебила. Мама вслух сказала акушеру, что готова душу свою отдать, лишь бы я выжил. Вот я и выжил. А акушер стареньким был, седым дедушкой с бородой. Вот таким…

На глазах у ошеломленного Романа Игорь взмыл в воздух, сделал сальто и опустился на пол стариком Горшковым с растрепанной копной седых волос.

– Пойдем отсюда, – дребезжащим голосом приказал он. – Все проверено, я не обманулся, дело почти сделано. У меня к тебе будет одна просьба, поклянись, что исполнишь!

– Какая просьба?

– Позже переговорим, – уклончиво ответил Горшков и шагнул к двери.

VI

Настя оставила все попытки сдвинуться с места. Она поняла, что ничего не получится до тех пор, пока что-то особенное не свершится там, за дверью кабинета. События особенно долго ждать себя не заставили. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Роман, очень бледный, сильно осунувшийся, точно похудевший сразу на несколько килограммов. За ним следовал знакомый Насте старик Горшков, но не вполне такой, каким он выступал в академии перед высокопоставленными ее студентами, будучи похожим на дородного профессора, и не такой, каким предстал перед Настей во дворе переулка близ Сретенки, то есть худой и даже изможденный. Роман прижимал к груди сверток, что-то среднего размера, завернутое в белую ткань. Старик тяжело дышал, воздух со свистом выходил из его легких, как бывает только при одышке и плохоньком сердце. При виде этого зрелища у Насти заныло в груди, но вместе с тем появились силы встать. Из всех троих словно одномоментно высосали жизнь, оставив самый минимум для передвижения.

– Вызови лифт, – попросил ее Рома, и голос его зазвучал совершенно по-другому. Так когда-то говорил человек, оставивший Насте память в виде сына и ушедший из жизни при весьма загадочных обстоятельствах.

– Гера? – Настя не заметила, как несколько раз подряд нажала на кнопку вызова. – Но как это может быть?

– К черту расспросы, – услышала она в ответ все тот же до боли знакомый голос, – нам надо возвращаться, иначе может быть поздно, его хватятся, и тогда все окажется бессмысленным. Просто потерпи немного, милая.

– А где же Игорь? – в беспомощной растерянности спросила Настя. – Зачем здесь опять этот старикашка?

– Не такой уж я и старикашка, – проскрипел Горшков. – А Игорь еще появится, просто он нам сейчас не нужен…

* * *

Лифт, темный коридор, поклон секретаря, такси, аэропорт Бостона, аэропорт Нью-Йорка, снова такси, громада морского порта Элизабет, таможенные формальности, у пограничного офицера странно стекленеют глаза, он, словно робот, произносит «счастливого путешествия» и нажимает на кнопку автоматического турникета, палуба первого класса, Настя в состоянии, близком к помешательству, запирается в своей каюте. За все время пути из Бостона все трое не обмолвились и словом, ее вопросы откровенно игнорировались. Роман к моменту прибытия на корабль стал напоминать марионетку, которой двигала чья-то чужая воля. Порой он нелепо, конвульсивно дергался, издавал странные звуки и по-прежнему прижимал к груди сверток. Настя могла лишь догадываться, насколько сильно затекла его рука, – до потери чувствительности, не иначе. Ночь, проведенная в открытом океане и сопровождаемая едва ощутимой качкой, ночь, отделившая прошлое от настоящего, оказалась непреодолимым Рубиконом на пути назад. Когда Настя проснулась, часы показывали половину пятого утра, а в иллюминаторе едва теплился свет новорожденного дня. Она приняла контрастный душ, растерлась полотенцем, сделала несколько гимнастических упражнений и выпорхнула из каюты навстречу этому неизвестно что сулящему новому дню.

Палуба была пуста и покрыта легким утренним туманом, сквозь который Настя разглядела две знакомые фигуры, застывшие чуть поодаль. Она двинулась в их сторону, и с каждым шагом ее легкое утреннее состояние безвозвратно улетучивалось. Поравнявшись с Ромой и стариком, девушка готова была стремглав броситься прочь и запереться в своей каюте. Однако те мирно беседовали и вовсе не выглядели по-вчерашнему. Завидев Настю, оба заулыбались.

– И тебе не спится, милая? – С Роминым голосом все было в порядке, и Настя решила, что во всем случившемся с ней вчера виновато нервное напряжение, сыгравшее злую шутку с восприятием действительности.

– Как видишь. Чем вы тут занимаетесь?

– Да вот, уговариваю молодого человека совершить первый истинно стоящий поступок в его жизни, а он не хочет, – с видом оскорбленного достоинства ответил старик Горшков. – А всего делов, что муху прихлопнуть.

– Да какую там муху?! – истерично взвизгнул Роман. – Вы мне убийство предлагаете! Как я могу на такое пойти, я в жизни ничего подобного никогда не совершал!

– Ну да, разумеется! Ты сильно заблуждаешься! А Чернушин, молодой человек, которого ты совратил с пути истинного, сделав из него вора? Тот самый Чернушин, которого ты довел до самоубийства, помнишь? А Кира Брикер, молодая авантюристка, из-за которой ты вначале ушел от своей жены, а потом убил Киру руками своего шофера? А Сеченов – генерал, которому ты столь красочно растолковал смысл монашеского пророчества, где якобы говорилось, что именно он, Сеченов, есть будущий русский мессия? Он застрелился после этого, не так ли?

И Горшков напомнил им свой рассказ о том, как демоническая женщина Лилит спрыгнула с камня в Ханаанской пустыне, помещавшейся во дворе затихинского дома, и вышибла из Германа дух, как затем не по зубам ей оказалась его душа, которая хоть и была перегружена грехами, но, видать, не до такой степени, чтобы поддаться проклятой дьяволице.

– Я сделал все, что было в моих силах. Я запретил ей, спугнул, приказал бросить ее занятие, и она обратилась в скользкую тварь с мягким хребтом и, злобно шипя, уползла под камень. Тело я убрал, вы видели, что оно и по сей день лежит в Затихе в нетленном виде, сохраненное безо всяких ухищрений, совсем как Ленин в своем Мавзолее. Его душа продолжает жить, сменив уже несколько тел, но связь с основным телом не потеряна, вот почему Ленина никогда не похоронят. Так же и с ним получилось, – Игорь кивнул в сторону притихшего Романа, – нашлось подходящее тело с подходящей биографией, и вместо одного человека стал совсем другой. Тебя, сынок, перелицевали, как ношеное пальто в районном ателье. Потому ты здесь и находишься. Скажи, тебе ведь часто приходили видения из жизни вроде бы как твоей, а на самом деле совершенно посторонней? Ты должен помнить события из двух жизней одновременно. Даже я с трудом могу себе представить, насколько, наверное, запутано все в твоем внутреннем мире. Поэтому ты и пьешь как лошадь. Ведь когда ты пьян, выносить раздвоенность сознания куда легче, не так ли?

Роман кивул. «Все так и есть».

– Неужели тебе не хочется с этим покончить? Вновь стать самим собой? – продолжал допытываться старик-искуситель. – А тебе? – Он повернулся к Насте. – Тебе не хочется вновь увидеть своего мужа, отца твоего ребенка? Вот он стоит перед тобой дурак дураком и не может взять в толк, что я хочу от него столь малого, что о таком даже вслух говорить неловко!

– Что ему нужно сделать?

– Вот! – Горшков нырнул в туман, а когда разогнулся, то Настя увидела в его руке длинную, слегка заостренную на конце палку. – Дай сюда! – требовательно обратился старик к Роме, и тот протянул ему свой сверток. Горшков торопливо развернул белую материю, и Настя увидела в его руках длинный предмет причудливой формы, заостренный на конце. Было в этом предмете что-то космическое, и Настя, конечно же, сразу догадалась, что это такое. Копье Судьбы было перед ней, и вокруг лишь небо и воды морские были старше, чем этот чудесный, выкованный из небесного железа пятнадцать тысяч лет назад предмет. Старик меж тем действовал решительно. Он ловким и сильным движением насадил копье на древко, позаимствованное им от корабельной швабры, и протянул его Роману.

– На, говорю тебе, держи! Не будь слизняком! Убей меня! Убей демона, позволь мне вернуться домой, а себе стать прежним. Тебе ничего за это не будет, не бойся. Просто ударь меня вот сюда. – Старик вздернул рубашку и указал точку на левой стороне груди между пятым и шестым ребром. – Бей смело! Нет, не смей! – Старик упал на палубу и принялся с воем кататься по ней, словно борясь с невидимым противником.

– Ударь меня! Я приказываю! – голосом Лемешева вопил Горшков.

– Не делай этого, иначе убью! – тут же слышался голос Горшкова.

Борьба эта продлилась недолго. Запыхавшийся старик встал и обвел их совершенно обезумевшим взглядом:

– Бей, или я сам тебя убью.

Настя в ужасе отшатнулась, Роман колебался. Он принял из рук старика копье, но не торопился пускать его в ход. Оно и понятно! Для того чтобы вот так, хладнокровно, убить человека, пусть даже тот и называет себя дьяволом, нужно еще с детства иметь отвратительные задатки, издеваться над кошками и собаками, убивать голубей – словом, чуть ли не с колыбели стать законченным садистом.

– Я не могу тебя принудить, ты должен сделать это по собственному желанию, только тогда обряд подействует. – Старик все продолжал держать задранную рубашку у подбородка. – Прошу тебя, не медли и не сомневайся ни в чем. Ведь я даже не человек! А знаешь, – в голосе его появилась неожиданная сила, – ведь это я сделал так, что твой сын выпал из окна, я все подстроил. Думаешь, мне такое не по зубам? Да раз плюнуть! Рассказать тебе, как это было? – сыпал подробностями Горшков, наблюдая, как слова его идут впрок Роминой ярости. Тогда он действительно прибавил к своему заявлению несколько настолько острых и ужасных подробностей, что приводить их в каком-нибудь, пусть даже и самом общем виде было бы негуманно.

Разъяренный Рома, распаленный жаждой мести, поднял древнее оружие и что есть силы ударил Игоря в левый бок, угодив точно между пятым и шестым ребром. То, что последовало за этим, было похоже на сказочное видение. Горшков принялся на глазах стремительно молодеть, и вот уже по лицу Игоря Лемешева разлилась блаженная улыбка. Он прошептал:

– Жил чертом, а к Богу уйду. Спасибо…

Меж тем тело его на полметра поднялось над палубой, и на глазах у пораженных этим зрелищем Насти и Романа, сжимавшего вновь обагренное кровью копье, то, что еще совсем недавно было Игорем, а теперь, к концу своего земного пути, соединилось со своей второй сущностью, то, что непостижимым образом объединило в себе злое добро и доброе зло и стало равным Богу, воплотив тем самым древнее, как мир, желание падшего ангела, – тело этого нового, слившегося в одно существа, наполовину человека, наполовину злого духа, начало таять в воздухе и спустя некоторое время бесследно исчезло. Лишь короткий вздох взлетел к самому небу, и не стало больше на земле человека по имени Игорь Лемешев. Копье отпустило ему грехи, определив тем самым судьбу его.

* * *

На море начинался шторм. Где-то внизу, в неизмеримой океанской бездне, раздался отдаленный глухой рокот, и корабль ощутимо тряхнуло, после чего в каютах среди пассажиров немедленно началась паника. Мимо пробежал помощник капитана с озабоченным лицом, крикнул, чтобы все сидели по своим каютам и не разгуливали, а то еще, чего доброго, может сдуть или смыть за борт. На море всякое бывает.

Роман все держал в руках копье. Он еще не вполне пришел в себя и теперь смотрел на него с трепетом.

– Настя, только представь, что мы везем домой! Нас теперь непременно наградят, как ты считаешь?

– Ты и впрямь вылитый Гера. Тот сказал бы то же самое, – без улыбки ответила она. – Знаешь, нас, быть может, и наградят, а что произойдет со многими людьми, судьба которых зависит от этого копья? Ты об этом никогда не думал? Оно достанется тем, для кого власть превыше всего на свете. Ты думаешь, самым обычным людям это копье хоть немного поможет? Оно помогает побеждать в сражениях и порабощать народы личностям исторического масштаба, мы с тобой им владеть не в праве.

– Там, за закрытой дверью, когда я впервые взял копье в руки, меня словно ударило током. Ты не слышала, как я заорал?

Настя покачала головой. Нет, все было очень тихо, она ничего не слышала.

– Ладно, сейчас это неважно. Игорь подвел меня к зеркалу, и в нем я увидел отражение знакомого тебе старика, которого я только что наколол на копье, как накалывают на булавку бабочку. А рядом со стариком стоял незнакомый и одновременно знакомый мне человек. И знаешь, мне в какой-то момент страшно захотелось стать таким как он, стать им, словно это кумир из детства вроде Супермена, Бэтмена или дяди Степы. Старик научил меня, что нужно для этого. Все начинается с копья, и если ты хочешь, чтобы Герман вернулся к тебе, мы должны, очутившись дома, добраться до деревни под названием Затиха, найти третий от начала дом по правой стороне, спуститься в подполье и там отыскать тело твоего бывшего мужа. Его нужно будет ударить копьем в сердце, и тогда его душа покинет мое тело и вселится обратно. Так сказал старик.

– Никто не даст нам этого сделать. Немедленно по возвращении копье у нас конфискуют, а наградить могут и пулей в голову. Мы с тобой слишком много знаем. Я предлагаю избавиться от этой вещицы с сомнительной репутацией. – Настя посуровела, как бывало всегда, когда ей приходилось говорить горькую, безрадостную правду. – В прошлое нет дороги, там только смерть в виде пожухлых и никчемных воспоминаний, которые ранят куда больнее самого острого в мире копья. Оставайся тем, кто ты есть, и дай мне эту мерзость, я знаю, что следует сделать.

– Избавиться от него? – Роман с сомнением поглядел на реликвию. – Но если ты и права, то как это сделать?

– Очень просто!

И не успел он опомниться, как Настя ловко вырвала копье из его рук и бросила за борт. Шторм, который уже ревел и клокотал, будто кипятили огромную кастрюлю, почти мгновенно утих, словно океан принял жертву и смилостивился.

– Вот и все. То, что наметил, свершай без сомнений. Кажется, это слова какого-то римского императора. Не нужно мне никакой Затихи, и войны, которая неминуемо начнется из-за этого копья, тоже не нужно. Оно свою задачу выполнило, пусть теперь лежит на дне морском. Найти его там – все равно что найти иголку в стоге сена. Пусть Гера живет в тебе, мне ты таким больше нравишься. Все, что с тобой произошло, – это Божий промысел, так пусть все остается по-прежнему. Во всяком случае, тело Кленовского изменяло мне и вообще творило невесть что, а твое тело нет.

Выглянуло солнце, и последние остатки непогоды с беззвучным ворчанием исчезли. Рома взял Настю за руки:

– Выходи за меня замуж. Выйдешь?

Она не сразу ответила, посмотрела на него, рассмеялась:

– А ты не станешь больше воровать в супермаркетах и ужасно напиваться?

– Да что ты, Настя? Я ведь серьезно. Я люблю тебя, давно люблю. И твой мальчик… Что ему расти без отца?

Она прижалась к нему, обвила руками его шею, поцеловала:

– Получается, что это и твой сын тоже. Правда, трудно во все это верить?

– По-другому уже не получится, – тихо ответил Рома. – Главное – жить.

Эпилог

Спустя три с половиной месяца судно «Son of a Sun», принадлежащее Британской телеграфной компании, осуществляло ремонт трансатлантического кабеля ТАТ 12/13, внезапно пришедшего в негодность. По достижении места предполагаемого обрыва, залегавшего на глубине около одного километра, с судна был спущен пилотируемый глубоководный аппарат, оснащенный «рукой»-манипулятором. На идеально гладком песчаном дне пилот батискафа обнаружил облепленный илом предмет, показавшийся ему весьма странным. Точный захват манипулятором удалось выполнить с первой попытки, батискаф поднимался семнадцать с половиной минут.

Примечания

1

Очень подробно о Хранителях Державы рассказано в романе «Секта». (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Дебен – денежная единица Древнего Египта, брусок весом до 100 г серебра, разрубленный на 10 частей.

3

Талант – денежная мера, содержащая около 26 кг серебра.

4

Мамбо – так у вудуистов называют жрицу.

5

шлюха (англ.).

6

истинная профессия (англ.).

7

приехала, чтобы находиться (англ.).

8

увы (франц.).

9

чрезвычайно (англ.).

10

ухудшенной (англ.).

11

вне всяческого сомнения (англ.).

12

девственно чистой (англ.).

13

дерьмо (англ.).

14

поверь мне, милый (англ.).

15

проект (англ.).

16

Весьма подробно значение этого слова описано в романе «Секта».

17

Дженис Джоплин – легендарная рок-певица.

18

официант (исп.).

19

Барбаросса – один из наиболее одиозных германских императоров Священной Римской империи германской нации, Фридрих Первый по прозвищу Рыжая Борода.

20

Знаменитая фраза из кинокомедии «Формула любви».

21

Ессеи – обособленная еврейская община, исповедующая радикальный иудаизм.

22

Инструменты каббалы, ее сложнейшие внутренние понятия. Мир малхут – обозначение одного из параллельных нашему миров, рампа – элемент души.

23

Миква – ритуальный бассейн для омовений (ивр.).

24

Манипула – подразделение в составе римского легиона, насчитывающее до 60 солдат.

25

Ариман – то же, что и Сатана, вторая дьявольская сущность и повелитель духов-элементалов.

26

Славянские племена также и вне всякого сомнения ведут свой корень от арийцев Атлантиды.

27

Царевич Шакьямуни – первый Будда.

28

Знак вечного Солнца – свастика.

29

1 локоть равен примерно 0,45 см.

30

Ешива – религиозная школа.

31

Адмор – господин и учитель.

32

Шуцман – полицейский в Германии до 1945 года.

33

Кунтушовка – польская крепкая алкогольная настойка.

34

«Гедеоновы братья» – религиозное общество евангелистов, занимается распространением Нового Завета в общественных местах.

35

Евгений Белоусов – эстрадный певец, убит бандой Мансура в 1997 году, причина – попытка участия в водочном бизнесе. Согласно официальной версии, умер от сердечной недостаточности.

36

Вторая молодость (англ.).

37

См. роман «Секта».

38

См. роман «Секта».

39

Четвертак – монета достоинством в 25 центов, так называемый квотер (англ. quarter).

Content

Колышевский Алексей Юрьевич Секта-2

Алексей Колышевский СЕКТА-2

Пролог

Часть I Милость мистера Ты

Настя и лунный свет

Прыжок в бездну

Спасенный из воды

Пэм и великий шторм

Брат Дагон

Часть II Старик со Сретенки

Проклятие Моисея

Встреча

Живой труп

Неизвестное Евангелие. Рождество

Порог каббалы

Часть III Слуги дьявола

Неизвестное Евангелие. Сын плотника

Рождение зла

Неизвестное Евангелие. Путешествие Шуки

Искушение Адольфа Гитлера

Убить дьявола

Примечания