Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

ШАНС (Сборник)

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

СНЕЖНЫЙ ТИГР

Мягкие хлопья снега, медленно кружась в свете уличных фонарей, падали на мостовую. Белые хлопья, похожие на бесшумных ночных бабочек… Этот снег всегда был желанным дополнением городского пейзажа и моего романтического настроения — время снежных садов и тихих вечеров…

Но сейчас все не так. Нет ажурных снежинок, танцующих вокруг фонаря. Ничего нет. Даже неба не видно в этой безумной метели. Снег и ветер словно сошли с ума, соревнуясь в одном-единственном стремлении — свалить меня с ног, оглушить, ослепить, похоронить в белых сугробах…

Я продолжал идти вслепую.

Меня поддерживало только инстинктивное желание — удержаться на ногах. Если я упаду, то уже не смогу подняться… Я смертельно замерз, невыносимо устал, но бурану, сбросившему в пропасть мою палатку, нужно было завершить начатую работу, и он играл мной уже несколько часов. Сначала лишь несильно подталкивал в спину, бросая пригоршни колючего снега в лицо. Потом заметался поземкой по бескрайним сугробам, взвыл сильнее, сбивая с ног… А дальше и эта игра надоела. Снег повалил сплошной стеной, и в глухой темноте я окончательно потерял дорогу.

Рано или поздно у меня не хватит сил сделать еще один шаг. Снова шевельнулась предательская мысль о сладком покое и мягкости этих сугробов. Нужно только закрыть глаза и позволить ветру бережно уложить себя в снежную постель.

Ноги словно налились свинцом, перчатки исчезли вместе с палаткой, и я уже давно не чувствую рук…

Снежные бабочки вокруг уличных фонарей…

Великое облегчение, почти блаженство снизошло на меня, когда я понял наконец, что нет смысла бороться дальше, и сил тоже нет. Колени подкосились, и я медленно упал в глубокий снег, как в пуховую перину.

Где-то далеко гудел ветер, а перед моими глазами кружились ночные бабочки. И пыльца с их крыльев засыпала мое уставшее, замерзающее тело…

Я проснулся, мгновенно осознавая, где я и что со мной. Низкое угрожающее рычание все еще клокотало в горле, а тело напряглось в прыжке, выбросившем меня из мира снов. И тут же рычание смолкло само собой, а шерсть, поднявшаяся было на загривке, опустилась. Солнечный луч, скользящий по полу пещеры, подобрался к лапам и лежал на земле голубоватой тонкой полосой. Было тихо, только едва слышно шуршала сухая трава подстилки.

Сон… Сон, который стал сниться мне слишком часто в последнее время. Напрягая и расслабляя все мышцы, я лениво потянулся, а потом неторопливо направился к выходу.

За ночь вход снова замело, но сугроб с легкостью подался под лапами, и в глаза тут же ударил целый сноп лучей. Трудно было удержаться от восторженного фырканья. Я затряс головой, сметая пушистый снег с ушей, и выпрыгнул навстречу утру.

Отсюда, с узкого карниза, открывался головокружительный вид на заснеженный мир. Острые зубцы скал врезались в ослепительно-голубое небо. Горы, белая долина и небо — это был мой мир и мой дом.

Осторожно ступая по узкой каменной тропинке, я стал спускаться. Ночью прошел буран, и отпечатки моих лап четко выделялись на свежем снегу. Прыгая с камня на камень, я, как обычно, путал следы, хотя особой необходимости в этом не было — привычка.

Стало заметно теплее, и я замер на секунду, поймав в воздухе дорожку запахов. Пахло карибу. Олени паслись совсем близко, вырывая из-под снега прошлогоднюю траву. Я задумчиво облизнулся, но тут ветер переменился, и новый запах опять неприятно удивил меня. Он ощущался уже несколько дней и то странно волновал, то приводил меня в ярость. Чуть горьковатый, резкий запах дыма.

Свернув с привычной тропинки, я направился в его сторону и тут же по самый живот провалился в сугроб. Пришлось прыгать — зрелище, не придающее мне величия. Прыжок — приземление с высоко поднятой головой и снова прыжок. Я порядком устал, пока выбрался на твердую землю, а белая равнина позади оказалась взрытой, словно по ней проскакал десяток карибу.

Дым по-прежнему вел меня, и скоро я увидел маленькую, скрытую скалой площадку. На ней, так же как вчера, суетилась человеческая фигурка. Рядом пушистые клубки на снегу — собаки и еще что-то темное и неподвижное, названия чего я не знал. А в центре лагеря источник дыма — огонь. Значит, еще не ушли и буран не испугал их.

Прижимаясь животом и стараясь держаться подветренной стороны, я подобрался ближе. Явственней запахло собаками, мокрой кожей, дымом и еще чем-то таким, отчего я почувствовал необъяснимое волнение и тревогу. Самое лучшее, что сейчас можно сделать, — уйти. Но любопытство пересилило страх. Я подкрался еще ближе, зная, что моя белая шерсть отлично сливается со снегом. Теперь площадка была совсем рядом.

Собаки, не чувствуя меня, грызлись из-за места у костра. Человек в странной одежде (едва не подумал — шкуре!) из меха сосредоточенно разбивал куски дерева. Я подполз еще и увидел на снегу ужасный, отлично знакомый предмет — ружье. Издавая отвратительный запах металла, оно стояло, прислоненное к сложенным в горку деревяшкам. Я едва сдержал подкатывающее к горлу рычание, вспомнив острую боль и оглушительный гром. Вспомнил, как позорно удирал, перепуганный до смерти, оставляя на земле пятна крови. Как болела передняя лапа и как долго она заживала.

Человек вдруг выпрямился, навстречу ему из палатки вышел второй. Он что-то сказал, и я навострил уши.

— Доброе утро, Стив.

— Доброе. Вы еще не передумали идти в горы сегодня? Могут быть лавины.

— Нет, — беспечно отозвался второй, присаживаясь у костра. — Все же хочу попробовать.

— Не понимаю я вас, Полл. Что вам в этих горах? Вы же не охотник. — Человек, названный Стивом, подвесил над огнем котелок, наполненный снегом.

— А вы все еще не оставили надежду поймать тигра? — спросил Полл с улыбкой.

— А вы все еще считаете это выдумкой? Я видел его собственными глазами, вот как вас — огромный зверь чисто—белого цвета.

— С голубыми глазами? — рассмеялся Полл.

Стив с досадой пожал плечами и стал возиться с, рюкзаком.

— Вот вы не верите, а сами слушали рассказы о том, как он обходит капканы и достает приманку. И ни разу не попался на отравленное мясо.

Теперь пожал плечами Полл:

— Это скорее местная легенда. Не спорю, очень красивая — о хозяине гор. В джунглях он был бы леопардом, в море — драконом. Здесь же — тигр, тем более белый.

— Ничего. Поверите, когда я принесу его шкуру.

— Надеюсь, не принесете, — пробормотал Полл так тихо, что слышал его только я.

— Кофе готов. Можно завтракать.

Пока они ели, я быстро проверил одно свое потайное местечко, где зарыл недавно кое-что. И как оказалось, до моих запасов еще никто не добрался.

Когда я вернулся, лагерь был пуст. Ни собак, ни людей. Что может быть лучше! Осторожно принюхиваясь к незнакомым и странно знакомым запахам, я ступил на утоптанный снег. Первым делом — рюкзак. Я уже давно испытывал к нему симпатию, уж очень соблазнительно от него пахло. Он был убран на каменный уступ, довольно высоко. Но, подпрыгнув пару раз, я подцепил его лапой и стащил вниз. Порвав веревки, засунул туда голову и ухватил первое попавшееся — большой кусок чего-то остро и приятно пахнущего, белого цвета, с дырочками, словно прогрызенными мышами. Вкус мне понравился. И в поисках чего-нибудь подобного я опрокинул рюкзак набок. Белого и дырчатого больше не оказалось, но зато нашлись какие-то черные зерна — с сильным и горьким запахом и что-то мелкое, похожее на снежную крупу, очень сладкое. Зерна я равнодушно просыпал, а крупу лизнул несколько раз. Еще было много твердых холодных предметов, пахнущих железом, кусок сухого мяса и чрезвычайно интересная прозрачная штука, сужающаяся к одному концу. В ней булькала и переливалась янтарная жидкость.

Я покатал это лапой, соображая, как добраться до жидкости, потом взял штуку в зубы и отнес к камням. Хорошенько примерившись, стукнул узким концом, тот обломился, и жидкость потекла в снег. Она пахла странно, вызывая отвращение и желание попробовать одновременно. Я лизнул ее раз, другой…

Жидкость обжигала язык и приятным теплом разливалась в животе. Войдя во вкус, я вылизал все без остатка и почувствовал себя несколько необычно. В голове стоял легкий туман, земля слегка покачивалась под лапами, и внутри играло очень приятное чувство, похожее на легкую щекотку. От него хотелось скакать по снегу, словно глупому котенку, и хватать себя за хвост. В игривом настроении я до конца распотрошил рюкзак и заглянул внутрь темного предмета выше меня ростом. Это оказалась сложенная из шкур пещера — здесь не было ничего интересного, только несколько длинных кусков человеческой одежды. Выбравшись из нее, я закончил начатое — стащил котелок и зарыл его неподалеку от лагеря, порвал собачью упряжь, от души повалялся в снегу, на который пролилась «веселая» жидкость. А потом, подумав, вытащил из палатки все «шкуры» и оттащил их на другой конец площадки. Сотворив все это, я осмотрел разоренный лагерь и гордо удалился, довольный собой.

Стив был прав — рисковать не имело смысла. Но мне не терпелось опробовать новое снаряжение. Поэтому я начал с довольно легкого уступа неподалеку от стоянки. Впрочем, тот оказался простым только на первый взгляд. Я изрядно запыхался, пока влез на него, и присел перевести дыхание на естественный каменный порожек, защищенный от ветра скалой.

Кругом лежал снег. Пожалуй, ничто не было сейчас созвучно моей душе так, как это безграничное заснеженное пространство, искрящееся под ярким весенним солнцем. Прекрасный белый мир, где нет места человеку.

Я достал из нагрудного кармана блокнот и попытался в карандашном наброске передать странную красоту этого места. Изломы неприступных скал, белеющие вечными ледниками, черные ущелья… Я так увлекся рисованием, что не сразу почувствовал на себе внимательный, напряженно изучающий взгляд. Осторожно, не делая резких движений, оглянулся. Но никого не увидел.

Так было уже несколько раз — явственное ощущение чужого присутствия, острого взгляда в затылок. И никого за спиной. Невольно вспомнились красочные рассказы Стива о местных привидениях и белом тигре. Иногда я верил в него. Иногда нет. И заранее сочувствовал зверю, который непременно будет убит из-за красивой шкуры…

Да что же это? Определенно, кто-то за мной наблюдает. Я снова пробежал взглядом по снегу и черным полоскам оголенного камня. Опять ничего, но, уже отворачиваясь, краем глаза заметил легкое движение, как будто бы один из камешков… Чувствуя, как мгновенно пересохло в горле и гулко стукнуло сердце, я обернулся.

Он лежал всего в нескольких метрах от меня, полностью сливаясь со снегом и камнями белоснежной шкурой с черными полосами. Огромный белый тигр. Ни за что мне бы не заметить его, если бы он не выдал себя, чуть дернув ухом с черной полоской. Белый тигр… С голубыми, ярко-голубыми, как незабудки, глазами. Едва дыша, я смотрел на него и не мог оторвать взгляда от этих удивительных глаз, в которых светилось нечто большее, чем звериная мудрость.

Значит, ты все-таки существуешь.

Тигр вдруг прижался к земле, весь подобрался, словно готовясь к прыжку, и глухо заворчал. Я не шевелился, зная, что он может броситься, но не отвел взгляда. Тогда он поднялся, медленно отступил на несколько шагов, поставил передние лапы на камень, чуть выдающийся из скалы, и снова замер, теперь видимый весь.

Огромный зверь. Хозяин заснеженного мира.

Несколько мгновений тигр стоял, словно в нерешительности, рассматривая вершины гор и одновременно искоса наблюдая за мной. А затем отвернулся и пошел вверх по каменной осыпи. Некоторое время я видел темные полосы на его шкуре, потом белая шерсть слилась с сугробами, и он словно растаял в холоде и неподвижности гор. Только тогда я поднял блокнот, упавший с колен.

Странное ощущение. Я слышал, как скрипит наст под ногами, видел ледяные отблески далеких вершин, темные пятна деревьев в долине и чувствовал пустоту в душе. Запоздалый страх?

Впервые в жизни я почувствовал себя слабым. Абсолютно беспомощным, зависимым от воли дикого зверя, который может убить одним ударом когтистой лапы. А он лежал и смотрел на меня с выражением властного спокойствия, может быть даже высокомерия, в голубых глазах.

После этой неожиданной встречи я почти поверил в мистическую природу прекрасного зверя. Только тени или призраки умеют столь бесшумно появляться и таинственно исчезать. Надо рассказать Стиву о нечеловеческой мудрости голубого взгляда, о серебристом сиянии пушистого меха, разрисованного стрелами темных полос… и о запахе виски, который вот уже несколько минут чудится мне в морозном воздухе.

Стив выбежал мне навстречу, в величайшем возбуждении размахивая обрывком собачьей упряжи:

— Я же говорил! Вы не верили!.. А я говорил!

— В чем дело?

Он перевел дыхание и махнул упряжью в сторону лагеря. Но я уже сам видел, что произошло. В рыхлом снегу валялись консервные банки, обрывки рюкзака и ремни упряжи. Палатка перекошена. Собаки отчаянно рвались с привязи, и в их злобном лае отчетливо слышалось испуганное повизгивание. Даже вожак упряжки — Волк, мой большой друг и редкий умница, — в состоянии, близком к истерическому, яростно рычал и скалил зубы.

— Что здесь случилось? Что с собаками?

— Тигр! Тигра они почуяли! Пришел прямо сюда! Ничего не боится, подлец! Сожрал весь сыр и вылакал виски!

Напряжение и холод последних часов как-то внезапно отпустили меня, и я рассмеялся. Стив рассвирепел:

— Вам смешно?! А вы пойдите посмотрите на его следы!

На глубоком снегу рядом с палаткой четко выделялись отпечатки огромных тигриных лап. Взглянув на них, я снова почувствовал некоторое стеснение в груди. Тигриные следы производят совсем иное впечатление, когда видишь их не в густой чаше леса, а рядом со своим домом.

— Каков мерзавец! Метра три будет, а то и больше, — довольно сказал Стив из-за моего плеча.

Азарт охотника снова победил в его душе страх перед сверхъестественным, и тигр из хозяина гор превратился в будущий трофей…

Я промолчал, а Стив между тем ходил по лагерю, подсчитывая убытки:

— Упряжь разодрал… Вот увидите, теперь так и повадится… Котелок стащил… Теперь обнаглеет, покоя от него не будет.

Я подошел к Волку и сел рядом на обрубок дерева. Пес немного успокоился. Доброжелательно махнул хвостом, когда я заговорил с ним, и ткнулся носом в мою ладонь.

— Как думаешь, Волк, зачем ему котелок?

Пес заглянул мне в лицо умными, косо посаженными глазами и умильно облизнулся, чувствуя кусок хлеба у меня в кармане…

Голубоватые тени постепенно темнели, вытягиваясь. Снег чуть порозовел, но зимняя заря догорела мгновенно, и синие сумерки поплыли над землей. Резко похолодало, и даже небо казалось застывшим, ледяным.

Я натянул капюшон и придвинулся ближе к костру. Стив покровительственно взглянул на меня и сказал:

— Градусов пятнадцать, не меньше.

В его представлении я продолжал оставаться городским жителем, а мое увлечение альпинизмом было прихотью, блажью, занятием, не стоящим времени и денег. Наверное, он испытывал даже чувство некоторого превосходства, рассказывая мне о коварстве тигров, ведь, по его мнению, я мог видеть их только на картинке.

— …Еще ставят капканы. Только их надо к дереву цепью привязывать, а то так с капканом и уйдет. Ядом травят. Ну и с собаками… Только хитрый он. Вот идет охотник по следу… — Стив взял палочку и стал чертить на снегу путь воображаемого следопыта. — А он возьмет и зайдет сзади, сам начнет идти за охотником. Так и будет ходить. А то, бывает, заляжет где-нибудь, подпустит ближе и бросится.

— Стив, как вы думаете, зачем он приходил в лагерь?

Тот бросил палочку в костер и сделал загадочное лицо:

— Проверить. Посмотреть, как и что.

Видимо, ночной холод и темнота действовали на собеседника иначе, чем на меня. Он тоже придвинулся к костру, но его бросало в дрожь не от ледяного ветра. Мир духов, невидимый днем, ночью вдруг приблизился и слился с пустынным миром заснеженных гор. Белый тигр превратился в неуловимого призрака. И только костер своим магическим кругом охранял нас от подступившей тьмы.

Я вздрогнул, сам не заметив, как снова позволил снежной долине очаровать меня, поверить в ее волшебство и почувствовать почти то же, что и местный обитатель гор, которому простительна вера в духов и зверей-оборотней.

— Почему вы уверены, что это тот самый тигр?

— Больше некому. Следы — во! — Стив растопырил пальцы, изображая размер тигриной лапы. — Котелок я знаете где нашел? В снегу под скалой. Зарыл, подлец.

Я улыбнулся, оценив своеобразное чувство юмора тигра, и спросил, хотя уже приблизительно знал ответ:

— А не жалко вам его?

Стив откинул капюшон, чтобы удобнее было смотреть на меня, и переспросил:

— Жалко?

— Ну да. Красивый, умный, сильный зверь, а вы хотите его убить.

Собеседник посмотрел так, словно уже давно разгадал все мои хитрости и мне не сбить его с толку:

— Не поймете вы, Полл. Потому что не охотник… Ну вот вы мечтаете забраться на Драконий клык. Снаряжение заказали, все утесы вокруг облазили, присматриваетесь. Он вам и во сне, наверное, снится. Так тигр для меня то же самое, что для вас эта скала. Вы себе доказать хотите, что сможете ее одолеть, а я себе — что перехитрю полосатого разбойника.

Я пристально посмотрел на собеседника, сравнивающего мою страсть к высоте и риску с его страстью к убийству, и сказал с неожиданным для себя злорадством:

— А ведь я его видел сегодня.

— Да ну?! — Стив даже приподнялся. — Где?

— Вон на том утесе.

— Белый? — шепотом спросил он, вытаращив на меня глаза, словно я сам превратился в белоснежного призрака.

— Белый.

— Ах ты черт! — Он запустил пальцы в свою густую шевелюру, — Стрихнину бы… Ну да ладно, я его с лабаза возьму.

Я мог бы сказать, что тигр лежал в каком-то метре от меня и в его глазах не было ничего, кроме искреннего любопытства. И что кровожадный, мстительный и коварный зверь, каким его описывал Стив, не отпустил бы меня с того утеса. Но лишь поднялся и молча пошел в палатку, провожаемый недоумевающим взглядом проводника, который так и не понял, что на меня нашло.

Бабочки… Мне снова снились ледяные бабочки, холод и снег. И я снова умирал, проваливаясь в белую пустоту…

Я смотрел прямо в глаза этому человеку. Долго-долго, так долго, что онемели лапы. Не имея сил пошевелиться, мог только смотреть. В его зрачках не было испуга, и от него не пахло страхом, этим раздражающе острым запахом, который вызывал у меня одно желание — прыгнуть и схватить.

Он был спокоен и неподвижен, только глаза его, отражая свет синих гор, смотрели в мои… И мне вдруг стало страшно. Так страшно, что я прижал уши и, скользя животом по снегу, пополз вверх по тропинке. А он продолжал сидеть, чуть подавшись вперед…

Я сам не знал, чего боялся.

Может быть, его странного, пристального взгляда. На короткое мгновение мне показалось, что я сам мог быть человеком, который сидит на камне и смотрит в глаза тигру. И это было жутко.

Или меня испугал его запах, не похожий ни на один из запахов долины?..

Я проснулся, но продолжал лежать неподвижно — и мне чудилось, что я вижу со стороны, издалека, замершую фигуру человека, и зверя, распластавшегося на земле. Мне казалось, что я потерял часть себя, и она ушла вместе с ним. Наверное, он знал, как вернуть ее, блуждающую в ледяной пурге по ночам, знал, как прогнать сны.

Мне нужно найти его. Человека со странными глазами, который не боится меня.

Снег шел всю ночь. Густой, мягкий, бесшумный. Я лежал в палатке и слушал, как он засыпает долину, горы, весь мир… Он сгладит следы нашей возни в лагере, выровняет глубокие полосы, оставленные полозьями саней, прикроет палатку. Я чувствовал себя лежащим под белым, теплым одеялом. Звуки тонули в нем, стирались расстояния, и глубокий покой растекался по земле вместе с тишиной.

Один раз у меня в ногах завозился Волк, которого я привел в палатку вопреки всем правилам северной походной жизни. Он должен был спать снаружи, в норе, вырытой в снегу. Но в такую холодную ночь, когда обостряется чувство одиночества и опасности, мне особенно не хотелось оставаться одному. Стив уехал на рассвете, забрав с собой всю упряжку собак. Оставил только Волка, второй карабин и обещание вернуться завтра к вечеру. То есть уже сегодня…

Утро было немного сумрачным. В воздухе еще носились одинокие снежинки, но снегопад закончился. Я пустил Волка побегать, зарядил в фотоаппарат новую пленку и навел его на восток, туда, где голубел острый пик, окутанный тяжелыми облаками. Клык Дракона. Обледеневшая вершина, похожая на кристалл с несколькими глубокими разломами, темнеющими на холодных гранях…

Я сделал несколько снимков, когда вдруг услышал за спиной странный звук. Фырканье, отчетливое и громкое. Обернулся. И обомлел. Тигр стоял совсем рядом, видимый до последней полоски, и внимательно обнюхивал занесенное кострище. Не обращая на меня внимания, он осмотрел лыжи, сунул голову в палатку и снова звучно фыркнул. Я быстро взглянул в сторону карабина — движение неосознанное, но вполне оправданное. Ружье стояло у поленницы, слишком далеко, чтобы успеть до него дотянуться. Все давно забытые первобытные страхи, в которых я обвинял Стива, шевельнулись вдруг и в моей душе. Мирная обстановка лагеря, который всегда казался надежным убежищем, превратилась в нечто, напоминающее плохую декорацию, в тонкие картонные щиты, которые зверь мог опрокинуть одним ударом лапы.

Милая бесцеремонность, с какой он уронил в снег альпеншток, поразила меня больше, чем его рычание и следы на снегу. Вчера он был серебристым призраком, мудрым и благородным хозяином гор, во владения которого я попал случайно. Сегодня — явился ко мне домой и нахально пытается отгрызть кусок ремня, натянутого на один из углов палатки. Не знаю, что бы я сделал, если бы карабин оказался рядом. Надеюсь, выстрелил бы в воздух, и только.

Тигр наконец оставил в покое палатку и обернулся ко мне.

Он узнал меня. Не знаю, почему я так решил, но его выразительная морда изобразила что-то типа вежливого интереса. Он приблизился на шаг и совершенно по-кошачьи сел в снег. Наверное, это было приглашением к беседе.

— Привет, — сказал я негромко, отметив мимоходом легкую хрипоту в своем голосе. — Ты в гости или… на охоту?

Тигр навострил уши, прислушиваясь, потом приподнялся, переступил передними лапами по снегу и снова сел. Мне показалось, он чего-то ждет и моя недогадливость ему не нравится.

— Я бы угостил тебя, но хлеб ты, наверное, не будешь, а весь сыр съел еще вчера.

Требовательное выражение в его глазах сменилось нетерпением, но я по-прежнему не понимал, чего он хочет.

— Послушай, ты не испугаешься, если я сфотографирую тебя? — Я медленно поднял фотоаппарат, привлекая к нему внимание зверя, — Вот этим. Это не ружье, тебе не будет больно.

Тигр не пошевелился, оставаясь в своей эффектной позе на фоне гор.

— Смотри сюда.

Я чуть отодвинулся, чтобы он попал в кадр целиком, навел резкость, но именно в это мгновение из-за поленницы выскочил Волк.

Человек сидел вполоборота ко мне и крутил в руках какую-то чудную штуку. Темную, чуть поблескивающую и явно несъедобную. Я подождал, пока он заметит меня, и подошел ближе. Его глаза широко распахнулись, и в них мелькнула странная торопливая дрожь, словно рябь по спокойной воде. Он как будто бы не испугался, но… я потянул носом воздух… он не испугался.

Надо было показать, что я сыт и пришел не охотиться, поэтому я сел в снег и посмотрел на него. Человек заговорил. Наверное, он уже догадался, зачем я пришел. Его голос звучал немного прерывисто, но приятно для слуха. Я понимал не все, хотя слушал очень внимательно. Но пока он не говорил ничего важного. Это чувствовалось по интонациям. Он опасался, что я пришел охотиться, но ведь я показал, что сыт, и потом, он должен был знать, что никто, кроме него, не поможет мне стать прежним. Человек вдруг поднял свою железную штуку. Поднес ее к лицу, и я увидел, что у него есть еще один глаз, огромный, блестящий с черной пустотой на дне. Глаз мне так не понравился, что я едва не зарычал на него, но сдержался, вспомнив — человек хочет вернуть мне прежний покой…

И вдруг, неизвестно откуда, рыча и захлебываясь от бешенства, выскочил лохматый пес. Человек вскрикнул и бросился к нему, пытаясь удержать. А тот огрызался и осыпал меня всеми известными ему ругательствами:

— Ну ты, кошкин сын! Только попробуй подойти к хозяину!

Надо было проучить пса за нахальство, но он принадлежал человеку и готов был защищать хозяина, хотя я мог прихлопнуть его одной лапой.

— Успокойся, лохматый, и никогда не пытайся съесть то, что больше тебя.

— Я еще вчера почуял твой мерзкий кошачий запах! Убирайся отсюда!

— Слушай, лохматый, я не собираюсь трогать твоего хозяина. Я пришел не на охоту, хотя ты слишком глуп, чтобы понять это.

Он крутился на месте, пытаясь вырваться и добраться до меня, а я смотрел на пса сверху вниз, и наслаждался его бессильной яростью.

— Ты — полосатый вор! Хозяин застрелит тебя, а из твоей шкуры сделает ковер и постелит у себя в палатке.

— Смотри, не подавись от злости. А то придется сделать ковер из твоей жалкой шкуры… если только он не боится блох.

— Хозяин, пусти! Пусти меня! Я ему покажу! — взвыл пес, щелкая зубами.

Я наморщил нос, фыркнул, выражая презрение, и пошел прочь, а он еще что-то долго кричал мне вслед. Глупый пес. Я оглянулся и посмотрел на лагерь. Человек обнимал его за шею и пытался успокоить. Ладно, я припомню тебе «полосатого вора»…

По ясности и прозрачности красок этот день был похож на акварельный рисунок. Над долиной вдруг открылось высокое, чистейшей голубизны небо. По нему неслись косматые облака — целые горы облаков, между которыми скользили солнечные лучи. Неожиданно потеплело, и в воздухе неведомо откуда появились пьянящие, нежные, почти весенние ароматы. Снег потяжелел и плотной, слипшейся массой оседал под ногами при каждом шаге. Деревья словно ожили, вдруг зашумев ветвями, прежде скованными морозом. По небу в порывах теплого резкого ветра кружили птицы.

Полчаса назад я поднялся на один из небольших холмов и теперь лежал между двух валунов, прильнув к биноклю. Несколькими десятками метров ниже, среди кустов, прилепившихся к каменному склону, прятался мой недавний знакомый.

После второй встречи в лагере я видел его еще несколько раз в самых неожиданных местах. Однажды наблюдал, как он тащил что-то через мелкий кустарник, наверное, только что пойманный обед. В другой раз, как катался по снегу, мурча и фыркая. Объедал замерзшие ягоды голубики с обледеневших кустов, морщась и облизываясь. Он не прятался и совершенно ничего не боялся.

Удивительно, что Стив, исходив всю долину, лишь один раз нашел следы тигра, полузасыпанные снегом, я же, не охотник, человек далекий от лесной жизни, видел зверя так часто. Иногда мне казалось, будто он специально старается выбрать место для охоты так, чтобы я мог его заметить.

Стив зеленел от зависти, когда я мельком упоминал о каждой новой встрече. Много раз я видел, как ему хочется пойти вместе со мной, чтобы увидеть наконец неуловимого хитреца. Но гордость охотника не позволяла показать свою беспомощность перед горожанином и признать мою неожиданную удачу.

Вот и теперь. Совершенно случайно, наблюдая за косулями, выкапывающими мох из-под снега, я заметил едва уловимое движение в кустах.

Тигр лежал, почти вжавшись в снег, и, сдвигаясь с места буквально на несколько сантиметров, подавался вперед. Замирал и снова полз.

Удивительная картина. Молочно-белый наст, на нем стройные длинноногие животные с настороженными, грациозными движениями и совсем рядом — невидимый для них зверь, припавший к земле. Темные полосы на его шкуре сливаются с синими тенями, ему нужен только один прыжок, чтобы схватить вон ту, самую маленькую лань с золотым пушком на чутких ушах и влажным, черным носом. Мне жаль ее… немного, но симпатии мои на стороне полосатого хищника…

И вдруг прямо над своим ухом я услышал сухой, тихий щелчок и громкий шепот:

— Тихо. Не шевелись.

Я оглянулся, мгновенно узнавая и голос, и сдержанное нетерпение, звучащее в нем. Увидел холодную сталь карабина, наведенного вниз, рукав потрепанной куртки и, наконец, спокойное, сосредоточенное лицо Стива, целящегося в тигра из-за моего плеча.

Я резко развернулся, ударяя по стволу ружья. Грохот выстрела, рычание тигра и мой крик, многократно усиленные эхом, прозвучали почти одновременно… Пуля ушла в сторону и выбила ледяные искры из скалы. Косули в испуганном порыве взмыли над разрытым снегом и унеслись прочь. Тигр, мгновенно став видимым, в несколько прыжков пересек открытое поле и растворился среди каменных глыб. Стив еще раз выстрелил ему вслед и швырнул разряженный карабин на землю.

— Дьявол! Ты что, спятил?!

Я подобрал бинокль, поднялся и стал спускаться с холма. Стив шел следом, потрясая ружьем, и кричал на всю долину:

— Зачем ты это сделал?! Знаешь, что бывает за такие штуки?! Надо было тебя пристрелить из второго ствола! И любой суд бы меня оправдал! Слышь, ты, защитник животных?! Ты зачем сюда приехал? По скалам лазить? Вот и лазь!..

Охотник еще долго перечислял обиды, которые я ему нанес, включая дружбу с Волком.

Мы спустились вниз, на едва заметную тропу между камней, упавших со скалы, когда Стив вдруг схватил меня за плечо, и тут же я услышал низкое, раскатистое рычание, которое доносилось как будто со всех сторон одновременно. В паре метров перед нами из снега материализовалась белая тень с горящими топазовыми глазами.

Тигр припал к земле, готовясь к прыжку. Уши прижаты. Все мускулы кошачьего тела напряжены. В приоткрытой пасти с длинными клыками клокочет угрожающее рычание. Мы думали, что он сбежал, испугавшись выстрелов, а хищник притаился среди камней и ждал нас, чтобы отомстить за неудачную охоту.

— Он шел за нами, — едва слышно прошептал Стив.

— И что теперь? — так же тихо спросил я.

— Карабин разряжен…

Тигр зарычал громче. Глубокий взгляд нечеловеческих глаз метнулся с меня на охотника и обратно. Я был готов поклясться, что на звериной морде появилось почти торжествующее выражение.

Я стоял перед ними.

Один, с прозрачными глазами, смотрел на меня прямо, не опуская взгляда. Другой — что уже давно ходил по моему следу с ружьем, испускающим отвратительный запах смерти — думал только о том, как бы… «зарядить карабин»? Я не понял, что это значит, но почувствовал, как он отчаянно боится меня. И мне захотелось немедленно броситься на него, хотелось причинить боль, услышать его крик. Я знал, что он не даст мне покоя, так и будет ходить по моему следу, пока однажды я не услышу этот страшный гром, который едва не оглушил меня сегодня.

Я посмотрел на человека с ясными глазами. Он никогда не хотел сделать мне больно, его защищал лохматый пес, и сейчас тот, другой, прятался за его спину. И я зарычал, потому что понял, что не смогу убить опасного с ружьем…

Еще долго я смотрел, как они спускаются вниз, и чувствовал какую-то странную тоску, беспокойство. Огромное беспокойство. Сделав несколько шагов вперед, я остановился. Мне хотелось броситься вслед за человеком, который тревожил меня, и в то же время убежать от него как можно дальше… Я снова разделился. Одна часть моей души тосковала по горькому запаху дыма и резкому — железа, другая до дрожи боялась и ненавидела их. Наверное, я беспокоился оттого, что был голоден. Но голод не проходил, даже когда я был сыт…

Я сидел в снегу возле незамерзающего озера и смотрел в небо. Луна снова потеряла свою вторую половину, совсем как я… и теперь плыла по небу с острым обломанным краем, холодная, яркая. Такая же луна выплыла из черной озерной воды. И когда я стал пить, мне показалось, что вместе с водой на язык попадают холодные лунные капли. Я закрыл глаза, чтобы не видеть луну, но продолжал чувствовать ее вкус, терпкий и чуть горьковатый, словно у недозревшей ягоды…

Сквозь сон мне слышался обычный утренний шум: скрип снега, грозные окрики Стива на собак, грызущихся из-за рыбы, потрескивание костра и далекий, ровный гул ветра. «Сегодня», — подумал я, просыпаясь окончательно, выбрался из палатки и увидел небо.

Сначала только небо. Оно было розовым наполовину. Бледная ночная мгла над головой постепенно светлела, встречаясь с нежно-розовой дымкой на востоке. Они сталкивались над долиной, но не смешивались, не переливались одна в другую, а застывали двумя неподвижными полосами — серо-жемчужной и перламутрово-розовой. Я почему-то вспомнил о фламинго. Целой стае фламинго…

Стив подошел ко мне неслышно. Мы не разговаривали весь вчерашний день, могли молчать и сегодня, меня это нисколько не беспокоило, но он вдруг как-то неловко кашлянул и спросил:

— Любуетесь?

— Да. Удивительное небо.

Молчали мы по разным причинам. Мне не о чем было говорить с ним после выстрелов из-за моего плеча. Стив пытался понять, почему тигр отпустил нас.

— Ну что? Идете сегодня?

— Иду.

Я посмотрел на гору. Ее вершина медленно светлела, и густая ночная тень также медленно скатывалась к подножию, отступая перед рассветным солнцем. Стив проследил за моим взглядом и спросил еще раз:

— Это что, на самый верх?

— Там видно будет.

Он постоял рядом еще немного и отошел.

Я видел, что Стиву не хватает наших долгих бесед и «научных» споров. Ему хотелось вернуть прежние дружеские отношения, которые расстроились, как ему казалось, из-за пустяка. А я не мог простить того, что он считает этим пустяком…

Охотник проводил меня до края долины.

А потом я не думал уже ни о тигре, ни о Стиве с его обидами. Я чувствовал, как на меня нисходит удивительное состояние глубокой внутренней сосредоточенности и радости, которая зазвенела в моей душе с первым ударом ледоруба.

Не торопясь, без лишней суеты, по крутому склону — подъем «в три такта». Воткнуть ледоруб и, держась за него, «вбить» в снег сначала одну ногу, потом другую. Вытащить стальное лезвие и снова ударить. Постепенно приходил тот самый ровный ритм, с которым сливались мое дыхание и стук сердца.

Теперь можно немного пройти. Гладкий лед, чуть прикрытый снегом, поскрипывает под «кошками». Такой знакомый, привычный звук…

Я поднялся на узкий обледеневший карниз.

Отсюда, с высоты, долина была похожа на глубокую чашу, до краев наполненную застывшим серебром. В нем замерли темные пятна деревьев, металлические отблески незамерзающего озера, волнистые холмы, отбрасывающие длинные тени. И только ветер свистел в снежном молчании холодного утра.

Можно было подниматься выше, но я вдруг заметил чуть в стороне оттого места, где стоял, что-то… что-то такое, чего не должно здесь быть. Я сделал несколько шагов и наклонился, чтобы лучше рассмотреть…

В первое мгновение мне показалось, что изо льда смотрит черное лицо с пустыми белыми глазницами и белым провалом рта. Я вздрогнул, чувствуя, как гулко стукнуло сердце, и гут же рассмеялся облегченно. Маска! Всего лишь ветрозащитная маска. В одном из моих карманов лежала такая же. Кто-то потерял здесь свою маску… Кто-то, кто был здесь до меня…

Мне вдруг почудилось, что затылка коснулся порыв ледяного ветра. Я оглянулся, но увидел только снежные валы, крутой обрыв справа, ступени, вырубленные мной, и маску, вмерзшую в снег.

Я резко выпрямился, отступил назад, а потом… потом понял, что соскальзываю и не могу удержаться. Рано или поздно это могло случиться, но я не думал, что так быстро… Я сорвался.

Это было как во сне, когда останавливается сердце, воет ветер, тело становится каменным от нарастающей тяжести и никогда не долетаешь до дна…

В глубокой темноте были холод и боль, пока еще только подступающие издалека, но мне тут же захотелось обратно в глухое беспамятство. Я сорвался, как тот, кто был здесь до меня. Теперь можно не обманывать себя. Он тоже упал в какую-тo из глубоких трещин, скрытых под снегом. Его сбросила с высоты буря, или лопнула веревка, или сломался карабин. И он лежал так же, как я, чувствуя свое разбитое тело и медленно холодея…

Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг кроме холода и боли появилось еще что-то. Громкое сопение, горячее дыхание, касающееся моего лица, и настойчивое прикосновение к плечу.

Я открыл глаза.

В бледно-голубоватом рассеянном свете, льющемся, казалось, сквозь толстый слой льда, надо мной склонялось человеческое лицо. Белое в этом ледяном свете, как будто застывшее, и только ярко-голубые глаза тревожно сверкали на нем.

— Это твоя… маска? — прошептал я, и тут же все поплыло в новой волне боли, а когда мой взгляд прояснился, я увидел тигриную морду. Жаркое дыхание белыми облачками вырывалось из раскрытой пасти. Шерсть усыпана смерзшимися кристалликами снега. Тигр внимательно обнюхал меня, потом осторожно взялся зубами за воротник куртки и потянул. Острая боль судорогой свела все тело, я крикнул, и он отпустил меня.

— Нет… не надо… слишком больно.

Он подышал мне в лицо, наверное выражая таким образом свое сочувствие, и снова схватил зубами за воротник.

Во время коротких прояснений сознания мне виделся человек, который полунес-полутащил меня из ледяной трещины. В зыбком тумане я различал его напряженное лицо, светлые волосы, сурово сжатые губы.

— Это ты… разбился здесь?

Он молчал, и я снова видел тигра.

Когда я вынырнул из очередного беспамятства, странное оцепенение смягчило боль. Зверь тащил меня по снегу не останавливаясь. И мне казалось, что я плыву, мягко покачиваясь, по теплому сну, где смешались сумрачный свет ледяного ущелья, снег, голубоглазый тигр-оборотень… Стало теплее. Я закрыл глаза всего лишь на мгновение, как вдруг хлесткий удар разбудил меня. И снова вернулась боль.

— Не спи!.. Не засыпай! Слышишь?!

Еще одна пощечина. Я с трудом заставил себя приподнять веки и снова увидел бледное лицо с пылающими глазами.

— Оставь меня… я устал.

Погибший альпинист схватил мой воротник и встряхнул, не сильно, но так, чтобы я почувствовал, что он не оставит меня в покое.

— Не смей засыпать! Не спи! — …Голос его доносился словно издалека, — Полл, не спи.

— Ты знаешь мое имя?

— Знаю, только не спи.

— Не могу, — прошептал я, проваливаясь в темноту…

— Полл! Полл, вы слышите меня?!

Не было холода, почти не было боли. Сквозь опущенные ресницы я видел голубую полосу неба в узкой щели натянутой парусины и Стива, встревоженного и лохматого сильнее, чем обычно.

— Стив, я…

— Вы живы. И очнулись наконец.

— Как… где вы нашли меня?

— Недалеко от лагеря. Ночью. Собаки подняли лай, я вышел, смотрю, а вы… Не представляю, как вам удалось добраться сюда.

— Я упал… сорвался, а он спас меня.

— Кто?

— Разбившийся альпинист… тигр.

Стив моргнул, потом осторожно прикоснулся к моему лбу.

— У вас несколько переломов. Сюда скоро приедут… Но вам надо в больницу.

Мне удалось приподняться, чтобы заглянуть в его лицо:

— Кто сюда приедет?

Он помолчал, а потом посмотрел на меня спокойно и холодно. Я не узнавал его взгляда. Этот человек не мог быть моим добрым приятелем. Откуда в нем столько равнодушной жестокости и холода? Этого проклятого холода…

— Кто сюда приедет, Стив?

— Охотники, собаки. Много собак и ружей. Облава.

Я медленно опустился на шкуры, глядя на него почти с ужасом.

— Нет. Вы не можете убить его. Он спас меня, вытащил из ледяной трещины. Он даже не тигр!

— Полл, вы упали. Ударились головой, долго пролежали без сознания…

— Стив, я видел его! Убивая тигра, вы убьете человека!

Он поднялся, пристально посмотрел сверху вниз. И вышел из палатки…

Все утро меня преследовал собачий лай. Сначала я не обращал на него внимания, занятый рыбой, только что выловленной в озере. Я слишком долго ждал, когда она подплывет ближе к берегу, чтобы бросить, даже не попробовав. Но резкие, отрывистые звуки приближались и начинали раздаваться все громче и назойливее. Тогда я немного прошел вдоль озера и направился вверх, к горам. Собачьи голоса продолжали перекрикивать друг друга с визгливой резкостью: «Догоняй!.. К сосне быстрее… быстрее!» С некоторых пор собачий лай доводил меня до бешенства.

Я негромко зарычал на них и побежал. Где псы, там и люди. Я помчался по снегу длинными прыжками, и бежал так быстро, что обогнал собственный запах и резкие голоса. Снова стало тихо. Запрыгнув на поваленное дерево, я прислушался. В ветвях шумел ветер, изредка слышались глухие хлопки падающих комьев снега и трескотня сорок. Больше ничего. Меня вдруг потянуло в сон, поэтому я послушал еще немного, потом спрыгнул на землю и после недолгих поисков обнаружил среди кустов хорошее место для отдыха. Пока эти блохастые, высунув языки, носятся по моим старым следам, я успею выспаться.

Смутный сон плавал вокруг, словно недавняя большая рыба из озера, мягко покачиваясь в темной глубине, когда невдалеке опять послышалось прежнее: «Догоняй!.. Догоняй!» Я почувствовал, как шерсть на загривке поднялась дыбом, и с глухим рычанием проснулся. С сожалением поднялся со своего хорошего места и, скользя вдоль кустарника, пошел параллельно собачьему лаю. Подбадривая друг друга, захлебываясь от злобы, псы приближались. Я мог бы водить их за собой до вечера. Только снег в лесу слишком глубок для меня.

Сделав большой круг, я снова побежал, и теперь собачьи крики слышались впереди. Этих обмануть было просто. Но где их хозяева? Я бесшумно крался в густом подлеске, время от времени останавливаясь и прислушиваясь…

Люди шли впереди на расстоянии одного прыжка и переговаривались негромко. Несколько человек с ружьями.

— А сколько может стоить его шкура?

— Тысячи полторы…

— Стив говорил, он хитрый, почти как человек…

— Этот будет десятым и, надеюсь, не последним…

— Ты ружье держи крепче!..

Легкая добыча. Шумят и пахнут железом на весь лес. Может быть, мне тоже поохотиться?

Позволив им уйти вперед по моим уже остывшим следам, я пошел глубже в лес, надеясь оторваться.

Глубокий снег замедлял бег собак, так же как и мой, и уставали они не меньше. Но только не Лохматый! Я узнал его голос. Он как бешеный мчался по следу, распутывая все мои «петли». Он мне надоел!

Я остановился на поляне и стал ждать…

Какое мягкое сегодня солнце! Совсем весеннее. Я переступил с лапы на лапу и кроме едкого раздражения почему-то почувствовал в себе глубокую печаль, и снова холодок поднял шерсть на загривке…

Они выскочили прямо на меня. Несколько собак, захлебывающиеся от злобного лая. Одна из них не успела остановиться. Ударом лапы с выпущенными когтями я отшвырнул ее в сторону и бросился на остальных. Те рассыпались с визгом. А мне так хотелось приглушить их мерзкие голоса. Но косматые твари не подбегали ближе, уже зная длину моих когтей.

Первая собака так и лежала, снег вокруг нее стал красным. Во мне не осталось ни следа прежней печали, раздражение превратилось в глухую ярость. И вдруг из-за деревьев прогремел гром. Бок обожгло, но в своем бешенстве я не почувствовал боли, повернулся и прыгнул. Человек вскрикнул, выронил ружье, которое хрустнуло под моими лапами, и упал. Придавив его к земле, я полоснул когтями. Он снова закричал. И столько ужаса было в этом крике, таким неприятно мягким оказалось его тело, что с отвращением отскочив, я побежал прочь.

Бок болел, по шерсти текла струйка крови и падала в снег крупными каплями. За мной тянулась яркая алая дорожка из этих капель, и в воздухе пахло кровью. Я бежал все медленнее, задыхаясь от бега и боли. В голове шумело. Маленький кусочек железа делал меня хромым и беспомощным. Хотелось забраться под эти камни… лечь… и уснуть. Уснуть…

Если я остановлюсь, они догонят меня и убьют. Поэтому я заставлял себя бежать.

Горло горело, язык стал сухим и горячим. Я замирал на несколько мгновений, чтобы зализать рану, и мчался дальше. Воздух звенел собачьим лаем и человеческими криками. Когда я останавливался, под лапу натекала целая красная лужица. Я смотрел на нее с некоторым любопытством, зная, что это утекают мои силы…

Лохматый выскочил откуда-то сбоку и замер, оскалив белые зубы. Теперь мы стояли напротив друг друга. Он — спокойный, сильный, даже незапыхавшийся, и я — озлобленный, истекающий кровью.

— Вот ты и попался.

— Уйди с дороги!

Он принюхался и зарычал:

— Что, больно?

— Не больнее, чем сейчас будет тебе.

Пес бросился в сторону, взвыв от боли. Я успел зацепить его, но не остановился посмотреть, что с ним.

Теперь я знал, куда мне нужно бежать… к кому.

Я лежал на санях, покрытых шкурами, и ждал. Глубокая таинственная тишина прекрасной долины была взбудоражена звонким лаем, человеческими голосами и выстрелами.

Их было пятеро, не считая Стива. Шесть уверенных, отлично вооруженных людей. Я возненавидел их мгновенно, хотя, наверное, они были настоящими охотниками, знающими все правила сезона. Они не убивали косуль с детенышами и не устраивали это варварство со стрельбой из машин. Но мне, оглушенному обезболивающими таблетками, в полусне-полубреду снова и снова виделся голубоглазый оборотень, тигр с человеческой душой.

Он приходил ко мне, чтобы просить о помощи, он знал, что я один мог бы понять его. Почувствовать… А я не понял… понял слишком поздно, и теперь они убьют его.

— Бредит, похоже, — раздался где-то недалеко от саней сиплый голос. И тут же знакомые интонации гулом отозвались в моей голове:

— Да. Упал он и вроде головой повредился… Когда шкуру повезем, лучше не показывать ему и не говорить ничего.

— Чего это ты, Стив, так волнуешься?

— Жалко, переживать будет, а у него и так не все дома.

— Предупреждал тебя! Нечего сюда городского тащить!..

Они убьют его. Что ж, может быть, тогда он успокоится.

Наверное, он и хотел покоя. Оставить навсегда этот снег, горы, озеро…

Я приподнялся на локтях, прислушиваясь. Голоса собак как будто стихли. Может быть, они потеряли след? Может быть, он ушел в свои горы? Спрятался? Огромная чаша долины вдруг показалась мне крошечной, словно блюдце.

Нет, здесь не спрячешься. Они найдут его… Да и не станет он прятаться.

Собачий лай зазвучал громче. Я совершенно ясно услышал звонкий, злобный голос Волка. А потом выстрел.

Гулкое эхо задрожало в горах. Затрещали сороки. Вот и все. Я опустился на сани, чувствуя нудную боль в ногах и почему-то в ладони. Я не заметил, что сжимаю кулак и пальцы впиваются в кожу.

Но собаки продолжали лаять. Вот еще один выстрел. Я снова приподнялся…

Его прекрасная белая шерсть была запачкана кровью, длинные прыжки по глубокому снегу казались сбитыми, неровными, но тигр мчался не останавливаясь. За ним растянулась цепочка бегущих собак, и неторопливо приближались люди с ружьями. Они знали, что ему не уйти от них.

Я ухватился за край саней, поднимаясь выше, и закричал. Тигр, услышав меня, резко изменил направление. Теперь он бежал ко мне.

Я видел, как один из людей медленно вскинул ружье, прицелился… Зверь споткнулся еще раз, но упал, только когда добежал до саней. Рухнул в снег и пополз ко мне из последних сил с тихим… почти стоном. Голубые глаза были затуманены болью и слезами. Окровавленная морда коснулась моей руки.

Я обнял его за шею, прижался щекой к мокрой шерсти. Сухой щелчок прозвучал совсем рядом. Подняв голову, я увидел рычащих собак, красный снег, черные дула. Охотники смотрели, как я обнимаю раненого тигра, прижимаю к груди его огромную голову и кровь течет по моим пальцам. Я встретился взглядом со Стивом. Он долго-долго смотрел в мои глаза, а потом опустил ружье. И спустя мгновение так же медленно опустились дула остальных карабинов…

Человек со светлыми глазами лежал на санях. Я понял, что он ждал меня и теперь точно решил помочь. Его руки легли на мою голову, я услышал громкий стук его сердца…

Мне больше не было больно И хотя я знал, что засыпаю надолго — не боялся этого сна. Теперь в нем не будет снега и холода. Я усну и проснусь другим… Совсем другим…

1999

Алексей Пехов

ЛЁННАРТ ИЗ ГРЕНГРАСА

Конь погиб, когда холодный шар солнца начал клониться к горизонту, предупреждая о скором приближении ночи. Ноги жеребца внезапно покрыл черный налет, он оступился, упал и больше не смог подняться. Лишь, хрипя, бился в судорогах.

Лённарт из Гренграса, которого многие знали под прозвищем Изгой, отошел подальше и хладнокровно наблюдал, как умирает его надежда догнать беглеца. Сиплое дыхание животного постепенно стихло, из ноздрей уже не валил пар, а стекающая по бокам едкая пена остывала на морозе. Черные крупицы плесени тем временем добрались до шеи, и последовала краткая агония.

Другой на месте Лённарта высказал бы какое-нибудь проклятие или воззвал к богам, требуя справедливости. Но мужчина лишь зло сплюнул себе под ноги. В том, что конь пал, винить приходилось только себя. Тот, за кем он гнался последние два дня, преподнес совершенно неожиданный сюрприз. Как оказалось, грабитель обладал куда большими талантами, чем можно было предположить. Ему хватило сил и знаний соорудить и спрятать ловушку так, что Изгой заметил ее лишь в самый последний момент.

Откинув тяжелый меховой капюшон, Лённ подставил морозному ветру скуластое лицо, заросшее русой бородой. Колючие льдисто-голубые глаза враждебно и пронзительно смотрели из-под густых бровей — охотник за головами искал опасность среди растущих по обе стороны дороги заснеженных елей. Но лес оставался спокойным и безмолвным. Никто и ничто его не тревожило.

Удостоверившись, что засады нет, Изгой выпустил рукоять короткого широкого меча, висящего на поясе. Присел на корточки и, сдерживая ярость, вновь осудил себя. Две ошибки за один день. Давно такого не случалось.

Отпечатки раздвоенных копыт исчезали в стелющейся поземке. Словно таяли… А ведь последние несколько часов они выглядели совсем свежими, потому он и продолжил погоню, не останавливаясь на ночевку в Хуснесе и решив успеть добраться до Федхе. Желательно вместе с пойманным по пути пленником.

Но неизвестный оказался терпелив. Ему хватило выдержки придерживать способности целых два дня, и теперь, оставив преследователя с носом, он с каждой минутой становился все недоступнее.

Тусклое солнце скатывалось по свинцовому небесному своду, на востоке появился бледный лик полной луны. Лённарт знал, что будет, когда над стынущими от холода землями выглянут первые звезды, — настанет Отиг, самая длинная ночь в году.

При всем бедственном положении, в которое угодил Изгой, он не мог не восхититься тем, как ловко беглец все провернул. Заставил поверить в свою уязвимость, отвел глаза и нанес удар с таким расчетом, чтобы охотнику стало невозможно добраться до жилья прежде, чем стемнеет.

Нечего и думать, чтобы вернуться в Хуснес до начала темноты. Если идти не останавливаясь, в городе будешь не раньше следующего утра. Поселение Федхе гораздо ближе и к тому же лежит на пути Лённарта — при должной удаче он доберется туда сразу после полуночи. В какой-то мере это обнадеживало. Но все равно Отиг застанет охотника задолго до того, как он окажется рядом с жильем.

Изгой вернулся к мертвому коню и, стараясь не касаться почерневшей, изъеденной язвами шкуры, расстегнул седельную сумку. Тащить с собой все, что в ней было, он не собирался. Лишний груз в такое время губителен. Мужчина остановил свой выбор на огниве, фляге с крепкой черничной настойкой да мешочком, в котором находилась смесь красного толченого перца, чеснока и крепкого табака.

Развязав зубами тесемки, он снял варежку и, оставшись в шерстяной перчатке, высыпал немного порошка на снег. Затем убрал вещи в переброшенную через плечо кожаную котомку. Прикрепил к унтам старенькие охотничьи лыжи и плотнее запахнул длинный плащ из барсучьих шкур. Уже на ходу Лённарт вернул капюшон на голову и побежал по пустынной дороге, больше ни разу не оглянувшись.

Он не видел, как мертвый конь, приподняв голову, смотрит ему в спину и скалится страшной, желтозубой улыбкой.

Так повелось с начала сотворения мира. В северных странах, где лето всегда было поздним и белоночным, а зима ранней и тягуче-долгой, где в бесконечно-спокойных водах фьордов спали ушедшие боги, а люди уже много веков жили порознь с народом Мышиных гор, Отиг считался особенным праздником.

О нем начинали говорить задолго до холодов и приступали к приготовлениям осенью, как только на осинах желтели первые листья, а салака уходила от скалистых берегов Гьюнварда далеко в море. Его ждали и боялись, потому что, когда наступала самая длинная ночь, граница между миром людей и миром тьмы стиралась, а существа, которым в обычное время не было места на земле, до самого утра становились полновластными хозяевами. И власть их была практически безграничной.

Лишь тот, кто сидел дома, заперев двери на засов и подбрасывая хворост в огонь, мог чувствовать себя в безопасности, вслушиваясь в яростный вой ветра за окном.

Прежде чем уйти, боги, чьи имена давно уже забылись, установили закон — люди у очага неприкосновенны. И темные сущности, даже такие могучие и непредсказуемые, как Расмус Углежог, Проклятый Охотник, Дагни Два Сапога или Ледяная невеста, неукоснительно его соблюдали.

К Отигу все старались запастись хворостом, чтобы пламя не гасло до рассвета. В бесконечную ночь люди собирались за одним столом, ели мороженую бруснику, кислую сельдь, подслащенную оленину, пили пахнущий миндалем и гвоздикой глег и слушали рассказы стариков о тех, кто вышел за порог, чтобы никогда не вернуться, а также о тех, кто смог обмануть судьбу и пережить страшное время.

Лённарт был не робкого десятка, за свою жизнь он многое успел повидать, но никогда не желал искушать богов, предпочитая проводить Отиг за безопасными стенами, а не в глуши под открытым небом.

Уже больше часа Изгой бежал вперед и за это время позволил себе лишь одну кратковременную остановку. Иногда он бросал за спину щепотку смеси из перца, чеснока и табака, которые на какое-то время должны были отпугнуть мелкую нечисть, если она шляется где-нибудь поблизости. Солнце уже висело над самым горизонтом, вот-вот должны были наступить сумерки. Зимой на севере темнело рано и быстро.

На землю начали падать редкие снежинки. Лённарт с досадой фыркнул. Ему был знаком и этот снег, и этот ветер, и эти, наползающие с запада, облака. Погода портилась.

Зимний лес наблюдал за одиноким путником с высоты своего огромного роста с безучастной усмешкой. Застывший, безмолвный, с острыми грядами заструг[1] возле древесных стволов, тусклым настом и пушистыми белыми лапами мрачноватых елей.

Одинокие снежинки недолго летели охотнику под ноги, спустя несколько минут начался настоящий снегопад. Но мужчина упрямо продолжал продвигаться вперед, хотя мог бы переждать ненастье. Вырыть лежбище в сугробе несложно и без лопатки. Или, на худой конец, используя плащ и нижние, самые густые, еловые лапы, построить укрытие. Надо лишь следить, чтобы подтаявший с ветвей снег не упал в костер, который нетрудно развести даже в такую погоду. Огонь даст тепло. Но привлечет к себе внимание. Так что останавливаться во время Отига вне дома — верх глупости. Лённарт не желал, чтобы к нему нагрянули в гости ни звери, ни… кто-то еще.

Трижды охотнику чудилось, что за ним кто-то идет. Он слышал то быстрые шаги, то приглушенный стук лошадиных копыт. Каждый раз приходилось останавливаться, отступая поближе к деревьям. Лённ сбрасывал капюшон и, не обращая внимания на холод, подолгу прислушивался. Но дорога оставалась пустой, никто не спешил показаться из-за поворота, и меч, наполовину вынутый из ножен, отправлялся на покой.

Мороз, и без того сильный, продолжал крепчать. Изгой вытянул из-под теплой куртки с овчинной подстежкой ворот оленьего свитера и натянул на подбородок. Затем закрыл шарфом нижнюю часть лица, оставив только прорези для слезящихся глаз. Разыгравшийся ветер сразу же перестал сбивать дыхание, идти стало легче.

Добравшись до развилки, отмеченной невысоким каменным крестом, шершавым и накренившимся, охотник остановился.

Отсюда в Федхе вели две дороги.

Одна из них, короткая, была давно заброшена. Несколько лет назад Лённарт проезжал по ней, и выигрыш по времени оказался очень заметным, хотя путь напрямик, через Йостерлен, не пользовался популярностью у местных жителей. Изгой вдоволь наслушался историй о покинутом становище, о горящих в ночи кострах и свирепых пожирателях человечины. Эти рассказы ничем не отличались от тех, что ходили в Гренграсе, где он родился и вырос. В каждой земле есть свои страшные сказки. Крестьяне, оленеводы и лесорубы любят их сочинять и с легкостью верят в придуманное.

Разумеется, в любой лжи может оказаться доля истины, поэтому, отправляясь по неизвестному пути первый раз, охотник за головами держал оружие под рукой. Но так и не встретил ничего опасного. Лес оставался лесом, точно таким же, как везде. Даже заброшенное среди полян морошки становище с покосившимися хижинами, крыши которых поросли мхом и папоротником, оказалось безопасным для ночевки.

Снега намело столько, что путь едва угадывался. Лыжи спасали, но даже в них идти было нелегко. Ели придвинулись вплотную, нависли над охотником, а затем раздались в стороны, отбежав на несколько сотен ярдов, и открыли взору большую прогалину, заваленную крупными, высотой в два-три человеческих роста, базальтовыми камнями. Они походили на убитых солнечным светом, запорошенных троллей. Ветер, больше не скованный деревьями, разыгрался и устроил настоящие салки со снежинками.

«Летом здесь гораздо приятнее», — подумал Лённарт, переживая очередной ледяной порыв.

Окончательно стемнело. Полная луна неслась наперегонки с облаками, то и дело с разбегу ныряя в них и вновь выглядывая через разрывы. Ее бледного света было вполне достаточно, чтобы не сбиться с пути.

У кромки леса мужчина остановился. На дороге, вокруг так и не разведенного костра, лежали человеческие трупы. Чуть дальше, ярдах в шести от них, валялись дохлые лошади.

Лённарт подошел к ближайшему мертвецу, рукавицей смахнул с его лица снег и удивленно хмыкнул, увидев застывшую счастливую улыбку. Изгой не сомневался, что еще час назад незнакомец был жив, но создавалось впечатление, будто он несколько недель пролежал на холоде. Белый, с посиневшими губами, покрытыми инеем волосами и тонкой корочкой льда, сковавшей кожу, он превратился в стылое изваяние.

Охотник склонился над следующим покойником. Тут было то же самое. Счастливый оскал, ледяная корка и распахнутые белесые глаза.

— По мне, лучше бы вы умерли как-нибудь иначе, — обратился Лённарт к мертвецам, но те не собирались отвечать и продолжали блаженно лыбиться.

В народе гуляли истории о Ледяной невесте, появляющейся на пустынных дорогах в самые холодные дни в году и целующей приглянувшихся ей путников. Говорят, поцелуй этот сладок, словно горный мед, и, отведав его, человек улыбается даже после смерти.

Лённарт поспешно осмотрел землю и на самом краю истоптанного участка нашел то, что до последнего мгновения надеялся не увидеть, — едва различимые следы босых девичьих ступней. Они исчезали ярдах в десяти от того места, где он стоял, — словно женщина растаяла в воздухе. Возможно, так оно и было.

— Извините, ребята, зато, что мне придется сделать, — сочувственно произнес Изгой, обнажив меч, — Но выбора у меня нет.

Насколько он помнил, люди, погибшие от встречи с Ледяной невестой, не имели дурной привычки бродить после смерти, но рисковать и оставлять за спиной трех упырей, особенно в Отиг, — настоящее самоубийство. Поэтому, скрепя сердце, Лённ сделал то, что диктовал ему трезвый расчет.

Больше всего пришлось повозиться с последним из мертвецов. Кровь, превратившаяся в лед, мерзко скрипела под клинком. Смерзшаяся плоть была твердой, словно мореный дуб, которым обшивают борта королевских фрегатов. Приложив немало упорства, охотник все-таки смог отделить голову от тела.

Убрав оружие, он достал фляжку и сделал скупой глоток. Жидкость славно обожгла горло, по языку растекся приятный вкус свежей черники.

— Пусть боги смилостивятся над вашими душами и примут их в свои благословенные чертоги, — пожелал он мертвым.

Изгой не стал обыскивать карманы незнакомцев, несмотря на богатую одежду и дорогое оружие. Он не любил обирать умерших, хотя о нем и ходили такие слухи. Однако Лённ не спешил их опровергать. Они были ничуть не хуже тех, где ему приписывалась особая, изощренная жестокость с убийцами и душегубами, на которых он имел привычку охотиться. У него была репутация серьезного человека, которому лучше не попадаться под руку. Особенно когда за это обещана хорошая награда.

Спустя несколько минут после того, как Изгой покинул прогалину и скрылся в лесу, из снежной пелены неспешно выступил его конь. Он подошел к людям, наклонив голову, обнюхал тела и, разочарованно всхрапнув, направился к лошадям. Копнул снег копытом, коснулся мордой каждой из них. Призывно заржал.

Животные, зашевелившись, начали подниматься. Лед на их шкурах лопался и с легким, едва слышным приятным звоном осыпался. Через несколько мгновений, ожившие отправились той же дорогой, что и Лённарт.

…Полная ушла, веселись ралан хей!

Полная ушла, ралан хей! Ралан хей!

А тот, кто полную не взял,

Тому Расмус Углежог лишь половинку дал.

Полная ушла, веселись ралан хей!..

Эту песню часто пели в Строгмунде, и теперь она вертелась у Лённарта в голове, помогая бежать. Изгой торопился.

Ему то и дело приходилось перебираться через большие сугробы и наносы либо спускаться с какой-нибудь горки. Местность была неровной, в складках, и если летом, на лошади, путешествие не становилось обременительной задачей, то теперь даже двужильный Изгой чувствовал усталость. Однако старательно ее не замечал.

Луна скрылась, снег валил не переставая. Темные стены деревьев вырастали по обе стороны дороги, сжимая ее в колючие тиски и не давая возможности рассмотреть, что скрывается за ними.

Впереди что-то оглушительно лопнуло, тоскливо и протяжно застонало, раздался нарастающий треск. Огромная ель, дрогнув, начала крениться к земле, падая все быстрее и оставляя за собой шлейф слетающего с ветвей снега.

Могучее дерево рухнуло ярдах в шестидесяти от застывшего охотника, перегородив дорогу. Лес заходил ходуном, словно через него продиралось нечто огромное, неуклюжее и неповоротливое.

— Хум! Хум! Хум! — раздалось сквозь треск низкое, недовольное ворчание.

Очередная ель не выдержала натиска и, надломившись, словно сухая веточка, упала следом за первой.

Лённарт, не став дожидаться, когда его увидят, бросился в лес. Бежать оказалось нелегко, густой валежник хватал за лыжи, перегораживал путь. Снежные шапки срывались с потревоженных ветвей, падали на голову, плечи, спину. Плащ цеплялся за острые сучья. Но постепенно треск и раздраженное «хум-хум» затихли вдали. Изгой прислонился к шершавому, едва уловимо пахнущему смолой и хвоей дереву. Перевел дух.

Кажется, пронесло.

Он хорошо знал местность и решил сделать небольшой крюк, чтобы обойти опасный участок.

Когда охотник вышел к скованной льдом реке, здесь властвовало безветрие. Но путник не обольщался. Все могло измениться в любое мгновение, и отнюдь не в лучшую сторону. От Йостерлена до моря рукой подать, и капризы погоды тут ничуть не лучше капризов смазливой девчонки из Солвика, которую он знал, когда был совсем молодым.

Лённарт старался не подходить к правому берегу — высокому и скалистому. Течение там было быстрым, оно подмывало лед изнутри, и мужчина не желал рисковать попусту. Когда через шестьсот с лишним шагов река резко повернула на восток, Изгой, оставив ее, вернулся к тракту.

Здесь не было даже намека на «крушителя елей». Однако вдали послышался волчий вой. Тягучий и тоскливый. Судя по перекликающимся голосам, стая вышла на охоту. До серых хищников пока было довольно далеко, но Лённарт знал, как быстро они умеют бегать и как опасны в это время года. Поэтому не стал мешкать и кинулся прочь, надеясь успеть к становищу раньше, чем хищники доберутся до него.

Подгоняемый приближающимся воем, он вышел на поляну, окруженную со всех сторон белесыми березами, редкими для этой местности, и с удивлением остановился. Путь все так же вел на северо-запад, но от него отходила довольно широкая, ровная, а главное, прекрасно расчищенная дорога на запад.

Лённарт не помнил, чтобы раньше здесь было что-то подобное. Кроме того, похоже, новоявленный тракт чистили совсем недавно. Опасаясь странного места, он повернул на северо-западную тропу, но внезапно из-за деревьев выскочили десять волков. Двое из них были матерыми, четверо переярков и столько же прибылых. За спиной беглеца завыли те, кто гнал его до тракта.

— Вполне хватит по мою душу и этих, — пробормотал Изгой, не спуская глаз с осторожно приближающихся зверей.

Обнажив меч и длинный нож, он начал пятиться.

Однако волки не бросились на него. Они остановились, едва он ступил на западную дорогу, и, поджав хвосты, легли в снег, пронзая человека голодными взглядами. Еще девять хищников появились на поляне и, недовольно ворча, присоединились к сородичам.

Охотнику хватило нескольких секунд, чтобы сообразить — стая опасается того же, что и он. Необычной дороги. Но теперь ему придется попытаться дойти до западных окраин леса Йостерлена, держась этого нового странного тракта.

Невообразимо далеко. Невообразимо долго. Невообразимо глупо.

Он двинулся вперед, поминутно оглядываясь, но его так и не решились преследовать.

Мужчина шел уже больше часа. Лес купался в серебре лунного света, напоминая застывшую сказку. Спокойную, отрешенную и величественную.

Вокруг властвовало полное безветрие и абсолютная тишина. Даже снег под ногами не скрипел. Лённарт кашлянул, чтобы убедиться, что никто не посмел похитить звуки, и тут же ощутил себя полным идиотом.

Изгой не обольщался насчет странного поведения стаи. Раз звери не решаются сюда заходить, значит, есть чего опасаться. На перекрестке выбор его был очень прост — умереть сейчас же или рискнуть, надеясь, что повезет.

В Отиг возможно все. Он уже успел в этом убедиться. Снег искрился на притихших ветвях и огромных сугробах, словно топазовая крошка. Лённарта окружала одна сплошная драгоценность — завораживающая, непостижимая и гораздо более прекрасная, чем все, что он когда-либо видел. Даже ледяные гроты Кунстардана с изумрудными стенами, огромными многогранными голубыми сосульками и зеркальными куполами не потрясали его так, как ночной Йостерлен Отига.

Звездный Всадник — еще одно топазовое колье, только не на земле, а в небе — пульсировал постоянным бледно-голубым мерцанием, порой наливающимся густой синевой. Созвездие, казалось, приблизилось и, заняв всю западную половину неба, пыталось догнать ускользающую луну. Полную, огромную, ярко-желтую, с черно-лиловыми прожилками на поверхности. Напоминающую Лённарту сыр из южных областей страны.

Горизонт на севере вспух и лопнул салатовым сиянием. Разрастаясь, оно сменило цвет на изумрудный, жадными пальцами захватило половину неба, но, словно обо что-то обжегшись, испуганно сжалось.

Лённарт удивленно нахмурился. В этих местах никогда не было полярного сияния. Воистину, Отиг продолжает безумствовать.

Под нижними ветвями ели, растущей чуть дальше по дороге, зажглись два желтых огонька. Мужчина, отбросив край плаща, положил руку на меч. Огоньки настороженно мигнули, но не пропали. Лённарт нерешительно прошел мимо, не спуская взгляда с любопытных, изучающих глаз.

Ничего не случилось.

Кто бы это ни был, он не спешил нападать первым.

Желтые, голубые, красные огоньки замерцали под деревьями по обе стороны тропы. Неизвестные существа наблюдали за чужаком. Возможно, это были лесные духи, возможно, хозяева корней, быть может, проснувшиеся моховики.

Глаза настороженно мигали, когда Лённарт смотрел в них, но не спешили выбираться на лунный свет из густой тени еловых лап.

Наконец Изгой, не сдержав любопытства, подошел к краю заметенной тропы и заглянул под ветку, из-под которой за ним с опаской наблюдали бирюзовые светляки.

Тут же раздалось рассерженное шипение, словно кто-то плеснул водой на раскаленные камни, «глаза» отпрянули поближе к стволу, и Лённарту в лицо угодил комок снега. Он выругался от неожиданности, отступил назад, вытирая рукавицей бороду, нос и щеки. Вокруг слышались возмущенные писки и уханье. Лесные жители, пораженные столь наглым поведением, высказывали грубияну все, что думают о нем и его немыслимом поступке.

Со всех сторон в Изгоя полетели снежки. Они отличались большой точностью и били в плечи, грудь, голову. Лённарт, рыча, выставил перед собой руку и бросился бежать. За спиной раздалось победное улюлюканье. Однако от него отстали.

Охотник посмотрел на небо, пытаясь определить время по звездам. До полуночи оставалось не больше часа.

Преодолевая усталость, человек вновь двинулся вперед и вдруг услышал смех. Пытаясь определить, откуда он раздается, Изгой остановился, сдернул с головы капюшон и застыл, словно готовая к броску рысь. Задорный женский хохот звучал все ближе. Лённарт с удивлением задрал голову.

На фоне луны промелькнул темный силуэт. Один. Другой. Третий… Десятый…

Веселая кавалькада неслась по небу, купаясь в ледяном ветре и по дороге распугивая шарахающиеся звезды. Незнакомцы стремительно мчались с севера на юг. Лённарт сам не заметил, как очутился возле дерева с мечом в руках и, укрытый густыми ветвями, смотрел на беззаботную гурьбу, исчезающую в темноте неба вместе со смехом, криками, дудками и собачьим лаем. Оставляющую после себя едкий звон в ушах, учащенно бьющееся сердце и пересохшее от страха горло.

Наконец решив, что опасность миновала, Изгой вышел из укрытия на тропу, но оружие убирать не спешил до тех пор, пока не убедился, что никто из Проклятой свадьбы его не приметил.

Истории о ней были одними из самых востребованных в ночь Отига. Любой рассказчик был готов с удовольствием поведать всем желающим, кого, в какой год и при каких обстоятельствах затянула в свой развеселый хоровод Проклятая свадьба. В Гьюнварде не было ни одного города, ни одной деревни, где не пропали бы несколько человек. Рано или поздно кто-нибудь оказывался в Отиг вне дома, и рано или поздно кого-то из этих невезунчиков подхватывало летящее по небу веселье. Чтобы пить, петь, плясать, радоваться рядом с женихом и невестой. И больше никогда не возвращаться к родному очагу. Навеки быть скованному древним проклятием, отлавливать новых случайных путников, забирая их для вечной жизни.

Для себя Лённарт из Гренграса подобной участи не желал и, если бы его заметили, не собирался сдаваться так просто. Охотник не был уверен, что обычная сталь опасна для бездушных призраков, но в том, что не дался бы им живым, он не сомневался. Оставалось лишь поблагодарить богов, что чаша сия обошла его стороной.

Погода начала портиться, небо затянули облака. Луна исчезла, и ночь скрыла большую часть дороги. Йостерлен мгновенно перестал быть волшебным и сказочным, превратившись в нелюдимого мрачноватого затворника.

Заметив впереди какое-то движение, Лённарт решил сойти с тропы. Но не успел. Его услышали. Гигантское существо оказалось прямо перед оторопевшим Изгоем в три огромных шага. Оно напоминало серую гору и было покрыто густой лохматой шерстью. Сизый нос, так похожий на еловую шишку, размером мог поспорить с целым комодом. Большие ореховые глаза с пушистыми ресницами прятались под густыми, словно грубая щетка, бровями. Охотник только теперь понял, что перед ним самый настоящий тролль.

— Хум-хум-хум! — знакомо пробормотал великан. На голове у него была войлочная, порядком потрепанная шляпа с несуразно широкими полями, а в лапах деревянная лопата, с помощью которой он расчищал путь.

Чудовище скосило глаза на Лённарта и приподняло шляпу над головой, приветливо кивая и растягивая пасть в улыбке, сверкнув внушительным набором зубов.

Изгой, опешивший от такой вежливости людоеда, все-таки нашел в себе силы кивнуть в ответ.

Тролль отвернулся, взмахнул заступом и, отбросив на обочину целую гору снега, не спеша двинулся вперед. Он тяжело сопел, из его носа на мороз вырывались целые клубы горячего пара. Огромный, выдающийся вперед живот мерно колыхался в такт тяжелым косолапым шагам. — Хум! Хум!

Лённарт обогнал гиганта и, стараясь не бежать, поспешил дальше, постоянно оглядываясь. Но тролль был занят делом — он чистил тракт и больше не смотрел на человека. Постепенно великан исчез за деревьями, и оттуда лишь изредка доносилось приглушенное «хум-хум».

Вновь пришлось идти по глубокому снегу, и теперь спасали только лыжи. Лённарт посмотрел под ноги, тихо выругался и присел перед отпечатками раздвоенных козлиных копыт.

Вне всякого сомнения тот, за кем он так долго гнался, тот, о ком за время безумного Отига уже успел подзабыть, недавно проскакал этой же дорогой. Лённарт поспешил по четким следам. Кажется, он нагонял беглеца, несмотря на то что тот был верхом.

Судя по глубоким и неровным отпечаткам, тарвагский козел очень устал и едва волочил ноги. Двухдневная гонка выпила его силы, и зверь, несмотря на сказочную выносливость, начинал сдавать.

Наступил первый час ночи — называемый часом Ведьмы.

Вьюга началась неожиданно. Теперь снежинки, словно назойливая мошка, лезли в глаза, липли к ресницам, мешая идти, и от них не спасал даже надвинутый капюшон. Изгоя окружила сплошная белая стена, хаотичная, прихотливая, где без труда мог затеряться кто угодно. Она была способна смутить слабого духом, заставить ходить по кругу, бежать в страхе, звать на помощь.

Ветер выл, словно тысяча грешников. В снежной круговерти виделись тени и силуэты того, чего не могло там быть. Веселая пляска мужчин и женщин, четверка ковыляющих лошадей, бегущая стая волков, за которыми гонится одинокий снежно-белый пес. Рыбацкая лодка, взмывающая над волнами, чтобы превратиться в белого альбатроса, который легкой снежинкой падает вниз и через мгновение взмывает в вихре круговерти вместе с тысячами точно таких же, как он, братьев и сестер. Изгой слышал безумный свист дудок, разудалую песню, злой бездушный смех, безудержные рыдания, волчий вой, свист кнута, проклятия, исполненные лютой ненависти, робкие мольбы о пощаде, крики боли, ужаса и наслаждения.

Вьюга была всем и одновременно ничем.

Сгусток подчиненной Отигу стихии, поймавшей одинокого путника в паутину смертельного безумия. Духи зимы вились вокруг Лённарта, и их ледяные тритоньи хвосты то и дело проносились у него перед самым лицом. Они касались его тонкими, бесплотными руками, заглядывали в глаза, звали за собой, туда, где гремели дудки и барабаны, звучали песни и крики о помощи.

Охотник боролся с ними. Согнувшись в три погибели под порывами ветра, он упрямо переставлял ноги и, сцепив зубы, шел вперед.

Нельзя останавливаться. Нельзя слушать голоса. Нельзя верить.

Ничто не могло уберечь его от ветра и холода, от режущих кожу ледяных кристаллов и того ужаса, что накатывает на че ловека каждый раз, когда в вое слышатся чьи-то крики. Жадная вьюга, точно прожорливая пиявка, пила из охотника силы, а вместе с ними и жизнь. Лённарт чувствовал, как она бежит из него беспрерывным ручьем, тает с каждой секундой. Что-то огромное, безжалостное навалилось ему на плечи, засопело в ухо, начало душить, мешая двигаться. Он давно не чувствовал пальцев, в глазах то и дело темнело, губы трескались, кровоточили, стыли на холоде и снова лопались.

Лённарт споткнулся, упал, зарычал, словно пойманный в ловушку зверь, упрямо затряс головой, встал на четвереньки, с усилием поднялся, дернув плечами, и тяжесть на несколько мгновений отступила. Он готов был поклясться, что услышал протестующий вопль сброшенного.

Не желая сдаваться, Изгой побежал вперед, проклиная и похитителя, и весь народ Мышиных гор.

Никто из них не стоил этого.

На плечи вновь навалилась усталость. Ее вес был столь огромен, что ноги Лённарта не выдержали, он опять упал и на этот раз уже не смог подняться. Вьюга, сжалившись над человеком, запорошила его теплым, нежным, снежным шелком и ласково нашептывала колыбельную.

Лённарт из Гренграса, которого многие знали под прозвищем Изгой, проигрывал схватку за свою жизнь.

Ему снились нигири — народ Мышиных гор.

Их ласковые, щебечущие, птичьи голоса. Беличьи уши с пушистыми венчиками кисточек. Синие, как тысячелетний лед Грейсварангена, глаза. Черные узоры татуировок в углах ртов, на лбах и щеках. Украшения из моржовых клыков и бледных многогранных аквамаринов. Глухая одежда из тюленьих и оленьих шкур и конечно же магия. То, чем раньше владели и люди, и нигири, в полном объеме осталось лишь у последних. Так захотели давно ушедшие боги, но никто не помнил причин, почему они приняли такое решение.

Однако с тех пор маленькому народу не стало места среди людей. Зависть, злоба и недовольство соседей заставили их уйти далеко на север и запереться между ледяных скал и торосов. Они редко выходили в обжитые земли и еще реже пускали к себе гостей. Существовала граница, за которую таким, как Лённарт, без приглашения ходу не было…

Сквозь сон Изгой услышал собачий лай. Он становился все громче. С трудом подняв голову, через летящий в лицо снег и метель охотник разглядел впереди отблеск костра. Все еще не веря в увиденное, он поднялся и направился на свет огня.

Его окружили старые, покореженные временем, занесенные осины с омертвевшими высушенными вершинами и обломанными нижними ветвями. Лённарту понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он оказался на кладбище. Судя по всему, старом и всеми давно забытом.

Невысокая ограда, сложенная из взятых на берегу реки камней, была порядком разрушена. От ворот осталось одно воспоминание, теперь на их месте возвышались два склонившихся друг к другу толстых дерева. Ветви крон переплелись между собой так, что получилась арка. За нею, в красноватых отблесках костра, виднелись покосившиеся могильные камни.

Огнище казалось огромным. Пламя не смущал ни поднявшийся ветер, ни валивший снег — оно не собиралось затухать от столь незначительных неудобств.

Лённарт задумчиво посмотрел назад, в лесной мрак.

Вьюга Отига крепчала. Все громогласнее становилось ее жуткое многоголосое пение. Стремительно холодало. Жгучий мороз обжигал ноздри, не давая дышать.

Изгой понимал, что сейчас опять находится между двух зол. Лес и непогода убьют его. С другой стороны, сидящие у огня — вряд ли простые люди. Те никогда не станут жечь костер на кладбище в такую ночь. Всем известно про Орвара Большое Брюхо. Погосты — это его вотчина.

Следовательно, тот, кто создал пламя, не боялся ни внимания Орвара, никого другого из тысячного сонма темных существ. И от него следовало бы держаться как можно дальше, если бы не одно «но».

Изгой не хотел умирать.

Огонь давал шанс выжить. И Лённарт не собирался его упускать.

Охотник решительно двинулся вперед, прошел под склоненными осинами и едва миновал «ворота», как ему навстречу, перепрыгивая через обломанные ветром могильные камни, выскочили две огромные собаки.

Кобель и сука. Широкогрудые, с пушистой, густой, белой шерстью, лобастыми головами и длинными лапами. Они ничем не напоминали ни свирепых мясницких псов Дуйтчьварга, ни серых волкодавов Клеверного острова, ни пастушьих сторожевых из южных областей страны.

Лённарт настороженно рассматривал животных. Сука встретилась с ним взглядом и насмешливо фыркнула. Глаза у нее были желтыми и безучастными, как плывущая по небу луна. Ее зеленоглазый спутник хватанул пастью снег, жадно прожевал, глубоко вздохнул и выжидающе посмотрел на Изгоя.

Тот благоразумно убрал руку с меча.

Словно подчиняясь чьей-то команде, собаки развернулись и потрусили к огню. Лённарт, поколебавшись, снял лыжи и направился следом.

Костер оказался даже больше, чем он предполагал. Выше человеческого роста. Пламя гудело, словно в горне кобольдов, и бросало тысячи рубиновых искр в облачное небо.

В шаге от границы тьмы и света Лённарт, замешкавшись, остановился. Вокруг него бушевала вьюга, а там было полное безветрие — ни одна снежинка не осмеливалась упасть рядом со стоянкой.

У огня, на оленьих шкурах, сидели люди. Шестеро.

Ближе всех к охотнику находился мужчина лет пятидесяти. В его густой черной бороде было полно седины. Орлиный нос и сросшиеся темные брови придавали незнакомцу грозный вид, в дубленую куртку и штаны въелась угольная пыль, лисья шапка-ушанка лежала рядом, на шкуре. Он беседовал с красивой рыжеволосой женщиной, несмотря на зиму одетой лишь в тонкое изумрудное платье с алой полосой, идущей от низкого выреза на груди, и бархатные остроносые полусапожки, украшенные рдяными блестками.

Рядом, в окружении трех белых собак, восседал невысокий, щуплый сероглазый молодой человек с неприятным, несколько одутловатым лицом и редкой каштановой бородой. У его бедра лежало короткое копье с длинным наконечником и лук с неполным колчаном. Парень был занят тем, что трепал по холке синеглазого пса, и тот, словно кот, довольно жмурился.

Сразу за ним, подогнув под себя ноги, ссутулилась некрасивая молоденькая светловолосая девушка. Она что-то напевала и ласково гладила ладошкой оленью шкуру.

Еще дальше пристально наблюдал за пламенем, положив руки на гарду вонзенного в снег меча, высокий мужчина. Надвинутый капюшон скрывал от Лённарта его лицо.

По другую сторону костра в одиночестве расположился грузный толстяк. Чавкая, он ел печеную лосятину, разрывая мясо толстыми пальцами.

Синеглазый пес поднял уши и, посмотрев в сторону Изгоя, задумчиво склонил голову. Недавние знакомые Лённарта — желтоглазая сука и ее зеленоглазый спутник — оставили появление человека без внимания.

Охотник вышел на освещенное пространство и глухо сказал:

— Добрые люди! Пустите погреться.

Крупный широкоплечий мечник встал, выдернув клинок из снега. Но чернобородый мужчина прервал беседу с красавицей в зеленом платье и едва заметно покачал головой. Воин без возражений опустился на прежнее место, положил меч на колени и, как прежде, уставился в огонь.

Чернобородый посмотрел на Изгоя:

— С добрыми людьми ты несколько поторопился, человече. Но к огню проходи. Негоже гнать путника прочь в такую ночь. Будешь моим гостем.

Приземистый жирный детина в подранной собачьей шубе, услышав эти слова, недовольно заворчал и, рыгая, принялся ковырять вымазанным жиром пальцем в гнилых зубах. Этот не понравился Лённарту сразу. Плоская рожа, низкий лоб, широко посаженные злобные глазки, всклокоченная борода цвета ржавчины.

Пригласивший Изгоя к костру не обратил на недовольство сидящего рядом ровным счетом никакого внимания.

Возле огня было тепло. Лённ расстегнул застежку барсучьего плаща и бросил его на шкуры. Рыжеволосая, повинуясь легкому движению черных бровей мужчины, изящно поднялась и подошла к чугунному котлу, стоящему на углях. Зачерпнув из него ковшиком на длинной ручке, налила в кружку и с улыбкой протянула ее гостю.

Прежде чем взять напиток, охотник задержал взгляд на лице женщины. Оно было прекрасно, словно выточено самым талантливым скульптором. Прямой нос, овальный подбородок, чувственные губы. Белоснежная кожа. Рыжие, красноватого оттенка волосы, брови и ресницы. И едва заметные бледные конопушки на высоких скулах. Разумеется, зеленые глаза. У таких рыжеволосых женщин, уроженок восточных островов Гьюнварда, цветом они походили на поделочный змеевик. Когда красавица улыбалась, в уголках ее глаз собирались крошечные морщинки, и Изгой понял, что она не так молода, как кажется.

В кружке оказался горячий глег, остро пахнущий миндалем и какой-то неизвестной охотнику заморской пряностью. Он с сомнением покосился на напиток, почему-то ожидая, что тот в любой миг может превратиться в кровь, но не решился обидеть хозяев и сделал осторожный глоток.

Красное вино, дорогое, крепкое, душистое и ароматное, заставило сердце стучать быстрее, усталость отступила.

Светловолосая дева неожиданно подняла на Изгоя затуманенные бледно-голубые глаза. Стремительно встала и направилась к нему, осторожно, словно боясь наткнуться на рассыпанные иголки, ступая по снегу. Из одежды на ней была лишь тонкая, ничем не подпоясанная крестьянская рубаха, а ноги оставались босыми. Лённарт нахмурился. Отпечатки ступней заставили охотника вздрогнуть, но, прежде чем он успел испугаться, на пути у девчонки встала рыжая красавица.

— Что такое, Сив?[2] — участливо поинтересовалась она.

— Он. — Босоногая указала на застывшего и забывшего дышать Изгоя. — Это мой жених?

Рыжая вопросительно посмотрела на чернобородого, и тот снова отрицательно покачал головой.

— Нет, милая. Это не он.

— Правда? — Та доверчиво смотрела на женщину.

— Правда, — мягко ответила та. — Этот другой. Чужой.

Девушка сделала еще один шаг, и рыжеволосой пришлось, обняв ее сзади, крепко сплести руки на талии.

— Он чужой, — шепнула она на ухо странной девчонке.

— Я поцелую его. Один раз. Ему понравится. Пожалуйста, тетя, — умоляюще попросила босоногая.

— Нет, Сив. Он наш гость. Идем. Идем со мной. Смотри, какой олешка. Нравится?

Ледяная невеста задумчиво кивнула, рассматривая лежащий на снегу мех.

— Серебристый. Теплый.

Забыв о Лённарте, девушка легла на шкуру и свернулась клубочком. Рыжая села рядом, ласково поглаживая ее по волосам.

— Тетя?

— Да, милая?

— Я устала. Хочу туда. В пламя. Забыться.

— Перестань. Тебе запрещено.

— Знаешь… я сегодня снова искала его весь день. Но… каждый раз ошибалась. Почему они все застывают? Почему бросают меня?

— Они тебя недостойны. Пустые люди. Ты найдешь его. Когда придет время. А теперь спи. Это всего лишь сон.

— Сон? — пробормотала девчонка.

— Да. Закрывай глазки. Когда ты проснешься, он сам найдет тебя и будет рядом.

— Правда? — счастливо поинтересовалась Ледяная невеста. — Обещаешь?

— Обещаю.

Трещали дрова в костре, противно чавкал плосколицый громила, загадочно улыбался человек с собаками. Чернобородый задумчиво посмотрел на истекающего потом Лённарта.

— Только не говори, что ты не знал, кто сидит у огня во время Отига.

— Я… подозревал.

— Но надеялся, что все же ошибаешься. — Тот покачал головой. — Так ты догадался, кто я?

— Нет.

— А про Сив, как понимаю, догадался?

— Я понял, кто она такая.

— Тем лучше. Ты ей понравился, и девочка тебя так просто не забудет, Лённарт.

— Не помню, чтобы я представлялся. — Это прозвучало немного резче, чем он хотел.

Собеседник громко фыркнул:

— Даже я слышал о Лённарте из Гренграса. Лённарте Изгое. Лучшем охотнике за головами на всем Гьюнварде. Слава бежит впереди тебя, человек. И в большинстве своем — слава дурная.

— Не всему, что говорят, можно верить.

— Но прозвище Изгой ты получил вполне заслуженно. В Гренграсе тебя до сих пор поминают плохим словом. Что ты там учудил, человече?

— Разве это сейчас важно?

— В общем-то нет, — усмехнулся чернобородый.

— Что ты с ним возишься? — прогудел пожиратель лосятины. — Не видишь, как он туп?! Отдай его мне!

— Помолчи, Орвар.

— Не затыкай мне рот! — рыкнул тот, и темные глазки блеснули красным, — Это моя земля!

— Не позорься, брат. И меня не позорь, — с презрением сказала рыжеволосая женщина, и это сразу охладило пыл забияки. — Мы — твои гости. Этот путник — тоже. Так что будь добр, прояви себя радушным хозяином.

— Ну, положим, некоторых я к столу не приглашал, — проворчал Орвар Большое Брюхо, зло посмотрев на Лённарта, — Разве что только на стол.

Он рассмеялся собственной неказистой шутке, но никто его не поддержал, и повелитель кладбищ вновь занялся едой, выудив из воздуха на этот раз кусок оленины. Чернобородый обернулся к Изгою:

— У тебя потрясающий талант наживать себе неприятности. Вначале Сив, теперь этот бездонный мешок. Не советую тебе в следующий Отиг выходить из дома, человече. Меня и Дагни может не оказаться рядом, и никто не остановит ни девочку, ни Орвара.

Лённарт прищурился:

— Готов поспорить, тебя зовут Расмус.

— Ба! — Чернобородый сделал удивленные глаза, — С чего ты так решил?

Изгой пожал плечами:

— В народе говорят, Дагни Два Сапога и Расмус Углежог — неразлучная пара.

— Только зимой, малыш, — сказала рыжеволосая, продолжая поглаживать Сив по волосам, — Вот видишь, братец. Он не так безнадежен, как ты думал.

Орвар, не переставая жевать, пробурчал, что в гробу он таких видал. Сотнями. Лённарт в ответ отхлебнул глега.

— Ты упомянул про следующий Отиг. По мне, так до него еще слишком далеко. Вначале надо пережить этот.

— Все зависит от тебя, — Настала очередь Расмуса пожимать плечами. — Мы дадим тебе шанс выжить.

Лённарт не горел желанием заключать сделки с темными силами.

— Еще? — улыбнулась Дагни.

Охотник за головами подумал, кивнул и протянул рыжей опустевшую кружку. Она вновь наполнилась глегом, и Изгой не успел моргнуть, как перед ним, прямо на земле, появились глиняные миски с едой.

— Угощайся, — благодушно предложил чернобородый — Ешь-ешь. Я отсюда слышу, какое эхо живет в твоем животе. Избавь меня от этих звуков. А после… поговорим.

Кислая салака, брусника, мед, грубый зерновой хлеб и мясо глухаря с пареным луком. Лённарт не заставил просить себя дважды. У него с раннего утра во рту не было ни крошки, и он надеялся, что еда не исчезнет у него из живота точно так же, как появилась. Орвар принюхался, презрительно скривился и начал остервенело обгладывать кость, скрежеща по ней зубами.

Молчаливый молодой человек подбросил в огромный костер еще немного дров, отчего в небо ударил очередной сноп искр. За границей света белой стеной бушевала вьюга.

— Почему вы спасли меня?

— Мы? Не говори ерунды! Мы не занимаемся спасением людей. Если честно, парень, в большинстве случаев нам наплевать, что будет с такими, как ты.

— И все же вы привели меня сюда.

— Вновь ошибка. Ты сам пришел. Мы просто приняли тебя, как случайного гостя.

— К тому же собаки его пропустили, — сказал сероглазый, окруженный тремя белоснежными зверями. Голос у него оказался неожиданно высоким и звонким.

Дагни вопросительно подняла брови:

— Так, значит, это твои шутки, Охотник?

— Я им не приказывал. Просто Юрвьюдер[3] показалось, что будет забавно продолжить историю этой ночи. — На его лице блуждала загадочная улыбка. — Хьйорнтанд[4] был того же мнения.

Синеглазый пес, самый большой из трех, подошел к Лённарту и пристально посмотрел на него. Мужчина был готов заложить собственную руку, что в этом взгляде было больше разума, чем у некоторых людей.

— Ты нравишься Фирну,[5] — с удивлением сказал Охотник, — И Юрвьюдер не так просто привела тебя к огню. Мои друзья не к каждому подходят.

Пес так же молча отошел. Орвар, вытянув сальные губы трубочкой, едва слышно свистнул, привлекая к себе внимание зверя. Фирн его проигнорировал, зато зеленоглазый Хьйорнтанд решил проверить, в чем дело, и, несмотря на неодобрительно сведенные брови Охотника, направился к повелителю могил. Тот скорчил довольную рожу и швырнул в пса костью.

Он не попал, но в следующее мгновение на грубияна налетел страшный в своей ярости снежный буран. Возле горла Орвара грозно щелкнули клыки, и тот с удивленно-рассерженным воплем упал на спину. Зубы клацнули еще раз, однако через секунду пес отпрыгнул в сторону, избегая удара грубого каменного молота, появившегося в руках брата Дагни.

Толстяк, рыча и страшно сквернословя, вскочил на ноги. Брызжа слюной, он двинулся на зверя, однако рядом с зеленоглазым встали Юрвьюдер с Фирном, и Орвар в нерешительности остановился. Троица заставила задуматься даже его.

— Пока гладишь — мил да хорош, не поладишь — костей не соберешь, — рассмеялся Охотник.

Повелитель кладбищ в ответ свирепо сплюнул, в раздражении швырнул топор на землю и, резко развернувшись, ушел в темноту. Было слышно, как с грохотом разлетелись несколько памятников.

Дагни разочарованно покачала головой. Расмус кратковременную стычку проигнорировал. Лённарт допил остывающий глег. Собаки вновь расположились у ног хозяина.

— Где такие водятся? — неожиданно для себя спросил Изгой, и Охотник впервые посмотрел на него.

Серые бесстрастные глаза напугали Лённарта. А ведь он никогда не считал себя трусом и не поверил бы, что не сможет выдержать взгляд человека. Впрочем, Охотник человеком не был. Сейчас на гостя смотрела сама смерть, и ее узкие, не больше игольного ушка, зрачки парализовали его. Заставили почувствовать запах сырой земли, услышать неспешное копошение червей, понять, что еще несколько мгновений, и он больше никогда не увидит солнце.

Наваждение накатило и исчезло. Лённарт осторожно перевел дух. Охотник отвел взгляд, улыбнулся, а затем нараспев продекламировал:

Я подарю тебе чудесную собаку, во Тьме

которую добыл.

Огромен пес, да так, что с человеком сравниться

может…

И более скажу — как человек умен: залает

на врага, иль распознает друга,

Недобрый взгляд прочтет, что хитро отведен,

И, даже на мгновение не смутясь, он за тебя

и жизнь свою положит.[6]

Посчитав, что вполне ответил на вопрос, Охотник замолчал. Дагни, не гнушаясь ролью хозяйки очага, принесла Изгою третью кружку. Он взял, но решил больше не пить. В голове начинало шуметь. Напиток оказался гораздо крепче, чем можно было предположить.

— Эти звери — духи зимы, — решил пояснить Расмус. — Во всяком случае, прими такой ответ. Он самый простой и понятный из всего, что я могу тебе предложить. Наелся? Согрелся?

— Да. Благодарю.

Ему действительно стало лучше. Мышцы больше не наливались свинцовой тяжестью, его укутало приятное тепло, в голове хоть и шумело, но лишь от выпитого.

— Вижу, у тебя есть еще вопросы. Не стесняйся. Я отвечу на них, прежде чем задать свои, раз уж Юрвьюдер оказалась столь любезна, что тебя привела.

Желтоглазая собака протяжно зевнула. Из мрака выступила туша Орвара. Поостывший толстяк, ни с кем не разговаривая, тяжело отдуваясь, уселся обратно, на кипу шкур, злобно зыркнул из-под насупленных бровей и, выудив из воздуха целую бычью ногу, начал неторопливо ее объедать. Мясо он запивал какой-то дрянью, после каждого глотка показательно морщась, словно ел кислые яблоки.

— Тот… человек, — Лённарт покосился на задумчивого мечника, который все так же, не отрываясь, смотрел в пламя, и по его неподвижной фигуре можно было подумать, что он задремал. — Кто он?

— А… — понимающе усмехнулся Расмус, — Он такой же чужак, как и ты.

— Приблудный гость! — выразил свое мнение Орвар, разговаривая с набитым ртом.

— Понимаешь ли… — Чернобородый нагнулся поближе к уху Изгоя и заговорщицки зашептал: — Он, в отличие от нас, из плоти и крови. Но у него большая проблема, парень. Гораздо более серьезная, чем та, что заставила тебя заглянуть на наши поздние посиделки. Он бессмертный.

— Разве это плохо? — удивился Лённарт.

— Для людей — да. Мы… хм… сущности, спокойно переносим вечную жизнь. А вот вы уже на третьем — четвертом веку теряете голову. То вам становится скучно, то начинаете страдать по любому пустяку, из-за любой смерти.

— Хлюпики, — безжалостно прокомментировал Орвар.

— Бессмертие, которое тебе кажется даром богов, на самом деле кара. Все зависит оттого, сколько ты с ним прожил.

Чем дальше, тем тошнее. Ингольф! — Он повысил голос, — Сколько лет ты приходишь к костру?

— Не помню, господин, — глухо ответил человек, — Долго.

— Веков семь. Или восемь, — сказал Орвар, — Каждый Отиг он здесь. Еще ни одного не пропустил. Когда тебе надоест его терпеть, Расмус?

— Ингольф не может умереть, — продолжил чернобородый, проигнорировав вопрос Большого Брюха, — И ты даже представить не можешь, человече, как ему надоело жить. О! Что он только не делал. Но самоубийством тут не поможешь. История, которая с ним произошла, на мой взгляд, очень поучительна. Он нарушил контракт. Вроде того, как ты сейчас нарушил свой. Поэтому какая-то добрая душа прокляла Ингольфа за его обман.

— Теперь он может найти смерть лишь в поединке, — Дагни накрыла Сив шерстяным пледом и вернулась на прежнее место.

— Не вижу с этим особых проблем, — недоуменно сказал Лённарт, — За восемьсот лет можно ввязаться в драку, из которой тебя вынесут вперед ногами.

— Это достаточно трудно сделать, особенно если Охотник стоит у тебя за спиной, — усмехнулся Расмус.

— То есть вы не даете ему умереть?

— Совершенно верно, — кивнула Дагни, — Его время еще не пришло. За все приходится отдать свою цену. Он пока не готов платить. А готов ли ты?

— Не понимаю.

— Какую цену ты готов заплатить, чтобы завершить дело, мальчик? — Ее темно-зеленые глаза смотрели серьезно.

— Вы и об этом знаете, — невесело улыбнулся Лённарт, — Видели его?

— Его? — состроил задумчивое лицо Расмус, — Да. Пожалуй, что видели. Он ушел за полчаса до того, как появился ты.

Изгой не ответил. Ждал продолжения.

— Ты человек не робкого десятка, Лённарт. Не испугался связаться с магом.

— Волшебники-нигири редко выходят из своей страны. Я не рассчитывал на такую встречу.

— Да какой волшебник?! — Орвар с презрением выбросил кость в костер. — Недоучка. Делов-то! На одну ладонь положить, другой прихлопнуть. Ничего он не умеет! Единственный фокус использовал, и то неудачно.

— До Мышиных гор недалеко, но ты еще можешь успеть, — сказала Дагни, — Догнать беглеца возможно.

— И вы хотите мне помочь?

Охотник потянулся, лег, положив голову на спину Фирну, произнес:

— Если ты желаешь завершить дело, за которое взялся, я могу предоставить тебе такую возможность.

— Зачем вам это надо?

— Я могу задать тот же вопрос. — Громила Орвар презрительно выпятил нижнюю губу. — Зачем это надо тебе? Ты что, и вправду дурак, раз решил затеять гонки во время Отига? Когда такие, как ты, лишь помеха на нашем пути. Что заставило твою задницу оставить дом, очаг, жратву, баб, тупые басенки и пуститься в дорогу?

— Я покажу, если тебе это интересно, брат, — сказала Дагни, легонько хлопая в ладоши. Воздух замерцал…

Корчма в Гунсе оказалась казенной, и это полностью устраивало Лённарта, экономившего скудное содержимое своего кошелька. Несмотря на то что охотник был вольной пташкой, добрый приятель из магистрата Строгмунда справил ему надлежащую бумагу, благодаря которой, когда монеты заканчивались, Изгой быстренько «переходил» на службу к королю и, пока не появлялись деньжата, пользовался щедростью его величества. Впрочем, на этот раз слово «щедрость» было явным преувеличением.

Гунс — маленький городишко, один из последних на тракте короля Густава, и ожидать от корчмы чего-то особенного, из ряда вон выходящего не приходилось. Маленькая, тесная, темная, плохо отапливаемая. С отвратительно вымытыми полами и столами, изрезанными ножами посетителей, она вряд ли кого-то могла к себе расположить. Особенно если остановиться на ночевку и поближе познакомиться с армией клопов, населяющих здешние матрасы.

Когда надо, Лённарт мог быть неприхотливым, но насекомые умудрились достать даже его. В итоге Изгой, выбравшись из клетушки, перешел в зал и, бросив плащ поближе к очагу, дотянул остаток ночи. Разумеется, когда наступило утро, он не преминул высказать хозяину заведения все, что думает о его домашних питомцах.

Теперь, невыспавшийся, а оттого мрачный и не слишком склонный к общению, он сидел на грубой шершавой лавке и без всякого аппетита ел стремительно остывающий пивной суп. Дверь со скрипом распахнулась, и вместе с холодом в зал вошел корчмарь с сыновьями. Они сгрузили в углу несколько вязанок хвороста. Лённарт придирчиво изучил плавающие в супе лук и яйцо, деревянной ложкой отогнал к краю тарелки имбирь и, откусив от большого, но, увы, уже успевшего немного зачерстветь ломтя хлеба, продолжил трапезу.

— Вы останетесь на время Отига, господин? Огонь будет гореть всю ночь.

— Нет, — не поднимая глаз, ответил Лённарт, — Иначе твои клопы выпьют из меня оставшуюся кровь к обеду.

Корчмарь скривил физиономию, но оставил комментарии при себе и занялся более важными делами. Изгой тем временем расправился с завтраком и попросил подбросить хвороста в огонь. Холодало.

Дверь на улицу вновь распахнулась. В корчму вошел высокий худой человек. У него было грубое, обветренное лицо, густые седые усы и большой утиный нос. Встретившись взглядом с Лённартом, он приветливо кивнул, оббил снег с сапог и, сняв бобровую шубу и шапку, небрежно кинул их на ближайшую лавку. Цепкий глаз охотника за головами сразу приметил пояс незнакомца. Из лосиной кожи, с потемневшей от времени серебряной пряжкой и выбитой на ней королевской короной.

В гости пожаловал староста Гунса. Он переглянулся с корчмарем, подтащил свободную лавку к столу Лённарта и сел напротив него, даже не соизволив спросить разрешения. Изгой дернул бровью, но решил промолчать и посмотреть, что будет дальше.

Хозяин заведения поставил между ними две кружки с пенистым пшеничным пивом, не чета тому, из которого был приготовлен суп, и две тарелки пышущей жаром гречневой каши с сельдью.

— Вам бы почаще здесь появляться, — хмыкнул Лённарт, не спеша прикасаться к угощению. — Стряпня улучшается на глазах.

Староста вежливо улыбнулся, и вокруг его серых глаз разбежались веселые морщинки. Он достал трубку с длинным мундштуком, сделанную из дорогого, редкого в этих местах бриара. Вопросительно посмотрел на собеседника, дождался кивка-разрешения и извлек из внутреннего кармана жилета кисет. Тот был не дешевым, хорошо сделанным, украшенным золотым тиснением. Старинная, памятная вещь.

Пока глава Гунса набивал трубку табаком, Лённарт налег на кашу и пиво. Староста прикурил от протянутого расторопным хозяином корчмы огонька, выпустил в воздух клуб едкого сизого дыма и прищурился.

— Меня зовут Халле. Как вы уже, наверное, поняли, город находится в моем ведении. Не буду ходить вокруг да около. Мне нужна ваша помощь, — Он помолчал и добавил: — И мне, и Гунсу, и всем его жителям.

— Даже не подозревал, сколь важная я персона.

— Не скромничайте.

— Мы знакомы?

— Нет. Но разве это что-то меняет? Вы Лённарт из Гренграса. Лённарт Изгой. Охотник за головами. Слава бежит впереди вас.

— А слухи о моем появлении, как видно, распространяются еще быстрее.

— Что вы хотите от маленького городка? — Халле небрежно пожал плечами, — Здесь живут исключительно слухами. У вас репутация серьезного и честного человека. Мы готовы хорошо заплатить.

— За что?

— Сегодня утром произошла кража. Грабитель сбежал, прихватив с собой похищенное. Я бы хотел, чтобы вы нашли преступника, наказали и вернули пропажу ее владельцу.

Лённарт отставил наполовину опустевшую кружку.

— Это задание не выглядит слишком сложным.

— Вор из народа Мышиных гор.

Изгой в ответ лишь дернул бровью, но староста поспешил продолжить:

— Наши люди уже бросились в погоню. Однако их немного. Да и не обучены они брать след и подолгу преследовать преступников. А вы человек умелый.

— Прошло уже несколько часов. Он, если не дурак, убегает на козле, а не пешком. Ведь так?

— Так, — нехотя признался Халле.

— Несмотря на небольшой рост, эти твари быстрые, проворные и легконогие. Не каждый конь за ними угонится. Думаю, вам придется забыть об украденном.

— Это дело принципа, господин Лённарт.

— Вашего принципа. Не моего. Когда он доберется до гpaницы, люди окажутся бессильны. Нам нет входа в Мышиные горы. А он будет как у богов за пазухой, пускай те и спят последнюю тысячу лет. Благодарю покорно, но мне неинтересна погоня, в которой нет никакой возможности выиграть.

— Город хорошо заплатит.

— И что с того? — Охотник за головами и ухом не повел, — Отиг на носу. Мертвецам деньги не нужны.

— До Отига еще два с лишним дня. Уверен, если вы поторопитесь, то догоните ворюгу еще до Хуснеса, куда, как я слышат, вы и так направляетесь. Согласитесь, двадцать эре серебра — хорошая сумма за плевую работу.

— Если бы работа была плевой, вряд ли бы вы ко мне обратились. Нет-нет! — Он вскинул руки, — Я не набиваю себе цену. Просто в преддверии Отига деньги мало что для меня значат. Не в этот раз. Спасибо за еду. Мне пора в дорогу.

Халле задумчиво выпустил колечко дыма, искоса наблюдая, как Лённарт забирает плащ.

— И вы вот так просто уйдете?

— А есть тот, кто меня остановит? — сухо бросил Изгой.

— Послушайте! Я заплачу сорок эре серебром. Сорок. Потому что это нелюдь. Тварь, осмелившаяся нарушить наши законы.

Изгой усмехнулся:

— Печально, конечно, но этого мало для того, чтобы я носился по морозу перед праздником. У меня свои дела. С вором вам придется справляться собственными силами, господин староста. Кстати, что такого ценного он украл?

— Ребенка.

Лённарт нахмурился. Иногда народ Мышиных гор воровал человеческих детей. Это происходило крайне редко, Изгой помнил лишь два подобных случая, и оба они были очень давно. Похищенные обладали редкой среди людей предрасположенностью к магии. К настоящей магии, а не тем балаганным фокусам, которыми обычно хвастаются местные чародеи.

— У него был дар?

— Насколько я знаю — нет, — неохотно ответил Халле.

— Хм… Нигири не ссорятся с нами из-за пустяков. Зачем одному из них надо было идти столь далеко, чтобы заполучить обычного младенца? Хуснес, Федхе и еще с десяток деревень гораздо ближе к его стране, чем ваш город. Что не так с этим ребенком? Чей он?

— Управляющего королевской труппой.

Лённарт снизошел до того, чтобы едва слышно присвистнуть.

— Вот именно, — кивнул староста. — Актеры, к которым благоволит его величество, по его приказу приехали на север, чтобы дать в наших городах несколько представлений. Развлечь подданных перед праздником. Они уже собирались возвращаться обратно в Строгмунд, когда это произошло. Владелец театра — уважаемый и влиятельный человек. Вот почему город обратился к вам и готов заплатить серьезные деньги. Мы не хотим, чтобы король прогневался, а о Гунсе пошла дурная слава.

Изгой задумчиво постучал пальцами по столешнице.

— Подумайте. Похититель с каждой минутой удаляется от нас все дальше и дальше. Так что? Беретесь?

Лённарт неохотно кивнул.

…Морок потускнел и исчез.

Орвар рыгнул:

— Чем лично тебе досадил этот нигири? Мне просто интересно.

— Не люблю тех, кто крадет детей, — хмуро отозвался Лённарт.

Дагни сузила глаза. Охотник фыркнул и, не веря ушам, покачал головой. Орвар заржал во весь голос:

— Однако! Этот малый начинает мне нравиться! Вы слышали, а?!

— Мы слышали… не буди Сив, — попросил Расмус. — Ты испытываешь ненависть к народу Мышиных гор, Лённарт?

— Нет. — Он удивился вопросу, — Если бы похитителем был человек, я бы преследовал его точно так же, как нигири.

— И что будет, если поймаешь? — жадно прогудел Орвар. — Убьешь?

— Если не получится привести назад, к правосудию, то да — убью.

Обжора довольно хрюкнул:

— Я и мои друзья готовы предоставить тебе возможность догнать его.

— Как?

— Мы продадим тебе коня. Без него ты никогда не догонишь нигири.

— Я не вижу поблизости никаких лошадей.

— Ты слишком торопишься, мальчик, — пожурила его Дагни, огорченно цокнув языком — Нет сделки, нет и лошади. Готов купить?

— Мне кажется, что вас не слишком заинтересуют деньги.

— Нет. Нас интересует твой меч.

— Что?! — вскричал Лённарт.

— Заметь, — спокойно продолжила женщина, — только меч. Нож можешь оставить при себе. Согласись, клинок за коня — не слишком высокая цена. Мы не требуем от тебя невозможного. Это не рука, не жизнь и даже не… душа.

— Не в моем случае, — глухо сказал Изгой. — Оружие мне понадобится.

— Это не так, — возразил Охотник. — Если беглец пересечет границу и уйдет в горы, твой тесак будет совершенно бесполезен.

Лённарт неприятно сжал губы. Без клинка в этих местах выжить тяжело. Но если он откажется, вернуть ребенка будет невозможно, тот навсегда останется с народом Мышиных гор. Среди застывших водопадов, ледяного безмолвия и свинцового неба.

— А что купил у вас нигири?

— Соображает, — одобрительно осклабился Орвар.

— Я не скажу, что он приобрел, прежде чем ушел. — Расмус взял из рук Изгоя остывшую кружку, залпом выпил, смял ее, словно металл был бумагой, и швырнул в костер, — Но покажу то, чем он заплатил нам.

Углежог сунул руку за пазуху и на раскрытой ладони протянул Лённарту шарик — совсем небольшой, бирюзовый, с серебристыми искорками.

— Интересная безделушка, — безразлично заметил Изгой, — Не думал, что вас интересуют стекляшки.

— Открой глаза, человече! — возмутился Орвар.

— Он не может видеть, брат, — урезонила его Дагни. — Нигири заплатил нам остатками своей волшебной силы.

Почему-то Лённарт сразу ей поверил. Расмус между тем убрал шарик и хитро подмигнул:

— Как видишь, он дал нам гораздо более серьезную плату, чем мы просим от тебя. Отсутствие волшебства у нигири, на мой взгляд, вполне оправдывает потерю меча.

— Если знать, что вы ему продали.

— Тебе придется рискнуть.

Изгой помолчал, чувствуя на себе взгляды всех окружающих.

— Хорошо, — наконец кивнул он.

— Превосходно! — обрадовался Расмус, протягивая руку.

Изгой неохотно отстегнул меч, отдал его бородачу, и тот небрежно бросил оружие себе под ноги.

— Выбирай, — Он, не глядя, махнул в сторону, и Лённарт, повернувшись, обомлел.

Из мрака неспешно выступили четыре тени. В одной из них Изгой узнал Свего — своего коня.

— Они… — Охотник сглотнул. — Не кажутся живыми.

— Не волнуйся, — улыбнулась Дагни. — Ты не заметишь ровным счетом никакой разницы между живым и мертвым.

— Тогда Свего.

— Ну вот и решили, — одобрительно кивнул Расмус. — С рассветом можешь отправляться. А теперь тебе надо поспать.

И Лённарт из Гренграса, не успев ничего возразить, провалился в забытье.

Изгой не понимал, спит он или бодрствует. Все казалось очень явственным, реальным и в то же время слишком кошмарным для того, чтобы быть настоящим. Звезды, одна за другой, скатывались с небесного свода и, оставляя за собой широкие золотистые полосы, с шипением падали куда-то за горизонт. Из-за деревьев поднималось зарево. Пламя костра ревело, словно вырвавшийся из бездны огненный дух.

В лесу заиграл рожок. К нему спустя несколько мгновений робко присоединилась волынка. Затем вплела свое «я» арфа Клеверного острова. Застучала колотушка по бубну… Музыка, веселая и стремительная, пронеслась над заснеженным погостом, бросилась прочь, но, запутавшись в голых ветвях старых осин, осталась.

Земля легко вздрогнула. Где-то лопнула могильная плита. За ней другая. Кто-то со злым шипением царапал мешавшую ему выбраться на волю преграду. Лённарт сидел ни жив ни мертв. Он слышал, как во мраке ходят, как стучат костями и радуются свободе, наблюдая за бесконечным падением звезд.

Теперь огонь лизал не дрова, а груду человеческих останков. Пламя горело мертвенным бледно-голубым светом, и все, что окружало Изгоя, внезапно изменилось.

Вокруг больше не было лесной чащи. Охотник находился на вершине огромного заснеженного пика с острым гребнем. Одинокая гора довлела над обезумевшим, бесчинствующим, стальным морем, глухо и грозно рокочущим где-то внизу. Деревья превратились в пораженные болезнью, исполинские, тянущиеся к небу высохшие руки, а звезды — в человеческие души. Они — жертвы Отига, и прошлого, и нынешнего, и будущего, — с криками падали в бездну, чтобы больше никогда не подняться и остаться забытыми до скончания веков.

Среди сидевших у костра теперь не было Ингольфа, а остальные стали меняться. Лённарт смотрел на них во все глаза и желал проснуться.

Лицо Орвара, и без того неприятное, огрубело, обросло жесткими складками, глаза ввалились, рот растянулся от уха до уха зубастой щелью. Из плеч и локтей, разрывая засаленную собачью шубу, вытянулись черные шипы. Кость, которую он с аппетитом грыз, оказалась не оленьей, а человеческой.

Невзрачный парень, Проклятый Охотник, стал крепче, мускулистее и выше. Кутаясь в черный балахон, он прятал лицо за берестяной маской. Его собак не было рядом, вместо них на земле свернулся тяжелыми толстыми кольцами серебряный змей с треугольной головой. Три глаза — синий, зеленый и желтый — немигающе уставились на Лённарта.

Сив все так же спала и казалась бледной, прозрачной, призрачной, словно утренний туман, вот-вот готовый отступить перед поднимающимся солнцем. Подле нее расположилась Дагни. Лицо, фигура и одежда прекрасной женщины остались прежними, лишь волосы, брови и ресницы превратились в живое, буйное, непокорное пламя.

Расмус постарел и осунулся. Его нос выдался вперед, брови окончательно срослись, белым мхом нависнув над глазами. Волосы седыми неопрятными патлами выбивались из-под помятой кожаной шляпы, свисая на спину и плечи. Он курил трубку, с прищуром наблюдая за падающими звездами.

Музыка стала оглушительной. Скелеты, взявшись за руки, танцевали безумную пляску вокруг вскрытых могил, гремя костями и сардонически ухмыляясь, а козлоногий пастух играл на свирели, все убыстряя и убыстряя темп. Мир начал дрожать и плавиться. Потом помутнел, потек красками и превратился в серое рубище…

Лённарт из Гренграса по прозвищу Изгой проснулся. Отиг завершился. Наступало раннее утро. Горизонт едва-едва побледнел, до восхода солнца оставалось меньше часа. Небо затянули низкие лохматые облака. Шел слабый снег, и стояло полное безветрие.

Было так тихо, что охотник слышал, как медленно и неохотно стучит его сердце.

Он лежал на снегу, завернувшись в плащ, и, к своему удивлению, понял, что находится на поляне, окруженной молчаливыми елями, где-то на границе Йостерлена. Никакого забытого богами кладбища, развороченных могил, старых осин, разбросанных костей и погасшего кострища. Вокруг лежало ровное, никем не тронутое снежное полотно.

Лённарт сел. Поморщился — голова после сна все еще была тяжелой. Не удержался, достав флягу, сделал глоток. Скривился. Вкус показался ему отвратительным.

Изгой не страдал наивностью и не собирался убеждать себя, что случившееся «всего лишь ему привиделось». Не привиделось.

Он был уверен в этом. К тому же охотник не обнаружил меча. Ни на поясе, ни поблизости от себя. Коня, правда, тоже не было видно. Впрочем. Лённ радовался уже тому, что пережил Отиг. Не многие могли похвастаться таким достижением.

Неожиданно за стеной деревьев тихо всхрапнули. Лённарт недоверчиво обернулся. На поляну вышел Свего и, остановившись рядом с хозяином, нетерпеливо фыркнул, выпустив из ноздрей целое облако горячего пара. Мужчина поколебался, но все-таки положил руку на шею коня. Она оказалась теплой, а жеребец — живым. На его шкуре не наблюдалось ни язв, ни черной плесени. Расмус Углежог вернул Изгою то, что обещал.

Охотник увидел, как на снегу, один за другим, появляются следы раздвоенных копыт, словно кто-то только что снял с его глаз пелену морока. Судя по скорости падающих снежинок и еще не исчезнувшим отпечаткам, козел проскакал здесь не больше трех-четырех часов назад.

И тут Расмус не обманул Лённарта. У охотника за головами оставался прекрасный шанс догнать похитителя, прежде чем тот пересечет невидимую границу и скроется в горах.

Больше не мешкая, Изгой прикрепил короткие лыжи к седельной сумке, потуже затянул ремешки и, оказавшись в седле, бросился в погоню, уже будучи уверенным, что сегодня она наконец-то завершится.

Йостерлен кончился, могучие ели остались позади, и Лённарт спустился в заросшую березами низину, продвигаясь вдоль едва угадываемого, скованного стужей речного русла. Места были незнакомые, но он держался следов. Козел нутром чувствовал скрытую под снегом тропу, поэтому Изгой, двигавшийся по уже проторенной дорожке, ни о чем не беспокоился. Разумеется, о галопе он даже не думал — берег лошадиные ноги, но скорость продвижения его не тревожила. Преследователь знал, что движется быстрее лишенного магии нигири.

Судя по все тем же следам, винторогий с каждой минутой терял силы. Он едва плелся, а не скакал, взлетая над снегом, и вряд ли мог продержаться достаточно долго.

Тусклое, бледно-серое ледяное солнце неохотно, словно по принуждению, выползло из-за горизонта и не спеша, едва заметными шажками стало забираться на небо. Начались пустоши Рьякванда — граничащая с Мышиными горами холмистая область. Холмы — невысокие, покатые, расположенные далеко друг от друга, — заросли хлипкими, почти невидимыми из-за снега вересковыми кустами. Тропа проходила далеко от склонов, петляя меж базальтовых каменных наносов, оставшихся здесь еще со времен прихода древних ледников.

Миновал еще час. Но, несмотря на сложную дорогу, конь оставался бодрым и полным сил, словно его напоили водой из мифического источника Жизни.

…Охотник нашел тарвагского козла за очередной базальтовой грядой. Черный зверь с острыми, закрученными в спираль рогами, большой, косматый, едко пахнущий мускусом, лежал на земле. Снег уже припорошил лохматую шерсть, круглые темные глаза остекленели. Нигири загнал животное до смерти.

От трупа на север уходила цепочка следов. Судя по их размеру и расстоянию между ними, беглец оказался невысокого роста. Ступал он тяжело, глубоко проваливаясь в снег, как видно стесненный своей ношей.

Холмы сгладились, превращаясь в заваленную камнями равнину с застывшими блюдцами многочисленных озер. На горизонте показались молочные пирамиды Мышиных гор. Изгой, привстав на стременах, прищурился. Несмотря на тусклое солнце, снег все равно слепил глаза, и темную точку на белом полотне он увидел не сразу.

Зловеще усмехнулся, чмокнул губами, заставляя Свего мчаться вперед, но тот неожиданно уперся. Нахмурившись, Лённарт прикрикнул на него, ударил пятками, однако конь лишь укоризненно всхрапнул, не желая двигаться дальше.

Внезапный порыв ветра закрутил снег, спиралью поднял его в воздух, и Изгой увидел, что путь ему преграждает высокий мужчина. Широкоплечий, остроносый, рыжеволосый и сероглазый. Лённ никогда не видел его лица, но узнал одежду и меч в опущенной руке.

Ингольф — человек, которому не дают умереть.

Теперь стало понятно, за что нигири заплатил Расмусу. Можно не надеяться, что вставший на тропе боец так просто позволит пройти мимо себя. И, как назло, у Лённарта теперь нет меча, а конь стал совершенно бесполезен. Понимая, что случится дальше, охотник спрыгнул на землю.

Глядя в неприятные, бесстрастные глаза, он снял варежки и, оставшись в перчатках, взял в правую руку длинный нож, а в левую, расстегнув застежку, тяжелый плащ. Это хоть немного уравнивало его шансы.

Лённарт не раз и не два принимал участие в кабацких драках и схватках в узких переулках Строгмунда, где нож был предпочтительнее меча, но сейчас ситуация сложилась совсем иная, поэтому он не собирался вести честный бой.

Изгой шагнул вперед, но в последний момент прыгнул в сторону, разминувшись с двумя локтями синеватой стали, которой Ингольф, не мудрствуя, ударил противника в живот. Охотник за головами оказался сбоку от начавшегося разворачиваться воина и дважды быстро ткнул ножом, метя в печень. Тут же проворно отпрыгнул назад, избежав рубящего удара снизу вверх.

На клинке Лённарта осталась кровь, но Ингольф не почувствовал ранения. На одно краткое мгновение Изгою показалось, что за спиной мечника мелькнул полупрозрачный силуэт в берестяной маске.

Бессмертному не давали умереть. Даже в поединке.

Лённарт затравленно зарычал. Он начал отступать перед рассекающим воздух клинком, все дальше и дальше отходя от коня, пока по колено не провалился в снег. Двигаться сразу стало тяжелее, впрочем, и врагу было не проще. Трижды Лённарту удавалось отбить меч, один раз он попытался набросить на голову Ингольфа плащ, но тот с легкостью уклонился.

Бессмертный молчал, на его холодном, каменном лице не проявлялось никаких эмоций. С грехом пополам, уже порядком запыхавшись, охотнику удалось выбраться на тропу. Он вертелся вьюном, каждый раз оказываясь на секунду быстрее, парировал ножом и, наконец, вновь перешел в атаку.

Тяжелый плащ змеей обвил ноги врага, Лённарт дернул его на себя, заставляя потерять равновесие, тут же оказался рядом, перехватив руку с мечом. Пырнул в подмышку, затем под грудину, провернул нож, навалился всем весом, рухнул сверху, подмяв под себя.

Ингольф не удержал клинок, тот выпал у него из руки, и оба мужчины покатились по снегу. Лённарт, не переставая, бил ножом, но, несмотря на обилие крови, текущей из ран соперника, тот не собирался умирать. Незримый Охотник крепко держал свою жертву.

Наконец Изгой пропустил сильный удар кулака, задохнулся, ослабил хватку и оказался сброшен на землю. Что-то твердое садануло его теперь в челюсть. В глазах Лённа потемнело, мокрый от крови нож выскользнул из пальцев. Он пытался нашарить клинок в снегу, и к тому времени, как пальцы сомкнулись на деревянной рукояти, Ингольф успел сходить за обороненным оружием. Теперь воин возвращался назад с твердым намерением завершить дело.

В этот момент Изгой увидел, как человек в берестяной маске, словно дождавшись чего-то, внезапно отступил от бессмертного и исчез. Ингольф вздрогнул, недоверчиво обернулся через плечо и в тот же миг рассыпался черным пеплом. Ветер подхватил его, закружил и развеял по снежной равнине.

Торопиться было некуда. Бессмертный искупил вину и освободился от проклятия, а значит, нигири достиг своей цели. Лённарт из Гренграса тяжело встал с колен и облизал разбитые губы. Он проиграл, но не чувствовал злости от того, что не убил беглеца. Лишь сожаление, что так и не удалось спасти ребенка.

Убрав нож, он поднял плащ, отряхнул его от снега, набросил на плечи. Спрятал в седельную сумку пропитавшиеся кровью перчатки, надел варежки. Оказавшись в седле, Изгой в последний раз посмотрел на север — туда, где начинались Мышиные горы, — и недоуменно нахмурился.

Темная точка на белом полотне не слишком продвинулась к спасительной границе. С замершим сердцем охотник послал коня вперед, с шага заставив перейти на рысь и рискуя сломать животному ноги. Ему казалось, что горы приближаются ужасающе медленно, словно издеваясь над ним, и не спускал глаз с неторопливо разрастающегося черного изъяна в белизне снега. Нигири не двигался.

Душераздирающий и бесконечный крик младенца Лённарт услышал задолго до того, как добрался до цели. Шагов за двадцать до лежащего на снегу тела он остановил коня, спрыгнул в снег, на ходу доставая нож. Ребенок орал не переставая. Нигири не шевелился.

Изгой присел на корточки, покосился на кричащий сверток и, не спеша прятать оружие, убрал опушку капюшона, скрывающую лицо беглеца.

Похитителем оказалась женщина.

Черный узор татуировки на лбу и впалых щеках совершенно не портил ее застывшее, спокойное лицо. Глаза оказались закрыты, словно она спала. Обнаженной ладонью он осторожно прикоснулся к пушистой щеке одной из народа Мышиных гор — та была еще теплой. Изгою все-таки удалось расправиться с вором, за два дня бесконечной погони загнав того до смерти. Но отчего-то он был не рад, что победил в этой изматывающей гонке.

Закрыв мертвое лицо, он неумело взял горластый меховой сверток. Покачал в руках. К его удивлению, наступила тишина. А затем раздалось довольное щебечущее чириканье.

Сердце стукнуло и провалилось в ледяную бездну.

Стараясь унять дрожь в пальцах, Лённарт развернул первый слой многочисленных одеял младенца и увидел беличьи ушки с пушистыми венчиками кисточек и синие, точно тысячелетний лед Грейсварангена, глаза. У него не было сил даже на то, чтобы выругаться.

Староста Гунса не врал. Но и всей правды не сказал.

Вор действительно украл ребенка, но своего ребенка. И теперь уже неважно, каким образом эта кроха попала в руки к людям, в королевский зверинец. Ничего нельзя исправить, даже если он возвратится в Гуне и выбьет из тех, кто его нанял, истину.

Возможно, он сделает это. Потом. Если получится вернуться.

А сейчас должен как-то исправить ошибку.

Лённарт из Гренграса, по прозвищу Изгой, взобрался в седло и, осторожно удерживая затихший сверток обеими руками, направился в сторону Мышиных гор.

2008

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

ПРАЗДНИК ДУХОВ

— Я думаю, скоро никакие заклинатели потусторонних существ никому будут не нужны, — лениво растягивая слова, говорил Казуми, развалившись на циновке и помахивая курительной палочкой. — Я слышал, будто уже изобрели машины, которые излучают специальные волны. Включишь ее, и все духи, которые окажутся вокруг, сами развеются.

— Прямо-таки все? — скептически осведомился Рекар, полирующий новый меч до невероятного блеска.

— Абсолютно, — заверил его Казуми, аккуратно расправляя складки на своей золотистой праздничной накидке, расшитой малиновыми цветами.

— Да ты что?! — заволновался легковерный Гризли, и его круглая физиономия исказилась неподдельным волнением, — Как это? И что же с нами тогда будет? Кому мы нужны станем? Зачем столько лет учились?!

Рэй, лежащий на спине, вполуха прислушивался к дурацкому разговору и наблюдал, как лениво колышутся длинные листочки бамбука, растущего в углу зала для тренировок. Вечерний ветерок, залетающий из сада, приносил с собой запах свежей листвы, цветов яблони и ароматного, горящего воска. С самого утра все жители Варры жгли разноцветные свечи, чтобы умилостивить духов, собирающихся прийти на землю следующим днем.

Сагюнаро, читавший книгу, возразил, не поднимая взгляда от страниц:

— Чушь. Я бы не верил этим сплетням, Гризли. Ни одна машина не в состоянии изгонять духов так, как это делаем мы.

Он единственный из всех не боялся демонстрировать свое отрицательное отношение к Казуми. «Но я бы на его месте не стал этого делать, — рассеянно подумал Рэй, взглянув на третьего ученика магистра, вырядившегося по случаю приближающегося окончания обучения в золотые одежды. — Этот злобный хорек никогда не забывает не только обиды, но даже простого несогласия с ним».

— Напрасно ты так говоришь, мой друг, — сладким голосом произнес Казуми, и в его темных глазах блеснула мгновенная опасная искорка. Но Сагюнаро, склонный витать в облаках, естественно, этого не заметил. — Зачем людям платить деньги нам, если можно купить машинку, держать ее дома и включать, как только появится опасность. И так развелось слишком много шарлатанов, выдающих себя за настоящих заклинателей.

— Кстати о шарлатанах, — сказал Рекар, любуясь сверкающим оружием, — Видел я недавно двух таких дураков — пытались прогнать кури, забравшегося в свинарник на окраине.

— И что с ними стало? — спросил Казуми, заранее ухмыляясь.

— Вышиб он их оттуда. Со свистом. На другую сторону огорода улетели. Хорошо, что на части не разорвал, — хмуро отозвался Рекар.

Он был самым старшим из учеников магистра и самым опытным. Высокий, широкоплечий, мрачный, по мнению людей, именно так и должен выглядеть настоящий повелитель духов. Этот заклинатель уже начал выполнять небольшие заказы. Так, ничего особенного — отвадить обаками от посевов или отпугнуть похитителя снов от колыбели ребенка. Учитель не возражал против такой самостоятельности, но и не хвалил. Видимо считая, что, пока тот не закончил обучение полностью, все его успехи можно считать лишь случайными удачами.

— А ты что думаешь? — Гризли подобрался поближе к Рэю и довольно чувствительно толкнул его в бок.

— На мой век духов хватит, — беспечно отозвался тот.

Сагюнаро внезапно захлопнул книгу и повернулся к входу. Как всегда, раньше всех почувствовал приближение учителя.

Первым в зал торопливо вошел Канринин — шестой из воспитанников господина Хейона — и сказал:

— Уже идет.

Быстро занял свое место, и остальные ученики тут же поспешили последовать его примеру. В зале стало тихо, только было слышно, как журчит вода во дворе, переливаясь из одной чаши каменного ручейка в другую. Неуверенно квакнула лягушка, но тут же замолчала, словно подавившись чем-то. Снова зашелестел ветер в листьях бамбука.

Рэй обвел взглядом друзей, и ему показалось, что он видит их впервые. Впрочем, находящихся здесь было сложно назвать настоящими друзьями. Будущих магов не учили дружить. Господин Хейон говорил, что заклинатели — одиночки. Каждый должен отвечать сам за себя и надеяться тоже только на себя. Никогда не ждать помощи, ни от кого.

Гризли сидел впереди справа, и, глядя на его круглый лоснящийся затылок. Рэй подумал о том, как вообще этот бугай мог оказаться среди заклинателей. Все нехитрые желания был написаны у него на лице — поспать, поесть, сходить в веселый дом на улице Унми, где магов охотно обслуживали бесплатно.

Сагюнаро все еще склонял голову над книгой, неторопливо перелистывая страницы. Он напоминал Рэю самого господина Хейона — такой же тонкий и обманчиво хрупкий. Но неспроста имя этого молодого мага означало «Прощание». Потому что духи, которых он изгонял, могли успеть лишь попрощаться, едва увидев его.

Канринин быстро обернулся, взглянул на Рэя, ухмыльнулся и снова замер. Несмотря на любовь к глупым розыгрышам и дурацким шуткам, он был очень сильным магом. Слишком самоуверенным, правда. Все ждали, когда самомнение подведет его, но этому невысокому, подвижному парню с хитрой физиономией, вечно спутанными волосами и раскосыми глазами невероятно везло, он умел выкручиваться из самых невероятных переделок. Только чистое везение могло помочь ему справиться с манмо практически без подготовки. Правда, предварительно тот уже был оглушен заклинанием учителя, но все же этот демон продолжал оставаться очень опасным…

Наконец терпеливое ожидание закончилось. Послышались тихие шаги, дверь открылась, и появился сам магистр в сером просторном облачении. Каждый раз, видя его, Рэй поражался, как мог этот невысокий, хрупкий человек обладать такой огромной магической силой. Он казался лишенным возраста, ему можно было дать и двадцать пять, и сорок лет.

Учитель встал на небольшое возвышение, обвел взглядом светлых пронзительных глаз учеников, сидящих перед ним, и произнес одну-единственную фразу:

— Ваше обучение закончено.

Тишина в зале сгустилась и, казалось, стала почти материальной. Рэю почудилось, будто он слышит напряженные, недоверчивые мысли товарищей — отражение своих собственных размышлений: «Как окончено?! Но ведь остался еще месяц…»

— Каждый из вас получил от меня все возможные знания. Теперь пришло время проявить себя. Вы должны пройти последнее испытание.

— Какое испытание, мастер? — подал голос Рекар, но вопреки обыкновению не получил выговор за несдержанность.

Господин Хейон выдержал значительную паузу и произнес негромко:

— Вы все знаете, где находится главный храм нашего ордена — в центре Варры, посреди столетних садов. Завтра каждый из вас должен добраться до него на своей колеснице. Тот, кто войдет в его двери до заката солнца, получит почетное звание и наградной свиток.

— Но завтра праздник духов, — растерянно пробормотал Гризли, — никто не должен выходить на улицу, чтобы не побеспокоить их.

— Вы заклинатели, если я не ошибаюсь, или хотите себя считать ими, — скептически улыбаясь, ответил учитель, — Ваша работа состоит в том, чтобы беспокоить духов.

Ученики запереглядывались, пытаясь понять, пошутил магистр или говорит серьезно. В зале зазвучало тихое, удивленное бормотание. Лишь Сагюнаро сидел, чуть подавшись вперед, и не сводил взгляда с учителя — похожий на меч, готовый вылететь из ножен.

— Это кощунство, — тихо, но уверенно произнес Рекар, глядя на свои колени, и тут же в зале вновь повисла тягостная тишина. — Мы нарушим закон потустороннего мира. Его сущности не прощают, если кто-либо из живых посмеет находиться среди них.

— Единственный закон, которому вы подчиняетесь, устанавливаете вы сами, — сурово ответил учитель. — Других не существует.

Казуми, сидящий рядом с Рэем, заметно насторожился — в отличие от остальных воспитанников он обладал великолепным чутьем на неприятности, грозящие не только ему, но и окружающим.

— Это безумие. — Рекар, обделенный подобным талантом, не смог вовремя прекратить препирательства, хмуро глядя на учителя. — Любой из нас… мы все можем погибнуть.

— Вы обладаете достаточными знаниями и умениями, для того чтобы выполнить это задание, — сухо произнес магистр, пряча кисти рук в широких рукавах облачения.

— Заткнись, — тихо произнес Рэй, сверля взглядом затылок упрямого спорщика, но тот не реагировал, продолжая возмущаться:

— Я не понимаю, зачем рисковать нашими жизнями столь бессмысленно…

— Наша работа невозможна без риска, — неожиданно мягко ответил учитель, — разве ты забыл об этом?

— Молчи, — сказал Рэй чуть громче, но его снова не пожелали услышать.

— Я не забыл, — возразил Рекар, повышая голос. — Но я считаю, что каждый риск должен быть оправдан. Глупо жертвовать собой, не соблюдая элементарной осторожности.

Магистр не пошевелился, но всем сидящим в зале показалось, будто их окатило ледяной волной. Даже бамбук зашелестел громче, а потом вдруг замер, словно скованный холодом.

Рэй невольно сжал кулаки, зная, что произойдет дальше. Гризли шумно выдохнул. Физиономия Казуми залоснилась от удовольствия и предвкушения чужой неудачи.

— Вы были правы, когда говорили, что научили меня всему, — продолжил молодой заклинатель. — Я благодарен вам за науку, но я не буду проходить последнее испытание. Я и без него знаю, что достоин своего звания.

— Рекар, — произнес господин Хейон тем самым плавным, мелодичным голосом, от которого цепенели даже черные руйи, — встань.

Тот помедлил, потом поднялся и посмотрел на учителя с высоты своего роста, сверху вниз.

— Ты можешь идти, — продолжил магистр все так же мягко, — И больше не вспоминай дорогу в этот храм.

Рекар огляделся, на мгновение превратившись из уверенного в себе заклинателя в растерянного мальчишку, навсегда покидающего свой дом, но быстро взял себя в руки. Потянулся за мечом, но учитель остановил его движением руки:

— Нет, это оружие тебе больше не понадобится.

Ученик нахмурился, затем пожал плечами и направился к выходу. У двери остановился, окинул хмурым взглядом друзей и сказал:

— Если не хотите погибнуть по собственной глупости, следуйте за мной. Пока еще не поздно.

Рэй заметил, как нервно пошевелился Гризли, но все же остался сидеть на месте. Канринин осуждающе покачал головой. Казуми хмыкнул едва слышно.

— Рекар, ты совершаешь ошибку, — сказал Сагюнаро, и его голос дрогнул.

Но тот лишь презрительно скривился, махнул рукой, пробормотал: «Глупые мальчишки» — и вышел из зала.

— Кто-нибудь еще хочет уйти? — спросил учитель, и его голос зазвучал по-прежнему обманчиво мягко.

Рэй оглядел соседей. Все пятеро сидели неподвижно, и больше никто не показывал желания покинуть зал.

Магистр подождал еще несколько мгновений и кивнул сам себе:

— Хорошо. Вы помните задание. Достичь центрального храма завтра до заката. Я буду ждать там. У любого из вас достаточно умений, таланта и храбрости, чтобы добиться успеха. Я надеюсь, что вы не подведете меня.

Взгляд господина Хейона задержался на каждом по очереди, словно он пытался вложить в учеников свою уверенность в их победе.

— Сейчас вы отправитесь в свои комнаты. Двери будут заперты до утра, чтобы ни у кого не возникло соблазна двинуться в путь раньше времени. Советую вам как следует отдохнуть. До завтра.

— До завтра, учитель, — хором ответили воспитанники.

Магистр развернулся и неторопливо вышел, прикрыв за собой дверь. Несколько секунд после его ухода стояла почтительная тишина, затем Канринин вскочил на ноги плавным кошачьим движением и сказал громко:

— Ну и как вам все это?

— Жаль Рекара, он никогда не умел вовремя остановиться, — с лицемерной печалью произнес Казуми, но его глаза при этом торжествующе блеснули.

«Еще бы ты не радовался, — подумал Рэй, — избавился от конкурента».

— Что за безумие — покинуть храм за несколько дней до окончания обучения, — продолжил тот.

— Может, и не безумие, — ворчливо отозвался Гризли, — может, он поумнее всех нас. Тащиться через весь город до храма… — Он запнулся и выразительно покрутил головой.

— А я думаю, он просто струсил, — сказал Канринин, поднимая меч, оставленный Рекаром, покрутил его над головой и с приглушенным боевым кличем направил клинок на Сагюнаро.

Тот поморщился, отвел лезвие в сторону и ответил:

— Он никогда не был трусом. Просто… — Любимый ученик господина Хейона запнулся, не находя подходящего объяснения.

— Просто он не хотел рисковать своей маленькой грядкой ради настоящего сада. — Рэй поднялся, забрал у Канринина меч и положил на постамент учителя.

— Чего? — Гризли непонимающе уставился на товарища, — Ты не можешь попроще, без этих дурацких аллегорий?

Сагюнаро рассмеялся и объяснил:

— Рэй говорит, что Рекар уже считал себя настоящим магом и не хотел терять свой дар и небольшой заработок. Он не верил, что может получить больше.

Они сами не заметили, как стали говорить о товарище в прошедшем времени. Словно, покинув храм, тот перестал существовать для них.

— Ну так бы и сказал, — буркнул Гризли, ероша короткие серые волосы, — Интересно, а девчонки из южного храма тоже поедут через весь город?

— Нет, будут сидеть и ждать, когда ты их приведешь, — усмехнулся Канринин и добавил неожиданно серьезно, снова усаживаясь на свое место и глядя в заросли бамбука: — Но в чем-то Рекар прав. Действительно, зачем так рисковать жизнью учеников, потратив столько времени и сил на их обучение?

— Ничего странного, — отозвался Казуми, снисходительно поглядывая на товарища, — Нас слишком много. Шесть человек… вернее, уже пять — из нашего храма, шесть — из северного, четверо — из южного. И это не считая тех, кто окончил обучение в прошлом году. Врядли в городе хватит работы на всех.

— Заклинатели нужны не только в Варре, — сказал Рэй, взглянув в отполированную до зеркального блеска поверхность меча и мельком заметив, как начинает меняться его отражение.

Магическое оружие показывало тот облик заклинателя, в котором его видели духи. Серый цвет глаз Рэя становился все более темным — зрачок стремительно расползался по радужке, брови исчезли, прямые светлые волосы, падающие на лоб, все больше напоминали щетину, торчащую во все стороны. Нос вдруг стал коротким и вздернутым, чем-то похожим на кошачий…

— Я, в отличие от тебя, планирую остаться здесь, а не тащиться в провинцию, — скривился Казуми, — Так вот, обычно магистры берут в ученики одного, максимум двоих. А наш, видимо, решил провести эксперимент. Нашел сразу шестерых, зная, что до конца обучения доживут не все. Так что, думаю, учитель не расстроится, если больше половины из нас погибнут завтра, пока будут добираться до храма. Останутся только самые сильные, талантливые и удачливые.

Он важно говорил что-то еще, но Рэй больше не слушал. Он чуть повернул меч, так, чтобы на гладкой поверхности появилось отражение разглагольствующего Казуми. И высокий, роскошно разодетый городской юноша с аккуратно причесанными пепельными волосами тут же превратился в низкорослого, кривоногого карлика с острой крысиной мордочкой. Существо разевало пасть, топорщило короткие усы и важно помахивало короткими лапками.

Рэй сдавленно фыркнул от смеха и отложил меч.

— Ладно, вы как хотите, а я пошел, — заявил Казуми, не заметивший этих манипуляций. Он поднялся и расправил свою роскошную накидку. — Желаю вам всем пережить завтрашний день.

— И тебе того же, — без особого энтузиазма отозвался Канринин, когда за ним закрылась дверь, и тут же повернулся к остальным, — Надеюсь, что этого хорька сожрут сразу, как только он сунется на улицу. Впрочем, не смею рассчитывать на такой подарок судьбы. Ну, удачи вам всем.

Он кивнул друзьям и удалился, беспечно насвистывая.

Гризли укоризненно покачал головой и тоже побрел к себе, бормоча что-то под нос. Следом за ним вышли Рэй с Сагюнаро.

В коридоре уже загорелись фонари. Их теплый свет лежал ровными кругами на каменном полу и на картинах, висящих на стенах, так что изображенные на холстах великие заклинатели древности казались озаренными золотистым сиянием.

Запах воска стал сильнее и как будто тревожнее. Гризли повел плечами и взглянул на товарищей:

— Слушайте, я тут подумал… — Он огляделся по сторонам и, не увидев никого подозрительного, предложил: — А было бы неплохо завтра держаться всем вместе.

Сагюнаро посмотрел на него как на сумасшедшего:

— Это невозможно. Нам придется использовать самые мощные заклинания, бьющие по большой площади. Если кто-то из нас заденет другого, это закончится очень плохо…

— Да, знаю, но все-таки хорошо бы, если б мы могли… — Гризли запнулся, мотнул головой, понимая, что не может предложить ничего более умного. — Ладно, забудьте, неважно… Удачи вам завтра.

— Тебе тоже, — ответил Рэй.

Сагюнаро рассеянно кивнул, думая о чем-то своем.

В конце коридора ученики разошлись, каждый направился к себе.

В своей комнате Рэй, не зажигая света, плюхнулся на узкую кровать и уставился в окно, за которым раскинулись ветви яблони. Ее белые цветы казались светящимися в густой вечерней темноте. Огоньки свечей мерцали где-то вдали, сливаясь в робкие дорожки света.

Мимо стекла проносились толстые жуки и белые ночные бабочки. Одна села на переплет рамы, подрагивая мягкими крылышками. Рэй нахмурился, пытаясь прогнать ее усилием воли, но его магия не действовала на живых существ. Хотя говорили, будто раньше заклинатели могли повелевать животными — птицами, рыбами, насекомыми… но это было очень давно.

Рэй закрыл глаза, пытаясь представить, что его ждет завтра. «У тебя мощный магический потенциал, — часто говорил учитель, — но ты слишком лениво его используешь. Надеюсь, что рано или поздно я найду то, что сможет подстегнуть тебя».

«И, похоже, нашел», — невесело улыбнулся молодой заклинатель.

Праздник духов — особый день. Все знали, что на землю время от времени приходят и скитаются по ней самые разные сущности — добрые, злые, веселые, капризные, мудрые, робкие, жестокие. Среди них есть крошечные, не больше муравья, и огромные — подобно горам. Одни любят помогать людям, другие ненавидят их, третьи не замечают. Они могут жить где угодно — в воде, огне, под землей, в горах, в лесу, в человеческих домах, а некоторые даже вселяются в человека. И работа заклинателя заключается в том, чтобы привлечь дружественных духов и прогнать враждебных.

Но раз в год, весной, все эти существа сходят с ума, не желают подчиняться никаким правилам, творят все, что захотят, и не щадят никого из оказавшихся них на пути. Поэтому люди сидят по домам, жгут свечи и ожидают, когда духи угомонятся.

На миг Рэю стало жутко от того, что предстоит сделать завтра, но он приказал себе прекратить паниковать и стал вспоминать все заклинания, которые могли бы помочь ему добраться до храма живым.

Из сада доносилось тихое журчание воды, радостное кваканье лягушек и необычно громкое пение сверчков. Животные тоже чувствовали приближение особого дня, но в отличие от людей радовались ему. Может быть, чувствовали некое родство с потусторонними сущностями или верили, что те являются их надежными защитниками…

В небольшом селении, недалеко от Варры, где родился Рэй, было принято открывать двери хлева и курятников, чтобы во время праздника духи-хранители могли свободно входить к домашнему скоту, приносить ему здоровье, силу и выносливость…

Сверчки смолкли, затем запели еще громче, и к их хору присоединилась ночная птичка руи. Потом еще одна и еще. Прислушиваясь к щебету сумеречных мухоловок, Рэй сам не заметил, как задремал, а потом вдруг ощутил мягкий, приглушенный удар. Словно откуда-то сверху на землю упало большое спелое яблоко.

«Это грай», — подумал сквозь сон заклинатель. На миг ему показалось, будто темное, рогатое существо заглядывает в окно, шумно втягивая воздух одной-единственной ноздрей. Но когда Рэй приоткрыл глаза, то увидел только грозди белых цветов, чуть серебрящихся в свете луны. Тогда он повернулся на бок и уснул, больше не чувствуя и не слыша ничего…

Проснулся заклинатель от какого-то внутреннего рывка, словно кто-то невидимый подошел и с силой тряхнул его кровать. В окно лился теплый утренний свет. Солнце встало совсем недавно. Из сада доносились радостные птичьи трели и слышался звонкий женский смех, сменившийся вдруг негромким пением без слов, удивительно красивым и манящим.

Никто из людей не мог обладать подобным голосом. Только сайны, или, как их еще называли, земные сирены, умели издавать подобные волшебные звуки. В отличие от своих морских сестер они не убивали смертных, довольствуясь лишь тем, что заманивали людей в лесную глушь и бросали там в одиночестве. Но сегодня эти прекрасные создания становились опасными, так же как и дикие, голодные морны.

Рэй стремительно поднялся, чувствуя, как заколотилось сердце, торопливо плеснул в лицо водой из кувшина и подошел к двери. Она распахнулась от легкого толчка, запирающее заклинание было снято.

Заклинатель вышел из комнаты и быстро направился в сторону своей кладовой. Коридор, в который не выходила ни одна дверь, был похож на длинный, узкий тоннель. На полу лежали неровные прямоугольники света, падающего из окошек, прорезанных в потолке.

Рэй отстранено подумал о том, что сейчас делают его товарищи. Выехал уже кто-то или еще нет? Но проверить это было невозможно, потому что все ученики жили на значительном расстоянии друг от друга, и даже выход из храма у каждого из них был свой. Так же как и помещения для хранения магического инвентаря.

Кладовая Сагюнаро была забита книгами — древними и современными сочинениями, касающимися духов, а также всевозможными романами и сборниками стихов. Изгнанный учителем Рекар держал в своей коллекцию оружия. Гризли натащил амулетов и всевозможных предметов, обладающих хоть какими-то магическими свойствами. Казуми использовал тайник для хранения особо ценных облачений и редких ароматических масел. Канринин держал в секрете содержимое кладовки, но не исключено, что там жил какой-нибудь безобидный дух, подготовленный для очередной каверзы.

Рэй открыл дверь в конце коридора, вошел и запечатал за собой замок.

Он оказался в небольшой комнате, где не было ничего, кроме колесницы. Впрочем, назвать эту конструкцию настоящей повозкой было сложно. На первый взгляд магическое средство передвижения больше всего напоминало погнутые и перекрученные спицы огромного зонтика. Они отсвечивали синевой в свете фонаря, вспыхнувшего под потолком.

У каждого из заклинателей была подобная конструкция — некоторые духи умели очень быстро передвигаться, и, чтобы догнать их, приходилось пользоваться подобным магическим устройством. Но Рэй считал, что его колесница — самая надежная и быстрая. Недаром он столько времени проводил, совершенствуя ее.

Молодой маг подошел к повозке, произнес про себя заклинание освобождения, и она тут же начала разворачиваться, издавая слабое потрескивание и шелест. Через несколько минут на полу стояло нечто, напоминающее гигантское соцветие южного дерева рут.

Огромный иссиня-черный шар, сплетенный из шипов и острых стеблей. Ажурный и смертоносный. В его глубине поблескивало радужное мерцание. Настоящий рутовый цветок выглядел так угрожающе, чтобы защитить мягкую сердцевину от обезьян, которые всегда были не прочь полакомиться ею. Шипы и скрученные железные побеги колесницы, созданной с помощью магии, оберегали Рэя от нападения особо агрессивных духов.

Заклинатель коснулся открытой ладонью переплетения стеблей, и они тут же зашелестели, расступаясь. Он шагнул внутрь, и колючий шар снова стал целым. Находиться внутри этой угрожающей конструкции всегда было удивительно удобно. Побеги выгибались, создавая что-то вроде кресла. Однажды Рэй провел в своей колеснице целую ночь, выслеживая по заданию учителя голодного кури, и не только не устал, но даже вздремнул немного. Хотя Канринин ожидал увидеть товарища, истыканного колючками из собственного средства передвижения.

Рэй удобнее устроился в подвесном сиденье, заклинанием следка раздвинул побеги перед лицом, чтобы не заслоняли обзор, и мысленно произнес приказ двигаться. Кусок стены тут же ушел в сторону, открывая выход в цветущий сад, и колесница, покачнувшись, мягко устремилась вперед. Она не катилась, а как будто плыла, подгоняемая невидимым ветром, издавая мягкий шелест.

Широкая, аккуратно подметенная дорожка вела к дальним воротам. Вокруг цветущих вишен с гудением вились пчелы. На небе, синеющем сквозь пышные кроны деревьев, не было видно ни облачка. Пахло ночной прохладой, еще не успевшей раствориться под лучами утреннего солнца, весенней зеленью и мятой. Очень сильный мятный запах преследовал Рэя уже несколько секунд.

Он внимательно поглядывал по сторонам, но пока не замечал ничего угрожающего. Оглянулся на храм, но увидел лишь монолитную каменную стену, полускрытую тяжелыми ветвями с серебристо-зелеными листьями. Высоченные алатаны, растущие вокруг дома заклинателей, надежно скрывали его от взглядов любопытных.

Из травы выскочила мышь и перебежала дорогу прямо перед колесницей Рэя, а в следующее мгновение на шипы прыгнуло небольшое существо размером с горностая. Ученик магистра успел разглядеть зубастую мордочку, огромные желтые глаза и лапку с цепкими коготками, уцепившуюся за изогнутый стебель, ударил слабым заклинанием, и существо с писком скатилось на землю. Грозно зашипело, подпрыгнуло на всех четырех лапах и умчалось в траву следом за мышью.

Это был всего лишь биб — дух-хранитель всяких мелких зверушек вроде полевок и лягушек. Но совсем рядом, за деревьями, уже сопел и хрустел ветками кто-то большой, неповоротливый, громко топающий.

Рэй приказал колеснице двигаться быстрее, не желая встречи с этим существом. «Глупо нарываться на драку, если можно ее избежать и не тратить пока силы», — подумал заклинатель, чуть приподнимаясь в седле, чтобы видеть, далеко ли осталось до ворот.

Наверное, наставник не одобрил бы подобной осторожности. «Но не ему же придется тащиться через половину города, населенного свихнувшимися духами», — сказал сам себе Рэй и велел колеснице быстрее пересечь широкую поляну, над которой кружил подозрительный рой бабочек.

Створки ворот были предупредительно распахнуты, и за ними виднелся кусок пустой улицы. Оказавшись за пределами сада, Рэй понял, что перестал волноваться. Ощущая в себе лишь деловую сосредоточенность, он быстро огляделся.

Небольшие одноэтажные домики с крохотными садиками казались пустыми. Почти все окна плотно закрыты ставнями. На крылечках и террасах качались в плошках робкие язычки огня. Калитки оплетали яркие гирлянды цветов.

В воздухе висела та особая напряженная атмосфера, по которой заклинатель всегда определяет присутствие потусторонних сущностей, только гораздо более густая, чем обычно. Не было слышно человеческих голосов, детского смеха, скрипа повозок, шагов, лишь весело пели птицы.

Колесница Рэя катила по улице, поднимая легкие облачка пыли, а сам он продолжал напряженно смотреть по сторонам. Заметил в одном из окон детскую мордочку с круглыми от ужаса и любопытства глазами, выглядывающую в щель между занавесками. Но тут же рядом с ребенком оказалась мать, схватила его в охапку и задернула плотную ткань.

Улыбнувшемуся Рэю послышались отголоски нагоняя, устроенного малолетнему наблюдателю, и его обиженный рев. Впрочем, желание веселиться тут же пропало. У соседнего дома заклинатель увидел первую серьезную опасность.

Возле калитки сидел огромный аруксин — существо, похожее на лохматую жабу с длинным хвостом. Тварь развалилась в пыли и задумчиво жевала цветочную гирлянду, свисающую с низкого заборчика. Вся ее морда была обсыпана желтыми лепестками, с ушей свисали маргаритки, и со стороны это выглядело даже забавно, если не знать повадки этого духа.

Рэй начал скороговоркой произносить формулу изгнания еще до того, как дух заметил его. Но не успел. Аруксин почувствовал приближение человека, подпрыгнул, выплюнул конец гирлянды и скакнул ближе.

Тварь надулась, разинула рот пошире, из ее пасти хлынул поток обжигающего воздуха и цветочных лепестков. Одной рукой Рэй изо всех сил вцепился в прутья колесницы, другой закрылся от секущего ветра, одновременно бормоча заклинание и стараясь не сбиться.

Существо ринулось вперед, взмахнуло острым хвостом, собираясь выбить дух из назойливого человека, пока тот задыхается от ветра. Но заклинатель метнул в него коварную формулу, которая вонзилась в пасть твари и захлопнула ее наподобие мышеловки. Аруксин замотал головой, пытаясь освободиться, поднялся на задние лапы… однако в этот момент его накрыло невидимой сетью и вышвырнуло обратно в потусторонний мир.

Рэй смахнул пот со лба, стряхнул с одежды лепестки, думая о том, что в этот раз дух наелся безобидных цветов, а бывали случаи, когда его воздушный мешок наполняло менее приятное содержимое.

Заклинатель велел колеснице двигаться дальше.

Маленькие домики закончились, улица расширилась, по обеим ее сторонам появились здания повыше — в два, а то и три этажа. Наверху жили владельцы этих заведений и мелкие служащие, внизу располагались лавки и небольшие закусочные, конечно сегодня закрытые — на каждой двери, выкрашенной зеленой краской, висел внушительный замок, и дужки их тоже были обмотаны цветами.

Здесь не было садов, но возле каждого строения росли высокие алатаны. Безусловно, не такие древние, как у храма, но довольно внушительные. Без этих деревьев было невозможно пережидать летнюю жару. Они не только давали тень, но и отпугивали мелких духов и мошку, которая не переносила запаха их длинных серебристо-зеленых листьев.

Вот и сейчас, проезжая по пустой улице, Рэй чувствовал их свежий и одновременно пряный аромат. Он окинул взглядом дома, пока не замечая ничего подозрительного, но тут же его внимание привлекло поблескивание впереди.

Прямо посреди дороги растекалась лужа, которой здесь никак быть не могло, Заклинатель заставил колесницу замедлить ход, всматриваясь в странное препятствие и пытаясь вспомнить, слышал ли он когда-нибудь о чем-то подобном. Не вспомнил, хотел объехать подозрительную преграду, но в тот же миг из-за соседнего дома на него рухнуло плотное, разноцветное, шипящее, визжащее и подвывающее облако.

Несколько десятков крошечных существ, вооруженных острыми зубами и когтями, набросились на колесницу, кусая толстые стебли и пытаясь добраться до ее хозяина. Пивы — духи-хранители насекомых — часто собирались в стаи, но еще никогда заклинатель не видел их такими разозленными.

Рэй заставил колесницу резко крутануться на месте, стараясь сбросить маленьких злыдней. Те не ожидали такого маневра, и большинство из них не удержалось на повозке, но парочка особо въедливых все же протиснулась внутрь. Одного заклинатель развеял сразу, другой последовал за ним через несколько секунд, но успел цапнуть Рэя острыми зубами за руку.

Это было плохо — запах крови привлекал духов. Однако перевязывать рану было некогда, пивы, злобно вереща, снова сбились в стаю, планируя напасть во второй раз.

— Вперед! — крикнул седок, колесница рванула вверх по улице, с размаху ухнула в воду, подняв тучу брызг, и понеслась.

Рэй, оглянувшись, увидел, как маленькие существа с писком разлетаются в разные стороны, спасаясь от твари, прятавшейся в луже. Ученик господина Хейона успел разглядеть лишь острую голову, на миг появившуюся на поверхности. Мелькнул длинный язык, который схватил одного из пивов.

Заклинатель наскоро перетянул рану платком, не переставая смотреть по сторонам. Вокруг здания библиотеки, в конце улицы, кружили какие-то серые тени, а из открытого окна вылетали разодранные листы бумаги. Видимо, служитель не закрыл его достаточно плотно, и кто-то из потусторонних сущностей пробрался внутрь.

На шип колесницы зацепился один из обрывков, и Рэй успел разглядеть на дрожащем клочке рисовой бумаги несколько слов «…всесущее наполнено жизнью…». Похоже, какая-то древняя рукопись. Будет завтра служителю нагоняй от старшего хранителя свитков.

Повозка вылетела на площадь, и тут же на нее с трех сторон налетели серые обаками. Здоровенные шестилапые звери обрушились на ажурный шар, свирепо рыча, повисли на колючих стенах, замедлили его ход. Рэя швырнуло на спину, он услышал угрожающий треск стеблей и поспешил произнести заклинание. Если честно, он собирался приберечь его на самый крайний случай, но медлить было нельзя. Острые шипы засветились лиловым огнем и ударили в злобных духов тонкими молниями. Тварей отбросило в стороны, освобожденная повозка снова рванулась вперед, а Рэй швырнул себе за спину еще парочку заклятий, крепко связавших духов.

В кронах деревьев, растущих вокруг мелкого прудика в центре площади, щебетали птицы, а вместе с ними по веткам скакали яркие существа, похожие на радужных дроздов. В воде тоже кто-то плескался и громко фыркал. Надежные на первый взгляд камни, которыми была вымощена дорога, вдруг шарахнулись во все стороны от колесницы и с писком перекатились на другое место.

Еще одна улица, переплетение переулков. Заклинатель почувствовал, что пространство вокруг начинает вибрировать — существ становилось все больше. Над ним пронеслась черная тень, и Рэй едва успел отбросить ее в сторону. Голова начинала побаливать, но пока на эту боль можно было не обращать внимания.

Одну из дорог, ведущих к дворцу, наполняло дрожащее жаркое марево. За ним виднелись размытые белые шпили летней резиденции императрицы. Казалось, что легкое прекрасное здание тонет в раскаленном воздухе.

Рэй представил, каково сейчас жителям домов, рядом с которыми расположился юмэй. Целый день задыхаться от жары и молиться, чтобы поскорее наступила ночь.

— Отлично, — пробормотал молодой маг. Он и не рассчитывал на подобную удачу. Конечно, его радость вызвали не мучения горожан — при виде плавящейся в душной топке улицы у него возник отличный план.

Ученик господина Хейона остановился на мгновение, произнес про себя короткую формулу и тут же увидел, как из узкой улочки выпорхнула маленькая птичка, не больше мухоловки, но сверкающая, словно драгоценный камешек.

Рэй приказал колеснице ехать как можно быстрее и понесся вперед так, что ветер засвистел в ушах. Юмэй весело летел следом. Сложность обращения с этим духом состояла в том, что его нельзя было изгнать. То есть теоретически можно, и маги древности как будто бы даже справлялись с подобной задачей, но не исключено, что рассказы об этом были всего лишь легендами.

Так что теперь заклинатель гнал вперед колесницу, выбирая самые широкие улицы, а за ним легко порхал огненный дух. Хорошего в этом было только то, что остальные существа поспешно удирали, освобождая дорогу беспечному юмэю, не желая быть опаленными его дыханием. Но теперь страдать от жары пришлось самому Рэю. Пот заливал глаза, кожу щипало от прикосновений раскаленного воздуха, прутья колесницы начали угрожающе потрескивать, однако впереди уже виднелась широкая аллея, ведущая к центральному храму.

Перед ним была огромная круглая площадь, окруженная святилищами, посвященными добрым духам-покровителям. Как только юмэй оказался в самом ее центре, Рэй произнес еще одно заклинание, и птичка на миг потеряла из виду свою жертву. Она зависла в воздухе, затем недолго пометалась по сторонам, но, так и не обнаружив иссиня-черный шар с человеком внутри, присела на вершину одного из каменных столбов.

А колесница уже катила по аллее, приближаясь к храму. Рэй чувствовал, как его голова раскалывается от боли. Перед глазами периодически начинало колыхаться красноватое облако. Управление пустынным духом вытянуло из него много сил, но до конца пути оставалось совсем немного. «Почти справился», — подумал заклинатель, когда вдали замаячили широко распахнутые ворота заветного храма, но даже не успел обрадоваться. Перед повозкой неизвестно откуда вдруг возникла неровная каменная глыба размером с небольшой дом.

— Стой! — крикнул Рэй. Верная колесница успела остановиться, но ее занесло в сторону, и она задела боком неожиданное препятствие. Послышался громкий хруст, кусок повозки снесло начисто, и на землю посыпались обломки стеблей и шипов. Заклинателя едва не выбросило на дорогу.

Каменная глыба неторопливо пошевелилась, повернулась к человеку плоской невыразительной мордой с черными ямками вместо глаз, потом вдруг встопорщилась, словно спелая шишка, встряхнулась, и в Рэя полетели «чешуйки» — острые, зазубренные камни. Часть их отскочила от оставшейся целой решетки, но некоторые попали прямо в дыру, раня и царапая мага.

Ученик магистра ответил не менее болезненным заклинанием, целясь в глаза твари, но та ловко увернулась. Ударил еще раз, вложив в магическую формулу всю доступную силу.

Мармух заскрипел, покачнулся и рассыпался грудой черных камней, в которых блеснуло несколько сапфиров, но вылезать из повозки и подбирать их не было времени.

Колесница поехала дальше, пропетляла несколько минут по дорожке, ведущей к храму. Вспугнула еще нескольких бибов, играющих с мышами, перекатилась через ручей, едва разминулась с одним из граев, потом стукнулась о край террасы и замерла.

Еще не веря в то, что он добрался, Рэй вылез из колючего шара и, спотыкаясь, поднялся по трем ступенькам. На широком деревянном настиле под легкой крышей из бамбука лежали золотистые циновки с разноцветным узором по краю. Где-то мелодично позванивали колокольчики. Ветерок колыхал широкие малиновые ленты, свисающие со столбов, поддерживающих кровлю.

Заклинатель оглянулся на сад, ярко освещенный солнцем, и вошел в храм. Внутреннее помещение оказалось таким же уютным, как и терраса. Совсем небольшой, светлый зал… и совершенно пустой.

«Неужели я первый? — с легким недоумением подумал Рэй, опускаясь на циновку. Он вспомнил, что не видел ни одной колесницы перед входом — Неужели действительно никто еще не достиг храма?.. Может, подъехали с другой стороны?»

Все его раны и ссадины неожиданно заболели, но он приказал себе не расслабляться и принялся напряженно прислушиваться. «В конце концов, учитель говорил, что будет ждать до вечера… еще есть время», — убеждал он себя.

Из сада доносился умиротворяющий звон колокольчиков, шелест ветра, попискивание мышей. В двух широких чашах, наполненных водой и стоящих у стены, плавали цветы и солнечные блики. Золотые зайчики скакали по стенам…

«Уж Сагюнаро-то доберется, — продолжал размышлять Рэй, чтобы заглушить непонятную тревогу, — он гораздо талантливее меня. А Канринину всегда везло… Казуми хитрый и ловкий. Да и Гризли, хоть и увалень, если рассердится, может справиться с любым духом».

Он сам не заметил, как стал постукивать кулаком себя по колену, беспокоясь все сильнее. Чтобы отвлечься, начал прокручивать в голове весь проделанный путь. Искать ошибки и промахи. Если бы он был проворнее, то не позволил бы пиву укусить себя. Слишком долго возился с обаками. Можно было и не тратить на них весь магический заряд колесницы. И вообще, стоило признаться, что существ, которых он встретил, было не так уж и много. А если бы по дороге не встретился огненный юмэй…

Рэй резко повернулся, услышав неровные шаги.

Противоположная от входа стена мягко ушла в сторону, и в зал ввалилась растрепанная, окровавленная девушка. Ее белое одеяние было заляпано бурыми и зелеными пятнами, коленки ободраны. В руке незнакомка сжимала что-то вроде короткого копья с длинным наконечником. На симпатичном, хоть и бледном лице ясно читалось облегчение, которое тут же сменилось тревогой. Взгляд темно-фиолетовых глаз с беспокойством обежал зал, натолкнулся на Рэя. Девушка нахмурилась, закусила нижнюю губу и устало опустилась на циновку в нескольких шагах от него. Судорожно вздохнула, отбросив за спину густые темно-русые волосы, и замерла, глядя прямо перед собой.

Так они сидели несколько минут молча, напряженно вслушиваясь в тишину за стенами храма. Но ничего не происходило.

— Гаюр? — машинально спросил заклинатель, глядя на зеленые пятна, покрывающие одежду девушки.

— Что?

Она также, видимо, думала о своем, потом поняла, о чем речь, и кивнула:

— Да. Гаюр. Маленький, — А потом вдруг посмотрела на Рэя с затаенным отчаянием: — Послушай, ты не видел никого из… здесь больше никого не было, кроме тебя?

— Нет. А ты по дороге никого не встречала?

Девушка отрицательно покачала головой, и ее рука крепко сжала оружие, лежащее рядом.

— Я не понимаю, почему еще никто не приехал, — прошептала она, — Сорано такая сильная, у нее всегда все получалось. Има первая проходила любое испытание. У Юри талант…

Она запнулась, а заклинатель невесело улыбнулся — мысли девушки были отражением его собственных.

— Нам просто повезло.

Конечно, это было слабым утешением, но Рэй чувствовал, что должен сказать хоть что-то.

— Нам не повезло, — ответила она голосом, лишенным выражения, — Я читала, что заклинатель… настоящий заклинатель всегда неосознанно выбирает самое лучшее время для того, чтобы пройти назначенный путь. Наверное, ты проснулся раньше всех или выбирал самый удачный путь, или что-то тебе подсказывало, что нужно задержаться в каком-то месте или, наоборот, проскочить его быстрее… Так же, как и я.

Девушка отвернулась, и теперь Рэй видел только гриву ее растрепанных волос. Он подумал, что еще сказать заклинательнице, а потом вдруг заметил дыру на боку ее платья и кровь, пропитавшую ткань.

— Ты ранена.

— Уже затягивается, — отозвалась она, не шевелясь, — ты же знаешь, на таких, как мы с тобой, все заживает очень быстро. Юри говорила… — Собеседница запнулась и замолчала.

А Рэй решил повторить то, чем пытался утешить себя сам:

— До вечера еще есть время.

Она отрицательно помотала головой, хотела что-то возразить, но с той стороны, откуда пришла девушка, послышались неторопливые шаги. Заклинатели замерли, с надеждой вглядываясь в светлую стену, но, когда та отодвинулась в сторону и они разглядели входящего, уныло переглянулись.

Впервые при виде магистра Рэй испытал разочарование и, пожалуй, даже легкое раздражение — как тот мог быть таким довольным, когда большая часть его учеников застряла неизвестно где, в городе, наполненном враждебными духами.

— Рэй и Нара, — произнес господин Хейон, с видимым удовольствием рассматривая воспитанников, и одобрительно покачал головой. — Вы не разочаровали меня. И я рад сообщить вам, что первая ступень вашего обучения закончена, и теперь, когда вы так успешно прошли это испытание, пришло время перейти ко второй.

Рэй ничего не знал о второй ступени, но сейчас его отчего-то не интересовал собственный успех, видимо, так же как и Нару.

— Учитель, — тихо, но настойчиво произнесла девушка, — скажите, вы знаете, что с остальными?

— Они не справились с заданием, — мягко, но без сожаления ответил магистр.

— Но вы же говорили, у нас есть время до вечера, — возразил Рэй, быть может, излишне резко. — И вы будете ждать.

Господин Хейон печально улыбнулся, глядя на ученика пронизывающим взглядом.

— Да, я подожду. Но не думаю, что сюда придет кто-то еще. Ты же сам понимаешь: чем больше задерживается заклинатель при выполнении изгнания духа, тем меньше его шансы остаться в живых. Казуми был прав. Мне нужны умные, смелые, находчивые и удачливые ученики. Вы именно такие.

Подозрения заклинателя о том, что учитель может слышать сквозь стены, вновь подтвердилось. Да, Казуми говорил именно так, но слова магистра о собственной исключительности не вдохновили и не обрадовали Рэя.

— И я рад, — продолжил господин Хейон, — что со мной останетесь именно вы. С этого дня вы перестаете быть учениками и становитесь моими помощниками. Вам отведена особая роль в этом мире…

Нара вздохнула, но молодой заклинатель не услышал в этом вздохе облегчения и восхищения.

— Вы думаете, что все остальные мертвы? — спросил он, сжимая кулаки.

— Скорее всего, — спокойно ответил учитель, внимательно приглядываясь к ученику.

— Но вы не уверены в этом. — Заклинатель не менее пристально уставился на магистра. — А если кто-то из них жив? Неужели мы не попытаемся помочь им? Даже не узнаем, что случилось?

— Ты знаешь наши законы. Каждый несет ответственность за себя сам.

— Это несправедливо! — Рэй вскочил, чувствуя на себе тревожный взгляд Нары, — Вы учили нас тому, что все заклинатели одиночки и каждый из нас должен надеяться только на себя. Но я помню о том, что вы говорили еще. Мы должны защищать людей от потусторонних сущностей. А те, с кем я учился, не только маги, но еще и люди.

— Рэй, — тихо и угрожающе произнес учитель, — не нужно искажать мои слова.

Но заклинатель уже повернулся к Наре:

— У тебя есть колесница?

— Что? — .Она захлопала длинными ресницами, глядя на него почти с ужасом.

— На чем ты приехала сюда?

— Стоит во дворе, но…

— Можешь одолжить? Моя сломана.

— Рэй, — произнес магистр громче, — я запрещаю тебе покидать храм.

— Учитель, я… — На мгновение заклинатель почувствовал ту же неуверенность, что и Рекар, отказывающийся проходить последнее испытание, — Я вернусь, обещаю. Просто я знаю, что должен помочь хоть кому-то из них. Иначе…

Он не сумел объяснить, что именно будет чувствовать всю жизнь, если останется сидеть в безопасном храме, зная о том, как его товарищи погибают. Рэй махнул рукой и сделал то, чего раньше даже не мог представить — впервые ослушался наставника. Он повернулся и, не глядя на учителя, вышел из зала.

Посреди террасы, раскрашенной солнечными бликами, заклинатель остановился, вновь прислушался к себе и понял — он все делает правильно, хотя это и похоже на сумасшествие.

Дверь в храм с шелестом отодвинулась, и он услышал взволнованный голос девушки:

— Рэй, подожди! — Хромая и зажимая ладонью бок, она подошла и сунула ему в руку свое копье, — Возьми это.

— Я никогда не управлял яри,[7] — он глянул на острие оружия.

— Это очень просто, — торопливо заговорила Нара, — Надо всего лишь направлять через него свою магию. И он сможет поразить духа даже на расстоянии.

— Ладно. Спасибо тебе…

— А взамен я хотела бы попросить, — сказала она, не слушая слов благодарности, — если вдруг ты увидишь кого-нибудь из моих подруг… поможешь?

Рэй кивнул, не глядя ей в глаза. Он знал, что поедет другой дорогой и вряд ли с может встретить девушек, но не стал напоминать об этом юной заклинательнице. Повернулся к ней спиной и спустился в сад. А когда поднял голову, Нары на террасе уже не было.

Он машинально провел ладонью по боку своей колесницы, нагретому солнцем. Она чуть кольнула острыми шипами кожу в ответ, словно поздоровалась. А Рэй крепче сжал яри и пошел по узкой дорожке к другому входу в храм, где должна была стоять повозка девушки.

Но не успел отойти далеко. Из сада послышался громкий вопль боли, следом еще один и еще.

Заклинатель устремился в ту сторону. Пробежал по дороге несколько шагов, свернул в кусты, спугнув двух бибов, и, когда они хотели броситься на него, метнул в них магическую формулу, заметив мельком, как она быстро сорвалась с острия оружия. Он сам не понял, как это получилось, но сейчас было не время раздумывать над этим.

Рэй продрался сквозь кусты и замер, увидев человека, шатающейся походкой бредущего сам не зная куда. Заклинатель невольно содрогнулся от отвращения, увидев, что тот весь с ног до головы покрыт серыми, извивающимися тварями. Они царапали и кусали несчастного, а он с криком пытался отодрать от себя ядовитых журов, но они вновь цеплялись за него, громко шипя.

Рэй размахнулся и швырнул заклинание. Наверное, чересчур мощное, потому что существа разлетелись во все стороны, а некоторые испарились, оставив после себя только облачка пара. Спасенный рухнул на колени, упираясь руками в землю, и, тяжело дыша, склонил голову.

Заклинатель подбежал к нему, рывком поставил на ноги и только сейчас узнал в оборванном, измученном и окровавленном человеке высокомерного щеголя Казуми. Тот вцепился в спасителя, дрожа и бормоча невнятно:

— Это ты… ты добрался… я бы тоже сумел, если бы не эти… твари.

— Ты и добрался — Не обращая внимания на его лепет, Рэй потащил товарища к храму.

— Ты не должен… был помогать. — Казуми попытался привалиться к камню, мимо которого они проходили, но заклинатель не дал ему остановиться.

Дотащил до террасы, втолкнул на ступени и только тогда позволил рухнуть на циновки.

— Не думал… что ты справишься, — прошептал тот, потянулся к чаше с цветами и окунул в нее голову.

Не дожидаясь, когда он вынырнет, Рэй схватил товарища за плечо и вытащил из воды.

— Ты знаешь, где остальные?

— Канринина не видел, — ответил Казуми уже более внятно, вытирая рукавом мокрое лицо, — Но он говорил, что у него какой-то хитрый план. Так что, думаю, этот везунчик не пропадет. Гризли бодро удирал от стаи гаюров. А у Сагюнаро сломалась колесница, — Казуми злобно оскалился и произнес с наслаждением: — Похоже, наш умник получит хорошую трепку от шиисанов.

— Шиисаны?! — вскликнул Рэй, полагая, что ослышался, — Ты их видел? Но они же выбираются только ночью! Они напали на него?

— Собирались, — равнодушно пожал плечами третий ученик господина Хейона, поливая водой из вазы на искусанные ноги. — Когда я проезжал мимо, они как раз пытались его прикончить. Хотя держался он хорошо, — с неожиданным великодушием признался Казуми.

— И ты ему не помог?! — с яростью, удивившей его самого, воскликнул Рэй.

— Связываться с неизгоняемыми? — искренне удивился тот. — Я что, похож на психа?

— Нет, — честно ответил собеседник, — Ты похож на трусливый корм журов. Жаль, что я не дал им сожрать тебя.

Не чувствуя ничего, кроме омерзения, Рэй отвернулся от спасенного Казуми и пошел прочь.

— Эй! — заорал тот, не сразу придя в себя от оскорбления. — Ты что?! Совсем спятил?! Думаешь, ты подходишь на роль спасителя?! Идиот! Давай, вали, спасай своих тупых дружков! Сам сдохнешь там!! Позер!

Заклинатель не ответил. Ему было все равно, что кричат вслед.

Колесница Нары нашлась очень быстро. Она лежала возле кустов, буйно разросшихся у восточной стены храма. Едва увидев повозку, Рэй с досадой подумал, что все его самые худшие предположения сбываются. Издали она напоминала стрекозу бирюзового цвета с длинными прозрачными крылышками и чем-то вроде ажурной беседки на спине. Вся эта конструкция казалась очень хрупкой и ненадежной.

«Далеко я на этом не уеду», — с раздражением подумал Рэй, понимая, впрочем, что не прав. Его абсолютно не касалось, как выглядела повозка Нары, к тому же девушка добралась на ней до храма. И ее колесница не была сломана.

Прикидывая, какую часть из этой конструкции можно выломать, чтобы починить свою собственную повозку, и размышляя над тем, можно ли ее вообще починить, заклинатель подошел ближе. И только тут с облегчением увидел, что все это устройство гораздо менее легкомысленное, чем показалось ему на первый взгляд.

Хвост «стрекозы» состоял из острых трехгранных пластин. «Крылья» — тонкие лезвия. А беседка — зашита для седока, не уступающая по прочности собственному изобретению Рэя. Он уважительно покачал головой, прикоснулся острием копья к беседке, и та, помедлив секунду, распахнулась, открывая удобное сиденье.

Залезая внутрь, заклинатель дотронулся до спины стрекозы и заметил, что его пальцы испачкались в чем-то липком и красном. «Кровь», — подумал он отстраненно, вытер руку о рубашку и сел в кресло. Оно оказалась тесноватым, но с этим неудобством можно было смириться. Гораздо больше Рэя беспокоило то, что повозка неохотно оторвалась от земли и поплыла вдоль стены храма с заметным усилием.

Как и все остальные колесницы, эта была рассчитана лишь на своего хозяина.

— Ладно, — пробормотал Рэй, пытаясь удобнее устроиться в кресле, — все равно быстрее, чем пешком.

Стрекоза лениво двинулась к воротам.

Рэй положил копье Нары поперек колен и напряженно смотрел по сторонам. Тревога за друзей сменилась все возрастающим ощущением опасности. Инстинкт заклинателя и здравый смысл требовали от ученика магистра приобрести более надежную защиту, прежде чем соваться в город.

Рэй замер, напряженно прислушиваясь. Не обращая внимания на усиливающуюся жару, птицы щебетали все громче. Из дальнего конца сада слышалось радостное тявканье собаки. Над цветущими деревьями с довольным гулом вились пчелы. Поскрипывал ставень, мелодично позванивали ветряные колокольчики… Едва слышно журчала вода.

— То, что нужно, — сказал себе заклинатель и велел колеснице свернуть с тропинки.

Проскользнув сквозь цветущие кусты дрока, стрекоза оказалась на краю небольшой полянки, посреди которой стояло несколько серых камней. Из верхнего вытекал крохотный ручеек и струился в гранитную чашу маленького пруда, густо заросшего серебристой осокой. А возле камней в воздухе задумчиво парил маленький дух. Длинное, струящееся, зеленоватое одеяние колыхалось вокруг его тела и само казалось продолжением ручья. Существо можно было бы назвать даже милым, если бы не багровые круги вокруг темных глаз и глубокие складки у бесплотных губ. Один из безликих. Опасный, когда голодный, и еще более опасный — сытый.

Все эти странные сущности, не отвечающие ни за что в этом мире и не покровительствующие никому из живых, обожали воду. Это была одна из их непонятных прихотей.

И в отличие от многих других духов с ними иногда удавалось договориться.

Рэй выбрался из колесницы и медленно приблизился к духу, крепко сжимая копье.

— Я ищу своих друзей, — произнес он негромко.

Безликий поднял голову и с легким удивлением посмотрел на человека так, словно только сейчас заметил его и еще не знал, как поступить с ним.

— Помоги мне найти их, — быстро сказал Рэй, прежде чем существо успело принять какое-нибудь решение.

Удивление на лице духа сменилось жадным интересом, темные глаза сверкнули.

«Чем заплатишь?» — прочел заклинатель в его голодном взгляде.

— Силой всех, кого я убью сегодня.

Тот улыбнулся довольно, кивнул, затем приподнял руку, окутанную струящимся рукавом, указал на повозку и вопросительно посмотрел на заклинателя.

— Да, — сказал тот, одновременно снимая защитное заклинание с колесницы, — Но помни, я слежу за тобой.

Безликий снова ухмыльнулся и двинулся вперед, на лету превращаясь в тонкую струйку дыма, которая легко втекла в повозку. Стрекоза ожила на миг. Она хищно стегнула хвостом, крылья-лезвия рассекли воздух с угрожающим шелестом, а бирюзовый цвет повозки окрасился багровым.

Рэю уже доводилось вселять духов в различные артефакты, но еще никогда он не работал с безликими, хотя учитель рассказывал что они необычайно искусны и сильны. Теперь заклинатель убедился в этом сам.

Едва он занял свое место, как колесница устремилась вперед с удивительным проворством, молниеносно исполняя приказы. И тревога заклинателя, вызванная тем, что он потерял слишком много времени, немного улеглась.

Хотя теперь у него появились другие причины для беспокойства.

За оградой по-прежнему лежали камни, оставшиеся от мармуха. Вокруг них ползало несколько журов. Они возмущенно зашипели, увидев колесницу, вылетевшую из ворот, и шмыгнули в разные стороны.

Тенистая аллея выглядела пустой и мирной, но Рэй, чувствуя опасность, велел колеснице ехать медленнее. Легкий ветерок гнал перед ней несколько сухих листьев и заставлял их кружиться в беззвучном хороводе.

— Вперед, — приказал заклинатель, повозка чуть ускорила скольжение, и в тот же миг на человека обрушилась волна душистого запаха, а следом за ним на колесницу упала темная тень.

Стрекоза дрогнула, останавливаясь. Заклинателя отбросило на стенку беседки, и он увидел совсем близко, за резной сетью, прекрасное женское лицо с огромными синими глазами и алыми губами. Белые руки страстно сжали прутья. Белая грудь вздымалась от частого дыхания.

Рэй смотрел на нее, понимая, что должен ударить это существо заклинанием посильнее, но не мог даже пошевелиться, словно зачарованный глядя на него.

— Наконец-то, — произнесла незнакомка низким, чарующим голосом, чуть задыхаясь, — Я так долго тебя ждала.

Ладонь с растопыренными пальцами проскользнула сквозь прутья и коснулась заклинателя. Ему показалось, что кожу на груди обожгло сквозь рубашку, и тут же на него накатила волна сладкой слабости.

— Впусти меня, — прошептала сайна, теснее прижимаясь к кружевной клетке, — твоя колесница жжется.

И действительно, Рэй увидел на ее теле красные полосы, оставленные защитной формулой, наложенной на колесницу. Но красавица, не обращая внимания на боль, все так же настойчиво пыталась проникнуть внутрь, ближе к человеку. Ее лицо горело неподдельной страстью, а голос, превратившийся в невнятный шепот, завораживал.

Еще немного — и заклинатель открыл бы клетку, но вдруг увидел длинные когти, появившиеся на тонкой руке, нежно касавшейся его. В тот же миг колесница дернулась, пытаясь стряхнуть с себя духа, а Рэй вздрогнул, приходя в себя. Сайна потеряла равновесие, отвела взгляд от заклинателя, и он, окончательно освободившись от ее власти, ударил существо острым заклинанием прямо в белое, открытое горло.

Женщина вскрикнула пронзительным голосом и растаяла. А ее сила перетекла к безликому, вселенному в колесницу. Рэй почувствовал его удовольствие и злобную радость. Колесница снова дрогнула, как будто потягиваясь, а затем рванулась вперед…

— Давай в обьезд, мимо площади, — велел он повозке, и та послушно завернула за угол.

Рэю понадобилось совсем немного времени, чтобы увидеть, что город теперь заполнен новыми жителями, а ему действительно повезло — можно сказать, что в своем путешествии от одного храма до другого он видел лишь безобидных созданий.

На узкой улочке, по обеим сторонам которой росли старые ивы, Рэй заметил маленькую девочку, раскачивающуюся на качелях из ветвей. Едва услышав шелест колесницы, она замерла и медленно повернула голову. Человек с содроганием увидел, что у нее нет лица, а вместо него — бледное размытое пятно, обрамленное золотыми кудряшками.

«Убей ее, — прошелестел над ухом Рэя едва слышный голос, и ученик магистра понял, что с ним говорит безликий, поселившийся в колеснице, — убей, пока она не напала первой».

Существо сидело, не двигаясь, и заклинатель чувствовал, что оно пристально наблюдает за ним. «Ты просил помощи. Я помогаю».

— Она не собирается нападать, — ответил Рэй, глядя на неподвижное создание, мимо которого проплывала колесница.

«Глупец, — со злостью прошипел безликий, — она уже убивает тебя».

И Рэй, глядя в белое пятно несуществующего лица, вдруг почувствовал резкую боль в висках. Он взмахнул копьем Нары, швыряя в существо заклинание. Почувствовал, что попал, но «девочка» даже не пошевелилась, хотя голове стало легче. Вторая формула изгнания сбросила духа с веток, но уничтожила его лишь третья.

«Это корри, — чуть громче пояснил безликий, поглотивший еще одну порцию чужой силы. — Они могут пить чужую жизнь на расстоянии».

— Знаю, — ответил Рэй, рукавом вытирая пот со лба, — но я никогда раньше не видел ни одну из них.

«Теперь направо, — велел дух. — Я чувствую кого-то из смертных».

Заклинатель не успел обрадоваться, как увидел новую опасность. Дальше по улице бродили «добрые старички» — чудовищно толстые, неповоротливые существа, похожие на кое-как перевязанные мешки с жиром. Обычно они слонялись по двое, но теперь к Рэю, угрожающе посвистывая, двинулось не меньше десятка голодных, злобных тварей.

— Вперед! — приказал заклинатель колеснице, прикидывая, как легче проскочить между ними. Но вдруг заметил в тени между домов обломок темно-фиолетового крыла и еще какие-то обрывки… клочья пестрой ткани.

Он не успел до конца понять, что это такое, но уже отдал повозке приказ напасть. Хищная стрекоза врезалась в самую гущу духов, кромсая их лезвиями и жаля хвостом. А сам Рэй поражал тварей своей магией. «Старички» разлетались в дым, который тонкими струйками просачивался в землю, и безликий жадно поглощал их силу.

Уничтожив всех, заклинатель ударом копья заставил колесницу остановиться, открыл защитный купол, вылез и подошел к тому, что осталось от Канринина. Самый удачливый и ловкий из учеников магистра лежал на земле, а возле его вытянутой окровавленной руки валялась искусно сделанная маска — слепок с прекрасного лица, которое могло принадлежать и мужчине, и женщине. Ноги и руки Канринина казались гораздо длиннее, чем у обычного человека, а из спины торчали обломки крыльев.

Рэй несколько мгновений смотрел на товарища и наконец понял, отчего тот выглядит так странно и каким был его хитрый план.

Канринин постарался придать себе облик одного из духов — крылатого, но не умеющего летать иумэ. И если бы Рэй встретил его на улице, никогда не отличил бы от настоящего даже по ощущениям. Невероятная маскировка…

Но в этот раз удачливому заклинателю не повезло. Потусторонние сущности в конце концов распознали обман.

— А ведь он прошел так далеко…

За спиной послышался скрипучий вздох колесницы и тихий, насмешливый голос безликого:

Мы те, кто задувает огонь в ваших очагах,

Мы те, кто скрипит половицами в старых домах,

Мы живем в дуплах мертвых деревьев, пищим мышиными голосами

И смотрим из провалившихся окон разрушенных храмов.

Мы не позволяем смеяться над собой и видим любую ложь.

Рэй ничего не ответил. Он заметил, что колесница, в которую был вселен дух, напившийся чужой силы, стала выше, крепче и мощнее.

— Нужно ехать, — сказал заклинатель, глядя на мертвое лицо Канринина.

— Все еще надеешься? — усмехнулся безликий.

Надеяться было особо не на что. Но Рэй уже не мог повернуть обратно.

Он снова летел вперед по солнечному городу, наполненному чужими, враждебными голосами, человеческим страхом за плотно закрытыми дверьми, шелестом ветра и лаем собак. Снова убивал, расчищая путь, слушал короткие реплики безликого, показывающего дорогу.

«Впереди… за деревьями… кто-то живой», — отрывисто произнес дух, и в то же мгновение Рэй услышал крик, полный ярости и боли.

— Гризли! — воскликнул заклинатель и вылетел на перекресток. Колесницу занесло, но она тут же выровнялась, сбила хвостом одну серую лохматую тень, перепрыгнула через вторую.

Рэй убил еще пару косматых существ и увидел наконец товарища.

Гризли отбивался от нескольких гаюров. Вернее, когда-то пытался отбиваться. Твари, похожие на плохо сметанные копны сена на коротких, словно обрубленных ножках, швыряли друг другу толстого, неповоротливого человека, и тот летал по воздуху, как надувной мяч. Его руки оказались приклеенными к телу липкой зеленой массой, поэтому Гризли мог только изрыгать проклятия и тщетно силиться лягнуть кого-нибудь из духов, пролетая над ними.

Обрадованный тем, что видит товарища живым, Рэй едва не рассмеялся. Но шутки гаюров могли закончиться очень быстро, поэтому следовало поторапливаться самому.

Заклинатель пробормотал несколько формул, одновременно чувствуя, как по телу стрекозы пробежала мгновенная дрожь — словно безликого тоже коснулось колючее дыхание человеческой магии. Но в то же мгновение повозка по приказу хозяина ринулась на врагов. Гаюры заметили нового смертного и бросили надоевшую игрушку. Гризли рухнул на землю. Рэй успел заметить его вытаращенные глаза и изумленно разинутый рот. Но больше отвлекаться было некогда.

Несмотря на свою внешнюю неповоротливость, косматые твари оказались очень ловкими. Заклинатель едва успевал уворачиваться от липких комков зеленой слизи, которой они пытались зашвырять его. Колесница взлетала, припадала к земле, отпрыгивала в сторону, словно живое существо, а Рэй убивал духов. Только сейчас он в полной мере смог оценить подарок Нары. Копье поражало даже самых дальних сущностей и не давало им подобраться ближе, чтобы прицелиться лучше. Хотя пару раз на стрекозу шлепались зеленые комки клея, и слышалось злобное рычание безликого.

— Осторожно! За тобой! — послышался вопль Гризли. Рэй круто развернул повозку и сквозь щель в кружевных прутьях с размаху вонзил копье в брюхо подкравшегося почти вплотную гаюра. Дух исчез, и тут же стрекоза разрубила лезвиями крыльев еще одного. Подпрыгнула на месте, заклинатель поспешно огляделся, но перекресток оказался пуст. Только Гризли, пыхтя и отдуваясь, пытался встать на ноги.

Ученик магистра распахнул купол зашиты и спрыгнул на землю, заметив мельком, насколько выше и больше стала колесница, словно сила, поглощенная безликим, увеличивала и его вместилище.

— Рэй?! — воскликнул Гризли, увидев товарища и от нового приступа удивления прервав попытки встать, — Ты что здесь делаешь? Чья это колесница? У тебя же вроде была другая? Да ты вообще как сюда попал? Ты что, вернулся?!

Последний вопрос он произнес почти со священным ужасом, при этом еще больше вытаращив глаза.

— Вернулся, — нехотя ответил заклинатель, торопливо подходя к нему. Взял за воротник и с некоторым усилием помог подняться на ноги.

— Ты дошел до храма и повернул назад? — снова уточнил Гризли, как будто опасаясь, что его товарищ не в себе.

— Не шевелись, — велел ему Рэй, срезая острием копья уже успевшую затвердеть слюну гаюров.

— Но нам же велели действовать в одиночку, — продолжал недоумевать толстяк, пытаясь отодрать руку, прилипшую к телу. — Я никак не ожидал, что кто-то появится… Как тебе такое вообще пришло в голову…

— Ты был прав, — сказал Рэй, окинув взглядом улицу, но та пока была пуста, — Нам всем нужно было действовать вместе.

— Но учитель говорил…

— Забудь о том, что говорил учитель, — резко сказал заклинатель, и Гризли поспешно замолчал, услышав в голосе товарища непривычные жесткие интонации. Он наконец смог освободить склеенные руки и облегченно вздохнул:

— Наконец-то. Эти твари подкараулили меня, и если бы не ты… Спасибо, Рэй.

— Не за что, — ответил тот, заметив какое-то смутное движение в конце улицы, — Надо поторапливаться. Твоя колесница уцелела?

— Куда там! — махнул рукой Гризли и вздохнул с сожалением, подходя следом за Рэем к повозке. — Развалилась, как только эти твари набросились на меня со всех сторон. Но, я думаю, мы поместимся в твоей.

Рэй еще раз взглянул на стрекозу и с легким неприятным чувством понял, что она увеличилась едва ли не в два раза и стала выглядеть угрожающе.

— Где ты раздобыл такую тварь? — почти с восхищением осведомился Гризли, забираясь наверх и усаживаясь на сиденье.

— Одолжил, — ответил тот нехотя, чувствуя вонь от слюны гаюров, оставшейся на одежде спасенного товарища, и велел повозке двигаться вперед.

— Погоди, ты куда? — забеспокоился Гризли, вертя головой по сторонам. — Нам же в другую сторону.

— Сагюнаро тоже нужна помощь, — сухо отозвался заклинатель, давая нескольким обаками, рыщущим в конце улицы, пробежать мимо, не заметив людей. — Казуми сказал, что на него напали шиисаны.

— Шиисаны? — прозвучал вдруг прямо над ухом Рэя голос безликого, ставший гораздо громче и резче, чем прежде. — Ты сказал — шиисаны?

Гризли дернулся так, что заехал соседу локтем вбок, и воскликнул:

— Что это?!

— Ты собираешься сражаться с неизгоняемыми? — продолжил дух, не обращая внимания на второго человека.

— А в чем дело? — грубовато спросил Рэй, продолжая внимательно смотреть по сторонам. — Не все ли тебе равно, чью силу пить. Главное, найди Сагюнаро.

— Твой друг безумен, — сообщила потусторонняя сущность помрачневшему Гризли и замолчала.

— Это безликий, — объяснил Рэй товарищу.

— Я уже понял, — буркнул тот. — И, похоже, он прав. Ты действительно свихнулся. Сколько правил ты еще хочешь нарушить? Связался с запретным духом, вселил его в свою колесницу, собираешься драться с неизгоняемыми… может, в тебя самого кто-то вселился.

— Не хочешь ехать со мной — оставайся. — Рэй ударом копья послал заклинание в смутную серую тень, метнувшуюся к нему из-за угла высокого дома.

— Нет уж, — откликнулся Гризли, изгоняя вторую сущность, выползающую из-под крыльца. — Я с тобой.

— Налево, — велел безликий, и колесница тут же послушно нырнула под низкую арку, за которой начинались кварталы бедноты.

Эта часть города чаще всего подвергалась нападениям агрессивных духов в отличие от чистых, просторных улиц и площадей остального города. Темные, приземистые домишки здесь жались один к другому, слепо глядя на мир крошечными окнами, загороженными чем попало. За низкими, покосившимися заборами робко зеленели маленькие огородики. На веревках, натянутых между потемневшими от времени занозистыми палками, моталось мокрое серое белье.

И, словно в насмешку над человеческой бедностью, почти возле каждого дома пышно цвели золотые сильвы. Их кусты казались лишенными листьев, а тяжелые душистые грозди цветов свисали до самой земли. Над ними порхали стаи разноцветных бабочек и вились пчелы.

Волны густого, медового аромата неспешно плыли в неподвижном воздухе, и Рэй с наслаждением вдохнул его.

— И зачем Сагюнаро сюда понесло? — пробормотал Гризли, ни к кому конкретно не обращаясь, и громко чихнул, толкнув соседа.

Рэй заставил колесницу притормозите пропуская двух кошек, перебегающих дорогу. Еще одна сидела в пыли на другой стороне и, блаженно щурясь, смотрела на людей.

— Вашего друга заставили свернуть сюда, — отозвался безликий.

— Да ну? — подозрительно спросил Гризли, хотел добавить что-то еще, но Рэй предостерегающе толкнул его, потому что заметил слева, за одним из заборов, сгорбленную старуху, возящуюся в огороде.

— Эй, бабка, — заорал вдруг Гризли, — а ну иди отсюда, пока тебя обаками не сожрали. Да запрись хорошенько!

— Тихо, — шикнул на него Рэй, — Ты что, не видишь? Это не человек.

— Нет, — сконфуженно прошептал тот. — А я не почувствовал.

Колесница проплыла мимо старухи, продолжавшей что-то искать на земле.

— Полольщица, — так же тихо сказал Рэй, наблюдая за духом.

— Я слышал, они могут указывать места, где зарыты клады. — В голосе Гризли послышались азартные нотки. — Нужно только подобраться тихо…

— Впереди, — сказал безликий, перебив человека, но заклинатель уже сам увидел.

На дороге, полузасыпанные пылью, сверкали радужные слюдяные обломки. Все, что осталось от колесницы Сагюнаро. Когда-то она была похожа на рыбу-ежа, такая же юркая, покрытая острыми иглами и очень крепкая.

Как-то Рэй на спор пытался пробить ее стенки. Он опробовал все возможные заклинания, но так и не смог даже поцарапать эту повозку. Теперь она валялась на земле, словно лопнувший стеклянный шар, и было сложно представить силу, которая могла бы сделать это. Но Сагюнаро рядом не было.

— Ни крови, ни обрывков одежды, — тихо произнес Рэй, внимательно осматриваясь по сторонам.

— Он еще жив, — равнодушно отозвался безликий. — Шиисаны унесли его с собой.

— Зачем? — судорожно сглотнув, спросил Гризли.

Дух не ответил. Рэй тоже промолчал. Ему не особенно хотелось распространяться о привычках неизгоняемых. Ему вообще не хотелось думать о том, что могло случится с Сагюнаро. И впервые, после того как заклинатель покинул храм, ему стало действительно страшно.

— Прямо за теми деревьями, — сказал безликий, — Старый дом. В нем вход в подземные залы.

— Ты полезешь под землю? — недоверчиво спросил Гризли.

— Да, — коротко ответил Рэй, пытаясь не обращать внимания на холодок плохого предчувствия, пробежавший по спине.

— Это самоубийство! Зачем тебе это надо?!

— Если когда-нибудь меня позовут прогонять шиисанов, — сквозь зубы произнес Рэй, направляя колесницу к заброшенному дому, — я не хочу, чтобы у одного из них оказалось лицо Сагюнаро.

Гризли примолк, сосредоточенно сопя, и не сказал больше ни слова до тех пор, пока повозка не остановилась в траве возле покосившегося крыльца. Само здание казалось нависающим над людьми и готовым проглотить их. На широкой террасе лежал слой прошлогодних сухих листьев. Между стропил прилепился серый клубок — старое осиное гнездо.

— Я и не знал, что здесь вход в подземелья, — прошептал Гризли.

— Он открывается лишь один раз в году, — сказал безликий, — Сегодня.

Рэй решительно выбрался из колесницы, крепче перехватив копье. Помедлив, товарищ последовал за ним.

— Нам ни за что не справиться с ними. Ты же знаешь, — бормотал он на ходу. — Их нельзя убить, только отогнать. И как ты собираешься это сделать в их собственных подземельях? Ты же понимаешь, что это невозможно.

Рэй понимал. Он стоял, сжимая бесполезное оружие, и смотрел на черный провал двери, за которым начиналось царство неизгоняемых. Идти туда — означало погибнуть. Быстро, если очень повезет, медленно, если повезет не слишком, но самое страшное — оказаться в плену, как Сагюнаро…

— Шиисанов можно убить, — прозвучал за спиной голос безликого, — Не обездвижить на короткое время, а уничтожить окончательно.

Рэй обернулся:

— Это по силе лишь духу, равному им по могуществу.

— Такому, как мне. Теперь, — ответил тот, и в голосе его послышалась хищная улыбка.

— Ладно. Я выпущу тебя.

Заклинатель произнес нужную формулу и тут же увидел, как дух в виде облака дыма неторопливо вытекает из колесницы. Безликому понадобилось всего несколько мгновений, чтобы вновь приобрести материальную форму. Но теперь он был на голову выше человека и гораздо шире в плечах. Его одежда больше не казалась легкой и тонкой. Сейчас она напоминала твердый панцирь, поблескивающий словно крылья жука. Глаза на бледном лице горели желтым.

— Ты поможешь мне?

— Взамен на их силу, — привычно отозвался дух.

Гризли передернул плечами и спросил:

— А ты не боишься, что друзья-шиисаны потом отомстят тебе за предательство?

Безликий неторопливо повернулся к нему и вдруг растянул рот, в котором оказалось множество острых зубов, в широкой усмешке:

— У неизгоняемых нет друзей.

Он снова взглянул на Рэя и указал на его копье. Тот понял и поднял оружие Нары повыше, а дух легко скользнул в новое место обитания. Заклинателю показалось, что древко тут же потяжелело, а по наконечнику пробежал красный отблеск.

— А ты уверен, что это сработает? — скептически осведомился Гризли, настороженно поглядывая на обновленное копье.

— Уверен, — коротко ответил Рэй, а потом пояснил нехотя: — Сагюнаро рассказывал. Он читал в каком-то древнем трактате о способах уничтожения шиисанов.

— Что-то не очень-то они ему помогли, — пробормотал товарищ, набивая карманы листьями молодого алатана, росшего неподалеку от крыльца, — древние трактаты.

— Ну эта зелень тебе точно не поможет, — сказал Рэй, наблюдая за ним.

— Знаю, — Гризли запихнул пару горстей за пазуху, одернул рубаху и похлопал себя по животу, уминая листья, — Но мне так спокойнее. Ну что, идем?

Ступени крыльца протяжно заскрипели под ногами. Из глубины дома доносилось холодное дыхание ветра и тихое шуршание.

«Мы живем в дуплах мертвых деревьев, пищим мышиными голосами и смотрим из провалившихся окон разрушенных храмов…» — вспомнил Рэй слова безликого и почувствовал, как оружие на миг обожгло холодом его ладонь.

За входной дверью оказался длинный грязный коридор. С потолка свисали нити густой паутины. Пахло гниющим деревом и пылью. Все проходы, ведущие в другие помещения, оказались завалены мусором и заколочены. Но заклинатель чувствовал постороннее присутствие в глубине дома. Казалось, будто кто-то притаился в сумраке комнат и выжидает.

Гризли, сопящий за спиной, недовольно пробурчал что-то — тоже почувствовал.

В конце коридора обнаружилась лестница с рассохшимися ступенями, ведущая вниз. Она заканчивалась возле небольшой двери, сколоченной из старых досок, такие обычно ставят на входе в чулан.

«Туда», — услышал Рэй голос безликого, и копье хищно дрогнуло, словно ощущая близкую цель.

Заклинатель первым спускался вниз, и каждый его шаг сопровождался тоскливым скрипом лестницы. Гризли слегка замешкался, но потом все же побрел следом. Слыша его недовольное пыхтение, Рэй подумал о том, что товарищ мог бы и не ходить вместе с ним. Но этот увалень, сам того не понимая, всегда подчинялся воле более сильного.

— Слушай, ты можешь остаться, — сказал заклинатель, не оборачиваясь, — подождешь здесь.

— Я не боюсь, — буркнул Гризли, — к тому же ты спас меня. Так что я у тебя в долгу.

— Ладно. Как знаешь, — Рэй остановился на последней ступени перед дверью, перевел дыхание, взглянул на спутника. — Готов?

Тот кивнул, и тогда заклинатель толкнул дверь острием копья. Створка медленно, нехотя отворилась. Люди шагнули вперед…

Сначала им показалось, будто пол ушел из-под ног, а пространство вокруг закружилось волчком.

Когда эта круговерть прекратилась, Гризли, охнув, ухватился за Рэя и выругался вполголоса от изумления. Оба ожидали увидеть грязные норы, смрадные ходы, куда придется протискиваться, каждую минуту ожидая нападения, или невероятные, мрачные залы потустороннего царства с колоннами из черного гранита. Но спутники оказались в небольшой комнате без окон, с деревянными стенами, на которых покачивались от сквозняка обрывки старых свитков, а в углах приткнулись покосившиеся низкие шкафы. Однако самым удивительным было то, что верх и низ в странной комнате поменялись местами.

Рэй стоял на потолке и в немом изумлении смотрел на пол, находящийся у него над головой. Разглядел бурое пятно на циновке, сломанный веер, заброшенный на шкаф, обрывок бумаги, лежащий в углу. Гризли потрогал светильник на длинной цепи, который вырастал из потолка под ногами и тянулся вверх, словно невиданное растение. Тот закачался, поскрипывая едва слышно.

— То ли мы стоим вниз головой, как мухи, то ли у шиисанов все в мозгах набекрень, — пробормотал он, оглядываясь.

«Вперед», — сказал безликий.

Рэй сделал шаг, потом еще один, понял, что мебель сверху не собирается падать ему на голову, а сам он твердо стоит на ногах, и направился дальше, к двери, ведущей в соседнее помещение.

— Ну да, как же, — бурчал Гризли, неловко ковыляя следом за ним и поминутно оглядываясь, — а если мы сейчас грохнемся вниз… то есть вверх… или на нас свалится кто-нибудь? Эй, Рэй, погоди. Ты как собираешься пройти в другую комнату? Дверь-то на полу, а мы на потолке.

Видимо, эта мысль показалась ему чрезвычайно забавней, потому что Гризли вдруг сдавленно захихикал. Рэй предостерегающе посмотрел на него, но товарищ уже вовсю фыркал от смеха, его круглая физиономия побагровела, а в глазах появились какие-то странные огоньки. «Ударь его», — велел безликий.

— Гризли, прекрати! — сказал другу заклинатель, однако тот не услышал, все громче заливаясь бессмысленным хохотом и держась за живот. Несколько листьев алатана вылетели из его кармана и, плавно кружась, стали падать вниз.

«Бей!» — крикнул дух, оружие дернулось в руке, и Рэй плашмя хлопнул Гризли древком по плечу.

Тот икнул, мгновенно прекратил смеяться и с ужасом уставился на товарища. В этот же миг один из листьев коснулся пола. По вытертой циновке как будто побежали волны. Послышался громкий шорох, и Рэй увидел существо, появившееся из пустоты.

Оно было похоже на очень худого человека в длинной бело-красной одежде. Шиисан стоял на полу, возле одного из покосившихся шкафов, оглядываясь по сторонам. Потом поднял голову, лишенную волос, и увидел нежданных гостей, застывших в другой плоскости его дома. Лицо неизгоняемого оказалось под стать одежде — одна половина белая, другая алая, а на фоне этой чудовищной маски светились круглые глаза, похожие на совиные. Тонкие губы неторопливо растянулись в голодной ухмылке, шиисан сжался, прыгнул вверх, намереваясь дотянуться до людей, — и сейчас же Рэй ударил его.

Копье вонзилось в тело врага сверху вниз, через плечо, наконечник вышел из бока. Заклинатель успел разглядеть величайшее изумление на лице духа, прежде чем тот исчез. Рассыпался на тысячу сухих клочков, похожих на пожухшие листья.

Гризли судорожно вздохнул и пробормотал виновато:

— Извини. Не знаю, что на меня нашло.

— Идем, — сказал Рэй, — от этого места действительно начинаешь плохо соображать.

Он быстро подошел к двери, которая для него, стоящего на потолке, была перевернутой, как и все остальное. Стены здесь были довольно высокими, и, чтобы попасть в другое помещение, заклинателю пришлось подпрыгнуть, толкнуть створку, затем уцепиться за порог, подтянуться. Он перелез на другую сторону и тут же рухнул на бок.

Эта комната оказалась лежащей горизонтально. Полом для людей стала одна из стен, потолком — другая. Рэй потер висок, пережидая короткое головокружение от невероятной смены декораций, и едва успел откатиться в сторону, когда на то место, где он только что лежал, приземлился Гризли.

Тот открыл было рот, чтобы задать какой-то вопрос, но передумал и только помотал головой.

Теперь они шли, перебираясь между чайными столиками, торчащими из стен, словно странные наросты, и перешагивали через книжные полки, лежащие под ногами. Напряженно прислушивались и оглядывались. Но пока все было спокойно.

На этот раз дверь оказалась люком в полу, и, открыв ее, пришлось прыгать вниз. В следующем помещении все снова перевернулось вверх тормашками, а Рэю показалось, будто они ползут внутри огромной спирали, в которую было закручено пространство, где жили шиисаны.

В какой-то момент заклинатель начинал чувствовать, что его разум затягивает серой мутью, такой же, как паутина, налипшая на стены, но копье обжигало ладонь, и это тут же проясняло мысли.

Пару раз Гризли снова принимался посмеиваться, но тут же успокаивался, давая сам себе крепкую затрещину.

«Вперед… вперед… — продолжал монотонно повторять дух, — не останавливайся».

— Нет здесь никого, — периодически бормотал Гризли, тяжело дыша и отдуваясь, — А сами мы уже давно заблудились. Завел нас твой помощничек, Рэй.

«Я его слышу», — произнес вдруг дух громко в тот момент, когда пол и потолок в очередной раз поменялись местами.

— Где? — спросил Рэй, вновь стряхивая сонную одурь.

«Близко… еще жив».

Заклинатель хотел спросить, насколько близко, как вдруг заметил у себя под ногами пятно крови. Совсем свежее.

— Гризли, не отставай, — поторопил он.

Пробрался в следующую дверь и едва не споткнулся, на этот раз от неожиданности. Первый раз за все время блуждания по миру шиисанов в этом помещении пол и потолок оказались на привычных местах.

Рэй стоял посреди просторного зала, освещенного странным тусклым сероватым светом. Он успел заметить лишь несколько белых столбов в центре, и тут к нему устремилось сразу несколько неизгоняемых. В отличие от первого встреченного духа белые полосы на лицах и одеяниях этих чередовались не с красными, а с багровыми.

Древко копья обожгло руку человека, когда он поразил первого врага. Потом ударил второго. Подоспевший Гризли заклинанием обездвижил третьего, и Рэй добил его. Сшиб с ног еще одного, едва успев увернуться от длинных когтей. Услышал торжествующий вопль товарища, развернулся, швырнул с острия копья волну невидимой магии, отбросив еще двоих. А потом внезапно почувствовал острую боль в спине, как будто в тело воткнулся десяток острых спиц. Заклинатель споткнулся, перед глазами колыхнулась алая пелена, но оружие само развернулось в сторону нового врага и поразило его. Больше нападений не было.

Рэй навалился на копье, пережидая приступ боли, и услышал тревожный голос Гризли:

— Он в тебя попал. Погоди, сейчас помогу.

— Чем попал? — пробормотал заклинатель, сжав зубы.

— У них когти как стрелы. Не знал, что они могут выбрасывать их… ну вот, последняя. Ну и дрянь. — Он отшвырнул в сторону несколько длинных костяных пластин, испачканных кровью, и снова обратился к Рэю: — Идти можешь?

— Да. Все нормально.

«Справа. Совсем близко», — произнес безликий, и в его голосе послышалось нетерпение, которое невольно передалось людям.

Белые столбы в центре зала напоминали самих шиисанов, они выглядели такими же тонкими и были так же разрисованы красными полосами. Проходя мимо, заклинатель присмотрелся внимательнее, почувствовал знакомый запахи понял, что это кровь.

— Надеюсь, не Сагюнаро, — прошептал Рэй.

— Что? — спросил Гризли, оглядываясь.

— Так, ничего.

Заживающая спина под рубахой чесалась, в глаза как будто насыпали песку. Но сейчас нельзя было поддаваться усталости.

В стене, на которую указал безликий, открылся еще один проход. За ним виднелся следующий зал, такой же большой и серый. На первый взгляд он был абсолютно пустым. Но едва заклинатели вошли в него, как Гризли сдавленно крякнул, а Рэй до боли в ладонях сжал копье.

У дальней стены, между двух столбов, висело человеческое тело. Оно казалось приклеенным к невидимой паутине, которая надежно держала его в воздухе. Длинная белая одежда была разрисована красными полосами, и в первый миг Рэй подумал, что это еще один шиисан. Он невольно поднял копье, но Гризли вдруг воскликнул приглушенно: «Сагюнаро!» — и бросился вперед.

— Он еще жив! Рэй, его надо как-то снять отсюда!

Заклинатель подошел ближе, глядя на опушенную голову пленника, увидел слипшиеся волосы, ставшие красными, узкие полосы засохшей крови на белом балахоне, судорожно сведенные пальцы широко раскинутых рук.

— Рэй, ну что ты стоишь? Помоги! — Гризли прикоснулся было к Сагюнаро, но тут же отдернул руки, с изумлением глядя на ладони, потом перевел взгляд на неподвижное красно-белое тело, невольно отступил на шаг и пробормотал: — Что-то не то… Он не…

Магический инстинкт уже предостерег его, но человеческие чувства отказывались верить.

— Пока он еще человек, — Рэй постарался не обращать внимания на собственные нехорошие предчувствия и решительно подошел к пленнику.

— Помнишь, ты спрашивал, зачем шиисаны забрали его? — спросил заклинатель, разрезая острием копья невидимые путы, державшие тело в воздухе, — Маг или человек, обладающий задатками мага, становится таким же, как неизгоняемые, если попадает к ним.

Сагюнаро вздрогнул, когда оборвалась последняя нить, связывающая его, и стал падать. Гризли подхватил его у самого пола и уже без содрогания опустил на камни. Лицо бывшего любимого ученика магистра тоже было покрыто засохшей кровью, на руках виднелись широкие кровоточащие надрезы, охватывающие запястья, как браслеты.

— Ладно, — сказал Рэй, с трудом отводя взгляд от его ран, — Надо убираться отсюда. Ты сможешь нести его?

Спутник не ответил.

— Эй, Гризли!

Заклинатель обернулся и увидел, что тот стоит неподвижно и, вытаращив глаза, смотрит вверх.

Рэй запрокинул голову, чувствуя, как холодеет затылок.

На потолке, словно пауки, недвижимо сидели шиисаны. Их было не меньше двух десятков. Светились желтые, совиные глаза, скалились пасти.

Поняв, что замечены, они стали мягко спрыгивать вниз, слетать, словно невесомые сухие листья. И полосы на их одеждах были черными.

Гризли шагнул назад, едва не споткнулся и, сжав кулаки, с бешенством уставился на врагов. Рэй почувствовал, как поднимается в товарище волна магии. Неизгоняемые приближались не торопясь, словно знали, что их жертвам некуда деться.

Один из них выдвинулся вперед. Дернул головой, посмотрел на Гризли и произнес глухим, монотонным голосом:

— Он прислал еще двоих.

— Чего? — тупо переспросил тот, беспомощно взглянув на Рэя.

— Ваш друг… прислал вас, — Губы шиисана двигались сами по себе не в такт произносимым словам, казалось, его челюсть дергают за веревочку, словно у марионетки. — Один сильный маг. Убил девять младших служителей. Хорошо. Сильный маг. Другой слабее, но подойдет тоже.

— Рэй, о чем он болтает?! — воскликнул Гризли, видимо забыв о том, где находится и кто говорит с ним, — Кто слабее?

Продолжая смотреть на него, шиисан сделал еще один шаг вперед, не обращая внимания на копье, направленное на него. А люди почувствовали исходящий от неизгоняемого запах — тления и крови.

— Ты хочешь жить, как тот, до тебя. Боишься, как он. Это хорошо. Правильно.

— О ком он говорит?! — крикнул Гризли, похоже начиная паниковать.

— О Казуми, — прозвучал рядом хриплый голос Сагюнаро.

Он стоял, опираясь на один из столбов, между которыми только что висел. Рэй увидел в его глазах мутную тень, которая тут же рассеялась, и взгляд приобрел прежнюю твердую ясность.

— Казуми откупился мной от неизгоняемых, — продолжил Сагюнаро, пытаясь стереть кровь со щеки. — Сказал, что его колесница застряла в районе бедноты. Умолял помочь вытащить ее, не бросать его одного. Я поверил, а он натравил на меня шиисанов. Он наткнулся на них, неправильно выбрав путь, а когда понял, что не может сражаться, пообещал привести к ним более сильного мага, чем сам, а взамен просил оставить его в живых.

— Двуличный уродец! — рявкнул Гризли, начиная багроветь.

— Он сказал мне, что неизгоняемые напали на тебя, — тихо произнес Рэй, следя за врагами. Но пока ни один из них не делал попытки наброситься. Похоже, они были уверены в том, что людям некуда деться.

— А ты пошел меня спасать, — невесело усмехнулся Сагюнаро. — И потащил за собой Гризли. Казуми знал, что делает.

— Поэтому мы прошли так легко, — прошептал заклинатель, вспоминая путь по миру шиисанов. — Они пропустили нас.

— Глупо сопротивляться, — произнес неизгоняемый на удивление мягко.

«Бей только в черную половину тела, — услышал Рэй очень тихий, но азартный голос безликого. — Они не знают, насколько я силен».

Заклинатель взглянул на Сагюнаро, пытаясь оценить, в состоянии ли он помочь ему. Тот правильно понял сомнения товарища и кивнул, словно говоря: «Все в порядке, я справлюсь».

Шиисан протянул руку, указывая на копье:

— Отдай мне это. Оно тебе больше не нужно.

Словно в ответ на его слова, наконечник засветился красным, и тут же Рэй почувствовал, как оружие само рванулось на врага. Раскаленное лезвие вонзилось в черную половину тела шиисана, и тот, прежде чем успел сообразить, что произошло, разлетелся сухими хлопьями. Заклинателя окатило жаром, и он ударил по новой угольной мишени.

Неизгоняемые молча ринулись на людей. Что-то странное происходило с их руками. Рэй увидел, как левые конечности духов удлинились, превращаясь в острые серые клинки.

— Эти будут посерьезнее стрел из когтей! — воскликнул Гризли, поспешно отступая под прикрытие оружия товарища и торопливо бормоча защитную формулу.

Она хоть и на пару секунд, но все же задерживала духов. Как только копье столкнулось с одним из мечей, заклинателю показалось, будто по всему его телу пошел звон, дыхание перехватило — и он ударил шиисана почти вслепую. Промахнулся, отступил, уклоняясь. Гризли произнес еще одну магическую формулу. Та снова приостановила неизгоняемого, и Рэй вонзил в него копье. Развернулся, отбивая атаку следующего. И снова ударил… и еще раз, и еще…

Черно-белые тела обступали со всех сторон, тесня людей. Они двигались молча, бесшумно, быстрые и неутомимые. Один раз серый меч задел Рэя, но он не почувствовал боли. Но сколько бы заклинатель ни убивал шиисанов, казалось, что количество их не уменьшается.

Краем глаза он видел, как сражается Сагюнаро. В его руках было что-то вроде полупрозрачного, размытого посоха, на обоих концах которого виднелись длинные лезвия. Рэй не только не знал такого заклинания, но даже не слышал ни о чем подобном. Но, видя, как его враги умирают от ударов магического оружия, понял, что оно весьма действенное.

«Он уже почти такой же, как они, — отдаленным эхом прозвучал в голове голос безликого. — Убьешь их, убей его».

— Я не могу убить их! — крикнул Рэй, отбивая очередной удар и едва успевая увернуться от нового нападающего, — Слишком много!

Его зацепили еще раз, и заклинатель едва не упал.

— Берегись! — завопил Гризли, оттолкнул друга в сторону и швырнул в лицо неизгоняемого горсть листьев алатана. Тот с досадой отмахнулся, но не успел отбить удар копья, превративший его в черную труху.

— Рэй! — внезапно услышал он голос Сагюнаро, — Формула изгнания. Третья ступень.

— Кого изгоняем? — крикнул тот в ответ, вонзая копье в очередного духа.

— Самих себя! Из этого мира!

— Не получится! — отбиваясь от неизгоняемых и одновременно пытаясь просчитать заклинание, отозвался Рэй.

Он никогда не слышал о том, чтобы схему выдворения духов использовали на людях. Впрочем, по законам этого мира они сами — потусторонние пришельцы — те, кого возможно изгнать.

— Если вместе — получится! — отозвался Сагюнаро, отступая следом за друзьями, — Гризли!

— Понял! — отдуваясь, отозвался толстяк.

Новая волна магии, брошенная им, заморозила первые ряды шиисанов. И в тот же миг все трое магов одновременно начали читать вслух формулу. Рэю показалось, будто волосы на его голове встали дыбом от их объединенной магии. Зал, качаясь, поплыл перед глазами, копье стало раскаленным. Духи зашевелились и ринулись на людей, но, прежде чем их мечи коснулись магов, те произнесли последнее слово.

Рэй почувствовал, как его подбросило вверх, потом изо всех сил швырнуло о камни и снова подбросило. Воздух стал плотным и душным. Свет, и без того тусклый, погас. Затем в ушах засвистел ветер, и человека с огромной скоростью потянуло куда-то, бросая из стороны в сторону и переворачивая.

Полет закончился внезапно — резким и болезненным падением.

Рэй не знал, сколько прошло времени, прежде чем он понял, что лежит на земле, влага на его лбу — капли росы, упавшие с высокой травы, серая дымка на глазах — мягкие сумерки. А тихий шелест — ветер, качающий ветви дерева над головой.

Рядом пыхтел и копошился еще кто-то живой.

Собственное заклинание выбросило людей на пустырь у окраины города. Видимо, время в мире шиисанов текло не так, как в реальности. Праздник духов закончился, начиналась обычная, теплая ночь.

— Знаете что, — послышался сдавленный голос Гризли, — если духи, которых мы изгоняем, чувствуют то же самое при перемещении, я готов им посочувствовать.

Ответом ему был тихий смех Сагюнаро, сменившийся кашлем. Рэй повернул голову и увидел, что он сидит, прислонившись спиной к дереву, и смотрит прямо перед собой.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Нормально, — отозвался бывший пленник шиисанов, — Они провели только первую часть обряда. Я все еще человек… во всяком случае, чувствую себя им.

— Я не о том, — улыбнулся Рэй, узнавая знакомую честность Сагюнаро. — Ты не ранен?

— Нет. Просто устал, — сухо отозвался тот, посмотрел на небо. — И… солнце уже село. Так что испытание мы не прошли.

— Знаете, что я вам скажу про это испытание?! — гневно воскликнул Гризли, приподнимаясь, — Я больше ни в какой храм не пойду. Хватит!

— А я хочу вернуться, — негромко сказал Сагюнаро, и в его словах Рэю послышалась отдаленная угроза, — Мне еще нужно поговорить кое с кем.

— Это с Казуми, что ли? — настороженно спросил увалень и покачал головой, — Даладно, брось. Охота тебе связываться с этой падалью?

— Я бы тоже сходил туда, — Рэй нашарил в траве копье и поднялся, — Я одолжил оружие и колесницу. Нужно вернуть.

— Ладно, — нехотя проворчал Гризли. — Я с вами.

Однако когда они пришли к храму, в который стремились весь день, он оказался пуст. Негромко позванивали колокольчики, чуть громче журчал ручеек, ровный свет фонариков уютно золотил стены и пол. Но заклинатели не нашли ни учителя, ни Казуми, ни Нары.

— Видно, перешли на следующую ступень обучения, — буркнул Гризли, поддавая ногой завернувшийся край циновки, — А я-то надеялся, что учитель засчитает наши подвиги среди шиисанов.

— Ну да, как же, — откликнулся Рэй, глядя в окно на притихший сад, — Он никогда не изменял своему слову. Испытание прошел тот, кто вернулся до заката. Мы не вернулись.

Сагюнаро недобро улыбнулся, рассматривая свою одежду, испачканную кровью.

— Мое обучение закончено. И учителя у меня оказались очень хорошие.

Гризли выразительно взглянул на Рэя, но тот ничего не сказал, понимая, каких именно учителей друг имеет в виду.

— Что ты будешь делать с этим? — спросил Сагюнаро, глядя на копье, — Выпустишь духа? Он советовал тебе убить меня. Я слышал.

— Пока повременю, — улыбаясь, ответил заклинатель.

— С убийством или с изгнанием? — В зрачках товарища мелькнула тень, которую Рэй уже видел в мире шиисанов.

Он не стал заострять на этом внимания и сказал серьезно:

— С убийством. Духа я выпушу. А теперь почему бы нам не убраться отсюда? В городе полно мест, где с радостью примут трех опытных заклинателей.

— Отличная мысль! — с облегчением воскликнул Гризли. — Пошли. Я как раз знаю одно такое.

Он первым вышел из зала и затопал по ступеням, ведущим в сад. Сагюнаро обвел взглядом золотистые стены, улыбнулся каким-то своим мыслям и сказал:

— Спасибо, что вернулся за нами.

Рэй хотел ответить что-нибудь типа: «Спасибо, что догадался, как вытащить нас от шиисанов», но вдруг копье в его руке раскалилось, превращаясь, казалось, в кусок железа, только что вынутый из горна, и обожгло ладонь. Заклинатель выронил его, древко раскололось и разлетелось во все стороны мелкими щепками.

Безликий отряхнулся от древесного сора и, хищно скалясь, уставился на своего хозяина. Поглощенная сила превратила его из легкого невесомого духа в бесформенное чудовище, покрытое шипами и наростами. Лицо, прежде не лишенное привлекательности, стало похоже на бессмысленно-злобную маску.

— Мы договаривались, что ты заплатишь мне силой всех, кого убьешь сегодня, — произнес безликий низким, рокочущим голосом.

— И я выполнил договор, — ответил Рэй, уже предполагая, что произойдет дальше, и начиная мысленно подбирать заклинание, глядя на существо, возвышающееся над ним. — Ты можешь идти.

— Я передумал, — ухмыльнулся дух. — Силу всех, кого ты убил, и твою собственную.

Он ринулся на заклинателя так быстро, что тот едва успел защититься. Но его сложнейшая магическая формула даже не замедлила существо. Оно собрало слишком много мощи погибших сущностей. Рэй увернулся, ударил его еще — на этот раз невидимая сеть разбилась о грудь твари и рассыпалась жалкими клочьями. Стараясь не паниковать, заклинатель медленно отступал перед надвигающейся тушей. Торопливо произнес еще одну формулу, но дух лишь ехидно ухмыльнулся и сделал обманное движение, словно играя с бывшим хозяином, а когда тот попытался отбить очередной удар, напал сам.

Мощная щетинистая рука швырнула Рэя на пол, едва не выбив душу, и тут же вздернула вверх. Он увидел маленькие светящиеся глазки и широко распахнутую пасть, утыканную кривыми зубами. Попытался использовать еще одно заклинание, но тварь была слишком мощной.

И Рэй вдруг подумал, что проиграл. Так глупо. А ведь надеялся справиться с безликим, как только тот начнет выходить из-под контроля. Любой заклинатель, не рассчитавший сил в управлении духом, знал, что итог подобной ошибки — смерть. Каждый маг должен быть готов к тому, что рано или поздно столкнется со слишком могучей потусторонней сущностью и не сможет справиться с ней…

Упрямо сжав зубы, Рэй дернулся изо всех сил, снова попытался ударить, но на духа это не произвело особого впечатления. «Я действительно не прошел испытание», — неожиданно ясно понял человек, глядя на зубастую пасть, неторопливо приближающуюся к нему.

И вдруг безликий пошатнулся, издал тонкий свистящий звук, как будто из него стали выпускать воздух, бессмысленно взмахнул руками, попытался обернуться к тому, что было у него за спиной, и разлетелся серым дымом.

Заклинатель грохнулся на пол, тут же вскочил… и замер, увидев Сагюнаро. По его щекам снова текла кровь, капая на одежду, лицо искажала гримаса ярости. А левая рука… то, что было левой рукой, выглядело как длинный серый, костяной меч, вокруг которого рассеивались клочья дыма, оставшиеся от безликого.

Сагюнаро встретился взглядом с Рэем, вздрогнул, словно увидел в глазах друга собственное отражение. Отшатнулся, с ужасом посмотрел на руку, которая уже начала принимать нормальную форму.

— Эй, что там у вас? — послышался отдаленный голос Гризли, — Все нормально?

— Да, — хрипло ответил Рэй, продолжая в ошеломлении смотреть на друга, — Я отпустил безликого. Сейчас идем.

Сагюнаро сжал свое запястье и прошептал с отчаянием:

— Я думал, все уже закончилось. Я не знал, что смогу… неужели я, действительно, стал одним из них?!

— Нет, — Рэй подошел к нему, крепко взял за плечо и встряхнул. — Ты такой же, как я. Мы никогда не были обычными людьми. С самого рождения. Так что теперь ты всего лишь слегка чуть больше не человек, чем я или Гризли.

Смятение на лице Сагюнаро сменилось сомнением, желанием верить словам товарища. Похоже, это объяснение оказалось самым удачным из того, что мог придумать Рэй.

— Все еще не хочешь меня убить? — спросил он, слабо улыбнувшись.

— Пожалуй, нет, — серьезно ответил заклинатель, — Думаю, твои новые способности нам еще пригодятся.

Сагюнаро кивнул, снова посмотрел на свою ладонь, сжал пальцы в кулак и вышел из зала. Рэй услышал, как он что-то говорит Гризли, и толстяк беззаботно смеется в ответ.

Заклинатель поднял наконечник копья, машинально сунул его за пояс, направился следом за друзьями и плотно задвинул за собой дверь.

2009

Алексей Пехов

ВЕДЬМИН ЯР

Ворон на ржаном поле не было, что и неудивительно при таком пугале. Будь я мало-мальски разумной вороной, то, встретив подобную страхолюдину, летел бы до княжества Лезерберг, вопя во всю глотку от ужаса.

Пугало было неприятным.

Недобрым.

Злым.

Оно торчало на палке, затянутое в дырявый солдатский мундир времен князя Георга. В широкополой, надвинутой на глаза соломенной шляпе с растрепанными полями. Голова — мешок, сшитый из рубища и набитый непонятно какой дрянью, — казалась одутловатой и непомерно большой. Нарисованная черной краской линия рта — зловещая ухмылочка на все лицо — заставляла задуматься о психическом состоянии пугала.

— Улыбка, что называется, мороз по коже, — отметил Проповедник.

Я не ответил, лишь раздраженно дернул плечом, и он замолчал. Меня больше заинтересовал серп в правой руке страшилы. Он был покрыт странным буроватым налетом. Возможно, ржавчина, а может, и нет. Я не настолько любопытен, чтобы проверять. Но, судя по улыбке пугала, не удивлюсь, если где-нибудь в меже лежат чьи-то кости. Кто знает, что делает оно ночью, когда вокруг залитые лунным светом поля и на проселочной дороге появляется одинокий путник?

Я бросил на него еще один оценивающий взгляд и сказал:

— Наверное, ты свирепеешь оттого, что изо дня в день приходится стоять в этом забытым богом месте под ветром, дождем и снегом. И надо думать, тебя порядком допекло гонять ворон. Если хочешь, можешь присоединиться к нашей маленькой компании. Не обещаю, что будет интересно, но всяко лучше, чем торчать на ржаном ноле.

Услышав мои слова. Проповедник расхохотался и вытер кровь, текущую из проломленного виска:

— Зачем тебе это страшило, Людвиг?

— Мне так хочется.

Он фыркнул, слишком громко и театрально, поправил окровавленный, давно уже не белый воротничок своей сутаны, но не стал меня убеждать оставить затею, за что я был ему безмерно благодарен.

— Что скажешь? — обратился я к пугалу.

Оно ничем не показало, что услышало меня. Лишь ветер трепал торчащую из-под соломенной шляпы паклю волос и пригибал ржаные колосья.

— Ну как знаешь, — равнодушно сказал я ему, поднимая с земли свой дорожный саквояж. — Если надумаешь, догоняй.

Я пошел прочь, и Проповедник пристроился в шаге за мной, напевая Anima Christi,[8] на этот раз переложив ее на мотив одной золянской песни. Проповедник у нас еще тот безбожник и богохульник. Такого, как он, даже среди кацеров[9] Витильского княжества не сыщешь. В былые годы Псы Господни с радостью отволокли бы его на костер, но теперь времена уже не те, и Проповедник частенько глумится над обряженными в черные сутаны братьям и по вере. Ему все сходит с рук.

Перед поворотом я оглянулся. Пугало стояло там же, где и раньше.

— Может, ему нравится гонять ворон? — пробормотал мой спутник.

— Не исключаю такой возможности. В любом случае — стоило попытаться.

Проселочная дорога виляла среди неубранных полей и казалась давно заброшенной. Никаких следов. Впрочем, впечатление было обманчивым. Люди здесь появлялись, о чем свидетельствовала хотя бы свежесколоченная изгородь. Мы дошли до перекрестка, где основной тракт вел к Виону, третьему по размеру городу княжества Фирвальден.

В воздухе пахло жарким летом и грозой, собирающейся на востоке. Неугомонные ласточки носились над самой землей, кузнечики стрекотали, как угорелые. В общем, ничего интересного. К сельским пейзажам я равнодушен. И если бы мой конь не захромал и его не пришлось продать какому-то жуликоватому типу, стал бы я рассматривать окрестные пасторали столь придирчиво.

Возле дорожного столба, отмечавшего мили, я остановился, мельком взглянул на сухую фигуру Проповедника, подумав передохнуть, но на дороге показался регулярный дилижанс, за что я тут же возблагодарил свою удачу.

Кучер остановил громыхающую на ухабах карету, я заплатил ему за проезд, радуясь, что до города ехать меньше часа и мои кости не успеют превратиться в порошок от тряски. Я забрался в карету, сел на едко пахнущее кожей сиденье, поприветствовав пассажиров. Их было всего трое, так что внутри оказалось просторно. Проповедник куда-то делся. Или поехал вместе с кучером, или решил прогуляться пешком. Я не беспокоился о нем. Вот уж кто-кто, а этот зануда от меня никуда не денется, проверено опытным путем.

Я сунул саквояж под сиденье, запихнув его ногой поглубже. Сидевшая рядом со мной пожилая дама крайне кислой наружности и в черном чепце подарила мне не слишком восхищенный взгляд и сжала черепаховую ручку сумки, словно опасаясь, что ее ограбят. Я мило ей улыбнулся, но должного эффекта не произвел. Для нее я был слишком странным господином, который путешествует пешком по проселочным дорогам.

Напротив меня сидел молодой человек в черном бархатном берете с вышитой эмблемой Савранского университета, заведения уважаемого и престижного. Судя по всему, господин студент возвращался в родные края на каникулы. Глаза у него были проворными, так что он почти сразу же заметил кинжал, показавший рукоять из-под моей расстегнутой вельветовой куртки. Безошибочно определив род моей деятельности, он нахмурился, и следующие двадцать минут я находился под расстрелом его взгляда, полного праведного молчаливого возмущения.

Мне было ровным счетом все равно, и его назойливое внимание меня ничуть не раздражало. Наконец студент прокашлялся и сказал запальчиво:

— Таким, как вы, не место в свободном княжестве!

— Спасибо за информацию, — вежливо поблагодарил я его, поглядывая на третьего пассажира.

Кажется, он улыбался, во всяком случае, глаза у него были веселые.

— Я презираю вашу работу!

Вот ведь повезло оказаться рядом с наслушавшимся прогрессивных вольнодумцев дураком. Другой бы на моем месте уже выбросил юного борца за справедливость из дилижанса, но я, как человек миролюбивый, лишь пожал плечами:

— Поэтому, чтобы вас не раздражать, я не стану ее делать прямо сейчас.

Он нахмурился, не понимая, и я спросил:

— Как вы считаете, сколько в дилижансе пассажиров?

— Разумеется, нас только двое!

Сосед студента действительно веселился. Плечи его тряслись от смеха.

— Спешу вас огорчить, молодой человек. Нас здесь четверо.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего — с большой опаской, словно я вот-вот на него кинусь, но я как ни в чем не бывало продолжил, ткнув пальцем в даму в чепце:

— Здесь едет женщина. Судя по одежде, едет уже не первый год.

Она посмотрела на меня с обидой и отвернулась к окну, произнеся губами какое-то ругательство.

— А рядом с вами сидит очень интересный персонаж. Как я понимаю, военный. Во всяком случае, на нем порядком испачканный мундир артиллериста княжества Лезерберг с нашивками уорэнт-офицера второго класса. Помните тот трехлетний конфликт, когда Фирвальдену показалось, что ущемляют его территориальную целостность? Кажется, парень оттуда. Пулей ему оторвало нижнюю челюсть, так что зрелище, я бы сказал, не очень аппетитное. В данный момент этот бравый вояка дышит вам в ухо, а кровь из его раны капает вам на плечо.

Студент дернулся, машинально посмотрел на свою чистую одежду, хотел что-то мне сказать, но, увидев по глазам, что я не лгу и не смеюсь над ним, побледнел.

— Вы шутите? — прохрипел он осипшим голосом.

— С такими вещами я никогда не шучу, уж можете мне поверить.

Он почувствовал себя очень неуютно со мной. Стал бросать взгляды на пустые сиденья, пытаясь увидеть то, что ему видеть не суждено.

— И вы… не собираетесь ничего делать? — нервно спросил студент.

— Нет. Не собираюсь. Во-первых, у меня выходной. Во-вторых, вы этого не одобряете.

Было еще и «в-третьих» — не все духи опасны для человека. Далеко не все. А я не убиваю тех, кто просто хочет жить. Даже если их жизнь мало чем похожа на человеческую. Но я не стал говорить об этом вслух. Идейный молодой человек этого совершенно не заслуживал.

Он сидел, напрягшись, косил глазами по сторонам, облизывал языком пересохшие губы. Несколько раз студент почти убедил себя в том, что я лгу ему, но первобытный страх перед неведомым оказался сильнее. Он заколотил по стенке дилижанса, заставив кучера остановить его, и с круглыми от страха глазами вывалился на улицу.

Что характерно, даже не попрощавшись. Вместе с ним покинул карету и уорэнт-офицер. Его вся эта ситуация развлекла.

— Зачем вы так с бедным мальчиком? — не выдержала дама, когда дилижанс набрал скорость и я стал подпрыгивать на сиденье.

— Бедный мальчик любит судить людей и презирать то, чего он не слишком понимает. Пусть ему будет это уроком.

Она покачала начинающей седеть головой:

— Это очень жестоко.

— Отнюдь. Жестоко было бы сказать, что за ним сошел еще один пассажир.

— Зря вы едете в Вион, — жестко сказала она.

— Я должен о чем-то знать? — резко спросил я, поворачиваясь к ней.

Женщина не ответила, и всю оставшуюся дорогу мы провели в молчании. Когда дилижанс остановился на центральной городской площади, аккурат напротив ратуши, я вышел на улицу.

Гроза приближалась. Я чувствовал это. Не пройдет и часа, как она меня нагонит, накроет город.

Стихийный овощной рынок возле начала узкой улицы, ступеньками поднимающейся на парковые террасы, спешно закрывался. Продавцы собирали прилавки, убирали товар в корзины, грузили на телеги. Городские законы позволяли торговать приезжим в пределах стен лишь до трех часов дня. Звонница собора Святого Николая — серо-черной громадины, возвышающейся над Вионом, — как раз призывала на нону.[10] Двое стражников с арбалетами и при пистолетах за поясами, обязанные следить затем, чтобы закон соблюдался, то и дело посматривали на пока еще ясное небо, а не на торговцев.

Я покачался на каблуках, думая, что делать дальше. Заключив, что неплохо бы для начала оставить вещи, а затем заняться делом, направился по Глотской, подальше от южных ворот, через которые приехал. Я знал отличный постоялый двор всего лишь в пяти минутах от центра.

Дома в Вионе были большими, светлыми, покрытыми ярко-красной шестиугольной черепицей, придававшей им немного сказочный вид. Мне нравилось здесь бывать гораздо больше, чем в столице княжества, где растянутый вдоль озерных берегов город больше походил на какую-то жалкую лягушку, которую переехало тележное колесо. Фирвальден — княжество, затерявшееся среди дремучих лесов и бескрайних полей, — место много лучшее, чем думают его жители. И душ здесь встречается гораздо меньше, чем в других областях.

За всю дорогу до постоялого двора я увидел лишь одну — бледный мальчишка, лет десяти, раскинув руки, бродил по коньку крыши пекарни. Заметив мой взгляд, он помахал рукой. Я, сам не знаю почему, улыбнулся.

Проповедник появился внезапно, как это обычно и бывает, вытер кровь, стекающую по щеке.

— Жители напуганы, — сказал он мне, наблюдая за прохожими.

— Я уже заметил.

В воздухе пахло едва сдерживаемым страхом, и этот запах, едкий, словно лошадиный пот, и опасный, как бешеный волк, постепенно захватывал мысли горожан.

Владельцем постоялого двора оказалась женщина. Она без проблем нашла мне комнату в мансарде, под самой крышей, где из высоких треугольных окошек прекрасно было видно улицу, соседние дома с ажурными занавесками на окнах и множеством цветочных горшков на подоконниках. Все цветы были яркими, веселыми и милыми, но из-за витавшего в городе страха казались попавшими сюда из какого-то другого мира.

Я бросил саквояж на стол, открыл его, задумчиво посмотрел на содержимое.

— Как думаешь, что здесь происходит? — Проповедник расположился на стуле.

Я посмотрел на его желтоватое, покрытое морщинами лицо. Вместе мы уже девять лет. Я нашел его под Мальмом, когда наемники его величества Александра-Августа сожгли несколько деревень. Проповеднику не повезло. Какой-то урод раздробил ему висок ударом рукоятки палаша.

— Скоро узнаю. Пойдешь со мной?

— Не хочу, — мотнул он головой.

Ну и отлично. Во всяком случае, хоть немного отдохну от его назойливого общества.

Небо потемнело, а ветер, налетевший на город, бился лбом в изящные флюгеры, заставляя те крутиться, словно механические волчки. Гремело почти каждую минуту, улицы опустели, а запах страха стал еще более едким, чем прежде. Разумно было бы спросить, что случилось, у первого же встречного, но по своему опыту я знаю, что требуется опросить как минимум десять человек, чтобы хоть один из них рассказал хотя бы половину истины, а не сказки и досужие домыслы.

Так что я решил потерзать свое любопытство еще совсем немного и узнать все от авторитетных людей. Такие, на мой взгляд, должны пребывать в ратуше. Сегодня была пятница, последняя неделя месяца, а значит, в государственном учреждении будут те, кому можно задать нужные вопросы.

Когда я пересекал площадь, начался дождь. Тяжеленные капли с громкими шлепками падали на мостовую, разлетались мелкими брызгами на мои сапоги. Их ленивое падение позволило мне дойти до дверей практически сухим и спрятаться под козырек в тот момент, когда небеса лопнули и столбы воды обрушились на Вион, словно во время святого потопа.

Двое стражников, которых я уже видел возле овощного рынка, при моем приближении крайне удивились.

— Куда? — спросил седовласый ветеран с лихо закрученными усами.

Я молча откинул куртку, показывая висящий на поясе кинжал.

— Покажи, — Он и бровью не повел.

Я вытащил оружие из ножен, протянул ему. Он изучил черное, обоюдоострое, хищное лезвие, в толще стали которого бушевал целый океан тьмы, посмотрел на рукоять, набалдашник которой был из настоящего звездчатого сапфира, вернул мне.

— Вы очень вовремя. Я провожу.

Он плечом толкнул дверь, придержал ее для меня, провел пустыми, полутемными коридорами на второй этаж.

— Подождите, я скажу, что вы пришли.

Стражник оставил меня в одиночестве, и я смотрел, как по стеклу текут реки воды, а противоположная сторона площади превращается в серое, размытое пятно. Ну и хорошо. Жара последней недели была порядком утомительна. Особенно если ты находишься в дороге. Надеюсь, что хоть теперь будет немного прохладнее и рубашки перестанут липнуть к телу.

Дверь распахнулась, и ветеран пригласил меня войти. Сам он остался снаружи.

В большом зале с широченными окнами стоял длинный стол. За ним восседало пятеро мужчин. Двое были благородными, это видно и по одежде, и по их хмурым лицам. Напротив них сидел лысый старик с сильными, крепкими руками, судя по муцету,[11] каноник, член местного соборного капитула. Тучный мужчина с эмблемой торговой гильдии на парадной ленте врядли был уроженцем этого княжества. Скорее всего, сигезец или илиатец. Последним, во главе стола, восседал широкоплечий господин с густой бородой ржавого цвета и тяжелой парадной цепью мэра на шее. Он сразу взял быка за рога:

— Вы позволите увидеть ваш кинжал, господин?..

— Господин Людвиг. Людвиг ван Нормайенн. — Я вытащил оружие, положил на полированный стол, толкнул его вперед.

Человек с цепью поймал клинок, изучил со всех сторон, взглядом спросил, хотят ли они все убедиться в том, что я действительно тот, за кого себя выдаю. Легкое покачивание головами было ему ответом. Что же, тем лучше. Кинжал вернулся ко мне, скользя по столу, точно по льду. Я ловко убрал его обратно в ножны.

— Присаживайтесь. Желаете вина?

— Благодарю.

Мэр самолично встал из-за стола, взял кувшин, чистый бокал, налил мне красного, терпкого.

— Вы из Альбаланда?

— Верно.

— Довольно далеко от нашего княжества. Что вас привело сюда?

— Интуиция.

Он хмыкнул:

— Тогда нам повезло, что Бог направил вас сюда. Я господин Отто Майер, мэр Виона. Это члены магистрата, благородные господа Вольфганг Шрейберг и Хайн Хоффман. Каноник Карл Вернер и представитель Лавендуззского союза, господин Гельмут Подольски. Сегодня в городе случилось немыслимое. На старом кладбище, что возле часовни Святой Маргариты, произошла пляска смерти.

Его тяжелый взгляд уперся в меня, но я лишь осторожно ответил:

— Такое случается. Кто-то пострадал?

— Нет. Но страху натерпелись. Город в ужасе. Многие боятся выходить за пределы стен.

Особого ужаса я не заметил, но мэру виднее.

— Что-то заставило мертвых подняться, господин ван Нормайенн. И всей городской управе очень бы хотелось, чтобы в Вионе все стало тихо. Как прежде.

На улице грохотал гром. Сухо, с надрывом, словно пушки на поле боя. Я отпил вина, исключительно в порядке вежливости, и поднял глаза на напряженные лица:

— У вас происходит пляска смерти. На кладбище со святой землей. А что же Псы Господни? Это их работа. Не моя.

— Инквизитор сейчас в отъезде. А вы — страж душ.

— Это немного разные вещи, — с сожалением покачал я головой. — Но я посмотрю, что можно сделать, и попробую вам помочь.

— Замечательно. Город в долгу не останется.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Еще бы они мне не заплатили, когда скелеты пляшут возле изгороди «Две коробочки» или «Пастуший танец».

— В последнее время в городе происходило еще что-нибудь необычное?

— Необычнее totentanz? — невесело усмехнулся Отто Майер. — Не думаю.

— Крысы покинули город, — неожиданно сказал купец Подольски. — На моих торговых складах вот уже две недели ни одной серой твари, а раньше — кишели. И у конкурентов та же история.

— Уже что-то.

Хайн Хоффман, тонкогубый субъект в дорогой одежде, при шпаге и рубиновых пряжках ветерана лезербергской кампании, перестал изучать свой бокал с вином и сказал:

— Не только крысы ушли, почтенный Подольски. Не только… Душ и одушевленных тоже почти не стало. Вы должны это были заметить, господин ван Нормайенн.

Я помедлил, стараясь скрыть удивление:

— Видящие — большая редкость.

— Я не Видящий. — Он тоже помолчал. — Но вот моя жена обладает толикой такого дара. Конечно, не столь сильного, как у вас, стражей душ, но достаточного, чтобы иногда замечать тени, которые живут рядом с живыми. Она мне рассказала об изменениях в городе.

Я сделал себе заметку поговорить с какой-нибудь душой. В первую очередь с Проповедником. Он-то должен был хоть что-то почувствовать. По одному эти события выглядят не так чтобы важно, но все вместе, одновременно, заставляют задуматься.

Нечто происходит. Нечто непонятное и странное. Я чувствовал, как у меня сосет под ложечкой. Обычное состояние перед тем, как мне на голову рушатся неприятности. Стоило послать всех к черту и отправиться своей дорогой, благо я здесь проездом, но не по-людски это бросать целый город. К тому же Проповедник мне потом плешь проест. Он, несмотря на свой гнусный характер (из-за которого, кстати говоря, больше не жилец), — добрая душа и моя ходячая совесть, которую крайне тяжело заткнуть.

— Нужен ли вам аванс? — спросил мэр.

— Нет. Я не смогу назвать вам цену, пока не определю, в чем проблема. Когда понадобятся деньги, я сообщу.

— Какая-нибудь помощь?

— Если потребуется, я дам знать, — Я встал. — Спасибо за вино. Доброго вечера.

Они попрощались. В глазах троих была надежда. Купец смотрел с сомнением. Каноник мрачно. Он бы предпочел, чтобы с этим разбирались Псы Господни. Представьте себе, я тоже.

Дождь лил не переставая, вода текла по сточным канавам, пенилась в них, забирала с собой всю грязь с мостовых. Улицы были пустыми и пахли, несмотря на свежесть, все также едко и неприятно. Страх никуда не исчез. Лишь спрятался в закоулках, пережидая ненастье. Пока я добрался до постоялого двора, из меня можно было выжать пару морей и еще останется на несколько больших озер.

Когда я вошел внутрь и колокольчик звенькнул, привлекая внимание хозяйки, я сказал ей:

— Горячей воды, горячего вина, сухих полотенец и какой-нибудь еды. Все принесите в комнату.

Она наконец-то увидела звездчатый сапфир на рукояти кинжала, ее глаза округлились, и женщина разом повеселела:

— Сейчас все будет готово, господин Людвиг.

Вот так всегда. Часть людей боится таких, как я, из-за нашего дара видеть и уничтожать вольные души. Часть ненавидит. Но когда какая-нибудь озверевшая душа начнет вредить живым или еще что-то случается — я сразу становлюсь желанным гостем. Впрочем, чести ради, надо сказать, что большинство разумных людей относится к стражам душ вполне спокойно. В отличие от тех же Псов Господних мы приносим как можно меньше проблем.

Оставляя за собой огромные лужи, я вошел в комнату. Здесь кое-что изменилось. Проповедник валялся на моей кровати и слушал, как дождь барабанит по подоконнику. А за столом сидело пугало. Оно подняло на меня взгляд, кивнуло и не проронило ни слова. Быть может, не хотело разговаривать. А может, не умело. С одушевленными никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Хозяйка вместе с юной дочкой принесла мне полотенца и воду, конечно же не заметив других своих «постояльцев». Пугало тут же заинтересовалось девчонкой и не спускало с нее взгляда, пока та не ушла.

— Даже не думай, — сказал я ему ровным тоном.

Оно помедлило, опустило плечи, признавая мое право давать ему такие приказания, достало серп и начало очищать его от ржавчины. Я был рад, что мы решили кое-какие вопросы сразу.

Пока я менял одежду, вытирался и приводил себя в порядок, принесли еду.

— Почки, — сказал Проповедник мечтательно. — И фасоль с томатами.

Я отстегнул пояс с тяжелой пряжкой, бросил его вместе с кинжалом на кровать и пересказал им разговор в ратуше.

— Я ничего не чувствую, если ты к этому, — поднял руки в обезоруживающем жесте Проповедник, — Видит Бог, уже девять лет, совсем ничего.

Он рассмеялся, довольный собственной, неказистой шуткой, затем стал более серьезным и, размышляя, протянул:

— Все это, конечно, странно, Людвиг, но души могли уйти по множеству причин.

— Угу, — мрачно сказал я, орудуя вилкой и ножом. — Отправиться в паломничество к святым мощам. Куда-нибудь в Дискульте. Не мели чушь. Что-то произошло, и они сочли нужным уйти как можно дальше и быстрее. Город пуст — я чувствую это.

— Ну не так уж он и пуст. Помнишь того мальчишку на крыше?

— Предлагаешь мне в такую погоду лазать на уровне четвертого этажа?

— Упаси боже, сын мой. Чего доброго, ты свернешь себе шею, и тогда я точно помру со скуки.

Пугало в разговоре не участвовало. Оно точило серп.

К утру гроза закончилась, уползла на запад, уже не в силах даже ворчать. Выглянувшее из-за облаков солнце озарило мокрые алые крыши, приведя в восторг уличных голубей.

Проповедник и Пугало отсутствовали. Я быстро оделся, спустился вниз, отказался от завтрака и поспешил к западным воротам через толчею, которая здесь была из-за субботнего рынка, заполонившего весь городской центр. Запах страха был тут же, но гораздо более слабый, чем вчера. Он сменился тревожным ожиданием. Я видел и слышал, что люди обсуждают произошедшее накануне событие, поминутно крестясь и призывая святых заступников.

Они искренне полагали, что это защитит их от зла. Не буду преуменьшать силу божественной молитвы, даже если ее читает не клирик, а обычный человек, но у меня большие сомнения, что подобное средство поможет остановить следующую пляску смерти. Как говорится, раз уж начались танцы, то продолжаться они будут до бесконечности.

С танцами мертвецов в последний раз я встречался в кантоне Люс, когда в одной деревеньке скелеты ни с того ни с сего решили сплясать на Сретение, да еще затащить в свою пляску забаррикадировавшегося в церкви священника. Чем он им насолил, вот уж не знаю, но Псы Господни в два счета уложили «пациентов» в могилы. Сам я в подобном усмирении участия не принимал, хотя и имел необходимый опыт. Веселые скелеты — не моя основная работа. Я страж душ. Ловлю и уничтожаю тех, кто причиняет зло людям.

— Тебе следует расширить список своей охоты, — сказал появившийся Проповедник. — Души — божьи агнцы по сравнению с живыми. Вот уж кто причиняет зло друг другу в непередаваемых количествах.

— Если я иногда позволяю слушать мои мысли, то это не значит, что ты должен каждую из них комментировать.

— Ну комментарий всяко верный, Людвиг, — усмехнулся он, затем участливо спросил: — Ты завтракал?

— Нет.

— Вот именно поэтому ты поутру такой злой. Идем, тебе следует поесть.

Я заворчал, но, зная, что он прав, зашел в неплохое кафе, замеченное мной во время прошлого приезда в Вион. Здесь готовили отличную яичницу с белыми грибами и сыром. Да и пиво, темный июльский лежак, было выше всяких похвал.

Пока несли еду, Проповедник расправил сутану, на которой и так не было никаких складок, по-птичьи наклонил голову набок и, хлопая глазами, начал рассказывать:

— Душ действительно немного. Я спозаранку обежал город, за что можешь сказать мне спасибо… — Он склонил голову.

— Спасибо.

— Но встретил лишь троих. Все пришлые, появились или вчера, или сегодня. Одна достаточно аппетитная дамочка, если бы ее двести лет назад не переехала телега, даже видела totentanz собственными глазами. В общем, из наших никто ничего не знает. Впрочем, двое, узнав, что здесь страж душ, решили убраться, пока целы.

— Ты явно расписал меня как чудовище.

Проповедник состроил грустную мину, дождался, пока передо мной поставят еду, и сказал:

— Тебе прекрасно известно, что некоторые из вас уничтожают каждого, кого увидят. Слишком велик куш, для того чтобы пройти мимо. Ты — большое исключение из правил.

— Если ты думаешь, что заставишь меня краснеть, то глубоко ошибаешься. Ты случайно не видел мальчишку?

— Видел. На звоннице. На самой вершине шпиля. И он не планировал спускаться вниз.

— Что мешало тебе подняться вверх? Судя по всему, эта душа из местных.

— Я боюсь высоты с тех пор, когда был ребенком.

— Ты не можешь умереть, упав сверху.

Он скорчил мину и промолчал. Я понимал, что от некоторых старых привычек нельзя избавиться даже после смерти. Знавал я одну даму, которая при виде мышей падала в обморок, хотя уже лет восемьдесят как была мертва.

— А что Пугало? — Я глотнул пива.

— Уперлось еще до рассвета. Куда — не знаю. Оно, знаешь ли, не слишком разговорчивое. Лучше бы ты пригласил какую-нибудь девицу. Хотя бы глаза радовались.

— Мне нужна была не душа, а одушевленный. Кстати, что с ними?

— Встречаются. Но все словно воды в рот набрали. Кстати, в колокол на соборе Святого Николая вселилась какая-то, прости господи, паскуда. Кто-то из темных. Очень нехороший.

Я кивнул, отмечая для себя, что надо сказать об этом мэру. А там уж пусть каноник ладаном машет или инквизиция свои фокусы устраивает. Злой одушевленный в соборном колоколе — крайне неприятное соседство. Подобный звон настраивает людей отнюдь не на божественный лад. Скорее наоборот. Горожане становятся жестокими и раздражительными. И начинают болеть. Конечно, не сразу. Для этого должны пройти годы, но чем быстрее избавиться от подобного одушевленного предмета, тем лучше для всех.

— Что мы имеем, — сказал я, вытирая рот салфеткой, — Из города ушли крысы, словно корабль собирается пойти ко дну.

— Очень образное сравнение, сын мой. Очень образное. Крысы — темные существа, и в них есть частичка души, хотя светлой назвать ее язык не повернется. Когда случаются беды, крысы, наоборот, приходят, но не уходят. Во время чумы восьмидесятилетней давности, говорят, они текли по улицам, словно река.

— Крысы уходят, только если им грозит опасность. Что их могло напугать — вот в чем вопрос.

— Что-то достаточно серьезное, чтобы я начал чувствовать себя неуютно, Людвиг. Раз другие души разъехались, значит, и для нас здесь небезопасно.

— Итого мы имеем бегство крыс, душ и пляску смерти. Великолепный наборчик, ничего не скажешь.

— У тебя хоть какие-то догадки есть? — грустно вопросил он.

— Я простой работяга, Проповедник, а не теоретик магии или религиозный теолог. С подобным я никогда не сталкивался, и точка. Клянусь моим кинжалом, давно я так не жаждал, чтобы поблизости оказался какой-нибудь инквизитор.

— Все как обычно — инквизитор за порог, черт в дом.

— Не накликай.

— Его уже накликали и без нас, — возразил он мне.

— Людвиг ван Нормайенн?

Мужчина, подошедший к моему столу, был одет как законченный модник. Думаю, его костюм обошелся в целое состояние, на которое я мог бы кутить бесконечно долгое время. Одни алые лаковые башмаки чего стоили! А если говорить о серебряных пуговицах на сюртуке отличнейшего качества и бриллиантовых запонках на рубашке из настоящего саронского шелка… М-да. Этот господин умел привлечь к себе внимание. Моим он завладел безраздельно.

— Не имею чести быть знакомым.

— Называйте меня Александром.

Судя по его холеному лицу и шляпе с пером, за Александром тянулось еще, по меньшей мере, три-четыре имени и длинная родовая фамилия, включающая какой-нибудь титул.

— Могу я присесть?

Я пожал плечами. В последнее время этот жест входит у меня в привычку. Насмотрелся на Проповедника.

Незваный гость легонько стукнул короткой тростью по стулу, где все еще сидел Проповедник, и холодно спросил:

— Вы позволите?

Когда стул освободился, визитер с удовольствием сел, а я заинтересовался им чуть больше, чем раньше. Человек видит души, он непохож на одного из стражей, взгляд совсем другой. Но он и не изгоняющий, эти относятся к тем, кто существует рядом с нами, не равнодушно, а с ненавистью. Следовательно, выходит, что он либо от инквизиции, хотя для клирика наряд довольно странный, либо из Братства Бронзы.

Я ошибся. К Братству — этим сумасшедшим идиотам, которых давно следовало удавить из-за того, что они обожали убивать всех, кто может общаться с душами, считая, что таким образом люди набираются грехов, — он тоже не относился.

На серебряном жетоне, порядком затертом и потемневшем, который он протянул мне, были выбиты цифры и фраза «Lex prioria».[12]

— Это, так сказать, чтобы не ходить вокруг да около, — улыбнулся он.

Мне этот господин не понравился сразу, в первую очередь исключительно из-за близко посаженных маслянистых глаз. Я ждал подвоха и дождался его.

— Чем я заинтересовал Lex talionis?[13]

— Простые формальности.

— Настолько простые, что, судя по номеру на вашем жетоне, со мной ведет беседу один из высших жрецов Ордена Праведности?

Он тонко улыбнулся, и его улыбка говорила, что особых объяснений я не дождусь. Положив трость на стол, мужчина спросил:

— Вы вчера приехали в наш замечательней город?

— Верно.

Думаю, он и так это прекрасно знал.

— Позволите дать вам полезный совет?

Я почему-то подумал, что его совет мне понравится куда меньше самого советчика. Так и случилось.

— Уезжайте из города, господин Людвиг. Сейчас вы здесь совершенно ни к чему. Оставьте это дело Псам Господним. Ваша работа — ловить опасные души. А здесь, кроме этого унылого священника, я уже неделю не видел ни одной.

— У меня возникает вопрос: почему Орден Праведности столь обеспокоен какой-то банальной пляской мертвецов?

Александр рассмеялся, но веселья в его смехе было немного.

— Вы чужеземец. И не слишком хорошо понимаете местные законы. Возможно, у вас, в Альбаланде, все как-то иначе, и рядовой страж может полезть, как это говорят местные, собирать хмель в чужой огород, но мы следим за выполнением закона. А наш закон гласит, что не дело стража заниматься пляской смерти. Это не ваша область. Оставьте ее тем, кто в ней понимает. Инквизитор прибудет завтра.

— А до тех пор вы будете просто сидеть и смотреть, пальцем о палец не ударите?

— Орден надзирает за тем, чтобы стражи не злоупотребляли своей властью и не добирались до дармовой силы. Чтобы члены Братства Бронзы не входили в город. Чтобы инквизиция жгла, но жгла разумно и не всех скопом. И чтобы Видящие не чесали языками направо и налево о том, кто иногда живет среди нас. Но мы не занимаемся магией и… скажем так, странными божественными проявлениями.

Ага. Вот как это теперь называется — божественные проявления. Господь Бог щелкнул пальцами, и скелеты пустились в пляс во славу нашего Иисуса. При том, что подобные танцы на могилах — темные проявления. Стоило бы натравить на Орден церковников. За богохульство. Просто так. В качестве небольшой встряски.

— Слышали великолепный лозунг: «Ne noceas, si juvare non potes»? He навреди, если не можешь помочь. А в этой истории вы совершенно бессильны. Сделаете только хуже. Так что послушайте мой дружеский совет. Уезжайте. С проблемой справятся и без вас.

— Очень ценю ваше дружеское расположение, господин Александр, — с иронией сказал я, — Но я обожаю Вион и мечтал здесь пожить недельку.

Он усмехнулся, встал из-за стола:

— Что же, живите. Но это дело оставьте.

Я вернул ему усмешку. Мы друг друга отлично понимали.

— Сколько вы набрали лет жизни, господин Людвиг? — участливо спросил он.

— Боюсь показаться невежливым, но это не ваше дело. — Мой голос стал холоден.

— Разумный человек должен уметь использовать отпущенные ему дни, страж. Иногда, даже накопив большие деньги, ростовщик забывает, что он смертен. Мы понимаем друг друга?

Очень хотелось воткнуть кинжал ему под подбородок и посмотреть в его глаза, но я лишь счастливо улыбнулся:

— Конечно. Я серьезно подумаю над вашими словами. Мне начинает казаться, что в них есть глубочайший смысл.

— Отрадно видеть разумного человека. Позвольте оплатить ваш завтрак. Всего доброго.

Он бросил на стол несколько монет, довольно крупных для того, чтобы покрыть еще обед и ужин, и ушел, поскрипывая своими чудесными алыми ботинками.

Можно сказать, что я клокотал от ярости. Этот разряженный хлыщ посмел мне угрожать, и это несмотря на то, что Орден Праведности имеет право лезть в мои дела, только если я нарушу законы государства и стражей.

От законников всегда несло падалью. Они никогда никому не помогали, считая себя выше этого, словно они стоят над всеми нами, людьми со способностями. Живут и варятся в собственном соку, сидя на деньгах княжеств. Корольки платят законникам, потому как боятся таких, как мы, и считают что люди с особым даром, служащие государству за деньги и власть, смогут контролировать природу магии.

Стражи вынуждены соблюдать законы государства, в котором находятся. В большинстве своем — это достаточно легко, особенно если правительство не лезет в наши дела и не требует от нас невозможного. Мы миримся с социальными и политическими обстоятельствами. Лишь иногда они — досадная помеха в нашей работе. Но когда рядом появляется кто-то из Ордена Праведности, день, можно сказать, испорчен. Потому что слово «помеха» здесь совершенно не подходит. Эти ленивые ублюдки иногда готовы сесть тебе на шею и оттуда высказывать «бесценные» распоряжения и руководства, прикрываясь правилами и законами.

Стражи душ стараются как можно дольше избегать внимания Lex talionis. И не злить этих господ. Чаше всего они знают и умеют гораздо меньше нас, но за ними государство, а этот зверь, даже если он всего лишь мелкое герцогство на задворках обитаемых земель, разорвет любого.

У Ордена есть силы, возможности и средства ловить тех, кого они считают преступниками. Деньги, людские ресурсы стражи и тайной полиции. Армия, наконец. Я помню, как в южной Дискульте ловили одного из нас, нарушившего негласные законы. Его обложили, словно волка, гнали к горам, а затем убили, и Орден повесил его голову на шест в самом центре столицы, чтобы все знали, что происходит с теми, кто идет против него.

— Ты намерен отступить? — прервал молчание Проповедник.

Я посмотрел на него с сомнением:

— Вроде ты уже давно ходишь за мной. Когда это я отступал без особой нужды?

— Думаешь, он спустит тебе неповиновение?

— Номинально я ничего не нарушаю. Как ты помнишь, городской совет сам нанял меня. Никаких преступлений. Он не может привлечь власти.

— Не будь наивным, Людвиг. Этот господин, дай ему волю, сам что-нибудь нарушит, а обвинит тебя.

— Я буду осторожен, — сказал я и поднял правую руку вверх ладонью, словно давал клятву, — Обещаю.

Мне следовало задуматься, почему Орден так всполошился лишь из-за появления стража в Вионе? Они так разнервничались, что снизошли до угроз — это дорогого стоит. Мне стало любопытно, какой у них интерес в этом деле? Неужели действительно боятся, что я напортачу и здесь станет еще хуже? Вряд ли. Очень вряд ли. Господин Александр знает мое имя, а значит, должен знать и репутацию.

Тогда что им нужно? Почему Ордену так важно убрать стража душ из города, раз они решили его припугнуть и даже не опасаются, что я доложу об этом своим?

Я не знал ответов на эти вопросы. Мне следовало быть поосмотрительнее и помнить о господине с жетоном высшего жреца.

Сенные ворота были заперты, что неудивительно. Кладбище возле часовни Святой Маргариты находилось за городской стеной, и стражники не желали, чтобы хоть что-то проникло оттуда сюда. Кроме засова какие-то ретивые люди додумались завалить врата бочками и перегородить телегами. Как будто это могло спасти их от мертвецов.

Воины сидели возле караулки и выглядели не слишком радостно оттого, что сегодня их направили торчать возле Сенных.

— Закрыто! — крикнул мне один из них. Молодой, возившийся со смешным лохматым щенком.

Я показал ему кинжал:

— Открывайте.

Он крикнул начальника, уже немолодого сержанта с пропитым лицом. Тот лишь бросил взгляд на звездчатый сапфир, пожал плечами:

— Калитку откроем. Но возвращаться вам придется через другие ворота. Я не буду ломать голову, кто рвется с той стороны.

На том и договорились.

Стоило мне и Проповеднику выйти на дорогу, как стальная калитка за нами захлопнулась.

Чуть дальше, за большим мельничьим хозяйством, работающим даже сейчас, несмотря на близкое соседство с кладбищем, из-за березовой рощи, находящейся возле речного рукава, торчали башни Вионского монастыря малиссок.

Монастырь был богатый и известный. Не только в Вионе. И не только в этом княжестве. Поговаривали, что Церковь ссылает в него прогрессивно настроенных женщин из других церковных орденов. Но с учетом того, что женщины эти обычно из очень обеспеченных семей, средств белым стенам не занимать.

Кладбище находилось по дороге к монастырю. Здесь уже лет двадцать никого не хоронили, и оно пришло в некоторое запустение. Заросло бурьяном, подорожником, крапивой и шиповником. Старая часовня с посеревшими от времени стенами и давно уже не отпираемой дверью смотрелась тут совершенно уместно. Такое же забытое богом место, как и все, что находится вокруг.

Кладбищенскую ограду красили, наверное, во времена, когда людей на этой земле еще не было, — такой ржавой и убогой она была. За оградой торчало Пугало, рассматривающее могильные кресты.

— Ну надо же! — удивился Проповедник, — Кто бы мог подумать. Привет, соломенная голова!

Пугало его проигнорировало. Повернулось к нам сутулой спиной и пошло бродить между могил, пока не скрылось за серым склепом, накрытым сверху плющом, словно снегом.

Погост был разорен, могильные плиты расколоты, комья земли разбросаны. Часть крестов и памятников покосились, а то и вовсе упали. Я остановился возле куста шиповника, на колючей ветке которого висел желто-коричневый обрывок ткани — все, что осталось от погребального савана. Множество следов костлявых ног на сырой после дождя земле говорили о том, что веселье здесь разыгралось не на шутку.

— Никогда не видел пляску смерти, — сказал Проповедник, с некоторой осторожностью взглянув в ближайшую от него разверзнутую яму.

— Значит, тебе повезло. Радость на подобном празднике напускная. Кости веселятся до той лишь поры, пока поблизости нет живых. Они утягивают прохожих в танец, а затем уводят за собой в могилу.

— Разумеется, кроме таких, как ты.

— Стражи им не по зубам. Плясать мы не слишком горазды.

Проповедник понимающе усмехнулся, провел сухим пальцем по своей окровавленной щеке.

— Впрочем, все, что я сказал выше о плясунах, относится лишь к стихийным порождениям силы. Когда она не направлена.

— Например, на город, — понял он.

— Ну тут скорее все было наоборот, — подумав, произнес я, поглядывая на дыру в заборе и протоптанную через кустарник тропу, — Но в прошлом, когда Псы Господни еще не везде протянули свою длань, ведьмы натравливали пляшущие кости на неугодных.

— Прекрасно помню гравюры, где скелеты уводят епископа, девушку, короля и нищего за собой.

Между могил появилось Пугало. Оно шло медленно, все так же сутулясь, и остановилось недалеко, прислушиваясь к нашему разговору. До наших ушей долетел отдаленный колокольный звон. Били полдень в центральном городском соборе. Клич его громкого, тяжеловесного колокола подхватили другие церкви, а затем, почти с минутным опозданием, загудели колокола в монастыре церковного ордена малиссок.

Пугало поежилось, ему было не слишком приятно ощущать этот звон, но, как я и думал, оно оказалось куда сильнее многих встреченных мною одушевленных. Впрочем, ничего удивительного, раз оно шастает по святой земле и не тает от этого.

Проповедник затянул Oratio ad Sanctum Michael,[14] взял за основу популярную в моем княжестве пастушью песню, но изменил свой голос на пару октав, отчего тот зазвучал очень жалобно и дребезжаще. Он смог завладеть вниманием Пугала, которое не ожидало такого поворота событий и теперь таращилось на горе-певца из-под надвинутой на «лицо» шляпы.

Я с сомнением покачал головой:

— Гореть тебе в аду, приятель.

Проповедник даже не думал прерываться. Он любил петь и занимался этим, как только ему приспичивало прочитать молитву. На мой взгляд, по нему плакали все балаганы. Они потеряли потрясающего певца — клоуна. Впрочем, боюсь, что долго Проповедник выступать бы не смог. За такие выкрутасы его б точно упекли в сумасшедший дом. Или сразу отправили к отцам-дознавателям.

Я внимательно изучил кладбище, обошел его по периметру, убедился, что все до одной могилы пусты. По сути дела, с места снялась и куда-то уперлась целая прорва мертвецов, никого не предупредив.

Одно я мог сказать точно: душами здесь и не пахло. А вот темной магией — сколько угодно. Это был аромат сырой дубовой коры и дегтя, едва ощутимый даже для меня, но, наверное, любой представитель инквизиции почувствовал бы его, не дойдя до ограды ста шагов.

Пугало зачем-то залезло в одну из могил, потопталось в ней, с шумом выбросило оттуда разваленные, гнилые доски и комья земли. Проповедник пожал плечами Он не понимал, что происходит.

Я еще немного побродил по кладбищу, отмечая, что сторожка смотрителя выглядит столь же запущенной, как и весь погост. Я нарисовал несколько фигур, орудуя мелом по уцелевшим поверхностям могильных плит, и смог выяснить, где использовали магию подъема.

Нигде.

Судя по фигурам, никакого ритуала здесь не проводили и стихийный всплеск произошел по совершенно неясной для меня причине.

— Вид у тебя такой, словно ты обнаружил в карманах пропажу денег.

— Что-то в этом роде. При стихийных всплесках totentanz не выходит за пределы погоста. Как видишь, мертвецы ушли. Такое бывает только во время ритуалов или если ограда не освящена.

— Она освящена.

— Знаю. Уже проверил. Что заставило уйти кости — могут понять только слуги Церкви. Они большие специалисты в делах борьбы с колдовством и чертовщиной.

Подошло Пугало, поманило меня за собой с загадочным видом, скалясь своей застывшей, жутковатой улыбочкой.

— Не слишком разумно, Людвиг! — предупредил Проповедник, — Я бы сказал, даже опрометчиво. Разумеется, для тебя.

— Пугало право. Следует прогуляться по лесу.

— Не желаю видеть мертвых в столь ничтожном и несчастном виде. Не по-божески это — зреть детей Господа в столь жалком состоянии.

— Считаешь, что, когда придет Судный день и наступит Всеобщее воскрешение, они будут выглядеть лучше? — с иронией спросил я.

Вместо ответа он пропел, кстати говоря, достаточно мелодично:

— Lacrimosa dies illa qua resurget ex favilla judicandus homo reus.[15]

— Ну так оставайся здесь или иди на постоялый двор, — не выдержал я.

— Учти! Помрешь, останутся твои кости среди берез и осин! — кричал он мне уже в спину.

Я махнул ему рукой, и он, повысив голос, начал петь гимн с самого начала. Странное зрелище для тех, кто видит. Душа священника с окровавленным лицом бродит по разоренному кладбищу и вдохновенно поет о Дне Гнева. Хочешь не хочешь, а поверишь во второе пришествие.

Лес жил своей жизнью. Шелестели старые березы, журчал чистый, начинающийся с ключа на заливном лугу ручей, полз мимо корневищ рогатый жук с лаковым панцирем, слышался отдаленный крик кукушки.

Вот уж кто — пророчица смерти. Плохая птица. Темная. Куда хуже тех же самых ворон, которых принято ругать и относить к слугам Дьявола. По мне, так кукушка может принести бед гораздо больше, чем целая стая черных птиц. Надо всего лишь задать неправильный вопрос, а потом расхлебывать последствия. Если, конечно, успеешь их расхлебать, прежде чем на тебя обрушатся глад, мор, саранча и какая-нибудь озверевшая душа в придачу.

Тропа от сотен прошедших ног никуда не делась. Петляла в подлеске, уводя меня в самую чащобу. Был яркий день, так что я не слишком опасался каких-нибудь неприятностей или лесных духов, планируя выбраться отсюда еще до вечера.

Пугало тащилось следом за мной, шагах в двадцати, то появляясь из-за деревьев, то отставая. Странное оно все-таки. Пользы от него, скорее всего, ни на грош, но я был рад его компании и тому, что здесь не один.

Из-под ног выскочила серая крыса, вильнула голым розовым хвостом и скрылась в траве. Было видно, как пригибаются травинки там, где она бежала. Что же. Значит, не одни мертвые подались в леса. Крысы из Виона тоже решили немного побыть в единении с природой.

Лес стал еще гуще, пропали залитые солнечным светом полянки и просеки. Перестали встречаться вырубки. В большом количестве появились звериные тропы и следы. Местность постепенно менялась, начались осины, я стал спускаться в низину, как раз вдоль ручья. В некоторых местах она оказалась заболоченной, пришлось искать обходной путь.

Первое бело-желтое пятно я увидел совершенно случайно, когда повернул голову направо. Присмотрелся, прищурив глаза, и разглядел сидевший на пеньке скелет. Тот не двигался. Поправив пояс, чтобы кинжал был под рукой, я направился в эту сторону и был вознагражден нелепой картиной.

Лес был запружен мертвыми. Старые кости, непонятно как соединяющиеся друг с другом, находись везде, куда ни кинь взгляд. Некоторые лежали, словно спали — часть из них оказалась присыпана серыми, прошлогодними листьями. Другие стояли, третьи сидели, а четвертые даже висели, зацепившись руками или ногами за нижние ветви деревьев, словно постиранное, а теперь сушащееся белье. Где-то поодиночке, а где-то и группами, мертвые захватили эту часть леса, не желая спокойно лежать в могилах.

Никто из них не шевелился, хотя мой дар позволял чувствовать, что они не совсем мертвы. Я шел мимо них, поглядывая по сторонам, скорее с любопытством, чем с опаской или отвращением. Некоторые скелеты оказались большими оригиналами и застыли в величественных позах, или совершенно смешных, или гротескных.

Вот мыслитель сидит на камне, подперев костяным кулаком желтую скулу. Здесь — юноша фехтует невидимым клинком, застыв в Bedrohe mit Zornort.[16] А эта парочка самозабвенно целуется, слившись в костлявых объятиях и соприкоснувшись друг с другом оскаленными улыбками. Там, дальше, поэт декламирует свои вирши на радость десятку восхищенных слушателей. А возле кособокой осины беседуют о чем-то два почтенных мужа. И рядом с ними, упав крестом, замаливает грехи какой-то монах. Чуть дальше пахарь с невидимым плугом, сразу за ним, рядом с покрытыми мхом камнями, женщина баюкает несуществующего младенца.

Их было чертовски много, этих мертвецов.

Когда я проходил мимо, несколько черепов повернулись в мою сторону, и я шел, провожаемый взглядами пустых глазниц. Пожелтевший скелет, где-то потерявший левую руку и большую часть ребер, увязался следом за мной, привлек внимание еще двоих, судя по позам, резавшихся в кости, но эта троица довольно быстро отстала, отвлекшись на порхающую между деревьев капустницу.

Некоторые из «лесных жителей» были обряжены в остатки погребальных саванов, но большинство костей оказались голыми. На них не было видно малейших признаков плоти.

Достаточно далеко от того места, где я находился, между деревьев я заметил женщину. Она была невысокой, крепко сбитой, в сером жилете и длинной юбке. У нее были грязные, немытые, растрепанные седые волосы, крепкие руки с облупленными ногтями и творожисто-белое, рыхлое лицо, на котором не было ни глаз, ни носа, лишь обрюзгший рот — на гладкой, словно коленка, коже.

Я цокнул языком. Убавляющая мясо. Экая неприятность. Вот уж кого не думал здесь встретить. В любом другом случае я не оставил бы ее у себя за спиной и исполнил бы свою работу, но сейчас, уничтожая душу, я рискую взбаламутить это тихое царство. Неизвестно, сколько придется успокаивать пляски и хватит ли у меня на это сил.

Поэтому я прошел мимо, дав себе слово вернуться и прикончить мечущуюся душу прежде, чем она кого-нибудь убьет. Но, к большому удивлению, впереди, прямо на моем пути, я увидел еще двух убавляющих мясо. Они играли в чехарду, с каким-то остервенением прыгая через спины целой вереницы скелетов. Пугало ими нисколько не заинтересовалось, прошло мимо, направляясь в самую густую часть чащобы. Туда, где мертвых было особенно много.

Заметив меня, души перестали развлекаться, переглянулись, сделали шаг в мою сторону. Я без суеты достал кинжал, и, увидев черное лезвие, они остановились, еще раз посмотрели друг на друга. Было понятно, что между ними происходит какой-то разговор.

Наконец они отошли в сторону, уступая мне дорогу, и вновь занялись своими странными играми. Я чувствовал их голод и желание убить меня, но также — их страх.

Я помянул Дьявола, когда увидел сидящую в траве четвертую убавляющую. Эта полировала снятый с ближайшего скелета череп, нежно протирая его краем подола своей изодранной юбки. Четыре души вместе, когда их и по одной-то редко встретишь. Что могло заставить подобных созданий собраться?

Я резко обернулся и увидел, что к тем, что играли в чехарду, присоединилась первая, и теперь все трое смотрят на меня. Впервые я почувствовал себя несколько неуютно.

— Уходи, пока цел, — прозвучал у меня в голове голос Проповедника.

Разумеется, никакого Проповедника и близко не было, он остался далеко-далеко на кладбище, а все это — лишь мое разыгравшееся воображение, но я решил принять превентивные меры. Достал из кармана мелочь, не глядя, бросил ее себе за плечо, скороговоркой пробормотав нужные слова. Теперь, если они пойдут за мной, монеты их остановят.

Полирующая череп оторвалась от своего занятия, ее безликое лицо оказалось покрыто отвратительными язвами. Меня так и подмывало прикончить убавляющих. Но и эта агрессии не проявила, и я, повернувшись к ним лицом, отступал спиной, пока все четверо не скрылись из виду.

Черт знает что происходит! Столько тварей раньше я видел только на полях сражений. Им здесь нечего делать. Ни плоти на мертвых, ни беззащитных живых. Впрочем, вполне возможно, что они обитали на старом кладбище, и пляска смогла закружить и их, притащив в лес.

Кажется, я пришел в самый центр сборища мертвых, потому что количество черепов на поляне превышало все возможные пределы. Словно грибы после дождя. Затхлый запах костей заглушал другие ароматы. Путало, не шевелясь, торчало у кромки леса, отвернувшись от меня и склонив голову набок, словно к чему-то прислушивалось.

Понимая, что ходить мимо костяков можно довольно долго, я спросил у первого же скелета:

— Я ищу вашего короля. Где он?

Тот щелкнул челюстью, даже не повернувшись в мою сторону. Зато его сосед поднял руку, указав мне нужное направление.

Король totentanz'a при жизни, наверное, был рыцарем. Во всяком случае, в его руке был ржавый фламберг, а на голове помятый хундсгугель с поднятым забралом. Да и осанка у его величества была прямой, словно в позвоночный столб вбили кол.

— И что вам в земле не лежится, как всем приличным мертвецам? — спросил я у него. — Город перепугали, кладбище стоит пустое. Нехорошо.

— Не стражу нас учить, что делать и как спасать себя, — прозвучал у меня в голове шелестящий шепот короля. — Мы не вернемся, пока это не кончится.

— Не кончится что? — не понял я.

— Не кончится то, зачем они это делают.

Добиться вразумительных ответов у меня не получилось. Точнее, он не собирался их давать. Я поборол раздражение, подбирая в голове подходящие слова. С подобным явлением я мог только разговаривать, как какой-нибудь обычный человек. Оно не обязано мне подчиняться или отвечать на вопросы. Я не Пес Господень, чтобы кости при моем приближении прыгали как шелковые и выполняли любой приказ, в том числе и «марш обратно в могилу».

Но спросить я ничего не успел, потому как из-за деревьев появились четверо убавляющих плоть. Еще три, те самые, которых я видел раньше, вышли с другого конца леса. Четвертая отсутствовала, моя мелочь ее все-таки задела.

— Беги, — равнодушно сказал король мертвецов.

Я, оскалившись ничуть не хуже, чем он, крутанул кинжал меж пальцев.

Семеро! Развелось рядом с Вионом гадин! От них уже не скроешься. Догонят, выпьют жизнь, и поминай как звали.

Одним движением руки в воздухе я расчертил на земле широкого «осьминога». Король, кажется, усмехнулся, но говорить ничего не стал. Пугало, как назло, куда-то делось, впрочем, помочь бы оно мне не смогло при всем своем желании. Очень немногие одушевленные могут причинить вред душам. Да еще таким сильным и злобным.

Они уже неслись на меня, выставив руки со скрюченными, грязными пальцами. Я хлестанул по воздуху кинжалом, начертил спираль, и передо мной появился длинный золотой шнур. Схватив его, я что есть сил дернул на себя, и пространство с одного бока собралось складками, стало выпячиваться пузырем и искажать вид всего, что попадало в него. Я тянул и тянул, напрягая мышцы, а затем, когда троица почти добежала до останавливающей фигуры, отпустил шнур.

Пространство выпрямилось с потрясающей скоростью, разгладилось и тут же громко хлопнуло. Оно стало тетивой, а злобные души арбалетными болтами. Им хорошенько врезало, и они полетели в обратном от меня направлении. Что с ними стало дальше, я не смотрел, потому что четверка с другой стороны уже достигла нарисованного «осьминога».

Как только первая из них пересекла границу, так сразу начала «дымиться». Фигура пила из души ее силу, то, что сдерживает убавляющую в нашем мире. Но слишком медленно. Чтобы исчезнуть, призрачной женщине требуется находиться на этом месте больше четырех минут, а у меня нет столько времени.

Я с разбегу ударил ее плечом, а затем локтем, и, взятый обратным хватом, кинжал вошел в ее тело. Она взвыла и перетекла в клинок.

Мгновенная дрожь в руках, легкий приступ тошноты, звон в ушах. Некогда обращать внимание на такие мелочи.

Три ее товарки уже были в круге. Резко подняв руку, я направил на них открытую ладонь, и ближайшая ко мне убавляющая тут же упала на землю, дергаясь и пытаясь встать. Из-под нее вверх уходил пар, словно она была рыбиной, попавшей на раскаленную сковородку.

Вторая бросилась мне в ноги, и я ударил ее в лицо сапогом, одновременно воткнув кинжал в шею третьей.

«Остались пятеро!» — промелькнуло у меня в голове.

На плечи рухнула тяжесть, я почувствовал, как ломит виски, как двоится зрение, скороговоркой произнес фразу, взмахнул руками, плеснув невидимым для человеческого глаза пламенем на тех, кого я отправил с помощью золотого шнура прочь и кто слишком быстро успели вернуться. Кинжалом царапнул руку повисшей у меня на плечах, что есть сил крутанулся, освобождаясь от хвата, перекатился по земле и вбил свое оружие в сердце той, что была пригвождена к земле.

Сверху на меня упала еще одна тварь, обхватила руками шею, пытаясь задушить. Я взревел, видя, как к ней спешит подмога. Ситуация складывалась — хуже не придумываешь. Я терял силы, словно пробитый пулей бурдюк с водой, а их все еще было много. Чертовски много.

На пределе своих возможностей, встав на ноги, я тут же рухнул на спину, придавливая душу к земле, заставляя ее всем телом ощутить начертанную на земле фигуру. Помутневшее зрение отметило прыгнувшую тень. Машинально я выставил кинжал, позволив ей напороться на него, ощущая, как клинок трясется от переполнившей его силы. Кто-то вцепился мне в ноги, и я, теряя сознание, активировал фигуру, созданную мной еще накануне вечером.

Земля просела от удара, взвыло, в воздухе закружились знаки, каждый из которых падал на души, впивался в их плоть, ослаблял. Ту, что сидела на моей груди, снесло. Я почувствовал, как захват на шее ослаб, саданул назад локтем, поднялся и, развернувшись, опустил кинжал на гадину.

Это потребовало от меня, порядком выпитого душами, просто нереальных сил. Так что я почти сразу упал опять, уже зная, что уцелевшая меня точно прикончит. Надвинулась чернильная тьма, с воем, криком, диким хохотом и громом барабанов. А затем мрак рассеялся, пришли серые сумерки, и я, все еще удерживая кинжал влажной ладонью, попытался разглядеть, что происходит.

Быстро начало светлеть, колдовство, упавшее на лес, стремительно рассеивалось. И я увидел девушку.

Ее одежда была ослепительно-белой. Белый берет, короткий мужской камзол, рубашка с кружевным воротником и рукавами, штаны для верховой езды и даже сапожки. Тем более впечатляюще смотрелись красные вкрапления, словно кровь, пролившаяся на нетронутый снег. Алое фазанье перо в берете, алая рубиновая брошка на горле, алая строчка по воротнику, рукавам камзола и сапогам.

Она шла по дымящейся земле, держа в руках, затянутых в белые перчатки, черный кинжал с сапфировым набалдашником. Остановившись рядом с последней, почти развоплотившейся душой, девушка подняла на меня светло-карие глаза и спросила:

— Не возражаешь?

Я покачал головой и вытер кровь, текущую из невесть каким образом разбитой губы. Кинжал спасительницы добил последнюю из убавляющих.

— Привет, Синеглазый, — сказала девушка.

— Здравствуй, Гера, — поприветствовал я ее. — Вот уж кого я не ожидал встретить, так это тебя.

— Признаться, и я не думала, что мы столкнемся. Извини, надо успокоить их, — Она убрала кинжал в ножны.

Скелеты, которых встряхнула магия и схватка, бушевали, щелкали челюстями, стучали костями, собирались в круг для танца. Король, положив фламберг на плечо и опустив забрало шлема, готовился отдать приказ начинать пляску. Не знаю, что делала Гертруда, но получалось у нее хорошо. Уже через минуту костяки вновь начали расползаться по лесу, застывать в самых нелепых позах, впадать в спячку.

Эта девушка не только страж душ, но и колдунья. Ведьма, если хотите. В классическом смысле этого слова. То есть при нужде может и метлу оседлать, и проклятие наслать.

Король вернулся на свое место, демонстративно отвернувшись от меня, и забрало поднимать не спешил. Бой на поляне и мои фигуры основательно повредили множество скелетов. Часть костей рассыпалась без всякой надежды быть собранными вновь.

Я уже поднялся, хотя меня все еще мутило и в ногах была гадкая слабость. Гера, ни слова не говоря, протянула мне маленькую фляжку.

— Только не алкоголь.

— Это молоко, Людвиг. Пей.

Сразу же стало легче.

— Подумать только, Синеглазый совершил еще одно чудо — расправился за один раз с толпой убавляющих плоть! Сколько их было всего? Шестеро?

— Восемь. Если считать и ту, что ты прикончила.

В ее глазах что-то сверкнуло, но я не был готов поручиться, что угадал эмоцию.

— Такие подвиги только магистрам совершать.

— Ну я не магистр, — проворчал я. — И без тебя я бы не выжил. Ты здесь какими судьбами?

— Если честно, то совершенно случайно. Ехала в столицу, но почувствовала этих. — Последовал кивок в сторону скелетов. — Решила посмотреть, что такое. А нашла тебя. Насмешка судьбы.

— Да уж… — Вот и все, что я мог сказать.

— Идти можешь? — спросила она.

— Конечно. Ты пешком?

— Оставила лошадь на дороге. Я их усыпила ненадолго. Потом начнут буянить. Не отставай.

Она пошла вперед, а я поплелся за ней, любуясь ее гибкой фигурой. За то время, что мы не виделись, Гера отрастила короткую косу, вплела в белые волосы алую ленту. Во всем остальном она ничуть не изменилась с момента нашей последней встречи. Точнее, расставания. И надо сказать, мы расстались не в самых лучших отношениях. На самом деле я чудесным образом избежал превращения в жалкую гусеницу. До сих пор не знаю, что остановило вспыльчивую колдунью.

С тех пор мы не виделись, хотя я пытался отыскать ее, но каждый раз мы оказывались в разных странах, занятые собственными делами. И вот теперь встретились.

Она обернулась и с подозрением поинтересовалась:

— Чему ты улыбаешься?

— Рад тебя видеть.

Она фыркнула, но комментировать это не стала. Сказала лишь:

— Поначалу я тебя даже не узнала. Раньше ты бороду не носил. Похож на пса. Смешного. И лохматого.

Я машинально потрогал месячную «щетину». Росла она совершенно бесконтрольно, да еще отчего-то совершенно разных цветов. От светло-песочного до темно-русого, цвета моих волос. Действительно, словно пятнистая дворняга.

— Вернусь в Вион — побреюсь.

— Не надо. Мне нравится. Ты забавный.

Я озадаченно промолчал.

— Узнала только по кольцу. Польщена, что ты все еще его носишь.

Кольцо сделала мне она. Я носил его на безымянном пальце левой руки — три плоские полоски из белого, красного и желтого золота, завитые несложной спиралью. На каждой полоске выбиты руны крапивы, руты и толокнянки. Ведьма говорила, что когда-нибудь это кольцо спасет мне жизнь. Я и верил, и не верил. Вот уже второй год оно у меня на пальце, но пока еще ни разу не помогло. Впрочем, и не помешало тоже.

— Мне нравится.

Она резко остановилась, потянулась к кинжалу, но я поспешно сказал:

— Не тронь его. Это мой.

Пугало появилось из-за мшистых камней, подозрительно посмотрело на Геру и уже не спускало с нее глаз.

— А где Проповедник? — Она тоже наблюдала за ним, и ее глаза нехорошо щурились.

Было видно, что сдерживает ее от действий только моя просьба.

— Решил меня не сопровождать.

— Как всегда, струсил. Ты хотя бы знаешь, что это такое?

— Он одушевленный. И хватит об этом.

Гертруда сокрушенно вздохнула:

— Иногда я поражаюсь твоему безрассудству, Синеглазый. Ну смотри. Как знаешь. Но я бы не очень-то доверяла этому.

— У нас с ним негласное соглашение.

— Любишь ты окружать себя странными душами, — сказала она, видя, как Пугало присоединилось к нам, — Кстати говоря, что ты здесь делаешь? Ведь не за убавляющими же плоть ты пошел в одиночку?

Я пересказал ей случившиеся события, и рассказ длился как раз до той поры, пока мы не оказались на дороге. Ее лошадь, каурая красавица, стояла непривязанная совсем недалеко от кладбища.

— Меня ждут дела в столице, но твоя история заинтересовала, Людвиг. Если позволишь, я остановлюсь на ночь в Вионе. Хочу сама посмотреть, что к чему.

— Святые угодники! — подскочил Проповедник, когда я вошел в комнату, — Во что ты, черт тебя побери, ввязался?! Иисусе Христе! А она здесь откуда?!

— Привет, Проповедник, — сказала Гера, равнодушно скользнув по нему глазами, — Все еще торчишь здесь, вместо того чтобы вкушать благодать в раю?

— Не тебе говорить со мной о рае, ведьма! — возмутился тот.

— Между прочим, официально зарегистрированная ведьма. — Она села на стул, сняла перчатки, бросила их на стол. — Грамота с печатью Псов Господних прилагается.

Проповедник терпеть ее не может. Гертруда уроженка карманного герцогства Барбург, где взгляды на колдовство куда более терпимые, чем в других странах. Проповедник родом из Лезерберга, самого консервативного княжества в этом регионе. Он не мог понять, почему Церковь не оттащила колдунью на костер, а стражи приняли ее к себе.

По мне, так все просто. Двоюродный дядя Геры — кардинал Барбурга. У Церкви, вопреки мнению обывателей, свой взгляд на людей, владеющих запретными чарами. Если такие люди признают власть Папы, распятие, причастие и Святую Троицу, то есть шанс, что их существование одобрят. Хотя бы потому, что ведьмы на службе у Церкви гораздо лучше знают собственную магию, а значит, могут помочь справиться с теми, кто несет в мир зло и анархию. Разумеется, инквизиция накладывает на лояльных темных некоторые ограничения и обеты, да и следит за их поступками с большой тщательностью, во всяком случае первое время.

Именно по этой причине ее взяли к нам. Гера обладает не только даром, но и магией, которая не доступна никому из нас.

— Хватит стенать, Проповедник, — сказал я, доставая бутылку вина.

Пугало село во главе стола и начало точить серп. Хотя, по мне, это являлось бесполезным занятием. Им и так уже можно было бриться.

— Касательно твоего рассказа, на мой взгляд, так нет ничего загадочного. — Гера ловко швырнула свой берет на мою кровать. — Во всяком случае, в поведении крыс и пляске мертвых.

— С интересом выслушаю.

Проповедник хмыкнул с явным пренебрежением, но на него никто не обратил внимания.

— Крыс принято считать слугами тьмы. Многие называют их тотемными зверьми мелких демонов.

— Ну с учетом того, что они разносят чуму и губят зерно, в этом нет ничего удивительного.

— Обычное заблуждение, Людвиг, — сказала Гертруда, — Крысы пользуются бедствиями, но тьму, настоящую тьму, не переносят. Поэтому стараются держаться от нее как можно дальше.

— В итоге получается, что в Вионе тьма?

— Или скоро будет. Нечто готовится, я это чувствую, но что именно — сказать тебе не могу. Послезавтра я буду в столице и сразу же пойду к Псам, сообщу им, что дело серьезное.

— Думаю, им уже доложили, — резонно заметил я, — Ты все еще на службе у Церкви?

— А разве у приличной колдуньи есть другой выбор? — усмехнулась она. — Скрываться от инквизиторов весь остаток жизни не по мне. Что касается пляски смерти, то ты ошибаешься — с кладбища их подняли.

— Но никакого ритуала там не проводили! Я уверен!

— Верно. На погосте никто ничего не делал. Спешу предположить, что колдун не хотел, чтобы его волшебство обнаружили так быстро. К тому же всегда есть шанс, что делом займется кто-нибудь не слишком опытный в делах темной магии, даже если это люди инквизиции. Уже бывали случаи, когда то или иное явление списывали на стихийное проявление дьявольских козней. Но поверь мне, Синеглазый, это дело рук колдуна. Или ведьмы. Будь у меня время, я бы осталась с тобой и поискала то место, где он проводил ритуал. Следы, как их ни прячь, останутся. Главное — знать, что искать.

— Я не знаю, — хмуро пробурчал я.

— А тебе это и не нужно, — Она примиряющее улыбнулась. — Ты ценишься совсем за другую работу. Оставь это дело на инквизицию. Они умеют справляться с подобным.

— Псы Господни, как видишь, не здесь. Я обещал помочь.

— Твои обещания сведут тебя в могилу, — подал голос Проповедник.

— На этот раз соглашусь с душой, — кивнула Гертруда. — Но, зная тебя, понимаю, что ты не отступишься. Ты думал, почему ушли души?

— Причин может быть тысяча, — Я пожал плечами.

— Разберись с этой причиной и поймешь, что случилось. Удивляюсь тебе — полез к скелетам, вместо того чтобы найти того мальчишку. Он может что-то знать.

— Я планировал этим заняться после обеда.

— Уже ужин. И через час начнутся сумерки. Не думаю, что разумно лезть наверх в темноте.

В ее словах был серьезный резон, так что мне пришлось согласиться и отложить поиски.

Гертруда уехала перед рассветом, даже меня не разбудив. Я просто почувствовал, что постель рядом со мной пуста, но не стал просыпаться, пока небо не посветлело. На столе лежала записка, написанная знакомым мне аккуратным почерком.

Всего лишь два слова: «Будь осторожен».

— Она еще что-то сказала? — спросил я у Проповедника.

Тот сидел в глубокой тени, там, куда не попадал свет еще бледного утреннего солнца, и я видел лишь один силуэт.

— Сказала, что оторвет мне голову, если я тебя оставлю, как в прошлый раз, — недовольно ответил он.

Пугало выглядело задумчивым и смотрело в окно.

— Нам всю ночь пришлось проторчать в общем зале, пока вы тут развлекались, умники.

— Ах, прости, — сказал я, не чувствуя никакого раскаяния.

Я думал о Гере. Она была похожа на кровавый буран, что иногда несется по пустым дорогам. Прилетела и исчезла, оставив после себя одни лишь воспоминания. Наша личная жизнь с ней — настоящая катастрофа, в которой мы оба мало что понимаем.

Хозяйка внизу была наряжена в выходное платье. На улице тоже почти все люди оказались в новой, чистой одежде. Я удивленно пересчитал дни, но не смог вспомнить ни одного праздника, который могли бы отмечать в городе. Взяв проходящего мимо шорника за плечо, я спросил:

— Какой сегодня день, приятель?

— Что? — не понял он.

— Сегодня праздник? Почему улицы чистые, а одежда на всех новая?

— С луны ты, что ли, свалился? Епископ Урбан приезжает в Вион.

— Сегодня?

— Ну! Прослышал в пути, что на нас беды темные падают, мертвецы из земли встают, и свернул с дороги к Папе, чтобы быть с нами. Службу будет проводить в соборе Святого Николая. Может, хоть одним глазком увижу.

Озадаченный, я пошел дальше по улице, то и дело поглядывая на крыши.

Я много слышал про епископа Урбана. Он — достаточно серьезная фигура среди святош. Собственно говоря, старикан является наместником Папы в Фирвальдене, и его власть ничуть не меньше, чем у князя. Урбана называют святым человеком и истинным защитником Церкви. Праведные поступки и никаких грехов. В последнее время жена князя сильно к нему прислушивается, и оттого его светлость, чтобы порадовать супругу, перестал уж слишком грешить. Да к тому же выпустил несколько законов, кои были удивительно неудобны для некоторых господ. Например, для Ордена Праведности, который в последнее время начал раздражать клириков в этом княжестве. И говорили, что Урбан прижмет их к стенке, вообще выпроводив из страны.

Впрочем, и благородным от святоши тоже попало. Он не одобрял пьянства, лжи, загулов, взяток и прелюбодейства. Точно так же, как и игнорирование исповеди. А то, чего не одобрял епископ, в последнее время не одобрял и князь.

— Но если князь всегда остается князем и его власть считается бесспорной, то епископ — пришлый чужак, назначенный Папой, — прочитал мои мысли Проповедник.

На этот раз я не стал ему пенять, что он лезет в мою голову:

— Да. Такие приходят и уходят. И когда уходят, все обычно возвращается на круги своя.

— Но Урбан уходить не спешит, — усмехнулся Проповедник, — Я слышал, ему предлагали внеочередное право получить белую лошадь с красным покрывалом и золотыми поводьями,[17] но он отказался уезжать из Фирвальдена.

— На него покушались уже восемь раз. Дважды никого не нашли, хотя Псы Господни носом рыли землю. Один раз убийцу разорвала толпа верующих. Ну а остальных ждал костер.

— Это говорит лишь о том, что у епископа хорошая охрана.

— Не думаю, что его молитва поможет. Хотя люди немного успокоятся.

— Да они особо не нервничают, — хмыкнул мой спутник. — Всегда знал, что в Фирвальдене живут какие-то тугодумы.

— Запах страха витает повсюду, хотя граждане и выглядят спокойными. Если пляска повторится или случится что-то еще, город взорвется. Так что епископ приехал вовремя. К тому же с ним будут Псы Господни. Не едиными молитвами сильна Церковь.

Усмешка Проповедника была не слишком веселой:

— Ты собираешься посетить мероприятие?

— Нет. Мне следует найти мальчишку.

Следующие три часа я ходил, задрав голову к крышам, и поэтому у меня чертовски затекла шея. Кроме того, я едва не попал под почтовую карету, что нисколько не улучшило моего настроения. Проповедник начал ныть, что ему это все уже надоело и пора бросить заниматься чепухой, но я был достаточно упрям, чтобы не сдаваться.

Душу я увидел случайно, решив свернуть в узкий переулок, чтобы избежать толчеи на одной из центральных улиц Виона. Паренек сидел на высоком коньке, выступающем над крышей, и беспечно болтал ногами. Я помахал ему рукой, он помахал в ответ.

— Могу я к тебе подняться? — крикнул я, чем сильно перепугал прохожего.

Он счел меня ненормальным, который разговаривает с самим Господом, раз орет, обращаясь к безоблачному небу. Мальчишка кивнул, Проповедник застонал и сказал:

— Мне, конечно, жутко любопытно, но я не полезу.

— Не возражаю, — сказал я. — Ты только перепугаешь ребенка своим видом.

— Он и сам выглядит не очень. Упал с крыши, вот теперь там и будет лазать до второго пришествия.

Я отмахнулся, пытаясь понять, как можно забраться наверх. Не обращая внимания на гавкающего на заднем дворе пса, нашел приставную лестницу, ведущую на сарай, а с него — на крышу. Хозяин, коловший дрова вместе с сыном, завидев бесцеремонного незнакомца, поудобнее перехватил топор, но я, не вдаваясь в подробности, показал ему сапфир на кинжале.

Он побледнел, явно считая, что рядом с его жилищем поселилась злобная душа, кивнул и, сцапав сына за воротник, втащил того в дом, захлопнув за собой дверь.

На крыше произошли некоторые изменения. Рядом с мальчишкой сидело Пугало и кидалось набранными камушками в ругающегося внизу Проповедника.

— Не учи ребенка дурному, — попросил я того.

— Это я учу?! Господи Иисусе! Ты посмотри, чему его учит этот страшила! — завопил Проповедник, потрясая кулаками.

— Привет, — сказал я ребенку. — Не обращай на него внимания. Он не так плох, как кажется.

Вблизи мальчик выглядел еще более бледным и худеньким. Вокруг голубых глаз залегли синие круги, рубашка с одного бока намокла от крови, и было видно, как под ней выпирает сломанное ребро. Мне стало ужасно жаль его. Порой я начинаю сокрушаться, что могу лишь забирать неприкаянные души, но не могу возвратить им полноценную жизнь. Не уверен, что даже Бог на такое способен.

— Я знаю, кто вы, — произнес он. — Светлый страж.

— Кто? — опешил я.

— Светлый страж, — решительно повторил он. — Мне про вас рассказывали. Те. Другие. Которые сейчас ушли. Вы убиваете лишь злых из нас. Остальным не стоит бояться вашего кинжала. Если только они не попросят вас об этом сами.

Пугало одарило меня заинтересованным взглядом, а я пытался прийти в себя. Не знал, что я настолько популярен среди душ.

— Хочешь попросить? — осторожно спросил я у него.

Он поежился, словно от сквозняка, потом сказал:

— Я заблудился. Говорят, там хорошо. Лучше, чем здесь. И не так больно по ночам.

Я никогда не слышал, чтобы им было больно. Это что-то новенькое.

— Я не знаю, как там, приятель.

Он вздохнул и перестал об этом говорить.

— Мне нужна помощь, — сказал я. — Расскажешь, куда ушли другие?

— Их прогнали. Меня тоже хотели прогнать, но я быстро бегаю, — Его синие губы улыбнулись.

— Как прогнали? — не понял я.

Он нарисовал в воздухе нечто похожее на морского конька. Фигуру. Общее изгнание из места. Я знал, что это такое.

— Большой был рисунок? — быстро спросил я.

— Ага.

— Ты знаешь, кто его рисовал?

— Человек в красных туфлях.

Одного такого я знал. Выходит, у господина Александра есть таланты и опыт настоящего стража.

— Потом ты его видел?

— Ага. Видел — Он болтал ногами, поглядывая по сторонам, и было видно, что разговор ему не слишком интересен. — Позавчера. Он рисовал другие знаки.

— Какие?

— На месяц похож. Узкий. Вот такой. — Движением тонкого пальца он попытался воспроизвести изображение. — Только здесь словно вырез. А тут вот такая вот штука.

Внутренне я похолодел. Фигурой эта штука не была. Я видел ее в университетских книгах во время обучения своему ремеслу. И однажды мы обсуждали ее с Герой. Все гораздо серьезнее, чем можно было предположить.

Пугало, увидев контур рисунка, едва не сверзилось вниз, на Проповедника, околачивающегося на улице.

— Где он ее рисовал? — стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, спросил я.

— Вон там. — Мальчишка показал пальцем на восток. — Прямо на крыше. Он меня не заметил.

— Спасибо, — поблагодарил я его.

Крыша была очень приметная. Да и само здание тоже. Собор Святого Николая.

Судя по часам на Цветочной площади, было без четверти двенадцать. Всего пятнадцать минут оставалось жить епископу Урбану, а также всем, кто слушает его в соборе. Я был не уверен, что успею хоть что-то сделать, но попытаться стоило.

Мне пришлось нестись сквозь толпу, запрудившую улицы, распихивая всех локтями. В спину неслись ругательства и проклятия. Поняв, что этой дорогой я успею только для того, чтобы увидеть, как из церкви выносят погибших, я бросился в узкое переплетение улиц, переулков и задворков Старого города. Я худо-бедно помнил путь и знал, что, если свернуть на приметном перекрестке, возле углового дома, в котором скрывалась старая аптека, можно выскочить к стене северного нефа огромного собора.

Шум центральных улиц на какое-то время стих, я слышал лишь топот своих каблуков и тяжелое дыхание. Проповедник и Пугало давно отстали. Людей становилось все меньше и меньше, зато, свернув за аптекой с запыленной витриной и подняв голову вверх, я увидел звонницу на фоне неба, зажатого с двух сторон высокими стенами домов, жмущихся друг к другу в узком переулке.

Бегущих следом за мной я услышал, только когда остановился, чтобы перевести дух. Двое господ в шапках зажиточных горожан без всяких экивоков обнажили стилеты и бросились на меня. Это была очень досадная задержка.

Я поднырнул под руку со стилетом, разворачиваясь, полоснул нападавшего кинжалом по ребрам, разрывая его подбитую ватой щегольскую куртку. Второй господин ткнул меня обратным хватом, я ответил ложным ударом с финтом, и он, закрывая шею и надключичную ямку, открыл подмышку, чем я и воспользовался.

Раненый тонко взвизгнул, отскочил к стене и сполз по ней, зажимая рукой хлещущую кровь. Его товарищ, несмотря на глубокий порез на правом боку, атаковал меня снова. Я блокировал его локоть предплечьем и, используя вражескую руку, как рычаг, отправил противника в полет к стене, затем припечатав лицом к ней же. Кинжал мелькнул у него под коленом, и больше я мог не думать о том, что эта парочка станет для меня помехой.

Вот только появилась другая препона. Господин Александр, на этот раз одетый просто и неброско, закрывал мне дорогу к церкви. С ним были еще четверо. У всех в руках арбалеты. Я, сам того не желая, быстро оглянулся назад, но переулок был слишком длинный, чтобы они в меня не попали.

Магистр Ордена, заметив мое движение, дружелюбно улыбнулся:

— Вы ведь не думали, что мы не будем за вами следить, господин Нормайенн? Право, мне кажется, я зря говорил вам о ростовщике, который копит, но не может потратить. Memento mori.[18]

— Очень ловкой была идея поднять кладбище, — сказал я. — Епископ не мог мимо такого проехать и оказался в ловушке, которую вы для него устроили. И души вы прогнали тоже ловко. На тот случай, если какой-нибудь страж что-нибудь от них узнает.

— Ну у нас получилось не со всеми. Но это уже неважно. — Он дал знак арбалетчикам выйти вперед. — Последнее слово?

— Вселить тварь в колокол тоже было прекрасной идеей, но Церковь вам этого не простит.

— Нам? — делано удивился он, — А при чем здесь мы? Это все колдуны и ведьмы. А быть может, благородные, не слишком довольные епископом? Пусть Церковь и князь спрашивают с них. Хотя… Вы знаете, Людвиг, я начинаю думать, что здесь замешаны стражи душ. Одного как раз подстрелят сегодня.

В этот момент на них сверху упало Пугало. Эффект был почище появления Дьявола во плоти в благочестивом монастыре непорочных малиссок. Правда, отсутствовали гром, молнии, адское пламя и вонь серы. Но все равно впечатляюще.

Страшный серп рассек господину Александру, единственному из тех, кто мог его видеть, левую ногу от бедра до стопы. Я прыгнул в сторону и перекатился по грязной мостовой, и два болта с шелестом пролетели мимо. Больше не стреляли, потому что старина Пугало устроило кровавую жатву. Ничего не понимающие люди падали на алую от крови мостовую с рассеченными шеями и распоротыми животами.

Александр, приподнявшись на локте, ударил в Пугало серым облаком, то пошатнулось, несколько соломинок в его шляпе закрутились, словно от сильной жары. Но одушевленный, как я и предполагал, оказался гораздо мощнее, чем выглядел. Пугало подошло к раненому и одним широким движением острого серпа отрубило тому голову. А затем с удовольствием легло в кровь.

Я ему не мешал, потому что уже несся по переулку, выскочил к церкви, бросился вдоль ее стены к центральной площади. Впереди было настоящее столпотворение. Стражники и люди в приметных рясах Псов Господних.

— Остановите молитву! — заорал я. — Остановите молитву!

Не заметить и не услышать меня было довольно сложно.

Двое крепких парней с бритыми затылками, по недоразумению обряженных в рясы, обернулись. Один попытался схватить меня своей похожей на лопату лапищей за шиворот, но я увернулся от него, врезался в корпус другого, да так, что тот охнул и отступил на шаг. Но свой успех я развить не успел. В моей голове зазвучала церковная музыка, ноги стали ватными, и я рухнул на колени, словно собирался прочесть молитву.

Мне тут же скрутил руки один из монахов, я открыл рот, но пудовый кулак второго врезался мне в живот. Совершенно ненужная мера. Я и так лишился возможности говорить. Язык просто прилип к моему небу. Быстро подошел человек в темно-коричневой рясе старшего инквизитора, тот самый, что шарахнул по мне своей благочестивой магией, процедил сквозь зубы:

— Утащите смутьяна подальше.

— Эй, глядите-ка! — сказал тот, что двинул меня, прекратив свой оперативный обыск.

Он протянул мой кинжал старшему инквизитору:

— Кажись, страж.

Колокол пробил двенадцать, и я застонал от отчаяния. Инквизитор, совсем еще молодой парень, наклонился ко мне и сказал быстро, четко, не спуская с меня взгляда:

— Говори, страж. Но если закричишь…

— Остановите молитву. На крыше собора символ Ведьминого яра, а в колоколе темная тварь.

Надо отдать должное этому священнику. Он не сомневался, не медлил, не расспрашивал подробности. Бросился к центральным воротам, где все было запружено народом, но я уже понимал, что поздно. Он не успеет. Один из монахов побежал вместе с ним, другой остался со мной, все еще стальной хваткой держа меня под локоть, на хитром болевом.

— Пусти! — сказал я, видя, как из-за угла появляется окровавленное и очень довольное собой Пугало. — Это надо остановить прежде, чем сюда налетят души со всего княжества.

Он заворчал, но, слыша, как дружно, в один голос, ахнула толпа у входа в собор, понял, что там все же что-то происходит, и выпустил меня. Я бы мог ему сказать, что ворота собора, скорее всего, стремительно зарастают кирпичом, но он уже и сам видел, как это происходит с витражными окнами и маленькими калитками.

Я взял из его рук свой кинжал и кинулся туда, где в стену были вбиты стальные скобы. Лез я как заправский матрос, и Пугало, следившее за мной снизу, становилось все меньше и меньше. Колокол бил не переставая, и было понятно, что подчиняется он отнюдь не воле звонаря. Его громкий гул разносился по всему Виону, и казалось, что с каждым ударом я рассыпаюсь, словно песочный домик.

Ведьмин яр — высшая магия колдунов. Огромный, требующий колоссальных сил, времени и точности написания символ, созданный лишь для того, чтобы призвать к тому месту, где он нарисован, как можно больше злобных душ. Колокол, в который вселили нечисть (и глупости то, что действительно крупная нечисть боится колокольного звона), служит в данном случае призывом.

Идеальное убийство. И страшное. Все, кто сейчас находятся в соборе, обречены. Потому что церковная магия слишком медлительна, чтобы справиться с душами, которые хлынут из мрака. Именно поэтому подобными сущностями занимаемся мы, стражи.

Набат грохнул над головой так, что я оглох. На кураже я забрался выше всех городских зданий, исключая шпили соборов и церквей. В отличие от Проповедника я не боялся высоты, а то бы уже давно грохнулся вниз. Опоры здесь почти никакой не было, а скобы успели проржаветь. Я бы с радостью поменял этот путь на тот, что должен проходить внутри собора, по спиральной лестнице, ведущей прямо на звонницу. Но выбирать не приходилось.

Когда я перевалил через высокие каменные перила, оказавшись рядом с гудящим колоколом, то, кажется, оглох второй раз, и теперь навсегда. Его мерные, ритмичные удары лишили меня слуха. Звонари были мертвы, и колоссальный предмет раскачивался сам по себе. С двух сторон ко мне потекли два худых, тонких, словно истаявших, существа. В них с трудом можно было узнать человеческий облик, который они когда-то носили.

Я выкрикнул слова, не слыша себя, махнул рукой, и первый худяга споткнулся и упал. Второй едва не сцапал меня, но мне удалось воткнуть в душу кинжал и выпить ее прежде, чем он смог меня коснуться. Однако первый уже ловко, точно пружина, вскочил — лишь для того, чтобы на его плечи обрушилась тяжеленная молитва того самого молодого инквизитора, который задавал мне вопросы.

Пес Господень последовал за мной, бледный и взмокший, едва-едва перебрался через преграду, мешком упал на пол. Он, как и я, знал — колокол первопричина всех бед. Если его уничтожить, то Ведьмин яр потеряет большую часть своей силы, души исчезнут, а с остальным можно будет справиться без особых проблем.

С тех пор как начал бить колокол, прошло, наверное, минуты четыре. Вокруг звонницы уже вились первые души — серые размытые пятна, постепенно собирающиеся в воронку, которая вот-вот должна была прорваться и уйти сквозь крышу вниз. Туда, где находились люди. У меня никогда не хватило бы сил уничтожить всех тех, кто пришел на зов.

Я бросился вперед, в воздухе рисуя кинжалом фигуру за фигурой. Но черный ореол вокруг потемневших бронзовых стенок не рассеялся, а, казалось, наоборот, сгустился. В отчаянии я ударил по нему кинжалом, но не тут-то было. Сильный толчок в грудь был таким, что, не поймай меня инквизитор, лететь бы мне до брусчатки всю высоту звонницы.

Он что-то мне прокричал, но, разумеется, я не услышал. Священник отстранил меня, опасно близко подошел к гигантскому колоколу, молитвенно сложил руки и, закрыв глаза, опустил голову. Я увидел, как нечто зашевелилось в глубине бронзы, словно в ней ему стало тесно. Мелькнул лохматый локоть, появились и исчезли наполненные ненавистью и злобой алые глаза. А затем черная пелена, окружающая бронзовый монолит, пошла трещинами и лопнула, словно яичная скорлупа.

В чем Святой Курии не откажешь, так это в том, что она знает, как поступать с бесовским отродьем. Мы ударили одновременно. Я кинжалом, инквизитор, размашисто перекрестив и щедро облив текущей из распятия лучистой божественной благодатью.

Клинок вошел в бронзу, словно та была живой плотью. Такой же мягкой и податливой. Колокол содрогнулся и выплюнул из себя темно-коричневое, лохматое, дурно пахнущее, похожее на паука и одновременно на собаку существо. Оно щелкнуло страшенной пастью возле моих ног, едва не откусив голень, и взвыло так, что даже я, будучи совершенно оглохшим, его услышал.

Демон ревел и бился в судорогах, обливая площадку звонницы черной кровью, хлещущей из раны, оставленной моим кинжалом. Кровь на солнечном свету бурлила, шипела и испарялась. Инквизитор отодвинул меня, указав кивком головы в сторону лестницы, и, не дрогнув, возложил руку на голову адова отродья. Его длинные, изящные пальцы впились в жесткую шерсть подобно клещам. На этот раз силу молитвы священника почувствовал даже я.

Впрочем, я не стал наблюдать за результатом. Инквизитор прав, каждая секунда на счету. Уничтоженный демон умолк, но тех, что он успел созвать, вполне хватит для того, чтобы причинить массу неприятностей.

Витая узкая лестница, поворот за поворотом, вела вниз. Перил не было, лишь свешенная вниз толстая веревка, за которую следовало держаться, чтобы не покатиться по ступеням и не превратить все свои кости в мелкие осколки. Я пренебрег этой мерой безопасности, прыгая сразу через несколько ступеней, и достиг дверцы, выводящей на крышу, в предельно сжатые сроки. Замка не было, зато камень, зарастивший проем, задержал меня почти на минуту, прежде чем я смог выскочить под открытое небо, задрать голову и увидеть над собой снижающееся бледно-серое облако.

Несколько отдельных душ уже умудрились проникнуть под крышу собора. Я чувствовал их метания, их ненависть и ярость. А также слышал непередаваемый крик запертых внутри сотен людей. Растерянных, испуганных, мало что понимающих. В этих криках, стенаниях и обжигающей человеческой панике призванные твари купались, как акулы в кровавой воде. Иногда в темноте били яркие вспышки молитв инквизиторской магии клириков, которые не потеряли контроль над собой и пытались бороться со случившимся. Но нарисованный над ними Ведьмин яр в большинстве своем сводил их попытки на нет.

На площади, которая прекрасно была видна мне с такой высоты, тоже царило безумие. Кто-то в панике бежал прочь, кто-то, наоборот, наседал вперед, вытягивая шею, чтобы понять, что происходит. Стражники пытались управлять толпой, священники — выбить запертые врата. Пока безуспешно.

Черканув по воздуху кинжалом крест-накрест, я создал фигуру, способную удержать этот вал несколько секунд, и начал закрашивать Ведьмин яр, рисуя поверх него фигуру за фигурой, поступая точно так же, как ныне покойный господин Александр. Морские коньки — общее изгнание из места всех неприкаянных душ.

Надо мной трещали и рвались узы, но, несмотря на то что в глазах то и дело темнело, я завершил рисунок, затем начал произносить слова и, когда контуры на покорябанной черепице стали наливаться светом и пульсировать, откатился в сторону, оказавшись в опасной близости от края.

Серое облако начало рассеиваться. Вначале медленно и неохотно, а затем все быстрее и быстрее, пока в чистом, прозрачном небе не осталось ни намека на угрозу. А затем сверху ливанул дождь, стеной обрушившийся на собор, и яркая радуга, распустившаяся над звонницей, была мне самой лучшей наградой.

Дилижанс задерживался, как это частенько с ним бывало, и Проповедник ходил по площади с недовольным и надутым видом, словно все ему здесь были обязаны. Я сидел на дорожном саквояже, несколько потяжелевшем после того, как городской совет Виона выдал мне мою награду, и рассеянно поглядывал по сторонам. Люблю этот город, но сейчас следует от него немного отдохнуть и отправиться куда-нибудь на запад, где нет танцев скелетов и жизнь немного спокойнее.

Во внутреннем кармане моей куртки лежало тяжелое золотое кольцо, украшенное крупным темным рубином, — подарок от епископа Урбана. Разумеется, у него не нашлось времени встретиться с каким-то стражем, но он, стоит отдать ему должное, хоть как-то смог показать, что благодарен.

По площади прошел очередной молельный ход. Весь город был захлестнут религиозным рвением, и на то была масса причин. Все молились Господу, благодарили его за спасение и разве что не устраивали пляски. Случившееся в соборе очень быстро обросло слухами и превратилось в чудо. Епископ тут же стал еще более святым, чем он был, раз смог прогнать самого Диавола. Бесспорная победа Церкви.

Проповедник вчера сказал, что он возмущен, что вся слава досталась кому-то другому, и теперь об этом растрезвонят не только на это княжество, но и на весь цивилизованный мир. Иногда он говорит сущие глупости. Я рад что все внимание приковано к епископу, а не ко мне. Мой Орден не слишком ценит дешевую популярность, и этому есть множество причин. Одна из них — работать становится крайне тяжело.

— Мертвецы позавчера ночью вернулись на кладбище, — сказал Проповедник, присаживаясь рядом.

— Знаю.

— Но, наверное, не знаешь, что маршировали они, как солдаты его величества Луи.

— Шутка в стиле их короля. Будь у них барабаны, думаю, эффект был бы еще сильнее.

Он понял, что мне совершенно неинтересна тема пляски смерти, буркнул ругательство.

— Не богохульствуй, — попросил я его.

— Бог простит.

— Бог только и делает, что всех прощает. Не думаешь, что рано или поздно ему это надоест?

— Меня это заботит гораздо меньше, чем то, что теперь сделают с Орденом Праведности.

— Думаю, ничего. Орден уже объявил этого Александра отступником, преступником, проклятым и самим чертом. Они найдут десятки свидетелей и сотни свитков, где будет сказано, что тот человек давно не имеет с ними ничего общего и прочее, прочее, прочее. Большие игры, в которые я не собираюсь не только играть, но даже ими интересоваться. У меня другая забота — души.

Пугало, сидевшее рядом, не обращало на наш разговор никакого внимания. Оно наблюдало за смазливой молоденькой продавщицей булочек. Девчонка, что тут скрывать, была очень хороша. Жаль, что умерла.

- Они начали возвращаться в Вион. — Проповедник улыбнулся.

Через несколько минут появился дилижанс.

На противоположной стороне площади показался мой старый знакомый — господин студент. Пройдя половину пути молодой человек заметил меня, остановился как вкопанный, несколько секунд колебался, затем презрительно скривился, сплюнул на брусчатку и направился прочь.

Воистину, некоторых людей жизнь ничему не учит.

Я обменялся вежливым кивком с уорэнт-офицером второго класса, который все также сопровождал студента, встал, поднял дорожный саквояж и вместе с Проповедником и Пугалом направился к дилижансу.

2009

Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

НОЧЬ ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ

Когда боги хотят наказать нас, они отвечают на наши молитвы[19]

Эрин, 9 век н. э.

Старое кладбище выглядело устрашающе.

Поле боя мастера Смерти и лудэра отметили развороченные могилы, разбитые каменные кресты, опрокинутые статуи…

Черная пыль медленно оседала на треснувшие надгробия. На выжженных в траве серых проплешинах валялись истлевшие трупы. Возле одной из расколотых плит бесформенной грудой были свалены окровавленные кости — жалкие остатки умкову,[20] на скорую руку собранного некромантом. Чудовище рассыпалось, но успело защитить хозяина.

Кристоф стоял, навалившись на перекошенный крест. В одной его руке все еще горело зеленое пламя, другую сводило от мучительной боли. Прежде чем злобное создание некроманта сразило лудэра, тому удалось приблизиться на достаточное расстояние и швырнуть в кадаверциана «Могильной гнилью».

Теперь мертвый враг лежал на земле, уткнувшись лицом в крошево каменных обломков. Но колдун знал, что скоро присоединится к нему.

Смертельно ядовитая пыль задела лишь кончики его пальцев, однако неудержимая зараза распространится дальше, вверх по руке… Кристоф чувствовал, как съеживается его плоть. Он уже видел такие раны. Последним от них умер Герберт. Три недели назад.

От «гнили» не спасала ни магия, ни сталь, ни огонь.

Колдун зажал запястье и посмотрел на восток. Небо угрожающе светлело.

«Дождаться восхода, чтобы умереть мгновенно, а не подыхать, сутками мучаясь от боли и вони собственного разлагающегося тела?» Достойный выбор в духе благородных старых кадаверциан. Поступок, о котором неофиты будут рассказывать друг другу благоговейным шепотом. Кристоф выругался, сжал зубы и, хромая, пошел прочь от кладбища. Он всегда цеплялся за жизнь с неприличным для клана Смерти упорством и не мог расстаться с ней даже сейчас, зная, что надежды спастись нет.

За кладбищенской рощей начиналась обширная вересковая пустошь. Над низкими кустами клубился фиолетовый дым цветов. Ветерок принес едва заметную прохладу и запах человеческого жилья. Но некромант не пошел к деревне.

На краю поля стояла старая усадьба с черными провалами окон и серыми, медленно разрушающимися стенами. Таких разоренных замков после набегов викингов было разбросано по всей Ирландии много. Колдун нередко останавливался в них на день-другой.

«Похоже, этот будет моим последним», — подумал он.

Щурясь от льющегося с неба света, Кристоф поднялся на крыльцо и вошел внутрь. Сквозь окно под потолком в помещение вползало бледное утро, ложась на грязные каменные плиты неровным кругом. Неспешно начинался Лугнасад — день летнего солнцестояния. Праздник, который в изумрудной Эрине[21] отмечали наравне с осенним Самхейном и мартовским Белтэйном.

Некромант пересек холл, мельком почувствовав запах давней смерти. Под наполовину обрушенной лестницей сохранилась ночная темнота. Сев на пол, в самую густую тень, кадаверциан наконец позволил себе расслабиться. Но тут же пожалел об этом — руку обожгло болью до самого плеча.

Выругавшись сквозь зубы, недобрым словом помянув Кромм Круаха, а также всех остальных двенадцать идолов Эрины, Кристоф попытался мысленно отсечь боль. Потом осмотрел кисть. Первая фаланга пальцев казалась высохшей и растрескавшейся, ладонь не сжималась. «Трое суток», — определил он свое оставшееся время, рассматривая рану с профессиональным интересом лекаря.

На улице запели птицы. Солнечный свет прополз совсем близко от убежища кадаверциана, и тот отодвинулся глубже в тень. Лудэр, оставшийся на кладбище, уже должен быть испепелен.

Солнце поднималось все выше. На расстоянии вытянутой руки от некроманта встала стена белого света. На нее можно было смотреть сквозь прищуренные веки не больше секунды…

Впервые за сотню лет Кристоф видел день, и это сияние притягивало его неудержимо. Говорят, то же самое испытывает человек, глядя в ночную темноту за окном.

Он с ненавистью посмотрел на искалеченную кисть и внезапно понял, что надо делать. Закатав рукав рубашки, несколько раз глубоко вдохнул, наклонился вперед и резко погрузил руку в солнечный свет.

Теперь асиманская огненная магия казалась некроманту нежным поцелуем по сравнению с обрушившимся на его плоть адским пламенем. Кристоф рухнул обратно в тень, чувствуя во рту вкус собственной крови. Воняло обугленной плотью. Под закрытыми веками пульсировала алая пелена. Он поднес ладонь ближе к глазам. Пальцы были полностью уничтожены, кожа покрылась жуткими ожогами до самого плеча…

Но когда боль немного отступила и у кадаверциана появилась возможность нормально мыслить, он осмотрел рану и остался удовлетворен результатом. Солнце полностью выжгло заразу, оставив на ее месте здоровую, медленно регенерирующую плоть.

Путь от замка до деревни занял несколько минут.

Первыми Кристофа поприветствовали собаки и овцы. Они почувствовали некроманта, едва он вышел из рощи. Разноголосый лай, злобное рычание и испуганное блеяние провожали его до самой таверны.

«Они называют это пуб»,[22] — мельком подумал колдун, рассматривая приземистое одноэтажное строение, покрытое ярко-зеленым мхом.

Из маленьких круглых окошек лился веселый желтый свет, слышалась музыка и громкие голоса. Кадаверциан толкнул рассохшуюся дверь и вошел, наклонив голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. Вольфгер говорил, что гомон, который производят эти люди, когда их собирается больше десятка, можно выметать, как сор, несколько часов. В маленькой таверне, где оказался сейчас ученик мэтра, нашумели не меньше чем на неделю вперед.

Толпа ирландцев, сидящих за длинным дубовым столом, раскатисто рыча букву «р», дружно горланила песню про Мак Куйлла, Мак Кехта и Мак Грене, которым повезло жить в зеленой Ирландии:

Стр-р-ремлюсь я к ир-р-рландской земле,

Омытой мор-рем обильным,

Часты леса многоводные,

Многоводны р-р-реки в извивах,

Великий кор-р-рабль Ир-р-ландия,

Ир-р-ландия гор-р-р зеленых…[23]

По пубу, разнося глиняные кружки, бегали конопатые красавицы в длинных льняных платьях. На столах горели масляные светильники. В одном из углов, взяв в обнимку топор, мирно похрапывал рыжеволосый великан. Пахло перегаром, элем, свежими опилками, устилающими пол, прогорклым маслом и цветком клевера в медных волосах девушки, которая с улыбкой проскользнула мимо колдуна.

«Люблю Ирландию…» — рассеянно подумал некромант, пробираясь к дальнему и самому темному углу стола. Он поймал несколько любопытных взглядов, но, прежде чем был схвачен за рукав и притянут в дружескую компанию, набросил на себя легкое облако морока Это позволяло избавиться от ненужных вопросов. Как, например: «откуда ты прибыл?», «где поранил руку?» и «клянусь святым Патриком, никогда еще овцы не блеяли так жалобно! С чего бы это?!»

Кадаверциан сел за стол. Кисть, замотанную тряпкой, нестерпимо жгла мучительная регенерация. Но это пустяки, главное — он выжил.

Девчонка с клевером за ухом поставила на столешницу кружку эля, сверкнула белозубой улыбкой, и колдун едва сдержался, чтобы не схватить ее и не посадить к себе на колени. Но предаваться радостям жизни можно было позволить себе только позже. Сначала — дело.

— Кристоф? — прозвучало сквозь смех, пение и оглушительный гомон.

Подняв голову, мастер Смерти увидел стоящего рядом молодого человека. Его бледное сосредоточенное лицо выделялось среди красных от пива и общего жизнелюбия физиономий ирландцев. На парне был длинный шерстяной плащ, из-под капюшона выбивались рыжие пряди волос, светло-ореховые глаза смотрели настороженно и устало.

— Бран? — в свою очередь осведомился некромант, рассматривая незнакомца. Тот кивнул, садясь рядом. Под его плащом Кристоф успел заметить бледно-зеленые одежды и серпообразный чехол, висящий на поясе.

Ор вокруг усилился, и кадаверциану пришлось тихо пробормотать заклинание, отчего шум немедленно отдалился и стих. Теперь можно было говорить спокойно.

Парень ничем не показал, что удивлен, облегченно вздохнул, откинул капюшон и кивнул на кружку, стоящую перед колдуном:

— Можно?

Дождался короткого утвердительного кивка и с жадностью припал к элю. «Голоден, устал, шел несколько дней», — понял Кристоф. Он поднял руку. Девчонка тут же поймала его взгляд, понимающе улыбнулась и уже через несколько минут поставила перед гостями две дымящиеся миски.

Пока парень ел, кадаверциан поглядывал по сторонам. Он гоже проголодался и смотрел на девушку, крутящуюся вокруг стола, с неменьшим вожделением, чем его рыжеволосый сосед на кусок баранины. Но заставлял себя не обращать внимания на голод.

— Я опоздал, — сказал наконец Бран, отодвигая пустую миску, — Не думал, что дождешься.

— Как ты меня узнал?

— Аура. — Он обвел кружкой в воздухе невидимый силуэт.

— Темная? — понимающе усмехнулся некромант.

— Нет. Пустая. Холодная. — Бран снова приложился к элю. — И глаза чересчур зелены.

— Ты слишком молод для друида.

— Я не друид, — Парень помолчал, пристально глядя на собеседника поверх кружки, — Я — оват, предсказатель… один из последних.

— Тогда почему ты носишь серп?

Бран покраснел, непроизвольно потянувшись за священным орудием, убранным в чехол.

— Он не мой… друга.

— Где твой друг?

— Не твое дело, — огрызнулся прорицатель, с громким стуком ставя пустую кружку на стол. Его физиономия стала такого же цвета, как и лицо сидящего неподалеку веселого ирландца.

Кристоф выразительно приподнял брови, и Бран отвел взгляд в сторону.

— Ладно, — пробормотал он хмуро, — Балор пропал. Исчез, как и многие другие до него. Ты слышал о святом Патрике?

— Да.

— А о том, что новая вера, которую он принес, принимается в Ирландии абсолютно бескровно и без сопротивления? — Светло-карие очи овата блеснули, колдун увидел в них ярость и отчаяние.

— Слышал.

— Так вот, это не так! — свирепо выпалил он. Потом справился с возмущением и добавил спокойнее: — Не совсем так. Друидов уничтожают, но делают это тихо, тайно, не оставляя следов. Святилища пустеют, а на их местах возводятся аббатства. И после распускаются слухи, что мы якобы уходим в далекую прекрасную землю Маг Мелл,[24] где уже заперты наши боги.

— Может быть, так и есть. — Кристоф смел крошки со столешницы и оперся на нее локтями. — Вы уходите за своими богами. Время жертвоприношений прошло. Люди хотят молиться другим святым.

Бран презрительно фыркнул:

— Что ты можешь знать об этом?! Ты видел, как армии, готовые броситься друг на друга, складывали оружие при виде друида, одетого в белые одежды? Или как одним движением мысли вызывается небесный огонь? Как исцеляются неизлечимые болезни и смертельные раны?! Но скоро наши знания исчезнут вместе с теми, кто их хранит. Тысячелетняя мудрость будет развеяна по ветру. География, физические науки, естественная теология, астрология! Мы понимаем законы Природы и можем лечить травами, магнетизмом, флюидами амулетов и хирургией!

— Поэтому я здесь. — Некромант глянул по сторонам. Шумная компания перестала петь и теперь была занята громким разговором. На собеседников по-прежнему никто не обращал внимания, но Кристоф усилил заклинание, защищающее от подслушивания. — Мы хотим, чтобы ваши знания были сохранены. Единственная возможность для тебя — присоединиться к нам.

— К вам? — Бран насупился, глядя в стол.

— Стать одним из кадаверциан. Так ты сохранишь свою жизнь и память.

Оват усмехнулся в ответ, глянув на колдуна из-под рыжих волос:

— Ты не понимаешь. Ваш клан управляет смертью, а мы — жизнью. Вы несете мертвое. Это… две слишком разные стороны.

— Бран, я не могу настаивать. Но обращение — единственный выход для тебя. Ты сохранишь и преумножишь свои знания. Получишь силу и магию гораздо более мощную, чем ваша. Мне очень жаль, что мы не пришли к вам с этим предложением раньше. Поверь, если бы это было возможно, я бы уже давно встретился с тобой.

— Я не друид. Я еще не прошел посвящение. — Юноша не поднимал взгляд от дубовой столешницы.

— Ты последний из предсказателей. И я не хочу, чтобы ты стал самым последним из друидов…

— Хорошо, я подумаю.

— Мне нужно где-то переждать день. — Кадаверциан бросил на стол несколько монет и поднялся.

— Можешь быть моим гостем. — Бран встал следом. — Здесь недалеко. Дубовая роща за деревней.

— Хорошо. Иди вперед. — Кристоф нашел взглядом девушку с цветком в волосах и улыбнулся ей. — Я догоню.

Оват ждал его под раскидистым вековым деревом. Кристоф, стараниями Герберта посвященный в некоторые детали друидизма, знал, что дуб символизирует Верховное божество и все, что растет на нем, священно.

— От тебя пахнет кровью, — заметил предсказатель, рассматривая маленькие зеленые желуди, уже виднеющиеся среди листьев. — Кого убил?

— Я не убиваю для еды. — Некромант провел ладонью по губам, проверяя, не осталось ли на них красных пятен, — В отличие от тебя.

Бран усмехнулся, оценив шутку, и углубился в густую прохладную темноту между гигантских стволов. Днем тень от крон здесь была такой густой, что у корней не росла трава, лишь мягкий мох, похожий на зеленый бархат.

— Какое посвящение ты должен был пройти? — спросил Кристоф, шагая рядом.

— Отправиться на лодке в открытое море. Возле скал Мохер. Тот, кто выживает, считается достойным… Что у тебя с рукой? — внезапно спросил Бран.

— Настойкой из омелы здесь не поможешь.

Впереди показался просвет. Колдун разглядел грубую каменную постройку с круглой крышей. Как и все в Ирландии, она тоже поросла мхом. Кое-где в трещинах между камнями стелились тонкие веточки камнеломки.

— Это одно из старых святилищ, там…

Оват не договорил. Кристоф резким взмахом руки заставил его замолчать, почувствовав чужое присутствие.

— Держись за моей спиной, — приказал кадаверциан. Ладони его загорелись зеленым светом, заклинание уничтожения змеилось по кисти здоровой руки и оплело запястье раненой. Бран резко выдохнул и достал из складок плаща короткий клинок.

— Даже не думай. С этим тебе не справиться.

Из-за постройки медленно вышли трое. Их длинные черно-красные одежды вызывающе ярко выделялись на фоне серого камня. Бледные лица искажали одинаково высокомерные ухмылки. Асиманы. Двое магов, один неофит.

— А вот и наш друг, — негромко произнес стоящий справа, и по его расслабленно опущенным пальцам пробежала огненная искра.

— Пожиратель падали? — Молодой ученик с красивым, но злобным лицом перебросил из ладони в ладонь огненный шарик, — То-то я чую, завоняло мертвечиной.

Бран за плечом невозмутимого некроманта снова выдохнул и зашептал что-то едва слышно.

— Повежливее, Дерги, — с притворной суровостью осадил сородича третий огнепоклонник. Самый старший. — Мое почтение, Кристоф. А где же сам уважаемый Вольфгер Владислав? Неужели мы не будем иметь удовольствия видеть его?

— А он занят, — хихикнул тот, кого по недоразумению в детстве назвали древним благородным ирландским именем, — Выгребает помои, которые остались от его ученичков после «Могильной гнили».

Юнец снова перебросил сгусток огня из руки в руку и сделал вид, что собирается бросить его в Кристофа. Тот даже не пошевелился, пристально глядя на главного в этой компании.

— Что тебе здесь нужно, Варрон?

— То же, что и тебе. — Римлянин улыбнулся и широко развел руками. — Все это. Вижу, жалеешь, что не успел первым. Пока вы разбирались с Лудэром, мы выхватывали самые жирные куски из-под вашего носа. Некроманты ведь уже давно нацелились на друидическую магию… Но мы прибыли раньше.

Он щелкнул пальцами. Из-за святилища вышел еще один асиман. От него на милю несло копотью и безумием. Когда-то белая одежда свисала с мускулистого тела рваными обгоревшими клочьями. Кристоф сразу узнал длинное копье в его руке. Это был Га-Болг,[25] легендарное оружие одного из древних героев Эрины.

Бран отшатнулся. А потом крикнул:

— Балор?!

Асиманы дружно рассмеялись.

— Какой наблюдательный мальчик! — воскликнул Дерги — Узнал друга…

— Это больше не Балор, — тихо сказал Кристоф прорицателю, вцепившемуся в его локоть. — Это пирит. Асиман, недавно прошедший ритуал огненного посвящения. Он безумен и очень опасен.

— Ты, оказывается, разбираешься в тонкостях жизни нашего клана. — Варрон одобрительно покачал головой и оглянулся на остальных. — Мы польщены.

— Значит, это вы приложили руку к исчезновению друидов?

— Скажем так, — улыбнулся маг, — мы этому в некоторой степени поспособствовали. Ты должен нас понять. Наш клан не меньше твоего стремится к сохранению знаний.

— Так что можешь оставить нам этого смертного, — снова влез Дерги, — О нем есть кому позаботиться. И проваливай, пока мы не подпалили твои красивые штаны.

Кристоф медленно перевел на него взгляд, и глумливая улыбочка мгновенно сползла с лица ирландца. Он громко втянул воздух, схватился за горло и стал стремительно синеть. Маг с молнией в руке дернулся, но римлянин остался спокоен.

— Варрон, будь добр, заставь своего младшего брата держать язык за зубами, иначе рано или поздно он им подавится, — Некромант усилил давление на шею асиманского сопляка, и тот захрипел, падая на колени.

— Отпусти его, — добродушно отозвался Варрон. — Он больше не будет.

Мастер Смерти еще пару секунд подержал наглеца, а затем снял «удавку» с его шеи. Дерги с ненавистью глянул на некроманта, задыхаясь от кашля и пытаясь подняться.

— Он выразился немного грубо. — Варрон не спеша наклонился, взял ученика за шиворот и рывком поставил на ноги. — Но суть передал правильно. Тебе лучше уйти. Оставь овата и передай Вольфгеру, что мы займемся Эриной и ее друидами сами… Хотя вижу по твоему лицу, ты не согласен с этим разумным предложением.

— Когда будете расчленять его на куски, — прохрипел Дерги, растирая шею, — мне отдайте голову, глаза я хочу вырезать сам.

Огненная молния сорвалась с пальцев огнепоклонника и полетела в Кристофа. Однако тот с легкостью отразил удар зеленым шитом, возникшим в руке. Закрыв собой Брана, некромант стал медленно отступать…

После первого пробного удара маги-асиман не спешили нападать. Похоже, они сами до конца не желали открытой схватки. Но Дерги снова все испортил. Вместо того чтобы держаться за спинами старших, он бросился вперед и швырнул клубок пламени.

— Назад! — рявкнул Варрон, но было уже поздно.

Пущенная рукой Кристофа зеленая стрела вонзилась в молодого ирландца, и он, даже не успев сообразить, в чем дело, на мгновение вскинувшись, медленно осел на землю. Но прежде чем труп упал, колдун вызвал бетайласа. Злобный дух с воплем ворвался в тело чужого ученика, полностью подчинив его себе.

— Уничтожь нападающих! — приказал некромант.

И тот, кто еще недавно был асиманом, устремился к Варрону.

Бран продолжал шептать что-то за спиной Кристофа, а потом голос его повысился до громкого крика. Стоящее рядом дерево, протяжно застонав, рухнуло, погребая под горой сучьев мага, имени которого Кристоф так и не успел узнать.

Некромант оттолкнул овата в сторону, принимая на изумрудный щит копье, которое метнул Балор.

Он не ожидал такого удара. Кадаверциана швырнуло на землю. Га-Болг пробил защиту и едва не вонзился в шею колдуна, но тот успел перехватить древко. Оно оказалось горячим, а красный наконечник вдруг превратился в оскаленную пасть угря, наполненную острыми, как бритвы, зубами, — она тянулась к лицу мастера Смерти, громко шипя.

Отшвырнув копье в сторону, Кристоф вскочил, краем глаза замечая, как Варрон, изрыгая проклятия, поливает огнем своего бывшего ученика, а тот, не чувствуя боли, пытается дотянуться до него. Второй маг выбирался из-под дуба…

И в ту же секунду на кадаверциана бросился Балор.

Обезумевший друид подхватил свое оружие. Угорь дохнул на Кристофа жаром, и левую половину лица колдуна обожгло болью. В ответ он швырнул в пирита заклинание уничтожения, но зеленая стрела скользнула мимо. Над головой некроманта сверкнула молния — маг-асиман тоже вступил в схватку. Га-Болг снова раскрыл алую пасть, но Балор неожиданно остановился… Его глаза остекленели, в центре груди появилось черное пятно, которое стремительно расширялось. Бывший друид сдавленно вскрикнул, и его плоть разлетелась сухими хлопьями пепла.

Огонь в руках магов погас. Кристоф выпустил бетайласа из тела Дерги, и мертвый асиман упал на землю. Бран удивленно крутил головой, не понимая, что происходит. А потом увидел то, что уже несколько секунд назад заметили остальные. К ним медленно шла сгорбленная фигура, закутанная в плащ. Ее голова казалась непропорционально большой, а руки, затянутые в черные перчатки, — слишком тонкими.

— Нософорос, — прошептал Кристоф, пряча зеленый огонь в ладони.

— Миротворцы козлоногие, — злобно, но тихо отозвался Варрон и почтительно склонился перед представителем одного из самых сильных и почтенных кланов. То же самое сделал второй асиман.

Нософорос приблизился. Его лицо, скрытое тканью, повернулось к огненным магам.

— Уходите, — Казалось, речь дается ему с трудом, однако голос звучал внятно и чисто.

— Но, хранитель, — заговорил Варрон со всей возможной почтительностью, — мы еще не закончили беседу и…

— Уходите, — повторил тот, и Кристоф почувствовал едва заметную вибрацию в воздухе, словно порыв ветра. Пока только предупреждение.

Только безумец стал бы противиться хранителям, те могли уничтожить представителя любого клана одним движением пальцев, если бы захотели. Асиманы злобно оскалились. Однако подчинились. Тот, кто умел управлять огненной молнией, оглянулся через плечо с обманчиво приветливой улыбкой и произнес, обращаясь к некроманту:

— Меня зовут Эрнесто. Надеюсь еще увидеться с тобой, кадаверциан…

Как только враги удалились, Бран вскочил и подбежал к груде пепла, оставшейся от погибшего друида. Сгорбился, сунув руки в широкие рукава своего плаща.

— Ты должен пойти со мной, — произнес нософорос, и Кристоф почувствовал его пристальный взгляд, хотя лицо хранителя было скрыто темной тканью.

— Я не могу оставить его. — Колдун кивнул на овата.

— Он пойдет тоже.

— Бран, — окликнул Кристоф прорицателя.

Тот молча обвел взором поляну, наклонился, поднял копье, выпавшее из руки Балора, и, размахнувшись, метнул его. Послышался тихий свист, шелест листьев, шипение, затем далекий всплеск. Оват хмуро кивнул, подошел к кадаверциану и встал рядом, угрюмо глядя на загадочное существо, закутанное в темные одежды.

Подняв руку, нософорос начертал в воздухе сложный знак, и сейчас же прямо перед ним, в пустоте, возникла арка. Светящийся магический портал.

— Идите, — велел страж путей.

Кристоф хотел взять Брана за плечо, но тот резко отстранился:

— Не надо. Я не боюсь.

Оват не лгал. От него исходило спокойствие. В своем мире дубов и озер предсказатель повидал немало магии, и, похоже, собственная сила друида была не менее мощной, чем некромантия кадаверциан.

Бран шагнул вперед первым. Колдун последовал за ним…

Переход был коротким.

Ослепительная вспышка синего огня. Холод, окативший тело с ног до головы. Мгновение темноты, ощущение падения… И яркие лучи, брызнувшие в лицо.

Спутники стояли посреди огромного великолепного зала. Бирюзовые стены уходили вверх, выгибаясь полукруглыми арками на невероятной высоте. Из узких окон, прорезанных в куполе, лился свет. Он падал вниз, застывая полупрозрачными янтарными колоннами, которые отражались в зеркальном полу, и казалось, что плиты под ногами — всего лишь тонкое стекло между двумя бесконечностями. Кадаверциан почувствовал себя висящим в гигантских песочных часах, наполненных светом.

— Тир-нам-Бео… — прошептал потрясенный Бран, — Страна вечной жизни.

И колдун был готов согласиться с ним, когда за их спинами прозвучал певучий, смеющийся голос:

И лишь моя земля достойна восхищенья —

У нас не знают старости и смерти…[26]

Кристоф и оват обернулись одновременно. Медленно и величественно к ним шествовало существо, облаченное в темный плащ. Оно больше не казалось сгорбленным и низкорослым. Кадаверциан с изумлением понял, что нософорос почти на голову выше его, а темные одежды в янтарном свете зала светлеют на глазах, окрашиваясь бирюзой.

Тонкие руки неторопливо поднялись к голове, приспуская повязку на лице, и мастер Смерти увидел огромные глаза, светящиеся синим огнем. Невероятное пламя этого взгляда то мерцало едва заметно, то начинало кружить, словно водоворот, то застывало вокруг продолговатых зрачков холодно и неподвижно.

— Ты выглядишь удивленным, кадаверциан, — произнес нософорос своим волшебным голосом. — Я полагаю, тебе, некроманту, ученику главы клана, доводилось видеть более удивительные вещи.

— Нет, — ответил Кристоф, с трудом отводя взгляд от глаз хранителя, — Ничего более невероятного я не видел никогда в жизни. Что это за место?

— Маг Мелл, — с улыбкой в голосе отозвался тот, поворачиваясь к Брану, — Тир-на-Ог, Хай-Брезал.[27] Можно придумать много разных названий, но суть одна, не так ли, человек? Тебе нравится здесь?

Оват промолчал. Он чувствовал растерянность и смятение, но старался не показывать этого.

— Жилище богов? — Кристоф еще раз окинул взором стены, светящиеся всеми оттенками синевы. — Неужели нософорос тоже заинтересованы в друидической силе?

— У нас достаточно своей магии. — Глаза хранителя похолодели. Он отвернулся от колдуна и подошел ближе к Брану, глядя на того сверху вниз. — Ты хочешь сохранить свои знания, друид?

— Да.

— Ты готов ради этого стать одним из нас?

— Не знаю. — Бран угрюмо смотрел из-под рыжих волос. — Я прорицатель. Я видел, что случится с моим миром. Он исчезнет. От него не останется ничего. И я не смогу это изменить, даже если стану таким, как ты. Да, я сохраню знания, но никогда не смогу использовать их…

— Есть другой путь, — медленно произнес нософорос. — То, что тебе ведомо, не будет заключено в недрах одного клана. Не превратится в оружие в руках асиман или кипы пыльных свитков, доступных лишь единицам. Если ты доверишь их таким же, как ты сам. Людям.

— Что ты делаешь? — вмешался кадаверциан, не скрывая досады.

— Пытаюсь сохранить его мир! — резко ответил нософорос. — Мы занимаемся этим уже много тысячелетий, поэтому нас называют хранителями.

— Мир меняется. Сохранить его невозможно.

— Он будет меняться всегда. Иначе быть не может.

— Если Бран не будет обращен — его убьют.

— Если он будет обращен — его мир действительно рухнет. Окажется заперт в норах нахтцеррет, некромантов или лудэров. Если оват останется человеком и пойдет к последователям Патрика — он сумеет удержать хотя бы часть своего мира от исчезновения. После него останутся легенды, сказания, саги…

— Искаженные!

— Измененные, как и весь мир.

Бран стоял неподвижно. Его глаза лихорадочно блестели, а руки вцепились в чехол с серпом. Кристоф покачал головой, признавая свое бессилие. Противоречить хранителю бесполезно, у него собственная логика. Но, мельком взглянув на овата, колдун все же продолжил спор, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и убедительно:

— Он не выживет. Ты видел, что происходит с друидами. Их обращают асиманы, а вы…

— Ты хочешь обвинить меня в том, что мы не препятствуем огнепоклонникам? — возразил нософорос с улыбкой. — Но ты заблуждаешься. Мы уничтожаем новообращенных пиритов.

— Тогда я понимаю только одно. Вы просто не хотите усиления кланов за счет друидической магии! И даже если Бран станет кадаверцианом, вы убьете его?

Хранитель не ответил…

Магический портал перенес их на то же место, откуда забрал. К святилищу.

Шел дождь. Теплые капли шелестели в листьях деревьев. Бран поднял капюшон, оглянулся на арку ворот, только что растаявшую за спиной, и передернул плечами.

Кристоф прошелся по поляне. Жалкие останки Дерги нельзя было назвать скелетом — Варрон почти полностью сжег ученика, пытаясь защититься от него. Пепел Балора смыло. На земле остался лежать лишь дуб, вырванный силой овата.

— Твое приглашение осталось в силе? — спросил кадаверциан.

Бран, глубоко погруженный в свои мысли, задумчиво посмотрел на него, кивнул и первым медленно побрел к низкому каменному строению. Кристоф направился следом, но не успел сделать и несколько шагов, как услышал зов. Негромкий и очень деликатный. Чувствовалось, что на его создание потрачено немало магической энергии, но кто-то очень хотел видеть колдуна. Причем немедленно.

— Бран, я ненадолго уйду, а тебе лучше зайти внутрь, — сказал некромант, накладывая на святилище мощное охранное заклинание.

Зов доносился от ручья, и послать его мог кто угодно. Медленно заживающая рука снова заныла, словно напоминая о недавней встрече с лудэром. Мастер Смерти произнес про себя несколько формул призыва и пошел на звук текущей воды.

На берегу, у зарослей орешника, стоял Эрнесто. Его черные волосы намокли от дождя, на кожаной куртке и штанах, сменивших красно-черные одежды огненного клана, виднелись пятна грязи, сапоги тоже были заляпаны глиной. На этот раз асиман выглядел гораздо дружелюбнее. Едва увидев колдуна, он с улыбкой поднял руки, демонстрируя добрую волю и отсутствие оружия. При этом старательно делал вид, что не замечает зеленый огонь в ладонях Кристофа.

— Я же говорил, что мы еще встретимся, кадаверциан, — воскликнул он радостно, как будто повстречал хорошего знакомого.

— Что тебе надо? — сухо поинтересовался некромант, медленно приближаясь.

— Просто поговорить. Давай забудем о нашем неприятном столкновении. Мы все немного погорячились, — примирительно произнес Эрнесто, не обращая внимания на скептический вид колдуна. — Ты видел нософороса и теперь понимаешь, что происходит.

Кристоф молчал, ожидая продолжения.

— Вы ищете новую силу, способную помочь вам в борьбе против лудэра, — продолжил огнепоклонник, ободренный вниманием. — Нам тоже не помешает немного свежей магии. Но интересы обоих наших кланов под угрозой из-за этого обезумевшего сторожа. Думаю, Вольфгер не похвалит тебя, если ты провалишь свое задание. Да и наш магистр не будет в восторге.

В последнем Кристоф был уверен. В отличие от главы кадаверциан Амир Асиман имел привычку жестоко наказывать братьев за малейшую ошибку. Если им не удастся привести в клан друидов — неудачников ждет суровая расправа.

— Я хочу предложить тебе небольшое соглашение. — Эрнесто провел ладонью по мокрому рукаву куртки, и тот мгновенно высох. — Оно облегчит нашу работу и устроит всех.

— Так боишься магистра? — спросил мастер Смерти неожиданно для собеседника.

Тот удивленно приподнял брови:

— Не больше, чем ты своего, кадаверциан. Хоть я и слышал, что Вольфгер чрезвычайно снисходителен к своим воспитанникам. Но не сейчас. — Эрнесто ухмыльнулся ехидно, представляя, как, по его мнению, должен разъяриться мэтр. — Если ты провалишь дело, твоя семья лишится шанса на выживание. Как думаешь, что за это сделает с тобой старейшина? Живьем в землю закопает?

Кристоф с иронией смотрел на асимана, предвкушающего воображаемую расправу над соперником.

— По твоему мнению, все живут так же, как вы. В страхе и подчинении. Огненный клан — центр мира?.. Я рад, что пока это не так.

В черных глазах Эрнесто появилась злоба.

— Глупо плясать под дудку Нософорос!

— Что тебе надо от меня?

— Я предлагаю объединиться. Соединив силы двух наших кланов, мы сможем дать миротворцу достойный отпор! Если мы не остановим нософороса, он изведет всех друидов. Нам не достанется никого. Ты с этим согласен?

Кристоф неопределенно повел плечом, и Эрнесто продолжил воодушевленно:

— Я предлагаю вот что. — Он огляделся по сторонам, словно опасаясь посторонних ушей, и заговорил тише: — Хранитель убивает всех новообращенных друидов. Не знаю, как он это чувствует, но приходит всегда очень быстро… Так вот, этот мальчишка, из-за которого мы все… так напрасно погорячились, может послужить хорошей приманкой. Ты обратишь его, как и собирался. Нософорос явится, чтобы покарать, и тут… — Асиман звучно стукнул себя кулаком по ладони, — Он попадет в ловушку. Мы втроем — ты, я и Варрон — прикончим его. Ты получишь ученика, клан Асиман избавится от врага, который давно намозолил всем глаза…

— А через несколько минут явятся его собратья, — усмехнулся Кристоф, — и прикончат нас.

— Нет! — громко воскликнул Эрнесто, пребывающий в полном восторге от собственной изобретательности. — В том- то и дело, что не явятся! Он здесь один! Я знаю. Просто с помощью своих порталов может контролировать всю Ирландию! Кристоф, у нас нет другого выхода. Иначе друиды перемрут от старости вместе со своими бесценными знаниями.

Колдун пристально смотрел на асимана, брызжущего слюной, и не мог решить — на самом деле маг сумасшедший, притворяется или считает самого некроманта ненормальным.

— Магия нософорос очень мощная.

— Объединив магию кадаверциан и асиман, мы справимся с ним!

«Видимо, он считает меня не умнее Дерги, ныне покойного», — подумал Кристоф. Впрочем, удивляться этому нeприходилось. Наглость и презрение к остальным всегда были особенностью огненного клана.

— Когда у меня появится желание покончить жизнь самоубийством, я придумаю менее изощренный способ, чем нападение на хранителя.

Лицо Эрнесто красноречиво вытянулось. Он явно ожидал другого ответа, но попытки переубедить некроманта не оставил.

— Послушай, даже Обайфо был уничтожен объединенной силой всех кланов…

— Нософорос не Обайфо, — резко возразил Кристоф, которому стал надоедать бессмысленный разговор. — Асиман — не все кланы. А я — не идиот.

Глаза Эрнесто сузились, а губы презрительно выпятились:

— Да. Ты — трус.

— Ну давай. Попытайся сыграть на моем самолюбии, — рассмеялся Кристоф. — Еще припугни тем, что расскажешь всем о моем паническом ужасе перед стражем.

Маг нахмурился, его ноздри гневно дрогнули, казалось, еще немного, и он начнет выдыхать дым.

— Ты вынуждаешь меня обратиться к лудэру.

— Да хоть к Господу Богу.

— Ты пожалеешь об этом. Асиман ни к кому не приходят с предложением дружбы два раза.

— Это мне известно. Передай Варрону мое искреннее пожелание не связываться с нософоросом.

Когда Эрнесто в глубоком раздражении удалился вверх по ручью, некромант направился к святилищу, не обращая внимания на красоту зеленой ирландской ночи.

«Что может быть желаннее, — думал он, — Убить нософороса, потом меня, ослабленного дракой, и сбежать с новообращенным друидом. А затем свалить на кадаверциан нападение на дружественный клан».

Колдун подошел к святилищу, остановился, счищая глину, налипшую на подошвы сапог.

«И что теперь делать с Браном?.. Слишком много появилось сов, охотящихся за одной мышью».

Оват сидел за круглым дубовым столом. Перед ним стояла плошка, наполненная маслом, в котором плавал фитиль с крошечным дрожащим огоньком на конце. Кристоф разглядел просторное помещение с закругленным потолком, в окна, прорезанные в камне гораздо выше человеческого роста, заглядывали ветви дубов. Возле одной из стен лежало несколько больших охапок душистой сухой травы. Конечно, здесь не было легендарной омелы. Она хранилась в другом месте, тщательно завернутая в белую ткань, чтобы тонкие стебли, выросшие «в воздухе», не соприкоснулись с эманациями земли.

Бран дремал, склонившись к столешнице. Его шерстяной плащ валялся на земляном полу, поверх него лежал чехол от серпа. Казалось, парень больше не собирается скрывать ни свои светлые одежды, ни ритуальное орудие.

— Похвально, — произнес Кристоф, глядя на прорицателя, вздрогнувшего спросонья. — Зажигательное стекло взять в руки не забудь. Оно тоже, если не ошибаюсь, является одним из ваших атрибутов.

— Не забуду, — ответил тот сиплым со сна голосом, — А тебе бы не помешал иодхан моран — нагрудник справедливости. Он душит всякого, кто лжет. Почему ты не сказал, что всем вам нужна наша сила, чтобы выиграть войну? Тот, с кем я встретился до тебя — Герберт, — говорил, будто вас тревожит только то, что мир лишится наших знаний.

— Герберт мертв. — Кристоф прошел мимо сердитого овата, остановился возле стены, за которой должен был находиться вход в нижнюю часть святилища, — И если ты забыл, кадаверциан не смогут воспользоваться магией друидов. Но дело даже не в этом.

— А в чем дело?! — Бран поднялся, едва не опрокинув светильник. Его бледная физиономия покраснела от злости.

— Ты слышал, что говорил нософорос. Тебя убьют в любом случае. Но я попытаюсь, чтобы это не случилось как можно дольше.

Лицо прорицателя стало постепенно приобретать нормальный цвет. Похоже, он, как и многие ирландцы, переходил от состояния спокойствия к ярости и наоборот очень быстро.

— Открой мне дорогу вниз.

Оват поднялся, подошел к стене и с силой надавил на один из камней. Тот дрогнул, медленно отодвигаясь в сторону. Открылся черный провал…

Внизу было прохладно, сухо, пахло травами и сырой землей. Абсолютная темнота не позволяла разглядеть ничего дальше собственной руки. Подземная часть святилища олицетворяла собой нижний предел друидического мироздания. Идеальное место для некроманта.

Колдун сел, вытянул из-под рубашки цепь с массивным деревянным крестом, снял и положил на камни. Затем написал на полу несколько символов, вспыхнувших зеленым пламенем. Размотал повязку на раненой руке, вынул из-за голенища нож и вскрыл вену.

Ленивые тяжелые капли крови упали на знак клана. Тьма в углах зашевелилась. Сгустилась, приобретая материальную форму, и вот перед некромантом уже стоит существо с длинными крыльями, коренастым телом и вытянутой мордой.

Одно из воплощений Темного Охотника.

Если бы Вольфгер знал, насколько Кристоф усовершенствовал формулу вызова вечно голодной потусторонней сущности, он бы, наверное, гордился учеником.

— Мне нужна вся твоя сила, — медленно произнес некромант, глядя в морду твари, и существо шагнуло вперед, впиваясь в его запястье острыми зубами.

Стараясь не обращать внимания на боль, колдун наблюдал за стремительной трансформацией. На этот раз, чтобы полностью измениться, Охотнику понадобилось всего несколько минут. Вместо крылатой твари напротив кадаверциана встал его двойник, сотканный из тьмы.

Кристоф поднял крест:

— Ты должен охранять владельца этой вещи.

Темные глаза Охотника внимательно осмотрели знак клана и перевели взгляд на колдуна.

— Убей любого, кто нападет. Все жертвы — твои.

Дождавшись неторопливого утвердительного кивка, колдун обошел существо, стал подниматься в святилище и только на самом верху почувствовал легкое движение за спиной.

Бран встал ему навстречу. И тут же нахмурился, тревожно потянул носом. Оват не видел потустороннюю сущность, но ощутил ее. Взгляд прорицателя остановился на полу у ног кадаверциана.

— У тебя изменилась тень, — произнес он тусклым, ничего не выражающим голосом.

Это не было новостью для колдуна.

— Эта тень — твоя защита. — Кадаверциан протянул овату крест. — Надень, если не хочешь умереть до конца ночи.

— Дубовый крест — священный символ возрождения. Странно видеть его в твоих руках. — Бран взял знак клана, и тень некроманта, шевельнувшись, лениво поползла по полу, меняя хозяина. Оват стремительно шагнул в сторону, но густой черный силуэт неотступно следовал за ним. Бран схватился за серп и резко спросил:

— Кто это?!

— Мой помощник. Одно из самых могущественных существ, которыми мы повелеваем. Пока ты носишь крест, он будет защищать тебя. От всех. Даже от меня.

Кристоф вдруг почувствовал легкую усталость, как-будто, перейдя к друиду, сущность забрала с собой часть его сил.

По-прежнему глядя себе под ноги, прорицатель прошелся от стола к двери, убедился, что тень следует за ним, и угрюмо взглянул на кадаверциана:

— Ну и что дальше?

— Это зависит от того, что ты решил. — Колдун опустился на стул и потер ноющее запястье.

— А что тут можно решить, — Бран запустил пальцы в рыжие волосы. — Асиман все равно будут охотиться за мной и обратят рано или поздно. Я превращусь в такое же чудовище, как Балор.

— После огненного обряда, который с ним провели, безумие скоро проходит.

— Неважно. — Оват снова покосился на Темного Охотника у своих ног, — Мы много разговаривали с Гербертом, и он показался мне действительно хорошим… — Друид едва не сказал «человеком», но осекся. — Однако если я стану кадаверцианом, то потеряю свой дар.

— Возможно, и так. Наши магии слишком разные. Но то, что ты знаешь, бесценно. Став одним из кадаверциан — ты сохранишь память.

— Да, ты говорил… Но я все равно не понимаю, зачем тебе это надо? Какая польза?

— Нософорос хотят, чтобы мир менялся. Мы пытаемся сохранить все, что любили в нем.

В глазах прорицателя отразилось что-то вроде понимания. Бран встал у двери, посмотрел в темноту, где все еще шелестел дождь.

— Не знаю… может, ты и прав…

Кристоф поднялся, подошел к нему, стараясь не наступить на опасную тень.

— Я не могу провести обращение здесь, иначе хранитель почувствует это и убьет тебя. Нам придется покинуть Ирландию.

Брови овата удивленно приподнялись, но он промолчал, продолжая внимательно слушать, и кадаверциан продолжил:

— Ты сможешь укрыться на время в убежище кадаверциан. Во Франции.

Бран посмотрел на деревья, мокнущие под дождем:

— Здесь мой дом…

— Послушай. — Колдун постарался вложить в слова всю свою убежденность. — Я тоже очень люблю Ирландию. Но дубы растут не только на этой земле. Сейчас ты не найдешь здесь никого, кому сможешь передать свои знания… Пройдет какое-то время, и ты вернешься.

Оват глубоко вздохнул. Потом пристально посмотрел на некроманта:

— Наверное, ты прав. Скажи, я сильно изменюсь после обращения? Ты сам… очень изменился?

— Стал умнее. — Колдун усмехнулся. — Собирайся, мы уйдем прямо сейчас, пока не закончилась ночь.

— Чтобы попасть во Францию, надо найти корабль, а это…

— Нам не нужен корабль. Мы пойдем через тоннель нософорос. Очень старый, мэтр рассказал мне о нем на случай бегства. Хранители не пользуются им уже много веков.

— Мне нужно немного времени, чтобы собраться.

— Не бери ничего лишнего.

Бран быстро оглядел святилище, достал из тайной ниши в стене толстую книгу и положил на край стола.

— Это я возьму с собой обязательно. И серп — тоже.

Колдун взял увесистый том, открыл его и увидел знакомый размашистый почерк Герберта.

— «Мы видим обитателей земли, а нас из них никто не может видеть…» — прочитал кадаверциан и почувствовал странную тяжесть в душе.

— Что это?

— Скел.[28] Песня Мидхира. Я рассказывал, Герберт записывал. Его очень интересовало все о нас.

Кристоф перевернул несколько страниц:

— «Есть три вещи, которые постоянно уменьшаются, — темнота, ложь и смерть. Есть три вещи, которые постоянно увеличиваются, — свет, жизнь и истина. — Было видно, что Герберт торопился, записывая это. Почерк его был неровным. — …Друиды учат народы Ирландии бессмертию души. Они верят, что умерший в этой жизни может возродиться в другой, но многие должны возвращаться на землю неоднократно, пока не преодолеют в себе зло…»

Кристоф захлопнул фолиант и протянул его овату. Тот бережно завернул том в холстину и убрал в заплечный мешок.

— Герберт был твоим другом? Мне жаль, что он погиб.

— Герберт был моим учеником. Мне еще более жаль. Идем.

…Дождь перестал, но в воздухе продолжала висеть влажная дымка. Пахло цветущим клевером и сырой травой. Кое-где в разрывах туч поблескивали звезды. Бран шел, не оборачиваясь, но смотрел по сторонам с жадной тоской, словно старался запомнить все как можно лучше.

Скоро небо заволокло серой мглой, из низин пополз туман. Спутники молча обогнули кладбище, где некроманта подкараулил лудэр. По узкой каменистой тропинке, вьющейся между кустов, спустились с холма. Могучий Бойн неспешно нес свои воды между каменистых берегов, и в его волнах отражались тучи.

— Я знаю, куда мы идем, — тихо произнес Бран. — В Брук- на-Бойн. Подземное жилище бога Дагды. Значит, там находится твой потайной ход? Кристоф молча кивнул.

Он знал, что ирландцы верят, будто ворота в рукотворных холмах, сидхах, ведут в земли богов, где те живут в наслаждении и невиданной роскоши. Доля истины в этом была. Одно из самых почитаемых мест Эрины действительно являюсь дорогой для бессмертных.

— И что, он приведет нас прямо в Лютецию?[29]

— Он может привести куда угодно, если правильно об этом попросить.

В неровном склоне, поросшем кустарником, показался черный прямоугольный провал. Перед ним лежал продолговатый камень, разрисованный белыми спиралями.

Некромант первым шагнул в темноту. Чужая магия обожгла его лицо, и тоннель с низким земляным потолком превратился в просторный коридор, освещенный зеленоватым светом.

— Я чувствую опасность… — хмуро произнес Бран, шагающий следом за колдуном.

— На тебе моя защита, — отозвался тот, удерживая в памяти сложную магическую формулу, чтобы в нужный момент успеть произнести ее.

Коридор казался бесконечно длинным. Любой, идущий по нему, рано или поздно расслаблялся, не видя ничего, кроме однообразных стен. И в этот самый момент из пустоты возникал Сепс.

Он бросался внезапно, давая путникам всего несколько мгновений, чтобы те успели доказать свое право на дальнейшее путешествие. И если нарушитель спокойствия оказывался чужаком, его дорога была завершена.

Оват замер, увидев в полутьме коридора широко раскрытую пасть. Продолговатая голова зубастой змеи, покрытая чешуей, приближалась стремительно, высокий костяной гребень встопорщился острыми иглами. Но Кристоф успел вскинуть руку перед созданием рода дипсов и начертать в воздухе знак повиновения. Сторож медленно опустил голову. Коснулся мордой ладони некроманта, уронив с клыков на пол несколько прозрачных капель. Между его зубов скользнул длинный раздвоенный язык.

Старший брат этой гигантской твари охранял убежище кадаверциан во Франции. Сепс был поселен здесь и тоже великолепно справлялся со своей задачей.

Кристофу было известно, что яд этого мифического змея настолько силен, что им пропитываются даже кости укушенного. Магия на аспида не действовала.

— Что это за тварь? — спросил друид после того, как змей остался позади.

— Вольфгер говорит, будто вырастил Сепса из куриного яйца, высиженного жабой, — Кристоф вытер ладонь о куртку, — Но я не уверен, что это правда.

— Он огромный, — Бран все еще выглядел потрясенным.

Кадаверциан улыбнулся:

— Скоро ты увидишь его брата. Гипнала. Вот тот — огромный. Больше твоих дубов.

Оват скептически хмыкнул и тут же застыл от изумления. Перед спутниками открылся просторный зал, сводчатый потолок которого поддерживали десятки прозрачных тонких колонн. Казалось, они выточены изо льда, но каждая лучилась тонкой дымкой магии.

— Это построил нософорос? — Бран с жадным любопытством оглядывался по сторонам.

Колдун кивнул, сосредоточенно ища нужный выход. Одна из колонн едва заметно покачнулась, медленно наливаясь бледно-зеленым светом. Стала таять, приобретая очертания арки.

— Вперед.

Кристоф направился в ворота. Бран шагнул за ним… и тут же оказался на узкой грязной улочке.

Впереди возвышалась глухая стена. Между крыш, почти касающихся друг друга, виднелась полоска неба. Из подворотни слева тянуло холодом. В щелях между камнями мостовой торчали тонкие травинки.

Издали приплыл гулкий удар колокола, и, словно отвечая ему, прямо за спинами спутников отозвалось звонкое эхо. Кадаверциан стремительно обернулся.

Асиман было семеро, включая Варрона и Эрнесто. И хотя последний выглядел гораздо менее развязно, чем во время первой встречи, семь высших магов против одного некроманта — достаточное число, чтобы они могли чувствовать себя уверенно.

— Рад вновь увидеть тебя, друг мой, — негромко произнес Варрон — Вижу, ты не ожидал встретить нас. Удивлен, кто сообщил нам о тайном тоннеле, известном лишь некромантам? — Он сделал эффектную паузу и воскликнул: — Твой друг Герберт! Конечно, сначала он противился. Но «Могильная гниль» развязывала языки и не таким. Тот лудэр встретился нам очень кстати, — продолжил Варрон, — И он оказался гораздо более сговорчивым, чем ты. Сразу согласился на сотрудничество. Твой друг любил гулять по темным, тихим местам. Заклинатель дождался его и… пфф! — Маг сделал вид, будто бросает что-то в воздух. — А потом с ним поговорил я. Убедил, что смогу помочь. Ты ведь знаешь, асиман — великолепные алхимики, мы можем составить любое противоядие. А кадаверциан, как и все остальные, не хотят умирать.

— Ты солгал ему, — холодно произнес Кристоф, хотя внутри у него все кипело от ярости.

— Я дал ему надежду, — улыбнулся римлянин, — В обмен на маленькую услугу. Информацию о месте выхода вашего тайного пути.

— Ни один из асиман никогда не сможет воспользоваться им.

— А зачем? — Варрон в показном изумлении развел руками. — Нософорос пропустил нас. Видишь ли, только ты такой несговорчивый, подозрительный и враждебный. Мы смиренны, доброжелательны, легко признаем свои ошибки. И не уводим тайком из страны самое ценное, что в ней есть… Однако у тебя, по-прежнему имеется выбор. Признать поражение и вернуться домой живым. Или остаться здесь. Что скажешь, кадаверциан?

— Скажу, что ты, как все римские ораторы, слишком много болтаешь.

Кристоф почти без размаха хлестнул ближайшего мага зеленым кнутом, возникшим из воздуха. Тот вскрикнул, бросился в сторону, но тут же, вскинув руку, швырнул в некроманта огненный шар. Кадаверциан увернулся и ударил снова и еще…

«Кнут Умертвия» стегал асиман, разбрызгивая кровь, выбивал каменную крошку из стены, «Спираль Геенны» вокруг тела колдуна не давала врагам приблизиться.

— Уводите овата! — закричал Эрнесто, взбешенный тем, что его заклятия не достают врага.

Двое магов бросились к Брану, и в это самое мгновение тень за спиной друида открыла глаза. Истошный вопль громким эхом отразился от стен переулка и сменился нарастающим голодным воем. Черная тварь, взмыв с пола, обрушилась на асиман. Подбросила в воздух, смяла и швырнула на землю уже мертвыми.

— Охотник! — заорал кто-то.

— Уходим!

— Варрон, уходим!

— Он сожрет всех.

— Оставьте мальчишку! — крикнул римлянин, залитый кровью — Эта тварь — его защита! Убейте некроманта!

Кристоф заметил, как Эрнесто медленно отступил, явно не собираясь выполнять это распоряжение, затравленно оглянулся и бросился бежать.

Остальные наконец сообразили, в чем дело, и оставили Брана в покое. Парень, злой и одновременно растерянный, замер у стены. А над ним, как ангел-хранитель, парил Тёмный Охотник.

«Спираль Геенны» светилась все слабее, и колдун пропустил один из обжигающих ударов. Силы уходили слишком быстро, и того, что осталось, не хватало на достойное сопротивление четырем обозленным магам. Красный огонь разбился о стену рядом, лицо кадаверциана обожгло и посекло мелкими осколками, по шее потекла кровь.

— На этот раз я тебя убью! — рявкнул римлянин. — Ты мне еще в Галлии глаза намозолил… Бейте! — заорал он на своих осторожничающих братьев. — Он слабеет!

Колдуну показалось, что с разных сторон хлынули сразу несколько ручьев лавы. Асиман, объединив силы, обрушили на него всю доступную магию. Щит, который кадаверциан выхватил из воздуха, сдержал поток пламени, но, казалось, еще немного — и он, плавясь, потечет на раскаленную землю. Кожа на руках съеживалась от жара…

«Если позвать на помощь мэтра, он не успеет прийти… Дьявол, как глупо!»

Некромант почувствовал, что щит тает в ослабевшей руке, и вдруг услышал крик Брана:

— Кристоф, держи!

Кадаверциан увидел, что оват стаскивает крест с шеи.

— Нет!

Знак клана упал к его ногам, и тут же Тёмный Охотник бросился на защиту своего настоящего хозяина. Он расправился с асиманами за несколько секунд. Черная тень с воплем падала на магов, хватала, подбрасывала в воздух, словно играя, ловила налету и проглатывала. Красные молнии и сгустки пламени пролетали сквозь тело твари, не причиняя вреда.

Когда с последним врагом было покончено, существо не спеша вернулось к Кристофу. Судя по выражению хищной морды, оно было не прочь сожрать и ослабевшего некроманта.

— Уходи, — твердо приказал кадаверциан, и Охотник ушел в тень, из которой явился.

…Бран лежал на земле, залитой кровью. В его груди зияла круглая дыра, прожженная огненной молнией. Широко распахнутые глаза смотрели вверх. Оват был мертв. Убил его кто-то из асиман, чтобы последний из друидов не достался никому, или случайно попало шальное заклинание — уже не имело значения.

Кристоф медленно подошел к нему, устало опустился рядом. Иллюзия, что если он защитит Брана, то вина перед Гербертом уменьшится, рассеялась окончательно.

«Мы пытались спасти друидов от людей, от новой веры, а надо было — от самих себя…»

Из распоротого мешка, упавшего рядом с оватом, выглядывал обожженный угол книги. Колдун вытащил ее, открыл наугад и прочитал:

Я — ветер, веющий над морем…

Я — рокот волн…

Я — первый солнца луч…

Я властен облик свой менять, как боги.

Я — бард, которого лихие мореходы призвали

прорицание изречь.

Да не узнает отдыха копье, свершающее месть

за наши раны.

Я предрекаю нам победу…[30]

К дверям монастыря, стоящего неподалеку от деревушки Мобилл, Кристоф пришел поздним вечером, когда солнце уже село и сумерки поползли по остывающей земле. Услышав громкий стук, старый монах торопливо перекрестился, пробормотал короткую молитву, помянув в ней святого Колумбу,[31] и опасливо покосился на вход. Однако открывать все же пошел. Неспокойное время, но викинги обычно не стучат, а сразу сносят ворота с петель.

— Что тебе, сын мой? — спросил он сквозь крошечное зарешеченное оконце в двери, пытаясь разглядеть лицо высокого человека в длинном темном плаще.

— Я хочу передать вам знания друидов, — произнес кадаверциан низким, звучным голосом. — Сказания, легенды, саги, рецепты врачевания, философские и мистические учения… Если последователям Патрика это нужно.

Привратник засуетился, открывая дверь:

— Конечно! Сейчас я скажу настоятелю. Весь день вчера он простоял у порога одного из вождей, хотел услышать хоть что-нибудь из ваших легенд, однако тот так ничего и не захотел рассказать. А эти бесценные сведения должны быть сохранены… Но ты сам кто? Бард?

— Я видел вашего аббата Финнена у дома Туана Мак Кейрелла. Святой отец выглядел огорченным. Так что, думаю, ему будет интересно почитать это.

Мужчина вынул из-под плаща увесистую книгу.

— Здесь почти все знания друидов по медицине, географии, астрологии, истории, философии, сведения о выращивании и применении целебных растений…

Монах со все возрастающим интересом смотрел на фолиант в руке незнакомца. Если сказанное было правдой, то монастырь обретал возможность получить и сохранить воистину бесценные знания.

— Заходи. Не стой на пороге, — заторопил он.

Кадаверциан усмехнулся, окинул взглядом маленькое помещение, залитое теплым сиянием светильников. Но не вошел. Молча протянув книгу изумленному монаху, он шагнул обратно в темноту, где начинал тихо шелестеть теплый летний дождь. Снова накинул капюшон на голову, развернулся и неспешно направился в сторону холмов.

Через несколько мгновений темный силуэт растворился в зеленом сумраке прохладной ирландской ночи…

2007

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

ПЕРО ИЗ КРЫЛА АНГЕЛА

— Тэн, не гони.

Эти три слова, произнесенные тихим голосом из полусна, я мог бы и не услышать. Но мой ангел чутко реагирует на малейшее повышение скорости, даже не глядя на спидометр. Огорчать ее мне не хотелось, и я послушно отпустил педаль газа.

Мой ангел… Я продолжал называть ее так про себя, находя странное горькое наслаждение в терзании собственного сердца. Мой ангел, моя мечта! Любить ее — все равно что лететь вот по такому же бесконечному ночному шоссе, чуть освещенному круглой желтой луной. Лететь в беспросветный мрак, плутая в дебрях собственных желаний и боясь себя самого…

В бледном свете датчиков приборной доски краем глаза я видел ее профиль — романтически-нежный и упрямый одновременно. Она спала, откинув голову на спинку сиденья, доверившись мне и чуть-чуть — машине. Мне же нравилось охранять ее. Ее покой, ее одиночество, ее тело… И еще я не хотел, чтобы она ехала одна в это место. А если быть до конца откровенным — я вообще не хотел, чтобы она ехала туда.

Уже сама дорога внушала мне непреодолимое недоверие, черные деревья на обочине — легкую робость, а луна в небе — тревожное предчувствие. Но мой ангел спит, и золото ее волос кажется совсем темным в полумраке…

Мы познакомились в антикварном магазине, на центральной площади Звезды в старинном городе, где кроме дорогих безделушек, картин и мебели продавали древние магические штуки. Большая часть их была бесполезным хламом — разряженные амулеты, замутненные хрустальные шары, доски с трещинами для спиритических сеансов. Но иногда попадались стоящие вещи. Как, например, короткий жезл, выточенный из белого матового камня. Назначение этого артефакта было неизвестно, магическая сила непонятна, но я с удовольствием сжимал его в ладонях, чувствуя в холодном камне дремлющую жизнь.

Я уже собирался положить жезл обратно на прилавок, как вдруг услышал за спиной женский голос:

— Ты уверен, что знаешь, как им пользоваться?

Вопрос был задан на колханском диалекте, который я понимал с пятого на десятое. Язык имел столь выразительные и многообразные интонации и допускал настолько широкий спектр вариантов в произнесении слов, что нужно было облагать воистину абсолютным музыкальным слухом, чтобы разбираться в его тонкостях. Вполне возможно, мне говорили: «Такие вещи не для тебя, дурачок». Но я предпочел первый вариант.

Продолжая небрежно поигрывать стержнем, я обернулся. Рядом стояла светловолосая девушка. Симпатичная, даже красивая. Тонкая, гибкая…

— Так ты знаешь, как им пользоваться? — повторила она.

— Не знаю. Но его приятно держать в руках.

Девушка улыбнулась. Я вложил артефакт в ее протянутую ладонь и в то же самое мгновение, не успев разжать пальцы, увидел, почувствовал…

Она была светлая, даже белая. Ее внутренняя сущность просвечивала сквозь телесную оболочку яркими лучами, и я невольно огляделся — неужели никто в магазине не видит этого ослепительного сияния. Нет, не видят. Не догадываются, что я стою посреди антикварного хлама рядом с ангелом.

Она тоже поняла. Тонкие брови взметнулись вверх, почти скрывшись под русой челкой, голубые глаза чуть расширились.

— Ты… серый?

Да, серый. Ни «светлый», ни «темный», ни плохой, ни хороший. Свободный. Никому ничем не обязанный.

Так я думал до тех пор, пока магический артефакт не коснулся ее руки.

— Откуда ты взялась? Как здесь оказалась? Она пожала плечами и снова улыбнулась.

Однажды я слышал легенду о странствующих ангелах, тех, что живут среди людей. И сейчас видел одного из них… одну.

— Как тебя зовут? — спросил я, переходя на свой родной рузский, менее изящный, но зато более понятный, и продолжая рассматривать ангела с непозволительным любопытством.

— Элос, — ответила она на том же языке с легким акцентом. — А тебя?

— Тэраэн. Для друзей просто Тэн.

— Тэн, — повторила она и положила жезл обратно на прилавок.

Из магазина мы вышли вместе.

Очень скоро я понял, что рядом со мной уникальное существо. Раньше я представлял ангелов красивыми, правильными во всех отношениях… и очень скучными. Я был уверен, что идеальное, совершенное создание не умеет радоваться жизни и получать от нее удовольствие.

Но я ошибался. Она умела радоваться. Умела быть безмерно счастливой и бесконечно несчастной. Она была живой, настоящей… А не глянцевой картинкой из детской книжки про ангелочков.

Она любила сливочный пломбир с шоколадной крошкой и мягкие пушистые шали, долго спала по утрам, обожала слушать невероятные истории из моей «серой» жизни, верила всем выдумкам, которые я сочинял ради нее, но физически не переносила расчетливую наглую ложь. Она была сильной и беззащитной, мягкой и решительной, одинокой и любимой всеми, у нее не было семьи, постоянного дома, постоянных друзей, и у нее был весь мир. Ее не терзали сомнения, разочарования, бессмысленные иллюзии, в ее душе постоянно горело ровное сильное пламя любви ко всем, кто ее окружал. Не знаю, можно ли причинить боль ангелу, мне казалось, что Элос никто никогда не обижал.

С ней было очень хорошо и одновременно мучительно… для меня. Чем больше времени я проводил с этой «девушкой», тем сильнее чувствовал, какие мы разные. Может быть даже — совсем чужие. И вряд ли я имею право любить ее.

Но ее нельзя было не любить. Покажите мне человека или нечеловека, который оказался бы равнодушен к ангелу! Я хотел защищать, оберегать, баловать ее, хотя она была совсем не такой хрупкой, как мне представлялось. Я хотел, чтобы она была счастлива! Но разве может быть счастлив ангел с «серым» — получеловеком с нестабильной внутренней силой, которая проявляется в мгновения бешеной ярости или во время приступов такой же бешеной любви…

Не знаю, что она думала обо мне и вообще нуждалась ли в моем обществе. Наверное, другой ангел понял бы ее лучше, но я старался. Сдерживал свои естественные желания, был внимательным, деликатным, заботливым. Я любил ее, но никогда не признавался ей в этом.

Еще одной страстью Элос были книги. Вернее, знания, которые она могла из них получить. По-моему, это единственная потребность ангелов — самосовершенствование, а еще получение и хранение накопленной мудрости. Элос знала очень много, казалось, что в ее милой головке умещается огромная библиотека (а может, и не одна). Не получая долгое время новых знаний, она начинала скучать, тосковать и беспокоиться. Словно теряла смысл своего существования. Поэтому для меня стало привычным сопровождать ее в книгохранилища, магазины раритетов и прочие библиофильские заведения. И пока Элос с упоением рылась на полках в поисках новых, еще не изученных свитков, я был рядом.

Однажды она увлеклась особым разделом философии, о котором было написано всего несколько книг в мире, и в их поисках мы путешествовали от одной библиотеки к другой. На моей ступени развития уже не нужно было задумываться о том, где взять средства к существованию. Кошелек мой всегда был полон, свободного времени сколько угодно, так почему не доставить любимой девушке удовольствие…

Две книги мы нашли, но в каждой из них все интересующие Элос главы были безжалостно вырваны.

— Тэн, как ты думаешь, что это значит? — озабоченно спросила она, разглядывая изуродованный фолиант.

— Это ловушка, — не задумываясь, сочинил я. — Ты переходишь от одной книги к другой, но ни в одной нет нужных тебе сведений, только обрывки, которые интригуют все сильнее. И ты не можешь остановиться в своих поисках. Кто знает, куда они заведут и где окажется книга с целыми страницами. У кого.

Элос выразительно приподняла брови, сдержала улыбку и снова повернулась к стеллажам, а я заподозрил, что в этот раз моя фантазия меня подвела. И убедительность тоже. Она не поверила…

Неровная дорога нырнула в низину, и к стеклам машины стал липнуть белый туман. Мне пришлось снизить скорость и включить «дворники». Элос проснулась мгновенно, словно не спала вовсе, а только на несколько секунд закрыла глаза.

— Тэн, где мы?

— А черт его… — Я осекся, но тут же поправился: — В смысле, не знаю.

Теперь мы едва тащились. Я включил противотуманные фары, но дорога по-прежнему не просматривалась.

— Мне не нравится это место.

Приложив ладони к стеклу, она молча пыталась разглядеть что-нибудь за окном, но, видимо, безуспешно.

— У меня от этого места мороз по коже, — хмуро повторил я.

— У тебя? — Она с улыбкой повернулась ко мне, намекая на мою пограничную сущность.

— Представь себе, — Обычно мне были безразличны подобные намеки, но слышать из ее уст свои прежние мысли, облаченные в слова, было, откровенно говоря, тяжело. Они еще сильнее укрепляли непреодолимую стену, возведенную между нами, — Представь себе, даже у меня.

Все с той же улыбкой она сказала:

— Не волнуйся. Все будет хорошо.

На секунду я поверил ей, взглянув в темноту глубоких глаз.

— Мы можем вернуться.

— Нет, Тэраэн, поздно.

И снова я поверил ей.

Мы ехали по темному шоссе уже несколько часов. И все это время оно было абсолютно пустым. Элос показывала дорогу. Она видела тонкие грани нашего многомерного мира лучше, чем я, и могла с легкостью перемещаться из одного пространства в другое. Место, в которое мы направлялись, тоже находилось в иной реальности, куда не могли попасть простые смертные — только магия позволяла проникать через невидимые границы огромного количества миров…

Белесое покрывало тумана разорвалось внезапно. Несколько секунд вокруг машины кружили только его обрывки, но и они исчезли, разогнанные порывом ветра. Из-за деревьев снова выплыла луна и уставилась на нас огромным немигающим желтым глазом. В ее тусклом свете на фоне черного неба еще более черным контуром прорисовывался силуэт громадного замка. Похолодевшие пальцы спутницы сжали мое запястье.

— Вот он!

— Вижу, — пробормотал я, чувствуя, как часто забилось мое сердце, взволнованное неожиданно крепким пожатием.

— Элос, вернемся?

— Если хочешь, возвращайся.

Глупая девчонка! Она думает, я смогу бросить ее здесь одну!

— Ладно. Я предупреждал.

Она меня уже не слышала, глядя, словно загипнотизированная, на громаду замка, плывущую нам навстречу, закрывающую сначала полнеба, потом почти все, и вот уже нужно запрокидывать голову, чтобы увидеть верхушки шпилей.

Машина остановилась, и тут же на нас двоих обрушилась тишина. Я опустил свое стекло, чтобы лучше слышать ее. Это не была обычная ночная тишина с тихими шелестами, печальными вскриками полночных птиц, неведомо чьими таинственными вздохами, с лаем собак, наконец. Это была та тишина, которую называют гробовой, когда самому хочется безмолвствовать, чтобы не вспугнуть какое-нибудь призрачное существо, затаившееся в темноте.

Оглушающе громко щелкнул замок открывающейся дверцы, и я очнулся от странного оцепенения. Моя спутница вышла из машины. Неужели она не чувствовала опасности, разлитой в ночном воздухе, ее не пугала гигантская луна, и мертвая тишина, и черный замок?.. Или я опять преувеличиваю?

Для успокоения нервов я несколько раз глубоко вздохнул и решительно открыл свою дверцу.

— Как тихо, — приглушенно сказала Элос как будто самой себе.

— Ненормально тихо, — ответил я.

— Да.

Она повела плечами, словно от холода, но холода не было — ночь казалась даже слишком теплой.

— Еще есть время. Мы можем вернуться.

Темные, широко распахнутые глаза немного растерянно посмотрели на меня. Она колебалась всего несколько секунд, а потом отрицательно покачала головой, опуская взгляд:

— Как знаешь.

Я захлопнул свою дверцу, оставленную открытой, свет в машине погас, и мы очутились в полной темноте.

— Похоже, нас никто не встречает.

В ответ на мои слова, произнесенные достаточно громко, черная громада замка медленно расцвела яркими пятнами загоревшихся окон. Свет вспыхнул над широким подъездом, тысячи фонариков сверкающей змейкой заструились по бокам длинной аллеи. В веселом освещении сияние луны потеряло свой зловещий оттенок, и как будто бы отдалилась тишина.

— Нас встречают. — Элос взглянула на меня через плечо и решительно направилась к замку.

Я покорно пошел следом. Можно было упрекнуть меня в излишней мнительности, но я продолжал чувствовать в себе приглушенные отзвуки прежней тревоги.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась перед нами сама собой. Не колеблясь ни секунды, девушка ступила на каменный пол огромного холла. Ее шаги отзывались гулким эхом под каменными сводами. Я, как и подобает в моем положении, держался на полшага позади. Дверь закрылась за нами, и тут же раздался голос:

— Элос, дорогая, я уже заждался.

Вздрогнув, я поднял глаза. Нам навстречу по широкой лестнице спускался хозяин. Недоумение было, пожалуй, сильнейшим из сонма чувств, окативших меня. Я ожидал увидеть химерическое существо, странное или страшное, древнее, как сам замок, а передо мной стоял всего лишь черноволосый молодой человек лет девятнадцати, одного со мной роста, с мягкой улыбкой на мягких губах. В других условиях я мог бы отнестись к нему даже с симпатией. В другом месте и в другое время.

Элос кивнула:

— Добрый вечер, Крис…

(Даже так.)

— Извини, мы задержались. По дороге попали в полосу тумана.

Черные брови хозяина чуть изогнулись вопросительно.

— Так ты на машине? А как же твои крылья?

— Что?.. — Голос Элос выдал ее удивление. — Мои… что?

— Нет, ничего, — Владелец замка снова улыбнулся и переключил свое внимание на меня. — Это твой друг?

Наши взгляды встретились. Его глаза, белесо-голубые, словно едва начавшее вечереть небо, — только они выдавали его. Тяжелая, какая-то липкая неприязнь медленно поползла по моему телу под одеждой. «Глаза сфинкса» — чуть раскосые, с узким поперечным зрачком, как у кошки. Тяжелый холод их блеска скрывали пушистые ресницы, а жесткое выражение заслоняла теплая улыбка.

— Меня зовут Тэраэн, — Мой голос прозвучал чуть более низко, чем всегда.

— Кристиан.

Он протянул мне руку, я подал свою. Наши ладони встретились. Словно молния пронзила меня, и кровь ударила в виски. Кошачьи зрачки Кристиана расширились и снова сузились до тонких вертикальных щелей. Он тоже все понял… Мы были похожи… Сказать проще, я был ближе к Крису, чем к Элос. На витке необозримой спирали цивилизации они занимали две относительно полярные точки. Я находился между ними, но Кристиан мне был понятнее. Так мы и стояли несколько мгновений, изучая друг друга, пытаясь осознать, противником является каждый из нас для другого или союзником.

— Я рад, что ты приехала, Элос, — сказал наконец Кристиан, отпуская мою руку, но не мой взгляд. — Я достал рукописи. Ты можешь посмотреть их в любое время.

Бледно-голубые глаза оставили меня и обратились на ангела.

— Надеюсь, ты… вы будете моими гостями?

— Я тоже надеюсь, — с улыбкой ответила она.

— Тогда прошу за мной.

Кристиан резко повернулся и пошел вверх по лестнице.

Мы шли по странным полутемным помещениям. Длинные коридоры сменялись траурно-пышными средневековыми залами с высокими куполообразными потолками. Кристиан бросал на ходу короткие, ничего не значащие фразы, и огоньки, загорающиеся в его глазах, когда он смотрел на ангела, не нравились мне.

— Ну как тебе? — украдкой спросила меня Элос.

Не знаю, что она хотела узнать — сумел ли я оценить гостеприимство Кристиана, или почувствовать его магическую мощь, или понять его внутреннюю сущность, а может быть, она тоже опасалась чего-то и ждала моей поддержки.

— Он мне не нравится, — ответил я честно, пристально глядя в спину хозяина.

Мне было неприятно видеть, как он смотрел на Элос, как улыбался ей, настораживали его странные намеки. И самое главное — раздражала его привлекательная внешность. Откуда мне знать, какие мужчины нравятся девушкам-ангелам! Может быть, именно такие — черноволосые, любезные красавцы с кошачьим разрезом глаз. Опасные и оттого еще более загадочные. «Темные». Мне ли не знать о притяжении противоположностей.

Кристиан снова обернулся, с едва заметной усмешкой взглянул на мою насупленную физиономию и обратился к Элос:

— Думаю, ты захочешь отложить просмотр книг до завтра?

— Если ты не возражаешь, я посмотрю их сегодня.

Он тихо засмеялся, и мне не пришелся по душе его смех.

— Конечно, как знаешь. Библиотека прямо по коридору… А Тэраэн? — Он обернулся ко мне. — Тебя тоже интересует герметическая философия?

— Нет. Не интересует.

Смягчая резкость моего ответа, Элос сказала тихо:

— Тэраэн всю дорогу вел машину. Я думаю, он не откажется отдохнуть. — И тут же, предупреждая мои возражения, с лаской в ясных глазах посмотрела на меня. — Правда, Тэн?

Я молча кивнул, с трудом подавляя желание прикоснуться к ее щеке, нежно погладить… Кристиан зорко следил за нами и, мне казалось, читал мою душу, словно открытую книгу.

— Тэн, я провожу тебя в твою комнату. Элос, рукопись на столе.

Она улыбнулась мне, кивнула Кристиану, пожелала нам обоим спокойной ночи и направилась в библиотеку. Моя душа рванулась вслед за стройной светлой фигурой, исчезающей в сумрачном коридоре, но тело осталось на месте.

— Идем. — Горячие пальцы на мгновение коснулись моего плеча. — Я отведу тебя.

Мой ангел, напрасно ты оставила меня наедине с этим очаровательным монстром. Но откуда ты могла знать все опасные повороты встречи таких, как мы? Кто мог научить тебя читать в глазах любовного соперника открытое желание?..

Кристиан распахнул передо мной тяжелую дверь.

— Прошу.

Комната поразила, почти шокировала меня показной, дикой роскошью. Червленого золота цветы распускались на огненно-красных драпировках. Сквозь огромный витраж окна лился призрачный свет луны, окрашенный розовыми брызгами стекол. К кровати нужно было подниматься по трем высоким ступеням, и каждая казалась выточенной из целого куска темного мрамора. Черное дерево ножек в форме когтистых львиных лап впивалось в пол и ярко выделялось на белом фоне. Из бронзовых светильников вырывались струи переменчивого света, бросая причудливые мозаики из тени и полутени на низкие кресла, подушки, в беспорядке разбросанные по ковру, на странные статуэтки на столе.

— Нравится? — спросил «сфинкс», выждав некоторое время и, очевидно, рассчитывая, что я буду сражен мнимым великолепием комнаты.

— Как тебе сказать, Кристиан. Это слишком…

— Крис. Просто Крис. — Он рассмеялся и, отвернувшись от меня, приподнял с круглого мраморного столика золотой кувшин с узким горлом.

— Я не привык к такой роскоши, Крис.

Оглянувшись, он одарил меня яркой улыбкой, наполнил вином кубок и протянул мне.

— То, что ты видишь, — далеко не роскошь. Это всего лишь развлечение. Мне скучно, и я играю в богатство, через какое-то время эта игра надоест, и я придумаю другую.

Он взял второй наполненный кубок, поднес его к свету, наблюдая за переливом алых огоньков, зажигающихся в глубине красного вина. И они показались мне отражением других огней, горящих в его черных, расширившихся зрачках.

— Каберне, — произнес Кристиан мечтательно, когда, повинуясь его пригласительному жесту, я опустился в кресло — Ему столько же лет, сколько тебе, Тэраэн.

— Тогда оно должно быть очень старым. Я не так молод, как может показаться.

— Конечно. — Крис опустился на низкую оттоманку. — Я знаю. Так же, как и я.

Одним глотком он осушил свой бокал и посмотрел на меня в упор потяжелевшим взглядом.

— Ты любишь ее?

Рука моя слегка дрогнула.

— Кого?

— Элос.

— Ты очень круто меняешь темы разговора.

— Кроме того, ты хочешь ее. Правда?

— Кристиан, это не твое дело…

— Постоянно хочешь. В любом месте и в любое время. Даже сейчас.

— Мои чувства касаются только меня.

Он притушил огни во взгляде, и мягкая улыбка заиграла в уголках его губ:

— Мне жаль тебя, Тэраэн. Нелегко быть цепным псом. Хозяин ласково гладит по голове, не скупится на похвалы, кормит из своих рук, но никогда не снимет с тебя ошейник. Тебе еще не надоело служить?

Я промолчал, не желая поддерживать глупый, оскорбительный разговор. Но Кристиан, как будто не замечая этого, продолжал разглагольствовать:

— Ты — «серый» — вынужден ходить за ангелом и почтительно выполнять ее желания. Порой бессмысленные и нелогичные. Тебя же не интересует вся эта заплесневевшая книжная премудрость! Насколько я понял, все необходимое и приятное ты получаешь из реальной жизни. Ты — практик, тебе скучна тусклая теория.

Он был прав, в чем-то… на одну четверть прав, но мне неприятно было слышать такую правду.

— И вот еще что. Она не сможет дать тебе то, чего ты хочешь. Понимаешь, о чем я? Ты нравишься ей, но она никогда не полюбит тебя по-настоящему. Она не умеет, Тэн. Она не умеет любить по-нашему.

— Что значит «по-нашему»? — угрюмо спросил я.

— Ты знаешь, как любят ангелы? — ответил Крис вопросом на вопрос, — Что чувствуют? Чего хотят?

— Нет.

— А я знаю. Это нечто сложное, многогранное, утонченное и не доступное по чистоте ни людям, ни «темным», ни «серым». Только ангелам. А ты не ангел.

Да. Это мой приговор. Я не ангел.

— Это неважно, — произнес я медленно, — Неважно, кто я. Главное…

— Главное, чтобы она была счастлива, — закончил за меня Кристиан, и в его голосе послышалась издевка, — Ты слишком много думаешь о ее счастье.

Он замолчал, рассматривая пустой кубок, который держал в руках, а потом снова поднял голову.

— Сколько ночей ты провел, лежа без сна, прислушиваясь к ее дыханию, доносящемуся из соседней комнаты? Или еще хуже — чувствуя тяжесть милой головки на своем плече, а на щеке — теплое сонное дыхание. Касаясь гладкой горячей кожи и не смея даже поцеловать ее. Сколько раз тебе хотелось заставить ее почувствовать, что такое настоящая любовь, настоящее удовольствие, но ты не решался. Боялся обидеть, испугать, оттолкнуть, вызвать отвращение. Тебе не у кого было спросить, как можно любить ангела. А давно хочется узнать, не правда ли? Но ты медлишь. И так никогда и не узнаешь!

Он был прав. Он снова был прав. Я не решался предложить Элос ничего, кроме дружбы. Не мог даже представить, что она скажет, сделает, если поймет, чего я хочу от нее.

Кристиан, наблюдающий за мной со злобным торжеством, сказал вдруг значительно и очень тихо:

— Сейчас она в библиотеке. Совсем одна, и эти каменные стены не пропускают ни единого звука. Ни стона, ни крика.

— Зачем ты говоришь мне это?

Он лишь мгновение помедлил и ответил:

— Я предлагаю тебе сделку, выгодную нам обоим.

Ну вот, наконец-то мы подошли к самому главному, к тому, ради чего затевался этот мучительный разговор.

— Какую сделку?

— От тебя требуется одно — ни во что не вмешиваться. Совсем просто, правда? А за бездействие я обещаю тебе награду — ее. Я помогу тебе сделать так, чтобы она сама упала в твои объятия.

С трудом удерживая в груди закипающий гнев, я спросил тихо:

— А что получишь ты?

— Тебя это не должно интересовать. Не волнуйся, красота Элос не пострадает.

— Ты говоришь серьезно?

— Тебя что-то смущает, Тэн?

— Что ты хочешь сделать с ней?

Крис лениво перевернулся на спину и лениво заложил руки за голову.

— Ты задаешь слишком много вопросов. Меня это начинает утомлять, — Он повернул ко мне голову и сузил зрачки, — Ты мне интересен… Ты же любишь получать удовольствия. Я прочитал это в твоих глазах. А Элос очень наивная девочка, сама того не замечая, она разжигает тебя и тут же убегает… — В голосе Кристиана появились воркующие, низкие нотки, в глазах загорелись фосфорические огни, и я не мог отвести от них своего взгляда.

Неуловимо-плавным движением он соскользнул с кушетки и оказался около меня. Огромные светящиеся глаза приблизились к моему лицу.

— Тэраэн, посмотри на меня. Видишь, у меня человеческое тело, одни глаза чужие на этом лице. Они пугают тебя?.. Нет. Они неприятны тебе? Тоже нет? Скажи, разве виноват я, что родился таким?! Твое тело образец совершенства, а мое вызывает недоверие и неприязнь. Но, скажи, разве есть в этом моя вина? Я живу в одиночестве, вдали от людей, — Голос его снизился до чуть хриплого, завораживающего шепота, — Тэн, я знаю столько о наслаждении, что ты даже представить себе не можешь…

Он резко отстранился, зачерпнул горсть порошка гипсового цвета из чаши на столе и швырнул на угли курительницы, стоящей в одном из углов роскошной комнаты. Удушливый сладкий дым пополз по комнате, и, едва вдохнув его я уже понял, что пропал. Мой разум отключился, остались только видения, фантазии… мои невыполнимые желания.

Кристиан стоял у оттоманки, глядя на меня с холодным любопытством, а струи дыма медленно приобретали очертания обнаженного женского тела, лежащего на подушках у его ног.

Голова моя кружилась. Сознание заволокла тонкая волнующая пелена. Девушка приподнялась, посмотрела на меня, и ее глаза оказались отражением голубых глаз Кристиана с узким вертикальным зрачком, лицо идеальным, но пустым, тело совершенным. Крис с видом заклинателя змей протянул руку в мою сторону, и послушный фантом скользнул на пол.

Горячая ладонь опустилась на мое колено и заскользила вверх по ноге. Мое наэлектризованное напряженное тело отозвалось волной дрожи, прокатившейся под одеждой. Алый рот приблизился к моим губам, и я не смог отстраниться. Длинные ресницы прикрыли странные глаза, и вот передо мной стоит на коленях обыкновенная девушка, задыхающаяся от страсти. Красивая, чувственная девушка… Наши губы соприкоснулись, и словно искра, словно разряд молнии пронзил мое тело. Безумный, бешеный поцелуй! Я подался вперед, сжал ее плечи, притягивая ближе к себе и все крепче приникая к мягким, неторопливым губам. Жаркая дрожь била меня и потом, когда эти губы касались моей кожи…

А затем красивое бездушное лицо стало меняться. Глаза, губы, очертания скул, волосы… Мгновение, и вот я прижимаю к себе Элос. Настоящую, реальную, теплую, испуганную, но уже почти покорную, с губами, распухшими от моих поцелуев и со следами от моих пальцев на плечах. Такую, как я хотел, и шепчущую именно то, что заводило меня еще сильнее:

— Тэн! Тэн, прошу тебя! Не надо! Я не могу! Я не могу так!

Какое удовольствие запустить пальцы в ее коротко стриженные волосы и запрокинуть голову.

— А как ты можешь? Покажешь мне?

— Не надо, пожалуйста!..

Потом я помнил только наслаждение. Невероятное, нечеловеческое, выматывающее, видел только пылающие глаза и слышал только стоны — я уже не понимал чьи — свои или ее. Странное безумие застлало мой разум…

Мне снился жуткий кошмар.

Элос. Она звала меня, я слышал крик, полный муки и тайного стыда, но не мог пошевелиться. «Тэн, помоги мне! Тэн!» Стон ее отчаяния заглушал чей-то сладострастный шепот, и я не мог вырваться из пут наслаждения и сладкой лени, я видел темные глаза, затуманенные непролитыми слезами боли, но их заслоняли другие глаза, сияющие холодным вниманием из-под густых ресниц. Моя душа рвалась к страдающей любимой, а тело искало продолжения наслаждений. «Не вмешивайся, ни во что не вмешивайся», — продолжал сладко нашептывать голос. «Элос! Ты нужен ей!» — кричала моя любовь. «Спи… просто спокойно спи…» — «Не смей засыпать!»

— Тэраэн!!

Я проснулся, выброшенный из сна звуком своего имени, все еще звучащим в голове. Кто-то позвал меня из реальности или мира грез.

С гулко бьющимся сердцем осмотрелся. Я лежал один на огромной кровати все в той же комнате, пугающей меня своей пышной роскошью. Всего несколько мгновений понадобилось мне, чтобы вспомнить подробности прошедшей ночи. О боже! Что я сделал! Среди отрывочных воспоминаний прошлого вечера я вдруг нашел слово, загоревшееся нестерпимо-ярким огнем перед моими глазами, — «сделка». Кристиан предлагал мне сделку и ангела в качестве награды. И, кто знает, может быть, одурманенный, я согласился принять ее. Кубарем скатился я с кровати, натянул брюки и бросился навстречу правде.

Каменные плиты пола обжигали холодом мои босые ступни, пламя негаснущих факелов отражалось на металлических доспехах рыцарских статуй, мимо которых я пробегал. Мое громкое взволнованное дыхание вспугивало вековую тишину, вместе с толстым слоем пыли лежащую на драпировках…

Мой ангел, что сделал с тобой этот проклятый замок?! Задыхаясь, я влетел в библиотеку и замер, ослепленный красотой мирной картины. Освещенная золотистым сиянием стройных свечей, запустив тонкие пальцы в густые пряди волос, Элос сидела в кресле и читала книгу. Вместе с тревогой меня покинули последние силы. Мне пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть… Она вздохнула, переворачивая страницу, и подняла глаза, чуть затуманенные усталостью.

— Тэн? Что случилось?

Помотав отрицательно головой, я подошел к ней и опустился на пол.

— Тэн…

Элос отложила книгу и приподняла мое опущенное лицо, нежно прикоснувшись к подбородку. Я заглянул в ее глаза и спросил:

— Ты читала всю ночь?

Она кивнула, улыбаясь.

— Ты не устала?

— Немного.

Она коснулась лбом моего плеча, а я стал мягко поглаживать ее кудрявый затылок. Маленькая доверчивая девочка! Невыразимая нежность разливалась в моем сердце, когда я касался золотых пушистых волос, когда вдыхал тонкий аромат цветов, исходящий от ее тела.

— Элос, давай уедем отсюда!

— Тэн, ты все еще нервничаешь? Поверь мне, здесь нечего бояться.

— Да… нечего… ты права. Но послушай! — Я крепко сжал ее ладонь, — Пожалуйста, поедем. Ты прочитала все, что было нужно?

— Да, но…

— Поедем, умоляю тебя!

— Прямо сейчас?

— Да!

— Но ты даже не одет.

— Пусть. Это неважно.

Я тянул ее из кресла за собой.

— Поедем.

— Тэн, что-то случилось?

— Да нет же! Просто поверь мне! Один-единственный раз поверь мне!

— Это невежливо.

— Плевать!

Я уже решил — если она не согласится, я увезу ее силой. Но Элос смирилась:

— Хорошо. Поедем, но твое поведение…

Я схватил ее за руку и потащил за собой.

Мы бежали по пустым гулким коридорам, и круглая луна плыла вслед за нами в окнах. Мне казалось, что над нами в полумраке витает черная тень замка, и выглядит она слишком страшно, чтобы можно было смотреть на нее.

Задыхающиеся, выбежали мы в безграничный холл, преодолели крутой спуск лестницы. На секунду я отпустил ее руку, распахнул дверь, шагнул вперед и… полетел в черную бездонную пустоту, открывшуюся под ногами. Тонкие пальцы, изяществом которых я восхищался раньше, приобрели вдруг железную хватку, успев поймать меня за запястье.

Удар, рывок, и я, совершенно беспомощный, повис на краю пропасти. Элос упала на пол, прижалась к нему, пытаясь удержать меня, но у нее не было опоры на гладких плитах, и мое тяжелое тело медленно тянуло ее за собой.

— Тэн, держись!

Я видел над собой ее лицо, застывшее от страшного напряжения, стиснутые белые зубы, огромные сияющие глаза. Она не удержит меня, я стащу ее в пропасть, мы упадем вместе.

— Элос… Отпусти меня.

Она отчаянно помотала головой.

— Мы упадем вместе.

— Я удержу тебя.

— Я слишком тяжел для тебя. Отпусти.

— Нет!

Я смотрел в пылающие лазоревые глаза и мысленно прощался с ними.

— Отпусти…

— Нет! Крис!! — закричала она в темноту позади себя, — Кристиан, помоги!

— Он не придет.

— Крис!

Тихий вкрадчивый шепот поплыл над нами:

— Твои крылья, Элос. Ты забыла о них…

— У меня нет крыльев! — простонала она.

Над краем пропасти были видны уже ее плечи. Элос соскальзывала вслед за мной.

— Если ты не раскроешь свои крылья, Тэраэн умрет.

— Крис, помоги!

— Твои крылья…

Она поняла, что помощи не будет. На секунду зажмурилась, и я увидел капли слез, увлажнившие ее ресницы.

— Я вытащу тебя.

От напряжения слезы катились из ее глаз, стоны срывались с закушенных губ, когда она стала медленно подтягивать меня. Сантиметр… еще один… Наверное, она сумела найти на полу выступ, за который смогла зацепиться. Дыхание резко вырывалось из ее груди, а пальцы сжимали уже мое предплечье. Наконец я смог ухватиться за край, потом последний рывок, и с дрожащим выдохом я упал на пол рядом с девушкой.

Не знаю, сколько времени я не мог пошевелиться, и когда открыл глаза, она по-прежнему лежала, вытянувшись на каменном полу, уронив голову на руки. Тонкая рубашка на ее спине была мокрой от пота, длинные изящные пальцы нервно вздрагивали. Я взял маленькую ладонь в свои руки и прижался губами к золотистой коже.

Измученные глаза взглянули на меня из-под золотых растрепавшихся прядей.

— Друг мой, — сказал я тихо, — ты спасла мне жизнь.

Она попыталась улыбнуться, но губы ее задрожали.

— Иди ко мне…

Она обняла меня, прижалась всем телом.

— Тэн, он чуть не убил тебя!

— Нас…

Одновременно мы посмотрели на черную бездну. Потом я медленно встал, помог подняться ей, а дальше…

Прямо на моих глазах, с невидимого потолка или из воздуха, от темноты отделилось расплывчатое облако и зависло над Элос. В ответ на мой крик она мгновенно обернулась и тут же была брошена на плиты пола тяжелой сетью, упавшей сверху. Я кинулся к ней, но едва коснулся витых веревок, как меня отшвырнуло прочь.

— Не стоит дотрагиваться до них, — прозвучал над моей звенящей от удара головой голос Кристиана.

Он стоял рядом, также материализовавшись из ниоткуда.

— Посмотри, какую чудесную птичку мы поймали!

Элос лежала, распластавшись на полу, под сетью, пульсирующей живым синим пламенем. Казалось, она не может даже пошевелиться, прижатая к плитам.

— Отпусти ее!

Улыбаясь, Кристиан укоризненно покачал головой:

— А как же наша сделка?

— Не было никакой сделки!

— Была, Тэн.

Кристиан смотрел на меня, и зрачки его небесных глаз, расширяясь, сверкали игривыми огоньками.

— Отпусти ее.

— Неужели? Когда она так красива и беспомощна?

— Кристиан, чего ты хочешь?

— Если я скажу, что я хочу, ты пойдешь и принесешь?

— Если ты отпустишь ее, да.

Кристиан откинул голову и рассмеялся резко и хрипло:

— Слышишь. Элос? Ты все слышишь? Сейчас ты услышишь много забавного.

Сияющая сеть зашевелилась и сильнее придавила девушку к полу. Я видел, как раскаленные веревки врезались в ее тело. Она застонала, а я снова бросился к сети, упал на колени рядом, не решаясь прикоснуться.

— Элос…

— Ты любишь ее, Тэраэн? — услышал я холодный голос и крикнул:

— Да, люблю! Люблю!

— Слышишь, Элос! Он любит тебя. Уже давно. Страстно и безответно.

Сеть снова заколебалась, теперь вытягиваясь, и медленно поднялась, образуя клетку. Две светящиеся веревки захлестнули запястья девушки и, натянувшись, рывком подняли ее на колени. Золотоволосая голова откинулась, и жгучий взгляд потемневших глаз устремился мимо меня на Кристиана. Ее губы медленно произнесли:

— Я считала тебя своим другом.

Кристиан равнодушно пожал плечами:

— Даже ты можешь ошибаться, Элос. Тэраэна ты тоже считаешь другом.

Он склонился надо мной:

— Значит, ты любишь ее? Элос, он любит тебя, а спит с кем придется! Ты слышишь? Он ложится в постель с первым, кто предложит ему это.

Это была правда.

— Он мечтает о том, как причинит тебе боль, как заставит выполнять все свои похотливые желания. Этой ночью я видел его мечты во всех подробностях. Хочешь, покажу их тебе?

— Нет!! Не смей! Она не должна этого видеть!

Мой крик рассмешил Кристиана и заставил ангела закусить губы.

— Видишь. Я говорил тебе, девочка, не связывайся с «серым». Существу, которое не принадлежит ни темным, ни светлым, никогда нельзя доверять.

— Тэн, это правда? — услышал я далекий, какой-то усталый голос ангела.

— Да, Элос. Он заключил со мной сделку. Ради своей безумной похоти он готов забыть и твою дружбу, и твое доверие, и даже свою любовь. Он предал тебя…

— Нет! — Я схватился за прутья клетки, не обращая внимания на жгучую боль, — Это неправда! Я не предавал тебя!

Погасшие глаза печально смотрели на меня сквозь спутавшиеся золотые пряди.

— Это правда, Элос, — сказал Кристиан.

Я еще ниже опустил голову, не в силах вынести печальный взгляд.

— Посмотри на своего друга, Элос. Ты спасаешь его жизнь, а он в любую минуту готов растоптать твою честь.

— Нет! Нет!! Нет!!! — Мой крик летел под сводами замка и дробился бесчисленными отголосками, — Мой ангел, я люблю тебя! Я никогда не причиню тебе зла! Кристиан, будь ты проклят! Что тебе надо от меня?.. Кто ты, как ты смеешь мучить ее?!

Смех его звучал, растекаясь по всем уголкам замка.

— Что ж, проклинай свою собственную совесть… Элос еще не раз удержит тебя от падения, даже если ей придется переломать при этом свои крылья. Но когда-нибудь ты вспомнишь Кристиана, только будет поздно, даже твой хранитель отвернется от тебя, даже твой ангел.

Химерический хозяин замка выпрямился во весь рост и без малейшего напряжения прошел сквозь сеть.

— А сейчас, мои милые друзья, давайте взглянем сюда.

Резким движением он сорвал тонкую рубашку с плеч девушки.

— Смотри внимательно, Тэн.

Ячейки сети засветились, окружая стройную фигуру. И в этом неровном сиянии я увидел белоснежные крылья за ее спиной — совсем непохожие на те, что я привык видеть на картинах и фресках древних мастеров. Я понял, что никогда правильно не представлял ангельские крылья, и успел поразиться тому, насколько гармонично они смотрятся на человеческом теле. Матовая кожа плеч Элос плавно переливалась в белоснежную поверхность похожего на лебединое, гладкого крыла. Гладкого! Вот в чем была разница. На крыльях Элос не оказалось перьев, как у лебедей, которых художники и иконописцы брали за образец ангельской чистоты и кротости. Их поверхность казалась нежной и полупрозрачной, словно лист папиросной бумаги, и была покрыта тонким узором, повторяющим своим рельефом рыбью кожу.

Веревки, стягивающие тонкие запястья, лопнули, растворившись в воздухе, и Элос упала на пол. Сияющие крылья распластались беспомощно по холодным плитам.

— Ах, какая жалость! — Кристиан наклонился к ней. — Посмотри, Тэн, библейские легенды не оправдали себя — на крыльях ангелов нет перьев. А мне нужно было всего одно.

Это было похоже на кошмарный сон, долгий и непрекращающийся.

— Понимаешь, алхимия довольно занятное времяпрепровождение. Ею можно забавляться бесконечно. Но перья ангелов очень редкая вещь, и даже для меня оказалось невероятно сложно раздобыть их.

Кристиан опустился на колено возле ангела и поднял на меня взгляд. В мертвенном сиянии клетки эта картина выглядела ужасно. Вот он Апокалипсис — золотоволосый поверженный ангел с распахнутыми, бессильными крыльями, а над ним усмехающаяся черная тень с холодными глазами кошки. Нет, кошка — ласковое и мудрое животное. Змеиные у него глаза. Змеиные…

— Думаю, я не совсем точно перевел текст… Извини, Тэраэн, твоей любимой будет немного больно.

Он снял с пояса изящный ножичек с перламутровой рукоятью и занес его над белым крылом, примеряясь.

— Кристиан, не смей! — Голос наконец вернулся ко мне, но движение руки было коротким и уверенным. Нож вонзился в теплую гладкую кожу, рассекая ее, чтобы вырезать лоскут взамен несуществующего пера.

Мой вскрик и стон ангела прозвучали одновременно. Приходя в себя, Элос попыталась приподняться, но невидимая сила клетки сделала ее совершенно беспомощной. Алый ручеек катился по белому крылу, по лезвию ножа и падал на пол. Она старалась вырваться, я видел, как тонкие пальцы сжимаются в кулак, как вздуваются голубые жилки на висках и наконец в последнем усилии белое крыло затрепетало от невыносимой боли и плеснуло в воздухе, сбрасывая с себя безжалостные руки. Кровь брызнула в стороны, и несколько капель упало на склоненное лицо Кристиана. Тут же, с криком, он отбросил нож, отшатнулся, обеими руками пытаясь стереть жгущие его капли. Потом, задыхаясь, выхватил платок и прижал к обожженному лицу.

Элос, преодолевая силу клетки, приподнялась, ее помутившийся от боли и отчаяния взгляд искал кого-то за пределами клетки… Меня.

— Тэн… помоги мне.

Я слышал ее голос, срывающийся на стон, но не мог пошевелиться, не мог даже дышать, а она тянулась ко мне, ожидая помощи.

— Ангел мой, куда же ты?

Она обернулась на голос, и я увидел Кристиана одновременно с ней. Капли крови оставили жуткие ожоги на его белом лице, черные зрачки полностью закрыли собой нежную голубизну, и глаза стали мертвыми.

— Я аннулирую нашу сделку, Тэраэн. Ты не получишь ангела, я передумал.

Тяжелый каблук сапога с размаху опустился на нежное, тонкое крыло, ломая его.

Одновременно с криком Элос, или даже еще раньше, я бросился на клетку, разрывая ее своей грудью. Холодные прутья врезались в мое тело, но я не испытывал боли, чувствуя, как внешняя оболочка растворяется, сползает с меня, обнажая мою истинную сущность. Молниеносную, призрачную, опасную даже для меня самого… Сметенный, Кристиан упал, и его черные кудри разметались по каменным плитам, черные глаза вспыхнули мгновенным страхом, а руки взметнулись, закрывая лицо.

— Тэн, не убивай его!

Элос полулежала, чуть отвернув голову, чтобы не видеть меня. В голосе ее еще звучала боль, но сострадание уже победило.

— Как прикажешь… мой ангел.

Золотоволосая голова уютно прислонилась к моему плечу, руки обнимали за шею. Я медленно спускался по крутым ступеням лестницы, прижимая к груди бесценное сокровище — моего ангела. От бесконечного спуска начинает кружиться голова, но впереди ждет теплая ночь, наполненная нежным шелестом листьев и запахами фиалок.

— Тэн, друг мой.

Я опустил взгляд на ее улыбающиеся губы.

— Ты спас мне жизнь.

— Значит, мы в расчете. — У меня хватило сил пошутить. — Как твое крыло?

Она так и не смогла принять прежний облик. Некому было учить ее сложной ангельской магии, Элос была слишком молода, слишком неопытна, для того чтобы самостоятельно изменить образ, который был навязан ей насильно Кристианом, а моего «серого» мастерства хватило только на то, чтобы вылечить перебитое крыло.

Мягкий взмах нагнал на меня волну теплого душистого воздуха.

— Мне лучше… спасибо. Что же ты будешь делать с живым ангелом, Тэн? — Она, улыбаясь, повернула ко мне прекрасное лицо.

— Любить, — ответил я, наклоняясь к ее нежным зовущим губам. — Любить…

2001

Алексей Пехов

ШЕПОТ МОРЯ

Начинался прилив, и камни возле берега стали скользкими. Теперь, прежде чем сделать очередной прыжок, Тилу приходилось дважды подумать, выбирая камень, на который он встанет в следующий раз. Юноше вовсе не улыбалось поскользнуться и окунуться в воду за день до начала праздника Рыбы. Конечно же здесь никого нет и некому насмехаться над упавшим, но новая ярко-огненная рубаха, вне всякого сомнения, придет в негодность, и на праздник придется идти в старье.

Большая глупость — прыгать по камням в новой и чистой одежде, но Тил ничего не мог с собой поделать. Он никогда не пропускал песни. Каждый вечер, вот уже третье лето подряд, юноша приходил сюда, прыгал по скользким, покрытым водорослями валунам, взбирался на Палец и ждал, когда солнце коснется моря.

Многие в городке называли его странным. Парню восемнадцать, а он дни напролет просиживает у моря, в то время как другие давно бросили лоботрясничать и вытаскивают из Морской пучины сети зеркальной кефали и синебокого окуня. Этот же… А! Что там говорить! Странный он, раз якшается с Холодной кровью, да и человек ли наш Тил? Не украло ли море его душу три года назад? Вдруг пригрели рядом с собой нежить, и он, того и гляди, станет ребятенков по ночам жрать?

Тил не очень-то обращал внимание на шептунов и сплетников. Ему до них не было никакого дела, пускай болтают и врут хоть до синей луны, ему-то что? Тут, конечно, Тил немного кривил душой, ему было важно мнение двоих в городке — почтенного трактирщика «Золотого якоря» мастера Руго и его дочери — черноволосой красавицы Мийки. Тил без памяти влюбился в девушку, но почтенный мастер Руго (чтоб его морские черти уволокли!) к новому ухажеру дочки относился с изрядной долей прохладцы, частенько прислушиваясь к разговорам шептунов-клиентов.

Тил не терял надежды переубедить сурового трактирщика, но…

Юноша прыгнул, закачался и взмахнул руками, стараясь сохранить равновесие. Удалось, слава Морскому королю! Конечно, можно было не перелетать, словно рыбка-прыгун, с камня на камень, а попросту добраться до Пальца по дну, благо воды пока еще немного. Но мочить обувку не хотелось, а брести босиком по дну, так и кишащему остроиглыми ежами, значило лишить себя удовольствия танцевать завтра вечером с Мийкой — много ли напляшешь с исколотыми ногами? Поэтому не оставалось ничего другого, как продолжать прыжки и стараться не упасть. Да не так уж это было и сложно, если честно. За три года Тил наловчился преодолевать расстояние от берега до Пальца за каких-то жалких четыре минуты.

Тихий ласковый шепот накатывающих на коралловый риф волн пробудившегося моря, острый запах соли и водорослей, целый день пролежавших на солнце, запах морских капель, оставшихся после набегающих на городской пирс штормов, запах свежей вечерней прохлады, пришедшей на смену жаркому августовскому дню, запах рыбы, запах бриза, запах свободы, крики чаек, встречающих по вечерам рыбацкие лодки… Все это было знакомо Тилу еще с детства. Три года назад ко всему этому добавилось еще одно — ее песня.

Последний прыжок на плоский, изрезанный красными прожилками камень, и вот уже руки касаются Пальца. Краб с большим темно-зеленым панцирем и маленькими клешнями, испуганный неожиданным появлением человека, проворно соскользнул со скалы, скрылся под водой и сердито взлохматил песок на дне. Тил усмехнулся. Оказывается, не только он облюбовал Палец для вечерних посиделок.

У самой воды каменная поверхность заросла острыми двустворчатыми ракушками и бурыми клоками водорослей.

Выше скала была шершавой, ноздреватой и отливала зеленью, словно старый сыр, забытый на самой нижней полке погреба. Невысокая, выступающая прямо из моря, она действительно походила на чей-то огромный перст. Даже в полнолуние, когда приливы становились особенно сильными, даже во время ноябрьских штормов, когда валы морской воды с ревом атаковали берег, Палец одиноко торчал из воды, и именно сюда сейчас взбирался Тил.

Он знал его как облупленный — вот здесь небольшой уступ, сюда всегда можно опереться ногой, а вот там, прямо над выемкой, так похожей на человеческий череп, живет не нуждающаяся в воде раковина, острая как бритва, и не стоит совать туда руки, если, конечно, не хочешь остаться без них.

До площадки Тил добирался долго, и когда оказался на плоской вершине, где едва могли усидеть два человека, кроваво-красное, остывающее после целого дня небесного путешествия солнце почти достигло горизонта.

Юноша сел на площадку, свесил ноги и посмотрел вниз.

Сразу же за Пальнем начиналась глубина и коралловый барьер, о который разбивались не достающие до берега волны. Сейчас над морем властвовало полное безветрие, и даже начавшийся прилив едва ли мог приказать волнам перейти с ласкового шепота на грозный рокот. Морская вода сегодняшним вечером казалась чуть зеленоватой и совершенно прозрачной. Каменистое бело-коричневое дно, мертвые остовы кораллов, снующие туда-сюда стайки радужных рыбок, добывающих себе вечернее пропитание. Вот взмахнул крыльями скат песочного цвета, вот мелькнуло темное продолговатое тело морской щуки. Тил любил наблюдать за подводными обитателями, это скрашивало ожидание перед песней.

Море возле клонящегося к закату солнца приобрело лиловый цвет и теперь сливалось с небом, которое возле самого горизонта горело остывающей сталью. Последние солнечные лучи окрашивали животы редких облаков в розовый цвет.

Красиво, очень красиво. Тил несколько раз хотел привести Мийку на Палец, но каждый раз девушка ему непреклонно отказывала, страшась Холодной крови.

Этого Тил никак но мог понять. Почему люди боятся сирен? Ведь морской народ никому не желает зла, а эта сирена даже спасла Тилу жизнь и уж точно никогда не причинит вреда его любимой! Но Мийка, в очередной раз выслушав историю о том, как сирена вытащила Тила из штормового моря, лишь огорченно качала головой и уходила.

Жители городка называли морской народ Холодной кровью и не очень-то его любили. В тавернах, среди моряков и рыбаков о сиренах ходили самые разные истории, слухи и байки. В основном страшные и темные. О том, что своей песней сирены крадут души молодых парней. Что они насылают на неугодные им корабли безжалостный шторм. Что они завлекают неосторожных моряков на дно и пьют их горячую кровь.

Проведите вечерок в том же «Золотом якоре», и вы услышите огромное количество жутких и большей частью нелепых историй о Холодной крови. Нелепость нелепостью, сказки сказками, но даже Тил, водивший дружбу с одной из морского народа, знал четыре прописные истины. Во-первых, сирены никогда не нападают на людей первыми. Во-вторых, если кто-то из людей убил сирену и у преступника хватит мозгов подойти к морю, Холодная кровь утянет его в глубину. В-третьих, в теле каждой сирены спрятана бесценная жемчужина, но мало кто осмеливается добыть ее, вполне здраво опасаясь проклятия Морского короля. И наконец в-четвертых, сирены чувствуют приближение убийцы, и умертвить кого-то из морского народа — очень сложное дело. У человека есть всего лишь несколько секунд, прежде чем сирена прочтет его мысли.

Люди боялись, проклинали, ненавидели, но не решались связываться с морским народом. И Тила не любили именно за то, что он не боялся сирены, и даже (спасите боги его заблудшую душу!) слушал пение Холодной крови. И с каждым годом жители городка все чаще повторяли, что с Тилом не все в порядке.

Мальчишеская глупость, заставившая Тила пуститься на утлой лодчонке в штормовое море, стоила ему жизни. Он умер, перед этим вдосталь нахлебавшись горькой морской воды, и если бы не песнь сирены, вернувшая его к жизни… Тил старался не думать, что бы с ним произошло, не окажись поблизости одной из морского народа. Уж точно он не сидел бы сейчас на Пальце, никогда бы не встретил Мийку и не влюбился бы в нее без памяти.

Тогда Тил пришел в себя уже на берегу, так и не поняв, кто его спас. Продрогший и слабый, как новорожденный котенок, он лежал на холодных камнях и слушал рев взбесившегося прибоя за спиной. Он нашел в себе силы подняться и доковылять до дома. Дорогу назад юноша помнил смутно — непрекращающийся ливень, боль в груди, постоянный изматывающий кашель, в любой момент готовый вывернуть его наизнанку. Кровать, до которой было как до луны. Кошмары вместо снов…

Но на следующее утро юноша проснулся совершенно здоровым. Он помнил горечь воды, чьи-то тонкие бледные руки, поднявшие его к хлещущему из свинцовых облаков дождю и живительному воздуху, нежное и непередаваемое по красоте пение. Списав воспоминания прошлого дня на ночные кошмары, Тил выбросил их из головы и возблагодарил богов за чудесное спасение. А через неделю ноги сами привели паренька на то место, где он едва не отправился к Морскому королю.

Она уже ждала его возле Пальца и, как только Тил оказался на берегу, запела ту же самую песню, что и во время шторма. Поначалу он испугался и даже хотел убежать от греха подальше, но песня сирены была такой прекрасной, что Тил очнулся только после того, как солнце утонуло в море. С тех пор каждое лето, когда морской народ появлялся у берегов королевства, переждав неблагоприятное время года в каких-то других, неведомых людям краях, Тил приходил на морской берег, забирался на Палец и ждал, когда приплывет его сирена.

Краешек солнца коснулся горизонта, море на мгновение полыхнуло оранжевой сталью, и Тил услышал знакомый плеск волн. Сирена подплыла к скале и, приветствуя Тила, ударила по воде рыбьим хвостом, взметнув в воздух тысячи брызг. В ответ он помахал ей рукой. Некоторые считают, что сирены божественно красивы, но эти «некоторые» ни разу не сталкивались с морским народом. Сирену, поющую Тилу песни, нельзя было назвать прекрасной. Также к ней не подходили слова, хорошенькая, милая, очаровательная и красивая. Худенькое молочно-белое тельце двенадцатилетней девочки заканчивалось серебристым рыбьим хвостом, тоненькие руки с перепонками, мокрые редкие волосы белого цвета, мелкие невыразительные черты лица, синие губы. С виду сирена настоящая утопленница, но вот ее глаза… Огромные, чарующие, вобравшие в себя цвет целого моря. Таких красивых глаз не было даже у Мийки.

— Как дела? — Тил задал сирене уже ставший привычным вопрос.

Она, как всегда, не ответила, лишь плеснула хвостом, а потом запела.

Песнь — чистая, словно холодное течение, гремящая, как надвигающийся девятый вал, прекрасная, будто черный жемчуг, тихая, словно морская гладь, зеркалом застывшая во время штиля, завораживающая и манящая, как истории старых рыбаков. В пении сирены сплелось веретено моря, нить неба и плач заходящего солнца. Она всегда пела одну и ту же песню, но Тилу никогда не надоедало слушать.

Время пронеслось незаметно, солнце скрылось в море, закат лениво растекся по фиолетовому небу, и сирена, взметнув на прощание фонтан брызг, скрылась в потемневшей воде. Так всегда происходило — она появлялась в тот момент, когда солнце касалось воды, и уплывала, стоило ему скрыться за морем. Слишком длинный и слишком короткий миг отводило им время для песни. Тил не знал, для чего почти каждый вечер он приходил сюда, не знал, почему спасшая его сирена поет песню… Просто… так было надо, что ли? Ни он, ни она не решались разбить ими самими установленный в течение этих трех лет порядок. Он приходил, ждал, слушал. Она появлялась, пела и уплывала в сердце моря.

Тил поднялся, с удовольствием потянулся, затем снял праздничную рубашку и стал спускаться со скалы. Ему пришлось поднять руки, чтобы не замочить обновку — из-за прилива вода доставала юноше до пояса.

Тил осторожно направлялся к берегу. Каждый раз, когда он шел к Пальцу, какое-то баранье упрямство заставляло его прыгать с камня на камень, чтобы не замочить ног. Любой скажет, какой смысл изгаляться и рисковать ногами, если обратно все равно придется идти по пояс в воде?! Не проще ли добраться до Пальца по дну, раз уж рано или поздно предстоит намокнуть? Вне всякого сомнения, проще, но Тил с детства слыл упрямцем и никогда не искал для себя легких путей.

Под ноги то и дело попадались скрытые набежавшей водой камни, и даже несмотря на обувь Тил отбил себе все пальцы и чуть было не выронил из рук рубаху. Выбравшись на берег, он отжал штаны и, так и не надев рубашки, направился обратно в город. Завтра вечером праздник Рыбы, и с утра стоило попытаться упросить мастера Руго отпустить Мийку на танцы…

Основными клиентами Руго были местные рыбаки да моряки с нежданно-негаданно заглянувших в Тихую бухту мелких суденышек. Городок, раскинувшийся на берегу Виноградного моря, был слишком мелким и незначительным, чтобы сюда заглядывали большие корабли. Что им делать в провонявшем рыбой городишке, который любой уважающий себя горожанин обзовет не иначе как деревней?

О названии трактира свидетельствовала вывеска в виде якоря, вырезанного из жести и покрашенного желтой краской за неимением золотой. «Золотой якорь» располагался недалеко от городских пирсов, и в клиентуре мастер Руго недостатка не имел. Всегда найдется славный человечек, желающий пригубить кружечку пахнущего лесным орехом темного пива или заказать бутылочку рому с терпким дразнящим язык вкусом. Звонкая монетка у хозяина трактира водилась, и можно даже сказать, что мастер Руго по меркам рыбачьего городка слыл богатым человеком и преуспевающим трактирщиком. Прекрасный трактир, золотые в запрятанной на черный день кубышке, дочь-красавица, уважение горожан. Не жизнь, а патока!

Ходил, правда, среди кумушек слушок, даже не слушок, а всего лишь его дуновение, что мастер Руго не всегда был рыбаком и трактирщиком. Говаривали, правда тихонечко, что в былые времена мастер Руго держал в руках кривые абордажные сабли и любил пускать капитанов захваченных шхун по доске в последнюю прогулку к Морскому королю. Именно в те веселые времена будто бы Руго и нарыл деньжат для покупки старого трактира, а потом даже взял в услужение еще двоих своих бывших дружков.

А еще говаривали (но это уже совсем тихо), что вдовцом славный добрый Руго стал после того случая, как застал красавицу-жену в объятиях в меру молодого и в меру глупого рыбака. Спустя неделю жена умерла, а рыбак пропал, но если как следует поискать, то на старом кладбище, что возле самого моря, есть и его могилка. А может, никакой могилы и нет. Кто знает? Ведь это всего лишь глупые пустые слухи…

Дверь трактира тихонько скрипнула, и мастер Руго отвлекся от игры в карты, что длилась уже больше часа. Ранним утром в трактире всегда пусто, и оставалось лишь раскладывать «Дракона». Двое старых приятелей-слуг мастера Руго, сидевших за тем же столом, что и трактирщик, обладали не очень располагающей к задушевной беседе внешностью. На Тила они воззрились с нехорошим прищуром голодных котов, увидевших мышку, но, увы, уже давно находящихся на заслуженном отдыхе. Пошипеть могут, но ловить лень.

— Дурачок явился! — тихонько хохотнул один из приятелей.

— Прекрати, Дугач! Не задевай парня! — отрывисто бросил мастер Руго.

Тот заткнулся и уделил пристальное внимание рому в кружке. Может, в былые времена Дугач и ходил на абордаж, но спорить с хозяином — себе дороже, к тому же мастер Руго обладал внушительным ростом, крепкими ручищами и каменной физиономией, не признающей никаких шуток. Подшучивать с угрюмым трактирщиком не смели даже самые пьяные и жадные до расправы клиенты.

— Мастер Руго. — Тил неловко переминался у двери.

Трактирщик скривил губы, но поманил парня ближе к столу.

— Проходи, чего в дверях стоять? Что-то хотел узнать?

— Нет! То есть да! Хотел! Э-э-э…

Дугач нашел заикания Тила очень смешными и прыснул в кружку. Его напарник по игре в карты не произнес ни слова. Он смотрел бледно-голубыми глазами куда-то поверх головы Тила.

— Давай, Тил, говори, зачем пришел, у меня перед праздником дел по горло, — буркнул Руго.

— Я хотел… — Тил набрал в грудь воздуха и выпалил: — Мастер Руго, отпустите Мийку сегодня вечером вместе со мной на танцы!

Трактирщик негромко крякнул, потер свои большие ладони и обменялся быстрым торжествующим взглядом с ухмыляющимся Дугачом. Тил, затаив дыхание, ждал приговора.

— Боюсь, я не могу разрешить такое, Тил, — наконец произнес мастер Руго и с наигранным сожалением покачал головой.

Небеса лопнули и обрушились, похоронив надежду.

— Но… почему? — От горя и разочарования горло юноши разом пересохло, и его слова больше походили на карканье ворона, чем на человеческую речь.

— Ты хороший парень, Тил, — проникновенно сказал Руго. — Но моей дочери не пара. Сожалею.

Никакого сожаления в голосе бывшего моряка не чувствовалось.

— Но я люблю ее! — Последний довод Тила прозвучал особенно жалко и неубедительно.

— Что-то не верится. Говорят, ты водишь дружбу с Холодной кровью, — подал голос Дугач, и на этот раз мастер Руго не стал его прерывать.

— Но это совсем другое! — отчаянно запротестовал Тил.

— А еще говорят, что вы творите с ней всякие непотребства и что ты давно уже не человек! — безжалостно продолжил Дугач.

Мастер Руго молчал.

— Нет! — в ужасе воскликнул Тил, — Это же неправда!

— А если правда? Думаешь, приятно отцу отдавать свою единственную дочь за Холодную кровь? Холодная кровь не может любить. Как докажешь, что ты человек?

— Но это же… глупо! Мастер Руго, скажите вы ему! Вы же меня знаете!

— Прости, мальчик, — покачал головой трактирщик — Тил, которого я знал и любил, исчез в тот самый момент, как стал водить дружбу с Холодной кровью. Забудь дорогу в мой трактир и забудь про мою дочь. Она не для тебя.

Мир угас, жизнь, казалось, кончена. Тил едва не плакал от обиды и горя. Ему не оставалось ничего другого, как уйти. Он сделал шаг к двери, и в этот момент заговорил человек с бледно-голубыми глазами:

— Можно провести испытание, Руго.

— Испытание? — Трактирщик задумчиво посмотрел на юношу, затаившего последнюю надежду. — Хм… Ты думаешь?..

— Не знаю. — Едва заметное пожатие плеч, — Если он и вправду ее любит, то справится. Если нет, то ты ведь ничего не теряешь, правда?

— Не знаю, не знаю. — Руго в сомнении потер подбородок, — Хотя… Он мне всегда нравился. Тил!

— Да?

— Как сильно ты любишь мою дочь?

— Больше жизни! — ни на секунду не задумываясь, выпалил юноша.

— Хорошо. — Мастер Руго, казалось, остался удовлетворен таким ответом, — И ты готов пройти испытание?

— Все, что угодно!

— Очень хорошо, мой мальчик! Кажется, я в тебе не ошибся. Если ты выдержишь испытание, Тил, то я не только позволю тебе водить Мийку на танцы, но и разрешу на ней жениться.

Ничего не соображавший от счастья Тил лишь умудрился кивнуть. Сейчас он был готов горы свернуть, только бы угодить мастеру Руго.

— Это очень сложная проверка, Тил. Испытание любовью. Пройди его — и все горожане согласятся, что ты умеешь любить. Что ты остался человеком, а не превратился в презренную Холодную кровь, которой не место среди людей.

— Я не понимаю… — Тил растерянно переводил взгляд с Руго на Дугача, с Дугача на голубоглазого, а с голубоглазого обратно на Руго.

— Если ты любишь Мийку, если ты человек, то сделаешь то, что я тебе скажу. — Мастер Руго подошел к трактирной стойке и извлек из-под нее массивный арбалет. — Бери, Тил!

Все еще ничего не понимая, Тил принял тяжелое оружие из рук трактирщика.

— Убей сегодняшним вечером Холодную кровь, что поет тебе песни, и приходи назад.

— Но я не могу! — с ужасом воскликнул Тил и бросил арбалет на стол.

— И после этого ты смеешь говорить мне, что любишь мою дочь?! — побагровев, взревел Руго. — Убирайся!

— Мастер Руго! Я не могу убить сирену! Она спасла мне жизнь!

— Это всего лишь глупое бессловесное животное. Разве его жизнь не стоит любви самой красивой девушки этого города, парень? — грустно вздохнул голубоглазый.

— Даже если бы я захотел, то не смог бы! Я не умею стрелять!

— Это очень просто, — оживился Дугач. — Смотришь вот через эту планку, нажимаешь вот эту тютельку, а все остальное этот славный малыш сделает за тебя.

— Вы не понимаете! Они же чувствуют, если кто-то хочет их убить!

— У тебя будет несколько секунд, прежде чем Холодная кровь поймет, что к чему.

— Главное — хорошо прицелиться, парень, — хмыкнул Дугач и глотнул рому. — Чпок, и испытанию конец! Просто нажми на курок, и все!

— Если я ее убью, то уже не смогу подходить к морю.

— Думаю, тебе некогда будет заниматься глупостями, Тил. Рядом окажется Мийка, да и трактир я на тебя оставлю. Можешь хоть всю жизнь к берегу не приближаться.

— Я… Я могу подумать? — Тил проглотил вязкую слюну.

— Можешь! — презрительно кивнул мастер Руго. — Но думай быстро, иначе я начну сомневаться, стоит ли вообще тебя испытывать.

Тил поспешно кивнул и вышел на улицу.

— Ты думаешь, получится, Руго? — с сомнением спросил у трактирщика Дугач.

— Еще как! Не смогли мы — сделает кто-то другой.

— Ты о чем?

Трактирщик не ответил и лишь ухмыльнулся. Дугач невольно поморщился — ухмылка у Руго вышла премерзкой.

Предложение Руго оглушило юношу. Убить сирену! Поначалу сама мысль о таком казалась ему кощунственной. В голове боролись демоны страха, сомнения, желания, ужаса и гнева. Они зародили в Тиле зерна неведомых ранее колебаний. Что делать? Как быть? Принять предложение или навсегда лишиться любимой? Пойдет ли он ради любви на убийство? Тил не знал ответа.

Мийка ждала его возле лавки сапожника. Но он не замечал ее до тех пор, пока девушка не схватила его за руку.

— Мийка? — изумленно промямлил Тил, все еще не веря своим глазам и пытаясь избавиться от морока звучащих в ушах голосов.

Она лишь сердито шикнула и потянула юношу за собой, так и не отпустив его руки. Затащив Тила между лавкой и домом рыбака, Мийка прижалась к нему всем телом и быстро шепнула:

— Пройди это глупое испытание, и мы навеки будем вместе!

Тил и рта не успел раскрыть, чтобы ответить, а девушка уже поцеловала его, поцеловала прямо в губы и вновь прошептала:

— Сделай это ради нас, любимый! Убей мерзкую Холодную кровь, и я буду твоей!

Мийка уже давно ускользнула прочь, а Тил так и остался стоять с открытым ртом. На губах остался слабый вкус мяты от ее губ. Демоны в голове вновь ожили и пели песню. В их воплях проскальзывали победные нотки.

В «Золотой якорь» Тил вернулся под вечер, когда уже даже Руго стал нервничать и волноваться, что его план не принесет ожидаемого успеха. Юноша был бледен, его немного шатало, и трактирщик даже подумал, что паренек успел где-то добыть бутылку рома и принять лишку для храбрости. Но нет, от Тила вовсе не пахло ромом, и, списав его состояние на сильное волнение, мастер Руго облегченно вздохнул.

— Я… я готов пройти испытание, мастер Руго.

— Вот и славно, мой мальчик! — разом подобрел трактирщик. — Бери арбалет.

Тил нервно сглотнул, облизал пересохшие губы и протянул руку за оружием. Затем, не говоря ни слова, развернулся и пошел к двери.

— Погоди, парень! — остановил его голос Дугача. — Мы конечно же всей душой верим, что ты убьешь морскую тварь, но остальным горожанам потребуются доказательства.

— Доказательства? — нахмурился Тил. Решение убить сирену далось ему нелегко, и от страха и сомнений юноша не очень хорошо соображал.

— Да, да! Они, родимые! Принеси нам доказательства того, что ты убил Холодную кровь!

— Какие?

— Даже не знаю, — на миг задумался мастер Руго. — Принеси нам ее жемчужину! Это самое верное доказательство!

Тил ошарашено посмотрел на Руго.

— Но ведь жемчужина — это всего лишь сказка, мастер Руго.

— Поверь, мой мальчик, в каждой сирене есть жемчужина.

— Но как я ее достану? Она же… внутри.

— Нет ничего проще! — Голубоглазый вытащил из сапога изогнутый рыбацкий нож и положил его на стол рукоятью к Тилу. — Бери. Просто представь, что твоя разлюбезная сирена — всего лишь кефаль, и вспори ей живот.

Тил долго смотрел на стол. Очень долго. Затем он протянул руку и взял нож.

Тяжелый арбалет оттягивал руки, и Тил боялся, что уронит оружие в воду. Заботливый Дугач уже успел зарядить его, и теперь лишь оставалось нажать на спуск.

Как и вчера, море оставалось спокойным. Чайки громко горланили в небе и протестовали по поводу прихода чужака. Тилу было плевать на чаек. Впервые за три года до Пальца он шел не по камням, а по дну. Стоило поспешить — солнце уже почти касалось края воды, и скоро должна приплыть сирена. Его сирена. Та, кого он должен убить.

Убить…

Тил повертел это слово и так и этак, пробуя на вкус. Вкус оказался отвратительным, пускай юноша и решился пройти испытание. Убить… Это нечто горькое, колючее, с терпким и вяжущим запахом, да к тому же еще с привкусом сладковатой гнильцы.

Тил до сих пор не знал, как решился пойти на убийство.

Обещания Мийки вскружили ему голову, а потом он уже ничего не соображал. Все было словно в каком-то густом молоке. Он говорил, жил, дышал, думал… и чувствовал, что находится в вязком болоте. Сон. Нескончаемый сон — вот куда его загнала любовь к Мийке. Нажать на спуск, что может быть легче? Убить? Да пожалуйста!

Очнулся он уже на половине пути к Пальцу, и вот тогда-то ему по-настоящему стало жутко. В момент, когда сомнения готовы были лишить его разума, Тил даже хотел повернуть назад. Это желание было настолько болезненным, что юноша до крови прикусил губу и с усилием сделал следующий шаг.

— До Пальца недалеко. До Пальца недалеко. До Пальца недалеко.

Тил шептал одну и ту же фразу словно заклятие, ограждающее от демонов совести. Скала неуклонно приближалась, и вот уже рука касается ее теплого шершавого бока. Тил, не думая, полез на Палец. Арбалет тянул вниз, но, не обращая на помеху никакого внимания, Тил твердил и твердил:

— Я докажу, что остался человеком! Докажу, что способен любить!

На вершину он забрался обессиленным и опустошенным. Сел, положил оружие себе на колени и принялся наблюдать за садящимся солнцем.

Юноша понял, что она ЗНАЕТ, в тот момент, когда солнце на четверть ушло за горизонт, а сирена так и не появилась. Он до рези в глазах вглядывалась в воду, но так и не смог различить знакомого силуэта. Впервые за три года она не приплыла. Впервые за три года над Тихой бухтой не звучала песня. Надежды на любовь Мийки и уважение горожан рухнули, как песчаные замки, до которых дотянулось море. Тил понимал, что ждать бессмысленно и бесполезно — сирена больше никогда не приплывет, но вопреки всякой логике сидел и ждал. Это уже вошло в привычку — уходить с Пальца лишь после того, как солнце полностью скроется за морем.

Она приплыла, когда солнце больше чем наполовину утонуло в воде. Сейчас в ее движениях не было обычной стремительности и грации играющего дельфина. Сирена приближалась к скале медленно и осторожно, будто бы давая Тилу ШАНС. Но юноша так и не догадался воспользоваться арбалетом — он лишь ошарашено смотрел на то, как она придвигается к нему. Она ЗНАЛА! Знала и приплыла, несмотря ни на что! Это просто не укладывалось у него в голове!

Карие глаза человека встретились с огромными и чарующими глазами синего моря, а затем сирена запела. На этот раз ее песня была другой — плавной, как утренние волны, вобравшей в себя всю мудрость океана, понимающей и прощающей. Тил слушал и никак не мог решиться.

Солнце ушло на покой, и на небе высыпали первые бледные звезды. Поднялся ветер, и волны с усталым рокотом разбивались о Палец. Уже давно смолкла песня, но сирена никуда не уплыла, она ждала. Ждала его решения.

— Прости, — едва слышно прошептал Тил и поднял арбалет.

Мастера Руго нашли на следующее утро. Он лежал на полу, нелепо раскинув руки. Арбалетный болт пробил трактирщика насквозь. Позвали стражу. Бравые ребята, недолго думая, скрутили двоих напарников покойного, благо те оказались в стельку пьяными и дрыхли без задних ног. Меж нескольких опустошенных бутылок из-под рома валялся разряженный арбалет.

Бесцеремонно разбуженные арестованные лишь ошалело качали головами и тупо бормотали, что они никого не убивали и Руго был жив, перед тем как они уснули. На сунутый под нос арбалет один из преступников промямлил, что Руго подарил оружие Тилу. На резонный вопрос начальника стражи, на кой морской черт почтенному трактирщику дарить сопляку арбалет, никто из двоих ничего путного ответить не смог. Нет, конечно, оба в один голос твердили, что Тил хотел убить сирену, но стражники подняли преступников на смех и заперли в провонявшем рыбой сарае до окончательного выяснения причин. Стали искать Тила, обшарили весь город, но так не нашли.

Тут кто-то вспомнил, что в последний раз видел Тила прошлой ночью на празднике, когда парень разговаривал с Мийкой.

Принялись искать Мийку, вновь перевернули весь город и нашли девушку мирно спящей в постели Панса-рыбака. Сквозь рыдания Мийки стража смогла разобрать, что девушка видела Тила, когда танцевала с Пансом. Тил пришел на площадь после заката, увидел ее, развернулся и ушел. Нет, она не разговаривала с ним. Нет, арбалета она не видела. Нет, пусть все выйдут и оставят ее в покое. Сирена? Ах да! Но это была всего лишь глупая шутка, она ничего ему не обещала.

Стража почесала в затылках и на всякий случай повесила обоих подозреваемых, благо никто о покойниках плакать не стал.

Тила так и не нашли. Парень словно сквозь землю провалился. Одни говорили, что он ушел искать счастья в Свободные земли, другие, что утонул в море после того, как выпил лишку на празднике. Находились и те, кто считал, что Тила уволокла на дно Холодная кровь, что пела юноше песни. Чего только тогда не говорили. Но, несмотря на множество слухов, версий и догадок, тайна исчезновения Тила так навсегда и осталась тайной.

Сирену с тех пор никто не видел и не слышал. Холодная кровь больше никогда не приплывала к берегам Тихой бухты, и Палец забыл песни морского народа. Вечерами, когда заходит солнце, только море шепчет одинокой скале колыбельную песню. И лишь когда вода в волнах темнеет и на Тихую бухту обрушивается особенно сильный шторм, старой скале слышится песня сирены. Или плач? Или это всего лишь рев ветра и грохот волн?

Кто знает…

2002

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

ДВОЕ С РАЗБИТОГО КОРАБЛЯ

Высокий деревянный дом в конце переулка напоминал корабль, прочно севший на мель во время шторма.

Во всяком случае, именно такое впечатление он произвел на меня своими темными стенами, узкими лестницами-трапами в грязноватых подъездах, чуть покосившимися полами и маленькими комнатами-каютами.

Нос дома-корабля выпирал прямо на тротуар, корма застряла где-то среди задних дворов, на оборванных и перепутанных канатах хозяйки сушили белье, а на обломанных мачтах устраивали по ночам концерты местные коты.

Дом постепенно врастал в землю и только негромко поскрипывал, рассыхаясь.

Население его представляло весьма пеструю публику: продавщицы, начинающие художники, маклеры, семьи мелких служащих, музыканты. Все они помещались в отдельных комнатах, на каждом этаже расположенных по двум сторонам длинного коридора, который изгибался, подобно пожарному шлангу, и упирался в общую кухню.

Две наиболее приличные комнаты на четвертом этаже занимала одна весьма энергичная дама, при которой находился почтенный господин лет сорока пяти — этой самой дамы муж. Насколько я помню, он занимался историей или чем-то подобным, что позволяло господину полностью отойти от дел земных и погрузиться до беспамятства во времена милого ему пятнадцатого века. Не требуя к себе особого внимания, он сутками сидел, зарывшись в свои фолианты и рукописи, а дама, уже давно отчаявшись выдернуть мужа из глубин веков, большую часть времени проводила на общественной кухне, где отводила душу, участвуя во всех склоках и скандалах, что затевались не без ее же участия.

Ума не приложу, как в этом доме с его сквозняками и полутемными лестницами, и тем более в этой семье, могла появиться маленькая девочка. Как-то мне довелось слышать предположение о том, что не рожденные еще дети сами выбирают себе родителей. Если действительно так, то выбор данного ребенка был более чем странным. Видимо, ей уж очень хотелось побыстрее появиться на свет и, кроме этой семейной пары, поблизости никого не оказалось.

Когда прошел положенный срок и очаровательную малютку стали все чаше называть собственным именем вместо «крошка» и «ангелочек», выяснилось, что волосы девочки уже навсегда останутся ослепительно-рыжими, очи — фиалковыми, а характер далеко не ангельским.

Лиса не желала примерно играть фарфоровым кукольным сервизом с опрятными сверстницами, ее тянуло во двор, где можно было вместе с соседскими мальчишками строить из песка крепости, лазить по чердакам и стрелять из самодельного лука. В это время ее стычки с матерью достигли грандиозных размеров. Как оказалось, милая девочка умела отлично постоять за себя и добиться чего хотела. Она оставалась очаровательным ребенком до тех пор, пока в ее дела не вмешивались и не заставляли надевать нелюбимые платья — тогда черные брови Лисы стремительно сходились у переносицы, фиалковые глаза темнели и визг был слышен по всему дому. В такие моменты даже мать предпочитала отступить.

В девять лет Лису стали водить в пансион, где научили бойко болтать по-французски, немного математике, географии, истории, литературе, а также рукоделию, домоводству, хорошим манерам и танцам. К семнадцати годам Лиса превратилась в настоящую барышню, сумев приобрести внешний лоск, под которым скрывался бурный темперамент и упрямый своевольный нрав.

Замечая эти чудесные внешние превращения, госпожа родительница лелеяла мечты о счастливом замужестве дочери. И справедливо полагала, что с таким приданым, как роскошные рыжие волосы и соответствие образцам поведения (на изучение которых уже потрачено столько средств), Лиса рано или поздно найдет себе почтенного господина с приличным капиталом. Но госпожу вовсе не интересовало, что девушка как будто не поддерживает мечтаний о состоятельном женихе — такие мысли просто не приходили ей в голову.

Лиса сердилась, когда мать начинала учить ее жизни и обращать внимание на владельца обувного магазина, который уже давно занят тем, что поглядывает в окно своего заведения в надежде увидеть в стекле отражение рыжих кудрей проходящей мимо девушки. Сердилась она еще и оттого, что, казалось, никто не понимал ее стремления к чему-то более осмысленному, чем постоянные препирательства на кухне, пошлые сплетни и не менее пошлые разговоры. Она чувствовала себя способной на нечто большее, чем неизбежное замужество.

Окружающий мир был наполнен для Лисы таинственными звуками и образами. Ощущениями, которые (она была уверена) никто больше не чувствовал. Ее страстной душе был близок таинственный мистицизм, и вместе с тем она изо всех сил рвалась к свету. Этим светом могли стать не только солнечные лучи, даже в полутемном доме-корабле она нашла бы источник, если бы он там был.

Лиса чувствовала себя крошечным светлячком в темном лесу или маленькой рыбкой-неоном в глубине затонувшего брига. Ей не хватало сил для того, чтобы осветить все вокруг, и она не знала дороги туда, где могла бы соединить свое сияние со светом другого светлячка. Или, может быть, даже солнца.

Но она отчаянно не хотела погаснуть.

Раньше, когда Лиса была маленькой девочкой, ей казалось, что окружающие легко могут понять бессмысленность своего существования, им нужно только объяснить это и немного помочь, чтобы они захотели стать лучше. Она думала, что сумеет воспламенить чадящую гнилушку. Теперь Лиса понимала всю невыполнимость желания расшевелить ленивую толпу, живущую интересами своей кухни и кладовки. Она поняла, что должна не менять этот мир, а вырваться из него.

Со всей силой пылкой натуры девушка возненавидела старый дом. Он стал для нее символом пожизненного заключения. Бессилия перед холодным пеплом костра, в котором она надеялась найти хоть уголек.

Не знаю, было ли это шуткой судьбы Лисы, решившей посмотреть, как она распорядится неслыханной удачей, или вмешательством более высоких материй, но однажды в узком коридоре она увидела незнакомого молодого человека.

Не берусь сказать точно, сколько ему было лет. Если судить по лицу, то не больше двадцати трех, но если заглянуть в глаза… Лиса, по свойственному ее возрасту легкомыслию, заглядывать в них не стала, взволнованная другим наблюдением. В присутствии этого молодого человека ей почему-то представились огромные комнаты с позолотой на потолке, наполненные прохладным чистым воздухом и светом, танцевальные залы со стенами, обшитыми ясеневыми панно… Может быть, эту иллюзию создавали его густые, блестящие волосы чистейшего пшеничного оттенка. Или серые глаза, в которые так и не всмотрелась Лиса. А они того стоили. Больше цвета пленяло их выражение. На кого бы молодой человек ни смотрел — его взгляд выражал искреннее тепло, глубокое нежное терпение, затаенный смех в самой глубине зрачков и бесконечную доброту.

За долгие века инквизиции люди устали от страха перед ангелом с огненным мечом, посланным богом-ревнителем, и придумали другого ангела. Светлого, милосердного и любящего, с золотыми кудрями и очами, в которых отражалось сияние небес. Таким был… или казался, Эрик.

Они встретились на лестнице и прошли мимо, сделав вид, что не заметили друг друга. Он, не дрогнув, встретил пытливый фиалковый взгляд, как мужественно вынес бы прямой удар молнии. Она вскинула рыжеволосую головку, внимательно высматривая что-то в конце коридора, не выдав даже взмахом ресниц, как часто и жарко забилось ее сердце. И только забежав в комнату, Лиса почувствовала, как горят ее щеки и участилось дыхание. Это был он, тот второй огонек, который она так долго искала.

Не могу сказать точно, что почувствовал Эрик, но на следующий день у него снова возникла острая необходимость появиться в этом доме. А Лисе именно в это время понадобилось спуститься вниз по лестнице, чтобы покормить соседского кота, но она сама не могла объяснить, почему вдруг круто повернула обратно, лишь только заметила вчерашнего незнакомца.

Однако на этот раз скрыться ей не удалось.

— Лиса! Постойте. Не убегайте.

Он догнал ее у лестничного пролета.

— Постойте! От кого вы так бежите? Неужели от меня?

Лиса обернулась:

— Вот еще! Конечно, не от вас!

— А мне кажется, от меня!

Молодой человек поднялся на одну ступеньку.

— Не хочется вас разочаровывать, но я торопилась домой, потому что… услышала, как меня позвали. А вовсе не изображала Дафну.

— Значит, вы живете на этом этаже?

Эрик поднялся еще на одну ступеньку, и теперь Лисе пришлось смотреть на него снизу вверх.

— Да. Но мне кажется странным, что вы знаете мое имя, тогда как я не знаю вашего.

— Меня зовут Эрик. Теперь мы на равных?

Огоньки в его зрачках были такими лукавыми, что Лиса не могла не смягчиться.

— Я вас никогда раньше не видела.

— Я приехал несколько дней назад. А вы здесь давно?

— О! Всю жизнь! Сколько себя помню. Унылое место, не правда ли?

— А мне нравится этот дом. Я люблю старые постройки. В них так много воспоминаний. Люди приходят, уходят, а воспоминания остаются. Этот дом кажется очень древним. Иногда ночами я слышу, как он вздыхает. Как поскрипывают лестницы, шуршат мыши за стеной. В новом доме никогда не бывает таких звуков.

Лиса удивленно смотрела на странного юношу, который разговаривал с ней, словно с давней хорошей знакомой.

— Я бы с удовольствием жила в новом светлом доме безо всяких воспоминаний и мышей. Здесь так душно ночами, так сыро. С каким удовольствием я бы увидела, как его сносят.

Эрик улыбнулся.

— И вам не будет его жаль?

— Мне?! Нисколько!

— Вы, Лиса, очень решительны. Впервые вижу столь решительную молодую леди.

— Зато вы, по-моему, очень сентиментальны.

— Да. Вы правы.

Эрик заметил рыжую соседскую кошку, крадущуюся мимо, и присел на корточки, чтобы погладить ее.

— Осторожнее! — предупредила Лиса. — Она царапается и кусается как бешеная.

— Не волнуйтесь. — Он искоса взглянул на девушку. — Я обычно нахожу общий язык с кошками.

И точно. Эта рыжая, зловредное и мстительное создание, с громким мурлыканьем стала тереться о его руки, выгибать спину и всячески выражать свое доброжелательное отношение.

— Подумать только, — произнесла Лиса озадаченно. — Она никого к себе не подпускает.

Можно с уверенностью сказать, что Эрик хотел взглянуть в лицо девушки, но его взгляд каким-то непостижимым образом остановился на ее коленях (оказавшихся прямо напротив) и лишь спустя несколько мгновений скользнул в сторону. Лиса приметила эту замысловатую траекторию и едва сдержала улыбку, довольная, что он оказался достаточно деликатен для того, чтобы не уставиться прямо на ее ноги, но вместе с тем наблюдателен, чтобы заметить их красоту.

Сосед выпрямился, держа на руках кошку, как вдруг внизу хлопнула дверь, залаяла собака, и рыжая рванулась из его рук вверх по лестнице, оставив на одежде немного шерсти, а на ладонях глубокие царапины.

Девушка ахнула, увидев, как они быстро наливаются кровью.

— Она все-таки поцарапала вас! Очень больно? — спросила участливо Лиса.

Эрик приложил носовой платок к ладони и отрицательно качнул головой:

— Пустяки. Не волнуйтесь.

— Вам нужен бинт и йод. Идемте.

Он не стал спорить и на удивление быстро подчинился.

Лиса всегда считала, что руки содержат очень много информации о человеке, и сейчас по ладоням, протянутым ей для лечения, пыталась понять то, что не спешили открывать изменчивые глаза соседа. Странная двойственность была в этих руках — вместе с изяществом длинных пальцев в них чувствовалась скрытая сила. Очень привлекательное сочетание. Одухотворенно-тонкие пальцы, которые могут гнуть подковы. (При всей своей реалистичности Лиса была склонна к преувеличениям, поэтому не берусь подтвердить, что Эрик оказался бы способен на такие подвиги.)

— Не больно?

— Нет.

— Не туго?

— Все чудесно. — Он улыбнулся, и в его очах засияли лучики невидимого солнца. — Спасибо, вы спасли мне жизнь, Лиса.

Девушка промолчала, впервые не почувствовав желания ответить дерзостью на эту ласковую иронию.

Когда Эрик ушел, она вдруг почувствовала легкую досаду. Определить ее источник было довольно трудно. Симпатия к незнакомцу, перерастающая в нечто большее, но пока необъяснимое, легкая улыбка в его глазах, так похожая на лукавую насмешку…

Лиса сердилась на себя за то, что настолько быстро попала под обаяние его голоса, улыбки, дулась на него за то, что он заставил ее почувствовать себя маленькой и слабой, даже беззащитной.

Мысли и чувства девушки оказались в смятении. Позволить себе быть с ним мягкой, доброй и ласковой? Играть в вечную игру женского кокетства, которая всегда была ей противна? Но ей не нужен еще один поклонник, расточающий дурацкие комплименты и желающий видеть в ней хорошенькую куклу. Можно наконец признаться себе, что она ищет нечто большее. Но нет! То, чего она хочет, невозможно определить, измерить, это не большее или меньшее, это другое. Просто другое. Чувство иной чистоты, другого пространства и времени.

Больше всего на свете Лиса желала, чтобы Эрик оказался именно таким, как жаждало ее сердце.

День постепенно гас за окном, и тени, выползающие из углов, становились все длиннее. Эрик стоял на боковой лестнице у распахнутого окна и, облокотившись на подоконник, смотрел во двор. Ветерок с улицы играл светлыми прядями его волос и теребил воротник белой рубашки. На какое-то мгновение Лисе показалось, что он видит не серые дворы и грязные крыши, чуть размытые надвигающимися сумерками. Что его взгляду доступно нечто большее, чем может увидеть она. Он не повернул головы, но как-то почувствовал ее присутствие.

— Лиса. Идите сюда. Посмотрите.

Она подошла, готовясь увидеть скучный пейзаж, но Эрик сумел остановить движением руки ее взгляд, скользнувший было на кучу мусора во дворе.

— Нет. Смотрите на небо. Только на небо.

Девушка посмотрела вверх. Необозримо-далекая прозрачная глубина не была замутнена ни одним облачком. И казалось, что из этой дали на землю непрерывным потоком струится что-то невидимое, пьянящее…

— Так всегда бывает в часы перед сумерками… Небо приближается, — сказал Эрик тихо.

— Приближается… — повторила Лиса и опустила глаза, чтобы встретиться с отражением опрокинутого свода небес в его очах.

Эрик улыбнулся немного печальной, мудрой улыбкой.

— Сейчас не хочется говорить глупости. Правда?

— Не хочется, — ответила Лиса, не в силах отвести взгляда.

— Лучшее, что можно сделать, — молчать. Или говорить только то, о чем думаешь, оставаясь наедине с самим собой. На это отводится совсем немного времени, всего несколько мгновений перед сумерками.

— Почему? — прошептала Лиса.

— Потому что сумерки — краткое мгновение между двумя мирами: дня и ночи. Так же как между реальностью и сном есть миг своих сумерек. Мир, в котором свет и тени переплетаются, меняются местами… почти как сейчас.

— Эрик, вы поэт.

— Нет, я просто пытаюсь почувствовать мир.

— Вы чувствуете его не так, как я.

— Мы очень разные, Лиса. Вы созданы для того, чтобы разрушать старые, сырые дома.

— А вы?

— А я вижу крошечный цветок одуванчика между прогнившими досками, который вы не заметите.

— Вы думаете, я не вижу красоту?

— Видите. Пылающий закат над лесом, античный храм на холме, морской берег, но не серебристую паутинку на кирпичной стене, не ягоду рябины на снегу.

Озадаченная, Лиса молчала.

— Вам не нужна одна свеча. Вы разожгли бы целый костер.

— Нужна! Еще как нужна, Эрик! Пусть всего одна, совсем крошечная, лишь бы это был живой огонек.

— А мне нужен костер, — тихо произнес он.

В какое-то мгновение серый, мрачный дом перестал казаться Лисе серым и мрачным. Наверное, его серость скрашивала тихая радость в ее сердце, которая вспыхивала от любой малости, будь то рыжая кошка или распахнутое во двор окно.

Кратковременные моменты счастья, мгновения, когда Лиса отгораживалась от окружающего, создавая свой собственный мир, который не хотела делить ни с кем и который становился все более реальным после каждой встречи с Эриком. Этот странный, непонятный юноша обладал удивительной способностью пропускать мир сквозь себя так безболезненно и отстранено. Ничто не задевало его, не лишало спокойствия и глубокой созерцательности.

Лиса начинала подозревать, что он видит эту жизнь не так, как все окружающие. Может быть, даже ее саму он воспринимает совсем не такой, какая она на самом деле, — представляет гораздо лучше, чище, добрее. Девушка и не хотела такого обмана, и одновременно желала, чтобы Эрик обманывался как можно дольше. Пыталась играть в себя милую и мягкую, но тут же в раздражении ломала придуманный образ…

— Вы похожи на ангела, Эрик, — однажды сказала она. — Да, на рождественского ангелочка, которого вешают на елку.

Он не удивился, не оскорбился, только уголки его губ насмешливо дрогнули.

— Это впечатление от моей внешней или внутренней сути?

— От обеих, — фыркнула она, — Вот, например, вчера я видела, как вы возились с уличным котенком, кажется, бинтовали ему лапу. Никто из моих знакомых молодых людей никогда не стал бы заниматься ничем подобным.

— Это не делает им чести. К тому же тот котенок очень напомнил мне вас.

— Что?! Я, по-вашему, похожа на бездомную кошку?

Он рассмеялся над ее негодованием.

— Не обижайтесь, Лиса. Вы действительно чем-то похожи. Может быть глазами — яркими, любопытными, высматривающими…

— Что бы стянуть?!

— Да… примерно.

— Ну знаете! Это уж слишком! Перестаньте смеяться надо мной. Неужели вы не видите, что я не глупая девчонка, начитавшаяся любовных романов. Мне нужно не это, поймите!

— Я понимаю, Лиса. — Его теплая рука накрыла ее ладонь жестом дружеского участия, успокоила вспыхнувший было пожар негодования. — Я понимаю. Вы похожи на светильник, который мог бы гореть ровно, но некому регулировать силу его пламени, и он может случайно выплеснуть свой огонь на ковер. Вы боитесь любви потому, что видите в ней слабость?

— Я не боюсь любви! Я боюсь подделки под нее! Этой пошлости, что выдают за любовь. Но вы слишком «ангел», чтобы понять это!

— Я понимаю, — повторил он в третий раз. И Лиса почувствовала — действительно, понимает…

Он понимал очень многое, почти без слов, без долгих объяснений. Бывали мгновения, когда Лисе казалось, будто Эрик с легкостью «читает» ее душу, и она сжималась внутренне, опасаясь, как бы он не прочел чего-нибудь особенно не женственного, не доброго.

— Эрик, я совсем не такая хорошая, как вы думаете. Вот вы смотрите на меня и видите приятную внешность, слышите мой голос, вы говорили, он очень мелодичный, но не знаете, что творится у меня внутри.

— Знаю, Лиса. Неужели вы считаете, меня могли обмануть ваши прекрасные глаза и детские губы. За эти дни я узнал вас, как никто, думаю, не знает. Перестаньте терзаться из-за того, что я могу подумать о вас, когда вы устанете играть в благовоспитанную барышню. Я не стану уважать вас меньше из-за буйности вашей натуры и своенравия.

Странное чувство, очень похожее на болезненную нежность, перевернуло что-то в душе Лисы. Ей захотелось спросить, что он думает про любовь, но она не спросила, вспомнив, как сама отказалась говорить об этом.

Однажды вечером господин историк, отец Лисы, оторвался от своих фолиантов и с удивлением заметил, что его дочь, сидя на низком стуле у окна, смотрит в вечернее небо и улыбается непонятно чему.

— Послушай, Лиса, я хотел спросить тебя, кто тот молодой человек, с которым ты вчера говорила на лестнице?

— Так, знакомый, — отозвалась Лиса с деланой беспечностью.

— А мне кажется, не просто знакомый.

Удивительное дело, господин впервые оказался внимательнее своей супруги, не подозревающей о «молодом человеке с третьего этажа».

— Кто он, Лиса?

— Он работает в конторе у господина Клеменса. Кажется.

— Так пригласи его как-нибудь к нам на ужин, — предложил историк, добродушно посматривая на дочь.

— Как же, на ужин! Мать с лестницы спустит Эрика, если узнает, что его годовой доход меньше двухсот тысяч.

— Тебе с ним интересно? — продолжил осторожный расспрос отец.

— Да. Мне с ним интересно. — Лиса снова задумчиво взглянула в окно и, несомненно, увидела не бурую стену дома, в ее глазах явственно колыхнулось отражение золотистых волос, смягчив непокорный блеск и неприступное выражение. — Мне с ним интересно, — повторила она. — Он разговаривает со мной, как с человеком, и не удивляется до онемения, когда узнает, что в голове у девушки оказывается больше одной мысли. Я вообще ненавижу все это глупое ломание и кокетство. И презираю мужчин, которые считают, что девушке достаточно уметь танцевать и хлопать ресницами в ответ на их дурацкую болтовню.

Лиса ткнула каблуком туфельки стул и добавила задумчиво:

— Он похож на серого кардинала.

— На кого? — переспросил озадаченный отец.

— Ну ты же сам мне рассказывал! Серый кардинал — тот, кто правит на самом деле. В тени трона. Позволяет блистать коронованному монарху, думающему, что он правитель, а на самом деле всего лишь марионетка в руках серого кардинала, настоящего короля.

— Надо же… — только и смог сказать господин историк, а Лиса снова обратила все свое внимание на быстро гаснущее небо…

Лестница поднималась все выше, пока не уткнулась в тяжелый люк на потолке.

Эрик приподнял его и с видимым усилием сдвинул в сторону:

— Лиса, поднимайтесь сюда.

— Эрик, вы уверены?

— Уверен… Давайте руку. И осторожнее, вторая ступенька шатается.

Он помог Лисе взобраться по шаткой лестничке на самый верх, под крышу.

Чердак оказался совсем не похож на мрачное темное помещение с клочьями паутины и летучими мышами, как представлялось Лисе. Веселые солнечные лучи косыми полосами лежали на полу, золотили нить кружевной паутины (без нее, конечно, не обошлось, но в этом теплом свете она казалась праздничной гирляндой). Груды старых вещей, сваленных в беспорядке у стен, не вызывали опасения, они казались занятными музейными экспонатами, запорошенными пылью. А вместо летучих мышей здесь были голуби. Они залетали в вечно открытое слуховое окошко и вили гнезда на стропилах. Тихое воркование и шелест крыльев наполняли чердак.

— Как здесь чудесно, — сказала Лиса, осматриваясь с любопытством.

— Теперь вы не жалеете, что пошли со мной? — улыбнулся Эрик.

— Мне кажется, что вы знаете все уголки этого дома. Куда вы поведете меня в следующий раз? В подвал?

Он рассмеялся, отводя кисею паутины:

— В подвале мне не понравилось. Думаю, вам он тоже не приглянется.

Эрик провел Лису по неровным доскам пола к самому окну. Несколько голубей, испуганные их приближением, вспорхнули с подоконника, и, проследив за их полетом, Лиса увидела расстилающееся внизу море крыш и крон деревьев, зеленеющих молодой листвой.

— Вот это — свобода, — сказал Эрик, всматриваясь в горизонт, туда, где в радужной дымке растворялись город и небо. — Кажется, что там, за этими домами, нет ничего и может быть все, что угодно. Все, что вы можете захотеть, Лиса.

— Все? — спросила она тихо.

— Да. Здесь особенно чувствуется, что мир очень изменчив. Вы ощущаете его непостоянство?

Лиса отрицательно покачала головой, поднимая на Эрика погрустневший взгляд.

— Нет. Хочу почувствовать, но что-то мешает мне.

Несколько долгих мгновений он смотрел на нее.

— Лиса, закрой глаза.

Она даже не успела удивиться.

— Зачем?

— Закрой и повернись к окну.

Девушка послушалась, чувствуя, как Эрик встал за ее спиной и коснулся плеча.

— А теперь представь, что там, за горизонтом, нет ничего. Совсем ничего, пустота. И эту пустоту ты наполняешь морем. Представь морской берег, и волны, и чаек. Вспомни его вкус, запах, шум, его цвет. И когда оно станет совсем реальным, придумай корабль и соленый ветер в его парусах.

Слушая тихий голос Эрика, она сама не заметила, как подалась назад, прислонившись спиной к его груди, как ее рука нашла его руку.

Теплый ветер, влетевший в окно, принес запах водорослей и оставил привкус соли на губах. Зыбкая тень, словно от крыла чайки, скользнула по лицу, и послышался приглушенный расстоянием рокот чего-то невидимого мерно вздымающегося. Звуки дома утратили былую хрипоту. Явственно послышался хлопок паруса и скрип снастей, о стену… о борт разбилась волна, и в то же мгновение пол, накренившись, стал уходить из-под ног.

Лиса распахнула глаза, и наваждение исчезло, но не полностью, его невнятный отголосок толкнул ее в объятая Эрика, заставь крепко прижаться щекой к его плечу и снова опустить ресницы в ожидании нового чуда. В кольце этих рук душа Лисы раздвоилась. Одна ее половинка замерла от счастья и не желала больше ничего, другая дрожала от едва понятной тревоги и была готова бежать. Лиса не знала, что будет, когда прервется этот миг немой нежности. Она почувствовала прикосновение губ к своим волосам и прошептала: «Ты ничего не говоришь…», — а в ответ услышала такое же тихое: «Разве я не сказал это в самое первое мгновение нашей встречи и не повторял постоянно?»

— Я не слышала… не поняла.

— Я могу повторить. Ты нужна мне, потому что без тебя у меня не хватает сил поднять со дна моря разбитый корабль. Я искал тебя во всех выдуманных мной мирах, а ты ждала меня все это время здесь, на этом корабле.

— Эрик, я… я сейчас заплачу.

Он приподнял ее опущенную голову, и Лиса замерла в сиянии его глаз.

— Ты знаешь, что похожа на маленького рыцаря, такого трогательно-беззащитного, но бесконечно отважного?

— А ты… в тебе есть что-то не мужское, даже не человеческое. Мягкость. умение растворяться в мире и вместе с тем внутренняя несокрушимость, гранитная твердость.

— Лиса, ты чувствуешь, что мы оба как будто сливаемся и растворяемся друг в друге, то в каждом из нас есть частица, дополняющая другого?

— Да. С тобой я меняюсь. Я начинаю замечать ягоды рябины на снегу.

Эрик улыбнулся, и в его зрачках задрожали капли сгустившегося света.

— Тогда мне ничего не стоит придумать мир, в котором много рябин и снега для тебя.

— А я могу придумать несколько закатов и хотя бы один храм… для тебя?

Эрик рассмеялся и, крепко сжимая ее руки в своих ладонях, потянул Лису к окну, за которым — она была уверена — увидит стайку голубей, взлетающих с крыши храма из белого мрамора, или волны древнего моря, катящиеся по пустым улицам старого города, чтобы подхватить разбитый корабль…

2002

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

РИВ ДАРТ

— Раньше квартира была коммунальной. Всего пять комнат. В одной живет какой-то неудавшийся писатель. В другой — выживающая из ума старуха. Но вы их не увидите и не услышите. Выходы разные. А эти три комнаты ваши. — Маклер пропустил меня вперед.

Едва я переступил порог, как почувствовал, краем глаза уловил легкое движение в глубине коридора. Будто кто-то проскользил, не касаясь пола, стараясь избежать моего прямого взгляда. Маклер не замечал ничего и продолжал говорить, расписывая все достоинства вполне полноценной, отдельной трехкомнатной квартиры, но я уже не слушал его, внимательно осматриваясь. Неужели мне придется столкнуться с привидениями?

— Эта комната немного узковата, но…

Я едва не сделал шаг назад, чтобы отступить перед волной тяжелого удушливого запаха разложения и какой-то болотной сырости. Темная, сырая комната с грязными клочьями обоев на стенах, на потолке подтеки, похожие на плесень. А с крюка для люстры свисал тонкий шнур, на конце которого болталась огромная черная крыса.

— Здесь недавно сделали ремонт.

Маклер шагнул к окну. На мгновение я закрыл глаза, а когда снова открыл их, увиденная прежде картина рассыпалась. Стены оказались оклеены светлыми обоями, потолок белел свежей краской, и только темный крюк угрожающе напоминал о недавнем кошмарном видении. Интересно, как я буду жить здесь? Очаровательная компания — писатель, полусумасшедшая старуха, призрак, дохлая крыса, подвешенная к потолку, и разочарованный в жизни романтик…

— Это самая большая комната.

Наконец я вздохнул облегченно. Здесь не было ничего. Только на окне звонко гудела одинокая муха.

— Значит, мы договорились? Если я вам понадоблюсь, у вас есть мой телефон.

Одна из трех комнат. А я думал устроить в одной спальню, в другой столовую… именно в той, где… Интересно, чья это была шутка с крысой?

— Благодарю.

Маклер с радостным изумлением принял от меня купюру и, довольный, удалился.

Я остался один. В тишине, вернувшейся в квартиру, стали слышны посторонние звуки — как будто приглушенный стук пишущей машинки за стеной, легкое поскрипывание половиц. И щебетание птиц за окном.

Я вышел в коридор. Дверь первой комнаты была приоткрыта — я увидел кусок блестящего ясеневого паркета, проем окна, светло-кремовую стену… и вдруг почувствовал чье-то присутствие там, внутри. Как будто кто-то напряженно ждал, переступлю я через порог или так и не решусь войти. Неприятное ощущение. Мне захотелось немедленно повернуться и уйти к себе, в единственную спокойную комнату, но что-то удержало на прежнем месте. Любопытство, может быть.

— Здесь есть кто-нибудь?

Неизвестно откуда повеяло прохладным ветром, дверь таинственной комнаты приоткрылась еще чуть-чуть, и мне показалось, что я опять вижу какое-то движение прямо напротив окна.

— Я могу вам чем-то помочь?

Напряжение, неподвижно повисшее в комнате, стало еще гуще. Всего один шаг, и я окажусь внутри.

Но ответ был дан мгновенно. Гостеприимно приоткрытая дверь вдруг с шумом и грохотом захлопнулась передо мной. Я едва успел отскочить. Значит, моя помощь не нужна.

Почти с облегчением я вернулся к себе и решил, что больше не стану пытаться завести дружбу с привидением из соседней комнаты. С меня достаточно и живых соседей.

Пройдя по длинному коридору, я негромко постучал в закрытую дверь. Равномерное поскрипывание прекратилось, и после нескольких мгновений тишины прозвучал негромкий старческий голос: «Войдите».

Сделав всего один шаг, я оказался в крошечной однокомнатной квартирке-студии. И попал, как показалось на первый взгляд, на склад старинных вещей или в лавку старьевщика, что в принципе одно и то же.

Маленькая комнатка выглядела еще меньше из-за огромного комода, сделанного из замечательного красного дерева, но непоправимо испорченного длинными глубокими царапинами на боку. Они были отчасти скрыты белой салфеточкой с вышивкой «ришелье», на которой стояли какие-то вазочки, статуэтки, фотографии в рамках и прочая… едва не подумал я — дребедень. Было здесь также кресло с потертой обивкой, стол с овальной столешницей, еще какой-то шкафчик, кровать с медными никелированными шарами на спинке и целой пирамидой подушек и подушечек, лампа под старинным плюшевым абажуром…

— Здравствуйте, молодой человек.

Я отвлекся от созерцания обстановки и заметил наконец хозяйку. Она сидела у окна в кресле-качалке. Маленькая старушка в огромной пушистой шали.

— Добрый день… Я ваш новый сосед. И просто зашел поздороваться.

— Так, значит, это для вас отделывали комнаты? — осведомилась она с любопытством, несколько не вязавшимся с ее почтенным возрастом, — Грохот, я вам доложу, был ужасный.

Я не смог сдержать улыбку:

— Извините, если доставил вам беспокойство.

— Да какое там беспокойство. Большую часть времени я провожу, рассматривая прохожих из окна, а ваш приезд — целое событие… Что же вы стоите?! Садитесь. Вот сюда, в кресло. Оно хоть и старое, но очень удобное.

Я сел и уже через несколько минут был посвящен в события всей ее жизни. Живет одна, муж умер давно, дочь навещает, но не слишком часто. У нее свои проблемы — сейчас так трудно найти работу…

— Вас как зовут, молодой человек?

— Георг.

— Георг… Помнится, когда я была помоложе, знала я одного Георгия. Красавец был, как сейчас помню — высокий, стройный, вроде вас. Все водил меня в парк…

Я честно держал данное себе слово не тревожить больше невидимого обитателя моей квартиры. Время от времени из его комнаты слышались странные звуки, дверь периодически открывалась, и тогда я чувствовал, что за мной наблюдают. Ненавязчиво и не враждебно. Несколько раз я видел тень, скользящую в темноте коридора, но она была такой смутной, что невозможно было разглядеть, как выглядит это существо на самом деле.

Сегодня вечером я вернулся после прогулки по городу далеко за полночь. С внутренним содроганием прошел мимо двери «первой» нежилой комнаты. Так я мысленно стал называть ту… с крысой. Дверь «второй» оказалась приоткрытой, что меня почему-то насторожило. Она находилась как раз напротив моего кабинета, и это беспокойное соседство не доставляло особой радости.

Я вошел к себе, зажег настольную лампу и еще раз с удовольствием осмотрел свою комнату. Все мне здесь нравилось — большое окно с плотными темно-зелеными шторами, письменный стол, книжные полки, неширокий диван, толстый ковер на полу… Я развернул сверток, что принес с собой, и вынул из коробки причудливый кувшин ручной работы со странным рисунком на стенках. Серая необожженная глина, травяной орнамент — тонкие стебли многократно вьются один за другим и сливаются в одну сплошную линию. Сухая, шершавая глина на ощупь почти неприятна, травинки с листьями неестественны, а круговорот их сплетения бесконечен.

Одиночество — плохой компаньон в походах по антикварным магазинам. Покупаешь то, что тебе заведомо не нужно, лишь для того, чтобы убить время и придать значимость и хотя бы видимость цели бесцельным метаниям по городу. Я поставил свою не слишком удачную покупку на полку и отошел к окну. Тоска вдруг с такой силой ударила в сердце, что на мгновение стало трудно дышать. Глубина этого отчаяния, внезапно распахнувшегося в душе, снова испугала меня.

Одиночество… Мое прекрасное одиночество временами превращалось в едва переносимый кошмар…

Тихий скребущий звук, какой-то странный шорох, привлек мое внимание. Я обернулся и вздрогнул. Кувшин на моих глазах медленно ехал по полке все ближе и ближе к краю.

— Эй! Что за шутки?

Я бросился спасать антикварную вещь, но она уже отделилась от полки и, повисев несколько мгновений в воздухе, упала на пол, брызнув мне под ноги мелкими осколками.

— Чертовщина какая-то! Я, конечно, понимаю — полтергейст, паранормальные явления, телекинез, но чужую посуду зачем бить?

Мимо меня пронесся легкий ветерок, явственно прозвучал тихий смех, и все. Тишина.

Я опустился на пол и стал подбирать осколки. Мой невидимый сосед, кажется, обладал странным чувством юмора. Раньше он казался мне недоверчивым существом, которое с неприязнью наблюдало за мной из соседней комнаты, хлопало дверью и дуло холодным ветром в спину. А тут вдруг проявил себя как довольно общительный «парень», который отвлек меня от мрачных мыслей. Похоже, я смогу привыкнуть к нему…

В ответ на мой стук стрекот печатной машинки резко оборвался, что-то загремело, опрокинулось на пол, и дверь распахнулась. Мне открыл небритый худой человек — лохматый, взъерошенный, нервный, одетый в потертые джинсы и черную майку. Он показался мне похожим на воробья с растрепанными перьями, выскочившего из птичьей драки.

Несколько мгновений литератор смотрел на меня плывущим взглядом. Видимо, я не вписывался в тот вымышленный мир, из которого он вынырнул только что.

— Привет, я…

Размытый взгляд наконец сосредоточился на мне.

— …я твой сосед…

— В долг дать не могу, — хмуро заявил парень. — Гонорар еще не прислали. Приходи в пятницу.

Я сдержал улыбку и попытался объяснить, что пока в деньгах не нуждаюсь и зашел просто познакомиться… Лицо его просветлело, писатель схватил меня за рукав и втащил в комнату, радостно сообщив, что я нисколько ему не помешаю, потому что в данный момент его воображение нуждается в некоторой стимуляции, и мое появление очень кстати. С этими словами он полез в небольшой шкафчик, а я принялся оглядываться по сторонам.

Когда-то эта комната была просторной и чистой. Кровать, стол, книжный шкаф, телевизор — разглядеть все это теперь можно было лишь с некоторым напряжением. Казалось, жизнь хозяина комнаты проходила в постоянной борьбе с подступающим изо всех углов хаосом, и временами ему удавалось отстоять кое-что из мебели, но ненадолго.

Постель была убрана, хотя здесь уже валялась смятая рубашка, вывернутый наизнанку свитер и несколько книг. Со стола на подоконник сползали стопки чистых, исписанных от руки и отпечатанных на машинке листов. Все вперемешку. Открытая печатная машинка стояла здесь же. На самом краю стола балансировали грязная тарелка и стакан, присыпанные обрывками бумажек и фантиками. На пыльном телевизоре возвышалась банка с карандашами и ручками, аптечный пузырек и старая газета. Книжные полки пострадали менее всего: верхняя выглядела почти идеально, книги на второй немного перепутались и покосились, но еще сохраняли видимость ровной цветной стены, а вот книжный ряд на третьей был готов с минуты на минуту частично обрушиться на пол, а частично провалиться внутрь шкафа.

Пока я осматривал поле боя, сосед вытащил на стол бутылку, стакан, спихнул часть бумаг на пол, сунул тарелку под кровать, накрыл машинку газетой и кивком головы пригласил меня к столу.

— Давай. За знакомство. Ты портвейн пьешь?

Я неожиданно развеселился. История со стимуляцией воображения портвейном показалась мне настолько забавной, что я без возражений взял стакан с темной жидкостью…

Некоторое время спустя я подробно знал сюжет нового произведения писателя, его взгляды на современную литературу, а также все тайники в комнате, которые собрали уже изрядное количество пустых бутылок.

Расстались мы абсолютными друзьями.

…Я сидел за столом под настольной лампой с желтым абажуром, куртка лежала у меня на коленях, и мне казалось, что совсем скоро придется уходить. Дом у меня есть, и стол, и лампа с золотистым теплым светом, но они не радуют меня — и вот я сижу, положив куртку на колени, напряженно вслушиваюсь в тишину и жду, что меня попросят уйти.

Я отвел наконец взгляд от абажура и вздрогнул от неожиданности. На диване сидел незнакомец и бесцеремонно меня разглядывал.

Но, постойте, как он сюда попал?!

— Как вы сюда попали? — повторил я свой мысленный вопрос вслух.

— Через дверь. — Он прокомментировал ответ кивком в сторону двери. — Решил нанести вам визит… дружеский.

Обаятельная у него улыбка, но улыбаются только губы, в темной синеве глаз плавает далекая печаль.

Я подумал о том, закрыл ли на замок входную дверь, но не успел никак прокомментировать вслух свою мысль. Гость состроил разочарованную физиономию и смерил меня с головы до ног быстрым взглядом:

— Что, и вы туда же? Надо сначала преподнести свою визитную карточку… доставить приглашение на чай… что еще? Тоска! От вас, сударь, я ожидал большего. Ну вот, у вас снова ответ написан на лице, — добавил он, не дав мне сказать ни слова, — Не повторяйте его вслух, я все понял. Лучше скажи те, почему из трех прекрасных комнат вы выбрали одну, и далеко не самую лучшую?! А?

— Потому что…

Но не могу же я сказать ему, что в одной живет привидение, а во второй…

— Ну?

— Потому что мне так захотелось. И я, кажется, не обязан отчитываться перед соседями.

Я почему-то решил, что это какой-нибудь из знакомых писателя, которого он прислал за срочным пополнением бара. Но гость уже не слушал меня. Легко поднялся с дивана, подошел к книжной полке, рассматривая черепок, оставшийся от кувшина.

— Красивая была вещица. Что же это вы, Георг, швыряетесь произведениями искусства?

— Это не… Может быть, хотя бы скажете — откуда вы знаете мое имя.

— Конечно. — Он серьезно кивнул, впрочем по-прежнему не давая никакого внятного объяснения, а я подумал о том, что друзья у писателя, пожалуй, еще более странные, чем он сам. — Я знаю о вас и еще кое-что… Например, что вы уходите куда-то рано утром и возвращаетесь поздно вечером, иногда наносите визиты старушке, но большую часть времени лежите на этом диване и смотрите в потолок. Вы покупаете всякую ерунду, вроде того ужасного кувшина. А еще очень страдаете от одиночества, но никого не приводите к себе — ни девушек, ни парней. Не курите и не пьете, хотя в баре у вас стоит несколько бутылок марочного алкоголя.

Я подавленно молчал, а он улыбнулся загадочной улыбкой сфинкса:

— Что скажете?

— Такое чувство, будто вы не выходили из этой комнаты.

Он взял в руки и снова бросил на полку черепок.

— В некотором смысле это почти так… Хотя вы и думаете, что видите меня впервые.

И, заметив, что я все еще не понимаю, добавил:

— Не так давно вы предлагали мне свою помощь… и… прошу прощения, что разбил вашу антикварную безделушку. Это была подделка. Уверен, я не ошибусь, если скажу, что безупречный вкус подвел вас в этой покупке.

— Вы?.. — Да, наверное, вид у меня был совершенно глупый, потому что он усмехнулся и отвесил мне элегантный полупоклон.

— Рив Дарт к вашим услугам.

— Так вы?..

— Не бойтесь, называйте вещи своими именами. Я не обижусь. Привидение, призрак. Только не говорите, что вы боитесь призраков.

— Значит, в комнате напротив?..

— Да.

Я попытался собрать разбегающиеся мысли.

— И давно вы… в таком состоянии?

Он медленно прошел к окну и, отогнув уголок шторы, выглянул на улицу:

— Достаточно давно, чтобы почувствовать, что значит навсегда остаться одному.

— А… что случилось? — Я попытался, чтобы мой вопрос прозвучал как можно нейтральнее.

Рив резко повел плечом и сказал глухо:

— Убийство, — И тут же бросил, не поворачиваясь: — Только не надо меня жалеть!

— Извини…

— Нечего извиняться. Не ты же меня застрелил!

— Вас?..

— Да!

— В этой квартире?

— Угу…

Я поднялся и подошел к нему.

— Рив, мне действительно очень жаль.

Невероятно — абсолютно живой, реальный человек…

— Ты думаешь слишком громко, — внезапно сказал он. — И вообще, раз я у тебя в гостях, мог бы предложить что-нибудь выпить.

— Да, конечно. Но разве ты?..

Он снова смерил меня своим красноречивым взглядом, и я поспешил к бару. Привидение у меня в гостях, требует вежливого обращения и выпивки.

— Мартини, коньяк, виски или?..

— Коньяк. И рюмку побольше.

Рив схватил бокал, и я успел почувствовать, что руки у него по-человечески теплые.

— Я не пил хорошего коньяка уже лет двадцать пять!

— А плохого?

— Не придирайся к словам!

Он поднес бокал к носу и вдохнул:

— Ах, черт, все бы отдал, чтобы снова почувствовать его вкус.

— Так что же тебе мешает?

С печальной улыбкой он покачал головой и поставил рюмку на стол:

— Я призрак. Ты забыл. Я утратил часть человеческих способностей, взамен, правда, приобрел другие. Например, умение проходить сквозь стены. Но я с радостью отдал бы это за один час прежней жизни. Больше всего в моем состоянии не хватает вина и секса…

— А… за что тебя?

Он опустил голову, так что белые кудрявые завитки волос скрыли его лицо, а потом снова вскинул ее с легкой улыбкой:

— Ладно. Я, пожалуй, пойду. Спасибо за гостеприимство.

— Рив, подожди.

Но он решительно направился к выходу.

— Постой! Как я могу помочь тебе?!

Я подошел к двери в то самое мгновение, когда широкоплечая фигура исчезла, растворившись в воздухе. Я выглянул в коридор, но не успел сделать и шага в сторону «первой» комнаты, как ее дверь громко захлопнулась.

— Это называется «спасибо за гостеприимство»?

Не дождавшись ответа, я повернулся и ушел к себе, понимая, что глупо обижаться на призрака. Залпом выпил содержимое его нетронутого бокала и лег спать.

Я не мог уснуть. Лежал и смотрел на бледный свет фонаря за окном. Он мешал мне погрузиться в уютное забытье сна, мешал думать… В бок впивалась какая-то пружина, и я напрасно ворочался, пытаясь найти удобное положение на диване, а потом еще и одеяло съехало на пол. Я наклонился, чтобы поднять его, как вдруг услышал тихий, тоскливый голос:

— Счастливый ты…

Я подскочил на кровати.

Сказать, что я был удивлен — значит, ничего не сказать. В ночном полумраке я увидел черный силуэт Рива, сидящего за столом.

— Что ты здесь делаешь?! — смог наконец выговорить я.

— Да так. Зашел пожелать тебе спокойной ночи… Тоскливо одному, особенно когда знаешь, что рядом есть кто-то, кто тебя видит и слышит… Послушай! Ты действительно не боишься меня?

— Ты себе льстишь, — ответил я.

— Слушай, все равно ты не спишь. Может, сыграем в шахматы?..

…Нахмурив в глубоком мысленном усилии лоб, Рив наклонился над шахматной доской.

— Ну да, — размышлял он вслух, — если я пойду конем… нет, пожалуй, конем не стоит.

Он сидел, чуть склонив голову к плечу, и машинально постукивал основанием пешки по подлокотнику кресла. Забавно это, наверное, смотрится со стороны для постороннего человека — шахматная фигурка в невидимой руке подпрыгивает в воздухе.

— Так что с конем?

— Подожди, я думаю.

Я был знаком с ним уже несколько дней. После своего неожиданного появления Рив стал часто «заходить в гости», и скоро я понял, что это знакомство доставляет мне очень много хлопот.

Видимым он становился только в хорошем настроении. И тогда охотно беседовал, рассматривал мою коллекцию нефрита, подолгу переставляя с места на место полупрозрачные зеленоватые фигурки, играл со мной в шахматы. Мне казалось, он ждал моего возвращения из города и даже как будто был слегка недоволен, если я задерживался…

В остальное время я чувствовал на себе резкие перепады его настроения. Слышал далекие, отрывистые, довольно неприятные звуки, похожие на скрип железа по стеклу, в воздухе висела какая-то гнетущая тоска, словно Рив приоткрывал дверь из своего невидимого мира в мою комнату, и тот, другой мир был настолько несовместим с моим, что даже легкое его дыхание становилось непереносимым.

Кувшин с травяным орнаментом был не единственной жертвой дурного настроения моего соседа. Пару раз я находил на полу мелкие осколки другой посуды, и всегда казалось, что ее хватали со стола для того, чтобы в страшной ярости швырнуть в стену… Не знаю, зачем он делал это.

Иногда Рив казался мне рассерженным ребенком, обиженным мальчишкой, который швыряет на пол все, что попадается под руку, и хлопает дверью, сам не зная, на кого сердится. Он нравился мне, и я очень хотел понять его. Что он такое? Потерянная душа или слабый сигнал, идущий откуда-то издалека? Мне казалось, что сейчас в нем больше неуправляемых эмоций, чем разума. Поэтому он так непредсказуем и не может удержать бурных всплесков своего настроения и поэтому кажется немного… безумным… Впрочем, в шахматы он обыгрывает меня чаще, чем я его.

Рив быстро взглянул в мою сторону из-под белых волос, упавших на лоб, и тут же опустил глаза:

— Что ты так смотришь?

Я поспешно отвел взгляд и снова уткнулся в доску, на которой за эти несколько минут так ничего и не изменилось.

— Извини.

— Хочешь о чем-то спросить?

Я хотел. Вопросов было много — где и как он живет, что чувствует, почему я вижу его… почему он хочет, чтобы я видел его. И неужели он всегда заперт в этой квартире? Может быть, он и сердится, превращаясь в невидимый ледяной вихрь, зная, что ему не вырваться из пустой трещины между двумя мирами? Может быть, не злоба это, а отчаяние?

— Почему ты захлопываешь дверь, когда я пытаюсь войти в ту комнату?

— Это не я, — ответил он задумчиво, все еще глядя на доску. — Это мои экзоплазматические проявления… Твой ход.

Может быть, и правда не он? Может быть, вместе с ним в этом куске пространства заперто злобное существо, дышащее холодной враждебностью мне в спину? Невидимый страж из невидимого мира, от которого Рив может убежать на несколько часов, дней, а потом должен вернуться обратно?.. Впрочем, все это фантазии, ничего я не знаю о мире призраков и ничего не знаю о парне, сидящем передо мной. Почти не задумываясь, я переставил какую-то из фигур, и Рив тут же укоризненно покачал головой, сделал свой ход, сказал «шах» и рассмеялся.

— Ну что, будем доигрывать или начнем новую партию?

— Давай новую, — сказал я со вздохом и, как проигравший, стал расставлять фигуры, а довольный Рив поднялся и подошел к полюбившемуся ему нефриту:

— Кстати, сюда идет твой сосед — писатель. Слышишь?.. Ну да, ты же не слышишь. Сейчас постучит в дверь… Вот, пожалуйста.

Я еще не привык к его способности видеть и чувствовать сквозь стены в радиусе нескольких десятков метров и поэтому вздрогнул, когда услышал громкий стук в дверь.

Писатель вошел стремительно и свободно, словно к себе домой.

— Привет, Георг. Слушай, не знал, что у тебя здесь так хорошо, а то заглянул бы раньше.

Он с видимым удовольствием огляделся по сторонам, не заметив Рива, сидящего на полу перед столиком с нефритом.

— Отлично, что пришел. Располагайся.

Я указал ему на свое кресло и, стараясь не смотреть на призрака, сел напротив.

— Ты что, играешь в шахматы сам с собой? — Писатель кивнул на шахматную доску.

— Ну… да, — пробормотал я, и мой собеседник засмеялся.

— И кто выигрывает?

— С переменным успехом, — ответил за меня невидимый и неслышимый Рив, поднимаясь, — Георг, не хочешь уступить мне место? Или предпочитаешь, чтобы я сел к тебе на колени?..

Писатель удивленно взглянул на меня, не понимая, почему это я вдруг побледнел, поспешно поднялся и пересел на диван.

— Значит, ты играешь в шахматы… — сказал он после недолгого молчания.

— Играет-играет, — снова ввязался в разговор Рив, вытянув ноги и положив их на край шахматной доски, — Ну давай, парень, не стесняйся, скажи нам, зачем пришел. Занять денег или, может быть, хочешь сделать Георга главным героем своего нравственно-эротического романа?

— Хорошая квартира, — сказал мой сосед, прерывая, как ему казалось, неловкое молчание.

— Да. Неплохая… Не хочешь ли чего-нибудь выпить?

— Обойдется! — вскинулся Рив. — Это мой коньяк. Пусть пьет свой портвейн.

— Нет, спасибо, — вежливо отказался писатель.

— Не хочешь сыграть партию — другую? — повторяя мои интонации, спросил Рив, а потом вдруг снял ноги с доски, наклонился вперед и быстро передвинул белую пешку на одну клетку.

Я вскочил, отвлекая внимание соседа от этих противоестественных передвижений.

— А я все-таки налью… У меня есть отличный коньяк.

— Это мой коньяк, — снова напомнил Рив.

— Ну давай, — осторожно согласился писатель, пристально за мной наблюдая и, наверное, задавая себе вопрос, что случилось за эти несколько дней со вполне нормальным человеком. Почему он краснеет, бледнеет, отвечает невпопад и вообще ведет себя странно.- …А почему три бокала?

Я резко отставил бутылку, сообразив, что собираюсь налить «несуществующему» Риву.

— Да, действительно… три.

— Эй! Один бокал мой! — воскликнул невыносимый Дарт и с грохотом опрокинул несколько фигур. Писатель вздрогнул и уставился на доску, а я поспешил заговорить о чем-то постороннем, сделав вид, что ничего не заметил. Некоторое время сосед оглядывался незаметно, он еще не понял, что происходит, но уже почувствовал, что у меня в комнате «нечисто». К счастью, коньяк был действительно хорошим, и писатель постепенно успокоился. Я же сидел, боясь поднять глаза — теперь Рив стоял за спиной соседа, опираясь на спинку его кресла, и подбрасывал на ладони одну из шахматных фигур. Если он не поймает ее в очередной раз, она упадет прямо в бокал писателю. Что за наказание!

— Ух ты, Георг, это что, настоящий японский нефрит? — Сосед заметил мою маленькую коллекцию и выбрался из кресла, — Можно посмотреть?

— Да, конечно, — подтвердил я облегченно, радуясь, что он отойдет в дальний угол комнаты и не увидит полетов фигурки над своей головой.

Я обернулся к Риву и замер. Что-то странное происходило с ним… с его лицом. Не отрываясь, он смотрел на писателя, присевшего перед стеклянным столиком, и в его темных глазах горела почти… ненависть?

— Это мой нефрит, — сказал он глухо и отшвырнул пешку (к счастью, она беззвучно упала на ковер). — Слышишь, ты! Мой нефрит!

Как будто дрожь пробежала по его телу, и мне показалось, что сквозь это красивое лицо проступают злобные, почти безумные черты другого — чужого и опасного. Это было настолько страшно, что я вскрикнул:

— Нет! Нет, не трогай!

Писатель поспешно отдернул руку и оглянулся с безмерным удивлением. Но я успел справиться с собой и повторил спокойно:

— Пожалуйста, не трогай.

— Ладно, не буду. Не волнуйся. — Видимо, он уже убедился, что у меня не все в порядке с головой, и решил мне не перечить. — Все нормально… Я пойду, пожалуй.

Он осторожно поставил недопитый бокал на столик. Неловко кашлянул, еще раз странно посмотрел на меня и вышел.

Я опустился на диван, чувствуя внезапную усталость, а Рив, прежний Рив, сел рядом со мной. Как только «его нефриту» перестала угрожать опасность, он мгновенно успокоился.

— Ну что, сыграем еще партию? — как ни в чем не бывало спросил он.

Я промолчал и допил свой коньяк.

— Ты что, обиделся? Я всего лишь немного пошутил. Я молчал.

— Брось. Он все равно ничего не понял. А если и понял, то не придет больше. И хорошо, что не придет. Ладно, Георг, перестань… Ты что?.. Я испугал тебя?! Ерунда. Неужели ты думаешь…

Я резко отозвался:

— Отстань от меня! Я ничего не думаю!

— Георг. — При всей мягкости этого негромкого голоса в нем слышалась пока еще отдаленная угроза. — Не надо так со мной говорить.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть правильные черты лица, которые могли превратиться в злобную маску, если Риву не понравится мой ответ.

— Да. Я опасаюсь тебя. Я никогда не знаю, что ты сделаешь — разобьешь что-нибудь об стену или бросишь мне в голову! Тебе нравится нефрит? Забирай его, только оставь меня в покое!

Теплая, совсем живая рука прикоснулась к моему плечу:

— Не волнуйся. Я не сделаю тебе ничего плохого… Только не серди меня.

Я ушел из дома сразу после этого разговора и весь вечер, а потом и часть ночь гулял по городу. Даже самому себе я не признавался, почему так не хочу возвращаться, почему боюсь заходить в самую тихую из трех комнат… когда-то она была самой безопасной… «Мой коньяк… мой нефрит». Что будет дальше?! Не этого ли я боюсь? Раньше он был для меня только непредсказуем, и было что-то оригинальное в резких сменах его настроения. Теперь я начинал понимать, что существо, которое я считаю своим другом, может быть опасно. Раньше необычное знакомство приятно интриговало, теперь оно пугало меня. Я видел в Риве только обычного парня, немного дерзкого, немного странного, но, впрочем, довольно обаятельного. Меня обманули его живое тепло, улыбка, голос. Я забыл, что он не человек. Все-таки не человек. Был когда-то тем обаятельным, немного дерзким парнем, которого я продолжаю видеть в нем сейчас. Но его уже нет! Остался образ, тень, маска…

Я вернулся только под утро. Вошел в комнату, быстро осмотрелся. Ничего не разбито, но нефритовые фигурки снова переставлены. Ждал меня и не дождался? И теперь может появиться в любую минуту.

Я включил настольную лампу. Положил руки на стол, подбородок на руки, а перед собой поставил зеленого дракона, любимую «игрушку» Рива. Смотрел на статуэтку и вспоминал…

— Георг!

Я вздрогнул, внутренне напрягаясь. Словно в чем-то провинился перед ним.

— Привет, Рив.

— Почему так долго?! Где ты был?

Рив, как всегда, шагнул в комнату из воздуха. Я улыбнулся ему, пересилив себя.

— Просто гулял.

Он промолчал, пристально рассматривая меня и, видимо, пытаясь понять причину этих долгих прогулок, догадаться, не скрываю ли я чего-то, а потом сказал тихо, с едва заметной угрозой:

— В последнее время ты слишком много гуляешь… Зачем ты опять заходил к… этому?! — Он смотрел на меня так, словно знал, что я солгу, и он сразу же уличит меня в этой лжи.

— Взял новый роман.

— И читал его?

— Да.

— У тебя не было времени для того, чтобы поговорить со мной, но нашлось для романа…

Я невесело усмехнулся и погладил дракона по острому зеленому гребню. Может быть, стоит уехать? Бросить все и сбежать? Но тогда он опять останется совсем один.

Я выпрямился, отодвигая фигурку, и вдруг спиной почувствовал холодный поток воздуха, неожиданный сквозняк. Я обернулся… стал оборачиваться, успел заметить уголком глаза распахнутую дверь, быстрое движение, и тут что-то ударило меня прямо в висок…

Тихий, знакомый голос звучал, долетая до меня из темноты:

— Георг! Георг, вы меня слышите?

Голова болела, в висках тупо пульсировала кровь, и слегка подташнивало. Я открыл глаза и увидел высоко-высоко над собой потолок с бронзовым колокольчиком люстры, стены, ушедшие куда-то вверх, и совсем близко — встревоженное лицо старушки-соседки.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, обтирая мне лоб чем-то мокрым.

— Что случилось? — прошептал я, но даже шепот гулом отозвался в голове.

Старушка ответила, что услышала странный звук. Оказывается, в последнее время она часто слышала «странные звуки».

— Какие звуки? — уточнил я машинально.

Она помогла мне перебраться на диван и положила на лоб полотенце.

— Какие?.. — переспросила она и сунула мне под нос маленький флакончик.

Я отдернул голову, но острый запах нашатырного спирта успел обжечь ноздри.

— Стуки. Хлопки. Знаете, как будто кто-то бегает из комнаты в комнату и хлопает дверьми. Голоса… Понюхайте еще.

— Нет, спасибо. — Я торопливо отстранил заботливую морщинистую руку — Какие голоса?

— Как будто спорят, то громко, то тише, но слов не разобрать. Георг, а вы разве не знаете, кто это был? — спросила она чуть дрогнувшим голосом.

— И сегодня слышали? — не ответил я.

— Да — стук, грохот, звон. Я вышла в коридор, дверь в вашей квартире настежь, заглянула сюда, а вы лежите на полу…

Старушка посмотрела на меня своими прозрачными бледно-голубыми глазами, ожидая, что я придумаю что-нибудь правдоподобно-успокоительное о странных голосах, хлопающих дверях и летающих кувшинах. Но я подавленно молчал и упорно смотрел мимо нее в угол.

— Георг, вы ведь знаете, что это такое? — наконец проговорила она нерешительно.

— Знаю… и не знаю, — сказал я — Но все-таки больше не знаю… Он появился через несколько дней после того, как я переехал сюда…

Наверное, у меня действительно сильно болела голова, если я начал рассказывать о Риве едва знакомому человеку. Старушка слушала, изредка кивала головой с аккуратным седым пучочком на затылке и ласково поглаживала меня по руке.

— Сначала мы разговаривали, играли в шахматы… А потом он стал злиться, раздражаться по пустякам. Теперь мне кажется, что он ненавидит меня. И я не знаю почему. Я хотел помочь ему.

— Потерянная душа, — сказала старушка задумчиво. — Вы не сможете помочь ему, Георг. Теперь он крепко привязался к вам.

— Что значит «привязался»?

— Вы думаете о нем, жалеете его, даете свою силу. И чем больше вы ее будете отдавать, тем больше ему будет нужно.

— Чушь! — воскликнул я не очень вежливо, а потом добавил уже менее уверенно: — Неправда.

Старушка печально посмотрела на меня:

— Он вам нравится?

— Да.

— Может быть, он и не желает вам зла, но вы нужны ему, и он будет причинять вам боль, потому что не может по-другому. Вам не жалеть его надо, а защищаться. Будет очень печально, если в нашем доме вместо одного призрака окажется два.

Придерживая полотенце, я приподнялся:

— Вы думаете, он может убить меня? Но зачем?!

— Он зол, потому что мертв, а вы живы. Он хочет жить, и вы даете ему эту иллюзию жизни, или умереть до конца, но вы-то живы и не даете ему покоя.

— Но я хотел помочь!

— Живым он быть не может. Дайте ему покой, Георг…

Покой… Разве я могу дать покой?..

Я стоял перед закрытой дверью, пережидая легкую слабость, которая накатила неведомо откуда. После моего разговора со старушкой Рив пропал. Совершенно пропал, не появлялся уже несколько дней, и нефритовые фигурки замерли на своем столе в постоянной неподвижности.

Я положил ладонь на ручку двери, подождал, чувствуя под пальцами холод металла, и резко распахнул ее. Комната была пуста. Как всегда. Она казалась очень большой, очень светлой и абсолютно безопасной. Длинный луч света, лежащий на полу, говорил беззвучно: «Подойди, не бойся, поиграй со мной…» Прохладный ветерок пробирался сюда сквозь щелки в рамах окна.

— Рив, — позвал я тихо.

Мне не ответили. Тогда я отпустил ручку, за которую продолжал держаться, словно это была единственная связь с реальностью, и ступил в комнату…

Ничего не произошло.

— Рив! — повторил я громче и сделал еще один шаг вперед…

Пол качнулся под ногами, на мгновение перехватило дыхание, как во время долгого прыжка, просторная комната поплыла перед глазами… «подойди, поиграй со мной»… Смутные тени, движение, похожее на взмахи крыльев огромной бабочки, бледные огоньки…

Я открыл глаза и понял, что секунду назад захлопнул за собой дверь в свой мир. То, что было комнатой в другой реальности, здесь превратилось в огромнейший зал заброшенного старого замка. Обрывки гобеленов колыхались на стенах, древние выцветшие портьеры тяжелыми складками сползали на пол и лежали на мраморных плитах грудами тусклого шелка. Пыль, паутина, сухие листья на полу…

Я медленно пошел вперед, слыша тихий шорох своих шагов. Из пустоты зала мне навстречу плыли смутные очертания колонн, высокие стены, растворяющиеся в сизых клубах тумана, текущих высоко-высоко над головой… медленные реки, дымные волны которых срывались с потолка и плыли мимо, льнули к полу, кружили и таяли. Я уже видел где-то эти искривленные стены из дыма или тумана. Может быть, во сне я блуждал между этих прозрачных теней. И так же вокруг меня кружили сухие кленовые листья, похожие на летучих мышей… Здесь не было времени, а пространство заложилось крупными складками, в которых запутались сны.

— Рив! — Мой голос беззвучным шелестом поплыл по призрачному миру и растворился где-то далеко.

Мимо меня пробежал солнечный луч и легко прошел сквозь стену. Рой бабочек или цветов выпорхнул из полумрака, закружил, слепя яркими лепестками, и растаял.

— Рив.

На меня снова налетело сияющее, щебечущее и шепчущее облако танцующих мотыльков и унесло это имя с собой. Из туманной стены выплыл вдруг обломок готического собора, я увидел разноцветную мозаику витражей, острую арку окна, каменную горгулию, крепко уцепившуюся за дождевой слив, — она ухмыльнулась, оскалив хищную мордочку, и провалилась вместе с крышей, окном и витражами куда-то мне под ноги, словно смытая черной водой.

Расцвели и мгновенно завяли дрожащие звездочки цветов, пронеслись, догоняя друг друга, две паутинки снов, ручеек тумана обмелел, и я остановился.

Он сидел на полу, обхватив колени руками, опустив голову, одинокий, печальный, всеми забытый. И пространство вокруг него казалось застывшим, словно я ступил на единственный устойчивый выступ в его призрачном доме.

— Зачем ты пришел?.. — Рив поднял голову и посмотрел на меня. Лицо его, оставаясь прежним, неуловимо менялось… словно расцветало и увядало мгновенно, как те цветы, как все в этом неустойчивом мире. — Уходи.

— Почему?

— Уходи, — повторил он, сжимая руки на коленях, — Этот мир не для тебя…

— Пойдем со мной! — воскликнул я неожиданно для себя самого и коснулся его плеча. Мне показалось, что моя рука пройдет сквозь него, как сквозь дым, но я снова почувствовал живое тепло.

— Да уйди же! — крикнул он с непонятной тоской, отталкивая мою руку, а потом прошептал едва слышно: — Пожалуйста, уходи. Я не хочу причинить тебе вред. Дай мне спокойно… побыть одному. Этот мир не существует. И я не существую. Все это иллюзия! — Он стукнул кулаком по стене. — Это как сон… Тебе снятся сны?

— Да.

— Наверное, они приходят отсюда. Мы все приходим отсюда. Волшебные сады, ночные кошмары, призраки, феи, беззвучные голоса, вздохи, шорохи… — Рив замолчал, а потом вдруг сказал очень тихо и очень тоскливо: — Отпусти меня… пожалуйста.

Его подвижные руки снова сжались, пальцы переплелись, а синие глаза поблекли, потускнели. Он устал. Он хочет уйти отсюда, хочет убедить себя и меня в том, что его больше нет, поверить в то, что его тело, тепло которого я чувствую, такой же мираж, как прозрачно-каменные стены, как бабочки, выпархивающие из пустоты. Как только он поверит в это до конца… как только я позволю ему поверить — он будет свободен.

— Я так устал… отпусти меня, Георг.

«Покой… дай ему покой…»

В прозрачной синеве глаз стояла тоска, усталость… постоянная усталость.

— Рив, что я могу сделать?

— Уйди, — прошептал он, прислоняясь затылком к стене и опуская веки. — Просто уйди…

Он хочет покоя… Неужели я не пускаю его? Неужели держу в этом пустом, призрачном мире, давая иллюзию жизни своим желанием видеть его живым? Но я не хочу для него такой жизни! Не должен хотеть!

— Как мне выйти отсюда? Где выход?

Он небрежно махнул рукой, показывая на противоположную стену.

— Везде. Где хочешь.

Я обернулся и увидел в нескольких шагах от себя прозрачную арку, а дальше за ней распахнутую дверь в свою комнату. Она казалась нечеткой, словно смазанной — бледно-золотистое пятно света от настольной лампы, громоздкие очертания дивана у стены, темный контур окна… Я посмотрел на свой реальный, светлый дом и сказал тихо:

— Прощай, Рив. Тебя… не существует.

Синие глаза улыбнулись мне в ответ.

— Прощай, — ответил он, и я вдруг увидел ярко-алое пятно, медленно проступающее на его груди. Оно становилось все больше, расползаясь по светлой рубашке…

Я шагнул к нему, сам не зная зачем.

— Рив! Что с тобой? Ты… ранен.

Он продолжал сидеть, не меняя позы, и улыбался, глядя куда-то мимо меня, васильковые глаза становились все бесцветнее, в них кружился далекий туман.

— Нет… я — мертв.

Красивое лицо стало спокойным, наверное, таким оно было при жизни. Бурная, непостоянная, яростная, опасная тень из призрачного мира уходила, растворялась, таяла…

Теперь оставались только его черты — светлые глаза, бледные губы, волосы, похожие на этот дым. И лишь кровь на груди была ярко-алой. Мне нужно остановить ее, помочь ему… позвать на помощь… Но я стоял, не двигаясь, и смотрел, как умирает Рив. От выстрела, сделанного много лет назад.

Я отпускал его…

2000

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

БЕЗ ПЯТНАДЦАТИ СЕМЬ

Без пятнадцати семь.

Ровно через пятнадцать минут по лестнице торопливо застучат ее каблучки и звякнет ключ в замке. Ровно через пятнадцать минут. Она никогда не опаздывает.

Она войдет в прихожую, стаскивая с замерзших рук перчатки, мимоходом взглянет в зеркало и машинально, кончиками пальцев, слегка прикоснется к пушистой прядке у виска. Она принесет с собой душистый, горьковато-сладкий запах шиповника. Запах, который он любит и ненавидит больше всего в жизни.

В комнате темно. Сэм сидел в кресле у окна. Негромко тикают часы, и качается маятник за стеклом, по потолку мечутся белые огни проезжающих мимо дома машин.

Сэм не зажигал света. Эти пятнадцать минут до ее прихода были для него самыми трудными.

Все чувства болезненно обострены. Он вздрагивал от малейшего звука. Сейчас она придет. Мимолетный взгляд, мимолетная улыбка, мимолетный вопрос. Кажется, она здесь, но в мыслях уже далеко.

Сэм сжал подлокотники и, опустившись на спинку, закрыл глаза. Она сядет напротив, длинные ресницы опущены, на губах полуулыбка. Изредка она поднимает глаза на часы и ждет.

Сэм тоже ждал этого кошмара, без которого уже не мог жить. Он не помнил, когда и как все началось. И при попытке вспомнить всякий раз сердце его болезненно сжималось.

…Наверное, с того, как во сне она прошептала имя… Чужое имя. Сэм ненавидел его, как только мог… Когда ее руки обвились вокруг его шеи, а губы, приблизившись к его губам, прошептали: «Люблю тебя» — он захотел умереть тут же. Для него, Сэма, лишь дружеская, чуть насмешливая улыбка, чуть насмешливый голос. Все остальное принадлежало не ему.

Сколько раз он часами смотрел в потолок и не мог уснуть. Она, теплая и душистая, лежала рядом, погрузившись в сон мгновенно, едва коснувшись головой подушки. Или то был не сон?.. Сэм не знал, как назвать иначе ее состояние. Руки, обнимающие его, разжимались, она вздыхала и вдруг снова обнимала, еще крепче. Но уже не Сэма. И целовала не его, и шептала на ухо не ему. Между ними постоянно находился кто-то третий. Он отнимал ее. И Сэм ничего не мог сделать…

Присутствие незнакомца стало постоянным.

Сэм уже не хотел подходить к зеркалу, боясь натолкнуться на отражение чужого лица. И не знал, как поступить, потому что третий — был в нем самом.

В собственном сознании Сэм стал замечать чужие мысли и чувства. Он сопротивлялся им, но только как бороться против призрака, который то появляется, то исчезает снова?..

Его «я» медленно отступало. Третий был сильнее… и тоже любил ее.

Пару раз Сэм пробовал говорить об этом с ней. Но она лишь смеялась в ответ…

Недавно он лежал, как всегда глядя в темноту и слушая глухие удары своего сердца. И вдруг почувствовал, что его тело меняет форму. Кажется, оно плавилось, будто металл в тигле, а в голове нарастал звенящий гул. Вцепившись в край кровати, Сэм попробовал заглушить шум в голове. Но, казалось, темнота становится все глубже, реальность смазалась, как плохой рисунок…

Потом его тряхнуло. Отпустило… Встряхнуло еще сильнее…

За ночь это продолжалось несколько раз, и лишь под утро измученный Сэм уснул.

И незнакомец больше не появлялся.

Но Сэм уже был не рад этому.

Она стала бледной и молчаливой. В ее глазах застыла немая тоска. Она садилась в кресло и устремляла взгляд на часы, беззвучно шепча что-то, а когда Сэм дотрагивался до ее руки, нервно вздрагивала.

Однажды он застал ее в слезах. Она сжимала виски тонкими пальцами, по щекам не переставая текли слезы. На расспросы о том, что случилось, лишь качала головой и наконец разрыдалась. «Я люблю его! Как же ты не понимаешь? — сквозь всхлипывания твердила она. — Я жить без него не могу! Верни его!»

Вот и все. Сэм сел в кресло и закрыл глаза.

«Извини, приятель. Теперь ты видишь, ей нужен я».

— Да, ей нужен ты.

«Тебе не будет больно, просто не сопротивляйся мне».

— Не буду…

…С тех пор сознание Сэма стало засыпать. Погружалось в оцепенение.

Он подолгу сидел в кресле, не двигаясь, и следил за переменами, происходящими с его телом. Вроде бы плечи стали шире. И, похоже, смуглее кожа…

Сэму было все равно.

Самое главное — она была довольна. Ее глаза светились счастьем. Вечерами она устраивалась рядом и, ласково перебирая его волосы, говорила о чем-то. Но о чем? Его разум уже не улавливал ее слова. Да и зачем? Ведь говорила она не ему…

Это становилось даже интересным. На улице пошел дождь. Сэм открыл глаза, посмотрел в окно и не узнал своего отражения в стекле. Казалось, его волосы долго выгорали на солнце, неуловимо изменилось выражение лица. Он стал другим. Или это по стеклу течет вода, искажая изображение?

«Вот и все, приятель. Теперь ты — это я. А двоих в одном теле быть не может, ты же понимаешь».

Сэм понимал.

Часы скрипнули и пробили семь. Когда стих последний удар, на лестнице послышались шаги, щелкнул замок.

Она вошла в комнату.

Сэм повернулся навстречу. В последней вспышке сознания увидел мокрые волнистые волосы, смеющиеся глаза, руку, со сжатой в ней перчаткой, услышал восхищенный вскрик. Такой он запомнит ее навсегда, если сможет помнить…

«Прощай, любовь моя! Постарайся быть счастливой».

1991

Алексей Пехов

НАРАНЬЯ[32]

Посыльный оказался в городке в полдень, когда началось самое пекло, и даже тень под абрикосовыми деревьями перестала дарить прохладу. Люди, стараясь уберечь дома от духоты, плотно закрывали ставни и двери и прятались от палящего солнца в полутемных помещениях. Кошки, страдающие от жары не меньше людей, забрались в самые глухие дыры, моля Спасителя о дожде точно так же, как и их хозяева.

Рауль издали заметил всадника на уставшей лошади и, нахлобучив на влажный платок, обернутый вокруг головы, шляпу, вышел на солнцепек. Ему казалось, что под безжалостными лучами он расплавится, точно свеча.

Жара утомляла и медленно убивала. В ней не было ничего приятного. Она доставляла одни лишь неудобства, и радоваться такой погоде могли только мятежники. Потому что никто не спешил обшаривать холмы, лазать по зарослям дикой акации и искать проклятых amotinados, страдающих от зноя не меньше королевских солдат.

Курьер оказался совсем еще мальчишкой, но на его запыленном мундире висели новенькие «кисточки» унтер-офицера Рьерского драгунского полка.

— Не меня ищете, сеньор? — поинтересовался Рауль, приветствуя всадника.

— Капитан Рауль Карлос де Альтамирано?

— Он самый.

— Вам пакет. — Молодой человек расстегнул воловью сумку и вытащил желтый конверт, запечатанный четырьмя красными сургучными печатями.

— Благодарю. Ответ требуется?

— Нет.

— Останьтесь, — сказал Рауль, видя, что унтер-офицер собирается отправиться в обратный путь. — Если не жалеете себя, то пожалейте хотя бы лошадь. Поедете через несколько часов, когда солнце перестанет так палить.

Он дождался утвердительного кивка и крикнул:

— Хосе! Позаботься о сеньоре!

На ходу вскрыв пакет, Рауль прочитал короткое письмо и, хмурясь, вошел во двор. Двое его капралов, Мигель и Фернандо, сидели рядом с фонтаном, опустошая бутылку прозрачной, словно слеза, мадеры. Сержант рейтар Игнасио вяло размахивал шпагой тут же. В левой руке он держал пустой стакан и без всякой надежды пытался прикончить собственную едва видимую тень.

— Новости хорошие, сеньор? — спросил сержант, останавливая «неравный бой». Он заметил вскрытый пакет и красные печати.

— Отчасти. Завтра утром мы покидаем провинцию.

— Давно пора! — обрадовался Мигель. Его товарищ кивнул и опустил голову в фонтан. Отфыркиваясь, вытер рукавом рубашки лицо. — В столицу?

— Вначале в Истремару. Потом — в столицу. Пройдитесь по отряду. Предупредите всех, чтобы были готовы.

Он вошел в дом и, ориентируясь на звуки гитары, стал подниматься по деревянной, пахнущей сосной лестнице. Алехандро — командир подразделения рейтар, входящих в сводный отряд Рауля, — высокий, скуластый и черноглазый, сидел, закинув ноги на стол, и грубыми пальцами перебирал струны. Заметив друга, он сверкнул улыбкой.

— Кажется, только тебя жара не трогает. — Рауль бросил на стол широкополую шляпу и снял с головы высохший платок. — Вот. Полюбуйся.

Он протянул депешу.

— Ой ла-ла, мой друг! Кажется, мы покидаем это проклятое Спасителем место! Рота будет довольна.

— От роты осталось тридцать восемь человек. И это с десятком твоих удальцов.

— Все, как всегда. Счастливчики выжили. Остальные отправились пировать в рай. А мы с тобой все еще жаримся здесь, словно в аду.

— Это и есть ад. Несмотря на тишину, мятеж далеко не подавлен.

— Поверь, мой друг. Всем прекрасно это известно. Но мы слишком вымотаны боями. Нас крепко посекло картечью под Корверой. Да и в холмах мы держались молодцами. Заслужили отдых. На наше место придут другие. Теперь их очередь умирать. Но ты что-то слишком хмур. — Алехандро отложил гитару и взял сумку с тремя тяжелыми пистолетами. Один за одним выложил их на стол. Достал шомпол, пули, пороховницу, ключ от колесцовых замков и тонкий стилет с мерной шкалой на лезвии. — Беспокоят святоши?

— Нет.

— Беспокоят. Я же вижу. — Он улыбнулся в усы. — Вот что я тебе скажу. Мне тоже не по нраву, что они будут с нами. Это лишняя ответственность на наши задницы.

— Не в этом дело. Мы в состоянии сделать все возможное для их безопасности. Но я не люблю Инквизицию.

— Ха! Найди мне того, кто ее любит, мой друг. Вся эта магия. — Он презрительно взмахнул пистолетом. — Пф-ф-ф! Куда уж лучше добрая сталь и граненая пуля. Даже церковники это понимают, раз желают путешествовать с вооруженными людьми, а не в одиночку. Видишь ли, в чем дело — мятежники могут вздернуть их точно так же, как мы это проделываем с восставшими крестьянами. И никакие рясы, даже алые, не спасут слуг господних от пляски на веревке.

— Прикусил бы ты язык.

— Ты прав, — тут же согласился командир рейтар. — Везде есть уши, а костер будет покрепче, чем эта жара.

— Я говорю о том, что мы становимся не охраной, а тюремщиками.

— Ты о ведьме?

— В письме не сказано, что женщина — ведьма.

— Раз есть Инквизиция, значит, преступница ведьма. Наверное, соблазнила какого-нибудь идиота или косо поглядела на соседку, вот и загремит теперь на костер. А может, ляпнула что-нибудь, не подумав. Итог один — ей будет очень и очень горячо.

— Люди не должны умирать за свои убеждения.

— Какое заблуждение, мой друг! — Алехандро вытащил из-за голенища сапога четвертый, самый маленький, пистолет и присовокупил его к трем другим. — Люди только и делают, что дохнут за убеждения. Это продолжается с начала времен и закончится лишь в Судный день. По-твоему, чем мы здесь занимаемся?

Рауль отстегнул перевязь, швырнул шпагу и дагу на кровать. В латунном умывальнике еще была вода, и он с наслаждением умылся, смывая с лица едкий пот.

— Ты слишком много думаешь. Я так тебе скажу — это не наше дело. Если церковникам надо помочь в богоугодном деле — мы поможем. Ссориться с Инквизицией вредно не только для карьеры, но и для жизни.

— Ты говоришь банальные истины, — отмахнулся Рауль — Еще скажи, что у нас нет выбора.

Он плеснул себе вина, но то оказалось слишком теплым, и капитан, скривившись от омерзения, поставил стакан на подоконник.

— А он у нас есть? — Рейтар удивленно поднял брови, посмотрев на товарища.

— Нет, — последовал ответ. — Нет, забери меня тьма! Это-то меня и бесит. У нас будет достаточно проблем и без них.

— О да. Мой разъезд видел подозрительных людей. За мельницей.

— Давно?

— С час назад. — Алехандро взялся за пороховницу. — Какие-то крестьяне.

— У любого крестьянина может быть припрятана старая аркебуза.

— Так и оказалось. Эти голодранцы даже пальнули, но, по счастью, промахнулись. Я повесил их сушиться на солнышке. Правда, Игнасио, перекидывая веревку через сук, ворчал, что мы настраиваем против себя местных, однако, по мне, они и так не за нас. В последнюю неделю отряд потерял восемнадцать человек. И чаще всего выстрелы были из-за угла. Или наваха[33] в живот темной ночью.

— Мятеж подавлен. Но несогласных больше, чем крыс на корабле. Я рад, что, несмотря ни на что, через несколько дней нас здесь не будет.

Алехандро закончил заряжать пистолет, отложил его в сторону и налил себе вина. Выпил залпом:

— Я тоже, мой друг. Я тоже.

Трое священников прибыли под вечер. Их сопровождала четверка хмурых конных гренадеров, мрачно поглядывающих по сторонам и не убирающих рук с пистолетов. Как оказалось, отряд обстреляли в четверти лиги от города, на повороте, но сумерки сыграли против мятежников, и пули не попали в цель.

Сержант гренадеров безостановочно ругался, впрочем разумно удерживаясь от богохульств. По его словам, пуля прошла рядом с его головой и, будь он чуть менее удачлив, лежать бы ему в придорожной канаве с дырой в черепе.

— А все из-за ведьмы, сеньоры, гори она вечно! — бормотал он, усаживаясь за офицерский стол, богатый вином, сырами и мясом.

Отцы-дознаватели Августо, Рохос и Даниэль вовсе не выглядели так, как этого ждут от грозной Инквизиции. Уставшие от путешествия, покрытые белой дорожной пылью, облаченные в скромные серые рясы, они говорили тихо и с подобающим уважением к дворянину.

Рауль тоже держался подчеркнуто вежливо. Похоже, им не собирались командовать, и его это полностью устраивало. Отец Августо, самый старший из троицы, единственный обладал магией. Этот невысокий человечек с печальным лицом и большими умными глазами не казался черствым сухарем и тем более фанатиком. Он был учтив, даже смиренен и просил для себя и своих братьев лишь воды да места, где можно прочитать молитву.

Капрал Мигель, человек набожный и богобоязненный, спросил, могут ли солдаты молиться вместе со святыми отцами, и получил в ответ благосклонную улыбку. Возле часовни, располагающейся недалеко от дома, несмотря на наступление ночи, стал собираться народ.

Молитва прошла быстро, читал ее отец Даниэль, и его высокий, необычайно чистый голос разносился над притихшими людьми, заглушая стрекот неугомонных цикад. Рауль слышал слова даже с другой стороны улицы. Священник просил Спасителя дать им всем сил, веры и смирения и защитить от искушений тьмы и врагов королевства.

Произнеся «amen», он осенил всех присутствующих святым знаком и вместе с клириками направился к дому. Рауль нагнал их у дверей.

— Святые отцы, нужно ли вам что-нибудь еще?

— Грешница, сын мой. — Четки, словно вода, текли меж пальцев отца Августо. — Она не должна сбежать.

— Я приставлю к ней двух солдат.

— Пусть не пытаются разговаривать с ней. Ее речи темны.

— Я прикажу.

— Благодарю вас.

Клирики ушли, а Рауль, отдав последние распоряжения, присоединился к своим. Его второй капрал, Фернандо, был мертвецки пьян. Игнасио тоже едва стоял на ногах. Алехандро задумчиво волновал гитарные струны и, в отличие от более молодых воинов, не собирался падать под стол в ближайшие часы. Выпроводив помощников спать, они поговорили о завтрашнем дне и наметили будущий путь.

По всему выходило, что безопаснее всего ехать к Сиерво, избегая леса, вдоль которого проходил короткий тракт. Никто из них не желал превращать своих людей в фазанов на охоте. Друзья завершили разговор, когда растущая луна поднялась над городом и затмила тусклые звезды.

Проснувшись, Рауль нашарил в темноте кувшин и, жадно приникнув к нему, напился. Вода стекала по подбородку и лилась на грудь.

Ночь не принесла так ожидаемой прохлады. Воздух казался застоявшимся и раскаленным до духоты. Голова была тяжелой, а мысли вялыми. Капитан взмок от пота, и рубашка со штанами неприятно липли к телу.

Добравшись до распахнутого окна, Рауль сел на подоконник, надеясь почувствовать хотя бы легкое дуновение ветерка. Бесполезно. Лишь сверчки и цикады пытались перекричать друг друга, и тягостная ночь неприятно звенела в ушах.

Находиться в помещении больше не было сил, и капитан, прихватив пистолет и шпагу, выбрался на улицу, поближе к фонтану.

Возле него, расстелив походное одеяло, храпел Игнасио. Хитрец-бретер, как всегда, нашел самое удобное местечко. Рауль решил обойти посты и направился по пустой улице. Его почти тут же окликнул часовой. Офицер назвался, а затем проверил каждую из шести точек, где стояли его солдаты. Им оставалось продержаться еще час, затем придет смена.

— Да как тут спать, сеньор капитан?! — сплюнул тягучей слюной рыжеватый стрелок. — Того и гляди сдохнешь. Парит, как перед грозой.

— Грозы можно не ждать, а вот дождичек был бы в самый раз, — мечтательно произнес его напарник, сидевший чуть дальше, возле воткнутой в землю форкины.[34] Тяжелый мушкет лежал у него на коленях.

Поговорив с ними, Рауль вернулся назад. В дальнем углу двора, рядом с абрикосовыми деревьями, чьи ветви давали густую тень и надежно защищали от лунного света, на распряженной повозке стояла большая деревянная клетка.

Капитан так и не удосужился посмотреть на ведьму, когда ее привезли. Он не слишком любил уподобляться идиотам, собирающимся толпой, чтобы таращиться на обычных людей так, словно у тех выросла дополнительная пара рук и рога в придачу.

Рауль услышал, как тихо звякнула цепь. Он остановился, нахмурился и тихо позвал:

— Лопес.

Спустя несколько секунд из полумрака вышел солдат.

— Да, сеньор?

— Она что, еще в клетке?!

— Верно, сеньор. Святые отцы запретили нам ее выпускать. Сказали, что негоже вводить тьму в дома. Мигель приказал…

Капитан выругался сквозь зубы. Мигель, когда дело касалось веры, терял голову и превращался в барана. Если отец Августо скажет прыгать, капрал долетит до луны.

— Хорошо. Отправляйся на пост. Кто еще с тобой?

— Пабло Крышник. Рейтар.

— Ступай. Я приду через несколько минут.

— Да, сеньор.

Рауль сходил за фонарем, подошел к клетке. Возле нее неприятно пахло, но, стараясь не обращать на это внимания, капитан удлинил фитиль, добавляя огня. Женщина не спала. От яркого света ей пришлось прикрыть глаза рукой.

— Кто вы? Что вам нужно? — Голос у нее был хриплым и уставшим.

Он не ответил, продолжая пристально изучать ее. На вид узнице было далеко за тридцать. Худая, со слишком высокими выступающими скулами, прямым чуть длинноватым носом и удивительными светло-русыми волосами, в этой части страны встречающимися достаточно редко.

На тонких обнаженных руках он заметил старые кровоподтеки, а на лбу глубокую, плохо заживающую царапину. Левая лодыжка заключенной была скована тонкой, но прочной цепью. На охватывающем шею странном ребристом ошейнике выдавлен знак Спасителя.

Клирики обрядили женщину в белый балахон приговоренной к сожжению.

«Значит, суд уже был, — подумал Рауль, впрочем не чувствуя никакой жалости. — Нам досталась опасная преступница, раз ее везут из этой дыры и хотят сжечь на площади Святого Варнабы».

— Кто вы? — повторила она.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — сказал капитан.

— Вы дворянин?

Он не стал спрашивать, какое значение это имеет, и ответил утвердительным кивком.

— Зачем вы здесь?

— Пабло!

Высоченный рейтар, даже сейчас не расстающийся с перевязью пистолетов, подошел к командиру, мельком глянув на ведьму. Вместе с ним притащился и Лопес.

— Ее кто-нибудь кормил?

— Нам запретили, сеньор. Я пытался дать ей воды, но отец Рохос…

— Ее что, даже не напоили?! — Теперь голос Рауля звенел от ярости.

По такой духоте без глотка воды — когда не далее чем в десяти ярдах от тебя журчит фонтан! Он даже думать не хотел, каких сил ей стоило это переносить.

— Пабло, будь добр, принеси воды.

— Уже иду, сеньор, — Рейтар, в отличие от смущенного Лопеса, был более отчаян и не боялся святых отцов. Особенно когда те спали и знать не знали, что здесь происходит.

Он вернулся от фонтана довольно скоро, держа в руках полную кружку.

— Она не пролезет сквозь прутья. Надо открывать дверь, — Лопес с опаской покосился на молчаливую женщину.

— Так отворяй. Чего ты ждешь?

Не скрывая недовольства, солдат снял защелки и распахнул дверцу. Пабло, готовый стрелять, если заметит опасность, встал с боку, прикрывая капитана, но тот сомневался, что существует хоть какая-то угроза. Он протянул кружку:

— Пей.

Узница дрожащими руками взяла ее и, даже не поблагодарив, начала жадно глотать воду. Лопес поспешно закрыл клеть, не переставая шептать охранные молитвы. Ухмыляющийся рейтар убрал пистолеты и, вытащив из сумки с пулями апельсин, подбросил его вверх. Поймал другой рукой.

— Что вы делаете, сеньор де Альтамирано? — Отец Рохос подошел неслышно. Его лицо было сурово. — Я просил охранять колдунью, а не насыщать ее.

Лопес струхнул и сделал шаг назад. Пабло на миг перестал подбрасывать апельсин. Рауль вежливо кивнул:

— Доброй ночи, святой отец. Я счел нужным дать женщине воды.

— Я не вижу здесь женщины. — На клетку инквизитор даже не смотрел. — Здесь лишь грех в ее образе.

— Вполне возможно.

— Вы сомневаетесь в решении Святого суда? — В его голосе не было угрозы.

Пока не было.

Для многих сказанных слов хватило бы, чтобы отступить, но Рауль не считал себя виноватым:

— Святой отец, я ценю, какое доверие Инквизиция оказала мне и моим людям, позволив сопровождать вас и беречь ваши жизни. Но хочу напомнить, что командир этого отряда все еще я.

— Я прекрасно помню это. Но вы помогаете отступнице.

— Я помогаю исключительно нашей матери Церкви.

— Неужели? — Клирик приподнял брови, — Каким образом? Тем, что избавляете от страдания ведьму?

— Не совсем верно. Ведь ее собираются сжечь в столице?

— Да. На праздник святого Коломана.

— Боюсь, если и дальше не поить осужденную, она не доживет до костра. Женщина обезвожена. Посмотрите.

Клирик сложил руки на животе и нехотя признал:

— Возможно, я действительно переусердствовал в стремлении наказать колдунью и забыл о грядущем возмездии. Вы можете давать ей воду. Но немного.

— А еда?

Инквизитор пристально посмотрел на Рауля:

— Если бы я не слышал от людей, что вы истинный сын Церкви, мне бы показалось, что вы помогаете отродью тьмы. Мясо сделает ее сильнее, а хлеб и молоко она осквернит. Только воду. И будьте разумны, сеньор! Не разговаривайте с ней, не касайтесь и не смотрите ей в глаза. Это — исчадие ада, и оно пожрет любого. Даже такого смельчака, — последнее слово он выделил, — как вы.

— Думаю, вера станет моим щитом от искушений и проклятий…

— А Спаситель не оставит вас, — закончил отец Рохос. — Почаще вспоминайте об этом, сеньор де Альтамирано. И, да… вот еще что. Наши жизни бережете не вы, а Спаситель. Вы лишь орудие в руках Его, но будет так, как решит Он. Впрочем, тьма не место для пустопорожних споров и упражнений в риторике. Пусть Спаситель хранит вас и ваших людей этой ночью.

Он ушел, и Лопес облегченно перевел дух.

— Дай-ка мне, — сказал Рауль, и Пабло бросил ему апельсин.

Капитан ловко поймал плод, просунул руку сквозь прутья:

— Бери. Ешь.

На мгновение их пальцы коснулись друг друга, он почувствовал, как горяча ее кожа.

— Спасибо, сеньор.

— Слышал, ты сцепился со святошей, — поприветствовал Рауля Алехандро на следующее утро.

Капитан произнес в ответ нечто непонятное и очень неприветливое. За оставшиеся до рассвета три часа он совершенно не выспался и теперь волком смотрел на весь белый свет.

— Фернандо, собирай людей. Через час выступаем, — сказал он, умывшись и немного придя в себя. — Святые отцы встали?

— Ха! Такое впечатление, что и не ложились. Приму[35] прочли вместе с петухами. А у тебя вид, словно по тебе гарцевали жандармы.[36]

— Плохие сны.

Сны действительно были плохими.

Застывший от раскаленного жара город, ревущее пламя, дым, поднимающийся в яркое небо, отвратительная вонь горелой плоти. Хриплое карканье воронья смешивалось с молитвами одетых в алое и серое священников. И люди, и птицы с удовлетворением наблюдали за мучениями сгорающих ведьм до тех пор, пока от казненных не оставались лишь обугленные кости. Их складывали на возы, сгребали лопатами пепел, ногами отбрасывая в сторону черепа, и вываливали в реку или отвозили за город, к Чумному кладбищу, сбрасывая останки в ямы.

— Пабло говорит, что отец Рохос с утра спрашивал о тебе у солдат. Ты не нашел ничего лучше, чем цепляться к Инквизиции, мой друг?

Рауль скривился, взял хлеб, яйцо, лук, сыр и подвинул к себе блюдо с маслинами.

— Тебе бы это тоже не понравилось.

— Ты все сделал правильно. На твое счастье, клирик с тобой согласился. Но на будущее — лучше во время парада выстрели в голову какому-нибудь нашему генералу. Проблем будет гораздо меньше, чем из-за боданий с Церковью.

Алехандро был бодр и весел. Впрочем, так случалось всегда, когда они собирались куда-нибудь выступать. Особенно если это касалось возвращения домой.

Рейтар уже облачился в вороненую кирасу, застегнул наручи, повесил на пояс палаш, а на грудь — перевязь с пистолетами. Под мышкой он держал морион,[37] на голове был повязан видавший виды, но «счастливый» фиолетовый платок.

— Ты не доживешь до полудня. Спечешься.

— Уж лучше так, чем от пули, мой друг, — хохотнул Алехандро, хлопнув капитана по плечу.

Рауль наспех перекусил, запил незатейливый завтрак водой и быстро спустился к своим людям. Через полчаса отряд покинул городок.

Сожалений не было. Здесь их ничто не держало. Мятежная провинция, вставшая на сторону искарских баронов и их богомерзкой религии, отрицавшей могущество Спасителя и принижающей Его до обычного человека, успела выпить из солдат все соки. Они вдоволь нахлебались крови, нанюхались пороху и теперь не могли дождаться возвращения к морю, подальше от проклятых холмов, ненавистной жары и сводящей с ума осторожности.

Сводный отряд, состоящий из рейтар капитана Алехандро и стрелков капитана Рауля, номинально бывшего здесь старшим, спешно продвигался вперед. До того как солнце начало припекать, им удалось преодолеть вполне приличное расстояние.

Дорога была белой, пыльной и такой же яркой, как небо. Высохшие шипы чертополоха, венчавшие тракт опасной короной, смешались с кустами акаций, а затем вовсе исчезли, словно их и не было. Многие поля оказались неубранными, многие — высохшими из-за недостаточного полива, а некоторые и вовсе превратились в черные выжженные проплешины. Мятеж, неожиданно для всех превратившийся в маленькую, пускай и кратковременную гражданскую войну, оставил после себя запустение. Последователи Спасителя-бога и Спасителя-человека были слишком заняты резней друг друга, чтобы обращать внимание на свои урожаи.

Рауль не сомневался, что скоро здесь начнется голод, и тогда даже самые упорные фанатики новой веры забудут о сопротивлении. У них появятся более насущные дела, чем религия или солдаты королевской армии.

Маленькие деревушки, с плетнями, белостенными домами и жителями, молчаливо и внимательно провожающими отряд взглядами, были не слишком приветливы. В одной Рауль приказал устроить кратковременный привал, отправив двух разведчиков вперед, к холмам, откуда открывался вид на окрестности.

Крестьяне встретили солдат без злобы, но с явной опаской. Они, как и многие другие, столкнулись с тем, что вооруженные люди порой убивают, не спрашивая, на чьей стороне ты находишься и каким способом молишься своему богу. Вернувшиеся разведчики доложили, что все чисто, и отряд продолжил путь.

Минут через тридцать возле моста, перекинутого через почти высохший ручеек, прячущийся от зноя за плоскими камнями, они нашли тела двух солдат в форме артиллеристов Восемнадцатого пехотного полка. Оба оказались распяты на грубо сколоченных крестах, в глаза им вбили колья.

Лопес вместе с Рыжим и Жозе сняли мертвых. Мигель приказал выкопать могилы.

— Отмучились, бедняги, — сказал Игнасио, и его хитрое, живое лицо стало суровым. — Упокой Спаситель их души.

— Рано утром нарвались, сеньоры. — Лопес покачал головой и печально цокнул языком. — Дураки. Кто же по двое ездит?

— По официальной версии здесь безопасно. — Фернандо задумчиво раскуривал трубку. — Бои завершились полтора месяца назад.

— Что с того, мой друг? Заразу так просто не выжечь. На это могут уйти годы, — Алехандро внимательно осматривал заросли акации. Кроме него этим занимались еще несколько человек. Солдаты держали под рукой мушкеты и зажгли фитили.

Могилы получились неглубокими, сделанными наспех, но дольше возиться времени не было. Они и так слишком задержались. Как только отец Августе дочитал заупокойную, Рыжий и Жозе засыпали тела землей и швырнули лопаты на воз, где путешествовал отрядный скарб.

— Я бы вернулся — Фернандо мстительно посмотрел назад, где за поворотом скрылась деревня.

— Думаешь, это местные, капрал?

— А кто же еще? Видели, как они перепугались, когда мы приехали?

— Редко какой зверь гадит рядом со своим жилищем, — не согласился Игнасио, обмахивая себя шляпой, и, подумав, добавил: — Правда, к людям это не относится…

Спорить дальше было бесполезно. Возвращаться никто не думал. Рауль усилил патрули и призвал сохранять бдительность.

В полдень началась самая настоящая пытка. Люди и лошади изнемогали, в том числе и от оводов, набросившихся на отряд, проезжающий мимо каких-то безымянных, почти высохших прудов, похожих на большие грязные лужи. Солнце жарило немилосердно, и каждый солдат счел своим долгом послать ему свое проклятие и посетовать на лучи. Вода во флягах заканчивалась с бешеной скоростью, все молили о дожде, но на небе не было ни облачка.

Хосе, личный ординарец сеньора де Альтамирано, ныл с самого утра:

— Сеньор, наденьте кирасу!

Запаковаться в броню и сдохнуть в ней Рауль не собирался. Он не понимал, как рейтары в состоянии таскать на себе эти нагревающиеся колодки. Безопасностью капитан решительно пренебрегал. В конце концов, ему надоели просьбы, и он отправил Хосе к Искусителю, попросив заткнуться.

На отдых остановились в первой же деревне, где оказалась расквартирована часть Восемнадцатого пехотного полка, чьих мертвецов они совсем недавно похоронили. Протянув два часа до той поры, когда солнце немного ослабит пытку, отряд вновь отправился в дорогу. Рауль рассчитывал, что до заката они остановятся на ночевку в Нараиле или на худой конец в Альмадене.

Поля закончились. Началась более тенистая часть пути — вначале среди запушенных виноградников, а потом вдоль апельсиновых рощ. Неизменными оставались лишь белая дорога и пыль, ровным слоем оседающая на пропотевшей одежде, оружии и лошадиных шкурах.

Ярдах в пятидесяти от основного отряда двигался небольшой авангард под командованием Фернандо. Арьергард из трех рейтар Алехандро замыкал шествие. Две повозки — с вещами отряда и церковная — находились в середине построения.

К клетке с ведьмой солдаты без нужды старались не приближаться, рядом ехали лишь Пабло с Одноглазым Родриго. Этим было плевать и на суеверия, и на магию. Их больше пугал пустой кошелек и отсутствие бутылки красного «Азоллы» за ужином.

Отцы Даниэль и Рохос сидели на телеге, правя лошадьми, а отец Августо не погнушался взобраться в седло. Улучив момент, он подъехал к Раулю и попросил о беседе. Капитану ничего не оставалось, как согласиться.

— Я хотел поблагодарить вас, сын мой, за ту услугу, что вы оказали Церкви, — начал клирик.

— Для нас честь сопровождать вас, — произнес капитан вязнущие на зубах слова.

Собеседник тонко улыбнулся:

— Я совсем не об этом, а о том, что вы остановили брата Рохоса от греха.

— Разве убить еретичку грех? — изумился командир.

— В данном случае — да.

— Она ведь все равно уже мертва, — Рауль оглянулся на клетку. — Белый балахон при ней. Так какая разница? Днем раньше. Днем позже.

— Вы неправы. Смерть ведьмы без мук, через которые должна пройти ее душа, без очистительного пламени, через которое она должна получить прощение Спасителя, приведет к тому, что ее дух так и останется темным, а суть — заблудшей до самого Судного дня. Умри она сейчас, и вина за оставшуюся тьму легла бы на брата Рохоса.

— И что бы с ним стало?

— Ничего, — пожал плечами слуга Инквизиции, — Но на суде Спасителя с него бы строго спросили за то, что он не отправил душу в райские кущи.

— Она раскаялась?

— Нет, — поджал губы отец Августо, — Но у нее еще есть время одуматься. Я не лицезрел вас вчера на молитве. — Он изменил тему. — Нет-нет! Я ни в коем случае не порицаю вас, сеньор. И верю, что вы истинный сын Церкви и дитя Спасителя. Отрадно видеть, что военные в наше смутное время еще не зачерствели.

— Даже если перед ними еретичка?

— А вы испытываете к ней жалость? — опасно прищурился священник.

— Ну что вы, — не дрогнув, солгал Рауль. — Я всего лишь пытаюсь сделать так, чтобы она не умерла здесь, у меня. Многие верят, что, если ведьма умрет, всему отряду будет сопутствовать неудача. Вы не представляете, насколько суеверны солдаты. Я не хотел бы иметь под своим началом перепуганных людей, во всех бедах обвиняющих темную душу.

— Они ошибаются. Но она воистину представляет серьезную опасность.

— Даже сейчас? — Капитан заставил каурого жеребца идти помедленнее.

— Нет. Пока она под нашим присмотром.

— Она действительно обладает даром магии?

— Проклятой магии, сеньор! — уточнил отец Августо. — И ее возможности велики.

— Если в ней это есть, то как же вы ее сдерживаете?

— Святой ошейник не дает ей пользоваться проклятой силой. И снять его может только чистый душою клирик.

Насчет чистоты души некоторых клириков Рауль бы поспорил, но не с Инквизицией.

— Вы не верите мне? — по-птичьи склонил голову священник.

— Отчего же? Истина…

— Истина ведома только Спасителю, сын мой. Об этом в своем трактате писал еще Лучеце Визари. Святой человек. Мы лишь надеемся, что верно исполняем Его волю.

— И Инквизиция?

— Инквизиция в первую очередь. Мы не звери. — Он кротко вздохнул. — И, как и вы, ведомы долгом. Перед Ним, верой, страной и людьми.

«Вот-вот, — подумал Рауль. — Именно в такой последовательности. Да и то не всегда».

— Но Святой суд редко ошибается, — уже не столь кротко сказал отец Августо. — Ни один виновный не ушел безнаказанным.

— Боюсь, святой отец, Инквизиции придется приложить много сил, чтобы выловить еретиков, расплодившихся на этой земле.

— Все в воле Спасителя. Мятеж устроили безбожники, и их покарает огонь небесный, а не земной. Вопреки расхожему мнению — костров на всех не хватит. Иначе придется полностью вырубить леса королевства.

— Но для этой колдуньи на площади Святого Варнабы огонь припасен.

— Совершенно верно. Таких грешниц, как она, следует только сжигать.

— Если не секрет — что она совершила?

— Продала душу Искусителю.

— Неужели она столь глупа, что колдовала?

— Именно.

Один из догматов Церкви гласил, что никто, кроме выбравших служение Спасителю, не может творить волшебство. А те, кто не совершил постриг и не надел рясу, неспособны пользоваться магией, если только не заключили сделку с тьмой. Значит, женщина была именно из таких…

— Вы ведь знаете о Хуэскаре?

— Разумеется, — кивнул Рауль.

Самый южный город провинции оказался самым стойким к ложной вере. Жители вовремя догадались закрыть ворота и развесили еретиков на стенах. Армия баронов взяла Хуэскар в осаду, и горожанам пришлось несладко. Особенно когда подвезли бомбарду.

Поначалу осажденные надеялись на армию, но та, встретив неожиданно ожесточенное сопротивление, увязла в холмах на западе и дралась за каждый ярд земли, продвигаясь вперед слишком медленно. Началась блокада, с постоянными штурмами, обстрелами и казнями тех, кто пытался оставить город. Жители Хуэскара выстояли и даже смогли организовать вылазку, дать отпор полкам баронов, отбросить их от стен почти на половину лиги. Это случилось как раз в тот день, когда Шестой жандармский полк, а также сводные Первый и Эскаринский, маршем прошли от Тузеро и взяли осаждающих в клеши, разорвав их наспех выстроенную оборону, рассеяв ошеломленного противника. А затем добив уцелевших.

— Она жила в Хуэскаре. И помогла победить в той битве. Благодаря ей жители смогли устроить вылазку. Ее дар уничтожил все орудия мятежников.

Рауль обернулся и задумчиво посмотрел на клетку:

— Даже не знаю, что сказать, святой отец. Я предполагал, что она из числа тех, кто стоит за новую веру.

— Вы ошибаетесь. Это чужая всем подлинным слугам Спасителя женщина в тот день была на стороне истиной веры.

— Очень странно все это слышать. — Рауль пожал плечами, — Что заставило ее сделать это?

— Она откликнулась на общем молебне, великом стоянии перед знаком Спасителя, когда горожане просили помощи и призывали уничтожить грешников. Колдунья вызвалась и расправилась с досаждавшей городу и его укреплениям артиллерией в считанные минуты.

— То есть ведьма оказала помощь, когда ее попросили?

— Выходит, что так. — Отец Августо был задумчив точно так же, как его мул. — Кто знает о планах Искусителя лучшего его самого? Возможно, это существо хотело посеять в душах осажденных сомнения. Эти зерна могли бы упасть на благодатную почву.

«А возможно, она просто хотела помочь», — подумал Рауль. Вся эта история гнусно пахла, и он был не слишком рад, что узнал правду.

— Надо думать, верующие сдали ее Инквизиции при первой же возможности?

— Разумеется, — важно кивнул клирик, — Не прошло и нескольких часов, как слуга Искусителя была обуздана и связана.

Рауль хладнокровно кивнул. Большинство людей — неблагодарные скоты. Вначале они будут просить помощи, умолять на коленях, но, достигнув желаемого, чаще всего забудут об этом и воткнут своему спасителю кинжал в спину при первой возможности. Судя по всему, горожане Хуэскара как раз из их числа. Излишняя набожность, страх перед небесными карами и отсутствие совести делают с людьми потрясающие вещи.

— И даже после того, как она спасла целый город, ее ждет костер? — Внешне Рауль оставался спокойным, хотя в его груди бушевала буря.

— Так решил Святой суд. Искуситель все еще в ее душе, несмотря на помощь. Мы не знаем, чем она была продиктована и какие последствия будут для города. Возможно, лишь пламя, очистившее эту женщину, сможет защитить Хуэскар от проклятия. Кара небесная…

Договорить он не успел, так как впереди неожиданно загрохотали выстрелы. Авангард попал в засаду. В ту же секунду высокие кусты жимолости, растущие справа, вдоль дороги перед апельсиновыми садами, грохнули голосами десятка мушкетов.

Пуля прошла рядом с Раулем, не задев его. Дорогу начало заволакивать едким, сизым дымом, раздались крики атакующих.

Паники в отряде не было. Все давно были стреляными воробьями и участвовали во многих сражениях. Справившись с лошадьми, люди дали ответный залп по кустам. Те, кто был еще в седлах, лупили из пистолетов. Спешившиеся взялись за мушкеты, прижимая приклады к нашитым на правое плечо кожаным подушкам.

Стреляли в общем-то вслепую, надеясь задеть тех, кто перезаряжал оружие. С той стороны, откуда они приехали, тоже раздались хлопки, говорящие, что отступать назад не имеет смысла. Их взяли в клещи, предоставив лишь один путь к отступлению.

— Сеньор! — рядом оказался Пабло, находившийся в авангарде. — Фернандо убит!

— Алехандро! Держи дорогу! Мигель! Уводи людей в поле! К мельнице!

Рауля услышали, зазвучали короткие команды, и большинство солдат вновь оказались в седлах. Ломая придорожные кусты слева, они устремились к небольшой мельнице с застывшими крыльями, стоящей ярдах в шестистах от тракта.

— Хосе! Потери? — Рауль слышал, как где-то в дыму зло, по-баксански ругается Алехандро.

— Не знаю, сеньор. Семь — десять человек точно! Авангард лег почти весь.

С момента начала нападения прошло не больше минуты. Атаковавшие перестали отсиживаться и с ревом выбрались на дорогу, желая закончить начатое.

Вновь хлопнуло, и лошадь Рауля начала заваливаться на бок. Он легко соскользнул вниз, отпрыгнул, избегая удара копытом, кувыркнулся, теряя шляпу, и нос к носу столкнулся с мятежником в простой одежде, уже заносившим над ним чинкуэду.[38] Недолго думая, не вставая с колена, он разрядил пистолет прямо в лицо нападающему. Тяжелая пуля снесла мятежнику половину черепа.

На перезарядку оружия не было времени, и Рауль взялся за шпагу и дагу, теперь жалея, что не послушал Хосе и не надел кирасу. В сизой пороховой пелене, повисшей в неподвижном воздухе, двигались темные тени.

Где-то недалеко от капитана продолжал грязно ругаться Алехандро, разряжая пистолет за пистолетом.

Рауль встретил мятежника длинным прямым уколом, нарвался на грамотную защиту, сбил чужой клинок дагой в сторону, шагнул по кругу, вывернул запястье, нанося сопернику неожиданный и стремительный укол в бедро правой ноги. Предоставив разбираться с раненым кому-то из рейтар, капитан вступил в очередную схватку. Этот противник был менее ловок, атаковал неуклюже и тут же получил рубящий удар по запястью, тычок вспомогательным клинком в печень и финальный укол в шею.

За спину командир был спокоен. Спешившийся Хосе с палашом и раскрытой навахой прикрывал его от любого нападения сзади. Дым начал рассеиваться, и стало видно, что схватки идут по всей длине дороги, до поворота, за которым атаковали авангард.

Рауль заметил группу из шести вражеских стрелков, отчаянно работающих шомполами и находящихся под прикрытием своих солдат. На них наседали конные рейтары с окровавленными палашами.

Игнасио резко свистнул, что послужило приказом к отступлению. В ту же секунду сержант швырнул в гущу мятежников гранаты с укороченными фитилями. Люди с испуганными криками бросились врассыпную. Кто-то кого-то повалил. Началась куча-мала. Сухо треснуло, и осколки посекли стрелков.

Еще двое рейтар швырнули гранаты на дорогу и в жимолость, усиливая панику и ущерб. За рощей апельсиновых деревьев низко рыкнуло, а спустя несколько ударов сердца ярдах в сорока от Рауля разорвалось ядро.

— Отходим! — рявкнул командир, связанный схваткой с очередным противником.

Тот был из благородных, дрался хладнокровно, и его рапира плела узоры ничуть не хуже капитанской шпаги. Пабло с закопченным лицом и обожженными усами выскочил из горячки боя на безумной лошади, перегнулся в седле и сильно, с оттяжкой, ударил мятежника длинным эспадоном,[39] разворотив ему грудную клетку.

Невесть как оказавшийся в седле Хосе помог своему командиру сесть позади и, гикнув, направил коня в поле. За ними отходили уцелевшие рейтары.

Возле мельницы, окруженной глиняным, в половину человеческого роста забором, уже гремели выстрелы. Еще один отряд противника выбрался из рощи, отрезав отступление. Стрелки Рауля показали врагам, что следует держаться подальше, и те отступили, но уходить явно не собирались.

— Мушкетеры расставлены, сеньор! — отрапортовал Мигель.

— Отлично, капрал. — Капитан на ходу перезаряжал пистолет, откусив верх патрона и высыпав содержимое в ствол. — Потери?

— Девять человек.

— И у меня двое, — Алехандро оставался в седле.

— Пятеро ранены, но не опасно. Царапины.

Итого девятнадцать стрелков и восемь рейтар.

— Клирики целы?

— Только двое. Они с ведьмой за амбаром. Отца Августе сняли первым же выстрелом.

Сеньор де Альтамирано помрачнел:

— Не думаю, что Инквизиция будет в восторге.

— Вот и пусть жарят пятки мятежникам. Мы тут ни при чем, сеньор. — Мигель во время боя потерял большую часть своей набожности.

— Пабло! Что видел? — Рауль, все еще злясь на Провидение, вытащил из сумки пулю и отсоединил шомпол.

— Хреновые дела, сеньор! Мы нарвались на передовой отряд. Остальные спускались с холмов. Я успел их заметить, прежде чем разверзся этот ад. Их за восемь десятков. Судя по знамени, кто-то из уцелевших баронов. У них с собой три фальконета.[40]

— И мортира, — мрачно сказал капитан, глядя на дорогу, где уже суетились вражеские всадники. Их морионы блестели на солнце, — Хосе. Давай кирасу!

— Сию минуту, сеньор! — улыбнулся в седые усы ветеран.

— Разве не всех баронов положили под Корверой? — Игнасио был ранен в плечо, но держался молодцом.

— Выходит, что так. Слез бы ты с лошади, — обратился Рауль к Алехандро.

Тот в ответ лишь сверкнул белозубой улыбкой:

— Мы крупно влипли, но это не значит, что рейтар сыграет труса, мой друг. Нам надо всего лишь продержаться до темноты. Это меньше трех часов.

— Не за глиняными стенами, сеньор, — Мигель достал маленькую подзорную трубу и теперь смотрел на дорогу. — Валаи! Эти ублюдки разворачивают фальконеты!

Рауль, взяв из рук капрала трубу, посмотрел в указанном направлении. Четверка запряженных лошадей тащила лафет, на котором была установлена небольшая мортира.

— Как их упустили передовые части? — Пабло скрипнул зубами.

— Теперь уже без разницы. — Алехандро посмотрел на восток, — К роще нам не прорваться. Там больше двадцати стрелков.

— Лопес! Муреньо! — крикнул Рауль. — Слезайте с мельницы! Мигель, снимай стрелков с крыши амбара и уводи от забора. Они не полезут сюда, пока не завалят нас ядрами. Отходите к дальней части постройки. За амбар. И рассредоточьтесь. Хосе! Возьми знамя и установи на крыше.

— Так они же по нему палить будут, сеньор.

— Лучше по нему, чем по моим людям. Шевелись.

Все бросились выполнять приказания. Лопес с напарником горохом скатились по приставной лестнице, стрелки у стены выдергивали из земли форкины и, зажав их под мышками, взвалив мушкеты на плечо, бежали на дальний рубеж обороны.

— Выстоим, мой друг? — ухмыльнулся Алехандро.

— Или ляжем. Идем. Посмотрим, что там у рощи.

За амбаром прятали лошадей. Здесь же стояла клетка, возле нее тихо молились отцы Рохос и Даниэль. Самое время для молитвы. Можно даже заранее прочесть заупокойную. Не помешает. Оба клирика изрядно побледнели. Вот уж кому не стоит попадать в руки к отступникам, так это Святой Инквизиции. Если обычных солдат просто расстреляют или заколют пиками, то облаченным в рясы священникам грозят серьезные испытания, ничем не хуже тех, что проводят отцы-дознаватели для некоторых еретиков.

Рауль пожалел, что Августе убили. Он единственный из них, кто обладал даром и мог помочь в обороне. Капитан направился к святошам, но его перехватили. Тонкая рука просунулась сквозь прутья и вцепилась в плечо, обжигая огнем.

— Сеньор! Выпустите меня! — умоляюще прошептала колдунья. — Я смогу вам помочь!

Он деликатно освободился от ее захвата:

— К чему тебе нам помогать, женщина? Они освободят тебя.

Она грустно улыбнулась и прислонилась щекой к прутьям:

— Вы были добры ко мне, сеньор. А ядра… ядра слепы. Возможно, и не придется никого освобождать. Я действительно могу вам помочь, сеньор. В Хуэскаре…

— Я знаю твою историю, — перебил ее Рауль и посмотрел на клириков. — Вы сможете отпустить эту женщину? На время?

— Нет! — отрезал отец Рохос. — Нет! Отродье Искусителя не выйдет из клети и не снимет ошейник! Она лжива и замарает нас всех тьмой!

Спорить было бесполезно, на потном лице священника смешались ненависть и страх.

— Надеюсь, вы не пожалеете о своем решении, святые отцы, — холодно процедил Рауль. — Кто-нибудь из вас, сходите, пожалуйста, вместе с Хосе. Он выдаст вам мирские платья. Рясы становятся для вас слишком опасны.

— Но это значит предать Спасителя! — прошептал еще сильнее побледневший отец Даниэль, липкими пальцами вцепившись в веревку, служившую ему поясом.

Раулю некогда было спорить с ними. Он подбежал к углу двора, что был на стороне рощи, и в этот момент орудия выстрелили. Первое ядро прошло восточнее мельницы, свистнуло в воздухе и улетело к деревьям, едва не задев своих же стрелков. Второе пробило крышу амбара и не взорвалось. Третье ударило во внешний забор, разворотив глину и камни. Через секунду «гакнула» мортира, и Рауль, вместе со всеми, бросился на землю, уткнувшись лицом в вездесущую пыль.

Взорвалось совсем рядом.

Хлязг!

Этот звук больше всего напоминал уху звук рвущейся материи.

Картечь свистнула над головами, иссеча все, до чего могла дотянуться. Кто-то заорал от боли. Теперь к запаху раскаленных камней примешивался запах стали, пороха, едкого дыма и крови.

— Ховельянос! — громко прокричал Мигель. — К раненому! Живо!

Отрядный лекарь уже спешил вместе со своей сумкой к окровавленному и проклинающему все и вся Лопесу. Шагах в десяти от него лежало изуродованное взрывом тело — кто это, Рауль не смог определить.

Двое стрелков приканчивали раненых лошадей. Та, что везла клетку, оказалась убита наповал. Вместе с ней картечью посекло и отца Рохоса. Клирик лежал, распростав руки, и серая ряса у него на груди уже потемнела от крови. Отец Даниэль с двумя охапками армейской одежды стоял в сорока ярдах от амбара и дрожащими губами благодарил Спасителя за подаренную ему жизнь.

Рауль подскочил к клетке, несколько прутьев которой были разбиты:

— Ты жива?!

— Да, сеньор, — сказала скрючившаяся на полу женщина.

Алехандро вылетел на недовольно раздувающей ноздри лошади из-за угла мельницы:

— Они перезаряжают! Самое время организовать атаку! Позволь я с ребятами…

— Вас расстреляют раньше, чем вы доберетесь до орудий! Жди!

Капитан решительно подошел к отцу Даниэлю:

— Святой отец, времени не осталось! Через несколько минут никто не даст гарантии, что мы будем живы. Она — наш единственный шанс уцелеть! Вы сможете снять ошейник?

— Да. Это способен сделать любой отец-дознаватель. Но выпускать ее — безумие. Я не смогу обуздать ведьму, если она начнет пользоваться магией!

— Об этом не волнуйтесь! Мои люди будут держать ее на прицеле!

— Это грех! Грех отпускать такую, как она! Спаситель спросит с меня в райских кущах, почему я дал еретичке свободу…

— Спаситель спросит с вас в аду, почему вы позволили умереть всем этим воинам! — рявкнул потерявший терпение Рауль.

Отец Даниэль посмотрел на тело Рохоса и неуверенно кивнул.

Подчиняясь жесту капитана, Муреньо и Одноглазый Родриго сбили замок на клетке. Игнасио, бледный от потери крови, с перебинтованным плечом, приказал рыжему Карлосу обыскать тело убитого священника. Солдат нашел ключ и бросил его Муреньо. Тот быстро отомкнул кандалы и, взяв женщину под локоть, выволок ее из клетки, отдав в руки Родриго.

— Мои люди хорошо стреляют, — на всякий случай предупредил Рауль, понимая, что это глупо. Смерть от пули в любом случае предпочтительнее костра, который ей уже и так обеспечен.

— Я собираюсь помочь, сеньор. — Ее голос стал хриплым от волнения.

Отец Даниэль неохотно коснулся пальцем знака Спасителя на ошейнике, и тот, лязгнув, открылся. Кто-то из солдат, кажется Мигель, начал читать охранную молитву. Не обращая на это внимания, женщина шагнула в сторону, воздев руки к небу.

Рауль не знал, как у солдат выдержали нервы, но никто в нее не выстрелил.

Не было никакого зла. И вселенской тени. И рева разверзнувшегося ада. И облика Искусителя. И даже тучи не затмили солнце по причине своего отсутствия на небе.

От стены амбара, над которым все еще развевался отрядный флаг, отделились три огромных полупрозрачных силуэта. Рауль едва смог различить на ярком солнце, что это гигантские волки, которые, будь они реальны, без труда перекусили бы пополам лошадь. Игнасио потрясено выругался.

Три призрака стелющимся бегом устремились в сторону основного отряда мятежников. Солдаты, хотя и порядком перепуганные явлением тьмы, бросились за ними, не желая пропустить происходящее. Рауль остался на месте. Он, а также отец Даниэль, Родриго, Муреньо, Пабло и Карлос не спускали глаз с ведьмы.

В отдалении послышались выстрелы, затем перепуганные крики, быстро сменившиеся воплями животного ужаса.

— Муреньо, — негромко сказал капитан, наблюдая за колдуньей, кажется впавшей в транс, — посмотри, что там. И возвращайся.

Солдат вернулся через минуту. Бледный, взъерошенный, с круглыми глазами.

— Там… там… сеньор! Тени их пожирают и рвут на куски! Уцелевшие бегут, бросив пушки и оружие!

— Семя Искусителя! — простонал отец Даниэль, сжимая в дрожащих руках ошейник.

Через несколько минут вернулся Алехандро:

— Полный разгром, мой друг! Дорога пуста. Уцелевшие улепетывают к холмам. Думаю, если звери еще голодны, они доедят мятежников в ближайшие минуты.

Голос у него был ровным, лицо тоже не выражало особых эмоций, а вот глаза сияли. Было в них все. И страх, и удивление, и восхищение, и потрясение. В эту минуту не только командир рейтар думал о том, какая грандиозная сила скрыта в босоногой женщине, облаченной в белый балахон. Мощь отступницы была грандиозна, и в отличие от клириков она не гнушалась использовать ее в полную силу. Святые отцы, редко влезающие в дела земные, даже в войны, в том числе и религиозные, могли бы поучиться, как помогать солдатам в сражении и беречь их жизни.

С тремя такими колдуньями вполне можно было выиграть целую войну. Теперь Рауль понимал, как Хуэскар снял осаду и отбросил врага от стен.

— Ба! — воскликнул Хосе, привлекая к себе внимание. — Ба!

Он, вытянув руку, показывал на рощу, где находились стрелки мятежников. Там занималось грандиозное пламя, и уцелевшие люди в панике бежали прочь.

— Не спать! Мушкетеров сюда! Быстро! Быстро!

Воины Рауля дали залп. Отец Даниэль ловко защелкнул на колдунье ошейник.

Альмадена, вторую неделю мучимая жарой и застывшая в ожидании скорой засухи, убаюканная песнями сверчков, цикад и гитарой, медленно погружалась в беспокойный сон.

Алехандро сидел на окне, меланхолично наигрывая какую-то грустную баксанскую мелодию. Рядом с ним стояла пузатая бутылка «Коммандарии». Он единственный, кто не присоединился к общей пирушке, проходящей во дворе небольшого зажиточного дома в центре приграничного городка. Среди воинов не чувствовалось никакого веселья. Негромкие разговоры, стук стаканов, чпоканье пробок. Люди, пережившие еще одно сражение, в очередной раз вырвались из цепких рук смерти и теперь медленно напивались.

Муреньо, после гибели Фернандо повышенный Раулем до капрала, в какой-то момент заплакал, растирая слезы по загорелым щекам и сожалея о гибели брата по оружию. Его кое-как успокоили, сунули красного вина, и, опустошив бутылку «Азоллы», новый капрал уснул. Игнасио, Пабло и Мигель тихо спорили, окажутся ли они теперь в аду, раз воспользовались помощью нечестивой. Каждый довод заканчивался глотком вина, и каждый раз они приходили к совершенно противоположному мнению, что еще сильнее запутываю и без того сложный, приправленный смачными ругательствами теологический спор. Несколько человек, устав за прошедший день, спали во дворе, прямо на скамьях.

Рауль сидел вместе со всеми в мрачном и опустошенном состоянии духа. Он был рад, что все закончилось и стало можно снять кирасу. Дорожная пыль нашла маленькие щелочки в броне, забралась под них и, смешавшись с потом, превратилась в грязь. От нее пришлось страдать всю оставшуюся дорогу.

В какой-то момент он встал из-за стола, пригнул голову, чтобы не задеть низкие ветви апельсинового дерева, и вышел на улицу, где нос к носу столкнулся с Ховельяносом.

— Как дела у Лопеса?

— Будет жить, сеньор. Во всяком случае, ему повезло больше, чем бедняге Хавьеру и тем, кого мы сегодня потеряли.

Лицо у высокого, упитанного лекаря было уставшим и все еще ошеломленным. Он, как и все, был потрясен прошедшим днем.

— Ступай. Отдохни. Ты сегодня хорошо поработал. Все мы хорошо поработали.

Капитан прошел мимо, но Ховельянос его окликнул:

— Командир!

— Да?

— Надеюсь, я не позволил себе слишком многого… — Лекарь помялся. — Я сказал часовым, что вы приказали выпустить женщину из клетки и приковать у сарая. И накормить как следует.

— Что отец Даниэль?

— Он пытался возражать, но не слишком активно, сеньор. А потом и вовсе махнул рукой. Кажется, он надломлен.

Рауль сомневался, что такие слова можно применить к инквизитору, но не стал возражать.

— Я виноват, сеньор?

— Не думаю, Ховельянос. Ты сделал то, что я только собирался.

— Хорошо.

— Один вопрос — почему?

Лекарь подошел ближе, задумчиво погладил бороду:

— Из дурацкого чувства благодарности, сеньор. Я пятнадцать лет штопал наших храбрецов кривой иглой, выковыривал из них пули и осколки. К сожалению, я не так набожен, как Мигель. Я не жду райских кущ и не страшусь пекла. Поэтому не боюсь ее. По мне — она обычная женщина, сеньор, пусть и владеет магией. Правда, я не хотел бы, чтобы мое мнение узнала Инквизиция.

Капитан кивнул, показывая, что не собирается никому что бы то ни было рассказывать.

— Все говорят, она здорово нам помогла. И это так, сеньор. Сегодня она спасла наши шкуры. Клянусь Спасителем, миска горячей еды — небольшая плата за наши жизни! Ей слишком недолго осталось, чтобы… — Он запнулся.

— Я тебя понимаю. Ступай.

— Доброй ночи, сеньор, — вздохнул Ховельянос.

— Доброй ночи.

Ссутулившись, лекарь пошел туда, где бренчала гитара.

Рауль проводил его взглядом и неспешно направился к конюшне.

Альмадена — приграничный город. У нее имелся свой гарнизон, и отряду не было нужды расставлять собственных часовых. Двое алебардщиков из льедских наемников оторвались от игры в кости, узнали командира прибывшего отряда и кивнули ему, как старому знакомому.

— Мы накормить вашу еретичку, как вы велеть, сеньор, — сказал один из них, заросший по глаза густой кудрявой бородою. — Что-нибудь еще надо сделать?

— Нет. Я поговорю с ней.

— Как вам угодно, сеньор, — пожал плечами бородач и взялся за игральный стаканчик.

Женщина сидела на чистой соломе, под фонарем, за ногу прикованная цепью к стене, словно собака. Ребристый ошейник тускло мерцал, отблески пламени плясали на лице, делая его черты еще более резкими.

— Сеньор?

Он остановился перед ней, заложил руки за спину, покачался на носках, хмуря лоб, и внезапно спросил:

— Ведь у тебя был шанс. Почему ты не убежала тогда? Твоя магия уничтожила мятежников, я сомневаюсь, что мы смогли бы остановить тебя. Почему ты все еще здесь?

Она долго-долго молчала. Затем улыбнулась:

— Я не считала себя вправе так поступить. Спаситель прислал мне испытание, и я должна пройти по этой дороге до конца.

— Спаситель?

Женщина устало прикрыла глаза:

— Хуэскар очень набожный город, сеньор. В моей семье все были истинными верующими. И меня воспитали такой же. Сколько я себя помню — стараюсь жить по Его заветам. Верю в Него и не сомневаюсь, что Он не оставит меня и поможет мне. Это очень просто, сеньор, верить.

— Не сомневаюсь, — сухо отозвался он. — Но как вера в Спасителя может уживаться с даром от Искусителя?

— Церковь говорит, что дар Искусителя — это грех. Я живу с ним всю свою жизнь. И применяю его только для того, чтобы творить добро, как учит нас Спаситель. Магия для этого вполне годится, хоть это и не нравится отцам-дознавателям. Мое испытание продолжалось долгих сорок лет, и теперь оно наконец-то подходит к концу. Того, что уготовано Спасителем, нельзя избежать, сеньор.

— Ты и твои убеждения сгорите на костре.

— Думаете, я этого не знаю, сеньор? — Она пошевелилась, и цепь тихо лязгнула.

— Зачем ты вообще решилась помочь городу? Неужели не понимала, к чему это приведет?

— В Хуэскаре родились многие святые, сеньор. Это благочестивый город. И он — моя родина. Я верю. В старую истину, а не в ту, что несет мятеж на копьях и мушкетах. Когда воззвали о помощи, я не посмела отказать. Спаситель бы не одобрил этого. Помогать ближнему своему — мой долг.

— А разве не долг ближнего помогать тебе? Они сдали тебя в руки отцов-дознавателей. Неужели это благодарность?!

— Это на их совести, сеньор. То, что делают в ответ на мою заботу, должно беспокоить их души, но не мою.

— Именно поэтому ты не раскаялась?

— В чем я должна была раскаяться, сеньор? Я не сделала ровным счетом ничего плохого. И чиста перед Спасителем. А что касается людей — они не всегда понимают сами себя и свои поступки. Бог их простит за это.

— И за то, что тебя сожгут на костре? Он тоже их простит?

— Я верю в это, — негромко ответила она. — Я с самого начала знала, на что шла, сеньор. Но иногда просто нет иного выбора. Следует действовать так, как велит тебе сердце, несмотря на грядущие последствия. Вы понимаете, сеньор?

Он очень долго молчал, смотря на нее новым взглядом, и затем так же, в тон, негромко, ответил:

— Да. Понимаю.

Клирик со своей узницей расстался с отрядом через четыре дня. В маленькой деревушке тракт разделялся на две дороги. Одна вела в Истремару, куда надлежало прибыть рейтарам, другая — в столицу королевства, где колдунью уже ждал костер. Прощание с отцом Даниэлем оказалось неожиданно душевным. Он поблагодарил всех солдат за помощь и благословил их, обещав молиться Спасителю за их здравие. Затем отозвал Рауля в сторонку и, смиренно сложив руки, сказал:

— Я не могу умолчать о том, что произошло, сын мой. Но сделаю все, что в моих силах, чтобы за вами не было вины и грехов. Церковь всепрощающа, а вы — ее верный сын, не раз доказавший свою набожность. Вряд ли за столь мелкий проступок, как временная свобода отступницы, вас будут беспокоить. Я возьму этот грех на себя.

— Я даже не знаю, что ответить, святой отец.

— Ничего говорить и не требуется. Ступайте. Я помолюсь за вас.

Капитан кивнул и неожиданно спросил:

— Ее все-таки ждет казнь?

— Да. Конечно, — удивленно приподнял брови клирик.

— Даже после того, как она нас спасла?

— Это зачтется ей на божьем суде. Но не на земле. Святой суд не меняет своих решений. Прощайте.

— Что он тебе сказал, мой друг? — спросил Алехандро, когда они отмахали несколько лиг по тракту и остановились на ночь в местном гарнизоне.

— То, что я и думал, — пожал плечами Рауль.

В подробности вдаваться не хотелось. Он отчего-то чувствовал себя полной свиньей. Когда стемнело, Рауль взял у командира рейтар гитару, но играть не мог. Думал о другом, все время возвращаясь к разговору с еретичкой. Алехандро, ловко управляясь с засаленными картами, нет-нет да поглядывал на приятеля из-под полуопущенных век. Он хмурился. То ли с картами не везло, то ли начал что-то подозревать.

— Вряд ли он уехал из деревни, — неожиданно сказал Рауль.

Алехандро вздохнул, смел расклад, посмотрел на товарища:

— Разумеется, святоша там, где мы его оставили. Что дальше?

Капитан отряда задумчиво постучал пальцами по столу, взял в руки шпагу и начал внимательно изучать сложную гарду. Собеседник терпеливо ждал ответа.

— Я хочу прогуляться. Через час.

Теперь настала очередь Алехандро задуматься. Он откинулся на стуле и ухмыльнулся:

— Составлю тебе компанию… Когда ты это решил?

— Сразу. Как только мы расстались с клириком.

— Собираешься освободить ее? Еретичку будут искать. И нам на хвост может сесть вся Инквизиция. Дело запахнет жареным.

— Надеюсь, что нет.

— Ты командир, — пожал плечами рейтар. — На меня можешь рассчитывать. Просто помни, что у поступков есть последствия.

Рауль вздрогнул, услышав почти те же слова, что сказала ему ведьма этим утром.

— Я это знаю.

— Советую скрыть то, что мы хотим сделать, от солдат. Они могут скрутить тебя и увезти в Истремару в мешке. Не потому, что боятся гнева Спасителя. Просто чтобы ты не делал глупостей и не влип в неприятную ситуацию.

— Порой они излишне заботливы, — усмехнулся капитан, вставая из-за стола.

Алехандро взял палаш и, кивнув, направился к выходу. Но задержался в дверях:

— Что тобой движет, мой друг?

Они встретились взглядами, и Рауль ответил:

— Назови это чувством справедливости. Она спасла жизни моим людям. Я — ее должник. Впрочем, не скрою, жалость здесь тоже присутствует.

— Значит, нам действительно пора завершить эту историю.

Погода менялась. Звезды скрылись под пришедшими с севера облаками, которые принес на своем хвосте ветер. Долгожданная прохлада легкой дланью опустилась на пустую ночную дорогу и погост, заросший высохшими кустами самшита. Рауль оставил лошадь в небольшой роще и двинулся по пустой дороге к деревне. У реки с ним встретился Алехандро, отправившийся из лагеря на час раньше.

— Она в самом центре этой дыры. В сарае. За церковью. Патрулей на улицах нет. Людей тоже. Псы лают, но никого это не тревожит. До мятежников столько лиг.

— Ее охраняют?

— Двое служек Инквизиции. Не из клириков.

— А отец Даниэль?

— Его я не видел.

…Улицы и правда были пусты. Возле трактира на людей забрехал пес, но, увидев, что они не боятся, умолк и спрятался в будке. Церковь — маленькая, чистенькая, свеженькая — встретила их давящей тишиной. Следуя за Алехандро, Рауль прошел в низкую калитку и оказался на заднем дворе, где впритык друг к другу стояли несколько деревянных сараев.

В соломе, укрывшись курткой, спал мужчина. Другой, отчаянно зевая, сидел тут же. Офицерам не потребовалось много времени, чтобы отправить этих людей в более долгий сон. Никакой жалости к тем, кто, получая приказы, притаскивает в застенки инквизиторов очередного несчастного, они не испытывали. Рауль снял ключ с большого железного кольца.

— Подожди меня здесь, — сказал он. — Я скоро.

Друг кивнул.

Сняв с крюка фонарь, Рауль отомкнул висячий замок, открыл и снова плотно прикрыл за собой дверь. В сарае неприятно пахло старым сеном, луком и мышиным пометом. Во мраке звякнула цепь. Он пошел на звук.

— Сеньор? — Она удивилась его появлению. — Вам не следовало приходить сюда.

Ее губы были разбиты, и один глаз заплыл. Капитан почувствовал к надсмотрщикам внезапную ненависть.

— Как твое имя? — Он хотел сказать совсем другое, но смалодушничал.

— Наранья. Наранья Хитана.

— Я запомню.

— Спасибо сеньор, — прошептала она, поднимаясь с сена. — Слишком поздно что-либо менять. Я не уйду с нами Вы ведь это знаете.

— Да. Знаю.

Не в его власти было снять с нее ошейник, за который теперь она была прикована.

— Завтра к вечеру ты будешь в столице. А послезавтра тебя ждет казнь. Чему ты улыбаешься?

— Своей глупости, сеньор. Там, в Хуэсэскаре, в глубине души я верила, что меня поймут, смогут оправдать и, возможно, избавить от этого проклятая. Но Святой суд вынес иное решение…

— Я хочу спасти тебя от костра.

— Я поняла это когда вы вошли, сеньор. Спаситель услышал мои молитвы и сделал вас своей милосердной рукою. Возможно, так будет лучше.

Рауль обнажил дагу. Она не отшатнулась и, словно убеждая саму себя, прошептала:

— Я верю, что Спаситель сжалился надо мной и мне нет нужды входить в пламя. Я его не заслужила. Спасибо, что не обращались со мной, как с собакой, сеньор. Если можно, сделайте это быстро.

— Все? — спросил Алехандро у ног которого лежали тела надсмотрщиков.

— Да. Давай отнесем мертвецов внутрь.

Когда дело было сделано, капитан поднял с земли и швырнул в дверь переносной фонарь. Тот разбился, и масло, выплеснувшись на стены и солому, пробудило огонь. Словно волшебный, он взметнулся к низкому потолку, охватывая все помещение и с ревом вырываясь из маленьких окошек. Алехандро, не удовлетворившись этим разбил еще один фонарь о стену. И пламя, точно так же, как в предыдущий раз, словно подчиняясь чьей-то воле, намертво вцепилось в бревна, а потом, подгоняемое ветром, метнулось на крышу.

— Уходим! — Алехандро хлопнул Рауля по плечу. — Сейчас набегут!

Они поспешили прочь. Быстро покинули деревню и уже в поле, не сговариваясь, обернулись. Зарево пожара и поднимающиеся над крышами языки пламени были видны даже отсюда.

Когда друзья оказались в седлах, наконец-то тревожно загудел набат. Рауль в последний раз оглянулся и затем пришпорил лошадь.

Ветер продолжал крепчать, раздувая огонь.

2008

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

GLORIOZA SUPERBA

Лису все-таки удалось уговорить меня пойти вместе с ним на эту дурацкую презентацию.

Пока я с тоской озирался по сторонам в поисках хотя бы одного знакомого лица и пил бесплатное шампанское, мой младший брат, довольный и счастливый, беседовал с компанией людей странной внешности и неопределенного возраста. «Богема», — подумал я довольно саркастически и улыбнулся им всем, когда Лис указал на меня.

Признаюсь, меня начинали раздражать все эти художники, с которыми до самозабвения носился брат, их нахальство, претензии на непризнанную гениальность и постоянное стремление выставить себя хранителями какого-то высшего искусства, непонятного нам, простым смертным. Да и вообще, какое искусство может быть в наше время, когда все уже написано, сыграно и напечатано! Так, взаимообразное число повторений, вариации на одну и ту же тему.

Лисенок со мной конечно же не согласится, но в его возрасте мир кажется радужно-переливчатым, в розовый горошек, а след краски на холсте приводит в бурный восторг. Ну и пусть себе ребенок радуется, тем более есть повод. Его картину наконец выставили в каком-то престижном салоне, и с моей стороны крайне подло омрачать своим скептическим ворчанием праздник братишки. Лучше поищу себе кого-нибудь более приятного в общении, чем «хранители».

Я взял следующий бокал шампанского и направился вдоль зала, внимательно рассматривая всех встречных. Ну вот наконец хоть что-то приемлемое!

Она стояла в одиночестве возле огромной картины непонятного содержания, внимательно разглядывая сие произведение живописи. Девушка, быть может, чуть постарше Лиса. Стройная, хорошо одетая — приятное разнообразие после рваных джинсов, маек непонятных расцветок и нечесаных волос. Кстати о волосах… Они были великолепны, цвета полированного ясеня, густые, переливающиеся под светом ламп, струящиеся до лопаток, просто созданные для того, чтобы их ласкали, словно драгоценный мех…

Оторвавшись с некоторым трудом от созерцания незнакомки, я прихватил с подноса второй бокал и направился к ней, заготовив пару дежурных фраз для знакомства. Подойдя вплотную, чуть наклонился — девушка была на голову ниже меня — и сказал:

— Колорит этой картины представляет явный пример авангардного смешения ярких оттенков, несущих в себе намек на деструктивный замысел автора и его неформальное восприятие действительности.

Ясеневые волосы плеснули по спине, девушка обернулась, и я увидел ее яркие глаза, в то мгновение они показались мне зелеными.

— Я подслушал это у экскурсовода и, надеюсь, ничего не перепутал.

Она улыбнулась, видимо оценив мой нестандартный способ знакомиться, и ответила:

— Я не очень хорошо разбираюсь в живописи.

— Вот жалость! А я хотел произвести неотразимое впечатление.

Она еще раз улыбнулась.

Какие странные у нее глаза, взгляд какой-то плывущий. Или я слишком увлекся бесплатной выпивкой?

Она взяла предложенный бокал, но пить не стала.

— Что вы делаете здесь, если не разбираетесь в живописи?

— Меня пригласили, и отказаться было невозможно.

— Со мной произошло то же самое. Мой брат… видите, вон тот, рыжий, намерен произвести фурор, а я осуществляю моральную поддержку и умираю от тоски. Да, кстати, меня зовут Зар.

Она промолчала.

— В смысле, Захар. А вас?

— Арника.

Красивое имя для красивой девушки. Я смог наконец оторваться от ее глаз и был приятно удивлен тонкой красотой лица, нежным цветом кожи. Идеальное увлечение. Вот только разговор наш нравился мне все меньше. Он словно соскочил с гладких рельсов приятного флирта, и теперь я чувствовал себя «танцующим в пустом зале», в то время как предмет моего интереса довольно внимательно изучает меня со стороны. Она не задала ни одного вопроса, хотя я дал уже несколько возможностей поддержать игру. Например, спросить, почему у меня, блондина, рыжий брат, рассказать, кто пригласил ее и почему она осталась в одиночестве. Да мало ли что еще! Или я ей не нравлюсь? Так почему не уходит, если я не интересен?

— Чем же вы, Арника, занимаетесь? Уже понял, что не живописью.

— Работаю в вашем институте на кафедре биологии.

Если в «вашем», значит, не местная.

— Вы не здешняя?

— Нет.

— А откуда?

— Издалека.

Вот так — «не задавай лишних вопросов». Хотя бы улыбнулась, смягчая резкий ответ.

— Никогда бы не подумал, что вы биолог. Зачем вам такие глаза, если вы научный работник.

Ее не проняла даже грубая лесть! Что за странная девочка — не понимает намеков, не реагирует на комплименты. Ну если ты не заинтересована во мне, так и скажи, я извинюсь и отойду…

— Слушай, Лис, — мне наконец удалось перехватить братишку во время короткого тайм-аута, деликатно объявленного Арникой. Она отошла к какому-то знакомому (поставив на столик бокал с шампанским, к которому даже не притронулась!). — Что это за девушка?

— Какая? Где?

Лису явно было глубоко не до моих скоропостижных увлечений. Он буквально пританцовывал на месте от нетерпения и готов был ускакать в любую секунду.

— Вон та, с длинными волосами… Да постой ты минуту спокойно! Видишь, к ней подошел один из твоих «пикассо».

— Эта?! — Брат забавно фыркнул и рассмеялся. — Здесь тебе ничего не светит.

— Почему же? Мы с ней очень мило побеседовали. Она даже дала мне номер своего телефона.

— Ладно, Зар, дома поговорим, мне сейчас некогда, но предупреждаю, ты напрасно теряешь время.

Обычно Лис не ошибался в своих диагнозах, и, если он был уверен в чьей-либо неприступности, стоило его послушать. Но меня, похоже, уже «зацепило». Эта очаровательная золотоволосая девушка разбудила во мне какой-то безумный охотничий азарт, и я чувствовал, что не успокоюсь, пока не завлеку ее. Еще никто не уходил от меня после первой встречи, и никто не отказывался от второго свидания.

Дома я потребовал от Лиса подробных объяснений. Он как-то странно замялся, попробовал перевести разговор на другую тему, но, видя, что я неумолим, сдался.

— Ладно. Только не говори потом, что я не предупреждал тебя. Понимаешь, эта девушка не совсем девушка.

— Ага, а я — Моне.

— Нет, я серьезно. На первый взгляд она кажется обычным человеком, но…

— Лис, если ты собираешься рассказать мне еще одну историю об экспедиции на Либру, то я не хочу ничего слышать. И вообще, не понимаю твоего доверия к «неземлянам», как ты их называешь.

— Зар, она не инопланетянка.

— Тем лучше.

— Нет, ты правда не понимаешь. Она очень похожа на человека, но не человек. Она… в общем… наверное, это прозвучит странно, но Арника — растение.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Ты что, шутишь?

— Нет. Это правда, и все, кто с ней общаются, знают это.

— Но она выглядит как обычная девушка, правда, немного…

— Вот видишь, ты все же заметил в ней какую-то странность.

— За весь наш разговор она не задала ни одного вопроса.

— Да, потому что у нее разум не человека и даже не животного, хотя вроде у животных нет разума. Арника не испытывает многих чувств и желаний. Например, любопытство у нее начисто отсутствует.

— Нет, это невозможно. Такая красивая, милая…

— Мне очень жаль.

По глазам Лиса я понял, что он действительно испытывает сожаление.

— Но я все равно могу общаться с ней.

— Зар, если ты надеешься пленить ее своим остроумием, то у нее нет чувства юмора, она даже улыбается только из вежливости. Ты привык, что девчонки сразу вешаются тебе на шею из-за твоей внешности, но для Арники не имеет большого значения, что рассматривать — картину, приятный пейзаж или твое лицо. К комплиментам она равнодушна, подарки не принимает. На нее можно просто смотреть, как на цветок, иногда, и получать удовольствие с кем-нибудь более живым.

Лис постарался, чтобы я почувствовал себя круглым дураком, к тому же дураком разочарованным. Он уже давно отправился спать, а я продолжал сидеть в кабинете и вспоминать все, что когда-либо слышал или читал о растениях, и приходил к твердой уверенности, что окончательно сошел с ума.

Если брат прав, а он, конечно, прав, и очаровать Арнику невозможно никакими силами, то почему я уже целый час кручу в руках визитку с номером ее телефона и успел, кажется, выучить его наизусть. Почему бы мне не плюнуть на эту глупую историю, благополучно не забыть ее и, по совету Лиса, не заняться кем-нибудь более перспективным. Может быть, все дело в обычном любопытстве? К тому же завести роман с цветком выпадает не так часто. Ну, хотя бы попытаться завести.

Последний довод оказался решающим. Плотно прикрыв дверь кабинета, я сел ближе к телефону и набрал уже выученный номер. Трубку сняли почти сразу.

— Слушаю…

Я тут же узнал ее голос. Обычный голос нормальной девушки, очень мелодичный.

— Привет, Арника. Это Зар.

— Добрый вечер.

На мгновение я замялся, но случайный взгляд, брошенный на часы, подсказал следующую фразу:

— Извини, что поздно. Наверное, разбудил тебя.

— Нет, я не сплю.

— У нас, оказывается, много общего. Мы оба не разбираемся в живописи и поздно ложимся спать.

— Да…

He видя ее, разговаривать с ней еще труднее. Могла бы хоть вежливо поощрить совпадение.

— Чем ты занимаешься сейчас?

— Читаю книгу.

— Интересную?

— Не очень.

— И тебе не скучно там одной?

Она промолчала, видимо обдумывая мой вопрос или вспоминая, каким ощущением люди обозначают понятие скука.

— Если тебе надоела эта книга, я могу пригласить тебя куда-нибудь.

— Уже поздно.

— Тогда завтра. Ты свободна вечером?

— Да.

— Вот и отлично. Я заеду за тобой, только скажи куда. Она продиктовала мне свой адрес, и мы мило распрощались, пожелав друг другу спокойной ночи. К сожалению, пожелание Арники не исполнилось, я не смог уснуть до рассвета, ворочаясь на своей, слишком большой для одного, кровати, и задремал только под утро…

— Зар.

— Мм?

— Сейчас я ухожу и вернусь только к ужину. Ты слышишь? — Угу.

— Не забудь, что я просил передать, если позвонят… Ну проснись ты на минуту!

— Это никак невозможно, — пробормотал я, с трудом открывая глаза.

— Что невозможно, передать мои слова или проснуться?

— И то, и другое. И вообще сегодня я ужинаю не дома.

— А где ты ужинаешь сегодня, если не секрет? Неужели с Арникой?

Наверное, он хотел пошутить, но ответное молчание насторожило моего догадливого братца.

— Что, правда? Зар, серьезно?

Лучшее, что я мог сделать, — опять притвориться спящим. Лис благополучно отстал, зная о моей утренней несдержанности, и убежал куда-то по своим многочисленным делам.

Остаток дня я провел в одиночестве, подавляя естественные приступы любопытства и нетерпения, которые вызывал приятный образ моей таинственной знакомой. Вчерашние сомнения успели отступить, сгладиться в потоке необычайно приятных воспоминаний и не менее приятных надежд. Этот небывалый оптимизм поддерживал меня до вечера и вспыхнул с еще большей силой, едва я снова увидел Арнику.

Теперь, когда я знал, что она на самом деле, мне трудно было удержаться, чтобы не рассматривать ее постоянно с тайным желанием выявить непохожесть на человека.

— Привет.

— Привет. — Она улыбнулась, и я снова поразился. Невозможно поверить, что она все-таки не человек. Может быть, негодник Лис специально это выдумал, чтобы поставить меня в неловкое положение?

Тонкие черты лица, цвет кожи… если приглядеться, наверное, этот золотисто-смуглый тон мог показаться неестественным… Нет! Не может быть! Глаза… Я ошибся, они не были зелеными, просто в их темной глубине временами вспыхивают зеленоватые огоньки, когда она вот так смотрит сквозь полуопущенные ресницы. Стройное, привлекательное тело без каких-либо видимых недостатков.

Арника спокойно позволяла мне рассматривать себя, не смущаясь под моим пристальным взглядом.

И квартирка у нее была занятная. Полы сплошь устланы коврами, и только кое-где видны кусочки блестящего паркета из настоящего дерева или пластика, очень качественно обработанного под дерево. Вместо люстр и торшеров — световые трубки, очень мало мебели, зато половину стены занимает аквариум. Я рассматривал его несколько минут, пока девушка переодевалась в другой комнате, но не увидел ни одной рыбки, только переплетение ярко-зеленых водорослей.

— Эй, Арника, так куда бы ты хотела пойти?

— Мне все равно, — послышался ее приглушенный голос.

— Ну это понятно. А все же?

Она появилась наконец, одетая не менее элегантно, чем вчера, и по-прежнему равнодушная к моей иронии.

— Если хочешь, пойдем в ресторан, — предложил я.

— Пойдем.

Уникальное создание! Неужели она так же уступчива во всем остальном? Окрыленный этим предположением, я решительно взял Арнику под руку и дал себе слово сделать все возможное, чтобы растормошить ее равнодушную неприступность. Растение она или нет, но в моем присутствии не имела права скучать.

— Что будешь пить? — обратился я к моей молчаливой спутнице, внимательно, но без особого интереса рассматривающей зал ресторана.

— Томатный сок, — отозвалась она.

— Боюсь, что томатный сок здесь подают только с водкой. Для тебя это не будет слишком крепко?

Ясные до прозрачности глаза встретились с моим взглядом.

— Да, пожалуй, для меня это будет слишком крепко. Я не смогу себя контролировать, если выпью.

Не сдержавшись, я рассмеялся.

— Арника, извини, конечно, но ты что, совсем не понимаешь шуток?

— А это была шутка?

Я снова усмехнулся и развернул меню:

— Видимо, не очень удачная, если ты на нее не отреагировала.

Пожалуй, и начало не слишком удачное. Мои попытки развеселить ее — безуспешны, и сам я смеюсь над тем, что она считает серьезными вещами. Глупость какая-то. Подоспевший официант спас меня из неловкого положения, в которое, как мне казалось, я сам себя поставил. Арника предоставила мне делать заказ и снова отвернулась, продолжая рассматривать публику. Ну и ладно, даже если я показался ей не слишком учтивым, это не испортит мне аппетит.

Через некоторое время я оторвался от гастрономических возлияний и почувствовал себя в силах продолжать наслаждения эстетические.

— Арника, ты ничего не ешь?

— Я не голодна.

— Так зачем же согласилась ехать со мной в ресторан?

— Но ты же хотел есть.

— Хм… это было так заметно?

Она промолчала, опуская взгляд в свой бокал с соком. Черт возьми, до чего она все же хороша! А это освещение с чуть розоватым оттенком придает ее лицу особую нежность.

— Послушай, тебе говорили, что ты очень красива?

— Говорили.

Я, словно невзначай, протянул руку и накрыл своей ладонью ее ладонь, лежащую на столе и рассеянно перебирающую край льняной салфетки. Тонкие пальцы замерли, но руки она не отняла. Неужели мое ухаживание решили принять?

— И что ты отвечала?

— Обычно ничего.

— А что ответишь мне?

В темных глазах снова заплясали зеленоватые огоньки.

— Ты хочешь, чтобы я что-то ответила?

— Да.

— Но я не знаю что.

— Хочешь, я подскажу тебе?

Она попыталась убрать свою ладонь, но я только крепче сжал ее.

— Я даю уроки светских манер совершенно бесплатно… ну почти бесплатно. Могу позаниматься и с тобой. Хочешь?

Понимает ли она всю двусмысленность моих предложений? И что означают эти опущенные ресницы? Молчит, ну что ж, придется опять самому. Я стремительно поднялся, бросил салфетку на стол.

— Пойдем отсюда.

Она не удивилась, отставила стакан своего бесконечного сока и тоже встала.

— Можно было бы поехать ко мне, но, думаю, Лис уже вернулся, поэтому давай продолжим этот приятный вечер не менее приятно у тебя. Ты не возражаешь?

Она не возражала, и моя надежда стала перерастать в твердую уверенность, что эти ясеневые волосы сегодня вечером будут лежать на моих плечах, а их обладательница…

Арника пропустила меня в квартиру, закрыла дверь, но не успела зажечь свет. Я перехватил девушку на пути к выключателю и привлек к себе. И только тогда почувствовал ее запах. Странный, стойкий аромат луговых трав и растопленного солнцем меда. Отстранив душистую волну волос, я наклонился к ней и нашел в темноте ее губы своими губами. Они оказались именно такими, как я и желал, — мягкие, нежные, прохладные. Но совершенно равнодушные. Арника не ответила на мой поцелуй, казалось, что я целую манекен или статую. Не слишком приятное ощущение.

Я чувствовал себя полным идиотом, когда она мягко, но настойчиво высвободилась из моих объятий и включила свет.

— Извини, Зар. Мне, наверное, надо объясниться.

— Не надо. Я и так все понял.

Жаль, что сейчас не темно, тогда она не увидела бы моего лица с пылающими, словно у мальчишки, щеками.

— Ты принимаешь меня не за ту, кто я есть на самом деле.

— И кто ты на самом деле? — пробормотал я, пытаясь подавить в себе чувство невыносимой неловкости.

— Я не принадлежу к вашему виду. Многие ваши ценности и удовольствия непонятны мне. Твой поцелуй… — Арника коснулась кончиками пальцев своих губ, — …несет в себе большую информацию, но она непонятна мне совершенно. Я знаю, чего ты хотел бы от меня, но не могу удовлетворить твои желания. С таким же успехом ты мог поцеловать герань и ждать от нее ответных чувств.

— Значит, это правда. Ты что-то типа орхидеи.

Наверняка мое уныние было забавным. Но только не для нее.

— Да, что-то типа орхидеи. Ты ведь знал?

— Знал, но… у тебя человеческое тело…

— Растению вовсе не обязательно иметь корни и зеленую окраску.

Девушка опустилась на диванчик, стоящий в прихожей, и я присел рядом, обдумывая следующий, очень важный для себя вопрос.

— Скажи, у тебя есть сердце?

Она спокойно взяла мою руку и приложила к своей груди. Я ждал, наверное, целую минуту, пока почувствовал одиночный, гулкий удар.

— Значит, есть. А если есть сердце, ты должна уметь любить.

Арника чуть наклонила голову, и мне показалось, что она сейчас рассмеется.

Я бы на ее месте — рассмеялся.

— Ты ошибаешься, Зар. Умение любить не связано с наличием сердца. По-моему, любовь — это какая-то биохимическая реакция плюс инстинкт. У меня нет многих инстинктов, какие есть у вашего вида, мой организм не вырабатывает гормоны, которые влекут вас друг к другу.

— Но ты… вы же как-то размножаетесь.

— Это слишком сложно, чтобы объяснить в нескольких словах. Скажу одно: мы не испытываем потребности в продолжении рода.

— Ладно. Хорошо. Я тоже не испытываю такой потребности, но ведь есть еще и удовольствие.

Она покачала головой, рассматривая меня, словно я был интересным микробом под стеклом микроскопа.

— Удивительно, но только люди могут любой физиологический процесс направить на собственное удовольствие. Еда для удовольствия, и секс, и потребность в укрытии, и в одежде.

Я посчитал себя вправе не согласиться:

— Ничего подобного. Я что-то сейчас не соображу, что тебе можно возразить, но ты неправа.

— Я права. Или на удовольствие, или на разрушение. Все достижения вашей цивилизации вы направляете на уничтожение себе подобных. И все те речи о гуманизме и сострадании, которых я наслушалась, — пустой звук. Животные тоже жестоки по своей природе, но они хотя бы не лицемерят. А все, что создаете вы, либо пошло, либо смертельно опасно.

— Ну, знаешь ли! — Я не находил слов от возмущения. — А искусство, живопись, архитектура…

— Я не очень понимаю ваше искусство и не вижу в нем особого смысла, чаще всего это тоже подделка, копия.

Если бы здесь был Лис, он показал бы этой самоуверенной хризантеме, как оскорблять святое искусство. Дискуссии на подобные темы он может вести часами, ни разу не сбившись, а я вовсе не собирался отстаивать интересы человечества, единственным моим желанием было приятно провести вечер.

— У меня такое чувство, что ты не очень любишь людей.

— Я к ним совершенно равнодушна.

— Так какого черта ты поехала со мной в ресторан?! Зеленоватые глаза внимательно осмотрели меня, взмахнув густыми ресницами.

— Ты сердишься?

— Да, сержусь. Я всего-то хотел узнать, есть ли у меня хоть какая-то надежда на интерес с твоей стороны, а ты начала философствовать о порочности всего человечества, причем в присутствии представителя. Это, по меньшей мере, бестактно.

— Извини, если я тебя обидела.

— Зачем тебе мое извинение, если ты не чувствуешь себя виноватой?.. Ладно, мне пора.

Она поднялась следом за мной.

— Ты уходишь?

— Да. Всего хорошего. Спасибо за ужин.

— До свидания.

Я последний раз окинул взглядом ее стройную, гибкую фигуру, задержался на мягких, волшебных губах и вышел, едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.

Пока я добирался до дома, досада моя значительно поутихла. Похоже, я очень постарался, чтобы поставить себя в дурацкое положение… и поцелуй еще этот. Не мог двух слов связать во время спора, ни одного разумного довода не привел. Естественно, что Арнике с ее «растительным», совершенно чуждым людям разумом наша жизнь и наши ценности кажутся дикими. Конечно, она не понимает ни живописи, ни литературы, и как можно понять то, чего никогда не чувствовал. А я-то, идиот, развернул перед девушкой всю широту собственной души! Удовольствия мне, видите ли, подавай. Интересно, что она могла обо мне подумать?.. А что тут думать! Вот еще один представитель человекообразных, подтверждающий общее правило. Секс, еда и дорогие шмотки… Черт! А я ее еще и в ресторан потащил! Представляю, как она на меня смотрела, когда я, не видя ничего вокруг, уминал все, что попадалось под руку, при этом пытался острить и не понимал, почему нет реакции на мои шутки.

Домой я вернулся окончательно уничтоженный и посрамленный. Естественно, Лис не спал, готовый своими замечаниями переполнить чашу моего отвращения к себе.

— Ну как?

Я мрачно посмотрел на него и направился в свой кабинет.

— Ты что-то не слишком доволен. Я рухнул в кресло и отвернулся. Он забеспокоился:

— Что случилось?

— Ты оказался прав. Она помесь фиалки с актинией, а я идиот.

— Нет. — Лис усмехнулся. — Ты не идиот. Просто мой брат немного слишком самоуверен. Ты думал, она будет очарована тобой, как все остальные.

— Ну-у…

— Думал. А ей все равно.

— Если бы ты знал, как я вел себя, тебе было бы за меня стыдно. За меня и за все человечество.

Он расхохотался:

— Не думаю. Ерунда это все. Завтра ты и не вспомнишь, что была какая-то там Арника.

— Надеюсь.

— Вот и отлично. Советую тебе лечь спать.

— Нет, я еще немного попредаюсь самоуничижению.

— Ладно, только не забудь погасить свет, он мне мешает. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался я задумчиво, когда за Лисом закрылась дверь.

Полуночные размышления никогда не доводили меня до добра. Приглушенный свет, темные тени в углах комнаты, тишина, в которой звуки кажутся обманчиво громкими, чернота ночи, липнущая к стеклам окон.

Конечно, если разобраться, во многом она права. Взять хотя бы те же самые рестораны — шикарнейшие заведения, созданные только для того, чтобы под музыку, весело и безболезненно освобождать карманы посетителей от крупных и мелких банкнот. Столько суеты и шика вокруг простого процесса еды. Неестественно это как-то…

Но при всем ее уме она видит только одну сторону, не самую лучшую, а я, наверное, мог бы показать ей другую… помочь почувствовать, как приятно, когда тебя любят, заботятся о тебе и восхищаются тобой. В такие мгновения не думаешь о биохимических реакциях и гормонах.

Может быть, все дело в том, что у Арники не хватает ощущений, а не в том, что она не может испытывать чувств. Бедняжка, она сама не знает, чего лишена. Какое, должно быть, унылое ее растительное существование. Иллюзия жизни, игра ума, равнодушие, спокойствие, созерцание. Ее мир лишен тепла и радости, поэтому и в нашей жизни она видит только бессмысленность и пошлость.

Я научу ее чувствовать. Решено. Она поймет, как ошибалась… и со мной тоже.

— Алло, Арника? Здравствуй. Я хотел извиниться за вчерашнее. Я вел себя не лучшим образом. Ты не обиделась?

— Нет.

— Отлично! Тогда, может быть, сходим куда-нибудь?

— Куда?

— Не знаю, погуляем.

— Хорошо. Давай погуляем.

…Я остановил машину на берегу реки, у самой тропинки, спускающейся к пляжу. Сейчас здесь не было ни души. Холодный ветер взбивал пену на волнах, накатывающих на мокрый песок. Низкие тучи мчались по небу, и любая из них могла пролиться на землю холодным дождем.

— Арника, я много думал над тем, что ты сказала вчера, и решил, что нам лучше начать наше знакомство сначала. Забудь все, что я говорил тебе, в основном это были глупости.

Я выбросил окурок и поднял стекло, а Арника смотрела на меня своими прозрачными глазами, в которых я не мог прочесть ни одного чувства, и не понимала, чего я от нее хочу.

— Ты не понимаешь меня?

— Не очень.

— Ладно, забудь и это. Давай пройдемся.

Мы выбрались из машины и пошли вдоль реки по влажному песку пляжа. Холодный ветер тут же накинулся на нас, растрепав пушистые волосы Арники, и пробрался под мою куртку.

— Вчера я пытался представить твой мир, то есть мир таким, как ты его воспринимаешь, и мне показалось, что тебе должно быть очень одиноко.

— Я не знаю такого чувства, — ответила она спокойно, — Мне не бывает одиноко.

— Неужели никогда не хочется найти кого-нибудь, с кем можно поговорить, погулять?

— Нет. Обычно рано или поздно приходит кто-то, с кем можно пообщаться.

— Понятно.

Я машинально вытащил из кармана сигареты и снова закурил. Смутная, не до конца оформившаяся мысль мелькнула в моей голове, но я пока не сформулировал ее до конца — что-то о свободе выбора… Меня отвлек внимательный взгляд Арники, устремленный на сигарету в моих пальцах, и я не удержался от вопроса:

— Что, хочешь попробовать?

— Нет, спасибо. Я не вижу в этом смысла.

— Ты всегда делаешь только то, в чем видишь смысл?

— Почти всегда.

— Хм… Тебе не холодно? Кстати, ты когда-нибудь испытываешь какие-нибудь физические неудобства? Холод, жару, боль?

Прелестное лицо снова повернулось ко мне с выражением внимания, заменяющего ей недоумение.

— Боль?

— Да, нечто такое, отчего хочется отдернуть руку, когда обожжешься, например.

Арника склонила голову к плечу, с вдумчивой серьезностью рассматривая меня, потом вдруг забрала из моих пальцев сигарету и спокойно прижала ее тлеющий конец к тыльной стороне своей ладони. Я чуть не вскрикнул от неожиданности. Терпко запахло сухой горящей травой, и я, очнувшись, вырвал окурок из ее рук.

— Ты с ума сошла! Зачем ты это сделала?!

Она осмотрела свою руку и сказала:

— Я не испытываю боль, когда обожгусь.

— Ненормальная. Дай посмотрю. — Я взял ее прохладную ладонь. — Неужели не больно?

— Нет.

— Значит, на твоей коже нет нервных окончаний? Но это невозможно, тогда ты не могла бы передвигаться и не чувствовала моих прикосновений. А ты чувствуешь их?

— Да.

— Загадочное ты существо.

Я поднес ладонь Арники к губам и коснулся ее поцелуем.

— А теперь что ты чувствуешь? Приятно?

Боже! Какие у нее глаза! То, что скрывается в их влажно мерцающей глубине, невозможно описать никакими словами. И никто не знает таких слов, в человеческом языке их не существует.

— Зар, я… я не испытываю тех чувств, которые на моем месте должно было испытать существо одного с тобой вида…

Арника улыбнулась. Я вел точный счет всех ее улыбок. Это была четвертая за все время нашего знакомства.

— Я достаточно долго живу среди людей и знаю все эти знаки внимания. Я достаточно адаптирована для вашей жизни, чтобы не выпускать «шипы», когда ко мне прикасаются с дружескими чувствами. И мне кажется, что ты хорошо ко мне относишься.

— Более чем хорошо.

Арника подобрала камешек, попавшийся ей по дороге, и принялась рассматривать его, а я снова повторил свою неудачную попытку вовлечь ее в разговор о любви и дружбе.

— Ты когда-нибудь читала любовные романы?

— Да.

— И тебе никогда не хотелось оказаться на месте их героев? Почувствовать те переживания, что испытывает человек.

Арника заговорила, сбившись со своего спокойно-уверенного тона, и я мысленно поздравил себя с первым удачным ходом.

— Понимаешь, Зар, мы с тобой по-разному воспринимаем мир. Ты чувствами, а я — логикой. Ты даже думаешь чувствами.

— Нет, почему же…

— Когда мы говорили с тобой вчера, ты не знал, что мне возразить, потому что тебя захлестывали эмоции: гнев, негодование, обида. Они тормозили твою мысль, а я была свободна от переживаний.

— Ты хочешь сказать, что чувства не нужны?

— В основном они только затмевают рассудок и мешают четкой работе мысли.

— Но ты никогда не испытывала их, как же ты можешь утверждать?!

— Я наблюдаю и анализирую.

— Нет, Арника, в этом ты не права. Я согласен, что гнев может толкнуть куда угодно, но существует еще сострадание, жалость, нежность…

— А какой в них смысл?

— Да при чем здесь смысл! Если бы у меня не было чувств, я превратился бы в машину — в компьютер, которому ежечасно скармливают порцию информации, а он выдает логичный ответ. Представь, целая колония компьютеров, которым плевать друг на друга! Ни от кого не дождешься ни помощи, ни поддержки… Мы — социальные существа, и наш разум приспособлен для жизни в коллективе. Ты просто не знаешь, чего лишена, и как бы я ни старался, все равно не смогу объяснить.

На протяжении всего моего монолога Арника смотрела, не отводя взгляда переменчиво-зеленоватых глаз, и слушала меня с редким вниманием.

— Ты прав, мы слишком разные.

Но мне не понравился ее ответ, я не хотел, чтобы она силь нее укреплялась в своей уверенности о нашей диаметральной противоположности.

— Нет. Я хотел сказать, что мы с тобой все равно сможем понять друг друга, какими бы разными ни были. Я очень хочу, чтобы ты поняла меня.

Я взял ее за плечи и посмотрел прямо в глаза:

— Хочу, чтобы ты подружилась со мной.

— Я могу испытывать некоторую привязанность к определенным людям.

— И ко мне?

— И к тебе.

Она никогда не лгала. Не умела говорить неправду. Не видела в этом смысла. И если не понимала моего вопроса или не могла на него ответить, признавалась в этом так же честно.

Она никогда не показывала, что ей неприятно мое осторожное ухаживание — спокойно принимая знаки моего внимания, она оставалась равнодушна к ним.

Арника ни разу не повысила голоса, ни разу не обиделась на меня, хотя поводы для этого были. Иногда мое терпение отказывало, и я говорил дерзости, даже грубости, в надежде увидеть в ее взгляде боль или хотя бы растерянность, но зеленоватые глаза оставались спокойными, а лицо невозмутимым. Я не мог назвать ее прекрасной даже в самых тайных мыслях. Прекрасное — это изнутри, какое-то душевное озарение, сердечное сияние, а моя Арника была красива, но бездушна.

Временами меня убивала ее холодность. Казалось, вот-вот ясный взгляд засияет нежным теплом, в улыбке появятся подлинные чувства, но нет. Напрасно я надеялся на чудо. Отточенные грани холодного ума кололи больнее булавок.

Мой внимательный брат заметил наконец, что со мной творится что-то неладное.

— Зар, мне не нравится, что происходит с тобой в последнее время. Ты сам не свой. В чем дело?

— В Арнике.

— О нет! Неужели до сих пор?! Только не говори, что ты всерьез увлекся цветоводством.

— Лис!

Иногда этот мальчишка всерьез оправдывает свое прозвище маленького хищника.

— Ладно, не сердись. Я знал одного типа, страстного любителя орхидей. Он буквально с ума по ним сходил, а ведь они не умеют ни говорить, ни улыбаться, и у них нет таких потрясающих ног, как у твоей Арники.

— Знаешь, меня, кажется, и привлекает именно эта ее неприступность.

— Вот что я с кажу тебе, братец: тебя избаловали. Ты всегда получал все и сразу, но стоило первый раз в жизни нарваться на недоступность, как ты тут же растаял. Это глупо!

— Постой, Лис, она что, не нравится тебе?

— Да, не нравится. Я ей не доверяю. И я всегда опасаюсь того, чего не понимаю. Ты тоже не будешь есть первый попавшийся незнакомый плод только потому, что он красивый, ведь он может оказаться ядовитым.

— Арника — не ядовитый плод.

— Это еще неизвестно.

Наверное, в каждом из нас есть что-то от Пигмалиона. Стремление создавать и переделывать по образцу собственных желаний. Это льстит самолюбию и удовлетворяет гордость художника, скрытого глубоко в душе.

Положить все силы на создание идеала и в процессе преображения влюбиться в объект собственного творения. Не видеть в упоении своей мнимой силой, что идеал далеко не идеален и что любишь вовсе не его, а новые черты, возникающие по мановению твоей волшебной палочки. И не замечаешь, как меняешься сам…

— Арника, я принес тебе подарок.

— Подарок?

В красивом взгляде каменная ясность хризолита, лицо спокойно и неподвижно. Оно по-прежнему не кажется мне холодной маской, наверное, из-за глаз, в которых непрерывно струится и переливается что-то необъяснимое.

Она рассматривала маленький куст роз в горшке, который я принес ей, почему-то не решившись дарить срезанные цветы.

— Твоя маленькая копия.

Арника осторожно прикоснулась к тонким лепесткам, погладила зеленые листочки.

— Спасибо.

— Тебе не нравится?

— Нравится.

Она поставила цветок на стол и равнодушно отвернулась от него. Значит, не то, опять не то. Что же я могу придумать еще?

— Арника, ты любишь музыку?..

Если задумалась, значит, не слышала действительно хорошей. Сейчас проведем эксперимент.

Со своим обычным вниманием она смотрела, как я нажимаю кнопку, регулирую громкость.

— Садись сюда и слушай.

Она присела на диван, а я устроился на полу у ее ног. С недавних пор это положение стало доставлять мне огромное удовольствие. Казалось, что, когда она смотрит на меня вот так, сверху, чуть прикрыв глаза пушистыми ресницами, в ее взгляде появляется нечто, отдаленно напоминающее нежность.

Может быть, я обманывал себя, но все чаще мне стали видеться в ее лице намеки на сдержанные эмоции. Или мне так хотелось их видеть, что ямочка в уголке губ представлялась улыбкой, легкий трепет ресниц — волнением, долгий взгляд — интересом?

Прохладная ладонь тронула меня за плечо, и я оглянулся, чтобы дать объяснения:

— Как тебе?

— Не неприятно.

— Хочешь, потанцуем?

— Потанцуем?

— Да. Вставай. Я научу тебя.

Я поднялся и потянул ее за собой.

— Все очень просто. Подойди ближе. Одну руку мне на плечо. Вот так. Другую сюда…

Я полуобнял ее.

— Теперь слушай ритм. И слушайся меня, следуй за мной. Она оказалась очень способной ученицей. Природная гибкость и пластичность возмещали недостаток опыта.

— Молодец, очень хорошо. Ты прекрасно двигаешься.

Какой соблазн поцеловать ее сейчас, когда эти губы так близко от моего лица. Так хочется, чтобы золотоволосая голова опустилась на мое плечо, прохладные пальцы прикоснулись к щеке…

Песня оборвалась, и через короткое мгновение тишины зазвучала новая мелодия. Щемящие сердце звуки скрипки… Если бы я не продолжал обнимать Арнику, то не узнал бы, какое впечатление музыка произвела на нее. По стройному телу пробежала волна дрожи, оно напряглось, и Арника повернулась к динамикам.

— Что это?

— Вивальди. Нравится?

— Да… — не очень уверенное и, после нескольких мгновений размышления, твердо: — Да.

— Ты чувствуешь что-нибудь?

— Не могу объяснить. Странно. Ты не мог бы выключить? — Арника повела плечами, словно хотела освободиться от моих объятий, — Мне не нравится.

— Но ты только что говорила, что тебе нравится музыка!

— Нет, я не хочу больше.

Черты ее лица вдруг ожили, искажаясь от внутреннего напряжения. На гладком лбу залегла тонкая, едва заметная морщинка, как будто потемнели, туманясь, глаза.

— Выключи.

Невероятно! В ровном голосе ясно слышны нотки волнения. Арника попыталась отстраниться, но я крепко держал ее.

— Выключи!

— Почему? Что ты чувствуешь?

— Не хочу больше.

— Скажи мне, что ты чувствуешь?!

— Пожалуйста…

Поток звуков, вырывающихся из динамика, нарастал, приближаясь к эпицентру бури, и Арника в моих объятиях дернулась сильнее:

— Пусти! Выключи! Я не могу больше!

Ослепленный этим, как мне казалось, пробуждением, опьяненный красотой оживающего, взволнованного, болезненно-напряженного лица, я только крепче прижал ее к себе. Кто бы мог подумать, что Арнику так взволнует музыка! Неужели я наконец нашел волшебство, способное превратить ее в человека!

Вот долгожданный, грозный накат последней волны, дрожащий и сверкающий всеми оттенками дождевых капель в лучах солнца, ослепительная вспышка молнии на оконном стекле. Ликующая песня радости и любви… Именно в это мгновение она должна была «проснуться», посмотреть на меня глазами, в которых бы засияли отражения этих сверкающих солнечных брызг, и улыбнуться новой улыбкой, сделавшей ее лицо прекрасным…

Арника судорожно вздохнула, закрыла глаза, и ее тело бесчувственной тяжестью осело на мои руки. Я едва успел подхватить его.

— Арника, что с тобой?!..

Как приводить в чувства цветок? Я поспешно выключил центр, оборвав на полуноте мелодию, уложил ее на диван, смочил виски и лоб водой из графина.

Наверное, лучшим лекарством была тишина — внезапно, так же как и упала в обморок, Арника открыла глаза.

Она прикоснулась к мокрому лицу:

— Я… мне стало нехорошо.

— Да. Ты упала в обморок.

Я погладил ее по влажным у висков волосам, по бархатной щеке.

— Я знал многих меломанов, но еще никто, по-моему, не лишался чувств от классической музыки. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Только пить хочется.

— Сейчас.

Она взяла стакан из моих рук и выпила его залпом.

— Еше?

— Да.

Она постепенно приходила в свое нормальное состояние, которое для меня продолжало быть ненормальным. Еще несколько мгновений, и передо мной была прежняя, невозмутимая Арника, только некоторый беспорядок в одежде подтверждал, что ее короткое преображение не приснилось мне.

Я слышал где-то, что музыка воздействует не только на человеческий организм. Будто бы ее волны чувствуют и животные, и растения. Значит, определенный звуковой код мог приоткрыть подсознательные тайны этого цветка. Ее нервы, не воспринимающие боль, оказались слишком чувствительны к звукам. Но я не могу повторить эксперимент, не могу рисковать ее здоровьем из-за своих предположений. Какое разочарование!

Каждый день, проведенный с ней, убивал крошечную частичку моей надежды. Она казалась неуязвимой в своей невидимой броне вечного спокойствия. И я наконец поверил, что мои усилия напрасны. Ничто и никогда не заставит ее сердце биться чаще. Прекрасное, нежное, беззащитное создание оказалось равнодушным и не знающим жалости, как кусок льда.

Теперь я должен был отступить с легким разочарованием от осознания непреодолимости препятствия. Улыбнуться и попрощаться. И только теперь, когда было уже поздно, я понял, что в этой жизни мне нужна только бесчувственная, ледяная Арника.

С прежним безумным пылом я бросился в противоположную сторону, пытаясь вернуться к прошлой жизни и забыть глубокую прозрачность переменчивых глаз, взгляд, пристальный и отрешенный — задумчивый взгляд из другого мира, давний единственный поцелуй. Но она не давала мне уйти, и чем отчаяннее я боролся за свою свободу, тем сильнее меня тянуло в маленькую странную комнату, к странной Арнике.

Она совершенно не была против. И я приходил снова и снова. Переживал, мучился. Злился на себя, но все равно приходил. Давал себе обещания, что этот раз — самый последний и ничто не заставит меня больше переступить порог этого дома, но на следующий вечер опять был здесь, чтобы снова давать себе невыполнимые обещания.

Конечно, она даже не подозревала о моих терзаниях и не знала, что я медленно, но упорно приближаюсь к пограничному состоянию кризиса и сам боюсь гадать, что будет со мной дальше.

Однажды мы возвращались после долгой прогулки по ночному городу и уже у самого дома столкнулись с подвыпившей компанией, не желающей пропускать нас в подъезд.

Словесная перепалка была короткой, но весьма красочной. Обычно после подобных оскорблений сразу переходят к прямым действиям. Я боялся не за себя. Арника показалась мне вдруг особенно ранимой, беззащитной, хрупкой. Она вряд ли сможет постоять за себя, не чувствуя боли, не зная страха, равнодушная к оскорблениям и угрозам.

Сначала они были заняты мной, и этот интерес успешно отвлекал их от нее. Но крик, полный совершенно невыносимой боли, заставил меня на несколько мгновений забыть о нападающих и пропустить пару ударов, которые оказались решающими. Особенно последний, рассекший мне щеку и отбросивший к стене. В просветах мерцающего сознания мне удалось увидеть Арнику и человека у ее ног, прижимающего ладони к распухшему лицу.

Мне уже доводилось видеть такие лица после прямого попадания на кожу делириантного газа. Кто-то из компании кинулся на помощь поверженному, но, не добившись от него объяснений о случившемся, бросился к Арнике и тут же отскочил, с удивлением осматривая свои ладони.

— Она обожгла меня. Она обожгла меня!

Удивление в его голосе сменилось болью. Невероятно! Одним прикосновением беззащитная Арника уложила двоих… нет, похоже, уже троих. А я-то рвался защищать ее…

— Зар… — прозвучал надо мной негромкий голос. — У тебя все лицо в крови.

— Где эти?..

— Ушли.

— Может быть, убежали?! Что ты сделала с ними?

Арника помогла мне подняться, и, опираясь на ее плечо, я добрался до лифта.

— Так что это было?

— Стрекательные клетки. — Она нажала кнопку вызова и протянула мне носовой платок.

— Какие клетки?

— Стрекательные.

Кончики пальцев прикоснулись к моей руке, и я почувствовал довольно ощутимый укол, словно от прикосновения к стеблю крапивы или от слабого удара током.

— Больно.

— Может быть еще больнее.

— Я это видел.

В ее квартире я прямо прошел в ванную, открыл кран и несколько мгновений изучал себя в зеркале. Зрелище было малоутешительное.

— У тебя есть пластырь или что-нибудь такое? Может быть, перекись водорода?

Она не ответила, но я почувствовал легкое прикосновение к своей щеке. Арника провела по моему лицу и теперь внимательно рассматривала пальцы, испачканные моей кровью.

— Она красная и… и соленая.

Я глянул на нее через плечо и увидел, как она с удовольствием слизывает кровь со своих пальцев. Довольно неприятное чувство покоробило меня, а она встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

— Извини, но ты очень… очень приятный.

Она подошла ко мне вплотную, и в прозрачных глазах загорелись странные огоньки. Прохладные ладони легли на мои плечи:

— Можно мне?..

Я не понял, чего именно она хочет, но кивнул утвердительно, зная, что впервые Арника проявляет столь яркий интерес ко мне. Она взяла мокрую губку из раковины и осторожно провела ею по моему лицу, стирая кровь, потом еще раз и еще. Я не мог привлечь ее ни подарками, ни лаской, ни осторожным ухаживанием, а теперь ее взволновал один вид моей крови. Чертовщина какая-то!

— Тебе не больно?

— Нет.

Тонкие пальцы нежно перебирали мои волосы. Она прекрасна, как актиния, и может быть такой же опасной. Она не знает ни жалости, ни сострадания и могла равнодушно смотреть на то, как меня избивают, и только когда попытались схватить ее, «выпустила шипы». Я прекрасно знаю о растениях-хищниках, всех этих росянках и мухоловках, привлекающих насекомых. Зачем ей ясные глаза, роскошные волосы и чувственные губы? Неужели все это — тоже приманка? Сладкая ловушка для такого глупца, как я!

Крепко стиснув тонкие запястья прохладных рук, я резко оттолкнул от себя Арнику. Она едва удержалась на ногах и ударилась о раковину.

— Зар, что случилось?!

— Ничего. Пока ничего не случилось. Сейчас я умоюсь и пойду домой.

— Зар!

— Не подходи ко мне.

Она заволновалась. Широко распахнулись глаза, и чуть приоткрылись губы. Совсем недавно я бы все отдал, чтобы увидеть это превращение, но теперь мне было все равно.

— Зар, прошу тебя, не уходи.

— Почему же? Тебе так понравился вкус моей крови?

Я сдернул полотенце с крючка, поспешно вытирая руки.

— Да… Он понравился мне.

— Я и забыл, что ты всегда говоришь только правду. Но, можешь поверить, твоим ужином я не стану!

— Ты думаешь, что я смогу причинить тебе боль?

— Если захочешь, сможешь.

— Не уходи.

Я отвернулся от нее, направляясь к выходу, но Арника догнала меня. Гибкое тело прильнуло ко мне, а прохладные ладони прижались к шее. Я хотел снова оттолкнуть ее, но она извернулась каким-то невероятным образом, и ее губы оказались на моих губах. Они были сладкими, почти как мед, липовый мед с легкой горчинкой, еще сильнее подчеркивающей душистую сладость… И в то же самое мгновение волна едва переносимого наслаждения хлынула в мое тело. Сладкий яд, физическое удовольствие, вкус, запах смешались в ней, многократно усиленные. Я вздрогнул, схватил девушку за плечи, пытаясь отбросить от себя… или, напротив, крепче прижаться к ее губам, чтобы продлить неслыханное удовольствие. Оно оглушило и ослепило меня, лишило воли и разума.

— Теперь ты не уйдешь. Ты не сможешь уйти, правда?

Она не оборвала резко волшебный поцелуй, она понемногу снижала его напряжение, и эта сладость не исчезла, даже когда Арника отстранилась. Меня же продолжала колотить нервная дрожь, и, не в силах справиться с ней, я крепко сжал в объятиях коварный цветок, уже сам целуя ее губы, шею, плечи… Понимал, что схожу с ума, но не мог остановиться.

Воздух вдруг наполнил тонкий аромат, дурманящий и чуть сушащий горло. Его источали волосы, губы, кожа Арники. И ощущения в нем приобретали небывалую яркость, кожа — сверхчувствительность, желания — безумность.

В глубине глаз девушки кружили два зеленоватых омута. В которые я погружался с головой все глубже и глубже…

…Бабочки… Целый рой розовых бабочек носился в воздухе вокруг меня, заполняя мир шелестом крыльев, и их бледные силуэты плясали на стенах. В этом ореоле бело-розового сияния лицо Арники само казалось туманным бликом, и только глаза в своем зеленоватом кружении были реальностью.

— Я люблю тебя, — шептал я, не зная, понимает ли она меня. — Люблю.

Девушка улыбалась нежной улыбкой и молчала. Бабочки, нет, это были уже лепестки яблонь, медленно кружили вокруг ее головы, падали на волосы, на обнаженные плечи, словно снег. Бледно-розовый снег. Я хотел прикоснуться к ее губам, но она отрицательно покачала головой, и тонкие лепестки взвились в невидимом потоке воздуха из невидимого окна и снова закружили по комнате.

— Ты сможешь полюбить меня? Когда-нибудь?

Она молчала, и я не настаивал на ответе. Мне и так было хорошо, спокойно. Я был счастлив…

Я не спал или почти не спал. Словно грезил с открытыми глазами. Болела голова. Нет, она просто раскалывалась от боли. Горло казалось сухим и воспаленным, хотелось пить, но я не мог даже пошевелиться, не мог дотянуться до стакана с водой, не мог остановить головокружительное мелькание розовых бликов в белом тумане…

Легкие пальцы притронулись к моему пылающему лбу, потом мою голову приподняли осторожно, и губы коснулись холодного края стакана. Но в нем оказалась не вода. Прохладная, чуть кисловатая жидкость мгновенно сняла боль и сухость в горле. Стало немного легче, и приостановился наконец невыносимый водоворот перед глазами. Долгожданная темнота успокоила обостренно-воспаленное зрение, и в этот раз я уснул по-настоящему.

Следующее пробуждение было менее болезненным. Приоткрыв глаза, я увидел окна, завешенные плотными шторами, аквариум, чуть отсвечивающий зеленоватыми бликами, угол кровати и Арнику, сидящую рядом. Она улыбнулась мне.

— Ты спал целый день и больше не стонал во сне. Значит, лекарство действует и ты поправляешься.

— Какое лекарство? — Мой голос прозвучал хрипло, но достаточно внятно.

Арника показала мне стакан с бледно-зеленой жидкостью.

— Что в нем?

Она посмотрела на меня задумчиво и осторожно спросила:

— Ты правда хочешь знать это?

— Нет, пожалуй, — ответил я не менее осторожно.

— Тогда пей… Все до конца. Я подумала, что в менее концентрированной дозе оно поможет тебе.

Я едва не захлебнулся, но успел на взлете приостановить свое воображение и допил «лекарство». Как и в прошлый раз, оно значительно разогнало туман в голове.

— Арника, ты действительно ядовитое растение?

Она опустила голову и, мне показалось, заколебалась в выборе ответа. Но генетическая правдивость победила.

— Да. Я отравила тебя. Но не специально. Я не рассчитала дозу.

— Дозу чего? — Я нашел в себе силы и приподнялся, заглядывая в ее опущенные глаза.

— Я растение. Ты не забыл? И могу… моя кровь, то есть то, что считается моей кровью… сильный галлюциноген.

— Стрекательные клетки, яд, дурманящий запах, высокий интеллект, привлекательная внешность. Ты смертельно опасна.

— Прости… — прошептала она совсем тихо. — Я позвонила твоему брату. Он скоро приедет.

Болезненное чувство острой жалости укололо меня при виде опущенной золотоволосой головы, тонких пальцев, сжимающих пустой стакан.

— Арника, ты на самом деле не хотела причинить мне вред?

— Не хотела.

— И чтобы вылечить, ты давала мне свой со… свою кровь?

— Да.

Лис стремительно влетел в комнату, взволнованный и немного испуганный:

— Что с ним?! Что случилось? Арника, я ничего толком не понял, ты говорила, он…

И тут брат увидел меня.

— Какого черта! Что она сделала с тобой?!

— Лис, успокойся. Я нормально себя чувствую.

Но он уже превратился в разгневанного хищника:

— Нормально себя чувствуешь?! Да ты посмотри на себя! Ты же… Мы уезжаем немедленно. А ты, — Лис повернулся к невозмутимой девушке, — держись подальше от моего брата, а не то мне придется применить на тебе средство для уничтожения сорняков.

— Мне очень жаль, что так вышло.

— А, тебе жаль? Ну надо же! Это мне жаль, что я уже давно не опробовал на тебе нашу новую газонокосилку.

— Лис! Прекрати!

— И ты ее еще защищаешь! Она едва не угробила тебя, а ты защищаешь эту… это…

— Лис! Не надо ничего говорить. Ты прав. Едем домой.

Первым делом брат вызвал врача, хотя, по-моему, в этом не было необходимости.

— Ты напрасно волнуешься, я вполне прилично себя чувствую.

— Ты не видел себя со стороны.

— Так дай мне зеркало!

— Не дам! И лежи спокойно.

Приехавший врач был нашим давним знакомым. Он лечил еще Лиса в детстве от всех мыслимых болезней и ко мне продолжал относиться как к шестнадцатилетнему мальчишке.

Войдя в комнату в сопровождении моего хмурого брата и взглянув на меня, он не показал удивления:

— Доброе утро, Захар. Был на Гавайях?

— С чего вы взяли?! — довольно нелюбезно буркнул я.

— Ну как же, — добродушно отозвался он, вытаскивая из своего профессионального чемоданчика стетоскоп, — дыхание затруднено, сердцебиение… учащенное, зрачки расширены, слизистая носа и рта воспалена. Все симптомы воздействия нервно-паралитического яда. Не могу точно назвать растение. Бред, галлюцинации были?

— Д-да.

— Общая слабость… Может быть, китайское дерево или олеандр…

Когда доктор ушел, прописав лекарства, Лис сел рядом со мной на кровать.

— Так что теперь?

— Ты о чем? — спросил я устало.

— О твоем растении.

— Не знаю, Лис. Понимаю, что пора прекращать это… — я невесело усмехнулся, — знакомство.

— Уже давно пора.

Брат оставил меня одного. Я лежал, смотрел в потолок и пытался подогреть в себе чувство раздражения и злобы на Арнику. Но сил на гнев не было. И на все упреки, какие я мог придумать, существовало одно оправдание — ее лицо в бело-розовом сиянии яблоневых лепестков…

Я должен был отказаться от этого. Взять себя в руки и решительно оборвать затянувшееся прощание. Давно было пора понять всю противоестественность наших отношений хотя бы из чувства самосохранения. Если она не отравила меня насмерть в этот раз, то в другой снова сможет не рассчитать дозу.

Короткий звонок в прихожей прервал мои размышления. Я услышал, как Лис открывает дверь, приглушенно спрашивает что-то типа — какого хрена пришедшему здесь нужно, и негромкий ответ, произнесенный голосом, который продолжал звучать в моей памяти.

— Лис! Кто там?

— Никого!

— Но я же слышу.

— А я говорю, никого.

И снова тихое: «Мне нужно поговорить с ним».

Брат ответил раздраженно и громко:

— Оставь его в покое. Вам не о чем говорить! Ты сказала ему все, что хотела, и лишь по случайности он остался жив. Хватит. Уходи! И мы все постараемся забыть, что знали друг друга.

— Я не уйду, пока не увижу его.

Сердце мое билось все чаще. Я пытался успокоить его, вспоминая прежние благоразумные мысли, но не сумел сдержаться:

— Лис! Пусть она войдет.

Короткая пауза тишины, и вот Арника уже входит в комнату. Неизменно уравновешенная, очаровательная и такая желанная.

Лис, мрачнее тучи, встал в дверях, прислонившись плечом к косяку.

Конечно, откуда ему знать, как заныло у меня в груди от необходимости говорить то, что я должен сказать.

Она подошла ближе:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, и, пожалуй, это я должен поговорить с тобой. Уже давно следовало. Будет лучше, если мы прекратим наши отношения.

Лис у двери удовлетворенно кивнул.

— Для кого лучше?

— Для меня.

— И для меня, — прибавил брат негромко, но Арника даже не оглянулась. Она продолжала смотреть на меня своим далеким, чуть затуманенным взглядом, который был мне так дорог.

— Для тебя не будет большой трагедии в разрыве наших отношений, — продолжил я.

Она медленно покачала головой:

— Это неважно.

— Значит, для тебя это будет потерей?

— Не знаю.

— Послушай, давай закончим! Я не хочу тебя больше видеть.

Она подошла так близко, что я снова почувствовал ее запах луговых трав.

— Нет. Я не уйду, потому что ты не хочешь, чтобы я уходила. Ты любишь меня.

Лис возмущенно подался вперед:

— Что?!

Но на его негодование не ответили. Мы продолжали только нам двоим понятный поединок.

— Ты говорил, что любишь меня.

— Да… может быть, но…

— Ты не сможешь без меня. Слишком долго ты был рядом, чтобы отказаться от всего, что я могу тебе дать.

— Мне ничего не надо от тебя. Ты мне только все нервы вымотала.

Арника протянула руку, собираясь коснуться моей ладони, но я заставил себя отстраниться.

— Я всегда буду рядом с тобой, — продолжила она. — Всю жизнь. Мне все равно, в каком ты настроении и сколько зарабатываешь. Я никогда не обижусь на тебя, ты ничем не сможешь меня оскорбить. Я никогда не изменю тебе, даже когда ты состаришься и потеряешь свою привлекательную внешность и здоровье.

— Ты меня не любишь. Ты… растение! Даже собака испытывала бы ко мне больше чувств, чем ты.

— Но я могу подарить тебе еще неслыханное наслаждение, даже большее, чем ты испытал в прошлый раз.

— Я ничего не хочу от тебя! И потом, я не пойму, что тебе от меня нужно. Зачем я тебе понадобился? С чего вдруг ты начала бегать за мной?!

Арника положила ладонь мне на плечо.

— Ты совершал очень много нелогичных действий и все время высказывал странные, непонятные мне мысли. Но для меня вся информации о вас, людях, содержится в вашей крови, и когда я попробовала ее, ты мне понравился. Настоящий ты, а не твое видовое поведение. Поэтому я пришла сегодня.

Чувствуя, что слабею, я отвернулся от нее, чтобы не смотреть в эти глаза.

— Уходи. Лис, пусть она уйдет! Я не могу ее видеть.

Даже не поворачиваясь, я чувствовал уход Арники. Растворился в воздухе запах луга, исчезло тепло.

Осторожная рука поправила подушку под моей головой.

— …Ты поступил правильно.

— Я люблю ее.

— Это пройдет.

— Не пройдет.

— Она не любит тебя.

— Неважно.

— Я знаю, кто она такая, — сказал Лис тихо. — Glorioza superba.

— Что?.. Кто?

— Вьющаяся лилия, содержащая очень сильный наркотик. Даже совсем маленькая его доза может быть смертельна.

— Лилия? Да, она похожа на лилию.

— Тебе нужно забыть ее.

— Я не смогу.

— Сейчас ты болен и слаб, но уже завтра все будет по-другому. Нужно просто переждать пару ночей.

Переждать пару ночей, если бы это было так просто. Опять ждать. Основное мое занятие — ожидание! Но Лис прав, мне нужно время. Сейчас мне трудно отказаться от нее, однако уже завтра я найду в себе силы, чтобы решиться на это. Последний раз загляну в прозрачные глубокие глаза и попрощаюсь.

1998

Алексей Пехов

СИНЕЕ ПЛАМЯ. МАЯК

Раз, два, три — фонарь, гори!

Всем на свете говори,

Что опять — четыре, пять —

Вышел Мицлав погулять.

Этой ночью умер Мицлав

И идет тебя искать![41]

На улице выл ветер. Стучал дождем по крыше, пытался вырвать тяжелые ставни и вместе с раскатами грома пробраться в дом под свирепый рев обезумевшего штормового моря.

Шерон перестала вытирать только что вымытую тарелку, склонила голову, прислушиваясь к непогоде, и в который раз возблагодарила Пятерых за то, что живет далеко от берега. Она отлично представляла, что там сейчас происходит.

Огромные свинцовые валы неслись по широченному заливу и неумолимо, словно стая трупных гончих, приближались к городу. Они жаждали пожрать спящих людей, утащить за собой, в беснующуюся стихию. В ледяную воду, в пучину, на поживу кракенам, русалкам и утонувшим рыбакам. И лишь стоящие вдоль берега каменные волнорезы-бивни, построенные еще в эпоху Единого королевства, служили защитой от опасного соседства с безумным осенним морем. Из-за созданных магами прошлого строений грохочущие волны теряли ужасающую мощь, рассыпались, словно пехота под сплоченным ударом противника, плевались хлопьями злой, шипящей пены и холодными брызгами, заливая все, до чего могли дотянуться. Злобно ревели, откатывались назад, в открытое море, чтобы спустя секунду без жалости и усталости вновь пойти в атаку.

Шерон поежилась от этих мыслей, бесшумно убрала тарелку в шкаф, подхватила со стула теплую шаль из овечьей шерсти, набросила на плечи. В это время из стоящего на очаге чайника повалил пар, и женщина поспешно сняла его с огня. В жестяной кружке уже находились истолченные корни девясила, так что оставалось всего лишь залить их крутым кипятком. По комнате сразу же пополз горьковатый запах лекарства. Почувствовав его, она подумала, что это то, что сейчас нужно Ауше.

Ветер пошел на очередной приступ. Кинулся на стену, как попавшая на гарпун касатка бросается на рыбацкий бот, отчаянно и свирепо. Ставни содрогнулись от удара. Шерон внутренне сжалась, но наверху, в детской, так никто и не заплакал. Найли не проснулась.

Взяв книгу, женщина села за маленький стол и углубилась в чтение. Она любила читать и учиться, часто брала у Йозефа книги, но эта оказалась сложной, и некоторые абзацы приходилось перечитывать по нескольку раз, чтобы хоть немного разобраться в хитросплетениях текста.

Шерон недавно исполнилось двадцать семь, но она выглядела моложе своего возраста, возможно, потому, что была невысокой и худощавой, а быть может, из-за коротких русых волос, делающих ее похожей на мальчишку. Большие ореховые глаза, острый подбородок и задорный нос только усиливали сходство. Но стоило посмотреть на ее губы, прекрасные и женственные, и это впечатление исчезало раз и навсегда.

Бесчинствующий ветер несколько раз отвлекал Шерон от чтения, она сбивалась, хмурилась, из-за чего на ее лбу появлялась морщинка, и переворачивала приятно шелестящую страницу, начиная снова.

Тихо заскрипели рассохшиеся ступеньки. Вниз, тяжело кряхтя, спустилась старая Ауша. Она поймала вопросительный взгляд хозяйки дома, растянула губы в беззубой улыбке и прошептала:

— Спит, слава Пятерым. Я уж думала, что до утра прокудахчем.

Шерон благодарно кивнула. Встала, осторожно взяла кружку с отваром, протянула старухе. Та закашлялась, уселась в любимое плетеное кресло и стала осторожно прихлебывать настой, изредка морщась от неприятного вкуса. Служанка молчала, Шерон продолжила чтение, но обе они слушали ветер и море, радуясь, что вокруг надежные стены, за которыми не страшна любая непогода.

— Ей уже лучше, — наконец произнесла Ауша, возвращая опустевшую кружку. — Когда режутся зубки, некоторые дети становятся несносными. Ты тоже была такой.

Шерон в ответ улыбнулась, не поднимая глаз от страницы.

— Тебе надо поспать, девочка. Вторые сутки на ногах, — укорила ее старуха и закашлялась. В ее груди то и дело раздавались булькающие хрипы. Девушка, забыв о книге, бросилась к ней на помощь, но приступ прошел так же внезапно, как и начался.

— Со мной все в порядке. Дай мне минутку, чтобы прийти в себя. — Выцветшие глаза Ауши смотрели на огонь, плясавший в очаге. Она казалась такой же старой, как и город, в котором жила с самого рождения.

— Мне не нравится твой кашель, — вздохнула Шерон. — Не стоило тебе ходить на ярмарку на прошлой неделе. Покупка шерсти могла и подождать. Ты простыла.

Ауша виновато улыбнулась и обезоруживающе развела руками.

— Пойду, если не нужна. Устала. — Старуха с трудом встала, и девушка, взяв служанку под локоть, довела до комнаты.

— Желтых фонарей, милая.

— Тихой ночи, няня.

Она закрыла за ушедшей тяжелую дверь, повернула в замке резной ключ, задвинула щеколду и намотала на ручку четки со знаком Пятерых. Каждый раз, делая это, Шерон испытывала жгучий стыд. Ей было неловко запирать старую женщину на ночь, но иного выхода она не видела.

Ауше минуло девяносто штормов, ее жизнь подходит к концу, и дорога, с которой нет возврата, уже зовет ее. Не дай Пятеро, чтобы такое произошло, когда солнца нет на небе. Шерон этого просто не вынесет. Старуха давно стала для нее членом семьи.

Но сейчас ночь. Долгая, ненастная, темная, жуткая. И даже Указывающей путь ни к чему рисковать и подвергать опасности свой дом. Возможно, если бы наверху не спала маленькая девочка, она бы не стала так поступать. Но безопасность Найли, теперь, когда она — единственное, что осталось от Димитра, для нее важнее всего. Именно по этой причине Ауше придется сидеть под замком до рассвета.

Несмотря на усталость, спать не хотелось. Дурная привычка, появившаяся за годы работы. Многие Указывающие путь, когда наступает их неделя дежурств, стараются выкроить время для сна днем, а ночью бодрствовать. Шерон уже два дня была дома, но у нее так и не получилось поменять режим.

— Ничего, — тихо сказала она, обращаясь к старому зеркалу, которое привез еще ее отец после своей единственной поездки в герцогство Варен. — У меня есть месяц, чтобы пожить, как все люди.

Сейчас наступило время дежурства Йозефа и Клары, и девушка им не завидовала. В такую погоду мало радости выбираться из дому. Им придется трудно, если Пятеро не будут милостивы и где-нибудь в полупустом городе вспыхнет синий фонарь.

Она немного подумала над этим, а затем опять взялась за чтение. Толстая желтоватая свеча на столе медленно таяла, ставни вздрагивали, страницы сменяли одна другую, и Шерон не сразу поняла, что в дверь стучат. Сперва ей показалось, что это все тот же беснующийся возле дома ветер пытается ради злой шутки выманить ее наружу и плюнуть в лицо дождем. Но когда дверное кольцо стукнуло в десятый раз подряд, она вскочила с места, и почти тут же сверху раздался плач Найли.

Ругаясь сквозь зубы, призывая на головы тех, кому не сидится дома, всех заблудившихся мира, женщина подскочила к двери.

— Кого темные овцы на крыльях притащили?!

И едва расслышала ответ:

— Шер! Открывай! Это Воцлав!

Она с трудом подняла тяжелый засов. Порыв ворвавшегося в дом ветра тут же пробрал до костей, притащил на своем хвосте дождевую влагу, горький запах моря, погасил свечу и перепугал огонь в очаге.

Несмотря на капюшоны и бесформенные мокрые плащи, она их узнала. Фермер Воцлав, лодочник Мик и рыбак — Джун. Сегодня их очередь ходить по ночным улицам ее района и следить за фонарями.

— Беда, Шер! Кто-то у Уве помер! — просипел Джун, топчась на пороге и не решаясь войти.

— Заходите! Живо!

Она пропустила их в дом, с трудом, борясь с ветром, закрыла дверь, сердито вытирая попавшие на лоб дождевые капли.

— Давно?

— Не знаем. — Одутловатое лицо Воцлава было бледным. — Мы, как увидели, сразу к тебе бросились. Там такое!

Шерон недовольно сжала губы. Значит, они и не подумали никого предупредить в доме Уве. Возможно, теперь там уже не один заблудившийся, а двое. Идиоты! Как так можно? Джун в этих делах новичок, но от Мика и Воцлава она такого не ожидала. Несут ночную стражу не первый год, а сегодня повели себя, как неопытные подростки.

Трое мужчин показались ей беспомощными и перепуганными. Вода с парусиновых плащей стекала на пол, впитываясь в потрепанный ковер.

— Почему не пошли к Йозефу или Кларе? Сегодня их время! — Она хмурилась и выглядела очень сердитой.

Найли наверху плакала без остановки. Защити ее Пятеро! Как же все это не вовремя! Как не вовремя!

— Йозефа вызвали в деревню час назад. В Лиду. Там скорняк умер. А Клара занята на другом конце города. В тюрьме один сошел с ума и грозится себя убить.

— А Криза?!

— У бургомистра почечные колики. Ее вызвали тоже.

— Идите к Никласу или Матэушу! У меня маленький ребенок, я не могу!

— Шерон, ты ближе всех к маяку. Мы будем идти к ним и обратно еще очень долго… — Мик сделал неловкий жест рукой, запнулся и замолчал.

Он был выше ее на две головы, но всегда в присутствии Шерон чувствовал себя неловко. Лодочнику было проще в одиночку уйти в штормовое море, чем беседовать с ней. И дело вовсе не в ее даре, а в том, что она ему нравилась, но ему так и не хватило духа в этом признаться. Шерон, разумеется, знала о его чувствах, но, несмотря на то что со смерти Димитра прошло два года, сейчас одинокую хозяйку большого дома интересовала лишь судьба маленькой Найли, а не своя собственная.

— Ты… посмотришь? — В его голосе проскользнули жалобные, умоляющие нотки. — Пойдешь с нами?

Она мрачно глянула на встревоженные бледные лица. Маленькая тростниковая кошка перед тремя просоленными морем псами.

— Скованный! Как же все это не вовремя! Почему сегодня?! Ждите! — куда более резко, чем требовалось, сказала она им.

— Милая, все в порядке? — встревожено спросила из-за двери Ауша.

Шерон пришлось остановиться, чтобы сказать:

— У Уве беда, няня. Я должна посмотреть, пока не придет кто-нибудь еще. Не волнуйся. Вернусь через час. Я кого-нибудь оставлю с Найли.

— Хорошо. Будь осторожна.

Быстро взбежав по лестнице в детскую, она склонилась над кроваткой:

— Все хорошо, Найли. Я здесь.

Ребенок, увидев ее лицо, тут же затих. Шерон принялась тихо напевать колыбельную и не уходила, пока девочка не заснула. Она могла остаться, и никто бы не стал ее винить. У нее было полное право отправить просителей за дверь. Потому что с Найли оставить некого. Раньше, когда она уходила на дежурство, то относила девочку к сиделке, что живет на соседней улице, чтобы не оставлять кроху со старой Аушей. Однако сейчас, ночью, в такую бурю, опасно выносить малышку за дверь.

Но нельзя бросать людей в беде и придется помочь.

Быстро сходив в свою комнату, Шерон оделась как можно теплее, схватила с полки сумку из телячьей кожи — та всегда лежала собранной именно для таких неожиданных случаев.

Спустилась на первый этаж, где ее нетерпеливо дожидались мужчины. Подошла к вешалке, сняла с крючка дождевой плащ алого цвета, какой носили все Указывающие.

— Джун, останься здесь. Горячая вода у очага. Еда на столе. Не шуми. Пожалуйста, не выпускай Аушу. Если Найли опять заплачет, тебе придется ее успокоить.

Рыбак нахмурился, явно не представляя, как следует обращаться с детьми, но кивнул.

— Дождись моего прихода. Еще один кивок.

Девушка набросила на голову капюшон:

— Запри дверь и никому, кроме меня, не открывай. Я на тебя рассчитываю. Видят Пятеро, я надеюсь вернуться как можно быстрее. Идемте!

В древнем, забытым всеми богами городе, который доживал свою тяжелую старость в глубоком забытье, властвовали ветер и дождь. Два самых неприятных и неизменных попутчика осенних штормов, ежегодно обрушивающихся на проклятое герцогство Летос. Они желали сокрушить скалы, пожрать землю и подмять под себя, залив соленой водой, чтобы даже скудная память об этих краях навеки была стерта из мира.

Шерон ненавидела ночь, как только может ненавидеть та, кто знает все ее страшные тайны. Она не любила покидать уютный дом с наступлением темноты и шла наперекор себе исключительно ради долга, который был гораздо выше ее желаний.

Ее служба — вопрос выживания земляков. Вопрос жизни и смерти всего Летоса, который так боятся, ненавидят и предпочитают не вспоминать жители других герцогств. И поэтому сейчас она не с Найли, а в который раз идет спасать город.

Окна домов, мимо которых они проходили, были закрыты тяжелыми ставнями, мощные двери казались такими же несокрушимыми, как Земляные горы. Тусклые, смазанные пятна света на стене каждого дома, раскачивающиеся на ветру фонари, единственное, что хоть как-то разбавляло масляный мрак. Впрочем, их жалкие потуги тяжело было оценить: огоньки бледно мерцали за толстыми стеклами, по которым стекала дождевая вода, и их сил хватало лишь на то, чтобы служить призрачными маячками на темных сырых улицах.

Дождь стегал по плащу Шерон, ветер пытался сорвать плотный капюшон. Она замочила подол длинной черной юбки, угодив в невидимую в ночи лужу, вода мгновенно полезла по ткани вверх и теперь неприятно холодила лодыжки, прилипая к ним и стесняя движения.

Спутники прошли улицу, на которой в половине домов никто не жил несколько десятилетий. Жители постепенно покидали город, перебираясь на юг, в Арант, столицу Летоса, и дома пустели. На перекрестке, возле старой колонны, на вросшем в землю постаменте — одном из многих строений, оставшихся со времен, когда Летос был великой страной, — женщина поскользнулась. Если бы не крепкая рука Мика, вовремя поддержавшая Указывающую, та обязательно бы упала в размокшую жижу, которую язык не повернется назвать городской дорогой. Разжиревшие от постоянного дождя потоки воды бурлили под ногами, заливали ботинки, студили пальцы, а затем устремлялись в сторону моря, чтобы слиться с ним в единое целое.

Было очень холодно, руки начинали коченеть, но Шерон старалась не отставать от шедшего первым Воцлава. Она держалась сразу за ним, прячась за широкой спиной от резких, сбивающих с ног порывов ветра. Мик замыкал шествие, и порой, когда он оказывался совсем близко, она слышала его тяжелое дыхание.

Выбравшись на центральную городскую улицу, они перевели дух, спинами прижимаясь к полуразрушенной стене, ограждающей рынок, где летом продают свежестриженую овечью шерсть приплывающим раз в год из Варена перекупщикам. Шерон шмыгнула носом, прислушиваясь к шуму моря за домами. Она знала этот рев с самого детства, но до сих пор не могла к нему привыкнуть. Он пугал ее. А ведь книги говорили, что где-то на юге море совсем другое. Тихое, теплое, ласковое, прозрачное и бесконечно прекрасное. Ей очень хотелось поверить в это, побывать где-нибудь в Соланке или Ириасте, чтобы самой убедиться в том, что эти истории действительно правда, а не сочинения каких-то врунов. Оно снилось ей ночами, это лазурное море, но стоило только на мгновение оказаться в реальности, как вся иллюзия пропадала. Потому что возле берега Нимада почти целый год без устали бесновалось свирепое чудовище.

— Поспешим. — Она коснулась руки Воцлава. — Я не устала.

Тот сумрачно кивнул, вздохнул, словно старый пес, и, задержав дыхание, вышел из-за укрывавшей их стены на пронизывающий ветер.

Они прошагали еще одну улицу насквозь, по старым разбитым плитам, некогда служившим основой Дороги королей, тянувшейся через все Единое королевство от северного мыса Летоса до Фальна, тогда еще бывшего частью материка, а не островом. Через десять минут последние заброшенные дома окраин остались позади, и спутники вышли на открытое пространство вересковых пустошей, отдавшись на растерзание ветра.

Сверкнула молния, высветив из дождливой бездны осыпающуюся ограду, сложенную из обломков старых домов, серые, покрытые лишайником памятники и надгробные плиты со стершимися письменами.

Шерон осенила себя знаком Пятерых, памятуя о душах тех, кто спит здесь вечным сном. В детстве она боялась кладбищ, но, повзрослев, поняла, что ее страхи пусты, как рыбачьи сети ранней весной. Умершие днем люди находят дорогу в иной, прекрасный мир, а потому у них нет причин докучать живым и желать им зла. В отличие от заблудившихся, которым не остается ничего иного, как убивать живых из ненависти к тому, что они дышат, любят и остаются людьми.

Между городом и маяком располагался невысокий, поросший вереском холм. Следовало перевалить через него, чтобы добраться до жилища Уве. Наверх вела небольшая каменистая тропинка. Во всяком случае, таковой она являлась до начала сезона штормов. Теперь же вместо нее был покрытый грязью, пузырящийся дождем скользкий склон, и его пришлось штурмовать, словно неприступную крепость Горного герцогства.

Где-то на половине подъема Шерон подняла взгляд вверх и увидела, что, несмотря на мглу, в небо поднимается синеватое сияние. Указывающая путь беззвучно выругалась, уже понимая, что скоро увидит, и с упорством продолжила подъем, жалея, что не взяла с собой дорожный посох.

Распоясавшийся ветер едва не сорвал с женщины алый плащ, и, когда у него это не получилось, отступил, но тут же подло напал сзади, сильно толкнув в спину, пытаясь заставить упасть на колени, а если повезет, то и столкнуть вниз по склону, на камни. Шерон покачнулась, однако устояла, гневно зарычав. Ей не понравилась увиденная с холма картина.

Все живущие в Летосе знают, что если появляется заблудившийся, то пламя рядом с ним меняет цвет. Оно больше непохоже на себя, перестает быть теплым и становится синего цвета. И неважно, где горит — в очаге, в фонаре, на факеле, в костре или же, как сейчас, на маяке.

Свет от него заливал все окрестности ужасающим синим цветом. Волны, каменистая коса, дом Уве, кусты вереска, лица Воцлава и Мика, да и ее тоже, приобрели нереальный, жутковатый оттенок. Это было настолько странно, что несколько секунд она не могла прийти в себя.

Вновь полыхнула молния. Шерон на миг показалось, что она разглядела проклятую сторону залива и мрачные, покинутые много веков назад дома. Конечно, этого не могло быть на самом деле. Противоположный берег и в ясную погоду не всегда можно увидеть, не говоря уже о таком шторме.

— Ты в порядке? — крикнул ей Воцлав.

— Я не думала, что тут такое! — И обратилась к Мику: — Возвращайся назад! Найди Матэуша или Никласа! Или любого другого! Приведи кого-нибудь из них!

Его кобальтовое лицо с запавшими глазами осталось бесстрастным. Ничего ни говоря, мужчина поспешил прочь, и похожая на чрево кита тьма поглотила лодочника. Шерон вместе с Воцлавом начала спуск по извилистой тропке, то и дело оскальзываясь и взмахивая руками, чтобы удержать равновесие. Потоки холодной воды заливались в ботинки, студя ноги.

Несколько раз Указывающая чихнула, мечтая сейчас о горячем травяном отваре и теплом одеяле. Но наконец им удалось спуститься и в синем свете продолжить путь к берегу, где бушевало море.

Стихия бесновалась и ревела, пожирая все остальные звуки. Кувалды морских богов били в скалы, русалки выли вместе с ветром, и женщина старалась не смотреть туда, где хрипели от ярости свирепые волны. Озлобленное море пугало даже того, кто жил с ним бок о бок целую жизнь.

Им пришлось пройти по далеко выдающейся в море высокой каменистой косе, куда без труда долетали брызги разбивающихся волн, и каждая из них была величиной с дом, к которому они шли. Шерон смотрела под ноги, боясь поскользнуться на влажных камнях. Она не заметила, как полосатый, сложенный из красноватого камня маяк, построенный мастерами Единого королевства, оказался рядом. Указывающая с облегчением коснулась шершавого, мокрого и ледяного бока строения.

Двухэтажный дом Уве находился тут же и был пристроен к маяку около пятидесяти лет назад, после того как здесь разбился торговый корабль и на берегу оказалось почти два десятка заблудившихся. С тех пор маяк горит каждую ночь.

Шерон ни разу не бывала внутри и не представляла, каково расположение комнат. Это сильно осложняло ее работу, так как заблудившийся может быть где угодно. Единственное, что знала девушка, — с первого этажа можно легко перейти в маяк.

В овине безостановочно кричали овцы, и даже непогода не могла заглушить их. Животным, в отличие от людей, не требуется пламя, чтобы понять, что рядом с ними опасность.

Как и думала Шерон, дверь оказалась заперта, а вот ставни Уве, как всегда, закрыть не потрудился, хотя Йозеф его много раз предупреждал, что это опасная беспечность. Но теперь женщина была благодарна судьбе, что так случилось.

— Надо разбить стекло! — проорала Указывающая на ухо Воцлаву, но тот расслышал ее только со второго раза.

Они нашли невысокое, находящееся на уровне плеч лодочника окно. Он достал из-под плаща короткую дубинку и одним мощным ударом уничтожил преграду. Затем очистил раму от торчащих в ней острых осколков.

Лодочник попытался что-то сказать, но Шерон не услышала. Прочла по губам.

— Внизу пять комнат и подвал. Еще подсобка. И выход в маяк. Наверху четыре. И чердак.

Шерон благодарно кивнула, крикнула:

— Жди здесь! Что бы ни случилось, не входи туда, пока горит синий фонарь! Если я не вернусь через полчаса, уходи к холму! И дождись кого-нибудь из Указывающих!

Он показал, что понял, и она, взяв его за руку, сильно сжала ее, показывая этим, что хочет сказать что-то важное:

— Если увидишь, что я выхожу из дома, но пламя синее, беги без оглядки!

— Знаю! Не в первый раз!

В первую ночь заблудившийся скован местом, где умер человек. Он не может покинуть дом в течение суток. Лишь после того, как вновь наступит тьма, ему вольно выйти на улицу. Именно поэтому следует указать ему путь как можно быстрее. Любой прохожий, убитый заблудившимся ночью, сам становится точно таким же. Но это правило не касается Указывающих, погибших от рук заблудившегося. Их место не сковывает, и они могут бродить, где им только заблагорассудится.

Воцлав вытер рукой мокрое, встревоженное лицо:

— Удачи, девочка! Будь осторожна!

Она ободряюще улыбнулась человеку, который когда-то был дружен с ее отцом. Мужчина подхватил ее за талию, легко, точно пушинку, поднял, и спустя мгновение Шерон, ловкая как кошка, оказалась внутри, на скрипящих под ногами стеклянных осколках. Она в последний раз подумала о Найли, чужом ребенке, который теперь стал ее, и занялась работой.

Сделав пару шагов от окна, она прижалась к стене и стала прислушиваться.

Из-за близости моря это оказалось не так-то просто. Шерон поняла, что ей придется полагаться в основном на зрение Указывающей. Несмотря на то что в комнате царила непроглядная темень, женщина хорошо видела все в светло-серых оттенках. Грубый стол, трехногий табурет, большой сундук у дальней стены.

И никого.

Здесь неприятно пахло застарелым потом, кислым пивом и гнилым луком. Уве никогда не отличался чистоплотностью.

В соседней комнате горела свеча. Тусклый синеватый свет окутывал дверной проем, ведущий в следующее помещение, зловещей аурой мертвых. Это был единственный выход из комнаты, а потому Шерон, не сводя с него глаз, застывшими от холода пальцами расстегнула деревянные пуговицы на алом плаще. С него уже натекла целая лужа. Плащ мешал ей двигаться, поэтому без всякой жалости был сброшен на пол.

Она поправила врезавшуюся в плечо лямку и, все так же настороженно прислушиваясь, развязала тесьму и запустила руку во внутренний карман замшевой сумки, нащупав на дне игральные кости. Два маленьких, с виду самых обычных кубика, вырезанных из рога нарвала, со стершимися точками на гранях, с тихим стуком упали на грубые доски.

Шерон прошептала наговор, и костяшки ожили, покатились туда, где случилась смерть. Она почувствовала, как по пальцам левой руки разливается знакомое тепло, как ладонь начинает «печь», и двинулась вперед. Ее поводыри, подстраиваясь под маленькие, осторожные шажки хозяйки, вкатились в следующую комнату.

Женщина застыла на пороге, изучая большой холл, залитый темно-синим светом. На стене висела пустая вешалка из рогов северного оленя, рядом стоял грубо сколоченный из досок шкаф, а также полки с глиняной посудой. На придвинутом к стене верстаке, где были разбросаны плотницкие инструменты, в невысокой глиняной плошке таял огарок свечи.

Дверей было две, они находились напротив друг друга, одна из них вела на улицу, другая — во внутренние помещения. Кости недвусмысленно остановились перед последней, предлагая Шерон нырнуть в чрево затаившегося дома.

Возможно, заблудившийся почувствовал ее, и если ему хватило ума затаиться, а такое порой бывает, то рано или поздно он проявит себя. Тварь может быть где угодно, и оставалось надеяться, что она здесь одна. Указывающая путь не знала, кто умер, Уве или его жена, но если заблудившийся убил человека, то где-то в доме прячутся двое, а это уже серьезный вызов.

Разум говорил ей, что лучше дождаться Йозефа или еще кого-нибудь из своих, прежде чем рисковать головой, но профессиональная гордость не позволяла оставаться на месте. Она лучшая из Указывающих города, Это признает даже старик, она чаще всех из них сражалась с заблудшими и попадала в такие ситуации, в которых не была даже Майка, славящаяся своей отчаянностью. Ждать помощи позорно. Особенно если помнить, что Клара ей этого никогда не забудет.

Шерон старалась двигаться так, чтобы проход в коридор все время находился перед глазами. Перемещаясь боком, точно краб, женщина оказалась возле входной двери.

Засов был тяжелым, и она подняла его лишь с третьего раза, аккуратно прислонила к стене, толкнула дверь плечом, впуская внутрь грохот волн. Теперь никому не придется влезать в окно. Да и ей, если что-то пойдет не так, будет легче выбежать из дома.

Тонким стальным стилом, извлеченным из сумки, Шерон нацарапала на темном косяке цепочку корявых символов и, удовлетворившись проделанной работой, убрала его обратно. Выход через дверь для заблудших закрыт.

Несколько раз глубоко вздохнув, она отринула волнение и направилась в сторону неосвещенного коридора.

Сосредоточенность, холодный расчет, спокойствие, внимательность, осторожность. Пять составляющих успеха в работе Указывающей путь. Это правило вбил в нее Йозеф, когда она была еще ребенком и ее дар только пробуждался.

Тишина, запах воска, лука, сырых тряпок. Напротив женщины находилась лестница, ведущая на второй этаж. Направо от нее — три оставшиеся комнаты первого этажа. Все двери закрыты. Налево — предбанник, ведущий к маяку.

Кости, повинуясь ее жесту, покатились гуда, Шерон сделала несколько шагов следом за ними и тут же резко повернула голову, вслушиваясь в почудившийся шорох. Это не был постоянный рокот шторма. Ей показалось, что едва различимо скрипнула половица где-то наверху, словно кто-то на нее наступил.

Сердце стукнуло, замерло и застучало с удвоенной силой, Шерон застыла, повернувшись к лестнице. Прошло три долгие, тягучие минуты, но больше ничего услышать не удалось. Мрачный грязный дом, окутанный во все оттенки серого, словно бы насмехался над непрошеной гостьей. Если на втором этаже кто и есть, то он не спешит появляться.

Она быстро прикинула варианты, и по пальцам левой руки пробежали гневные золотистые искры. Шерон решила повременить с подъемом наверх, хотя не сомневалась, что там кто-то прячется, и следовать за игральными костями в сторону маяка. Она воткнула стальное стило в щель между досками, легонько стукнула по нему ногтем. Сквозь серый металл проступил золотой блеск, и через несколько мгновений стило засияло теплым солнечным светом. Теперь заблудший не пройдет дальше по коридору в комнаты, которые уже успела проверить Шерон.

В переходе между домом и маяком хранили лук. Вязанки бледных проросших луковиц висели в прикрепленных к потолку мелкоячеистых рыбацких сетях, источая вокруг себя неприятный, застарелый запах и распространяя его по всему дому. Шерон постаралась миновать это место как можно быстрее.

На первом этаже маяка горел синий фонарь. Полукруглые стены, сваленные в дальней части помещения лопаты, кирки, какие-то железные воронки, перевернутая бочка из-под масла, низкий потолок и узкая винтовая лестница, уводящая вверх.

Кости, точно живые, одна за другой с нетерпением вскочили на первую ступеньку. Шерон вздохнула и поспешила за ними. Она миновала первый виток лестницы, и сверху стало проникать пока еще бледное синеватое свечение. Где-то на середине пути кости, подпрыгнув, сухо стукнулись друг о друга и остановились.

Женщина разочарованно поджала губы, разглядывая растекшееся по ступеням небольшое бурое пятно. Ее указатели говорили, что именно здесь кто-то умер.

Но тела не было. Заблудившийся ушел гулять в поисках живых.

Шерон обмакнула палец в жидкость, понюхала. Пятно не имело ничего общего с кровью. Вино. Смотритель маяка при жизни любил заложить за воротник. Вот и допился, на свою беду. Наверное, спьяну не смог удержать равновесие и, покатившись по лестнице, свернул себе шею.

Она поискала глазами бутылку, но не нашла ее — видно, та упала вниз, — подобрала ставшие бесполезными кости, убрала их в сумку и преодолела еще три витка до застекленной давно не мытым стеклом круговой площадки.

Никого.

Лишь огромное синее пламя танцевало в отведенном для него месте, отражаясь во вращающихся зеркальных поверхностях и кристаллической линзе.

Маяк по возрасту не уступал Единому королевству, но до сих пор работал исправно — надо всего лишь наливать масла в емкость и поворачивать бронзовый ключ древнего, созданного волшебниками механизма.

Не удержавшись, всего лишь на мгновение Шерон подошла к окну и взглянула туда, куда падал медленно ползущий кобальтовый луч света. С высоты бушующее море казалось бескрайним, изменчивым, морщинистым синим одеялом, находящимся в бесконечном движении. Поежившись от увиденного, Указывающая начала быстро спускаться. Она устала и желала покончить со всем этим как можно скорее.

Задержав дыхание, женщина миновала луковое хранилище, оказалась в коридоре и тут же услышала из дальней комнаты первого этажа приглушенный вскрик, а затем сильный удар, словно что-то тяжелое с размаху врезалось в стену. Левая ладонь Шерон вспыхнула теплым оранжевым светом, пульсирующим в такт биению ее сердца.

Она не бросилась на звук сломя голову, но и медлить не стала. Толкнула дверь, чувствуя, как свет добрался до плеча, и видя, что к потолку воспаряют острозвездные искры, распространяя вокруг себя запах свежих апельсинов, таких редких в герцогстве Летос.

Воцлав ошибся, это была не комната, а коридор, который заканчивался еще одной дверью. Заблудившийся оказался в комнате с едва горящим очагом. Она была самой дальней по коридору и самой большой. Тварь пыталась прорваться в небольшую кладовку, где посчастливилось спрятаться жене смотрителя маяка. Дверь пока держалась, но доски уже трещали. Заблудившийся атаковал преграду молча, бросаясь на нее с разбегу, словно рыба, которая пытается выброситься на берег.

Ни звука, ни хрипа, ни стона. Не в правилах потерянных душ разговаривать с живыми. Шерон вошла настолько тихо, что он ее не услышал, слишком занятый попыткой добыть себе живую плоть.

— Отстань от нее! — сказала девушка.

Он тут же проворно обернулся на звук, разом забыв о спрятавшейся жертве.

Раньше это действительно был Уве.

Внешне он выглядел точно так же, как и при жизни. Сухой, сгорбленный, в неряшливой одежде, с красным от вечного пьянства, неприятным лицом, он не вызвал бы ни у кого опасений, если бы не зубы и глаза.

Первые больше не были человеческими, каждый из них напоминал волчий клык. Большие, с половину мизинца Шерон, желтые и изогнутые, они едва помешались во рту. Женщина знала, на что способны такие вот зубки, и видела, как они могут вырывать целые куски плоти из живых людей.

Что касается глаз, то их и вовсе не было. Глазницы заблудившихся пусты. Именно поэтому заключенные в мертвые тела озлобленные души не могут найти дорогу в мир после смерти.

Он оскалился, чувствуя оранжевый свет, исходящий от Указывающей, но не смог сдержать своей ненависти и жажды крови. Бросился к ней с невиданным проворством, а затем взвился в воздух в длинном прыжке. С руки Шерон сорвался оранжевый сгусток света, ударил противника в лицо, и тот, словно врезавшись в невидимую стену, рухнул на пол. Попытался встать, обратив к ней безглазое лицо, словно пытаясь запомнить, и рассыпался миллиардом золотистых искорок, оставив после себя только память. Спустя несколько недолгих секунд искры остыли и превратились в ничто. Душа заблудившегося нашла дорогу в загробный мир.

Указывающая, подойдя к кладовке, услышала сдавленные рыдания.

— Нора, это Шерон. Открой, пожалуйста.

Тишина.

— Нора, он ушел и никому больше не причинит вреда.

Послышался звук отодвигаемой мебели, и дверь с потрескавшимися досками приоткрылась всего лишь на дюйм. В следующее мгновение рыдающая от пережитого жена смотрителя маяка оказалась в объятиях Шерон. Указывающая гладила перепуганную женщину по голове, словно она была маленьким ребенком, а не той противной теткой, что когда-то гоняла ее мокрой тряпкой за то, что девчонка вместе с ватагой городских мальчишек играла возле ее дома.

— Все хорошо. Все хорошо, слышишь? Опасность миновала.

Нора сотрясалась от рыданий.

Шерон говорила с ней так же, как с Найли, чтобы хоть как-то успокоить, но вдруг осеклась, не договорив предложение. Ей показалось, что все у нее внутри начало покрываться льдом.

Угли в очаге продолжали мерцать синим.

— Кто еще был в доме, кроме вас? — Голос у нее стал резким, взгляд метался по разом ставшему зловещим помещению.

Темный стол, сдвинутый шкаф, за которым мрак был особенно густым, раскрытая дверь в кладовку.

— Что? — Нора подняла заплаканное лицо.

— Кто еще был в доме?!

Жена Уве тоже увидела, какого цвета пламя, и заскулила от страха. Шерон пришлось повторить свой вопрос еще дважды, очень спокойным голосом, чтобы ее услышали.

— Лукаш. Кожевник из Сбрыжна. Они вместе пили, — прошептала Нора.

— Иди обратно. Закройся и не выходи.

Ее не надо было упрашивать. Жена смотрителя юркнула обратно, захлопнула дверь.

Шерон вновь достала игральные кости. В тот раз она думала об Уве, и кости привели ее к тому месту, где он умер. Теперь следовало найти кожевника.

Она не испытывала радости от предстоящей встречи. При жизни Лукаш походил на медведя, такой же здоровый, лохматый и свирепый. Оставалось догадываться, во что он превратился теперь.

Указывающая успела добраться до развилки, ведущей на маяк, когда заблудившийся с грохотом сбежал по лестнице со второго этажа. Она вскрикнула, отшатнулась, швырнула в него рыжим пламенем, споткнулась о порожек и упала, больно ударившись локтями. Ее магия пропала впустую, прошла над плечом кожевника, ударилась в стену и растворилась в ней.

Он, гремя сапогами, миновал последние четыре ступеньки. Часть его шеи была разорвана волчьими зубами, кровь пропитала одежду, пустые глазницы смотрели только на Шерон. Она проворно отползла назад, и ее пальцы сжались на воткнутом в доски пола холодном золотистом стило. Женщина рванула его на себя, а затем, словно нож, метнула в нависшую над ней жуткую фигуру.

Кидать ножи учил ее Димитр, еще когда они были детьми, и этот опыт никуда не делся. Острый стержень золотым копьем воткнулся в грудь заблудившегося, сверкнул, словно зеркало, от которого отразились солнечные лучи, и с противником произошло то же, что и с Уве.

Он рассыпался миллиардом теплых искр, на мгновение осветив грязное помещение, и оставил Шерон в одиночестве.

Она все еще сидела на полу, слышала, как за стенами ревет море, и старалась взять себя в руки.

Ее била крупная дрожь.

— …Мне надо домой, — сказала Шерон, глотнув теплого сладкого отвара из душицы и земляничных ягод.

Металлическая кружка приятно грела руки, и, если бы не девочка, она бы никуда не ходила целую вечность.

— Скоро я тебя отпущу, — пообещал Йозеф.

— Найли…

— С ней ничего не случится. Рассвет через полчаса. Хватит бродить по улицам в темноте. Пей. Тебе следует восстановить силы.

Ее учителю шел седьмой десяток, но он все еще выглядел крепким кряжистым дубом, и только хорошо знающие его могли заметить, как сильно он сдал в последнее время. Его седые волосы напоминали паклю, бороды Йозеф не носил, отчего был виден его изуродованный подбородок — двадцатилетней давности память о встрече с заблудившимся.

— Отлично справилась. — Он снял чайник с огня, поискал чистую кружку.

Шерон благодарно улыбнулась, не став удивляться, что на этот раз Клара одобрительно кивнула, полностью соглашаясь с главой их ордена. Вторая по возрасту в городе Указывающая считала Шерон легкомысленной девчонкой и не любила ее, хотя и признавала талант ученицы Йозефа. Сейчас она водила пальцами с аккуратно постриженными ногтями по брошенной на стол кожаной куртке.

В комнату вошла Иолата. Ученице Клары совсем недавно исполнилось пятнадцать.

— Как Нора? — спросил ее Йозеф.

Он выглядел уставшим и невыспавшимся.

— Уснула. — Нос у девушки был смешной, пуговкой. — Как рассветет, я попрошу кого-нибудь из города побыть с ней.

Чувствуя на языке вкус мяты и лесных ягод, Шерон постепенно приходила в себя. Указывающие пришли к маяку, когда все уже было кончено, но она все равно была благодарна им за компанию. Ночь выдалась тяжелой, шторм не утихал, и этот ужасный, грязный, неопрятный дом не добавлял ей настроения.

— Кто остался дежурить? — спросила она.

— Подняли с постели Матэуша. — У Клары была приятная улыбка. — Сейчас он делает последний обход. Иолата, налей мне, пожалуйста, кипятка.

Шерон поставила опустевшую кружку на стол:

— Мне надо идти. Я в порядке.

Йозеф коснулся ее лба шершавой холодной рукой:

— Хорошо, ученица. Иди. Тебя все равно не остановишь.

— Ребенок мешает твоей работе, — сказала Клара.

Шерон никак не прореагировала на эти слова, хотя сердце ее болезненно дрогнуло.

— Оставь ее, — нахмурился Йозеф.

— Я всего лишь сказала правду, — отозвалась Клара.

— Правда заключается в том, Клара, что сегодня должна работать ты, а не я. Когда начинается моя смена, я не думаю о ребенке. Ты должна быть очень благодарна, что сегодня я помогла тебе. — Шерон оставалась доброжелательной.

Во всяком случае, внешне.

Она встала из-за стола, взяла лежащий на стуле плащ.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — мягко повторила Клара. — У Указывающих не может быть собственных детей. Наша миссия брать учеников, а не…

— Найли моя. Я о ней забочусь. И покончим на этом.

Шерон застегнула пуговицы, больше не глядя на свою извечную противницу.

Иолата смотрела на нее хмуро, она не любила, когда хоть кто-то сомневается в авторитете ее учительницы. Но Шерон это не трогало.

— Воцлав и Мик тебя проводят, — проронил Йозеф.

— Хорошо. Отправьте кого-нибудь к семье Лухаша. Им надо сообщить.

— Уже сделано. Отдыхай.

Она кивнула и, не прощаясь, покинула кухню. Воцлав и Мик были в холле, возле двери, и, когда Шерон подошла, без всяких слов вышли на улицу следом за ней. Небо медленно светлело, и это было единственным изменением. Ветер не успокоился, грязно-серое море бушевало и ревело, дождь лил как из ведра. Поплотнее запахнувшись в плащ, Указывающая направилась по каменистой тропинке к холму.

В полном молчании люди добрались до города в тот момент, когда до конца ночи оставалось всего несколько минут. Мир стал бесцветным, огоньки за стеклами висящих над дверьми фонарей потускнели и казались жалкими, уставшими, вот-вот грозящими погаснуть до наступления следующего вечера.

Но улицы все еще оставались пусты. Жители Летоса предпочитали покидать дома не с первыми лучами, а только после того, как край солнца покажется над морем.

Возле приметного перекрестка Воцлав окликнул Шерон. Она обернулась, и он спросил:

— Могу я пойти домой? Жена будет волноваться. Уже утро.

— Конечно. Мне осталось пройти переулок. Спасибо тебе за помощь.

Он сумрачно кивнул, обменялся прощальным рукопожатием с Миком и, сгорбившись, поспешил в северный район.

— Я провожу тебя, — сказал ей Мик, и она не стала возражать, хотя стоило ему отказать, чтобы не вселять в него ложные надежды.

Оказавшись на своей улице, Шерон хватило всего лишь одного взгляда, чтобы понять, что случилось. Забыв об усталости, дожде и холоде, она бросилась к своему дому.

Фонарь горел синим пламенем.

— Ауша! — простонала она.

В ней взорвался целый сонм эмоций. Страх, неверие, отчаяние, ужас, боль, беспомощность. Но она была Указывающей путь и взяла себя в руки. Стала твердой, как скала, отринув сомнение и нерешительность. Там была Найли, и ей требовалась помощь.

Шерон решительно, словно тигрица, бросилась к дому, в отчаянии рванула дверь, но та была заперта. Женщина заколотила в нее, уже понимая, что ответа не дождется.

На улице полностью рассвело, наступило утро, и тем страшнее было видеть синий огонек в фонаре.

— Надо сказать Йозефу! Вместе вы… — начал Мик.

— Нет! — зарычала она. — Времени мало!

Гадкий голосок в ее голове сказал, что, возможно, уже поздно, но Шерон гневно приказала ему замолчать.

— Как ты собираешься проникнуть в дом? — спросил Мик.

Она уже снимала плащ.

— Как в детстве, когда мы с Димитром…

— Ты с ума сошла?! — вскричал тот. — Нельзя же…

— Можно! И меня никто не остановит.

— Ветер сильный. Ты можешь не удержаться!

Шерон лишь перебросила сумку себе за спину и положила руки на знакомую кладку. В последний раз она проделывала это лет двенадцать назад, но до сих пор помнила, как следует двигаться.

Если держаться за водосточную трубу, ставить ноги в едва видимые выемки между камнями и быть достаточно ловкой, то, оказавшись на уровне второго этажа, можно потянуть за железную скобу. В последний раз ею пользовались очень давно, и примитивный механизм, поднимающий щеколду, основательно износился.

Напрягая мышцы, со стоном, она вытащила скобу на два дюйма и начала спуск обратно. По дороге ее едва не сорвал порыв ветра. На землю Шерон спустилась вымокшей до нитки и стучащей зубами от холода.

Она отмахнулась от Мика, который попытался отдать ей плащ, ловко, несмотря на длинную юбку, перепрыгнула через низенькую ограду и по голым цветочным клумбам, вдоль замшелой стены, высокой поленницы, укрытой сверху просмоленными досками, бросилась к сараям. Там, в стене дома, была старая, ржавая, закрытая колесом от телеги и прочим мелким хламом металлическая дверца.

Мик в два счета раскидал мусор, и Шерон, встав на колени, распахнула дверцу. Подобные были во многих домах именно для тех случаев, когда дом заперт изнутри, там заблудший и внутрь нельзя попасть ни через двери, ни через окна. Секрет, где поднимается щеколда, знали только жильцы, хотя особой нужды бояться людей ни у кого не было. Город небольшой, все друг друга знают, и воровать, когда надеешься лишь на помощь соседа, в Летосе давно не принято.

Шерон убрала влажные волосы со лба и щек:

— Не входи со мной.

— Их там двое. Или… — Он запнулся. — Трое. Тебе нужна помощь, и ты это прекрасно знаешь.

Она не хотела брать его с собой, но и времени спорить с ним не было. Поэтому сказала: «Решай сам. Там опасно». И на карачках поползла в лаз.

Земляной пол узкой норы, в которой пахло плесенью, сыростью и мышиным пометом, был засыпан давно сгнившей соломой. Раньше Шерон пролезала здесь юрким ужом, и никто, ни Димитр, ни другие ее друзья, не могли угнаться за проворной девчонкой. Теперь же ей пришлось как можно сильнее прижиматься к земле, потому что низкий потолок был совсем рядом.

Преодолев восемь ярдов, она осторожно попробовала поднять деревянный люк у себя над головой, молясь Пятерым, чтобы Ауша не завалила его каким-нибудь барахлом. Боги услышали ее молитву, люк открылся, и она, оказавшись в маленькой темной кладовке, где в углу стояли лопаты и метлы, а вдоль стены высились грубые ящики с клубнями, подошла к двери. Мик, тяжело сопя, выбирался из-под дома следом за ней.

Холл был пуст, хотя она видела даже отсюда, что комната Ауши открыта, а четки Пятерых разорваны и бусины рассыпаны по всему полу. За ее спиной грохнул засов — Мик отпер дверь. В третий раз за неполные сутки Шерон достала из сумки игральные кости.

Она не успела ничего сделать, так как незрячая старуха, с исцарапанным липом и растрепанными волосами, выскочила из ее спальни и бросилась в их сторону. Шерон хладнокровно встала на пути бывшей няни, закрыв собой отшатнувшегося от ужаса Мика, и ударила наверняка, как ее учили, без сомнений и колебаний. Заблудшая уже не тот человек, которого она любила и о котором заботилась. Здесь не может быть жалости.

Золотистый свет окутал клыкастую старуху и погас. Указывающая даже не успела удивиться, как та оказалась рядом и оттолкнула женщину в сторону. Сил Ауше было не занимать. Шерон, охнув, отлетела к стене, слыша вопль Мика, и, несмотря на боль от падения, ударила в покатившиеся по полу тела раз, другой, третий.

Живому этот свет не мог причинить вреда, а мертвого должен был отправить в загробный мир. Но не на этот раз. Старуха встала, а Мик с разорванным горлом остался лежать на полу с неестественно повернутой головой.

По бледным губам и острому подбородку заблудшей текла кровь. Пустые черные глазницы повернулись в сторону остолбеневшей, ничего не понимающей Шерон. И Ауша рассыпалась, как это бывает с каждым заблудившимся, который встретится с Указывающей путь.

Женщина продолжала с ужасом смотреть туда, где лежал мертвый Мик, на расползающееся под ним пятно крови. Она не могла понять, как могло случиться такое?!

— Найли! — Ужас заставил ее вскочить и броситься вверх по лестнице.

Она толкнула дверь детской и застонала от отчаяния. Кроватка была пуста.

Ей понадобилось не много времени, чтобы проверить дом, увидеть, что пламя после смерти Ауши больше не горит синим и что Джун вместе с ребенком бесследно исчез из запертого дома.

2009

Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

НЕМНОГО ПОКОЯ ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Я всегда удивляю сам себя. Это единственное, ради чего стоит жить.[42]

Копыта лошадей глухо стучали по лесной дороге. Сквозь листву вязов, начинающую наливаться осенним золотом, проглядывали первые звезды. В воздухе плыл запах прелых листьев, мха и мокрой земли. Издали доносился заунывный волчий вой.

Вольфгер оглянулся, прислушиваясь, но не различил в тоскливых звуках ворчания оборотней. Сегодня ночью в этом лесу некромант был единственным из кровных братьев. Его спутник, ехавший рядом на сером жеребце, не принадлежал ни к их числу, ни к людям. Босхет беспокойно ерзал в седле, вглядываясь в придорожные кусты светящимися желтыми глазами, и шумно принюхивался.

Тело, в которое некромант вселил духа-убийцу, совсем недавно принадлежало молодому мужчине. Небогатому горожанину, судя по одежде. Еще вчера он был жив — сегодня его труп стал собственностью некроманта, не доставшись ни воронам, ни волкам, ни бродячим собакам. И на месте этого человека мог оказаться любой.

Чума выкосила уже половину Франции и продолжала мчаться дальше, оставляя за собой груды трупов. Многие районы обезлюдели, и хищники, привлеченные запахом падали, открыто бродили по деревням и поселкам, ничего не боясь.

В этот раз эпидемия пришла из Китая и распространилась по всему Востоку. Ею были охвачены Стамбул, Кайсария, Антиохия и Анатолия, Багдад и Халаб. Затем чума захватила Сирию. Погибли все жители долин между Иерусалимом и Дамаском, от морского побережья и до самого Иерусалима. Улицы, дома, постоялые дворы, харчевни и чайханы были переполнены мертвыми телами, которые некому было убирать.

Люди умирали прямо в поле за плугом, ведя скот к водопою, верхом на лошадях, держа в руках оружие и у собственного порога, не в силах переступить через него. Рыбацкие шхуны оставались на воде с погибшими рыбаками, сети были переполнены мертвой рыбой. Торговые корабли не доходили до портов, блуждая по морю и неся на себе смерть.

Особенно жестоко чума бушевала в Египте. За две недели улицы и рынки Каира заполнились умершими. Погибла большая часть войск, и опустели крепости. Ни один уголок не пощадила черная смерть. На улицах остались лишь трупы.

Потом эпидемия докатилась до Александрии, вначале каждый день там погибало сто человек, потом двести, а в одну из пятниц умерло сразу семьсот.

Генуэзские моряки занесли болезнь в Италию. И через год вся страна оказалась охвачена смертью.

Люди замертво падали на улицах. На городских кладбищах уже не хватало места для могил, и не было тех, кто мог бы хоронить умерших. Целые кварталы в городе стояли безжизненными, а в покинутых домах свистел ветер и пищали черные крысы.

После Италии болезнь перекинулась на Францию. И остановить ее было невозможно.

Пустели города и деревни, тень смерти витала над каждым…

— «Народ мой урукский гибнет, мертвые лежат на площадях, мертвые плывут в водах Евфрата!»[43] — тихо произнес Вольфгер, глядя в серые сумерки, окутывающие лес.

— Прошу прошения? — подал голос бетайлас, оглядываясь.

Кадаверциан отрицательно покачал головой, продолжая думать о своем.

Одна из последних волн болезни, о которой хорошо помнил мэтр, «юстинианова чума», пришла из Египта, забирая тысячи человек ежедневно. Сто миллионов за пятьдесят лет — воистину великая жатва.

И вновь эпидемия «черной смерти» накрыла Европу, убирая богатых и нищих, крестьян и королей.

— «Ничего не поделаешь… Ты герой и правитель! Но дни человека сочтены. И царь тоже ляжет и никогда уже не встанет».[44]

— Ты снова начал говорить вслух сам с собой, — сказал Босхет на том же самом языке, что и Вольфгер. И ассирийский странно прозвучал в прохладной ночи осенней Франции, среди высоких желтеющих вязов.

— Знаю.

Бетайлас не любил, когда мэтр начинал цитировать древние предания или озвучивал собственные мысли. Воспоминания кадаверциана нередко порождали не менее жутких призраков, чем чума.

— Ты все реже призываешь меня, — неожиданно произнес Босхет, глядя прямо перед собой.

— Не думаю, что ты страдаешь от полного отсутствия путешествий по этому миру. Тебя часто призывает Кристоф.

— Он не знает моей истинной сути, как и все остальные твои ученики. Мне приходится играть роль расторопного слуги. Таким легче управлять, легче отдавать приказы. Думаю, большинство некромантов ценит в подобных мне силу и выносливость, но они не могут использовать все мои способности до конца. Им было бы затруднительно общаться со мной, если бы они знали, какой я на самом деле.

— Да, они вряд ли в курсе, что ты можешь цитировать древние шумерские предания, — рассмеялся Вольфгер. — А ты, значит, беспокоишься о душевном благополучии клана?

Бетайлас повернул голову и сверкнул глазами:

— Представь себе.

— И тебе не нравится новая роль?

— Я привык, — равнодушно отозвался дух-убийца. — И даже получаю некоторое удовольствие от нее. Но с тобой можно быть самим собой. И, клянусь Эррой,[45] когда ты умрешь, поговорить станет не с кем.

Вольфгер улыбнулся:

— Надеюсь, это произойдет еще не скоро.

Бетайлас буркнул что-то неразборчивое и снова погрузился в размышления. А глава кадаверциан подумал о том, что это существо — намного более древнее, чем он сам, и помнит времена еще до потопа. До первого потопа, естественно. И до первой чумы.

— «Все проходит», — пробормотал мэтр задумчиво, вспоминая известное изречение, высеченное на кольце Соломона. А Босхет, обладающий отличным слухом, тут же подхватил:

— «Пройдет и это…» Только я бы написал по-другому: «Все повторяется». Так гораздо точнее.

— Тебе ли не знать, — усмехнулся Вольфгер, глядя на огни, начавшие мелькать за деревьями.

И заговорил, вспоминая об одном из последних Советов, который ему пришлось посетить:

— Некоторые считают, будто болезнь распространяют асиман. — Кадаверциан оторвался от созерцания осеннего леса и взглянул на спутника.

— Чушь, — ответил тот резко, — Черная смерть родилась вместе с этим миром. Задолго до появления Огненных. Знамя чумы — алого цвета, а символ ее — крыса и блоха.

— Весьма поэтично, — отозвался Вольфгер и продолжил: — В этот раз чуму завезли вьесчи. Не специально, конечно. Пытались расширить зону своего влияния. Увеличить товарооборот. Но в тюках с их кораблей вместе с шерстью и шелком оказалась зараза.

Бетайлас громко засопел, обдумывая полученные сведения, и спросил безучастно:

— И что теперь?

— Теперь даханавар пытаются изолировать всех своих человеческих протеже. Вриколакос патрулируют окрестности, убивая больных, приближающихся к границе их лесов. Тхорнисхи режут всех, кто кажется им нездоровым. Фэри быстро обратили своих людей, не дожидаясь, пока они заболеют, А асиман пытаются остановить заразу. Но пока безуспешно.

Босхет скептически хмыкнул:

— И с чего бы это им стараться?

— Они, так же как и мы все, не хотят лишиться источника пиши, — ответил Вольфгер. — А люди умирают слишком быстро.

Дух-убийца понимающе кивнул, хотя его не особенно тревожили подобные трудности. Он не зависел от человеческой крови и мог питаться пищей людей, хотя в отличие от того же Шэда предпочитал свежую плоть.

Волчий вой стих. Аромат прохладного леса неожиданно заглушил запах конского пота, сырых шкур, дегтя, недавно срубленного дерева, человеческой крови и страха. Босхет с шумом втянул в себя воздух и привстал в стременах.

— Телега, — пробормотал он. — Люди. Трое. Может, поохотимся?

— Не в этот раз. Вперед, — коротко приказал глава кадаверциан и вонзил шпоры в бока своего коня. Тот послушно перешел с рыси на галоп и быстро помчался вперед. Следом несся жеребец Босхета.

Лошадь, запряженная в старую скрипучую телегу, испуганно заржала, чувствуя некроманта, и попыталась встать на дыбы. Люди с громкими криками схватились за вилы и серебряные кресты, но успели заметить лишь две тени, промелькнувшие мимо.

— Так и рождаются легенды, — глубокомысленно заявил бетайлас, сдерживая своего коня и оглядываясь на добычу, скрывшуюся из вида. — И какого дьявола они шляются по ночам? Думают, смерть не разглядит их в темноте?

Он хмыкнул, довольный собственной шуткой, и снова оглянулся на недоступных теперь людей.

Вязы неожиданно расступились в стороны, открывая широкое поле, щетинившееся желтой стерней. За ним в окружении тонких молодых яблонь возвышался двухэтажный особняк. Все его окна светились, даже слуховое на чердаке…

Подъехав к черному ходу, Вольфгер спешился и велел:

— Подожди здесь.

Бетайлас молча кивнул, внимательно поглядывая по сторонам.

Мэтр поднялся на крыльцо, потянул на себя тяжелую дверь, вошел и оказался в длинном коридоре, стены которого были увешаны рядами оленьих голов. В их стеклянных глазах отражались огни свечей, догорающих в массивной хрустальной люстре. Длинные потеки воска, словно сосульки, свисали с ее чашечек. В углу валялась пустая бутылка, осколки другой поблескивали в красной луже у лестницы, ведущей на второй этаж.

Вольфгер вышел в просторный холл, также залитый ярким светом, и увидел новые детали хаоса, начинающегося в прихожей. У двери в библиотеку лежало распоротое чучело медведя. Обрывки бурой шерсти засыпали зеркальный пол и смешивались с желтыми листьями, залетевшими с улицы. Под ногами скрипели осколки фарфора. Здесь же валялось несколько книг. Некромант наклонился, чтобы поднять одну из них, как вдруг услышал торопливые шаги.

— Кристоф?! — Изумленный возглас долетел до него одновременно с волной яркой обжигающей даханаварской силы.

Некромант выпрямился, оглянулся и увидел Флору. Она замерла на верхней площадке лестницы и смотрела на кадаверциана широко распахнутыми, сверкающими глазами. Но радость леди мгновенно угасла, сменяясь разочарованием. Однако благовоспитанная Третья старейшина уже снова улыбалась.

— Господин Вольфгер?! Какой приятный сюрприз.

Мэтр отвесил леди ироничный поклон. Его здесь не ждали. Вернее, ждали, но не его.

Подхватив подол белого платья, Флора легко сбежала вниз по лестнице, звонко стуча каблуками по ступеням. Остановилась перед мэтром, протянула руку для поцелуя.

— Я слышала, вы были в Риме.

— Вернулся несколько дней назад. Узнал, что вы пребываете в сельской глуши в добровольном заточении, — ответил Вольфгер, внимательно рассматривая ее, — И решил лично навестить очаровательную затворницу.

— Вы вернулись один? — Флора мельком окинула взглядом холл, в неосознанной надежде увидеть спутника мэтра.

— Кристоф остался в Марселе, — усмехнулся тот, отлично понимая, кого продолжает ждать леди. — Дела клана требуют его личного присутствия.

На этот раз ей не удалось не показать своего разочарования и, более того, испуга:

— Но в Марселе чума!

— Именно поэтому он там, — с улыбкой ответил Вольфгер.

Флора кивнула и чуть нахмурилась. Она, как всегда, старалась держаться учтиво, пытаясь играть роль гостеприимной хозяйки, но некромант заметил, что на этот раз это дается ей нелегко. Под глазами леди залегли темные тени. Плечи, всегда приятно округлые, похудели, а во взгляде мелькало хищное, напряженное выражение. Словно у одичавшего зверя. На шее и руках ни единого украшения, так же как и на простом платье. Но все равно красива, хоть и слишком нервна. Вольфгер понял, что она очень голодна, впрочем, как истинная даханаварская леди умело скрывает это.

— Сельская жизнь явно не идет тебе на пользу.

Любезная улыбка леди погасла.

— Это ужасная дыра! Ужасная! — воскликнула Флора со своей неисправимой темпераментностью. — И чума, Вольфгер. Я все время чувствую ее приближение. Я слышала рассказы о прошлой эпидемии. Это было чудовищно. Если все повторится… если она доберется сюда…

Флора огляделась по сторонам, словно ожидая, что черная смерть вползет в дом через щели в окнах. Вольфгер смотрел на леди, думая, что не впервые видит, как решительная, дерзкая, смелая, прекрасная женщина превращается в утомленное, нервное создание.

— Я очень рада, что вы навестили меня, — сказала Флора, касаясь его запястья ледяными пальцами. — Я совсем не знаю, что происходит. Какие новости? Идемте. Расскажите мне все.

Она привела его в маленькую комнату без окон, освещенную одной-единственной свечой. Плотно закрыла за собой дверь, сняла подушку с узкой кушетки, переложила ее в кресло. Схватила подсвечник, переставила его с одного края стола на другой. Снова шагнула к кушетке и столкнулась с Вольфгером, которому надоели эти бесцельные метания.

Он крепко взял ее за плечи, вновь ощутив исходящую от нее волну голода, слегка встряхнул и заставил смотреть себе в глаза.

— Флора, что с тобой происходит?

— Люди умирают, — произнесла она тихо, не отрывая взгляда от его зрачков. — Каждый день сотнями. Но вы не поймете. Вы этого не чувствуете. Все вокруг наполнено страхом смерти. Вы — некроманты — служите ей. Быть может, вам даже все это нравится. Ведь вокруг столько мертвых тел. Вашего рабочего материала. — Флору передернуло, когда она произносила последнее слово. — Но мне становится нечем дышать. Некуда броситься. Люди в ужасе… А когда они боятся, ими так трудно управлять. Я здесь не одна. Со мной…

— Я знаю. Карл. Корвинус. Дальний родственник нашего Судьи. Побочная ветвь. Не ревенант во втором поколении…

Она не спросила, откуда ему это известно. Не удивилась осведомленности кадаверциан в делах даханавар.

— Он единственный выживший в своей семье. Фелиция поручила мне оберегать его. Не дать умереть. Я вывезла его из чумного района, однако до сих пор не уверена, здоров ли он. Карл очень важен для нас… Но пока я могу сделать для него лишь одно — держать здесь, подальше от города. От смертных, от чумы. Он сходит с ума от страха. И я успокаиваю его каждый день, каждую ночь. А жители в прилегающих областях ищут больных и готовы убивать по малейшему подозрению.

Вольфгер понимающе усмехнулся:

— Поверь, это мне тоже знакомо. Босхет пару недель назад столкнулся с компанией смертных, которые знали… при жизни тело, в которое был поселен бетайлас. И не слишком обрадовались его возвращению с того света.

Флора не стала спрашивать, что сделал с недоброжелателями дух-убийца, улыбнулась, повела плечами, освобождаясь из рук колдуна, и опустилась на кушетку, снова превращаясь в высокомерную даханаварскую леди.

— У меня подобных трудностей не возникает. Вы же знаете, Вольфгер, я прекрасно умею замутнять сознание. Но это отнимает слишком много сил, — добавила она тихо.

Вольфгер придвинул кресло и сел напротив Флоры.

— Тебе нужно уехать. Пусть твое место займет Стэфания.

— Нет! — Она вскинула руку, не давая ему продолжить — Я должна быть здесь. Я должна доказать Фелиции, что справлюсь, и я не могу подвести ее.

— Ты устала.

Топазовые глаза Флоры вспыхнули. Но она улыбнулась и ответила:

— Не больше чем все мы. Скоро сюда, ко мне, приедут несколько родственников из клана, и я смогу отдохнуть. Они уже должны были быть здесь… — Голос леди снова стал напряженным. — Наверное, что-то задержало их в дороге.

Вольфгер откинулся на спинку стула и окинул ее внимательным взглядом.

— Рассказать тебе, что происходило на последнем Совете? — спросил он, прежде чем она успела всерьез забеспокоиться по причине слишком долгого отсутствия собратьев даханавар. — Знаю, ты любишь подобные истории.

Леди обрадовано кивнула, и ее прекрасные глаза загорелись детским любопытством.

Вольфгер был хорошим рассказчиком. Об этом ему говорили не раз. Он позволял слушателю увидеть историю собственными глазами, но с того ракурса, как было угодно мэтру.

— Мы собрались в опустевшем замке Святого Михаила, — неторопливо начал он, глядя на подрагивающее от сквозняка пламя свечи…

Главы кланов собрались в замке Святого Михаила. По улицам вокруг старинного бастиона горели костры, но они больше не казались защитниками смертных от тьмы. В них виделось что-то зловещее. Вокруг бродили человеческие тени.

Вольфгер стоял у окна, больше похожего на бойницу, и смотрел вниз. На черную полосу реки, в которой отражались тревожные огни и зазубренная половина луны, летящая между рваных облаков.

Молодой ревенант вошел, как всегда, стремительно, словно за ним гналась свора бешеных собак. Вместе с ним в зал Совета влетела густая волна его магии и накрыла присутствующих.

— Прошу всех занять свои места, — заявил он вместо приветствия. — У нас мало времени.

— Похоже, новый Судья до сих пор не слишком уверен в своих силах, — шепнул Вольфгеру, севшему в кресло, ехидно улыбающийся Рамон. — Будь его воля, он превратил бы нас в соляные столбы.

— Или в шахматные фигурки, — приятно улыбаясь молодому Корвинусу, так же тихо ответил мэтр. — Чтобы вволю поиграть нами на своем собственном поле.

— Господа, прошу тишины! — заявил ревенант, занимая место во главе стола. — Наше положение ухудшается. Эпидемия перекинулась на Лангедок. Мы пытаемся усилить карантин, но наши меры пока не приносят должных результатов.

Вольфгер, со скукой рассматривающий сдержанно-аристократичное убранство зала Совета, поймал укоризненный взгляд Фелиции и постарался изобразить сосредоточенное внимание, приличествующее сложившейся ситуации.

— В распространении болезни виноваты некроманты, — заявил Миклош Тхорнисх и перевел на кадаверциана взгляд, в котором не было особого сожаления об участи смертных. — Тела, которые вы оживляете, заразны!

Мэтр с усмешкой посмотрел на субтильного выскочку, который после смерти Луция стал слишком заносчив.

— Мы стерилизовали трупы, прежде чем их использовать, господин Миклош, еще до времен юстиниановой чумы.

— Чушь собачья! — отмахнулся тот. — Как вы можете быть уверены, если мы даже не знаем до конца, что собой представляет эта болезнь?

— У господина Миклоша проблемы, — тихо сказал Рамон Вольфгеру, — все его здоровые человеческие резервы, кажется, так он называет людей, которых использовал в качестве корма с начала эпидемии, передохли.

— Так вот почему он выглядит сегодня немного утомленным, — с преувеличенно-глубокомысленным видом произнес кадаверциан, пытаясь скрыть усмешку, — Чем же он питается теперь?

— Тем, что бегает не слишком быстро, — ответил вьесчи, и оба кровных брата фыркнули от смеха.

Миклош, понявший, что говорят о нем, злобно взглянул на них, крепче сжимая трость.

Ревенант покраснел и сказал недовольно:

— Я бы на вашем месте, господин Рамон, не был столь несерьезен. Эпидемия началась по вашей вине.

Миклош тут же изобразил сдержанную печаль, которой явно не чувствовал. Он наблюдал не меньше эпидемий человеческой чумы, а также оспы и холеры, чем Вольфгер, и прекрасно знал, что все это когда-нибудь закончится.

Фелиция демонстративно отвернулась от чрезмерно легкомысленных родственников и обратилась к главе клана Асиман:

— Господин Амир, как обстоят дела у вас?

Магистр устало провел ладонью по лбу. Потеряв от утомления и целого ряда неудач в экспериментах по уничтожению черной смерти все свое высокомерие и язвительность, он стал вести себя на удивление прилично. Да и выглядел почти достойно, несмотря на ввалившиеся щеки и круги под глазами.

— Продолжаем работать, но пока ничего утешительного сказать не могу.

— Нашего пиромана как будто подменили, — шепнул Вольфгер Рамону. — Если каждая новая вспышка чумы будет так же положительно действовать на его паскудный характер, я готов пережить еще пару эпидемий.

— Как я вижу, кланы кадаверциан и вьесчи не слишком заинтересованы в благополучном разрешении ситуации! — заявил ревенант, испепеляя двух старейшин гневным взглядом.

— Единственное разрешение ситуации, как я уже неоднократно говорил, закрыть границы, не давая людям разносить заразу, — равнодушно отозвался мэтр некромантов. — Сжигать те трупы, которые, как выразился господин Миклош, мы не успели оживить. И по примеру господ Иована Вриколакоса и Александра Фэриартоса не тратить время на бесполезные собрания.

Ревенант открыл было рот, чтобы выразить свое возмущение, но Вольфгер не дал ему перебить себя:

— Еще могу посоветовать молиться. Говорят, людям это очень хорошо помогает.

— Я знаю еще одно хорошее средство, — заметил тхорнисх, — сжечь всех смертных на чумной территории. Вместе с домами и прочим хламом. И я вас уверяю, эпидемия сразу же остановится.

— Нет, мы не можем допустить этого! — решительно возразила Фелиция.

Нахттотер стал настаивать на своем. Начался спор. И Вольфгер наклонился к Рамону:

— Самое разумное, что можно сделать сейчас, — удалиться.

— Уже уходишь? — с видимым сожалением спросил тот.

— Нет времени на пустую болтовню. Помнишь прежние Советы?

— Да, не чета нынешним, — усмехнулся вьесчи, пожимая на прощание руку кадаверциану. — На них хотя бы давали поиграть в мяч отрубленной головой оппонента.

Мэтр улыбнулся и, не обращая внимания на возмущение родственников, вышел из зала. Но не успел пройти и нескольких метров по направлению к лестнице, как услышал за спиной торопливые шаги. Его догнала леди даханавар.

— Вольфгер, ты не можешь уйти вот так просто…

— Фелиция… — Он взял мормоликаю за руки, притянул к себе и пылко поцеловал в лоб. — Я обожаю тебя, но не могу выносить этот бред даже ради твоих прекрасных глаз.

В ее волшебных очах цвета морской волны мелькнула улыбка, но губы оставались по-прежнему строго сжаты.

— Но послушай…

— Поверь, эта эпидемия ничем не хуже и не лучше прежних, — слегка утомленно отозвался мэтр. — Главное — вовремя успеть получить свою выгоду и направить острие меча в нужную сторону. Помнишь, как были счастливы вриколакос, когда начали восстанавливаться леса, которые некому стало вырубать на постройку кораблей? А как ты была довольна успехами людей в области гигиены и медицины, которых они достигли после очередной эпидемии? Сколько великолепных произведений написано о том времени на радость фэриартос! И разве не стала выгодна клану даханавар смена религии на Кипре, когда там свирепствовала чума в двухсот пятидесятом? А оспа в Японии? А холера в…

— Вольфгер… — тихо произнесла Фелиция, и кадаверциан замолчал. — Я понимаю, тебе все равно — черная смерть в Вавилоне или в Провансе. Но я бы не хотела, чтобы ты так равнодушно относился ко всему происходящему. Это мир, в котором мы живем. И мы так же отвечаем за него, как и за все прежние.

Некромант улыбнулся, глядя на нее:

— Я знаю одно, Фелиция. Все проходит. Советую тебе повторять это почаще мысленно. Очень помогает избавляться от иллюзий.

Вольфгер выпустил ее ладони и отправился прочь, оставив гречанку в одиночестве…

Теперь напротив него сидела ее ученица и смотрела почти с тем же вниманием, что горело когда-то в глазах мормоликаи.

— Как это ни странно, мэтр, — произнесла она задумчиво, — но вам удалось успокоить меня. Когда думаешь о том, сколько веков вы прожили и что видели в прошлом, беды настоящего начинают казаться менее грозными.

— Именно этого я и добивался, леди. Немного покоя во время чумы вам не помешает. Тягостно видеть столь красивую женщину в тоске.

Она улыбнулась. Эта женщина любила лесть, занимательные истории и внимание.

— Значит, вы приехали сюда лишь затем, чтобы развлечь меня? — спросила леди, не зная, какие размышления одолевают мэтра.

— Если быть до конца откровенным, цель моей поездки немного дальше этого охотничьего домика, — ответил он. — Я должен был проследовать мимо.

Вольфгер передвинул свечу, чтобы лучше видеть лицо Флоры.

— Видишь ли, неподалеку отсюда появился дампир, избавляющий смертных от кровожадных зомби, и мне бы хотелось встретиться с ним.

— Дампир? — с глубочайшим недоверием осведомилась женщина. — Ребенок вампира и человека? Но вы ведь знаете, что это невозможно?

— Знаю. Поэтому и хочу посмотреть на него.

— Но вы же не думаете…

— Я думаю, что это человек с редкими некротическими способностями. И для всех будет лучше, если он окажется в нашем клане. Или умрет.

— Понятно, — ответила Флора, явно теряя интерес к разговору.

— Поэтому я не задержусь здесь долго, — продолжил Вольфгер, доставая из кармана небольшой сверток. — Но Кристоф, зная, куда я направляюсь, просил доставить тебе это послание.

Глаза леди радостно вспыхнули. Она взяла из рук кадаверциана конверт и нетерпеливо раскрыла его.

Пока она читала письмо, Вольфгер неторопливо расхаживал по комнате, рассеянным взглядом скользя но безделушкам, расставленным на столиках. В мутноватом зеркале, висящем на стене, мелькнуло отражение мэтра — светловолосого мужчины лет тридцати с лишком, с резкими чертами лица и серыми глазами — левый немного косил.

Были времена, когда кадаверциана принимали за гиперборейца, затем за левита, потом за эллина, теперь он считался французом.

— Кристофа не может изменить даже чума! — внезапно воскликнула Флора, отвлекая мэтра от размышлений. — Шутка в его стиле. Знаете, что он прислал мне? — Леди тихо рассмеялась и прочитала вслух: — «…знаю, что ты боишься чумы, поэтому передаю тебе этот лоскут плаща святой Женевьевы. Люди верят, что он способен охранить от любой болезни и возвращает душевное спокойствие…»

Вольфгер улыбнулся, глядя на ее повеселевшее лицо, и подумал, что, по всей видимости, Кристоф очень хорошо знает эту женщину, если способен несколькими словами вернуть ей хорошее расположение духа.

Флора бережно свернула письмо, убрала в ящик стола и задумчиво посмотрела на гостя:

— Скажите, мэтр, эта болезнь может как-то влиять на таких, как мы?

— Нет. — Вольфгер улыбнулся, услышав ее вздох облегчения. — Но если ты выпьешь зараженную кровь, то можешь передать заразу здоровому человеку. Когда… — Некромант выразительно провел пальцем по своей шее. — Так что будь осторожна, если не хочешь убить своего протеже неосторожным поцелуем.

Леди с улыбкой взглянула на колдуна, собираясь сказать в ответ какую-то милую дерзость, как вдруг за дверью послышались торопливые шаги и громкий страдальчески-нетерпеливый мужской голос:

— Флора! Где ты?! Флора!!

Задорное лукавство, вернувшееся было на лицо молодой женщины, мгновенно скатилось с него.

— Ну вот, опять! — произнесла она с плохо скрытой досадой.

— Флора! — продолжали стенать в коридоре все громче.

— Я здесь, дорогой, — отозвалась она нежно, подошла к двери, одной рукой распахнула ее, а другой «набросила» на Вольфгера заклинание даханаварской «Дымки невидимости». Улыбнулась, молча прося извинения за эти меры предосторожности.

В комнату ввалился худой долговязый юноша довольно помятой наружности. Его белая рубашка была залита вином, к бриджам на коленях прилипли клочья медвежьей шерсти. На заспанную физиономию падали пряди нечесаных светлых волос, а на тощей шее виднелся длинный красный шрам.

Карл споткнулся о край ковра и, чтобы не упасть, был вынужден ухватиться за Флору. При всей женственности своего образа даханаварская леди обладала силой, в несколько раз превышающей человеческую, поэтому с легкостью удержала молодого человека.

— Ты прячешься от меня? — воскликнул он, продолжая цепляться за нее. — Зачем ты прячешься? С кем ты здесь? — Он обвел помещение мутным взглядом воспаленных глаз, но не увидел Вольфгера, с интересом наблюдающего за бурной сценой.

— Ты же видишь, — терпеливо ответила леди, стараясь не смотреть на усмехающегося мэтра. — Я одна.

— Но я слышал голоса! Мне все время слышатся голоса. Почему ты ушла? Тебе скучно со мной?! Я тебе надоел?!

— Карл, — тихо, но твердо произнесла Флора, — успокойся.

— Да-да, — тут же послушно пробормотал он, выпуская леди, и рухнул на кушетку. — Я помню. Нельзя предаваться отчаянию… Но сегодня я видел в окно черного всадника с горящими глазами… он ехал сюда. А что, если это знак и чума уже близко?

— Тебе показалось. — Леди ласково провела рукой по спутанным волосам Карла, коснулась его щеки, потом задержала пальцы на шее. — Не думай об этом. С нами ничего не случится. Все будет хорошо. Я обещаю.

— Да, любовь моя, — отозвался он, безропотно поддаваясь ее нежной магии.

— Нужно поспать, — прошептала Флора, и человек медленно лег на кушетку, закрыл глаза, расслабился и спустя минуту задышал глубоко и ровно. Леди чуть наклонилась над ним, и Вольфгер увидел, как жадно трепещут ее ноздри, вдыхая теплый человеческий запах, а рука касается беззащитного горла.

— Это он располосовал медведя в холле? — тихо спросил Вольфгер.

— Да, — Она поспешно отстранилась от смертного, вздохнула и устало провела кончиками пальцев по вискам. — Каждый вечер он вливает в себя несколько бутылок вина. Пытается заглушить отчаяние… Время от времени людям приходится выплескивать свой страх.

— Сделай из него гемофага, — предложил Вольфгер. — Он не обладает способностями ревенанта, так что твоя магия подействует на него. А гемофаги не умирают от болезней.

— Он должен оставаться человеком, — с ноткой печали ответила Флора, но тут же нахмурилась, заметив усмешку мэтра. — И прошу вас, не смейтесь. Это важная политическая миссия даханавар. Кадаверциан всегда были далеки от нее.

— Несомненно, — ответил Вольфгер, поднимаясь. — А теперь, дорогая леди, не окажете ли вы мне одну любезность?

— Думаю, я не вправе вам отказать. — Уголки ярких губ Флоры дрогнули, готовые к улыбке. — Какую именно любезность вы ждете от меня?

Его ответ ошеломил даханаварскую красавицу.

— Прокатиться верхом? Сейчас? С вами?

— Всего пара часов свободы. А после я снова оставлю тебя наедине с твоим долгом.

— Я очень благодарна вам за приглашение, — осторожно ответила леди, — но я стараюсь не покидать этот дом.

— Тогда я сформулирую свое предложение по-другому, — улыбнулся Вольфгер. — Ты голодна. Это видно. Тебе нужна свежая кровь. Чем ты питаешься все это время? Я не почувствовал в доме присутствия никого из смертных, кроме твоего протеже.

— Здесь было несколько слуг, но… — Леди замялась.

— Ты убила кого-то из них? — понимающе спросил кадаверциан.

— Не я, — печально покачала головой Флора, — Карл. Случайно. И все остальные сбежали. Я удержала бы их, но все произошло днем.

— Можно нанять новых слуг.

— Люди боятся, — резко ответила леди. — Считают Карла сумасшедшим. Еду для нас с ним приносят из деревни, но остаться в доме никто не согласится. А я не могу все время затуманивать их сознание… Иногда мне нужно спать.

— И есть, — закончил Вольфгер. — Если ты не получишь свежую кровь в ближайшее время, то скоро бросишься на человека, которого защищаешь. Или не найдешь в себе силы успокоить его во время очередного приступа паники.

— Вы правы, мэтр, — произнесла она тихо, глядя в сторону, — но я не хочу оставлять Карла одного. К тому же боюсь заразить его.

— Здесь нет чумы, — уверенно сказал кадаверциан. — Так что ты можешь охотиться спокойно. Если ты так беспокоишься о своем человеке, — добавил он, — я прикажу моему слуге постеречь его во время твоего отсутствия.

Дальнейшие сомнения леди были недолгими. Аргументы Вольфгера, а самое главное — голод, заставили Флору покинуть смертного, которого она оберегала так долго.

Бетайлас по-прежнему ждал, сидя на земле у крыльца. Увидев леди, он неторопливо поднялся и, снова начиная играть роль верного слуги кадаверциан, лениво поклонился.

Флора с интересом посмотрела на некротическое создание, хотела с просить о чем-то, но ее взгляд задержался на лошадях. Несколько мгновений она рассматривала их широко распахнутыми от изумления глазами, потом повернулась к мэтру.

— Вы приехали на этом?

— Да. А что тебя удивляет?

— Не знаю. Вольфгер, заметили ли вы, — ледяным тоном отозвалась Флора, — Но эти животные мертвы.

Босхет тихо хрюкнул от смеха, но тут же принял серьезный вид, глядя вдаль.

— Естественно. — Кадаверциан подошел к своему жеребцу и потрепал его по шее. — Живые лошади бесятся от страха, чувствуя некромантов. А как, по-твоему, мы можем передвигаться иначе?

— С помощью порталов Нософорос. Кажется, это ваш излюбленный способ путешествий.

Флора медленно приблизилась ко второму коню, коснулась его спины. Он не отозвался на прикосновение, продолжая стоять неподвижно, словно статуя. Смотрел в темноту тускло мерцающими глазами, и только ветерок слегка шевелил его гриву и хвост.

— Не бойся, — сказал мэтр, заметив ее сомнения. — Они слушаются лучше обычных.

— Интересно, — задумчиво произнесла леди, ставя ногу в стремя. — Для чего вам живые женщины, Вольфгер? Несомненно, мертвые слушаются лучше.

Она хлестнула жеребца и, не дожидаясь некроманта, поскакала в поле. Кадаверциан вскочил на своего коня и кивком указал ухмыляющемуся Босхету на дом.

— Все будет исполнено, мэтр — отозвался бетайлас, заговорщицки подмигнув Вольфгеру, и поспешно убрался с дороги.

Колдун догнал Флору на середине поля. Ее гибкая фигура в светлой амазонке, верхом на стремительном некротическом создании, мелькала в серой ночи. Тонкий белый шарф бился на ветру. Каштановые локоны, рассыпаясь в беспорядке, прыгали по плечам.

— Прекрасная даханавар, оседлавшая покорную ей смерть, — сказал Вольфгер, заставляя своего коня бежать рядом со скакуном Флоры.

Она рассмеялась, оборачиваясь. Ее глаза сияли прежним ярким светом, лицо светилось от удовольствия и жадного предвкушения.

Не доезжая до деревни, она произнесла мягко с легкой извинительной интонацией:

— Я буду очень признательна, если вы подождете меня здесь. Не хочу, чтобы люди и домашние животные почувствовали присутствие некроманта.

— Не боишься охотиться одна? — спросил Вольфгер, взяв повод ее коня.

— В деревне меня все знают, — Флора спешилась, посмотрела на кадаверциана снизу вверх, — и любят. Я могу зайти в любой дом.

— Нисколько не сомневаюсь, — ответил он, глядя на светлый силуэт женщины, растворяющийся в темноте.

Ее не было не больше получаса. И вернулась леди абсолютно бесшумно. Некромант, чутко вслушивающийся в ночную тишину, не смог уловить звук ее шагов.

Флора внезапно появилась из-за деревьев и совсем не с той стороны, откуда ждал ее Вольфгер. Приблизилась легкой, стремительной походкой, излучая яркую живую силу и удовольствие. Следы утомления и застарелого страха исчезли с ее лица. Теперь оно сияло прежней красотой и уверенностью в собственной неотразимости.

«Видимо, хороший ужин», — подумал Вольфгер. Но расспрашивать подробности о ее визите в деревню не стал.

Во время обратной дороги они не говорили ни о внутри- клановой политике даханавар по отношению к людям, ни о межклановых распрях, ни о чуме.

Леди наслаждалась свободой. Она действительно как будто забыла о том, что происходит вокруг. Отвлеклась от своих забот и не думала о делах семьи.

Кони шли бок о бок, и Флора довольно остроумно рассказывала Вольфгеру свои впечатления о Черном принце — сыне английского короля Эдуарда III. А в основном о его победе при Пуатье, когда в битве был уничтожен практически весь цвет французского рыцарства и пленен король Франции Иоанн II.

Некромант пытался вспомнить, сколько лет Третьей старейшине на самом деле, поскольку она ничем не отличалась от смертных женщин в умении скрывать свой возраст. Однако если обычно красавицы старались казаться моложе, леди даханавар пыталась добавить себе пару сотен лет, чтобы выглядеть мудрее и опытнее.

— О Черном принце говорили, что он рожден с мечом в руках, но так и остался всего лишь сыном английского короля и отцом английского короля, а сам не смог никогда надеть венец монарха, — говорила леди с легкой улыбкой, но в голосе ее слышалось сожаление. — Еще одна нелепость человеческой жизни. Одержать столько побед и умереть от болезни. Думаю, что с его смертью закатилась эпоха блестящих английских побед.

— Будь твоя воля, Флора, — заметил Вольфгер с иронией, — ты бы всех более-менее значимых персонажей человеческой истории превратила в себе подобных.

— Увы, это невозможно, — ответила она, чуть повернув голову в сторону собеседника. — Поэтому я стараюсь насколько только возможно продлить жизнь тех людей, за кого отвечаю.

Флора вдруг замолчала. Резко повернула голову. Зрачки ее голубых глаз расширились, ноздри дрогнули, а красивое лицо застыло.

Небо на западе осветилось красным заревом. Над лесом медленно поднимался густой дым, подсвеченный багровым. Ночные звуки неожиданно заглушил гул, треск и зловещий шелест. Едва увидев все это, Вольфгер уже знал, что происходит. А на лице Флоры промелькнули, мгновенно сменяя друг друга, недоумение, недоверие и ярость. Она развернула коня и, хлестнув его, понеслась обратно. Кадаверциан поспешил за ней.

Особняк был объят огнем. Алые языки вырывались из окон первого этажа и жадно тянулись все выше. Ветер швырял пригоршни искр в небо и раздувал пожар еще сильнее.

Лохматое пламя с грозным ворчанием вырывалось из-под крыши.

Флора издала невнятный вопль ярости и отчаяния. Еще раз стегнула жеребца, и он помчался, не разбирая дороги. Конь Вольфгера скакал за ним след в след, но некромант понимал, что торопиться нет смысла. Выжить в таком пламени не представлялось ему возможным.

Леди неслась к дому, к широко распахнутым дверям парадного входа. Похоже, она была готова влететь прямо в огонь. Мэтр произнес короткое заклинание, и жеребец Флоры остановился, послушно замерев. Леди бросило вперед на шею животного, она едва не вылетела из седла, но в последний миг успела удержаться.

— Не останавливайте меня! — закричала она, и воздух вокруг женщины опасно «поплыл», сплетаясь в невидимое даханаварское заклинание. И на миг Вольфгеру стало интересно — применит ли ученица Фелиции к нему свою магию, если он попытается удержать ее.

— Хочешь сгореть живьем?

Теперь дом пылал весь, светясь изнутри, словно волшебный фонарь. Флора молча соскользнула на землю и побежала к особняку. Ее тонкая фигура с разметавшимися волосами на фоне горящего дома казалась нереально прекрасной и хрупкой. Ночной мотылек, с безумной отвагой летящий в огонь. «А ведь и правда может броситься в пламя, спасая этого щенка». — Вольфгер пришпорил коня, но догнать женщину не успел.

Она остановилась сама. Замерла, глядя на черную дымящуюся фигуру, появившуюся из пекла. Некромант присмотрелся: человек, или кем он там был, нес на плече явно бесчувственное тело. Спустился с крыльца и, не обращая внимания на Флору, бросившуюся ему на помощь, пошел дальше от пылающего дома.

Вольфгер слез с коня и неторопливо пошел навстречу Босхету.

— Прошу прощения, мэтр, — произнес дух-убийца, сваливая в траву свою ношу, — он действительно псих. Проснулся, понял, что леди нет рядом, и решил устроить самосожжение. Кричал, что не допустит, чтобы кто-то заразился от него чумой. Наверное, стоило оставить этого идиота в доме. Но я обещал, что буду охранять его. И вот, успешно спас.

Бетайлас ухмыльнулся, пытаясь стереть с физиономии копоть, и взглянул на тело, распластавшееся на земле. Оно было страшно обожжено. Вольфгеру хватило одного взгляда, чтобы понять — долго подопечный даханавар не протянет.

— Карл… — Флора опустилась на колени рядом с человеком, не решаясь прикоснуться к нему. Посмотрела на Вольфгера взглядом, полным ужаса и отчаяния.

А мэтр снова невольно залюбовался женщиной, с мольбой и мукой глядевшей на него снизу вверх.

— Он умрет через несколько часов, — ответил он на ее безмолвный вопрос. — В страшных мучениях. Так что будет милосерднее убить его сейчас, пока он не очнулся.

— С удовольствием могу предложить свои услуги, — галантно поклонился Босхет, как будто забыв, что сам же и спас человека несколько минут назад.

— Нет, — прошептала она. — Нет! Это невозможно. Я не могу. Я должна была защищать его, а теперь что же мне делать? Я оставила его всего на час! Как же такое могло произойти?!

Бетайлас равнодушно пожал плечами:

— Что, раньше он не пытался строить из себя спасителя ближних?

— Босхет, заткнись, — коротко приказал Вольфгер.

Дух-убийца снова ухмыльнулся и отошел в сторону, издали наблюдая за смятением Флоры.

Она уже понимала, что ничего не может сделать, и, кусая губы, смотрела на полумертвого человека.

— Я должна была защищать его, — вновь повторила она. — Он доверял мне. А я убила его.

— Не ты, — мягко уточнил кадаверциан. — Пламя.

— Мое легкомыслие. Я не должна была… — Она не договорила, чего именно не была должна.

Горе Флоры было столь велико, что наблюдать за ней и ничего не предпринимать становилось неловко. И что самое удивительное, она даже не попыталась упрекнуть в произошедшем внезапного гостя, отвлекшего ее от исполнения обязанностей, а с трогательной страстностью винила во всем только себя.

«Но не должна же она быть настолько наивна, чтобы не понимать, что в нашем мире ничего не происходит вдруг, само по себе», — думал Вольфгер, глядя на поникшую кудрявую головку женщины.

Флора внезапно посмотрела на него, и в ее взгляде, устремленном на мэтра, вспыхнула надежда, щеки порозовели, и она воскликнула:

— Вольфгер! Вы можете помочь мне! Прошу вас, помогите! Леди вскочила и схватила его за руку.

— Кто лучше кадаверциан разбирается в медицине?! А вы — величайший маг. Умоляю, помогите!

— Хотите, чтобы я оживил его после смерти? — скептически поинтересовался мэтр, переводя взгляд с прекрасного лица женщины, освещенного пожаром, на уродливую маску, в которую превратилось лицо человека.

— Спасите его! Вылечите!

Не ожидавший подобной просьбы, кадаверциан с изумлением уставился на леди.

— Флора, я…

— Прошу вас! И я сделаю для вас все, что угодно! Босхет, стоящий в стороне, кашлянул негромко, пытаясь таким образом выразить свое несогласие, но мэтр не обратил на него внимания. Глядя в глаза Флоры, ставшие совсем прозрачными, Вольфгер понял, что ему хочется послать ко всем чертям политику кланов. Не часто его умоляли так самозабвенно.

«Ну останется в живых этот мальчишка, — думал кадаверциан, — произойдет объединение земель, которыми владеет его семья, на десять, двадцать… тридцать лет позже. Вьесчи подождут. А эта очаровательная женщина перестанет напоминать птицу, подбитую камнем… К тому же я всегда испытывал слабость к даханавар».

— Флора, мне нужно какое-нибудь помещение. Исцеление может затянуться.

Ее лицо, казалось, за светилось от радости и благодарности.

— Здесь недалеко. Домик для гостей.

— Вольфгер, что ты делаешь? — недовольно спросил Босхет по-ассирийски. — Насколько я помню, у тебя сделка. Ты обещал умертвить этого щенка.

— Я передумал. Отнеси его под крышу.

— А как же ваша договоренность? — продолжал недоумевать бетайлас, одновременно поднимая обожженного человека, — Сложная интрига, в результате которой исчезнет семья, мешающая политике вьесчи, а ее место займет другая, именно та, которая выгодна Рамону?

— Успеет, — уклончиво отозвался Вольфгер.

На особняке рухнула крыша. В небо взвился фонтан искр и черные ошметки сажи. Флора оглянулась и передернула плечами, словно ощутив на себе прикосновение огня.

Хмурый Босхет, явно не одобряющий поступок мэтра, поднял человека и пошел следом за леди.

Домик для гостей, освещенный пожаром, оказался крошечной постройкой в одну комнату, заросший паутиной и явно нуждающийся в ремонте.

— Интересно, для каких именно гостей это построено? — бормотал бетайлас, мельком взглянув в пыльное зеркало, криво висящее на стене, обтянутой выцветшим шелком.

— Осторожнее, — попросила Флора, с тревогой глядя на своего подопечного. — Положи его сюда, на кушетку.

— Нет, — ответил Вольфгер, входя следом за леди в комнату. — На пол.

И прежде чем женщина успела возразить, отбросил в сторону ветхий ковер, отодвинул кресло. Босхет сгрузил обожженного человека в центр комнаты. Флора наклонилась над ним, коснулась висков, прошептала что-то, затем несколько мгновений смотрела на обезображенное огнем лицо. Кадаверциан почувствовал легчайшее дуновение даханаварской магии.

— Это для того, чтобы он не очнулся, пока вы не закончите лечение, — пояснила она, переведя на Вольфгера взгляд, в котором светилась прежняя надежда.

Он кивнул, подошел ближе и стал быстро чертить вокруг смертного первые знаки заклинания. Флоре явно хотелось узнать, что именно он собирается сделать, но она понимала, что не следует мешать работе некроманта, какими бы странными ни были его действия. И лишь спросила:

— Вам еще нужна моя помощь?

— Нет, — отозвался Вольфгер. — И тебе лучше выйти.

— Я останусь. — решила Флора, внимательно наблюдая за кадаверцианом.

— Как знаешь. — Он начертил последний символ и обернулся к Босхету: — Мне нужно немного пространства.

Тот понял, о чем речь. Осмотрелся, наклонился и разбил ударом кулака одну из самых трухлявых досок на полу. Леди даханавар поморщилась от треска и спросила с некоторым сомнением:

— Это должно как-то помочь в лечении?

— Непременно, — рассеянно отозвался Вольфгер, начиная читать заклинание.

Босхет разбил еще одну доску и, повинуясь жесту кадаверциана, отошел в сторону. Застыл неподвижно. Теперь был слышен лишь шелест пламени над догорающим домом, взволнованное дыхание Флоры и слабый стук человеческого сердца.

Кадаверциан беззвучно шевелил губами, произнося древние слова, на каждое из которых уже слышал такой же тихий отклик. Третья старейшина поглядывала по сторонам, но не видела привычных зеленых отсветов кадаверцианской магии, и, похоже, это начинало ее смущать.

Вольфгер произнес последнюю фразу, отошел от человека, перевернул кресло, валяющееся на полу, и сел в него.

— Что теперь? — напряженно спросила Флора.

— Ждать, — ответил за кадаверциана жадно принюхивающийся Босхет.

Несколько минут ничего не происходило. Затем раздался тихий, едва слышный шорох. Леди даханавар не обратила на него внимания, а бетайлас чуть наклонил голову, с удовлетворением прислушиваясь. Потом в комнату просочился запах. Практически неощутимый сначала, он становился все сильнее. На некроманта и его слугу он не произвел особого впечатления, а Флора произнесла немного напряженно:

— Вольфгер, вы уверены, что не использовали случайно заклинание нахтцеррет?

Мэтр невольно рассмеялся, глядя на ее побелевшее лицо:

— Не волнуйтесь. Я хорошо знаю свое дело.

— Очень надеюсь, — ответила она прерывающимся голосом, поспешно вытаскивая из рукава надушенный платок, но не донесла его до лица и замерла, глядя на пол широко распахнутыми глазами.

Сквозь щели пола, в дыры, пробитые Босхетом в досках, медленно, но уверенно выползали маленькие существа. Они были похожи на белых муравьев с раздутыми брюшками и, ловко шевеля крошечными лапками, ползли к человеческому телу, распростертому на полу. Сначала их было несколько, потом появилась пара десятков, а затем насекомые хлынули бесконечным белесым потоком.

Флора издала какой-то невнятный звук, подхватила юбку и быстро вскочила на стул, словно опасаясь, что существа нападут на нее.

— Вольфгер?! Что это?! — воскликнула она сдавленно.

Босхет ухмыльнулся довольно, словно для него не было большего удовольствия, чем напугать высокородную даханаварскую леди.

— Ничего страшного, — успокаивающе ответил кадаверциан, не обращая внимания на гримасы бетайласа, который предпочел бы подольше держать Флору в неизвестности относительно всего происходящего. — Это всего лишь некрофаги — низшие падальщики.

«Муравьи» добрались до человека и стали резво взбираться на него. Не прошло и нескольких секунд, как тело оказалось покрыто белым шевелящимся ковром.

— Нужно убрать сгоревшую плоть, — любезно пояснил Вольфгер в ответ на взгляд женщины, полный испуганного отвращения. — Только тогда я смогу начать заживление. Соскабливать с него омертвевшие ткани ножом было бы слишком долго. А эти создания как раз и сотворены для подобной… процедуры.

Запах, который издавали некрофаги, вновь усилился. Флора крепко прижала платок к лицу.

— Какая все же мерзость эта ваша некромантия, — пробормотала она приглушенно.

— Ты буквально дословно повторяешь слова лудэра, — ответил Вольфгер с улыбкой.

Леди даханавар явно смутилась и не сразу сообразила, что ответить. От необходимости извиняться ее избавил Босхет, внимательно наблюдавший за гадальщиками.

— Мэтр, — произнес он предостерегающе, — похоже, они не наелись.

— Еще пара секунд, — ответил кадаверциан.

— Как бы они не сожрали его живьем.

Флора судорожно вздохнула, но, помня о том, что Вольфгер, по его же словам, «хорошо знает свое дело», промолчала.

Кадаверциан подождал еще несколько мгновений и, лишь когда в белесой массе некрофагов стали появляться красные пятна человеческой крови, бросил на существ зеленоватую сеть заклинания. Падальщики замерли, а затем осыпались с тела смертного на пол. Флору передернуло от глухого стука, с которым их раздувшиеся тельца соприкасались с полом.

Босхет поднял одного, задумчиво повертел в пальцах окаменевшее тельце и сказал:

— Похоже на нефрит. Недурное украшение бы вышло, если подобрать оправу из золота. Не желаете взглянуть, леди?

Но Флора не обратила внимания на бетайласа. Она шагнула вниз со стула, не отводя взгляда от окровавленного тела своего подопечного. Вольфгер жестом попросил ее оставаться на месте и наклонился над человеком.

Заклинания исцеления требовали много времени и сил, а самое главное — собственной крови мэтра. В какой-то миг кадаверциан увлекся, наблюдая за восстановлением смертного. Живые мышцы, плоть и кожа были такими же послушными, как и мертвые. И кадаверциана вновь изумляло, что существо, лежащее сейчас перед ним, настолько хрупко, что может сломаться от любой неосторожности. Но в то же время сила, заключенная в нем, гораздо мощнее некромантии. Она существует по каким-то своим законам, и кадаверциан должен относиться к ним со всей возможной почтительностью.

Вольфгер невольно подумал о том, что должен просить прощения у Ее Величества Смерти, которой служит, отнимая у нее человека, чтобы вернуть Ее Величеству Жизни. Подобные размышления не часто приходили в голову кадаверциана, и он невольно улыбнулся, глядя, как затягиваются кожей раны на теле мужчины…

Прошло довольно много времени, прежде чем некромант закончил восстановление. Он чувствовал непривычную усталость, какой никогда не ощущал, работая с покорными мертвыми телами. Человек, лежащий перед ним на полу, выглядел вполне здоровым, не считая пары шрамов на груди.

Вольфгер поднялся и увидел, что Босхет, растянувшись на потертой кушетке, лениво пересыпает из руки в руку окаменевших падальщиков и едва заметно улыбается, думая о чем-то своем. А Флора сидит на том же самом стуле, где спасалась от некрофагов, и с изумлением смотрит на исцеленного Карла.

— Мэтр, — прошептала она тихо, — вы просто волшебник.

— Рад, что смог помочь тебе, — ответил Вольфгер.

Леди стремительно поднялась, сняла какое-то пыльное покрывало, свисающее со спинки кушетки, и набросила на человека.

— Он скоро придет в себя, — сказал кадаверциан, кивком указывая Босхету на дверь. — Думаю, ты сможешь объяснить ему, что произошло.

— Да, конечно. — Флора подождала, пока бетайлас выйдет. А потом вдруг посмотрела на кадаверциана пытливым «даханаварским» взглядом, явно доставшимся от телепата-учителя, обратившего ее, и неожиданно улыбнулась. — Благодарю за великодушие.

— О да! — рассмеялся Вольфгер. — Все знают о моем безмерном великодушии к смертным.

— Не к человеку, — тихо отозвалась леди. — Ко мне. Некромант понял, что именно она хотела сказать ему. Третья старейшина даханавар вовсе не была наивна, как подумалось ему прежде. Напротив, он убедился, что эта женщина очень умна и великолепно умеет использовать искренность и темперамент, добиваясь желаемого или устраняя собственные промахи. Прогулка с Вольфгером оказалась явной ошибкой, но леди великолепно ее исправила, причем кадаверциан абсолютно не сожалел об этом. Помощь Флоре была для него всего лишь капризом, который он мог себе позволить.

— Береги своего человека, — сказал некромант, улыбаясь очаровательной женщине. — Чума, в отличие от меня, вряд ли внемлет к твоим мольбам.

— Я знаю, — тихо откликнулась Флора, отводя взгляд, — поэтому предпочитаю встречаться с вами, а не с ней.

Мэтр молча взял леди за руку, поцеловал в прохладное запястье, еще раз посмотрел на спящего и вышел из комнаты.

Особняк догорал. По черному остову пробегали юркие красные огоньки. Ветер приносил с собой едкий запах гари, неуловимо напоминающий об асиман. Небо на востоке порозовело.

Босхет сидел в траве рядом с ветхим крыльцом и смотрел на лошадей, неподвижно стоящих поодаль. Услышав шаги кадаверциана, он не сделал попытки подняться и, не глядя на мэтра, процитировал:

Он прекрасный, он сильный, он мудрый,

Божество он двумя третями, человек лишь одною…

Но не знает он равных в искусстве мученья

Тех людей, что его доверены власти…[46]

— Это ты о себе? — с иронией осведомился Вольфгер.

— Нет, о тебе, — усмехнулся Босхет, садясь в седло. — Этот человек все равно умрет. Так что, может, не стоило заставлять его погибать дважды? Вряд ли эта даханаварская девчонка сумеет сохранить ему жизнь.

— Она будет очень стараться. — Вольфгер сел на своего коня и оглянулся на маленький домик.

В его окне загорелся робкий отсвет свечи… И на миг кадаверциану показалось, что он совершил ошибку, вернув Карла к жизни. Но тут же неприятное ощущение прошло. «Какой вред такому, как я, может принести дальний родственник Корвинуса? Даже не ревенант к тому же, — подумал Вольфгер, направляя жеребца в сторону леса. — Никогда это не будет в его силах».

И ошибся.

2009

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

ШАНС

Я далеко не молод. Мне не пара веков… Я повидал разное на этом свете и буду весьма изумлен, если что-то в нем еще сможет меня удивить.

Многие считают меня богом.

И, наверное, они правы.

Я олицетворяю ту самую силу, которой поклоняются. Которую боятся. Которую желают получить в союзники люди.

Меня называют слепым.

Но это — неправда.

Вижу я очень хорошо.

Вот, например, та девушка за соседним столиком. Она несчастна, одинока. Она поссорилась со своим прежним другом и теперь не знает, как найти нового. Она мнительна, стеснительна и безмерно горда.

А я мог бы слегка подправить ее унылую жизнь, подбросить на пути крошечную искорку успеха, везения, удачи. Я мог бы превратить эту одинокую дурочку в богатую наследницу, или сделать ее женой премьер-министра, или… заставить вон того молодого человека влюбиться в нее по уши. Есть крошечный шанс — если она встанет сейчас, повернется и случайно опрокинет его чашку, он подскочит, стирая с колен остывший кофе, она бросится извиняться и… Ты только догадайся встать именно сейчас!

— Опять ерундой занимаешься? — прозвучал рядом недовольный голос.

Я отвлекся, оборачиваясь:

— Привет, Фем.

Он сидел на соседнем стуле, устало обмахиваясь своим круглым зеркалом, и недовольно рассматривал меня.

Естественно, невидимый для смертных. Как всегда, по-юношески уверенный и активный, но немного утомленный. Мой брат и коллега, так сказать. Бог равновесия и справедливости.

— Тебе заняться больше нечем? — спросил он возмущенно, перенаправляя злобное пожелание хозяина ресторана, обращенное к одному из официантов («чтоб тебе пусто было!») на него же самого. Не знаю, будет ли по-настоящему «пусто» владельцу заведения — пожелание-то хоть и эмоциональное, но слабенькое, — однако некоторые финансовые трудности на ближайшую неделю тот получит. И поделом, не увеличивай негатив во Вселенной.

Замечательная работа у моего младшего брата — благородная, высоко ценимая, нужная… вот только нудная. Мечешься веками, и, может быть, один человек из миллиона сообразит, что наказали его за подлые мысли, обращенные к собственной жене.

Если вообще догадается, что наказали. А то сбросит все на слепой случай.

На меня то есть.

Не повезло, дескать, случайно оступился, и головой стукнулся тоже случайно.

И вся слава опять-таки мне. Потому как в моем кармане кроме золотых искорок-удач много черных камешков невезения. И очень часто я достаю их, не глядя…

— Ты бы лучше помог вон той женщине, — продолжил читать нотацию Фем, отражая зеркалом еще чье-то злое намерение, случайно залетевшее в кафе. — У нее трое детей, и ей не помешало бы немного удачи. А этой девице и без тебя неплохо.

— Не могу, — отозвался я легкомысленно. — Ты же знаешь. Удача слепа. Проходит мимо несчастного и выпадает счастливцу.

— Ты джокер! — сердито выкрикнул Фем, не переставая манипулировать зеркалом ни на секунду. — Пустая карта! Только и делаешь, что развлекаешься!

— Зато ты, смотрю, никогда не отдыхаешь. Это бесполезная трата времени, приятель. Твое зеркало не часто отражает добро и зло именно тому, кому предназначено. Очень многое теряется по дороге или попадает вообще не в тех.

Фем покраснел. Он очень трепетно относился к своему делу и не терпел, когда его критиковали.

— Неправда! Весь негатив возвращается обратно к тем, кто его посылает! Всегда! Только… — Он замялся, опуская глаза, и пропустил одну маленькую злобную мыслишку, которая тут же закружилась вокруг нас, примеряясь, кого бы укусить. — …Для того, чтобы восстановить справедливость, нужно время. Иногда очень много времени.

— Ну да! — Я усмехнулся, поймал назойливую кусачую мысль, смял ее в маленький черный комочек и опустил в карман. Пригодится.

— Зато я возвращаю людям веру в справедливость! — воскликнул он.

— Ну да, — повторил я, — Только эти люди почему-то ждут меня. Слепой удачи, шанса, а не унылой справедливости, которая придет неизвестно когда, и вообще придет ли…

Фем вскочил и так взмахнул зеркалом, что доброе намерение проходящего мимо господина засветило этому самому доброжелателю с удесятеренной силой. Бедняга едва не попал под колеса проезжавшей мимо машины!

Вот и подумаешь, кто из нас по-настоящему слеп.

— Ты просто циник! — крикнул Фем. — Жестокий, бездушный эгоист! Я… я не хочу с тобой больше разговаривать.

— Ладно-ладно, — отозвался я добродушно. — Когда устанешь мотаться по свету со своим зеркалом и сам станешь жизнерадостным, здоровым циником — сразу станет легче жить. Вот увидишь.

Фем топнул ногой и исчез. Я только пожал плечами в ответ на его гневную тираду. Юношеский максимализм. С кем не бывает. Через пару тысяч лет пройдет. Хотя, кажется, он обречен быть вечно юным. Чтобы видеть только черное или только белое. Воздавать всем по заслугам, возвращая в мир утраченное равновесие…

Мне в этом плане легче. Иногда можно схалтурить.

Я огляделся по сторонам. Девушка уже ушла. Парень по-прежнему сидел за своим столиком. Вот так, стоило отвлечься ненадолго, и она проворонила свою удачу.

Люди вообще неблагодарны. Они зовут меня, молятся, сами придумывая слова молитвы: «Дайте мне еще один шанс! Ну, пожалуйста, всего один крошечный шанс! Если бы мне повезло в этот раз, я бы заработал миллион… получил наследство… понравился родителям невесты… ограбил банк…» И так до бесконечности. А когда я прихожу и даю им этот самый вожделенный шанс, они не знают, что с ним делать.

Я поднялся и, все такой же невидимый, вышел из кафе.

Стемнело быстро. Вот уже по улице мчатся машины с включенными фарами, горят ослепительные огни реклам…

На краю тротуаров стоят деревья, их черные ветви без листьев тянутся в подсвеченное слоганами небо, стволы сжаты стальными решетками бордюров. Электрический свет города гасит звезды, но холодная белая луна висит, будто зацепившись гладким боком за провода. Асфальт покрыт инеем, который едва слышно потрескивает под шинами проезжающих автомобилей и каблуками прохожих. Зеркальный куб торгового центра похож на ледяную гору, блестящую разными оттенками неона…

И появилась особая вечерняя публика.

Выражения лиц людей стали именно особенными — ожидание необыкновенных встреч, жажда развлечений возникли на них словно из другого, несуществующего, мира — мечта о чем-то таком, что никогда не происходит при дневном свете. Они ждали, жаждали, мечтали, надеялись… верили мне, в меня. Можно было запустить руку в карман и десятками, сотнями разбрасывать золотые искры во все стороны. Подходи, успевай ловить, получай свое личное счастье.

Но я стоял, не спеша одаривать прохожих бесплатной удачей. И рассматривал их немного снисходительно, немного высокомерно, но, в общем, довольно доброжелательно.

Не будь их, кому я был бы нужен в этом мире… Фатальная мысль, с которой бог Шанс смирился уже давно.

Мимо, совсем близко, прошла очень хорошенькая девушка в распахнутом песцовом полушубке. Перебежала через улицу, направляясь к ярко освещенному зданию, на подъезде которого горела золотыми буквами надпись «Казино». Да, это оно, одно из моих самых любимых заведений. Место, где меня призывают каждую секунду, и если бы у меня возникло желание возвести храм себе самому, я бы повесил на нем именно такую вывеску.

Никем не замеченный, я прошел внутрь, с удовольствием оглядываясь по сторонам, вдыхая аромат дорогих сигар, духов, алчности, страха, отчаяния, рассматривая роскошно одетых женщин, респектабельных мужчин и слушая их мысли, сотни раз повторяющие мое имя.

Да, я здесь. Я вас слышу. Радуйтесь, сегодня кому-то из вас повезет.

Возле стола, за которым играли в рулетку, стоял старик в слегка потертом, но все еще приличном смокинге. Он нервно следил за игрой, сжимая и разжимая худые пальцы. Глаза его горели. На сморщенном лице выступили красные пятна. Не отрываясь, он следил за шариком, бегущим по ободу колеса, и непрерывно шептал что-то.

Я подошел, встал напротив. Никак не могу привыкнуть к тому, как людей меняет время. Когда-то этот костлявый, почти лысый гамен был высоким загорелым молодым человеком с бодрым огнем в глазах и уверенным голосом. Его обожали девушки, ценили друзья. Смелый, решительный, умеющий рисковать. Говорят, что удача любит таких.

Человек почувствовал пристальное внимание, поднял голову и встретился со мной взглядом. На его лице появилось недоверчивое выражение с оттенком благоговейного внимания. Также, наверное, удивляется служитель какого-нибудь храма, когда в нем появляется почитаемое божество. То есть ничего необычного в этом появлении нет, и заходит бог периодически в свой земной дом, и служитель не один раз беседовал с ним, но по-прежнему испытывает безмерное изумление при виде знакомой величественной фигуры.

Старик обошел стол, встал рядом со мной и сказал тихо:

— Здравствуй, Шанс.

— Здравствуй, Дэниэл.

Он всегда был моим верным поклонником. Гордый, целеустремленный, решительный… Удача уважает таких людей.

Однажды я подбросил ему одну из своих искорок. Он сумел поймать ее, удержал и выиграл в этом самом казино огромную сумму денег. Сорвал банк.

Он стал богат. Невероятно, неприлично богат.

У парня появилось все, чего он хотел, о чем только мечтал, и даже то, о чем не догадывался. Красавица жена, три или четыре особняка, огромный кусок пляжа, лимузины, лошади, барракуда в аквариуме, личный самолет и кофейная плантация…

А в итоге остался один смокинг и крошечная квартирка в старом доме. Все свое огромное состояние азартный любитель рискнуть проиграл. Сначала не смог остановиться вовремя, а потом просто не мог остановиться.

Теперь каждый вечер он приходит сюда и жадно смотрит, как играют другие. А еще Дэн — единственный человек, который видит меня и знает, кто я.

— Ты зачем здесь? — спросил Дэниэл, поглядывая на игровой стол. — Помочь кому хочешь или просто так?

— Там видно будет, — ответил я уклончиво.

— Слушай, а ты не мог бы… — Он заглянул мне в лицо, и в его глазах зажглась какая-то собачья преданность. — Еще разок, а?..

Человек уже знал ответ, но все равно спрашивал каждый раз, когда встречал меня.

— Нет, Дэн.

— Ты всегда говоришь «нет», — пробормотал он. — И все же… Ну что тебе стоит. Мне много не надо.

— Опять все проиграешь.

— Ну да… наверное.

— Тогда не стоит переводить удачу. Здесь и без тебя много желающих.

— А кому ты хочешь подкинуть везения?

Любопытство оказалось сильнее жадности, и старик с интересом огляделся.

— Слушай, давай подбросим черный шар вон тому типу. Он на прошлой неделе проиграл здесь кругленькую сумму и вот опять явился. Небось урезал зарплату сотрудникам своей фирмы и разницу положил в карман.

Я усмехнулся, рассматривая господина с пунцовым лицом, напряженно следящего за движением рулетки.

— Не хочешь? Ну тогда пусть вон тот крупье упадет на лестнице и сломает ногу. В прошлый раз он вызвал охрану, и меня выставили вон.

— Дождешься, что сюда явится мой брат со своим зеркалом, и лежать в гипсе придется тебе.

Дэниэл сник, а я опустил руку в карман, вынул золотую искорку и бросил ее, не целясь, в кого попадет.

Она попала в проходящего рядом мужчину. Тот вдруг остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду, схватился за сердце и медленно осел на пол. К нему тут же бросился персонал казино, вокруг быстро столпилась любопытствующая публика. Дэниэл провел ладонью по лысеющему затылку и уставился на меня в немом удивлении. Я пожал плечами:

— Бывает и так.

Может быть, сердечный приступ спас его от кредиторов, поджидающих в конторе, или от аварии со смертельным исходом, а может быть, от крупного проигрыша. Люди не догадываются, что маленькая неприятность иногда может уберечь их от большой беды.

Дэниэл проводил меня испуганно уважительным взглядом и больше ничего не попросил.

Я вышел из казино и оглядел улицу. На углу, возле фонаря, стоял парень-саксофонист. Тоненькая летняя кепка была надвинута на самые его глаза, возле ног лежала распахнутая сумка. Пальцы музыканта покраснели от холодного ветра, но он продолжал играть. Он играл не переставая. Его труба выводила простую мелодию, но от нее почему-то щемило сердце… даже у меня.

В нескольких шагах от него прислонилась к стене молоденькая размалеванная девчонка в коротенькой дубленке, ажурных чулках и сапожках на тонких каблуках. Ее детское, по-взрослому накрашенное лицо было застывшим, пустым, казалось, что она заплачет сейчас или уже плакала недавно. А саксофон все говорил что-то о холодной улице, одиночестве, вечерней тоске, мечтах, которые никогда не сбываются, о надежде, которая будет всегда…

Я вытащил из кармана золотую искорку и бросил ее в раскрытую сумку вместо монеты. Пусть это будет моей платой за музыку.

Но подарок не попал по назначению. Искра разлетелась вдребезги, как будто натолкнулась на прозрачную стену.

Уже догадываясь, что это значит, я оглянулся и (так и есть!) увидел на противоположной стороне улицы своего брата.

Своего старшего брата.

Высокий, суровый, властный, величественный, в темных одеждах. Его звали Рок. Тяжелый, неумолимый, непреклонный Рок.

Юный Фем заведовал равновесием, я дарил удачу, наш строгий старший брат был вершителем судеб.

— А, Рок, приветствую!

— Здравствуй, Шанс. — Сейчас его голос был глубоким, размеренным и звучным, напоминающим гулкие удары колокола.

— Талантливый парень, — Я кивнул в сторону ничего не подозревающего музыканта.

— Я видел, что ты хотел сделать. Он не заслуживает твоего подарка.

— А можешь сказать почему?

Рок приблизился ко мне. Только что был на противоположной стороне улицы — и вот уже стоит рядом, излучая ледяную непреклонность.

— Такова его судьба.

Да, с этим не поспоришь. То, что предначертано, не изменить… Судьба… Рок. Он полновластный вершитель человеческих судеб.

До некоторой степени.

Малыш Фем, в погоне за справедливостью, возвращает человеку его собственные невысказанные порывы: будешь желать другим зла, какую бы замечательную судьбу ни хранил для тебя Рок, все равно рано или поздно получишь обратно свои пожелания. И наоборот.

А если случайно поймаешь мою искорку, есть вероятность, что ровная линия судьбы может свернуть в другую сторону.

Рок давно ушел, а я все стоял и смотрел на саксофониста. Он больше не играл. Бережно уложил инструмент в футляр, подышал на замерзшие пальцы. Выгреб из сумки немного мелочи и пару банкнот, засунул в карман.

Я прислонился спиной к фонарю, наблюдая за ним. Обычный парень, не больше и не меньше других достойный внимания бога по имени Шанс. Талантливый, симпатичный, и девушки его наверняка любят…

Кстати, девушка, та самая, в короткой дубленке, подошла к нему, несколько минут они говорили о чем-то, потом юноша обнял ее, поцеловал — неловко прикоснулся губами к щеке — и отпустил. А дальше тоскливо смотрел, как она идет по тротуару, громко цокая по асфальту высокими неустойчивыми каблуками, останавливает машину и садится на переднее сиденье рядом с водителем… Маленькая уличная девчонка и бедный уличный музыкант.

Он перекинул сумку через плечо, поднял футляр с саксофоном и медленно побрел по проспекту вслед за уехавшей девушкой. Я, невидимый, пошел следом.

Через полтора часа блужданий по городу стало понятно, что передо мной типичный неудачник. Человек, которому фатально не везет. Сначала я подумал, сегодня у него просто тяжелый день. Бывает, неприятности идут косяком, одна за другой, но в какой-то момент они заканчиваются. А этот парень, похоже, нашел неиссякающий источник бед различной степени тяжести.

Он опоздал на трамвай, долго ждал следующего, но едва отошел от остановки, как пропустил последний. Его окатывали грязью почти все проезжающие мимо машины. Потом, при входе в метро, прищемили дверью пальцы на правой руке… Мелкие неудачи вились вокруг парня, словно осы, жаля непрерывно, не давая ни минуты отдыха. У меня возникло подозрение, что когда-то я просыпал все свои черные камешки невезения возле его колыбели. Я даже похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли они. Но нет, «мои» неудачи были при мне. Парня атаковали его собственные.

Занятный парнишка. Надо бы с ним познакомиться поближе. Я подождал, пока он пройдет мимо, проявился в реальном мире и бросил на мостовую монетку. Она зазвенела, прыгая по асфальту, а я спросил негромко:

— Эй, не ты уронил?

Человек обернулся, растерянно посмотрел на меня, потом опустил взгляд на землю, нагнулся, поднял монету. И несколько мгновений я наслаждался, наблюдая смену чувств, скользящих по его лицу. Радость, удивление, недоверие… Еще бы! Он держал в руках золотой прошлого века. Нумизматический раритет. В голове музыканта замелькали десятки вариантов того, что можно купить на эту монетку. Сотню гамбургеров, ящики пива, заплатить наконец за квартиру, завести теплую куртку и перчатки. А потом вдруг счастливое озарение скатилось с лица, осталось только сожаление и полная покорность судьбе. Року.

— Нет. Это не мое.

Он протянул руку, собираясь отдать мне монету.

Чудак! Почему именно мне? С чего ты взял, что это мой золотой? И вообще, что за манера разбрасываться неожиданной удачей?!

— Да, видимо, не твое.

Я забрал у него монетку и бросил ее обратно на мостовую. Музыкант печально проследил за моими действиями, хотел что-то возразить, но, так ничего и не сказав, повернулся, чтобы уйти. Тогда я снова окликнул его:

— Парень, заработать хочешь?

Заработать он хотел. Видимо, уже не одну неделю сидел без денег, а все, кто мог одолжить ему, давно стали переходить на другую сторону улицы при встрече.

— А что нужно сделать?

— Сделать?.. Да ничего особенного. Ничего такого, чего бы ты никогда не делал раньше. Далеко живешь?

— Нет, рядом. Вон в том доме.

— Тогда пошли к тебе.

И саксофонист пошел, мучительно соображая, что мне нужно. Десятки предположений, одно изощреннее другого, возникали в его голове. Он спрашивал себя, не лучше ли послать меня куда подальше, вместе с моими деньгами, и остаться по-прежнему бедным, но сохранив чувство собственного достоинства. (Почему-то он решил, что именно на это чувство я собираюсь претендовать в первую очередь…) И все же борьба между желанием заработать и достоинством была не слишком долгой. После нескольких минут колебания парень, тяжело вздохнув, взял меня под руку. Отчаянно и решительно.

Сделать это было легко, потому что для упрощения знакомства я принял женский облик — не зря же мое второе имя Удача.

Дом музыканта мне не понравился. Жалкая пятиэтажка, построенная полвека назад. Длинные коридоры едва освещены тусклыми лампочками. На стенах, выкрашенных синей краской, процарапаны ругательства. Местный фольклор, ничего нового. Пахло здесь сырой штукатуркой, подгоревшим молоком, кошками и еще какой-то дрянью.

Смущенно кашлянув, спутник пробормотал о сломанном лифте и повел меня вверх по лестнице пешком. Он жил на пятом этаже, в самой крайней квартире.

Пока музыкант одной рукой доставал ключи и возился с замком, соседняя дверь приоткрылась. На площадку выглянула тетка в застиранном халате, с кудлатой болонкой на руках и проницательным взглядом.

— А, Константин, — проворковала она сладким голоском, рассматривая нас с головы до ног. Ее маленькие глазки заблестели от удовольствия, а в мозгу рождалась свежая сплетня про бездельника-соседа, который каждый день приводит к себе новую девушку. — Что-то тебя давно не было видно. Уезжал или работу нашел?

— Нет, — буркнул тот в ответ, поворачиваясь к ней спиной.

— А денежки за квартиру когда собираешься отдать? Месяц уже начался.

— Скоро. Завтра. — Парень мучительно покраснел, думая, что его падение в моих глазах не прекращается ни на мгновение. Он открыл наконец замок, пропустил меня внутрь, быстро вошел следом и захлопнул дверь. Пошарив по стене, нашел выключатель. Аккуратно положил футляр с саксофоном на стул, бросил сумку под вешалку.

— Ты проходи, пожалуйста. Обувь можешь не снимать. Здесь у меня… не очень чисто.

Он оказался прав. Крошечная однокомнатная квартирка казалась грязноватой, хотя кое-где виднелись следы попыток сделать ее немного уютнее. Зеленое покрывало на тахте, вязаные накидки на стульях, половичок на вытертом до белизны паркете…

— Хочешь чаю или кофе?

Константин стоял передо мной, красный от смущения, не зная, куда смотреть, чтобы скрыть свое замешательство, — на неожиданную гостью, себе под ноги или в сторону.

— У меня есть неплохой кофе…

— Нет, спасибо.

Продавленная тахта заскрипела под тяжестью моего тела, музыкант сел на стул и решился наконец заговорить о том, что волновало его больше всего.

— Ты говорила о работе… что нужно делать?

— Иди сюда.

Он пересел на тахту, вздохнул решительно, потянулся ко мне, пытаясь обнять, но наткнулся на мой ироничный взгляд и поспешно опустил руки.

— Я делаю что-то не так?

— Не стоит брать в руки то, что ты никогда не сможешь удержать.

Он понял меня по-своему, но все же правильно, и поспешно отодвинулся на край, в очередной раз переживая свою никчемность.

— Извини, я подумал, что ты… Ох, какой же я дурак!

— Не извиняйся. Забинтуй сначала руку. Больно, наверное.

Он посмотрел на свою кисть, перетянутую платком, и пожал плечами:

— Да нет, просто пальцы согнуть не могу.

— Вот и займись.

Пока парень был в ванной, я, выключив свет, подошел к окну. И показалось мне, что на противоположной стороне улицы я вижу Рока. Строгого, непреклонного старшего брата, который не прощает вольностей в общении со смертными и не понимает моих самых невинных развлечений.

— Ну, я готов.

Темнота прибавила Константину храбрости. Горячие, чуть вздрагивающие ладони легли на мои плечи.

— Ты не сказала, как тебя зовут.

— Шанс.

— Как?!

— Мое имя Шанс.

— Смеешься?

— Нет.

— Хорошо. Как скажешь.

Его волосы пахли травой и еще почему-то немного пылью. Пыльной сухой травой, которая долго пролежала на сеновале. Он был ласковым, неумелым, неуклюжим, добрым. Самое удивительное, что он не озлобился после всех своих бесконечных неудач.

— Какая луна сегодня, — прошептал музыкант и тут же смущенно дернулся, услышав мой вздох. — Что?..

— Ты все время смотришь не туда. Надо смотреть на того, кто может тебе помочь, а не любоваться на луну.

— Да, извини. — Он поспешно повернулся ко мне и под скрип тахты придвинулся ближе. — Ты очень красивая. Я не понимаю, что ты нашла во мне. Зачем я тебе?

А действительно, зачем? Что мне делать с человеком, которому не везет? Помочь ему невозможно. Мои искры не могут пробить мощную стену его неудач. Пожалеть его? Я не умею жалеть и привязываться. Не положено богу по имени Шанс любить и сочувствовать, иначе он не сможет выполнять свои прямые обязанности — холодно и равнодушно одаривать счастьем чужих людей.

— Ты изумительно играешь. У тебя талант.

— Талант… — повторил он с печальной усмешкой и снова повернулся к луне, заглядывающей в окно. — Знаешь, мне так не везет. Что бы я ни пытался делать, у меня ничего не получается. Вообще ничего. Я уже смирился с этим…

Он посмотрел на свои забинтованные пальцы, попытался сжать их в кулак и с болезненной гримасой снова опустил руку на подушку.

— Как я теперь буду играть?

Это был вопрос не ко мне. И даже не вопрос. Так, очередное недоумение по поводу несправедливости жизни. А мне вдруг захотелось погладить его по голове, приласкать, как маленького бездомного щенка. Пообещать, что все будет хорошо.

— Я хочу поддержать тебя.

— Поддержать?! Каким образом?! — Он, резко выпрямившись, сел на кровати, и одеяло сползло с его светлых худых плеч. — Как помочь?.. Дать денег? Я потеряю их, или все, что ты дашь, вытащат у меня из кармана, или… произойдет все, что угодно… а я опять останусь ни с чем.

— Тебе никто не помогает?

— Нет.

— А та девушка?

Он покраснел. Мне показалось, что он покраснел.

— Какая девушка?

— Которая уехала от тебя на машине.

Музыкант еще дальше отодвинулся от меня, видимо, почувствовал себя оскорбленным. Или моя осведомленность о его личной жизни оказалось неприятна.

— Ей самой нужна помощь.

— Ты любишь ее?

— Зачем тебе?

— Она не будет оскорблена, если узнает, чем ты занимаешься в ее отсутствие?

— Слушай, что тебе от меня надо?! Ты красивая, обеспеченная, свободная. Занимаешься чем хочешь, всегда получаешь то, что хочешь, можешь купить любого… меня ты уже купила. Вот, я здесь, буду выполнять твои желания. Только душу из меня тянуть не надо.

Он поднялся, открыл форточку, снова сел на кровать, запустил пальцы в растрепанные волосы.

А ведь я жесток с ним. Боги и богини всегда жестоки и любопытны, их притягивает человеческая жизнь, хочется узнать все подробности, душевные порывы, просмаковать неудачи, боль, любовь. Все то, чего лишены мы сами…

— Извини.

— Ничего. Я понимаю, тебе скучно со мной. Но ничего большего предложить не могу.

— И не надо. Ничего больше не надо…

Когда я уходил, он спал. Крепко, как ребенок, и слегка улыбался во сне. На край стола я положил несколько банкнот. Не много, но достаточно для того, чтобы не спугнуть его удачу.

Я вышел из дома Константина, дошел до площади и увидел Рока. Он стоял на тротуаре, невидимый для людей, но те обходили его, словно монолитную скалу, и бежали дальше по своим человеческим делам.

— Ты затеял опасную игру, Шанс, — произнес Рок вместо приветствия. — Все это может плохо закончиться.

— Для него?

— Для тебя.

Я не ожидал такого ответа. И, признаюсь, его было неприятно услышать.

— Займись своими делами и оставь человека в покое. Тебе все равно не изменить эту жизнь. Я знаю, ты хочешь показать свое могущество. Доказать, что можешь переломить его судьбу, написанную мной. Поверь, это бесполезно. Я сильнее тебя, Шанс.

На мгновение мне почудилось, что старший брат бросает мне вызов. Хочет устроить соревнование, победитель в котором получает полный контроль над человеческой жизнью. И неужели он действительно считает, что я связался с музыкантом только для того, чтобы показать свою силу?

— Рок, я не собираюсь ничего доказывать. Я просто хочу…

— Тогда не мешай мне.

Он изрек последний приказ и исчез, не попрощавшись. А я побрел по улице, не глядя по сторонам, пребывая в состоянии глубочайшего шока. Какая глупость! Зачем мне состязаться с собственным братом, который, надо признаться, действительно сильнее. Сильнее в плане глобального контроля над миром и судьбами людей. Да и задачи у нас разные. Фем обожает справедливость, мне нравится неожиданный поворот событий в человеческой жизни, а Рок любит стабильность. Только в разумном соединении равновесия, случая и порядка может существовать гармония. И я не сумасшедший, чтобы нарушать ее.

Хотя, может быть, именно сейчас и нарушаю тем, что связался с человеком?

Я сам не заметил, как добрался до парка. Там опустился на первую же попавшуюся скамейку и задумался.

Забавно, когда хочется пофлиртовать с незнакомым человеком — моя изменчивая сущность принимает женский облик, а когда возникает необходимость поразмыслить — мужской. Машинально я запустил руку в карман, вытащил золотую искорку и стал развлекаться тем, что подбрасывал ее на ладони…

Нарушать гармонию не хотелось.

Но у меня было оправдание. Я хотел помочь человеку, мне не дали это сделать, но я все равно помогу ему.

Шанс очень своенравный и упрямый бог.

Я улыбнулся этой мысли и одновременно хорошенькой румяной девочке лет пяти, проходившей мимо скамейки в сопровождении матери. Девчушка рассмеялась в ответ, заглянула мне в лицо, а потом вдруг ловко схватила с ладони золотую искру и бросилась бежать, звонко хохоча и оглядываясь через плечо. Я тоже рассмеялся и помахал ей.

Вот почему детям всегда везет. Они знают, как надо обращаться со своей удачей. Хватают ее, словно блестящую игрушку, пока Шанс, зазевавшись, смотрит в другую сторону.

Эпизод с девочкой развеселил меня. И думать стало легче…

Я хотел подбросить Константину немного успеха в благодарность за его музыку. Он так играл, что мне захотелось сделать для него что-то приятное… Стоп! Меня вдруг прошиб пот, когда я понял, до чего дойду сейчас. Вот оно, первое мое нарушение гармонии. Все люди должны быть равны передо мной. Одинаковые, безликие маски, которым я, не глядя, раздаю удачу и невезение. Их может получить достойный, а может отъявленный негодяй. Мне все равно, кому дарить их. Должно быть все равно, а я выделил из толпы одного-единственного человека, который показался достойным. Я нарушил собственные правила игры. Не подчинился силе, которая управляет и мной тоже…

Справедливость и равновесие. Мне вдруг представилось, как зеркало Фема вырывается у него из рук, чтобы невидимым щитом отгородить от меня музыканта, не давая тому получить заслуженную удачу… Заслуженную. Незаслуженную он бы получил легко… Вот тебе и равновесие. Нелегко понимать, что ты не всесилен и на тебя, бога, тоже действуют строгие законы. Лучшее, что я могу сейчас сделать, — забыть неудачника и, по совету мудрого Рока, заняться своими делами…

А могу еще раз попробовать переломить упрямую судьбу!

Фема я нашел, спустившись в городское метро. Мальчишка носился как молния, устанавливая справедливость среди пассажиров. Я едва успел схватить его за руку и в самый последний момент вытащить из отъезжающего поезда.

— Шанс, пусти, мне некогда! — отбрыкивался он, но я держал крепко.

— Ничего не случится, если ты уделишь брату несколько минут своего драгоценного времени. Мне нужно с тобой поговорить.

Он сердито посопел, но понял, что отделаться не удастся.

— Ладно. Чего тебе?

— Я хочу знать, как работает твое зеркало.

Фем открыл рот от удивления.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Было очень интересно наблюдать, как он таращится на меня, не зная, издеваюсь я над ним или действительно интересуюсь работой магического артефакта.

— Но зачем тебе это?

— Надо, если спрашиваю.

В полном недоумении он отошел к стене и кивком подозвал меня.

— Ладно, давай поговорим… Только я не понимаю… ты никогда не интересовался… И вообще, я же не спрашиваю, как работают твои искры.

— Элементарно… Достаешь, — я запустил руку в карман и вытащил искорку, — прицеливаешься, — наугад выбрал из толпы человека, — бросаешь, — выпустил свой маленький заряд удачи, точно попавший по назначению. — Вот и все.

— А откуда ты берешь эти искры?

Я усмехнулся.

— Из кармана, естественно.

Фем недовольно поморщился, не одобряя моего ехидства:

— Но как-то они туда попадают…

— Они — часть меня.

— Ну да. Ты — воплощение фортуны, везения, положительной энергии. Как вечный двигатель, постоянно вырабатывающий удачу.

— И невезение тоже, — уточнил я. Фем с досадой отмахнулся, не желая останавливаться на очевидных вещах.

— Да, и невезение. Бросая свои искры, ты отдаешь людям часть себя, а вместо истраченной частицы тут же возникает новая. Так?

— Естественно.

— Ну вот, так же мое зеркало. Оно — часть меня. Я чувствую несправедливость или, наоборот, добрый порыв и отражаю их.

— И твое зеркало нельзя обмануть, перехитрить, отвести отраженный импульс в сторону? Пробить его?

— Нет. Во всяком случае, у меня такого не бывало никогда.

— Понятно…

Мы помолчали. Фем прижимал локтем к боку свое волшебное зеркало, я уныло смотрел в толпу.

— И все-таки, Шанс, зачем ты спрашивал?

— Так, просто.

Он не поверил, но настаивать на честном ответе не стал. Мы попрощались. Фем уехал на следующем поезде, я опять поднялся в город.

Снова стемнело. Наше время течет не так, как у людей. Иначе мой младший брат не успевал бы наводить свою справедливость, я — разбрасывать удачу, да и Рок вряд ли управился с тяжелой задачей выводить человеческую судьбу. Так что с момента моей встречи с Константином могла пройти неделя или месяц. А может быть, всего один день.

Он оказался дома, когда я пришел снова. Невидимый, прошелся по квартире, огляделся. Музыкант был не один. Та самая девчонка с улицы весело хозяйничала на кухне, вытаскивая продукты из хозяйственной сумки.

Сегодня она была одета в пушистый бежевый свитерок, юбочку, сшитую исключительно для того, чтобы привлекать внимание к ногам, а не закрывать их, и тонкие ажурные чулки, красивые, но слишком холодные для этого времени года. Длинные кудрявые волосы, стянутые в хвост на макушке, весело прыгали по плечам девушки, когда она наклонялась, поворачивалась, поднимала голову. Зеленая лента, путающаяся в этих задорных кудряшках, очень шла к ее зеленоватым глазам. Их длинные, по-детски загнутые ресницы чернели от туши, на щеках горел косметический румянец, губы блестели перламутровой помадой. Но слою пудры и румян не удавалось скрыть тени усталости на ее лице. И свежие, яркие краски могли обмануть Константина, кого угодно, только не меня. Когда эта девчонка вернется домой и умоется, из зеркала на нее посмотрит утомленная юная мордашка с кругами под глазами и запавшей линией щек. А на следующий день она снова нарисует маску уверенной в себе, яркой красавицы… Стройные длинные ноги, тонкая талия, высокая грудь. Юная девочка, которая еще совсем недавно была неуклюжим подростком. Очаровательное существо, нежное, хрупкое, слишком хрупкое для того, чтобы в свои пятнадцать-шестнадцать лет носить такие короткие юбки, краситься так ярко и стоять на улице в мороз в тонких чулках.

Константин сидел на табуретке у стола, избегая смотреть ей в глаза, и молчал. А подружка щебетала, не замечая его мрачного настроения:

— Смотри, я купила развесных, они дешевле, чем в упаковке, а на вкус такие же… вот еще соль, сахар, бульонные кубики. Я считаю, что в каждом доме должны быть бульонные кубики… Здорово, что тебе заплатили… немного, правда, но все же это лучше, чем ничего. Может быть, в следующий раз тебя снова пригласят играть в том клубе.

Вот как, «играть в клубе». Значит, он не сказал ей, откуда взялись эти небольшие деньги.

Девчонка села рядом с ним, крепко взяла за обе руки и сказала пылко:

— Я знаю, что ты гений. И остальные это тоже поймут.

Парень невесело усмехнулся:

— Надеюсь.

— Ничего, нам главное — переломить полосу неудач. Тебе должно было повезти. И повезло.

Ну да, повезло, с помощью упрямого бога Шанса, который вбил себе в голову, что хочет непременно одарить удачей невезучего смертного.

— Ладно. Я пойду. Поздно уже. — Девочка поднялась и погладила Константина по голове.

— Ты не останешься? — Он попытался задержать изящную кисть, но подружка вырвалась, громко чмокнула его в макушку и растрепала волосы.

— Не сегодня. Может быть, завтра. Музыкант пошел провожать ее, и, пока они целовались в прихожей, я проявился, по-прежнему в женском облике Удачи. Достал из шкафа чистый стакан, раскрыл пачку сока и удобно устроился на стуле.

Наконец входная дверь хлопнула, Константин вошел на кухню и тут же вздрогнул от неожиданности, увидев меня.

— Ты?!

— Привет.

— Как ты здесь оказалась?! Зачем?!

— Собираюсь помочь тебе переломить полосу неудач. Он сник, опустил голову.

— Да, понял. Я думал, тот раз будет последним. Единственным…

— Тебе же нужны деньги. Наверняка малышка, которая только что ушла отсюда, хочет, чтобы ты отвел ее в кино, подарил цветы. В общем, вел себя как настоящий, взрослый мужчина… Очень скучно жить с неудачником.

Парень посмотрел на меня, свою удачу, почти с ненавистью, и я понял, что опять слегка перестарался.

— Ладно, не будем ссориться. Ты мне действительно нравишься. Мне приятно… общаться с тобой.

Он неожиданно улыбнулся своей печальной улыбкой и сказал:

— Знаешь, мне тоже.

Мы провели вместе всю ночь, весь следующий день. И может быть, впервые за свою жизнь, исключая раннее детство, Константин был спокоен, счастлив. Смог наконец отвлечься от неприятностей. Пока я был рядом, с ним ничего не случалось. Вообще ничего. Никто не наступал на ноги, не пытался вытащить деньги из кармана, машины не окатывали грязью. Я не мог подарить ему золотую искру, но присутствие материальной удачи защищало парня от бед. Сначала он не понимал, в чем дело, а потом в маленьком ресторанчике, куда мы зашли, чтобы перекусить, Константин вдруг отложил в сторону вилку и по-новому посмотрел на меня.

— Знаешь, сегодня такой странный день.

— Знаю.

— Ты была права, когда говорила, что приносишь удачу.

— Я не приношу удачу. Я и есть Удача.

— Да. — Он рассмеялся, прикоснулся своим бокалом к моему. — Я помню. Везение. Удача… Шанс. Если бы так было всегда. Я не хочу многого, всего добьюсь сам. Только бы нелепые случайности оставили меня наконец в покое.

— О твоих неудачах можно сочинить балладу. И не одну… Попробуй этот салат с кальмарами, он тебе понравится.

Музыкант послушно придвинул к себе салатник и несколько минут молча наслаждался. Приятно смотреть на голодного человека, который наконец может поесть как следует.

— Послушай, Шанс. — Парень улыбнулся, произнося мое, как он думал, вымышленное имя. — А кем ты работаешь?

— Я же тебе сказала — приношу удачу.

— И что, неплохо зарабатываешь на чужом везении?

— На жизнь хватает.

Удача налила ему еще вина и продолжила:

— Многие неудачники хотели бы избавиться от своих «нелепых случайностей», и я им в этом помогаю.

Он не донес до рта бокал.

— Ты что, серьезно?

— Абсолютно. Я приношу им удачу до тех пор, пока у них не появляется своя собственная. И тогда мои услуги перестают быть нужны.

Музыкант рассмеялся, но тут же оборвал свой смех, увидев выражение моего лица.

— И дорого стоят твои услуги?

— Дорого. Сначала я помогаю в кредит. Авансом. А когда мой протеже переходит из категории аутсайдеров в категорию счастливчиков, приношу ему счет.

Константин облокотился о стол и смотрел на меня горящими от восторга глазами. Ребенок, которому рассказывают интересную сказку.

— Здорово! Если бы это могло быть правдой.

— Это правда. Вспомни свой сегодняшний день. Разве у тебя были проблемы?

Парень отрицательно покачал головой, пытаясь вспомнить хотя бы одну:

— Нет, все было идеально.

— Вот видишь.

Он снова рассмеялся, но на этот раз как-то неуверенно.

— Шанс, это не шутка? Ты действительно не разыгрываешь меня?.. Послушай, а ты не могла бы…

Естественно, я бы мог. Моя вымышленная история произвела на Константина огромное впечатление. Ему так захотелось поверить мне, что он почти поверил. Пытался понять, в чем здесь подвох, как я могу обмануть его, и не мог сообразить. Какой соблазн навсегда избавиться от своего невезения, перестать попадать в дурацкие ситуации, зажить нормальной жизнью, как все. Может быть, даже добиться успеха…

— А ты можешь помочь мне?

— Могу попытаться.

Он облегченно вздохнул, откинулся на спинку стула и сказал:

— Отлично. Когда начнем?

— Прямо сейчас и начнем. Я обещаю помогать тебе. Ты обещаешь слушаться меня. Больше ничего не нужно.

— Ладно, даже если это всего лишь шутка, я хочу попробовать.

И мы попробовали. Больше Константину не надо было думать о деньгах. За все платил я. Он мог играть для своего удовольствия, встречаться с друзьями, ходить на концерты, ужинать в ресторане… Он постепенно начал понимать, что жить можно легко, приятно, без лишнего напряжения и борьбы с каждым прожитым днем. Неплохо, когда тебя постоянно сопровождает материальная удача.

Его квартира вдруг оказалась завалена коробками, пакетами с одеждой и обувью из дорогих магазинов. Старые джинсы и свитера были свалены в кладовку, и Удача запретила ему надевать их. Константин отказался переезжать (видимо, здесь хранились дорогие его сердцу воспоминания), но согласился поменять мебель, переклеить обои и положить ковровое покрытие на вытертый паркет.

Забавно это, наверное, смотрелось со стороны — бригада рабочих, деловито сдирающих со стен старые обои. Высокая шатенка с блестящими прямыми волосами до плеч и сосредоточенным лицом, надменно указывающая наманикюренным пальцем на обнаруженный в полу дефект. И слегка растерянный, смущенный, аккуратно подстриженный юноша в дорогом костюме.

Эту картину я увидел в большом зеркале, которое проносили мимо меня мастера.

— Константин. — Отражение девицы резко повернулось, мимоходом поправляя золотистый полупрозрачный шарф, закрывающий ее плечи, — Сегодня мы пойдем в клуб. Где, ты говорил, собираются твои приятели?

— В «Гаване», — машинально ответил музыкант, наблюдая, как его удача разглаживает какую-то несуществующую складочку на прямой, узкой юбке. — Но… Ладно, хорошо, пойдем.

К клубу мы подъехали на такси. По-моему плану, приобретать личный автомобиль Константину было еще рановато. Он и так пребывал в состоянии легкого шока от внезапно посыпавшегося благополучия. Пусть привыкнет немного.

«Гавана» не произвела на меня особого впечатления. Не высший уровень. Но и не обычная забегаловка. Естественно, появление облагороженного Константина в обществе шикарной девушки произвело должное впечатление на его друзей.

— Коста, вот это да! У тебя нашлись богатые родственники за границей?

— Нет, его усыновил дядюшка-миллионер.

— Выиграл в казино?

— Ограбил банк!

— Женился на дочке нефтяного магната.

Константин с улыбкой выслушивал глупости, которые болтали его коллеги-музыканты, и я чувствовал исходящую от него волну спокойного удовлетворения. Видимо, давно он был в этой компании бедным мальчиком, которого никто не воспринимает всерьез, и уже устал от роли неудачника.

— Константин, как зовут эту красотку?

— Ее зовут Шанс.

Константин посмотрел на меня, и в его глазах отразилась теплота, почти нежность. Он привык ко мне. Девушка-Удача вписалась в его жизнь, не мешая существованию девчонки с улицы.

Когда спала первая волна удивления, вызванная неожиданным появлением Константина, приятели принялись выяснять, откуда взялся источник неожиданного богатства. Но музыкант только загадочно улыбался и снова заказывал всей компании пива. А его Удача сидела рядом, грызла соленые орешки и смотрела на разгоряченных выпивкой и любопытством людей темным, ничего не выражающим взглядом, который заставлял многих из них опускать глаза.

Я видел их всех. Этот — неплохой музыкант, но никогда не станет лучшим — не хватает таланта, и он сам об этом знает, поэтому спокойно зарабатывает свои двести пятьдесят, играя в соседнем клубе. Вон тот, что уже несколько минут проявляет ко мне повышенный интерес, мечтает о своей рок-группе, но у него нет хороших связей для того, чтобы пробиться к известности. У третьего во взгляде мелькает что-то почти одухотворенное и так же быстро гаснет — внимание его слишком быстро переключается с одного на другое. Четвертый любит себя, свой хорошо поставленный голос, свои достижения в музыке, свою карьеру, и неудачи коллег стимулируют и вдохновляют его, но он не добьется многого.

Очень скоро мне стало скучно, хотя я продолжал смотреть на них, вежливо улыбаясь и делая вид, что верю тем человеческим глупостям, которые они болтают.

— У тебя красивые волосы, — сказал рок-музыкант, придвигаясь ближе. — В них как будто бегают золотые искры. Ты умеешь петь?

— Нет.

— Жаль. Мне нужна певица. Ты бы подошла. Зачем тебе Коста?

— Он талантлив.

— Как и все мы.

— Не все.

— Да, не все. Но он неудачник.

— Я — его удача.

— Да, ты похожа… Давай выпьем! Давай выпьем за удачу.

— Давай.

Мы со стуком сдвинули наши стаканы. Приятно пить за себя самого. Приятно, когда о тебе вспоминают во время дружеского застолья. Это вдохновляет на дальнейшие свершения.

Позже, часа через два, когда мы с Константином ехали домой, он сказал задумчиво:

— Знаешь, я не был в этом клубе уже полгода. Не мог себе позволить. Не хватало денег… Ты не думай, они неплохие ребята.

— Это не твой уровень, Константин. Они неплохие ребята, но они уже остановились. Им не хочется больше никуда двигаться. Их устраивает то, что у них есть.

— Но я тоже…

— Нет, ты не «тоже». Хотя, если будешь продолжать сидеть с ними и вести бессмысленные разговоры о своей судьбе непризнанного гения, так и останешься неудачником.

Он ничего не ответил, но о чем-то задумался и молчал всю оставшуюся дорогу. И лишь когда мы поднялись в квартиру, спросил, не глядя на меня:

— Ты и мою девушку предложишь заменить? Считаешь, она не подходит мне?

— Я ничего не знаю о ней.

Я открыл футляр, достал из него саксофон и посмотрел в зеркало. Там отражалась молодая женщина в вечернем платье с искристыми, мягкими волосами и серебряным музыкальным инструментом в руках. Жаль, что я полностью лишен каких бы то ни было талантов. Богу Шансу это не положено. Поэтому я с уважением отношусь к людям, которые могут изливать душу в музыке или живописи. Есть нечто завораживающее в недоступном мне искусстве управлять окружающим миром с помощью звуков, красок или слов. По-моему, это не меньшее волшебство, чем мои искры.

— Константин, сыграй для меня.

Он подошел, взял инструмент, задумался. Лицо его стадо… пустым, ничего не выражающим, будто все эмоции внезапно ушли в глубину его души, и в глазах отражалась все та же пустота. Потом резким движением поднес саксофон к губам и заиграл…

Я сидел в кресле и слушал. На несколько секунд мне показалось, что это звучит подлинный голос Константина, его настоящие чувства. Грусть, неумение понять, для чего он нужен в этом мире и вообще нужен ли кому-нибудь. И я подумал — что будет, если он станет удачливым, деловым, активным? Не уйдет ли из его музыки глубина, печаль и страстность…

Этажом ниже кто-то раздраженно застучал по батарее. Естественно, двенадцать ночи, соседи спят, а саксофон не самый тихий инструмент. Константин оборвал печальную мелодию и взглянул на меня с сожалением:

— Извини, сейчас не самое лучшее время.

— Да. Уже поздно. Я пойду.

— Ты не останешься?

Тот же самый вопрос он задавал своей подружке.

— Спокойной ночи, Константин. Увидимся завтра.

Я спустился вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, вышел на темную улицу, и мне вдруг захотелось яркого, слепящего света, шума, грохочущих ритмов. Мне нужно было посмотреть на людей, бессмысленно тратящих деньги, смеющихся и весело проводящих время. Я черпаю свою силу из этой легкомысленной человеческой суеты для того, чтобы потратить ее на них же.

Я обходил все ночные клубы по очереди, щедро, пригоршнями, разбрасывая золотые искры, не глядя, в кого попадаю.

И только когда почувствовал, что сегодня люди получили достаточно удачи, остановился в одном из баров. Чувствуя удовлетворение от своей необыкновенной щедрости, сел у стойки в материальном мужском облике, благо появилась возможность расслабиться и пофилософствовать. И вдруг услышал профессионально-напевный голос, прозвучавший одновременно с легким прикосновением к моему плечу.

— Привет. Как дела?

Я обернулся и увидел рядом светловолосую, кудрявую девушку… подружку моего протеже — Константина.

— Привет. Неплохо.

Она присела рядом, безупречно рассчитанным движением положила ногу на ногу, так, что и без того короткая юбка поднялась еще выше. Оперлась локтями о стойку, улыбнулась ярко накрашенными губами… Девушка на работе.

— Что будешь пить?

— Мартини со льдом и апельсиновым соком, — решила она, рассматривая меня с профессиональным вниманием.

Странно сочетался этот оценивающий взгляд с милым юным лицом. Интересно, неужели моя долгая прогулка по городским улицам должна была закончиться именно в этом баре? Неужели я искал ее, кудрявую милую девочку с детским лицом, просвечивающим сквозь маску взрослой опытной женщины? Она интересна мне, потому что связана с Константином? Или просто интересна?

— Скажи мне, ты счастлива?

Она не ожидала от предполагаемого клиента подобного вопроса. Обычно ее сразу спрашивали о том, сколько стоит ее время.

— Когда, сейчас?

— Всегда.

— Невозможно быть счастливой всегда.

— Счастье складывается из сотен мгновений, наполненных радостью, удовольствием, любовью, хорошим настроением и удачей. Ты счастлива?

Она сжала губы, поболтала содержимым своего бокала, слушая, как кусочки льда звенят о стекло.

— Зачем тебе это знать?

— Пытаюсь понять.

— Что? — Она улыбнулась немного скованно, но все еще ослепительно. Я проигнорировал ее вопрос, задав новый:

— Тебе везло когда-нибудь?

— Везло?.. Да. Пожалуй, да. Я даже в лотерею как-то выиграла.

Девушка снова позвенела льдом в бокале, отпила, чуть поморщилась.

— Ты веришь в удачу? — продолжил я, пристально рассматривая собеседницу.

— Конечно. Кто же в нее не верит.

Мне понравилась уверенность, прозвучавшая в ее голосе. И сама она мне нравилась.

— Ты часто выигрываешь в азартные игры?

Она рассмеялась:

— Никогда не выигрываю.

— Аварии, несчастные случаи были?

— Нет.

Она вдруг приоткрыла накрашенные губы, захлопала ресницами и снова рассмеялась:

— Я поняла, почему ты задаешь все эти вопросы! Тебе нужен талисман.

— Кто?

— Талисман. Ну чтобы пойти в казино или на ипподром и выиграть. Иногда клиенты боятся делать ставки сами и это поручают девочке с легкой рукой. Угадала?

Я улыбнулся ей:

— Нет, я сам себе талисман.

— Тогда что? — Ее лицо засветилось от любопытства.

Мне нравилось говорить с этой девушкой. Она была искренней, немного наивной, любопытной, забавной…

— Так, я не понял! — прозвучал рядом мужской голос с высокомерной барственной интонацией. — Ты что, трепаться сюда пришла?

Моя собеседница мгновенно сникла, как будто съежилась. Погасли яркие глаза любопытного ребенка, улыбка стала жалкой, словно привязанная на тонкой ниточке к алым губам. Этот внезапный страх вызвала бледная личность в темно-синем костюме с невыразительным лицом и волосами, аккуратно расчесанными на прямой пробор.

— Нет, я просто… — пробормотала девушка, но ее оправдания никого не интересовали. Неизвестный господин повернулся ко мне:

— Если не берешь девушку, нечего ее отвлекать. Она на работе.

Я медленно осмотрел его с головы до ног и с должным презрением произнес:

— Пошел вон.

Тот обалдел:

— Чего?

— Я сказал, пошел вон, мое время слишком дорого для того, чтобы тратить его на мокриц вроде тебя.

Я снова повернулся к девушке, нервно кусающей губы, и взял свой бокал.

— Так что ты говорила о талисманах?

Какое-то время бледный тип злопыхал у меня за спиной, придумывая все более неправдоподобные угрозы, но моя заносчивая уверенность в себе смущала его. Когда он наконец удалился, явно ненадолго, девушка посмотрела на меня печально, с мягким упреком, почти осуждающе:

— Не нужно тебе было говорить с ним так. Он прав, я на работе.

Ей хотелось остаться, поболтать со мной еще о талисманах и везении, но она поднялась. И очень вовремя. Ее работодатель появился снова, на этот раз в компании мужчины средних лет с раздраженно-брезгливой физиономией. Мой недавний оппонент что-то горячо втолковывал ему, а тот слушал, не проявляя никакого интереса.

— Ну, и сколько стоит вся эта кухня? — спросил он наконец громко.

Темно-синий что-то ответил, показав на девушку, все еще стоящую рядом со мной. Мужчина оценивающе рассмотрел ее с ног до головы, удовлетворенно кивнул и поманил к себе…

Уже выходя из бара, она быстро оглянулась и едва заметно улыбнулась мне…

Удача любит других людей: решительных, смелых, уверенных в себе, совсем не таких, как эта девочка. У ее друга кроме невезения есть редкий талант, а у нее нет ничего, только милая улыбка и глаза испуганного, никому не нужного ребенка…

Почему я никогда не обращал внимания на таких, как они? Меня не интересовали их проблемы, их жизнь, их планы. А ведь они тоже мечтали о бешеных выигрышах в казино и о полосе вечного везения. Но у них никогда не хватало силы воли или безумия для того, чтобы пойти в мой «храм» и поставить на кон все свои сбережения. Меня никогда не тянуло к тем, кто не умеет играть и не умеет проигрывать. А сейчас я смотрю вслед девочке, которая ушла с посторонним чужим мужчиной, потому что ей так велели, и жалею о том, что не задержал ее. Она мне нравится… Бог Шанс любит детей…

Я шел по улице, смотрел в лица людей, попадающихся навстречу, и чувствовал, как во мне меняется что-то. Две короткие встречи, два ничего не значащих образа — парень, играющий на саксофоне так, что даже у бездушного бога заныло сердце, и девочка, с улыбкой оглядывающаяся на меня через плечо… Только сейчас я понял, как она похожа на музыку Константина. Щемящая, печальная мелодия об одиночестве и беззащитной нежности, тоска по нескольким мгновениям короткой юности. По слабой, ранимой юности, вынужденной прятаться за маской взрослой искушенности и вседозволенности… Два ребенка, не нужных никому… кроме меня?

Я резко остановился, развернулся и налетел на старушку, осторожно семенившую по тротуару. Ручка хозяйственной сумки, которую она несла, оборвалась, и на черный асфальт посыпались ярко-оранжевые апельсины.

— Простите. Я… сейчас соберу.

Я бросился подбирать золотые плоды, которые весело катились по земле и были похожи на мои искры. Старушка бормотала какие-то невнятные благодарности и улыбалась. А потом, когда я высыпал все собранное обратно ей в сумку, вытащила из пакета апельсин, сбереженный от падения, и протянула мне.

— Спасибо, — пробормотал я, взял маленькое, оранжевое земное солнышко и почувствовал на мгновение, что мне, богу Шансу, подарили человеческую искру удачи.

…Мы с Константином общались уже около трех недель.

Он стал держаться увереннее, двигаться свободнее, как будто больше не опасаясь споткнуться на ровном месте. Странно, но люди очень зависят от внешних обстоятельств. Им не хватает спокойствия, уравновешенного отношения к событиям и стабильности характера — когда что-то, пусть самая мелочь, идет не так в их человеческой жизни. Мы, боги, лишены этой зависимости. Может быть, оттого, что не испытываем страха. Внутреннюю уверенность и невозмутимость Рока не сокрушить ничем. Активность и безудержную деятельность Фема вряд ли можно остановить. И мое упрямство, похоже, не переупрямишь.

Будучи человеком, Константин приобретал равновесие духовное вместе с материальной стабильностью.

Получив возможность быть не хуже других в финансовом плане, таком значимом для мужчин, он чувствовал себя все более полноценным. Взгляд его теперь чаще останавливался в центре объекта, заинтересовавшего моего протеже, а не скользил мучительно от одного края до другого и не уходил в пол. Движения и жесты стали более четкими. Он больше не плелся бесцельно и не бежал слепо неведомо куда. Речь зазвучала внятно и логично. По крайней мере, мой приятель научился спокойно озвучивать вслух свои желания. Мучительное: «вот… я… как ты считаешь?., подумал… ну… может быть, мы…» теперь заменялось простой фразой: «Пойдем поужинаем».

Я радовался за парня и только начал получать удовольствие в его обществе, как вдруг все началось сначала. Музыкант стал нервничать, мрачнеть и часами не хотел разговаривать со мной.

Творческий заскок, решил я…

Он сидел на втором этаже одного из самых дорогих ресторанов, за столиком у окна, одетый в эксклюзивный костюм от Черрути, мрачно смотрел в свою тарелку, где лежали представители морской фауны в белом соусе, по триста за штуку, и молчал. Ждать, когда у него закончится полоса уныния, мне надоело, и я спросил прямо:

— Константин, в чем дело?

— Ни в чем, — ответил тот, все еще рассматривая омара в окружении блестящих черных маслин и нежно-зеленого салата.

— Тогда почему ты не ешь?

— Не хочу.

— Что с тобой?

— Со мной ничего.

— Так. Значит, дело во мне?

Он помолчал, подцепил вилкой листик салата и снова уронил его на блюдо.

— Я поссорился с Агатой.

— С кем?

— С Агатой. Мою девушку зовут Агата!

Мне не понравилось раздражение, прозвучавшее в его голосе. Константин понял это и продолжил уже спокойнее:

— Она спрашивает, откуда у меня вот это все. — Он потянул себя за отворот отлично сшитого пиджака. — Спрашивает, откуда деньги. И мне приходится врать ей. Последнее время я все время вру. Выкручиваюсь, что-то придумываю.

Вечные человеческие проблемы! Как они утомляют!

— Если не хочешь врать — говори правду.

— Правду?! Какую правду? Что я зарабатываю на жизнь не самым обычным для мужчины способом? Что переспать со мной стоит дороже, чем с профессиональной гейшей, и беру я деньгами, вещами, ремонтом в квартире?..

— Прости, но я не понимаю, что тебя смущает.

— Ты не понимаешь?!

— Я получаю удовольствие от общения с тобой и плачу за это. Мне не кажется это противоестественным.

— А мне кажется! Если бы ты помогла мне найти работу и я сам зарабатывал, в этом не было бы ничего предосудительного. Если бы мы поженились, у меня бы не было выбора, я принял бы то, что ты даешь. Даже если бы ты просто любила меня, а я тебя — мы бы не делили ничего на твое и мое. Психологически, понимаешь! Я не могу спать с девушкой и получать от нее за это деньги. Меня это унижает.

Как забавно. Выход из безвыходной ситуации, казалось бы, только недавно найден, но вот уже тягость безденежья забыта, и появились моральные проблемы.

— Относись к этому проще.

— Я не могу относиться к этому так, как относишься ты. Как к сделке.

Удача чуть отодвинулась от стола, положила ногу на ногу.

— Ты недоволен моей работой?

Константин смутился. Еще бы, упрекать меня в непрофессионализме несправедливо.

— Ты прекрасно справляешься со своей «работой».

— Тебе свалился кирпич на голову? Облили грязью? Обсчитали в ресторане?

— Нет.

— Так в чем дело? Чем ты недоволен?

— Ну пойми, люди так не общаются. Это ненормально!.. — Он смотрел на меня почти умоляюще. — Я знаю, почти все мои друзья были бы счастливы жить с тобой, тратить твои деньги и ни о чем не спрашивать. Играть в исцеление от неприятностей, каждый день получать новые подарки… А я…

— А ты не можешь?

— Мы с тобой оба отлично знаем, что я ничего не смогу тебе вернуть.

— Но ты сам просил меня сделать тебя счастливым и удачливым. Я делаю.

Он улыбнулся своей искренней беззащитной улыбкой, и мне стало искренне тошно в ответ.

— Отлично. Все ясно. Давай поступим так. Я оставлю тебя на несколько дней, и ты подумаешь, стоит ли нам… встречаться дальше.

Константин забеспокоился, подозревая, что обидел меня, должен был обидеть девушку, настойчиво в нем заинтересованную. Он вскочил, но я жестом заставил человека опуститься на прежнее место и вышел из зала.

Вот теперь действительно пора задуматься, зачем он мне нужен? Какой смысл навязывать удачу тому, кто отталкивает ее обеими руками. Небольшое удовольствие — каждый день смотреть на унылую физиономию и ловить тягостные мысли о том, имеет ли он право получать удовлетворение в общении со мной. Так что стоит хорошенько подумать, надо ли возвращаться к бестолковому смертному после короткого испытательного срока.

Я вышел из ресторана, все еще не меняя привлекательного женского облика, но не успел сделать и нескольких шагов. Высокий тонкий каблук одной из туфель, которые носила девушка-Удача, неожиданно подвернулся. На совершенно ровном месте. Я понял, что теряю равновесие, и не успел даже удивиться…

Материальное воплощение успеха, великолепный бог Шанс сидел на холодных, жестких камнях тротуара и с изумлением рассматривал ногу, которая нестерпимо ныла в щиколотке. Вот это и есть человеческая боль? Я, конечно, знал, какая она, приходилось чувствовать через других людей, но никогда не доводилось испытывать лично. Как неприятно. Глупо!

— Шанс! Что ты? Что с тобой?

Ко мне подбежал испуганный Константин (увидел в окно мое нелепое падение).

— Что случилось?

— Нога… болит. — Я услышал в своем голосе безмерное удивление, которое должно было бы рассмешить любого нормального человека.

— Наверное, ты ее подвернула… ну да. Так и есть. Это не страшно. Сейчас я вызову такси, отвезу тебя в больницу.

— Нет! Никакой больницы.

— Хорошо. Как скажешь. — Он озадаченно посмотрел на меня, видно, не ожидал столь резкой реакции на естественную заботу. — Тогда поедем домой… к тебе?

— Нет, к тебе.

— Ладно, ко мне. Давай, я помогу тебе встать.

— Больно!

— Потерпи немного.

Он остановил машину, помог мне устроиться на заднем сиденье и всю дорогу посматривал с настороженным вниманием, как будто опасался, что я могу неожиданно упасть в обморок.

Дома Константин продолжал трогательно заботиться обо мне, усадил в кресло, намазал распухшую лодыжку какой-то мазью, забинтовал, подобрал мои туфли, валяющиеся на полу, и неожиданно рассмеялся:

— Знаешь, никогда бы не подумал, что ты умеешь быть слабой и беззащитной. У меня такое чувство, будто ты впервые испытываешь боль.

Я промолчал, и парень понял, что меня лучше оставить в покое. Невезение невезением, а интуиция у Константина работала хорошо.

Он уже спал, когда пришел Рок. Я сидел в кресле у окна, терпеливо ожидая, когда закончится мое добровольное человеческое мучение, не в силах покинуть это тело, пока физическая боль отвлекала меня от состояния отрешенности, свойственного (и необходимого!) богу. Ногу то сводило, то начинало колоть, а то она просто нудно, тупо ныла. Отвратительное ощущение.

— А ведь я тебя предупреждал, — прозвучал рядом тихий задумчивый голос.

Я поднял голову. Рядом стоял мой мудрый старший братец и смотрел на меня сверху вниз.

— Отвали, Рок, без тебя тошно.

— Я тебя предупреждал.

— Да-да! Предупреждал! Вот такой ты умный и дальновидный! А теперь оставь меня в покое.

— Как ты думаешь, почему это произошло с тобой?

— Потому, что я упал.

Словно не замечая грубости, Рок продолжал смотреть на меня с едва заметной ничего не значащей улыбкой сфинкса.

— Ты считаешь себя богом, не так ли?.. А ты никогда не задумывался о том, что грань между сверхчеловеческим и человеческим очень тонкая?

— О чем ты?

— Чем дольше ты будешь оставаться с человеком, чем больше станешь думать о нем, чувствовать его и помогать ему, тем лучше станешь понимать, что творится у него в душе. Ты слишком любишь свою работу, Шанс. Как сказали бы люди, отдаешь ей всего себя. Не хочешь допускать брак.

— Фем тоже любит свою «работу», — пробормотал я, не понимая, чего он добивается.

— Фем не понимает человеческих чувств. Не знает, почему люди желают зла или добра друг другу. Он всего лишь зеркало.

— А я?

— А ты слишком много размышляешь, пропускаешь через себя человеческие эмоции. Хотя тебе и кажется, что ты равнодушен. Тебе нравятся люди. Не конкретный человек в отдельности, один из толпы, а все они вместе. Поэтому ты не хочешь знать, кто ловит твою искру — преступник или добропорядочный гражданин. Ты любишь людей, Шанс.

— Нет. Нет! Я не могу никого любить! Я не имею права любить, иначе не смогу быть… равнодушным…

— Это правило ты придумал сам.

— Рок, чего ты хочешь?! В чем ты пытаешься убедить меня?

— Бог, который слишком близко общается с людьми, рискует стать похожим на них… одним из них.

— Нет…

Брат наклонился и дотронулся до моей ноги, которая тут же заныла в ответ на прикосновение. Я стиснул зубы, а Рок усмехнулся:

— Что такое боль, ты уже узнал. Остается совсем немного: разочарование, отчаяние. Что там еще они испытывают?

— Надежда, — произнес я сквозь стиснутые зубы. — Рок, почему я упал?

— Потому что ты хочешь помочь ему. — Брат указал на крепко спящего Константина. Потом наклонился надо мной. Его лицо оказалось совсем близко, и мне показалось, что в темных глазах я вижу пустоту. Космическую пустоту — Потому что ничто не исчезает в никуда. Ты перетягиваешь на себя его неудачи, его судьбу… Человеческую судьбу, Шанс.

Рок резко выпрямился, отстраняясь, и исчез.

Так же внезапно, как появился.

Он никогда не почувствует того, что чувствую я.

Мы слишком разные.

Фем — справедливость, Рок — судьба… а я бог, который живет среди людей. Они мне нужны, потому что в них моя сила и смысл моего существования. Я — нужен им для того, чтобы менять их жизнь. Делать ее чуть легче или чуть тяжелее, как мне вздумается. Я научился чувствовать их боль, их надежду, знаю, чего они хотят, и могу меняться, как они. Значит, правила, которые бог Шанс создает сам для себя и которым подчиняется, тоже… могут меняться. Наверное, я взрослею. Учусь понимать и ценить то, что раньше для меня не существовало…

Юная девушка, улыбающаяся мне украдкой, парень, играющий на саксофоне, старушка с золотым апельсином в морщинистой руке, девочка, ловящая мою искру… наверное, я замечал все это не один раз, но никогда не видел по-настоящему.

Я сам устанавливал эти правила: не привязываться, не любить, бросать удачу в безликую толпу, ничего не зная о тех, кто ловит ее, быть равнодушным и беспристрастным…

Но бог Шанс тоже может ошибаться.

Почему я решил, что незаслуженная фортуна лучше заслуженной? Не так важно, кто получит ее — неизвестный мужчина в казино или симпатичная мне девушка, старушка с апельсинами или Константин, своей музыкой заставивший меня почувствовать себя немного человеком…

Я поднялся и подошел к кровати. Музыкант тихо вздохнул во сне, перевернулся на бок, прижимаясь щекой к подушке.

Всего лишь один из многих, один из тех, без кого моя жизнь не имеет смысла… Я улыбнулся, сунул руку в карман, достал несколько искр и бросил их на спящего парня.

Он не проснулся, когда золотистые брызги упали в его ладонь, но пальцы Константина дрогнули, сжимая теплый огонек. Стена, которую я сам же и поставил вокруг него, исчезла.

Невидимая удача высветлила черноту его вечных неудач, и уже завтра все изменится… Для Константина, а может быть, еще для кого-нибудь, кому я решу подбросить немного везения.

Многие считают меня богом. И, наверное, они правы.

Бог, который делает жизнь людей чуть легче или чуть тяжелее — как ему вздумается. Для которого больше не будет никаких правил… Неправильный бог, ненастоящий… Умеющий любить и сочувствовать.

Твой навеки Шанс.

2003

Примечания

1

Заструга — нанесенная ветром снежная гряда возле деревьев и стен, как правило, с острым гребнем.

2

Сив — «невеста» (норв.).

3

Юрвьюдер — вьюга, метель (швед.).

4

Хьйорнтанд — клык (швед.).

5

Фирн — прошлогодний, старый, лежалый снег (старонем.).

6

Старая скандинавская песня.

7

Яри — «копье» (ял.). Созданное с помощью магии оружие.

8

«Душа Христа» — одна из молитв.

9

еретиков (устар.).

10

Нона (девятый час) — молитва, читаемая приблизительно в три часа дня.

11

Муцет — длинный жилет серого или черного цвета, обшитый фиолетовым шнуром.

12

Особый закон (лат.).

13

Закон возмездия (лат.).

14

Молитва святому Михаилу Архангелу.

15

О, тот лень слез, когда восстанет из праха виновный грешный человек. Dies irae («День Гнева» — церковный гимн).

16

Угроза гневным острием. Одна из стоек в фехтовании мечом.

17

то есть стать кардиналом.

18

Помни о смерти (лат.).

19

Оскар Уайльд. Идеальный муж.

20

Умкову — свирепое чудовище, похожее на гигантского паука, которое некромант призывает себе на помощь, создавая из костей недавно умерших людей.

21

Эрина (от ирланд. Erin) — древнее название Ирландии.

22

Пуб — ирландское название паба (кабака).

23

Слова древнего героя Аморгена Глуингела, впервые ступившего на землю Ирландии.

24

Маг Мелл — Равнина Блаженства.

25

Га- Болг — «угорь». Копье, принадлежавшее легендарному герою Ирландии — Кухулину.

26

Песня Мидхира, древнего ирландского бога.

27

Тир-на-Ог — «Страна молодости». Хай-Брезал — «Остров Брезала», в мифологии Ирландии волшебный остров, недоступный никому, кроме редких избранных.

28

Скел — «повесть». Так ирландцы называют саги.

29

Лютеция — древнее название Парижа.

30

Ранневаллийская поэма «Битва деревьев», приписываемая знаменитому бар у Талесину.

31

Святой Колумба — (или Колум Килле) — третий «столп» ирландской ранней Церкви наравне со святым Патриком и святой Бригиттой. Потомок знаменитого мифического короля по имени Ниалл-девять-заложников. Один из самых почитаемых в Ирландии святых.

32

Наранья (от исп. naranja — «наранха») — апельсин.

33

Наваха (ucn. navaja) — длинный складной нож.

34

Форкина (исп. t'ourquine) — подпорка для мушкета во время стрельбы.

35

Прима — молитва, читаемая перед рассветом.

36

Здесь имеется в виду тяжелая гвардейская кавалерия.

37

Морион — шлем с высоким гребнем и сильно загнутыми спереди и сзади полями.

38

Чинкуэда — легкий пехотный меч, широкий у основания.

39

Эспадон — разновидность кавалерийской шпаги.

40

Фальконет (итал. falconetto) — артиллерийское оружие.

41

Детская считапочка герцогства Летос. (Стихи Андрея Ширяева.)

42

Оскар Уайльд. Женщина, не стоящая внимания.

43

Слова Гильгамеша, полулегендарного правителя города Уруха.

44

Эпос о Гильгамеше.

45

Эрра — древнеассирийский бог войны и мора.

46

Эпос о Гильгамеше. Автор неизвестен. Перевод Н. Гумилева.

Content

Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова
ШАНС (Сборник)

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова СНЕЖНЫЙ ТИГР

Алексей Пехов ЛЁННАРТ ИЗ ГРЕНГРАСА

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова ПРАЗДНИК ДУХОВ

Алексей Пехов ВЕДЬМИН ЯР

Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова НОЧЬ ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова ПЕРО ИЗ КРЫЛА АНГЕЛА

Алексей Пехов ШЕПОТ МОРЯ

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова ДВОЕ С РАЗБИТОГО КОРАБЛЯ

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова РИВ ДАРТ

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова БЕЗ ПЯТНАДЦАТИ СЕМЬ

Алексей Пехов НАРАНЬЯ

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова GLORIOZA SUPERBA

Алексей Пехов СИНЕЕ ПЛАМЯ. МАЯК

Алексей Пехов, Елена Бычкова, Наталья Турчанинова НЕМНОГО ПОКОЯ ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова ШАНС

Примечания