Троя. Герои Троянской войны

Книга 1

ЧАСТЬ I

УЧЕНИК КЕНТАВРА

Глава 1

Лес постепенно отступал, уступая несильной крутизне склона. Все реже стояли буки и вязы, оплетенные буйно цветущими вьюнами, жимолость и кипарисовый кустарник рассыпались на редкие кущи, сменяясь колючими чащами кизила, за которыми желтели вызолоченные солнцем прогалины и на них – редкие низкорослые сосны. Теплые плоские камни подставляли ладони мхам и лишайникам. Воздух к полудню нагрелся и дрожал, сладкий от цветов и пряный от сосновой смолы.

Тропа, выбитая копытами коз и газелей, то пропадала среди кустов, то вновь появлялась, изгибаясь меж широких плоских камней, запятнанных разноцветными лишайниками, то вырывалась на свободное пространство и тогда становилась еле различимой на плотной, обметенной ветрами земле пологого склона.

По тропе, вместе с нею взбираясь все вверх и вверх, шли два мальчика. Оба в коротких светлых туниках, подпоясанных плетеными ременными поясами, в сандалиях с высокой шнуровкой, каждый – с луком и колчаном за плечами. У пояса, в кожаных ножнах, болтались ножи с рукоятью из рога дикой козы и небольшие тростниковые плетенки.

У того, кто шел первым, лук был настоящий, взрослый, мощный и тугой, у второго – детский, с более тонкой тетивой и легкими, короткими стрелами. Из него можно было, пожалуй, сбить на лету горлицу или перепелку, но вряд ли стоило целиться в более крупную дичь.

Первый мальчик казался старше своего товарища – он был ростом с тринадцати-четырнадцатилетнего подростка, широкоплечий, мускулистый, но вместе с тем гибкий, как пантера. У него была твердая мужская походка и при этом почти бесшумный шаг охотника. Свой тяжелый лук он нес легко, будто не чувствуя его веса. Выдавало мальчика лицо – румяное, пухлое, окруженное крутыми волнами черных как уголь волос, и взгляд больших светло-карих глаз, совершенно детских, широко раскрытых, радостно и удивленно смотревших то на порхающих меж кустов больших разноцветных бабочек, то на изумрудных ящериц, гонявшихся друг за другом по плоским камням. Казалось, мальчику больше всего хочется свернуть с тропы и кинуться их ловить. Ему было чуть больше семи лет, и он вовсе не старался притворяться взрослым, просто так получилось, что все время приходилось быть взрослее, чем ему хотелось…

Его товарищу, тому, что шел позади, не дали бы ни больше, ни меньше его одиннадцати лет. Это был худощавый подвижный мальчишка, с круглым веселым лицом в веселых рыжих веснушках. Каштановые волосы курчавились вокруг головы большим облаком, совершенно не подчиняясь тонкому ремешку, которым он их пытался подвязать. Серые озорные глаза улыбались, и с розовых, немного потрескавшихся губ тоже не сходила улыбка. Он нес ивовую плетенку, от которой исходил нежный медовый аромат, привлекая диких пчел – они то и дело по двое, по трое подлетали и вились вокруг сумки, заставляя несущего ее отмахиваться с притворным испугом.

Мальчики прошли уже немало, и если того, кто шел впереди, дорога совершенно не утомила, то его товарищ начал уже спотыкаться на некрутом склоне. Наконец, он не выдержал.

– Ахилл, послушай! – окликнул он друга. – Может, отдохнем? Можно посидеть в тени, выпить молока и съесть по медовой лепешке. Не то пчелы скоро съедят меня!

Младший остановился и обернулся с виноватым видом, только теперь сообразив, что его друг, наверное, устал…

– Патрокл! – Голос у него тоже был детский, звонкий и высокий. – Ну, Патрокл, теперь ведь совсем близко… Мы уже почти пришли. Там течет ручей, и мы сможем умыться, когда поедим. А то вымажемся медом, и будут к нам лезть не только пчелы, а и все мухи! Мы выкупаемся. А потом я тебе покажу все места, где я ставил силки, и барсучьи норы, и озеро, где я стреляю гусей. И когда я буду жить там – ну, в горах… ты сможешь охотиться без меня.

Эти слова погасили веселую улыбку Патрокла. Ему стало грустно.

– Да… Ведь уже скоро! А это далеко, Ахилл, да? Та пещера, в которой ты теперь будешь жить?

Младший пожал плечами.

– Да нет, не очень. Я и сам ведь там еще не был... Отец говорит, мы поедем туда после праздника Диониса. Я буду приходить вниз на все праздники и состязания, и просто к отцу. И к тебе… И ты, наверное, сможешь иногда приходить ко мне.

Патрокл содрогнулся.

– Приходить туда? Туда? К кентавру?!

Ахилл засмеялся.

– Да нет же! Отец сказал, что Хирон вовсе никакой не кентавр. Просто он живет один, и его лет сто никто не видел… – И, подумав, для надежности добавил: – А если и кентавр, то что? Говорят, они тоже бывают добрые…

Старший мальчик вздохнул и поднял опущенную было на землю плетенку.

– Пойдем. Знаешь, Ахилл, даже если он кентавр, даже если он злой, я все равно буду к тебе ходить. Честно. Ты же будешь там скучать?

– Буду.

Еще некоторое время они шли молча, вверх и вверх по некрутому склону. Патрокл задумчиво отгонял рукою пчел, все так же атаковавших его плетенку.

– Слушай, Ахилл! – наконец, не выдержал он. – Отчего, все-таки, твой отец тебя туда отсылает? Отчего отдает на воспитание кентавру... ну, ладно, не кентавру, ну... этому старику, которого никто не видел? Так хотела твоя мать, да?

Младший слегка шмыгнул носом.

– Откуда я знаю, чего она хотела? Я ее так и не видел. Отец так говорит... Говорит, так нужно, чтобы меня всему научить. А, может, он меня боится, вот и отсылает...

Маленький Ахилл был бы рад не произносить слов, которые у него вдруг вырвались, но он не умел ни врать, ни притворяться. Совсем не умел, и уже стал понимать, что научиться этому труднее, чем метанию копья или верховой езде...

Но Патрокл слишком хорошо его знал. Он не стал ни удивляться, ни спорить.

– И я об этом думал, – с недетской серьезностью сказал он. – Ему все говорят, что ты слишком сильный и совсем ничего не боишься. Все говорят, что ты можешь... можешь...

– Могу вырасти страшный-страшный и стану всех убивать, потому что не знаю своей силы! – закончил Ахилл мысль друга. – Отец тоже так думает, хотя мне не говорит. Он боится. И я боюсь. А Хирон... про него так говорят, он может научить... ну, чтобы я не вырос такой страшный, чтобы у меня все было нормальное. Понимаешь?

– У тебя и так все нормальное, – обиделся за друга Патрокл. – Ты же никому ничего плохого не делаешь! Я вот тебя нисколько не боюсь. Ни капельки!

– Спасибо. Но это только ты…

Он грустно вздохнул, а Патрокл вдруг расхохотался. Когда он смеялся, смеялись все его золотистые курчашки, и все веснушки.

– Вот еще, тебя бояться! Вот дураки! Наоборот – это с тобой я никого не боюсь! Ахилл, а, может, я тоже вырасту очень сильный? Ну, не такой, как ты, но сильный-сильный? Как ты думаешь?

– Конечно вырастешь! – убежденно проговорил мальчик, – И мы с тобой будем самые знаменитые богатыри, и...

За этим разговором они прошли еще немного, и за густыми зарослями, показавшимися по другую сторону широкой каменистой прогалины, действительно послышалось тихое журчание ручейка.

– Пришли! – с облегчением воскликнул второй мальчик и, взмахнув плетенкой, рванулся вперед, собираясь опередить своего друга.

Но тот вдруг остановился и так резко схватил товарища за руку, что Патрокл едва не упал. И тут же увидал, как мгновенно изменилось лицо Ахилла – беззаботное детское выражение разом исчезло, взгляд стал жестким и сосредоточенным, губы слегка сжались.

– Что? – сразу перейдя на шепот, спросил Патрокл.

Ахилл не отвечал, всматриваясь и вслушиваясь, напряженно застыв на месте. Он определенно что-то видел в колыхании ветвей и мелькании солнечных пятен среди кустов, и его острый слух уже уловил какие-то необычные звуки среди журчания воды, птичьих голосов и шороха листьев. Но больше всего ему, кажется, сказал воздух: ноздри мальчика расширились, дрогнули, как у охотничьего пса, и тотчас рука скользнула к плечу, к жесткому изгибу лука.

– Встань позади меня, Патрокл, – твердым, совершенно взрослым голосом произнес он.

– Что там, Ахилл, а?

– Лев[1], – не поворачивая головы, – ответил тот. – В овраге, возле родника.

Краска сошла с веснушчатых щек Патрокла. На миг потеряв голову от страха, как любой ребенок при упоминании страшного зверя, он тут же сам вцепился в локоть товарища.

– Бежим! Бежим скорее!

Ахилл снял лук с плеча и спокойно, тоже по-взрослому, качнул головой.

– Тогда он нападет на нас сзади. Он нас уже не отпустит. Смотри!

За пыльными, серо-зелеными ветвями кизила мелькнула и задвигалась большая желтая масса. Острый запах хищника, который первым уловил своим тонким обонянием Ахилл, теперь достиг и ноздрей Патрокла. В кустах справа зашуршало, треснула ветка, и две птички с писком выпорхнули из ветвей и пронеслись над поляной. Ахилл быстро повернул голову в сторону, его рука тверже стиснула лук, тогда как другой рукой он уже вытаскивал стрелу из колчана.

– Лукавый Пан![2] – сквозь зубы процедил он, – Точно... Лев там не один! С ним львица. Тут уж точно не убежишь! Стой ближе ко мне, Патрокл, очень тебя прошу!

Как ни странно, страх Патрокла вдруг прошел. То ли на него подействовало спокойствие друга, то ли, что вернее, на смену ужасу пришло оцепенение. Поняв, что гибель неотвратима, он собрался с духом и, зная, что от его маленького лука не будет никакой пользы, вытащил нож.

Между тем, Ахилл наложил стрелу на тетиву и спокойно ждал. Он уже отчетливо видел просвечивающую сквозь ветви кустов желтую шкуру зверя, своим необычайно острым слухом различал его дыхание. И по тому, как лев внезапно замер, понял, что хищник сейчас прыгнет на них.

За кустами раздался треск, сквозь ветви прорисовалась огромная голова, окруженная облаком черной гривы – и в тот же миг Ахилл спустил тетиву. Он понимал, что стреляет рано, не дав зверю показаться целиком, и потому рискует не попасть куда нужно. Но знал он и другое: львица не даст ему ни секунды промедления. Раздался оглушительный рев, и лев взвился вверх на десяток локтей, одновременно бросившись вперед. Но рев оборвался глухим воем – и вот уже огромное тело корчится на земле, на том месте, где только что стояли мальчики. Шея хищника была насквозь пробита стрелой.

В последнее мгновение Ахилл оттолкнул Патрокла назад и сам отпрянул от падающей на них громадины. Одновременно мальчик бросил лук, отлично понимая, что не успеет наложить новую стрелу, и выхватил из висевших на боку ножен большой охотничий нож – справа, из оврага, гигантскими скачками летела львица. Она видела, что лев поражен насмерть, и думала уже не о добыче, на вид такой легкой и слабой – ей надо было отомстить.

Патрокл закричал от ужаса, увидав, что его товарищ кинулся навстречу разъяренному зверю. Вот львица прыгнула на него. Мимо! Мальчик успел увернуться. Еще прыжок. Опять мимо! Тогда львица отступила и пошла по кругу, обходя охотника со спины. Тот сделал обманное движение, будто хотел уклониться, и вдруг сам подпрыгнул. Его легкое тело взвилось почти так же высоко, как только что взлетел над землей лев. Ошеломленная хищница ничего не успела понять. Маленький враг обрушился ей на спину, левой рукой вцепился в ухо, а правой нанес один за другим два стремительных удара. Рев перешел в хрипение, и вдруг львица умолкла и, вытянувшись, разом застыла на земле, только задние лапы еще подергивались в конвульсиях. Из двух ран на левом боку тонкими полосками выбивалась почти черная кровь.

Ахилл, переводя дыхание, подбежал к Патроклу. Тот стоял, стискивая в потном кулаке нож, дрожа с ног до головы. Он еще не понимал, что все кончилось.

– Эвоэ![3] – крикнул победитель, в восторге потрясая ножом, окровавленным по самую рукоятку. – Эвоэ! Я их убил!

Но лев-самец был еще жив, хотя стрела Ахилла и пробила ему сонную артерию. Он перестал выть, приподнялся на передние лапы, с трудом повернув тяжелеющую голову, посмотрел на свою мертвую подругу – и тихо застонал. Не замечая застывших на месте мальчиков, зверь страшными усилиями проволочил свое уже одеревеневшее тело на два десятка локтей, дополз до распростертой львицы и с тем же мучительным воплем опустил голову на ее морду. Окровавленный язык тихо лизнул остановившиеся глаза. По громадному телу зверя прошла сильная судорога, и он тоже замер, будто обнимая передними лапами львицу.

– Ты их убил! – вдруг осознал происшедшее Патрокл. – Ты один убил и льва, и львицу, мой Ахилл! Ты – самый великий охотник в мире! Ты – как Геракл!

Он плясал от восторга, размахивая руками, будто обезумев от только что пережитого потрясения и нахлынувшей затем радости.

Но Ахилл стоял неподвижно. Он смотрел на львов, и его не по-детски широкие плечи начинали все сильнее дрожать. Наконец, он расплакался, уже не сдерживаясь, мгновенно снова став семилетним ребенком.

– Что с тобой? – вновь испугался Патрокл.

– Ничего.

Он подошел к побежденным хищникам и тихо провел ладонью по косматой гриве мертвого льва.

– Тебе их жалко? – спросил, подойдя к нему Патрокл. – Но они бы нас убили и сожрали.

– Да. А как ты думаешь, люди могут так же любить друг друга?

– Я не знаю...

– Не могут, наверное. По... пойдем к ручью. Смотри, сколько на мне крови. Мухи будут лезть. Идем…

* * *

Михаил оторвался от исписанного мелкими строками желтого, как медовая лепешка, пергамента, и в полном ошалении уставился на турка, все так же невозмутимо сидящего на нескольких старых газетах, в классической турецкой позе, со скрещенными ногами.

Турок был тоже абсолютно классический – небольшой, крупно-курчавый, коричневый, как мулат. Разве только одетый не в шальвары и феску, а в обычную клетчатую рубашку с погончиками и довольно новые джинсы. Одна сандалия была у него на ноге, другая валялась в стороне, и он почесывал зажигалкой босую ступню.

На газете перед турком были небрежно разложены какие-то безделушки и еще четыре тугих пергаментных свитка, таких же, как тот, что Миша растерянно вертел в руках.

Молодой человек еще раз пробежал глазами по строкам пергамента. Да, это был настоящий древнегреческий язык, хотя и явно более интересный, чем тот, что он изучал на кафедре. В нем было как будто больше слов, обороты и фразы были красочнее и богаче привычных. Но он был узнаваем, а главное – пергамент, при всей своей потрясающей сохранности, явно был очень-очень древний – уж что-что, а различать подлинность документов профессор Каверин умел и учил тому же всех своих студентов.

Михаил огляделся. Вокруг жужжал южный город, полный пыли, соленого морского запаха, зноя, автобусов всех цветов, видеокамер, полароидов и прочей атрибутики туристов... И среди всего этого нудного современного хаоса сиял золотом развернутый лист никому не ведомого сказания, в котором упоминались имена героев одного из самых знаменитых сюжетов мировой мифологии...

* * *

Миша Ларионов закончил истфак Петербургского университета три года назад. Будучи талантливым и упрямым, защитил один из лучших дипломов и почти сразу поступил в аспирантуру. И женился. Аня, девушка, о которой он мечтал с первого курса, тоже была небогата. Миша жил с матерью в двухкомнатной квартире, у Ани были и отец и мать, но плюс к тому – брат и две сестры, и все семейство обитало в трехкомнатной хрущобе. Правда, Анюте от умершей бабушки досталась большая комната в коммуналке.

Мать Михаила, не раздумывая, сказала сыну: «Будем меняться!» Из двухкомнатной квартиры и аниной комнаты вышли с грехом пополам две однокомнатные квартиры, и молодые обрели желанную независимость. Миша верил, что сможет учиться и подрабатывать в школе, а Аня до поры станет растить ему наследника, а продолжение карьеры оставит на потом. Она была с этим вполне согласна.

Гром грянул, когда на пятом месяце Анюта пошла на УЗИ. Вернувшись, она расплакалась и несколько раз повторила: «Как же мы проживем-то?» «Что с тобой? – недоумевал Миша, – Что у тебя там такое?» Она всхлипнула и выговорила слово, повергшее мужа в шок: «Тройня!»

Да, наследников оказывалось двое, плюс еще и наследница, и при таком раскладе аспирантура и учительские гроши становились чистым самоубийством...

Выход предложил бывший мишин сокурсник Витька Сандлер, отчислившийся некогда с четвертого курса и уже несколько лет успешно работавший «челноком».

– Не ломай голову! – сказал он уверенно, – Ты же не лох. Поработай со мной, почелночничай. Годика за три заработаешь и на более приличную квартиру, и на прокорм своих тройняшек. Ну, а пойдут они хотя бы в садик, Анька на работу устроится, и ты сможешь опять в своей аспирантуре звезды с неба рвать. А, может, тебе понравится наш бизнес. Знаешь, вовсе не так плохо.

Миша, понимая, что иного выхода нет, согласился.

И в самом деле, поездки в ослепительный курорт Анталия на Средиземном море, где у Витьки были налажены все нужные контакты, стали приносить очень неплохой доход.

Кожаные куртки, джинсы, майки, сувениры, значки, белье и косметика, – чего только они ни везли на ненасытный «сэкондхэндовский» рынок, чем только не заполняли подвальчик-магазинчик на Васильевском, палатку на «Звездной» и раскладушки на одном из купчинских перекрестков! Витька знался в этих местах со всеми бандитами и всегда видел, кому и сколько нужно заплатить, чтобы с их товаром или доходом не случилось ничего худого... Очень скоро и Михаил стал отлично разбираться во всех этих тонкостях. С иными бандитами он даже подружился, и это сэкономило и ему, и Витьке не одну сотню баксов, так что Сандлер сильно зауважал своего напарника.

– Да ты же прирожденный бизнесмен, Майкл! – восторгался он, – Ну и на кой хрен тебе возвращаться в твою аспирантуру и продолжать гранитогрызение науки во имя грядущих двух-трех тысяч деревянных в месяц?! Давай раскручиваться дальше и откроем с тобой свою фирму! Такие бабки станем делать, что все академики мира будут перед нами прогибаться!

Но Мишу, как ни внушал он себе, что его занятие не так уж скучно, а напротив увлекательно и познавательно, челночная стезя тяготила все больше. Великие планы Сандлера казались невыносимо смешными, а кличка «Майкл» раздражала куда сильнее, чем некогда в университете.

Стопки книг, сложенных на подоконнике, возле запыленного рабочего стола, звали к себе и безмолвно, грустно упрекали.

Он понимал, что оставить торговлю удастся не скоро. Тройняшки росли, но не «по дням, как по часам», а как им полагалось – степенно и поэтапно. О том, чтобы Аня устроилась работать, пока что не приходилось и мечтать. Правда, квартиру, однокомнатную на трехкомнатную, они поменяли уже на второй год – взяли на первом этаже и в непрестижном районе, зато теперь, приезжая домой, Михаил забирался в свой собственный крохотный, девять квадратных метров, кабинетик, вытаскивал из стопки какой-нибудь том, перелистывал его и мечтал. Он знал: должно что-то произойти – что-то, что прервет его осточертевшее подвижничество и возвратит в тот, уже далекий и желанный мир, где жили тени великого и неразгаданного прошлого, где он мог и должен был сам что-то открыть и отыскать. И только в этом мире он станет достоин любви Анны и всей пока что ничего не смекающей троицы: Сашки, Алешки и Нинки...

* * *

И вот теперь, казалось, это что-то произошло, происходило. Турок в одной сандалии, пыльные газеты, и эти свитки пергамента, лежащие на них, будто какие-то дешевые побрякушки, на которые нет-нет да покупались шатающиеся по душным улочкам туристы...

– Что это? – Михаил ткнул пальцем в пергамент. – Откуда?

Турок заулыбался, видя, что его «товар» явно произвел впечатление.

– Письма какие-то, – он пожал плечами, – Отец в подвале находил. Говорил – еще дед видел, и прадед видел, и еще прапрадед видел... Наш дом старый-старый. Письма какие-то старые, язык непонятный. Отец говорит – кто-то когда-то привез из одной крепости...

Английский язык у него был еще тот. Миша едва разбирал эти сливающиеся друг с другом фразы.

– Лежат-лежат, а мне они зачем? – турок развел коричневые ладони в стороны. – Вот, продаю. А никто не покупает. Ты купишь?

Мише стоило большого труда взять себя в руки. Сработала уже укоренившаяся привычка «челнока» – не показывать, насколько тебе интересен товар.

– Я бы взял, – сказал он, небрежно вертя в руках драгоценный свиток. – Сколько?

– Доллар, – назвал турок цену, от которой Ларионов едва не рухнул на землю (За ЭТО доллар?! За ЭТО?!). – Ты один берешь или сколько?

– Пожалуй, все пять, – стоически сохраняя то же небрежное спокойствие, ответил Михаил.

И тут турок улыбнулся:

– Это здесь пять. А дома у меня их еще много.

– Сколько?

– Целый сундук, – он сунул зажигалку в нагрудный карман и потянулся босой ногой за своей сандалией, – Я считал – пятьсот сорок их там. Было пятьсот сорок пять, я пять продал. Сколько берешь?

– Я все взял бы, – не раздумывая, сказал Ларионов. – За доллар штука, пожалуй, можно... Только мне надо нанять носильщика. Все самому не унести. Где это у тебя?

– Там, – коричневый палец ткнул в глубину улицы. – Близко. Я тут живу. А деньги есть?

Ларионов вытащил бумажник и показал несколько сотенных. Тогда продавец лениво встал и стал заворачивать в грязные газеты свитки и безделушки, едва скрывая за восточной невозмутимостью отчаянную радость – никому не нужный товар вдруг нашел покупателя, да еще такого глупого, что он готов взять эту ерунду всю сразу!

– Только я посмотрю, что там! – спохватился Михаил. – Может они все одинаковые – во всех одно и то же. Тогда мне это ни к чему.

Ужаснувшись этой мысли, он тут же отнял у турка второй свиток и поспешно его развернул. И понял, что какой-то невероятный случай подсунул ему сразу же именно начало повествования. На том свитке, который он читал вначале, было написано в левом верхнем углу: «первая». (Что «первая»? Страница, глава? Никаких наименований над текстом он не нашел...) Следующий свиток тоже пронумерован, на нем было написано «третья».

«Может, они там, в сундуке этом, лежат не совсем по порядку, или совсем не по порядку? Турок говорит, что уже продал пять. Вот жалость!»

Эта мысль не вошла в сознание, а пронеслась сквозь него. Глаза молодого историка вновь скользили по ровным и мелким черным строчкам, и его душа исчезала из душного пахнущего бензином мира и летела в бездонную дыру времени, за которой...

Глава 2

Хаотические груды гигантских камней и выступающие из них мощные монолитные скалы как бы раздвинулись (казалось, что их раздвинули чьи-то чудовищные руки) и образовали неширокий проход, круто идущий вверх. Он тоже представлял собою каменное нагромождение, но здесь камни, плоские, точно специально обтесанные, образовывали подобие титанической лестницы.

Нужно было сделать очень большой шаг, чтобы переступить с одной ступени на другую, и поднимаясь по ней, Ахилл вновь вспомнил, как пять лет назад одолевал этот подъем впервые. Ему приходилось не шагать, а вспрыгивать на каждую ступень, ширины шага не хватало. Шедший впереди отец не оборачивался, и мальчик больше всего боялся, что отстанет от него. Почти на самом верху Пелей остановился и через плечо, наконец, глянул на слегка запыхавшегося сына. Его строгое лицо, обрамленное пепельным венцом седеющих волос и узкой полоской коротко подстриженной бороды, выразило удовлетворение.

– Ты справился с этим подъемом, мальчик! Хорошо...

Теперь Ахилл шагал по гигантским ступеням легче и увереннее, чем тогда его отец, царь мирмидонцев Пелей. В двенадцать лет он был ростом со взрослого мужчину, а его сложению и могучим мускулам завидовали лучшие атлеты Фтии.

Мальчик поднимался, неся на спине тушу огромного кабана. Она свисала до земли, и страшные изогнутые клыки секача царапали камень. Ахилл придерживал свою ношу левой рукой, в правой неся лук и копье. Колчан, в котором оставалось пять-шесть стрел, болтался у него на локте.

Это не была обычная охота. До того ему случалось много раз охотиться на диких свиней, и он нередко убивал матерых кабанов, но сейчас был особый случай.

Навещая отца и родню и затем возвращаясь в жилище Хирона, Ахилл всегда проходил через несколько селений, расположенных неподалеку от Азенского ущелья и гор, среди которых жил его старый учитель. Селяне тех мест, как и все жители Фтии, много слыхали о сыне царя Пелея, а за эти годы привыкли к красивому мальчику, так рано возмужавшему, и полюбили его за постоянное дружелюбие, полное отсутствие заносчивости и какую-то задумчивую веселость. Пахари и пастухи нередко приглашали Ахилла к своим очагам, угощали лепешками и плодами смоковницы, а то и глотком вина из тыквенной бутыли, посвящали его в свои заботы, иной раз просили о чем-то, чего им самим было не сделать: однажды он, почти играючи, выворотил камень, засевший посреди пахотного участка, и выбросил в соседний овраг, в другой раз напугал до смерти и выгнал из этих краев нескольких беглых рабов, надумавших промышлять кражей коз и овец и пару раз напавших на местных женщин, а однажды зимой перестрелял дюжину волков, повадившихся резать здешний скот, поскольку другой дичи в холодное время становилось мало.

И вот в последнее время ему уже несколько раз с ужасом рассказывали о стаде диких свиней, беспощадно уничтожавших в окрестностях посевы ячменя и чечевицы, которыми только и кормились селяне. Вожаком стада был невероятных размеров секач свирепый как бешеный волк. Он уже много раз нападал на людей и убивал всех, кто попадался ему на пути. Нескольких охотников, что пытались его подкараулить, жуткий зверь разорвал в клочья своими клыками. Бедные землепашцы стали бояться выходить из дому, и как водится, кто-то вскоре пустил слух, что это вовсе не кабан, а мстительный лесной дух, посланный преследовать и убивать людей за то, что те уничтожили многих диких зверей.

Ахиллу тотчас вспомнился пятый подвиг Геракла – истребление Эриманфского кабана[4]. Он давно знал от Хирона обо всех подвигах величайшего из ахейских[5] героев, и в глубине души ему, как всякому мальчику, хотелось совершить что-то подобное. Но в отличие от других мальчиков, он при этом знал, что его силы позволяют мечтать о таких подвигах всерьез.

Посреди ячменного поля, где, по словам селян, проклятое стадо появлялось уже несколько дней подряд, росла группа деревьев. На одном из них Ахилл и устроил засаду. Он вооружился копьем, луком, тремя дюжинами стрел и терпением, которого у него, когда надо, всегда бывало достаточно.

Ему пришлось дежурить почти сутки, пока свиньи не явились на свой пир. Мальчик насчитал шесть самок, четырнадцать поросят, двух подросших кабанчиков и, наконец, увидал замыкавшего строй гиганта – действительно чудовищного по размерам вепря с такими злобными красными глазками и такими невероятными клыками, что и взрослому мужчине захотелось бы при виде его затаиться и не выдать своего присутствия.

Но Ахилл даже не подумал о том, что это страшно. Он думал как бы остаться незамеченным, покуда кабаны не подойдут поближе. Ему везло: ветер уносил его запах и свиньи, ничего не подозревая, вскоре принялись жрать еще зеленый ячмень прямо под тем деревом, в развилке которого сидел юный охотник. Мальчик преспокойно уложил стрелами одну за другой четырех свиней, обоих кабанчиков и штук восемь поросят, покуда до зверей дошло, откуда их настигает смерть. Они кинулись прочь, и стрелок испугался, что убежит и секач, до того державшийся на расстоянии, охраняя свое семейство.

Но секач не обратился в бегство. Напротив – он заревел, как настоящее сказочное чудовище, и бросился к дереву. Громадные клыки врезались в ствол с такой силой, что дерево зашаталось. Но свалить мощный старый граб было не под силу даже такому могучему зверю. Трудно сказать, понимал ли это вепрь – он, будто безумный, вновь и вновь атаковал убежище своего врага, и Ахилл мог бы за это время преспокойно вогнать в него пять-шесть стрел.

Однако что-то будто толкнуло мальчика изнутри. Нет, он хотел не этого. Поединок! Он давно мечтал о поединке именно с таким страшным противником. Почти не раздумывая, Ахилл отбросил оружие и соскочил на землю перед самой мордой чудовища.

Дикий рев на мгновение оглушил его. Косматая туша с изогнутыми желтыми клыками рванулась вперед – казалось, теперь даже каменная стена не остановит вепря. Но клыки встретили пустоту. Мальчик взлетел в воздух прямо перед вспененной мордой кабана, словно кошка, перевернулся в воздухе (этому он научился совсем недавно) и сел верхом на его загривок. Правой рукой он охватил мощную шею, левой сжал нижнюю челюсть зверя, как раз под кривыми лезвиями клыков. Есть! Теперь упереться ногами в землю и вложить всю силу в рывок… А если силы не хватит?

Чудовищная масса железных мышц и бешеной ярости дернулась, стремясь сбросить наездника. Но было поздно. Раздался хруст, новый, на этот раз короткий рев, перешедший в визг, затем в хрип, и кабан-убийца в судорогах покатился по земле. У него была сломана шея.

Потом селяне долго разглядывали мертвое чудовище и говорили мальчику, что он – новый Геракл, что ему нет равных в Ойкумене[6], и еще много-много всего... А сам Ахилл думал, что это никакой не подвиг, что, конечно, этому кабану далеко до Эриманфского чудовища, и Геракл, наверное, убил бы его просто ударом кулака...

Но чувство торжества и победы все же сияло в душе мальчика, и он, оставив свиней и поросят счастливым селянам, вепря забрал с собой, решив, что покажет его учителю и, возможно, услышит похвалу.

Каменная лестница дошла до расщелины, завершавщей ущелье. Здесь нагромождения глыб кончались, и подъем вдруг переходил в совершенно ровную поверхность, покрытую землей, обильно заросшую травой и кое-где невысокими кустами. Отдельные кущи низеньких сосен и пихт лепились по краям небольшого плато, одна кромка которого резко обрывалась, будто отсеченная гигантским топором, две другие стороны были окружены все теми же каменными скалами, а четвертая упиралась в почти отвесную стену гранитного кряжа, не слишком высокую, но на вид совершенно неприступную.

Ахилл отлично знал, как на нее подняться, но ему это было сейчас совершенно не нужно. Он шел прямо к гранитной стене, однако взбираться туда не думал.

В одном месте с края верхнего плато обрушивался водопад. Он низвергался широким сверкающим занавесом, образуя внизу облака водяной пыли, и дальше бурный поток ошалело мчался вдоль стены, подбегал к обрывистой кромке и кидался с нее в бездну.

Со стороны казалось, что к водопаду опасно подходить близко. Но Ахилл спокойно приблизился к ослепительным струям и, ступив на плоские гранитные камни, вошел в пространство между водяной и гранитной стенами и оказался перед входом в пещеру. Отверстие было достаточно широким и высоким, и мальчик вступил в него, не пригибаясь, свободно пронеся свою громоздкую ношу. Рыжая лохматая собака выскочила ему навстречу из темноты и завертелась у ног, радостно повизгивая и возбужденно нюхая свисающую до земли кабанью тушу.

– Привет, Рута, привет! Не крутись под ногами, не то я отдавлю тебе лапу или хвост! – смеялся Ахилл.

Он уверенно шел по темному проходу, который, уходя в толщу скалы, постепенно расширялся и становился все светлее. В конце концов этот проход завершился настоящим залом: локтей шестьдесят в длину, сорок в ширину и не меньше тридцати в высоту. Свет проникал сюда через два небольших отверстия: одно располагалось сбоку, другое – почти в центре свода. Под этим отверстием, в выемке каменного пола, светлело круглое озерцо, с такой чистой и прозрачной водой, что если бы не дрожащие на поверхности блики света, его можно было бы не заметить. Из бокового отверстия стекали, рассыпаясь и блестя, как бисер, тонкие водяные струйки, которые, достигнув каменного пола, обращались в тихо лепечущий ручеек, исчезающий под выступом скалы. В дальнем конце огромного грота вновь сгущалась темнота. Там начинался еще один подземный коридор, за которым – Ахилл это знал – была вторая пещера.

С левой стороны свод грота поддерживали два громадных столба. Учитель объяснял Ахиллу, что их за сотни и сотни лет сделала вода: размывая камень, она роняла на пол его частицы, они слипались, срастались, а сверху образовывались наросты, состоящие из таких же постепенно твердеющих частиц, и вот они соединились с наростами на полу и образовались эти могучие колонны.

– Здравствуй, учитель! – проговорил мальчик, скидывая на пол тушу кабана и оглядываясь.

– Здравствуй, Ахилл.

Старый Хирон сидел на грубой деревянной скамье возле очага, сложенного в правой части пещеры. В левой, между столбами, были устроены лежанки, и стояла еще пара скамеек и два простых сундука – все имущество старика-отшельника.

Хирон отложил медный прут, которым перемешивал тлеющие в очаге угли, и неторопливо встал. Он был высок ростом и нисколько не горбился, в сухощавой фигуре сохранились стать и гибкость. Лицо давным-давно иссекли морщины, но казалось, ветра, много лет овевавшие его, сравняли эти морщины, выгладили их, как острые выступы древней скалы. Загар на коже был уже вечным, ровным, темным, и лицо старика, окруженное сиянием совершенно белых, густых и длинных волос, выглядело кованой бронзой в обрамлении мрамора. Бороду он брил начисто, привыкнув к этому в молодости и не изменив этой привычке, поэтому ничто не скрывало его тонких и резких черт, крепкого, выступающего вперед подбородка, небольшого, выразительно сжатого рта. Глаза у Хирона были голубые, светлые и чистые, как у мальчика, спокойные, постоянно обращенные будто внутрь себя. И вместе с тем, когда он смотрел прямо перед собой, казалось, что он видит очень далеко, куда дальше, чем может увидеть обычный человек.

– Так ты убил вепря, который не давал жить здешним селянам? – спросил старик, с почти незаметной улыбкой глядя на бурую глыбу громадной туши, вокруг которой с визгом крутилась рыжая Рута.

– Я свернул ему шею, – сказал мальчик, старясь говорить как можно сдержаннее, с достоинством взрослого мужчины. – И почти всех свиней с поросятами я тоже перестрелял, учитель. Теперь пахари и виноградари могут никого не бояться.

– Так ли уж никого? – голос отшельника не выдал насмешку, но она еле уловимо промелькнула в его глазах. – Не часто ли мы с тобою убеждались, что человеку нельзя думать, будто он в безопасности?

Взгляд Ахилла тут же скользнул к левой стене пещеры. Над лежанками, будто ковер, висели штук двадцать волчьих шкур. Такие же шкуры покрывали сами лежанки, расстилались возле них на полу. Густой зимний мех, мягкий и пушистый, хорошо грел студеными зимними ночами.

Почти все эти шкуры появились здесь три года назад, и мальчик хорошо помнил тот день.

Глава 3

К тому времени он жил в горной пещере со своим старым учителем два года, отлучаясь на состязания и праздники в город, но большую часть времени проводя здесь.

За это время он уже очень многому научился.

Хирон рассказывал ему историю мира, так, как о ней принято было говорить, неизменно добавляя, что во многих других землях ее считают другой, но, тем не менее, какие-то представления сходятся у всех, а значит, есть зерно истины в этих отрывочных знаниях людей о рождении земли.

Старик побывал во множестве стран, видел не только всю Ойкумену, но посещал и места далекие и не ведомые никому, знал о племенах и народах, с которыми не общались ни ахейцы, ни египтяне, ни персы, о которых почти никто ничего не слыхал, но у иных из них тоже была богатая и древняя история.

Хирон пересказывал мальчику предания об известных героях и подвигах, говорил о старинных городах разных стран и их великих строителях, вспоминал имена царей, живших недавно или очень давно. Он помнил сказания обо всех великих войнах, которые потрясали окрестные земли за долгие-долгие столетия, и внес историю некоторых войн в летопись, которую давал читать своему юному ученику. С первого дня отшельник занимался с Ахиллом чтением и письмом, причем учил его не только читать и писать на принятом критском наречии, но и персидскому, финикийскому и египетскому языкам, объясняя, что это может понадобиться. Персия и Египет – могущественные страны, влияющие на многие окружающие их земли, а финикийские купцы, странствуя чуть ли не по всей Ойкумене, зачастую осуществляют связь между государствами и передают вести о событиях, которые иначе могли бы дойти до иных народов нескоро.

Ночами они взбирались на широкое плато над пещерой и рассматривали небо. Хирон называл своему ученику все известные звезды и созвездия и рассказывал предания об их появлении, обязательно добавляя, что это – легенды, а о том, что есть звезды на самом деле, можно лишь гадать.

– Впрочем, египетские жрецы и персидские маги знают о них много, – пояснял он, – Первые за счет науки, которую развивают столетиями, вторые тоже за счет науки, но больше, думается мне, колдовства и общения с духами. Свои тайны они хранят свято, однако я проник в них отчасти... Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе об этом больше.

Ахилл привык, что учитель часто останавливается в своих рассказах на том пороге, за которым кончаются возможности детского разума и понимания, и перестал допытываться, что и как. Он знал, что за молчанием старика кроется не меньше мудрости, чем за его словами, и нужно уметь думать и учиться понимать это молчание.

Хирон научил его играть на кифаре и петь, и мальчику это очень понравилось: он нашел, что музыка радует и успокаивает, а слова многих прекрасных старинных песен казались ему просто волшебными.

Вместе с тем, они каждый день занимались борьбой и стрельбой из лука, метанием дротика, сражались на деревянных мечах и упражнялись в кулачном бою. Когда старик в первый раз предложил ему такие занятия, мальчик едва не рассмеялся – он даже представить не мог, что человек, которому больше ста лет, сможет учить его воинскому искусству.

И ошибся.

Конечно, отшельник не обладал уже былой быстротой и легкостью, но сила его рук, великолепное владение оружием, знание самых различных приемов боя были изумительны. Он показывал уже искушенному в состязаниях мальчику такие выпады, удары, броски, что тот приходил в восторг.

– Это все – огромное искусство, – говорил старик, – И я показываю тебе лишь самое его начало. На Востоке знают способы более действенные и более страшные, ведают о тайниках человеческого тела, о которых у нас не знают. Но я покажу тебе, чего опасаться, и как избегать опасности.

Он почти сразу заставил Ахилла запомнить, какие места на теле наиболее уязвимы, куда можно ударить, сразу принеся смерть, либо на какое-то время лишив врага возможности двигаться.

– Но всем этим можно пользоваться только в бою и в том случае, если тебе самому грозят смертью, – тут же добавлял он, – Нет хуже позора для мужчины, чем нанести удар тогда, когда в этом нет самой крайней нужды.

– Но ты столько рассказывал мне, учитель, как великие герои и сами боги в гневе дерутся и убивают, иногда даже слабых! – возражал мальчик.

– Ну да, – говорил учитель, и его голубые глаза улыбались изнутри, – И как ты думаешь, почему о таких «подвигах» говорят не реже, чем о подвигах настоящих? Да потому, что людям всегда приятнее оправдывать свой позор чужим позором, особенно позором тех, кого они считают выше себя. Это тоже – великая слабость, победить которую мало кому удавалось.

Жизнь их в горной пещере была достаточно суровой. Во Фтии, где вырос Ахилл, зимы вообще отличались стужей и ветрами, а на такой высоте и подавно в зимнее время царили морозы и метели, и в огромном гроте становилось неуютно. Когда мороз особенно крепчал, старик и мальчик перебирались в более глубокую часть пещеры, в грот, расположенный далеко в толще горного кряжа. Здесь не было света, и приходилось постоянно жечь факелы или поддерживать костер, зато мороз сюда не доставал, и ручейки воды, сочившейся из щели в стене, не замерзали. Они переносили сюда лежанки и запасы еды, но днем неизменно выходили на заснеженное плато, обходили свои владения, навещали коз, которых отшельник держал в небольшой пещере, расположенной выше по склону. На это время года старик шил из козьих шкур толстые чулки мехом внутрь, поверх которых они с Ахиллом надевали сандалии. На плечи Хирон и Ахилл набрасывали волчьи шкуры, но больше ничего теплого не носили, и понемногу мальчик привык переносить холод легко. Он мог даже спать в летнем зале пещеры, завернувшись в волчью шкуру, когда огонь в очаге едва тлел, мог часами бродить по снегу, мог, спустившись по заледеневшей каменной лестнице в долину, охотиться в зимнем лесу, не боясь вьюги и мороза.

Волчьих шкур у старика было три, но вскоре стало много больше.

Это случилось, когда Ахиллу было чуть больше девяти лет.

Та зима была очень жестока. Окрестные селяне, запертые в своих хижинах снежными заносами, не высовывались наружу и там же, в своих домах, держали скот, а вся живность из ближних лесов разбрелась, спускаясь ниже и ниже по склонам – до более теплых мест. Волчьи стаи, ища добычу, которой становилось все меньше, часто подходили к жилью, и их вой вызывал дрожь и ужас у людей, знавших, что, оголодав, звери легко преодолеют свой извечный страх перед человеком. Уже не раз и не два в эту зиму волки крали собак из поселков, пару раз врывались в хлева и резали скот.

Все это Ахилл узнавал, посещая деревни по дороге домой. Отважный мальчик не боялся зимы и снежных заносов и не реже, чем летом, ходил навещать отца и родню.

Вечером, накануне той ночи, рыжая Рута долго и протяжно выла, усевшись на пороге внешней пещеры. Тенга, серая лошадь, которую царь Пелей оставил сыну, и которая обычно бывала очень спокойна, тоже нервничала. Она впервые отказалась ночевать в верхней пещере с козами, а, махнув через загородку, прибежала к жилищу Хирона.

Старик и мальчик вышли наружу. Выходить было нелегко: водопад, не замерзавший ни в какой мороз, образовал громадные ледяные наросты перед входом в каменный коридор. Ахилл каждый день скалывал их топором, но они вновь вырастали, и если бы мальчик хоть один раз не сделал своей работы, им с учителем пришлось бы долго прорубаться, чтобы выбраться из пещеры.

– Собака и лошадь чуют беду, – задумчиво произнес Хирон, осматриваясь, – Что может быть? Землетрясение? Нет, тогда бы улетели птицы, но дикие голуби, вон, жмутся под карнизом коридора и воркуют, как обычно. Нам надо сегодня быть настороже, Ахилл.

Уже почти наступила ночь. Они, как всегда, долго говорили, сидя у очага. На этот раз Хирон велел, несмотря на мороз, перенести лежанки во внешний грот: он не хотел уходить далеко от входа в пещеру.

Ближе к полуночи мальчик заснул, завернувшись в шкуру, и ему приснилось то, что снилось очень часто: море, в котором он купается, блестящие раковины, огромные, – в жизни он таких не видел, и дельфины, резвящиеся меж ними в совершенно прозрачной воде. Мальчику снилось, что он ныряет, достает до одной раковины, а в ней светится и зовет жемчужина, большая, как апельсин, белая, чистая и загадочная... Он протягивает к ней руку, но чуть-чуть не достает. Воздух в груди кончается, надо всплывать, но как же всплыть, не взяв ее?! Он тянется, тянется из последних сил, в глубине подсознания ощущая, что спит, и страшно боясь, что сейчас проснется и не возьмет жемчужину...

– Проснись!

Возглас Хирона вырвал его из сна, и он сразу вскочил с лежанки.

– Волки, Ахилл!

Рычание и вой, долетавшие снаружи, истерический лай Руты и ржание лошади... Волки! Да, это они вскарабкались по ледяным ступеням громадной лестницы, поднялись к пещере и сейчас пытались в нее войти, пролезая через наросты льда. Они чуяли лошадь, собаку и людей.

– Надо их отогнать, пока они не взобрались выше, на плато! – крикнул старик, хватая лук и бросая второй мальчику, – Тогда пропадут наши козы. Топор тоже возьми!

Ахилла поразило лицо отшельника. Оно сразу преобразилось, будто вновь стало молодым – напряженное, освещенное каким-то невероятным вдохновением, предчувствием битвы. Глаза сияли восторженно и бесстрашно. И тогда мальчик впервые понял, что когда-то его учитель был великим воином и страстно любил сражаться...

Их сильно выручила луна. Белая и огромная, похожая на ту жемчужину из сна, она осветила небо и землю пронзительным серебряным светом, и было видно как днем, только все стало почти черно-белым, краски утонули в серебре. Впрочем, одной краски луна не смогла поглотить – красной. Хлынувшая на белый снег кровь горела ярче самого снега.

Некоторое время старик и мальчик дрались у входа в пещеру, оттесняя от него волков. Затем Хирон крикнул:

– Поднимайся выше, на край плато! Есть только одна тропа, по которой они могут вскарабкаться, надо перекрыть ее!

Ахилл повиновался, хотя ему было страшно бросить учителя одного – волков возле входа в пещеру оставалось еще много, и они нападали, словно не видя, сколько их уже убито, как будто в них вселились кровожадные демоны Тартара... Впервые Ахилл понял, что боится, правда, он боялся не за себя.

На краю плато от лука оказалось мало пользы – тропа уходила за выступ скалы, и не было времени целиться в зверей, что выскакивали из-за этого выступа по двое – по трое, как в кошмарном сне. Ахилл рубил и рубил топором, отшвыривая мохнатые тела и вновь занося руку. Ему было жарко, хотя он кинулся в битву в одной тунике и босиком.

Последний волк, упавший ему под ноги, успел ощерить пасть и схватить мальчика за голую лодыжку. Но у хищника уже не хватило сил стиснуть зубы, и на коже остались лишь еле заметные ссадины.

Рычание и вой смолкли и внизу. Только Рута отчаянно лаяла и взвизгивала в дикой собачьей истерике.

– Учитель! – крикнул Ахилл, не спускаясь, а скатываясь по обледенелой тропе. – Учитель, где ты?!

– Я здесь, не бойся, – ответил Хирон, появляясь в проеме пещеры, за струями водопада. – Я здесь.

– Они ушли? – спросил мальчик.

– Думаю, если и ушли, то пять-шесть. Остальные уже не уйдут...

Ахилл стоял среди мертвых волков, озираясь и пытаясь их сосчитать.

– Учитель, я понимаю – они пришли, потому что слышали блеяние коз, потому что из пещеры пахло копченым мясом, и потому что кругом мало дичи. Но отчего они так упорно нападали? Мы же убивали их одного за другим...

Хирон опустил в снег свой лук, откинул топор и медленно сел на ближайшую волчью тушу. Он тоже был в одном хитоне, но на его ногах были сандалии – он не ложился, ожидая нападения.

– В моей жизни такое уже случалось, – сказал он негромко. – Я видел подобное безумие и у животных, и у людей... У людей оно еще страшнее. Ступай, Ахилл, обуйся и помоги мне занести волков в пещеру – если туши закоченеют, их будет не освежевать. Зато теперь у нас полно работы на несколько дней вперед, и я наконец научу тебя выделывать мех...

* * *

– Ни хрена себе, находочка! Говоришь, пятый или шестой век до нашей эры?

Витька Сандлер крутанулся от окна к дивану, на котором полулежал Михаил с развернутым свитком в руках. Возле, на полу, стояли в ряд три здоровые картонные коробки из-под кока-колы, заполненные остальными свитками, уложенными со всей возможной бережностью.

– Я не могу точно датировать... – голос Миши звучал устало и почти жалобно. – Но... во всяком случае, не позже пятого века до Рождества Христова. И это подлинник, видно абсолютно четко, хотя сохранность, ну ты понимаешь, просто обалденная!

– Ни фигашечки!.. Майкл, а сколько же это может стоить на самом деле, а? – глаза Витьки сверкали.

– Пока их не исследуют, не проверят и не датируют ученые, они ничего не стоят. Но вся феня в том, что для этого их надо ВЫВЕЗТИ! Понимаешь, Витюня, их надо вывезти из Турции в Россию, либо оставить здесь, у турок. А я... Пускай меня теперь хоть застрелят, я их не отдам!

– Отдавать?! Да ты что?! – ахнул Сандлер. – Это же миллионы долларов в недалеком будущем, если только ты прав. Н-ну... Напрягаю свои еврейские мозги и думаю, думаю, думаю...

Витька ходил крупными шагами по небольшому гостиничному номеру взад-вперед и повторял медленно и монотонно:

– Думаю, думаю-ю-ю, ду-у-ума-аю-ю...

Через минуту у Миши явилось желание чем-нибудь швырнуть в своего бизнес-напарника, но сандалии валялись возле самого входа в комнату, а больше рядом не было ничего, кроме драгоценных свитков.

И тут Виктор резко остановился.

– О-па! Кажется есть! А ну-каньки!

К ужасу Михаила, не успевшего даже раскрыть рот, Сандлер выхватил из коробки свиток, не соблюдая никакой осторожности (да и откуда он мог знать, что ее надо соблюдать, и как она соблюдается?), в то же время другой рукой вынимая из левого кармана джинсов маленькую рулетку.

– Та-ак! Сколько он в длину? Кайф! Двадцать один сантиметр. Еще два в запасе. Значит так, Микки: тебе не будет жалко еще примерно четырехсот долларов и бутылки шотландского виски для старого другана, чтоб распить ее вместе за твое величайшее открытие?

– Да я все отдам, что еще оставил на покупки, только бы увезти эту писанину домой! – не раздумывая, воскликнул Миша, помня, что осталось у него немного больше тысячи двухсот.

– Ну так и о'кей. Я пошел. Жди!

И, ничего не объясняя, Витька положил свиток назад в коробку и нырнул за дверь.

Он вернулся меньше, чем через час, истекая потом и таща на вытянутых руках три поставленные одна на другую громадные упаковки.

– У-у-у, надорвал поясницу! – завопил он, – Принимай! Да бери же, или уроню, и все это раскатится на…!

Не отвечая на ошеломленные вопросы, Сандлер влетел в душевую, откуда тут же изверглись друг за другом его шикарные пляжные тапочки, футболка «адидас», шорты и бейсболка. Затем сквозь плеск воды, чиханье и фырканье до Михаила донеслось:

– Вскрой упаковку и посмотри, что за фиговины!

В широкой коробке оказались посталенные рядами две сотни круглых трубок, очень похоже сделанных под бамбук (на самом деле это, конечно, была пластмасса). Миша снял крышечку с одной трубки и обнаружил в ней тугой сверток бумаги, развернув который, он сразу заметил, что бумага недурно имитирует пергамент, хотя куда тоньше его. Длинный узкий лист был исписан строчками нарочито неровных букв греческого алфавита.

– Ну как?

Виктор вышел из душевой, наматывая на бедра полосатое полотенце.

– «Камафос пафамара куртарикос тамакорка комостантикус...» Что за чушь?! – воскликнул Ларионов, – Это не греческий и не древнегреческий. Это, по-моему, вообще никакой!

Сандлер захохотал.

– Конечно, никакой, Майкл! Эти штуки я привозил в Россию еще года четыре назад, тогда они шли, сейчас, конечно, на такую туфту уже не купятся. Ее только американцы всякие хватают. Сувенир это. Называется «Письмо любви». Сделано как бы под Древнюю Грецию, которой тут туристов потчуют не меньше, чем в Афинах или Салониках.

– Какая же, на фиг, Древняя Греция? – возмутился Миша, – Древние греки не знали бамбука!

– Можно подумать, что америкашки об этом знают, равно как и турки! – пожал плечами Виктор, – Эти «письма любви» тут продаются по шестьдесят пять центов. Ну-ка, дай бамбучинку...

Виктор вновь извлек из коробки пергаментный свиток и, прикинув на глаз его диаметр, преспокойно запихал на место «письма любви». Свиток вошел, хотя и с некоторым трудом – он был куда объемнее бумажной «реликвии».

– Вот. На таможне знают эти сувениры, привыкли к ним.

Михаил даже поперхнулся.

– Ду... думаешь, они не поймут? А, Витюн?

– Думаю, моя приятельница с тутошней таможни, которая видела у меня эти письма много-много-много раз, и которой я оч-чень не зря шесть лет подряд дарю конфеты и цветочки, не училась в нашем универе, Майкл, и не разбирается в древнегреческих пергаментах. Буковки те же самые, а что больше написано, так, значит, по-другому стали делать сувенир. И не станет она копаться, понимаешь? Я друзей зря не завожу. Я, как выяснилось, даже с тобой не зря десять лет в дружбе – ты, вот кто бы мог подумать, скоро можешь стать знаменитым и, может быть, даже богатым! А я буду скромным другом великого человека. Идет?

До самой ночи они вдвоем вытаскивали из «бамбуковых» коробочек бумажные послания, написанные на тарабарщине, и с великой осторожностью заменяли их пергаментами. Оба снова вспотели, и Сандлер опять ринулся в душ. Что до Михаила, то он, оставив номер под охраной приятеля (он ни за что не бросил бы свое сокровище без присмотра), вышел из гостиницы и уже спустя пять минут был на берегу моря.

Курортный шум к этому часу приутих. Только из ресторанов и бесчисленных уличных кафе доносились всплески музыки, нестройно сливались, перебивали друг друга.

Михаил подошел к парапету набережной, сел на него верхом и, переведя дыхание, огляделся. Огни города, дрожа и переливаясь, поднимались вверх и вверх, и где-то, непонятно где, переставали быть огнями и становились звездами. Огромные и, как показалось Мише, горячие, эти звезды висели в высоком лиловом небе.

– Интересно, – подумал Ларионов, когда одна из звезд мигнула ему три раза подряд, – Ей что-то надо, или она просто так мигает? А, может быть, тот ее свет, что я сейчас вижу, исходил от нее как раз тогда, когда жили герои моих пергаментов? Может быть, в ту минуту, когда звезда на самом деле мигнула три раза, маленький Ахилл так же стоял на берегу моря? А море...

Глава 4

Море растворило размытые краски заката, и глубокая синева поглотила горизонт.

Ахилл одолел последние, самые головокружительные уступы крутого спуска и оказался на узкой галечной полосе, на которую, шурша и чуть-чуть пенясь, накатывали волны спокойного прибоя.

Звезды зажигались одна за другой, и море, только что почти черное, пронизывалось их отражениями, и тысячи бликов зажигались на его поверхности, играя и перемещаясь. В то же время оно начинало и само светиться изнутри, будто в непроницаемой для глаз глубине зажигались факелы, и их зеленоватое сияние всплывало к поверхности, рождая воспоминания о загадочных морских духах...

Какая-то птица крикнула и умолкла, испугавшись своего резкого голоса среди торжественного звучания тишины.

Мальчик шагнул к воде, ступил в нее босыми ногами, вошел глубже, так, что волна омыла его колени, коснулась края туники. Слабый ветер дохнул в лицо и стих.

Ахилл вслушивался в тишину и смотрел, не отрываясь, в играющее загадочными пятнами света пространство. Он ждал. Ждал, зная, что его ожидание снова закончится ничем, что будет так, как бывает каждый раз, когда он приходит сюда, что он ничего не услышит, кроме шороха волн и ничего не увидит, кроме звезд, бликов на волнах и этого странного свечения, которое бывает не всегда, но тоже означает лишь то, что у моря свои загадки... Мальчик ждал не этого.

Волна вдруг плеснула сильнее, и Ахилл, вздрогнув, повернулся туда, откуда донесся плеск. Темный хвост дельфина или крупной рыбы мелькнул над водой в полустадии[7] от берега, и вновь все стихло.

Мальчик почувствовал на щеке что-то влажное, провел рукой, лизнул. Капля была соленой. Неужели брызги прибоя, такого тихого, взлетели так высоко?

Ахилл поднял голову, опять посмотрел на море.

– Так помнишь ли ты меня? – прошептал он и возвысил голос: – Слышишь, отзовись! Или это все неправда? Да, я уже не маленький, я уже почти понял, что меня, наверное, обманули... никакая ты мне не мать... Разве мать бросила бы своего сына навсегда, так, чтобы за двенадцать лет не посмотреть на него ни разу и ни разу с ним не поговорить? Богиня или не богиня, но все равно ведь мама... Кто же тогда родил меня? И почему той, что меня родила, я не нужен? Или во мне что-то плохое? Мама! Мама, откликнись! Если ты – богиня, дочь морского старца Нерея, то ты слышишь меня сейчас... Я ничего и никого не боюсь, я уже почти все умею – сражаться, охотиться, врачевать раны, читать и писать – Хирон всему меня научил. Но мне без тебя плохо, мама! Мама!

Он крикнул и замер, вновь всматриваясь и вслушиваясь.

Море тихо шуршало по гальке. Где-то снова плеснула рыба. И вновь, но очень далеко, прозвучал короткий крик морской птицы.

Звезды стали бледнее – новорожденный месяц взошел, и волны заблистали живой серебряной чешуей.

Мальчик снова провел рукой по лицу и наконец понял, откуда эта соленая влага на его щеках.

– Ну что же… – прошептал он, кусая губы, чтобы не разрыдаться. – Ну, раз так... Жил я до сих пор и буду жить дальше! Ладно!

Он отвернулся и при неверном свете звезд и тонкого полукружия луны стал взбираться по отвесному кряжу. Обрыв был не менее ста локтей в высоту, но мальчик одолевал его уже сотни раз и карабкался по гладким уступам быстро и уверенно. Достигнув плато, он выпрямился, на всякий случай еще раз глянул с высоты в сторону моря, по-прежнему равнодушно сверкавшего серебром лунной чешуи, и повернулся, собираясь пересечь плато и спуститься ко входу в пещеру Хирона.

– Теплая в море вода? – прозвучал совсем рядом голос учителя.

Ахилл не вздрогнул: тот же Хирон все пять лет учил его всегда быть готовым к любой неожиданности.

Старик стоял в трех шагах, подойдя, как всегда, бесшумно и словно появившись ниоткуда.

– Теплая. Но я заходил только по колено. Ты сам говорил, что ночью купаться небезопасно.

– Да, – старик кивнул, – И особенно здесь. Я не раз видел акул почти у самого берега. А мне снова не спится. Я разжег огонь в очаге, разогрел мясо твоего кабана и решил пойти позвать тебя, чтобы ты разделил со мной поздний ужин.

– И ты знал, где меня искать! – тихо сказал мальчик.

– Я знаю, что ты часто спускаешься к морю.

Уже сидя в пещере, возле очага, медленно нарезая ножом ломтики сочного мяса на большой глиняной тарелке, Ахилл спросил:

– Мы никогда не говорили об этом, учитель... Но ведь ты не веришь, что моя мать – богиня Фетида? Ты... Ты вообще не веришь в богов, да?

Хирон ласково положил руку на плечо ученика, его пронзительные, чистые, как родниковая вода, глаза будто вошли в душу мальчика, видя в ней все. Наконец старик сказал:

– Будь по твоему. Ты вырос, наверное. И сердце мне подсказывает, что вскоре мы можем расстаться...

– Нет, учитель!

– Ты не то подумал. Я пока не собираюсь умирать. Только, боюсь, тебя заберут от меня... Значит, пора ответить и на этот вопрос, не то ты будешь думать, что я в чем-то тебе лгал. Видишь ли, Ахилл, в богов я верю. Только сумасшедший может не видеть очевидной и явной власти над миром и людьми неких незримых сил. Однако я не считаю богов, которых у нас принято чтить, великими и всемогущими.

– Как?! – вскинул голову мальчик, – Как же: боги – и не всемогущи?

– А ты сам подумай! – голубые глаза учителя были серьезны, хотя на губах появилась улыбка, – Я же рассказывал тебе все предания о них. И ты сам не раз замечал, что боги, все, вплоть до великого Зевса-громовержца, подвержены тем же порокам и слабостям, которым подвержены люди. И злобе, и зависти, и страху (хотя они бессмертны!), и подлости, и корысти... И в них все это проявляется едва ли не сильнее, чем в людях. Если правда хотя бы десятая часть того, что мы о них знаем, то по сути своей боги слабее людей, потому что наши пороки делают нас беззащитными прежде всего перед собою... Так скажи мне – могут ли существа, не владеющие собой, владеть и управлять миром и силами природы? Допустим, что могут. Но тогда на земле и в мире все было бы устроено нелепо, одно противоречило бы другому... Нет! Наблюдая этот мир, я вижу, что в нем, напротив, все идеально, все взаимосвязано, и все прекрасно. От любого, самого маленького цветка, до высочайшей горы. И при всем множестве созданий, наполняющих мир, нет ничего, ты понимаешь, совсем НИЧЕГО лишнего, чего-то, что не служило бы общей совершенной гармонии. Все, что есть, и все, что происходит – рождения, смерти, приход весны и наступление зимы, восход солнца и темнота ночи, – все осмыслено, все верно и точно. Только человек постоянно нарушает гармонию, но он делает это потому, что ТАК ХОЧЕТ, а все остальное, что есть вокруг нас, не имеет желаний, но живет по воле силы, создавшей мир. Так вот, подумай: возможно ли, чтобы существа несовершенные, такие, как мы с тобой, способные к стольким ошибкам, создали такой идеальный мир и так мудро и прекрасно им управляли?

– Н... не знаю... Нет, не возможно! – воскликнул мальчик. – Но... не могло же оно все создаться само?

– Нет, конечно. Это было бы еще невозможнее. Мир определенно разумен, значит, он и создан Разумом. Более того, тот, кто его создал, действительно обладает личностью, то есть имеет свое Я, не то Он не мог бы создать существо, у которого тоже есть Я – человека. Но наших пороков и слабостей у него нет, Он непорочен.

– Почему? – голос Ахилла задрожал, и едва ли не впервые в жизни он ощутил в себе страх, только попытавшись представить Существо, наделенное таким могуществом. – Почему ты уверен, учитель? И кто сказал тебе?

– Никто. Я дошел до этого сам. Хотя нет, не сам... Думаю, Он подсказал мне, не раз подсказывал потому что я давно ищу Его и хочу понять. И мне не раз приходилось слышать в разных землях, от разных мудрецов, что они тоже ощущают нечто подобное и тоже видят несовершенство наших представлений о мире и о его создании. А почему я уверен в Его непорочности? Ну-ка представь: может ли попасть в цель из лука тот, у кого неверен глаз и не достаточно тверда рука? Нет. Может ли поднять и унести тяжелый камень тот, кто слаб? Не может. Возможно ли, чтобы вкусный хлеб испек тот, кто не умеет правильно замесить тесто? Невозможно. Так если в мире ВСЕ так хорошо сделано, стало быть Тот, Кто это все сделал, не имеет недостатков. Так?

– Да, – кивнул Ахилл, – И кто это – Он?

Хирон вздохнул.

– Я не знаю. Очень хочу знать, но не знаю. Говорят, когда-то, беспредельно давно, Он общался с людьми, но потом они об этом забыли.

– А боги? – спросил мальчик, – Ты сказал, что веришь в них. Кто же тогда они?

– Они есть у всех народов, среди которых я бывал и жил, – сказал старик. – Они разные, их по-разному описывают, и у них разные имена, но всегда одинаковые признаки и суть. У всех есть бог, повелевающий остальными богами, есть боги Солнца и Луны, есть божество любви и есть царь Подземного царства. Это значит, что либо люди повсюду придумывают олицетворение сил земли и неба, а также олицетворение своих пороков и придают им определенные образы, либо эти божества существуют. Первое объяснение было бы слишком примитивно – в человеческом воображении может родиться многое, но для того, чтобы образ стал зримым и общим для всех, выдумки недостаточно. Нет, нет, они есть. Только вот боги ли они, либо высшие демоны, стремящиеся к власти над миром и обретающие пока только власть над людьми? Почему над людьми? Да потому, что людям легче понять их, чем Его, который настолько их выше, и легче договориться с ними... Возможно, одни из этих богов действительно лучше, а другие хуже, но только они не могут созидать, а значит, не могут и творить добро. Зато им легко толкать людей на злые дела, а людям приятно оправдываться тем, что зло они делают не сами, а под влиянием богов. Кстати, мне не раз говорили, что у разных народов разные боги, и когда те оказываются сильнее этих, народ сильных богов берет верх над тем, чьи боги слабее... Это уже совсем смешно – похоже на курятник, в котором оказывается три или четыре петуха, и они начинают драться за власть над курами.

Ахилл рассмеялся и тут же умолк. Ему вдруг стало не по себе.

Хирон снова глянул ему в глаза и продолжал:

– Только учти: все, что я тебе говорю, во-первых, может оказаться моей ошибкой и великим заблуждением. Я могу быть не прав. А во-вторых, это опасно повторять – ты восстановишь против себя множество людей и наделаешь много зла: ни я, ни ты не знаем пока, в чем истина, значит, можем лишь посеять сомнение, а сомнение безопасно только для твердого ума, всех остальных оно губит. Поэтому о том, что я сейчас сказал тебе, говори лишь с самыми близкими, с теми, в чьей твердости ты уверен. И не забывай ходить в храмы и приносить жертвы богам – кто бы они ни были, они сильнее нас, и мы не лучше их, а потому не вправе их оскорблять. Во всяком случае, до тех пор, пока не знаем иного пути.

– А как найти его, этот путь? – спросил Ахилл.

Старик тихо рассмеялся.

– Боюсь, это невозможно. Я живу на свете почти сто двадцать лет, обычно люди не живут так долго. Я ушел от мира и живу в уединении именно для того, чтобы ничто не мешало мне размышлять и искать этот путь. Иногда мне казалось, что вот, я нашел. И оказывалось, что это снова не то... Наверное, Он, тот, о ком мы говорили, сам должен нам показать. Возможно, когда-то Он это сделает. А жизни человеческой явно мало для вершины познания.

– Ну почему нельзя прожить еще и еще раз? – в досаде воскликнул мальчик.

И снова Хирон засмеялся, на это раз лукаво.

– А знаешь, у некоторых народов, среди которых я побывал, такая вера есть. Они верят, что душа человека уходит в Царство мертвых лишь на время, а потом возрождается, либо в другом человеке, либо в животном, либо в дереве или цветке. Они говорят: если ты хорошо прожил, то станешь снова человеком, да еще каким-нибудь особенным человеком, а если был плох и грешен, из тебя сделают собаку или осла. Это очень удобная вера, я бы сказал, очень хитрая.

– Хитрая? – удивился Ахилл, – Но почему?

– Да потому что позволяет верить в бессмертие, которое на самом деле есть смерть. Разве дерево может думать: «Я было Хироном, или Ахиллом»? Ну, ладно, мы не можем ведать, что думает дерево. Но если бы моя душа возродилась в осле, то уж осел-то нашел бы возможность как-то дать понять людям, что он разумен... А уж если я возрожусь в человеке, то этот человек должен же помнить, что он был мной. Но нет, история не знает случаев такого воспоминания о чужой душе... разве что в случае безумия, а его, как известно, насылают демоны. Так что же это за бессмертие такое получается? Душа, которая живет, не помня, в ком она была? Выходит, душа как раз и не бессмертна, выходит, ее память умирает, а значит, умирает она сама. Вера в перевоплощение есть просто изощренный самообман, и на деле это вера в смерть, в полное небытие. Так что, нет, мальчик мой, нет. Жизнь здесь, на земле, одна-единственная, а в Царстве теней, куда попадем мы все, уже едва ли можно что-то понять и что-то исправить. Послушай-ка, мясо остывает. Давай поедим, да и пора спать – скоро рассветет.

Некоторое время они молчали, жуя кабанину и кусочки ячменной лепешки. Воду, чтобы запивать еду, черпали чашками прямо из озерца посреди грота, благо недавно прошли дожди, и вода была чистой и свежей.

– А моя мать? – вдруг спросил Ахилл, – Все-таки, могу я быть сыном богини, или нет?

– Тебе очень важно быть сыном именно богини? – спокойно, без насмешки, спросил учитель.

– Совершенно неважно, – твердо ответил мальчик, – Я просто хочу, чтобы у меня была мать.

Рука старика снова легла на его плечо.

– Еще ни один человек не был рожден иначе, как женщиной. И если та, что родила тебя, жива, то ты когда-нибудь сможешь ее найти. А если она богиня, то уж точно не могла умереть. У тебя еще много времени, Ахилл. Научись терпеть. Кстати, у тебя и нет другого выхода.

В эту ночь он впервые увидел сон, который потом приходил к нему много-много раз. Он снова увидел море, спокойное, играющее ослепительными солнечными бликами. На отмели, среди пены и волн, прыгали и гонялись друг за другом дельфины. Они носились, почти задевая дно, то уходя на глубину, то вновь приближаясь к опасному для них мелководью. И среди них, с ними, резвилась и играла девушка. Нагая, прекрасная, как Афродита пеннорожденная в день своего рождения. Ахилл точно знал, что это не его мать. Это была смертная девушка, но она, была прекрасна, как богиня. Он запомнил ее точеные ноги, высокую грудь, полускрытую струями длинных-длинных, черных, как смола волос, ее глаза, синие и жаркие... Да, именно синие и жаркие!

Мальчик проснулся с ощущением счастья, будто море, от которого он столько лет ждал встречи с матерью, вернуло ему невозвратимый долг. Потом он понял, что это был сон, но в нем почему-то осталась уверенность, что эта девушка есть. Не здесь, не сейчас. Но где-то она есть обязательно, и когда-нибудь он сможет увидеть ее наяву.

* * *

– Ты хотя бы сам представляешь себе, ЧТО ты нашел?

– Честно говоря, Александр Георгиевич, нет. Я ни о чем подобном никогда даже не слышал. Я был уверен, что в тот период не создавались такие формы литературных произведений. Вернее, был уверен, что не создавалось никаких. Ведь это так называемые «темные века», время упадка...

– Ага! В тот период. А в КАКОЙ? Ты каким веком датируешь рукопись?

Профессор Каверин сидел совершенно не по-профессорски, верхом на стуле, рядом со своим письменным столом, размерами и мощью более всего напоминающим БТР. Стол был девятнадцатого века, резной, многоящиковый, со «вторым этажом», снабженным множеством полочек и ящичков, с выползающей из-под верхней крышки гибкой деревянной шторой, которая могла при надобности закрыть всю верхнюю часть и саму столешницу, покрытую не красным и не зеленым, а изысканным фиолетовым сукном. Бронзовый с мрамором чернильный прибор, готовальня из натуральной кожи, ампирный подсвечник, в который был очень ловко вделан провод и вставлена лампа, бюсты Платона, Геродота и Ломоносова, стопка книг в возрасте от девяноста до ста пятидесяти лет, часы-хронометр, пепельница черного мрамора... Среди всего этого логически взаимосвязанного хаоса сумасшедшим вторжением времени выглядел компьютер. Его клавиатура дерзко светлела на толстом стекле, лежащем поверх сукна, а из-под нее выглядывали фотографии покойной жены Александра Георгиевича и его дочки, снятой с мужем и сынишкой на белоснежной лестнице Алупкинского дворца. Монитор тускло косился на стоящего рядом Геродота.

Стол был главной доминантой просторной комнаты. Но сейчас главнее был кирпичный камин, потому что он горел, и сполохи пламени, играющие прямо за спиной профессора, делали его фигуру, обтянутую темным свитером, загадочной и фантастической.

Александру Георгиевичу было шетьдесят два года, но он казался моложе, и вообще облик его был далек от классических профессорских стандартов. Он не был ни тучен, ни сухощав, но ладно и хорошо сложен, довольно высок, но не долговяз. К тому же не носил ни усов, ни бородки, ни бородищи, а был гладко выбрит, и его седые густые волосы были подстрижены коротко и ровно, скорее как у спортсмена, а не ученого. Даже очки он надевал только когда в них возникала крайняя необходимость. Зато (и это было уж точно по-профессорски) он курил трубку, шикарную, вишневую, старой, хорошей работы. Был у Александра Георгиевича и кот, тоже вполне профессорский, черный, большой, длинноусый, гордо носивший прозаическую кличку Кузя.

Профессор вот уже шесть лет жил за городом, но свой кабинет в загородном доме обставил точно по образцу городского. Только прежнюю кафельную печь заменил камин.

– Так какой это, по-твоему, век, а, Миша?

Голос у Каверина был тихий, но звучный и какой-то очень молодой. Бывало, он звонил Мише по телефону, в старые времена, когда Ларионов жил с матерью, и та кричала: «Миш! Тебя какой-то парень спрашивает!»

– Век... – Миша смутился. – Я датировал пергаменты веком пятым до нашей эры...

– Ничего подобного!

Глаза профессора сверкнули, он так и подскочил на стуле.

– Ты не побоялся датировать его этим периодом, хотя видел, что пергаменты выглядят новенькими. Сомневался, но датировал. И ты ошибся.

– Подделка? – со смешанным чувством отчаяния и сомнения воскликнул Ларионов.

– Да нет же! – крикнул Каверин, – Нет. Только это не пятый век и не шестой. В то время уже ничего подобного написать не могли. Ты прав, тогда ничего не писали. Это памятник подлинной крито-микенской культуры, и создан он, очевидно, в двенадцатом веке до нашей эры, то есть непосредственно после событий, в нем описанных.

У Михаила закружилась голова.

– Двенадцатый?! Но...

– Мишенька, – очень серьезно проговорил профессор, – вольно или невольно, ты совершил громадное, невероятное открытие. Во-первых, мы столкнулись с действительно неизвестной нам до сих пор формой древнего художественного произведения. И оно подтверждает мою догадку о подлинном уровне развития культуры крито-микенской эпохи. Эти свитки заключают в себе роман, именно роман, написанный стилем и языком, очень близким к нашему времени. Я имею в виду лексику, форму, сюжетное построение... И во-вторых – это, вероятно, подлинное описание событий, ставших первоосновой одного из самых известных и знаменитых мифов древности. Это настоящая история Троянской войны и ее героев.

– Вы думаете? – задал Михаил совсем глупый вопрос и покраснел.

Но Александр Георгиевич, казалось, не заметил ни вопроса, ни смущения своего аспиранта.

– Начало, которое ты успел прочитать и перевести, наспех, но очень неплохо, – оно, это начало, уже дает полное представление, о чем, точнее, о ком и о каком периоде идет речь. Я прочитал повесть целиком.

– Вы успели!? – ахнул Миша, – Я вам привез свитки три недели назад... Ну, чуть больше.

– Я успел уже и перевести больше половины текста, – профессор развел руками и вновь вцепился в спинку кресла, не спуская с Миши пристального взгляда своих светлых глаз, – Я просто не мог ничего больше делать. Позорно взял больничный, хотя до зимней сессии – всего ничего. Я почти не спал. Я кота не кормил больше суток! Нет, это просто фантастика! И я более, чем уверен, что писал это все один из участников, во всяком случае, один из свидетелей всех этих событий.

– И там описана вся Троянская война? Как у Гомера? – спросил Миша.

– Нет. Не как у Гомера и не как в общеизвестных вариантах мифа. Повествование начинается, если ты заметил, раньше, чем гомеровское – с детских лет главных героев. В мифологических сюжетах есть подтверждение этому изложению – и упоминание о дружбе Ахилла и Патрокла с детских лет, и обучение Ахилла кентавром Хироном.

– Но в этой... в нашей повести Хирон не кентавр!

– Ну, само собой! – глаза Каверина смеялись, хотя лицо осталось серьезным, – Мы же с тобой имеем не сказку и не легенду – это абсолютно реалистическое произведение. И там не может быть никаких кентавров, потому что их никогда не было в природе. А Хирон был. И был, видимо, на самом деле одним из величайших мудрецов своего времени. Как он по теории реинкарнации[8] двинул, а!

– Читая это, я подумал, что так рассуждал бы православный человек, – заметил Миша, бросив взгляд на несколько старых икон, поблескивающих латунными ризами в правом углу комнаты.

Профессор кивнул.

– Всякий человек, близко подошедший к пониманию Господа, Его подлинной Сути, приближается к православному сознанию. Хирон, скорее всего, искал эту Суть всю жизнь и оказался к ней вплотную. Не зря же он отвергал идею могущества языческих богов. В дальнейшем, в повести эта тема развивается неоднократно. Но сама повесть просто поразительна! В ней – все достижения современной нам литературы... Я сейчас почти закончил перевод первой книги... То есть, там нет такого деления, но логически и по смыслу оно есть, и я делаю это в переводе. Я же разделил первую книгу на несколько объединенных по смыслу частей и собираюсь сделать то же самое со второй книгой, также придумывая к частям заглавия, которых у нашего автора нет. А вот главы как таковые есть. Они обозначены отчеркиванием или пропуском – свободным местом на листе пергамента.

– Трудно было переводить? – с восхищением глядя на профессора, выдохнул Ларионов.

– Абсолютно не трудно. Говорю тебе, по сути и по стилю это – современный текст. Уровень развития, не технического, а культурного и духовного, у людей этой эпохи очень близок к нашему. И я всегда это знал, изучая немногие сохранившиеся рисунки и скульптуры того времени. Литературных памятников нам не осталось, от Древней Греции вообще осталось мало литературы. Самое древнее – пьесы Софокла, Еврипида, Эсхила, комедии Аристофана. Это все уже очень и очень не то время и страшно далеко от крито-микенской культуры. Первый дошедший до нас греческий роман «Дафнис и Хлоя» – и вовсе третий век нашей эры, и он выглядит рядом с твоей находкой все равно, как оды Тредиаковского рядом с поэмами Пушкина.

– Развитие по спирали... – прошептал Ларионов.

– Возможно... – глаза профессора блеснули и погасли, – А может быть... Не знаю, Миша, не знаю. Словом, переводить было не труднее, чем Бальзака, например. Я в молодости этим баловался. Другое дело, что сам язык рукописи много богаче привычного нам классического древнегреческого языка, в нем больше красок, его словарный запас неизмеримо шире. По своему многообразию и по своим образно-художественным возможностям он, пожалуй, напоминает русский. Там есть слова и словосочетания, о которых я даже не слышал, хотя знаю древнегреческий не хуже своего родного, в чем ты, помнится, не раз убеждался. Мне приходится для иных выражений искать чисто смысловой перевод, «вылавливать» то или иное слово из текста в разных местах, чтобы не сомневаться в его значении. Но это, опять же, не трудно, а невероятно интересно. Жаль, есть солидные утраты текста. Вот после того пергамента, что ты успел перевести сам, одного свитка недостает. Очень важного, на мой взгляд. Там как раз, видимо, завязка событий, ситуация, когда Парис похищает Елену Прекрасную из Спарты. Возможно, описаны и состязания ее женихов, и само их жениховство, и то, как Елена выбирала Менелая, спартанского царя. Возможно, есть. Додумывать я не рискую. В конце концов, мы знаем мифологический сюжет. Хотя ты сам убедишься, как отличается то, что произошло на самом деле, и от мифа и от Гомера... Не только и не столько событийно, хотя и события развивались несколько иначе, но прежде всего нравственно-психологически. Да вот, возьми и читай!

С этими словами Александр Георгиевич протянул руку к столу, подхватил своими длинными пальцами стопку принтерной распечатки и сунул Мише. Следующим движением он повернул колпак настольной лампы так, чтобы свет упал на листы.

– А у вас есть время? Я не задерживаю вас? – Миша дрожащими руками вцепился в распечатку, – Можно у вас задержаться?

– Можно. Только жене не забудь позвонить. И читай спокойно, а я пока за водой схожу и сооружу чай.

Глава 5

Дом мирмидонского базилевса[9] Пелея все называли дворцом. Называли потому, что это был дом царя. Но он нисколько не походил на прекрасные дворцы Микен, Крита или Спарты. Это было одноэтажное здание, сработанное из светлого песчаника, с широким порталом[10], украшенным четырьмя прямоугольными колоннами, к которому поднималась внушительная лестница.

Портал вел сразу в просторный зал с выбеленными стенами, с фризом[11], очерченным геометрическим орнаментом, с широким отверстием в потолке, под которым было устроено углубление для сбора дождевой воды. По углам зала стояли высокие бронзовые светильники, очень простой формы, вдоль стен располагались деревянные скамьи, покрытые медвежьими и волчьими шкурами. В дни праздников сюда же вносили длинные столы и вазы с цветами, и в воду маленького бассейна тоже бросали цветы. От зала вправо и влево вел коридор, а в него выходили двери десяти комнат (по пять с каждого крыла), обращенных узкими окнами во внутренний двор. Этот двор образовывали не крылья здания, каковых не было, а высокая каменная ограда. Во дворе лепились к ограде несколько хижинок, в которых жили рабы, посреди был колодец, а кругом него росли кусты жасмина, несколько старых слив и акаций.

Комнаты, как и зал, были расписаны и обставлены очень просто, выдавая и недостаточное богатство базилевса, и его пренебрежение к украшениям и блеску. Роскошны здесь были только шкуры хищников, разложенные и развешанные повсюду, свидетельствовавшие о том, что хозяин дома – великий охотник, да еще оружие, которое, хотя и не бросалось в глаза, но попадалось на пути часто – красиво сработанное и любовно начищеное. Видно было, что базилевс умеет его ценить и любит иметь под рукой.

– А вот это копье Ахилл недавно сделал для себя сам. От начала до конца. Сам отыскал в роще, на склоне, молодой, совершенно прямой ясень, срезал его, обточил и отполировал, Сам выковал наконечник, железный, не бронзовый, и посмотри, какой мощный! И своими руками его укрепил на древке, а само древко, видишь, в нескольких местах оковал полосами железа, чтобы сделать прочнее и уравновесить с наконечником. Оно красиво, верно? Наши воины прозвали его «пелионским ясенем» – деревце-то со склона Пелиона.

Произнеся это, Пелей погладил рукой копье, прислоненное к стене в комнате его сына.

Феникс, давний друг царя и управляющий всем домом, красивый шестидесятипятилетний старик, изумленно подняв голову, осмотрел наконечник, сверкавший на высоте пяти локтей[12] от пола, взялся за гладкое древко, с трудом охватив его пальцами, но не рискнул даже попытаться поднять.

– Да оно же с полбыка весит! – проговорил он. – И что, Ахилл, в свои тринадцать без малого лет, может его носить?

– Носить? – Пелей рассмеялся. – Он бросает его легко, как дротик, и оно летит на двести шагов и втыкается в землю и в самое твердое дерево. Ты давно не видел своего бывшего воспитанника, Феникс, и даже не можешь себе представить его нынешней силы. Я сам с трудом верю в нее.

Феникс покачал головой.

– Да-а! Я понимаю царя Агамемнона, который так хочет заполучить Ахилла в свою армию! Если война с Троей начнется, то такой воин им очень не помешает...

– Этого не будет! – резко воскликнул Пелей и, как обычно, волнуясь, разрубил воздух взмахом ладони. – Я не знаю, с чем возвратится царь Менелай, вернут ли ему жену эти обнаглевшие троянцы, но в любом случае, мой сын не поедет воевать ради подлой девки, ради грязной развратницы, сбежавшей от мужа с каким-то негодяем-сопляком! Ахилл не сватался к ней, да и не мог свататься – ему тогда было одиннадцать лет, и никакой клятвы он не давал, и не во власти Агамемнона и Менелая потащить его туда, чтобы он сложил голову за чужую дурь!

– И потому ты хочешь отправить его на Скирос[13], к Ликомеду? – спросил старик.

– Да.

Пелей отвернулся и, выйдя из комнаты сына, прошел через узкую дверь в конце коридора во внутренний двор. Здесь, в тени большого старого ореха, стояла широкая деревянная скамья, перед которой, на невысоком столе, рабы, знавшие привычки своего хозяина, заранее поставили небольшой кувшин вина с парой кубков и блюдо с разложенными на нем свежими лепешками и спелыми плодами смоковницы.

Пелею в это время уже исполнилось шестьдесят, но выглядел он лет на десять моложе, высокий, могучий, все еще быстрый во всех движениях, а временами порывистый и резкий. Обильно просеянные сединой волосы и борода, подстриженная очень коротко, красиво обрамляли его острое лицо, которое казалось бы сухим и холодным, если бы не очень живые серые глаза, да не румянец, в мгновения гнева и возбуждения заливавший его худые щеки.

Он так и не приучил себя носить подобающий возрасту длинный хитон, и тот, что был на нем сейчас, лишь закрывал колени и опускался едва ли до четверти икры. Впрочем, крепкие, сильные ноги царя были вполне под стать такой одежде. На его шее поблескивала массивная серебряная гривна. Ни венца, ни колец, ни браслетов он обычно не носил.

Отпив вина из кубка и степенно закусив лепешкой, Феникс вернулся к их незаконченному разговору, зная, что, при всей своей резкости, царь внимательно прислушивается к его словам.

– Почему бы тебе, раз так, не оставить Ахилла у Хирона, а Пелей? – спросил управитель. – Разве кто-нибудь из подданных Агамемнона отважится проникнуть в пещеру того, кого они считают кентавром?

Пелей пожал плечами.

– Кто-кто, а Патрокл туда доберется! Все время добирается. Они же видятся не только тогда, когда Ахилл бывает здесь, и сын этого не скрывает. Патроклу, конечно, не разрешается входить в пещеру, но возле нее и на берегу моря они встречаются постоянно. И если друг моего сына скажет ему, что едет на войну, Ахилл поедет тоже, и я не смогу удержать его. Он слишком предан Патроклу.

– А на Скиросе он не узнает и не догадается, что его друг отправился воевать с Троей? – голос Феникса выдал едва заметную усмешку.

– На Скирос Патрокл не поедет, – сухо сказал Пелей. – А я... Я, в конце концов, пойду на то, чтобы обмануть Ахилла – напишу, что Патрокл остается здесь.

– Но война не закончится быстро, это все говорят, – не сдавался упрямый Феникс. – Если она начнется, то продлится года три-четыре, по крайней мере. Троада сильна и непобедима. Была непобедима до сих пор... Что же, Ахилл так и будет прятаться на Скиросе, будучи величайшим богатырем среди ахейцев? И что же, он не узнает, что друг, которого он так любит, сражается в войске Агамемнона?

Пелей нахмурился.

– Пускай станет хоть немного старше. Чтобы у него была возможность решать обдуманно. Ты знаешь, Феникс: мне нагадали дурное о нем... Там, возле Трои, его стережет гибель!

– И ты думаешь обмануть судьбу? – голос старого управляющего прозвучал печально. – Ах, Пелей!

– Я уже не раз и не два обманывал ее, и она пока что терпит! – почти со злостью бросил базилевс. – Я знаю, что заставить Ахилла сделать что-то, чего он не захочет, не в моих и ни в чьих-либо силах. Это же говорит мне Хирон. Но это мой сын, и я буду бороться за него!

Феникс задумался, отпил из кубка и неторопливо надкусил большую сочную смокву.

– А мне кажется, – тихо проговорил он после недолгого молчания, – мне кажется, что на Скиросе мальчик будет едва ли не в большей опасности...

– Это ты на что намекаешь? – чуть усмехнувшись, спросил Пелей.

– Ты знаешь, на что. На старшую дочь Ликомеда.

– Деидамию? – базилевс сморщился. – Ну... Неужели ты думаешь, что?.. Да нет, чушь!

И вновь его крепкая ладонь сверху вниз рассекла воздух.

Однако Феникс вздохнул и снова заговорил.

– Это серьезно, царь, поверь мне. Деидамии восемнадцать лет, и она уже дважды была замужем. Трудно сказать, что ею движет, и трудно сказать, отчего ее отец потакает безумным выходкам дочери. Во всяком случае, раз Ликомед пригласил Ахилла погостить на Скиросе, то у него есть какие-то тайные мысли. Просто так он ничего не делает.

– Ликомед – мой друг, – хмурясь, произнес Пелей.

– Ну да, – кивнул Феникс. – Пять лет он не вспоминал о тебе, а теперь, когда по всем ахейским землям разнеслась слава твоего сына, он вдруг написал письмо и пожелал видеть тебя и его! Думаю, ему пришло в голову женить Ахилла на Деидамии и заполучить надежного защитника своего острова, на который уже много лет зарятся два его брата. Вот в этом все и дело...

– Женить Ахилла на этой... этой!.. – лицо базилевса загорелось алыми пятнами и тут же вновь побледнело. – Да ты с ума сошел, старик! Он еще мальчик. И неужели она ему понравится?!

Феникс отпил вина и вновь неторопливо надломил лепешку.

– Она многим нравится, Пелей. Ахилл – мальчик, да, ему нет еще тринадцати, но на вид-то все восемнадцать. Я его и правда давно не видел, но от многих слышал, каким великаном он вырос. И он уже может стать мужчиной, неужели нет? А этой хищнице такой и нужен – юный, прекрасный, наивный. И ее умнейший отец готов помочь ей в этом – у него-то свои замыслы. Ох, плохо это может кончится, мой царь, ох плохо! Право, отпиши Ликомеду, что Ахилл к нему не поедет…

Пелей собирался ответить, но тут во двор вбежал один из его рабов.

– Мой царь! – раб говорил, одновременно низко кланяясь и от этого проглатывая слова. – Мой, царь, к тебе приехал почтенный Нестор. Он не хочет ждать, идет прямо сюда.

– Ну так пускай идет! – ответил Пелей, пожимая плечами. – Принеси еще один кубок и пару подушек, Селий.

Едва он это произнес, как в дверях дворца появился и быстрым шагом подошел к ним мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, жилистый и крепкий, одетый в широкую черную хламиду, искусно, но и небрежно наброшенную поверх красного, чуть прикрывающего колени хитона. У него были темные, скупо разбавленные сединой волосы, повязанные скрученным платком, и коротко остриженная темная борода. Черты лица, крупные, однако достаточно тонкие, выдавали страстную натуру, но страсть давно была глубоко спрятана под твердой корою воли и мудрого, непреклонного терпения.

Нестор был роднею мирмидонского базилевса, но, хотя сам он и не был царем, слава его далеко превосходила славу Пелея. Подобно могучим Диоскурам[14], он прославился как великий укротитель коней, непревзойденный наездник и знаток лошадиного нрава.

– Привет тебе, мой базилевс! – голос пришедшего звучал ровно и твердо, хотя только что он почти бежал. – Здравствуй, добрый Феникс!

– Что у тебя за известие? – быстро спросил Пелей, лишь чуть привставая навстречу гостю – их близкое родство и давняя дружба давали право избегать обычных церемоний. – Ты не влетел бы сюда так бешено, если бы не имел важного известия для меня. Я слушаю. Впрочем, я не хочу быть неучтивым... Выпей вина, а уже после говори. Эй, Селий! Где подушки и кубок?!

Раб бегом подскочил к столу, поставил кубок рядом с кувшином и, повинуясь взгляду господина, наполнил его вином.

Нестор, спокойно расправив складки своей хламиды, уселся на расползающуюся стопку подушек и поднес к губам вино. Глоток, второй, и вот он уже поднял взгляд на двух напряженно ожидающих его речи мужчин.

– Весть, я думаю, дурная, Пелей... – у него был глуховатый, но необычайно выразительный голос. – Мне передали через моих друзей, что живут в Спарте: Менелай приплыл из Трои... Его попытка вернуть похищенную жену провалилась. Самого его едва не взяли в плен эти обезумевшие от наглости троянцы. Спасло только вмешательство старшего сына царя Приама, этого юного богатыря и, как говорят, большого умницы – Гектора... Он внушил своим мысль о том, что взять в плен мирных послов – последняя подлость. Но, как бы там ни было, Елену троянцы не вернут, а это значит, что будет война.

– О, лукавые боги! – вырвалось у Феникса.

– Я так и думал! – тихо сказал Пелей.

Нестор посмотрел ему в лицо.

– Ты знаешь, что я скажу тебе, мой царь! – он говорил очень тихо, но необычайно резко. – Ты знаешь, что может случиться... Ахилл не должен туда ехать. Он не должен участвовать в войне, что бы там ни было!

– Я знаю, – сухо проговорил Пелей и со странной улыбкой обернулся к Фениксу: – Ну, видишь, друг мой! Деидамия Деидамией, а выбора у меня нет. Ахилл отправится на Скирос!

* * *

– Вот оно, как было! – проговорил задумчиво Михаил. – А ведь во всех мифологических сюжетах упоминается этот самый остров Скирос, и царь Ликомед, и его дочь Деидамия, которая стала женой Ахилла. Александр Георгиевич, а если забежать вперед... Здесь как? Он на ней женится?

Профессор Каверин в это время колдовал над составлением своей любимой сложной заварки из трех сортов индийского чая. Всякие прочие мудреные кулинарные изыски он совершенно не выносил, но это чайное священнодействие чтил неизменно. Летом чай заваривался из латунного самовара, сейчас в дело был пущен суперсовременный электрический чайник, закипающий за полторы минуты. Но суть была не в этом, а именно в загадочном соединении черных рассыпчатых горстей ароматных чаинок в какой-то совершенно определенной пропорции. Пузатый чайничек-заварник был заранее разогрет и курился прозрачным паром, ожидая, когда заветное зелье будет брошено в его фарфоровое чрево и залито кипятком.

– Он женится на ней, Миша, – не поднимая головы, отозвался профессор. – Правда, ненадолго, как явствует из дальнейшего текста. Здесь отсутствуют два свитка, видимо, в них и описана история пребывания Ахилла на Скиросе и его романа с коварной красавицей. В мифологии о ней фактического материала нет, так что нарисованный здесь образ особенно интересен и совершенно по-особому объясняет скоропалительную женитьбу Ахилла, в то время еще мальчика-подростка. Я совершенно уверен, что в реальной истории его пребывания у Ликомеда нет никакого переодевания. Помнишь, миф утверждает, что его переодели девушкой, дабы никто не знал, где он скрывается, и лишь хитроумный Одиссей с помощью простой уловки смог его разоблачить?.. Абсолютная глупость! Сама логика характера это исключает, не говоря уже о том, что атлетически развитого, очень рослого мальчика (вспомни – он выглядел на восеснадцать лет!) вряд ли можно было задрапировать под девицу, тем более в греческом варианте наряда... Но на крючок к Деидамии наш герой угодил, и, если мысленно восстанавливать утраченную часть текста, то, надо думать, покинул он Скирос, узнав о том, что его лучший друг Патрокл отправляется на Троянскую войну. И самое интересное, Миша: нет здесь, как я говорил, двух свитков, то есть, очевидно, истории с Ликомедом и Деидамией и появления на Скиросе послов царя Микен Агамемнона, отправленных за Ахиллом. Больше в двух свитках поместиться не могло, учитывая общую экспрессию развития сюжета. Но дальше... а дальше автор применяет литературный прием, который, как мы думали, до восемнадцатого века вообще не применяли. Он пропускает огромный отрезок времени – двенадцать лет – и разом переносит нас от завязки сюжета ко времени главных событий. Мы видим Ахилла, Патрокла, других героев повести, уже в конце Троянской войны, Понимаешь?

– Понимаю! – Михаил присвистнул, – Ну совершенно современная штука!

– Абсолютно! – кипяток зашипел, устремившись в узкое жерло заварника, и по комнате растекся густой запах крепчайшего зелья, которое все приятели Александра Георгиевича величали «каверинским эликсиром». – Абсолютно современная повесть. Но написана она в двенадцатом веке до нашей эры, и с этим ничего не поделаешь! Прием переноса времени используется автором и в дальнейшем, причем он свободно манипулирует различными временными отрезками. И вот еще что интересно: новая часть повести, следующая за той, что ты читал, начинается именно от того момента, с которого начинает свою «Илиаду» Гомер. Точно с того самого!

– Ничего себе! – вырвалось у Ларионова, – И что это значит?

Каверин поставил дымящийся заварник на стол и отошел к высокому старинному буфету, чтобы достать чашки, сахарницу и вазочку с сушками. Но ощущая спиной жгучий взгляд своего аспиранта, он заговорил раньше, чем вновь повернулся к Мише.

– Есть два варианта объяснения. Первый – Гомер читал один из списков повести (я допускаю, что было несколько копий) и использовал ее за основу. В таком случае, он сильно отошел от исторических событий – изложенных автором, видимо, очень точно. И второй вариант, куда более жизненный: они оба, эти два автора, почувствовали, где именно совершается завязка, где начинается собственно сюжет, с какого момента судьбы героев связываются в один трагический узел. Скорее всего, было именно так!

Профессор расставил на столе чайные принадлежности, локтем отодвинув мешающую стопку бумаг и записных книжек и отобрал у Миши рукопись.

– Читать и трапезничать одновременно – признак самого дурного воспитания. Даже если исключить возможное угощение этих бумаг индийским чаем, это просто неуважение и к читаемому, и к трапезе, и, между прочим, к собеседнику, то бишь ко мне – чай придуман для общения. Позволь тебе налить.

Миша рассеянно принял из рук Александра Георгиевича красивую темно-синюю чашку и стал усиленно крутить в ней ложечкой, хотя сахара в чай не положил. Ему было не собраться с мыслями. Он понимал, что надо бы почаевничать, да и ехать домой – Аня с малышами ждут. Но белая стопка рукописи притягивала и гипнотизировала.

Молодой человек заставил себя перевести взгляд на свою чашку, и ему тут же показалось, что в подернутой паром, будто туманом, почти черной поверхности профессорского «эликсира», как в сказочном зеркале, проступают лица, и двигаются тени. Он продолжал видеть, угадывать, воображать события, описанные в найденной им повести...

ЧАСТЬ II

ОСАДА

Глава 1

Наступил полдень. На равнине пронзительные солнечные лучи жгли так отчаянно, что всякая живность исчезла с открытых мест, и даже птицы, с утра порхавшие и носившиеся над кустами с разноголосым гомоном, поутихли и деловито сновали в зарослях, отыскивая насекомых, тоже скрывавшихся здесь от жары. Только пара орлов, подняшись высоко, неторопливо облетали свои владения.

С высоты их полета открывалась не только равнина, на которой они искали добычу, но и вся громадная бухта, и часть прилегающих к ней холмов и предгорий.

Бухта была шириною в двадцать с лишним стадиев и формой походила на сильно согнутый, готовый к выстрелу лук. В этот день море было спокойно, и вода сверкала, переливаясь рябью, как начищенные пластины воинского доспеха. Небольшие волны ласково дотрагивались до берега, лишь чуть-чуть набегая на узкий галечный пляж в южной оконечности бухты и игриво резвясь меж скалистых утесов в северной ее части.

Посреди бухты в море вдавалась довольно длинная и совершенно прямая коса. С одного взгляда было видно, что она рукотворная, созданная людьми, но не ради прихоти – грандиозная каменная насыпь, укрепленная вбитыми в дно по всей ее длине тостыми просмолеными бревнами, сверху покрытая галькой и песком, служила для двух целей: во-первых, деля бухту на две части, она разрезала морские волны и мешала им атаковать берег, и во-вторых, эта коса служила причалом – к ней могли приставать корабли. Бронзовые кольца, вделанные в окаймлявший ее поверху кирпичный поребрик, служили для крепления причальных канатов. Служили прежде – теперь возле косы не было ни одного судна, а завершавший ее маяк, сложенный из крупных известняковых плит, был наполовину разрушен, и огня на нем давно никто не зажигал.

Однако суда в бухте стояли.

С высоты орлиного полета видны были темнеющие на фоне галечного пляжа силуэты кораблей. Не меньше сотни. Но они были не на плаву – их вытащили на берег и надежно укрепили, вбив вдоль бортов колья и присыпав у килевой части камнями и галькой. С мачт сняли паруса, так что кораблям явно не скоро предстояло выйти в море. Правда, за ними следили: днища были свежепросмолены, борта очищены от песка, наносимого волнами во время особенно сильных штормов. Людей на них и вокруг них почти не было видно – вся охрана составляла десятка три воинов, в знойный полдень лениво дремавших в тени кораблей либо плескавшихся в море. Однако суда не были пусты – их темные чрева заполняли тюки и сундуки, оружие, сложенное грудами вдоль бортов и прикрытое просмоленой парусиной, бочки, от которых в жару исходил либо аромат крепкого виноградного вина, либо тонкий запах оливкового или льняного[15] масла.

За береговой полосой бухты открывалась равнина, с севера тянувшаяся до самых предгорий, с юга ограниченная лесом. Она была местами гладкой, заросшей лишь густыми южными травами да иногда редким кустарником, но кое-где на ней сочными кущами клубились рощи. Из них лишь две или три выросли здесь сами, остальные насадили руки людей, тех же, кем была сложена и разделявшая бухту каменная коса. Каждая роща в давние времена была посвящена какому-то божеству, а потому в здешних местах их звали священными рощами, и в них не разрешалось рубить деревья. Тут были рощи оливковые, кипарисовые, лавровые и апельсиновые, однако, за долгие годы, и особенно за последние десять с лишним лет, когда за ними перестали присматривать, ветер нанес в мягкую почву семена других растений. Теперь среди траурной темноты кипарисов светлели ветви олеандров и земляничника, пестрели их яркие цветы, в блестящую листву лавра вторгались резные листочки маленьких подростков-дубков, среди олив и апельсинов росли дикие вишни и кизил.

С северной стороны равнину пересекала не слишком широкая, но полноводная и быстрая река – Скамандр. Она текла с гор и впадала в море у самой северной оконечности бухты, образовывая своим устьем глубокий мелкий лиман.

Прежде равнина сплошь зеленела травами и кустами, но сейчас вся ее центральная часть представляла собою почти голую, вытоптанную землю. Тысячи человеческих ног из года в год топтали ее, по ней прокатывали, грохоча, боевые колесницы, стрелы и копья вонзались в нее, и густая человеческая кровь проливалась и проливалась, делая землю еще плодороднее и жирнее, однако весной травы едва успевали кое-где пробиться сквозь пыль и грязь, как их снова сминали и затаптывали. Люди, уничтожая друг друга на этой земле, стирали с нее и все прочее, что могло бы на ней жить.

Двенадцатый год здесь длилась война.

Те, кто приплыл на кораблях, вросших в узкий пляж большой бухты, разбили лагерь вдоль равнины, с юга, со стороны окаймлявшего ее леса. Вернее, не лагерь, а несколько лагерей – на расстоянии двух-трех стадиев друг от друга располагались группы военных шатров. В центральном, самом большом из лагерей, их было около двадцати, в других – меньше, и во всех шатрах и возле них ощущалась жизнь. Чернели пятна костровищ – ночью, даже когда было очень тепло, караульные разводили большой огонь, помогавший видеть местность вокруг, с разных сторон группами по двое-трое дежурили караульные. Днем воины, устроившись в тени палаток, чистили доспехи и оружие, готовили еду, играли в кости или дремали. Иные прятались от зноя внутри шатров.

Их одежда и вооружение говорили о том, что в разных лагерях живут люди из разных мест – у них различались между собою доспехи, луки и копья, разным был их выговор, хотя, несомненно, все они гоорили на одном языке.

То были ахейцы, некогда приплывшие сюда с царем Микен Атридом Агамемноном и его братом Атридом Менелаем, чтобы наказать город Трою и дерзких троянцев за невиданное и невероятное оскорбление – похищение троянским царевичем Парисом Елены, жены Менелая. Спартанцы и итакийцы, локрийцы, абанты, афиняне, аргивяне, – все жители полуострова Пелопонесса, окрестных с ним земель и островов. Все, чьи цари некогда давали роковую клятву помогать тому, кого в день их общего сватовства изберет своим мужем своенравная дочь царя Спарты лучезарная Елена, – все привели к берегам Троады свои корабли и привезли сюда своих воинов. И вот уже одиннадцать с половиной лет осаждали неприступную Трою...

За равниной, там, где начинались заросшие лесом холмы, плавно переходящие в предгорья, высились могучие стены великого города.

Троя была выстроена так удачно, что ее не только невозможно было взять приступом – тому мешала окружавшая город на всем протяжении стена, высотою в двенадцать локтей, сложенная из громадных камней, – но нельзя было и окружить сплошным кольцом осады. Во-первых, слишком велика была общая протяженность ее стен, так что рассредоточить вокруг нее войско было бы слишком опасно, и во-вторых, с запада городская стена вдавалась на некрутом склоне холма в лес. Здесь троянцы стерегли подступы к городу особенно зорко, и отсюда, через небольшие западные ворота в город проникали обозы со съестными припасами, ночами пастухи с дальних лесных пастбищ пригоняли коз и овец, союзничавшие с Троей варвары привозили вина и масло. Иногда эти обозы нарывались в лесах на засады ахейцев, и тогда торговцы, не раздумывая, бросали свое добро и скрывались – царь Трои Приам платил достаточно щедро, и небольшие потери их не пугали, они стремились только уйти живыми.

Но осада была, тем не менее, страшна для Трои. Город, объединивший под своим началом всю огромную Троаду и подчинивший себе все окрестные царства, постепенно терял свое влияние и могущество. Союзные Трое города и области были за эти годы разрушены и разграблены ахейцами, влияние троянского царя на соседние государства слабело. Год от года истощалась, казалось бы, неистощимая троянская казна, самая богатая во всей Азии...

А сколько героев и воинов пало за годы войны! Сколько раз надевали все троянцы, от царской семьи до последнего раба, темно-синие траурные одежды... Из четырнадцати сыновей царя Приама и царицы Гекубы в живых осталось только пятеро, девять царевичей один за другим погибли в битвах. Гибли и ахейцы. Уже не один десяток погребальных курганов вырос вдоль моря и на равнине, и это при том, что отдельных курганов удостаивались только базилевсы и знатные воины, прах простых воинов подхоранивали к одному из общих захоронений. Кроме боевых потерь, урон ахейской армии уже трижды наносили тяжелые болезни, которые косили воинов десятками. Приехавший с ними лекарь Махаон не знал азиатских болезней и не умел составлять снадобья от них.

…Орлы несколько раз облетели равнину, но зверье попряталось от зноя, а сражений в это утро и накануне не было, и птицы не увидели для себя добычи. Тогда, так же медленно и плавно они направили свой полет к лесу, не рассчитывая что-нибудь увидеть под кронами деревьев, но помня, что в лесу много полян и прогалин, речек и ручейков, которые в знойные часы особенно любят лани и косули. Эти чуткие и осторожные животные слышали любой шорох, и редкий зверь мог бесшумно подобраться к ним в лесных зарослях. Но полет орла бесшумен, а живущие в лесу звери редко смотрят вверх... И раз так, цари птиц вполне могли надеяться на добычу.

Глава 2

Солнечные лучи, беспощадно выжигавшие равнину, почти не проникали сквозь густые своды чащи, что начиналась почти сразу за одной из священных рощиц. Здешние места были богаты растительностью, и пышность этих лесов восхищала всякого, кто видел их. Тут во множестве росли дубы, чьи широченные кроны составляли как бы верхнюю часть богатого шатра. Много было в этом лесу лиственниц и пихт, от которых в жаркие дни исходил пьяный аромат, будто их текучая смола забродила под тонкой корой, как виноградный сок. Среди этих прекрасных деревьев то тут то там попадался земляничник, в это время года скинувший со стволов кору. Росли здесь и вязы, иные из которых своими сильными кронами догоняли высокие кроны дубов. Иногда попадались пришельцы с гор – роскошные кедры.

Нижнюю часть лесного шатра составляли кустарники – олеандр и шиповник, багульник, дикая слива и вишня, иногда попадался кизил. Как во всяком южном лесу, здесь царствовали лианы и вьюны, и хотя до крон дубов и вязов они не доставали, внизу все было ими оплетено, и запах их цветов – а цвели они почти все, сливался с ароматом пихтовой и лиственничной смолы, с густым запахом кедров. Сотни диких пчел, как золотые искорки, мелькали среди этого зеленого великолепия, их жужжание вместе с невероятным ароматом леса дурманило и усыпляло.

В одном месте чаща расступалась. Ее рассекал широкий ручей, скорее даже речка, прозрачная, легкая и быстрая. Она замедляла свое течение лишь ненадолго, там, где упавшее поперек русла дерево образовало естественную запруду. За долгие годы вода вырыла глубокую яму, так что получилось настоящее озерцо, в нем даже цвели водяные лилии.

Пятнистый косуленок подошел к запруде, остановился, наклонившись, и вместо того, чтобы пить, уставился на себя в воду, хлопая большими пушистыми ушами. Что за зверь смотрит на него из воды? Не опасен ли он?..

Однако из чащи тут же появился зверь много опаснее. Огромное животное, выскочившее почти бесшумно из-за завесы кустов, могло показаться волком, если бы не слегка изогнутый пышный хвост, несколько иная форма морды и золотистый, очень необычный цвет густого меха. Это была собака, вернее, полусобака-полуволк – громадный, сильный и свирепый зверь. Косуленок повернулся, попятился, дрожа всем тельцем, дернулся, собираясь бежать. Он не пробежал бы и десятка шагов на своих смешных растопыренных ножках – страшный пес уже изготовился к броску. И тут из леса прозвучало коротко и повелительно:

– Тарк, стой!

Пес замер уже почти в прыжке. Его ощеренная пасть, в которой тускло блистали устрашаюших размеров клыки, закрылась, опала вздыбленная на загривке шерсть. Он отвернулся от малыша, которого уже считал своей добычей, с таким равнодушным видом, будто внезапно решил, что косуленок несъедобен...

– Молодец, Тарк, хорошо!

Из леса показался тот, кому так беспрекословно подчинился могучий зверь. Человек и собака были под стать друг другу. Хозяин Тарка был громадного роста, настоящий великан. Смуглый, почти обнаженный (на нем были лишь сандалии да набедренная повязка), он выглядел сказочным лесным божеством. При широченных плечах и груди у него была довольно узкая талия, а ноги, хотя и мощные, отличались длиной и пропорциями, которые можно увидеть обычно лишь у статуй, созданных скульпторами с целью преувеличить красоту естества. Благодаря этому ни огромный рост, ни переливающиеся под кожей богатыря несокрушимые мышцы не делали его тяжеловесным. Он был взрослым мужчиной, лет двадцати пяти, но выглядел юношей.

– Мы найдем другую добычу, Тарк, – сказал он псу, провожавшему взглядом косуленка, который торопливо трусил к зарослям. – Такого маленького жалко, верно? Помнишь, как ты сам был маленьким, помнишь, да? Не выкорми тебя мы с Патроклом, и пропал бы. Тебя бы тоже кто-то съел!

Говоря так, человек скинул надетый на плечо лук, снял колчан со стрелами, усевшись на мягкий мох, расшнуровал сандалии, отбросил их и встал, снимая набедренную повязку и собираясь окунуться в прохладную воду запруды. Вода была будто зеркало, и он, как недавно косуленок, увидел себя всего, с ног до головы. Совершенство отраженного в озерце мужского тела изумило его. Он словно забыл, что смотрит на себя самого.

Наконец, охотник расхохотался, мотнув головой, украшенной целым облаком черных волос, блестящих и волнистых, хотя в последнее время он мыл их почти всегда лишь холодной водой.

– Фу, да я с ума сошел!.. Уставился на себя самого, как Нарцисс[16] какой-то... Что значит много лет не видеть себя в зеркале... Вот бы мирмидонские воины увидали своего великого Ахилла в такой момент! Уж точно решили бы, что ими командует помешанный...

И, продолжая смеяться, он кинулся в воду, сразу разбив волшебную гладь зеркала и взметнув множество брызг, которые лучи солнца, проникавшие сквозь кроны дубов и вязов, на мгновение превратили в драгоценные камни.

Искупавшись, Ахилл выбрался на берег и растянулся среди мха и травы. Тарк, поняв, что они пока никуда не уходят, тоже бросился в воду и плавал довольно долго, а затем выскочил с другой стороны запруды, устремился в заросли и выбрался оттуда с какой-то крупной птицей в зубах, которая еще трепыхалась, хотя зубы пса уже перервали ей глотку.

– Это кого ты? – Ахилл приподнял голову. – А, лесного петуха, удода. Ешь, я тебе разрешаю – не больно-то они вкусны. И мне хочется самому настрелять дичи.

Пес опустил добычу в траву, и его пасть раскрылась в гримасе, которую трудно было назвать иначе, как улыбкой. Он отлично понял слова хозяина и с удовольствием принялся за еду, хрустя тонкими птичьими костями и ловко выплевывая пестрые перья.

– Тебе немного надо! – прошептал Ахилл, полузакрыв глаза и подставляя мокрое лицо мечущимся взад-вперед солнечным зайчикам, – Какой же ты счастливый! И какой же я дурак...

Его лицо, только что почти безмятежное, вдруг исказилось. Гнев и боль проявились в глазах, в судорожной гримасе рта, в алом румянце, внезапно проступившем сквозь природную смуглоту и усилившем ее густой южный загар.

К этому времени, к середине двенадцатого года Троянской войны, Ахиллу было немногим более двадцати пяти лет. Он был почти в полном расцвете, и его сила, еще в детские годы поражавшая и пугавшая всех, теперь вызывала уже не изумление, а трепет у своих и непреодолимый ужас у врагов. Легкий и стремительный, прозванный между ахейцами «быстроногим Ахиллом», он был искуснейшим воином, одинаково владевшим мечом и копьем, умевшим разить с колесницы и в пешей схватке. Даже самые бесстрашные отступали перед ним на поле боя, потому что битва с ним означала смерть, и все это знали.

Множество подвигов совершил великий Ахилл за годы войны, как ему и предсказывали. Но вот уже более полугода он не участвовал в сражениях. Его жестокая, едва не закончившаяся кровью ссора с Атридом Агамемноном привела к тому, что боевое преимущество ахейцев над троянцами исчезло. Осмелевшие защитники города не раз уже выходили из-за городских стен и вызывали пришельцев на бой, и чаще всего атридово войско с трудом избегало полного разгрома и несло большие потери.

Ахилл наблюдал за всем этим со стороны, испытывая отчаяние и чувствуя себя опозоренным и обманутым...

Все началось с того, что Агамемнону вздумалось однажды принести жертвы в единственном троянском храме, стоявшем за пределами городских стен. Храм Аполлона Троянского, покровителя города, белый, стройный, окруженный буйно цветущими гранатами и олеандрами, сверкал на высоком холме, к югу от городской стены. Прежде жрецы приходили сюда в дни больших праздников, а теперь не приходили вовсе, опасаясь встречи с ахейцами. И только верховный жрец сребролукого бога Хрис упорно не считался с опасностью и по-прежнему жил в небольшом домике рядом со святилищем. Он отпустил своих рабов в Трою, и с ним оставались только старая жена и внучка, дочь погибшего в самом начале войны сына. Ее звали Хрисеида. Вот эту-то Хрисеиду и увидал верховный базилевс ахейцев могучий Агамемнон, придя с дарами для великого бога в его храм...

Хрисеиде исполнилось шестнадцать лет, она была маленькая, легкая и вся светлая, как лепесток водяной лилии. Она почти всегда улыбалась, и ее улыбающееся личико с ямочками на щеках и золотистыми брызгами веснушек привело в восторг микенского царя. Не рассуждая долго, он принес жертвы, вернулся в лагерь и послал своих воинов захватить прелестную внучку жреца и привести в его шатер.

Воины-микенцы испугались – кому же хотелось навлечь на себя гнев самого Аполлона? Но Аполлон был все же дальше, чем Агамемнон, и уж его-то гнев они не раз на себе испытывали...

Старый Хрис явился в шатер царя тем же вечером, умоляя вернуть ему девушку, не позорить его седины, не оскорблять священного звания жреца. Он клялся, что отдаст за Хрисеиду богатый выкуп: сам Хрис был беден, но царь Приам, конечно, не пожалел бы для него богатых даров из троянской казны. Однако взбешенный Агамемнон выгнал старика, сказав, что еще оказывает ему честь, беря его внучку в наложницы.

И тогда старик, уже в совершенном отчаянии, пришел к шатру Ахилла.

Он слышал от самих же троянцев, что беспощадный в битвах герой слывет, справедливым и великодушным по отношению к слабым, и что он – единственный, к чьим словам может прислушаться своевольный Агамемнон...

Так вот все и случилось. Гневное обращение Ахилла к верховному базилевсу сперва привело того ярость. Но просто так отказать Ахиллу не посмел даже гордый Атрид. Он обещал подумать, а до поры не посягать на чистоту внучки старого жреца.

На другой день в лагере началась новая вспышка непонятной болезни, от которой еще год назад умерло не меньше двух сотен человек, и Ахилл тут же заявил Атриду в присутствии других царей, что это – кара оскорбленного Аполлона. Возможно, герой так и не думал, но он был вне себя от жалости к старику и к хрупкой девушке, которую не раз видел в храме и к которой питал своеобразную нежность, как к маленькому, беззащитному и доверчивому зверьку.

– Будь же по-твоему, дерзкий! – закричал Атрид, видя, что и другие цари всерьез верят в слова Ахилла о мести Аполлона и уже осуждают его. – Ты, посмевший ставить мне условия, на этот раз своего добьешься – я верну малышку старому болтуну... Но мне нужна юная и красивая наложница, и у меня она будет! В Фивах ты захватил для себя прехорошенькую девчонку, у нее, кажется, и имя похожее – Брисеида, что ли... Так вот – я забираю ее себе!

Как сумел Ахилл сдержаться, как не изрубил Атрида мечом? Ничего бы тот не поделал против его неимоверной силы и его быстроты!.. То ли помешал его верный друг Патрокл, схвативший его за руку и твердивший, что нельзя поддаваться порыву безумия? То ли слова итакийского базилевса Одиссея, сказавшего, что этот раздор погубит всю армию, отрезвили сына Пелея? Так или иначе, он ушел, в неистовом гневе одним взмахом меча перерубив сразу два толстых столба шатровой опоры, так что богатый шатер повис тряпкой над головами царей...

Уже с порога молодой базилевс обернулся и бросил:

– Я не унижусь до того, чтобы драться из-за пленницы, хотя она мне очень дорога, дороже многих боевых трофеев... Забирай ее, надменный царь. Но я даю слово, а своего слова я не нарушал еще никогда... Скорее река Скамандр, что течет через эту равнину, попрет вспять, чем я снова стану сражаться на твоей стороне. Воюй теперь без меня!

Глава 3

– Ты здесь, Ахилл? Ага, и Тарк здесь! А я искал тебя в гроте.

И Патрокл, выйдя из зарослей в том месте, где недавно исчез пятнистый косуленок, кинул на землю сумку и сам уселся в траву рядом с другом.

За прошедшие годы Патрокл Менетид почти совершенно не изменился.

У него было такое же округлое лицо с высоким лбом и твердым подбородком, те же вьющиеся каштановые с золотистым отливом волосы, такие же серые глаза, веселые и смеющиеся, будто он не жил двенадцать лет на войне, среди смерти, страха и злобы. Даже веснушки еще оставались на его щеках и переносице, только теперь их было меньше, и они стали почти не видны на фоне густого загара.

Патрокл, как и Ахилл, был в одной набедренной повязке и тоже с луком через плечо.

– Я купался, – сказал Пелид, улыбнувшись другу. – И тебе советую – освежись. А потом пойдем в грот и перекусим. Только я еще ничего не настрелял.

– Я подстрелил четырех диких голубей и кролика, в сумке – лепешки, молоко и мед. А в роще я сорвал несколько апельсинов – они уже зрелые. Нам хватит.

– Отлично! – Ахилл перевернулся со спины на бок и выловил из полуоткрытой сумки апельсин. – А молоко откуда? Ты был в каком-то селении?

– Что ты! – Патрокл добродушно рассмеялся. – Во-первых, поблизости их не осталось, а во-вторых, я не рискую, подобно тебе, бродить в одиночку по окрестностям и заходить в троянские поселки. Это Хрисеида принесла нам молока – большой кувшин притащила. И лепешки тоже от нее, у нас в лагере таких мягких и ароматных никто не печет.

– Сумасшедшая девчонка! – воскликнул Ахилл, хмурясь. – Который раз уже приходит, искушает судьбу... Мирмидонцы, конечно, не посмеют ее тронуть, но мало ли, на кого можно нарваться... Вот пойду в храм и скажу ее деду, чтобы следил за ней получше!

Патрокл достал еще один апельсин и, не торопясь чистил его, складывая кожурки на загривок лежащего рядом Тарка, который косил на них янтарным глазом и втягивал острый аромат, чуть шевеля кожаным коричневым носом. Ему не очень нравилось развлечение одного из хозяев, но он любил Патрокла и терпел от него подобные ребячьи шалости.

– В храм сходить, вообще-то, неплохо было бы, – заметил Патрокл, надкусывая апельсин и выплевывая косточки. – Мы давно с тобой не были в храме. А Хрис, я думаю, знает, что девушка сюда ходит. Он тоже тебе благодарен и уверен, что в твоем лагере с ней не случится ничего плохого. И... Знаешь, Ахилл, она, должно быть, в тебя влюбилась!

– А ну тебя! – махнул рукой базилевс, резко отворачиваясь. – Опять эти твои песни... Тебя послушать, так в меня все женщины влюбляются, какие только ни есть.

– А что, это не так разве? – лукаво улыбнулся Патрокл, – Еще хорошо, что здесь нам редко приходится иметь с ними дело, братец! А уж Хрисеида, та точно попалась! Мало того, что ты ее спас, так ты еще и из вражеского стана. А знаешь, как женщины обожают влюбляться наперекор судьбе – вот, нельзя любить, не полагается, так она как раз и влюбится!

– Выдумщик ты и болтун, дорогой мой! – усмехнулся Ахилл, бросая апельсиновые корочки в воду и следя, как тихое в берегах запруды течение медленно сносит их к плотине, – Не знаю я ничего такого, я вообще не знаю женщин, кроме Деидамии, моей бывшей жены, но тогда я был слишком молод, чтобы не сказать мал, и ни в чем не успел разобраться. Еще знаю наших рабынь, но они, сам понимаешь, не в счет, потому что любят меня по обязанности... Да и ты знаешь чуть больше меня, между прочим: ну, мне было тринадцать, тебе семнадцать, когда мы уехали на войну – много ли ты успел?

– Успел кое-что! – скромно потупясь, заметил молодой человек. – Вот жениться не успел, не в пример тебе, а что до прочего... Нет, нет, женщины иногда, верь мне, неплохи. Хрисеида мне очень нравится.

– Вот ты и посватайся к ней! – воскликнул Ахилл. – Кстати сказать, с чего ты взял, что она приходит в лагерь из-за меня? А может, из-за тебя, а? Ступай к старику-жрецу и скажи, что готов взять его внучку в жены. А что? Это будет первая свадьба в нашем лагере!

– Мне нельзя на ней жениться, – с самым серьезным видом возразил Патрокл, – У нее веснушки, у меня веснушки, что же за дети получатся? И потом, как жениться, если она тебя любит? Тебя, тебя, это же видно!

– Пошел ты к лягушкам в болото! – фыркнул Ахилл.

Мгновенно вскочив, он вдруг подхватил Патрокла подмышки, и тот, не успев даже ахнуть, плюхнулся в воду посреди запруды, продолжая ошалело сжимать в зубах дольку апельсина.

– Потрясающее доказательство правоты! – проговорил он, нырнув и вынырнув, уже без дольки – под водой он ее проглотил. – Обожаю купаться в сандалиях... Братец, а на что ты так рассердился? Только на то, что еще одна женщина в тебя влюблена? Но не я же виноват в этом!

– Я не рассердился! – Ахилл тоже прыгнул в воду и окатил друга целой пригоршней воды. – Просто надоело слушать о девушке, из-за которой все это случилось... Мы можем смеяться сколько нам угодно, но мой позор при мне, и кому, как ни тебе это знать, Патрокл!

– Это не твой позор, – молодой человек стал серьезен. – Это позор Агамемнона, как, впрочем, и все остальное... Из-за одной вздорной женщины он притащил сюда всех царей Пелопонесса и его окрестностей и кучу простого народа, которому до этой женщины дела нет и не было, теперь из-за другой женщины оскорбил тебя, это при том, что стольким тебе обязан... И вот мы проигрываем сражения, да, да, сам знаешь, мы их не раз и не два уже едва не проиграли, мы терпим позор, потому что, из-за чего бы ни началась война, но ее все равно ведь надо выиграть, раз уж так случилось... А этот индюк не может переломить себя и попросить у тебя прощения!

– Перестань! – воскликнул Ахилл сердито. – Перестань меня злить. Ну и речи у тебя... Прямо, как у спартанца Терсита!

– Куда мне до него! – рассмеялся Патрокл. – Если бы боги наградили меня таким даром красноречия, я стал бы поэтом, а не воином. Терсит подбирает такие словечки и выражения, что не хочешь, а засмеешься. Или лопнешь от злости, что и происходит с нашими Атридами каждый раз, когда кто-то из них узнает о терситовых насмешках. Менелай уж не раз клялся, что открутит ему башку, и, уверяю тебя, братец, когда-нибудь да открутит!

С этими словами он выскочил из воды и уселся на траву, по очереди снимая и отряхивая сандалии.

– И, возможно, правильно сделает, хотя и не пристало царю и великому воину связываться с болтунишкой... – Ахилл, в свою очередь, выбрался на берег запруды, выплюнул в траву апельсиновые косточки и потянулся за вторым апельсином. – Терсита иные из простых воинов считают смелым и называют чуть ли не разоблачителем всех пороков. Только я-то вижу, чего он стоит! Ему совершенно все равно, кого разоблачать, а вернее, на кого лить грязь – лишь бы пообиднее да пошумнее. Ну, будь он хотя бы сам лучше... А то ведь трус и кривляка! В бою его не видно, зато после боя, когда другие перевязывают раны, он бегает по лагерю и обсмеивает всех и каждого, а базилевсов – больше всех! Зависть его заедает, что ли?

– Думаю, не без этого, – Патрокл поднялся, снял набедренную повязку, старательно отжал и снова надел. – И зависть тоже. Иногда и мне хочется влепить ему затрещину, братец! Особенно хотелось третьего дня, когда мы едва не потеряли большую часть кораблей, когда Гектор, как свирепый тигр, гонялся за нашими воинами, чуть не загнал нас в море, поджег три корабля, когда только бесстрашие Одиссея и Диомеда спасло нас от разгрома, и когда потом, после всего, что мы пережили, этот вертун Терсит принялся изображать, как мы убегали и прыгали с кораблей!

– И ты не задал ему трепку?! – в голосе Ахилла прозвучала такая ярость, что Патрокл пожалел о своей горячности, – И ты... А, да что там! Если бы я мог вмешаться, Гектор дорого заплатил бы за эту вылазку... Кстати, Патрокл, Одиссей говорил мне, что не он и не Диомед, а ты был главным героем этого боя, и корабли были спасены, главным образом, благодаря тебе.

– Я думаю, он немного преувеличивает, я думаю, – молодой человек тоже взял второй апельсин, подкинул высоко вверх и ловко поймал. – Может, я виноват перед тобой, что сражаюсь, когда ты в ссоре с царями, но...

– Я сам говорил тебе, что ты абсолютно прав! – резко прервал друга Ахилл, – И хватит об этом, в самом деле...

– В самом деле, хватит! – подхватил Патрокл. – Ну что же, идем в наш грот? Я хочу пообедать, а не грызь апельсины, да и Тарк, вон, уже облизывается на мою сумку – чует кролика...

– Пошли, – Ахилл встал и тоже намотал на бедра свою повязку.

Грот, о котором они говорили, находился локтях в двухстах от ручья и запруды, где друзья купались, и, кроме них двоих, о нем не знал ни один человек: им не хотелось, чтобы их сокровенное убежище, место отдыха и дружеских бесед, посещал кто-то еще.

Примерно за год до этого времени Ахилл охотился в лесу. Преследуя дикого поросенка, он выскочил на небольшую поляну, в конце которой высился старый бук, когда-то, во время сильной бури, накренившийся и застывший с распластанной над землей кроной, с полувывороченными корнями, от которых уже много лет росли в разные стороны молодые побеги. Дерево окружали густые заросли кустов, в которых и скрылся испуганный поросенок. Ахилл бросился следом – и неожиданно для себя провалился в пустоту... Поднявшись с мягкого мха и сухих листьев, он обнаружил, что находится в маленькой пещере, образованной, как он потом разглядел, приподнятым корневищем старого бука и наросшей вокруг землей. Кусты плотно закрывали отверстие грота, но внутри было достаточно светло: меж корнями осталось немало небольших отверстий, в которые проникал свет. С одной стороны в земляную стену грота вдавался замшелый камень, сверху весь покрытый трещинами, сквозь которые сочилась вода. Чистая, родниковая, она крохотными струйками сбегала по камню, по выточеным на его боку светлым бороздкам, и убегала под землю, не оставляя на полу грота ни ямки, ни лужицы. Грот был совсем невелик: в нем могли поместиться человек пять, не больше.

Ахиллу очень понравилось это убежище. На другой день они пришли сюда с Патроклом и с тех пор бывали тут часто.

* * *

– Готово! – Ахилл ножом разгреб золу, разрезал спекшиеся и обугленные листья водяной лилии и, ловко наколов кончиком ножа румяную тушку кролика, перекинул ее на плоскую ивовую плетенку, где уже лежали только что снятые с вертела жареные голуби. – О, как вкусно пахнет!

– Замечательно! – согласился Патрокл. – Но еду нужно не нюхать, а есть.

Некоторое время друзья молча поглощали мясо, закусывая лепешкой и по очереди прихлебывая молоко из красивого глиняного кувшина, длинногорлого, покрытого зеленой глазурью с нанесенными на нее фигурками нимф и каких-то загадочных птиц.

– У троянцев все красивое... – Патрокл приподнял кувшин так, чтобы на него сквозь одно из отверстий в стене грота упал свет. – Самые простые вещи они делают с любовью. Наверное, среди них много музыкантов и поэтов. А ведь как странно! Мы здесь двенадцатый год, и ничего почти не знаем о них...

– Кроме того, что они умеют нас убивать! – усмехнулся Ахилл, беря у друга кувшин и отпивая молоко. – Что тебе до троянцев, Патрокл? Мне не интересны негодяи, которые оскорбляют законы гостеприимства и гадят в чужом доме!

– Но это сделал Парис! – возразил Патрокл, оделяя Тарка костью с изрядным куском мяса. – Ведь не все троянцы такие. Уверен, что Гектор никогда бы подобного не сделал.

– Наверное, ты прав. Этот не похож на трусливого вора. Но он все равно враг, верно? И третьего дня из-за твоей безумной отваги он едва тебя не убил, дорогой мой! Сколько он уже уложил наших воинов!

– Не больше, чем мы с тобою его родни, братец! – улыбнулся Патрокл. – Ты-то уж точно больше... Гектор страшен, это верно, но мне он интересен. В нем есть что-то великолепное, что-то очень настоящее, как... как в тебе.

– Ну, спасибо за сравнение! Ты мне польстил!

Ахилл усмехнулся и вновь поднял кувшин к губам. Капли молока упали на его смуглую грудь, попали на колено, и лежавший вплотную к нему Тарк осторожно слизнул большим розовым языком белые брызги.

Молодые люди вновь замолчали. Они иногда могли молчать часами и не потому, что им не о чем было говорить. Просто каждый так хорошо знал другого, что иной раз они вели беседы без слов, угадывая, словно прочитывая друг у друга мысли. И в этот раз Ахилл вдруг ответил не на слова Патрокла, а на родившуюся у того мысль.

– И если я не примирюсь с Агамемноном и не вернусь на поле сражения, это бужет стоить слишком дорого... Мы останемся в Троаде еще на долгие годы, и самые отважные найдут здесь смерть. Я же понимаю это, не думай! Но не могу... Не могу, Патрокл!

Это мучительное восклицание вырвалось у героя уже против воли, и он тут же отвернулся, хотя понимал, что Патрокл видит его состояние, даже когда его лицо скрыто тенью.

– Это не ты с ним должен примириться, а он с тобой, – голос Патрокла прозвучал неожиданно жестко, и его всегда спокойные серые глаза остро блеснули и погасли. – Виноват он, Атрид Агамемнон, а не ты, и пускай все будет, как есть, пока...

– Пока Гектор, который тебе так интересен, не разнесет наш лагерь пеплом по равнине! – зло проговорил Ахилл. – А я не умру от моего позора. Ф-фу! Сидеть в шатре и прислушиваться к звукам сражения! И это мне-то, которого называют величайшим из воинов! Я сам себе противен!

– Придумать бы какой-то выход... – проговорил Патрокл задумчиво. – Я давно думаю. Но у меня ничего не получается – не хватает, видно, умишка. Поговори-ка с Одиссеем. Этот придумает все, что хочешь.

– То-то он и придумал идиотскую клятву женихов Елены, из-за которой мы все здесь оказались! – Ахилл рассмеялся коротко и резко, поперхнулся и с трудом откашлялся. – Где тогда был его хваленый ум?

Патрокл вдруг расхохотался.

– Спроси лучше, где был мой ум, когда я шестнадцати лет от роду, царь не царь, а просто вздорный мальчишка – без царства, без богатства, без блестящих надежд на будущее, вздумал свататься к лучезарной Елене, из-за которой лучшие воины и герои готовы были друг друга перерезать! Это каким же надо было быть самовлюбленным и самонадеянным болваном, какое иметь совершенно дурацкое тщеславие?! Все посватаются, а я нет – надо же! И ты ведь тогда смеялся надо мной! Ты-то в двенадцать лет был умнее... Э-э-э, братец, куда нам кого-то укорять! Мне-то уж, во всяком случае...

Он вдруг нахмурился и проговорил уже другим тоном, с настоящей горечью:

– А все же ничего не делается зря... Я ведь неплохой воин. Видишь, и базилевсы говорят, что без меня бы третьего дня кораблей было не спасти! И это, если честно сказать, правда. Уж как ликовал Гектор, когда ему удалось поджечь три корабля! Уж как потешался! А отступая, кричал: «Через три дня выходите в поле снова! А не выйдете, значит, вы – трусы и можете драться только за спиной Ахилла!» Я едва с ума не сошел от злости...

– Значит, завтра снова битва? – невольно встрепенувшись, воскликнул Ахилл.

– Послезавтра, – Патрокл проглотил последний кусочек мяса и вытер губы тыльной стороной ладони. – Агамемнон сказал – нечего нам исполнять приказы Гектора! Когда захотим, тогда и выйдем. На самом деле, надо хотя бы раны залечить... Я-то цел и невредим, зато мой нагрудник и шлем, ты сам видел, в каком состоянии. И я ума не приложу, что надену! Среди наших трофеев ничего подходящего нет, одолжить не у кого...

Ахилл грустно покачал головой.

– Так уж и не у кого, Патрокл? К сожалению, у меня! Я ведь не буду драться послезавтра с тобой рядом...

Друг базилевса взвился со своего места, от радости едва не ступив ногой в горячие уголья.

– Ахилл! Ты... Ты дашь мне свои доспехи?!

Герой пожал плечами.

– А что здесь такого? Бери, конечно. Они прочнее всех ахейских доспехов и, думаю, всех троянских. Ни у кого таких нет. Только вот они тебе велики, но мы подтянем ремешки, и это не будет слишком мешать... Да не смотри на меня так восторженно! Лучше бы мне самому надеть их… И вот что – обещай мне, нет, поклянись, что не вообразишь себя Ахиллом и не полезешь в этих доспехах сражаться с Гектором!

Последние слова Ахилл произнес уже с настоящей тревогой, кажется, сожалея, что предложил другу великолепные латы, которые могли вызвать в нем еще большую отвагу, доходящую до безрассудства...

– Обещай, что не будешь драться с Гектором! Слышишь, Патрокл? Или я тебе этих доспехов не дам!

– Обещаю, обещаю! Я же не совершенно сумасшедший, немножко-то ума у меня все же есть... Ну не хмурься, Ахилл, прошу тебя! С твоей помощью я для начала хотя бы напугаю троянцев... То-то завизжат с перепугу!

Однако, Ахилл продолжал хмуриться.

– Знаю я тебя... Ох, как хорошо знаю! Ладно, не смотри так... Давай сюда мед и вторую лепешку. Доедим это все и, уж прости, я хочу спать. Ночами, в шатре, мне не спится, а здесь так спокойно и тихо.

Патрокл улыбнулся и, набрав в опустевший кувшин воды, благо она стекала струйками по стене грота, тщательно залил еще тлеющие уголья их костерка.

Некоторое время спустя друзья крепко спали, растянувшись один на постели из ветвей и листьев, другой – на мягком мху. Вдвоем они заняли треть пространства небольшого грота. Их огромный золотистый пес тоже задремал, устроившись возле входного отверстия, надежно скрытого ветвями кустов. Он спал чутко, положив тяжелую голову на передние лапы, подрагивая во сне ушами и при каждом шорохе или звуке, что долетали из леса, морща и напрягая нос. Но обоняние не говорило ему ни о какой опасности, все было спокойно, и пес не просыпался.

* * *

На этом месте Мише пришлось прервать чтение. Часы показывали без четверти одиннадцать, и надо было поспешить, чтобы успеть на последнюю электричку. И Аня волнуется…

Аня, конечно, волновалась, но вида не показала. Предложила поужинать и быстренько собрала на стол. Когда же Михаил, давясь горячей котлетой, захлебываясь и сбиваясь, рассказал ей о том, что успел прочитать, она задумчиво откинула на спину свою тугую, бронзовую косу и проговорила:

– И когда ты снова поедешь?

Миша посмотрел на жену умоляюще.

– Мы договорились с Александром Георгиевичем на послезавтра. Понимаешь, через неделю мне снова ехать за шмотками, так хотя бы что-то успеть...

– Я с тобой поеду, – просто, без нажима, но тоном твердой решимости сказала Анна.

– Но... А эти как же? – он кивнул на притворенную дверь комнаты, где в три носа сопели спящие близняшки.

– Тебе ста рублей не жалко? – теперь Анюта смотрела на мужа с просительной улыбкой. – Моя Верка – ну, помнишь?.. Она подрабатывает в одной фирме няней по вызову. Давно мне предлагает – давай я с твоими посижу. Всего сотку за вечер просит, в три раза дешевле, чем у них обычно берут. Можно, да?

Миша так и подскочил от радости.

– Аннушка... ой, ну конечно! Мне так жалко было, что ты этого не читала!

– А я чуть с ума не сошла от зависти... Ладно, едем вдвоем.

В конце концов, я три года при них сижу, а у меня тоже – высшее историческое. Буду читать у тебя из-за плеча.

Но профессор Каверин, очень обрадованный появлением Анюты, решил дело проще:

– Рукопись с правками, с переносами строк. Я тут над ней колдую и кое-что на ходу перекраиваю. Так что сегодня вы просто пейте чай и слушайте, а я буду читать вслух. Если у меня хватает воздуха на двухчасовые лекции при полном актовом зале, то вам двоим, да при уютном камине и с трубочкой, я часа четыре, а то и пять читать буду. Идет?

Молодые люди и не подумали спорить – слушать Александра Георгиевича было всегда невероятно интересно, о чем бы он ни говорил и что бы ни читал. Муж и жена дружно плюхнулись в кресла, и на коленях у Ани тут же оказался урчащий от удовольствия Кузя. Она запустила пальцы в его пушистую шерсть, и с первых же слов уютный профессорский кабинет исчез. За ее спиной трещал и разгорался все жарче камин, синие витые струйки дыма поднимались от лежащей на углу стола трубки, свиваясь в какие-то загадочные иероглифы, а в это самое время...

Глава 4

В это самое время в нескольких десятков стадиев от апельсиновой рощи, за которой начинался лес, таивший в себе прохладную запруду и маленький грот, на высокой Троянской стене караульные несли свою обычную службу.

Все последние годы воины дежурили по двое на участке стены протяженностью в четыре сотни локтей – так, чтобы каждая пара караульных видела соседнюю пару.

Жара сморила дежурных, и они, прохаживаясь по каменной дорожке между невысокими поребриками, старались поскорее добраться до одного из выступов, к которым поднималась с внутренней стороны лестница – чтобы, по очереди сбежав на несколько ступенек вниз, немного постоять в тени.

Со стены в том месте, где располагались громадные Скейские ворота, открывалась Площадь Коня, и воины видели сооруженные на ней солнечные часы. Они показывали немного заполдень. Этой смене оставалось нести караул четыре часа, что вовсе не радовало воинов, но они старались об этом не думать – война приучила всех относиться к караульной службе очень серьезно... И все же им было муторно – солнце палило, дрожащий от зноя воздух утомлял глаза, и они топали взад и вперед лениво и медлительно, сдвинув на затылок шлемы и даже не глядя на свои сложенные у поребрика щиты и луки, которые им, следуя приказу, нельзя было даже выпускать из рук.

Шаги, прозвучавшие на ступенях лестницы, заставили караульных поспешно метнуться к своему оружию, подхватить его, продеть руки в ремни щитов и поправить шлемы так, чтобы они, как и положено, полуприкрывали их лица. Они узнали эту легкую и одновременно твердую поступь и не ждали ничего хорошего в случае, если их застанут за небрежным исполнением службы...

– Слава тебе, Гектор! – воскликнул один из караульных, не только с искренней радостью приветствуя своего военачальника, но и предупреждая громким возгласом соседнюю пару охраны, чтобы и те успели вооружиться, как полагается.

Впрочем, троянский полководец давно уже знал все эти «военные хитрости».

– Молодец, Аквин! – проговорил он, широкими шагами одолевая последние ступени и поднимаясь на стену. – Ты прав: я мог застать твоих товарищей врасплох, и уж им бы не поздоровилось, если их шлемы и оружие валялись в стороне, а не были при них. Только, думаю, еще хуже было бы, если бы их застали врасплох враги.

– Да какие враги, Гектор? – проговорил второй караульный. – На равнине пусто, как на тарелке, вымытой после трапезы. Ахейцы сейчас присмирели – мы задали им третьего дня славную трепку! Едва ли они решатся напасть на нас.

– Едва ли, – кивнул троянский герой. – Едва ли, покуда Ахилл в ссоре с Агамемноном и не участвует в битвах. А если они помирятся? Да и в любом случае, нам нельзя быть беспечными.

С этими словами он подошел к краю стены, поставил ногу на поребрик и стал внимательно осматривать равнину.

Гектору к этому времени минул тридцать один год. Он уже достиг полного расцвета своей неслыханной силы и поистине выдающейся мужской красоты. Громадный рост, идеальное сложение, когда при очевидной исполинской силе в фигуре героя не было ни малейшей тяжести или грузности, точные и стремительные движения, царственность осанки, – все в Гекторе восхищало и привлекало внимание.

Его лицо было под стать общему облику – тонкое, умное, с почти идеально правильными чертами и будто освещенное тем скрытым огнем, который выдает силу, куда большую, чем сила железных мускулов. Высокий чистый лоб молодого человека прочерчивали черные, будто вырезанные из полосок драгоценной ткани брови. Карие удлиненные глаза смотрели спокойно, а в последние годы, в годы войны и бесконечных потерь, их взгляд стал суровым. Как все троянские мужчины, не достигшие преклонного возраста – «возраста мудрости», он не носил бороды, и его твердый, чуть выступающий подбородок подчеркивал выражение жесткой, непреклонной решимости.

Лицо героя обрамляли роскошные волосы, черные, сверкающие, густо-волнистые, слегка вьющиеся, как почти у всех Приамидов. Сзади они свободно опускались на шею, касаясь плеч, а надо лбом их подхватывал серебряный с чернью обруч. Этот обруч да неширокий браслет такого же червленого серебра, надетый на левую руку выше локтя, были единственными украшениями троянского героя. В Трое многие мужчины носили серьги, и Гектор носил их в юности, но теперь дырочки в его ушах заросли. Его одежда тоже была проста: черный, до колен хитон – сшитый, однако, из дорогой и тонкой ткани, со скупой отделкой, подхваченный кожаным поясом, да сандалии с военной высокой шнуровкой составляли весь наряд знаменитого полководца. Впрочем, в такую жаркую погоду едва ли разумно было надевать на себя что-то еще...

Гектор долго, не отрываясь, смотрел на раскаленную равнину, поворачивая голову то вправо, то влево. Ничто не изменилось, со вчерашнего дня явно ничего не произошло, не появилось ни одного подозрительного предмета.

Троянский герой вздохнул и снова посмотрел на стражников.

– Воины ночной смены говорили, что в лагерях ахейцев как будто было больше костров, чем всегда, – сказал он – Никто не заметил утром чегонибудь необычного?

– Нет, – подумав, ответил Аквин. – Дымов и точно, было много. Но я думаю, они вчера охотились: из лесу доносились крики и лай собак.

Видно, им повезло, они набили дичи, вот и хотели за ночь нажарить и накоптить побольше мяса – в такую жару его можно и до утра не сохранить.

– Это верно, – голос Гектора звучал задумчиво. – Да, нам сейчас на охоту не выйти... Однако, не слишком они напуганы после недавней битвы, если охотятся так близко к городу! Жалко, я не знал – мы бы их перехватили. Хотя, впрочем, – и тут он нахмурился, – это могла быть ловушка: однажды, шесть лет назад, нас уже заманили таким образом в лес. А теперь скажите мне: кто из военачальников обходил с утра стены?

– Полит, – ответил младший из воинов. – Он и расставлял нас всех в караулы.

– А Париса вы не видели? – нахмурился Гектор.

– Сразу после восхода? – простодушно воскликнул юноша. – Да разве Парис когда-нибудь встает так рано?

Он осекся, заметив испуганный жест своего товарища. Но если Гектор и был разгневан такой неучтивостью в отношении царевича, своего брата, то не счел нужным это показать. Он как бы не обратил внимания на слова воина.

– Хорошо, – герой повернулся и глянул на площадь, на солнечные часы. – Сегодня очень жарко, поэтому я приказал, чтобы через час вас сменили. Дневные дежурства в эти жаркие дни будут короче.

– Слава великому Гектору! – радостно воскликнули оба воина.

– Хорошо, хорошо, не надо так громко, – усмехнулся полководец.

Я пройду вдоль всей стены и, когда закончу обход, как раз начнется смена караула.

Он зашагал по стене от поста к посту, проверяя, все ли на месте, и попутно заглядывая в стоящие через каждые двести шагов глиняные кратеры[17]: в них три раза за день рабы наливали свежую воду, чтобы несшие дежурство воины не испытывали жажды. Кратеры были прикрыты толстыми крышками, дабы вода в них не нагревалась и не испарялась, а рядом с каждым кувшином лежал деревянный черпак.

Осматривая равнину, лес, предгорья, с юга и с запада близко подступающие к городу, Гектор то и дело бросал взгляд в другую сторону, на обнесенный этими мощными стенами город.

Троя дремала, как обычно в жаркий полдень, полупустая. По ее улицам, в той части, где жили люди состоятельные и знать, двигались только одинокие фигуры рабов и рабынь, выполнявших какие-то поручения, либо шедших в верхний город за покупками, либо спешивших в один из храмов – принести жертвы, покуда хозяева отдыхали и не нуждались в них. В верхнем городе движения было куда больше: работали мастерские и лавки, в небольших садиках, появившихся на свободных участках улиц за годы войны, хлопотали их хозяева, поливая деревья либо собирая созревшие гранаты, маслины или персики. Дети с шумом носились по улочкам ремесленной части Трои – их жара не пугала. Иной раз какой-нибудь мальчишка, завидев на городской стене всем хорошо знакомую фигуру Гектора, махал ему рукой и приветственно кричал, и остальная ватага вслед за ним принималась вопить: «Эвоэ! Слава Гектору!».

Но все это мало походило на бурную жизнь великого города в прежние, довоенные годы. Гектор хорошо помнил Трою радостной и полной движения, помнил, как шумели даже в эти жаркие дневные часы базары верхнего города, теперь почти пустые – в город давно не приезжали купцы, помнил, сколько людей шло в храмы, как толпилась на площадях молодежь, устраивая игры и затевая споры, а то кто-нибудь принимался сочинять песенки, аккомпонируя себе на лире или ударяя в тимпан.

Теперь на пустых улицах жила лишь память об этом.

Герой закончил обход, проверил, явилась ли смена караула, которую привел его брат Полит, и спустился по той же лестнице вниз, в город.

Он прошел через Скейскую площадь и, дойдя до невысокого белого храма Афины Паллады, быстро поднялся по ступеням. В храме дымился жертвенник, и молодой жрец завершал обряд жертвоприношения, а две женщины, принесшие сюда драгоценное сандаловое масло, просо и белого ягненка, только что поднялись с колен и поправляли свои покрывала, собираясь уходить.

– Пойдем, Эфра, – произнесла одна из них серебристым, мягким голосом. – Я слышала, как прошли мимо храма воины, значит уже поменялся караул, и Гектор вот-вот придет за мной.

– Я уже пришел, Андромаха, – произнес герой и, преклонив колени перед жертвенником, низко поклонился, а затем встал.

Женщина, та, что говорила, подбежала к нему, не замечая, что ее светлое покрывало соскользнуло на плечи, открывая чудесную головку, украшенную большим узлом волос цвета темной меди. Эта строгая прическа, подчеркнутая простотой небольшой серебряной диадемы, очень шла к прелестному, совсем юному личику двадцатилетней женщины, к ее нежной светлой коже, абрикосовому румянцу, к ее изумрудно-зеленым, большим загадочным глазам. Андромаха была среднего, скорее даже небольшого роста, и когда Гектор опустился на колени, она оказалась с ним вровень, когда же они стояли рядом, ее голова была ниже его груди. Тоненькая, хрупкая, вся будто светящаяся, она выглядела лепестком розы на его ладони. И в ее глазах, обращенных к мужу, было столько радости, восторга, детской неподдельной любви, что потеплело бы и самое холодное сердце, а сердце Гектора никогда не было холодным. Он тоже любил свою жену Андромаху, любил и безгранично верил в ее любовь. И это был тот случай, когда святому доверию мужчины ничто не угрожало.

– Пойдем, моя хорошая, – он обнял жену и ласково кивнул ее рабыне Эфре, в это время собиравшей в корзинку кувшинчики изпод масла и проса и лепестки с цветочных гирлянд, которыми они украсили алтарь и статую богини Афины.

Андромаха прижалась к мужу, обвив гибкой рукой его талию – как ни велик был Гектор, его талия была достаточно тонкой, чтобы молодая женщина могла его обнять.

– Что на стене? – спросила Андромаха, когда они вышли из храма. – Все ли сегодня в порядке?

– Как обычно, – ответил Гектор – Все как обычно, как все эти годы, и именно это плохо. Люди от этого дико устают. Идем, я хочу позавтракать с тобою вместе, а потом у меня много дел.

Глава 5

В одном из внутренних двориков огромного дворца царя Трои Приама, среди разбитого здесь крошечного садика, на невысокой каменной скамье сидела женщина. Жара заставила ее сбросить с плеч серебристое, расшитое тончайшим золотым узором покрывало и снять сандалии, оставшись только в белом платье из очень легкой, почти прозрачной ткани, без рукавов, с модным в Трое глубоким вырезом, перехваченным крохотной золотой застежкой. Это платье свободно облегало тело женщины, не скрывая, но подчеркивая точеные, совершенные линии ее фигуры. Она сняла и бросила на скамью возле себя и пять-шесть своих драгоценных браслетов, и золотую с лазурью диадему, вытащила черепаховые шпильки из своей прически, и волосы, цвета светлого золота, рассыпавшись, упали на спинку скамьи и свесились с нее до земли. Босые ножки женщина поставила на бортик небольшого, отделанного мрамором бассейна, в котором собиралась дождевая вода. Рабы часто и аккуратно чистили этот бассейн – вода была прозрачна, и дно блестело, играя солнечными бликами.

На поребрике, у самых ног красавицы, резвился маленький, белый как облачко, котенок. Женщина дразнила его, держа над ним свой пояс и подергивая так, чтобы кончик то опускался ниже, то взлетал вверх – и зверек прыгал, старясь его поймать, цеплял коготками, срывался, падал, иногда чуть не в воду, снова ловил и ловил... Кошки не считались в Трое священными, как в Египте, хотя мода держать их в богатых домах пришла именно оттуда. Не обожествляя кошек, их, тем не менее, любили и баловали, и подарить знатной женщине котенка считалось проявлением самого доброго отношеия.

Гектор вошел во дворик через внутреннюю галерею дворца и, остановившись в десятке шагов от скамьи, на которой сидела женщина, окликнул:

– Елена!

Она быстро обернулась. У нее было овальное лицо с высоким чистым лбом, идеальной линией тонких бровей и едва заметной переносицей. Брови и густые ресницы казались особенно черны на фоне светлой, как лепесток чайной розы, кожи. Что до глаз, то они были очень большие, почти неестественно большие, светло-голубые и прозрачные, как вода в бассейне.

Увидев Приамида, женщина поспешно приподнялась.

– Здравствуй, Гектор! – проговорила она смущенно.

Герой подошел к ней и сел рядом.

– Оставь свое покрывало, Елена. Ты не на улице, а дома, и мы ведь не чужие... Я не хотел тебя тревожить, но вот не могу найти Париса. Где он, а?

Елена чуть заметно пожала плечами, и ее лицо, и без того подобное мрамору, совсем окаменело.

– Не знаю. Я его не видела.

– И он не говорил тебе, куда пойдет? – уже почти резко спросил Гектор.

Женщина отвернулась, наклонившись, подхватила тершегося у ее ног котенка и прижала к груди, будто боялась, что сквозь ее плоть и тонкую ткань платья станет видно отчаянное биение сердца. Котенок запищал и вырвался – Елена стиснула его слишком сильно и, не желая того, причинила зверьку боль.

– Разве ты не знаешь, Гектор, что он давно уже не говорит мне, куда ходит и зачем? Спроси мужчин, они скорее знают.

– Мужчин? – у Гектора вдруг вырвался злой смешок. – Ну нет! Что делают мужчины и где их искать, я знаю и сам. Кто не на посту, тот в мастерских, либо на другой работе, либо отдыхает в своем доме, чтобы быть готовым работать или сражаться. Наш дом велик, и я думал, что ты, жена Париса, можешь знать лучше других, где твой муж. Если я ошибся, прости – обидеть тебя я не хотел.

Елена опустила голову.

– Как раз ты единственный, кто не обижает меня, Гектор, – почти шепотом произнесла она. – От кого только я не слышу обидных слов! Кто не смеет говорить в глаза, тот шипит мне в спину... Вся Троя меня ненавидит!

Она проговорила это с такой горечью, что раздражение Гектора улеглось. Он сел на скамью рядом с Еленой и ласково накрыл своей большой смуглой ладонью ее судорожно стиснутые на коленях руки.

– Перестань! Как у всех женщин, у тебя слишком бурное воображение. Не спорю, то, что с нами происходит по милости Париса и отчасти по твоей глупости, никому не нравится. Но так уж и ненавидит! Так уж и вся Троя!.. В Трое, я надеюсь, пока достаточно мужчин, у которых хватит ума не валить все на женщину. И не плачь – глаза покраснеют.

– Они и так уже красные. Я проплакала половину ночи.

– Ясно, – Гектор нахмурился. – Так Париса, значит, с тобой не было?

– Со мной был только мой котенок и две рабыни, – Елена посмотрела в лицо царевичу и усмехнулась. – И не притворяйся, великий Гектор, что ты не знаешь этого!

– Чего?

– Того, что твой брат нередко пренебрегает своим супружеским ложем!

– Это не мое дело, – молодой человек отпустил ее руки и встал. – Если я сейчас найду его, то скажу ему и об этом... попробую сказать. Но нужен он мне по другой причине.

Гектор нашел Париса случайно. Выйдя за пределы дворца, он направился по одной из улиц к площади Ареса, где обычно упражнялись воины, сражаясь деревянными мечами, стреляя в цель из луков и бросая копья. Молодой военачальник бывал там каждый день, если только не было сражения и мирные упражнения не сменялись кровавой бойней. Гектор постоянно давал уроки своим воинам. Стать с ним в пару, меч на меч, считалось великой честью даже для самых опытных и искусных.

За поворотом улицы, перед площадью, был разбит небольшой сад, где стояла восьмиугольная каменная беседка. Она была в стороне от мощеной кирпичом дорожки, и Гектор, как обычно, прошел бы мимо нее, но оттуда вдруг долетел взрыв женского смеха, и затем донесся мужской голос, в котором герой тотчас узнал голос своего брата.

– Нет, нет, обманщица! – почти кричал Парис. – Браслет ты не получишь: ты была слишком холодна! Я отдам его твоей подружке.

– Да, да, мне, отдай его мне! – взвизгнула женщина.

И другая обиженно пропела:

– Ей легко быть горячей... Ее отец, говорят, был из Эфиопии. Вон она какая черная! Ты обманул меня, прекрасный сын царя!

Гектор стремительно шагнул к беседке. Внутри нее, на расстеленной посередине шкуре леопарда, сидели, грызя миндаль, две полуобнаженные молодые женщины. Над ними, на притороченной к стене беседки скамье, развалился царевич Парис, держа в одной руке полную горсть орехов, а в другой – золотой с изумрудами браслет, который он небрежно подкидывал на ладони.

Парис слыл самым красивым из сыновей Приама и Гекубы, и он был, действительно, очень хорош. Высокий, ладно сложенный, светлокожий и светловолосый, как Аполлон на дворцовых росписях, он был подвижен и легок, а движения отличались особенным, почти женским изяществом. У него была гордая посадка головы, а лицо, идеально правильное, как у мраморной статуи, часто принимало отрешенно-надменное выражение. Темноголубые глаза, густые золотистые кудри, свободно падавшие на плечи, персиковый румянец, часто озарявший щеки, – все это делало Париса неотразимым для многих женщин. Он обладал и изрядной силой, но ее трудно было заметить – главным в царевиче Парисе было другое...

Парис, улыбаясь, наблюдал за перепалкой двух красавиц – рыжей и курчаво-черноволосой. Сам царевич, как и девушки, был почти совсем раздет – на нем оставалась только белая набедренная повязка. Пурпурный с золотом хитон валялся у самого порога беседки, там же были брошены сандалии, а леопардовая шкура, которую красавец носил вместо плаща, служила подстилкой для его любовных игр. Однако на руках царевича по-прежнему красовались четыре или пять драгоценных браслетов, в ушах – серьги в виде длинных золотых капель, голову украшал золотой обруч, на пальцах блестели кольца.

– Привет тебе, брат! – негромко произнес Гектор. – А я искал тебя.

Парис, увидав его, едва не поперхнулся миндалем, а обе женщины хором завизжали и вскочили, проворно набрасывая на себя одежду. Вход в беседку перегораживала огромная фигура героя, и темнокожая красавица с ловкостью мартышки махнула через высокий каменный борт. Вторая, более плотная и не такая сильная, беспомощно заметалась, в ужасе тараща глаза на грозного богатыря.

– Я вижу, – тем же спокойным тоном продолжал Гектор, – что приказы царя Трои существуют не для всех. Царь Приам запретил гетерам заниматься своим ремеслом во время войны, чтобы не вводить в соблазн и не расслаблять воинов. Он даже работу всем вам предоставил, чтоб вы не поумирали с голоду. Я не сомневаюсь, что потихоньку вы принимаете у себя дома любителей ваших обезьяньих ужимок, но чтоб вот так устраивать забавы возле площади, где упражняются воины... Как велю изловить вас обеих и наголо остричь, чтоб не смели больше пакостничать!

– Пощади, великий Гектор! – взвизгнула рыжая красотка и бухнулась на колени. – Нас сюда привел царевич, твой брат...

– Мне плевать, кто вас сюда привел, царевич, или рогатый сатир из леса! – возвысил голос герой. – Вам ведь сойдет любовник и с копытами, лишь бы заплатил! Вон отсюда, и если еще раз увижу любую из вас возле площади Ареса, бритьем головы вы не отделаетесь!

Рыжая исчезла с такой же быстротой, как и ее ловкая подружка, проскользнув мимо отступившего на шаг великана. Когда ее испуганный визг смолк в конце улицы, Гектор повернулся к Парису. Тот успел надеть свой хитон и сидел на скамье, неестественно выпрямившись и заметно побледнев. От его румянца не осталось и следа.

– Ну что, Парис? – спросил Гектор, подавляя готовое прорваться наружу бешенство. – Значит, мы все воюем двенадцатый год подряд из-за того, что ты украл чужую жену, а ты, клявшийся тогда, что жить без нее не можешь, бегаешь ночами к потаскухам, да и днем не обходишься без них!

– Вовсе не каждую ночь, брат! – воскликнул красавец. – Это бывает только иногда, когда я... ну, когда мне становится трудно терпеть капризы Елены. И зачем ты так говоришь? Я ведь тоже воюю!

– Ты?! – в ярости Гектор так ударил кулаком по одному из столбов беседки, что она содрогнулась. – Я вижу, как ты воюешь! Совсем недавно все любовались твоей «отвагой», когда ты принял вызов Менелая на поединок, обещав ему, что вернешь Елену, если проиграешь. И что? Он обезоружил тебя, сшиб с ног, как мальчишку! И ты удрал, как заяц, а потом и не подумал сдержать свое слово! И это не первый твой «подвиг»! Тебя в лучшем случае видят в покоях украденной тобою женщины, в худшем ты у гетер или у каких-то своих любовниц, о которых пока никто не знает. На поле сражения ты появляешься реже всех! Да и не только на поле сражения. Сегодня утром была твоя очередь снимать посты на стене и проверять караул. Почему это сделал Полит?! У Полита нога искалечена, он хромает, однако он бегал вместо тебя по крутым лестницам и совершал обход. Он и от участия в битвах не отказывается, хотя мог бы сослаться на больную ногу, и его бы никто не осудил! Ты позоришь род Приама изо дня в день, Парис! Простые воины смеются над тобой! Мне говорили, что шестнадцатилетние юноши, впервые уходя в сражение, молят богов дать им отвагу, чтобы не быть в бою «как муж Елены»!

– Они смеют тебе говорить такое!? – вскрикнул Парис, краснея.

– Мне никто не посмеет сказать такое о моем брате! – Гектор с трудом перевел дыхание, подавляя гнев. – Но я же слышу разговоры, мне рассказывают, что делается в войсках... У меня нет больше сил терпеть твою трусость и твои подлости, брат!

– Какие еще подлости, Гектор? – глухо спросил красавец. – Что такого подлого я сделал?

Гектор усмехнулся.

– По-твоему, не подло открыто изменять женщине, которая из-за тебя совершила безумный поступок, обычно караемый смертью? Ты же позоришь Елену у всех на глазах!

– Да не у всех на глазах, никто ничего не знает, кроме рабов! – возопил Парис. – А если об этом болтает Елена, то сама и виновата... Ты же знаешь, Гектор, что характер у нее премерзкий, и я с ней тоже хлебнул дерьма!

Гектор скривился.

– Опять ты отпускаешь словечки, от которых воротит...

– А в этом не моя вина! – пожал плечами царевич. – В том, что от моих слов иногда пахнет хлевом, винить надо наших с тобою любезных родителей, дорогой мой Гектор!

– Родителей при мне не поминай таким тоном! – тут в голосе Гектора прозвучал уже не гнев, но такое едва сдерживаемое бешенство, что Парис снова побелел, как известка. – Даже если они в чем-то виноваты, не нам их судить. Не тебе, во всяком случае. За то, что ты смеешь называть виною царя и царицы, вся Троя уже одиннадцать с лишним лет платит непомерную дань. И все, хватит болтать! Не смог утром снять посты, снимешь их вечером, после захода солнца. Ты понял?

Парис побледнел еще сильнее.

– Ты считаешь, что можешь мне приказывать? – спросил он тихо. – Как старший брат младшему?

– Как военачальник и командующий армией, я во время войны могу приказывать даже царю! – с расстановкой проговорил Гектор. – И посмей не исполнить приказания... Ты знаешь меня. А теперь иди-ка на площадь и поупражняйся с мечом и копьем, не то ведь разучишься держать их в руках.

Он повернулся, быстро вышел из беседки и, пройдя шагов пятнадцать, обернулся. В его взгляде уже не было гнева, он смотрел на Париса с грустью и смущением.

– Брат, прости меня. Я, возможно, говорил слишком резко. У меня не все хорошо с нервами – война... Но постарайся понять и не делать стольких глупостей и гадостей!

– Хорошо, Гектор, я постараюсь.

Парис сказал это, пытаясь придать своему голосу мягкость, даже дрожь. Но он был слишком взволнован и разозлен, и обычный дар притворства изменил ему.

– Думаю, ты постараешься просто лучше все это скрывать, – вновь усмехнулся Гектор. – Ладно, хотя бы так...

С этими словами троянский герой вновь отвернулся от беседки, в досаде пнул ногой валявшийся на дорожке женский поясок, потерянный одной из гетер, и зашагал к площади Ареса.

* * *

– Постойте, Александр Георгиевич! – Михаил едва дождался, когда профессор прервет чтение, чтобы затянуться в очередной раз своей трубкой. – Вы употребили слово «нервы». То есть, автор употребил... У них, что же, было это понятие? Я считал, что древние греки его не знали.

Каверин написал на листке бумаги десяток букв и показал их молодому человеку. Анна, перегнувшись в кресле, тоже посмотрела.

– Я уже несколько раз встретил в тексте это слово, – пояснил профессор. – Прежде оно мне в греческих рукописях не попадалось. Здесь вообще много новых для меня слов, сам язык куда шире и богаче как древнегреческого, так и современного греческого языка. Вероятно, это и есть то самое часто упоминаемое в свитках «критское наречие», самый богатый из языков крито-микенской эпохи... А существительное, о котором ты, Миша, иначе как «нервы» не переводится, если судить по совокупности смысловых оттенков тех фраз, в которых я его нашел. Вкладывал ли автор в него то понятие, которое вкладываем мы, или люди его эпохи немного иначе все это мыслили – кто знает? Словом, я говорил и в десятый раз повторяю: их понимание и восприятие мира куда ближе к нашему, чем у знакомых нам античных авторов, чем у людей Средневековья, чем даже у мыслителей эпохи Возрождения! Это невероятно, но это ясно следует из рукописи, а она написана именно тогда – в двенадцатом веке до нашей эры.

– Я уже понял, что они удивительно похожи на нас, – задумчиво проговорил Михаил. – Ну, а дальше, Александр Георгиевич?

Профессор оторвался от трубки и поднял со стола очки:

– Здесь снова отсутствует один свиток – вероятно, твой бойкий турок продал его. Дальше в тексте есть и более значительные пробелы, кое где не хватает и по пять-шесть свитков. Но здесь, видимо, было описано то, что мы хорошо знаем по «Илиаде»: сцена гибели Патрокла. Очень важно было бы сравнить ее с гомеровской и с теми вариантами мифа, которые мне известны. Ее, однако, нет... И мне пришлось продолжить текст с того момента, когда Ахилл узнает от посланного к нему воина, что его друг ослушался запрета, вступил в поединок с Гектором и был убит.

Глава 6

Ахилл медленно встал и огляделся, будто хотел убедиться, находится ли еще на том самом месте, где его настигло известие... Ему казалось, что сейчас все кругом изменится, и окажется, что это сон или бредовое видение, что это не наяву – то, ЧТО он сейчас услышал.

Но все оставалось по-прежнему: его шатер с откинутым пологом, застывшие на пороге воины, покрытый пылью и кровью Антилох. И это слово, стучавшее в голове, как тяжелый таран: «Убит. Убит. Убит.»

– Ты лжешь, – тихо сказал герой, глядя в лицо Антилоху с выражением такой дикой ненависти, что у юноши мелькнула мысль о его внезапном безумии.

– Но тут же Ахилл прошептал: – Нет, ты не лжешь. Это правда...

Несколько мгновений он сидел совершенно неподвижно, с лицом разом почерневшим и изменившимся, словно его сжали в тисках и смяли.

И вдруг невероятный крик, крик чудовищной, неописуемой боли огласил шатер, лагерь и, казалось, всю равнину. В нем не только не было ничего человеческого: это был крик даже не земного, не реального существа. Будто кричал, низвергаясь в Тартар, титан, побежденный богами, кричал, летя сквозь треснувшую толщу скал, ломая руки и хребет, оставляя на камнях куски плоти. Кричал, видя, как улетает вверх, темнеет, меркнет, исчезает навсегда небо над его головой...

В ужасе Антилох и все остальные кинулись вон из шатра. Мгновение – и Ахилл рванулся следом. Но он бежал не за ними. Продолжая кричать, герой кинулся к равнине, на которой, вдалеке, где-то за облаками пыли, еще слышался гул стихающего сражения.

Он мчался едва ли не быстрее самой быстрой колесницы. Ему навстречу попадались ахейские воины, но все шарахались в стороны. Все, кто знал, и кто не знал о случившемся.

Троянские отряды подходили к городской стене, за которой уже исчезли колесницы их военачальников, когда до них долетел ужасный крик Ахилла и, обернувшись, они увидели, как герой возник из пыльной завесы и марева дрожащего от зноя воздуха. Он был без оружия, босой и в одном хитоне, но от этого показался троянцам еще страшнее. Громадный, с тучей вставших дыбом черных волос, с чудовищно искаженным лицом, выражавшим одну лишь всесокрушающую ярость, с глазами, полными кровавого пламени.

– Спасайтесь! – закричал кто-то из воинов.

И отряды в панике, налетая друг на друга, ринулись к Скейским воротам.

Ахилл догнал их, когда перед городской стеной оставалось еще человек сто. Он взмахнул рукой, и двое убегавших упали на землю с разбитыми головами. Медные шлемы их были смяты, как листы лопуха... Еще удар, еще. Последние из беглецов вбегали в ворота, а за воротами бились в предсмертных судорогах либо лежали неподвижно не менее тридцати человек.

– Закрывайте, закрывайте! – кричали беглецы страже. – Скорее, или он ворвется в город!

Стражники сверху отлично видели все, что происходило у ворот, и уже отдали приказ тем, кто стоял внизу возле рычагов, двигавших громадные створки. Рычаги завертелись, створки пришли в движение, и, когда в ворота вбежал последний из уцелевших воинов, меж ними оставалась лишь узкая щель.

Еще мгновение, и Ахилл тоже оказался у ворот. Протиснуться в них было уже невозможно. Герой ухватился за громадное бронзовое кольцо, рванул, и... С внутренней стороны на два рычага налегали восемь человек, еще шестеро тянули за ремни, привязанные к внутреннему кольцу, и не меньше десятка подбежали и вцепились в бронзовые украшения створки, всей своей массой оттягивая ее на себя. Но чудовищная сила Ахилла, утроенная безумием, превысила силы двадцати с лишним могучих троянцев и мощь бронзовых рычагов. Створка поползла назад, щель стала расширяться.

– Помогите, помогите! – в ужасе закричали стражники и воины.

В это время Эней, троянский богатырь и военачальник, племянник царя Приама, последним въехавший в Скейские ворота на своей колеснице, увидал происходящее и, соскочив с повозки, бегом вернулся к воротам. Он тоже ухватился за рычаг, напрягая все силы своих железных мышц.

Несколько мгновений, казалось, сохранялось равновесие. Затем створка вновь дернулась наружу – силам Ахилла, как всем казалось, не было предела. Его громовой крик, не умолкавший ни на мгновение, слился с отчаянными воплями по ту сторону стены. Троянцы забыли, что на них нападает смертный, не думали, что, ворвавшись в город, без оружия и доспехов, герой все равно будет обречен погибнуть. Они ощущали только всесокрушающую волну ненависти, обрушившейся на них, и им мерещилось, что в город рвется сама смерть...

И тут раздался грохот, похожий на удар грома – кусок толстой медной обшивки ворот, вместе с огромным бронзовым кольцом, отлетел, оставшись в руках Ахилла. Герой опрокинулся на спину, створка стала на свое место, и стражники в мгновение ока задвинули мощные железные засовы. Эней выругался, отскочил от ворот и ринулся вверх по лестнице на стену, крича караульным:

– Стреляйте! Стреляйте же! Что вы смотрите!? Стреляйте в него!

Ахилл мигом вскочил на ноги, отшвырнул медный лист с кольцом и торчащими длинными стержнями крепления, и в ярости ударил кулаком по воротам. Лишенные части обшивки, могучие дубовые брусья ответили стоном.

В это время стража наверху опомнилась и, следуя призывам Энея, стала пускать стрелы в атакующего ворота героя. Но стрелять вертикально вниз было неудобно, к тому же пережившие потрясение воины целились плохо. Две или три стрелы все же попали в Ахилла, нанеся неопасные раны, которые он даже не заметил, а на его красном, пропитанном потом хитоне пятна крови были почти не видны.

– Стреляйте, болваны! – орал Эней, подбегая к воинам. – Стреляйте!

– Он неуязвим, ты же знаешь, Эней! – воскликнул один из стражников. – Я попал в него, но что толку? Его нельзя убить стрелой... Мать-богиня сделала его тело слишком прочным для обычного оружия.

– Дай сюда лук! Сейчас посмотрим! – зарычал Эней, охваченный яростью.

И в это мгновение рассудок Ахилла прояснился. Он понял, что не сломает Скейские ворота, а стрелы, сыпавшиеся сверху, в конце концов его прикончат, и он не отплатит Гектору и троянцам за гибель Патрокла.

Герой отскочил на несколько шагов, поднял с земли лист меди и прикрылся им, как щитом. Кусок обшивки вместе с кольцом весил как два десятка больших боевых щитов, но для Ахилла это был вес медной тарелки... Стрела, пущенная Энеем, ударилась в толстую медь и отскочила.

Ахилл отошел еще немного назад, стал среди валявшихся на земле тел троянцев, только что убитых им, и, вскинув голову, крикнул:

– Гектор, сын Приама! Ты, тварь, убившая моего друга! Или ты выйдешь в поле и примешь поединок со мной, или я войду в этот гнусный город и уничтожу в нем все и всех! Слышишь ты, ублюдок! Клянусь, я убью тебя, и ничто, и никто не помешает мне, даже если за тебя вступятся все боги Олимпа и все силы Тартара! Знай, Гектор – ты скоро умрешь!

С этими словами герой вновь отбросил гулко зазвеневшую медь, презрительно открываясь лучникам, которые, однако, застыли в ужасе и уже не думали в него стрелять. Затем повернулся и пошел прочь от Скейских ворот.

Рыча и ругаясь, Эней снова выстрелил, но злость застилала ему глаза пеленою, и он промахнулся. Еще немного, и ахейский герой, который шагал прочь быстро и не оборачиваясь, был уже далеко от Троянской стены.

Ахилл удалялся, а все, смотревшие ему вслед, мысленно благодарили богов за то, что кольцо так вовремя оторвалось от створки...

– Что произошло? Что это было, Эней?

Племянник царя, продолжавший среди общего молчания дико ругаться и посылать проклятия уже опустевшей равнине, резко обернулся. Рядом с ним, на сторожевой площадке стены, стоял Гектор.

– Что это? – он указал вниз, на трупы троянцев. – Кто их убил возле самых ворот, и почему никто не выйдет подобрать тела?

– Потому что эта тварь только что ушла! – вскричал Эней, – Но чтоб мне провалиться в Тартар и еще ниже, не понимаю, отчего я не вышел и не разделался с ним?!

– Оттого, что он бы сам разделался с тобой, как со всеми этими воинами, – произнес стоявший рядом немолодой стражник, тот, что послал стрелу и был уверен, что она не смогла ранить Ахилла. – Если бы он ворвался в город, он бы убил сотни и сотни людей... Дело дрянь, Гектор!

И пока Эней, рыча, припоминал все новые бранные слова, стражник в нескольких словах рассказал молодому военачальнику обо всем, что случилось возле Скейских ворот. Подошли другие троянцы, также видевшие со стены все происшедшее, и дополнили рассказ различными жуткими деталями.

Гектор слушал, все более и более мрачнея. Сознание вины за гибель трех десятков троянцев и пережитый остальными ужас давили его, а гордость была уязвлена оскорблениями Ахилла, которые ему также пересказали от слова до слова.

Троянский герой был в боевых доспехах Ахилла, снятых с убитого Патрокла. Они сидели на Гекторе так, будто были сделаны специально для него. Великолепные латы, сработанные с особой прочностью, были еще и очень красивы: мощные медные пластины нагрудника прикрывали сверху тонкие пластины железа, вызолоченного и украшенного насечкой, от усаженного круглыми бляшками пояса опускались широкие полосы кожи, сплошь покрытой железной чешуей[18]. Они доходили герою почти до колен, точно как и Ахиллу. Медные поножи и наручники тоже были позолочены, и их украшал тонкий тисненый узор. Но особенно красив был шлем – высокий, с гребнем в форме перевернутого вниз двойного полумесяца, с которого ниспадали волны конской гривы, окрашенной в ярко-желтый цвет. Гектору не удалось захватить только щита – знаменитый ахиллов щит отбил отважный Диомед, вместе с Одиссеем и Менелаем принявший бой за тело Патрокла.

– Что же мне делать? – в некоторой растерянности проговорил Гектор. – Не могу же я это так оставить… Догнать его? Но он безоружен, без доспехов... Хорош я буду, если нападу!

– Если убьешь его, это будет лучшее, что ты сделал за всю жизнь! – завопил Эней. – И я с тобою! Едем, Гектор! Эй, колесницу! Мы его догоним!

– Ахейцы только и ждут, чтобы Гектор в одиночку или с кем-то еще, но без войска высунулся на равнину! – воскликнул подошедший к троюродным братьям воин Антенор. – Ахилл уже далеко, и он сейчас, даже безоружный, опасен, как смертельно раненый лев. Когда он бежал по равнине, ужас летел впереди него на десятки локтей. Я не удивлюсь, если окажется, что кто-то из тех, внизу, умер не от удара его кулака, а просто от страха. У меня тоже едва не лопнуло сердце, и я тоже бежал от него... Не знаю, правда ли, что он неуязвим для оружия – с чего бы ему тогда нужны были доспехи и щит? Но убить его в любом случае трудно, даже и безоружного, тем более сейчас. А пока вы будете с ним драться, подоспеет и Агамемнон со всей армией – они, надо думать, наготове. Не делай этого, Гектор!

– Но он нас всех опозорил, едва не ворвавшись в Трою и перебив столько людей у самых ворот! – краснея, как мальчик, вскрикнул Гектор. – И он вызвал меня на поединок, могу ли я не ответить? Я должен драться с ним!

– И будешь убит.

Прозвучавший рядом негромкий женский голос заставил героя едва заметно вздрогнуть. Он повернулся и увидел на верхних ступенях лестницы молодую женщину в черном платье и светлом покрывале, наполовину соскользнувшем с головы. Она почти бежала, торопясь подняться на стену. Ей было лет тридцать или немногим больше, она была довольно высока ростом, худощава и, пожалуй, красива, но жесткая складка возле тонких губ, почти всегда плотно сжатых, и постоянно печальный взгляд больших темных глаз старили ее.

– Хотя бы раз ты напророчила что-то хорошее, Кассандра! – воскликнул Гектор. – Неужели все в Трое так боятся Ахилла?!

– И ты боишься его, не то уже был бы на равнине, – сказала девушка тем же негромким, но густым и звучным голосом. – Ты погибнешь, Гектор. Я сегодня видела во сне, как на тебя рушатся какие-то каменные глыбы, и ты падаешь под их тяжестью.

– При всей моей нелюбви к Ахиллу, я не замечал в нем особого сходства с каменной глыбой, – Гектор пытался и не мог скрыть раздражения и даже гнева. – И не пугай меня, сестра! Зачем ты явилась сюда пророчить мне смерть?

– Я явилась вовсе не за этим, – она перевела дыхание и говорила теперь спокойно. – Я ждала тебя возле дворца, но начался этот шум, и ты развернул колесницу, не добравшись и до внутренней стены. У нас беда: в этом сражении пропал Деифоб.

– О, боги! – ахнул Гектор, сразу забыв о предыдущих мрачных словах Кассандры. – Он убит?

– Нет, не то бы его видели мертвым. Воины рассказали, что во время твоей схватки с Патроклом, а потом с другими ахейцами над его телом, Деифоб с тремя десятками воинов, желая тебе помочь, напал сзади на отряд ахейцев. Их оттеснили, многих убили, а Деифоба и еще одиннадцать человек, скорее всего взяли в плен.

– Ну так Ахилл убьет их! – мрачно проговорил Антенор – Ему сейчас как раз кстати...

– Что же делать? О, что же делать?! – почти с отчаянием простонал герой. – Как спасти нашего брата и остальных?

– В любом случае, сейчас надо оставить Ахилла в покое, – Антенор старался говорить тверже и ровнее, но голос дрожал и у него. – Теперь он, увы, помирится с Агамемноном, и нам уже не удастся побеждать в битвах. Но, возможно, ахейцы и не узнают, что захватили твоего брата, Гектор. Когда проходили последние переговоры и ахейские послы видели Деифоба, ему было восемнадцать, а сейчас двадцать три – он сильно изменился. Тогда есть надежда выкупить его и остальных – ведь до сих пор ахейцы охотно меняли пленных или брали выкуп. Надо подождать до завтра, пока уляжется все это, и кого-то отправить послом. Хотя сейчас за жизнь этого посла трудно будет дать и ломаную медяшку... А раз так, можешь отправить меня.

– Спасибо, Антенор. Я подумаю.

Гектор опустил голову так, что золотая грива ахиллова шлема упала ему на грудь и, повернувшись, направился к лестнице. Сотни глаз сверху и снизу были обращены на него, но он ни на кого не смотрел.

– Пусть откроют ворота и внесут мертвых, – на ходу приказал герой страже.

– Значит не поедем за Ахиллом? – уже в спину ему рявкнул Эней. – Так ему это и сойдет?

– Да, Эней, – через плечо бросил Гектор. – У тебя было довольно времени, чтобы выйти к нему, но ты этого не сделал и, скорее всего, поступил умно. Я тоже хочу быть умным, хотя бы потому, что одну глупость сегодня уже сделал. Расставь-ка лучше стражу по местам – не то чуть не весь караул топчется над Скейскими воротами, а вся остальная стена осталась без охраны. Ступай!

Глава 7

– О чем они говорят? Ты не слышал?

– Только отдельные фразы. Они примирились. Ахилл уверяет, что будет сражаться, покуда не перебьет всех троянцев и не разрушит Трою, а Агамемнон обещает ему лучшую часть добычи и, конечно, клянется, что сегодня же вернет эту самую Брисеиду, чтоб у нее хвост на лбу вырос!

– Представляю ее с хвостом на лбу... Разве она виновата в ссоре базилевсов, Антилох? Будь же справедлив! Вся ее вина лишь в том, что у нее – круглое, хорошенькое личико, белые-белые зубки и точеная шейка. Я бы тоже от нее не отказался, но, само собою, не стал бы из-за нее ссориться с Ахиллом.

Этот разговор вели между собою, сидя на самом берегу, в тени одного из ахейских кораблей, два воина: тот самый юноша Антилох, что накануне принес Ахиллу известие о гибели Патрокла, и базилевс итакийцев Одиссей.

Антилох был самым молодым из участников осады: ему только что исполнилось двадцать, и в сражениях он участвовал лишь последние четыре года. Его привез сюда отец – родственник и близкий друг царя Пелея, мудрый Нестор. Нестор слыл среди ахейцев не только знатоком и укротителем коней, но и прекрасным стрелком из лука, а также лучшим из лучших возничих. Ему теперь было уже за шестьдесят, но на колеснице он не знал себе равных, нисколько не стыдясь править лошадьми, хотя и был царской крови. Впрочем, у ахейцев царский колесничий пользовался не меньшим почетом, чем, скажем, у египтян. В бою Нестор обычно правил колесницей Ахилла – молодой базилевс знал и очень ценил и его твердую руку, и его абсолютное спокойствие среди самой отчаянной схватки.

Антилоха Нестор привез в Троаду девятилетним мальчиком и растил из него воина, обучая всему, что умел сам. Юноша, высокий, крепкий, прекрасно развитый, обещал вскоре превратиться в могучего мужчину, и Нестор, давно овдовевший и не имевший других детей, любил его всеми силами души. Впрочем, Антилоха, с его добродушным и веселым нравом, любили многие.

Одиссея среди ахейцев звали не иначе, как «хитроумным Одиссеем», и он оправдал это прозвище не однажды и не дважды. Тонкий, острый и пронзительный ум этого царя не раз помогал решать сложные вопросы, нередко у Одиссея спрашивали совета другие базилевсы, когда почемулибо оказывались в затруднении, и он обычно находил выход.

Ему было тридцать шесть лет, и он был в расцвете сил и воинского искусства. Обычно люди настолько изощренного и изворотливого ума редко обладают могучими мускулами. Но к вождю итакийцев это не относилось: Одиссей уступал во всем войске Агамемнона только двоим – Ахиллу и Аяксу Теламониду. Он не был таким великаном, как эти двое, но в его поджаром теле, литых плечах, в его упругих мышцах заключалась невероятная мощь.

Лицо итакийца, загорелое и обветренное, было бы красиво, если бы не некоторая резкость и сухость черт. Тонкое, почти острое, обрамленное вьющимися каштановыми волосами и короткой бородой, оно было очень подвижно, однако Одиссей следил за собою – выражение лица никогда не выдавало ни его мыслей, ни его состояния. Только в глазах – серых, глубоких, пронзительных и насмешливых – внимательный взгляд всегда прочитал бы куда больше, чем хотелось их обладателю, поэтому он приучил себя часто опускать голову и смотреть вниз.

Антилох только что пришел из микенского лагеря, где состоялось примирение Агамемнона и Ахилла. Неподалеку, на берегу моря, в это время сооружался погребальный костер: ахейцам предстояло проститься с бесстрашным Патроклом Менетидом.

– Как Ахилл? – спросил задумчиво Одиссей, вертя в пальцах круглую гальку, – Удалось ему овладеть собой?

– С виду он спокоен, – мрачнея, ответил Антилох. – Он весь как окаменевший... И я не знаю, что хуже. Вчера, когда он бился и рыдал над телом Патрокла, мы боялись, что он помешается. Я даже его за руки схватил и держал, чтобы он не вздумал проткнуть себя мечом.

– А то ты его удержал бы! – усмехнулся Одиссей. – Видел я это все, ты можешь мне не рассказывать, я ведь тоже был в его шатре – мы с Диомедом и привезли тело Патрокла. Отчасти, может быть, и хорошо, что Ахилл вел себя так бурно: боль вырвалась наружу и не сожгла его изнутри. Нет, он не сойдет с ума – ум у него ясный и очень твердый, я-то его знаю хорошо. Но трудно сказать, что будет дальше.

– Одиссей, Антилох, вы здесь?

Голос донесся из-за корабля, в тени которого они сидели. И через несколько мгновений они увидели воина-микенца, вероятно, посланного за ними Агамемноном.

– Костер готов, и все уже собрались, – сказал воин, кланяясь. – Почтенный Нестор сказал, что ты, Антилох, отправился сюда за благородным Одиссеем.

– Так оно и было, – Одиссей встал, отряхивая с ног и хитона крошево мелкой гальки. – Это я задержал его расспросами. Мы идем.

Погребальный костер был сложен неподалеку от морского берега, поблизости от того места, где в бухту вдавалась насыпь бывшей троянской гавани. Смолистые кедровые бревна, уложенные крест-накрест, в несколько ярусов, были густо переложены ветвями лиственницы и вяза, полосками сухой коры и пучками мха, которым предстояло, быстро разгоревшись, воспламенить основную массу костра. Сверху были положены бычьи и козьи шкуры, поверх – несколько тонких дорогих покрывал, а на них, в чистом белом хитоне, с ногами, прикрытыми пушистой шкурой волка, лежал Патрокл. Его лицо, запрокинутое к совершенно безоблачному в этот день небу, казалось не просто спокойным – оно было по-детски безмятежно, и на побледневшей коже ярче проступали беспечные веселые веснушки.

Вокруг костра стояли все ахейские цари и все воины-мирмидонцы. Пришли попрощаться с героем и многие воины из других лагерей – за долгие годы осады Патрокл никому не внушил неприязни, никого не оттолкнул от себя обидой или оскорблением. Его высокая мужская дружба с Ахиллом внушала всем уважение, а отчаянная смелость, доходящая до безрассудства и так невероятно сочетавшаяся с его наивной мягкостью и добротою, вызывала только восхищение. Странно, но ему никто не завидовал...

Ахилл был ближе всех к костру. Он опустился возле него на колени, прижавшись лбом к сухому дереву, и плакал, глухо и мучительно, ни на кого не глядя и никого не стыдясь. Его прекрасные волосы, прежде волнами падавшие на плечи, были теперь коротко обрезаны. Герой положил их срезанные пряди на костер, рядом с телом друга. За его спиной стояли, опустив голову, царь Саламина Аякс Теламонид, огромный и могучий богатырь, в своих мощных доспехах похожий на башню, и царь Аргоса Диомед, высокий сорокалетний красавец, с густой копной светлых волос и рыжеватой бородой.

Живя в лагере особняком и тесно общаясь, в основном, только друг с другом, Ахилл и Патрокл все же сблизились с этими двумя базилевсами. Третьим, кому, пожалуй, Ахилл доверял более всех, стал хитроумный Одиссей, которого Патрокл, полушутя, называл «главным умником войска». Ахилл прекрасно видел, что итакиец, подозрительный и осторожный со всеми, к нему относится совершенно иначе. Диомеда друзья полюбили за его откровенность и честный нрав, за полное неумение и нежелание ссориться из-за богатой добычи, за презрение к страху смерти. Что до Аякса Теламонида, то этот простоватый великан сам всей душою привязался к Ахиллу, не испытывая ни малейшей досады от того, что очень быстро понял его физическое превосходство. Им двоим не было равных, и в Аяксе это рождало гордость – он любил, когда его вспоминали вместе с Ахиллом и называли их «сильнейшими из сильных». К тому же саламинского царя, из-за свойственных ему порою вспышек ярости, все боялись. Все, кроме Ахилла и царя Локриды, тоже Аякса, которого прозвали Аяксом маленьким. С ним большой Аякс был в дальнем родстве и в давней, прочной дружбе. Он любил его даже больше, чем своего родного брата Тевкра.

Все собрались, и все было готово к погребальному обряду. Последним подошел, в окружении своих воинов, Атрид Агамемнон.

Верховный базилевс приказал всем расступиться и приблизился к Ахиллу. Почувствовав прикосновение его тяжелой руки к своему плечу, Пелид поднял голову и обернулся.

– Пора? – спросил он тихо. – Что же... Чем скорее, тем лучше. Я знаю, что должен сам зажечь огонь. Пусть так.

– Сначала нужно принести жертвы, – проговорил Агамемнон. – Я не могу утешить тебя в твоем горе, богоравный Ахилл, но хотел бы сделать подарок, который отчасти может удовлетворить твою жажду отмщения. Посмотри.

Ахилл встал с колен и взглянул туда, куда указывал Атрид старший. В это время воины привели на берег двенадцать троянских пленников. Без доспехов, покрытые пылью и кровью, со связанными за спиной руками, они шли, шатаясь, потому что почти все были ранены. Когда им велели остановиться, пленные сели, вернее, почти попадали на землю, сбившись тесной толпой. Они увидели сложенный на берегу костер, увидели Ахилла и стоявшего рядом с ним Агамемнона и почти сразу поняли, для чего их сюда привели...

– Их захватили в том самом бою, в котором пал Патрокл, – сказал Агамемнон – Я дарю их тебе – пускай станут твоей жертвой погибшему другу.

– Спасибо за подарок, – глухо ответил Пелид, и в его глазах вновь загорелся страшный кровавый огонь, который днем раньше обратил в бегство отряды троянских воинов, когда он, босой, без доспехов и без оружия, гнался за ними по равнине.

Он нагнулся и поднял с камня заранее приготовленный жертвенный нож. Большой и тяжелый, с широким лезвием. Герой повернулся, сделал шаг к группе пленников. И тогда один из них вдруг, сделав над собой усилие, поднялся с земли и медленно, стараясь не шататься, пошел к нему навстречу. Это был совсем молодой человек, почти юноша, не старше двадцати двух-двадцати трех лет. Однако он был богатырского роста и сложения, а его лицо отличалось тонкими, почти идеальными чертами и даже сейчас, бледное, грязное, со следами крови, все равно было красиво.

– Выслушай меня, богоравный Ахилл! – произнес троянец, остановившись в трех шагах от базилевса. – Прошу тебя именем владыки Зевса и всех богов: не оскверняй своих рук и своей чести убийством стольких безоружных людей! За этих воинов ты можешь взять богатый выкуп. А в жертву твоему павшему другу принеси меня одного, и это больше насытит твою жажду мести... Я – Деифоб, сын царя Приама, родной брат Гектора.

– Вот так добыча! – воскликнул негромко Агамемнон.

– Это правда, Ахилл, – подтвердил подошедший к герою Антилох, внимательно всмотревшись в лицо пленного. – Около полугода назад я сражался с ним, и если бы с моего копья не сорвался наконечник, мог бы его убить. Тогда я слышал, как его называли воины, и запомнил лицо. Это действительно брат Гектора Деифоб.

Несколько мгновений Ахилл пристально смотрел в глаза юноше, и тот, не выдержав, опустил голову. Базилевс положил руку на его чуть дрогнувшее плечо.

– Сстань на колени! – тем же глухим голосом приказал он.

Если бы гордость и толкнула Деифоба на сопротивление, у него все равно не нашлось бы сил сопротивляться: рука базилевса показалась ему тяжелее каменной глыбы. Его колени подогнулись сами собою.

– Прощайте! – крикнул он, не видя своих товарищей, но зная, что те смотрят на него.

Над берегом повисла пустая, неестественная тишина. Даже крики чаек умолкли.

Мгновение Ахилл раздумывал. Легкая судорога прошла по его лицу, будто внутренне он делал над собою неимоверное усилие – и вдруг, нагнувшись над пленником, одним движением ножа разрезал прочные ремни, стянувшие ему кисти рук.

Неожиданно поняв, что его руки сободны, молодой троянец пошатнулся. Среди ахейцев послышался неясный шум.

– Возьми! – Пелид протянул пленному нож рукоятью вперед, – Иди, освободи остальных, и чтобы вас тотчас здесь не было! Бери, я сказал!

Юноша приподнял было руку, но она упала, как деревянная.

– Я не могу! – прошептал Деифоб. – Руки у меня были связаны почти сутки и теперь не двигаются...

– Антилох, возьми нож и освободи пленных! – приказал Ахилл, вкладывая оружие в руку ошеломленного мирмидонца. – И последи, чтобы они ушли беспрепятственно. Все слышали? – он возвысил голос, поворачиваясь к ахейцам. – Царь Агамемнон подарил их мне, и я волен делать с ними, что мне угодно.

Ахейские воины и базилевсы зашумели было, но тут же умолкли. Среди пленных взметнулось несколько беспорядочных возгласов – они верили и не верили в то, что произошло.

– Передай Гектору, – проговорил Пелид, вновь глядя в упор на поднявшегося с колен Деифоба, – что завтра, после восхода солнца, я жду его на равнине перед Скейскими воротами. Ты понял?

– Да.

– Тогда прочь отсюда! И поскорее.

Возвратившись к костру, Пелид приказал своим воинам подвести жертвенных коз и подать кувшин с дорогим маслом.

– По крайней мере, можно было взять за них выкуп… – проворчал за его спиною Аякс Теламонид.

– Какой выкуп окупит мне моего Патрокла? – не поднимая головы, отозвался Ахилл. – Я только попрошу у тебя назавтра твои доспехи, Аякс. Всего на несколько часов. Все остальные будут мне малы.

– Бери на сколько надо, – воскликнул великан. – В них ли дело?

Жертвы были принесены, обычные жертвы, какие приносились всегда – козы, масло и плоды. И вскоре костер запылал, и густые смолистые клубы дыма скрыли от царей и их воинов веснушчатое лицо Патрокла.

Глава 8

Один, ничего не видя ни вокруг себя, ни перед собою, будто во сне, навеянном сиреной[19], Ахилл возвращался к своему лагерю. В сознании, в мыслях, в душе героя жила сейчас одна-единственная мысль, одно имя: «Гектор!» Он испытывал неимоверное страдание и видел его причину, а потому всеми силами хотел только одного – уничтожить того, кто принес ему это страдание, убить врага.

– Я клянусь тебе, Патрокл, что я это сделаю! – шептал он, сжимаясь от внутренней боли и нечеловеческим усилием превозмогая ее. – Твой убийца умрет! Я клянусь тебе!

– Легко отпускать пленных, не брать выкупа, легко быть великим и великодушным, когда ты богат! Как все было красиво! Я, честное слово, готов заплакать от умиления… Не знаю, правда, проливает ли слезы душа Патрокла, которая сейчас, верно, плывет через подземную реку к берегам печального Аида[20]... Приятно ли ему, бедняге, думать, что его нежно любимый друг пощеголял на его похоронах своей добротой, а не послал за ним вдогонку дюжину троянцев. Вообще интересно, добрее или злее мы становимся ТАМ? А?

Эти слова, внезапно достигшие слуха базилевса, вернули его к происходящему, будто грубый толчок или оплеуха. Он резко остановился и огляделся вокруг. Голос, произносивший эти глумливые слова, доносился из-за зарослей кипариса, мимо которых герой как раз проходил.

Кто-то ответил шутнику, кажется, возражая ему и возмущаясь его неуважением к мертвым. Но Ахилл не разобрал слов. Одним движением руки он раздвинул, сминая и ломая, ветви кустов и возник перед тремя беспечно болтавшими воинами, как призрак или ночной дух Тартара. Все трое только ахнули.

Ахилл сразу понял, кто из этих троих произнес глумливые речи. Среднего роста, коренастый воин, с густой массой каштановых волос, в которую на макушке прокралась маленькая лысинка, с лицом далеко не безобразным, но изуродованным кривым шрамом, который шел от правой брови, через щеку, к подбородку. Это украшение воин получил не на войне – он приехал сюда уже со шрамом, равно как со своим гнусным нравом и привычкой смеяться надо всем и надо всеми. То был спартанский воин Терсит, тот самый, которого сторонились почти все простые участники осады и люто ненавидели базилевсы.

– Я предлагаю тебе проверить, какими мы ТАМ становимся, Терсит! – тихо проговорил Ахилл и, прежде, чем оторопевший спартанец успел отпрянуть, схватил его правой рукой за шею, сразу нащупав пальцами мокрый от пота кадык. – Сейчас ты сам узнаешь, добрее или злее станешь, покинув этот мир. Согласен?

– Но, богоравный Ахилл, – Терсит еле ворочал языком от ужаса, однако еще пытался найти какие-то слова, которые оттянули бы его гибель, – как же я расскажу вам всем, каким я там стал? Я же не смогу оттуда вернуться!

– И об этом никто не пожалеет! – голос Ахилла вдруг зазвенел, и глаза налились бешенством, – Никто, ты понимаешь? Ты, вонючая скотина, внушаешь всем только омерзение! Пускай твоя поганая кровь осквернит меня и придется очищаться от нее*, пускай! Я избавлю всех от тебя и от твоих гнусностей!

Пальцы базилевса сжались, и он ощутил, как подается, отступает дрожащая человеческая плоть. Еще мгновение, и хрустнут позвонки... Терсит захрипел, дернулся, беспомощно поднял руки и уронил их. Он знал, что силе Ахилла сопротивляться бесполезно, да и сопротивлялся не он, а его погибающее живое естество.

Но в последнюю долю мгновения Ахилл опомнился. Порыв отвращения был еще сильнее порыва ярости, и герой отшвырнул от себя беспомощно обвисшее тело. Терсит покатился по земле, корчась от боли, отхаркивая кровь, потом глухо закашлялся, лежа ничком. Какое-то мгновение он еще ждал удара. Но базилевс просто стоял над ним и смотрел. Приятелей насмешника давно не было видно – они унесли ноги, едва завидели перед собою грозного Пелида.

– Ну что, с тебя довольно? – глухо спросил Ахилл, когда спартанец перестал кашлять и привстал на руках, глядя перед собой мутными, пустыми глазами.

– Ты всех жалеешь? – прохрипел Терсит. – И Деифоба, и меня...

Ты только Патрокла не пожалел, когда послал в бой вместо себя, чтобы не нарушать своего слова. Да?

Он, видимо, понимал, что, произнося эти слова, идет на смерть – но натура была сильнее страха. Тело у ног Ахилла вновь сжалось от ужаса – и вдруг Пелид глухо, с каким-то страшным спокойствием произнес:

– Да. Именно так. Ты сказал правду.

– Я всегда говорю правду! – голос Терсита ломался, дрожал, он все еще не мог вздохнуть. – И за это меня все хотят убить... Я знаю, что правда не всегда нужна и не всегда хороша. Только кто бы научил меня выбирать, когда можно, а когда нельзя? Жалко, что ты меня не убил... Я очень боюсь смерти, но жить тоже не хочу – я сам себе противен! Ты тоже правду сказал: меня никто не любит.

– Теперь и меня тоже, – пожал плечами Ахилл. – Меня любил понастоящему только Патрокл. Что мы с тобой – хилые женщины, чтобы оплакивать самих себя? У меня есть цель – отомстить.

– А у меня? – глухо спросил спартанец.

– Да откуда я знаю? Что-то понять. Полюбить кого-то.

Терсит хрипло засмеялся.

– Вот-вот! Полюбить и тоже стать безжалостным. Мы все безжалостны только к тем, кого любим. Или я не прав? Чужих легко жалеть, это ничего не стоит, как ничего не стоит погладить кошку или дать собаке кусок мяса, если у тебя его много. Близким и любимым надо отдавать себя самого, и не только... Надо менять себя, уходить от себя, а это уже трудно. И, в конце концов, мы становимся жестоки. Да?

– Раз ты это знаешь, то и ты кого-то любил, – Ахилл опустил голову, вновь ощущая бесконечную тяжесть поглотившей его утраты и пытаясь отвлечься от нее. – Прости меня, Терсит. Я бы не поднял на тебя руку, но мною владеет безумие. Мне очень больно.

– Ты, великий царь, просишь прощения у последнего из воинов? – теперь в голосе спартанца звучало неподдельное изумление, – Ты и в самом деле совершенно другой, не такой... Или ты сумасшедший? Меня все считают ниже грязи, а ты говоришь со мною, как с равным, и просишь, чтобы Я ТЕБЯ простил?!

– Я сейчас в любом случае ниже тебя, – глаза базилевса сверкнули и погасли. – Я – там, в бездне, у самых врат Аида...

– Нет же! – Терсит попытался встать, но его мотнуло в сторону, и он снова закашлялся. – Как доходит до важных моментов, так у вас, у благородных, слова – прямо как у поэтов или певцов... Не понимаю я этого. Будь ты там, разве ты хотел бы отомстить? Хотя, опять же, кто его знает, как оно там?

– Вот то-то и оно...

Ахилл подошел к воину и протянул ему руку.

– Вставай. Да не смотри с таким страхом, я же хочу тебе помочь. Вот странное ты создание – на поле боя прячешься за спины других, сейчас дрожишь, как тетива после выстрела, а не боишься говорить в глаза мне и другим таким же или почти таким же гневливым царям самые неприятные вещи. Кто ты, трус или бесстрашный?

– Я – жалкий гордец, скрывающий свою трусость за выходками, которые настоящие мужчины считают позором... – Терсит ухватился за руку Пелида и с трудом поднялся на ноги. – Я – трус, который самому себе всю жизнь доказывает, что по-настоящему смел тот, кто не боится говорить... А что толку в говорильне? В любом случае, выйти один на один против врага – больший риск, чем говорить всем пакости. Даже когда они справедливы. И по-настоящему, по совести, мне легче всех.

– Почему? – не понял Ахилл.

– Потому что самое легкое – все осуждать и надо всем смеяться.

Так ты, вроде бы, всегда прав... И это ничего не стоит. За это ничего не надо отдавать. Таких, как я, много, наверное... Только я хотя бы сам себе честно признаюсь, что я такое. Другие самих себя уверяют, что они лучше всех... И что их не любят из-за их превосходства. Ха-ха! Изза превосходства не любят тебя, например... А я... Видишь, все мною брезгуют. Даже убить меня брезгуют. И ты тоже.

– Нет! – резко возразил Ахилл – Я просто понял, что тебе тоже больно.

– Есть немного... – спартанец усмехнулся, – Шея очень болит. Ты едва ее не сломал, да даруют тебе боги новые великие победы!

– Растереть тебе шею? – голос Ахилла звучал уже совсем мягко.

– Ой, нет! – воин замахал руками. – Я знаю, что ты обучен искусству врачевания, но сейчас, боюсь, у тебя слегка дрожат руки. Прости же и мне мою болтовню. На самом деле я видел, что Патрокл двадцать раз лучше их всех. Вижу, что и ты тоже.

– Это вовсе не так. Он – да, а я... Ладно, Терсит, я пойду. У меня завтра – поединок. Надеюсь, что он состоится. Прощай.

– Прощай, богоравный.

Но верный себе Терсит, дождавшись, пока Пелид почти скрылся в зарослях кипариса, негромко бросил ему вслед:

– Только смотри, не пожалей Гектора!

– Что? – не расслышав, герой обернулся.

– Ничего, ничего, это я просто бубню себе под нос... Прощай, великий!

И уже совсем тихо спартанец проговорил:

– А, может быть, именно это и было бы тебе нужно. Но этого-то и не будет. Вот ведь что худо-то!

Глава 9

Гектор застегнул ремешок шлема, еще раз проверил, как держатся поножи и пояс. В душе он понимал, что нарочно растягивает время, но не из страха перед поединком – он знал, что его все равно не избежать. Но предстояло войти в покои Андромахи, предстояло проститься с ней и с Астианаксом, и это казалось ему сейчас едва ли не страшнее встречи с грозным врагом...

Доспехи Ахилла были тяжелы – при всей своей мощи Гектор ощущал их тяжесть – но сработаны так прочно, что в них герой чувствовал себя куда увереннее. Он пересек коридор дворца и, толкнув дверь, вошел в комнаты жены.

Гектор ждал слез, мольбы, отчаяния. Но ничего этого не было. Андромаха обняла мужа, всем телом прижавшись к холодному железу, и замерла. Потом ее руки скользнули по его рукам, коснулись лица.

– Значит, ты не можешь туда не идти? – тихо спросила женщина.

– Ты же знаешь, – сказал он. – Я все тебе объяснил.

– Знаю. Хочешь видеть Астианакса?

– Хочу.

Андромаха не стала звать рабыню, как сделала бы в другое время. Она сама выбежала из комнаты и вернулась почти сразу. На ее руках, весело играя серебряными кольцами материнских сережек, прыгал румяный и кудрявый малыш, их с Гектором трехлетний сын Астианакс.

– Иди ко мне, маленький! – позвал Гектор, протягивая руки.

Ребенок посмотрел на него и плотнее прижался к Андромахе.

– Мама, а это кто? – спросил он с опаской.

Шлем с широким выступом и густой конской гривой совершенно менял лицо царевича, и мальчик не узнал его. Гектор рассмеялся.

– Ну вот! Одного героя я уже устрашил!

Он поспешно расстегнул пряжку и стащил с головы шлем. Увидев внезапно возникшее перед ним лицо отца, Астианакс завопил от восторга и раскинул пухлые ручонки, силясь обхватить могучую шею Гектора.

– Папа! А почему у тебя нос так блестел? И волос было так много?..

Герой прижимал к себе маленькое, упругое и теплое тело мальчика и чувствовал, как все сильнее поднимается в нем одно-единственное желание: так же взять на руки Андромаху и с ними обоими бежать куда-нибудь прочь, исчезнуть, скрыться, пропасть. Потому что иначе нужно идти туда, на равнину перед Троянской стеной. И умереть.

«Как стыдно! – подумал Гектор, – Хорошо, что никто не видит наших мыслей...»

Неслышно подошла Эфра, любимая рабыня его жены, и осторожно приняла на руки малыша, когда Гектор бережно разнял его объятия и поцеловал выпуклый лобик.

– Унеси, – сказал он рабыне и вновь повернулся к жене.

И убедился, что ее мужество не беспредельно: теперь она плакала.

– Прости меня! – прошептала молодая женщина, опуская голову – Я знаю, что нельзя... Но мне страшно... Гектор! Что бы ни случилось... Я буду с тобой.

– Я люблю тебя, Андромаха, – сказал герой, вновь привлекая ее к себе – Тебя, первую и последнюю. Прости меня!

Он вышел из Скейских ворот один, как ни разу еще не выходил в бой. Ворота раскрыли перед ним молчаливые и растерянные стражники. Никто не пытался удержать его. Этого он боялся больше всего: вечером накануне и отец, и мать, и братья, и все, кто только мог с ним поговорить – все как один умоляли его отказаться от страшного поединка.

Сейчас у ворот не было никого, кроме воинов и стражи. Все остальные поднялись на стену, и Гектор был благодарен отцу (а еще более – матери, потому что наверняка решающее слово сказала она) за то, что ему не пришлось выносить новых прощаний и напутствий. Он со всеми простился во дворце.

Залитая утренним светом равнина была пуста. Очень далеко неровной темной чертой виднелись ряды ахейцев, выстроившихся не для атаки – они ждали. Ждали его, Гектора.

Он прошел вперед шагов двести и остановился. С Троянской стены долетали неясные возгласы с Троянской стены – оттуда виднее была равнина, и, наверное, собравшиеся наверху троянцы уже видели то, что сейчас предстояло увидеть ему.

И он увидел. От густой толпы ахейцев отделился и пошел вперед огромного роста воин, в таких же, как на самом Гекторе, блистающих доспехах, в шлеме со светлой конской гривой, с копьем невероятных размеров. Ахилла легко было узнать издали.

Он шел ровным, размеренным шагом, не ускоряя и не замедляя движения. Шел так спокойно, будто и не собирался драться насмерть. Его круглый шлем был бесстрашно сдвинут на затылок, и чем ближе он подходил, тем яснее можно было рассмотреть его лицо, тоже спокойное, с чуть нахмуренными бровями, с презрительно сжатым ртом, бледное, но исполненное той страшной уверенности, которая дается перед боем только тому, кто не боится умереть.

– Гектор! – донесся с Троянской стены отчаянный крик, и герой узнал голос отца. – Гектор, слышишь, вернись! Опомнись, сын, не губи нас всех! Ты – единственная надежда Трои... Он убьет тебя, и тогда ахейцы возьмут город! Вернись, пожалей меня – я потерял уже стольких сыновей и близких! Тебе откроют ворота! Сын мой, вернись!

– Я не могу, отец, и ты это знаешь! – ответил герой, не поворачивая головы, чтобы не видеть тех, кто на стене. – Я должен драться. И уже поздно.

– Гектор, мальчик мой!

Это был голос матери. Но она ничего больше не крикнула, даже не позвала его во второй раз. О, как он был благодарен царице Гекубе за ее силу! Позови она его еще раз, попроси вернуться, и он мог бы дрогнуть...

Еще кто-то что-то кричал. Голоса Андромахи Гектор не слышал. Его жена была на стене, в этом он не сомневался, но она молчала...

…Ахилл шел и шел вперед, и вот уже его лицо, освещенное восходящим солнцем, стало совсем отчетливым под блестящим изгибом шлема. И глаза, не темные, а будто вспыхнувшие огненно-золотыми искрами, смотрели прямо в лицо Гектору, смотрели в него и сквозь него.

«Нельзя! – подумал вдруг Гектор. – Нельзя с ним драться... его нельзя победить. Может, пойти к нему навстречу, сложив оружие, предложить переговоры, пообещать от имени отца, что мы вернем Елену и все, что Парис похитил в Спарте, заплатим любую дань, выполним любые условия... Чушь! Он не станет слушать и просто заколет меня, как свинью на бойне!» Тряхнув головой, герой отогнал малодушные мысли. Между ним и Ахиллом оставалось уже не более тридцати шагов.

И тут, словно при яркой вспышке молнии, Гектор ясно увидел, что это подходит его смерть. Не опасность, не угроза была в этом лице, в этих ровных, будто неторопливых шагах, но именно смерть, беспощадная и непреклонная. Ахилл шел, чтобы убить его, и Гектор понимал, что будет убит.

И тут смотревшие с Троянской стены увидели то, что ошеломило их и вызвало общий крик смятения: их великий защитник, шлемоблещущий Гектор внезапно бросил на землю тяжелый щит, копье, повернулся и кинулся бежать! Он бежал так, как не бегал ни разу в жизни, охваченный даже не ужасом – то было чувство вообще не человеческое, а скорее звериное – дикое, ни с чем не сравнимое желание сохранить жизнь.

Ахилл, увидев, что троянский герой кинулся прямо к Скейским воротам, бросился ему наперерез. Гектор вкладывал в бег все свои силы, но Ахилл бежал куда быстрее и преградил ему путь шагах в сорока от ворот, которые стража приоткрыла, но тут же захлопнула, едва Пелид оказался к ним ближе, чем Гектор. Тот, поняв, что путь к спасению отрезан, рванулся в сторону и побежал вдоль Троянской стены. Он мчался что было сил, ничего не видя, уже не выбирая дороги. Дикие вопли ужаса, долетавшие со стены, не касались больше его слуха. Он слышал лишь ровный и стремительный топот позади, звон щита и легкий скрежет нагрудника, и знал, что его враг все на том же расстоянии – шагов в двадцать-тридцать. Ахилл бежал, не бросив ни щита, ни копья, казалось, даже не замечая их тяжести, равно как и тяжести своих доспехов.

Сколько длился этот безумный бег? Впереди снова показалось широкое пространство равнины, и Гектор, захлебываясь застрявшим в горле дыханием, сквозь пелену залившего глаза пота увидел, что бежит к своему лежащему на земле щиту. Копье валялось шагах в семи-восьми от щита. Значит, они обежали вокруг города...

Гектор остановился, обернулся. Ахилл тоже остановился, переводя дыхание, но не задыхаясь, будто этот бег и не стоил ему больших усилий. И троянский герой, внезапно опомнившись, понял, что Пелид мог двадцать раз догнать его и поразить сзади, но не сделал этого, потому что хотел поединка, а не убийства!

Шатаясь от изнеможения, Приамид подобрал щит и копье, выпрямился.

– Торжествуешь? – глухо спросил он Ахилла.

– Жду, когда тебе надоест бегать от меня, – ответил тот все с тем же спокойствием.

– Больше я не побегу, – сказал Гектор. – Я готов драться.

– Не готов, – голос базилевса звучал ровно, почти не выдавая ни ненависти, ни презрения, и от этого был еще страшнее. – Ты едва дышишь. Отдыхай, я подожду.

Он оперся на копье и стоял, опустив щит, почти не глядя на Гектора. С Троянской стены теперь не доносилось ни звука. Молчали и ахейцы, до того все время вопившие от восторга и посылавшие вслед беглецу насмешливые выкрики.

Некоторое время молчали все и все. В этой неестественной тишине упорно верещала лишь какая-то цикада, перепутавшая утро с вечером...

– Все! – теперь голос Гектора прозвучал твердо. – Мы можем начинать. Но перед тем, как будем биться, выслушай меня, Ахилл. Я знаю, как ты меня ненавидишь. Я тоже ненавижу тебя, хотя и благодарен безмерно за то, что ты пощадил вчера моего брата и других пленников... Мы не можем знать наверняка, кто из нас падет в этом бою, но знаем оба, что один будет убит. Я даю слово, что не стану бесчестить твоего тела, если боги даруют победу мне. Обещай то же самое, поклянись, что если убьешь меня, то дашь моим родным предать меня погребению!

Впервые за все время какая-то тень промелькнула на лице Ахилла.

Губы его дрогнули и покривились.

– А не ты ли пытался отсечь мечом голову убитого Патрокла? – спросил он тихо. – И ты хочешь заключить со мной договор? Нет и не будет между нами договоров! Дерись, троянец, и помни: ты дерешься последний раз в жизни. Я убью тебя!

Гектор понял, что в следующий миг ахеец бросит в него «пелионский ясень». Но Пелид медлил, и сын Приама первым вскинул свое копье и метнул его. Ахилл не уклонился, но лишь с огромной быстротой поднял свой круглый щит. Наконечник копья ударил в середину щита, прогнул, но не пробил его. Недаром ахейцы, сражаясь за тело Патрокла, так упорно отбивали ахиллов щит!

Ахейский герой даже не пошатнулся. Он сделал лишь одно движение, лишь взмахнул правой рукой, и «пелионский ясень», точно гигантская стрела, сверкнул в воздухе. Гектор, ожидавший удара, пригнулся, почти прижался к земле и почувствовал, как чудовищное копье рассекло воздух в том месте, где только что была его грудь... Он выпрямился. Его копье лежало у самых ног Ахилла, нечего было и думать вновь овладеть им.

– Зевс-громовержец! – прошептал герой и, вырвав из ножен меч, бросился навстречу врагу. Ахилл ждал его, не вынимая своего оружия, его рука лишь касалась кованой рукояти меча. Но, когда между ними оставался один шаг, новое неуловимое движение, – и широкое лезвие сверкнуло перед самым лицом Гектора.

Два громадных меча ударились один о другой, лязг и скрежет достигли, казалось, Троянской стены и застывших в ожидании рядов ахейцев. В обе стороны брызнули искры. Отброшенный неимоверной силой Ахилла, Гектор отступил на два шага, пошатнулся, теряя равновесие, и тут же ощутил, как огненное жало обожгло правое бедро. Наконечник меча на ладонь вошел в тело. Кровь хлынула, заливая колено, затекая за поножь. Гектор глухо вскрикнул, отступил, пытаясь восстановить равновесие. В то же мгновение закричал и Ахилл. Его крик, гортанный, дикий, прозвучал как рычание тигра, увидавшего кровь жертвы. До сих пор он, как никогда, владел собою – но эта кровь, пролитая им кровь ненавистного убийцы Патрокла, вызвала приступ безумия. Рыча, он кинулся вперед и вновь взмахнул мечом. Каким-то чудом Гектор отбил удар, но на этот раз от толчка упал Прокатившись по земле, он вскочил и снова отбежал на несколько шагов. Ахилл бросился следом – и увидел шагах в десяти свое копье, вертикально вонзившееся в землю. Одним прыжком он оказался рядом, схватил «пелионский ясень» и замахнулся.

Гектор видел, что на этот раз не успеет уклониться. Их разделяло расстояние локтей в двадцать. Не было и надежды, что могучий нагрудник сможет его защитить – у Ахилла хватит силы пробить толстое кованое железо.

Впрочем, Пелид, даже и охваченный бешенством, помнил, что должен вернуть свои драгоценные доспехи, и не стал калечить нагрудник. Он метнул копье круто вверх, и в первое мгновение Гектору показалось, что оно пролетит над ним... Но вот оно уже падало, рушилось на него, так точно нацеленное, будто им управляла невидимая рука. В последнюю долю мгновения Приамид успел прикрыться щитом. «Пелионский ясень» расколол его надвое, как скорлупу ореха и, войдя наискосок, над левой ключицей, пронзил горло Гектора.

Короткий страшный крик, в котором прозвучала смертельная боль, прервался хрипением. Кровь пеной заклубилась вокруг черенка железного наконечника. Инстинктивным движением Гектор еще успел вырвать копье из раны и, захлебываясь кровью, корчась в судорогах, упал в липкую и вязкую пыль.

Он услышал вопль ужаса и отчаяния, донесшийся с Троянской стены и различил в сотнях рвущихся к нему голосов пронзительный крик матери:

– Гектор! Нет, нет!!!

Ахилл стоял над ним, нависая, заслоняя небо и все, что еще оставалось ему видеть. Глаза Пелида, эти ужасные глаза, взгляд которых обратил троянского героя в бегство, светились безумным кровавым огнем.

– Прошу тебя... – с клокотанием крови вытолкнул Гектор из груди и горла еле связные слова. – Твоими родными, всеми, кого ты любишь... Проси у отца любой выкуп, золота... рабов... Он все даст... Верни им мое тело... Всеми богами заклинаю тебя!

– Заклинай хоть всем сводом небесным, хоть каждым божеством поименно! – ответил Ахилл, и голос его звучал почти так же хрипло. – Я любил только Патрокла, которого ты убил! Не надейся, ни за какие сокровища я не верну твоего тела родным, троянский пес! Никто не омоет твоих ран, их будут лизать собаки! Ты сгниешь непогребенным и неоплаканным! Подыхай!

– У тебя... не сердце человека... – у Гектора уже почти не было голоса, последние конвульсии сотрясали его тело. – Ты... как лютый волк... Но и ты умрешь...

– Умрут все, – сказал Пелид почти спокойно, следя за агонией врага и упиваясь ею, будто она вливала в него новые и новые силы – А мне было важно увидеть, как умрешь ты!

Но Гектор уже не слышал его. Закатившимися, остекленевшими глазами он смотрел мимо лица Пелида в какую-то неясную и незримую бесконечность.

– Эвоэ! – взревел Ахилл, потрясая над головой копьем. – Эвоэ! Он мертв! Ты слышишь, Патрокл?! Он мертв!!!

– Эвоэ! – гремели со всех сторон голоса ахейцев, подходивших и подбегавших к победителю с радостными воплями.

Их крикам вторил пронзительный хор рыданий и отчаянных стонов с Троянской стены.

– Дай же и нам вонзить копья в мужеубийцу, губителя стольких наших героев! – вскричал маленький Аякс Локрийский, подскочив к Ахиллу и в восторге уже занося свое копье, чтобы поразить им мертвеца, с которого Пелид в это время стащил свои залитые кровью доспехи.

– Не трогать! – прогремел Ахилл, выпрямляясь. – Он мой! Все прочь от меня!

И так страшен был его взгляд и его лицо, затуманенное безумием, что все отпрянули.

– Колесницу! – крикнул герой, ни к кому не обращаясь, но зная, что его приказ тотчас исполнят.

Антилох молча подвел к нему запряженных в повозку коней.

– Я сам буду править!

Бросив на дно колесницы снятые с Гектора доспехи, Ахилл взял лежавший в ней длинный ремень и, нагнувшись, захлестнул им лодыжки убитого. Он стянул петлю как можно туже и затем привязал другой конец ремня к медному кольцу позади колесницы. Вскочив в повозку, герой тронул вожжи, затем, увидев, как поспешно расступаются перед ним ахейцы, нетерпеливо хлестнул коней.

– Эгей! Вперед!

Колесница рванулась с места, понеслась, и окровавленное тело величайшего из троянских героев повлеклось за нею, утопая в клубах пыли.

Ахейцы снова закричали, потрясая в воздухе оружием, и снова им ответили рыдания с Троянской стены. Ахилл нарочно направил колесницу прямо к Скейским воротам, не доехав до них локтей двести, развернул коней и помчался вдоль стены, чтобы все, наблюдавшие сверху, хорошо видели страшное бесчестие Гектора.

– Отродье Тартара! Будь ты проклят! – прозвучал низкий, сорванный женский голос. – Да будет твоя смерть еще ужаснее! Да не оплачет тебя никто на земле!

Это кричала царица Гекуба, стоя на одном из выступов стены, на самой ее кромке. Покрывало упало с ее головы, и она, вырвав из волос гребни, в отчаянии растрепала их по плечам и спине. Приам стоял рядом, закрыв лицо руками, молча и глухо рыдая.

Другие троянцы тоже стали выкрикивать проклятия и угрозы, но все это лишь вселяло в Ахилла новое ликование. Он отомстил! Их отчаяние было его утешением, его наградой после дней тоски и скорби.

– Смотри, Патрокл! – снова крикнул герой и, вновь повернув коней, помчался прочь от стен Трои.

И тут на стене, возле Скейских ворот, среди общих стенаний, раздался короткий, отчаянный возглас:

– Нет, Гектор, нет!!! – и тонкая женская фигурка в светлом платье, как птица, мелькнула над краем стены и ринулась вниз.

– Андромаха, стой! – запоздало крикнул стоявший рядом с нею Эней, пытаясь схватить женщину, но только ее плащ остался у него в руке.

Этот безумный прыжок был, казалось, самоубийством – высота стены в этом месте была около пятнадцати локтей. Но легкое тело Андромахи упало на гибкие ветви ивового куста, одного из немногих кустов, росших возле самой стены. Ветки спружинили, и, хотя затем сломались, но отвратили сильный удар о землю. Андромаха упала среди этих смятых ветвей, несколько мгновений лежала, оглушенная, потом встала – исцарапанная, в порванном платье, и, шатаясь, оступаясь, бросилась вслед за уносящейся в клубах пыли колесницей Ахилла.

– Нет, нет, Гектор... – твердила она и бежала все быстрее и быстрее.

– Она тоже погибла! – воскликнула Гекуба чужим, изменившимся голосом.

– Погибли мы все! – прошептал Приам и заплакал громко, навзрыд, не стыдясь уже никого и, скорее всего, уже никого не видя.

* * *

Камин почти догорел. На горячих углях плясали низенькие сине-красные сполохи, да время от времени две-три крупные золотые искры вырывались из-под спуда почерневших поленьев и взлетали в черное жерло каминной трубы.

За окном стояла ночь.

– Ну я и увлекся! – ахнул, поглядев на часы, Александр Георгиевич. – Да и вы тоже... Как вы теперь поедете? Такси вызовем, или останетесь у меня?

Аня всхлипнула, промокнув нос платком, помотала головой и, взглядом испросив разрешения, кинулась к телефону.

– Да все в порядке, чего ты? – ответил на том конце провода сонный голос Веры. – Спят они, как лапочки... Да, поели, и йогурты смолотили за милую душу! Анюткин, да не бери в голову – в наши обязанности входит, если надо, оставаться с детьми на ночь. Какая еще приплата, ты что, офанарела?! Ну... можешь мне подарить хорошую пару «санпелегрино» или шоколадный наборчик красивенький, это я не откажусь! А чего ты плачешь-то, что случилось? Ой! Кого убили?! Какого Гектора? Я его знаю? Это, что ли, тот армянин с твоего курса? Так он вроде Геворк... Что? Анька, ну тебя, ты меня напугала!

– Да, вот оно как! – протянул Михаил, залпом допив совершенно холодный чай. – А вот здесь уже все совершенно, как в «Илиаде», и вообще, как в известных вариантах сюжета.

Глаза Каверина вдруг сверкнули.

– А вот и нет! Вот как раз отсюда и начинается полнейшее расхождение и с «Илиадой», и с известными вариантами. Именно с этого момента все было абсолютно не так!

– Тогда... Тогда можно дальше, а? – с мольбой в голосе попросил Ларионов.

– Двенадцать ночи, Миша, – напомнил профессор, хотя был явно доволен. – И твою жену мы уморили...

– Нет, нет, Александр Георгиевич! – закричала Аня. – Я не устала! Ну хотя бы часик почитайте еще... Или вы ложитесь спать, а мы с Мишей сами…

Каверин засмеялся.

– Ладно. Аннушка, ты ставишь чайник, а Миша подбросит дровец и раздует огонь – у нас тут не Троада, и за окном минус восемнадцать. И скоро – Рождество. Давайте, давайте, за дело. А я возвращаюсь к нашей рукописи.

Глава 10

Колесница неслась все быстрее. Кони ощущали, что ездок обезумел и сами мчались, будто безумные, покрытые пеной, взрывая копытами мягкую землю, храпя и вскидывая оскаленные влажные морды к жесткому встречному ветру.

Ахилл весь ушел в это стремительное, бесконечное движение. Движение поглотило его, он перестал ощущать время и самого себя, он тоже вдыхал горячий, сухой ветер и в эти мгновения ничего больше не чувствовал, кроме дрожи колесницы и нескончаемого бега коней.

Внезапный крен повозки застал его врасплох, и лишь стремительная реакция помогла избежать падения. Он натянул вожжи, шатаясь, упираясь коленом в борт колесницы, пока не почувствовал, что повозка стала. И тут же понял, в чем дело: одно из колес едва не соскочило с оси.

Пелид спрыгнул на землю, перевел дыхание и сразу почувствовал давящую духоту чужого нагрудника. Доспехи, что одолжил ему Аякс Теламонид, вроде бы были впору, но все-таки теснили грудь. Ахилл снял их, оставшись в одной набедренной повязке, и с облегчением вздохнул. Потом медленно обошел вокруг колесницы и остановился над телом поверженного врага.

На всем пути сумасшедшего движения колесницы земля была мягкая, покрытая густой летней пылью – и тело, волочившееся за повозкой, нагое, вымазанное кровью и грязью, осталось почти невредимым. К тому же оно, должно быть, даже ни разу не перевернулось, все время оставаясь на спине – и лицо Гектора, обращенное к расплавленному жарой небу, тоже было невредимо. Застывшее, оно казалось удивленным. Полузакрытые, закатившиеся глаза блестели узкими полосками подернутых кровью белков. Кровь еще сочилась из страшной раны на горле, темными нитями тянулась ото рта к щекам, змеилась по подбородку.

Ахилл стоял над телом и не мог понять: что неуловимо знакомое мерещится ему в прекрасных, почти совершенных формах Гектора? Где-то он будто бы уже видел эти великолепные пропорции, эту законченность и легкость при всей несокрушимой мощи литых мыщц. Что-то, чего не было ни в ком другом... И внезапно вспомнил – вспомнил свое отражение в абсолютно гладкой воде лесной запруды. Базилевс невольно содрогнулся. На какой-то миг ему показалось, что позади колесницы, в густой пыли, нагой и окровавленный, лежит он сам...

Опомнившись, герой тряхнул головой и, вновь обойдя повозку, присел на корточки возле перекошенного колеса. Крепивший его стержень выскочил из гнезда, и Пелид немало провозился, пока, отколов от борта колесницы щепку, не выточил лезвием меча другой, временный стерженек. Несколькими ударами кулака он вернул колесо на место, хотя обычному человеку потребовался бы для этого молот.

Наконец, починка была закончена. Ахилл разогнул спину и, привалившись плечом к борту выпрямившейся повозки, вновь глубоко вздохнул и закрыл глаза. Невероятное, оглушающее опустошение вдруг навалилось на него. Только что кипевшее в нем безумное ликование исчезло, будто сдутое ветром, и он понял, что ликовал впустую... Его месть совершилась. Враг, убивший его единственного друга, лежал мертвый в двух шагах, но это больше не приносило никакого удовлетворения. Сейчас, стоя над мертвым Гектором, он как-то сразу, внезапно понял, что этой новой смертью, этим убийством, прибавленным к бесчисленному ряду его кровавых подвигов, он ничего не добился...

Пелид медленно огляделся. Высокое жаркое небо разливалось над равниной сплошным, глубоким молчанием. Ни птичьего голоса, ни звона цикад. Все замерло, все умерло, как его выжженная дотла душа...

И тут будто какой-то звук или тень звука коснулись его напряженного, как тетива, слуха. Что-то, чего, казалось, не могло быть, но оно было... Он вслушался. Что это? Ему показалось... нет, не показалось, звук повторился, и теперь он понял: это был еле слышный стон. Откуда? Кто мог стонать посреди совершенно пустой равнины?

Внезапная мысль, как кипятком, обожгла сознание. Одним прыжком Ахилл вновь обогнул колесницу и... Он всмотрелся в сведенное судорогой лицо Гектора. Оно было по-прежнему неподвижно – но напряженный взгляд уловил едва заметное, скорее угадываемое биение пульса во вздувшейся на виске жилке. И тут снова из приоткрытых окровавленных губ послышался тихий, как дыхание, невероятно слабый звук – тот самый! Сомнений не оставалось – Гектор был еще жив!!!

Ахилл вскрикнул, отшатнулся, отпрянул. Не сразу, но все яснее он начал понимать, ЧТО сделал... Всем существом вдруг представил, что должен был чувствовать своим помутившимся сознанием Гектор, когда его тело волочилось в пыли за стремительно несущейся колесницей, подскакивало на кочках, изгибалось в рытвинах, когда камешки и корни терзали его, сдирая кожу...

– Но я же не знал! – прошептал Ахилл, пытаясь оправдаться перед самим собой.

Новый стон, вылетевший из подернутых синевой губ, заставил героя опомниться. Что же он смотрит? Надо прекратить это!

Он вытащил из колесницы свой меч, обнажил его, поднял, собираясь нанести удар. Впервые в жизни Ахилл готовился ударить лежачего, и его охватило ощущение дурноты. Рука дрожала, противная дрожь возникла в коленях.

«Не думай, бей!» – приказал он себе.

И в это мгновение глаза Гектора открылись. Полные боли, измученные, они смотрели прямо в лицо убийце. Гектор видел его, видел занесенный меч. Расширенные до предела зрачки, казалось, стали еще шире. Беспомощный, детский ужас поднялся из глубины глаз, губы дрогнули.

Это длилось лишь несколько мгновений. Затем Ахилл резко опустил меч и следующим движением бросил его назад, в колесницу.

– Не могу! – крикнул он, будто бы не самому себе, а кому-то, кто хотел его рукой нанести удар, и чьей воле он сумел воспротивиться...

– Не могу, – повторил он уже почти спокойно. – Ну, и что же делать?

Глаза раненого закрылись. Судорога прошла по телу, он снова, на этот раз яснее, застонал. Ахилл видел, что это еще не агония – во всяком случае, она может продлиться еще очень долго.

Пелид огляделся. И с удивлением понял, что в ослеплении промчался мимо трех ахейских лагерей, каким-то образом свернул к горному склону и, когда колесо соскочило с оси, оказался немного в стороне от лагеря мирмидонцев, неподалеку от леса, взбиравшегося вверх по некрутому скосу. Справа, всего в ста шагах, начиналась священная апельсиновая роща, та самая, в которой они еще недавно так любили отдыхать вместе с Патроклом.

Новое яркое воспоминание об убитом друге пробудило в душе резкую боль, но не злобу. Ахилл снова взглянул на распластанное в пыли тело Гектора. И ощутил как что-то острое, будто горячая игла, кольнуло его прямо в сердце.

«Если я не могу его добить, – подумал герой, – то нужно хотя бы перенести его в тень, спрятать от этих жгучих солнечных лучей. Тогда он будет умирать не так мучительно...»

Он вновь достал меч, на этот раз для того, чтобы обрезать ремень, которым ноги раненого были привязаны к колеснице. Едва он успел это сделать, едва выпрямился, собираясь вложить клинок в ножны, как вдруг за спиной у него раздался пронзительный, невероятный в полной тишине крик:

– Не надо!!!

Он вздрогнул и стремительно обернулся.

По равнине, прямо к нему, бежала женщина. Само ее появление, словно бы ниоткуда, так ошеломило Пелида, что он подумал: не видение ли возникло перед его глазами, после стольких потрясений... Но нет, женщина была на самом деле. Тонкая и грациозная, в изорванном до лохмотьев нежно-зеленом платье, в облаке медно-рыжих, до колен, волос, босая, с окровавленными ногами – она бежала, шатаясь, хрипя, оступаясь, беспомощно протянув к нему руки.

– Не надо! – вновь простонала она.

– Что «не надо»? – воскликнул растерянно Ахилл.

– Не убивай!

И она упала перед ним на колени, подняв вверх залитое потом и слезами, выпачканное пылью лицо, невыразимо прекрасное даже сейчас, несмотря на грязь, бледность, искусанные и опухшие губы.

– Откуда ты взялась?! Кто ты такая? – выдохнул Пелид, поднимая выше свой меч, чтобы женщина не ухватилась за него и не изрезала себе руки.

– Я – жена Гектора, – хрипло произнесла она. – Я бежала за твоей колесницей, по следу крови...

«Сколько же времени я возился с колесом, что она успела? – подумал герой, уже совершенно растерявшись. – И как она смогла пробежать столько? Я сам бы падал от усталости... И как ей удалось миновать три ахейских лагеря? Или им сейчас ни до чего нет дела – празднуют… или приняли ее за лесную нимфу и не решились остановить?»

– Я знала, что он жив, – продолжала женщина, хватаясь за руку героя, державшую меч. – Прошу тебя, Ахилл, заклинаю тебя жизнью твоих отца и матери, не убивай его!

– Мой отец уже умер, – глухо сказал герой. – А моя мать, если верить в историю моего рождения, бессмертна... И я не собирался его убивать. Он и так умирает. Я взял меч, чтобы обрезать ремень. Клянусь, когда я привязал Гектора к колеснице, я был уверен, что он мертв!

Эти слова оправдания вырвались невольно, и прозвучавшее в голосе Ахилла смятение и смущение внушили женщине надежду.

– Да, да, я знаю, ты не стал бы мучить раненого! – воскликнула она.

И... я вижу, его можно еще спасти! Именами всех богов, богоравный Ахилл! Дай мне одну из твоих лошадей и позволь попробовать довезти Гектора до Трои...

Ахилл рассмеялся коротко и резко, и тут же передернулся, будто от внезапной боли.

– Даже будь я и вправду сумасшедшим, за которого ты приняла меня, троянка, я бы вряд ли это сделал. Но допустим, я исполнил бы твою просьбу. Во-первых, его нельзя везти на лошади, да и в колеснице тоже, он умрет почти сразу. Если ты думаешь, что его можно спасти, то должна дать ему возможность лежать неподвижно. И второе: ты каким-то образом пробежала вслед за мной через три наших стана. Обратно ты не пройдешь и одна, а уж тем более, с ним вместе.

Молодая женщина еще крепче сжала его руку.

– Ну так помоги мне! Помоги... Я знаю, что раз ты не добил моего мужа, то в твоем сердце уже нет ненависти... Ты не такой, как другие! Вся Троя была в изумлении от твоего великодушия, когда вчера ты отпустил Деифоба и других троянских пленников! Помоги мне спасти моего Гектора, и я клянусь тебе: он никогда, никогда больше не будет убивать ахейцев!

– Как можешь ты клясться от имени мужчины, безумная?! – возвысил голос базилевс. – Кто дал тебе право?..

– Я знаю моего Гектора! – вскричала она, поперхнувшись пылью и слезами, закашлялась, но продолжала: – Ты видишь – он на грани смерти. Возможно, он уже не будет здоров, и его прежняя сила исчезнет. Но если и нет, разве после такого твоего великодушия, обязанный тебе жизнью брата и своей жизнью, – разве после всего этого Гектор сможет поднять против тебя меч?

Ахилл покачал головой, все с большим изумлением глядя на это хрупкое и слабое существо, в котором все яснее проявлялась совершенно немыслимая сила.

– Как тебя зовут? – спросил он, наконец.

– Андромаха.

– Ну вот, Андромаха... Все это – пустой разговор. Рана Гектора смертельна. Тебе не спасти его. Я обрезал ремни, чтобы перенести его в рощу, в тень. Сейчас я это сделаю. Если хочешь, помоги – поддержи ему голову.

Со всей осторожностью, все более поражаясь себе, герой поднял тело своего врага на руки. Гектор снова застонал, и Андромаха тихо заплакала, бережно подставив руки под его вывалянные в грязи кудри. Пока они шли, у Ахилла родились две мысли: во-первых он вспомнил про свой грот за рощей и решил, что отнести туда раненого будет всего удобней – там никто его не найдет. И вторая мысль, очень смутная и как бы прозрачная, но совершенно неотвязная: снадобье! Он вспомнил о хранившемся в его шатре снадобье старого Хирона!

Глава 11

– Теперь подай мне мох. И оторви полоску от своего хитона – он и так уже весь изорван. В колеснице лежит мой плащ, но он куда более грубый.

Говоря так, Ахилл ловко и аккуратно заканчивал перевязывать раненого. Перед тем, войдя вместе с Андромахой в прохладную тень грота, герой уложил Гектора на свою постель из травы и листьев и осторожно обмыл его раны и все тело прозрачной родниковой водой, струившейся по выступающему из стены пещеры камню. На этом же камне рос светлый, очень чистый мох, который часто применяли при перевязках, и герой воспользовался им, не имея под рукой ничего лучше.

Рана на горле Гектора была ужасна. Наконечник «пелионского ясеня» вошел почти вертикально сверху, вонзился до самого черенка и проник глубоко в грудь. Ахилл никак не мог понять, каким образом Гектор может быть жив, получив такую рану. Укол меча на бедре троянца был тоже глубок, но кость не задета, значит, эта рана не представляла особой опасности.

Страшнее всего Пелиду было увидеть спину троянского героя. Правда, он ожидал худшего: каким-то образом колесница миновала на своем пути глубокие впадины, острые камни, кони несли ее по мягкой земле, и лишь кое-где корни и осколки кремня впились в кожу раненого, местами она была содрана, и из ранок сочилась сукровица. Но все же спина Гектора превратилась в один громадный кровоподтек...

Наложив повязки с помощью полосок коры, вьюна, мха и обрывков ткани от хитона Андромахи, Ахилл осторожно опустил раненого на подстилку.

– Вот, – он нахмурился, пытаясь отогнать все ту же неотвязную мысль, и понял, что у него это не получается. – Я хотел сказать, что больше ничего не могу сделать, но это была бы ложь... Слушай, Андромаха, я не возьму в толк, почему твой муж не умер – он должен быть уже мертв. Наверное, у него больше жизненной силы, чем бывает обычно. Может быть, он и может… Во всяком случае, если уж я взялся за это... Одним словом, у меня есть одно снадобье... но за ним нужно идти в мой лагерь. Жди меня и ничего не бойся – про этот грот никто не знает...

– Я не боюсь, – тихо сказала Андромаха.

Дойдя до колесницы, Ахилл вдруг подумал, как беспечно бросил ее посреди равнины, даже не привязав лошадей (хотя в этом месте их и не к чему было привязать!). В повозке лежали его собственные, снятые с Гектора, драгоценные доспехи, копье и меч, доспехи большого Аякса... Понятное дело, украсть их тут было некому, но, вспугнутые каким-нибудь зверем, кони могли унести колесницу невесть куда... Ахилл даже не вспомнил об этом!

«Со мной, действительно, что-то неладно!» – почти равнодушно подумал герой и, вскочив в колесницу, хлестнул лошадей и помчался к лагерю.

Мирмидонцы встретили своего базилевса криками восторга. Но его сумрачное лицо сразу отбило у всех охоту подходить и поздравлять героя с победой, а заодно и спрашивать о чем бы то ни было. Исчезновению привязанного к колеснице тела Гектора никто особенно не удивился, все подумали, что Пелид просто бросил его где-то на равнине, на растерзание птицам и шакалам...

Войдя в свой шатер, Ахилл махнул рукой Брисеиде и двум другим ожидавшим его возвращения рабыням, приказывая выйти. Он ощущал волнение и торопился, будто от быстроты его возвращения в грот зависела не жизнь его злейшего врага, а, по крайней мере, его собственная...

Бутылка из скорлупы огромного ореха лежала там, куда он ее положил в день своего прощания с Хироном – на самом дне походной кожаной сумки. За все дни войны он ни разу не доставал ее, помня слова старого мудреца: «Это на крайний, на самый-самый крайний случай!» Значит, этот случай настал...

Ахилл аккуратно опустил бутылку в полотняный мешок, сложил туда же почти весь запас самшитового мха[21], собранного в здешних горах, свернутые холщовые бинты и большой кусок целого холста, несколько глиняных чашек, небольшой медный горшочек. Кинул нож с роговой рукоятью, зачем-то большой роговой гребень (возможно, он неосознанно представил себе в этот момент медные струи волос зеленоглазой Андромахи), положил огниво и трут.

В последний момент, уже собравшись выходить, герой вдруг понял, что не переоделся и собирается идти в перепачканной кровью и пропитанной потом набедренной повязке... Он крикнул Брисеиде, чтобы скорей принесла чан с водой и таз, поспешно, почти лихорадочно, обмылся с ног до головы (даже не сняв сандалий, чтобы не терять времени, и вызвав этим дикое изумление рабыни), надел чистый хитон и пояс и набросил на плечи плащ, чтобы спрятать привешенный к поясу мешок. Захватил лук со стрелами и короткий бронзовый меч.

Все это время Тарк, встретивший колесницу еще на подъезде к стану мирмидонцев, молча лежал в углу, следя за хозяином и понимая, что тому не до него. И когда Ахилл свистнул ему и коротко позвал: «Тарк, за мной!» огромный пес даже взвизгнул от радости и, подскочив, кинулся следом за Пелидом.

У порога шатра ждал Антилох, и герой, испугавшись вопросов юноши, сразу стал отдавать распоряжения:

– Последи, чтобы воины не сильно напились, Антилох. Не то как бы их ликование не кончилось плохо... Я уйду... мне нужно отдохнуть. Если кто-то из базилевсов станет меня разыскивать, объясни, что я хочу побыть один. Ты понял? Да, и пошли кого-нибудь вернуть Аяксу Теламониду его доспехи и передать мою благодарность. Лучше отправляйся с этим сам. И найди среди моей добычи какой-нибудь богатый подарок для большого Аякса. Если бы не он, мне не в чем было бы выйти на поединок. Все, ступай, оставь меня теперь!

Он понимал, что, если возьмет колесницу, это вызовет совсем уже странные мысли у его воинов, и поэтому, оказавшись за пределами лагеря, просто припустил бегом через кусты и через лес. Он бежал напрямик и едва ли медленнее, чем двигалась бы колесница, поэтому вернулся к гроту лишь чуть заполдень. Тарк мчался следом, не отставая, но и не обгоняя его.

Подходя к спрятанному среди кустов входу, герой вдруг услышал голос Андромахи. Сперва он напрягся и вслушался, заподозрив, что кто-то еще проник в пещеру, но тут же понял: Андромаха говорила со своим лежащим в беспамятстве мужем...

– Все хорошо, родной мой! – ее голос звенел необычайной, не знакомой Ахиллу нежностью, – Все хорошо! Я знаю: ты не слышишь меня, но я буду говорить, потому что душа твоя, которая сейчас между жизнью и смертью, меня слышит. Не уходи, останься, Гектор! Потерпи... Скоро станет лучше.

– Я пришел! – сказал Ахилл громко, пригибаясь и входя в грот.

Андромаха обернулась к вошедшему, и в ее глазах сверкнула радость. Левой рукой (правой она держала безжизненную руку мужа) молодая женщина попыталась поправить на плече сползающее разорванное платье.

«Я не взял для нее никакой одежды! – подумал Ахилл. – А у моих рабынь этого тряпья, как у цариц!.. И еды никакой не взял...»

– Это Тарк, – сказал герой, заметив, что Андромаха с опаской смотрит на вбежавшего следом за ним пса. – Он будет вас охранять, когда я уйду. Ни человек, ни зверь не тронет вас при нем. Тарк, слышишь: эту женщину и раненого ты должен охранять ото всех! И никуда не отлучаться, пока нет меня. Ты понял, Тарк?

Пес оскалил зубы и вильнул пушистым хвостом.

– Он все понимает, – пояснил Ахилл. – Не бойся его.

– Я его не боюсь, – Андромаха слабо улыбнулась, но губы ее задрожали. – Гектору очень плохо, Ахилл. Ты принес... принес снадобье?

– Да, – он даже не обиделся на ее вопрос, понимая, КАК она ждала. – Вот. Грей воду, и побыстрее, а я пока займусь его раной.

И он протянул Андромахе медный горшочек и трут с огнивом.

– Сучья набери возле грота, их тут хватает. И не разводи большого костра – не то будет полно дыма. Сложи очаг из небольших камней.

Отдавая эти приказания, он, тем временем, вновь опустился на колени возле лежащего в беспамятстве Гектора. Тот выглядел хуже, чем два-три часа назад: лицо заострилось, глаза, плотно закрытые, утонули в глубоких черных провалах, кожа посерела. Дыхание участилось, стало сухим и мучительным, при каждом еле слышном вздохе на сомкнутых губах вспухали крохотные розовые пузырьки крови...

Сняв повязку, Ахилл увидел, что рана начала воспаляться.

– Этого я и боялся! – прошептал он, уже не удивившись слову «боялся» – Ну что же, посмотрим, что удастся сделать этому волшебному зелью!

Он безгранично верил мудрости Хирона и знал, что тот не мог ошибиться в свойствах волшебного снадобья.

Ахилл вытащил пробку из горлышка бутылки, и маленькую пещеру наполнил густой аромат неведомых горных трав, пчелиного воска, какого-то знойного ночного цветка... На подставленный кусок чистого холста медленно вытекала не жидкость, а очень густая, янтарно-коричневая масса, почти непрозрачная и вязкая, как мед. На ощупь она казалась теплой.

Пропитав тряпицу зельем, Ахилл аккуратно приложил ее к ране на горле Гектора и прибинтовал, проводя бинт наискосок через грудь героя, чтобы не стягивать повязку на горле. Потом он так же поступил с раной на бедре, понимая, что и она может воспалиться. Нагретую Андромахой воду Пелид вылил в чашку и добавил туда зелья. Оно долго не растворялось, когда же растворилось, вода стала желтой и ароматной. Со всей осторожностью Ахилл разомкнул сжатые губы раненого и по капле влил жидкость ему в рот. К его облегчению, Гектор проглотил снадобье – он еще мог глотать!

– Что теперь? – тихо спросила Андромаха.

– Теперь только ждать.

Он вновь осторожно положил раненого на место и укрыл своим плащом.

– Завтра утром я поменяю повязку.

– А сейчас ты уйдешь?

Голос женщины задрожал, и она посмотрела на Ахилла с такой мольбой, что тот невольно опустил глаза.

– Мне нужно в лагерь. Я ушел, никому ничего не объяснив. Ты же сказала, что не боишься. И Тарк остается с вами.

– Я... не боюсь. Не боюсь зверей, не боюсь, что сюда придут люди. Но... если Гектору станет хуже?

Ахилл покачал головой.

– Я ведь больше ничего сделать не могу!

– Можешь! – горячо воскликнула Андромаха и с какой-то детской отвагой схватила его за руку. – Ты столько знаешь... Если ты будешь здесь, ничего плохого не случится!

– Хорошо. Я останусь.

«В самом деле, ничего страшного, если меня не будет в лагере! – мелькнуло у него в голове. – Я же сказал Антилоху все, что нужно...»

Чтобы как-то оправдать свою уступчивость, он переделал очажок, неловко сложенный Андромахой, и дабы сделать его прочнее, принес с берега ручья глины и старательно обмазал ею камни. На краю поляны рос наполовину высохший куст, герой выломал его и наготовил сухих ветвей с тем, чтобы их хватило на всю ночь.

Он понимал, что спать им не придется...

Глава 12

Ночью у Гектора начался жар. Его тело пылало, по лицу и груди текли ручейки пота. Дыхание стало слышнее, но сделалось еще более трудным и хриплым.

После полуночи раненый стал бредить. Говорить связно он не мог, лишь хриплый, невнятный шепот вылетал из его воспаленных губ. Среди бессвязного бормотания несколько раз отчетливо прозвучало только имя Андромахи...

– Он чувствует, что ты здесь, – сказал Ахилл, видя, как мертвеет и искажается лицо молодой женщины. – Говори же, говори с ним, как говорила днем, и он не уйдет в Царство мертвых!

– Я слышу дыхание смерти! – прошептала она, задыхаясь. – Бог смерти Танат стоит где-то там, в темноте, и ждет, когда ему можно будет войти...

– Пускай только попробует! – воскликнул Ахилл в порыве безумного, ничем не объяснимого гнева. – Я верю моему учителю – зелье, которое он дал, победит смерть! А если упрямый бог из Аидова царства вздумает все же проникнуть в мой грот, я спутаю ему крылья, как некогда сделал великий Геракл, если верить сказаниям[22]...

Ночной хор цикад уже умолкал, рассыпавшись отдельными голосами, небо на востоке стало выше и прозрачнее, как обычно перед восходом утренней звезды. Вдруг Гектор дернулся на своем травяном ложе, страшно вскрикнул и, что казалось невероятным, привстал и рванулся вверх. Он почти сел, и на повязке, охватившей его шею, все шире и все страшнее стало проступать кровавое пятно. Еще миг, и от напряжения кровь хлынула бы из горла, влилась в грудь...

– Нет! – дико вскрикнула Андромаха.

Но Ахилл успел вовремя. Он сорвался с места, охватил обеими руками раненого и прижал его назад, к постели. Гектор бился в судорогах. Они были так сильны, что несколько мгновений Пелид с трудом удерживал троянца – силы того, казалось, удесятерились... Но вот он обмяк, вытянулся, вздрогнул и затих.

– Он умер?! – прошептала Андромаха, склоняясь к мужу и не слыша больше его дыхания.

– Нет, он жив, – ответил Ахилл, поправляя плащ, прикрывавший раненого и прикладывая руку к его груди. – Жар спадает... И сердце бьется ровнее, хотя и слабо. Снадобье действует. Он может выкарабкаться...

Огонь в очажке тихо пританцовывал на горке углей, то привставал оранжевыми сполохами, то опадал и прятался под красными, будто кровью налитыми головешками. Он уже почти не освещал небольшое пространство грота, и густые тени подползли вплотную к людям. Ахилл и Андромаха сидели рядом, на охапке сучьев, вглядываясь в лицо раненого, которое тоже совсем растворилось в темноте и выступало бледным, нечетким пятном.

Лежавший у входа Тарк заворчал и привстал, втягивая ноздрями воздух. На фоне темной завесы кустов огненно замерцали его глаза и сверкнули белые искры обнажившихся клыков.

– Дичь, да? – тихо спросил Ахилл пса. – Ну, вперед! Принеси-ка и нам дичи – а то мы ничего не ели!

Пес мгновенно исчез. Спустя несколько мгновений предутреннее безмолвие нарушил короткий сдавленный вскрик, хруст ветвей, какое-то трепыхание, и затем Тарк снова показался на пороге лесного грота. Его челюсти сжимали что-то большое, повисшее неподвижно и уже мертвое.

Ахилл подкинул в очажок дров, пламя вскинулось длинными языками, желтыми, как глаза Тарка, и стало видно, что тот принес в грот тушку барсука, крупного, когтистого, сильного зверя. Вся охота могучего пса заняла лишь несколько мгновений...

– Не самая лучшая дичь! – проговорил Ахилл, осматривая добычу – Мясо у них жестковатое. Этот, впрочем, довольно жирный.

Герой быстро освежевал тушку, кинул Тарку потроха, голову и переднюю часть барсука, а остальное рассек ножом на небольшие кусочки, нанизал на прямые веточки и воткнул их в остывающую золу по краям очага.

– Хотя бы это съедим, – произнес он устало. – Сейчас изжарится... А ты, Тарк, не хрусти тут костями и не оставляй клочьев шерсти. Ступай-ка завтракать за порог!

Пес захватил зубами то, что еще не успело исчезнуть в его пасти, и выполз из грота. Слышно было, как он, устроившись среди кустов, с удовольствием доедает свою часть добычи.

– Он и вправду понимает человеческую речь! Все слова понимает! – прошептала удивленно Андромаха.

– Да, – кивнул Ахилл, поворачивая палочки с мясом, чтобы оно быстрее жарилось. – Он – человечье дитя. Хотя его матерью, вероятно, была волчица, а отцом один из псов, которых мы сюда с собой привезли. Патрокл нашел его в лесу, еще слепого. Волчица, должно быть, а он не умел добывать себе еду и должен был умереть. Он даже не умел лакать из чашки, и Патрокл придумал ему соску – приделал к кожаной фляге узкую трубку, тоже из кожи, и давал щенку молоко. Чтобы он не замерз, кто-то из нас каждую ночь брал его к себе в постель. Он был тощий – только голова и лапы. Но очень быстро стал расти. И научился понимать все, что мы ему говорили. Патрокл уверял, что иногда он даже пытается что-то сказать, и у него почти получается.

Огонь вновь ярко вспыхнул, и осветилось осунувшееся личико Андромахи. Она молчала, склонив голову, потом тихо спросила:

– Вы с Патроклом дружили всю жизнь?

– Почти всю – ответил Ахилл. – Когда мы подружились, ему было девять лет, а мне пять. Сперва он пытался меня учить и иногда надо мной подсмеивался. Я как-то рассердился и поколотил его. И тогда он мне сказал: «Думаешь, если ты самый сильный, то уже и умный?» И с тех пор я никогда ни с кем не дрался... Только на состязаниях. Два года мы не расставались. Потом пять лет я жил в пещере у моего учителя Хирона, и с Патроклом виделся редко. Но от этого мы еще сильнее привязались друг к другу. Я и сюда приехал только потому, что приехал он... он ведь тоже был среди женихов Елены и тоже давал проклятую клятву – помогать тому, кого эта белокурая змея выберет на его голову своим мужем! Патрокл не раз говорил мне, что с его стороны это было чистое ребячество – это жениховство и все, что из этого вышло!

– И он не мог отказаться участвовать в войне? – голос Андромахи задрожал.

– Не мог – клятва ведь!

– И ты не отговаривал его?

– Я? – Ахилл вдруг горько рассмеялся. – Мне было тринадцать лет, и я совершенно не понимал, какое несчастье обрушилось на нас... Я вообще мало что понимал тогда. Я мечтал о великих подвигах, о великой славе... Я совершил эти подвиги, добился этой славы. И потерял моего Патрокла!

Судорога исказила лицо Ахилла. Волна прежней невыносимой боли, от которой он едва не лишился рассудка в первые часы после гибели друга, вновь затопила сознание. Он глухо зарычал, стиснув кулаки с такой силой, что суставы захрустели. Та же кровавая темнота на миг закачалась перед глазами героя. И пропала. Он увидел прямо перед собой бледное лицо Андромахи, ее расширенные от ужаса глаза.

– Не бойся! – прошептал Ахилл, стирая ладонью струйки пота со лба и висков. – Да, я еще не могу этого осознать и пережить, но... уже ничего плохого не сделаю. Знаешь, этот грот... он мне напоминает о Патрокле! Патрокл любил лес, как и я. Только я этот лес чувствовал нутром, как зверь, а он его осознавал душой, будто поэт из Микен или с Крита. Он слушал, как поют птицы и уверял, будто понимает, что они друг другу говорят! Шелест листьев для него был голосами нимф, и он их не боялся – ему казалось, что мы и загадочные существа леса – почти одно и то же!.. Он был старше меня, но из нас двоих я один вырос и стал взрослым, а мой Патрокл остался юным и жил своими прежними мальчишескими мечтами. А ведь он был отважен, отважнее меня – легко быть храбрым, зная, что ты самый сильный... Я знал, что он всегда рискует, и не подумал об этом тогда, в последний раз!..

Он говорил и говорил, изливая свое горе, впервые выражая его словами, впервые ища сочувствия у другой человеческой души, тоже пережившей огромную боль. Замолчав, переводя дыхание, он посмотрел на Андромаху и увидел, что она плачет, уткнув лицо в колени, содрогаясь всем телом.

– Ты что? – спросил он почти с испугом. – Не надо... У тебя все будет хорошо!

– А я не о себе! – она вскинула свои громадные глаза. – Я плачу о Патрокле! Как страшно, что умер такой хороший человек... ни за что умер! О, боги, боги!

И она разрыдалась еще сильнее.

– Спасибо! – Ахилл осторожно тронул ее дрожащее плечо влажными от пота пальцами. – Спасибо... Его ведь ни одна женщина не оплакивала. Наши рабыни плакали, конечно, но это был просто плач по доброму хозяину, да еще желание угодить мне!.. Спасибо тебе, Андромаха. А теперь успокойся. Ну! Рассвело, видишь? Давай съедим эту барсучину – она давно изжарилась, а потом согрей-ка воды. Надо снова перевязать раненого.

С прежней осторожностью герой снял повязку с горла Гектора и, увидев рану, не удержался и крикнул:

– Эвоэ! Воспаление прошло! Совсем прошло! И рана чистая. Действует!!! Снадобье Хирона действует! Эвоэ!

Действительно, рана совершенно очистилась. Прошел и жар. Мучительное забытье Гектора уже походило на сон.

– Мне кажется, он выберется, – сказал Ахилл, поменяв все повязки и вновь напоив раненого разведенным в воде снадобьем. – Да, я уверен, что все будет хорошо. Слышишь, Андромаха?

Она только тихо всхлипнула, разбирая дрожащими пальцами потные, спутанные кудри мужа.

– Ты едва держишься, – хмурясь, проговорил Ахилл. – Чуть не сутки прошли. Ты ночь не спала. Надо отдохнуть.

– Я не спала две ночи, – сказала молодая женщина, вновь поднимая на Пелида глаза, обведенные синими кругами безмерной усталости. – В ночь перед поединком я не смыкала глаз. Но ты... ты ведь тоже не спал!

– Да, – он кивнул, – Эта ночь была четвертая. Я не мог уснуть со дня смерти Патрокла.

– В таком случае, – твердо произнесла Андромаха, – первым отдохнешь ты. Ложись и спи. Я буду около Гектора и, если что, разбужу тебя. Спи, Ахилл! Ты тоже похож на тень из Аидова царства!

– Рад это слышать! – проворчал он и... сдался.

– После полудня сразу буди меня! – велел Ахилл, укладываясь. – Потом поспишь ты, а к вечеру я опять осмотрю рану Гектора и уйду в лагерь. Будет скверно, если меня начнут искать. Тарк сюда никого не впустит, но совершенно ни к чему, чтобы кто-нибудь даже близко подходил к гроту... Поняла, женщина? Сразу после полудня.

И с этими словами он растянулся прямо на негустой поросли мха, пересыпанного сухими листьями, и почти мгновенно заснул.

…Сперва ему ничего не снилось. А потом он увидел свой старый детский сон, не посещавший его с начала войны: отмель возле незнакомого знойного берега, сверкающие спины дельфинов, прыгающих над волнами, и девушку – синеглазую черноволосую девушку, которая смеялась, играя с этими дельфинами, и манила его рукою: иди, иди ко мне! И снова он знал, что это не его мать, и вообще – не богиня и не нимфа – это – живая девушка, и он любит ее. Но он знал также, что никогда не видел ее наяву и никогда не увидит, если не произойдет чуда.

Глава 13

– Где же ты пропадал? О тебе уже стали тревожиться...

С этими словами Одиссей поднялся навстречу Ахиллу с невысокой каменной скамьи, в далекие времена поставленной здесь троянцами, и теперь наполовину вросшей в землю и покрытой мхом.

Ахилл не удивился появлению в своем лагере хитроумного итакийского базилевса – Одиссей и прежде часто к нему заходил. Если они и не были дружны, то, во всяком случае, находили между собою куда больше общего, чем каждый из них с остальными ахейскими царями.

На этот раз герою показалась странной одежда итакийца: впервые он увидел Одиссея в длинном, почти до щиколоток, хитоне, сшитом из плотной тяжелой ткани, отделанном по рукавным проймам и по подолу короткой бахромой и подпоясанном широкой полосой тонкой, богато выделанной кожи.

– Ну, ты и нарядился! – проговорил Ахилл, ответив на приветствие итакийца. – Может, все уже решили, что война окончена?

Одиссей покачал головой, и в его короткой светло-курчавой бороде промелькнула улыбка, всегда придававшая лицу итакийца особенное загадочное выражение.

– Иные из царей, действительно, надеются, что после твоей великой победы Троя вот-вот будет взята. Но, конечно, ее едва ли отдадут без боя... Агамемнон уже посылал за тобой, Ахилл: он хочет назначить на завтра общее собрание, чтобы решить, как организовать штурм города.

– Штурм? – мирмидонец пожал плечами. – Он что, собирается снести городскую стену или придумал, как вышибить Скейские ворота?

Он говорил, неторопливо шагая по направлению к своему шатру. Одиссей шел рядом.

Было уже совершенно темно, и караульные разожгли с четырех сторон и в середине лагеря высокие костры. Вокруг них собрались чуть ли не все мирмидонские воины – никто в эту ночь не торопился спать, звучали возбужденные возгласы, смех, иногда кто-нибудь заводил песню, но сразу умолкал: Антилох строго исполнял приказ Ахилла и второй вечер подряд следил, чтобы в лагере не было пьянства. Конечно, мирмидонцы пили вино, празднуя новый, самый великий подвиг своего базилевса, но никто не переходил меры. Увидав Ахилла, воины и подавно спешили попрятать кувшины и чаши – его долгое отсутствие и бледное, нахмуренное лицо, в неверном свете костра еще более суровое и осунувшееся, наводили на мысль о том, что осуществленная месть не облегчила душу Пелида...

– Агамемнон не надеется сломать ворота или разрушить Троянскую стену, – проговорил Одиссей. – Но есть другие мысли. Отвлечь большую часть троянцев к одной стороне стены, а тем временем попробовать взобраться на стену с другой стороны. При таком искусном полководце, каким был Гектор, это едва ли удалось бы – он сразу просчитывал все наши хитрости. Но теперь у троянцев нет ни умного полководца, ни величайшего их воина.

– И все равно, вздумав идти на штурм, мы угробим половину наших воинов, если не больше, – пожал плечами Ахилл. – Атридам, наверное, мало погребальных костров!

Одиссей очень пристально посмотрел на него, и Ахилл поспешно отвел глаза, опасаясь почти сверхъестественной проницательности итакийца.

Они уже подходили к высокому шатру базилевса, когда Одиссей вдруг взял товарища за локоть.

– Постой. Прежде, чем мы войдем к тебе, я хочу кое о чем спросить. Ты...

– Войдем, и там спросишь, – нетерпеливо прервал Пелид. – Я устал.

– Понимаю. И все же постой. Во-первых, ты спросил, отчего я надел эти тряпки. Да просто вдруг вспомнил, что сегодня – день, когда моему сыну исполняется ровно четырнадцать лет. Глупо, но вот, расчувствовался... И второе. После гибели Патрокла ты говорил, что хотел бы истребить троянцев, всех до единого. Правда, потом ты отпустил пленных. А как теперь: похоже, ты не так уж рвешься их убивать? Ты утолил свою жажду мести?

Ахилл опустил глаза, потом вновь их поднял:

– Скажу тебе откровенно, Одиссей: на самом деле месть не дает ничего. Совершенно ничего. Возможно, мне сейчас легче, но только не от того, что я отомстил. А убивать... Мне – как, я думаю, и тебе – все это смертельно надоело. Но не ты и не я будем решать, сколько еще этому продолжаться.

– Это и так, и не так, – Одиссей смотрел в лицо герою с тем же неотступным вниманием. – И вот отчего я тебя удержал перед входом в твой шатер: дело в том, что тебя там кое-кто ждет. Я решился тайно привести этого человека в твой лагерь и укрыть у тебя в шатре. Кроме меня, один Антилох это знает: он сейчас там, с ним...

Ахилл вдруг почувствовал, как по спине пробежал озноб. Он знал, О КОМ говорит Одиссей, и очень боялся встречи, которой теперь, вероятно, было уже не избежать.

– Вижу, ты угадал! – воскликнул итакийский базилевс. – И понимаю, что ты, возможно, так долго не возвращался в лагерь, именно опасаясь этого... Но я не мог отказать в помощи старику, обезумевшему от горя. У меня ведь тоже есть сын... И я не знаю, что сталось бы со мной, если бы моего сына на моих глазах привязали за ноги к колеснице и проволокли, как тряпку, по земле.

Пелид резко повернулся к Одиссею. Его глаза так страшно сверкнули, что, при всем своем бесстрашии, итакиец отступил на шаг.

– Ты будешь судить меня?! – глухо спросил Ахилл. – Изволь! Сын есть и у меня, а у тебя не было и никогда не будет такого друга, каким был мой Патрокл!

– Я знаю и не осуждаю тебя, даже в мыслях! – воскликнул Одиссей с такой несвойственной ему горячностью, что Ахилл сразу поверил в искренность его слов. – Просто я пожалел старика, и знаю, что ты тоже пожалеешь его. Решай все сам. Я ухожу, Ахилл, и прошу тебя простить мою смелость. Царь Приам ждет тебя. И ты знаешь, что ему нужно: всего лишь то, что, быть может, еще осталось от тела его первенца, если осталось что-нибудь.

Сказав это, Одиссей повернулся и исчез в темноте.

Несколько мгновений Ахилл в полной растерянности стоял перед входом в шатер. Будь Гектор действительно мертв, Пелиду, возможно, было бы сейчас легче. Но что, в самом деле, должен он сказать человеку, пережившему из-за него боль, которую не всякий вынес бы, сохранив рассудок?

Внутри шатра горели, зажженные Антилохом, два высоких бронзовых светильника. Сам юноша стоял, прислонившись к центральной опоре, положив правую руку на рукоять меча. Его фигура была ярко освещена, тогда как человек, сидевший на низкой скамье, был весь в тени. Герой сперва не увидел ничего, кроме рук, свесившихся между коленей, сухих и безжизненных, желтых, как пергамент, со взбухшими синими жилами.

– Мой базилевс! – воскликнул Антилох, оборачиваясь к вошедшему. – Одиссей привел сюда...

– Я знаю! – как можно тверже ответил Пелид – Я видел Одиссея. И я благодарю тебя, Антилох. А теперь ты можешь идти.

Юноша заколебался.

– Но...

– Ты что, думаешь, будто мне что-то угрожает?! – воскликнул герой. – Ступай, говорю тебе, и последи, чтобы никто не подходил к шатру близко – я не желаю, чтобы нас подслушивали. Иди!

Когда полог шатра упал, базилевс медленно приблизился к сидящему.

Тот поднял голову и пристально, сквозь застилавшую его глаза пелену, посмотрел на подходившего героя. В грозном величии огромной и мощной фигуры Ахилла было что-то невероятное, что-то не от человека, а как будто от божества. Но лицо было таким измученным и печальным, что не могло вызвать страха.

Сидевший встал. Он был очень высок ростом, хотя и много ниже Ахилла. Однако сейчас спина троянского царя ссутулилась так, будто у него вырос горб. Вместо обычной богатой одежды на Приаме был темно-синий траурный хитон и такой же плащ, широкий и длинный, без украшений. Красивые седые волосы царя Трои, обычно аккуратно уложенные, сейчас просто висели до плеч, обрамляя потускневшее, серое лицо. Голова старика была непокрыта.

Мгновение он стоял, вглядываясь в Ахилла, затем сразу, будто потеряв силы, упал перед ним на колени.

– Я пришел молить тебя о милости, великий Ахилл! Милости к самому несчастному из смертных!

Он заплакал навзрыд, и Ахилл вдруг ощутил дикое, позорное желание выскочить из шатра и убежать. Подавив его, он нагнулся и взял старика за руки.

– Встань, царь Приам, встань! Ты – безумец, что решился проникнуть сюда... Хорошо, что тебе встретился Одиссей, благородный и мудрый человек, но встреть ты кого угодно другого, тебя взяли бы в плен, а возможно, и убили.

– Разве я хочу жить? – проговорил троянец глухо. – Не поднимай меня, богоравный Ахилл! Я не встану с колен, пока не услышу твоего ответа... Я пришел молить тебя вернуть мне тело моего бедного сына! За любой, за какой угодно выкуп позволь нам с женою облить его слезами!.. Гекуба молит богов о том, чтобы хоть коснуться вновь его кудрявых волос! Сжалься над нами! Я, некогда самый великий из азиатских царей, теперь унижен, как последний из рабов! Может ли быть что-нибудь страшнее... Смотри: я целую руку, убившую моего сына!

С этими словами он поймал руку Пелида и прижал ее к губам, задыхаясь от слез. В этот миг Ахилл принял решение, и сразу его смятение улеглось. Он твердо знал, ЧТО должен сделать, и удивился, почему подумал об этом только сейчас.

– Встань же, Приам! – сказал он уже громко и спокойно и силой поднял старика, а затем подвел к стоявшему возле одного из светильников креслу. – Садись и выслушай меня, и, возможно, тебе станет лучше. Хочешь глотнуть вина?

– Нет, нет! – прошептал Приам. – Говори! О, я вижу в твоих глазах жалость... Ты смягчился! Ты пожалеешь нас...

– Послушай, царь! – продолжал Ахилл. – Все, что случилось с вами и с нами, очень трудно исправить. Война, которая началась из-за мерзости, совершенной твоим сыном Парисом, натворила слишком много бед. Ее пора закончить, эту войну. Согласен ли ты?

Старик низко опустил голову.

– Я думаю об этом день и ночь. Мы же пытались, мы же вели переговоры. Но условия Агамемнона были всегда слишком тяжелы.

– Да, я это знаю. Но тогда у Трои был могучий защитник. Вы могли на что-то надеяться. Если не на победу, то на какое-то равновесие сил. Теперь Гектор пал. И Агамемнон пылает желанием взять Трою, даже угробив ради этого половину всех ахейцев. Я не могу этого допустить!

Глаза Ахилла заблестели, и Приам, внимательно его слушавший, невольно пристальнее всмотрелся в лицо молодого человека.

– Ты не хочешь этого? – тихо спросил он.

– Мне уже нечего терять, – сказал герой так же спокойно – Твой Гектор убил моего единственного друга, и мне все равно... Но я не хочу, чтобы гибли другие, их ведь тоже кто-то любит! Послушай, царь Приам. Вот мое условие: я склоню Атридов к новым переговорам, уговорю большую часть царей, им тоже до смерти надоела война. Ты же, со своей стороны, поведешь переговоры о мире и выполнишь самые суровые условия. Вернешь Елену ее мужу Менелаю, заплатишь какую угодно дань... я знаю, как несметно богата Троя. Ты пойдешь на все, кроме сдачи города, и в конце концов мы добьемся своего: война будет прекращена, и наши корабли уплывут отсюда. И если ты это сделаешь, я верну тебе твоего сына.

Приам покачал головой.

– Сына? Сына мне уже никто не вернет.

Ахилл сел против Приама на свою лежанку, затем, подавшись вперед и понизив голос, проговорил:

– Нет, я верну тебе именно сына, а не тело, о котором ты молишь. Гектор жив, клянусь молнией Зевса!

Если бы шатер зашатался и упал на голову старика, тот не вскрикнул бы так отчаянно и не вскочил с таким проворством на ноги.

– Что ты говоришь?! – крикнул он, – Ты хочешь лишить меня рассудка?!

– Я говорю правду, – Пелид опустил голову, уходя от горящего взгляда старика. – Я не знал, что не убил его, иначе не протащил бы за своей колесницей. Но потом... потом я увидел, что он жив, и мне удалось... Словом, я укрыл твоего сына в надежном месте, царь. Его и его жену Андромаху.

Старый царь молча, расширенными глазами смотрел на базилевса. Он еще не верил в то, что услышал. Но всеми силами хотел поверить...

Немного сбиваясь, Ахилл рассказал Приаму обо всем, что произошло после того, как его колесница покинула поле битвы. Рассказал и о том, как хотел добить Гектора, поняв, что тот жив, и как не смог этого сделать. Однако о том, куда он перенес раненого и где спрятал вместе с явившейся так вовремя Андромахой, Пелид не стал говорить.

– Мне нельзя увидеть его? – еле слышно спросил Приам, – Я понимаю, ты не хочешь, чтобы я знал место... Завяжи мне глаза, если хочешь. Но мне бы только убедиться...

– Нельзя, – твердо сказал Ахилл. – Кроме всего прочего, это опасно. Тебя не должны видеть. А убедиться ты сможешь спустя несколько дней, когда к твоему сыну хотя бы немного вернутся силы. Я думаю, он напишет тебе письмо. Для того, чтобы ты мне поверил.

– Я верю тебе! – воскликнул Приам. – Почему-то верю, хотя твой рассказ похож на сказку или сон. Но... ты говоришь, что Гектор еще на грани жизни и смерти. А если... если он умрет?

– Надеюсь, этого уже не случится, – не думая, Ахилл охватил руками колени, как делал в детстве, и сидел, чуть покачиваясь, почти не поднимая глаз. – Мы встретимся с тобой через... через десять дней, царь. Тогда, когда уже не будет сомнений в том, что твой сын будет жить и поправится. Тогда и условимся, как и когда ты начнешь переговоры. До этого времени я удержу Атридов от каких-либо попыток напасть на Трою. Я скажу им, что мне нужно время для соблюдения траура по Патроклу, а тебе – чтобы почтить память Гектора. Скажу, что тело я тебе отдал. А чтобы ты знал, как обстоят дела, вели своим караульным каждую ночь внимательно смотреть на равнину. Если случится самое плохое, я зажгу перед Скейскими воротами три костра. Но этого не случится! Не знаю, отчего, но я уверен.

Ахилл сказал это так решительно и с такой искренней надеждой, которую даже не пытался скрыть, что старик взглянул на него с изумлением и чуть заметно покачал головой.

– Так кто ты, в самом деле? Никогда бы прежде не поверил! Что же, я буду молить богов, чтобы костры не загорелись. Буду верить, что мой мальчик останется жить, как веришь в это ты. Мне... можно, я скажу Гекубе?

Ахилл нахмурился.

– Я хочу, чтобы ни ахейцы, ни троянцы не знали о том, что Гектор жив. Не знали до тех пор, пока не закончатся переговоры.

– Почему? Я понимаю, почему не должны знать ахейцы. А троянцы?..

– А ты веришь, что молва не улетит из Трои в наши лагеря? Бывало уже такое... И еще: если троянцы будут знать, что Гектор жив, у них снова появится надежда на могучего защитника, и переговоры могут опять сорваться. Твои богатые родственники и придворные пожалеют своих сокровищ. Так ведь уже было во время прошлых переговоров, да? Я требую от тебя клятвы, царь Приам – клятвы, что ты скроешь правду ото всех, пока ты не заключишь твердого договора с Агамемноном.

– Я дам тебе клятву! – поспешно воскликнул старик, – И я признаю, что ты прав. Боги дали тебе мудрость не по годам... Но я прошу позволения сказать только Гекубе, моей жене. Я едва ли смогу скрыть от нее... Позволь!

Один из светильников вспыхнул ярче, и пятно света, расширившись, захватило склоненное вперед лицо Приама. Его только что мертвые щеки заливала краска.

Ахилл пожал плечами.

– Решай сам. Я плохо знаю женщин. Ты уверен, что у царицы достанет выдержки не выдать нас? Что она не натворит глупостей?

– Скорее я их натворю! – слабая улыбка промелькнула на губах Приама. – Ты, возможно, плохо знаешь женщин, великий герой, но моей жены ты не знаешь вовсе. Она – само мужество. И ее поддержка понадобится мне для этой трудной игры. Я скажу ей и больше – никому.

– Хорошо, скажи. Я согласен.

– И последнее, – Приам еще сильнее подался вперед, и его глаза стали вдруг твердыми и острыми, как два ножа. – Я сделаю все, что смогу, чтобы заключить мир. Но если это окажется бесполезно? Если я не смогу?

– А ты смоги! – Ахилл ответил взглядом на взгляд – словно отбил удар. – Ты должен, царь!

– Что будет с Гектором, если это не удастся? – резко спросил Приам.

– Гектор – мой пленник, – спокойно сказал Пелид. – И, если ты не выполнишь моих условий, я снова буду с ним драться. О, разумеется, только тогда, когда он будет в силах. Но и в этом случае я убью его, и ты это знаешь, царь Приам.

Старик содрогнулся.

– Да, тебя нельзя победить! Когда ты сражаешься, видно, что страх смерти тебе неведом.

– Это неправда, – покачал головой Ахилл. – Я боюсь смерти, как и все люди. Только мое горе в последние дни затмило и страх, и все остальные чувства.

– Но говорят, что твоя мать-богиня сделала твое тело неуязвимым для оружия смертных, – осторожно заметил царь Трои.

Герой посмотрел на него с изумлением.

– А о тебе говорят, что ты самый мудрый из восточных царей и, к тому же, самый образованный. И ты веришь в эту сказку? Посмотри на меня. Вот, видишь, шрамы? Вот, вот и вот. Раз есть шрамы, то были и раны. Смотри, я беру нож и колю себя в руку. Видишь кровь? Я сам никогда и никого не пытался убедить в какой-то там своей неуязвимости, потому что считаю эту легенду полнейшей бессмыслицей. Нет у меня никаких свойств, не присущих смертным. Просто я умею сражаться лучше других. Но хватит об этом... Мне бы очень хотелось, чтобы переговоры удались. Очень.

Ахилл встал, откинул полу шатра и дважды негромко ударил костяшками пальцев в висевший на опорном столбе медный гонг. Но, как ни глух был звук гонга, из соседнего небольшого шатра тотчас показалось сонное личико Брисеиды.

– Что?.. – спросила она, одной рукой протирая глаза, а другой втыкая в узел растрепанных волос длинную костяную шпильку.

– Буди Кадму и Мельтиду, – приказал базилевс. – Шума не устраивайте, но побыстрее приготовьте хорошую трапезу и подайте сюда. И вина захватите – лучшего, какое у меня есть. Да, Брисеида, и принеси мне два-три твоих платья. Я потом подарю тебе другие.

– Зачем, господин мой? – растерянно спросила девушка.

– О, боги! Ну не нимф же в лесу соблазнять! Для этого я нашел бы что получше. Если я говорю, то и делай, что сказано!.. Ну, поживее! И еще: нагрейте воды и принесите сюда кувшин и таз. Да влейте в воду побольше ароматного масла.

Он повернулся к Приаму и, уже совершенно овладев собой, поклонился.

– А теперь, могучий царь великой Трои, когда мы заключаем с тобой договор, позволь оказать тебе гостеприимство. Мои рабыни омоют твои ноги и подадут ужин. Мы поужинаем вместе – я три дня почти ничего не ел, если не считать трех-четырех кусочков пережаренной барсучины... Ты окажешь мне такую честь? А потом я сам отвезу тебя к Скейским воротам.

Ожившие глаза троянского царя ярко блеснули.

– Человеку, который сохранил жизнь моего первенца, я и сам омыл бы ноги. Это ты оказываешь мне честь, богоравный Ахилл!

– Я не богоравный! – покачал головой Пелид, вновь опуская и отводя глаза. – Куда уж мне... Боги могут много больше нас, смертных. Но я никогда не слышал, чтобы они отказывались от мести и щадили своих врагов.

Глава 14

Одиссей никому не рассказал о появлении в ахейском лагере троянского царя, которого он тайно привел к Ахиллу. Но вскоре все и так поняли, что либо Приам, либо его послы были у мирмидонского базилевса. Старый Нестор по поручению Ахилла сообщил Агамемнону, что тело Гектора за немалый выкуп возвращено троянцам, и что сам Ахилл просит на двенадцать дней отложить всякие военные советы и, тем более, не планировать сражений.

– Его скорбь о Патрокле слишком велика и неутешна, и эти дни нужны ему не только для приличествующего траура, но и для того, чтобы просто немного прийти в себя, – сказал мудрый возничий. – Он сейчас проводит все дни и ночи либо у кургана своего друга, либо в лесу, отдаваясь охоте и простому созерцанию. К тому же, эти двенадцать дней просил у него и Приам для того, чтобы, в свою очередь, справить тризну и соблюсти траур по Гектору. Какие бы чувства мы ни испытывали к погибшему, это был величайший из троянских воинов и величайший из наших врагов.

Агамемнону нечего было возразить на это. Спустя два дня и сам Ахилл появился в его шатре и подтвердил свою просьбу, причем говорил он так почтительно и выглядел таким подавленным, что у Атридастаршего не хватило духа проявить нетерпение. Он не мог предположить, что угнетенное состояние Ахилла вызвано не только и не столько его горем, сколько невыносимым смущением, которое испытывал герой, вынужденный впервые в своей жизни лгать...

Агамемнон дал обещание и утешался тем, что караульные каждый день говорили ему о доносящихся со стороны Трои многоголосых рыданиях. Троянцы не просто оплакивали славного героя, они оплакивали и страшную участь своего города, потерявшего могучего защитника. Атрид думал об этом и улыбался про себя – ему уже виделось, как он катит на боевой колеснице по горящей разрушенной Трое... Нетерпение его росло, и на третий день после разговора с Ахиллом он зашел в шатер к своему брату, чтобы для начала обсудить будущее с ним вдвоем.

Шатер Менелая стоял, как полагалось, посреди спартанского лагеря. Он был раза в два меньше шатра Агамемнона, но выглядел куда наряднее. Менелай любил удобства и блеск, и даже здесь, среди сурового походного быта, не отказывал себе в этом.

Шатры базилевсов обычно отличались от шатров простых воинов только размерами, да еще тем, что воины жили по десять-двенадцать человек вместе. Сшиты были все эти жилища из самой толстой и плотной ткани, пропитанной воском, чтобы не пропускала влаги.

«Походный дворец Менелая» (как величали его воины с легкой руки Терсита) был сработан из отлично выделанных бычьих шкур. Снаружи его украшали вклепанные по швам медные бляхи и свисающие с верхней части опор конские хвосты, вроде тех, какие крепились на шлемах. Внутри шатер и в самом деле напоминал уменьшенный дворец, по крайней мере, убран и обставлен был со всей возможной роскошью.

Земляной пол, тщательно выровненный, был посыпан светлым речным песком и устлан двойным слоем ковров персидской и фиванской работы, частью трофейных, частью привезенных из Спарты. Такие же ковры висели по всем четырем стенам, увешанным поверх них кинжалами, луками, колчанами и щитами, как ахейскими, так и троянскими.

Постель базилевса находилась не у стены, как обычно, но почти в центре жилища и представляла собою солидное возвышение, покрытое толстыми волосяными тюфяками и застеленное не плащами, шкурами либо грубыми шерстяными одеялами, как в других шатрах, но драгоценной фиванской тканью, с богатым и изысканным цветочным узором. В изголовье лежала шкура черной пантеры – подарок Агамемнона, а в ногах – шкура белого волка, которого еще в начале войны застрелил сам Менелай. Четыре кресла из драгоценного сандала располагались по углам шатра, и рядом с каждым из них возвышался светильник. Четыре почти одинаковых сундука, тоже из дорогих и редких сортов дерева, отделанные бронзой, костью и перламутром, стояли возле каждой стены, и по ним были прихотливо разбросаны кожаные и меховые подушки.

Войдя к брату, Атрид Агамемнон застал того полулежащим на ложе, возле накрытого стола. В еде Менелай тоже позволял себе несвойственные походным правилам излишества, доставляя своим рабам и рабыням немало хлопот. Было утро, но и легкая утренняя трапеза спартанского царя занимала половину стола: солидный кусок кабаньего окорока с каким-то ароматным соусом, тушенная в золе рыба, несколько изжаренных на вертеле голубей, виноград, оливки, апельсины, мед и свежайшие лепешки, еще почти горячие. И, конечно, высокий кувшин вина.

Это изобилие отчасти объяснялось и тем, что в то утро Менелай завтракал не один. Против него расположился в кресле афинянин Идоменей (который и принес вино, хотя у Атрида-младшего хватало своего). Они с царем Спарты не были близкими приятелями, но нередко беседовали, вместе трапезничали, либо играли в кости. Менелай, один из немногих, мог выносить бесконечное недовольство и жалобы Идоменея, и тот, видимо, это ценил, хотя едва ли представлял себе до конца, как трудно бывает с ним общаться.

– Ничего хорошего не выйдет из этого штурма, если он произойдет! – говорил Идоменей в тот момент, когда Атрид-старший откинул полу шатра. – Ну, сам посуди, даже если троянцы сразу не заметят, что мы лезем на стену, если на другой ее стороне удастся отвлечь их внимание... Все равно почти сразу туда кинутся воины, и много ли нас успеет взобраться наверх? Будет такая свалка, что трупов потом не сосчитаешь! И я, вот посмотришь, буду среди них... Ни с кем не бывает такого невезения, как со мною...

– Ты говоришь это перед каждым сражением, Идоменей! – воскликнул Менелай, смеясь и от смеха едва не подавившись виноградиной – Но ведь ты же жив! Ну признайся, что ты жив, несмотря на всю свою невезучесть. Значит были и более невезучие: ведь живы за эти годы остались далеко не все.

– Ну, многим из погибших повезло все равно больше! – Идоменей отпил вина и вздохнул. – Для них эта маята уже закончена. Другим еще престоит слава, почести, добыча... А я, вот посмотришь, перед самым возвращением домой и погибну! Вот будет несправедливость-то!

Агамемнон, слушая эти сетования, задержался при входе и, покуда его не заметили, забавлялся контрастом, который являли собою его брат и богатый афинянин.

Менелай, несмотря на всю свою любовь к роскоши и богатству, во всем остальном был настоящий спартанец. И сейчас он возлежал за столом в одной набедренной повязке, белой с красной оторочкой, позволявшей видеть красивые линии его торса и стройных обнаженных ног. Пышную массу густых каштановых волос подхватывал сложенный узкой полосой кусок тонкой белой ткани, повязанный на троянский манер – длинный ее конец опускался на плечо базилевса, и на нем болталось крупное золотое кольцо с изумрудом. В здешнем жарком климате Менелай не стал, подобно Ахиллу или Патроклу, брить начисто бороду, но все же подстригал ее как можно короче, так, что она лишь чуть выступала на щеках, не скрывая мужественной формы его подбродка и резкой тяжелой линии щек. От этой крохотной бороды, равно, как и от его волос, исходил запах дорогого масла – это было еще одно «дворцовое» излишество, которое спартанский царь позволял себе среди походной жизни.

Что до Идоменея, то он был облачен в длинный, почти до земли, пурпурный хитон, поверх которого была наброшена широченная светло-коричневая хламида. На ногах вместо сандалий – высокие кожаные чулки с подшитой к ним толстой подошвой – троянцы носили такую обувь, путешествуя по горам, либо во время самых суровых зим, которые для большинства ахейцев все равно казались мягкими. Афинянин объяснял свое странное для жарких мест пристрастие обилием змей и абсолютной уверенностью, что именно его змея в конце концов и ужалит, и ему никто не сможет помочь. (Хотя за все годы войны от змеиных укусов пострадало не более тридцати-сорока человек, и из них никто не умер: у лекаря Махаона были припасены на этот случай нужные травы, и сами воины хорошо знали, что следует делать в случае укуса...).

Наряд Идоменея, при всей его необъятности, не скрывал массивности и неуклюжей полноты великого ворчуна, а обилие золотых колец и браслетов на открытых по локоть руках, подчеркивало массу жестких черных волос, которых на предплечьях и пальцах афинянина было почти столько же, сколько на его голове.

– Благородный Идоменей, боги не допустят твоей гибели! – воскликнул Агамемнон, кивая брату и обмениваясь с ним насмешливым взглядом. – Ты вернешься в Афины и непременно с богатейшей добычей!

– О, непременно! – возопил афинянин, воздевая руки к своду шатра. – Я так и жду этих великих сокровищ! Только скажи мне, славнейший из царей, знаменитый Атрид Агамемнон, откуда эти сокровища на меня свалятся? При штурме меня убьют обязательно, а если проторчим тут дольше, боги, вот увидите, пошлют нам вновь какую-нибудь болезнь, вроде той, которая поразила четыре сотни воинов этой зимой, и уж я-то заболею, с моим-то везением!

– За твое везение, Идоменей! – захлебываясь смехом, воскликнул Менелай, опрокидывая кубок вина и знаком приглашая старшего брата сесть рядом с собою. – Агамемнон, пей с нами! Выпьем за славного нашего Идоменея, который обладает редчайшим свойством в мире: он умирает вот уже двенадцать лет всеми возможными смертями и до сих пор жив и в здравии!

– О да! Хорошо, что у наших врагов нет таких свойств! – подхватил Атрид-старший, наполняя поданный братом кубок. – Не то не слыхать бы нам нынешних стенаний из-за Скейских ворот...

– Да, эти вопли ласкают слух лучше струн кифары! – согласился Менелай. – Вот я бываю зол на Ахилла из-за всех его сумасшедших замашек, а как его не боготворить, когда он одним ударом своего копья открывает нам путь к победе, к сокровищам Трои, к возвращению домой!.. Пускай-пускай троянцы воют! Так ли еще им придется взвыть в скором времени!

Агамемнон залпом выпил вино и налил себе новый кубок, другой рукой отгоняя пчелу, с жужжанием вившуюся возле горлышка ароматного кувшина.

– Только бы на Ахилла снова не «нашло»! – проговорил он, хмурясь. Не нравится мне его нынешнее нежелание даже говорить о сражениях... Ведь Патрокл умер, а клятвой с нами был связан только он, а не Ахилл... Правда, когда Патрокла убили, наш герой в ярости кричал, что останется здесь до окончания войны, но кричал, а не клялся, да к тому же и война может закончится по всякому...

– Но он же убил Гектора! – пожал плечами Менелай.

– Убил, – кивнул Агамемнон. – И тело его проволок за колесницей. Признаюсь, даже меня дрожь прошибла, когда он это сделал. Но прошло два дня, и великий воин размягчился и отдал труп старику Приаму. Говорит, что за богатый выкуп, только никто не видел этого выкупа...

– А вот я думаю, ЧТО он вообще мог отдать? – проговорил Идоменей, между своими жалобами успевший уничтожить солидный кусок окорока и уминавший сочную голубиную тушку, которую обильно запивал вином и заедал виноградом. – Если он, по его же словам, бросил тело прямо на равнине, то спустя два дня шакалы оставили бы от него только кости, да, возможно, клочья одежды...

– И поэтому, – подхватил Менелай, – Приам и Гекуба не устроили публичного оплакивания тела и сожжения его в присутствии всех троянцев.

– Откуда ты знаешь? – быстро спросил Атрид-старший.

– Болтают в моем лагере, – пожал плечами Менелай. – Наши воины ведь нет-нет, да общаются со здешними пастухами, которых встречают на холмах, и с варварами, которые преспокойно торгуют и с троянцами, и с нами. Да, старик-царь заплатил, видно, только за косточки своего сына. И уж этого троянцы никогда не простят Ахиллу и будут призывать на него проклятия всех богов. Значит, ему выгоднее как можно скорее уничтожить их всех или почти всех...

– Сильнее всех его, вероятно, проклинает твоя Елена! – сказал афинянин, кидая птичьи кости в медный тазик и вновь отрезая себе свинины. – Я слышал, что троянцы давно в злобе на нее, а Гектор один защищал ее от их нападок...

– Тем более славно, что больше нет Гектора! – произнес Менелай с великолепным спокойствием. Только алые пятна, разом вспыхнувшие на щеках, выдали его гнев.

Агамемнон хотел было осадить Идоменея за дурацкую шутку, но тут послышался удар гонга.

– Кто идет? – спросил Менелай резко.

В шатер заглянул молодой воин.

– Ты здесь, царь Агамемнон? – спросил он, – Я так и думал... К тебе явился жрец.

– Что? Какой еще жрец? – в недоумении спросил верховный базилевс.

– Жрец Аполлона Хрис.

– О, боги! И что ему надо теперь? – царь поднялся, недовольным движением откладывая кусок лепешки, – Ну, веди же его сюда... Сто лет бы не видел этого старого негодяя, из-за которого приключилась ссора с Ахиллом и случилось столько бед. Давай-давай, Каст, приведи его! Чем раньше он придет, тем скорее, надо надеяться, и уберется...

Жрец Аполлона появился, действительно, очень скоро. Он был не в обычном белом облачении, а в темно-синем длинном хитоне. Кусок ткани того же цвета покрывал его голову, подхваченный вдоль лба полоской темной кожи.

Войдя, Хрис низко склонился перед верховным базилевсом и его братом.

– Да пошлют тебе боги свою милость и покровительство, великий царь! – произнес он негромким, но необычайно звучным голосом.

Хрису чуть перевалило за шестьдесят, но он был крепок и силен. Высокая фигура и широкие плечи, твердая походка, гордая посадка головы говорили о крепком здоровье и твердости духа. Худощавое, волевое лицо покрывал густой загар, на фоне которого были особенно выразительны голубые, светлые глаза, пронзительные и ясные, живые, как у юноши.

– Приветствую тебя, мудрый жрец! – отозвался Агамемнон, не меняя позы (он полулежал на ложе брата, свесив лишь ноги в пыльных сандалиях). – Что привело тебя на этот раз? Надеюсь, тебя никто больше не обидел? И отчего ты не в жреческой одежде, а в этом синем мраке?

– Никто не наносил мне обиды, о Агамемнон! – ответил Хрис спокойно. – А моя одежда – знак траура по величайшему из героев Трои за все время ее существования. Но к тебе я пришел с доброй вестью.

– Вот как! – проговорил царь, глаза которого налились злостью при упоминании о Гекторе. – Что же это за весть?

Хрис вновь поклонился.

– Помнишь ли ты, славный Агамемнон, что когда мне, по твоему повелению, вернули мою внучку, я пообещал тебе поведать первое же предсказание сребролукого бога, которое сможет вселить радость в твою душу? Так вот, все эти дни, все дни после гибели нашего Гектора, я каждый день приносил жертвы на алтаре и молил Аполлона смилостивиться над нашим злосчастным народом... Сегодня, сразу, как рассвело, я тоже принес жертву, и вдруг огонь на алтаре возгорелся так ярко, что едва не опалил мне лицо. Я отступил перед пламенем, и тут услыхал голос – я говорил тебе, что иногда слышу это... Голос сказал мне, что война вскоре закончится.

– Вот как! – с невольным возбуждением Агамемнон привстал на ложе. Он знал, что Хрис действительно наделен даром пророчества, об этом в Троаде говорили все, хотя сам старик пророчествовал очень редко и твердил, что боится делать это.

– Вот как! И бог света сказал тебе, КАК она закончится?

– Он сказал только, что ее конец близок. Вернее, два конца.

– Как это понимать? Что означает «два»? – вместо брата спросил Менелай, тоже пораженный и заинтересованный словами жреца.

– Мне так было сказано, – твердо ответил Хрис. – Я не знаю, что это значит. Голос сказал: «Ожидай двух концов войны, и это будет скоро». И еще: «Если будет нарушено слово, тот, кто его нарушит, умрет. Прямо в своем доме».

– И это что значит? – спросил Агамемнон, – Что ты пугаешь нас, старик? Мы-то здесь, в любом случае, не у себя дома!

– Я сказал лишь то, что слышал, стоя перед алтарем бога Аполлона, – тихо произнес Хрис, медленно отступая к выходу из шатра, – Я поклялся поведать тебе добрую весть: вот она. В любом случае, конец войны ДЛЯ ТЕБЯ – весть добрая. Думаю, ты, великий царь, никогда не нарушаешь своего слова! А теперь, прощай. Я должен рассказать о своем видении и царю Трои, даже если он сочтет эту весть дурной ДЛЯ СЕБЯ. А, быть может, и нет...

Он повернулся и ушел, спокойный и таинственный, как обычно, и ни у кого не возникло даже мысли задержать его. Но слова пророчества будто еще звучали, и слышавшие их долго молча смотрели друг на друга, пытаясь понять, угроза или надежда была в этих словах.

* * *

Ранняя еще полупустая электричка оказалась теплой и уютной – с мягкими сиденьями, без единой выбитой рамы в новеньком вагоне. Аня опустила голову на плечо мужа. Ее пуховый платок сполз на затылок, и рыжие, влажные от растаявшего снега волосы защекотали Михаилу щеку.

– У тебя волосы, как у Андромахи, – прошептал он, целуя ее в макушку.

– Угу... И я такая же сумасшедшая! Как она, бросила детей и помчалась за тобой неизвестно куда.

– У нее был один ребенок. И ситуация совершенно другая. Никто же меня не убивал. Слушай, а как здорово! Я тоже верю, что повесть документальная, и все было так, как там написано.

– И я тоже! – поддакнула Анна. – Мне кажется, такое бы просто не придумалось. В то время, когда поступок Ахилла показался бы всем полным идиотизмом... Миш, а мы до твоего отъезда приедем хотя бы еще разок? Вера готова помочь. И спят они с ней нормально.

Он улыбнулся.

– Да, мы – плохие родители. Я договорился через три дня. На все воскресенье. А во вторник я уже еду.

– Помню, – Аня сонно кивнула. – И я обещаю тебе, Мишенька, что, пока ты будешь в Турции, я не поеду к Каверину и не стану слушать продолжения без тебя.

– Ну ты прямо, как в верности клянешься! И зря: он все равно без меня читать не станет, – обиженно отрезал Миша – Я нашел, в конце концов, эту рукопись, или ты?

Но Анюта не услышала его возмущенных слов. Она заснула, утонув щекой в воротнике его дубленки.

ЧАСТЬ III

ГЕКТОР И АНДРОМАХА

Глава 1

Медленно и с трудом выбирался Гектор из своей мучительной агонии, прорываясь назад, к жизни. В его полуобескровленном, разбитом и измученном теле оставалось ровно столько сил, чтобы продержаться между бытием и небытием те первые сутки, в течение которых волшебное снадобье старого Хирона проникало через страшную рану в горло и грудь, вливалось в кровь, согревая ее и помогая ей течь по жилам, пробуждало сердце, заставляя биться сильнее и ровнее, начинало заживлять изуродованные острым железом ткани.

Могучее лекарство победило и остановило смерть. Но та еще не отступила, она затаилась рядом, выжидая, зная, что раненый попрежнему в огромной опасности, что любое резкое движение или даже слишком сильный вздох могут убить его.

Все это время Гектор был в беспамятстве или в жестоком бреду. Последний проблеск сознания запечатлел в его душе мгновения животного ужаса и беспредельного отчаяния, когда, открыв глаза, изувеченный и распластанный в кровавой грязи, он увидел над собою лицо своего убийцы и занесенный для удара меч.

Но удара не последовало. А потом сознание пропало, заволоклось нечеловеческой болью. Эта боль сжигала и разрывала все тело до тех пор, пока что-то теплое и одновременно освежающее не прикоснулось к ране на горле, к разбитой спине, к раненому бедру. Чудодейственная мазь начала действовать почти моментально, и мучения ослабели – потом стало глубже забытье и гуще мрак.

Затем навалились жар и бред, и демонические видения поселили не в сознании – его все так же не было, – но в подсознании[23] беспомощный страх. То он вновь ощущал, как чудовищная и неумолимая сила тащит его все быстрее и быстрее по земле, и земля становится раскаленной, жжет тело, и рвет на части… То какие-то гигантские птицы с кровавыми когтями спускались к нему, все ниже, нацеливая когти в глаза и в грудь, и он хотел закричать, но крик не мог вырваться из сдавленного жаром горла... То вдруг он падал в бездну, и снизу, навстречу его бесконечному падению, вздымались языки пламени, и ему казалось, что он уже горит, уже почти сгорел, но при этом полет вниз и вниз продолжался, и из бездны долетали чьи-то жуткие вопли и вой…

А потом все прошло. Жар, боль, страх, видения. Непроглядный и беззвучный мрак окружил и словно отделил его от всего мира. И лишь через какое-то время некоторые звуки стали проникать сквозь это безмолвие, и в подсознании своем Гектор понимал, что это уже не бред, что он действительно слышит что-то, происходящее во вне...

Голос Андромахи. Показалось? Нет, то была она, и она что-то кому-то говорила. Что? Он не мог разобрать слов – словно перед тем нырял, и вода налилась в уши. Кто-то отвечал ей. Мужчина? Да. Вот она плачет. Или снова ему кажется?

Призрачное полусознание исчезало и появлялось вновь. Ощущения, которые он теперь испытывал, были уже не мучительны. Боль еще была, еще возникала – то при более глубоком вздохе, то от чьих-то прикосновений к ране на горле. Но она уже не наполняла всего тела, не была невыносима и непобедима. И спина уже не горела и не разламывалась.

Еще через некоторое время он стал смутно чувствовать, как его приподнимают, поворачивают, меняют повязки, как чьи-то осторожные пальцы разжимают ему губы и вливают теплое питье, от которого ему всегда делалось лучше. Он уходил в мягкое, уже не бредовое забытье, потом выплывал из него, вновь слышал родной голос Андромахи, чувствовал, как она гладит его плечи, целует его. И еще одни руки прикасались к нему. Очень сильные – однажды Гектор ощутил, как они отрывают его от постели, на которой он лежал, и поднимают, легко, будто его тело совсем ничего не весит... И при этом они, эти руки, необычайно мягки, их прикосновения осторожны, почти нежны и никогда не причиняют боли. Но голос, голос! Как будто бы он его уже слышал... Или нет?

Все это были не мысли и даже не ясные ощущения, а только отзвуки реальности в неосязаемой глубине сознания.

Впервые по-настоящему Гектор пришел в себя на седьмой день после ранения. Он будто вынырнул из глубочайшей бездны и, осознав, что все ясно слышит и чувствует, постарался понять, где он и что с ним. Он ощутил себя лежащим на спине, на довольно мягком ложе, застеленном гладкой скользящей тканью. Его обнаженное тело было по грудь прикрыто другой тканью, более плотной, но тоже мягкой. На шее, на груди, на правом бедре он почувствовал прикосновения плотных повязок.

«Я ранен, – сказал он себе. – Да, я помню. Я ранен. Хотя я ведь был не ранен, я был убит! Так что же это?! Что со мной?»

Он открыл глаза. Полупрозрачный туман, вначале окутавший все и мешавший смотреть, рассеялся. Гектор увидел над собою земляной свод со свисающими, замысловато переплетеными корнями, покрытый кружевом мха и светлых лишайников. Из узкого бокового проема стекал ручеек неяркого утреннего света. Где-то, совсем рядом, тихонько журчала вода.

Он попытался приподнять голову, но даже слабое напряжение вызвало резкую острую боль, которая прожгла шею и грудь. Гектор застонал и на мгновение зажмурился. Вновь открыв глаза, он увидел над собою испуганное лицо Андромахи.

– Гектор, милый!

Ее нежный голос, полный тревоги, сразу погасил боль.

Раненый попытался улыбнуться, и это ему удалось.

– Гектор, ты видишь меня? – проговорила молодая женщина. – Ты меня узнаешь?

– Да.

Он прошептал это хрипло и еле слышно, но затем уже яснее:

– Здравс...твуй… Андромаха!

Она поцеловала раненого в запавшую, заросшую густой щетиной щеку.

– Здравствуй, муж мой!

Гектору было очень трудно говорить, при каждом слове снова просыпалась боль, но смутное волнение и вопросы, родившиеся в сознании, едва он очнулся, заставили его спросить:

– Где... Где мы?

На лице Андромахи появилось замешательство, она как будто заколебалась, потом сказала:

– Мы с тобой в лесу. В гроте.

– Почему?

Молодая женщина опустила на миг голову. Она не знала, что ответить. Но затем, собравшись с духом, произнесла:

– Гектор, все хорошо. И будет хорошо. Так случилось, что... Словом, ты сейчас еще очень слаб, и не надо ни о чем говорить и беспокоиться. Поверь мне, самое плохое уже позади!

В это время вблизи послышались чьи-то шаги, четкие шаги мужчины. Андромаха обернулась и сказала, обращаясь к тому, кто, видимо, остановился в ногах постели:

– Он очнулся.

Последовало короткое молчание, будто тот, кто вошел, тоже был в замешательстве и не знал, как поступить. Потом захрустели ветви, из которых было устроено ложе, и над Гектором наклонилось загорелое и, как ему показалось, незнакомое лицо.

– Тебе лучше?

Голос был тот же, что слышался сквозь пелену бреда и забытья. Он был знаком и не знаком одновременно. Гектор не мог понять, слышал ли его когда-нибудь прежде. Видел ли он это лицо? Сначала он подумал, что, пожалуй, не видел. Худощавое, с немного острыми, но почти идеально правильными чертами, тонкое и резкое одновременно, еще очень молодое, в обрамлении коротко остриженных черных волос. «Почему он так острижен? – подумал раненый. – Раб? Не может быть! Тогда, значит, траур?». На мгновение этот человек показался ему похожим на кого-то из братьев. Но нет, что-то в нем было совсем особенное, что-то, что будило тревожное и жадное воспоминание.

– Мне лучше, – Гектор старался говорить яснее и громче. – А кто ты?

– Хозяин этого грота, – ответил незнакомец и странно посмотрел на Андромаху, будто взглядом просил ее о чем-то молчать.

– Троя... – вдруг прошептал раненый, испуганный внезапной мучительной мыслью – С ней ничего?..

– Троя стоит, как и стояла! – голос молодого человека выдал чуть заметное напряжение. – С ней ничего не случилось.

Гектор с облегчением перевел дыхание, вновь причинив себе боль, но на сей раз почти ее не заметив. И тут же понял, что встревожило его в незнакомце: тот говорил хотя и на очень правильном критском наречии, но с интонациями, необычными для троянца. Он не мог быть жителем Троады. Варвар? Но те говорят совсем не так, да и совершенно не так выглядят. Неужели данаец? Но тогда...

И вдруг словно ярчайшая вспышка озарила сознание Гектора – он вспомнил, где слышал этот ровный и низкий голос, пугающий своей силой и глубиной, даже когда звучал совсем тихо. И эти карие светлые глаза странной формы, со скрытым в них огнем, глаза, которые могли метнуть Зевесову молнию и устрашить больше, чем блеск оружия... Пришедшая к раненому мысль была страшна и невероятна, хуже, кажется, ничего не могло быть...

Но Гектор не привык лгать никому, и себе самому прежде всего. Он узнал того, кто склонялся сейчас над его постелью, того, кого он видел над собою в последние, как он думал, мгновения своей жизни, так же, как сейчас, без шлема, с обрамлявшими лицо короткими черными волосами.

– Ты... – прохрипел раненый, едва не теряя сознания от охватившего его смятения. – Я тебя узнаю! Ты...

Он рванулся, пытаясь привстать, но вновь не смог даже оторвать голову от кожаной подушки.

Андромаха вскрикнула, метнулась к мужу, и в то же время Ахилл очень мягко, но сильно опустил руку на грудь Гектора и властно прижал его к постели.

– Ты погибнешь, если будешь напрягаться и делать резкие движения, – твердо сказал базилевс – Рана на твоем горле еще не до конца закрылась, и жар только что прошел. Может быть, тебе не нужно было видеть меня, но ты все равно захотел бы знать все, что произошло, и Андромаха не смогла бы тебя обмануть. Этот грот далеко от ахейского лагеря, и никто, кроме меня, не знает, что вы – ты и твоя жена, здесь. Ахейцы считают тебя мертвым, Гектор.

Троянский герой молча слушал своего врага, пытаясь понять и до конца осознать всю непоправимость случившегося. Но если ахейцы не знают, то... Чего хочет теперь Ахилл?

– Почему... ты не убил меня? – глухо спросил раненый.

– Копье вошло недостаточно глубоко, – спокойно ответил Ахилл. – Ты первый, кто не умер сразу после удара моего копья.

– А потом... Почему потом не убил?

– Не знаю.

Базилевс сказал это просто и как-то растерянно, опустив глаза.

– Несколько дней подряд, – вмешалась между тем Андромаха, – Ахилл лечил тебя. Если бы не его снадобья и лекарское искусство, ты бы умер, Гектор. И верь мне: с нами не будет ничего плохого!

«Она-то откуда знает?! Почему так уверена?» – со злостью подумал Пелид.

Но злость его была не настоящей, не искренней, и герой промолчал. Его рука все еще лежала на груди Гектора, и он ощущал, какими неровными толчками бьется сердце раненого.

– Что ты с нами сделаешь? – спросил Гектор, невероятным усилием подавив накатившую дурноту.

Ахилл быстро взглянул на него.

– Не бойся. Все дурное, что я мог сделать в отношении тебя, я уже сделал. На второй день после нашего поединка ко мне в лагерь приходил твой отец... Нет, не смотри так, с ним ничего не случилось, он вернулся в Трою. Он приходил просить, чтобы я отдал твое тело...

– Ты ему сказал? – на этот раз Гектор не совладал с собою, и его голос задрожал.

– Да, ему я сказал, – проговорил Ахилл, отводя глаза от мучительно тревожного взгляда троянца – И разрешил сказать царице Гекубе. Через пять дней мы встретимся снова.

– Для чего?

Пелид отвернулся, встал, налил что-то в глиняную чашку и вновь подошел к постели.

– Тебе рано говорить и нельзя волноваться, Гектор. На, выпей.

– Что это?

– Молоко. Я добавил в него отвар одного корня... Ты выпьешь и уснешь. Не то у тебя снова будет жар. Обо всем, что предстоит сделать, мы поговорим дня через два.

– Нет! – губы Гектора побелели, но он по-прежнему боролся с наплывающим обмороком. – Сначала я должен знать... Я выпью все, что ты мне дашь, но только когда ты скажешь, что тебе нужно от царя Приама и от меня, Ахилл! Прошу тебя...

Эти последние слова прозвучали почти умоляюще, и вновь будто что-то острое кольнуло Ахилла в сердце. И когда он заговорил, его голос, до того ровный и бесстрастный, прозвучал очень мягко:

– Я договорился с царем Приамом, что, когда тебе станет лучше – чтобы он мог быть уверен в твоем будущем выздоровлении – он через послов начнет переговоры с Атридом Агамемноном о прекращении войны. Я обещал вернуть ему не твое тело, а тебя живого, если война будет окончена.

– На... На каких условиях? – выдохнул Гектор.

– На любых, кроме сдачи города. Приам умен и искусен в таких делах, он сумеет уговорить Атридов. Это все, чего я хочу. В моем намерении есть что-то плохое?

– Нет.

Гектор смотрел на Пелида если не с изумлением, то с новым, напряженным интересом.

– У меня... плохо работает голова, Ахилл... Если ты говоришь правду...

– Лгать я не умею. А теперь пей молоко и спи. Ты обещал.

И он осторожно, медленно приподнимая чашку, влил густое козье молоко, приправленное чем-то остро-ароматным, в рот раненого, с неосознанной радостью замечая, что тот уже легко глотает и ему, вероятно, не больно.

– Андромаха, подойди, – прошептал Гектор. – Я хочу тебя видеть.

Она взяла его руку и нежно потерлась об нее щекой.

– Я здесь. Я всегда с тобой!

– А... А как ты сюда?.

Но он не договорил. Слабость, пришедшая на смену напряжению, словно сковала язык. Тут же начало действовать снотворное, и уже не обморок, а глубокий сон, без сновидений и кошмаров, погрузил его в тихую прохладную тьму.

Глава 2

Пройдя через восточное крыло дворца и миновав один из его обвитых диким виноградом внутренних дворов, царь Приам поднялся по широкой каменной лестнице в покои царицы.

Было раннее утро, и он не встретил на пути никого, кроме стражи и рабов, подметавших двор и поливавших росшие в нем розовые и гранатовые кусты. Но царь не сомневался, что Гекуба уже не спит, она всегда вставала с рассветом, а в последние дни и вовсе почти не спала. Правда четыре дня назад, когда царь сообщил ей, взяв клятву молчать, что их сын жив, она после бурного разговора сразу уснула и спала мертвым сном весь день до вечера. Но потом тревога и смятение снова лишили ее сна.

Приам застал свою супругу в комнате, смежной с ее спальней, за резным, персидской работы столиком, накрытым для завтрака. Впервые со дня смертельного поединка Гектора с Ахиллом царица заставила себя по-настоящему поесть. Перед нею на тарелке лежала лепешка, выпеченная из ячменя с растертыми орехами, стояла чашечка меда и высокий кубок разбавленного родниковой водой вина. На небольшом серебряном блюде рассыпались спелые фиги.

Услыхав знакомые шаги мужа, Гекуба быстро обернулась и махнула рукой стоявшей позади ее кресла рабыне, приказывая той уйти. Потом встала и пошла навстречу Приаму.

– Да будет исполнен надежды твой день, царь, муж мой!

И тут же спросила совсем тихо:

– У тебя есть какие-то известия?

– Только одно, – отвечал царь, обнимая и нежно привлекая к себе жену – Ночью костры на равнине не загорелись, значит наш сын прожил эту ночь. А, значит, надежды еще больше. Он выздоравливает.

Гекуба со стоном опустилась назад, в свое кресло.

– Невыносимо! Невыносимо так ждать и ничего не делать! Это может помрачить рассудок!

И она порывисто сжала ладнями виски.

«Все та же! – подумал Приам, – Так же нетерпелива и так же сильна...»

Царице той весною исполнилось пятьдесят три года, она была на двадцать лет моложе своего мужа. Приаму, несмотря на все постигшие его в последние годы горести и лишения, всегда давали меньше его настоящих лет, но Гекуба, пожалуй, выглядела еще лучше: даже сейчас, после семи дней бессоницы, слез, отчаяния, она казалась женщиной лет сорока, величавой, полной сил и даже еще красивой. Она родила на свет восемнадцать детей и всех их сама выкормила, но ее стан остался стройным, а грудь высокой, хотя и утратившей пышность и свежесть. Лицо, в первые дни после поразившего ее горя бледное и окаменевшее, теперь, с пробуждением надежды, вновь окрасилось нежно-смуглым румянцем, в годы ее юности сводившим с ума всех мужчин, кто хоть раз ее видел. У царицы были карие глаза и каштановые, с золотым отливом волосы, в которые уже ворвалась седина, но их было слишком много, чтобы несколько седых прядок могли быть заметны в этой густой массе.

– Когда же ты встретишься с Ахиллом? – спросила царица мужа.

– Осталось четыре дня.

– Ах да, я знаю... Целых четыре дня! О, боги, боги!

Поймав тревожный взгляд царя, женщина тут же вновь встала, взяла его руки в свои и сказала, глядя ему прямо в глаза:

– Не бойся, я не выдам себя, не проговорюсь, не нарушу ничем твоих намерений, Приам. Ты знаешь меня. Если бы я только захотела... У меня ведь есть свои преданные рабы и воины, и я могла бы давно послать лазутчиков, начать искать. В конце концов, вблизи ахейского лагеря не так много мест, где Ахилл мог бы спрятать нашего сына. Но нет, не смотри с таким испугом: я знаю, что этого нельзя делать... Только скажи мне, во имя Аполлона, ты веришь Ахиллу? Ты веришь, что это – правда? И что Гектор действительно жив? А если...

– Нет! – почти резко перебил жену царь Трои – Ахилл мне не лгал, я это видел. Я слишком хорошо знаю людей, как и ты, моя прекрасная царица. И я ясно вижу, что этот человек не из тех, кому удается ложь. И для чего ему меня обманывать? Ему нет от этого никакой выгоды.

– Но, может быть, он хочет заманить тебя в ловушку?

Приам усмехнулся.

– Я и так был в его руках, когда пришел к нему один... И потом, поверь мне, жена моя, еще раз говорю: этот человек не коварен и не хитер. Хотя умен необычайно и не по летам многое понимает. Нет-нет, он меня не обманывает ни в чем. И его желание остановить войну тоже искреннее. А теперь взгляни-ка, что я получил сегодня еще до рассвета!

Он протянул Гекубе тонкую трубку свиного пергамента, и та, взяв ее, поспешно развернула. Пробежав глазами первые строки, она ахнула.

– Пентесилея! Царица амазонок!

Царь кивнул.

– И, как видишь, она пишет, что готова прислать отряд своих женщин-воинов на помощь Трое. Амазонки – большая сила.

– Кто привез письмо? – спросила царица, и ее тонкое выразительное лицо напряглось.

– Привезла амазонка, совсем юная – она добралась со стороны гор, к западным воротам. Я уже отправил с нею ответ.

Гекуба побледнела, потом ее лицо опять загорелось румянцем.

– И что ты ответил царице Пентесилее?

– Я ответил, – спокойно произнес Приам, – что сейчас нет ни малейшей надежды разбить ахейцев, даже и с помощью амазонок, потому что мы потеряли Гектора, и никто уже не сможет противостоять в бою богоравному Ахиллу. Еще я написал, что веду переговоры с Атридом Агамемноном, и мне ни в коем случае нельзя нарушать заключенного перемирия. Я поблагодарил могучую царицу и отказался от ее помощи, предложенной так великодушно.

Гекуба опустила голову, отошла к высокому квадратному окну и при свете залившей половину неба зари снова прочитала письмо.

– Она молода, но решительна и отважна, как львица... О ней ходят легенды. Приам, уверен ли ты, что поступил верно?

Он помрачнел.

– Не думай, что у меня не было искушения... Но об этом нельзя и помышлять. В наших руках жизнь Гектора, нашего Гектора, который значит для Трои больше, чем все ее сокровища, а для нас с тобою, Гекуба, больше, чем вся наша жизнь!

– Да.

Царица отвернулась, глядя в окно, и тут же еле слышно, будто разговаривая сама с собою, проговорила:

– Но если Ахилл хочет встретиться с тобою один на один, то и он может оказаться в нашей власти... Он сам сказал и показал тебе, что его неуязвимость – всего лишь легенда. А найти Гектора, как я уже сказала, было бы нетрудно.

Она не смотрела на мужа, потому что знала его слишком хорошо и предвидела, как он примет ее слова. У Приама редко бывали вспышки гнева, однако сейчас царица ждала одной из них. И удивилась, когда он, мягко взяв ее за плечи и повернув к себе, поцеловал в лоб и по-отечески ласково произнес:

– Вот этим и отличается женщина от мужчины. Все самое плохое, что рождают демоны в наших мыслях, мужчина таит ото всех и от самого себя, и от этого зло, проникшее в него, затаившись, растет и свивает гнездо в его душе. А женщина открыто высказывает самые страшные и безумные намерения, и тогда они вызывают стыд в мужчине, а потом и в ней самой, и их удается прогнать и отбросить. Я знаю, что тебе уже стыдно, Гекуба. И потом, если бы ты увидела этого человека, который держал в своих руках и сохранил жизнь вот уже второго нашего сына, если бы ты видела его и говорила с ним, у тебя не родилось бы ни одной мысли причинить ему зло.

– Я видела его только со стены, – глухо сказала Гекуба – Только на колеснице, за которой он волок тело Гектора.

– Гектор жив, – голос царя обрел твердость и стал повелительным и жестким. – И мы увидим его живым, если я сумею сдержать слово. А ты никогда еще не отказывалась мне повиноваться, жена.

Гекуба отступила и низко склонилась перед мужем.

– Я повинуюсь, мой царь! И пускай боги помогут тебе никогда об этом не пожалеть!

Глава 3

Гектор постепенно выздоравливал. Спустя четыре дня после своего пробуждения от забытья он уже мог приподнимать голову, свободно двигал руками, даже пытался привставать, но жестокая слабость сразу валила его обратно. Ахилл принес из своего шатра еще штук шесть кожаных подушек и время от времени поднимал изголовье постели так, чтобы раненый мог полусидеть, отдыхая от утомительного лежания в одной позе. Поворачиваться на бок Пелид ему пока не разрешал, опасаясь, как бы не вскрылась от любого усилия едва начавшая затягиваться рана на горле.

Никогда в жизни Ахилл не чувствовал себя глупее. Изо дня в день он приходил в грот к своим пленникам, принося им еду, бинты, все, что было необходимо для нелегкой жизни в лесной пещере, готовил целебные отвары и снадобья из трав по не забытым еще указаниям Хирона. Он с прежней заботливостью ухаживал за раненым и постоянно ловил себя на том, что искренне радуется его постепенному выздоровлению... Он радовался тому, что спас своего злейшего врага, убийцу Патрокла!

В мирмидонском лагере базилевс бывал мало, хотя твердо следил за тем, чтобы там был порядок, полагаясь во многом на Антилоха, но сам проверял по утрам, на месте ли все его воины, имеют ли они вдоволь еды и не возникают ли меж ними раздоры, столь частые в военном лагере в дни бездействия.

Прочих ахейцев он видел очень редко, по-прежнему избегая без лишней надобности встречаться с Атридами и другими базилевсами.

Его не трогали, приписывая эту еще более обострившуюся замкнутость глубине постигшей его скорби, выражали сочувствие и не приставали с разговорами.

Ахиллу было стыдно это видеть – ему все время казалось, что он не только обманывает своих воинов и все атридово войско, но, быть может, и предает их всех, излечивая самого страшного их противника, «мужеубийцу Гектора». Но хуже всего ему было думать, что он предает память Патрокла...

Между тем, герой любил своего погибшего друга ничуть не меньше, чем прежде. Но вместе с тем, признавался он себе, та чудовищная тоска, которая обрушилась на него в первые дни после происшедшей трагедии, теперь если не ослабела, то уже не владела всем его существом – у него было, куда идти, с кем говорить, чему отдавать себя. И он все более и более понимал, что эти вторгшиеся в его жизнь люди – вернувшийся из Царства мертвых Гектор и его кроткая, веселая жена – много ближе ему, чем поглощенные войной и своими ссорами ахейские цари...

После того, первого разговора с только что очнувшимся Гектором, они говорили мало. Приходя в грот, Ахилл он занимался снадобьями и лечением раненого, либо ходил к запруде, где поставил самодельную сетку-садок, чтобы разнообразить стол своих пленников рыбой. Но их разговоры он всегда слушал с интересом, иногда осторожно вступая в них. А очень часто Андромаха, со своей совершенно детской непосредственностью, сама приглашала его к разговору. И он видел – с удивлением, не без тайной досады, но со все большим удовлетворением – что она уже не испытывает к нему ни малейшего страха, но совершенно и безгранично ему доверяет...

Гектор был куда сдержаннее, но в его молчании и часто обращенном на Пелида пристальном, изучающем взгляде не было и тени страха либо враждебности. Казалось, троянец все более и более удивляется, наблюдая за своим победителем.

В искренности этой скрытой симпатии Гектора Ахилла больше всего убеждало поведение Тарка. Верный пес, повинуясь приказу хозяина, жил все эти дни в гроте, отлучаясь оттуда, лишь когда там был сам Ахилл. Он послушно охранял троянцев и, безусловно, не подпустил бы к ним ни зверя, ни человека. Однако любить их Ахилл не приказывал, да и не мог приказать Тарку. И все же тот с первых же дней по настоящему привязался к Андромахе, а потом еще сильнее к Гектору. «А ведь он чувствует отношение, – думал базилевс, наблюдая за псом. – И, если бы Гектор продолжал меня ненавидеть, Тарк был бы с ним совершенно другим! Так что же происходит, в конце концов?!»

В то утро, подойдя к гроту, Ахилл наткнулся на Андромаху, собиравшую на краю поляны спелые сливы.

– Отчего ты одна? – спросил он строго, как всегда смущаясь от обращенной к нему лучезарной улыбки юной женщины. – Почему Тарк не с тобой? И стоит ли вообще среди бела дня бродить по лесу без крайней надобности?

– Я только ягод собрать... – виновато проговорила та. – И далеко не отхожу. Если что, Тарк ведь услышит чужого и мигом даст мне знать. Он там, с Гектором. Гектору нравится с ним разговаривать.

– Да, Тарк не умеет говорить, но слушать очень даже умеет, – согласился Ахилл.

Войдя в грот, он застал уже почти привычное зрелище: громадный пес лежал возле самой постели раненого, а тот, положив руку на лобастую голову собаки, ласково ерошил его золотистый мех.

Тарк издали услышал и почуял приближение хозяина, но, помня приказ не покидать грота, пока Ахилла там нет, оставался на месте, лишь заурчав от радости, и встал только, когда Пелид появился в отверстии входа.

– Доброе утро! – приветствовал его Гектор.

Он выглядел намного лучше, чем накануне – на исхудавших щеках даже проступил свежий румянец. Андромаха ухитрилась аккуратно побрить его, и отсутствие густой черной щетины сразу сделало лицо раненого много моложе.

– Доборое утро, Гектор! – отозвался Ахилл, скидывая с плеча сумку и теребя загривок ластившегося к нему Тарка, – Я вижу, ты чувствуешь себя неплохо... Все, Тарк, все, я сказал! Ступай встречать Андромаху. Где Андромаха, ну?

Золотистый пес выскочил из грота. Ахилл привычно уселся у изголовья постели, на покрытый овчиной плоский камень, который он сам сюда принес. Гектор вопросительно на него посмотрел, потом сказал:

– Я знаю, с чем ты пришел. Сегодня я должен написать письмо отцу, да? Ты завтра с ним встретишься?

– Да, – ответил Пелид.

– Я готов, если это нужно. Правая рука работает уже безукоризненно, – он вытянул руку и пошевелил пальцами. – Еще вчера я ее с трудом поднимал. Ты принес пергамент и тростинку для письма?

– Да, – кивнул Ахилл.

– Хорошо. Ну, а что писать?

Базилевс нахмурился.

– Ничего лишнего. Напиши, что ты жив и поправляешься и тоже хотел бы, чтобы царь Приам начал переговоры с царем Агамемноном. Если только ты на самом деле хочешь этого.

– Я этого хочу, – твердо сказал Гектор. – Но меня по-прежнему тревожат условия, которые могут поставить Атриды. Они слишком ненавидят Трою...

Ахилл вспыхнул.

– Сильнее их всех ее ненавижу я! Но именно я готов оставить этот проклятый город в покое и уплыть отсюда, потому что еще во сто крат сильнее я ненавижу эту войну! В ней давно уже нет ни доблести, ни смысла...

Он начал говорить порывисто и резко, но тут же взял себя в руки и продолжал уже почти спокойно, только пунцовый румянец, окрасивший смуглые щеки, выдавал возбуждение.

– Посмотри на меня, Гектор! Мне скоро двадцать шесть лет. Почти половину из них я здесь. До того у меня был дом, был отец, я женился, пускай безумно рано и безумно глупо, но это тоже было частью моей жизни, хотя отец и расторг этот брак и, вероятно, был прав... Меня воспитывал мудрейший из мужей Ойкумены, знающий столько, сколько не знают сто мудрецов вместе. Я жил с ним бок о бок почти круглый год, в течение пяти лет и постиг многие премудрости, знания, искусства. И у меня был друг, тот, что ближе всех, что от самой ранней юности и до зрелых лет – рядом и в славе, и в слабости, и в счастье... И где все это теперь? Что мне осталось?! Без малого двенадцать лет крови и смерти. От воинов с одного из последних прибывших сюда кораблей я узнал когда-то, что у меня родился сын. Я так и не видел его. Знаю по одним лишь слухам, что умер мой отец. Кто сейчас воспитывает моего сына, кто заменил ему мать и отца? Моя прежняя жена, как я слышал, давно опять замужем. Жив ли мой старый учитель? И много ли я помню теперь из его уроков? Все будто стерлось, ушло далеко-далеко... Всем, что связывало меня с моей прежней жизнью, был Патрокл. Его больше нет!

Ахилл запнулся, замолчал, подавленный воспоминанием, потом снова поднял глаза.

– Я думал, что, если отомщу за него, моей душе станет легче. Вздор! Месть вообще ничего не дает и не облегчает страдания. Во мне все пусто. И все это сделала война, война не во имя своей земли или священной справедливости – но во имя чужой гордости...

– И во имя золота! – тихо произнес Гектор, до того со вниманием слушавший бурную речь Пелида. – Может быть, Менелаю и нужна Елена, но его брату нужно прежде всего золото, еще раз золото и еще раз – великие богатства Трои! Ну скажи, что это не так, Ахилл! Скажи!

К его удивлению Ахилл расхохотался.

– Или ты думаешь, сын Приама, что я – полный глупец? Конечно, главная цель войны для Атридов – добыча. Ну а мне-то что с того?

– Ты получишь не меньше, чем они! – почти с вызовом ответил Гектор.

– Я уже получил больше, чем они! – воскликнул Ахилл. – Я перестал быть собой... Им мало, но с меня довольно! Пусть забирают золото, сколько смогут увезти (я думаю, твой отец даст им его много!), и прекращают эту бойню.

– Но цель войны, которую они называли – Елена.

Гектор смотрел на базилевса с напряжением, готовый к новой вспышке ярости. Но Ахилл лишь пожал плечами.

– Ты хочешь сказать, что, потребовав какую угодно дань, Атриды все равно потребуют и Елену? Конечно. И они должны ее получить. Тем более, – добавил он, усмехнувшись, – что два года назад, если помнишь, Парис принял поединок с Менелаем, поклявшись, что вернет Елену ее законному мужу, если проиграет. Он проиграл, и притом проиграл позорно... И не сдержал клятвы!

Гектор покраснел и опустил глаза.

– Я чуть не убил его тогда! – произнес он едва слышно.

– Я тебя понимаю. Так отчего же теперь тебе так жаль Париса?

Троянец посмотрел на Ахилла смущенно и грустно.

– Мне совсем не Париса жаль. Сказать по чести, мне жаль Елену.

– И я жалею ее!

Не замеченная увлеченными разговором мужчинами, Андромаха уже давно вошла в пещеру, опустила на землю корзину со сливами и тихонько уселась на свою постель, обхватив руками колени. Ахилл давно заметил, что у нее, как и у него, есть такая привычка – и бывало очень забавно, когда они, не сговариваясь и не думая об этом, садились друг против друга в одну и ту же позу.

Тарк лежал у входа, тоже прислушиваясь к беседе.

Ахилл и Гектор, услыхав слова женщины, разом посмотрели на нее, а она, покраснев и смутившись, все же продолжила:

– Я вижу, как много выстрадала Елена, и как она уже наказана за свою ошибку. Она сделала страшную подлость, но теперь живет хуже всех. Ее ненавидит вся Троя... Только Гектор всегда защищал ее.

– Да потому, что не должна слабая и беспомощная женщина отвечать за подлые дела мужчин! – воскликнул Гектор. – Разве в силах женщина бороться со столькими соблазнами, если все вокруг только и стараются внушить ей дурные, а не добрые поступки!

– Ты хочешь сказать, что твоя жена могла бы поступить, как Елена? – с чуть заметной насмешкой спросил Пелид.

– Моя жена, – без тени обиды и без малейшего сомнения ответил Гектор, – совсем другая женщина. Таких очень мало. Моя мать такая...

А Елена слабая и, наверное, просто неумная. Но она сейчас очень страдает. Парис с нею так жесток!

Последние слова вырвались у героя случайно, и он тут же осекся. Но было поздно.

– Он еще и жесток с нею?! – воскликнул Ахилл. – Ему мало того, что она из-за него натворила, того, что происходит из-за них обоих с Троей?! Послушай, Гектор, я не могу понять... Из твоих слов, из всего, что я вижу, получается, что Парис – бесчестное ничтожество. Почему же царь Приам, ваш с ним отец, который показался мне мудрым и благородным старцем, столько лет потакает безумию, повергшему Трою в страшные несчастья? Как он может терпеть выходки Париса? Почему он не выгнал его с порога в первый же день, когда тот явился в Трою с женщиной, похищенной у законного мужа, у человека, принимавшего Париса, как дорогого гостя? Почему сейчас... Это все мне не понятно. Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить?

Несколько мгновений Гектор, казалось, колебался. Его щеки вновь порозовели, затем он отвел взгляд в сторону, нахмурился. Но, поборов сомнение, проговорил:

– Тому есть две причины. Я знаю, что не должен их тебе называть, но не могу иначе. Ты слишком честен, чтобы с тобой можно было поступать нечестно. Первая причина в том, что в самом начале, когда все это произошло, мой отец не был против войны.

– Что?! – ахнул Пелид.

– Нет, ты не понял! – поспешил пояснить Гектор. – Он был возмущен поступком Париса. И не просто возмущен, а взбешен – я это хорошо помню. Он вначале твердо приказал ему отвезти Елену назад, в Спарту. Но тот наотрез отказался, пригрозил, что уедет с похищенной женой Менелая куданибудь в далекие земли. И тут отца стали убеждать, что, если начнется война, это будет ему только на руку.

– Кто? Кто его в этом убеждал?

Гектор вздохнул.

– Больше всех его двоюродный брат Анхис, отец Энея. Потом еще некоторые жрецы. Они уверяли, что взять Трою ахейцы никогда не смогут, а разбив их войско, отец сможет сам диктовать им условия. Они говорили, что тогда он вернет утраченное былое влияние Троады на Микены и Спарту, а возможно, и подчинит их себе полностью и отвоюет выгодные для торговли портовые стоянки. Особенно если ему удастся взять в плен Агамемнона и Менелая.

– Ах вот как! – воскликнул пораженный Ахилл. – Как же я глуп, что сам этого не понял! Ну да, Атриды пришли сюда, мечтая о богатствах и новой власти, а Приам ждал их, мечтая о том же самом. И он не боялся? Их ведь... Нас ведь очень много!

– И нас немало, – Гектор искоса глянул на базилевса. – Но дело ведь не в этом. Они рассчитывали на меня.

– На тебя?

– Конечно. Когда началась война, мне не было еще двадцати лет, но обо мне слыхали во многих краях. Я уже много раз участвовал в боевых походах – отец помогал соседям, дважды на наши владения нападали дикарикочевники, один раз пришлось выступить против морского разбойника Пейритоя и его большой и очень искусной дружины. И отец поверил, что с моей помощью легко сокрушит рати Атридов!

– А ты заранее гордился этими победами? – не удержав насмешки, спросил Ахилл.

– Нет, – жестко ответил Гектор. – Я никогда не хотел войны. Правда, я был очень молод, и, если честно, мне льстила эта слава, эта молва. Да что там!

Ты видишь, как боги меня за это наказали... Но у меня хватило ума выступить против безумных планов отца. Я спорил с ним, убеждал его не слушать Анхиса и любой ценой не допустить осады Трои. Я умолял его силой отправить назад Елену. Но он не сделал этого.

– Почему?!

Троянец вздохнул.

– Я говорил тебе, что причин было две. Вторая – это вина. Вина, которую мои отец и мать, да и мы все, испытывали и испытываем перед Парисом.

– О чем ты? – изумленно спросил Ахилл.

– Все дело в истории рождения Париса. Если хочешь, я тебе расскажу.

Ахилл видел, что Гектор говорит о таких вещах, о которых никогда не стал бы говорить с чужим человеком, возможно, собирается открыть ему какую-то сокровенную тайну.

– Я, конечно, хочу послушать, – не без смущения ответил он. – Но в силах ли ты вести такой долгий разговор, тем более, долго рассказывать?

– Думаю, что да, – Гектор осторожно перевел дыхание, проверяя, не отзовется ли рана прежней мучительной болью. – Мне гораздо лучше, Ахилл. Если можно, я помолчу немного и пока что напишу письмо отцу, а потом ты меня выслушаешь. Это интересная и страшная история.

– А не лучше ли будет, – вновь вмешалась в разговор Андромаха, – если ты, муж мой, сначала поешь немного размягченного в молоке хлеба с медом и выпьешь отвара из трав и кореньев? И Ахиллу нужно поесть, а у меня запечены в золе несколько рыб, и есть еще половина бараньей ноги, которую Ахилл принес вчера из лагеря. Мы с Тарком совсем немного съели...

– Вот это – добрая мысль! – обрадовался бази-левс. – После еды и рассказ пойдет лучше. Приготовь молоко с хлебом, Андромаха, а мясо я разогрею над очагом сам.

И, чтобы справиться с целым потоком обрушившихся на него мыслей, герой поспешно вышел из грота и принялся собирать сухие сучья для очага.

Глава 4

– Это случилось, – начал свой рассказ Гектор, – когда мне было пять с небольшим, но я помню происшедшее так ясно, будто все было недавно. А ведь прошло двадцать шесть лет. Кстати, думал ли ты, Ахилл, что Парис – твой ровесник?

– Не может быть! – ахнул герой. – Ты хочешь сказать, что он соблазнил и увез Елену, когда ему было...

– Совершенно верно, – подтвердил Гектор, – Ему было тринадцать лет. Но ведь и ты, как я понимаю, женился в таком же возрасте.

– Ну да... Женился, вернее сказать, дал себя женить. Но по нынешнему облику Париса никак не скажешь, что он в тринадцать лет был таким же, как я в том же возрасте, и ты, наверное, тоже.

– Да, – согласился Гектор, – теперь он выглядит на свои годы.

Но мальчиком он и вправду казался лет на пять старше своих лет и развит был необычайно... Должно быть, боги наказали его за все проделки, не дав вырасти великим богатырем, каким он обещал стать в юности. Елена, уезжая с ним тайком из Спарты, и не подозревала, что ее обольстил, по сути дела, ребенок. Узнав это, она была просто поражена. А моя мать до сих пор пытается оправдать тот поступок Париса именно его ребяческой незрелостью...

Однако я хотел рассказать тебе все с начала. Рождению Париса предшествовали очень странные события. Когда царица Гекуба узнала, что она беременна, то пошла по обычаю в храм Артемиды – принести жертвы. Огонь на жертвеннике возгорелся так сильно, что моя мать обрадовалась и возгордилась: «Не иначе, как этот ребенок будет кем-то особенным!» – воскликнула она. Но в ту же ночь ей привиделся сон, будто она рождает не дитя, а языки пламени, и этот огонь распространяется по дворцу и начинает пожирать весь город. В ужасе она проснулась и пошла к оракулу.

А у нас предсказания дают не только и не столько жрецы Аполлона, которым разрешено это делать лишь по приказанию царя, а жрецы храма Астарты.

– Вот как! – с удивлением проговорил Ахилл. – Но ведь Астарта – вавилонская богиня. Я не знал, что троянцы тоже приносят ей жертвы и чтут ее.

– Ничего удивительного, – ответил Гектор. – Трою, если ты слышал об этом, основали много столетий назад критские цари (мой отец – их потомок), и здесь утвердилась со временем вера в Олимпийских богов. Но по расположению мы – азиаты, Троя не раз подвергалась нашествиям азиатских племен, а об их постоянном влиянии на здешнюю жизнь нечего и говорить. Поэтому есть среди нашего сонма богов и боги, которых данайцы не чтут. Астарта пришла к нам от вавилонян, и поклонение ей всегда было связано с какой-то жуткой тайной. Ведь эта богиня властвует над мрачными подземными силами, связана со страшными духами Тартара, который глубже и ужаснее Аидова царства. Ее жрецы общаются с демонами и призраками, и именно от них удается получить обычно самые точные предсказания. Правда, чаще всего они пророчат дурное...

В то время в храме служил старый жрец Адамахт. Его сын Лаокоон сейчас сменил отца, тот двадцать лет, как умер... Я хорошо помню этого мрачного и жуткого старика. Его синие длинные одежды, бороду ниже пояса, к концу которой был привешен змеиный череп с раскрытой пастью... Я боялся его, но когда мама сказала, что пойдет в верхний город, в храм Астарты, я запросился с нею. Мне казалось, что Адамахт может ей как-то навредить. Мы пошли туда вдвоем. Мать рассказала старому жрецу свой сон – и услышала ужасное истолкование. Как сейчас вижу жуткую статую богини, кровь жертвенной овцы, и руки старика, все в этой крови... Он долго бормотал какие-то заклинания, потом произнес... Слово в слово помню: «Царица, ты родишь сына, и этот сын силой, доблестью, красотою и славой превзойдет всех сыновей Приама. Но он принесет Трое неисчислимые бедствия, погубит тысячи троянцев, прольет кровь родного брата и станет причиной гибели своего отца!» Выслушав это страшное пророчество, царица едва не лишилась чувств. Потом овладела собой и потребовала, чтобы жрец еще раз вопросил богиню и уточнил предсказание. Адамахт отказался. «Астарта вещает один раз!» – изрек он и потом, глядя матери в глаза, сказал жутким голосом: «Если не хочешь, чтобы все это исполнилось, ты должна убить своего сына, царица! И чем скорее ты сделаешь это, тем лучше». «Будь ты проклят за такие слова!» – закричала мать и, схватив меня за руку, кинулась вон из храма.

С того дня ее словно околдовали... Она ходила сумрачная и печальная, вся погруженная в свои мысли. Ни отец, ни наши родственники, ни лекари, которых царь призывал к ней, ничего не могли понять. Только я знал правду, но Гекуба взяла с меня слово, что я никому ничего не скажу.

И вот у нее родился сын – третий сын Приама и Гекубы. К тому времени у них с отцов было трое детей. Первой родилась царевна Кассандра, потом, год спустя – я, через два года – Лисипп, который погиб в самом начале войны, и, наконец, появился третий троянский царевич. Ликованию отца, его родни и всех придворных не было предела. Даже царица оживилась, увидав, какого прекрасного младенца она родила. Вдруг, на седьмой день после рождения мальчика, во дворец явился Адамахт и потребовал, чтобы его принял царь Приам. Отец, как и все троянцы, не любит жрецов Астарты, но опасается их. Он не решился прогневить страшную богиню. Адамахт повторил ему слово в слово свое пророчество и потребовал, чтобы царь сам принес в жертву Астарте своего новорожденного сына, иначе Троя погибнет! Приам пришел в ужас. Он еще больше, чем царица Гекуба, был склонен верить в мрачные предзнаменования богини подземных духов, и боялся, что, отказавшись исполнить повеление жреца, и в самом деле погубит свой город и свой народ.

Долгие дни они вместе с царицей думали и решались. Сначала мать и слышать не хотела о том, чтобы принести ребенка в жертву. Отец тоже не мог принять решения и колебался. Но и ему стали сниться мучительные сны, и жрецы Аполлона в один голос толковали их как пророчество будущих бедствий для всей Трои. И тогда Приам решился. «Я – царь, – сказал он своей жене, – и я не могу, как бы ни был мне дорог сын, погубить ради него весь мой народ...» Гекуба еще сопротивлялась, но, в конце концов, поняла, что если не уступит, отец принудит ее силой. Тогда она сказала: «Раз моему несчастному сыночку суждено умереть, то он, во всяком случае, не будет отдан в жертву этой кровожадной богине темных сил! Я сама, своими руками, убью его!»

Моему маленькому брату тогда сравнялось три месяца. И вот однажды – это было ночью, перед рассветом, когда я без сна лежал в своей постели – я услышал, как по коридору дворца кто-то идет и тихо-тихо плачет. Я быстро надел свой хитончик и, выглянув в коридор, увидал мою мать. Она несла люльку с младенцем, крепко прижимая ее к груди. Я понял: сейчас произойдет что-то ужасное. Босиком, ступая как можно тише, я последовал за царицей. Она вышла из дворца, добралась до западной стены города, где в то время калитка запиралась лишь засовом изнутри и почти не охранялась. Через эту калитку мы вышли на равнину. Мать шла очень быстро, и я, хоть и был развит не по своим летам, поспевал за нею не без труда. Она шла, как зачарованная, ничего не замечая, и ей даже в голову не приходило, что за нею иду я... Мы шли все дальше от города, вошли в лес, стали подниматься в гору…

Рассвело. Младенец в люльке проснулся и заплакал, и мать, присев на камень, стала кормить его грудью, целуя и лаская. Она просила у него прощения и говорила с ним так нежно и так ласково, что я чуть было не заревел. Я прятался за кустом, смотрел на царицу и думал, что она, наверное, не сделает этого, не сможет. Но вот она встала, вновь взяла люльку и пошла дальше. И я понял, куда она идет. По склону горы, чуть дальше того места, течет река, а за рекой, шагах в ста, горный склон разрывает ущелье. Глубочайшая трещина появилась, говорят, тысячу лет назад, во время землетрясения. Если смотреть вниз, в эту трещину, то дна не видно, тьма сгущается, и нагромождения каменных глыб постепенно теряются в ней. «О, только не туда! – думал я. – Оттуда никто не спасется!»

Гекуба вброд перешла реку, я, скользя и падая на мокрых камнях, последовал за нею. Даже тогда она ничего не услышала, хотя один раз, разбив о камень коленку, я вскрикнул довольно громко.

И вот царица подошла к пропасти. Она остановилась, посмотрела на небо, уже озаренное лучами восходящего солнца, наклонилась и поцеловала ребенка. Ветер поднялся такой сильный, он будто бы рвал люльку из ее рук, чтобы скорее скинуть в пропасть.

Я не выдержал, закричал: «Мама, мама, не надо!» и кинулся к ней, плача и вытягивая вперед руки, чтобы вцепиться в платье царицы и удержать, остановить ее. Мать обернулась, дико вскрикнула: «Гектор!» Но, должно быть, мое появление еще больше подтолкнуло ее к исполнению страшного долга – она испугалась, что я и в самом деле ей помешаю. С выражением ужасной решимости она обратилась к пропасти, вытянула руки с люлькой... И тут ее поразил обморок: при всей своей силе, Гекуба все-таки женщина. Она рухнула без чувств на самом краю расщелины, и люлька упала рядом, да так, что один ее конец повис над пустотой!

Этого мгновения я никогда не забуду! От ужаса я позабыл имена богов, а мне хотелось их всех попросить, чтобы они вмешались и спасли моего крохотного брата. И еще я испугался, подумав вдруг, что моя мама умерла!

Потом я подбежал, наклонился к ней и увидел, что она вот-вот придет в себя – ее губы и веки дрожали, она дышала все глубже. Я понял, что у меня совсем немного времени, чтобы попытаться что-то сделать самому. Подумал было, что надо спрятать люльку в кустах, но ребенок опять мог заплакать... И вдруг издали до меня донесся шум воды. Река! Я схватил люльку – она была тяжелая, обычный пятилетний ребенок не поднял бы ее – добежал до реки, вошел по колена в воду и опустил свою ношу в струи потока. Течение в том месте сильное, но порогов нет – они дальше, вниз по течению, да и не очень страшные, лодки их проходят легко… Люльку с моим маленьким братом подхватило, закружило, потом она попала в мощную струю потока и понеслась прочь, а я упал на колени и стал просить духа реки и всех водных нимф и богов, чтобы ребенок, которому так и не успели дать имени, не погиб, чтобы его кто-нибудь спас...

Когда я вернулся к матери, она уже очнулась, привстала и дико озиралась вокруг. «Люлька? – спросила она. – Где люлька, Гектор?» – «Она упала в пропасть», – ответил я.

Это была первая ложь в моей жизни. Наверное, можно было сказать правду. Но я так боялся, что они все-таки захотят найти и убить его! А потом двенадцать лет я жил с моей тайной, никому не смея ее открыть. Всем было объявлено, что маленький царевич умер от простуды.

После смерти жреца Адамахта открылись какие-то тайные заговоры, которые он плел против моего отца. Оказалось, что он был в давнем сговоре со своим родственником Кефарием, в молодости боровшимся с отцом за власть над Троадой и был изгнан из-за этого за ее пределы. Отец уже по-иному стал оценивать то давнее пророчество и страшно жалел о гибели сына, хотя за эти двенадцать лет Гекуба подарила ему еще двенадцать сыновей. Именно этого ребенка они с матерью втайне любили и жалели больше нас всех, хотя оба были уверены, что его уже нет.

Тогда-то, видя, как убивается моя мать, я с глазу на глаз рассказал ей, как все было на самом деле, и сказал, что могло произойти чудо, и мой брат мог уцелеть. Именно чудо. Став взрослым, я уже понимал, что люльку, скорее всего, перевернуло, опрокинуло на порогах, что младенец, конечно, утонул, а если и не погиб на реке, то его унесло в море, где у него не было уже никакой надежды. Гекуба тоже это понимала, но готова была перевернуть вверх дном всю Троаду, чтобы только отыскать пропавшего сына.

Поиски ничего не дали.

Но прошел еще год и наступил праздник Аполлона, который у нас отмечается ежегодно. Это всегда – самый торжественный день в Трое и в Троаде. Теперь мы празднуем его внутри городских стен, а раньше, когда еще не было войны, торжество происходило прямо на берегу моря. Со всей Троады собирались лучшие борцы и бегуны, стрелки из лука, метатели диска, музыканты и поэты. Состязания устраивались между всеми, кто хотел в них участвовать, без различия знатности рода или происхождения. Мы, сыновья царя Трои, состязались порой с простыми охотниками и воинами.

И вот в тот день, о котором я тебе рассказываю, как всегда, съехалось очень много разного люда, и на состязаниях воинов и атлетов появился совершенно не знакомый нам прежде юноша. На вид ему было лет семнадцать, и мы все даже не подозревали, что он на самом деле куда моложе. Ничего особенного мы в нем не заметили, кроме действительно выдающейся красоты, от которой все троянские девы прямо-таки растаяли, как воск на ярком солнце. И тут он стал побеждать во всех, без исключения, состязаниях. Он соревновался со всеми и всех побеждал!

– И тебя? – прервал рассказ Приамида Ахилл, до того слушавший молча и с напряженным вниманием – давно уже ему не доводилось выслушивать ничего более интересного и потрясающего воображение. – Он и тебя победил?

– Ну да! – и тут Гектор рассмеялся. – Дело в том, что во всех его победах, безусловно, была некая хитрость. Он состязался в каждом из видов единоборства с тем, кто в этом виде был не самым лучшим. Меня он победил в беге. Я бегаю очень хорошо, до сих пор, можешь мне поверить...

– Еще как верю! – воскликнул Ахилл, вспомнив, как преследовал Гектора вокруг Троянской стены. И тут же, вспыхнув, осекся. Не хватало только напомнить об этом Гектору! Добавить ко всем унижениям, перенесенным его пленником, еще и это позорное воспоминание... Как он мог себе это позволить?!

Гектор услышал его восклицание, заметил краску, залившую щеки Пелида, его смятенный взгляд и будто прочел его мысли.

– Конечно, – произнес он, лишь чуть заметно бледнея, – ты мог в этом убедиться. Только я отлично понимаю, что ты двадцать раз догнал бы меня, если бы хотел. Просто не умеешь бить в спину, как не умеешь добивать раненых и приносить в жертву пленных. Не смущайся, я знаю, что повел себя позорно, поддавшись страху, и ты не должен щадить мою гордость. Я сам виноват.

– Это была мгновенная слабость! – возразил Ахилл с такой горячностью, будто обидели его самого, – Это может случиться с кем угодно. Ты дрался отважно, и никто не смеет обвинить тебя в трусости. А что до быстроты бега, то со мной до сих пор не мог состязаться никто. Меня с раннего детства называют «быстроногим Ахиллом», я лошадей догоняю... Но ты сказал, что и Парис оказался бегуном хоть куда. Я ведь не ошибся – этот юноша был пропавший сын царицы Гекубы, твой брат Парис?

Гектор в который уже раз как-то особенно посмотрел на Пелида, потом отвел глаза и, помолчав немного, продолжил:

– Конечно. Конечно, это и был Парис. А обогнал он меня потому, что незадолго перед тем я на охоте повредил себе левую лодыжку и еще не совсем твердо ступал на эту ногу. Впрочем, бегает он действительно хорошо. В борьбе он вызывал тех, кто был искусен, но недостаточно гибок и ловок, в кулачном бою с трудом обыграл моего двоюродного брата Энея, сильного, как кабан, но уступающего ему в быстроте движений и легкости. В чем он и правда оказался всех сильнее, так это в стрельбе из лука – тут ему, пожалуй, нет равных в Трое.

Когда мы, еще не зная, кто он, стали о нем всех расспрашивать, здешние охотники рассказали, что это – внук почтенного пастуха Агелая, знаменитый меж ними Парис, прекрасный охотник, известный забияка и драчун. А когда награждали венками победителей, вдруг выбежала вперед моя сестра Кассандра... Ты слышал о ней?

– О да! – ответил Ахилл. – Говорят, у нее дар пророчества.

– Вот именно. Это не раз подтверждалось, только она от этого очень несчастлива. Не знаю, как это объяснить. И ей обычно не верят. Но в тот день ей поверили. Она указала на Париса и воскликнула так, что все услышали:

– Царь и царица, отец мой и моя мать! Этот юноша – ваш пропавший без вести сын, тот, которого ты, матушка, хотела бросить в пропасть и которого спас Гектор!

Я тогда просто онемел от изумления... Ведь я рассказал матери обо всем случившемся с глазу на глаз, а ее попытки что-то разузнать о пропавшем ребенке вряд ли могли быть известны царевне, да Гекуба никому и не объясняла причин поисков. И не говорила, кто именно спас младенца.

Парис был изумлен не меньше меня. Царь и царица, потрясенные, не знали, что говорить и что делать. Когда же спросили юношу, сколько ему лет, он ответил, что его родители давно умерли и он не помнит, когда родился, но лет ему еще совсем немного. Призвали его деда Агелая, и вот тут-то старик, страшно смущаясь, признался, что этот мальчик ему на самом деле не внук, что он подобрал его в люльке на речной отмели тринадцать лет назад, а его сын с женой, у которых не было детей, охотно приняли к себе ребенка. Он описал, как выглядели люлька и плащ, в который был завернут мальчик. Эти вещи старик продал в городе какому-то лавочнику, потому что после смерти сына бедствовал, и ему трудно было кормить приемного внука. Сохранился и по-прежнему висел на шее Париса лишь его детский талисман, который мать тотчас узнала – сердоликовая фигурка льва на кожаном шнурке.

– Ну, таких фигурок много! – заметил Ахилл. – И у меня в детстве была такая. Ее вешают, чтобы мальчик рос сильным. Я ее потому и снял – боялся, что если буду еще сильнее, меня все станут бояться...

– Это правда, талисман не такой уж редкий, – согласился Гектор, – Но вместе со всем остальным, вместе с рассказом старого пастуха и со свидетельством Кассандры... Все сошлось, и сомнений не было – этот красавецпастух был нашим пропавшим братом, третьим сыном Приама и Гекубы.

Ему сказали, кто он, и мальчик от волнения чуть не лишился чувств. А что было с матерью, с отцом, да и со мной, – мне просто не описать. Это был день огромного, настоящего счастья.

С тех пор Парис стал жить с нами во дворце. Его все любили, ему все разрешали, потому что мы все, особенно царица, не могли простить себе, что он, без всякой своей вины, был удален от нас, жил в нищете и тяжелых трудах, не получал всего того, что с детства получали дети царя.

А у него очень скоро обнаружилось много скверных черт. То, что он был совершенно невоспитан, не умел себя вести и не хотел этому учиться, можно было легко понять – какие там благородные привычки среди овец и пастушьих собак? Но Парис, к тому же, стал требователен, капризен, любил, чтобы ему уделяли внимания и забот больше, чем другим, очень гордился собой и хотел, чтобы все говорили ему, какой он особенный.

Меня это почти сразу насторожило. А отец и мать ничего не хотели замечать. Вина перед Парисом заставляла их видеть его не таким, каким он был, прощать ему самые дикие и дерзкие выходки. И, когда отец отправил корабль с посольством в Спарту, чтобы договориться о каких-то торговых делах, и Парис пожелал ехать с этим кораблем, царь Приам беспрепятственно разрешил ему это, даже не помыслив, что мальчишка задумает и вытворит что-либо худое. Хотя чего он только до того уже ни вытворял за то короткое время, что прожил в Трое!

О том, что ему, как он до сих пор уверяет, явилась накануне поездки богиня Афродита и пообещала любовь самой красивой в мире женщины, Парис никому не говорил – рассказал, уже когда привез в Трою похищенную Елену.

И вот непоправимое совершилось, и мы все были принесены в жертву самолюбию и своеволию этого неумного ребенка, которому царь и царица так много позволяли. Пророчество исполнилось. Только крови своих братьев он еще не проливал, и я страшусь подумать о последней части предсказания Адамахта, об отце... Но если бы тогда ребенка оставили во дворце, все это вряд ли могло произойти. Подземные духи, которым служил старый жрец, сыграли с нами со всеми злую шутку!

Глава 5

Гектор умолк и, взяв из рук сидевшей подле него Андромахи чашку с молоком, отхлебнул немного и закрыл глаза.

Ахилл всмотрелся и понял, что раненый не спит. Просто он вновь переживал все, о чем говорил, вновь вспоминал те тяжкие события.

– Ты не жалеешь? – наконец, спросил базилевс.

– О чем? – Гектор открыл глаза и взглянул на Пелида.

– О том, что спас Париса.

– Нет, конечно, – без колебаний ответил царевич. – Как можно об этом жалеть? Жаль только, что сам Парис не умеет быть благодарным. По сути дела, в крови его братьев, что была пролита уже столько раз, именно он и виноват. Но до сих пор не признает этого.

– И никогда не признает! – не сдержалась Андромаха. – Он же – само самодовольство. Ух, как я его не люблю!

Гектор рассмеялся.

– Да, пожалуй, из всех троянцев моя жена сильнее всего не любит Париса. И мало кто, кроме отца и матери, теперь питает к нему любовь...

– А Елена? – спросил Ахилл. – Она-то поняла, наконец, кому принесла в жертву себя и всех нас? Неужели ей он по-прежнему мил и дорог?

В глазах троянца промелькнуло сомнение, и он ответил не сразу.

– Как знать... Со мной Елена, пожалуй, откровеннее, чем с другими. Но о своих чувствах к Парису она никогда не говорит. Думаю, ей стыдно.

– Значит, она тоже должна согласиться на возвращение в Спарту! – решительно произнес Ахилл. – Твой рассказ, Гектор, многое мне объяснил, но тем более дико было бы продолжать эту войну. Не стоит Парис и капли крови, ни ахейской, ни троянской – так же, как не стоит любви и преданности Елены. А царь Приам, я думаю, теперь уже не надеется разгромить наше войско и взять в плен Атридов...

– Отец давно уже хочет мира! – воскликнул Гектор. – Даже надменный Анхис хочет того же. И если отец виноват в своей самонадеянности и в излишней жажде власти, то сейчас он за это уже достаточно наказан. Мои раны и плен – хорошее вразумление для него, верившего в сказку о «непобедимом Гекторе».

– Да-а! – протянул Ахилл грустно. – Только вот ранен и в плену ты, единственный, кто действительно пытался не допустить начала войны и внушал царю разумные мысли.

– А что ты станешь делать, – вдруг спросил Гектор, и его глаза как-то странно блеснули, – что ты станешь делать, если ничего не получится, если перемирие сорвется и война возобновится?

Базилевс нахмурился.

– Я сказал царю Приаму, что в таком случае после твоего выздоровления нам снова придется драться на поединке.

– Это разумно, – Гектор глубоко вздохнул и опять полузакрыл глаза. – Только вот здоров я буду, наверное, еще не скоро.

Андромаха подалась вперед и, глядя в лицо Ахиллу своими изумрудными глазами, спокойно проговорила:

– Этого не будет. Ты этого не сделаешь, Ахилл. Я знаю.

– Она всегда все знает вместо меня! – сердито бросил базилевс. – У кого дар пророчества, Гектор? У твоей сестры или у твоей жены? Я говорил об условии, поставленном троянскому царю. А что мы будем делать в действительности, почем мне знать? Я ни разу в жизни не был в более глупом и нелепом положении, чем сейчас!

Он отвернулся, испытывая смущение и злясь на себя, непонятно за что. Некоторое время они молчали, потом базилевс, порывисто повернувшись, воскликнул:

– Помоги мне, Гектор! Помоги мне победить эту войну... Одному это слишком трудно.

– Самое трудное ты уже сделал, Ахилл – ты победил себя... А я сделаю все, что в моих силах! – горячо произнес троянец. – Я уверен, что и мой отец будет мудр и терпелив. Дело лишь за ахейцами...

– За ахейскими царями, – поправил Ахилл. – Простые воины, все до единого, только и мечтают о возвращении. Хотя и о добыче тоже. И если Приам заплатит богатую дань и они получат свое, то их здесь уже ничем не удержишь. У всех есть, куда и к кому возвращаться.

Он помолчал и добавил:

– У всех, кроме меня. Я потерял здесь все, что имел.

– У тебя есть сын, – тихо сказал Гектор.

– Сын, который меня ни разу не видел! – вскричал герой, невольно сжимая в руке глиняный кубок, из которого перед тем пил, и стряхивая с ладони крошево черепков. – Сын, которого воспитали без меня, неведомо кто и неведомо, как. Возможно, он мне совсем чужой. Но даже и не в этом дело. Я ведь ничего, совершенно ничего не смогу дать ему! Все то богатство знаний, искусств, доброты и мудрости, что вложены в меня Хироном, украла война! Что-то я еще помню, но это все уже так далеко от меня нынешнего... Я умею теперь только убивать! С тринадцати лет мое существо переламывали, корежили, давили войной. Другие тоже изувечены ею, но они пришли сюда взрослыми, их сознание и память были защищены опытом, привычкой. Я не уверен даже, что моему Неоптолему стоит узнавать меня близко. Ему ведь сейчас тринадцатый год, и да спасет его Афина Паллада от уроков, которые он может получить у меня!

Ахилл закрыл лицо руками, потом резко их отнял. В его глазах стояли слезы, но он этого не замечал, не то отвернулся бы, чтобы скрыть такую позорную слабость. Андромаха протянула руку и ласково коснулась его влажного от пота плеча. Ахилл вздрогнул.

– Я несу какой-то бред! Не слушайте меня!

– Тогда ты меня послушай, – произнес Гектор так же тихо, но очень твердо. – Я – совершенно взрослый человек, и достаточно много знаю и много пережил. Но и мне ты сумел за совсем короткое время дать столько, сколько не давали учившие меня мудрецы, мои воспитатели. И никто не сможет сделать твоего сына лучше, чем сделаешь ты! Столько доброты и совести, сколько заключает твоя душа, пускай и израненная войной, я не встречал никогда и ни в одном человеке.

Базилевс слушал, опустив голову, уже чувствуя, что предательская капля сползает от уголка его глаза на щеку. Он не знал, что ответить.

– Давай-ка я перечитаю письмо, – проговорил он, наконец, стараясь побороть невольное смущение и досаду. – Какой у тебя красивый почерк, Гектор! Даже на таком дрянном пергаменте и грубой тростинкой ты пишешь ровно и четко. Тем лучше – царь, конечно, узнает твою руку. И написано все, как нужно. Хорошо.

Он аккуратно свернул пергамент и встал.

– Пойду. Мне надо появиться в лагере. А завтра мы увидимся с Приамом, и начнутся переговоры.

– Ты завтра придешь? – спросила Андромаха, улыбнувшись.

– Приду, конечно. Я же должен рассказать вам о встрече с царем. Возможно, он тоже что-нибудь напишет для тебя, Гектор. Или что-то передаст. Да и еда у вас кончается. Так что приду. И... Мне теперь намного легче. Спасибо!

Последние слова он произнес, отвернувшись, уже пригибаясь, чтобы выйти из грота.

Спустя два дня царь Приам прислал к царю Агамемнону послов с богатыми дарами и с предложением начать переговоры о заключении мира. В послании к Атриду царь Трои писал, что готов теперь на самые тяжелые условия и хочет только сберечь жизнь и свободу своих подданных.

Агамемнон, даже после гибели Гектора не ожидавший такой уступчивости, растерялся. Послы прибыли открыто, и о предложении Приама нужно было известить всех.

На собрании царей голоса разделились: одни (как и сам Агамемнон) требовали осады, штурма, уничтожения Трои, другие, и их оказалось больше, настаивали на переговорах и спорили лишь о возможных размерах дани, которая (и это понимали все) могла быть просто колоссальной – истинных богатств Трои ахейцы не могли себе даже представить.

Спор решил голос Ахилла: мирмидонский базилевс заявил с твердостью и решимостью человека, давно все обдумавшего, что если есть возможность закончить войну, не проливая больше крови, то он категорически отказывается воевать дальше.

Атриды были в гневе, но продолжать спор стало совершенно бессмысленно. И троянские послы повезли своему царю письмо, в котором предлагалось назначить первую встречу и подумать о возможных размерах дани...

* * *

– Здесь приходится пропустить существенную часть повествования, – проговорил Александр Георгиевич, с сожалением перекладывая только что прочитанные листы на угол стола. – В этом месте рассказ нашего неизвестного автора прерывается: отсутствуют, судя по нумерации, целых четыре свитка.

– А окаянный турок говорил, что продал их до меня всего пять! – с досадой воскликнул Михаил. – Между тем, считая те пропуски, что были вначале, уже получается двенадцать!

Каверин усмехнулся.

– Турок, возможно, и шельмовал, стараясь представить свой «товар» целым и невредимым, точнее, почти целым. В любом случае, он свалял дурака настолько, что скажи ему кто об этом, бедный малый потерял бы рассудок. Я даже представить себе не могу, сколько по-настоящему стоит эта рукопись... А возможно, кстати, турок тут и ни при чем – свитки могли пропасть при каком-либо перемещении, перевозке. Ведь сундук-то, в котором они хранились, уж точно был не двенадцатого века до нашей эры. Так, Миша?

– Само собою! – Ларионов наморщился, вспоминая окованное железными полосами страшилище. – Ну, лет шестьсот ему есть.

– Всего-навсего! Однако я постарался восстановить хотя бы приблизительную последовательность событий в недостающем отрывке, – профессор потрогал очки, достал платок и осторожно потер им вспотевшую переносицу. – Итак, переговоры пошли, надо думать, полным ходом, когда вдруг в Трое нашелся предатель. Судя по дальнейшему тексту, это был какой-то жрец одного из троянских храмов, за чтото сильно обидевшийся на царя Приама. Он, видимо, тайно выбрался из Трои, пришел в лагерь ахейцев и рассказал Агамемнону о том, что существует потайной подземный ход, ведущий от храма, где он служил, за пределы города. Агамемнон решил этим немедленно воспользоваться, позабыв о данном им слове.

– Хор-роший царь! – вырвалось у Миши.

– Урод! – прошептала Аня, невольно резко повернувшись в кресле, так, что спящий Кузя едва не кувырнулся с ее колен и больно вцепился в них когтями, чего Аннушка в увлечении даже не заметила.

– Он и у Гомера, и во многих вариантах Троянского цикла фигура весьма противоречивая, – заметил профессор. – Из текста, прочтенного далее, следует, что было созвано собрание базилевсов, и почти все они одобрили план: ночью проникнуть в город и напасть на ничего не подозревающих троянцев. Против выступил, видимо, только Ахилл.

– И как он стал действовать? – Миша почувствовал, что волнуется совершенно так же, как в детстве, когда развивался острый сюжет кино-боевика, и напряжение нервов заставляло забыть, что происходящее на самом деле – вымысел, и ничего этого не было. Впрочем, на этот раз он не сомневался – это было, и именно так все происходило в XII веке до нашей эры, под стенами легендарной Трои.

– Ахилл поступил по логике своего характера, – Каверин поправил очки и снова взялся за листы перевода. – Он понял, что не может допустить такой подлости и такого грязного нарушения перемирия... А быть может, он уже был слишком духовно связан с Гектором, хотя сам еще не осознал, как они близки. Словом, он пошел в лесной грот, чтобы все открыть своему пленнику и вместе с ним решить, как и что делать...

Глава 6

Гектор и Андромаха выслушали рассказ базилевса в полном молчании.

Когда он остановился и перевел дыхание, у Гектора вырвались те же слова, что всю дорогу мучили Ахилла:

– Неужели все напрасно?! И война не закончится?..

– Боюсь, что так, – произнес Пелид, устало опускаясь на расстеленную возле очага овчину. – Так, значит, этот ваш перебежчик сказал правду? И ты знал об этом подземном ходе, Гектор?

– Конечно, знал, – троянец посмотрел ему в глаза и тут же отвел взгляд. – Теперь нет смысла лгать. О нем знают лишь очень немногие. Только приближенные царя и служители храма. Мы пользовались этим ходом в самых крайних случаях. Жители того пастушьего селения тоже ничего не знают – только двое старших пастухов, которые под страхом смерти запрещали остальным забираться в пещеру. Они говорили, что там живут лесные духи. Но ты... Ты ведь не хочешь, чтобы ахейцы нарушили перемирие и поступили так подло, да, Ахилл?

Базилевс пожал плечами.

– Разве я рассказал бы тебе об этом предателе, если бы было иначе? Но только мне трудно теперь принять решение, и я жду твоего совета. Ведь если мы предупредим царя Приама, то перемирие все равно будет нарушено. Приам сам сможет устроить ловушку отряду ахейцев, их ведь пойдет туда не более трехсот человек, остальные будут ждать, когда те откроют ворота... И тогда предателем стану я!

Гектор нахмурился.

– Пока я здесь, отец едва ли станет так рисковать.

– А что ему делать?

– Замуровать отверстие в храме.

– Чтобы замуровать прочно и надежно, нужно много времени. И в этом случае, Агамемнон и его люди сразу же догадаются, что их выдали, и поймут, кто мог это сделать. Я сейчас на совете слишком яростно с ними спорил, доказывая, что нарушать перемирие недопустимо, и они давно знают, как мне опротивела эта война.

– Они могут тебя убить? – испуганно спросила Андромаха.

Герой усмехнулся.

– Ну, это вряд ли им удастся. Мирмидонские воины меня не предадут, да я и сам могу защитить себя. Но тогда вражда разгорится уже внутри нашего лагеря, и я никак не смогу убеждать Атридов и взывать к их благоразумию. Вот если бы ахейцы не нашли этой пещеры! Но даже если я вернусь в лагерь и тайком убью перебежчика, они станут обшаривать все в тех местах, о которых он говорил. Надо хотя бы пастухов предупредить, их ведь всех перебьют.

– Отсюда нелегко найти дорогу к этому селению, – задумчиво произнес Гектор.

– Я прекрасно знаю, как туда идти, – возразил Ахилл. – И дойду куда скорее, даже если бы вышел одновременно с ахейцами, а они выступят только после полудня, с тем, чтобы быть там к наступлению сумерек и ночью пробраться в Трою по подземному ходу.

– Ты знаешь это селение?! – почти в один голос воскликнули Гектор и Андромаха.

Ахилл рассмеялся, несмотря на свое напряжение.

– За эти двенадцать лет я в здешних местах узнал все дорожки и все уголки. Я же лесной житель и, в отличие от прочих ахейцев, не боюсь один бродить по вашим лесам. Я видел все потайные тропы и все поселки пастухов, что пригоняют в Трою коз и овец. Конечно, по эту сторону долины, – добавил он. – В дальние горы, во владения варварских племен, я не заходил, это слишком далеко.

Гектор не смог скрыть своего изумления.

– И ты не нападал на пастухов? И не выдавал их ахейцам?

– Ты унижаешь меня таким вопросом, Гектор! – воскликнул базилевс. – Кто же я, по-твоему, чтобы убивать безоружных селян? То селение, что возле пещеры, отсюда ближе всех остальных. Я и вход в пещеру видел не раз, она там одна. Знать бы прежде, что оттуда можно проникнуть в Трою...

И тут он внезапно умолк. Какая-то мысль поразила его. Глаза героя сверкнули.

– О, я, кажется, придумал!

– Что? Ты придумал, как не допустить битвы?! – вскрикнул Гектор. В волнении троянец рванулся к Ахиллу, и от резкого движения боль пронзила его, как лезвие меча. Он глухо охнул, невольно прижав руку к ране.

– Что ты делаешь? – воскликнул Пелид. – Хорошо ли будет, если еще и тебе станет хуже?

– Говори! – прошептал Гектор, откидываясь на кожаные подушки и задыхаясь уже не от боли, а от возбуждения. – Говори же! Что ты придумал?

– Помнишь ли ты, как выглядит склон над пещерой, Гектор? Помнишь, там целая осыпь камней? А наверху – большие валуны, они, наверное, задержались на склоне, когда с более высокой вершины шла лавина. Как-то я там проходил и случайно сбил ногой вниз небольшой камешек. За ним устремился целый поток других камней, и я подумал...

– Я понял! – в волнении Гектор снова привстал. – Я понял... О, Ахилл, боги наградили тебя столь же острым разумом, сколь и могучим телом! Если сбросить большие камни, лавина, которую они увлекут за собою, засыплет вход в пещеру!

– Ты понял правильно, – кивнул Ахилл и улыбнулся.

– Но ведь завал можно разобрать, – заметила Андромаха, до того лишь напряженно слушавшая разговор мужчин. – Ахейцев будет много...

– Откуда же они узнают, где именно разбирать? – глаза Гектора блестели. – Ты не была там, жена, а я был. Там все усыпано этими камнями. Предатель, кто бы они ни был, не может в точности помнить, где находится отверстие. А пастухи уйдут – их уход подозрений не вызовет, они могли просто поменять место стоянки. Если Агамемнон вздумает разгребать все глыбы, что ссыпались со склона, его люди пробудут там долгие-долгие дни. Надо только опередить Атридов на значительное время, чтобы их люди не слышали шума обвала и подумали, что он произошел уже давно.

– И я так же подумал, – Ахилл снова нахмурился. – Только беда: некому пойти. Дорога туда и обратно – это целый день. Если я отлучусь именно сейчас на такой срок, в лагере это заметят и смогут легко догадаться. К тому же надо ведь предупредить пастухов, а они могут не поверить ахейцу. И в лицо они меня, возможно, знают, что совсем плохо – тогда и слушать не станут, просто разбегутся.

– А из твоих воинов послать некого? – спросил Приамид.

– Что ты, нет! Они мне преданы, но этого не поймут... И я не могу рисковать.

– А я, – проговорил задумчиво Гектор, – если и смогу подняться, не пройду и двух десятков локтей... Что остается?

– Остается идти мне! – сказала Андромаха.

Ахилл быстро обернулся и посмотрел на нее. Нет, она не шутила.

– Я смогу, Ахилл! – Голос молодой женщины задрожал от напряжения.

Ты только объясни мне, как найти селение... Я знаю, ты скажешь, что это долгая и трудная дорога, но я умею долго и быстро ходить. Гектор подтвердит тебе это. Я троянка, мне поверят. А сбросить камни сумеют и сами пастухи, когда я объясню им, зачем это нужно. Позволь мне!

– Только Гектор может тебе позволить или не позволить, – возразил базилевс и повернулся к раненому. – Что ты скажешь?

– Другого выхода нет.

Голос Гектора выдал его тревогу, его страх за жену и восхищение ее отвагой.

– Ну, а если тебя увидят одну в лесу? – попытался возразить Ахилл. – Что тогда?

– А я переоденусь мальчиком! – живо нашлась она. – Пастушком.

– Но у нас из мужской одежды только моя, – не сдавался базилевс. – Она тебе велика.

– Зато у нас много овечьих шкур, – засмеялась Андромаха. – Разве пастухи носят туники и хитоны? Я проделаю дыру в большой шкуре, скреплю ее с боков ремешками, а на голову смастерю колпак из такой же овчины. Он скроет мои волосы. И никто ничего не заподозрит.

– Ну что же… – Ахилл не мог скрыть изумления, как ни старался. – Если так, тогда... Скоро начнет светать, выйти надо сейчас же, еще затемно. Я провожу тебя до холмов, а там дорогу найти будет нетрудно, я тебе объясню, как идти. С тобой пойдет Тарк. Эй, Тарк, слышишь!

Услыхав свое имя, огромный пес, до того дремавший у входа в грот, вскочил и глухо заворчал, подходя к хозяину.

– Ты проводишь Андромаху в пастуший поселок, – сказал ему базилевс, опуская руку на лобастую голову. – И будешь ее охранять. Понял?

Тарк оскалился в своей обычной «улыбке» и, как всегда делал, мотнул вправо и влево пушистым хвостом.

– А как же Гектор? – испугалась Андромаха. – Что же, он останется совсем один? Ведь ты уйдешь в лагерь, Ахилл!

– Что со мной случится? – пожал плечами Гектор. – Я уже не так слаб. А ахейцы здесь не появляются.

– Чтобы было безопаснее, я закрою вход в грот, вот и все, – сказал Ахилл, поднимаясь на ноги.

– Как? – удивилась Андромаха, – Здесь ведь нет двери.

– Ну так будет, – пожал плечами герой и, выглянув из-под нависающих над входом в грот ветвей, посмотрел на небо. – Ночь на исходе. Быстро мастери себе пастуший наряд, женщина, и нам надо идти.

Глава 7

Ущербная луна еще не померкла в небе, когда Андромаха вышла из грота. Ахилл улыбнулся, увидав ее в новом одеянии. Мешковатая овчина неровными краями опускалась почти до колен, оставляя открытыми стройные смуглые икры. Руки тоже были обнажены, а голову покрывал, сползая до бровей, лохматый колпак – вроде тех, что носили варвары. Талию молодая женщина опоясала сыромятным ремнем. Выдать ее могли разве что сандалии, хорошей, слишком тонкой работы, каких пастухи не носили. Но чтобы это заметить, надо было подойти к ней близко, а этого не допустит Тарк. Во всяком случае, Ахилл утешал себя этой мыслью.

Оглядев Андромаху, он одобрительно кивнул и вновь заглянул в грот.

– Держись, Гектор! К вечеру я приду, и мы будем вместе ждать возвращения твоей жены.

– Да пошлют боги удачу тебе и ей! – донеслось изнутри. – За меня не бойтесь, все будет хорошо.

Андромаха отвернулась. Она ничуть не боялась длинной и нелегкой дороги, она боялась только за Гектора.

Ахилл отошел к краю поляны, где среди кустов громоздились базальтовые валуны, поднял камень величиной с хорошую свинью и, вернувшись к гроту, уложил валун за кустами, поперек входа в пещерку. Он умудрился сделать это так ловко, что не поломал и не помял ветвей. Со стороны казалось, будто камень лежал тут всегда.

– Потом я его уберу, – сказал он ошеломленной Андромахе. – Кроме меня, его никто не сдвинет. Щель над камнем достаточно широка для света и воздуха, да и других отверстий в гроте хватает. В крайнем случае, если со мной что-то случится, их можно расширить. А пока ни человек, ни зверь сюда не войдут. Идем! Тарк, за мной!

Они прошли через лес до апельсиновой рощи, пересекли ее и вышли на равнину, мутно-серую в мареве зарождающегося на востоке рассвета. Луны уже не было, ночные птицы умолкли, а дневные еще не решались подать голос. Не было и ветра, и над равниной повисло густое, как этот полусумрак, безмолвие.

Вдали вновь начинался лес, черной кромкой проступающий почти на самом горизонте. За ним уже не виднелись, но лишь угадывались холмы.

Ахилл остановился.

– Я нарочно шел, не сбавляя шаг, – обернулся он к немного запыхавшейся Андромахе. – Да, ты – хороший ходок, раз не отстала, хотя на один мой шаг приходятся три твоих. Но времени у нас мало, и до того леса надо добраться прежде, чем рассветет. Поэтому позволь мне...

Он наклонился, левой рукой обхватил ноги молодой женщины и поднял ее, усадив на свой согнутый локоть, как сажают маленького ребенка.

– Держись! – сказал герой и, почувствовав, как ее горячие руки доверчиво обвили его шею, сорвался с места и со скоростью скачущей галопом лошади помчался через равнину.

Андромаха в первый момент ахнула от испуга. Она не думала, что человек может бегать так быстро, и у нее снова мелькнула мысль, что в Ахилле проявляются какие-то сверхъественные силы, происходящие от его родства с божеством. Она даже глянула вниз, ожидая увидеть на его ногах крылатые гермесовы сандалии или что-то в этом роде. Но Пелид бежал, как все люди, касаясь земли, дыхание его, как ни легок был этот бег, постепенно учащалось, спина под тонкой тканью туники покрывалась потом, а это означало, что он подвержен усталости, как любой простой смертный...

Должно быть, со стороны это было невероятное зрелище. Великан в короткой черной тунике, смуглый и прекрасный, как неведомый лесной дух, нес через безмолвную равнину мальчика-пастушка, тоже сказочно красивого, будто похищенного им прямо от овечьего стада, чтобы в чаще леса тот веселил его игрой на свирели. За ним широченными скачками мчался гигантский пес, в рассветном мареве казавшийся почти белым.

На востоке проступила розовая полоса, и в лесу подали голос птицы, когда Ахилл, миновав равнину, пронесшись через негустую опушку леса и огромным прыжком перемахнув глубокий ручей, остановился среди зарослей граната, за которыми начинался некрутой склон.

– Вот! – Он опустил Андромаху на землю и перевел дыхание. – Видишь – там, на склоне, начинается тропа. По ней ты пойдешь все вверх и вверх, а когда тропа раздвоится, свернешь направо. Дальше будут места, где тропы не видно, но уже взойдет солнце, и тебе надо следить, чтобы оно было от тебя все время с левой стороны. Когда дойдешь до кедровой рощицы, тропа возобновится. Там будет еще один ручей, в это время года он неглубок, и ты легко перейдешь его вброд. Только не забудь сперва разуться, не то потом мокрые сандалии натрут тебе ноги. Иди до каменной гряды. Там проход между двумя валунами, один из них похож на лежащего с подогнутыми ногами громадного барана. Потом опять ступай по тропе – она пойдет сначала вниз, затем снова вверх. Так ты перейдешь холм, и с его противоположного склона увидишь склон следующего холма – вот он-то тебе и нужен. Там, повыше зарослей – опять каменная осыпь. Обогни ее, от нее поднимись до хребта, через небольшой сосняк пройди на ту сторону второго холма, и иди вниз по тропе – она там довольно широкая. Если собьешься с пути, вели Тарку искать селение – он поймет и отыщет. Но сразу не выходи к людям, убедись, что это именно те, которые тебе нужны. Ты поняла меня, женщина?

– Да.

Андромаха смотрела на Ахилла снизу вверх, из-под лохматого овчинного колпака, своими волшебными зелеными глазами, и в них читалось такое робкое, почти детское восхищение, что герой смутился.

– Если поняла, тогда ступай. Времени мало. Когда завалите вход в пещеру, дождись прихода ахейцев, чтобы посмотреть, как поступит Атрид Агамемнон. Иди.

Она взяла его руку, подняла ее к своим губам и поцеловала.

– Что ты делаешь? Я тебе не отец и не старший брат...

– Мой отец и старшие братья убиты, – тихо сказала троянка. – У меня есть только Гектор и мой сын. А тебя я бы поцеловала в лоб, но мне не достать... Ты... Ты сам не знаешь, какой ты хороший!

Ахилл почувствовал, что краснеет, и рассердился на себя за это.

– Ты нашла подходящее время для высоких слов, женщина! Иди, не то будет поздно. Тарк, ты идешь с ней. И не покидай ее ни на миг!

Пес встал рядом с Андромахой и глухо заворчал. Молодая женщина повернулась и решительным, быстрым шагом пошла по тропе. Тарк бежал почти бок о бок с нею, уже не оборачиваясь к хозяину – он выполнял приказ. Среди высоких неподвижных деревьев, редких каменных валунов, среди торжественного предутренного леса фигурка троянки казалась такой маленькой и хрупкой, что Ахилл внутренне содрогнулся. На миг ему даже стало страшно и захотелось догнать Андромаху, вернуть ее. «В конце концов, туда могу пойти и я, – подумал он. – Заметят? И что в том такого? Как смогут они связать мое отсутствие в лагере с провалом своей подлой затеи?» И тут же остановил себя. «Если я это сделаю, мир может быть нарушен. И снова война... У нее в Фивах убили отца и братьев – хорошо, если это сделал не я. Нужно удержать перемирие. Нужно его спасти! И она дойдет, и сделает все, как надо…».

Он подождал, пока фигурка «мальчика-пастушка» не скрылась за деревьями, потом повернулся и так же, бегом, устремился в обратный путь через равнину, уже оживленную заревом рассвета.

Глава 8

Весь день Ахилл провел среди мирмидонских воинов, отдавая распоряжения на случай, если понадобится выступать к стенам Трои: воины проверяли свое оружие, готовили факелы для ночной битвы, чистили доспехи и мечи. По замыслу Агамемнона, им не нужно было выступать к осажденному городу немедленно, как микенцам и спартанцам, но быть готовыми ринуться на подмогу, едва появится дымовой сигнал.

Ахилл убедился, что все подготовлено, как должно, и сказал, что сам будет ожидать сигнала на равнине, дабы выступить раньше своего отряда. Вести воинов к Трое он назначил Антилоха, веря, что тому не придется исполнить приказа, и сигнала не будет...

Задолго до вечера базилевс закончил все дела в лагере и, решив, что достаточно попадался на глаза всем, включая и «случайно» забредавших к его стоянке соглядатаев Агамемнона, ушел, прихватив в своем шатре, как обычно, хлеба, меда и масла для светильника. Взял он и лук со стрелами: в лагере уже привыкли к тому, что он часто уходит на охоту. В этот раз он и в самом деле поохотился – ему не захотелось нести в грот жестковатое козье мясо, и он подстрелил дорогой четырех упитанных цесарок.

«Для выздоровления Гектору полезнее более нежное мясо!» – подумал Ахилл и тут же вновь поймал себя на очевидной дикости этой мысли. «Я забочусь о нем, как о ребенке. Как о своем ребенке! Не безумие ли поразило меня?»

Гектор, как он и думал, не спал. Когда Пелид убрал камень от входа в грот, раненый немного привстал и чуть заметно улыбнулся.

– Здравствуй. Я ждал тебя.

– Тебе стало хуже?

– Нет. Но сегодня быть одному нестерпимо трудно.

– Понимаю.

Ахилл сбросил с плеча сумку и лук и принялся раздувать огонь под треножником.

– Не надо так тревожиться, Гектор. С Андромахой ничего не случится. Завтра она вернется и расскажет нам о том, как Атриды в ярости пинали ногами скалы...

Гектор нахмурился.

– А ты уверен, что пастухам удастся устроить обвал?

Ахилл выглянул из грота и посмотрел на заходящее солнце.

– Они это давно уже сделали. И, можешь не сомневаться, у них получилось. Послушай, Гектор, ты не съел ничего из того, что мы тебе оставили. Даже к молоку не притронулся... Как сможешь ты выздороветь, если станешь целый день голодать?

С этими словами он выплеснул в отверстие грота подкисшее молоко и, ополоснув чашку под каплями родничка, наполнил ее свежим.

Троянец беспомощно усмехнулся.

– Прости, Ахилл. Ничего не могу поделать – кусок не идет в горло.

– Но это неразумно!

Тут же герой вспомнил, что и сам ничего не съел за весь день, и понял: волнуется не только Гектор.

«Но я волнуюсь за сохранение перемирия, а Гектор боится и за свою жену!» – подумал он и честно признался себе, что тоже боится за Андромаху.

– Пока не стемнело совсем, я хочу посмотреть, как твои раны, – произнес базилевс, чтобы скрыть замешательство и, присев на край постели, осторожно помог раненому приподняться. – Не хватало только, чтобы от волнения у тебя опять начался жар, и началось воспаление…

Но его опасения оказались напрасны: сняв повязки, он увидел, что рана на бедре Приамида совершенно зарубцевалась, а рана на горле прочно стянулась, и бинт на ней оказался совершенно сухим.

– Хвала тебе, сребролукий Аполлон! Тебе и твоему сыну, божественному Асклепию... – прошептал базилевс. – Бедро можно уже не перевязывать. А спина? Кажется, и здесь все зажило почти до конца. У тебя нет больше боли в спине, Гектор?

– Давно уже нет, – ответил раненый. – Какие у тебя необыкновенные руки... Я их почти не чувствую. Послушай, Ахилл, а кто научил тебя врачевать?

– Не врачевать, а только применять некоторые способы врачевания, – возразил Пелид. – А учил меня этому, как и очень многому другому, мой старый наставник – мудрец Хирон, я говорил о нем вам с Андромахой. Я прожил в его пещере пять лет.

– Хирон, которого считают кентавром? – с чуть заметной улыбкой спросил троянец.

Ахилл засмеялся.

– Вижу, ты понимаешь, какая это глупая выдумка. Конечно, он не кентавр. Но его опыт и знания так необъятны, что я, находясь с ним рядом, порою думал, что он бессмертен и живет на земле уже тысячи лет. Сам он говорил мне, что ему уж точно больше ста двадцати лет. И он видел все страны и все земли, населенные людьми, ему открыты многие тайны. Он и мне сказал много такого, что до сих пор волнует меня и смущает.

– Что, например?

Гектору хотелось говорить, завести длинный разговор о чем-нибудь интересном, чтобы только развеять хоть немного невыносимое напряжение, которое он испытывал весь день и которое, сейчас он это ясно видел, мучило и Ахилла.

– Что он говорил тебе такого, что вызывает у тебя сомнения?

Ахилл покачал головой.

– Да не сомнения, нет... В том-то и дело, что все, о чем он говорит, так или иначе оказывается справедливым, и это все я сам чувствую. Когда он сказал мне, что я не вынесу войны, что она начнет убивать меня изнутри, что я первый среди всех всеми силами постараюсь ее прекратить, я был обижен. Я-то был уверен, что мой дух воина несокрушим, что война и даруемая ею слава меня возвысят! И я верил, что мы вскоре победим. А Хирон предрек, что это очень надолго, и что победа может оказаться страшнее поражения... А я... Я ничего тогда не понял!

– В четырнадцать лет мог ли ты понять? – в голосе Гектора послышалось волнение, он даже чуть дрогнул. – И я вначале не понимал многого. Это неистовое любование своими подвигами... конечно, оно и у меня было. И это вечное оправдание – воля богов, по воле богов! Почему так выходит, что по их воле мы делаем зло, а потом уже по своей слабой воле пытаемся его исправить?..

Ахилл посмотрел на раненого очень серьезно и тихо проговорил:

– Почему ты думаешь, что добро мы творим только по своей воле? И почему тебе кажется, что эта воля слаба? Переступить через зло очень тяжело, и не дать себе поступить трусливо или жестоко гораздо сложнее, чем поддаться тому темному и страшному, что в нас живет и всегда так властно требует выхода. Нет, нет, Гектор, добрая сила выше и могущественнее, если она все же берет верх. А Хирон мне говорил... – Тут он запнулся, с сомнением посмотрел на Приамида, но продолжал: – Он говорил, что боги, которых мы чтим, которые у разных народов носят разные имена, но покровительствуют сходным силам и явлениям, так вот они – только могучие духи, населившие землю раньше нас, и, возможно, враждебные нам. Но, он говорил о другом Боге, о всемогущей Силе, создавшей мир и повелевающей им. И несущей в себе только добро…

– Да, да! – с волнением подхватил Гектор, не только не возмущенный, но, казалось, обрадованный этими дерзкими речами Пелида. – Да, я слышал об этом... Это говорил не только Хирон. К моему отцу давно, еще до начала войны, приезжал один старик. Из Сирии. Он долгие годы был жрецом, а вот в Сирии, в Египте, или в другой стране, я не запомнил. Он говорил, что жрецы древних стран знают многие тайны, которых никогда не открывают простым людям. И что они знают о Боге, создавшем мир. Когда-то Он приходил к людям и говорил с ними, и являл им Свою волю. Но они не послушались... Я еще думал: как же может быть такое – Он все создал и всем повелевает, а люди могли Его ослушаться?

– Хирон это объяснял! – воскликнул Ахилл. – Все, весь мир живет по одному Закону, и ничто в этом мире не устроено плохо. Но людям Он дал право делать по-своему, дал право выбирать.

– Для чего? – в недоумении прошептал Гектор. – Чтобы мы делали зло?

– Чтобы мы выбрали добро. Хирон сказал, что, наверное, Он хочет научить нас самих выбирать. И мы столько страдаем для того, чтобы увидеть: зло ведет в никуда. Я не понимал этого.

Гектор привстал, потянулся к чашке с молоком, но Пелид сам быстро взял ее и подал раненому. Тот отпил несколько глотков и какое-то время молчал.

В отверстие грота входили косые лучи заката. Лес темнел, оглашаясь таинственными вечерними голосами. Сумрак наползал и сгущался, и первые светляки уже проступали пятнышками неясного зеленоватого света под самой темной и густой тенью. Цикады было умолкли, но тут же грянули густо и стройно, и прочие звуки ночи показались много тише среди их бесконечной и торжественной песни.

– Ты с кем-нибудь пытался об этом говорить? – тихо спросил Гектор.

– Да. – Ахилл кивнул – Я говорил Патроклу.

– И что он сказал тебе?

– Что это опасно думать и говорить. Что боги или духи, кто бы они ни были, станут вредить нам, если поймут, что мы знаем о них больше, чем следует. И что история создания мира из хаоса не похожа на то, о чем говорил Хирон.

– Так думают все, – со вздохом сказал Гектор и снова отпил молока. – И ты не переубедил его?

– Нет. Я перестал об этом говорить. Но теперь, – нерешительно сказал базилевс, – теперь Патрокл думает иначе. Он говорил мне о добре и зле почти то же, что Хирон, хотя никогда с ним не беседовал.

– Теперь?! – Гектор расширенными глазами посмотрел на Пелида. – Когда – теперь?

– Несколько дней назад, – ответил Ахилл. – Он приходил ко мне.

– Всемогущие боги! – воскликнул Гектор. – К тебе приходил мертвец, а ты так спокойно это рассказываешь?!

Ахилл усмехнулся.

– Я не так сказал, как должно было сказать. Просто я видел его во сне. Но видел так ясно, будто и вправду он сам мне явился.

Троянец перевел дыхание.

– И что он говорил?

– Я не все запомнил, – базилевс уже жалел, что заговорил об этом и привел раненого в такое возбуждение. – Одно я помню: он сказал, что если бы я тебя убил, ему ТАМ стало бы хуже.

– А может быть, – проговорил Гектор, пристально вглядываясь при свете очага в лицо героя, – может быть, ты просто сам перед собою пытаешься оправдать свою слабость и потому видишь такие сны?

Троянец ожидал гневной вспышки в ответ на свои слова, которые могли показаться базилевсу обидными. Но тот вдруг рассмеялся.

– Это в чем же, по-твоему, я проявил слабость, а? В том, что не добил раненого? Нет, Гектор! Слабостью было протащить тебя по равнине за колесницей, потому что это была уже даже не месть – разве мертвым мстят? Слабостью было отвергнуть твою просьбу, когда ты, умирая, просил отдать твое тело родным для погребения. А потом я сумел проявить силу. Но моя ли она, или ее дает Тот, о ком говорил Хирон... кто знает?

Он снова привстал и поворошил дрова в очаге, собираясь заняться ужином.

– Ночь будет влажная. Дождя нет, но воздух сырой. Я укрою тебя плащом и зажгу светильник.

– Ты останешься? – с надеждой спросил Гектор. – Не пойдешь в лагерь?

– Не пойду.

– Спасибо тебе. Не то от этого ожидания у меня помутится разум!

– Пожалуй, и у меня тоже...

И Ахилл, отвернувшись, принялся прилаживать над треножником вертел.

Глава 9

Ночью усилился ветер. Он нагнал с моря тучи, и редкий, тяжелый дождь прошуршал по лесу. Где-то, очень далеко, несколько раз раскатился гром, но гроза не приблизилась, ушла в сторону, и только порывы сырого морского ветра все так же раскачивали стволы и кроны деревьев. Все лесные голоса смолкли, не слышно было ни птицы, ни зверя, лишь глухой треск и шепот, а то будто невнятные стоны доносились отовсюду и ниоткуда...

Гектор, сломленный тревогой и слабостью, к полуночи заснул, Ахилл же лежал без сна, вслушиваясь в непогоду. Он не боялся этих звуков, привыкнув к ним с детства, хорошо умея их различать. Но сейчас ему живо представлялось, как жутко должно быть там, на пустынном горном склоне, отряду Агамемнона. Не найдя подземного хода, ахейцы наверняка не решились двинуться в обратный путь ночью, а палаток у них с собою не было, и теперь они жгут костры под наспех сооруженными навесами из ветвей, а ветер срывает эти навесы, валит жерди, задувает пламя...

Ахилл в сотый раз спрашивал себя: можно ли назвать то, что он совершил, предательством? Он, ахеец, мирмидонский базилевс, великий воин атридова войска, предотвратил вторжение своих во вражеский город, спас ненавистную Трою. Другое дело, что ему была отвратительна и сама измена троянца-перебежчика, и то, что воины Атрида собирались, проскользнув, как крысы, под землей, среди ночи напасть на безоружных спящих троянцев. Он, в любом случае, не участвовал бы в этом. Но сейчас это вторжение означало еще и нарушение слова – слова Агамемнона, его слова... Это опорочило бы навеки честь всех ахейцев. Останься в живых хотя бы один троянец, все земли вокруг узнают, что Агамемнон, Менелай и он, Ахилл – подлые клятвопреступники! Да что там троянцы – разве в самом ахейском войске не найдется охотников судить и осудить их? Одного Терсита хватит... Нет, нет, этого нельзя было допустить!

Дождь кончился, стало светать. Перед рассветом Ахилл тоже забылся неглубоким чутким сном, и ему снилось, что он куда-то летит на своей колеснице, что у нее отрывается колесо, он балансирует, стараясь удержать равновесие и одновременно пытаясь сдержать сумасшедший бег коней, но кони, всегда такие послушные, будто не чувствуют поводьев и мчатся, и мчатся, как обезумевшие. Самое странное, что герой отлично понимал – это сон. С ним уже бывало такое раньше, когда он спал недостаточно глубоко. Но самое мучительное было именно в этом осознании сна и в неумении прервать его и проснуться.

Но вот где-то в лесу пронзительно закричал свиристель, и базилевс разом вынырнул из сна, прекратив бесконечное падение с колесницы и осознав себя лежащим на овечьих шкурах, под темным сводом лесного грота.

В отверстие входа лились солнечные лучи. Птицы захлебывались разноголосыми трелями, завершая утреннюю перекличку, и Ахилл подумал, что, скорее всего, с восходом солнца все же заснул крепче, не то этот гомон разбудил бы его уже давно.

Он потянулся, сел. Гектор спал все так же глубоко, и Ахилл не стал будить его. Андромаха, даже если вышла из пастушьего поселка чуть свет, раньше полудня не вернется. А лишнее волнение раненому совсем ни к чему.

Затянув свой кожаный пояс и расправив тунику, герой выбрался из пещеры и зажмурился – так ярко сверкали кусты и деревья, омытые дождем и с утра еще мокрые. Когда он шел с кувшином к ручью, на него рушились маленькие густые водопады капель. Но, умывшись, проверив свою сеть, в которой оказалось, кроме трех небольших рыбок, еще и шесть большущих раков, наполнив кувшин и отправившись назад к гроту, он заметил, что прохладные потоки иссякли, а трава перед убежищем его пленников уже совсем высохла. Утро, наступившее после пасмурной и ветреной ночи, оказалось жарким, почти знойным.

– А я думал, ты с утра отправился в лагерь! – встретил его Гектор, не скрывая удовольствия от того, что его предположение не оправдалось.

– Куда бы я ушел, не накормив тебя завтраком? – пожал плечами базилевс, выгребая из горячей золы горшок с румяными тушками трех цесарок (четвертая послужила ему ужином). – Ты же не съел ни кусочка мяса, ни крошки хлеба... Только молоко и пил. Но молоком бывает сыт разве что грудной младенец! А сегодня молока не будет – ночью была гроза, и оно, скорее всего, прокисло.

– Гроза была? – Гектор встревожился. – А она не могла застать в пути Андромаху?

– Ни в коем случае! Андромаха обещала переночевать у пастухов и тронуться в путь на рассвете. В это время уже не было ни грозы, ни дождя. А утро сегодня великолепное.

И, лукаво поглядев на раненого, Ахилл вдруг спросил:

– Хочешь туда?

Он кивнул в сторону сверкающего солнцем проема.

– Очень хочу! – сразу оживился Гектор. – А ты поможешь мне встать? Дойти я, наверное, и сам смогу, но подняться...

– Нет, пока что не вставай, – возразил базилевс. – Успеешь. А солнце тебе вреда не причинит.

С этими словами он сгреб в кучу с десяток овчин, вытащил их из грота и, вернувшись, подхватил троянца на руки и вместе с ним вышел на лужайку.

Гектор зажмурился.

– О! Я сейчас ослепну!

– Бог Гелиос[24] слишком рад встрече с тобой, он давно тебя не видел! – рассмеялся Ахилл, раздвигая плечами ветви и осторожно поворачиваясь так, чтобы они не хлестали раненого по лицу. – Ничего, сейчас твои глаза привыкнут. Вот здесь мы сегодня будем завтракать.

Выходя перед тем из грота, он соорудил возле запруды, в углублении берега удобное кресло из овечьих шкур, устроенное таким образом, чтобы можно было сидеть, опираясь спиной. Он помнил, что троянцы, в отличие от ахейцев, предпочитают есть сидя, а не полулежа. Впрочем, живя в боевом лагере, он привык есть так же.

Когда вся приготовленная с вечера снедь была принесена на берег, а блюда и чашки расставлены на одной из шкур, Гектор вдруг сказал:

– Ахилл, ты говорил, что молоко прокисло... А ведь, помнится, ты приносил целый кувшин вина и добавлял мне его в воду.

– Ну да, и сейчас добавил, – кивнул базилевс.

– А нельзя ли принести этот кувшин и попробовать вино?

Ахилл усмехнулся:

– Ты прав: вино уж никак не могло прокиснуть от грозы. И с ним наше ожидание будет короче...

Он принес объемистый кувшин и пару серебряных кубков, но перед тем, как наполнить их, заколебался:

– Вино очень крепкое. Разбавить?

Гектор вдруг вспыхнул:

– Я не ребенок! И терпеть не могу разбавленого вина! Если хочешь, разбавляй себе!

– О, только не сверкай глазами так грозно! – Ахилл опустил голову, подавляя новый смешок. – Что ты станешь делать, если я испугаюсь и убегу?

– Утоплюсь! – отозвался Гектор, закатываясь смехом. – Вода так и зовет...

– А вот это – хорошая мысль! – воскликнул базилевс и вскочил: – А ну-ка, окунись для начала!

Ахилл снова подхватил раненого и, не снимая с себя сандалий и туники, вместе с ним вошел в прозрачную и прохладную воду озерца. Он зашел по грудь, так, чтобы вода не коснулась раны на шее Гектора, осторожно опустил свою ношу, дав Приамиду коснуться ногами дна, и тут же бережно подхватил его за локти. Они стояли как раз в том месте, где ручей переливался через запрудившую его преграду, там, где его движение ощущалось еще сильно, настолько сильно, что вода, казалось, толкала их и обволакивала, мягко, но властно увлекая за собою.

– Ну что же? Хорошо? – спросил базилевс.

Гектор, продолжая смеяться, окунул лицо в воду, потом подхватил ее пригоршней и плеснул в Ахилла:

– Чудесно! Какая легкость! Нет, постой, не выходи на берег... Я хочу еще почувствовать эти струи ручья, эту прохладу, этот жар солнца, что льется сверху... Самые обыкновенные ощущения... А я и не знал, как это все невероятно!

Спустя некоторое время они, развалившись на овечьих шкурах, одним духом осушили полные кубки.

– Хорошо! – выдохнул Гектор, поводя мокрыми плечами.

– Хорошо! – Ахилл вновь налил вина и хотел было по привычке нарезать мяса для раненого, но тот выхватил у него тушку цесарки и, решительно оторвав от нее порядочный кусок, принялся за еду, отщипывая кусочки от лепешки и заедая ими мясо.

– Вкусней не бывает! Давно мне так не хотелось есть... И вина давно так не хотелось. Налей-ка еще.

– Уже налил! – отозвался Ахилл. – И я пью за скорое возвращение твоей жены, в котором, как ты понимаешь, не сомневаюсь... Поверь мне, Гектор, я не думал, что бывают такие женщины. Разве что амазонки... Но их я никогда не видел. А ты?

К удивлению базилевса, Гектор вдруг покраснел.

– Я-то видел их... Какое хорошее вино! Откуда такое?

– Варвары привозят и продают за чистую бронзу и прочие мелочи. Таковы дикари – союзничают с Троей и торгуют с ее врагами... Тебе еще?

Гектор кивнул.

– Наливай. Ты ведь можешь не бояться, что я свалюсь, коль скоро таскаешь меня на руках.

– Скорее ты должен бояться, что свалюсь я, с тобою вместе! – проговорил Ахилл, с готовностью вновь наполняя кубки густым темно-красным напитком. – А расскажи-ка об амазонках. Правда ли, что их почти никто еще не побеждал в сражении?

– Правда! – Гектор улыбнулся, поднося к губам кубок. – Но их царицу я победил.

– Царицу? – переспросил Ахилл. – О ней я много слышал... Ее зовут...

– Пентесилея. Она поклялась, что станет моей женой.

Ахилла так изумило это известие, что он едва не поперхнулся вином и, держа в одной руке кубок, в другой – полуобглоданную ножку цесарки, уставился на Гектора.

– Вот это здорово! И отчего же не она твоя жена?

Гектор опустил глаза.

– Я никогда и никому этого не рассказывал. Ты первый, кто узнает... Это было пять лет назад. Тогда, если помнишь, мы заключили с ахейцами первое перемирие и начали было переговоры, но вскоре стало ясно, что они закончатся ничем, и война возобновится. И в то время пришло письмо из Темискиры, столицы государства амазонок. Как раз тогда погибла их прежняя царица, Амарсида, и амазонки избрали Пентесилею. Ей было семнадцать лет, и она стала самой юной царицей за всю историю государства амазонок. Она знала о том, сколько лет уже длится война Трои с ахейцами, и горела желанием помочь нам, хотя им по-прежнему хватало войн со своими соседями. Отец решил, воспользовавшись перемирием, послать меня к амазонкам, чтобы договориться о помощи с их стороны, на случай, если снова начнутся бои...

– Он понимал, что против тебя царица не устоит? – небрежно спросил Ахилл.

Приамид покраснел и сердито нахмурился.

– Полагаю, он думал скорее о том, что я умею говорить на нескольких языках... Хотя, Пентесилея говорит отлично и на нашем языке, и на многих других. Амазонок дикарками не назовешь, при всей суровости их жизни. И вот, я поехал туда, и мы с ней встретились. И... это было как рок... Она полюбила меня. И я... Я тоже думал, что люблю.

– Думал или любил? – безжалостно уточнил Ахилл, опрокидывая свой кубок и вновь берясь за кувшин.

– Думал, что люблю, – голос Гектора на сей раз прозвучал твердо. – Тогда я и не знал, что такое любить... Я радовался, что завоевал неприступную царицу амазонок. Это были несколько безумных и великолепных дней и ночей! Мы с Пентесилеей отдавались друг другу, забыв на время обо всем! Потом я вспомнил, что должен возвратиться в Трою, и предложил ей поехать со мною. Но она отказалась. Ты слышал, наверное, как строги их законы. Чтобы выйти замуж не на время, а навсегда, амазонка должна сначала получить разрешение всего племени. Потом ее избранник должен выдержать специальное состязание с амазонками...

– Неужели ты бы его не выдержал? – искренне изумился Ахилл.

– Не в этом дело... – Гектор смущенно отвел глаза. – Я сказал ей, что на это ведь нужно еще несколько дней, а у нас война, и... На самом же деле я просто не знал, так ли хочу этого... А она... Она и мгновения не усомнилась во мне! Она готова была ждать годы! И поклялась, что выйдет за меня замуж, как только это будет возможно. Тогда и я думал, что, если не будет всех этих препятствий, то я женюсь на ней... Я... Ах, разве я сейчас помню обо всем, что тогда думал!

– А что было потом? – спросил базилевс.

Гектор отломил еще кусок от тушки цесарки, которую уже наполовину уничтожил, и нечаянно откусил так много, что тут же подавился и закашлялся.

– Осторожнее, обжора! – возмутился Ахилл – Для твоего горла это совершенно недопустимо...

Он хлопнул троянца ладонью между лопаток и тут же испугался еще сильнее.

– Я не сделал тебе больно?

– Нет! – Гектор запил мясо глотком вина и перевел дыхание. – Ты удивительно умеешь рассчитывать свою силу.

– Этому я еще в детстве научился. – Пелид вздохнул. – Не то ломал бы все, к чему ни прикоснусь. Думаю, тебе приходилось учиться тому же – ты ведь тоже во много раз сильнее самых могучих воинов... Но ты мне не ответил.

– Что? Ах, да! Что было потом... Потом ахейцы... потом вы взяли Фивы. Погиб фиванский царь и его сыновья. Ты ведь знаешь, этот город был частью Троянского союза и полностью подчинялся моему отцу, но от старых времен там остался царствующий род, и Приам не возражал против того, чтобы глава города по-прежнему назывался царем. Андромаха – одна из дочерей царя Фив. Во время штурма города женщины с детьми, старики, жрецы храмов ушли в горы, и потом им удалось тайком пробраться в Трою с той стороны, где нет ахейских лагерей. Уцелевшие фиванцы были потрясены гибелью города и своих родных. Им стоило большого труда прийти в себя. Андромаха осталась совсем одна, ее мать умерла за два года до того, старшая сестра уже несколько лет замужем далеко, в чужих землях, а младшая в день гибели города пропала – или ее убили, или, что вернее всего, она сгорела при пожаре. Моя мать взяла Андромаху к нам во дворец. Вот тогда-то я ее и увидел! Увидел и понял, что никогда прежде не любил женщину...

Говоря это, Гектор весь вспыхнул и словно засветился. Его губы тронула улыбка, лицо стало таким мягким и светлым, что сразу показалось почти юным.

– Знаешь, Ахилл, – он опустил голову, будто признавался в чем-то недозволенном, – я ведь действительно до нее никого не любил. Все эти детские и юношеские влюбленности меня не коснулись. Лет с пятнадцати я часто захаживал в отцовский гарем – отец не возражал, тем более, что сам уже много лет знал только царицу Гекубу. Бывали у меня и всякого рода приключения, но я всегда знал, что это быстро пройдет. Только вот с Пентесилеей чуть не попался... Однако то, что случилось, когда я встретил Андромаху, это... Это стал уже не я, понимаешь? И все эти четыре года, что я зову ее своей женой, это совсем другие годы, другая моя жизнь! Даже непонятно – война, смерть, слезы и страх, а мы так возмутительно счастливы!

– А что сказала Андромаха, узнав про Пентесилею? – спросил Ахилл.

– Что ты! Она не знает о ней! И я все эти годы страшусь даже мысли о том, что узнает.

– То... То есть как это? – опешил Пелид. – Ты не сказал ей?

– Нет, – Гектор покраснел и поспешно проговорил: – Она не простила бы, если бы узнала, что я дал слово жениться на другой.

– Не простила бы?! – ахнул Ахилл, – Ты, великий Гектор, боишься упреков женщины?!

В ответ троянец лишь покачал головой.

– Это не то, что ты думаешь. Я боюсь, что она перестанет мне верить.

Ахилл немного помолчал, затем пожал плечами.

– Этого я не понимаю. Но я много чего не понимаю, потому что последние без малого двенадцать лет ничего не вижу, кроме войны. Дай твой кубок, я наполню его. Пью за твою жену!

– Благодарю тебя! – Гектор поднял кубок и залпом выпил вино. – А теперь наливай снова! Не смотри на меня так – я не пьяница, даже в праздники я пью очень мало. Спроси, кого хочешь.

– Сейчас сбегаю в Трою и кого-нибудь спрошу, – усмехнулся герой. – Но сегодня ты пьешь, как сатир из свиты Диониса. И я с тобой вместе...

– Сегодня у меня будто все впервые! – воскликнул Гектор. – И это солнце, и ручей, и вино... За тебя, Ахилл! Я пью за тебя!

– О, боги, если бы кто-нибудь это услышал... – прошептал базилевс.

И произнес вслух:

– Что же, раз так... Будь здоров, Гектор! Я совершенно не умею лгать, хотя в последнее время мне приходится это делать. Но если бы я сказал, что нас с тобой ничто не связывает, я солгал бы слишком очевидно... Это похоже на безумие, но это есть, и тебе, скорее всего, так же странно об этом думать, как и мне. Ты убил единственного моего друга, я, вероятно, чуть не половину твоей родни... Ни у кого нет больше прав на ненависть, чем у тебя по отношению ко мне, и у меня по отношению к тебе... И вот, мы сидим рядом и оба понимаем, что стали друг другу близки. Я не знаю, как это произошло, но этого уже не изменить. Будь здоров, Гектор! Ого, а кувшин-то почти пустой...

Базилевс наполнил кубки вновь, но на этот раз оба героя долго молчали, бесцельно следя за изумрудными стрекозами, реющими над поверхностью воды.

– Мне вдруг показалось, что это было страшно давно... – прошептал Гектор. – Наша ненависть, смерть Патрокла, твое копье...

Из чащи леса на том берегу запруды с шумом выпорхнули несколько птиц, и Ахилл мгновенно напрягся, всматриваясь и вслушиваясь. И в следующий миг радостно вскрикнул:

– Тарк!

Огромный золотистый пес выскочил на берег, тремя прыжками одолел брод выше по течению ручья и радостно кинулся на грудь хозяину, который при его появлении быстро поднялся на ноги.

Следом за Тарком из леса выбежала Андромаха, тоже вошла в ручей, оступилась, потеряв брод, со смехом упала в запруду, и, когда течение вынесло ее почти на середину, уверенно, по-мужски поплыла к берегу. Ахилл выловил ее из воды и с торжествующим воплем принес прямо в объятия Гектора, от радости на миг утратившего дар речи.

– Получилось! – в восторге кричала молодая женщина, обнимая и целуя мужа. – Все-все получилось! Никто уже не найдет подземного хода... О-о-о, как ругались и бранились ахейские цари! Мы, сидя в кустах, чуть не поумирали от страха. А как удирал троянский перебежчик... Надо было это видеть!

– И он ушел, этот негодяй?! – возопил Ахилл. – Агамемнон его не прикончил?

– Не успел, – Андромаха прижалась к Гектору, не замечая, что с ее лохматого «пастушеского» одеяния ручьями льет вода. – Но предатель не спасся. Он побежал прямо в те заросли, где я пряталась с четырьмя пастухами. Выскочил на нас и с перепугу замахнулся палкой. И именно на меня. А Тарк... Ты же велел ему меня защищать, Ахилл... И потом воины Атридов, прибежавшие на крик, долго гадали, какой же зверь напал на того, кто заставил их впустую совершить этот поход. Они, кстати, подумали, что камни уже давно обвалились.

Ахилл ласково опустил ладонь на голову пса, и тот величаво осклабился, понимая, что им довольны.

– Пастухи дали мне с собою мешочек овечьего сыра, – продолжала Андромаха. – Вот. Надеюсь, я не очень его намочила. Как хорошо, что Тарк учуял вас и побежал прямо сюда. Что было бы, если бы я пришла к гроту и не нашла там никого...

– Как рано ты вернулась! – воскликнул базилевс, так же, как и Гектор, не скрывая огромного облегчения и бурной радости от того, что их затея удалась. – Что же ты, вышла еще ночью?

– Я вышла, едва показалась утренняя звезда. Пастухи провожали меня, пока не рассвело. И очень долго расспрашивали, кто же тот ахеец, который решился предупредить троянцев о замыслах Агамемнона. Я сказала, что об этом нельзя рассказывать. И себя не назвала. Сказала, что я – пленница в ахейском лагере. Ведь это же правда! А как они удивились, поняв, что я – женщина, а не мальчик!..

– Успокойся, – Гектор поцеловал Андромаху и, приподнявшись, усадил рядом с собою на овечьи шкуры. – Ты вся дрожишь от возбуждения. Поешь и выпей стакан вина. Если только оно там осталось...

Молодая женщина взглянула на большой глиняный кувшин, на серебряные кубки, на покрытое румянцем лицо мужа и, переведя дыхание, глубоко вздохнула:

– Ну вот... Пока мы с Тарком совершали подвиги, вы здесь упивались вином. Что за несправедливость!

И, поймав деланно суровый взгляд Гектора, она вновь расхохоталась, закашлялась, и вдруг, расплакавшись от усталости и от всех недавно пережитых страхов, спрятала мокрое личико на огромной груди мужа.

ЧАСТЬ IV

ПЕНТЕСИЛЕЯ

Глава 1

– Никогда не видел прежде, чтобы они залетали так близко к морю! – задумчиво проговорил Одиссей, еще выше задирая голову.

Они с Ахиллом сидели на стволе кряжистого бука, столетия назад поваленного бурей и теперь наполовину вросшего в землю, сухого и лысого, без единой полоски коры. Он громоздился вблизи широкой тропы, как раз на середине расстояния между мирмидонским и итакийским лагерями.

Оба базилевса уже довольно долго наблюдали за величавым полетом громадного орла, прилетевшего со стороны гор и зачем-то плавно кружившего высоко над берегом. В этом не было бы ничего странного, если бы царь птиц высматривал добычу. Но добыча уже была у него в когтях, и то, что он так долго нес ее по воздуху, тоже говорило об огромной силе великолепной птицы. Он тащил, держа лапами за шею, крупную горную козу.

– Да, и мне непонятно... – в свою очередь, удивился Ахилл и быстро добавил: – Не это – другое. Мне как раз случалось видеть орлов у морского берега – у меня на родине они иногда даже вьют гнезда на утесах, почти у самого моря. А вот чтобы орел так неудобно нес добычу...

– Отчего ты решил, что ему неудобно? – поднял брови Одиссей.

– Ну сам посмотри: разве тяжесть козы не тянет его назад и вниз? Орлы всегда несут убитую дичь за середину туловища – тогда тяжесть распределяется равномерно. А тут он вцепился козе в шею, а ее массивный зад болтается в воздухе. Можно подумать, что орлу помешали взять тушу поудобнее – может быть, на него кто-то напал, и он побыстрее улетел и утащил лакомый кусочек, который себе добыл?

– Или добыл кто-то другой, а он как раз и стащил козочку! – рассмеялся итакиец. – Думаешь, среди орлов не бывает воришек? Сколько угодно... Должно быть, он и крутится здесь потому, что мечтает побыстрее где-нибудь устроиться и поесть, а внизу кругом – наши лагеря.

– Но на берегу полно свободного места! – Ахилл пожал плечами. Одновременно он продолжая ранее начатое дело – затачивал на плоском кремне наконечник своего копья, хотя глаза его были неотступно устремлены на птицу. – Такое впечатление, будто орел нарочно летает как раз над нами... Если бы я верил в придуманную нашими воинами легенду, будто одни боги помогают нам, а другие – троянцам, я бы решил, что в отсутствие владыкиЗевса его супруга, ревнивая Гера приказала любимому орлу царя богов отправиться в лагерь ахейцев, которых она не любит, и...

– И сбросить нам козу с отравленным мясом! – подхватил Одиссей, проявив ничуть не больше уважения к богам, чем его собеседник. – Но ее на всех не хватит. А я, если бы верил, что иные люди умеют принимать облик животных и птиц (кстати, я чуть-чуть в это верю), то уж точно бы подумал, что этот орел – троянский лазутчик.

– У нас – перемирие, – возразил Ахилл, отрываясь и от заточки копья, и от созерцания странной птицы. – И до сих пор, за все двадцать дней, троянцы его ни разу не нарушали.

Он сделал едва уловимое ударение на слове «троянцы» и тут же об этом пожалел – проницательный Одиссей не мог не обратить на это внимания. Однако итакийский базилевс сделал вид, что не придал значения последней фразе собеседника.

– А с другой стороны, для чего бы им засылать сюда лазутчика? – продолжал Ахилл свои рассуждения. – Расположение лагерей мы не меняли уже несколько лет, и оно им известно, тут бывали и их послы, да и их соглядатаи. И варвары эти, что вечно торгуют и с ними, и с нами...

– А интересно было бы подстрелить эту птичку, да, Ахилл?

– Разве его достанешь стрелой на такой высоте? – резонно заметил мирмидонец, – Легче по мухам стрелять.

– Ну, ты-то из своего лука достал бы! – подзадоривал Одиссей. – Очень уж интересно, что такое приключилось с птицей, что ее так крутит на одном месте... Я бы не поленился сходить в твой лагерь за луком, если ты позволишь. Попытаешься?

– Как тебе угодно. Иди, если тебе охота. Только заодно отнеси в мой шатер копье – я его уже наточил.

С этими словами молодой человек, невинно улыбаясь, протянул итакийскому базилевсу свой «пелионский ясень», небрежно держа на ладони гигантское древко.

Любой другой из ахейских героев либо обиделся бы на это предложение, либо сглупил и попытался исполнить просьбу Ахилла, но Одиссей понял шутку правильно. Он только замахал руками:

– Нет, нет, это бревно таскай сам, либо кликни двух-трех своих воинов, чтобы взвалили на плечи и волокли. Я не хочу, чтобы мирмидонцы любовались, как Одиссей выползает из-под твоего древка, точно придавленный жук!

– Ты прежде был не мастер до льстивых речей! – усмехнулся Ахилл – Или не про тебя мне рассказывали, что у себя дома ты согнул лук, который самые сильные итакийцы не могут натянуть даже вдвоем? Да и здесь, среди сильнейших данайских мужей превосходит тебя разве что Аякс Теламонид...

– Это все правда, – кивнул Одиссей, сумев не показать, как приятны ему такие похвалы от обычно сдержанного Пелида – Но и я, и большой Аякс перед тобой, как козлята перед бычищем, и глупо было бы этого не признавать. Мой лук ты согнул бы как камышинку, а твое копье... Нет, я, само собою, его подниму и нести смогу, только если возьму в одну руку, меня закачает. Не понесу, и не проси! Скажи уж сразу, что боишься не попасть в орла!

– Сказать по правде, действительно боюсь! – усмехнулся герой – При таком расстоянии даже мой лук придется натягивать до отказа, и прицел не будет абсолютно точным. И потом, ты же знаешь, я ненавижу просто так, без нужды, убивать животных.

– Да и людей тоже, – заметил итакийский базилевс.

Ахилл внутренне напрягся, но сумел не выдать себя.

– Ты о троянских пленниках? Скажу тебе откровенно, Одиссей, – тогда я был в помрачении после смерти Патрокла, не то и не подумал бы о таком чудовищном жертвоприношении. Хвала Афине Палладе – верно, это она прояснила мой разум и отвратила от поступка, который опозорил бы меня на всю жизнь!

– Хм! – Одиссей пристально посмотрел на Пелида, и в его умных серых глазах промелькнуло некоторое недоумение, словно бы он не ожидал услышать от товарища таких слов. – Я знаю многих среди наших воинов, кому случалось приносить такие жертвы.

– И ты мог бы? – быстро спросил Ахилл.

– Я? Нет. Но посмотри-ка, наша птица, наконец, улетает!

Действительно, орел, за которым они наблюдали, завершив второй большой круг над ахейским лагерем, повернул в сторону гор и, все так же крепко держа свою добычу, полетел к горам.

– Улетает туда, откуда явился... Странный орел! – прошептал Ахилл и встал. – Ну, если ты не хочешь отнести мое копье, Одиссей, придется уж мне самому…

– Дай-ка все же подержать! – не устоял перед искушением Одиссей и, взяв из рук Ахилла окованный металлическими полосами древесный ствол, в самом деле едва его не уронил. – О-ох! Каково же получить удар таким копьем! Странно, что оно, попав в Гектора, не проткнуло его от горла до самых пяток.

– Бросок был неудачный: я бросал с близкого расстояния, но копье летело по очень крутой дуге, ты же видел. Пойдем, Одиссей, – он взял у итакийца свой «пелионский ясень» и, подбросив, ловко поймал его в воздухе за середину древка. – Солнце садится, мне надо успеть обойти лагерь. Я сегодня отпустил Антилоха на охоту.

* * *

…В то время, как базилевсы вели этот разговор, по одному из горных склонов, примыкавших к Троянской долине, стремительно двигался конный отряд. Не менее тысячи всадников, в строгом боевом построении, по шестеро в ряд, свободно и слаженно мчались через покрывавший склон негустой лес. Упряжь и седла лошадей, снаряжение самих всадников, – все подтверждало, что это, действительно, боевой отряд, и по всему было видно, что цель их похода – битва.

Лошади под ними были, все без исключения, красивые скакуны, той великолепной породы, которая была выведена некогда на пастбищах южнее понта Эвксинского* и особенно высоко ценилась персами. Поджарые, довольно крупные, с небольшой головой на высокой шее, с ногами жилистыми и мощными, но у копыта такими тонкими, что их прикосновения к земле во время скачки казались легкими. Среди них встречались вороные и темно-гнедые, но в основном они были рыжей и золотистой масти, густогривые и пышнохвостые.

Всадники отличались, на первый взгляд, лишь своей необычной посадкой: они ехали, не сидя в седле, а почти стоя на нем коленями, так, что голени не охватывали корпус коня, а были вытянуты вдоль него и прочно опирались на специально приспособленные выступы с двух сторон седла. Но. Приглядевшись, можно было заметить, что необычны и доспехи этих воинов, и их вооружение. На них не было ничего, кроме кожаных набедренных повязок, нагрудников и наплечников из такой же плотной кожи, обшитых медными пластинами, и сандалий с толстой подошвой и высокой, до бедра шнуровкой из широких ремней. Спина оставалась открытой, как бы исключая для воинов возможность паники и бегства. Шлемы были круглые, с коротким нашлемником, спереди закрывающие всю верхнюю половину лица. Но сейчас, когда отряд не сражался, а лишь двигался к месту сражения, шлемы у воинов были сдвинуты на затылок и лица открыты.

Оружие всадников составляли короткие обоюдоострые секиры, привешенные к седлу таким образом, чтобы их можно было в любое мгновение снять. Такая секира, способная резать, колоть и рубить, секира, но которую можно было использовать и для метания, представляла собой страшное оружие. Кроме того, к каждому седлу были приторочены по шесть-семь коротких метательных дротиков. У большинства имелись и луки, небольшие, однако очень тугие, с пучками коротких стрел, густо оперенных и вправленных в кожаные колчаны. Серповидный небольшой щит, укрепленный на левой руке, и недлинный, но мощный нож, вправленный в ножны на шнуровке левой сандалии, довершали вооружение этих необычных всадников. Всадников? Нет! Их лица, не ведавшие бритвы и ножниц, фигуры, лишь немного скрытые легкими доспехами, форма обнаженной спины и контур груди под изгибом нагрудника выдавали то, чего они, впрочем, и не скрывали. То были женщины. По склону горы к осажденной Трое, а вернее, к раскинувшемуся против нее ахейскому лагерю, двигался боевой отряд амазонок.

Глава 2

Впереди отряда, с небольшим отрывом, ехала амазонка, одетая и вооруженная почти так же, как остальные – но сразу было видно, что весь отряд подчиняется именно ей. Пластины ее нагрудника украшал тонкий кованый узор, шлем был не бронзовый, а железный. На щите – круг луны и лук с наложенной стрелой, символы богини Артемиды, которые у амазонок были одновременно знаками царской власти. Сама царица амазонок Пентесилея вела свой отряд на битву с ахейцами.

В том месте склона, где лес редел еще больше и начинались заросли граната и шиповника, предводительница остановила коня и движением руки скомандовала остановиться остальным. Ее повелевающий жест видели только скакавшие в первых рядах амазонки, но весь отряд стал быстро, ряд за рядом, без шума и беспорядка.

К царице тут же подскакали две другие всадницы – высокая, крепко сложенная женщина лет двадцати семи, тоже в железном шлеме, но без отличительных знаков на щите, и тринадцатилетняя девочка-подросток, гибкая, смуглая, с очень живым и подвижным личиком.

– Остановимся здесь? – спросила первая.

– Да, – отвечала Пентесилея звучным и низким голосом, который легко можно было принять за голос юноши. – Здесь будем ждать Авлону. Спешимся, Аэлла. Крита, скажи всем, что можно спешиться и снять шлемы.

Аэлла, лучшая военачальница царицы, не говоря больше ни слова, соскочила с седла, а юная Крита, оруженосица и гонец Пентесилеи, помчалась верхом вдоль рядов застывших в седлах амазонок, передавая распоряжение.

Пентесилея тоже спешилась и отпустила поводья, тихо похлопав своего коня по шее, будто приказывая стоять смирно и ждать. Конь, великолепный густо гнедой жеребец, нервно повел ноздрями, но не тронулся с места, лишь переступая своими точеными ногами и тихонько пофыркивая.

Царица развязала ремешок под подбородком и одним движением сняла шлем, открывая тугую черную косу, дважды обернутую вокруг головы. У большинства амазонок волосы были раза в два короче – иначе они слишком тянули голову назад и мешали. Однако, волосы Пентесилеи были мягкие и легкие, как пух, и, несмотря на их невероятную массу, царица совершенно не чувствовала своей косы.

Пентесилея была высокого роста и так идеально сложена, что где-нибудь в Микенах с нее непременно захотели бы сделать статую богини. Правда для идеала ей не хватало еще той нежной полноты, какая обычно так прельщает скульпторов, той покатости плеч, от которой веет томным бездельем и ласковой податливостью. Тело ее, как и тела других амазонок, было упруго и развито не хуже, чем у любого мужчины, только могучие мышцы не вырисовывались и не поднимались буграми, но словно лились под смуглой кожей. Лицо великой царицы, в двадцать два года снискавшей славу непобедимого и беспощадного бойца, было будто вырезано самым твердым резцом из чистого светлого сердолика – правильный овал завершался довольно жестким, но такой же идеальной формы подбородком. Лоб был высок и крут, брови черны и прихотливо-тонки, надломленные посередине, как крылья чайки во время полета. Глаза, большие, но постоянно словно слегка прищуренные, были синими, однако синий цвет обычно бывает холодным, а это была горячая синева, непостоянная, как цвет моря, в минуты гнева сменявшаяся густой чернотой. Еще у нее был очень выразительный рот – небольшой, по-мужски твердый. Пентесилею называли прекрасной, но в ее облике было нечто, настолько более значимое и выразительное, чем просто женская красота, что при первом взгляде она скорее ошеломляла, а то и пугала, а не привлекала к себе.

– Скоро начнет темнеть, – сказала Аэлла, тоже снимая свой шлем и с удовольствием распуская по плечам густые светлые волосы. – Или Авлона вернется сейчас, или с ней и с Ганом что-то случилось.

– Ничего не случилось, – возразила царица, вскидывая голову и указывая куда-то вверх. – Вон они, уже видны. Смотри.

В это самое время за лесом, над равниной, показалось в небе небольшое темное пятнышко. Оно довольно быстро увеличивалось, и вот уже все увидели, что к лесу приближается громадная темная птица, державшая в когтях тяжело повисшее тело какого-то животного. Это был тот самый орел, странный полет которого недавно наблюдали Ахилл и Одиссей.

– Подай сигнал! – вскричала Аэлла. – Сквозь деревья нас может быть плохо видно, тем более что уже смеркается.

Пентесилея сняла со своего кожаного пояса небольшую, удлиненную раковину и, поднеся ее к губам узким концом, сильно подула. Низкий и хриплый звук, похожий на вопль ночной птицы, разнесся по лесу. В то же самое время орел резко снизил полет и круто пошел вниз. Вот он сделал полукруг, огибая вершины почти над головами амазонок, и мягко опустился на траву, осторожно положив свою ношу.

Теперь стало видно, что к ногам его крепятся ремешки, соединенные с козьей тушкой, а еще один ремешок тянется к шее.

– Умница, Ган! – проговорила Аэлла, наклоняясь и гладя птицу по спине.

Однавременно она отсоединила ремешки от его лап, шеи и крыльев, давая орлу полную свободу, а затем повернула козью тушу и... отыскала ременные завязки в густой серой шерсти.

– Выходи, Авлона! Царица ждет твоего сообщения.

Шкура животного раскрылась, и оттуда выбралась тоненькая, как стебелек, девочка лет восьми, рыжеволосая, большеглазая, одетая лишь в кожаную набедренную повязку, такую же, как на остальных амазонках.

Девочка отдышалась, выпрямилась и, подбежав к неподвижно стоявшей возле своего коня Пентесилее, прижала руки к груди и наклонила головку:

– Моя повелительница! Я сделала все, что ты велела мне. Мы с Ганом облетели их лагерь два раза. Я все видела и все помню.

Пентесилея улыбнулась. Это была страшная улыбка – ее губы раздвинулись, как челюсти волка, обнажая оскал ровных белых зубов, а глаза загорелись мрачно и жестоко.

– Ты можешь рассказать, как расположены их лагеря и где шатры их вождей, Авлона? – спросила она.

– Могу, моя госпожа!

И маленькая лазутчица, усевшись на корточки и быстро подобрав на земле горсточку камушков и веточек, принялась их раскладывать, одновременно проводя пальцем линии между ними.

– Тут вот, посередине, – самый большой лагерь, и в середине – очень большой и красивый шатер... И вокруг много палаток и много костров.

– Лагерь Агамемнона, – прошептала Аэлла, внимательно следя за движениями девочки.

– Вот еще большой лагерь, – пальчик Авлоны снова прочертил линию по песку. – Между ними – палатки, они почти смыкаются. Вот здесь, здесь, здесь и здесь – отдельные лагеря, они подальше от других. Расстояние... ну, копий в четыреста от больших лагерей. Палаток в больших лагерях по сто, а в самом большом не меньше двухсот, а в меньших – штук по пятьдесят.

– Жаль, нельзя определить, где именно лагерь Ахилла, – проговорила Аэлла задумчиво.

Едва она произнесла это имя, как лицо царицы мгновенно исказилось, выразив такую ярость, что смотревшая на нее в это время снизу вверх маленькая Авлона вздрогнула и опустила глаза. Но повелительница овладела собой и лишь глухо проговорила:

– Думаю, он самый крайний, вот этот. Кто-то однажды рассказывал мне, что сын Пелея не ладит с прочими царями. Но мы не можем вначале ударить сюда: тогда наше нападение сразу привлечет внимание в больших лагерях, а на них надо напасть в первую очередь.

– А можем ли мы так рисковать, – сказала, качая головой, Аэлла, – если царь Приам, как он тебе написал, не станет принимать участия в этом сражении? Нас – тысяча триста секир, ахейцев же – не менее восьми тысяч. Мы умеем сражаться, но и они не дети.

– Потому мы и нападем на рассвете и внезапно, – сказала Пентесилея, не глядя на свою помощницу. – Приам от помощи отказался, и это – его дело. Мое дело – убить Ахилла и как можно больше ахейцев. Если троянцы увидят, что мы побеждаем, они сами выступят нам на подмогу, и да и царь их одумается. Победа лучше переговоров. Эй, Крита, ты здесь?

– Я здесь! – отозвалась юная оруженосица, выступая вперед и подходя к царице. – Смеркается, госпожа. Мы выступаем?

– Да, как только стемнеет, чтобы оказаться возле лагеря до восхода луны. Там мы будем дожидаться утренней звезды и, едва станет светать, нападем. Созови командующих сотнями, Крита.

– Великая царица! – подала голос маленькая Авлона, вставая с земли, и отряхивая свою короткую кожаную юбочку. – А можно мне сегодня принять участие в сражении?

– Нет, – жестко отвечала Пентесилея. – Ты тоже останешься здесь.

Девочка закусила губу и опустила глаза, чтобы взрослые не увидели в них слез. Царица ласково положила руку на ее головку и усмехнулась.

– Или ты не понимаешь, Авлона, как важна ты для нас? Сколько времени уходит на то, чтобы подготовить лазутчицу? Не у каждой маленькой девочки такая память, не каждая так отважна, и мало кто совсем не боится высоты. Не каждая, наконец, сумеет с помощью ремешков управлять полетом орла, будь он хоть какой угодно ручной... И при этом даже в твоем возрасте многие девочки уже крупнее и тяжелее, а более тяжелый груз Гану было бы не унести. Еще год-два, и придется тебя заменить – вот тогда и мечтай о сражениях. Хотя для этого нужно ведь еще и посвящение пройти, помнишь? Ну вот... Отдохни и покорми Гана – уже темнеет, и он не полетит сейчас за добычей. А мы будем готовиться к битве.

Глава 3

– Проснись, царь, проснись! Там идет сражение!

Этот крик, ворвавшись в сон Приама, на какой-то миг стал частью сна: будто бы кричал стоящий посреди храма Зевса высокий и седобородый жрец, который только что предсказал царю рождение еще одного сына... Приам хотел было возразить ему, что это невозможно, у него уже не будет детей – как вдруг лицо жреца исказилось, точно он увидел в полутьме храма, за жертвенником, нечто ужасное, и он испустил вопль, поразивший Приама в самое сердце: «Проснись, царь, проснись!»

Он открыл глаза и таким резким движением сел на постели, что на миг у него закружилась голова. Сон и явь еще смешивались в его сознании, но он уже видел смутные очертания предметов, убранство своей опочивальни, освещенной стоящим в глубокой нише ароматическим светильником, испуганное лицо раба, всегда спавшего у порога на волосяном тюфяке, смятенные лица двух стражников, вбежавших, должно быть, вслед за человеком, так дерзко нарушившим сон царя Трои. Но они не остановили этого человека, значит не имели на то права. Значит, он... Ну да, конечно, это же Деифоб, его сын! И это он закричал сейчас: «Проснись, царь, проснись! Там идет сражение!»

– Отец! – голос царевича звенел от напряжения. – Отец, на лагерь ахейцев напали!

– Кто?! – это оглушающее известие разом прогнало остатки сна, и царь вскочил с постели. – Кто осмелился?!

– Чужие, не троянцы, – выдохнул Деифоб. – На рассвете послышался страшный шум, потом они появились на равнине... бегущие к морю ахейцы и всадники. Много всадников...

– Всадники? – истина, как сполох огня, озарила мысли царя. – Амазонки... Пентесилея! Я просил ее не делать этого, но она... О, боги, боги, он погиб!!!

– Кто?! О ком ты, отец? – в полном недоумении вскрикнул Деифоб, но тут же забыл про свой опрос: – Ты слышишь, отец – они, кажется побеждают, эти амазонки, или кто бы то ни был! Прикажи троянцам вступить в бой!

– Молчать, мальчишка!

Приам резко повернулся к сыну. Он был в эти мгновения страшен – лицо искажено, в глазах – безумный огонь, седые волосы разметались по плечам.

– Мы заключали перемирие, и мое слово свято! Они на нас не нападали! Мой плащ, сандалии, скорее! Слышишь, Тедий!

Раб уже стоял за его спиной, готовый накинуть плащ на плечи царя, прямо поверх туники, в которой тот спал. Еще несколько мгновений, и Приам в сопровождении Деифоба и стражи бежал вниз по лестнице. Впереди спускались двое рабов с факелами.

– Колесницу! – кричал Приам на ходу.

– Ждет внизу! – отозвался Деифоб. – Я на ней приехал!

– Приам, я с тобой!

Гекуба, совершенно одетая, будто она и не ложилась спать, подбежала к колеснице и впрыгнула туда прежде, чем успел взойти царь.

– Пентесилея?! Это она? – быстро спросила царица, когда Деифоб хлестнул коней и повозка рванула с места.

– Больше некому...– глухо отозвался Приам.

– Что теперь будет? – глаза Гекубы засверкали. – Что будет с Гектором?

Их никто не мог слышать – топот копыт заглушал голоса, но даже и услышь их сейчас кто-нибудь, обоим было все равно. Нападение амазонок, если они разобьют ахейцев, спасет Трою, если проиграют сражение – погубит. Но в любом случае – если только их страшный враг, грозный Ахилл не погиб в самом начале битвы – Гектора, скорее всего, не спасти...

– Может быть, он понял, что бой ведут не троянцы? – хрипло произнес царь. – И что мы не звали на помощь амазонок?

– Ты сам бы поверил в это? – глухим голосом спросила царица. – Нет, у нас одна надежда: быть может, Ахилл мертв!

На Троянской стене уже собирались люди. Отовсюду сбегались воины и рабы, даже женщины, и все в возбуждении, перекрикивая друг друга, обсуждали происходящее на равнине, уже довольно хорошо видимое со стены, ибо битва приблизилась, и почти совершенно рассвело.

Перед царем все расступились, но тут же к нему подскочил Эней, облаченный в боевые доспехи, и воскликнул:

– Великий царь! Мы разглядели со стены, кто напал на наших врагов – это доблестные амазонки, должно быть, во главе с самой царицей. Я выезжаю со своими воинами на подмогу. Прикажи всем троянцам присоединиться к нам!

– Нет, стой! – с нестарческой силой Приам схватил Энея за руку.– Я запрещаю тебе это делать! Мы давали слово Агамемнону. Я давал слово! И я сдержу его. Я не звал сюда Пентесилею!

– Ты обезумел! – взревел Эней. – Какие еще слова?! Или эти псы не убивали двенадцать лет подряд лучших из нас?! Или не они убили двенадцать твоих сыновей? Или Ахилл не убил Гектора и не проволок его тело за своей колесницей, опозорив перед людьми и перед богами?! И мы теперь должны держать слово, данное ему и Агамемнону, который жаждет сжечь наш город, убить всех мужчин в Трое и издеваться над нашими детьми и женами?! Прикажи выступать, царь, или я...

– Замолчи!

Смятение, охватившее в эти мгновения душу Приама, лишало его способности хладнокровно рассуждать. Но при этом он оставался собой, он оставался царем осажденной Трои и отцом Гектора – Гектора, мертвого для всех, кроме него и Гекубы, кроме Ахилла и Андромахи... Погубить Гектора и помочь амазонкам спасти Трою? Или, быть может, попробовать спасти и сына, и город... Или...

– Слушай, Эней! – произнес старый царь, сильно подаваясь вперед и понижая голос, чтобы слышать его мог один только сын Анхиса. – Слушай меня! Ты возьмешь воинов и поведешь их на помощь амазонкам, но сделаешь это ВОПРЕКИ МОЕЙ ВОЛЕ! Ты понял? Я стану тебе запрещать, и ты не послушаешься...

– С чего вдруг ты... – начал Эней, но рука Приама вновь властно легла на его руку.

– Мы не станем нарушать договора, и я не опозорю моего слова! – возвысил голос царь. – Ты останешься здесь, Эней!

– Не останусь! – крикнул троянский герой, совершенно не понимая, чего от него хочет Приам, но желая сейчас только одного – оказаться на поле боя. – Если ты сошел с ума, о мой царь и брат моего отца, то я принесу за тебя жертвы богам! Потом. А сейчас... Воины, за мной!

– Стой, ослушник! – загремел вслед Энею Приам, но не сделал попытки его задержать.

Все это время царь то и дело оборачивался к расстилавшейся внизу равнине. Там творилось нечто невообразимое. Застигнутые врасплох, вытесненные из своего лагеря ахейцы, частью плохо вооруженные, со сна похватавшие что попало, иные без доспехов, пытались, уже здесь, на равнине, перестроиться, чтобы оказать сопротивление накатившей на них лавине – но она сметала их все дальше, к морю и все ближе к стенам Трои, откуда они могли в любой момент ожидать нового нападения. В том и был расчет Пентесилеи: она хотела, чтобы троянцы увидели происходящее и пришли ей на помощь.

– Я не вижу Ахилла! – в смятении произнес Приам, всматриваясь в ход сражения. – Битва еще на значительном расстоянии, но все равно, его было бы видно... Неужели?.. О, боги, пускай это будет так!

– Нет, это не так! – сорванным голосом отозвалась царица. – Вот он, смотри!

Со стороны священных рощ в это время показалось облако пыли, затем из этого облака вырвалась колесница. Кто правит, не было видно, но огромная фигура воина, стоявшего в ней и потрясавшего гигантским копьем, была заметна издали. Вот колесница достигла первых рядов сражающихся. Вот наступающие амазонки повернулись, понимая, что надвигается опасность, более грозная, чем все сотни ахейцев, что сейчас пытались им противостоять. Навстречу колеснице полетели стрелы. Поздно! Воин уже ворвался в самую гущу битвы. И... Ряды дев-воительниц не дрогнули, они наступали, бились. И гибли! Со стены было хорошо видно, как падают лошади и всадницы, как корчатся в кровавой пыли их тела.

– Смотри! – задыхаясь, Гекуба схватила царя за ру-ку. – Он их убивает... Он снова победит! И ахейцы уже опомнились. Вот они перестраивают ряды. Зачем ты отпустил Энея, безумец?!

– Я не отпускал.

– Лжешь, я все слышала! Поздно... Вот уже открывают ворота!

– Эней, стой! Вернись, я приказываю! – что есть силы закричал царь, понимая, что это бесполезно...

Скейские ворота наполовину раскрылись, и пять сотен энеевых воинов рядами по пять выходили из них, сверкая доспехами. Находясь внизу, они не видели того, что происходит на равнине.

– За мной, герои! – кричал Эней, потрясая мечом. – За мной, на помощь отважным амазонкам! Напоим этих псов, которые так хотят нашей крови, их собственной вонючей кровью! Вперед!

– Остановитесь, троянцы! И ты, Эней, во имя Зевса и Аполлона, покровителя Трои, стой!

Воины Энея замерли, ошеломленные. Дорогу им преградила колесница, украшенная изображениями солнца. В ней стояла во весь рост, сжимая одной рукой поводья, другую простирая к их предводителю, прекрасная женщина, в которой они не сразу узнали царицу Гекубу.

– Уйди, Гекуба! – задыхаясь, вскричал Эней. – Мы можем вместе с Пентесилеей разбить данайцев!

– Нет, не можете! – со страшным спокойствием произнесла царица. – Ты всегда был хорошим рубакой, но плохим полководцем, Эней, сын Анхиса. Или ты не видишь, что амазонки уже отступают? Они отходят по всей линии. И наше подкрепление, даже выйди сейчас на поле боя вся троянская армия, ничего не изменит, только будет во много раз больше убитых с той и с другой стороны. Ахилл в который раз доказал, что он один может изменить ход битвы. Да и ахейцы дерутся теперь во всю силу – они уже опомнились.

– Потому что мы им позволили! – крикнул Эней.

– Им позволили боги, которые не хотели, чтобы царь Приам нарушал свое священное слово! – отвечала Гекуба и властно повернулась к воинам:

– Троянцы! Слушайте свою царицу. Если вы не хотите великого позора для всех нас и в конце – нашей гибели, сейчас же вернитесь! Вы можете погубить весь город. Слышите – назад!

– За мной!

Эней, будто охваченный безумием, толкнул своего возничего, и его колесница устремилась мимо царской колесницы на равнину, к облакам пыли, указывающим, где идет сражение. Человек пятьдесят, уже успевших отъехать от стены, последовали за своим военачальником, не до конца расслышав и не до конца поняв слова Гекубы. Те же, которые стояли перед ней и видели ее простертую руку и гневное лицо, не тронулись с места.

В это мгновение царицей управлял уже не страх за сына: увидев на поле боя Ахилла, она почти сразу уверилась в неизбежной гибели Гектора. Но в подсознании женщины еще жила надежда, она еще хотела верить, что самого страшного не произошло. А главное, ее поддерживала мысль, что есть еще последняя, самая маленькая надежда спасти перемирие и вернуть возможность договориться с ахейцами.

Глянув с гневом и болью на удаляющегося Энея и последовавших за ним воинов, Гекуба повернула свою колесницу и вскоре уже вновь стояла на стене рядом с Приамом, наблюдавшим сверху все, что разыгралось внизу.

– Скорее! – она перевела дыхание после стремительного подъема по каменной лестнице. – Скорее, Приам! Не жди конца битвы. Посылай гонцов к Агамемнону, к Ахиллу. Объясни, что твоей воли здесь не было, что ты не нарушал перемирия. Может быть, еще не поздно...

Она не договорила что «не поздно», но царь и так ее понял.

– Я уже отправил гонца к Ахиллу, если он найдет его там... – проговорил Приам тихо. – Вскоре отправлюсь и сам, упаду к его ногам... Я тоже верю, что еще, быть может... А сражение окончено – смотри!

Облака пыли почти рассеялись, и стало видно, что уцелевшие амазонки – около тысячи человек – спешно отступают к лесу и горам, и многие уже скрылись за деревьями. Ахейцы преследовали отступавших, однако большая часть их была без колесниц, и пешим было не догнать всадниц. И только колесница Ахилла еще настигала последние ряды амазонок. Вот и этой колесницы не стало видно, ее скрыли деревья. Не различить было и Энея с его отважными спутниками.

Солнце целиком вышло из-за горизонта. Его косые лучи озарили равнину, и в их радостном свете особенно темной и жуткой показалась кровь, вновь залившая эту землю.

Глава 4

В ту ночь, накануне нападения амазонок, Ахилл проснулся задолго до рассвета. Знакомое с детства напряжение, некое подсознательное предчувствие, которое всегда появлялось у него перед грядущей опасностью, не давало ему вновь заснуть.

Герой поднялся с постели. В шатре было совершенно темно, и лишь просвет откинутого полога вырисовывал в черноте более светлый, сине-лиловый треугольник. Ахилл набросил хитон и, пригнувшись, выбрался из шатра.

В лагере было совершенно тихо. Тишина, глухая и, как показалось Ахиллу, противоестественная, царила во всем данайском стане. Только нет-нет подавали голос собаки, отвечая на далекое завывание шакалов, да окликали друг друга караульные. Тусклые пятна слабо тлеющих костров были не ярче звезд, густо покрывающих лиловое азиатское небо. Почему-то молчали цикады и древесные лягушки. И почти не было ветра.

«Напрасно я не остался сегодня у Гектора и Андромахи! – подумал базилевс. – Может, мне из-за них так тревожно? Но что может случиться? Кто-нибудь проведал о моем тайнике? Но войти в грот никто не сможет – Тарк этого не допустит».

Он обошел свой лагерь. Караульные у костра, лишь слабо шевелящегося под черными струпьями толстых горячих углей, лениво кидали кости, в десятый раз разыгрывая добытое кем-то в бою медное ожерелье. Ахилл приказал им подбросить дров и подобрать сложенное рядом оружие.

– Оно должно быть у вас в руках, а не в стороне! – прикрикнул он. – Случись что, вы его и взять не успеете.

– Так ведь перемирие! – попытался оправдываться молодой воин.

Но другой, постарше, дернул его сзади за край плаща – ему совсем не хотелось испытать на себе гнев великого базилевса.

Ахилл подумал было пойти к апельсиновой роще, к гроту, однако решил, что это лучше сделать утром – к чему будить пленников и пугать их среди ночи? Его беспокойство, скорее всего, не из-за них – что-то происходит в нем самом.

– Кажется, я знаю! – вслух проговорил герой. – Я давно не был у Патрокла!

Он вернулся в шатер, отыскал в темноте кувшин с дорогим фиванским маслом и, отлив немного в кувшинчик, отправился к берегу моря.

Пролив драгоценное масло на жертвенник кургана, базилевс опустился на землю и, по обыкновению, заговорил с мертвым другом, пытаясь, как однажды случилось, услышать внутри себя его голос, дождаться его ответа.

– Я все больше виноват перед тобой, Патрокл! Тогда, то ли во сне, то ли наяву, ты мне сказал, что мой поступок с Гектором только тебе на благо... Да, и Хирон говорил, помнишь, что милосердие полезно и нам, и нашим близким, живым и умершим. Но то, что я теперь чувствую и делаю, уже не милосердие, понимаешь? Я чувствую близость с этим человеком, с твоим убийцей! Я готов полюбить его, как своего друга! И вижу, что он тоже любит меня. Он и его удивительная жена... Что это, Патрокл? Как это может быть? Ты там знаешь многое, чего мы здесь не знаем. Ему, Тому, кто управляет нами, это было нужно?

Ахилл вздрогнул. Он уже вслух упомянул Того, который выше богов... А если они слышали?! А впрочем, он ведь уже говорил об этом с Гектором, да и с Патроклом когда-то говорил...

Небо с восточной стороны стало прозрачнее, его лиловая густота переходила в синее марево, и пламенные искры звезд начали тускнеть. Где-то далеко, за широкой полосой берега, в лесу, пронзительно закричала ночная птица.

И почти тотчас сумрак огласился топотом и ревом, нестройными, безумными криками, диким предсмертным воем, лязгом оружия и неслыханным дотоле, высоким, надрывным боевым кличем: «А-а-о-о-о-о-а!!!»

Ахилл опомнился, уже промчавшись по пустынному берегу и миновав заросли, отделявшие береговую полосу от ближайшего к морю лагеря – спартанского, где сейчас уже шла битва. Нет, не битва – избиение, ибо напавшие лавиной всадники застигли ахейцев врасплох и просто избивали их, полусонных и ошеломленных. Караульных застрелили перед началом атаки – поднять тревогу было некому. То же происходило, как понял базилевс, и в лагере микенцев, и у абантов, и у локрийцев... Везде. Он не знал, цел ли пока его лагерь.

Герою оставалось шагов триста до кипевшей в полурассвете схватки, когда на него ринулась серая тень с поднятой секирой. «Амазонки!» – не догадался, а почувствовал Ахилл, вновь на уровне подсознания – он никогда не видел амазонок, только много слышал о них.

На Ахилле не было ничего кроме хитона, пояса и сандалий, а из оружия он, отправляясь к кургану Патрокла, захватил только меч. Не лучшее оружие против всадника – однако выбирать не приходилось. Он уклонился от удара с быстротой, которой напавшая на него воительница никак не могла ожидать – ее рухнувшая сверху вниз секира почти достала землю. И в тот же миг герой ударил мечом наискосок. Женщина вскрикнула от боли – лезвие рассекло руку, сломало кость, и амазонка выронила секиру.

Меж тем Ахилл уже наносил второй удар, затем третий, уклоняясь от новых и новых нападений. В голове его вихрем носились сумбурные и страшные мысли: «Приам предал! Воспользовался перемирием и призвал этих кровожадных гарпий[25]... Или они сами? Что это значит?!»

Он видел, как страшны в бою амазонки. Никогда еще великий воин не встречал такого войска, такой стремительности и такого бешеного напора, такого презрения к опасности и такой монолитности в атаке. Часть ахейцев успели вооружиться и вступить в бой относительно стройными рядами, но их сопротивление было смято и раздавлено почти сразу.

«Что я сделаю без доспехов, без копья и колесницы, с одним лишь мечом?! – почти с отчаянием подумал герой. – Пока я доберусь до центра лагеря, они сметут половину нашего войска!!!»

– Ахилл! Мальчик мой! Сюда!

Он сразу узнал голос Нестора. Старый возница летел навстречу, на его колеснице, неистово погоняя коней, бесстрашно минуя надвигающуюся лавину всадниц.

– Прыгай! Скорее!

Ахилл вскочил в колесницу на полном ходу.

– Они напали врасплох! – выдохнул возничий. – Но наши караульные успели их увидеть и поднять крик. Коней я запряг прежде, чем пятый раз перевел дыхание. Не успел взять твои доспехи – они были в шатре, а там уже дрались... Но копье ты оставил, по счастью, снаружи. Вот оно, у борта колесницы.

Свой «пелионский ясень» Ахилл уже и так видел – громадное древко далеко выдавалось из повозки.

– Эвоэ! – взревел герой и взмахнул копьем, как палицей.

Забытое было чувство – злости и упоения, неистового порыва битвы захлестнуло его и мгновенно погасило все прежние чувства. Он несся на передовые ряды воительниц, уже теснивших ахейских воинов к морю, уже готовых разметать и рассеять их по берегу.

Амазонки увидали его, навстречу посыпались стрелы.

– Нестор, пригибайся! – зарычал герой, слыша, как стрелы чиркают по борту колесницы. Одна пронзила ему правую руку выше локтя, вторая наискосок впилась в грудь – по счастью, неглубоко, третья разорвала кожу выше колена... Но еще несколько мгновений, и вот он уже среди амазонок, так что они не могут стрелять в него, не рискуя поразить друг друга.

Взмах копья, затем удар, и трое всадниц падают: под одной хрипит и бьется конь, другая, кажется, мертва, третья вскакивает и вновь падает без памяти...

Удар. Почти то же... кто-то страшно кричит, и упругое женское тело бьется в корчах прямо под копытами его коней.

«Я убиваю женщин!» – вдруг подумал Ахилл, однако тут же пришла другая мысль: «Но это же не женщины, а просто безумные ламии[26], жаждущие человеческой крови...» – И третья: «Но если так, то кто тогда я сам?»

Он ловил эти мысли вскользь, как стрелы на щит, а рука наносила и наносила удары. Но в какой-то момент он поймал себя на том, что бьет, стараясь не попадать в человеческую плоть наконечником копья. Древко косило всадниц, как гигантская палица, но чаще не убивало, а лишь крушило ребра, ломало руки и оглушало... Не сознавая этого, первый раз в жизни Ахилл дрался, пытаясь не убивать!

Зато амазонки делали все возможное, чтобы убить его, и он прекрасно сознавал, что за всю свою жизнь не сталкивался, наверное, с более опасными противниками. Быстрота их реакции почти не уступала его собственной, и ему лишь с огромным трудом удавалось уклоняться от их ударов и от метательных секир, которые то и дело летели в него с близкого расстояния. В бортах колесницы их торчало уже не менее десятка.

И, тем не менее, амазонки проигрывали битву!

Опомнившиеся данайцы уже выстраивались и начинали наступление, полные злости из-за пережитого ужаса. К отрядам спартанцев и микенцев примыкали локрийцы, большая часть который успела надеть доспехи, потому что на их лагерь амазонки напали в последнюю очередь, и итакийцы, возглавляемые отважным Одиссеем, который стоял в своей колеснице и криками подбадривал воинов. Подкатила и колесница Агамемнона, и вот он, совершенно невредимый, ибо его воины успели во время нападения прикрыть отступление своего базилевса, уже возглавил ахейские отряды.

– Вперед! – громовым голосом кричал царь. – Вперед, воины! Эти твари убили десятки наших братьев! Пускай их кости валяются на этой равнине, в наущение им и в назидание подлым троянцам, нарушившим перемирие! Не сами же явились сюда эти гарпии! Вперед, на них! Покажем им, как умеют драться данайцы!

«Лихо! – мелькнуло в голове у Ахилла, лишь смутно слышавшего крики Атрида, но понявшего их смысл. – Только что они показывали тебе, КАК умеют драться...»

Боевой клич амазонок смолк. Сражение близилось к концу, и бесстрашная Пентесилея, ни на миг не утратившая хладнокровия, поняла, что нужно немедленно отступать. Она потеряла уже не менее трети своего войска и видела, что остается совсем немного до полного его уничтожения. Царица скомандовала отступление и, размахивая своей окровавленной секирой, пробилась к Аэлле. Военачальница была ранена: ее правая рука висела неподвижно, и она дралась левой, то и дело смахивая кровь, заливавшую лицо – вторая глубокая рана пересекала лоб.

– Этот мирмидонский зверь один стоит целой армии! – крикнула она царице. – И его не убить – он слишком быстрый... Ты правильно решила – надо спасти наше войско.

– Я убью его! – крикнула Пентесилея, разворачивая коня. – Веди отряд, Аэлла, уводи амазонок – и поскорее, пока у ахейцев еще мало луков. Я буду драться с ним. Если погибну, Крита известит вас. За мной, Крита!

– Слушаюсь, царица! – вслед Пентесилее прокричала Аэлла.

В это время Ахилл уже преследовал отступающих воительниц вдоль одной из священных троянских рощ. Одна из пущенных ими стрел попала в шлем старого Нестора и возница, вскрикнув, уронил щит и упал с колесницы.

Ахилл перехватил поводья. Он надеялся, что старый воин не убит – стрела едва ли могла пробить крепкую медь шлема. И все же базилевса окатило новой волной гнева. «Погодите, дикие кошки! Я нагоню вас!» – подумал он, ударяя лошадей вожжами.

И тут перед ним возникла всадница в сверкающем железном шлеме, верхом на темно-гнедом коне.

– Ахилл сын Пелея! Ты, злобный ахейский пес! Принимай мой вызов!

В первое мгновение базилевсу показалось, что он слышит мужской голос. Но нет – это была женщина.

– Я, Пентесилея, царица амазонок, вызываю тебя на поединок! Дерись со мной, или ты – последний трус и сын труса!

– Что ты раскаркалась, ворона на коне! – ответил герой, задыхаясь от ярости. – Хочешь, чтобы я размазал твои мозги по своему копью? С радостью это сделаю!

– Тогда за мной! – она резко повернула коня и понеслась через рощу.

Базилевс прекрасно понял этот маневр. Она уходила с поля сражения, понимая, что сюда вот-вот подкатится волна наступающих ахейцев, которые могут помешать их схватке один на один. К тому же это давало амазонкам возможность отступить – если бы они схватились прямо здесь и царица сразу погибла, у героя еще оставалось бы время, чтобы попытаться нагнать их.

– Стой, драчливая кошка, стой, или я запущу копье тебе в спину! – рычал Пелид, погоняя коней. – Мы уже не на поле боя, и нам не помешают! Стой!

Ему показалось, что конь под ней начинает уставать и спотыкаться. Колесница стремительно настигала всадницу. И вдруг... Ахилл даже не успел заметить, в какой миг та повернула коня и послала его навстречу врагу. Герой опомнился, внезапно увидав прямо над своим лицом падающее острие секиры...

Увернулся он просто чудом. Хлестнул коней, и храпящий конь Пентесилеи пролетел мимо, задев его горячим боком.

Яростно вскрикнув, Ахилл тоже развернулся. Царица амазонок вновь неслась на него. И тогда он метнул копье – метнул, целясь в грудь, понимая, что должен убить ее, или в следующее мгновение будет убит сам. Но амазонка увернулась от летящего копья, хотя, казалось, это невозможно – у нее не было на это времени. И все же «пелионский ясень» просвистел мимо, а в следующий миг конь царицы взвился на дыбы над бортом колесницы, и окровавленная секира взметнулась вверх.

Ахилл успел прикрыть голову щитом Нестора, но оружие амазонки рассекло кованую медь и лишь случайно не достало его, пройдя вдоль плеча. И тотчас край сломанного щита страшно ударил героя в лоб. Пелид вылетел из колесницы, прокатился по земле и вскочил на ноги, ощущая прилив дурноты и понимая, что если потеряет сознание – ему конец!

Амазонка вновь взмахнула секирой, но та разрезала пустоту – Ахилл бросился ничком на землю, перевернулся через голову, отшатнулся, избегая нового удара и, успев отскочить шагов на двадцать, приготовился встретить следующий удар с тем, чтобы перехватить руку с секирой и сорвать всадницу с седла. Он понимал, что рискует: Пентесилея была, очевидно, единственным пока человеком, чья реакция не уступала его собственной. И если она увернется...

Краем глаза герой вдруг заметил какой-то блеск в темной гуще гранатового куста, возле которого он вскочил на ноги. И тут же понял, что это такое – то было его копье, оно вонзилось в землю, пролетев мимо Пентесилеи!

«Ну, теперь кто быстрее!» – успел он подумать в ту долю мгновения, когда его рука сжала и взметнула вверх окованное железом могучее древко.

Коню Пентесилеи оставалось сделать один прыжок. Только один.

– Умри, убийца моего супруга! – крикнула она. И увидела нацеленное в нее острие страшного ахиллова копья. И поняла, что не успеет...

В последнее мгновение она дернула поводья и подняла коня на дыбы, заслоняясь его телом от удара.

– Вот тебе, гарпия! – прохрипел Ахилл, вкладывая в удар всю свою силу.

Копье вошло в брюхо коня, пронзило насквозь его тело, седло и поразило всадницу. Копыта скакуна взметнулись в воздух, раздался утробный визг и хрип. Совсем недолго конь бился в судорогах и затих.

Шатаясь, хрипло переводя дыхание, Ахилл выдернул копье с древком, до середины вымазанным кровью, из тела лошади и обошел ее, чтобы взглянуть на амазонку, только что едва его не убившую. Она лежала, раскинув руки, полупридавленная трупом своего коня, судя по всему, мертвая.

«Теперь тебе некого бояться, Гектор! – подумал Ахилл, будто ища оправдания в этой мысли. – Никто уже не расскажет Андромахе...»

Глава 5

– Хвала богам, мой базилевс! Ты жив!

Навстречу колеснице Пелида, спотыкаясь, бежал Антилох в сбитом на затылок, помятом шлеме, в забрызганном кровью нагруднике, с окровавленным мечом.

– Эти страшные твари уложили не меньше четырех сотен наших воинов... Особенно много убитых у микенцев... – юноша схватился свободной рукой за борт колесницы и шагал рядом, покуда Ахилл натягивал поводья и останавливал возбужденных коней. – Аякс Локрийский ранен... К счастью, не опасно. А Диомеду их ужасная царица раскроила голову секирой! Разрубила пополам щит, шлем...

– Диомед убит? – голос Ахилла дрогнул.

– Нет, нет! – Антилох перевел дыхание. – Он дышит. Кажется, рана не смертельная. Но если бы не ты...

– Нестора ты не видел? – прервал воина Пелид.

– Видел только что. Он жив, мой базилевс! Его оглушил удар, он выпал из колесницы...

– Это я знаю! Он ранен?

– Цел и невредим! А ты... Ты погнался за этой ужасной ламией, за их царицей. Она одна поубивала человек сорок...

– Я убил ее, – Ахилл держал поводья натянутыми, но при этом напряженно вслушивался в недалекий шум битвы, который совсем было утих, но вдруг с новой силой возобновился. – Что такое, Антилох? Амазонки отступили, с кем же там дерутся?

– Троянцы напали на спартанский отряд! Эней и его воины.

– Так что же ты не сказал сразу?! Скорей в колесницу! Бери вожжи!

– Ты ранен, мой господин! У тебя в руке – обломок стрелы. И в груди...

– Пошел ты к ночным духам! Какое мне сейчас дело до этого?! Эней...

«О, боги, он же все-все испортит! Неужели Приам ему позволил?!»

– Их немного! – крикнул Антилох, уже заняв место возницы и направляя коней в сторону густых облаков пыли, вновь поднявшихся над равниной. – Где-то с полсотни... Едва ли царь Трои послал их, тогда было бы целое войско... Вообще ничего не понятно!

– Поймем! Сейчас я хочу проучить этого наглеца!

В это время они были уже среди схватки. Небольшой спартанский отряд только что преследовал отступавших амазонок и был так неожиданно атакован воинами Энея, что не успел перестроиться и встретить их. Остальные ахейские отряды были далеко, и никто из вождей не ожидал и не предусмотрел возможного нападения со стороны Трои: ведь во все время основного сражения оттуда не выступил ни один воин...

– Ловушка! Подлый Приам – нарушитель перемирия! – кричали спартанцы.

Однако дрались они отчаянно и отважно, как обычно – и Энею с его отборными троянскими богатырями не удалось смять их одним ударом, как он рассчитывал.

– Берегитесь, клятвопреступники! – прогремел среди клубов пыли знакомый каждому троянцу страшный голос Ахилла. – Берегитесь!

Эней, блистающий своими роскошными доспехами и возвышавшийся на своей колеснице, как башня, увидел летящую к месту битвы колесницу Пелида, и его охватило бешенство.

– Ах, ты еще жив, муравей-переросток[27]! – загремел он, – Амазонки тебя не добили? Ну, так я это сделаю! Ко мне, собака, ко мне! Я посчитаюсь с тобой за Гектора!

Что-то поделалось в эти мгновения с Энеем – какая-то неистовая, почти безумная злоба обуяла его, затмевая разум, не то он никогда не послал бы своей колесницы навстречу коням Ахилла. Он, как и все троянцы, знал, что с Пелидом драться нельзя. Но сейчас им владело то ли отчаяние – ибо он уже понял, что битва амазонок проиграна – то ли ярость оттого, что царь Приам и надменная Гекуба не дали ему вывести на равнину все троянское войско. Он обезумел от ненависти к Ахиллу, который один, без доспехов и почти без оружия, сокрушил армию воительниц и вновь даровал ахейцам победу. Одна мысль владела затуманенным сознанием Энея – убить Пелида, убить, убить!

– Навстречу ему, быстрее! – скомандовал Ахилл Антилоху.

Колесницы сближались. Эней схватил копье, прицелился и метнул его. Ахилл легко уклонился. После невероятных по быстроте атак Пентесилеи Эней казался ему сущей черепахой. Троянский герой поднял второе копье, но между ними мелькнула чья-то другая колесница, отлетела в сторону...

Пелид спокойно приподнял свое копье. С холодным бешенством он смотрел на Энея, с которым их разделяло уже не более сотни локтей, и знал, что сейчас убьет его. Вот свистнуло в воздухе другое копье троянца. Не надо было и уклоняться – Эней промахнулся. Еще бы – на всем-то скаку!

И уже в ту секунду, когда древко копья отделялось от ладони, Ахилл уловил ясно и остро просверлившую его мозг мысль: «Приам может быть не виновен в нападении амазонок, как и в нападении Энея, не то троянцев было бы на поле боя в двадцать раз больше! Если так, перемирие не нарушено, его еще можно возобновить. Но если я убью Энея, родственника царя, сына надменного Анхиса, миру конец!»

Ладонь Пелида чуть заметно качнулась вниз, и копье, пущенное в Энея, пронзило борт его колесницы. Железный наконечник прошел между ног троянского героя, чудом его не задев. Эней взревел и, вместо того, чтобы отвернуть и спасаться бегством, ибо колесница Пелида была от него уже в двадцати шагах, ухватил третье свое копье и завопил, что есть силы:

– Умри, ахейский ублюдок, умри!

– Получай же, дурак! – крикнул в ответ Ахилл и, перегнувшись через борт колесницы, подхватил с земли камень размером с кулак.

Эней в последний момент увидел это, понял, что ему угрожает, и успел прикрыться щитом. Но пущенный со страшной силой камень пробил толстый медный щит, как яичную скорлупу и смял вдребезги могучий нагрудник. Затрещали ребра, и Эней, испустив дикий вопль, рухнул замертво на дно своей колесницы.

Его воины, которых оставалось к тому моменту человек тридцать, сразу поняли, что отступление теперь неизбежно. Видели они, впрочем, и то, что им не уйти от Ахилла, если тот захочет с ними разделаться – почти все они были пешие, да и без колесницы быстроногий Ахилл легко нагнал бы их – он был уже рядом.

– Прочь отсюда, энеевы шакалы! – страшным голосом проревел базилевс, вырывая свое копье из борта вражеской колесницы, с которой в этот момент столкнулся, и потрясая им над головой. – Прочь! Уползайте за свою стену, пока я не оставил вас здесь на корм нашим собакам!

Возница Энея пригнулся, заслоняясь щитом и понимая, что если Ахилл ударит, то проткнет и щит, и его, и дно колесницы. Но Пелид не ударил. По его знаку Антилох развернул коней.

– Прочь! Прочь, я сказал!

Вид Ахилла, сплошь покрытого кровью, полунагого – ибо его хитон, разорвавшись, сполз с одного плеча и свисал, обнажая грудь – был ужасен. Троянцы уже видели однажды ахейского героя без доспехов, бегущего к Скейским воротам и помнили, как тот едва не отворил их, преодолев сопротивление полусотни стражников, и не ворвался в город. Теперь – они это ясно видели – Ахилл мог легко уничтожить то, что осталось от их отряда.

Троянцы обратились в бегство. Укатила с поля боя и колесница Энея, увозя бесчувственного героя.

– Догоним их! – кричал Антилох, от восторга только что не прыгая в колеснице. – Догоним, Ахилл!

– Пусть убираются! – спокойно отвечал базилевс. – Правь назад. Я хочу подобрать Нестора.

Глава 6

Через некоторое время, отправив колесницу с Антилохом и Нестором в свой лагерь, Ахилл пешком вернулся в священную рощу, где произошел его поединок с Пентесилеей. Он хотел еще раз взглянуть на убитую им царицу амазонок, которая – это он прекрасно понимал – оказалась самым опасным его противником за всю жизнь. Перед этим герой приказал Антилоху передать мирмидонцам его приказ – собрать на равнине мертвые тела амазонок и до наступления ночи сложить костры, чтобы предать их огню. Он вовсе не хотел, чтобы отважных воительниц пожирали ночью шакалы и волки, а утром доклевывали хищные птицы. Агамемнон наверняка хочет как раз этого, да только будет не по его воле: амазонок разбил не он и не его войско...

Что делать с телом царицы, Ахилл еще не решил – он не знал, пришлют ли амазонки посольство с выкупом, или ее тоже придется предавать погребению здесь. Скорее всего, отряд воительниц уже далеко, и едва ли кто-то из них рискнет вернуться...

Раздумывая так, он шел через рощу – то была оливковая рощица, посаженная троянцами в честь богини Афины. Неподалеку отсюда начиналась апельсиновая роща, примыкавшая к лесу, где совсем близко находился его грот. Во время битвы амазонки и ахейцы вполне могли оказаться там, и герой мысленно благодарил богов за то, что этого не случилось.

Ожесточение боя прошло, и теперь он чувствовал, как сильно изранен. Антилох извлек несколько стрел из его груди, правой руки и левого бедра (этой стрелы он вообще не заметил), промыл и перевязал раны. Но боль после этого не притупилась, а стала еще острее, рука немела и плохо слушалась. От сильной потери крови у Пелида шумело в ушах.

В роще не было ни души, хотя с равнины еще доносились голоса и отдаленные крики – возбужденные спартанцы преследовали остатки энеева отряда чуть не до самых Скейских ворот и теперь возвращались, подбирая дорогой оружие убитых троянцев и амазонок, бранясь и призывая проклятия на своих врагов, живых и мертвых. Микенцы, абанты, локрийцы, итакийцы уже почти все возвратились в ахейский стан, унося своих раненых и мертвых.

Конь царицы амазонок лежал в широкой луже крови, над которой тучами вились мелкие золотистые мушки. Несколько ворон уселись на тушу, деловито тыча клювами в пропоротое копьем лошадиное брюхо. При появлении Ахилла они лениво взлетели и переместились на ветви растущих поблизости олив.

Герой обошел труп коня и остановился над неподвижной Пентесилеей.

Ее голова была запрокинута, но шлем по-прежнему закрывал всю верхнюю часть лица. Ахилл поддел край шлема наконечником копья и сдвинул его назад.

И замер, будто прирос к месту... Его поразила в самое сердце даже не удивительная, торжественная красота царицы амазонок, еще более величавая в неподвижности смерти. Он никогда не видел такой прекрасной женщины. Наяву. Но он видел много раз это лицо, чистое, невозмутимое и ясное. Перед ним была та самая девушка, которой он столько раз любовался в своих юношеских снах, та, что купалась на отмели с дельфинами и играла на свирели в лесной чаще. Его нимфа и богиня... Это была она.

– Боги! – прошептал базилевс, разом испытав боль, в сто раз более сильную, чем та, что причиняли ему ра-ны. – Что это за шутка, злые, коварные боги?! И за что вы так шутите надо мной?!

Ахилл стоял и смотрел на Пентесилею. Ее лицо и раскинутые в стороны прекрасные нагие руки не были запятнаны кровью – кровавая лужа, растекшаяся под мертвым конем, не коснулась их. Нагрудник царицы был в крови, но, может быть, то была кровь ахейцев? Базилевс подумал, что, наверное, она, такая искусная в битве, была невредима, пока он не нанес ей рану... А где эта рана? Копье, пронзив лошадь, ударило всадницу, но куда? Нагрудник был невредим, а ниже пояса тело амазонки скрывала придавившая ее конская туша. Ахилл ухватил одной рукой подпругу и резким движением отбросил труп коня в сторону.

Не думая, он сделал это правой рукой, и боль от раны на миг почти лишила его сознания. Пелид сжал зубы, прогоняя налетевший приступ дурноты.

Нижняя часть тела амазонки, ее ноги в боевых сандалиях, – все было в крови, и трудно было понять, куда попало копье. Ахилл наклонился и, преодолевая непонятный трепет, осторожно тронул неподвижное тело.

И тут произошло то, о чем он молился бы, если бы хоть на мгновение мог поверить, что это возможно... Тело под его рукой вздрогнуло, шевельнулось.

Радость, которую он испытал, была еще сильнее только что испытанных отчаяния и боли. Он вскрикнул. Отступил, потом вновь нагнулся, в ужасе подумав, что ошибся, или движение, которое он видел было лишь конвульсией. Но нет – тело амазонки вновь дрогнуло, шевельнулись разбросанные в стороны руки, дрогнули веки и губы. И тут же Ахилл подумал: «Да ведь копье могло в нее и не попасть! Толчок, что я ощутил, когда наконечник прошел через тело коня, мог быть ударом о седло. Тогда ее просто оглушило падение и сильно придавило трупом коня».

И в этот момент амазонка открыла глаза. Они были такими, какие он видел у девушки во сне – синие, большие, удлиненные, будто чуть прищуренные. Сначала в этих глазах был лишь туман. Потом взгляд прояснился, в нем появилась осмысленность.

– Что со мной? – спросила Пентесилея, и ее глубокий голос, низкий, почти, как у мужчины, но необычайно красивый, поразил Ахилла почти так же сильно, как ее лицо. – Есть здесь кто-нибудь?

Она говорила совершенно спокойно, без волнения и страха. И если бы Ахилл мог нормально рассуждать, то в этот момент удивился бы больше всего тому, что говорит она на том же критском наречии, что и троянцы, только произношение немного другое. Отрывистые восклицания, которыми обменивались между собою амазонки во время битвы, были явно на каком-то другом языке... Впрочем, от Хирона он когда-то слыхал, что среди амазонок в ходу два или даже три языка.

Пентесилея шевельнула руками, будто проверяя, целы они или нет, напрягла их, привстала. И тут их глаза встретились, и ярость исказила прекрасное лицо амазонки. Она все поняла.

– Ты, ахейская собака?! Ты! Ты выиграл поединок, но ты еще не убил меня!

Она вскочила, легкая и сильная, и Ахилл про себя облегченно вздохнул – кажется, царица аазонок была невредима.

Пентесилея искала глазами свою секиру, в порыве бешенства не сознавая, что ее страшный противник в мгновение ока свалил бы ее просто ударом кулака, если бы того хотел. Секиры не было – очевидно, оружие оказалось под телом коня, когда Ахилл отбросил его в сторону. Тогда царица одним движением выхватила из ножен, притороченных к ремням правой сандалии, небольшой, но очень острый нож с костяной рукоятью.

– Защищайся, тварь! Сейчас я тебя убью!

Ахилл спокойно выпрямился, сверху вниз, почти надменно глянув на девушку.

– Я уже защищался и уже защитился от тебя, Пентесилея. Битва окончена, и амазонки ее проиграли, как ни отважно дрались. Не совершай глупости. У тебя в руке нож, а у меня – копье. Даже будь мы одной силы, это не было бы равным поединком. Остановись.

– Я убью тебя и голыми руками, если ты не убьешь меня! – закричала женщина, и ее лицо вспыхнуло такой ненавистью, что новая боль остро и жестоко кольнула героя прямо в сердце.

– Я не стану с тобой драться.

Он произнес это так спокойно и с таким невозмутимым выражением, что даже обуявшее амазонку безумие на миг отступило. Герой отбросил в сторону свой «пелионский ясень» и опустил руки.

– Убивай.

В первый раз в жизни Ахилл равнодушно подставлял грудь под удар врага. Будь это кто угодно другой, он мог быть уверен, что в последний миг перехватит руку с ножом. Но у этой женщины реакция была такая же, как у него, он в этом убедился. Если она сейчас ударит, то действительно убьет.

– Ты сошел с ума, ахейский пес? – глухо произнесла Пентесилея и взмахнула ножом. – Почему ты не защищаешься?

– Защищаться? Мне? – он пожал плечами. – Я уже победил. Скажи лучше, отчего ты так хочешь убить меня?

– Ты спрашиваешь?! – ее губы задрожали, кривясь от гнева. – Ах да, ты не знаешь! Я – жена Гектора!

«Ну, и что теперь делать?» – мысль даже не пронеслась, а молнией мелькнула в сознании, – Сказать ей? И что будет? Она захочет убедиться – и узнает про Андромаху и про то, что Гектор ее обманул? И что сделает тогда эта дикая кошка?»

– Гектора я тоже победил в поединке, – тихо проговорил герой. – Ты могла мстить за него, пока мы сражались. Теперь поздно.

– Мстить никогда не поздно, глупец! Дерись, защищайся, или ты сейчас умрешь! Я привыкла сражаться, а не резать баранов... Почему ты не защищаешься?!

– Потому, что я не хочу убивать тебя, Пентесилея, – ответил Ахилл. – Потому что никого больше не хочу убивать без самой крайней нужды. А ты... Мне кажется, как это ни глупо, что я тебя полюбил.

– Да, ты сошел с ума! – казалось, его слова лишь добавили ей ярости. – Или ты смеешь шутить?! Поднимай копье и дерись, или я ударю!

Рука с ножом была занесена, сверкающее острие нацелено ему в сердце.

– Бей! – твердо сказал базилевс.

«Она ведь и в самом деле ударит...» – метнулась новая мысль.

Мгновение Пентесилея медлила. Эта спокойная беззащитность, граничившая с презрением и, с другой стороны, полная веры в ее воинскую честь, лишала ее обычной твердости. Только что она не чувствовала ничего, кроме ненависти, но сейчас...

– Стой, Пентесилея, остановись!

Этот могучий и властный голос, прозвучавший над поляной, как удар гонга, был исполнен такой силы, что амазонка окаменела. И в следующий миг ахнула, будто пораженная в сердце. Она узнала этот голос!

Ахилл тоже его узнал. Но прежде, чем испугаться за человека, совершившего такой отважный и такой безумный поступок ради того, чтобы ему помочь, он испугался за Пентесилею, боковым зрением увидав то, что в этот момент происходило на краю поляны.

– Назад, Тарк! – отчаянно крикнул базилевс.

Крикнул как раз вовремя. Еще мгновение, и гигант-ский пес оказался бы на плечах царицы амазонок. Тарку было довольно того, что на его хозяина подняли нож... Он остановился в прыжке, и его четыре лапы взрыли песок в двух шагах от женщины, которой сейчас было не до него, не до Ахилла и уже ни до чего на свете.

– Гектор! – крикнула она, задыхаясь. – Мой Гектор?!

Троянский герой стоял на краю поляны, прислонившись к стволу оливы. Его лицо, бледное, со сжатыми в усилии губами, было залито потом. Рядом, поддерживая мужа за локоть, стояла Андромаха, лицо которой при возгласе Пентесилеи «Мой Гектор!» выразило нечто куда большее, чем простое изумление...

– Ты... – амазонка уронила руку с ножом и всем телом повернулась к нему. – Ты... Это невозможно! Твой отец написал мне, что ты убит! Поэтому я здесь!

– Он совершил ошибку, написав так, – голос Гектора выдавал теперь и нечеловеческую усталость, и смятение. – Царь Приам знает, что я жив. Ахилл не убил меня, Пентесилея, хотя его копье и нанесло мне рану – вот она, на шее, едва зажила, видишь? Больше того, он спас мне жизнь. Тебе некому и не за кого мстить.

– Я ничего не понимаю… – прошептала амазонка, делая к нему шаг.

– Тем более не за кого, – твердо продолжал Гектор, – что мы с тобой не успели стать мужем и женой по твоим и по нашим законам. А теперь это невозможно. Я женат на другой женщине. Вот она, рядом со мной.

– Твоя жена?! – крикнула Пентесилея. – Этого не может быть! Ты... дал мне слово. Какая еще жена?

– Дал слово?! – еле слышно прошептала Андромаха.

– Да, Пентесилея, я давал тебе слово! – Голос Гектора дрогнул, уже не только от волнения, но и от телесной слабости: переход через опушку леса и апельсиновую рощу дорого ему стоил. – Да, я думал тогда, что буду твоим мужем. Я обманул тебя. Я встретил и полюбил другую, по-настоящему полюбил и люблю сейчас.

– Я не верю тебе! – вскрикнула Пентесилея.

Страшно было смотреть на ее лицо: только что выражавшее даже не радость, но безумное счастье, оно исказилось, по нему пронесся целый ураган чувств – сомнение и гнев, страшная боль, презрение, вновь сомнение...

– Ты... Ты солгал мне, шлемоблещущий Гектор, великий герой Трои? – глухо проговорила царица, стискивая рукоять ножа с такой силой, что ее пальцы побелели.

– Я не лгал, я действительно думал, что люблю тебя! – ответил Гектор, вырывая свой локоть из ослабевших пальцев Андромахи и делая несколько шагов к оцепеневшей царице. – Но ты была для меня «славной царицей амазонок», равно, как я для тебя «шлемоблещущим Гектором». Любят не за это, Пентесилея, только я поздно это понял. Боги наказали меня за все: я лишился и славы, и свободы. Я – пленник, и только великодушие моего победителя сохранило мне жизнь и даровало надежду вернуться домой. Если можешь, прости, царица! Если нет – накажи меня за нарушение клятвы. Если бы я и хотел, я сейчас не смогу защищаться...

Он стоял теперь в трех шагах от амазонки, бледный до желтизны, тяжело и трудно переводя дыхание.

– Ты предал меня! – голос Пентесилеи упал до самых низких тонов. – Из-за тебя я нарушила обет целомудрия, который дает каждая амазонка... А сегодня из-за тебя же я погубила своих лучших воительниц! Твой отец мне написал, что нельзя нападать на ахейцев, что троянцы заключили с ними мир... Я не послушалась, потому что должна была за тебя отомстить. За кого?! И чего ради?

– Делай со мной, что хочешь, – тем же, почти спокойным тоном произнес Гектор.

– И кого же мне убивать? – спросила она, презрительно искривив губы и переводя взгляд с троянского героя на вновь вставшую рядом с ним Андромаху. – Тебя? Или эту малышку, которую ты называешь своей женой? Кто-то из вас умрет! Ты, она – или вы оба!

Гектор сделал движение, чтобы заслонить собой жену. Но раньше, чем он успел хотя бы шагнуть вперед, Ахилл, до сих пор молчавший, стремительно перехватил руку царицы, вновь заносившую нож.

– Нет, Пентесилея! – тихо, но властно произнес базилевс. – Не умрут ни Гектор, ни его жена. Я не позволю тебе их убить. Ни тебе, ни кому другому. Они здесь под моей защитой – это первое. От того, жив или мертв Гектор, во многом зависит возможность спасти перемирие ахейцев с Троей. Но даже не будь этого, я не дам никому причинить зло ему или Андромахе, потому что просто этого не хочу!

– Вот как! – у Пентесилеи вырвался презирительный смешок, и она дернула руку, пытаясь освободиться из кольца ахилловых пальцев – но с таким же успехом она могла бы разжимать кузнечные тиски.

– Да, это так, царица. Я понимаю, что Гектор перед тобою виноват, но боги действительно уже покарали его за это. А в гибели своих амазонок вини себя – раз Приам написал тебе, что нельзя идти войной на наш лагерь, написал о перемирии, то только ты в ответе за то, что с вами произошло.

– Здесь ты прав, – голос Пентесилеи как будто окаменел, и все больше каменело, становилось неподвижным ее лицо, только что полное огня и смятения. – Отпусти мою руку.

– Отпущу, если ты обещаешь никого не трогать, – твердо сказал Ахилл. – Андромаху вообще не за что винить: она даже не знала, что до нее Гектор давал слово другой женщине. И потом, – тут базилевс перевел дыхание и тоже усмехнулся, – неужели ты, великая и непобедимая царица амазонок, едва не сокрушившая в поединке самого Ахилла, неужели ты поднимешь руку на раненого, который едва держится на ногах, и на беззащитную женщину, которую не учили владеть мечом? Ты унизишься до этого?

Пентесилея мучительно перевела дыхание.

– Нет. Ты снова прав, ахеец. Я никого не трону. Отпусти меня, или ты раздавишь мне руку.

Ахилл разжал пальцы и с облегчением вздохнул: царица амазонок спокойным движением вернула нож в ножны на ремне сандалии.

– Хвала тебе, Афина Паллада, дарующая мудрость! – произнес базилевс. – И, как я понял, у тебя нет больше повода желать моей смерти, царица?

– Есть! – Она говорила сухо, уже безо всякого выражения. – Ты перебил четверть моего отряда. Я виновата в том, что привела их сюда, но убивал их ты, Ахилл, сын Пелея! Однако это была честная битва, тем более, что ты дрался без доспехов и с одним только копьем. Поединок с тобой я проиграла, мой отряд далеко, значит, теперь я тоже – твоя пленница. Это так?

– Нет, – почти таким же холодным тоном ответил Ахилл, найдя в себе силы и волю спокойно смотреть в эти потухшие синие глаза. – Ты свободна, Пентесилея.

Она чуть заметно вздрогнула.

– Ты не хочешь даже получить выкуп?

– У меня хватает боевой добычи. А награды большей, чем победа над таким великолепным воином, как ты, царица, для героя не может быть. Я не могу дать тебе коня – моя колесница далеко. Но на равнине еще много лошадей, и ты, конечно, сумеешь поймать любую. Уезжай, пока здесь нет ахейцев – они сейчас озлоблены, как никогда. Прощай. А я должен проводить Гектора и Андромаху в безопасное место, пока здесь никто не появился.

– Я сам дойду! – воскликнул Гектор и пошатнулся, побледнев еще сильнее.

Андромаха вскрикнула и обхватила его руку.

– Какие нежности! – сквозь зубы проговорила Пентесилея. – Будто ты удержишь его, воробышек, если он станет падать...

– Я удержу! – уже почти резко сказал Ахилл и решительно опустил руку раненого на свое плечо. – Скорее, Гектор! Ты натворил уже довольно глупостей... Тарк, за мной!

Уходя, он не оборачивался. Ему было страшно вновь посмотреть на амазонку – он знал, что не выдержит, если еще раз встретится с нею взглядом.

* * *

– Ну и дела! – не выдержала Анна, когда Каверин умолк, глянув, наконец на часы: они показывали девять вечера. Значит, он читал свой перевод уже семь часов, почти без передышки. – Ну и дела... Я все это знаю не так, как Мишка, но ведь все же это там есть! Правда, не совсем так... В «Илиаде».

– При чем тут «Илиада»? – очнулся от задумчивости Михаил. – В ней как раз все абсолютно не так. И, кстати, она заканчивается погребением Гектора, которого, как мы теперь знаем, вообще не погребали! То есть, не погребали после поединка с Ахиллом, потому что он остался жив. А в мифах – там, да... Там и Пентесилея есть, и битва с амазонками описана почти так – ну, не так, но похоже… Только там, опять же, Ахилл убивает царицу.

– А вот тут ты ошибаешься, Миша, – возразил уже успевший перевести дыхание профессор. – Да, в учебных пособиях чаще всего дается именно этот вариант: Ахилл убивает Пентесилею, потом видит ее лицо и влюбляется в нее, то есть, в нем возникает страсть к мертвой. Но в мифических сюжетах существует еще один очень распространенный вариант, согласно которому Ахилл взял Пентесилею в плен и женился на ней. Возможно, этот вариант и был первоначальным.

– А тут он тоже на ней женится? – быстро спросила Аня.

– Пока что об этом нет и речи! – Александр Георгиевич снял свои очки и старательно протер стекла. – Ну... Еще часок-другой я вам почитаю, а потом встретимся уже после возвращения Михаила из теплых краев. С родины, так сказать, большинства героев…

Глава 7

– Подите прочь! Все прочь! И не лезьте ко мне со своими дурацкими лекарствами и еще более дурацкими советами! Все вон, или у каждого из вас будет в десять раз больше сломанных ребер, чем у меня! Рыбы двуногие, ослы бескопытные, индюки ощипанные!

Изрыгая поток проклятий и брани, Эней швырял всем, что ни попадало под руку, в спасавшихся бегством рабов и рабынь, кузнеца, пришедшего забрать в починку его искалеченные доспехи и щит, и в дворцового лекаря Кея.

– Будут мне тут совать всякую дрянь, чтоб я травился ею, да еще скулить, что мне можно, чего нельзя! Плевать я на всех вас хотел!

Герой стоял, в чем мать родила, на своей громадной кровати и размахивал последним светильником из тех, что возле нее стояли, примеряясь, в кого бы его запустить. Все, что на нем было – это наложенные на грудь широкие бинты с подложенными под них волокнами целебного мха. Каждое движение причиняло Энею жуткую боль, но он был в бешенстве, которое сводило его с ума и которое он должен был непременно на ком-то сорвать.

Царский лекарь Кей, родом перс, высокий, худощавый, с красиво седеющими темными волосами и совершенно седой, коротко остриженной бородой, уклонился от очередного броска и стал неподалеку от двери, возле стоявшей на возвышении небольшой статуи богини Геры[28], в которую, как он надеялся, Эней все же не рискнет бросать светильник... Врач был совсем не робкого десятка, и бешенство знаменитого воина скорее смешило, нежели пугало его.

– У тебя, богоподобный Эней, сломаны с правой стороны четыре ребра, – произнес он, достаточно громко, чтобы продолжавший браниться герой все же его услышал. – А у человека всего семь пар ребер, так что у каждого из нас в любом случае не будет в десять раз больше сломанных ребер, чем у тебя. Это же так просто сосчитать...

– Пошел отсюда со своими подсчетами, иноземный колдун! – ревел Эней, взмахивая светильником, но не решаясь, как и думал Кей, кинуть его в сторону священной статуи. – Не смей учить меня, воина, как мне себя вести, иранский козерог! Я сражался, получив и не такие вмятины!

– Вероятно, одна из них была у тебя в голове, – так же спокойно сказал Кей. – Я давно это подозревал...

Эней вновь выругался, но соскочить с кровати и кинуться на дерзкого лекаря не решался, чувствуя, как мучительно нарастает боль и понимая, что может просто свалиться замертво.

Между тем кузнец, видя бесстрашие лекаря, вернулся из коридора в комнату героя и заметил, не без усилия поднимая пробитый насквозь огромный нагрудник:

– А все же, отважный Эней, я повторю тебе: латать тут нечего. Надо ковать новый нагрудник, да и щит тоже, а на это нужно время. Покуда ты хвораешь, я все и сделаю. И потом, если ниспошлют нам это всемогущие боги, надеюсь, перемирие продлится, и тебе не нужно будет так спешно надевать доспехи...

– Безмозглый индюк! – заорал Эней, – Подлый, трусливый простолюдин! Какое теперь перемирие?! Я хочу их крови! И мне завтра же нужны мой нагрудник и мой щит!

– Вот было бы радости для данайцев... – произнес от дверей негромкий, глуховатый голос. – Вот бы они посмеялись, глядя, как тебя в твоих дырявых доспехах и со сломанными ребрами добивает первый же ахейский возница! Ахиллу не понадобилось бы и выходить из шатра. Уймись. Ты сегодня уже осрамился и перед своими, и перед врагами.

Этот голос несколько охладил пыл героя, во всяком случае, он опустил светильник, которым так ни в кого и не бросил, и с глухим рычанием рухнул на свою смятую постель. В дверях, опираясь на палку из драгоценного резного сандала, украшенную золотыми и бирюзовыми бляшками, стоял его отец, двоюродный брат царя Трои Анхис.

– Благодарю тебя, Эндимион, – обратился он к кузнецу. – Сделай для Энея новый нагрудник, этим можно разве что ловить раков в реке, если затянуть дыру сеткой. И новый щит сделай. Я постараюсь наградить тебя, как следует. Ступай. И тебе я очень благодарен, мудрый Кей. Прости горячность моего сына, он взволнован битвой и огорчен своим поражением.

– Он знал в битвах далеко не одни поражения, царственный Анхис, но и победы не прибавляли ему ни сдержанности, ни вежливости, – ответил врач с достоинством и одновременно с возмущением, которое скрыл ровно настолько, чтобы это было заметно, но не выглядело вызывающе.

– Да оставишь ли ты меня сегодня в покое, костоправ?! – стискивая огромные кулаки, рявкнул Эней. – Залатал, и ладно... Не буду я пить твоего тошнотворного варева – лучше хвачу вина покрепче. В таком бешенстве я давно не бывал! Такое глупое поражение! И последнее, что я слышал, как этот ахейский негодяй назвал меня дураком – куда уж дальше!

– Как видно, главный грех Ахилла в том, что он постоянно говорит правду… – очень тихо произнес Кей и отвернулся, потому что сдержать улыбки уже не смог. – Позволь мне удалиться, достойный Анхис. Я сделал для твоего сына все, что мог. Об остальном моли богов – мои возможности исчерпаны.

И, выразительно глянув на величавого старика, врач вышел, плотно притворив двери.

Анхис коротко взглянул на сына, при его появлении натянувшего на себя шерстяное одеяло, и медленно, твердо опираясь на свою роскошную палку, прошел к стоявшей в глубине комнаты, меж двух алебастровых ваз с цветами, резной низкой скамье, обитой войлоком и плотной дорогой тканью. У скамьи была довольно высокая спинка, такая же мягкая, как и сидение, и старец удобно развалился на ней, вытянув ноги и вновь устремив взгляд на Энея.

Анхис был очень мало похож на своего двоюродного брата. Их несходство проявлялось и в облике, и манере ходить, и в привычке одеваться. Если Приам был очень высок ростом и до сих пор держался идеально прямо, а посохом пользовался лишь как одним из символов своей царской власти, то Анхис, будучи на три года моложе, уже сильно согнулся и ссутулился, при ходьбе пошаркивал ногами и явно полагался на палку не меньше, чем на свои ноги. У него были такие же, как у Приама, густые седые волосы и такая же роскошная борода, но если Приам просто расчесывал волосы на прямой пробор и ровно подстригал бороду, то у Анхиса и волосы, и борода всегда были искусно завиты специально обученными рабами, а бороду ему разбирали на множество тонких прядей, концы которых украшали разноцветными ароматическими шариками. Вместо серебряного обруча на волосах, который носил Приам, лишь в торжественных случаях заменяя его золотым венцом, Анхис украшал голову широкой повязкой из драгоценной персидской ткани, расшитой золотыми нитями и отделанной великолепной огранки изумрудами и опалами. Одежда его, даже в обычные дни, тоже всегда была из самых дорогих тканей, а на плечи он набрасывал шкуру огромного леопарда, которого еще юношей убил Эней.

– Я вижу, сын мой, свое поражение на поле битвы ты решил возместить, ломая домашнюю утварь и калеча своих рабов? – спросил Анхис.

– Поражение?! – вскричал герой. – Ты говоришь, поражение... Да как же мы могли победить, если царь Приам сперва велел мне мчаться на помощь амазонкам, делая при этом вид, что не отпускает меня, а потом царица Гекуба заставила большую часть моих воинов вернуться!

– И была права, – сухо заметил Анхис. – Вы уже опоздали – Ахилл разбил амазонок, и твое счастье, что он неточно метнул копье, а другого у него не было. И как удивительно, что он промахнулся копьем с расстояния всего в сорок шагов!

– Ты что, жалеешь об этом, отец?

– Я жалею, что боги не дали тебе достаточно быстрого ума, сын! – со вздохом произнес старик. – Почему ты не выехал на поле битвы сразу, едва началась схватка амазонок с ахейцами? Ахилл появился много позже, настолько позже, что Пентесилея и ее воительницы успели загнать Атридово стадо чуть не под самую Троянскую стену. Можно было успеть убить Агамемнона и Менелая, а тогда...

– Но Приам с его перемирием! Его запрет! – крикнул Эней, вновь заливаясь краской гнева.

– А что тогда сделал бы Приам? И ведь в этом случае сражение могло закончиться иначе. Вовремя получив поддержку, Пентесилея могла и в самом деле убить Ахилла. Думаю, она за этим и приехала... Не знаю, как ты, а я кое о чем догадываюсь. Когда Гектор пять лет назад ездил с посольством в Темискиру, вернулся он не таким, как всегда... Потом уже появилась Андромаха.

– Отец, я не понимаю, к чему ты все это говоришь и зачем? – в голосе Энея теперь слышалась усталость. – Что гадать, как могло бы быть? Приам – наш царь, и он не разрешал вступать в битву. Пентесилея не убила Ахилла, а, как я понимаю, он убил ее – во всяком случае, ахейцы вопили об этом на всю равнину. А в меня хотя и не попало Ахиллово копье, но угодил его камень и поломал мне, если верить этому персидскому попугаю, четыре ребра. У меня душа горит драться с наглым мирмидонским выскочкой, слышишь, отец! Я не могу не отомстить ему за этот срам!

– Не глупи, Эней, – уже довольно сурово произнес Анхис. – Мне только не хватало твоего погребального костра! Как бы ты ни мечтал в свое время превзойти Гектора в состязаниях и в воинском искусстве, ты не смог этого добиться. А Ахилл победил Гектора. Его не убить в открытом бою и один на один! Ни тебе, и никому из воинов.

Он помолчал, пристально глядя в помрачневшее лицо сына, потом усмехнулся:

– Но победить, мальчик мой, можно всякого, если только иметь ум. Нам бы царя поумнее да похитрее...

Эней хмыкнул.

– Ты что хочешь этим сказать, отец?

– Хочу сказать, что Трое не позавидуешь... Приам, как показывают события – хотя бы сегодняшнее – начал выживать из ума, Гектор мертв, и могучего, умного и отважного наследника у царя больше нет. Деифоб слишком молод и тоже не особенно умен. Троил – совсем мальчик. А Трое нужен новый царь. Очень нужен!

– Не ты ли мечтаешь сменить Приама на троне, почтенный родитель? – усмехаясь, спросил Эней.

– Куда мне! – вздыхая и лукаво прищуриваясь, возразил Анхис. – Я тоже уже старик, и здоровьем куда слабее Приама. Только ума у меня побольше, и я мог бы пригодиться новому молодому царю, как советчик и мудрый учитель.

Тем более, что новый царь может оказаться прекрасным воином, но не слишком искусным правителем. На первых порах.

– Ты о ком это, отец?

– О тебе, Эней, о тебе... Ты и сам должен понимать, что после гибели Гектора другого наследника в Трое нет.

– Но я... – от растерянности герой не знал, что сказать. Подобные мысли никогда не приходили ему в голову.

– А тогда мы, – как бы не слыша его восклицания, продолжал Анхис, – еще поиграли бы с данайцами в перемирие, а там придумали бы какую-нибудь хитрость, чтобы одним ударом с ними покончить! Можно придумать много хитростей, сын мой. В любом случае, мы бы не отдали им чуть не все богатства Трои, как это собирается сделать мой царственный брат!

– Но Приам не уступит власти ни мне, ни тебе, – все с той же усмешкой заметил Эней. – Ты же не думаешь об убийстве брата?

Анхис бросил на сына короткий взгляд и как бы с сожалением отвел глаза в сторону.

– Конечно, не думаю. Но есть много других способов. Мы поговорим об этом в другой раз, сынок. Тебе нужно выздороветь. И, во имя всех богов, только не думай о схватке с Ахиллом!

Сказав это, двоюродный брат царя Трои поднялся, сильно опираясь на свою сандаловую палку, и спокойно направился к двери.

– Отец! – вдруг крикнул ему вслед Эней. – Уж не радует ли тебя смерть Гектора? Не хотел бы я в это поверить!

– Ты не в своем уме! – тем же ровным голосом проговорил Анхис, чуть повернув голову и глянув через плечо, но не останавливаясь на пороге. – Как могу я радоваться самому страшному несчастью, постигшему Трою? Мой тебе совет – выпей снадобье Кея. Быть может, у тебя прояснятся мысли.

И он затворил за собою двери так же старательно, как сделал это, оставшись с сыном вдвоем.

Глава 8

Факелов в шатре горело не меньше двух десятков. Половина из них, сделанных наспех и слишком сильно насмоленных, изрядно чадила, и, хотя полог был откинут, шатер постепенно наполнялся духотой и смрадом. Величина шатра позволяла собравшимся в нем людям чувствовать себя довольно свободно, хотя их было здесь не меньше сотни: все ахейские базилевсы, их помощники и военачальники, колесничии и лучшие воины, удостоенные за свою отвагу права голоса на собрании царей.

Собравшиеся были в таком возбуждении, что даже властному Агамемнону очень долго не удавалось их утихомирить и овладеть общим вниманием. Нападение амазонок, пережитые смятение и ужас, гибель многих отважных воинов, раны, злость, усталость – все это лишило ахейцев способности слушать и обдумывать чужие и свои слова. Ими владели только гнев и жестокая радость, воцарившаяся при виде гибели их неумолимых врагов. В шатре стояли крик и гомон, и долгое время этот шум невозможно было прекратить.

Ахилл, войдя в шатер, очень быстро понял, что опоздание, пожалуй, ему на руку: как раз ко времени его появления страсти начали утихать, и базилевсы были уже в состоянии не только кричать, но и хоть кого-то слушать.

Взглядом герой сразу отыскал всех, на чью помощь мог хотя бы отчасти рассчитывать: Одиссея, как всегда, сидевшего с самым отрешенным и задумчивым видом, будто все происходящее его не касалось; Диомеда, пришедшего, несмотря на свою тяжелую рану и полулежавшего в глубине шатра, среди сдвинутых к стене подушек; Нестора, Лукиана...

Ахилл пришел позже других не по своей воле. О собрании царей ему сразу же сообщил Антилох, да и сам мирмидонский базилевс не сомневался, что оно состоится. Но едва он успел вымыться и переодеться, как в его шатер вбежали двое воинов, сообщивших, что захватили возле лагеря какого-то чужака, уверяющего, что он послан с поручением к их царю. Герой велел привести ленного. Как он и ожидал, то был не лазутчик, а посланный от царя Приама. Он склонился к ногам базилевса и проговорил, не поднимая головы:

– Царь Трои смиренно просит тебя увидеться с ним, богоравный Ахилл! Он неподалеку отсюда и ждет встречи с тобой.

– Он выбрал удачное время! – не сдерживая злости, воскликнул Ахилл. – Только его появления сейчас здесь и не доставало... Хорошо, веди меня к нему.

Но перед тем, как выйти из шатра, он надел свои доспехи и захватил меч и лук, а также приказал Антилоху следовать за ним и провожатым на некотором расстоянии. При всей своей отваге герой понимал, что рисковать собой сейчас не имеет права, а этого посланца он видел впервые в жизни. Да и добрые намерения Приама после утренних событий вызывали у него сомнения...

Однако царь Трои ждал его совершенно один, как в первую и во вторую их встречу, и находился в одной из примыкавших к лагерю рощиц, так близко, что Ахилл невольно воскликнул вместо приветствия:

– Чистое безумие, царь, быть тебе сейчас под самым носом у нашей стражи! За твою жизнь я не дам сегодня и огрызка медного бруска[29]...

Приам пошел навстречу базилевсу и поклонился ему, едва ли не ниже своего посланца, который тут же отступил назад и остался на изрядном расстоянии, под охраной Антилоха – юноше было приказано не спускать с него глаз.

– Я хотел вначале увидеть тебя, богоравный Ахилл, а потом говорить с Агамемноном и другими царями! – произнес Приам твердо, хотя его лицо выражало напряжение и смятение.

– Значит тобой и вправду овладело безумие, – сказал Ахилл. – Сейчас идти к ним?! Они в ярости, как, впрочем, и я... Тебя могут убить или взять в плен, неразумный царь, нарушитель клятвы!

– Я не нарушал клятвы! – голос Приама выдавал отчаяние, охватившее царя. – Я получил двадцать четыре дня назад письмо от Пентесилеи, письмо, в котором она предлагала Трое свою помощь. И я ей ответил, что она ни в коем случае не должна идти сюда и нападать на ваш лагерь. Это правда, клянусь Аполлоном!

– Это, действительно, правда, – голос Ахилла смягчился. – Это сказала и сама Пентесилея, уже после нашего с нею поединка.

– Она жива?! – глаза царя Трои блеснули и погасли. – А...

– А Гектор, хочешь ты спросить? Жив и он, само собою. Я угрожал тебе новым поединком с твоим сыном, когда он будет здоров, но не думал же ты, что я убью раненого?! Впрочем, ты мог думать, что угодно, мне все равно!

После этих слов героя старик пошатнулся и закрыл лицо руками. На несколько мгновений силы его оставили, и Ахиллу стало стыдно. Он подхватил царя под руку и осторожно подвел к поваленному стволу, заросшему мхом. В полусвете угасающего вечера этот ствол выглядел уснувшим среди травы мохнатым драконом. Они сели рядом, и герой заговорил, понизив голос, чтобы ни Антилох, ни троянский воин не могли их услышать:

– Сегодняшнее нападение амазонок очень многое испортило, царь Приам. Я надеюсь еще что-то исправить, поэтому сейчас отправлюсь на собрание базилевсов и постараюсь их убедить. Думаю, мне поверят, когда я скажу то, что слышал от царицы амазонок и сейчас от тебя, – поверят, что Пентесилея нарушила твой запрет и напала на лагерь по своей воле. Но как тогда прикажешь объяснить появление под конец сражения Энея и его воинов? Это уже не амазонки! Эней – твой подданный!

– Он тоже нарушил запрет! – воскликнул старый царь, быть может, слишком порывисто. – Я запрещал ему покидать город, но он...

– Ты это можешь сказать Агамемнону и Менелаю... Только не сегодня, сегодня тебе лучше держаться подальше от ахейцев и быть не за одной, а за двумя Троянскими стенами – у вас ведь есть и вторая. Потом – я молю богов, чтобы это стало возможно – ты можешь с ними встретиться и убеждать их, что так оно и было. Но меня в этом не убеждай – я не верю тебе.

– Но это правда, великий Ахилл!

– Наверное, я великий... Великий воин, великий безумец, раз я здесь и слушаю тебя, но я не великий дурак, о мудрый царь! Я вполне могу поверить, что Эней, с его диким нравом и, судя по всему, сильно неповоротливым умом, мог, не спрашивая тебя, ринуться в сражение, на помощь амазонкам. Но я никогда не поверю, что перед ним раскрыли бы Скейские ворота, запрети ты их раскрывать. А что ты был на стене с самого начала битвы, у меня нет сомнений. Одно твое слово, и ворота не открыл бы никто, я помню, сколько возле них стражи во время сражений – весь Энеев отряд бы не справился! Ну? Я не прав?!

Царь опустил глаза, отвел их в сторону. Лицо его стало еще бледнее.

– И я знаю, как это было, – продолжал герой. – Ты ему сказал потихоньку, чтобы он собирал отряд и мчался на помощь Пентесилее, а сам, вероятно, кричал, чтобы он не смел этого делать... Только отдать приказ страже позабыл. Так?

Приам глубоко вздохнул.

– Ты еще умнее, чем я думал...

– Спасибо! Догадаться-то нетрудно. И потом, я понимаю тебя – ты сейчас как в тисках: Агамемнон с его тяжкими условиями мира, которые он сам еще не до конца принял, я с моими угрозами. Жизнь Гектора, которая висит на волоске. Притом в Трое не знают, что Гектор жив и не понимают до конца твоей уступчивости Агамемнону. Да?

– Я думаю даже, что мой брат Анхис сейчас строит заговор против меня! – прошептал старик, стиснув на коленях свои тонкие красивые руки. – Я знаю, что у него на уме. И Гекуба говорит мне, что ее лазутчики давно наблюдают за Анхисом. Это она, моя жена, удержала большую часть отряда Энея у Троянской стены.

– Да вознаградит ее Афина за великую мудрость! – с искренним восхищением воскликнул герой – Если бы не это, будь уверен, я перебил бы этот ваш отряд вместе с твоим нахальным племянником! Чего мне стоило удержаться и не проткнуть его копьем... Но его отряд был слишком мал, чтобы нанести нам большой урон, и они почти сразу обратились в бегство, а я вовремя подумал о том, как трудно будет возобновить переговоры, если Эней будет убит.

– Ты подумал об этом во время сражения?!

Теперь в голосе Приама было не только восхищение, но настоящее изумление.

– Я удивляюсь не меньше твоего, царь, – усмехнулся Ахилл. – И, однако, это так. Но положение очень серьезно – многие ахейцы погибли. Ранены некоторые цари. Да я сам, вступив в бой без доспехов, был утыкан стрелами амазонок, как еж иглами!

– О, боги! Ты мог погибнуть! – вскрикнул Приам.

– Ты на это и рассчитывал, посылая в бой Энея! – жестко проговорил Ахилл и тут же вновь смягчился. – Но я и здесь понимаю тебя – ты думал о Гекторе.

– Как он? – голос царя дрогнул.

– Сегодня у него хватило сил пройти не менее пятисот локтей. Правда, после этого он лежал чуть ли не в обмороке, но, возможно, не только от затраченных усилий... – Ахилл чуть заметно усмехнулся. – Самое смешное, что он подверг себя смертельной опасности, как я понимаю, чтобы защитить меня! Это в то время, как ты сделал все возможное, чтобы меня убили...

– О, Ахилл, прости меня! Я просто старый безумец!

Этот возглас старика прозвучал так искренно, что сердце базилевса окончательно смягчилось. Он положил ладонь на стиснутые, побелевшие пальцы Приама и проговорил почти ласково:

– Как можно скорее возвращайся в Трою. Не рискуй собою, царь. Я иду на собрание базилевсов и буду убеждать их возобновить переговоры. И будем надеяться на лучшее. Антилох проводит тебя. А вскоре я сообщу, когда можно присылать посольство и приехать сюда тебе самому...

После этого разговора Ахилл шел на собрание с одной лишь мыслью – не дать другим базилевсам сосредоточить внимание на вылазке Энея и понять то, что понял он – эта вылазка была бы невозможна, не будь на то тайной воли царя Трои.

Шум в шатре почти улегся, и герой услышал, как громовой голос Агамемнона, наконец, перекрыл все голоса. Внимание собравшихся обратилось к верховному базилевсу.

– Я говорю вам, данайцы, спартанцы, аргивяне, локрийцы, итакийцы, абанты, мирмидонцы, – все цари, союзные мне, пришедшие сюда за славой и победой! Нас предали, нарушили перемирие! Можем ли мы теперь верить троянцам и их клятвам?

– Нет! Нет, не можем!!! – загремели со всех сторон голоса, и шатер вновь огласился нестройными выкриками и бранью.

– Это значит, что мы должны возобновить войну и драться с ними, пока не победим! – прогремел старший Атрид.

– Гектора нет, а с остальными можно справиться! – возвысил голос Аякс Теламонид, потрясая мечом, с которым почти никогда не расставался и который выручил его в это утро, когда амазонки напали на его лагерь. – Если мы и не выманим проклятых троянцев на равнину, то, в конце концов, найдем способ одолеть их гнусную стену!

– Вот это очень нелегко! – подал голос Одиссей, до сих пор молчавший, потому что до этого времени никто никого и не слушал. – Вообще нелегкое дело решить, что нам сейчас делать...

– Воевать!!! – загремели сразу несколько голосов.

– А как? – уже резко воскликнул Одиссей, ловя взгляд Ахилла и чуть заметно ему кивая. – Сегодня троянцы увидели, что им нас не победить, даже и с помощью амазонок. Надо, чтобы они не успели понять, что и нам точно так же не победить их. Сейчас они в страхе – этим надо воспользоваться.

– Я говорил и говорю – мы не должны отказываться от переговоров! – произнес Ахилл и вышел в круг света, образованного факелами, укрепленными на подпорках шатра.

Несмотря на свое возбуждение, базилевсы и воины почти все поднялись и приветствовали героя разноголосым хором:

– Эвоэ! Слава Ахиллу!

– Я пришел еще раз сказать, что мы должны закончить войну! – голос мирмидонского базилевса перекрыл приветственные крики. – Сегодняшняя битва показала, как все устали. Разве еще год-два назад наш лагерь можно было так легко взять во время сна?

– Мы усилим стражу! – воскликнул, мрачнея, Атрид Менелай. – Мы будем внимательны до предела...

– До предела чего, Менелай? – парировал Ахилл. – Наших нервов? И на сколько нас хватит? Ты сам видел, что творится с воинами. И самое страшное, что они уже этого не понимают... Нет, я говорю – довольно! В нарушении перемирия царь Приам не виноват, я в этом уверен...

– А если это не так? – с еле сдерживаемой злобой воскликнул Агамемнон. – А если царь Трои вероломно усыпил нашу осторожность и воспользовался перемирием, чтобы устроить нам западню?

– В таком случае, он всего лишь поступил не лучше нас, великий базилевс! – ответил Ахилл. – Или мы не собирались воспользоваться подземным ходом, о котором нам рассказал троянский перебежчик? Разве мы не хотели проникнуть в Трою под покровом ночи и напасть на троянцев внезапно, как на нас напали амазонки? Чем же мы лучше? Тем, что подземного хода на самом деле не оказалось? Или тем, что троянцы не знают об этом?

Базилевсы вновь зашумели. Они перекрикивали друг друга, вскакивали с мест.

– Ты хочешь, чтобы мы уступили троянцам и уехали, взяв то, что нам сунут в качестве выкупа, тогда как основные богатства останутся Приаму?! – закричал вождь абантов Иодамант. – Ты потому к этому ведешь, Ахилл, что твоя доля добычи и так достаточно велика, и при дележе выкупа ты тоже получишь больше других!

Ахилл резко обернулся к говорившему. Его лицо переменилось, и сидевшие впереди других невольно отстранились и подались назад – эта перемена, как они понимали, не сулила ничего хорошего.

– Я когда-нибудь требовал себе больше, чем другие, Иодамант? – крикнул мирмидонец. – Я брал больше добычи в бою, это верно, а кто тебе мешал брать столько же?! У меня – четыре корабля, и в них не нагрузить добра сверх того, что они смогут нести, вместе с моими воинами и рабами. А я думаю, мы возьмем с царя Приама такую дань, что не увезти будет и на всех кораблях Агамемнона, и на ваших кораблях, достойные цари, хотя у каждого из вас кораблей хотя бы по десятку! Мы возьмем с Трои больше, чем могли бы взять, разграбив ее. Когда мы взяли богатые Фивы, вспомните: половина домов сгорела, и погибло все добро, что там было, а почти половину уцелевших богатств воины поломали и втоптали в грязь, буйствуя на улицах павшего города...

– Вот-вот, этим мы последние лет пять и занимаемся! – вмешался невозмутимый Одиссей. – Троянцы сидят за своими стенами, вылезают два десятка раз за год, а мы разрушаем все окрестные города Троады, грабим их, даем воинам напиваться из захваченных погребов и напиваемся сами... Сейчас уже и городов в округе нет – воины шныряют по селениям пастухов, воруют оттуда женщин и таскают коз. И за нашими спинами бранят нас последними словами, потому что перестают уважать в нас своих вождей. Мы обещали им скорую победу и большую добычу. И что? Сколько еще мы сможем им это обещать?

– Как ты смеешь так говорить, Одиссей? – рявкнул Менелай, вскакивая.

Одиссей спокойно встал ему навстречу.

– Как я смею говорить правду? Вот еще новость! А с каких пор это у нас запрещено?

– Хватит! – крикнул Ахилл, видя, что Агамемнон готовится вновь заговорить и может завладеть вниманием собрашихся. – Хватит, цари! Мы собрались сюда не браниться и спорить. Мы говорим о перемирии. В конце концов, главное для нас – решить, кто его нарушил. Я говорю вам – никто. О нашей попытке взять Трою с помощью подземного хода никто не знает. Нападение амазонок произошло не по вине царя Приама.

– А Эней? – выкрикнул со своего места Аякс Теламонид.

– Эней нарушил запрет царя, я в этом не сомневаюсь, не то с ним было бы не пятьдесят воинов, а по меньшей мере пятьсот! – твердо сказал Ахилл. – И Энею хорошо попало – больше он не высунется... Я уверен, что царь Трои захочет возобновить переговоры, и мы сможем тогда увеличить наши требования. Я хочу, чтобы сегодняшнее сражение было последним в этой войне.

– Ну и речи в устах великого Ахилла! – подал голос раненый Аякс Локрийский.

Ахилл повернулся в его сторону.

– Продолжи, Аякс! Скажи, что я струсил…

Базилевсы разом замолчали.

– Я... Разве я такое сказал? – выговорил, бледнея, вождь локрийцев.

– Я так тебя понял.

Ахилл обвел глазами молчаливый круг собравшихся. В свете факелов его фигура, облаченная в сверкающие доспехи, казалась невероятно громадной. Лицо, суровое и гневное, и этот столь знакомый ахейцам страшный блеск его глаз предвещали бурю, и всем стало не по себе.

– Ахилл, мы не безумцы, чтобы говорить тебе такое! – сказал Менелай.

– Ты спас нас всех от амазонок! – произнес Диомед, привставая и стискивая зубы, чтобы не вскрикнуть – он и так держался из последних сил.

– Я рад, что хотя бы кто-то это вспомнил! – жестко сказал Ахилл. – А теперь выслушайте меня и постарайтесь понять. Одиссей сказал сейчас горькую правду. А я продолжу и скажу еще хуже... Мы здесь двенадцать лет. За эти годы мы одержали немало славных побед, завоевали много добычи, убили много врагов. И весь берег в курганах... под ними – прах наших друзей и братьев, наших лучших бойцов. А война давно перестала приносить нам славу, но стала нашим унижением! Чем, кроме грабежей и разбоя, мы здесь занимаемся? И наши воины, действительно, начинают ненавидеть нас, только пока не смеют открыто это высказывать.

– Смеют! – резко вставил Одиссей – Вон Терсит уже сегодня вопит на весь лагерь, что амазонки перерезали бы нас, как кур, не явись вовремя Ахилл.

– Я убью этого наглеца! – прохрипел Менелай.

– И появятся десять других! – возразил Ахилл. – Да и при чем тут Терсит? Он тоже говорит правду, только говорит ее слишком жестоко и насмешливо... Но сами себе мы втайне давно уже говорим куда более неприятные вещи. И каждый, каждый из нас, благородных царей, не смеет сказать главного, потому что мы привыкли больше всего бояться друг друга: а вдруг первого, сказавшего: «Довольно!» остальные назовут трусом?! И наша великая спесь возмущается против этого!

Что же – если так, это скажу я! Я, Ахилл, сын Пелея, вероятно, трус. Я давным-давно понимаю, что мы стали жертвами нашей гордости и слепого упрямства, давным-давно вижу, как много мы потеряли, упорствуя в них. Переговоры можно было начать несколько лет назад, вернее, продолжить те, что начинались и срывались из-за нашей же тяги к ссорам и гневу! Я виновнее всех вас: я мог бы добиться мира, но не делал этого... Вместо того я устраивал ссоры с базилевсами, чуть не подрался с Агамемноном из-за какой-то рабыни, лелеял свою гордость и упивался своей славой среди нашей общей беды! Это я, а не Гектор, убил Патрокла! И я никогда себе этого не прощу! Мы уже проиграли войну, понимаете вы или нет?! Но сейчас мы можем ее выиграть! Мы можем заставить троянцев уплатить любую дань, вернуть Менелаю его жену... Если мы оставим пустой гнев и нелепую злобу, мы этого добьемся и вернемся к нашим домам, к нашим родным победителями. Не в крови детей и женщин, не в грязи пепелища, не с мешками вытащенных из-под руин и снятых с мертвецов тряпок и блестящих побрякушек, а с настоящей и достойной добычей победителей!

Глава 9

Ахилл замолчал. Ему казалось, что сейчас шатер огласится шумом, что ему вновь станут возражать, быть может, он услышит чьи-то дерзкие слова. Он, Ахилл, назвал себя трусом! Теперь ему могут сказать все, что угодно, и придется смолчать... И только бы хватило воли вновь говорить и вновь убеждать их!

Но все молчали. Вероятно, Агамемнон обдумывал, как ответить герою, и какие найти слова, чтобы они всех переубедили. Но ему было слишком трудно – в эти мгновения он почему-то видел белые, как молоко, ступени микенского дворца и крошечного мальчика, своего сына Ореста, смешно, вперевалку бежавшего ему навстречу по этим ступеням... Вот так он и побежит, когда корабли войдут в гавань... Так? О, боги, да нет же – Оресту сейчас четырнадцать... пятнадцать лет! Он уже почти мужчина...

– Могу я просить слова на вашем собрании?

Голос, прозвучавший в полной, непривычной тишине, вернул базилевсов к действительности. Они разом посмотрели на вход и увидели... Они увидели в первый момент лишь фигуру воина в доспехах и шлеме и тут же поняли, что на нем не ахейские доспехи!

– Кто это? – приходя в себя, воскликнул Агамемнон – Кто просит слова у нас?

– Я, Пентесилея, дочь Ариции, царица амазонок.

Ахилл ахнул так громко, что его не могли не услышать. Но вскрикнули и многие другие базилевсы и воины. Такого никто не ожидал. Между тем амазонка вошла в шатер и остановилась в середине круга. Она была в своем боевом облачении, которое, неизвестно когда и как, сумела привести почти в идеальный порядок. Начищенные пластины нагрудника сверкали, сдвинутый на затылок шлем отражал свет факелов. Она была без оружия, только рукоять памятного Ахиллу ножа по-прежнему торчала из ножен на ремнях сандалии.

– Как ты попала сюда и как сюда прошла?! – выдохнул Атрид старший.

– Ты – царь Агамемнон? – повернулась к нему Пентесилея и, по обычаю амазонок, вскинула правую руку ладонью вверх и затем приложила ко лбу. – Я приветствую тебя. Сюда я вошла потому, что пришла невооруженной и сказала твоим воинам, что иду с миром. И это, действительно, так. Я билась в поединке с Ахиллом, и он меня победил, однако отказался брать в плен и подарил мне свободу. И я пользуюсь этой свободой, чтобы исправить, хотя бы отчасти, причиненною мною зло.

– О чем ты? – глухо, не скрывая изумления, спросил верховный базилевс.

– Я напала на ваш лагерь и поставила под угрозу перемирие ахейцев с троянцами. Но вы все должны знать – это не была воля царя Приама. Возьми это, Атрид Агамемнон, и прочитай, чтобы слышали все!

Она вытащила из небольшой сумки, вшитой в ее пояс, кусок тонкого пергамента и подала царю. Агамемнон взял лист, развернул и прочел вслух:

«Благодарю тебя, достойная и могущественная царица Пентесилея, за предложение помощи! Но отказываюсь от нее и убеждаю тебя именем Артемиды, покровительницы амазонок, и светлого Аполлона, покровителя Трои, и всех Олимпийских богов, не вести своих отрядов к нашему осажденному городу. Сейчас между нами и данайцами заключено перемирие, которое может, наконец, завершить эту бесконечную войну. Мы уплатим дань, и они уедут. Вести войну мы больше не можем: в поединке с Ахиллом пал мой сын Гектор, главный защитник Трои, и без него ни о каких сражениях с войском Агамемнона не может быть и речи. Твое вмешательство лишь повредит нам. Еще раз приношу свою благодарность и верю, что смогу позвать тебя в Трою уже в мирное время. Царь Приам, волею богов повелитель Трои и Троады».

– Я думаю, ты не заподозришь меня в подделывании письма, царь!

Пентесилея улыбнулась, и в ее надменной улыбке промелькнула усталость.

Между тем, несколько голов наклонились к кусочку пергамента, который держал Агамемнон, придирчиво его разглядывая.

– Это, несомненно, рука Приама, – заметил Одиссей.

– Да, – подтвердил и Менелай. – Я тоже узнаю его руку. Ну что же, кажется, он и вправду не нарушал перемирия, а Эней просто такой же наглец, как Парис. Должно быть, в их роду таких несколько...

– Я благодарю тебя, царица, за... за то, что ты помогла нам решить очень важный вопрос! – Агамемнон вовремя понял, что необходимо вернуть себе внимание всех. – Теперь мы можем продолжить переговоры с тро-янцами.

– Эвоэ! – крикнули разом несколько голосов и в смущении умолкли.

Ахилл повернулся к базилевсам и вскинул свой меч.

– Хвала великому Атриду Агамемнону! Слава его мудрости и доблести! – воскликнул он.

– Эвоэ!!! – загремел уже весь шатер.

И вдруг снаружи, из густой и, казалось бы, непроницаемой темноты, совсем близко, раздалось:

– Эвоэ! Перемирие не нарушено!

И чуть дальше:

– Эвоэ! Слава нашим базилевсам!

– Нас подслушивали! – темнея, воскликнул Менелай.

– Нет же! – осадил брата Атрид старший. – Это же наша стража... Они стояли почти у входа в шатер и, ясное дело, все слышали. Ну, а до остальных сейчас все это дойдет.

– Я могу идти? – спросила Пентесилея, обращаясь не к Агамемнону, а к Ахиллу, с которым стояла теперь лицом к лицу, но на достаточном расстоянии, чтобы смотреть ему в глаза, не запрокидывая голову.

– Я провожу тебя, царица, – ответил тот.

Никому не пришло в голову удерживать амазонку. Вдвоем они вышли из шатра Агамемнона, прошли мимо стражи и двинулись в молчании прочь от микенского лагеря, по направлению к лагерю мирмидонцев. За Ахиллом на некотором расстоянии последовал Антилох с зажженным факелом.

Из темноты сбоку вынырнула тень и проявилась в неровной полосе света, оказавшись спартанским воином Терситом.

– Дозволено ли мне будет спросить у великого Ахилла, отчего это мой богоподобный царь Менелай снова собирается меня убить? – спросил смутьян, сохраняя, однако, некоторое расстояние между собой и базилевсом.

– Так ты все-таки подслушивал, скотина? – без всякой злобы спросил Ахилл.

– И не я один, – кивнул Терсит. – Разговор-то был интересный... Зато это я закричал, между прочим: «Слава нашим базилевсам!» Да-да, я! Славить надутого индюка Агамемнона, уж прости меня, великий герой, мой поганый язык не повернулся, а кричать «Слава Ахиллу!» означало бы снова перессорить тебя со всеми этими прекраснейшими царями! Вот я и восславил их всех, хотя слава тут только твоя... А я-то, дурная моя башка, думал, что ты не слишком речист! Да никакой мудрец, ни в каком совете старейшин не сказал бы лучше тебя, богоравный!

– Замолчишь ли ты наконец, Терсит, или дать тебе затрещину, чтоб отучить от болтовни? – в смущении поглядывая на Пентесилею, воскликнул Ахилл.

– А вот этого не надо! – Терсит отскочил в темноту, но тут же вновь появился, выглядывая теперь из-за спины идущего с факелом Антилоха. – Не надо мне твоих затрещин...

Спартанец растворился в ночи, и некоторое время они шли молча.

– Я могу еще чем-то помочь тебе, Ахилл? – спросила Пентесилея.

Герой удивленно посмотрел на нее.

– Так ты пришла на собрание, чтобы мне помочь?

– Конечно, – она говорила прежним, совершенно бесстрастным тоном – Я едва не разрушила вашего перемирия и должна была как-то это исправить.

– И тебе это удалось.

– Это удалось тебе! – Она говорила, глядя на него снизу вверх, потому что они шли теперь совсем рядом. – Я плохо понимаю спартанский диалект, но речь этого болтливого воина поняла хорошо. Он прав. Так, как ты сказал там, на собрании, не сказал бы никто.

– Ты слышала? – быстро спросил он.

– Да. Я уже стояла у входа. Я никогда не думала, что так просто можно сказать о таких важных вещах.

– И ты не осуждаешь меня и не смеешься надо мной?

– За что?! – изумилась амазонка.

– Ты, рожденная воевать и побеждать, царица самого воинственного племени, одобряешь мой призыв заключить мир? – с усмешкой спросил герой.

Пентесилея тоже усмехнулась.

– Человек рождается не для войны. Если бы ты сумел сам родить человека, то тебе не нужно было бы это объяснять. Да, я не думала, что во время войны можно найти путь к миру. Все равно, как тропу в огне...

Они вновь замолчали. Впереди показались мирмидонские шатры.

– Ты уедешь сейчас или утром? – спросил Ахилл царицу.

Что-то неуловимое появилось и исчезло в ее взгляде. Несколько мгновений она колебалась, потом проговорила:

– Я ранена. Не заметила сразу, но потом почувствовала. Твое копье, пройдя через седло, достало меня наконечником. Рана на бедре, с внутренней стороны. Я ее промыла и зашила, но она довольно глубока и полностью закроется через сутки. Сейчас ехать верхом – значит разбередить ее. Ты будешь до конца великодушным и позволишь мне провести сутки в твоем шатре?

– Оставайся. Я поставлю стражу. На всякий случай.

– А ты сам? Ты куда-то уйдешь?

В ее голосе был почти вызов, как и в глазах, но Ахилл сделал вид, что не заметил этого.

– Мне нужно увидеть Гектора и рассказать, что здесь произошло, – сказал он, понижая голос, чтобы Антилох его не услышал. – К тому же мой шатер не так велик, как жилище Атрида, и ложе у меня одно.

– Я могу лечь на что угодно! – пожала она плечами. – Амазонки привыкли спать на любой постели.

– Но раненой амазонке лучше спать на постели настоящей. Мои рабыни приготовят тебе воду для мытья и пищу к ужину. Антилох!

Ахилл возвысил голос, и юноша тотчас его догнал. Базилевс велел ему поставить стражу у шатра и, пообещав царице прийти утром, отправился нав обычный вечерний обход лагеря.

А боль в сердце почему-то росла и росла. Он не знал ей названия и не понимал, отчего она не уходит. Что-то страшное сделала с ним женщина с синими жаркими глазами, что-то такое, от чего он не мог спастись. Она, проигравшая ему поединок, победила его в более опасном бою, и рана, нанесенная ею, заставила забыть о боли, причиняемой другими ранами, хотя они по-прежнему сильно болели...

Закончив обход, Ахилл не удержался и вернулся к своему шатру. Стража стояла вокруг него, зорко охраняя царицу амазонок, хотя никто не думал на нее нападать.

– Мы сделали все, как ты сказал, – тихо проговорила, подходя к нему, Брисеида и привычно поклонилась, когда базилевс обернулся к ней. – Она... Эта женщина останется здесь, господин мой?

Плохо скрытая тревога в голосе рабыни почти насмешила Ахилла. Даже невольница способна ревновать! А он? Отчего он не ревнует Пентесилею к Гектору? А ведь в самом деле, совсем не ревнует! Откуда же эта боль?

– Послезавтра она уедет, Брисеида. Это не моя женщина. И она не пленница, а гостья в моем лагере.

Он подошел ко входу в шатер и осторожно приоткрыл полог. Внутри горел небольшой масляный светильник – Ахилл приказал рабыням оставить в шатре свет. Пентесилея лежала на его постели, полуобнаженная – на ней осталась лишь кожаная набедренная повязка. Доспехи были сложены в ногах ложа. Черные волосы волнами закрывали спину и плечи амазонки. Сперва базилевсу показалось, что она спит, но легкое подрагивание спины и рук подсказали ему, что это не так, а вслушавшись, он уловил рыдания, слегка заглушенные подушкой, в которую Пентесилея уткнулась лицом.

Ахилл почувствовал стыд от того, что невольно подсмотрел ее слабость. И вместе с тем волна горячей нежности едва не толкнула его подойти к ней, чтобы утешить, хотя бы просто провести рукой по этим распавшимся в беспорядке волосам, по мокрой от слез щеке... Но он знал, что Пентесилея не простит ему этого.

Тихо-тихо ступая, базилевс отошел назад, опустил полог шатра и, еще раз глянув на своих воинов, застывших с полуопущенными копьями, пошел прочь от лагеря.

Глава 10

– Вот видишь, она так и не может меня простить! И молчит, и молчит целый день... С ума сойти можно!

При этих словах мужа Андромаха, с преувеличенным старанием начищавшая закопченный глиняный горшок, обернулась через плечо и сердито бросила:

– О чем же прикажешь говорить, муж мой? Все, что происходит сейчас, и без слов понятно, а о прошлом ты, как я теперь поняла, не хочешь разговаривать со мной... Ты мне ничего не рассказывал, и я не дерзаю спрашивать!

– Я рассказывал тебе все, все, что со мной было, чуть ли не со дня рождения! – воскликнул Гектор. – А если я о чем-то умолчал, то только о том, что могло бы тебя огорчить!

– И как часто в твоей жизни бывало что-то, что теперь бы меня огорчило? – уже совсем резко спросила молодая женщина и вновь принялась яростно скоблить горшок, все ниже опуская голову, лишь бы мужчины не видели, что она плачет.

– И вот так третий день подряд! – с отчаянием воскликнул Гектор, бросая на Ахилла почти умоляющий взгляд – Скажи ей, прошу тебя, что мы с тобой об этом говорили и что я объяснял тебе, почему не мог...

– Да хватит тебе, наконец! – не выдержал Ахилл. – В чем ты оправдываешься?! Что в двадцать семь лет, или сколько тебе тогда было... что ты в этом возрасте женился, не сохранив до того целомудрия?! Гектор, но это же безумие!

– Ты это Андромахе скажи... – мрачно произнес троянец, в досаде обламывая уже десятый или двадцатый корешок на стене грота и кидая его в слабо тлеющий очаг.

– А по-моему, – усмехнулся Ахилл, – все дело только в том, что у вас в Трое женщинам слишком много позволено. И они до того привыкли делать то, что им угодно, что решили даже судить своих мужей. Так вам и надо!

Андромаха бросила на него быстрый взгляд и опустила глаза, понимая, что раздражение Пелида вызвано на самом деле вовсе не ею и не словами Гектора. Но Гектор, которого размолвка с женой привела в самое мрачное расположение духа, воспринял слова базилевса как обиду.

– Много позволено? Ты так считаешь? – его голос задрожал от негодования. – Может быть. Но наши женщины до сих пор не убегали от своих мужей с заезжими красавцами!

Ахилл вздрогнул, отбросил в сторону лук, на котором перетягивал тетиву, и проговорил глухо и резко:

– Этого не случалось, потому что во всех прочих землях мужчины чтут хозяев, у которых гостят, благодарны им за гостеприимство и не соблазняют чужих жен! В моей земле ни один мужчина не станет красть жену у принявшего его в свой дом человека. Этого не сделает даже последний рыбак, не то что царский сын!

Краска, залившая лицо Пелида, и его грозно сверкнувшие глаза испугали Андромаху, которая уже отчаянно жалела, что стала причиной этой столь внезапной ссоры. Она хотела бы вмешаться, но не могла придумать, как это сделать. А Гектор, тоже раздраженный и распалившийся, не смог вовремя остановиться.

– А в нашей земле мужчины сами отвечают на обиды, а не тащат за собой всех окрестных царей, чтобы посчитаться с обидчиком! Удобнее всего прикрыть свое бесчестие бесчестным поступком женщины!

– Бесчестие?! – крикнул Ахилл, вскакивая так, что его голова почти коснулась свода лесного грота. – Ты сказал «бесчестие»? Да?! Это в Трое так принято – называть подлость своих бесчестием чужих?!

Его лицо исказилось, стало страшным, каким бывало в мгновения битвы, и Андромаха, вскрикнув от испуга, бросилась между ним и Гектором, как будто она смогла бы остановить Ахилла... Но уже в следующее мгновение Пелид перевел дыхание, резко отвернулся, потом вновь посмотрел на своего пленника и проговорил совершенно другим тоном и голосом:

– Прости меня, Гектор! Я тебя оскорбил. При том глупо и незаслуженно.

Это было так не похоже на прежнего Ахилла, что Гектор сначала не нашел, что ответить, только в изумлении смотрел на залитое краской лицо мирмидонца. Потом тихо произнес:

– И ты меня прости. Я гнусно воспользовался тем, что ты не можешь мне ответить. Ты же никогда не ударишь раненого...

– Ударить? Да мне и в голову не пришло! Просто мы оба не в себе... А посмотри-ка, как Андромаха кинулась тебя защищать! Вот тебе и ответ, простила или нет.

И он, отвернувшись, вышел из грота.

Гектор посмотрел на жену, все еще испуганно замершую в изголовье его ложа, и тихо попросил:

– Помоги мне подняться.

– А тебе можно вставать? – прошептала она. – Еще вчера было плохо.

– А сегодня хорошо. Помоги. А то ведь я и сам встану.

Подавляя головокружение, он вышел из грота и огляделся. Ахилл сидел на другом конце поляны, привалившись к одному из валунов, и что-то чертил сучком на земле. Гектор подошел к нему и, стискивая зубы от напряжения, опустился рядом.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ничего. Все в порядке, – глухо ответил базилевс. – А ты как?

– Лучше. Куда лучше.

Ахилл искоса глянул на него.

– Я так и не спросил, зачем тебя понесло в рощу? Ты в самом деле кинулся меня спасать?

Гектор смутился.

– Ну... Я знаю Пентесилею. Когда Андромаха вышла из грота, потом вернулась и сказала мне, что идет бой ахейцев с амазонками, я понял, что будет поединок. Не знаю, как у меня хватило сил столько пройти. И как случилось, что я пришел именно туда, куда надо было.

– Спасибо, – голос Ахилла совсем потух и стал вновь очень спокойным. – Сегодня она уехала.

Они помолчали, и вдруг Пелид, не выдержав, сжал виски ладонями и застонал.

– Мне больно, Гектор! – воскликнул он, и в голосе его прозвучали детская беспомощность и обида. – Мне больно, и я ничего не могу с этим поделать. Эта женщина будто что-то вырезала у меня в груди... У меня никогда не было такой боли. Что мне делать?

Гектор положил руку на плечо базилевса.

– Это пройдет, – сказал он тихо.

– Нет, – покачал головой Ахилл. – Не пройдет. Я знаю.

– Пройдет так или иначе. Завоюй ее, раз она тебе так нужна.

– Ее нет. Она уехала.

– Она может вернуться. Или ты, когда будет заключен мир, можешь поехать в Темискиру.

– Что толку, Гектор? Она любит тебя.

Троянец засмеялся.

– Она не может любить меня, Ахилл. Она рождена любить победителя. А я побежден.

– Но я хотел бы, – прошептал Пелид, – чтобы она полюбила не «великого Ахилла», не победителя, а меня, просто меня! Мою душу, мою суть.

– Неужели не понимаешь? – в голосе Гектора было такое тепло, что герою поневоле стало легче. – Это же и есть твоя суть. Ты по сути победитель. Ты даже себя победил. Пентесилея поймет это, в конце концов…

Некоторое время они молчали. Лес качался и шумел от налетевшего ветра.

– Знаешь, Гектор, – сказал вдруг Ахилл совершенно другим, ровным и спокойным голосом, – я думаю, вам с Андромахой пора возвращаться в Трою.

Гектор вздрогнул.

– Ты... отпускаешь меня? А переговоры?

– Для переговоров и перемирия будет, пожалуй, лучше, чтобы ты находился в Трое. Приам мне сказал, что его братец Анхис снова устраивает какие-то козни... Вчера Агамемнон обронил, что власть Приама может пошатнуться, потому что не имеет твердой опоры, и как тогда вести переговоры? А Одиссей прямо сказал, что был бы уверен в заключении мира, если бы за Приамом по-прежнему стоял Гектор, но Гектора-то, мол, нет, и от пэтому он сомневается. Словом, нужно, чтобы ты был там.

Троянец задумался.

– Но если я появлюсь в Трое, это тут же станет всем известно. И что ты тогда скажешь Атридам и всем остальным?

Базилевс пожал плечами.

– Скажу правду и расскажу, как все было. Они будут в бешенстве, но сделать уже ничего не смогут.

Наступило молчание.

– Я понимаю, – сказал, наконец, Гектор. – Но мне бы не хотелось тебя оставлять, пока тебе так трудно, Ахилл.

– Я справлюсь, – коротко сказал Пелид – и вдруг тихо рассмеялся.

– Ты что? – удивленно спросил Гектор.

– Мне пришло в голову... Еще два дня назад, когда ты, зеленый от боли, еле держась на ногах, притащился спасать меня от Пентесилеи… Я подумал, что так боялся за меня и так обо мне заботился только один человек на свете. Понимаешь, кто? Да, мой Патрокл... Почти забавно, да?

– Вот что, Ахилл... – Гектор снова взял его за плечо и, когда тот обернулся, твердо посмотрел ему в глаза. – Ты окончательно решил меня отпустить? Уже никаких сомнений?

– Я же сказал тебе! Сегодня к ночи ты будешь в Трое.

– Если так, я должен тебе рассказать, как это было. Как было на самом деле.

– Что? – не понял Ахилл.

– Как погиб Патрокл.

– Я же и так знаю.

– Не знаешь. Ахейцы были далеко. Только Менелай и двое-трое его воинов были на небольшом расстоянии, но они... Словом, выслушай меня, прошу тебя! Для меня это очень важно.

– Говори. Слушаю… – голос Пелида звучал глухо.

– Ты знаешь, тебе это говорили наверняка, что, когда твой друг появился на поле боя в твоих доспехах, я принял его за тебя. Все наши воины кричали: «Ахилл! Ахилл!» и беспорядочно отступали. Я тоже отступил, видя, что вот-вот останусь один и что ахейцы наступают следом за тем, кого я считал тобой... Он бросился меня преследовать. Его кони были резвее моих, и вот мы оказались почти у самых Скейских ворот. Я остановился, понимая, что он может ворваться за мною в город. Он был совсем близко, и вот тут я разглядел его лицо. Шлем был надвинут, но и под его выступом я сразу увидел, что меня преследует вовсе не Ахилл, а Патрокл! Помню, я чуть не закричал от бешенства! От кого я бежал?! Я крикнул ему, чтобы он поворачивал назад, что я его узнал, и если он не оставит меня в покое, то поплатится за свою самонадеянность. Он засмеялся: «Что же, выходит, ты и меня боишься, Гектор? И ты – самый отважный из всех троянцев?! Остальные, значит, бегают от женщин и грудных детей?!» Он нарочно выводил меня из себя, но я не хотел с ним драться.

– Почему? – спросил Ахилл.

Гектор усмехнулся.

– Только из осторожности. Я понимал, что, если убью его, мне придется драться с тобой... В душе я, быть может, иногда об этом и мечтал... Но я же не сумасшедший. За эти годы я, как и все, понял, что поединок с Ахиллом – это смерть, а от меня слишком многое зависело. От меня зависело самое существование Трои... Словом, я искренне хотел, чтобы Патрокл повернул колесницу. Вместо этого он двинулся прямо на меня. Я крикнул ему: «Стой, или погибнешь!» И вот тут он снова засмеялся и ответил: «Я знаю, Гектор, что не мне тягаться с тобой. Но я здесь вместо Ахилла. И уж коль скоро я осмелился надеть на себя его доспехи, я не имею права отступить! Остальное решит судьба!» В его отваге было что-то совершенно детское, незащищенное... Я почувствовал, что не хочу его убивать! Но он уже бросил копье.

Мой возничий Кебрион прикрыл меня собой и упал мертвый. Это было напрасно: мои доспехи и щит вполне могли выдержать. Тут подкатил на своей колеснице Менелай и с ним еще несколько его воинов, и мне пришлось вступить в бой за тело Кебриона, лучшего из троянских колесничих. Я отбросил назад Менелая, но на меня снова налетел Патрокл. Мое копье было далеко, я обнажил меч, и мы сшиблись друг с другом... И вот тут мне захотелось проверить, так ли крепки Ахилловы доспехи, как о них говорят. Я ударил прямо в середину нагрудника. Он выдержал. Меч скользнул вниз, и как раз в этот момент Патрокл снова рванулся вперед, и лезвие моего меча вошло ему в бок. Он согнулся, отступил... Кровь из раны брызнула во все стороны, попала мне на грудь, в лицо... Патрокл зашатался, его лицо стало серым от боли, он пытался вновь замахнуться, но рука не слушалась его. Я сказал тогда: «Ну что, с тебя довольно? Кажется я тебе доказал, что и в доспехах Ахилла ты двадцать раз не Ахилл! Убирайся, или я тебя добью!»

В это время на помощь мне спешил от Скейских ворот Эвфорб, один из наших храбрейших воинов. Эвфорб увидел меня в крови, увидел, что Патрокл снова заносит меч... Думаю, он решил, что ранен именно я, и что мне угрожает опасность. Он сбоку напал на Патрокла, и я увидел, как он наносит удар копьем. Копье вошло под правую руку, туда, где нагрудник отставал от тела: твои доспехи неплотно сидели на твоем друге... Наверное, наконечник достал сердце! Патрокл повернулся к Эвфорбу и вонзил свой меч ему в грудь с такой невероятной силой, что пробил легкие доспехи и проткнул его чуть не насквозь! Эвфорб рухнул мне под ноги мертвый. А Патрокл стал медленно оседать на землю... И вдруг сказал: «Вот, Гектор! Все же не ты убил меня! Даже обидно…».

– Боги! – простонал Ахилл, задыхаясь. – Значит не ты?!..

– Не я. Хотя, что там... возможно, и я: рана в боку тоже могла быть смертельной.

– Нет! – крикнул Пелид. – Я видел ее – она не была смертельна, он бы поправился!

– Но все равно, – настаивал Гектор, – я первый его ранил. Эвфорб не справился бы с ним, не будь он едва жив. Я – причина его смерти.

– Причина его смерти – я! – голос Ахилла сорвался и охрип. – Я из-за своей дурацкой гордости не стал участвовать в сражениях, я дал ему доспехи, которые его и погубили – не только потому, что в них ты принял его за меня, но и потому, что они болтались на нем и оставляли уязвимые места... Но... но... почему ты мне не сказал этого раньше?!

– Когда это? – поднял брови Гектор. – Уж не перед поединком ли? И ты бы стал меня слушать?

– Не стал бы! – Ахилл с трудом перевел дыхание. – А... потом?

Гектор покачал головой.

– Потом, когда я был у тебя в плену? Да ведь ты бы мог счесть это просто ложью. Ложью из трусости. Я и так предостаточно осрамился перед тобой, Ахилл. Я и сейчас, может быть, не должен был рассказывать, но... ты стал мне очень-очень дорог, и я не мог больше жить с мыслью о том, что мы никогда не сможем быть настоящими друзьями потому, что между нами кровь Патрокла.

– А зачем ты хотел отрубить ему голову? – тихо спросил Пелид.

– И не думал делать этого! – воскликнул Гектор. – Троянцы никогда такого не делают, вспомни... Я взмахнул мечом только для того, чтобы разрубить застежку плаща – мне было иначе не снять нагрудник, а я торопился. И тут на меня налетел Менелай с воинами и завязался бой.

– Менелай! – вскрикнул Ахилл, и его глаза блеснули прежним недобрым блеском. – Почти все ахейцы были далеко, я помню. Они не могли видеть, как все происходило. Но Менелай... Он-то был рядом. Он видел все! Он не мог не заметить, кто на самом деле нанес удар копьем. Но он сказал мне, что это был ты!

– Ты мне не веришь? – тихо спросил Гектор.

– Абсолютно верю. Я не верю ему. Но для чего он солгал?!

– Мы подняли тучу пыли, – возразил было Гектор и тут же покраснел: – Да нет, ты прав – он все видел. Просто им было нужно, чтобы ты меня убил. Они двенадцать лет пытались и не могли это сделать!

Когда стемнело, Ахилл подкатил к апельсиновой роще на своей колеснице. В лагере удивились, увидав, как он запрягает коней и уезжает, но никто не посмел что-либо спрашивать, а кто что подумал, теперь не имело никакого значения.

– Как удобно! – воскликнул Гектор, довольно легко взбираясь в повозку и устраиваясь на ее дне, на груде заботливо сложенных там овечьих шкур.

На самом деле боевая колесница вовсе не была удобна для езды втроем, при том, что один из ездоков расположился в ней полулежа. Андромахе пришлось встать у другого борта, ухватившись за него руками, а Ахиллу ступить на самую кромку днища, перед медными кольцами, к которым крепилась упряжь.

Луна показалась над горизонтом и покрыла равнину своим мягким светом. Колесница вынеслась из рощи и помчалась по открытому пространству, прямо к Троянской стене, которая возникла впереди неровной чертой и приблизилась, в неверном лунном свете почти черная, со светлым пятном посередине. То сверкали своими мраморными столбами и серебряной обшивкой Скейские ворота...

И вот Пелид натянул поводья и остановил коней на расстоянии шагов в двести от ворот. Сверху, со стены, за ними уже следили караульные, кто-то указывал рукой на непонятных пришельцев, кто-то накладывал стрелу на тетиву лука, не собираясь стрелять, но на всякий случай...

– Отсюда ты дойдешь? – спросил Ахилл, помогая троянцу сойти с повозки.

– Дойду.

– Ну, тогда все. Прощай, Гектор! Когда будет заключен мир, возможно, мы еще сможем увидеться, если ты того захочешь. Прощай, Андромаха!

Она опустила голову, потому что плакала. Молча просунула руку под локоть мужа, чтобы его поддержать, хотя он стоял твердо...

– Идите! – нетерпеливо проговорил базилевс. – Вон, там, на стене, уже волнуются – кто бы это мог быть...

Но Гектор колебался.

– Ты веришь мне, Ахилл? – голос Приамида против воли задрожал. – Нет, я не так спросил... Ты мне доверяешь?

Ахилл улыбнулся, и улыбка выдала все, что так долго скрывалось за невозмутимым выражением лица – усталость, тоску внезапно нахлынувшего одиночества...

– Я доверяю тебе. И ты это знаешь.

– Тогда позволь мне хотя бы как-то отблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня и Андромахи. Сегодня ты вернул мне свободу. Но я и не чувствовал себя твоим пленником, разве что в самые первые дни... Я был твоим гостем, Ахилл. И сейчас приглашаю тебя в гости в свой дом. Пойдешь?

– Туда?!

Герой ошеломленно кивнул в сторону Скейских ворот.

– Ты сказал, что доверяешь мне, – Гектор твердо смотрел ему в глаза.

– Тут, скорее, речь о том, доверяешь ли ты мне! Что будет с троянцами, если я войду в эти ворота?

– Когда они узнают, что ты сделал, они будут славить тебя, как бога! Раз ты твердо решил больше не скрывать правды от ахейцев, то пускай ее первыми узнают троянцы. Я честью моей ручаюсь за своих сограждан.

– Я никого не боюсь. Но... но...

– Ты не хочешь увидеть Трою?

– Хочу!

Ахилл сам изумился тому, как поспешно и решительно он ответил. До этого вечера он продолжал думать, что ненавидит этот город... И он пойдет туда без оружия, без доспехов?.. Не безумие ли это!? Но Скейские ворота светились в полутьме и властно звали его войти...

– Я пойду с тобой, Гектор. Садись назад, в колесницу. Не брошу же я моих коней посреди равнины...

– О, боги! Ты пойдешь с нами?! – Андромаха захлопала в ладоши. – Какое счастье! Я просто не могла поверить, что мы расстаемся.

– И я не мог поверить! – сказал Ахилл, трогая коней.

* * *

Михаил Ларионов пробыл в Турции дольше, чем думал: целых две недели. Когда он приехал, пришлось долго возиться с устройством товара, бегать по магазинам и точкам, и в этих хлопотах прошло еще не менее трех недель.

Аннушка терпеливо ждала, не напоминая ни о чем и ничего не требуя.

В конце концов, Миша позвонил Каверину, но оказалось, что тот уехал на какой-то симпозиум в Италию – в его загородном доме жила в эти дни, присматривая за хозяйством и кормя Кузю, двоюродная сестра покойной жены профессора.

Они поехали к Каверину только спустя еще месяц. И были ошеломлены названием следующей части повести – она называлась: «Троянский Конь».

– А я думал, до коня еще далеко, – пожал плечами Миша. – И вообще надеялся, что этого не будет, что греки... то есть, ахейцы… что они не разрушат Трою, что переговоры пройдут успешно.

Каверин усмехнулся.

– Миша, миф – это миф, а реальность – это реальность. И в реальности ахейцы никак не могли соорудить из подручных средств громадного коня, внутри которого проникли в город и взяли его. Заметь, конь должен был быть красив и хорошо сделан, не то бы троянцы не стали его затаскивать в город, поверив, что их враги уплыли, а конь оставлен им в дар... Нет, мифологический Троянский Конь – абсолютный нонсенс. Но сама эта идея казалась мне всегда очень интересной... Почему конь? Отчего именно это изображение? У многих азиатских народов, у персов, в в частности, конь был символом бога Солнца... И наша повесть дала мне полный ответ на этот вопрос. Кстати, помните, в начале повести упоминалось название «Площадь Коня»? И вот, наконец, я дошел до его описания. Поэтому, хотя в этом отрывке описано много различных событий, я назвал его именно так…

ЧАСТЬ V

ТРОЯНСКИЙ КОНЬ

Глава 1

– Тихо, тихо! Ты так шлепаешь сандалиями, что разбудишь и глухого! Сняла бы ты их лучше!

– И куда их девать? Сам потише сопи носом... Отогни занавесь – ничего же не видно...

– Вот, отогнул... Смотри-ка, а он спит на боку, и руку кладет под голову, точно, как ты... Ну, и что в нем страшного?

– А знаешь, совсем ничего! Он даже очень красивый... И волосы у него немножко вьются, почти как у Гектора.

– У меня они тоже вьются. И у тебя бы вились, если бы не были такие длинные! Ну что, положим цветы поближе или оставим на подоконнике?

– Отсюда их ветром сдует! Влезай, я за тобой...

– А если проснется?

– Ну и что? Съест нас? Еще недавно ты чуть ли не сражаться с ним рвался, а теперь боишься даже подойти к нему! Лезь!

– Да я уже влез, пока ты болтала! Но влезай уж и сама и клади свои цветы, как собиралась – прямо на подушки! Не положишь – я всем скажу, что ты и есть – первая трусиха! Давай руку... Ой!.. У тебя пояс зацепился за светильник... Ой...

– Держи, держи, держи!.. Ай, па-а-а-дает!!! Ой-й-й...

Грохот рухнувшего светильника ворвался в хрустальный мир сновидения и разбил его вдребезги.

Ахиллу снилось, что он вновь плывет на корабле, на том далеком корабле, который увез его из детства прямо на войну... Корабль вновь, как двенадцать лет назад, подплывал к берегу, вновь открывались незнакомые, полуутонувшие в тумане равнины и горы Троады. Сейчас корабль ткнется килем в дно... вот он уже у берега...

Но корабль плыл и плыл, будто море длинным рукавом врезалось в берег, или судно вдруг обрело способность плыть по суше... Корабль шел посреди туманной равнины, шел уже сам – гребцы подняли весла и не гребли.

И вот впереди проступили очертания Троянской стены, и вновь, как в эту ночь, загадочно и странно засияли блеском серебра величавые Скейские ворота... Вот они раскрываются, как перед их колесницей... Корабль входит в них, и перед ним разворачивается площадь – невероятная своими размерами и красотой площадь Коня.

Пять храмов образуют ее, не обступая, но как бы обрамляя широкое, полукруглое пространство. Посередине, как раз напротив ворот, – высокий, весь белый храм Зевса. Семьдесят ступеней ведут на его громадный подиум, над которым возносится фронтон, опирающийся на шестнадцать гладких колонн белого мрамора. Серебряные скульптуры фронтона сверкают в лунном свете. (Почему луна? Они же плыли днем!). Справа – желто-красный, вытянутый, многоколонный храм Афины Паллады, со статуями в каждом проеме. Изогнувшийся полукругом храм Гермеса, над фронтоном которого, неведомо как удерживаясь, летит, опираясь лишь кончиком левой ноги в крылатой сандалии, бог-колдун, бог – покровитель атлетов и... мошенников, бог-лгунишка и незаменимый вестник Олимпа... Его храм оплетают кусты вьющихся роз. Слева от храма Зевса – святилища Посейдона и Афродиты. Над храмом богини любви и красоты – огромная (настоящая!), сияющая перламутром раковина, и из нее как бы выходит и возносится нежная мраморная фигура. Не женщины, не обольстительной красавицы... но юной девушки, чистой и непорочной, какой она родилась из пены морской, с развевающимися волосами, с руками, целомудренно прижатым к обнаженным плечам, с которых скользит вниз легчайшее мраморное покрывало... И тоже вьющиеся розы, но если у храма Гермеса они алые, то здесь – белые, почти призрачные, светящиеся в полутьме, как крохотные факелы...

И главное на этой площади: перед храмом Зевса высится, сверкая золотом, гигантская фигура коня. Как будто живой – шея гордо изогнута, правая передняя нога приподнята, точно вот-вот станет бить копытом о базальтовые плиты. Но он раз в двадцать больше обычной лошади.

– Что это?!

– Это? – Гектор смотрит и улыбается. – Это – Троянский Конь. Фигура деревянная, но обшита вызолоченными пластинами меди. По старому преданию, первый царь Трои Ил основал город на том месте, где остановился волшебный конь, посланный богом Аполлоном. У нас считается, что конь – священный зверь сребролукого бога. Персы чтут божество, подобное Аполлону, и зовут его Мигрой[30]. Его священное животное – тоже конь. Я ведь говорил тебе: мы азиаты, и в нашем почитании богов много азиатских традиций...

Дальше, за широким просветом улицы, огибающей храм Зевса, открываются освещенные лунным светом силуэты великолепных зданий. Корабль плывет, плывет по этой улице, вымощенной плитами темного базальта. Еще улица, еще... Кругом шумит толпа... Что они кричат? Откуда столько людей среди ночи, и откуда столько цветов?

А впереди возникает сказочный силуэт дворца – дворца, где один портик возносится над другим и одна широкая лестница продолжает другую, еще более широкую... И...

Грохот упавшего светильника и пронзительный визг вырвали Ахилла из его прекрасного сновидения. Он вздрогнул, резко повернулся на спину, открыл глаза...

Было или не было? Где он? Неужели была эта ночь – раскрывшиеся перед его колесницей Скейские ворота, стража, обезумевшая при виде живого Гектора... Потом сбегающиеся отовсюду люди (когда они успели проснуться?..) и Гектор, стоящий во весь рост на колеснице, повернувшийся к этой на глазах растущей толпе, и его голос, покрывший общий шум и рев:

– Троянцы, вы не бредите: я жив, и я вернулся! Подойдите и дотроньтесь до меня, если сомневаетесь! Я не просто вернулся, я несу вам радостную весть – война должна завершиться! Мы двенадцать лет думали, что сражаемся с беспощадными и злобными убийцами... Но мы ошибались! Сейчас рядом со мною стоит человек, который спас мне жизнь. Человек, которого мы считали самым страшным из наших врагов. И именно он бьется сейчас за наше спасение! Он стал моим другом, имея полное право меня ненавидеть. Вы его не узнаете? Склонитесь перед ним! Это – самый великий воин, самый бесстрашный и самый великодушный...

Ошеломленные, испуганные, смятенные лица. Толпа отшатывается, вопит, снова подается вперед. И громовой крик, крик тысяч(!) людей:

– Эвоэ! Эвоэ великому Ахиллу!!!

Последнее, что он помнил более или менее ясно – бегущая к ним женщина в серебристом, волнующемся платье. Она бежала по крутым ступеням дворца, и светлое покрывало, как крыло, взвивалось над венцом ее роскошных волос.

– Гектор! Сыночек мой!!! Гектор!

И потом она вдруг упала на колени...

– Ахилл! Да отблагодарят тебя боги за всю твою доброту...

– Но ты прокляла меня, царица Гекуба!

– Я прокляла не тебя, а убийцу Гектора. Вот он Гектор, рядом со мною. Я никого не проклинала.

Прекрасные мраморные и бронзовые лестницы, коридоры, освещенные ровным пламенем высоких светильников, бассейн с теплой (!) водой... Это уже был почти сон. И эта постель – мягкая, ласковая, застеленная тончайшими и дорогими тканями. Ароматные свечи догорели, и стало темно. И один сон сменился другим...

– Что случилось? Кто вы такие?

Он сел на постели, привычно протянув руку к оружию. Но оружия не было.

И не было никакой опасности. Витой бронзовый светильник валялся на полу, шагах в десяти от кровати. Сама кровать стояла почти посередине большой, светлой комнаты, с выбеленными стенами, расписанными по карнизу и по низу веселым цветочным орнаментом. В этой комнате, кроме кровати, двух светильников с расплавленными остатками свечей, резного золоченого кресла, да невысокого столика, сплошь отделанного розовым деревом и перламутром, ничего не было.

Над упавшим светильником стояла в испуганной позе совсем юная девушка, лет пятнадцати, одетая в шафраново-желтое платье, подхваченное под грудью алым поясом (он и зацепился только что за светильник). Девушка прижимала к груди огромный букет тигровых лилий. Они касались ее лица, и на воинственно вздернутом носике и на щеках, покрытых солнечным румянцем, виднелись желтые пятна цветочной пыльцы.

Юноша, примерно годом постарше, такой же смуглый, черноволосый и кудрявый, стоял на широком подоконнике огромного окна и давился от смеха, глядя на испуг своей сестры. Что они брат и сестра, не могло быть сомнений – они были очень похожи друг на друга. И, вместе с тем и он, и она были похожи на Гектора...

– Здравствуй, богоравный Ахилл! – проговорила девушка, опуская глаза и делая неловкий шаг к кровати, – Прости, что я... что мы тебя разбудили. Я только хотела положить тебе в изголовье эти цветы... У нас такой обычай... Я – Поликсена, младшая дочь Приама и Гекубы. А это – мой брат Троил.

– Приветствую вас! – ответил Пелид, протирая глаза и начиная понимать, что он действительно не спит, и что все это не просто происходит, но происходит в Трое. – Приветствую вас. Спасибо. А... Как вы вошли?

– В окно, – за сестру ответил Троил и смущенно улыбнулся. – Там широкий карниз, мы часто по нему лазаем... Очень хотелось посмотреть на тебя.

– Да? Ну и как?

– Ты нам понравился! – с детской непосредственностью воскликнула юная царевна. – Я положу цветы на столик, и мы уйдем. Ты можешь снова уснуть. Но вообще-то уже давно утро, и весь дворец ждет, когда ты проснешься, потому что отец приказал не накрывать столов к трапезе, пока ты не придешь.

– О, боги!

Ахилл хотел вскочить с постели, но тут же сообразил, что лежит нагишом, и вставать так при дочери Приама будет, пожалуй, неучтиво.

– Мы уходим! – девушка заметила его смущение и, кажется, от души развеселилась (в самом деле, до чего много позволено троянским женщинам!). Потом поклонилась и, подбежав к подоконнику, ловко вскинула на него ножку, обутую в сандалию из вызолоченной кожи.

– Поликсена! – окликнул ее брат. – Выйти-то можно и в дверь... Прости нас, Ахилл. Ты все спал и спал, а нам, и правда, очень хотелось на тебя взглянуть. В доспехах ты кажешься гораздо старше.

Они исчезли за массивной дверью, так искусно инкрустированной разными породами дерева, что даже на небольшом расстоянии казалось, будто гирлянды желтых и розовых цветов на ней нарисованы красками...

Глава 2

Ахилл встал, поискав глазами свой хитон и сандалии. Сандалии лежали там, где он их сбросил – чуть ли не посередине комнаты, а вместо его запыленного хитона на спинке кресла был развешен белый широкий пеплос[31].

Герой в душе подивился себе: выходит, он проспал здесь много часов подряд, да так крепко, что вообще ничего вокруг себя не слышал! В комнату входили, возможно, и не раз, а он не просыпался. Это с его-то отменным слухом и чутким, как у собаки, сном! Что так усыпило его осторожность, да еще в самом центре вражеского города, среди людей, которым, по всем законам разума, он не мог и не должен был доверять?!

На столике, на красивой серебряной тарелке лежала бронзовая, украшенная сердоликами, погремушка. Пелид уже видел такие и знал, что знатные троянцы используют их, чтобы вызывать своих рабов. Он взял погремушку, покрутил ее в руках и встряхнул, и та забренчала так громко, что герой невольно отстранил ее подальше.

Дверь раскрылась, и в комнату вошла немолодая, дородная женщина. Она держалась непринужденно, одета была хотя и просто, но очень красиво – в темно-коричневое платье, с темным полупрозрачным покрывалом на седых волосах, не остриженных, а собранных в тугой узел[32]. О том, что она рабыня, Ахилл догадался лишь по особой, заученной глубине поклона, да по медным браслетам на обеих руках: он уже знал, что троянка, приближенная к царю и его родне, ничего, кроме серебра или золота, носить бы не стала...

– Доброе утро, господин! – произнесла женщина на идеальном критском наречии. – Чем могу служить тебе?

– Принеси кувшин и таз – я хочу умыться, – сказал базилевс. – И где мой хитон?

– Твой хитон был очень запылен, – ответила женщина, вновь кланяясь. – Его выстирали, и скоро он высохнет. Но не угодно ли тебе принять ванну и пока что облачиться в другие одежды, чтобы в достойном тебя виде прийти на царский обед?

– На обед?! – ахнул герой. – Сейчас уже время обеда?

– Да, мой господин. Ты спал очень долго, и на солнечных часах, что на нашей террасе – уже два часа после полудня... Пройди вот сюда.

Она откинула золотистую штору, отделявшую комнату от второго, меньшего по размеру помещения, посреди которого красовалась ванна, сделанная, судя по всему, из чистого серебра. Она была так велика, что Ахилл мог легко поместиться в ней целиком и даже вытянуться во весь рост. Пелид никогда не видел ничего подобного. Собственно, он вообще видел ванну раза три в своей жизни, последний раз это было перед самым началом войны, во время его визита в Микены. Но роскошная, по его понятиям, ванна во дворце Агамемнона не шла ни в какое сравнение с этой...

Над водой, заполнившей ванну до краев, поднимался пар.

– Рабы уже несколько раз меняли воду, ожидая твоего пробуждения, – сказала женщина. – Окунись и окажи мне, недостойной, честь – позволь помочь тебе в омовении.

Ахилл сбросил пеплос и окунулся в прозрачную, ласкающую тело воду. При этом женщина заметила на его теле едва затянувшиеся раны, оставленные стрелами амазонок.

– Горячая вода не разбередит их? – спросила она с беспокойством. – Как бы не стали кровоточить...

– У меня быстро все заживает, – возразил герой. – Меня издырявили три дня назад, и, видишь, уже все зарубцевалось. Бояться нечего.

– Ну и хорошо... А раз так, то сделаем воду получше.

Рабыня достала откуда-то и кинула в ванну несколько зеленоватых толстых шишек. Шишки вдруг зашипели и стали источать густую пену, пахнущую древесной смолой и травой.

– Что это? – в изумлении спросил Пелид.

– Это мы называем афорой[33], – улыбнулась рабыня. – Ее привозили сюда восточные торговцы, и во дворце большие запасы этих шишек. Пена, которую они выделяют в горячей воде, помогает очищать тело и смягчает кожу. С афорой и стирать легче, но она очень дорога и используется только для праздничных царских одежд. Позволь, господин...

С этими словами она кинула в ванну самую обычную морскую губку, и когда та размокла, потерла об нее одну из шишек афоры, а затем стала растирать этой губкой плечи, спину и руки Ахилла. Это доставило ему такое неслыханное удовольствие, что он зажмурился.

Рабыня своими ловкими и сильными руками растерла все его тело, смело окунаясь чуть не целиком в воду, затем вновь вспенила губку и принялась возиться с волосами Пелида, которые щедро поливала такой же теплой водой из серебряного кувшина и мыла, мыла, мыла...

– Хватит! – возмолился Ахилл. – Я же усну...

– Сейчас, господин мой! Еще немного... Я вижу, ты, как и наши молодые мужчины, не носишь бороды...

Еще взмах губки. Пена приятно защекотала щеки героя, а рабыня тонким и небывало острым бритвенным лезвием принялась осторожно сбривать с них выросшую за последние два дня густую щетину.

«Я просто сошел с ума! – мелькнуло в голове Ахилла. – Валяюсь в ванне, даю натирать себя неизвестно, какими зельями, а теперь еще и преспокойно подставляю горло под бритву... Да что же это со мной?!»

Он думал так, а сам, между тем, не испытывал никакого беспокойства, совершенно уверенный, что ничего плохого с ним здесь НЕ МОЖЕТ случиться...

Когда он вышел из ванны, рабыня аккуратно растерла его тело большой мягкой простыней и потрясла погремушкой. Вошли двое юношей в светлых набедренных повязках и, низко поклонившись, положили на резную скамью аккуратно сложенную одежду.

– Надень вот это, господин, если, конечно, тебе понравится! – сказала женщина.

Он и не подумал спорить и послушно надел принесенный рабами малиновый хитон, узкий в талии, с широкими, до локтей, рукавами. Сшитый из тонкой, но плотной материи, он был мягок и приятно ласкал тело. Его рукава и подол украшало тонкое золотое шитье, а пояс был из тончайшей кожи, сплошь затканной золотом. Хитон доставал Пелиду до колен.

– Хочешь какие-нибудь украшения? – спросила рабыня. – Браслеты, гривну, перстни, цепь на шею?

– Я ничего такого не ношу, – покачал головой Ахилл. – Дай мне лучше гребень, чтобы пригладить волосы, не то, боюсь, я похож на сатира.

– Ты так красив, что даже стыдно слушать подобные слова! – на лице служанки появилась легкая, добрая улыбка. – Сядь в кресло: я сама уложу твои волосы. Вон, как они красиво стали виться после мытья!

Спустя немного времени он вышел из своего покоя и обнаружил, что дверь ведет в один из широких коридоров второго этажа. Комнаты располагались здесь лишь с одной стороны, а с другой был ряд высоченных окон, выходивших в один из внутренних дворов. Точнее, они выходили на широкую террасу, которую соединял с коридором расположенный посередине дверной проем. И эта дверь без створок, и окна, украшенные по бокам витыми колоннами, и перила террасы, – все было покрыто побегами вьющихся роз. Они цвели – белые, желтые, розовые, красные, – их запах делал воздух густым, как настой. Простенки между окнами были выбелены и разрисованы такими же розовыми кустами и виноградными лозами, меж которых резвились лани и порхали птицы.

Коридор вывел на широкую мраморную лестницу, которую Ахилл сразу узнал: вчера он поднимался по ней в сопровождении целой толпы обитателей дворца, но потом они исчезли, и в спальный покой его провожали только трое или четверо рабов.

Герой остановился на площадке лестницы, любуясь украшающими ее пролеты бронзовыми статуями. То были фигуры девушек, одетых в короткие, до колен, юбочки и держащих на голове большие плоские чаши. Тут же Ахилл вспомнил, что это не просто статуи, а светильники: ночью в чашах горел огонь...

– Здравствуй, Ахилл! Как спалось тебе в нашем доме?

Он поднял голову. На площадке одного из верхних пролетов, ведущих к третьему этажу, стоял Гектор.

Ахилл смутно помнил их вчерашнее прощание: они расстались в одном из коридоров дворца – троянского героя целой толпою окружили его родные, и он, уже обернувшись, на ходу, крикнул: «Утром увидимся! Доброй тебе ночи!» Его лицо, исхудавшее, еще очень бледное, светилось радостью.

Сейчас это был словно другой человек. Он преобразился: бледность, тени вокруг глаз – все исчезло. Спокойная сила, уверенность и воля были в этом лице. На щеках играл смуглый румянец, глаза блестели.

Обычно Гектор одевался предельно просто, но в этот день, объявленный царем Приамом днем праздника, изменил своему обычаю. На нем был хитон из черной легкой материи, матово-блестящей, расшитой серебром, который доходил до колен, а концы кованого серебряного пояса с подвесками в виде конских голов свисали ниже подола. Алый, тоже расшитый серебряными узорами плащ был переброшен через левое плечо героя и сколот серебряной пряжкой в виде скачущей лошади. Шею охватывало широкое, на манер египетского, ожерелье, золотое с серебром и эмалью. Оно было надето не только как украшение, но с целью закрыть огромный багровый шрам, пересекавший горло. На левой руке выше локтя тускло поблескивал червленый браслет. Великолепные волосы Гектора волнами опускались на плечи, подхваченные широким серебряным венцом.

– Здравствуй, Гектор! – ответил Ахилл на приветствие царевича. – Как ты изменился со вчерашнего дня... Будто сразу выздоровел!

– До этого далеко! – троянец улыбнулся. – Я еще слаб в ногах, и голова не совсем моя... кружится. Но эти стены... и объятия матери... Знаешь, я словно вынырнул из бездны!

И, уже не смущаясь, Гектор спустился на несколько ступенек вниз, подошел к Ахиллу и обнял его.

Пелид ответил такими же крепкими объятиями.

– Я спал, как летучая мышь! – произнес он смущенно. – Полдня проспал! Говорят, из-за меня никто во дворце не садится обедать...

Гектор засмеялся.

– Нас ждут в большом зале. Вся царская семья, все родные, все придворные собрались. Все хотят увидеть и поблагодарить тебя. Мы с отцом сегодня уже выходили на балкон дворца – внизу собралась большая толпа людей, отец обратился к троянцам и рассказал обо всем, что произошло, и что мы должны делать дальше. Люди ликовали. Я видел. Крик стоял такой, что не было слышно тимпанов, в которые била стража, чтобы утихомирить народ.

– И я не проснулся! – проговорил Ахилл смущенно.

– Но твоя комната выходит в коридор, смежный с внутренним двором, и это очень далеко от центрального портика и от балкона. Архитекторы, которые строили это здание, подумали о таких вещах.

– А мне можно будет осмотреть весь дворец? – спросил базилевс.

– Конечно. И дворец, и весь город. Сразу, как пообедаем. Идем.

Они спустились еще на один пролет лестницы и вышли во внутренний двор, по размерам напоминавший небольшую площадь. Мощеный светлыми кирпичами, обсаженный по краям розовыми кустами, с бассейном посередине, он был очень наряден. Герои пересекли его и оказались перед широким порталом, который вел в центральную часть дворца. Из светлого коридора навстречу им вышла Андромаха. Ее волшебное превращение поразило Ахилла еще сильнее, чем царственное величие Гектора. Молодая женщина была в узком голубом платье из легчайшей ткани, такой тонкой, что она казалась прозрачной. Плотно облегая и подчеркивая высокую грудь и тонкую талию троянки, платье оставляло плечи совершенно открытыми, держась на лямках, сделанных в виде цепочек из посеребренной кожи. Таким же был и пояс. Покрывало, тоже голубое, все в замысловатых кружевах, не скрывало наготы плеч – оно просвечивало, как утренняя дымка. Медно-рыжие волосы были уложены в изысканно простую прическу, но несколько локонов, как бы нечаянно, выбивались из нее и скользили по точеной шее Андромахи. Два одинаковых серебряных браслета в виде змеек с изумрудными глазами обвивали запястья, и такие же свернувшиеся кольцами змейки свисали с мочек ушей.

Она шла легко, почти летела, вся исполненная радости, настолько прекрасная, что мужчины разом остановились, едва увидев ее. За нею спешила рабыня, держа на руках румяного, весело смеющегося Астианакса.

– Здравствуй, Ахилл! – Андромаха остановилась, низко склонилась перед героем и, улыбаясь, выпрямилась. – Гектор велел мне переодеться к обеду и ждать со всеми в зале, но я... мне очень хотелось, чтобы ты раньше, чем увидишь их всех, увидел нашего сына! Я плохо сделала, Гектор?

– Хорошо! – ответил троянский герой, обнимая ее. – Ну и платье!.. Даже не знал, что у тебя такое есть... Я же влюблюсь в тебя еще сильнее. Просто с ума сойду!

– Так тебе и надо! – прошептала Андромаха – Больше бегай за амазонками... Ахилл, нашего сына зовут Астианакс. Ему три года. И как он тебе?

– Вылитый Гектор, только маленький! – Ахилл засмеялся и протянул руку мальчику, который, сидя на руках рабыни, перестал смеяться и серьезно смотрел на него.

– Ты Ахилл, да? – спросил он, вкладывая крохотную теплую ладошку в руку героя.

– Да.

– Я тебя знаю. Ты спас моего отца.

Базилевс невольно вздрогнул.

– Это кто тебе сказал?

– Мама. И папа. И все.

– И больше ты обо мне ничего не слышал?

Астианакс мотнул кудрявой головкой.

– Не. Ну... Слышал. Что раньше тебя все боялись. А почему тебя боялись? Ты же добрый...

Ахилл сделал над собой невероятное усилие, чтобы выдержать прямой взгляд больших, темных, как у Гектора, глаз малыша.

– Раньше я был злой, – сказал он.

– Не-е-е... – кудряшки решительно затряслись. – Не был! Мама, он врет, да?

– Врет! – кивнула Андромаха. – Он всегда был добрый.

– Как вы оба разговариваете с нашим гостем? – возмутился Гектор. – «Врет»! Что за слова?

– Я больше не буду! – с готовностью воскликнул мальчик. – Ахилл, а мама говорила, что у тебя есть красивый, большой-большой пес, и он умный и знает все слова... А ты мне его покажешь?

– Обязательно!

Повинуясь неожиданному порыву, герой взял ребенка с рук рабыни и крепко поцеловал в тугую абрикосовую щеку. Астианакс тут же поцеловал его в ответ.

– Он тоже полюбил тебя! – сказал Гектор.

Потом подхватил сына подмышки, подкинул чуть не до высокого свода коридора, вызвав этим восторженный визг малыша, поймал его и передал рабыне.

– Погуляй с ним, Эфра, пока мы будем трапезничать. Мы и так опаздываем. Ого! Слышите? Гонг! Это значит, что к трапезе уже все готово, и все уже там.

Миновав коридор, они вошли в большой зал Приамова дворца, разлившийся перед ними ослепительным светом и стройным пением кифар.

Глава 3

– И ты полагаешь, что выдержишь три-четыре часа в колеснице? Да тебя растрясет так, что к вечеру может снова начаться жар. Тебе этого хочется?

– Глупости! Мы поедем медленно, и не по тряской дороге, а по мощеным улицам. С чего быть жару? И я прекрасно себя чувствую!

– Вижу, что прекрасно! Потому что вчера вечером и сегодня утром я влил в тебя уйму всяких снадобий. Не воображай, что ты здоров – тебе еще лечиться и лечиться! Я прав, Ахилл?

Этот разговор происходил на одной из внутренних террас дворца. Когда закончился обед, Приам пригласил сыновей, жену и своего знаменитого гостя выпить вина на свежем воздухе. Ему хотелось, чтобы Ахилл отдохнул и пришел в себя после массы свалившихся на него впечатлений.

Действительно – и роскошь прекрасного зала, светлого, огромного, украшенного расписным сводом, опирающимся на два ряда каннелированных[34] колонн, по шестнадцать в каждом ряду, и изобилие стола – правда, не сравнимое с великолепием пиров в былое мирное время, но все же восхищающее разнообразием и тонкостью яств и вин – и множество людей, собравшихся в этот день, объявленный праздником, за трапезой… все это обрушилось на молодого базилевса, как густой сверкающий дождь. Он был до сих пор под впечатлением обеда – перед ним еще сверкали золото и серебро посуды, мелькали смуглые руки рабов и рабынь, с искусством фокусников меняющих блюда на огромном столе и разливающих вина из кувшинов с тонкими, как журавлиные шеи, горлышками. Он видел чинно восседающих на золоченых стульях мужчин и женщин – всю родню Приама, военачальников, приближенных, друзей...

Ему давно хотелось увидеть прекрасную Елену, и Ахилл увидел ее, более того: она сидела рядом с Парисом по другую сторону стола, как раз напротив его кресла. Но то ли облик Пентесилеи начисто вытеснил из его души способность восхищаться другими женщинами, то ли мучила мысль о том, что из-за сватовства к надменной спартанке погиб Патрокл, – так или иначе, но тонкая, неземная красота голубоглазой ахеянки не тронула его. Он даже подумал, что Андромаха, в своем наряде лесной нимфы, куда прекраснее златокудрой любимицы Афродиты...

Но особенно запомнились два лица: суховатое, надменное, скрытное лицо двоюродного брата Приама Анхиса и умное, тонкое, высокомерное лицо царского лекаря Кея. Он долго думал – кого ему напоминает этот перс. И к удивлению своему, сообразил, что больше всего Кей похож на... спартанского смутьяна Терсита. Даже не похож, нет... В них было что-то неуловимо общее: то ли эта скрытая за насмешливостью гордость, то ли быстрый, стремительный взгляд, который вдруг резко останавливался на чьем-то лице, своей остротой заставляя опускать глаза, то ли что-то еще... Внешнее сходство создавал, пожалуй, только шрам, как и у Терсита, косо перечертивший правую щеку.

Кей особенно заинтересовал Ахилла, и он обрадовался, когда тот, не ожидая приглашения Приама, последовал за ними на террасу и бесцеремонно уселся в одно из резных ореховых кресел. Между ним и Гектором тут же разгорелся спор, можно ли троянскому герою самому показать своему гостю дворец, а потом проехать с ним в колеснице по улицам Трои.

Когда царский лекарь неожиданно обратился к нему за поддержкой, ошарашив вопросом: «Я прав, Ахилл?», базилевс растерялся:

– Но... я же не лекарь, как ты, уважаемый Кей! – воскликнул он. – И как я могу судить о том, в чем ничего не понимаю?

– О! Это уже неоправданная скромность! – вскричал перс, хлопая в ладоши, как часто делал в порыве восторга или удивления, – Это ты-то не лекарь, богоравный? Да я бы в жизни не излечил такую рану! В жизни бы не излечил... Да-да, знаю, знаю: ты скажешь: это было не твое искусство, а действие волшебного снадобья. Но и его надо уметь применять, это первое. А второе – разве только этим ты спас Гектора? Все приемы лечения, пища, питье, которые ты ему давал, повязки, растирания, – все это проявление высокого искусства, и я горд тем, что общаюсь с тобой, учеником великого Хирона, о котором я слышал столько рассказов и преданий. Кстати, об этом снадобье мне тоже доводилось слышать – о нем ходят легенды. Скажи: у тебя не осталось ни капельки этого эликсира?

Ахилл с сожалением покачал головой:

– Увы! Я даже бутылку ополоснул, растворяя последние капли зелья, чтобы Гектор и их выпил. Я боялся, что не хватит. Гектору было еще очень плохо, и я...

– Это я тоже знаю! – тут глаза Кея вспыхнули, и лицо сразу стало другим – уже не насмешливым и не надменным. – Пожалуй, ты сам удивительнее этого снадобья, удивительнее своего учителя Хирона, удивительнее нас всех! Да не смотри на меня с таким гневом – можешь обижаться, я не боюсь твоего гнева. Именно тебя мне хотелось бы изучить – больше, чем всякие там зелья и рецепты, только вот изучать души я не умею... Это же нужно, чтобы в одном человеке соединилось одновременно столько дикости и дряни и столько совершенного, кристаллического неприятия зла! Между прочим, твои достоинства ведь одновременно и недостатки: они должны страшно мешать тебе и в конце концов могут тебя погубить.

– Не каркай, умнейший! – вмешался Гектор. – Раньше тебя погубит твой невыносимый язык.

– Пока я штопаю ваши раны, вправляю вывалившиеся кишки, заделываю проломленные черепа[35], сращиваю сломанные кости, – меня вряд ли что погубит! – усмехнулся лекарь. – Да, да, да, слышал, слышал – вы заключаете мир! Свято верю, что это случится, и великий Ахурамазда[36] будет на вашей стороне. Ну и что: через пару-другую лет вы обязательно затеете новую драку с кем-то еще... Надеюсь, не на двенадцать с лишним лет! Так или иначе, я здесь живу двадцать лет и без работы не сидел долго. Но вся наша болтовня началась с того, что я спросил великого Ахилла, можно ли, по его мнению, великому Гектору ехать с ним в колеснице по всему городу... Наш Гектор, прошу заметить, едва-едва встал на ноги!

– Гектор, а может быть, и правда, не надо? – спросил Ахилл.

– Я сам решаю! – уже почти резко ответил тот.

И, повернувшись к Кею, произнес по-персидски:

– Я позвал его в Трою, я ручался ему за своих соотечественников, и пока он здесь, я буду рядом с ним.

– Но ты уверял, что от троянцев мне нечего ждать дурного! – возразил Ахилл. – И разве не может сопровождать меня кто-то еще из царской семьи?

– О! – ахнул Кей. – Ты еще и знаешь персидский!

– Нет, – Ахилл смутился. – Не знаю. Просто пока еще понимаю что-то... Хирон учил меня персидскому языку, говоря, что это один из древнейших языков Ойкумены, и его знание может в будущем помочь мне, если я вздумаю изучать древние науки или поэзию.

– Хм! – лекарь был польщен, но сумел скрыть это. – Жаль, что мне вряд ли доведется увидеть Хирона...

– Как бы то ни было, – вновь вмешался Гектор, – я сам поеду с Ахиллом, и никто меня не остановит. По дворцу пускай с ним пройдется кто-то другой, я готов это время отдыхать. Но в город мы поедем вместе.

– Прекрасно! – вскричал лекарь. – Последствия будут, по крайней мере, не на моей совести. Я сделал все, что мог. Тогда сейчас же отправляйся в постель, шлемоблещущий, сейчас же!

– Хватит приказывать мне! – взревел, не выдержав, Гектор. – Ты что, за сорок без малого дней позабыл, кто я?!

– Да этого я и за сорок лет не забуду… – пожал плечами Кей. – Но и ты не забудь, что я – царский лекарь, и царь не простит мне, если я допущу, чтобы тебе стало хуже.

– Хватит вам! – вмешался Приам, подходя к ним с кистью винограда в одной руке и большим сердоликовым кубком в другой. – Гектор, надеюсь, что я пока еще смею тебе приказывать... Ступай отдыхать, если хочешь ехать с Ахиллом. Найдется, кому проводить по дворцу нашего великого гостя. Я сам готов сопровождать его.

– Тебе это будет, пожалуй, нелегко, – заметила, подходя к ним, Гекуба. – Ты не спал ночь, муж мой, и перед этим были тяжелые дни и трудные испытания. Если позволишь, я покажу Ахиллу наш дворец.

– И я, если можно, – вмешался сидевший неподалеку в одном из кресел Полит, второй (из уцелевших) сын Приама и Гекубы. – Я, кажется, знаю историю дворца лучше всех его обитателей – не зря столько о нем читал.

Политу сравнялось двадцать четыре года. Он был великолепно сложен, как все без исключения Приамиды, но больше, чем на голову, ниже Гектора и на полголовы ниже Деифоба и Париса. Как и Гектор, Полит знал пять или шесть языков, изучал историю и помнил наизусть уйму стихов, которые всегда умел к месту прочесть. При этом он был отважным воином. Но год назад, после тяжелой раны, Полит стал прихрамывать, и сражаться ему теперь было трудно.

– Решено! – отозвался Приам на предложение жены и сына. – Идите и покажите нашему гостю дворец. Иди и ты, Кей, я думаю, твою аптеку, кроме тебя, никто не покажет, как надо.

– Да я туда никого и не пущу, иначе как со мною! – воскликнул лекарь. – Как велишь, царь. Тем более что мне только в удовольствие лишнее время пообщаться с Ахиллом.

Глава 4

– …А это – самая древняя часть здания. Ей более семисот лет, и зал, в который мы вошли, за все это время ни разу не перестраивали и не изменяли в нем ничего. Прежде всего потому, что это невозможно. Он называется «зал титанов».

– Ничего себе! – только и произнес Ахилл, оглядываясь по сторонам. – Да, здесь только титанам и жить...

Действительно, зал, в котором они оказались, мог поразить кого угодно. И не только своими размерами – он был раза в три больше главного зала дворца, где они обедали. Но после светлых, побеленных и расписанных нежными красками коридоров и террас, залов и комнат, драпированных драгоценными восточными тканями либо украшенных вазами и статуями дивной совершенной работы, после лестниц, отделанных мрамором и бронзой, со светильниками, отлитыми в виде человеческих фигур или красивых растений, после внутренних дворов и двориков с водоемами, спрятанными под сенью жасмина и олеандров, с плавающими в них белыми и розовыми водяными лилиями, после уютных покоев с резной мебелью, покрытой дорогими и изящными инкрустациями, после обилия ароматных цветов, оживляющих все это великолепие, – после всего этого «зал титанов» потрясал своей незыблемой строгостью, геометрической простотой и холодной, почти угрюмой торжественностью.

Это было вытянутое прямоугольное помещение, длиной локтей в сто двадцать, в два раза меньшей ширины и высотою около сорока локтей. Все – стены, пол, свод – было сделано из громадных плит светло-серого камня, очевидно, известняка. Плиты были размером восемь на четыре локтя каждая и, судя по выступающим в углах ризалитам[37], толщиною в два локтя... Свод, а точнее, ровный плоский потолок, пересекали восемь рядов каменных балок, которые опирались на два ряда прямоугольных колонн из того же камня. В каждом ряду их было по двадцать. Окна шли вдоль одной из стен, но их было мало для такого огромного помещения – всего шесть, и в зале царил загадочный полусумрак. Идеально отполированный камень тускло блестел и гулко отражал шаги.

В «зале титанов» не было почти никаких украшений, только высокие бронзовые светильники в виде широких чаш, поставленных на круглые столбики, да две бронзовые статуи в начале зала и в конце. Они изображали Крона – отца Зевса, царя богов, и его жену титаниду Рею.

– Невероятно! – прошептал Ахилл, запрокидывая голову и разглядывая потолок. – Да ведь такую плиту не поднимут и пятьдесят человек! Как их туда взгромоздили? И чем они скреплены?

– Их поднимали и укладывали с помощью особых механизмов, – пояснил Полит. – Секрет этих механизмов сейчас утрачен, хотя подъемники для меньших тяжестей сооружают и наши архитекторы. А вот особо прочный скрепляющий состав делают и теперь – в обычную смесь песка, глины и воды добавляется древесный клей и яичные желтки[38].

– И вся чудовищная масса потолка удерживается на этих сорока колоннах? Вид у них могучий, и все же...

Ахилл стукнул кулаком по одной из прямоугольных колонн и снова глянул вверх.

– Ой, не делай этого! – воскликнул Полит. – У тебя, пожалуй, хватит силы ее свалить, и тогда...

Базилевс расхохотался. Он видел, что Полит искренне верит в его сверхъестественную силу, и ему это польстило.

– Ну что ты, это невозможно! – воскликнул он. – И не на одной же колонне держится весь свод...

– Представь себе, это именно так!

Приамид серьезно посмотрел на базилевса, поймал его изумленно-недоверчивый взгляд и пояснил:

– Свод держится на сорока колоннах. Но главную опорную силу имеют только четыре центральные. Возле одной из них ты стоишь. Если свалить любую из всех прочих тридцати шести колонн, то, в худшем случае, рухнет одна из балок и часть плит. Но конструкция балок так устроена, что если упадет только ОДНА колонна из четырех центральных, причем ЛЮБАЯ из них, тогда разом рухнет весь свод зала. Это предание о «зале титанов» у нас было известно всегда, а уже при царе Приаме один из архитекторов проверил эти расчеты и подтвердил, что так оно и есть. Поэтому не бей, пожалуйста, по этой колонне: известняк довольно мягкий камень, а твой кулак и стену расшибет...

– И тогда мы все погибнем! – невольно нахмурившись, проговорил Ахилл. – А зачем это сделано?

Полит лишь развел руками, и вместо него ответила Гекуба, до сих пор почти все время молчавшая:

– Мы не знаем, что задумывали наши предки, создавая это невероятное сооружение. Быть может, то была грандиозная ловушка для возможных врагов, вздумай они захватить дворец. В любом случае, разрушить зал извне нельзя, и тот, кто разобьет колонну, действительно, погибнет сам...

Ее низкий и глубокий голос здесь, под этими сводами, среди громадного пустого пространства, звучал особенно сильно и красиво. Ахиллу нравилось слушать, как она говорит, так же, как нравилась ее плавная, легкая походка – она будто шла по воздуху, – ее движения, исполненные молодой, уверенной силы и изящества, ее лицо, затененное дымчатым золотистым покрывалом.

Что-то в Гекубе неведомым образом притягивало его, что-то, вовсе не связанное с ее женской красотою – Ахиллу никак не могла понравиться женщина, которая была двадцатью семью годами старше него. То было влечение, похожее на неосознанную тоску – он испытывал грустную нежность, непонятно чем вызванную. Ему было приятно, когда Гекуба с ним заговаривала, когда она шла рядом с ним, когда смотрела снизу вверх большими светло-карими глазами.

Они путешествовали по дворцу вчетвером (считая лекаря Кея, который все время отставал, исчезал, а потом вновь нагонял их). Но по дороге к ним то и дело присоединялся либо кто-нибудь из Приамова семейства, либо любопытные придворные, или рабы, которым тоже страшно хотелось поближе рассмотреть Ахилла. Они находили повод с чем-нибудь обратиться к царице или к Политу, а то предлагали поднос с бокалами подслащенной медом воды, или просто делали вид, что идут по своим делам и пройти часть пути вместе с царицей и ее гостем им пришлось чисто случайно...

Самые юные из Приамидов – Троил и Поликсена, появились будто из-под земли и уже не отставали, будучи уверены, что их не прогонят.

– Поликсена у нас самая маленькая, младшая, – небрежно сообщил Полит. – Ей все прощается, все позволяется. Вот она и вытворяет иногда все, что захочет. Поликсена, тебе не кажется, что это невежливо?

– А при чем тут я? – черные кудряшки Поликсены возмущенно запрыгали по плечам. – Я же с Троилом. Он все и решает.

– Вали на меня, вали! – буркнул мальчик. – Вот так войны и начинаются...

Выйдя из «зала титанов», они спустились на первый этаж.

Дворец Приама, единственный во всем городе, был трехэтажным, тогда как прочие дворцы и дома знати состояли из двух этажей, а вся остальная Троя была одноэтажной. Он представлял собою в плане пять прямоугольных зданий, среднее из которых выступало вперед. Это была центральная часть дворца, украшенная двумя портиками – один над другим, и ведущей к ним лестницей, отделанной дорогим желтым мрамором. Сам дворец был снаружи почти весь белый, только фриз и некоторые простенки украшали орнаменты и фрески. Прямоугольные крылья здания имели внутренние дворы и пристройки, их соединяли крытые галереи, а внутрь каждого двора выходили террасы. Внутренние дворы представляли собою прекрасно ухоженные садики, где росли, кроме всего прочего, и фруктовые деревья – их плоды постоянно пополняли запасы дворцовой кухни.

Правое внешнее крыло отличалось тем, что, единственное из всех зданий, было двухэтажным. «Зал титанов» располагался на втором этаже, первый занимали оружейные склады, кладовые и два больших винных погреба. Низкая галерея вела оттуда в первый этаж соседнего крыла, и тут Ахилла ожидало новое потрясение – за солидной, орехового дерева дверью располагалась знаменитая Троянская библиотека. Громадное помещение, в котором рядами выстроились массивные многоярусные полки, само по себе уже вызывало трепет. Полки были заставлены и заложены снизу доверху свитками и дощечками, таившими в себе бесценные сокровища человеческой памяти...

– Здесь письменные свидетельства, собранные за тысячу с лишним лет, – говорил Полит, ласково прикасаясь к деревянным опорам, трогая края полок. – Тут и пергаменты, и восковые таблички, которые нужно беречь от пыли, от излишнего тепла, чтобы воск не стал оплывать, от неосторожных рук... Тут и папирусы – хрупкие листы, которые без должного хранения не будут жить долго. История этой земли и других земель, подвиги героев, открытия мудрецов и путешественников, исследования лекарей, свидетельства о самых невероятных событиях – все написанное, что попадало на нашу землю за тысячу лет существования Трои, за время путешествий троянцев во все концы Ойкумены, за время торговых и военных сношений ее с другими странами и землями, – все собиралось и хранилось здесь. Никто уже не сможет теперь сесть и прочитать это за одну жизнь, даже владея всеми семью-восемью языками, на которых все написано. Но тем, кто будет жить потом, это хранилище может оказать великую помощь в постижении тайн, быть может, забытых, как забыт секрет создания «зала титанов». А ведь как знать? Чертежи неведомых нам механизмов тоже могут храниться где-то здесь, и кто-нибудь найдет их, и они станут великим открытием нового времени... Или над ними посмеются, если к тому времени люди научатся создавать приспособления куда более могучие и совершенные. Правда, интересно?

Его глаза сияли. Он был влюблен в библиотеку, и на миг в душу Ахилла закралось что-то похожее на зависть. Он подумал, что только эта любовь, только эта страстная приверженность к вечному, к памяти, к великим делам прошлого и настоящего, может чего-то стоить, во всяком случае, здесь, вокруг них, было настоящее бессмертие... Или это тоже иллюзия?..

– Если бы было время почитать! – воскликнул он невольно и покраснел.

– Так будет еще! – вскричал Полит и улыбнулся. – Вот наступит, наконец, мир, ты приедешь в Трою... ну, потом, побывав дома... И я тебе покажу самые интересные свитки и таблицы, и воспоминания наших мудрецов! Я и сам больше всего на свете хочу зарыться сюда по уши. Написать историю Троады, может быть, описать все войны, которые здесь бывали. И про тебя, Ахилл, я многое хотел бы написать.

– Представляю себе! – воскликнул герой.

– Не представляешь... Я знаю, что ты – необыкновенный человек. Но хотел бы написать обо всем том необыкновенном, что мы все в тебе увидели. Веришь, я и раньше думал, что ты можешь сделать что-то совершенно не такое, как делают люди! То есть... Словом, что-то, что не по нашим законам и привычкам. Понимаешь?

– Нет! – честно сказал Ахилл.

– И кто бы понял тебя, Полит, если ты выражаешь свои мысли так возвышенно и так туманно, что за туманом их трудно разглядеть? – вмешался вновь возникший в коридоре за их спинами Кей. – А вот и мое «царство». Моя аптека. Прошу!

И царский лекарь указал на крепкую деревянную дверь, к которой они в это время подошли. В стенной нише неподалеку от нее стояла на возвышении бронзовая статуя Аполлона, державшего в правой руке большую плоскую чашу[39].

Небольшие размеры двери невольно заставляли думать, что и помещение за нею невелико. Поэтому Ахилл едва не ахнул (в который раз за этот день), увидав громадных размеров комнату. Ставни на окнах были закрыты, и ее освещали массивные светильники. Комната была уставлена высокими ларями, полками и столами, на которых чего только не было! Глиняные и алебастровые чаши и сосуды, кувшинчики и горшочки самой различной формы, пустые либо чем-то заполненные и тщательно закупоренные пробками, а иногда и запаянные воском. Пучки трав, кореньев и цветов, плоды, свежие и сушеные, также сложенные в сосуды и корзинки, что стояли иногда и на полу – но каменный пол аптеки был чище самой чистой ванны... Столы были частью деревянные, частью – мраморные, но были и столешницы из простого полированного камня. На таких красовались жаровенки, а над жаровенками что-то варилось и кипятилось в небольших сосудах, и возле них хлопотали двое молодых людей, при появлении царицы отложивших ложечки и пучки трав и низко поклонились.

– Это мои помощники – Кандилл и Мелланип, – представил их Кей. – Оба – отличные лекари, но больше смыслят в ранах и швах, чем во всяких болезнях. Их учил не я, а война... А вон за теми столами обычно работают женщины – перебирают травы, подбирают по моим указаниям составы для разных лечебных целей. Сегодня царем объявлен праздник, и я отпустил их. А их работа бесценна! Вот, например… – он взял с одного из подоконников маленький круглый горшочек. – Это сложная смесь нескольких трав, пчелиного воска и самшитового мха, настоянная на уксусе. Средство представляет собою густую кашицу, которую мы наносим на раны, чтобы не допустить их воспаления и нагноения. С помощью этого состава можно очистить рану от гноя и ускорить ее заживление, хотя, разумеется, его свойства не идут ни в какое сравнение с волшебным действием того зелья, что было у тебя, Ахилл. Здесь, – Кей указал на широкий мраморный стол, – женщины нарезают полоски чистейшей ткани для бинтов и делают пластыри с помощью птичьего клея. Я исследую и свойства некоторых снадобий, указанных в старинных рецептах, и порою прихожу к выводу, что в них нет никакой целебной силы, а их якобы замечательные особенности – не более, чем плоды древних суеверий. На полках и в ларях хранятся самые ценные смеси трав, а также рецепты и инструменты. На каждом ларе висит пергамент с перечислением того, что в нем лежит, а внутри – указания, как этим пользоваться.

– Как интересно! – искренно воскликнул Пелид. – Я слыхал об аптеках, но никогда их не видывал... А почему ставни закрыты? Ведь сейчас день.

– День, и на улицах полно пыли, которая может попасть внутрь и все нам перепортить, – ответил Кей. – По утрам и вечерами мы отворяем ставни – но, видишь, на окнах еще и решетки. Это затем, чтобы сюда никто посторонний не забрался.

– Посторонний?

– Ну да, – кивнул лекарь. – У меня ведь и яды хранятся, и... здесь много чего есть. Зачем же мне дрожать над каждым ларем? Мало ли, кому что взбредет в голову?

Покинув аптеку, Гекуба и ее спутники вновь поднялись на второй этаж дворца, но уже в другом его крыле.

Здесь снова было светло и нарядно. Широкий, расписанный сценами охоты коридор вывел в длинный белый зал, весь уставленный мраморными статуями богов и высокими цветными вазами, затем – мраморная лестница, но она вела не на другой этаж, а в центральную часть дворца. Один из ее залов был без окон и освещался огромным отверстием в потолке, под которым был расположен мраморный бассейн.

– А третьего этажа там разве нет? – спросил Ахилл.

– Нет, там терраса, – ответила царица Гекуба. – Она заканчивается как раз над этим отверстием. Но когда идет дождь, из промежутка между ее перекрытиями выдвигается деревянный настил и прикрывает люк. А теперь… – тут она улыбнулась своему гостю. – А теперь – тронь воду рукой!

Ахилл потрогал и изумленно посмотрел на царицу. Вода была теплой!

– Что это? Кто-то ее нагревает?

Гекуба засмеялась.

– Ну, что ты! Это просто вода из горячего источника. Он находится в горах, в девятнадцати стадиях отсюда.

– В девятнадцати стадиях?! – переспросил Ахилл. – Это значит, за пределами стены?! Но...

– От источника проведен подземный акведук[40] – это такой небольшой канал, глиняная труба, точнее – десятки соединенных между собою труб. По ним вода из горячего ключа течет во дворец. По пути она, конечно, охлаждается, но не так сильно – глина хорошо сохраняет тепло. В бассейне есть отверстие для стока воды, так что она все время обновляется. И она всегда теплая. Мои сыновья до сих пор обожают здесь купаться, как любили это делать, когда были маленькими... Троил, что ты делашь?!

– Подтверждаю твои слова, матушка! – закричал мальчик и, как был, в праздничном, белом с красной оторочкой хитоне, в сандалиях, кинулся в воду.

– Вот сумасшедший мальчишка! – закричала царица, кажется, по-настоящему рассердившись. – Ты что же это позоришь нас при нашем госте?!

– Я ничего плохого не делаю! – отозвался юный озорник, барахтаясь посреди бассейна. – Разве это позор, матушка, что твои сыновья любят чистоту? Уф! Поликсена, что ты стоишь? Иди ко мне! Можно подумать, ты сюда никогда не ныряла!

– Отстань от меня! – воскликнула царевна, краснея. – Только этого мне и не хватало... Скачешь в воду, как лягушка, да еще в одежде!

– А где ты видела одетых лягушек, сестра?! – завопил Троил и брызнул в девочку пригоршней воды.

– Хватит! – теперь Гекуба говорила, не повышая голоса, но так строго, что у шалуна сразу пропала охота продолжать свои выходки. – Живо вылезай и ступай переодеваться. Ты понял?

– Да, мама, прости!

Троил выбрался из бассейна и, оставляя на полу лужи и ручейки, убежал в один из отходивших от зала коридоров.

– Странно! – тихо проговорил, между тем Полит. – Троилу скоро шестнадцать. Он вырос во время войны. И именно он из всех нас самый смешливый и озорной. Я не могу этого понять...

– Что тут непонятного, Полит? – пожала плечами царица. – Он такой не потому, что война, а просто потому, что он такой. Такого я родила.

И, посмотрев на Ахилла, добавила:

– Они все разные. Все мои сыновья. Их ведь было куда больше! Но чем-то они друг на друга похожи. Только Парис не похож на них всех...

Произнеся эти невольно вырвавшиеся слова, она поспешно поправила на голове покрывало и своим скорым шагом, легким и твердым одновременно, пошла к выходу из зала.

Глава 5

Верхнее здание храма Астарты, пустое, темное, строгое, вызывало ощущение неразрешенного вопроса. Здесь имелось некое подобие алтаря, но его девственная чистота сразу наводила на мысль о подлоге, о каком-то искусственном изображении вместо алтаря подлинного.

Так оно и было. В настоящий храм Астарты вела длинная каменная лестница, которая начиналась за ложным алтарем. Она спускалась вниз и вниз и завершалась узким порталом, за которым открывалось низкое, но просторное помещение. Его освещало не меньше сотни бронзовых светильников. Трепещущий свет отражался в черном мраморе стен и пола, тонул в таинственных нишах, где тускло обрисовывались непонятные статуи – то ли людей, то ли животных. Главная статуя храма – фигура Астарты, смутно проступала позади высокого алтаря. Ее руки до локтей были обвиты змеями, которых она держала за шеи, по две в каждой руке. Еще одна змея свисала с шеи мрачной богини, и ее разверстая пасть зияла над самым алтарем, так что в неверном свете казалось, будто капли яда сочатся на жертвенный камень. Опущенное лицо бронзовой Астарты, близко посаженные глаза, уставленные в одну точку, – все вызывало трепет, наполняя душу страхом.

Шаги отдавались от сводов и стен храма глухо, но многократно, будто шел не один человек. По мере приближения к алтарю звук шагов становился четче, и иллюзия пропадала.

Вошедший – высокий мужчина, закутанный в длинный плащ, остановился, не дойдя до алтаря шагов двадцать и не крикнул, а негромко позвал:

– Лаокоон!

Казалось, его зов нельзя было услышать и в десятке локтей. Однако в темной нише позади статуи произошло какое-то движение, мелькнул свет, и из невидимой двери показалась фигура человека. Светильник в его высоко поднятой руке освещал контуры сильного мужского тела, задрапированного темно-синей хламидой. Из тьмы все яснее проступало лицо жреца – резкое, спокойное, со сросшимися черными бровями и глубоко посаженными темными глазами. Недлинная борода обрамляла это лицо, поблескивая густой проседью, красиво подчеркивая мягкую смуглоту щек.

Жрец Астарты медленно обошел статую. Он всматривался в полумрак, не желая ошибиться: слух уже подсказал ему, кто произнес его имя, но он хотел увериться, что не ослышался. Наконец, его губы раздвинулись в улыбку.

– Да будет мир в твоей душе, царевич Парис! Чего ты хочешь от богини?

При этом Лаокоон поднес свой светильник почти к самому лицу молодого человека. Обычно покрытое свежим румянцем, это лицо на сей раз показалось жрецу Астарты бледным. Оно даже как будто немного осунулось, а глаза покраснели, словно от бессонной ночи. Светлые волосы, всегда заботливо расчесанные и завитые ловкими руками рабынь, были в некотором беспорядке – кокетливые локоны развились и не благоухали, как прежде, драгоценными благовониями. Даже оделся Парис проще обычного: темные, без отделки и украшений, хитон и плащ, сандалии с высокой шнуровкой. Только пояс из узорной змеиной кожи с золотыми бляшками да сдвинутая на затылок фригийская шапочка с небольшой золотой пряжкой оживляли этот наряд.

– Я пришел не докучать великой богине, Лаокоон, – ответил Парис на вопрос жреца. – Мне нужно поговорить с тобой.

– Говори.

Парис передернул плечами.

– Нас здесь никто не услышит?

– Здесь никого нет, – ответил жрец. – Мои сыновья в городе, я отпустил их. Ведь сегодня – праздник. Так повелел твой отец.

– Да, – голос царевича выдавал одновременно злобу и горечь. – Да, праздник. Только не у меня.

Лаокоон молчал, все так же держа светильник у самого лица Париса, и тот поспешно добавил:

– Только не подумай, что я не радуюсь спасению и возвращению моего брата!

– Именно это я и думаю, и именно так оно и есть! – вновь улыбнулся Лаокоон. – Во всей Троаде найдется, быть может, с десяток человек, которые не любят Гектора, и один из них – ты, блистательный Парис!

– Это неправда! – резко произнес молодой человек. – Да, я не обожаю его так, как многие другие троянцы, но я понимаю, что он – величайший герой, и восхищаюсь им. Это он меня не любит. Но дело и не в нем. Я не могу радоваться вместе со всеми, потому что вскоре меня ждет позор! И ты, служитель великой Астарты, хорошо это знаешь.

– Я знаю, что в условия мира, который обсуждали Приам и Агамемнон, входит непременное возвращение брату Агамемнона его жены, – спокойно сказал Лаокоон.

– Это – моя жена! – вскрикнул Парис, заливаясь краской и топая ногой, так что звук отозвался во всех углах храма и в нишах стен, будто разом затопали с десяток человек. – И я не могу так спокойно отдать ее! Не могу!

Лаокоон усмехнулся.

– Елену ты любишь еще меньше, чем Гектора, царевич. До чего же доходит твоя гордость, если ты готов восстать против своего отца ради того, чтобы сохранить нелюбимую женщину? Она же не нужна тебе.

– Мне нужно, – глухо проговорил Парис, – чтобы моя честь не была поругана... Я – сын царя и не могу этого допустить.

– И чем Астарта может тебе помочь?

Царевич вновь огляделся, боясь, что их могут подслушать. Но храм был действительно пуст.

Тогда молодой человек снял с левой руки и подал Лаокоону браслет, блеснувший в полосе света тысячей искр.

– Это – мой дар богине.

Лаокоон взял браслет и повертел его перед светильником. Он был из прекрасного темного золота, массивный и толстый, весь усыпанный мелкими изумрудами. Среди их россыпи выделялись два крупных изумруда и между ними большой, дивной огранки бриллиант.

– И что, мне сжечь его на алтаре вместе с жиром и внутренностями жертвенной овцы? – не скрывая насмешки, спросил жрец. – Астарта не носит золотых браслетов, Парис, – в недрах Тартара они не смотрятся. Я спрашивал, чего ты хочешь от богини, но вынужден изменить вопрос и спросить прямо: чего ты хочешь от меня?

– Пускай богиня даст отцу и другим какое-нибудь страшное знамение, – прошептал Парис, не без трепета поглядывая на статую. – Пускай она скажет, что в случае, если Елену вернут Менелаю, на Трою обрушатся самые жуткие бедствия! Пускай отец удвоит дань, но выговорит как условие, что Елена останется здесь.

Лаокоон поднял светильник выше и еще пристальнее вперил свои темные глаза в лицо красавца. Под этим взглядом Парису вдруг стало холодно.

– Ты считаешь, – наконец, проговорил жрец, – что мы сами говорим за богиню? Делаем за нее предсказания, вещаем ее волю? Да?

Его голос звучал грозно.

– Я не считаю так… – произнес Парис, чуть отступая от Лаокоона и стараясь отвести глаза от его горячего взгляда. – Но... но ты же можешь это сделать!

– И тогда может возобновиться война, – сказал жрец. – Ахейцы не согласятся оставить Елену.

– Да зачем она им? – воскликнул царевич, вновь топая ногой и вызывая гулкое эхо. – Она им нужна еще меньше, чем мне! Но я буду опозорен, а имто только сокровища нужны! В конце концов, пусть богиня скажет, что Елена должна быть принесена ей в жертву... Вот! Тут уже и ахейцам придется смириться.

– И ее смерть тебя не огорчит?

– Менелай все равно убьет ее, если получит в свои лапы! – хрипло сказал Парис. – А так она не достанется никому! Сделай это, жрец! Я принесу тебе еще много золота и камней! Послушай, это ведь будет честно... Из-за пророчеств твоего отца моя мать когда-то едва не убила меня! Справедливо будет, если ты сейчас мне поможешь.

Лаокоон снова засмеялся.

– Ну что же… – его голос звучал очень спокойно. – Я бы согласился, пожалуй... Но, что если богиня все же захочет явить свою волю сама? А? Давай спросим ее.

Парис содрогнулся.

– Но... но если она?..

– Если она скажет то, чего ты не хочешь услышать? – произнес жрец. – Ты, значит, готов обрушить ее гнев на меня, но не на себя. Хочешь заставить меня солгать?

– Твой отец, жрец Адамахт делал это, я знаю! – крикнул Парис. – И ты это делаешь.

– Я – нет, – покачал головою Лаокоон.

– Я не верю тебе!

– Верь или не верь, это дело твое. Но все-таки, давай спросим богиню, надо ли удерживать Елену. Если ее ответ совпадет с твоим желанием, мне останется только высказать волю Астарты посуровее и пострашнее, а это не такой уж грех, – усмехаясь, предложил жрец. – Ну что, согласен?

– Нет! – резко ответил царевич.

– Вот оно! – Лаокоон взмахнул рукой, в которой держал светильник, и тени заметались вокруг него, как разбуженные летучие мыши. – Вот! Ты не просто просишь меня солгать. Ты знаешь, что исполнение твоего желания может привести только к несчастью, только к новым бедам для Трои. И ты готов на это пойти, лишь бы тебя не осрамили перед всем городом – не отобрали у тебя женщину, которую ты украл у ее мужа вместе с золотом и драгоценными побрякушками. Ты даже гнева богини не боишься... Или думаешь, что Афродита вступится за тебя?

– Ты отказываешься? – тихо спросил Парис.

Жрец взвесил на ладони драгоценный браслет и спокойно вложил его в руку царевича.

– Возьми. Да, я отказываюсь. В свое время лжепророчества моего отца уже принесли царскому роду и всей Троаде страшные бедствия. Я не хочу умножать их. И тебе советую опомниться и не идти против судьбы. Ты слишком дерзко оскорбляешь богов.

Молодой человек опустил голову. Его лицо совсем потемнело.

– Я не думал, что ты так труслив, жрец.

– Я храбрее тебя, – покачал головой Лаокоон. – Я не боюсь правды.

– Ты уверен, что прав? – в голосе Париса прозвучала почти не скрываемая злоба.

– Да, я уверен. Не то не отказался бы взять вещицу, которая стоит половины моего храма.

– И ты не боишься? – уже совсем тихо проговорил царевич.

– Тебя? – жрец усмехнулся. – Нет, не боюсь. Ничего ты мне не сделаешь.

– Я? – Парис деланно расхохотался. – Да что ты! У меня и в мыслях не было... Но вот моя покровительница богиня Афродита может разгневаться на тебя – ты не хочешь помочь мне сберечь ее подарок.

– Ого! – тут уже засмеялся Лаокоон, и его смех раскатился по пустому помещению подземного храма так резко и гулко, что отразился от невидимых стен. – Вот, что мне, оказывается, угрожает... Ну-ну, Парис! И отчего же, раз так, Афродита сама тебе не поможет и не явит своей силы и власти? Для чего тебе помощь мрачной Астарты, коль скоро твоя светлая покровительница сама готова и, уж конечно, в силах воспрепятствовать твоему унижению? А ты не думаешь, что она давно отступилась от тебя и страшно гневается, видя, как ты обращаешься с ее даром? По твоим словам, прекраснокудрая богиня подарила тебе любовь Елены для великого счастья! Ты же изменяешь Елене с каждой красивой гетерой! Да, не скрежещи зубами – я это знаю, и многие знают. Нет, если Елена была тебе подарена Афродитой, то сейчас богиня в великой обиде на тебя.

Парис хотел еще что-то сказать, но бессильная ярость лишила его дара речи. Топнув ногой, молодой человек повернулся и бросился вон из храма. Когда он шел, вернее, почти бежал через верхнее помещение, какая-то тень отделилась от колонны и настигла его почти у выхода.

– Тебе не удалось подкупить Лаокоона? – произнес глухой и надменный женский голос.

Царевич обернулся, бешено сверкнув глазами.

– Дрянь! – закричал он, наступая на подошедшую к нему женщину. – Ты шла за мной! Ты подслушивала!

– Я не слышала ни слова, – сказала та. – Но я сразу догадалась, для чего ты пришел сюда. И для чего к такому простому наряду надел такой браслет... Ничего у тебя не выйдет. Боги не дадут тебе во второй раз принести Трое несчастье.

Краска сошла с лица Париса. Даже губы его побледнели. Он наклонился и прохрипел прямо в лицо женщины, не отступившей перед ним и не отстранившейся:

– Ты меня винишь?! Меня?! Но это еще вопрос, кто из нас виноват больше! И не смей упрекать меня, не смей следить за мною, или я... я...

– Я не снимаю с себя вины, – тем же глухим и низким голосом проговорила женщина. – И я тебя не упрекаю. Я только не хочу, чтобы ты до конца погубил себя, Парис! Прости...

Она отвернулась, прошла между витыми колоннами, за которыми прятался вход в мрачное святилище, и сбежала по боковым ступеням. Ее высокая фигура, закутанная в темное покрывало, мелькнула среди кустов кипариса, сандалии прошуршали по песку, и она исчезла.

– Будь ты проклята! – крикнул царевич уже в пустоту и тоже поспешил прочь от храма, словно опасаясь, что гнев страшной подземной богини, которую он оскорбил, может настичь его немедленно.

Глава 6

Колесница достигла верхнего города. Здесь улицы полого, но ощутимо уходили вверх и были много уже, чем внизу. В этой части Трои располагались дома и мастерские ремесленников и торговцев. Собственно, весь город был выстроен на трех естественных террасах огромного холма, но если две нижние террасы были абсолютно плоские, то верхняя представляла собой некрутой склон. Чтобы он не оползал и не осыпался, древние строители Трои укрепили его каменными стенами, проходящими параллельно краю террасы, и посадили вдоль этих стен кусты и деревья.

Въехав на неширокую площадку над одной из таких стенок, колесница стала. К этому времени стража, предусмотрительно расставленная Гектором по всему пути, сумела удержать и не пропустить вслед за царской повозкой толпу, которая вначале окружала едущих плотным кольцом и с восторженными криками сопровождала повсюду. Когда же улицы начали сужаться, воины ловко оттеснили и остановили народ, и Деифобу, который сам, с завидной ловкостью управлял колесницей, удалось прибавить ходу и совсем оторваться от толпы. Правда, и в верхнем городе немало людей выбегало навстречу повозке с возгласами восторга и приветствия, но здесь люди вели себя сдержаннее, да и места для большой толпы уже не было.

В просторной праздничной колеснице, совсем не похожей на обычную боевую, кроме Гектора, Ахилла и Деифоба, поместился еще Троил, ни за что не пожелавший остаться во дворце. Из них четверых стоять приходилось только вознице – вдоль бортов повозки были устроены неширокие, обитые кожей сидения. Эта очередная троянская роскошь понравилась Ахиллу, но он почти не пользовался ею: герой то и дело вставал, чтобы лучше видеть все, что являлось на их пути.

С площадки, на которой они остановились, под каменным поребриком стены, обсаженной густо цветущим жасмином, открывалась вся Троя – точнее, две нижние ее террасы и часть верхнего города.

Троя как бы выступала из пышной и обильной зелени огромного сада, но, тем не менее, рисунок ее улиц был отчетливо виден и поражал своей торжественной стройностью. Улицы двух нижних террас шли либо параллельно друг другу, либо лучеобразно, отходя от площадей, которых в городе было семь. Во всем этом был такой заранее продуманный порядок, что Ахилл невольно подумал, что заблудиться в Трое, должно быть, трудно.

Дома были либо каменные, либо сложенные из кирпича, но даже кирпичные стены украшали, как правило, каменные вкрапления, а по фризу наиболее богатых зданий обычно шла белая полоса краски, разрисованная цветочными или геометрическими узорами. В архитектуре преобладали два цвета: белый и коричнево-красный, и в сочетании с зеленью это было поразительно красиво.

Ахилл, поднявшись в колеснице во весь рост, смотрел и не мог поверить, что видит все это на самом деле. Этот город превосходил не только все, что он когда-либо видел, но и все, о чем он слыхал. Он привык к тому, что красота города, даже такого великого, как Микены, это – великолепие нескольких храмов и дворцов, все же остальное состояло из кривоватых домишек да вымазанных глиной лачуг простолюдинов, и в этом города ахейцев ничем друг от друга не отличались.

В Трое были красивы ВСЕ дома. Если нижний город был выстроен частью в два этажа (трехэтажным был лишь царский дворец), частью в один этаж, но добротно и нарядно, то в верхнем городе, сплошь одноэтажном, попадались и дома откровенно бедные. Но и они были кирпичные, и их простота тоже отличалась своеобразной красотою, а главное – они были густо обсажены кустами, эти кусты цвели, и убогость стен скрывалась за яркостью и ароматом жасмина, олеандра, диких роз, глициний и акаций. Здесь на улицу чаще всего выходила калитка в кирпичной или каменной стене да пара закрытых ставнями окошек, за стеною же был двор, в котором помещалась и мастерская, и садик с несколькими плодовыми деревьями, и кухня, где готовилась простая трапеза.

В Трое повелением царя был праздник, однако большая часть мастеровых все же работала – в верхнем городе мало кто мог себе позволить надолго забросить дела. Из-за оград слышались порою удары молота, либо скрип ткацкого станка, либо тихое жужжание вертящегося гончарного круга.

– Вон, видишь дым? – Гектор, сидевший рядом с Ахиллом на неширокой скамье колесницы, махнул рукой вправо. – Там кузница. Их в городе одиннадцать. Все сегодня отдыхают, а упрямый оружейник Пандар за работой. А там – кожевники живут. И мастерские их там. Эта улица совсем узкая, мы по ней не проедем. А запах во-он оттуда чувствуешь? Хлеб пекут. У нас многие сами себя снабжают хлебом, но есть и несколько пекарей – мастера выпекать всякие вкусные вещи... Едем, Деифоб, едем. Поезжай вдоль террасы, чтобы можно было все осмотреть. А потом вверх, по улице золотых дел мастеров, к храму Гефеста.

Молодой человек тронул поводья, и повозка медленно покатила дальше. Когда она свернула на одну из улиц, к ней снова стали подходить люди. Но большой толпы уже не собиралось. Троянцы, в основном, мастеровые, радостно приветствовали детей Приама и их знаменитого гостя и чаще всего сразу отходили, пропуская колесницу. Впрочем, некоторых Гектор останавливал сам.

– Здравствуй, Динос! – махнул он рукой высокому, уже немолодому мужчине в кожаном фартуке. – Как твой старший сын?

– Ты не забыл, Гектор? – скупо улыбнулся тот. – Я благодарю богов – он почти поправился. И тебя благодарю: не прикажи ты своему придворному лекарю пойти в мой дом, сын не оправился бы от раны...

– Кей и сам пошел бы, – возразил Гектор. – Я только сказал ему о том, что Ламеонт тяжело ранен. Твой сын хороший воин. А в мастерской кто тебе сейчас помогает?

– Так ведь младшему уже двенадцать, – ответил мужчина.

– Это – наш лучший золотых дел мастер, – пояснил Гектор Ахиллу, когда они миновали мастерскую Диноса. – На войне он потерял уже двоих сыновей... Здравствуй, Мирна, здравствуй! Не кланяйся так низко – твое светлое покрывало испачкается в пыли. Как ты поживаешь?

– Мы терпим все ту же нужду, великий Гектор! – отвечала старуха, вышедшая из небольшого и бедного дворика. – Две мои невестки – обе вдовы, детей, если ты помнишь, девять человек, тесно... А дома нам не достроить. Ты говорил, что прикажешь помочь нам, но всем сейчас не до этого.

– Что значит, не до этого? – Гектор гневно нахмурился. – Я приказал, а им не до этого?! Или они об этом забыли, раз я погиб? Так я жив! Будь покойна, Мирна, теперь все устроится.

Чем дальше продвигалась царская колесница по верхнему городу, тем больше поражался Ахилл, как уверенно чувствует себя Гектор среди простых троянцев. Он помнил имена всех наиболее известных и уважаемых мастеров, знал, кто из них как живет и в чем нуждается. Люди подходили к нему не только с приветствиями и словами радости от того, что видели его живым, но и рассказывали о своих делах. Они говорили почтительно, но и с полной уверенностью, что имеют на это право. Гектор спрашивал о последних событиях, задавал точные, краткие вопросы, когда это было необходимо, обещал помощь.

На улице оружейников они зашли в одну из мастерских, причем Гектор отлично знал, какую выбрать. Он знал и имена двух братьев-оружейников, работавших здесь, и с гордостью показал базилевсу их работу. Прекрасно выкованные и с тончайшим искусством отделанные мечи, ножи, щиты, боевые доспехи, наконечники для стрел и копий, – все было необычайно красиво.

– Как бритва! – восхитился Ахилл, попробовав ладонью лезвие взятого наугад кинжала, который, едва герой извлек его из ножен, сверкнул, как белый лунный луч.

– Да, заточка хороша! – улыбнулся старший из братьев-мастеров. – И тут все такое...

– А рукоять из чего? – Ахилл постучал ногтем по белому твердому материалу. – Похоже на кость, но такая гладкая и чистая. И такая твердая!

– Это кость и есть, – пояснил Гектор. – Редчайшая, ее привозили сюда из Персии. Она необычайно ценится. Это бивневая кость слона. Слышал ты о слонах?

– Да, – кивнул Ахилл. – Хирон о них рассказывал и рисовал их. Но я не знал, что из их страшных зубов делают такие отличные вещи.

– Возьми кинжал в подарок, – сказал Приамид-старший, явно довольный впечатлением, которое произвела мастерская и великолепные творения оружейников – Катону и Арикону я за него заплачу.

– Ну уж нет, царевич! – воскликнул коренастый, смуглый и при этом великолепно голубоглазый Катон. – Мы с братом тоже хотим сделать подарок самому отважному и самому благородному из ахейцев. Тот, кто вернул нам Гектора, пускай бы забирал хоть всю мастерскую!

И он снова заулыбался, открывая в улыбке зубы, еще более белые и чистые, чем роскошная слоновая кость.

Улицу оружейников завершала маленькая площадь перед храмом Гефеста, покровителя мастеровых, а за храмом располагался огромный пруд, на удаленном берегу которого белела длинная стена, сплошь обвитая диким виноградом. За нею курился дымок, и тянуло нежным запахом копченого мяса, каких-то пряностей, уксуса.

– Ты не проголодался? – спросил Гектор своего гостя. – Тут как раз такое место, где можно утолить голод и заодно отдохнуть.

После обильного обеда во дворце Приама прошло уже не меньше пяти часов, однако Ахилл пока не чувствовал голода, во всяком случае, не стал бы ради еды прерывать эту волшебную поездку. Троя завораживала его все сильнее, вместе с восхищением все более и более вызывая непонятное чувство некоей внутренней связи, сопричастности, будто все здесь было ему не чужое. Он не думал, что когда-либо видел что-то подобное – такого просто не могло быть, но красота Трои отзывалась в нем радостью и нежной тоской, как услышанная издали песня, которая кажется знакомой. И герой хотел было ответить на вопрос друга отрицательно, но, взглянув на него, передумал. Он увидел, что щеки Гектора, с утра залитые румянцем, сейчас заметно побледнели, на шее и висках выступили капли пота. Губы героя все чаще сжимались в волевом усилии подавить слабость и боль, и было ясно, что опасения придворного врача Кея оправдались – тряская езда в колеснице не пошла на пользу еще не до конца оправившемуся от раны Гектору.

– Стыдно признаться! – проговорил Ахилл. – Вы все сочтете меня обжорой, но я и в самом деле не против что-нибудь съесть. Тем более что пахнет замечательно. А что там такое, Гектор?

– Харчевня, – Гектор увидел, что базилевс не понимает этого слова, и пояснил: – Ну, двор такой, где можно купить еды и прямо там поесть. Прежде в Трое их было два десятка, сейчас только три осталось, да и те не процветают. Приезжих в городе нет, а своим не на что ходить по харчевням. Вот мы и поможем одному из харчевников поправить дела!

Царевич отцепил от пояса и подкинул на ладони связку серебряных и золотых пластинок с отверстиями посередине. Ахилл еще раньше заметил ее и сперва подумал, что это какое-то украшение, но потом вспомнил: такие пластинки уже попадались ему среди боевой добычи. По словам пленных троянцев, у них в городе этими штуковинами расплачиваются за товар, равно, как в Египте медными, серебряными и золотыми кольцами.

* * *

– Вот так штука! – Михаил, забыв про вежливость, прервал Каверина, едва тот сделал небольшую паузу. – А мы-то до сих пор считали, что первые монеты в Древней Греции появились в седьмом веке до нашей эры. А это что же... на пять веков раньше, получается?

– Получается, – кивнул Александр Георгиевич. – Только это ведь не совсем Древняя Греция, Миша, о чем я уже не раз вам, лопоухим, говорил. Троада действительно была особой страной, своего рода Атлантидой Древнего мира, которая не тонула и не исчезала – а просто мало-помалу мир окружающих разрозненных полисов догонял и догонял ее в развитии языка и культуры. Тесно связанная с внешним миром, постоянно воюющая, торгующая, ведущая переговоры со всеми, от скифов до Египта и Персии, что очевидно, и очевидно не только из нашей рукописи – эта большая и богатая страна достигла развития не меньшего, чем тот же Египет, а в чем-то, возможно, большего. Но у Троады был, в сущности, один язык с ахейцами, явная этническая общность, а главное, несмотря на войны, их контакт был гораздо постояннее и гораздо глубже, чем с более близкими ей по развитию персами и египтянами. И поэтому исторически мы воспринимаем это государство Передней Азии совсем не азиатским, а греческим, и культуру его относим к Крито-Микенскому периоду древнегреческой истории, хотя на самом деле эта культура значительно древнее и, мне кажется, богаче Крито-Микенской. Да, их торговые отношения, даже внутригосударственные, уже достигали к тому времени такого уровня, что деньги просто должны были появиться. Так что примитивные монеты, увиденные Ахиллом, были, видимо, давно привычны в Трое, хотя ахеец и не понял сразу, что это такое...

– Удивительно! – прошептал Михаил. – Просто невероятно... Вот, и всякие питейные заведения у них были, харчевни. Вы сами придумали слово для перевода, Александр Георгиевич?

– «Харчевня»-то? – Каверин рассмеялся. – Но оно встречается в гораздо более поздних текстах на древнегреческом языке и переводится, как правило, именно этим словом – нам, русским, привычным. А ты правильно угадал, что заведение питейное, хотя до этого места в тексте я пока не дошел. Да, для развитого троянского общества была уже необходима такая вот «сфера обслуживания». Ну, давай же поглядим, чем там кормили!

И, подмигнув, профессор снова взялся за перевод...

Глава 7

В светлой стене, когда колесница к ней подъехала, обнаружилась не обычная калитка, а довольно широкие ворота. Можно было попытаться проехать в них, но Деифоб натянул поводья.

– Еще снесу столбы! – он спрыгнул на землю и стал аккуратно привязывать коней к специально вделанному в стену бронзовому кольцу – таких колец было несколько, хозяин, как видно, заботился о тех, кто приезжал к нему в повозках или верхом.

– Сартосуаро! – крикнул Гектор, проходя в ворота.

Это прозвучало как некое неведомое заклинание, однако это было имя, потому что в ответ тотчас донеслось:

– Иду, иду! Входите!

Они оказались в просторном дворе, в глубине которого белело низкое строение, должно быть, жилье, окруженное деревянной галереей. С кровли этой галереи тянулись толстые веревки, соединяющие ее с тремя рядами столбов, установленных вдоль двора и перекрытых тонкими балками. Все это – кровлю, веревки, балки, – густо оплетали виноградные лозы, создавая над обширным пространством довольно плотный шатер. Янтарные и темные кисти винограда, свисая с лоз, наполняли еще не остывший после дневного жара воздух густым пьяным запахом, который вблизи почти заглушал запах мяса и пряностей. Пять или шесть деревянных столов располагались в тени этого живого шатра, окруженные скамейками, тоже деревянными, покрытыми коврами из козьих шкур. Неподалеку виднелась кирпичная печь, от которой сочился полупрозрачный дымок. В рыжем жерле печи темнели, тоже похожие на виноградные гроздья, связки чего-то ароматного и аппетитного.

За одним из столов сидели трое воинов в доспехах и старательно кидали кости. Доспехи их, впрочем, были, где только можно, развязаны и расстегнуты, шлемы и оружие лежали на земле. На столе стоял кувшин, должно быть, уже почти опустевший, три стакана и тарелка с остатками лепешек и горкой рыбьих костей.

Больше во дворе никого не было.

Услыхав возглас Гектора и, должно быть, сразу узнав его голос, воины повскакали с мест, будто им за шиворот всыпали горячих углей. Вид у всех троих был растерянный и почти перепуганный.

– Что это значит? – проговорил Гектор, казалось, тоже растерявшись. – Как вы посмели уйти из караула?

– Мы сменились, великий Гектор! – пролепетал старший из воинов. – Еще два часа назад...

– Два часа назад смены караула не было, она была три часа назад, – резко бросил Гектор. – Часов поблизости нет, но я и по солнцу вижу, который час. И не стыдно тебе врать, Проний? Твой дом отсюда за две улицы, так неужто ты пошел бы в харчевню, не зайдя домой и не скинув доспехи, если бы и вправду был уже свободен от караула? Или будешь врать дальше и скажешь, что собрался потом зайти на площадь Ареса и поупражняться в стрельбе или метании копья? Ну?

Все трое опустили головы с видом отчаянного стыда, а Проний сказал еле слышно:

– Прости нас! Мы дежурим неподалеку, на западной стороне стены. Нас там много, мы и договорились, что соседний караул последит за нашим участком, пока мы выпьем по стаканчику, а потом мы их отпустим. Мы тут всего ничего... Праздник ведь сегодня, и перемирие...

– Достойное объяснение! – вспыхнул Гектор. Больше всего ему было стыдно, что все это видит и слышит Ахилл. – И как только мы с такой стражей двенадцать лет держим оборону! Вон отсюда все, и принесите жертвы богам: у меня просто нет желания разбираться с вами при моем госте. Еще узнаю о таком «договоре», мало вам не будет! Прочь!

Воинов точно вынесло ветром. Ахилл с великим трудом подавил желание расхохотаться, делая вид, что рассматривает двор харчевни.

А между тем с деревянной галереи донеслись шлепаюшие шаги, и перед царевичами и базилевсом появился среднего роста, полный и коренастый человек, в широком белом пеплосе, подпоясанном красным, с кистями, кушаком, в красно-белом головном платке, красиво оттеняющем и вьющиеся черные волосы харчевника, и его почти такую же черную физиономию.

– О-о-о! Какая честь для меня, недостойного! – он вскинул руки таким движением, будто собирался рвать виноград с пышных лоз у себя над головой. – Сам Гектор! Наш воскресший Гектор! И еще двое царских сынов, чуть не весь род Приамов! И... А это кто?

Он уставился на Пелида почти с таким же любопытством, с каким тот смотрел на него. Хирон рассказывал Ахиллу о чернокожих людях, но в реальности облик харчевника показался герою просто невероятным. Особенно изумил его блеск темной кожи – она блестела, словно полированное дорогое дерево.

– Это Ахилл, мой друг и мой гость, и ты давно об этом догадался, Сартосуаро, – сказал Гектор. – Как дела в твоей харчевне?

– Ну как, как? – теперь руки харчевника резко раздвинулись в стороны. – Что за дела сейчас, когда война длится уже столько лет? Нет, я не жалуюсь – в сравнении с другими я живу неплохо. И храм Астарты поблизости, а жрец Лаокоон любит бывать в моем заведении, не в пример его покойному отцу Адамахту, который вообще, уж простите меня, был скупердяем, каких не видывала ни его почтенная Астарта, ни все прочие боги! И с площади Ареса, хоть она и не так близко, воины идут подкрепить свои силы ко мне, к старому Сартосуаро! Ну, и наши мастеровые, когда заводится у них лишняя пластиночка серебра, пропивают ее не дома же – там жены заедят! Они ее пропивают здесь! А что же вы все стоите? Вот стол, вот скамьи, и на них – мои лучшие коврики и подушки! Прошу, прошу, прошу!

– Вот что, Сартосуаро, – Гектор прервал струящееся красноречие хозяина, взяв его за плечо и мягко, но властно повернув к себе. – Мой гость, да, как мне кажется, и мои братья, проголодались. Поэтому подай им мяса повкуснее и вина, лучшего, какое у тебя есть – а у тебя ведь всегда есть хорошее, или нет? А я хотел бы немного поваляться в тени. Там, на террасе, помнится, есть лежанка.

– Даже две. Все, что тебе угодно, шлемоблещущий герой, все, чего ни пожелаешь! А твоему великому гостю и твоим братьям я подам самую отменную еду во всей Трое. Уж не будь в обиде, и во дворце твоего отца не готовят лучше, чем готовит старый черный Сартосуаро!

– Простишь меня, если я на час тебя покину? – спросил Гектор, наклонившись к Ахиллу, успевшему пристроиться за столом. – Вижу, ты догадался, что мне не по себе...

– Ложись и отдыхай, и чем скорее, тем лучше! – почти сердито проговорил базилевс. – Я тебя лечил-лечил, а ты сам же все портишь!

Гектор исчез под деревянным навесом, а харчевник кинулся к своей печи и принялся колдовать возле нее, точнее, возле стоящего перед нею небольшого стола, что-то быстро-быстро нарезая ножом, раскладывая по тарелкам, разливая в кубки.

– Интересно что он принесет? – воскликнул юный Троил, разваливаясь на скамье, – Пахнет так, что уже живот тянет... Будто и не обедали.

– А он кто? – спросил Ахилл тихо. – Он что, «нехси»[41]?

– Нет! – рассмеялся Деифоб. – Они совсем другие. Сартосуаро из Эфиопии. До войны мы с ними много торговали, их корабли часто бывали у наших берегов, а наши плавали к ним. Эфиопия уже несколько столетий в полной зависимости от Египта, но имеет право на собственную торговлю, на владение кораблями и на выход в море[42]. Сартосуаро живет в Трое уже лет двадцать пять. Я еще не родился, а он уже здесь жил. Говорят, был простым гребцом и сбежал с корабля. А здесь разбогател, завел харчевню. И еда у него... У-у-у! Сам попробуешь!

В это время темнокожий харчевник возник у стола, держа на вытянутых руках огромный поднос, на котором вытягивал тонкую шею кувшин, серебряный, ничуть не похожий на тот, из которого до того пили воины. Три серебряных кубка на высоких ножках были уже наполнены, и из каждого свисал тонкий ломтик апельсина. А в центре подноса, на большом глиняном блюде, были разложены лепешки, покрытые темными виноградными листьями, и поверх этих листьев дымились мелкие ломтики горячей баранины.

Сартосуаро стремительными движениями снял все эти богатства с подноса и расставил на столе, затем поклонился с гибкостью, невероятной для его грузного торса.

– Да пошлют вам боги лучшего во всей Троаде аппетита, мои благородные гости! Может ли бедный харчевник угодить вам еще чем-нибудь?

– Нет, все и так лучше некуда! – Деифоб махнул рукой, давая понять, что хозяин может идти. – Что ты так смотришь, Ахилл? Не пробовал этого блюда?

Пелид покачал головой.

– Нет. А зачем виноградные листья?

– А вот...

И молодой человек ловко подхватил пару листьев двумя пальцами, поймав на них хороший кусок мяса, быстрым движением отправил все это в рот, а затем отломил кусочек лепешки, с которой взял угощение, и небрежно им закусил.

– Попробуй.

Ахилл попробовал и зажмурился от удовольствия. Вымоченные в уксусе и пряностях виноградные листья имели особый, тонкий и нежный вкус, который роскошно сочетался со вкусом тушеного мяса.

– Хорошо? – спросил Троил, облизывая пальцы, чего никогда не позволил бы себе во дворце и, окончательно набравшись дерзости, подмигнул Пелиду.

Тот тоже подмигнул мальчику.

– Вкуснее некуда! А я-то думал – как можно есть листья, если мы не газели и не быки?

– Ты – наш гость, – Деифоб поднял свой кубок. – Можно нам выпить за тебя?

– Нет, – покачал головой Ахилл. – Я – старший и скажу первый. За Гектора!

– Эвоэ! – крикнул Троил и осушил кубок не хуже взрослого мужчины, на что тоже не решился бы за столом царя Приама.

– Эвоэ! – подхватил Деифоб и, выпив вино, со странной улыбкой посмотрел на базилевса. – Я не верил... А теперь вот вижу – это правда. Как же ты любишь нашего брата!

– Как умею, – Ахилл нахмурился, опуская глаза, будто его поймали на непростительной слабости. – А скажи, Деифоб... Я вижу, Гектор знает всех и все в городе, от времени смены караула до нужд любого ремесленника. Можно подумать, что он – царь Трои.

– Это почти так, – кивнул царевич. – У нас это принято: старший сын царя обычно становится его соправителем. А Гектор, поскольку он еще и главный военачальник и командующий войсками, стал соправителем отца очень рано, еще до войны. Без него отцу было бы во много раз тяжелее править. И потом – Гектора любят все троянцы. Ты, думается, заметил это.

– Заметил, и это я знаю давно.

– А теперь, – воскликнул Троил, которому довольно крепкое вино слегка ударило в голову, – давайте выпьем за переговоры и за окончание войны. Как она всем надоела!

– Пускай война кончится! – подхватил Деифоб.

– Пускай кончится навсегда! – и Ахилл, осушив кубок, так резко поставил его на стол, что толстые доски затрещали.

– А могу ли я за это выпить вместе с вами? – воскликнул вдруг явившийся точно из-под земли Сартосуаро. – Простите, но вы сейчас говорили громко, мне у печи все слышно... Нам, простым людям, от войны еще хуже, чем вам. У меня – убытки, у торговцев – убытки, даже у гетер... То есть... я не хотел оскорбить вашего слуха! Одни оружейники не в убытке, но это только кажется, потому что и у них ведь есть сыновья, которые воюют и погибают! Так что и я налью себе вина в этот вот глиняный кубок, из кувшина, что не допили воины, и выпью за переговоры. И если правда, что это ты сумел их устроить, богоравный Ахилл, то да пошлют тебе боги всего того, чего ты хочешь сам, и еще кучу всяких благ, о которых ты даже и не думаешь! Я не очень-то знаю, кто там были мои прабабушки, но мать когда-то мне говорила, что среди них были настоящие эфиопские колдуньи. Может, это и не так? А может, и так? Загадай сейчас то, чего хочешь, великий Ахилл, а я помолюсь всем богам, нашим и вашим, чтобы твое желание исполнилось, и, увидишь, да-да, оно исполнится!

Ахилл кивнул, хотя ему хотелось рассмеяться. Блестящая темная физиономия харчевника была так несуразно-серьезна... И тут же в подсознании героя возник образ Пентесилеи, и в сердце снова проснулась тяжелая, глухая тоска. «Загадать, чего хочу?.. Я хочу Пентесилею! Хочу ее видеть! Хочу ее любить! Хочу, чтобы она любила меня!»

– О чем ты думаешь? Почему хмуришься? Что с тобой?

Гектор стоял рядом с Ахиллом, положив руку ему на плечо. Герой вздрогнул.

– Я? Нет, я не хмурюсь. А почему ты встал? Ты же и не отдохнул вовсе!

– Я немного повалялся на лежанке, и все прошло!

Приамид-старший опустился на скамью рядом с другом и принял из рук харчевника четвертый серебряный кубок, который тот притащил почти мгновенно. На щеках Гектора вновь появился румянец – ему и впрямь стало лучше.

– За тебя мы уже пили, брат! – сказал Деифоб, подмигивая. – За скорое окончание войны выпили. Остается выпить за нашего гостя.

– И потом за тебя, Деифоб, и за меня! – крикнул Троил и поник под грозным взглядом Гектора.

– А тебе вообще уже достаточно! – тихо проговорил Гектор. – Я не думал, что ты такой глупый... Пьешь неразбавленное вино, наравне со взрослыми мужчинами. Славно! Если выпадешь из колесницы, мы не станем тебя подбирать. Сам дойдешь до дворца, и посмей только кому-нибудь показать, что ты пьян!

– И мне нельзя выпить за Ахилла? – опустив голову, спросил проказник.

– Можно. Сартосуаро, разбавь ему вино на две трети. За тебя, Ахилл! Эвоэ!

– Эвоэ! – хором подхватили Деифоб, Троил и харчевник.

«Чепуха какая! – подумал базилевс. – Я в Трое, и вокруг меня – троянцы... И они пьют за мое здоровье! И этот человек рядом со мною – Гектор. Мой друг!»

Он понял, что вино Сартосуаро, на вкус такое сладкое и мягкое, в действительности куда крепче, чем кажется. Оно пьянило как-то сразу, и опьянение проявлялось лишь в какой-то отстраненности мыслей, в их нечеткости и странной облегченности тела.

– Чувствуешь? – Гектор посмотрел на своего гостя и улыбнулся. – Сейчас это пройдет. Но между третьим и четвертым кубком просто летаешь... Больше пяти пить не стоит – нам еще назад ехать. Деифоб, ты как: лошади не перестанут тебя слушаться?

– Я им перестану! – Деифоб стукнул кулаком по столу. – Пускай попробуют. Но если так, я сам впрягусь в колесницу... Сартосуаро, твое вино стало еще крепче, а мясо еще вкуснее. За что же последний кубок, а Гектор?

– За что, Ахилл? За что будем пить? – спросил Приамид-старший.

– Да будет Троя! – воскликнул Пелид и едва не рухнул со скамьи, пораженный собственными словами.

Все три брата даже привстали за столом.

– Ты это серьезно? – спросил Деифоб. – Тебе этого хочется? Да?

– Да, мне этого хочется! – щеки Ахилла вспыхнули, но он этого не замечал. – Я никогда не видел ничего прекраснее и не хочу, чтобы это... чтобы это исчезло. Мне кажется, я всегда хотел увидеть ее. Или, может быть, во сне я ее уже видел. Вы мне не верите? Или думаете, что я пьян?

– Я тебе верю. Я знаю, что ты так чувствуешь, – серьезно сказал Гектор. – Когда я звал тебя сюда, я знал, что ты тоже полюбишь Трою.

– Почему?

– Потому что я ее люблю. А мы похожи. Да будет Троя, братья! Эвоэ!

Во дворец они возвратились, когда солнце уже склонялось к закату.

Приам и Гекуба уговаривали Ахилла остаться еще на одну ночь, и ему самому тоже очень этого хотелось, но он понимал, что должен ехать: нельзя было позволить Агамемнону и ахейцам первыми заподозрить его в общении с троянцами – он сам скажет им о своем визите в Трою, и о Гекторе, и обо всем остальном.

Надо было ехать.

Уже взошла луна, когда колесница Пелида выкатила на площадь Коня и стала. Гектор один провожал своего друга до самых Скейских ворот – остальные простились с ахейским героем во дворце: он испытал в этот день слишком много потрясений, чтобы согласиться еще и на долгие, торжественные проводы. Его пугала еще одна мысль – Троя слишком потрясла и слишком ему понравилась... он боялся, что, поддавшись ее чарам, вовсе не захочет отсюда уходить.

Они с Гектором вдвоем сидели в колеснице и медлили проститься. Луна вставала все выше, расплескивая по площади густые струи своего неживого блеска. Он воспламенил огромную фигуру Троянского Коня, и в ее прекрасных очертаниях появилось что-то пугающее, будто какая-то тайная жизнь пробудилась в мертвой статуе.

Проследив за взглядом друга, обращенным на статую, Гектор тихо проговорил:

– В легенде об основании Трои есть одно странное место... Когда Троянский Конь, посланный Аполлоном, обошел то место, где предстояло встать городу, на земле остались камни – они остались там, где он бил копытом. По этим камням и определили, как строить стену. Но старый прорицатель, пришедший с гор в первые же дни строительства, сказал Илу, первому троянскому царю: «Не забудь – этот конь вышел из моря с восходом солнца и ушел в море на закате. Вы должны сделать его статую и обязательно каждый год, в день праздника Аполлона, подвозить ее к морю, а потом опять увозить в город. Если вы перестанете делать это, конь на вас разгневается и погубит город!» Я сейчас подумал, что ведь вот уже одиннадцать лет он у моря не был...

– А его можно сдвинуть с места?! – изумился Ахилл, разглядывая колоссальную статую.

Гектор улыбнулся.

– Никто не верит, пока не увидит. Вот будешь у нас на празднике Аполлона, сам убедишься. Там внутри есть специальные механизмы, а в ногах статуи – колеса. И благодаря этому Коня довольно легко можно привести в движение.

– Хочу верить, что увижу это! – искренно проговорил Ахилл и вдруг спросил: – Послушай, Гектор, а что ты станешь делать, когда наступит мир?

– Я? – Приамид продолжал улыбаться. – Мы с Андромахой сделаем еще пятерых или шестерых сыновей и трех-четырех дочерей. Еще я буду тренировать молодых воинов и заниматься с ними на площади Ареса – мир ведь можно сохранять, только имея могучую армию, ты и сам это знаешь. А еще... Ну, если я буду уверен, что несколько лет подряд Трое ничто и никто не будет угрожать, то обязательно попутешествую по всей Ойкумене и за ее пределы! Я всегда мечтал увидеть истинную величину мира.

– Я бы тоже хотел… – задумчиво произнес Ахилл.

– Так и поедем вместе.

В голосе Гектора прозвучала такая непоколебимая уверенность в возможности этого, что Ахилл тоже радостно улыбнулся.

– Хотелось бы. Ну что же... луна высоко, дорога хорошо видна. И мне пора. Верю, что мы вскоре еще увидимся, Гектор!

– Я тоже в это верю.

И вновь они обнялись так крепко, будто много-много лет были связаны самой тесной дружбой.

ЧАСТЬ VI

ТАЙНЫ АМАЗОНОК

Глава 1

Лань неслась с такой быстротой, что лес вокруг превратился в сплошное мелькание полос – свет, тень, белизна, чернота, свет, тень, опять провал в темноту...

Ахилл преследовал беглянку так долго, что временами ему приходило в голову, будто его морочит какое-то лесное божество – и эта невероятная скорость, с которой неслась лань, и ее исчезновения за каждым стволом и появления чуть не за сто локтей, будто она могла одолеть их одним прыжком, – все это вызывало ощущение игры, насмешки – «лови, лови – все равно не поймаешь!»

Но именно эта недоступность и неуловимость все больше распаляли охотника – он был совершенно уверен, что в конце концов догонит быстроногого зверя, и вкладывал все силы в этот нескончаемый бег.

Уже, кажется, раз десять лань оказывалась на расстоянии выстрела, и герой поднимал лук с заранее заготовленной стрелой. Он уже целился... И вновь – прыжок, и тени деревьев мелькали и двоились между ним и его добычей.

Иногда беглянка начинала уставать и сбавляла скорость бега. Но в эти же мгновения и ее преследователь чувствовал, что сердце готово выскочить, пробив ему грудь изнутри. Лишь на миг замедлял он свой бег, потом целился... и тут же лань снова делала скачок, будто силы ее удваивались, и она летела вперед, увеличивая разрыв.

Ахилл понимал, что надо бы бросить вконец измотавшее его преследование. Но его уже разбирала досада – неужели ему, «быстроногому Ахиллу» не догнать это упрямое животное? Он знал, что лани бегают зачастую быстрее лошади, и не зазорно человеку отстать от нее, однако гордость побуждала догонять и догонять ускользающую красавицу.

Они бежали через лес, покрывавший один из пологих склонов справа от Троянской долины. Этот склон перерезало не менее десятка речушек, и базилевс вспомнил, что сейчас они как раз приближаются к одной из них. После обильных осенних дождей речки расширились, стали бурными, и быстро перебраться через такой поток было невозможно.

«Вот тут-то я тебя и подстрелю! – подумал герой, ускоряя бег, насколько это было возможно после почти двухчасовой гонки.– Лишь бы вода не унесла тушу... Надо было взять с собой Тарка!»

Деревья расступились и открылась речка, еще более широкая и стремительная, чем представлял себе преследователь. Поэтому он едва не прирос к месту от изумления, когда увидел, как лань, доскакав до самой кромки берега, не остановилась и не кинулась, на худой конец, в воду, а взвилась в воздух... Такого прыжка Ахилл не видел ни разу в жизни. Золотистое с белыми пятнами тело сверкнуло над блестящими струями, перелетело поток и... копыта лани коснулись противоположного берега в полулокте от воды!

– Ах, сатиры рогатые! – закричал герой в ярости.

У него мелькнула мысль: не может он не сделать того, что удалось какой-то лани, и в следующий миг его ноги сами собой оттолкнулись от земли, и он тоже прыгнул.

Но лань совершила безумный прыжок, спасая свою жизнь, тогда как Ахиллом двигали досада и упрямство. И он не одолел речку, а врезался в воду локтях в четырех от берега. Одуряющий холод горного потока хлестанул под самое сердце. Ноги заскользили по камням, и герой опомнился, уже цепляясь за ребристый обломок базальта, с помощью которого он с трудом вытащил себя из реки. Вода лилась с него струями: хитон, плащ, волосы – все было мокрым насквозь.

«Ну точно, это шутки сатиров!» – уже в совершенном бешенстве подумал Ахилл. Словно в подтверждение этой мысли, ему померещился задорный, как будто бы детский смех, долетевший из чащи, что начиналась в трех сотнях локтей. К этой спасительной чаще мчалась теперь лань. Ахилл чувствовал, что уже ее не догонит – он сильно расшиб о камень левое колено, по ноге текла, смешиваясь с водой, струйка крови да и стрелу он уронил в реку, а достать из колчана и наложить новую уже не было времени: сейчас беглянка скроется среди кустов, более густых, чем по ту сторону речки, и у него едва ли хватит сил гнаться за нею еще столько же.

Он все же выхватил новую стрелу и наложил на лук, в отчаянной надежде попасть даже на таком расстоянии. Но в тот миг, когда герой натягивал тетиву, а беглянке оставался уже лишь один прыжок до спасительной кущи, раздался тонкий звон, из леса рванулась стрела и пронзенная ею лань замерла в середине прыжка и рухнула на землю мертвая.

– Эй, кто там? – крикнул Ахилл, не зная, злиться ему или радоваться, что проворное животное все же не скрылось в лесу. – Кто посмел отнимать мою добычу?!

– Поделим ее! – донесся из леса звонкий голосок. – Она все равно ушла бы…

Стиснув зубы и стараясь не прихрамывать, герой направился к убитой лани. Он не удивился бы и не испугался, если б из чащи действительно, корча рожи, вылез сатир, чтобы попытаться утащить тушу. Герой готов был прогневить лесных богов и задать хорошую взбучку нахальному чудищу, посмевшему, кроме всего прочего, смеяться над ним!

Но навстречу ему из леса выбежали... две девочки в светлых туниках, опоясанные кожаными ремешками. В руке у старшей, темноволосой смуглянки лет тринадцати, был лук – тетива его еще чуть дрожала. Младшая, лет девяти, похожая на крошечную нимфу, рыжеволосая, с огромными зелеными глазами, перестала смеяться и завороженно смотрела на подходившего к ним великана.

– Ой! – вырвалось у нее. – Это же и есть Ахилл! Другого такого не может быть! Да? Ты – Ахилл?

– Я-то Ахилл! – в полной растерянности герой не знал, что говорить и, главное, что думать. – А вот вы кто такие и что тут делаете?

– Я – Авлона, – отвечала малышка, – а это – Крита. А можно мне тебя потрогать?

– Назад, дерзкие девчонки! – прогремело из леса. – Что за вольности?

Кусты затрещали, и из них выступил крупный темнорыжий конь. А на нем... Ахилл подумал бы, что сошел с ума и бредит, но, еще не видя, он уже узнал этот голос... То была Пентесилея!

– Как ты посмела, Крита, стрелять в зверя, которого не ты загнала? – гневно обратилась амазонка к девочке с луком, сразу же смущенно опустившей голову. – Убежала бы лань, или нет, сказать трудно – но она, в любом случае, была не твоя. И что за дикие просьбы, Авлона: «Можно потрогать?» Ты что, овечий сыр покупаешь?[43] Прости их, Ахилл! Здравствуй.

Говоря это, она оставалась в седле – от кого-то базилевс слышал, что амазонки не спешиваются, пока не услышат ответ на свое приветствие. Но герой был до того поражен, ошеломлен и обрадован, что у него будто свело язык – он не мог выдавить ни слова и только в изумлении и восхищении смотрел на царицу.

Пентесилея была на этот раз не в боевом облачении. На ней был синий, чуть выше колен хитон, без рукавов, украшенный по кромке и проймам тонким серебряным шитьем и подхваченный в талии поясом, который состоял из кованых серебряных пластинок, соединенных крошечными кольцами. На каждой пластинке были отчеканены фигурки людей и животных. Черные волосы Пентесилеи были заплетены в две косы и уложены на голове высоким валиком, с четырех сторон схваченным роговыми гребнями, резными, с преламутровыми вставками. Эти гребни вместе образовали как бы венец. Сандалии амазонки были обычные, боевые, и знакомый нож также торчал из ножен на ремне, а у седла висели лук и секира, полуприкрытые черным шерстяным плащом.

– Я... приветствую тебя, царица! – наконец, сумел выговорить базилевс.

Пентесилея тотчас соскочила с седла и ответила уже знакомым жестом – вытянутой вперед и затем поднесенной ко лбу рукой. Ее прекрасное лицо было серьезно, но синие глаза, казалось, прятали улыбку.

– Как идут дела? – спросила она спокойно, будто они расстались, как лучшие друзья – Как переговоры ахейцев с Троей?

– Хвала богам! – живо ответил Ахилл. – Перемирие заключено прочно, договор, наконец, достигнут и вскоре начнется выдача дани и загрузка наших кораблей. Сезон штормов заканчивается, но промежуток будет коротким, до начала осенней непогоды нам нужно отплыть. Война окончилась, Пентесилея!

На лице амазонки появилось странное выражение – она была поражена и словно не хотела верить тому, что услышала.

– Тебе удалось это! – воскликнула она. – Невероятно... Ты и в самом деле полубог! Человек этого не смог бы.

– Не я один хотел этого. Все воины, да втайне и все цари... Но после двенадцати лет боев и после стольких потерь с той и с другой стороны это делалось все невозможнее, все страшнее. Скорее всего, дело не во мне, Пентесилея. Кто-то, кто неизмеримо выше мстительных богов, что толкают нас к безумию, решил это безумие остановить. Если я – его орудие, то очень этому рад.

– Тот, кто выше богов... – задумчиво произнесла царица. – Ну, если только… Все это похоже на красивую сказку! И я очень рада этому! Я рада за тебя, Ахилл!

– Скоро состоится праздник Аполлона, – продолжал он, – главный праздник троянцев. Они впервые, спустя двенадцать лет, будут отмечать его вновь на берегу моря. И Троянский Конь покинет Скейскую плошадь и покажется на равнине. Слышала об этом коне?

– Кто же не слышал? – амазонка улыбнулась, в то время, как ее юные спутницы, открыв рот, ловили каждое слово их разговора. – А ты что, видел его? Ты... был в Трое?!

– Был, – герой тоже улыбнулся. – Это самое прекрасное, что я видел в моей жизни. И какое счастье, что ее не разрушат и не разграбят! Гектор… – Ахилл запнулся, но лицо Пентесилеи не изменилось, и он продолжил: – Троянцы пригласили меня тоже принять участие в празднике. Быть может, придет и еще кто-нибудь из ахейских царей. Хотя, наверное, лучше им не встречаться с троянцами часто, чтобы какая-нибудь новая глупая ссора все не испортила.

Царица смотрела на него снизу вверх со все большим восхищением, которого и не думала скрывать.

– Эти амазонки, – сказала она, поворачиваясь к девочкам, – ехали сюда со мною, втайне мечтая только об одном – вблизи посмотреть на великого Ахилла, лучшего в мире воина. Крита видела тебя лишь издали на поле сражения, а наша разведчица Авлона – вообще никогда. Но сейчас они видят уже не просто величайшего из воинов, победившего их непобедимую царицу. Перед ними герой, сумевший победить войну, а значит, одолеть в поединке кровожадного Ареса – это не удавалось еще никому!

– Ты хотела меня потрогать? – спросил Ахилл, с улыбкой наклоняясь к маленькой амазонке. – А мне можно потрогать тебя? Ты похожа на нимфу из лесного цветка!

Он подхватил девочку подмышки и поднял над головой, любуясь ею. Та в восторге рассмеялась. Герой подкинул ее, как перышко, поймал и снова поставил на ноги.

– Не испугалась?

Она расхохоталась еще громче.

– Я? Да что ты!

– Авлона умеет летать, – сказала Пентесилея. – Она управляет нашими ручными орлами, которые проносят ее над позициями врагов – а она запоминает все, что нужно знать для битвы. И над вашим лагерем она летала.

– Орел! – воскликнул герой. – Орел, который нес козу так нелепо...

– Ну да. Я выдаю тебе нашу тайну, потому что знаю – ты ее не раскроешь никому.

Тут же на лицо амазонки как будто набежала тень, и она стала еще серьезнее.

– Ты не спросил, почему я сюда вернулась.

– Не успел. Это было так неожиданно...

– У меня несколько дел здесь, – твердо проговорила царица. – Я обо всех тебе расскажу, потому что хочу просить кое в чем твоей помощи. Больше мне здесь рассчитывать не на кого.

Тень боли, прозвучавшая в ее голосе, заставила героя нахмуриться. Она не забыла... Да и как могла забыть?

– Но самое первое дело, – продолжала женщина уже спокойно, – это мой долг перед тобой. Я должна просить у тебя прощения.

– За что?

Ахилл спросил с таким изумлением, что Пентесилея заподозрила было притворство, однако, взглянув в его глаза, поняла, что он совсем не умеет притворяться.

– Я плохо с тобой простилась, не говоря уже о том, что несколько раз незаслуженно оскорбила. Ты вел себя с беспредельным благородством, а я была глупа и озлоблена. Прощаешь?

– Конечно.

Он не скрывал радости, и Пентесилея снова улыбнулась.

– Ну вот. В таком случае, прими мой подарок. Крита!

Девочка поднесла ко рту большой палец и каким-то особенным образом свистнула. Кусты вновь захрустели. На этот раз из них выступили три лошади без всадников. Две красивые молодые кобылы были оседланы и взнузданы так же, как конь Пентесилеи, и на их седлах висели дорожные сумки. Последним из зарослей появился огромный вороной жеребец. Это было животное удивительной красоты. Форма небольшой головы, резные трепетные ноздри, тонкие, с мощными мышцами, высокие ноги, – все выдавало в нем чистую и благородную кровь. На нем было красивое глубокое седло, отделанное серебром, уздечка поблескивала серебряными бляшками.

– Это – Рей, – сказала Пентесилея, подхватывая узду и подводя коня к базилевсу. – Он от лучших родителей нашего основного табуна. Ему три года, и я сама его объезжала и обучала. Он твой.

Ахиллу случалось получать богатые подарки, но этот дар поразил его.

– Никогда не видел более красивого жеребца! Спасибо, царица!

Пентесилея усмехнулась.

– Я рада, что он тебе нравится. Но не называй меня царицей.

– Почему?

– Скоро ты все поймешь. Сможешь покинуть свой лагерь на два дня? Чтобы мне помочь?

Он не раздумывал.

– Если тебе нужно – конечно смогу. Только мне нужно их предупредить. Мы куда-то поедем?

– Да, – она повернулась к оруженосице и разведчице. – Если Ахилл позволит нам распорядиться своей добычей, которую ты, Крита, так неучтиво пыталась присвоить, то мы можем ею и пообедать. Вижу, он согласен. Освежуйте лань, разожгите костер и пристройте тушу на вертел. Верхом ты доберешься до своего лагеря и обратно очень скоро, Ахилл, а они постараются, чтобы еда была уже готова. И мы с тобой действительно отправимся в путь. Это не так далеко, хотя, по правде сказать, может оказаться трудно. По пути я тебе все расскажу. Ну, попробуй седло.

Герой не без трепета взялся за уздечку, опасаясь, как бы горячий конь сразу не показал характер и не осрамил его перед великими наездницами. Искусный в управлении колесницей, базилевс не так уж часто ездил верхом.

Но Рей стоял, будто каменный, и даже не дрогнул, ощутив на себе вес огромного тела. Едва Ахилл тронул поводья, благородный скакун с места пошел ровным галопом, безукоризненно слушаясь всадника.

– Он понимает голос! – крикнула вслед Пентесилея, – Потом привыкнешь. Я жду тебя!

Рей врезался в ледяные струи реки, легко одолел ее и помчался через лес, выбирая дорогу между деревьями не менее уверенно, чем лань. Это было на руку Ахиллу – он почти не правил конем, поглощенный вихрем своих чувств – радости, смятения, удивления. И думал он лишь об одном: только бы поскорее вернуться.

Глава 2

Они скакали бок о бок вдоль линии прибоя, к выступающему вдали, в конце огромной бухты, мысу. Берег был всего ровнее там, где его постоянно выглаживали волны, и всадники ехали почти касаясь воды, так что то одна то другая волна подкатывала прямо под копыта коней, и брызги густыми фонтанами взлетали и распадались по сторонам.

Солнце двигалось к закату. Косые лучи скользили по роскошной пестроте холмов – леса не до конца утратили покрасневшую, пожелтевшую, бронзовую листву, а многие растения вообще оставались зелеными, и казалось, будто по склонам в беспорядке раскиданы роскошные ковры, то скомканные, то нарядно развернутые в широких ущельях и впадинах.

Троянская равнина осталась далеко позади.

– Куда же мы едем? – спросил Ахилл, просто чтобы что-то спросить, его это не интересовало – Пентесилея была так близко, и куда важнее было просто скакать и скакать как можно дольше...

– От мыса мы продолжим наше путешествие, – ответила амазонка. – Оставим лошадей Крите и Авлоне. Они нас будут ждать там, где никого нет.

– Нас ждет корабль? – немного удивленно спросил герой.

– Нет, не корабль. Увидишь. Скажи мне, Ахилл, тебе понравилась Авлона?

– Очень. Я бы сказал, что никогда не видел такой красивой девочки, но я вообще-то давно не видел маленьких девочек…

– У меня были причины взять ее сюда, – задумчиво произнесла Пентесилея, оглядываясь, дабы убедиться, что оруженосица и разведчица скачут в отдалении и не могут их услышать. – Само собою, важно и то, как отчаянно она хотела увидеть великого Ахилла. Но главное не в этом. Она никого тебе не напоминает?

– Кого-то напоминает настолько, что я сперва был уверен, что где-то видел ее, – признался герой. – Но этого не может быть.

– А ты представь ее взрослой!

Ахилл попробовал и ахнул.

– О, боги! Да ведь это же...

Он осекся, но амазонка нетерпеливо мотнула головой.

– Если ты боишься меня задеть или вызвать мой гнев, то напрасно. Я же сама это заметила и сама привезла сюда девочку. Ну да, если ей добавить лет десять-двенадцать, то будет вылитая жена Гектора, как там ее зовут?

– Андромаха. Да, да, сходство поразительное. Постой, Пентесилея! Гектор говорил мне, что у Андромахи при взятии Фив ахейцами погибли отец и братья и пропала маленькая сестра! Но думали, что она тоже погибла…

В волнении базилевс невольно сжал поводья, они сильно натянулись, и Рей, послушный любому движению всадника, круто взмыл на дыбы.

– Стой! Тпру, тебе говорят! Эфиоп с копытами!

К чести Ахилла, он хоть с трудом, но сохранил равновесие и не грохнулся с седла, чего ни за что не простил бы себе. Пентесилея, тоже к ее чести, подавила смех и воскликнула, придерживая своего скакуна, чтобы вновь ехать вровень с Пелидом:

– Рея твои волнения не касаются. Ты натянул поводья так, что чуть не оторвал ему нижнюю челюсть. Помни: во время езды твои руки и ноги не твои – они принадлежат коню и оружию! А теперь слушай дальше. Авлону к нам в Темискиру привели пастухи, которые нашли ее на своем пастбище. Это, если верить их рассказам, от Фив довольно далеко, но она, видимо, долго одна скиталась по лесу. От ее одежды остались какие-то обрывки, по ним ничего нельзя было понять. Сама девочка была так худа, что прошла бы в мой браслет и – видимо, от пережитых ужасов и усталости – лишилась способности говорить. Мы оставили ее у себя. Немного спустя она заговорила – и заговорила на критском наречии. Я сразу подумала, что она из Троады и, скорее всего, из Фив. Но мы слышали, что в Фивах почти все погибли или взяты в плен. Когда спрашивали малышку, кто ее родители, она только плакала и говорила, что они умерли, и братья умерли, и сестра... А на вопрос, как ее зовут, сказала: «Лона...» Это, наверное, уменьшительное, я такого имени не слыхала, так что я назвала ее Авлоной. Она – моя приемная дочь, и после посвящения в воины станет называться Авлоной, дочерью Пентесилеи. Единственное, что не пропало из ее памяти – то, что у нее была сестрица, которую она, видимо, любила больше всех родных, как она говорила, «большая сестрица». Когда пали Фивы, Авлоне было, вероятно, четыре года или чуть-чуть больше. И четыре с половиной года прошло. Надо показать ее этой Андромахе.

Ахилл задумался.

– Ты хочешь ее отдать?

– Она не рабыня. Я удочерила ее, но не могу ей приказывать. Как она захочет, так и будет. Но в любом случае, если у нее есть родные, она должна это знать! Да и у Гекторовой малышки, как я поняла, не так уж много родни, если не считать большущего семейства Приама.

– Ты все еще не можешь ей простить? – спросил базилевс тихо.

– Ей? – на лице амазонки появилась выразительная гримаса. – А при чем тут она? Ну да, я бы убила ее сразу, когда узнала... а теперь я понимаю, что она вообще ни в чем не виновата.

– Я бы хотел, – проговорил герой, – чтобы ты когда-нибудь смогла простить и Гектора. Он виноват, но с тех пор ему пришлось столько пережить... Прости его!

– Он стал твоим другом? – спросила Пентесилея, из-под руки вглядываясь в очертания приближающегося мыса. – И заменил тебе того, кого убил?

– Никто мне Патрокла не заменит, – с невольной резкостью возразил Ахилл. – И в его смерти виноват я один! А Гектор... Во-первых, не он нанес Патроклу смертельный удар – я прежде этого не знал. Но теперь уже и не в этом дело... не только в этом. Да, мы с ним друзья, и он мне очень дорог. Сейчас, пожалуй, нет никого, кто мне был бы дороже.

Пентесилея посмотрела на героя так выразительно, что его лицо против воли залила краска.

– Я тебе больше не дорога? – сухо спросила амазонка. – Твои слова тогда были шуткой, или это прошло?

– Нет. Я сегодня чуть не сошел с ума от радости, когда тебя увидел, Пентесилея. Я думаю, это никогда не пройдет. Но не могу же я сравнивать чувство, которое сам не до конца понимаю, с мужской дружбой!

– И то верно, – она усмехнулась. – Это – второе, что меня привело сюда. Не стану тебя обманывать. Я пережила самые страшные в своей жизни дни, и мне сейчас очень плохо... Он предал меня, понимаешь?

– Понимаю.

– Я привыкла всегда быть самой сильной. А сейчас мне нужно, чтобы рядом был кто-то, кто сильнее меня.

– И ты думаешь, я сильнее? – Ахилл невольно опять чуть натянул поводья, и она тоже замедлила бег своего коня.

– Да, Ахилл, ты сильнее меня, раз ты победил в себе ненависть и жажду мести. Я прошу твоей помощи.

Они объехали выступ мыса и оказались на крутом береговом кряже, который неровными уступами скал спускался к морю. Здесь Пентесилея соскочила с седла и махнула рукой девочкам, чтобы и они спешились. Ахилл тоже сошел с коня и ласково погладил его покрытую пеной морду.

– Тяжело, да? Еще бы... Прости, дружок, что я с перепугу обозвал тебя эфиопом с копытами.

– Он не видел в своей жизни ни одного эфиопа, так что ему и не на что обижаться, – заметила Пентесилея. – Крита, разведи-ка костер... А я пока расскажу тебе, Ахилл, еще кое о чем, и ты решишь, отправишься ли со мной или останешься. Дело в том, что я отреклась от правления. Я больше не царица амазонок.

Она сказала это очень просто. Но Ахилл сперва не поверил.

– Почему это?! Зачем?

– У нас – суровые законы. Пять лет назад я нарушила обет целомудрия и никому об этом не сказала. Я верила, что все равно стану женой Гектора, и это не будет иметь значения. Но теперь мне пришлось рассказать правду Совету амазонок.

– А что бывает, если амазонка нарушает этот обет, и об этом узнают? – с невольной дрожью спросил базилевс.

– Если его нарушает простая амазонка, ей грозит изгнание. В некоторых случаях ее могут простить, но пять лет не допускают к сражению – для нас не бывает худшего позора. Но если обет целомудрия нарушает царица, ее должны убить.

– Зевс-громовержец! Нет!

Он невольно рванулся к девушке, будто желая загородить ее от невидимой угрозы, и губы Пентесилеи тронула улыбка.

– А это приятно, когда за тебя кто-то боится. Успокойся, этого уже не произошло. По закону, нарушившую обет царицу должна убить одна из воительниц. Я вызывала семь раз, и ни одна не вышла. Хотя это не поединок – защищаться нельзя. Но меня, выходит, любили... Я выиграла за пять лет девяносто шесть сражений и проиграла только одно. Это сражение – тоже моя огромная вина перед амазонками: я погубила сто тридцать семь воинов из-за своего желания отомстить, я повела их в бой вопреки воле царя Приама, который требовал, чтобы я не делала этого. Между прочим, многие амазонки, которых ты сразил, живы. Ранены, залечивают поломанные руки или ребра, но скоро будут снова в седле. Многие уже здоровы. Ты их нарочно не убивал?

Ахилл смутился.

– В сражении я прежде не щадил никого. Но я никогда не сражался с женщинами. Ну да, мне не хотелось их убивать, хотя им очень хотелось убить меня!

– Я помню – тебе сильно попало. Ты был без доспехов. Спасибо тебе за великодушие – амазонки не имеют на него права: мы сражаемся не хуже мужчин. Но я говорила не об этом... Они отказались меня убить и даже, чего закон совсем не допускает, предлагали не отдавать Первую секиру, остаться царицей. Это был бы позор для всех, и я не могла согласиться. Все равно потом возникло бы возмущение, в истории такое бывало. И тогда остался выбор – стать навсегда изгнанницей, то есть потерять право называть себя амазонкой, либо совершить обряд искупления.

– А что это за обряд?

Несколько мгновений Пентесилея колебалась, пристально вглядываясь в горизонт, над которым уже совсем низко нависало алое, огромное солнце.

– Это – главная из наших тайн, и ты должен поклясться, что никому ничего не расскажешь, если я тебе скажу и тем более, допущу это увидеть.

– Клянусь моим мечом! – твердо произнес герой.

Но она снова молчала, раздумывая. За их спиной слышался веселый смех девочек, возившихся с костром. Они были суровыми и отважными амазонками, но они все равно были детьми...

– Ладно, – Пентесилея тряхнула головой. – Когда-то я говорила Гектору, и он, надеюсь, не разболтал никому. Но он не видел. Ты, быть может, увидишь, если боги того захотят. Если я пройду через этот обряд, то смогу в любое время вернуться в Темискиру, и даже, если не воспротивятся амазонки, снова стану царицей. Но этого не будет. Я уеду и, наверное, надолго. Бесчестие после славы всегда тяжело. А теперь скажи, ты готов пуститься со мною в очень необычное и довольно тяжелое путешествие?

– Куда угодно! – ответил базилевс так твердо, что ее сомнения, видимо, пропали.

– Ну тогда, натирайся.

И Пентесилея протянула ему небольшую тыквенную бутыль.

– Что это?

– Оливковое масло. Натри все тело, и как можно тщательнее. Я не хочу, чтобы ты из-за меня утонул.

Герой подумал было, что амазонка хочет над ним подшутить, но девушка была совершенно серьезна.

– Натирайся. Или погибнешь.

– А ты почему не натираешься?

Пентесилея с досадой пожала плечами.

– Я привыкла к таким путешествиям, и могу выдержать в воде много дольше. Натирайся, или никуда не поплывешь.

Ахилл пожал плечами, скинул плащ и хитон, оставшись лишь в узкой набедренной повязке, и вылил в ладонь густое ароматное масло.

– Мы что, вплавь куда-то отправимся?

И обомлел, тут же получив на свой вопрос самый невероятный ответ.

Покуда он втирал в кожу масло, Пентесилея быстро спустилась по выступам камней к воде и сняла с пояса витую раковину. С помощью таких раковин амазонки подавали сигналы друг другу и своим ручным орлам. Но теперь Пентесилея поднесла к губам другой, узкий конец раковины, а широкий окунула в море, низко согнувшись, почти погрузив лицо в воду. Прошло некоторое время, и вдруг в волнах, окрашенных розовыми лучами заката, мелькнули высокие спинные плавники.

– Дельфины! – воскликнул Ахилл.

Стая из пяти или шести животных приблизилась вплотную к берегу. Самый большой дельфин подплыл к Пентесилее и ткнулся своей лобастой головой в ее руку. Она же спокойно отцепила от своего пояса два широких ошейника, сплетенных из узких полосок кожи с торчащими по бокам петлями, и надела один из них на вожака стаи, второй – на другого дельфина, которого подозвала тихим свистом.

– Это, – проговорила она, оборачиваясь к Ахиллу, – наши морские кони. Вот уже тысячу лет амазонки приручают дельфинов. Мы можем плыть на них хоть через все море.

– И они слушаются вас? – едва скрывая трепет, спросил герой.

– Они не менее умны, чем лошади или собаки, и очень хорошо понимают людей, когда люди того хотят. Ну, ты отважишься на такое путешествие, сын Нереиды?

Он уловил легкий оттенок насмешки в словах женщины, и сомнения его исчезли.

– Не знаю, вправду ли моя мать – Нереида, хотя мне об этом все время твердили. Но я буду последним глупцом и последним трусом, если откажусь испытать такое неповторимое путешествие. Я готов.

– Ну и хорошо.

Она сняла хитон, также оставшись в набедренной повязке, сложила свою одежду и одежду Ахилла в кожаную сумку, которую плотно затянула ремнями, и затем привязала эту поклажу к ошейнику большого дельфина, так, чтобы сумка была сверху. После чего соскользнула в воду и махнула рукой оставшимся на берегу девочкам:

– Берегите коней. Если Чаша будет пуста, я останусь, а Ахилл вернется. Ждите!

Они оба стояли по горло в окрашенной закатом, красной, как кровь, воде, и возле них, фыркая, шевелили плавниками огромные морские твари. Пентесилея левой рукой взялась за ошейник своего дельфина, за одну из торчавших на нем петель, и легла на воду, свободно вытянув свое тело вдоль тела морского «коня».

– Сделай так же. Нужно, чтобы ты составил с ним одно целое, чтобы встречный поток воды не отрывал тебя от него. Не напрягайся, лежи ровно, как можно ближе к дельфину. Приказывать им буду я, этому нужно учиться, поэтому сам ничего не делай. Старайся голову держать над водой.

На миг у Ахилла похолодело в груди. «Да не обезумел ли я, что соглашаюсь!? Эти колдуньи, может, и под водой могут жить, а что будет со мной посреди моря, среди этих и других морских чудищ?!» И тут же словно какой-то насмешливый голос пропел ему в ухо: «Ну-ну! Как легко думать и говорить, что ничего не боишься, когда вокруг то, к чему ты привык... Теперь видишь, какой ты на самом деле бесстрашный?»

Базилевс стиснул зубы и сжал рукой кожаную петлю ошейника. Сигнала Пентесилеи он не слышал, но почувствовал, как могучее тело дельфина рванулось с места вперед, и окрашенные закатом волны вдруг вспенились и понеслись им навстречу.

Это было такое восхитительное ощущение, что он разом забыл обо всем на свете. Он много раз замечал, что в воде тело становится намного легче, чем на земле, и ему это доставляло немалое удовольствие. Он любил плавать, но плавание не шло ни в какое сравнение с тем полетом, который он совершал сейчас. Дельфин мчался, всем телом вонзаясь в волны, взлетая на них и опускаясь, не уходя в глубину и не отрываясь от поверхности. Вытянувшись вдоль его туловища, прижавшись к нему, Ахилл летел, вообще не ощущая никакого веса, слившись с водой, испытывая ни с чем не сравнимое чувство бесконечной и безграничной свободы.

Его щека приникла к гладкой коже морского «коня», перед глазами клубились и сверкали сонмы огненных брызг. Соленый вкус воды и воздуха, огонь заката, пронизавшего море, пена, обнимающая и улетающая назад и назад...

– Как ты?! – крикнула откуда-то, из пенного ниоткуда Пентесилея.

– Невозможно хорошо! – отвечал он и в первый раз сильно поперхнулся соленой пеной.

– Держись! – прокричала она.

Ночь упала внезапно, как бывает лишь в открытом море, когда алый разлив заката вдруг сразу тонет, и чернота воды смешивается с чернотой неба, а звезды пронзают пространство насквозь, и мерцание, идущее откудато из таинственной глубины, смешивается с неверным светом сотен тысяч небесных светил.

На миг приподняв голову над спиной дельфина, Ахилл увидел справа, слева, впереди черно-сияющую плоть моря, слившуюся с небом. Ему показалось, что откуда-то доносится то ли пение, то ли плач. Сирены? Из пропасти неба упали пять, шесть, семь искр... Звезды падали. И этому небу, этому морю, этому миру, где все было едино и связано, не было предела и конца, и что значили в нем двое людей, летящих среди мерцающих волн неведомо куда?

А полет длился, длился и длился. И вот обволакивающая легкость воды стала постепенно меняться – сначала немного, потом все сильнее начал ощущаться холод. Вода холодела, одновременно становясь все плотнее, упираясь в плечи и в грудь, стараясь оторвать от гладкого бока дельфина. До поры втертое в кожу масло защищало Ахилла, но мало-помалу он начал чувствовать, как острые иглы холода проникают в тело все глубже. Рука, сжимавшая петлю дельфиньего ошейника, онемела и отнялась первая. Он не разжимал пальцев, но понимал, что только конвульсия, сводившая руку, соединяет ее с петлей – сам он ею уже не владел и совершенно ее не чувствовал. Отнимались, леденея, ноги, судорога правой руки привела к тому, что ее отбросило, завело за спину, и в плечо вонзилась жестокая боль, точно сустав вывернуло безжалостным напором воды.

Боль все сильнее наполняла немеющее от холода тело, и не было никакой возможности смягчить или притупить эту боль. Ахилл подумал, что на дельфинах можно ездать и сидя верхом, наверное, амазонки иногда так и делают... Но сам он не усидел бы так и нескольких мгновений, и ему стало смешно, когда он представил, что попытается оседлать своего «коня». Да впрочем, сейчас он не смог бы шевельнуть и пальцем – все тело отнималось, стало чужим. В конце концов, он понял, что уже ничего не чувствует, кроме жгучих игл, вонзающихся мириадами в лицо – это брызги, вначале такие ласковые и свежие, добивали его, грозя выколоть глаза и задушить, ибо он уже раз двадцать вдыхал воду вместо воздуха и хрипел, задыхаясь.

«Если я и вправду твой сын, Фетида, появись же хотя бы один раз! Появись здесь, в твоей стихии, и спаси меня!» – с отчаянием подумал герой, понимая, что погибает...

И вдруг мелькнула другая мысль: «Но если прав Хирон, и не наши боги, подверженные человеческим страстям, управляют миром, то вовсе не важно, чей я сын... Где Он, тот, о ком говорил учитель? Ведь Он должен все видеть и все знать! Но смею ли я просить Его о помощи?»

Вода стала светлее, посветлело небо, и там, куда их несли морские «кони», обозначилось пунцовое зарево.

– Ахилл, как ты? – тревожно долетел голос Пентесилеи.

Он думал, что не сможет развести сжатые судорогой губы, но преодолел себя и вместе с глухим стоном выдавил:

– Хо-ро-шо...

Землю он увидел, когда она была почти рядом – высокий скалистый берег надвинулся вдруг и сразу, потом они обогнули несколько утесов, и открылась широкая песчаная коса, окрашенная рассветным золотом.

Дельфины влетели в мелководную бухту и замерли на воде, в двадцати локтях от берега.

* * *

– Это все невероятно! Совершенно невероятно! Ни о чем подобном мы не слышали, не читали, не знали!

Миша вскочил и заметался на нешироком пространстве между камином и огромным профессорским столом, так беспорядочно и нервно, что растянувшийся на ковре Кузя счел за лучшее одним прыжком перебраться на безопасную высоту кожаной спинки кресла, в котором утопал его хозяин.

– Совершенно новая, необычная, незнакомая нам цивилизация! Мы считали амазонок мифом, легендой, вымыслом, а они не только были – если во все это верить – но и обладали развитой и при этом замкнутой культурой, хранили какие-то странные тайны, умели приручать орлов, а теперь, выходит, еще и дельфинов... Просто поверить немыслимо, что в истории не осталось даже упоминаний обо всем этом!

Александр Георгиевич выслушал монолог своего аспиранта, не прерывая его, чуть кивая головой, с совершенно бесстрастным лицом. Потом глубоко затянулся трубкой и ловко выпустил одно за другим несколько дымных колец, которые Кузька тут же принялся ловить обеими лапами.

– Я думал над этим, когда читал и когда переводил, – проговорил, наконец, профессор. – Да, тут мы имеем загадку из загадок. Мифом и вымыслом считали и Трою, и это тоже вызывает недоумение. Но о троянской цивилизации, хотя ее так и не называли, по крайней мере, существуют какие-то разрозненные сведения, хотя бы намеки на нее и ее влияние на Древний мир присутствуют у известных нам историков и философов. Да само существование Троянского цикла уже говорит об этом – такое предание не могло родиться на пустом месте! Но амазонки... Да! О них есть немало мифологических сюжетов, и все они замыкаются на войне... Битвы, поединки, схватки амазонок с известными героями. И, заметьте, как правило, все мифы говорят вначале о непобедимости этого племени и тут же повествуют о том, как тот или иной герой их побеждает и разбивает в пух и прах! О чем это говорит? Да только о том, что историю, друзья мои, писали и пишут мужчины, и ничего с этим не поделаешь... Амазонки были, и они таили свои секреты, свой уклад, само свое существование от всего мира именно потому, что оказались иррациональны в мире, где царит господство тела над ребром, мужчины над женщиной. Из-за этого, видимо, амазонки и были обречены исчезнуть довольно быстро... я думаю, их государство просуществовало где-то около тысячи лет, а для истории это немного. Но они все же создали за такое короткое время уникальную цивилизацию, цивилизацию, которая могла оставить миру неповторимый опыт, если бы враждебное окружение и... уж прости, Аннушка! – женская твердолобость не заставляли этих удивительных воительниц так непогрешимо хранить свои тайны ото всех – от кого нужно и не нужно было хранить их! Кстати, о том, как появилось это невероятное государство, государство женщин, рассказывается в последующих главах нашей повести.

А что до мифов, то создатели их – мужчины, разумеется – старательно выискивали в истории непобедимого и действительно грозного народа только провалы, только такие моменты, когда можно было бы говорить о поражениях дев-воительниц, об их посрамлении перед мужчинами. Глупо вообще-то, ибо посрамлением оказалось само их кратковременное существование как государства и народа.

Профессор говорил так долго, что его трубка почти погасла, и он долго пыхтел, раскуривая ее вновь. Миша молчал. Молчала и Аня, не желая вторгаться в эту смущенную тишину. Но, в конце концов, не выдержала именно она.

– Вообще-то мне все равно, отчего о них молчали. Главное, что они были... И это здорово, что какой-то народ... мне все равно – женщины или мужчины, но что кто-то смог найти такие ключи к природе – приручать орлов, дельфинов. Но самое главное для меня, Александр Георгиевич – вы уж простите, знать, что там было дальше. Нам уже скоро ехать надо! Можно прочитать хоть еще немножко!

– Можно.

И Каверин снова раскрыл папку с переводом.

Глава 3

– Ахилл, ты как? Что с тобой? Ну, давай, разжимай руку, не воображай, что у меня хватит сил разжать твои пальцы... Ну!

Но преодолеть судорогу было невозможно, и Пентесилея поступила проще: сняла с дельфина ошейник и, оставив его зажатым в руке Ахилла, попросту вынесла своего спутника из воды на руках.

Спустя какое-то время он пришел в себя от острейшей боли, которой налились его руки и ноги, вновь обретшие чувствительность. Невероятным напряжением воли Ахилл заставил себя не застонать.

– Ты как? – в десятый раз спросила, наклоняясь над ним, Пентесилея. – О, Артемида, зачем я это затеяла?! Я, кажется, убила его!

Искрений страх, прозвучавший в этом возгласе, лучше всего помог Ахиллу справиться с собой. Он приподнял голову и выдохнул огромное количество воды, попавшей ему в рот и в нос. Положение было достаточно смешное – женщина, которой он бредил во сне, склонялась над ним полунагая, во всем блеске своей величавой красоты, полная тревоги за него – а он не имел сил даже поднять руку, чтобы прикосновением ее успокоить... Она что есть силы растирала его руки, ступни, плечи, стараясь вернуть в них тепло.

– Да все хорошо, Пентесилея! – Ахилл едва узнал свой голос и тут же быстро свел челюсти, чтобы зубы не клацнули друг о друга. – Все хорошо. Только под конец было очень холодно. Если бы ты не заставила меня натереться маслом, мне, вероятно, пришел бы конец!

– А ты не хотел меня слушать! – она улыбалась, радуясь, что герой очнулся. – Сможешь встать?

– Д-да... Кажется смогу. А где мы?

Он привстал и огляделся. Они были, вероятно, на одном из множества островков, испещрявших Эгейское море. Большой земли на таком расстоянии быть не могло – как ни быстро мчались дельфины, они не могли достичь за это время ни Крита, ни Пелопонесса.

Песчаная коса тянулась, изгибаясь и окаймляя небольшую бухту, где сейчас резвились их «кони». Справа и слева от нее громоздились утесы красивого, песчано-золотистого цвета. За косою начинался довольно крутой подъем, неровный, скалистый, завершенный обрывистой стеной, над которой клубились облака и вились чайки.

– Здесь кто-нибудь живет? – спросил Ахилл Пентесилею.

– Амазонки, – ответила она. – Но только те, что служат в храме Артемиды Ламесской. Мы на острове, который когда-то критяне назвали Ламесом. Он раза в четыре меньше города Трои, и о нем теперь почти никто не помнит. Между тем здесь – одна из главных наших святынь. Вот возьми, выпей, сразу придешь в себя до конца.

Ахилл взял из рук амазонки кожаную флягу и, в то время, как она натягивала свой синий с серебром хитон и застегивала пояс, с наслаждением глотнул раз и другой крепчайшего вина – ничего более крепкого ему пить не приходилось. Жар хлынул из груди в ноги, потом было ударил в голову, но это быстро прошло.

– Идем, – сказала Пентесилея, вставая с колен и подавая ему руку. – Надень свой хитон и пошли. Если Чаша не пуста, ты увидишь нечто великое!

«Если Чаша не пуста!» Она говорила это и Крите с Авлоной!» – мысль пронеслась, вызвав вдруг неосознанную тревогу.

– Куда мы идем?

– В храм.

Они поднимались по тропе, затерявшейся среди скал и растущих на них кустов граната. Тропа вильнула между двумя утесами и ушла в образованный ими широкий каменный коридор, который постепенно расширялся, пока не перешел в просторную воронку, окруженную скалами. В этой воронке, сложенное из того же золотистого камня, возникло здание, крытое, очевидно, чистым серебром, – его крыша сверкала тускло и торжественно в полумраке горной расщелины, куда свет попадал только к полудню, когда солнце вставало достаточно высоко. Кусты граната клубились вокруг здания, совершенно закрывая его фундамент. Их почти созревшие плоды опускались на плоские ступени, что вели ко входу.

– Идем…

В лице и голосе Пентесилеи появилось что-то такое, что вдруг вызвало в душе Ахилла ужас. Он не смел спросить больше ни о чем, но ему становилось все страшнее и страшнее.

Они дошли уже до самых ступеней, когда в проеме входа показалась женщина в длинном черном платье. Ее седые волосы были красиво уложены на висках двумя толстыми кольцами. С головы скользило полупрозрачное покрывало.

– Приветствую тебя, Нарана! – воскликнула Пентесилея, поднимая руку в обычном амазонском приветствии.

– Приветствую тебя, великая царица! – ответила жрица, кланяясь. – Что привело тебя сюда и кто с тобою?

– Я совершила грех, который решилась стереть обрядом искупления. Смогу ли я это сделать сегодня, или Чаша пуста?

– Чаша полна, – отвечала жрица, сразу заговорив тише и глуше. – Богиня, вероятно, разрешает тебе не ждать. Но кто этот человек?

– По обычаю, – отвечала Пентесилея, – в момент совершения обряда рядом со мною может быть кто-то, кто будет всей душою желать, чтобы богиня спасла меня. У меня нет ни матери, ни сестер. Этот человек полюбил меня. Но он передо мною чист, а значит, чист и перед богиней. Он может помочь мне.

– Это так, – кивнула Нарана. – Но, по закону, в нашу тайну может быть посвящен лишь тот, кто не выдаст ее. Ты ручаешься за него?

– Ручаюсь. Он поклялся и сдержит клятву.

– Хорошо. Но при этом только великий герой может прикоснуться к святой тайне амазонок. Совершал ли он в своей жизни подвиги, которые сделали его достойным обладания тайной?

Пентесилея улыбнулась.

– Его зовут Ахилл.

Старая жрица низко склонилась перед ними, рукою тронув плиты лестницы.

– Мне не о чем больше спрашивать. Войдите.

Внутренность храма представляла собою одно помещение, ничем не украшенное, кроме единственной статуи. Ее вид поразил Ахилла. Он видел множество изображений Артемиды, однако это не походило ни на одно из них. Богиня была высечена из камня, но то был не мрамор, а, вероятно, базальт – камень, который труднее всего поддается обработке из-за своей огромной твердости. Между тем, статуя была выполнена с невероятным мастерством. Юная девушка, почти девочка, одетая в длинную юбку, сверху нагая, с распущенными волосами, стояла на полуобтесанном камне, над глубокой выемкой. В одной руке она держала лук, на котором лежали, развернувшись веером, сразу семь стрел, другая рука поднимала чашу с высеченными на ней незнакомыми письменами. Лицо ее выражало удивительное, вдохновенное спокойствие.

Вслед за Нараной они подошли к выемке у ног статуи. Выемка была, определенно, природная и походила на маленький кратер вулкана – ее края поднимались почти вертикально. Она была круглая, дно, хотя и не глубокое, покрыто трещинами, будто таило под собой неведомую бездну. Это углубление почти до краев заполняла чистейшая, прозрачнейшая вода.

– Чаша полна, но может опустеть, – голос жрицы под сводами храма звучал мощнее и жестче. – В чем твоя вина, царица?

– В нарушении обета целомудрия.

– И ты готова отдать свой грех Чаше и получить прощение богини, если она того захочет?

– Да.

Нарана повернулась к Ахиллу и обожгла его взглядом своих глаз, черных настолько, что зрачок в них как бы отсутствовал – они были похожи на два бездонных жерла.

– Клянись, чужеземец, что никогда не откроешь никому тайны Чаши и не расскажешь о том, что увидишь. Клянись, что сейчас, во время совершения обряда, не сделаешь ни одного движения.

– Если ты вмешаешься, я погибну, – сказала Пентесилея просто.

– Клянусь.

Ахилл почувствовал, что ему вновь холодно. Но на этот раз холод шел изнутри, прямо из сердца...

Нарана произнесла несколько слов, не понятых базилевсом, потом повернулась лицом к статуе и, воздев к ней руки, воскликнула:

– Артемида, покровительница амазонок, владеющая тайной силой земли, реши судьбу Пентесилеи, дочери Ариции, прости или не прости ее вину, верни или не верни ее в мир живых! И да будет то, что должно быть!

Пока жрица говорила, Пентесилея вновь сбросила с себя одежду и стояла на краю таинственной Чаши, раскинув руки и устремив взгляд на лицо каменной богини. И тут... Задохнувшись от ужаса, Ахилл увидел, как в руке жрицы сверкнул длинный тонкий нож. Он хотел закричать, рвануться, но что-то сковало его волю...

Удар! Герой ясно увидел, как лезвие вошло в грудь амазонки, прямо в сердце, и вышло между лопаток. Сила удара была страшна, и рука жрицы не дрогнула. Короткая конвульсия, вишневые губы сжались и разжались, сразу побелев. Жрица рванула нож к себе, другой рукой толкнув пронзенное тело, и короткий всплеск возвестил о том, что Чаша приняла жертву.

Ахилл, не помня себя, кинулся вперед. Еще миг, и он убил бы Нарану, но та, простирая руку к таинственной выемке, вдруг спокойно призвала его:

– Подойди и посмотри.

Он наклонился. Тело убитой уже коснулось дна бассейна, затем всплыло наверх. Крови вытекло совсем немного – лишь небольшое красноватое облачко расплылось в воде. Ахилл видел, как вода омывает страшную рану, как кровь тихо сочится из нее. Но вот она совсем перестала течь. И... Что это?! Края раны постепенно как будто стягивались, начинали сжиматься, рана уменьшалась, зарастала.

– Боги!!! – прошептал герой, переставая верить своим глазам.

Рана Пентесилеи закрывалась, заживала на глазах. Прошло некоторое время, и от нее остался лишь небольшой продолговатый шрам, сперва он был ярко алым, потом потускнел, побелел, его очертания стерлись, и вот уже на груди девушки не видно было ни царапины.

Еще немного, и ее лицо стало розоветь, губы дрогнули, дернулись веки.

Рывок, и вот она уже встала на дно бассейна. Вода закрывала ее до плеч.

– Благодарю тебя, богиня! – крикнула Пентесилея, поднимая руки.

– Искупление совершилось! – голос старой жрицы вдруг зазвенел, выдав радость, которой она не хотела скрывать.

Затем она повернулась к Ахиллу.

– Ты помог ей. Но меня чуть было не убил. Или я не права? Одна была бы надежда, что вода не уйдет, и царица бросит в Чашу мое тело.

Пентесилея протянула герою руку.

– Помоги мне, Ахилл. Голова кружится. Так будет несколько дней, но ничего страшного в этом нет.

Она уже надевала свой хитон, как вдруг на глазах у всех троих уровень воды в Чаше стал снижаться.

– Уходит! – крикнула в страшном волнении старая жрица, – Живая вода уходит! Богиня ждала тебя, царица...

Прошло совсем немного времени, и выемка у ног базальтовой статуи стала совершенно пустой, и, как показалось Ахиллу, даже сухой.

– А что было бы, – холодея спросил он, – что было бы, если бы это случилось, а ты еще не успела ожить, Пентесилея?

– Я бы умерла, – ответила она и взяла его за руку. – Пойдем.

Глава 4

– Тайна живой воды принадлежит амазонкам более тысячи лет, – рассказывала Пентесилея, когда они немного погодя уселись возле костра на берегу бухты, ожидая прилива, чтобы начать обратный путь к берегам Троады: во время отлива выход из бухты становился слишком мелок для дельфинов. – Ты знаешь, откуда взялся народ амазонок?

– Слышал много разных легенд. А как было на самом деле?

– На самом деле было так... Почти две тысячи лет назад скифы основали большие поселения на берегах Понта Эвксинского[44] и стали разводить там овец и торговать с соседними азиатскими племенами. Потом случилось, что один из их царей сильно поссорился с кем-то из соседей, и азиаты-кочевники стали истреблять людей тех поселений. Они храбро защищались, и хотя кочевников было много больше, долгое время им не удавалось взять скифских укреплений. Однако, в конце концов, враги истребили почти всех – остался один большой город. То была хорошая крепость, и она продержалась долго. Но взяли и ее. Дикари, рассвирепевшие от того, что столько времени не могли добиться своего и столько их воинов погибло в войне, перебили всех мужчин города, не разбирая возраста. Они убивали даже грудных детей... А потом открыли винные погреба и стали упиваться вином, думая утром как следует погулять и повеселиться, взяв в рабство оставшихся в городе женщин. Однако утром пробудились далеко не все, а те, кто все же проснулся, увидели, что многие из завоевателей убиты, а город совершенно пуст – женщины из него ушли. Кочевники ринулись их преследовать и гнались за ними до самых болот. Есть такие места по берегам Понта Эвксинского, где опасно ходить по, казалось бы, ровной земле – на самом деле там топь, и если человек в нее попадает, ему уже не выбраться.

Дикари стали на краю болота лагерем и ждали, зная, что беглянкам уйти некуда – с одной стороны море, с другой – непроходимая трясина, а единственный проход сторожат враги... Между тем скифянки, укрывшись на островках среди болота, сложили печи из камней, развели жаркий огонь, поснимали свои бронзовые и серебряные украшения, переплавили их и сковали доспехи и оружие. Еще у них были лошади – женщины увели их из города, пользуясь темнотой и пьяным беспамятством завоевателей. И вот из лесной чащи выехали и ринулись на кочевников блистающие доспехами воины, которые разили их неумолимо и отважно, презирая опасность и раны. И враги бежали, пораженные этим превращением беглянок.

Потом женщинам пришлось строить укрепления и создавать свой город, чтобы защищаться от множества соседей. И трудно сказать, кому и когда пришла в голову мысль, что лучше жить одним, без мужчин, чем выходить замуж за варваров Сложился свой уклад жизни, мало помалу сформировался закон. И расширились границы, появилась столица, а с нею и известное теперь всем государство амазонок. Впрочем, – тут Пентесилея усмехнулась – это ведь тоже одна из легенд. Я не уверена, что все именно так и было.

– Так, значит, вы – скифянки? – задумчиво спросил базилевс.

– Ну, не совсем. Во-первых, ты же знаешь, амазонки выходят замуж, чтобы продолжить род. Обычно брак временный, до рождения первой или второй дочери. А отцы наших дочерей – либо скифы, либо, персы, иногда фракийцы. И другие бывают... Случается и так, что мы принимаем к себе девочек и девушек, готовых дать обеты Артемиде и жить по нашим законам. И мы не спрашиваем, к какому народу та или иная девушка принадлежит – она все равно становится амазонкой... Но я хотела рассказать не об этом. Храм на острове Ламес построен амазонками, как я уже сказала, более тысячи лет назад. Когда-то, приручая дельфинов, наши предки осваивали острова Эгейского моря и на Ламесе нашли эту расщелину, а в ней статую. Она была здесь задолго до храма. Судя по совершенству работы, это – критская скульптура. Кто и когда ее изваял? Не могу сказать. Амазонки поняли, что это статуя Артемиды – на постаменте была надпись, хотя изображение очень сильно отличается от всех принятых…

Женщины принесли жертву богине – закололи козу (сюда плавали и на лодках). Жрица намеренно или случайно бросила тело жертвы в воду Чаши, и тогда все увидели невероятное: мертвая коза через некоторое время ожила, и рана на ее горле исчезла! С тех пор силу живой воды испытывали много раз. Она может очень быстро заживить любую рану, исцелить от укуса змеи. Она воскрешает даже умершего сутки назад – был случай, когда сюда привезли тело амазонки, павшей в сражении и столь любимой всеми, что тогдашняя царица решилась испытать судьбу. Та женщина «просыпалась» куда медленнее – прошли чуть не сутки, пока она открыла глаза. Ее спасло еще и то, что было холодно – тело не успело тронуть разложение. Во всех остальных случаях попытки оживить умерших два-три дня назад бывали безуспешны. И эта удивительная вода приходит и уходит, когда ей вздумается. Если бы сегодня Чаша оказалась пуста, мне пришлось бы ждать воду, возможно, несколько лун. Она обычно является пять-шесть раз в год и держится дней пять-семь. А иногда уходит в тот же день.

– И вы верите, что эту воду вызывает богиня Артемида, ваша покровительница? – спросил Ахилл.

– Я не знаю, откуда берется вода, – амазонка серьезно смотрела ему в глаза. – Это чудо мы держим в тайне, ибо если о нем узнают, из-за острова разгорится война пострашнее Троянской. Сам понимаешь.

– А если эту воду брать с собой? – спросил герой. – Она будет действовать вдали от Ламеса?

– Мы проверяли. Она и в двух шагах от храма уже не действует. Думаю, дело не в самой воде, а в чем-то, что выходит вместе с нею из недр земли. Или это такое место... Нам не узнать этого. Обряд искупления в нашем законе самый страшный. Я прошла через него, через смерть. А были и такие, кто не проходил.

– Вода уходила?

– Да. Такое случалось два раза. И сегодня могло случиться – ты же видел. Поэтому я и позвала тебя со мною – я знала, что ты будешь молиться за меня.

– Я молился. Второй раз я видел тебя мертвой. Но в первый раз ты не была мертва...

– И в этот раз не была. Я упала в воду в момент агонии, я не успела умереть и почти все чувствовала. Нарана сделала все настолько быстро, насколько было возможно, предельно уменьшив опасность. Она тоже любит меня.

Ахилл задумался.

– Я не зря спросил, действует ли вода вне этой впадины... Когда я отправлялся на войну, мой учитель, мудрейший Хирон, дал мне с собою чудодейственное средство – мазь, которая заживляет даже смертельные раны. Я убедился, что это так. Откуда она, Хирон не сказал. Сейчас я думаю – ее могли сделать из чего-то, подобного живой воде.

– Возможно, – Пентесилея с интересом посмотрела на базилевса. – И даже наверное. А эта мазь еще осталась у тебя?

– Ни капли. Именно с ее помощью я спас Гектора. Да если б и была, разве мы могли бы сами разобраться в ее составе? Думаю, и Хирон его не знал, не то сказал бы мне, наверное, как ее изготовить.

Вода в бухте прибывала. Пентесилея с тревогой глянула на своего спутника:

– Мы поплывем днем, будет теплее. Но все равно по дороге остановимся на одном островке – я не хочу, чтобы ты опять так закоченел.

– Ничего страшного, – после всего увиденного Ахиллу уже не казалось тяжелым обратное путешествие. – Думаю, к этому можно привыкнуть.

Они приплыли к берегу Троады, точно к тому месту, откуда начинали путь, когда уже стемнело. На берегу пылал костер, мирно бродили их кони, а у костра сидели юные амазонки, привествовавшие свою царицу (для них она все равно оставалась царицей) радостными криками.

– Они тоже знали, что тебе предстоит? – не без дрожи спросил Ахилл.

– Все амазонки это знают. Правда, Авлона не прошла посвящения и ей могли не рассказывать о храме Артемиды Ламесской, но она – наша лучшая разведчица, по сути она – уже воин, и для нее я сделала исключение. Пойдем греться.

Они сидели, закутавшись в плащи, и пили то самое жгучее, как огонь, вино, закусывая нежным мясом лани и хлебом. Девочки пили воду, не без зависти поглядывая на взрослых – им очень хотелось попробовать вина.

– Вот, Авлона, – сказала Пентесилея, с непривычной для амазонки нежностью проводя рукою по рыжей головке разведчицы, – завтра ты с Ахиллом поедешь в Трою. Мне кажется, мы нашли твою сестру, ту, которую ты все время вспоминала.

– Мою сестричку? – голос девочки зазвенел, она привстала, вся вытянулась, задрожав от волнения. – Мою милую сестричку?! Она жива? Да?!

– Если только я не ошибаюсь. Но и Ахиллу кажется, что вы с ней очень похожи. Вот вы и проверите. Ты ведь хочешь увидеть Трою?

– Очень, очень хочу! – Авлона захлопала в ладоши, совершенно забыв, что амазонке не пристало вести себя так легкомысленно. – А ты, царица... Ты не поедешь с нами?

– Ты же знаешь, – тут голос Пентесилеи вновь стал низким и жестким, – ты знаешь, что я должна вернуться на Ламес и провести в храме не менее пятидесяти дней. Это полагается делать после обряда искупления.

– О, боги! – воскликнул Ахилл. – Так ты что же, вернулась только из-за меня?!

– Мне не хотелось, чтобы ты плыл один. А вдруг не доплыл бы? – она чуть-чуть усмехнулась. – И Крита с Авлоной не узнали бы, что обряд уже совершен и я жива. Закон разрешает уехать на один-два дня, а после возвратиться в храм. Мы переночуем здесь, и утром ты отправишься с Авлоной и Критой в Трою. Ты ведь можешь прийти туда, когда захочешь, я правильно поняла?

– Могу. И что дальше?

– Если мы ошибаемся, мои амазонки уедут в Темискиру.

– Они поедут вдвоем так далеко?

Обе девочки рассмеялись, а Пентесилея лишь пожала плечами.

– Крита ездила уже не раз – это она привозила Приаму мое письмо с предложением помощи и привезла мне его ответ. Она прошла обряд посвящения, она – взрослая амазонка. Авлона будет с нею. Но я надеюсь, что она и в самом деле найдет свою сестру и тогда останется в Трое, во всяком случае, до моего возвращения.

– А потом? – вскричала девочка, – если моя сестричка жива, то тогда... Неужели мы не возьмем ее с собой в Темискиру?

– Не возьмем, – Пентесилея отвернулась и смотрела на пламя костра, тихонько отхлебывая вино из кожаной чашки. – Она замужем, Авлона, и у нее есть ребенок. Она ведь уже взрослая. Но ты сможешь остаться с нею или бывать у нее часто, живя в Темискире, или жить то там, то здесь, пока не решишь окончательно. Чего бы ты больше хотела?

– Я не знаю. Я подумаю и придумаю что-нибудь. Только бы она нашлась!

Пентесилея усмехнулась.

– Малышка, видно – очень хороший человек, раз спустя четыре с половиной года Авлона все еще помнит ее и так любит. И это забыв дом, отца, братьев...

– Андромаха – удивительная женщина, – сказал Ахилл и, забыв о крепости напитка, залпом допил его и едва не поперхнулся.

– Андромаха! – закричала Авлона и вскочила на ноги, уронив лепешку и кусочек мяса. – Ан-дро-ма-ха! Да-да, ее так зовут, да! Это она! Моя сестричка! У нее тоже рыжие волосы и зеленые глаза, и она – самая добрая на свете!

– Ну вот – и имя она вспомнила, – Пентесилея улыбнулась и странно посмотрела на Ахилла. – «Удивительная женщина»! Скажи, что и ты в нее влюбился! Ну?

Он даже не смутился, услыхав этот вопрос.

– Жена друга священна. Или ты не знаешь этого, царица? Ведь теперь тебя снова можно называть царицей, ты сохраняешь свои права?

– Сохраняю. Но когда ты увидел ее впервые, вы с Гектором еще не были друзьями.

– Тогда она была женой моего врага, а у меня в душе была одна лишь боль после смерти Патрокла. Нет, Пентесилея, женщину я полюбил только раз в жизни. И эта женщина – ты.

– Ты полюбил нашу царицу? – в восторге маленькая Авлона забыла обо всех правилах и о всякой сдержанности. – Так приезжай в Темискиру, победи десять амазонок и женись на ней! Можно я тоже буду с тобой состязаться?

– Почту за честь, – серьезно ответил Ахилл.

– Он победил уже столько амазонок, что может взять в жены половину города, – отрезала Пентесилея, гневно взглянув на лазутчицу, сразу смущенно нырнувшую за спину хохочущей Криты. – Хватит болтовни, не то ахейцы будут заявлять, что все амазонки – пустоголовые дурочки и не говорят умных вещей, а только трещат, как тетерки! Расстилайте свои мешки и плащи, и чтоб до рождения звезд вы спали, слышите?! А мы еще немного выпьем вина и поговорим.

Они проговорили до самой утренней звезды. Сзади к Ахиллу подошел Рей и ткнулся в плечо теплой шелковистой мордой. Герой потерся об нее щекой.

– Я его укротила и объездила, а он все равно выбирает тебя, – сказала задумчиво амазонка. – Все выбирают победителей.

Он даже вздрогнул: она почти повторила мысль Гектора и его слова, о которых не могла ничего знать.

– Ты после Ламеса вернешься сюда? – почти робко спросил базилевс. – Я тебя еще увижу? Если скажешь «да», я задержу отплытие мирмидонских кораблей.

– А когда оно назначено? Когда уплывают ахейцы?

– Возможно, вскоре после праздника Аполлона. Но я буду тебя ждать.

Она молчала, задумчиво и печально глядя на море. Потом проговорила:

– После обряда искупления исчез шрам от раны на бедре, той, что нанесло твое копье. Он был совсем свежий, и живая вода стерла его. А старые остались. Если бы все раны могли исчезнуть... Я вернусь, Ахилл. Дождись. Только ничего обещать не стану.

– Я не прошу никаких обещаний, Пентесилея. Но мне нужно снова увидеть тебя!

Она засмеялась и выплеснула в костер остатки вина из своей чашки.

Огонь вспыхнул ярко, метнулся вверх алыми языками и вновь упал, лениво ползая по угольям и деловито треща. Ночь кончалась.

А утром они расстались.

Глава 5

Праздник начался на рассвете.

Едва первые проблески зари окрасили вершины холмов, Троянскую долину огласили мощные и стройные звуки. Они напоминали пение флейт, но были в сотни раз сильнее и глубже, а мелодия, в которую они слагались, при всей своей простоте, поражала красотою. Это звучали лонтры, музыкальные инструменты, которыми в Трое всегда сопровождали любое торжественное событие. Лонтра внешне походила на флейту, только была гораздо длиннее и толще, и вместо дырочек в ней проделывались узкие отверстия-щели, расположенные возле широкого конца. Ее делали из особых пород дерева и вставляли внутрь трубку, свернутую из тончайшей пластины серебра[45]. Голос лонтры оглашал огромное пространство, с ее помощью можно было подавать сигналы армии во время сражения, но инструмент считался священным и использовать его для битвы запрещалось, поэтому в армии пользовались обычным сигнальным рогом.

Впервые за двенадцать лет Скейские ворота распахнулись не для того, чтобы пропустить отряды воинов. Они раскрылись во всю ширину, но какое-то время в них не было видно никого, кроме городской стражи. И вот появились десятка два юношей, облаченных в длинные пурпурные хитоны. Это младшие жрецы храма Аполлона шли торжественным шагом, неся огромные гирлянды цветов. Вторя голосам лонтр, они пели утренний гимн богу Аполлону и славили свет солнца и наступление утра. За ними показались музыканты с лонтрами, затем флейтисты и девушки с кифарами. Но кифары и флейты пока молчали, их время не настало.

В величавую музыку лонтр вторглись гулкие удары тимпанов. Их несли мальчики, одетые в светлые туники и яркие плащи, в венках из веточек туи, дерева любви. Вслед за ними показалась процессия жрецов. Старшие жрецы Трои, подобно египетским служителям богов, носили только белую одежду, но у них она была украшена золотой или серебряной каймой, а на груди всегда вышивались символы божества, которому посвящал себя жрец.

Впереди шли жрецы Аполлона в лавровых венках, вышитые ветви лавра украшали их одеяния. Они вели белых овец, которых предстояло первыми принести в жертву. Завершить праздник, впервые за много-много лет, должна была величавая гекатомба[46], совершаемая в честь окончания войны и заключения мира. Но предназначенных для нее быков пока держали в загонах на склонах холма.

Следом за жрецами Аполлона выступали жрецы храма Зевса (только раз в году они бывали вторыми в праздничном шествии, когда повелитель богов уступал на один день славу и почести своему лучезарному сыну). Потом двигалась процессия храма Афины Паллады, неся перед собою золотую фигурку богини – знаменитый Троянский палладий[47], за ними шли жрицы храма Артемиды-девы и жрецы Посейдона. Служители храма Диониса по обычаю несли для жертвоприношения кувшины с вином и корзины плодов. Шествие жрецов замыкали служители таинственной Астарты – высокий седовласый Лаокоон и двое его сыновей. Только они были не в белых, а в темно-синих одеждах, украшенных вышитыми серебром змеями. В их руках были посохи, каждый из которых завершался резной змеиной головой. Лаокоон, в отличие от своего отца, мрачного Адамахта, не носил привешенного к концу бороды змеиного черепа, да и нрава был не столь угрюмого, а потому не внушал троянцам трепета и тайной неприязни. Следом за жрецами шли юноши и девушки с лавровыми ветвями в руках.

Процессия выливалась из Скейских ворот и, огибая восточный угол стены, медленно поднималась по когда-то людной, ныне же пустынной дороге к холму Аполлона, к храму, построенному, по преданию, основателем города Критским героем Илом, откуда и происходило второе название великой Трои – Илион. Здесь должно было состояться первое жертвоприношение и прославление бога-покровителя города. Оно всегда происходило на восходе солнца, но последние двенадцать лет совершалось в стенах Трои, в самом же храме одиноко и бесстрашно служил только старый Хрис, который теперь готовился встретить шествие и возглавить службу.

Пока жрецы, музыканты и лавроносцы открывали праздник, огромная городская площадь заполнялась людьми. Здесь были теперь все жители Трои: самые юные и самые старые, семьи с детьми – большими, маленькими, грудными. Богатые и бедные, ремесленники и воины, торговцы, не забывшие взять с собою понемногу товара, чтобы предлагать его во время праздника, рабы, либо сопровождавшие своих хозяев, либо отпущенные по случаю торжества и вольные в этот день делать, что им вздумается, гетеры из верхнего города, виноделы, охотники и пастухи, заранее пришедшие в город из далеких сел – весть о том, что наступил мир, ворота откроются и праздник пройдет за пределами Трои, облетела, кажется, уже всю Троаду.

Собравшиеся ждали царской колесницы. Она не замедлила выехать из дворца и, встреченная ликующими криками, двинулась к золоченой статуе Троянского Коня. Приам, на этот раз одетый с утонченной роскошью восточного царя, но без показной пышности, стоял в колеснице рядом со своей женой. На Гекубе было густо-малиновое платье, расшитое по вороту рубинами, и сплошь затканное золотом покрывало из тончайшей, совершенно прозрачной ткани. Царские венцы были обвиты венками лавра. За колесницей Приама показалось еще несколько – в них ехали его уцелевшие в битвах сыновья, брат царя Анхис и племянник Эней, самые знаменитые троянские герои. Появление колесницы Гектора было встречено ревом толпы, перекрывшим звучание лонтр и тимпанов. Люди бросали в колесницу цветы и ветки туи, пытались, подпрыгнув, дотронуться до своего героя, ликуя, желали ему победы в состязаниях. В этот день – и об этом уже все знали – Гектор, впервые после своего тяжелого ранения, собирался вновь померяться силами с другими героями на больших праздничных играх. Он смеялся в ответ на приветствия, здоровался с воинами, окружившими колесницу, то и дело осаживал своего возницу, чтобы тот, в усердии не отстать от колесницы Приама, кого-нибудь не задавил. Троянцы были так рады Гектору, что почти никто не заметил одной особенности: на голове героя был не лавровый венок, как на всех царских сыновьях и знати, а простой серебряный обруч, который он носил и в обычные дни.

Когда царская колесница достигла Троянского Коня, произошло то, чего все ждали, о чем за годы войны успели почти забыть – статуя ожила! Огромный конь медленно и величаво тронулся со своего места и, сопровождаемый ликующими криками, двинулся к Скейским воротам. Рассвет уже наступил, уже разгоралась над холмами заря, и в ее блеске великолепная статуя сверкала чистым золотом. Колеса, спрятанные в копытах коня, были совершенно незаметны, механическое устройство, приводимое в движение двенадцатью находившимися внутри статуи рабами, работало бесшумно и со стороны казалось, будто Троянский Конь действительно ожил и движется сам по себе!

Ахилл, Одиссей и Антилох стояли на выступающей сторожевой площадке Троянской стены, справа от Скейских ворот, и во все глаза следили за великолепным шествием.

Ахилл был приглашен на праздник Аполлона давно, и был единственным ахейцем, получившим приглашение от самого царя, притом еще до окончательного заключения мира. Когда соглашение с Агамемноном было достигнуто, назначено время выплаты дани и вооруженное противостояние прекращено твердыми приказами с обеих сторон, ахейским базилевсам передали, что Приам будет рад, если кто-то из них захочет посетить его праздник, и что им будут оказаны почести. Атриды побороли искушение, не подозревая на этот раз коварства со стороны Приама, но разумно рассудив, что любое случайно брошенное слово, нечаянная обида, неосторожный намек могут вновь вызвать вражду. К тому же, если идти в Трою им, то надо брать и воинов, а уж стычку между ними и воинами троянскими можно считать предрешенной – двенадцать лет смертельной ненависти не могли быть забыты за несколько дней. Возможно, втайне гордым братьям Атридам и хотелось бы чтобы случайная ссора привела к возобновлению войны, однако теперь это было вдвойне невозможно: Ахилл уже никогда не будет сражаться с троянцами, и у троянцев снова есть Гектор...

Но базилевсу итакийцев хитроумному Одиссею, было не справиться со своим любопытством, к тому же он искренне радовался миру и совершенно не собирался его нарушать. Он не питал жгучей ненависти к троянцам, зато любил Ахилла и был ему бесконечно благодарен за прекращение войны. И когда мирмидонский базилевс предложил ему пойти на праздник Аполлона вместе с ним, сын Лаэрта с радостью согласился. Что до Антилоха, то ему, не помнившему настоящих праздников на родине, очень хотелось повеселиться, да и увидеть Трою тоже хотелось.

Они пришли едва стало светать, и имя Ахилла, названное страже, тотчас раскрыло перед ними ворота. Более того, когда сообразительный Одиссей, понимавший, что, стоя внизу, они мало что увидят, попросил у начальника стражи позволения подняться на стену – чтобы посмотреть начало праздника с ее высоты, тот позволил, лишь незаметно отдав своим воинам приказ следить за ахейцами. Но сделано это было из простой добросовестности.

– Как она едет, эта фигурища? – прошептал Одиссей, любуясь величавым движением Троянского Коня. – В жизни не видывал ничего подобного! У нее наверняка внутри люди.

– Так и есть, – кивнул Ахилл. – Но что за красота, а! Как тебе город?

– Ты был прав, – Одиссей огляделся, обозревая освещенную рассветом Трою, улицы которой были полны людей и оттого особенно нарядны. – Она прекраснее Микен, прекраснее Критских городов, прекраснее Афин. Отсюда всего города не видно, но и того, что я вижу, довольно, чтобы это сказать. И все же, друг мой, при мысли, что я скоро увижу мою серенькую Итаку и мой дворец, сложенный из неотесанных как следует плит и ничем особо не украшенный, и единственный в моих владениях город, где дома одноэтажные, с крохотными окнами, вымазанные глиной – при мысли об этом меня прошибает слеза, а ты знаешь, что я не охотник плакать... Моя Итака кажется мне красивее этого величайшего из городов, и я рвусь к ней всей душою. Но, честно сказать, хорошо, что нам не пришлось все здесь пожечь и порушить. Гнусное было бы дело!

– Как нарядны колесницы царя и царевичей! – прошептал Антилох, во все глаза рассматривая шествие. – Приама я никогда в жизни не видел... Красивый старик. А жена его даже и старухой не кажется! Неужели это она ему нарожала столько сыновей, что мы за двенадцать лет всех не перебили? А кто дальше? Ба-а! Гектор! Никогда его не видел без доспехов. Он же совсем еще молодой... А это кто – Деифоб, что ли? Как ему повезло год назад, что у меня наконечник соскочил с копья... Не то бы он уже так не катался! О, богоравные базилевсы! – тут юноша возвысил голос, не в силах сдержать возмущения. – Посмотрите-ка на пятую колесницу! Это же Парис! И улыбается, и машет рукой, как все троянские герои, будто он тоже герой! Ах ты, собака... Ну, был бы у меня лук!

– Живо уйми свой пыл! – воскликнул Ахилл, хватая Антилоха за руку и с некоторой тревогой оглядываясь на троянскую стражу. – Мы здесь гости. Это первое. Второе – он совсем не улыбается, а строит кислосладкую мину, чтобы не выглядеть хуже всех. С чего ему улыбаться-то? У него жену увезут через несколько дней, опозорят на всю Трою, какие уж тут улыбки!

– А в-третьих, – подхватил Одиссей, – ты стоишь так близко к краю стены, что можешь с нее свалиться. Мне и тебя было бы жаль, но еще меньше хотелось бы, чтобы ты сломал шею кому-то из троянцев внизу и поставил под угрозу договор с Приамом и наш счастливый отъезд из-под стен этого великолепного города!

Под торжественную музыку лонтр и тимпанов Троянский Конь миновал ворота и выехал на дорогу, увлекая за собой царскую колесницу и все шествие. Когда колесница Гектора уже поравнялась со Скейскими воротами, троянский герой, внимательно оглядывавший толпу, с недоумением сказал стоявшему рядом с ним юному Троилу:

– Не могу понять, где Ахилл? Людей очень много, но не мог же он, с его-то ростом, среди них потеряться... Или я ослеп?

– Ты не ослеп, брат, ты просто не туда смотришь, – невозмутимо ответил юноша. – Посмотри наверх!

Гектор живо вскинул голову и увидел Ахилла почти над собою, на выступе стены.

– Ахилл! Да продлят боги твои дни, и чтоб тебя нимфы в лесу защекотали до икоты! – загремел Приамид, не смущаясь тем, что слышат его не только собравшиеся вокруг троянцы, но, вероятно, и царь с царицей, ибо их колесница отъехала еще недалеко – Что ты делаешь на стене?! У меня чуть глаза не лопнули, пока я тебя высматривал... Спускайся поскорее и садись в мою колесницу! Быстро, или из-за нас в воротах застрянет все шествие!

– Здравствуй, Гектор! – так же громко ответил Пелид. – Сейчас спущусь... Но со мною Одиссей, сын Лаэрта, базилевс итакийцев, и сын нашего мудрого Нестора Антилох. Я не хочу оставлять их!

– И не оставляй! Спускайтесь, достойные мужи! – Гектор махнул рукой спутникам Пелида. – Колесниц у нас много. Вниз, скорее! И садитесь, куда захотите, а наши великие мужи потеснятся ради гостей!

Толпа троянцев, между тем, живо разобралась, что к чему. Не успел Ахилл спуститься по крутой каменной лестнице, как навстречу ему уже ринулись десятки людей с цветами и пучками туи, и громовой рев, только что сопровождавший Гектора, обрушился на ахейского героя:

– Слава великому Ахиллу!

– Слава самому благородному и великодушному из наших бывших врагов!

– Хвала сыну Фетиды!

Ахилл подумал, что добраться до колесницы Гектора ему теперь будет нелегко. Он свободно раскидал бы эту толпу в стороны, если бы она состояла из одних мужчин. Но к нему мчались, вопя от восторга, старики, женщины с детьми, какие-то мальчишки, девушки...

– Береги колесницу! – крикнул герой и прыгнул с последней площадки лестницы.

Он одолел в воздухе локтей двадцать, пролетев над головами троянцев, и с грохотом обрушился в колесницу, как раз между Гектором и в ужасе вжавшимся в борт Троилом.

– Привет тебе, друг! – крикнул он, обнимая хохочущего Гектора.

– Считай, что первое состязание ты уже выиграл! – воскликнул тот.

Между тем Одиссей и Антилох, воспользовавшись общей суматохой, тоже спустились со стены и, не раздумывая долго, кинулись оба к разным колесницам, ибо приглашение Гектора уже делало их вторжение уместным и не совсем дерзким.

– Как я рад тебя видеть, хитроумный Одиссей! – вскричал Эней, едва успев отстраниться, когда итакиец вскочил в его повозку. – Давно мы не виделись...

– Я рад тебе еще больше, отважный Эней! – Одиссей улыбался широчайшей улыбкой. – Мы с тобой хорошо дрались, и на поле боя нам вдвоем было тесновато... А вот в колеснице и тебе, такому большущему, и мне, тоже не маленькому, места хватает вполне. Троянские колесницы просторнее наших.

– Да и Троя, видать, попросторнее твоей Итаки! – ухмыльнулся Эней, понимая, что выкинуть дерзкого ахейца из колесницы не может.

– Только что я говорил об этом Ахиллу! – согласился Одиссей. – Я восхищаюсь великой Троей и оттого еще больше скучаю по Итаке.

– И тут я тебя понимаю! – вполне искренно ответил простодушный Эней, и оба героя решили, что все же уместятся в одной повозке...

Что до Антилоха, то он оказался в колеснице Деифоба и хотел было тут же из нее выскочить, опасаясь гнева царского сына – мало того, что сам он был не царской крови, но однажды чуть не прикончил этого самого Деифоба... Однако молодой троянец радушно улыбнулся и воскликнул:

– О, это ты, отважный ахейский юноша! Рад тебе. Год назад твоя небрежность спасла мне жизнь. Как же можно было перед битвой не проверить, хорошо ли закреплен наконечник твоего копья? Не обижайся – я пошутил! Меня зовут Деифоб. А как твое имя?

– Антилох, сын Нестора. Можно с тобою ехать? Я не из царей...

– Так и я всего лишь из царевичей. Поехали!

Троянский Конь в это время уже поднимался по дороге, ведущей к храму Аполлона. За Конем следовала царская колесница, за нею – дворцовая стража, потом – колесницы царевичей и знати, а вокруг и за ними – громадная толпа троянцев.

– Так мало стражи! – удивленно сказал Ахилл Гектору. – Это все же неразумно... Мир заключен, но ахейцы еще здесь.

Гектор засмеялся.

– Все знали, что ты сегодня придешь в Трою. Кого же нам бояться? И воинов здесь достаточно. А оружие в праздник ни к чему выставлять напоказ. Да, а у меня к тебе просьба...

– Проси, о чем хочешь!

– Можно мне надеть лавровый венок?

Ахилл подумал, что его друг шутит.

– Почему ты спрашиваешь у меня? Все ваши герои в венках...

– В том-то и дело. По нашему обычаю воин, в промежутке между двумя праздниками Аполлона проигравший состязание или, тем более, поединок, не может надеть лавр. Если только не разрешит его победитель.

– О, боги! Мог бы и не спрашивать...

– Спасибо! Троил, мой венок!

– Я говорил тебе, что можно не спрашивать? – и младший Приамид вытащил из-под плаща и протянул брату венок, – Надевай скорее.

Солнце вставало над холмами. И когда первые его лучи коснулись кровли белого, как снег, храма, золотой конь остановился перед его лестницей, и жрецы, уже стоявшие толпой на ступенях, запели гимн Аполлону.

* * *

Как ни хотелось Мише и Ане дослушать до конца события троянского праздника, но пришлось смириться: наступало утро, им нужно было спешить на первую электричку, да и Александр Георгиевич, при всей его привычке к долгим лекциям, уже начал терять голос.

Приехать в следующий раз им удалось только спустя неделю.

А до того они совершенно серьезно спорили меж собою, какие состязания состоятся во время праздника Аполлона и кто возьмет за них награды. Дошло чуть не до заключения пари, но устроить тотализатор не удалось: деньги в семье все равно были общие…

Глава 6

– Ну так что же, Гектор? Может, пока не поздно, откажешься состязаться со мною? Любому олуху понятно, что сейчас ты меня не одолеешь – не те силенки! Скажи, что сразу сдаешься – меньше будет позора!

Говоря так, могучий Эней небрежно прохаживался между деревянными скамейками, играя своими великолепными мускулами, потряхивая плечами и похлопывая себя по груди и бедрам. Он еще не снял праздничных одежд, но всем своим видом показывал, что готов к состязаниям.

Когда закончилось торжество на холме Аполлона, Троянский Конь и с ним вся праздничная толпа спустились вниз, вновь обогнули городскую стену и отправились прямо к морю. Золоченая статуя остановилась почти у самой линии прибоя, в том месте, где, по преданию, вышел из воды волшебный конь Аполлона, указавший Илу, в каком месте строить город. Коня развернули головой к городу и к огромному стадиону, который всего за один день очистили от травы и кустов, которыми он за двенадцать лет успел зарости. За все время осады ахейцы так и не заметили этого сооружения, хотя вокруг него и в нем самом не раз кипели их битвы с троянцами. Не заметили потому, что он выглядел всего лишь как громадная, но неглубокая впадина на равнине, окруженная неровными рядами камней, казалось бы, естественного происхождения. Но теперь, когда убрали траву и выгребли наметенный ветрами песок, когда вокруг расположенных радиальными овалами и образующих прихотливые ряды камней поставили еще и множество деревянных скамеек, покрыв их и камни циновками и коврами, когда с восточной стороны расставили роскошные кресла для царской семьи и знати, сразу стало заметно, что это специально устроенное и очень удачно расположенное сооружение для состязаний. Впадина и часть камней были здесь и до основания Трои, все остальное создали искусные троянские архитекторы, придав стадиону самый естественный вид, не нарушающий торжественной гармонии окрестностей.

В промежутке между утренним шествием и началом игр троянцы закусывали, разложив прямо на скамейках принесенные с собою лепешки, виноград и фиги. Рабы разносили родниковую воду в больших кувшинах, наливая ее по просьбе желающих в тыквенные чашки. Торговцы и торговки предлагали хурму, орехи и молоко. Почти никто не вернулся в город, хотя времени до начала состязаний оставалось достаточно. Люди наслаждались свободой, возможностью не прятаться за стенами, встречать праздник на берегу моря. И день был солнечный, почти жаркий, хотя и стояла уже поздняя осень.

Приам, Гекуба, дети и родственники царя заблаговременно расположились на своих местах. Андромаха усадила к себе на колени вновь обретенную сестру и не расставалась с нею. Маленькая амазонка, которая прежде ни за что не села бы к кому-то на колени, даже не смущалась этим – она была совершенно счастлива.

– Правда, у меня самая красивая сестричка на свете? – обратилась Андромаха к Ахиллу, когда он, вместе с Антилохом и Одиссеем, подошел приветствовать царя, в тот момент занятого разговором с одним из жрецов.

– Хваля ее, ты хвалишь себя! – ответил герой. – Теперь, когда вы рядом, вас просто трудно различить – только одна больше, а другая меньше. Ну что, Авлона, останешься в Трое с сестрой, или вернешься в Темискиру?

Юная лазутчица смутилась.

– Я еще не знаю. Я бы хотела жить иногда там, иногда здесь... Я еще спрошу царицу, мою приемную маму.

– Она сказала, что ты сама будешь решать, – заметил Ахилл. – Андромаха, а как было имя твоей сестры в Фивах?

– Лонита. Мы звали ее Лона. Так она и назвалась амазонкам. Но раз теперь ее зовут Авлоной, и ей нравится, то пускай так и будет.

В это время Приам, ответив на вопросы жреца, повернулся, увидел своих гостей и поспешно поднялся. Более того, он сошел со своего сандалового кресла и, подойдя, низко поклонился Ахиллу, подчеркивая, что радуется ему и почитает его больше всех собравшихся.

– Спасибо, что ты пришел сегодня на наш праздник, великий герой! Отныне это и твой праздник. Я прошу тебя сесть рядом со мной и моей женой, чтобы вместе с нами смотреть состязания. Сейчас лучшие в Трое бегуны и лучники, борцы, метатели диска и копья, колесничии и кулачные бойцы встретятся в честных битвах. Каждая победа принесет победителю лавровый венок с золотой нитью. Все уже готово. Вас, достойные ахейские мужи, я тоже прошу сесть на почетные места. Хвала богам, приведшим вас сюда, чтобы упрочился мир после стольких лет кровавых битв. Зевс-громовержец сжалился над нами!

Ахилл принял приглашение, но сел поближе к Гектору, который, в отличие от Энея, не спешил вставать с места и выставлять напоказ свою готовность к соревнованиям. Эней всеми силами задирал своего вечного соперника, бахвалился и дразнил Приамида, тот же оставался невозмутим.

– У тебя нет желания поколотить этого наглеца? – шепнул другу Ахилл. – Он ведет себя просто невыносимо!

– О, у нас это принято перед играми! – усмехнулся Гектор. – Все друг друга дразнят. А мы с Энеем всегда выходим вперед и всегда сражаемся друг с другом. В беге, скажем, Эней не силен, а что до борьбы или метания диска, то тут его превзойти трудно. Он старше меня на четыре года, и пока я был мальчиком, он иной раз побеждал. В последние четырнадцать лет такого не случалось. Но сегодня я действительно могу проиграть.

– Почему?

– Еще не до конца восстановились силы, – пожал плечами герой. – В последние дни я много упражнялся, но вижу сам: пока не все в порядке. Однако буду стараться.

– Ничего, ничего! – прошептал Ахилл, которого подтрунивания сына Анхиса над Гектором злили куда больше, чем самого Гектора. – У него тоже не так давно были сломаны ребра... А надо было расшибить ему башку!

– Он, в сущности, славный малый, – миролюбиво заметил Гектор. – А что чванлив, так это в отца... Ну вот, начинают!

Лонтры загремели над стадионом, подавая сигнал к открытию состязаний. Поднявшись со своего места, Приам приветствовал собравшихся, как сделал это и накануне, возле храма. Троянцы отвечали своему царю громкими радостными криками.

Состязания начали юноши и мальчики, многие из которых еще не посвятили своих волос Аполлону, но готовились это сделать. Они соревновались в беге – им предстояло трижды обежать огромный стадион, в метании дротиков и в прыжках. Почти все состязания выиграл Троил, хотя не раз и не два его победы оказывались под угрозой – многие троянские подростки были сильны и ловки, и сын царя знал: уступи он хотя бы немного, жрецы Аполлона, наблюдавшие за ходом борьбы, не посмотрят на его высокое происхождение. Троил выиграл три лавровых венка из пяти и, совершенно счастливый, мокрый от пота и задыхающийся, возвратился на свое место. Раб подал ему кувшин, кусок мягкой ткани и свежую тунику.

Зрители шумно приветствовали юных героев, но самое главное было впереди, и все с напряжением ждали, когда же начнут мериться силами лучшие бойцы Трои.

Вновь зазвучали лонтры, и глашатаи объявили, что вызывают взрослых мужей, желающих состязаться в беге. Этим соревнующимся предстояло испытание куда более сложное, чем мальчикам: они должны были обежать вокруг стен Трои, неся каждый лавровую ветку и, вернувшись, положить их к ногам Троянского Коня. Это было очень трудное состязание и, прежде, чем выйти на проведенную жрецами исходную черту, многие атлеты серьезно раздумывали.

Первым, как обычно в этом соревновании, выступил вперед красавец Антенор. Он не состоял в родстве с царем, но был из богатой и уважаемой в Трое семьи, а главное – за время битв показал себя одним из самых отважных воинов, хотя при этом, так же, как Гектор, в самом начале настаивал на том, чтобы возвратить Елену Аргивскую Менелаю. Скинув одежду и оставшись в набедренной повязке и сандалиях, Антенор подошел к черте и поклонился царю. Его высокий рост, безупречное сложение, тонкое благородное лицо вызвали восхищенный шепот среди молодых троянок – женщинам в Трое не возбранялось присутствовать на состязаниях и даже иной раз участвовать в них, и они всегда этим пользовались.

Вслед за Антенором вышли еще несколько воинов. Эней призадумался, но остался на своем месте – этого состязания он не выигрывал никогда.

– Ну, пожелай мне удачи! – сказал Гектор Ахиллу и встал, через голову стаскивая свой алый, расшитый золотом хитон и бросив его на скамью, рядом с золотым поясом и широким, украшенным звездами плащом. Такие роскошные одежды герой надевал только в самые большие праздники.

– Помни, что я тебе говорил несколько дней назад! – прошептал Ахилл. – Делай не один рывок, а несколько: в начале бега, в середине – если сможешь раза два, и самый главный – в конце. Делай это неожиданно. Тогда твои соперники измотаются и устанут. Сбереги силы для самого последнего рывка – он важнее всего. Ты выиграешь!

– Я постараюсь, – ответил Гектор и вышел вперед.

Стадион приветствовал его громовым: «Эвоэ! Да здравствует Гектор!» Многие в восторге повскакали с мест. Гектор был сложен так же идеально, как Антенор, при этом на голову выше, и его величавая красота в который раз больно ранила многих здешних красавиц, вызвав зависть к Андромахе, провожавшей мужа ласковой, ободряющей улыбкой.

– Ты, Гермес, покровитель атлетов, даруй ему победу! – прошептал Ахилл.

Ударил гонг, и бегуны, рванувшись с места, миновали выход со стадиона и вскоре скрылись из глаз. Только пыль поднялась на дороге. Пока все ждали их возвращения, на стадионе началась любимая в Трое игра с молодым бычком – храбрые юноши и даже некоторые девушки дразнили годовалого быка и удирали от него под хохот и радостные вопли зрителей, а иные со всего разбегу перескакивали через его спину. Опасаясь, чтобы бычок не кинулся на зрителей, распорядители игр поставили вокруг стадиона стражников с копьями и сетями.

– У нас тоже так играют! – воскликнула Авлона, привставая на скамье и увлеченно следя за игрой. – Андромаха, можно и я с ними побегаю?

– А ты раньше уже играла? – не без страха за сестру спросила молодая женщина.

– Раз десять! И быки у нас злее. Можно, да?

Андромаха разрешила, и играющие поразились, увидав, как маленькая хрупкая девочка бесстрашно прыгает прямо через голову быка, кидается ему под ноги и моментально выкатывается из-под них, целая и невредимая. Она закончила это развлечение, вскочив быку на спину и, в то время, как он фыркал и прыгал, всеми силами стараясь ее сбросить, хлопала в ладоши и кричала на критском наречии, которое было для нее родным, и которым она пользовалась и в Темискире:

– Бык – прыг, прыг, прыг,

А тимпан – бам, бам, бам!

Прыгай, прыгай! Сколько не носишь,

А меня не сбросишь!

Она вконец измотала бедного бычка и спрыгнула с его спины, лишь когда он в растерянности остановился, мотая головой, тяжело поводя боками и сопя.

– Какая же ты храбрая! – воскликнула Андромаха, переводя дыхание и целуя сестренку.

– Я – хорошая амазонка! – девочка обняла сестру и прижалась к ней. – Ахилл обещал мне, что когда будет состязаться с амазонками, чтобы жениться на нашей царице, то и меня изберет в соперницы!

– Так ты женишься на Пентесилее, Ахилл?! – Андромаха даже не скрывала радости.

– Посмотрим, – Ахилл, к досаде своей, залился краской и поспешно отвернулся. – Я бы этого хотел. Смотрите, вот они бегут!

Действительно, в это время показались бегуны. Мокрые от пота, вложившие в этот долгий бег все свои силы, они старались теперь из последних сил – от Скейских ворот, где им надлежало повернуть, до заветной фигуры Троянского Коня было еще не меньше двадцати стадиев.

Впереди всех мчался Антенор, за ним, чуть отставая, царский колесничий Ликон. Гектор был третьим, и всем показалось, что ему уже не догнать двух первых бегунов – Ликон опережал его на два десятка шагов, при этом лицо героя выражало предельное напряжение.

– Гектор, Гектор! – заорал стадион.

– Антенор, ско-о-о-рей!!! – кричали друзья и сторонники красавцавоина.

– Ликон, еще немножко! – орали колесничии, собравшись отдельной группой и всеми силами поддерживая своего товарища.

Весь стадион стоял. Все кричали и размахивали руками.

Оставалось около двух стадиев, когда Ахилл что есть силы заорал, перекрывая общий гвалт:

– Теперь давай! Давай, Гектор! Ну-у-у!!!

Троянский герой услышал его, и это, казалось, придало ему новых сил. Он вдруг увеличил быстроту бега и невероятным усилием настиг Ликона. Ему оставалось три-четыре шага до бегущего впереди Антенора.

– Гектор, догоняй! – кричали троянцы.

– Не уступай, Антенор!

Еще рывок. Вот уже и фигура Коня. Она надвигалась на бегущих, сияя в лучах полуденного солнца. Еще шаг, еще...

Плечи бегунов сравнялись.

Оба, вытянув руки с лавровыми ветвями, одновременно, шаг в шаг, достигли Коня. Но в последнем шаге Гектор на долю мгновения опередил соперника, и его лавровая ветвь коснулась ноги Троянского Коня чуть раньше.

– Ге-е-ектор! – ревел стадион.

Он выиграл! – закричал Ахилл, с высоты своего роста видевший все до мельчайших подробностей – Гектор выиграл!

Ликон, подбежавший третьим, бросил свою ветвь к ногам статуи, и лишь в это время у Скейских ворот появились целой группой остальные бегуны. На несколько стадиев отстали они от троих сильнейших.

Жрецы некоторое время совещались. Им трудно было решить, точно ли первой коснулась Коня лавровая ветвь Гектора, или обе ветви были брошены одновременно. Однако большая часть зрителей видела, что произошло на самом деле, видели это и царь с царицей.

– Поздравляю с первой победой в сегодняшнем состязании, сын мой! – воскликнул, вставая, Приам, когда Гектор, покрытый потом и пылью, счастливый и ликующий, подошел к нему, чтобы принять обвитый золотой нитью венок – Ты хорошо начал!

– И плохо закончишь, Гектор! – усмехнулся со своего места Эней.

И надо же было выложить столько сил в этом состязании, что пристало мальчишкам, а не нам, зрелым мужам! Вот теперь в борьбе я из тебя лепешку сделаю!

– Хвались, хвались! – усмехнулся герой, с наслаждением опрокидывая на себя поданный рабом кувшин воды. – Тебе куда уж бегать... Ты тяжел, как медный сундук! Но поднять тебя и опустить на лопатки мне это не помешает!

Следующим было состязание лучников, и тут не было равных Парису. Он уже несколько лет участвовал далеко не во всех видах состязаний, зная, что многие проиграет, но этого не пропускал никогда. Его стрелы поражали даже самую далекую цель, в воздухе догоняли выпущенную на волю птицу, рассекали пополам подброшенное вверх яблоко. Венок достался ему заслуженно, и зрители приветствовали его криками, хотя павший на Париса позор, решение царя отнять у него жену и вернуть Менелаю, усилили неприязнь, которую многие троянцы испытывали к похитителю Елены.

– Может ли кто-нибудь выстрелить лучше меня? – по обычаю громко вопросил победитель.

Никто не отозвался.

Парис, обычно страшно кичившийся своими венками, теперь только один раз поклонился стадиону и сел на свое место, с видом растерянным и унылым. На притворство у него уже не хватало мужества. Да и Елены, всегда поздравлявшей его с победами, не было рядом – она в этот день отказалась ехать на стадион.

Глашатаи объявили соревнования борцов. Стали выходить самые могучие троянские богатыри и по жребию делиться на пары. Всего оказалось двадцать две пары. Боролись до того момента, пока один из соперников не прижимал другого спиною к земле. Победители снова делились на пары, и состязание продолжалось. Троянцы знали, что здесь едва ли возможны неожиданности: последними чаще всего оказывались Гектор и Эней. Но все равно за борьбой следили с волнением, напряженно – это было одно из самых любимых состязаний праздника.

В предпоследнем поединке соперником Энея оказался могучий Деифоб, Гектору выпало бороться с Сарпедоном. Дальний родственник царя Сарпедон, сорокалетний воин, мощный, как бык, отличался, к тому же, ловкостью и быстротою движений, и в борьбе Гектор считал его более опасным соперником, чем Энея. Они дрались долго, совершенно друг друга измотав – пока, наконец, Гектор не собрал все силы и не поднял соперника над головой, сжав его ребра. Он держал его долго, как Геракл Антея[48], покуда силившийся вырваться Сарпедон не потерял осторожности и не пропустил обманного движения героя. Он опомнился, уже лежа на спине, придавленный к земле обеими лопатками. Стадион ревел и бушевал. Но Сарпедон был незлобив, к тому же он очень любил Гектора.

– Ну, ну! – воскликнул он, когда Гектор подал ему руку и помог подняться. – Вижу, ты совсем оправился от ран, великий Гектор! Хвала богам! Посмотрим же, с кем тебе придется завершать состязание – Деифоб, может, и чуть послабее Энея, но уж точно ловчее!

Поединок Энея и Деифоба, действительно, затянулся. Все видели, что герои оказались равны. Возмужавший за последнее время Деифоб лишь немного уступал исполинской силе Энея, а быстрота его движений была вдвойне опасна грузному богатырю. Но Энею повезло – его молодой соперник оступился, упал на одно колено и встать уже не сумел – противник обрушился на него сверху всей тяжестью.

Ахилл очень волновался, увидев, как его друг выходит на поединок с Энеем. Одиссей, незаметно подсевший к нему, подтвердил эти опасения:

– Лучше бы Гектор отказался от этого состязания... Здесь же почти вся нагрузка не шею, а у него после поединка с Сарпедоном шрам на горле горит огнем. Эней давит, как скала – тем и берет. От такого напряжения кровь может ударить в голову. Я видел такое.

– Замолчи! – сквозь зубы прошипел Ахилл. – Гектора не удержишь.

А троянские богатыри уже схватились в борьбе. Долго раскачивались они, сплетясь телами, выламывая друг другу руки, то пригибая один другого к низу, то кружась на месте. У Гектора от напряжения мучительно заныло раненое бедро, которое, казалось, давно уже не болело. Герой лишь на миг дрогнул, согнул колено, и тотчас страшный толчок швырнул его на землю. Стадион взвыл. Но Гектор не коснулся земли спиной. Он вскочил, вывернувшись из-под нависающего сверху Энея, в ярости обхватил того за талию и стиснул так, что громадный воин завопил от боли. Тут же Гектор оторвал его от земли и бросил на спину, упав сверху. Это был страшный риск: Эней, чуть-чуть уступая Гектору в росте, был шире, крупнее и тяжелее его, и если бы ему удалось сразу перевернуться и поменяться с соперником местами, тот уже едва ли сумел бы встать. Но великанская сила Гектора сломила сопротивление богатыря, и через несколько мгновений Эней был плотно прижат к земле лопатками.

– Вот тебе моя лепешка! – прохрипел Гектор, едва не теряя сознание и последним усилием заставляя себя встать на ноги. Ему казалось, что от напряжения вскрылась страшная рана и кровь выступила на шее. Но это просто жарко пульсировала сонная артерия, и все мышцы наполнялись болью после отчаянной схватки.

Эней вставал, рыча от злости. Недовольство его многочисленных сторонников выводило героя из себя.

– Кто-нибудь хочет помериться со мной силами и оспорить мой венок? – спросил Гектор, сумев, наконец перевести дыхание.

Желающих не нашлось.

– Он – настоящий герой! – вскричал в восторге наблюдавший за поединком Антилох. – Какое мужество!

На объявленном потом состязании колесниц первым оказался Ликон, и его победа вызвала бурное ликование товарищей. Но все они знали – будь в живых знаменитый Кебрион, возница Гектора, победу праздновал бы он...

Приам поздравил первых победителей и объявил перерыв в состязаниях.

Глава 7

Авлона бегом одолела последние ступени дворца и вприпрыжку побежала по длинной внутренней галерее, которая вела в покои Гектора и Андромахи.

Пока отдыхали от состязаний троянские атлеты, а на стадионе под звуки тимпанов и арф плясала и веселилась молодежь, жена Гектора, сев с сестренкой в свою колесницу, отправилась вновь к храму Аполлона, чтобы принести жертвы в благодарность за победы Гектора. Ему предстояло еще несколько нелегких боев, и молодая женщина сильно волновалась: она не хуже Ахилла видела, каких жестоких усилий стоили ее мужу эти победы. Сестры обошлись без возничего – Андромаха сама умела управлять колесницей, но на этот раз уступила вожжи Авлоне, для которой это было привычным делом.

Проливая драгоценное масло на алтарь, Андромаха неосторожно выронила кувшинчик и облила маслом свое светлое, из тончайшей ткани покрывало.

– Ах, что же я за неловкая каракатица! – воскликнула она в досаде. – Испортила подарок Гектора!

– Это можно отстирать! – уверенно сказала девочка. – Я тебе покажу, какую траву мы добавляем в воду, чтобы легко отходили от ткани кровь и масло...

– Спасибо, моя милая Лона! Но сейчас-то что делать? Пятнище такое, что ходить в этом покрывале неприлично. А если я вернусь во дворец, как бы не опоздать к началу состязаний. Гектор будет расстроен, если меня не увидит.

– А ты поезжай прямо на стадион, а я сбегаю во дворец и принесу тебе другое покрывало. Ты же мне показывала свой сундук. Твоя старая рабыня мне его откроет. Я быстро добегу туда и обратно. Хорошо?

Андромаха согласилась, и маленькая амазонка, соскочив с колесницы возле Скейских ворот, во весь дух кинулась во дворец.

Она пробежала почти всю галерею, когда вдруг, оступившись, заметила, что у нее развязались и съехали ремни левой сандалии. Девочка опустилась на одно колено и, завернув подол своего нарядного, расшитого цветами хитончика, взялась за ремешки. И тут снизу, из внутреннего двора, до нее долетел приглушенный, сердитый мужской голос:

– Оставь эти ремни в покое! Ты не слушаешь меня!

Авлона была изумлена: «Как же он может видеть меня снизу, если я не вижу его, и какое ему дело до моей сандалии?» Но тут мужчине ответил другой голос, женский, и девочка поняла, что никто ее не видит и разговор идет совсем не о ее сандалиях.

– Мне жарко в плаще... Помоги развязать узел. Я тебя слушаю, но ты должен понять, что я уже ничего поделать не могу.

– Нет, можешь! – мужской голос звучал по-прежнему глухо. – Ты обещала сегодня прийти в храм и сказать им, что боги гневаются. Почему ты этого не сделала?

– Потому что это ложь! Ложь, из-за которой все может рухнуть, ложь, которая снова принесла бы несчастья тысячам людей! Ты готов даже богам бросить вызов и оскорбить их ради одного только своего тщеславия... Если не оставишь меня в покое, берегись – я отомщу тебе и за свой позор, и за все наши беды!

В голосе женщины слышалась угроза. Авлона не понимала, о чем они говорят, к тому же не все слова были ей ясно слышны. Но до сознания лазутчицы дошло, что этот разговор может быть важным, и она вслушивалась изо всех сил и даже со всей осторожностью выглянула из-за балюстрады галереи. Но говорившие были скрыты от нее зарослями гранатовых кустов. Она заметила лишь край светлого покрывала женщины, мелькнувший среди ветвей.

– Как ты отомстишь мне? Ну как? Никогда ты не решишься кому-то рассказать о том, что натворила! – прошипел мужчина. – И не смей мне угрожать, не то я убью тебя, дрянь! Поняла?

– Я не угрожаю. И одному человеку я уже все рассказала. Имей в виду.

– Ты... – мужчина задохнулся, в его голосе прозвучал ужас. – Кому... кому ты рассказала и что?

– Все, абсолютно все! Я рассказала Гектору. Не бледней так, он не тронет тебя – он всегда пожалеет мать... Но если ты еще что-нибудь натворишь, или что-то случится со мной... Помни – Гектор все знает!

– Ты... ты понимаешь, что наделала?! – голос мужчины дрожал на высоких нотах. – Да ты же убила меня, убила!..

В конце галереи зашлепали чьи-то сандалии, и голоса тут же умолкли.

– О, светлая Гера! Да это же малютка Авлона! – возгласила фракийка Тония, преданная рабыня Андромахи. – Что ты тут делаешь, крошка?

– Я пришла за покрывалом для сестры. Она испачкала свое покрывало маслом, – отвечала девочка, слыша краем уха шорох внизу и понимая, что говорившие поспешно покидают дворик через нижнюю галерею, и она уже не узнает, кто это был, – Ты дашь мне покрывало покрасивее, Тония?

– Ну, само собою! Ишь ты, как запыхалась, птичка! Идем скорее. И тебе ведь еще бежать до стадиона.

– Я взяла бы коня, да не знаю, где конюшня, и не хочу брать без спроса.

Девочка была в ужасной досаде от того, что ей помешали. Наверное, она не дослушала самого главного. Впрочем, кое что она узнала: какая-то женщина сказала о чем-то важном Гектору. Но если это была тайна, то можно ли об этом спрашивать? Наверное, нельзя. А на что должны были разгневаться боги, и какими несчастьями грозила неизвестная женщина мужчине, который так испугался, услышав, что Гектор узнал о нем какую-то тайну? А может быть, не о нем?..

Когда маленькая амазонка вернулась на стадион, уже давно начались состязания в метании копий. Девочка устроилась рядом с сестрой, сразу накинувшей новое покрывало, и стала следить за метальщиками, хотя ей не давал покоя подслушанный разговор и трудно было думать о чем-то другом.

В метании копий состязались сначала человек сто, и трудно было предсказать чью-либо победу: война подготовила много отличных воинов. В первой части соревнования лучшими оказалось тридцать метальщиков. Но условия усложнились – вместо обычного легкого копья воины взялись за тяжелые, с удлиненным древком, и цели были поставлены куда дальше. Эней, редко доходивший здесь до конца состязаний, промазал два раза и ушел на свое место, досадуя, но сдерживая досаду: на первое место он и не рассчитывал, втайне надеясь, что не возьмет золотого венка и Гектор. Так оно и случилось. В последнем состязании «достать» цель, поставленную очень далеко, сумели только трое – Гектор, Деифоб и опытнейший воин Терей, прозванный за меткость: «Терей – живое копье». Из трех бросков Гектор попал точно в цель два раза, в третий раз его копье вонзилось на два пальца левее вбитого в землю столбика... Впервые остро и резко заболело правое плечо, отозвалась болью рана. Деифоб и Терей не промахнулись ни разу. Жрецы вкопали вместо столбика тонкую палку. И вновь оба героя попали в нее тяжелым копьем! Приам решил вручить венки с золотой нитью им обоим. Гектору достался венок с серебряной нитью, поскольку в таких видах состязаний отмечались и вторые места.

И вот глашатаи объявили кулачный бой.

В Трое этот вид состязаний был жестким и опасным. Поэтому герои не выходили сражаться нагими, в одних набедренных повязках. Перед боем они обматывали кулаки и предплечья широкими ремнями, надевали специальные кожаные нагрудники, а на головы – кожаные шлемы с мягкими подушками, защищавшими виски и лоб.

Дрались, как и борцы, по жребию. Наблюдая за этими боями, Ахилл сразу понял, что, в отличие от таких же боев у ахейцев, в Трое это искусство доведено до совершенства, и сила здесь далеко не самое главное. Бойцы подолгу не сближались, выискивая друг у друга слабые места, скакали друг перед другом, как молодые олени, выбирая момент для удара, вдруг сшибались, расходились, вновь налетали друг на друга, и могучие выпады обрушивались с такой скоростью, что за ними трудно было уследить.

Страшнее всех оказался бой Сарпедона с Деифобом. Отлупив друг друга так, что обоих шатало и по лицу того и другого текла кровь, воины сошлись вплотную и бились столь отчаянно, что в конце концов оба закачались и рухнули на колени. Но тут же почти одновременно встали и, хрипя, вновь полезли в драку.

– Остановите их! – крикнул, вскакивая, Гектор. – Жрецы, вы что, не видите – они же убивают друг друга!

Ударил гонг. Драчунов с трудом развели в стороны. Выбрать среди них победителя было трудно, и Приам решил, что они равны, а в следующую пару запретил выходить и тому и другому – обоим нужно было прийти в себя. Уже через некоторое время оба героя смеялись над своим азартом и хлопали друг друга по плечам, но все понимали, что, не вмешайся вовремя Гектор, поединок мог закончиться увечьями, а то и смертью одного или обоих богатырей.

– До войны такой злости не было, – заметил Гектор. – Они еще не верят, что уже никого не надо убивать... Ну, кажется, мне снова достается Эней. Он здесь не всегда добирается до конца, но ему повезло. Вот теперь я его поколочу!

Казалось, он не ошибся. Тяжеловесный сын Анхиса едва успевал уворачиваться от сыпавшихся со всех сторон ударов. Ему было не успеть за стремительными движениями Гектора. Впрочем, помня о его сломанных ребрах, Гектор опасался бить в грудь, а голову героя защищал шлем, и бой затягивался. Ахилл видел, что его друг, отдавший состязаниям слишком много сил, начинает выдыхаться. Видел это и Эней и, не страдая, в отличие от соперника, чрезмерным благородством, в конце концов этим воспользовался. В какой-то миг Гектор не уследил за обманным движением Энея, неосторожно опустил руку, и страшной силы удар обрушился на его правую ключицу.

Короткий крик боли потонул в едином вопле всего стадиона. Гектор согнулся, схватившись обеими руками за шею, и рухнул, как подрезанный.

Андромаха, позабыв обо всем на свете, с воплем кинулась к мужу, закричала и вскочила Гекуба, поднялся со своего места Приам. Но всех опередил Ахилл, который одним прыжком оказался возле друга и, увидав его сведенное судорогой, перекошенное от боли лицо, вплотную подступил к Энею.

– Что ты сделал, негодяй?! Ты куда ударил?!

– Туда же, куда и ты, богоравный Ахилл! – отвечал Эней, пятясь от разъяренного базилевса и пытаясь скрыть невольный ужас за дерзостью. – Но ты ударил копьем, а я только кулаком!

– Ты сознательно бил в рану! Или ты хотел его убить?!

Ахилл замахнулся, и Эней отпрянул с совершенно не свойственной ему резвостью. Стадион, наблюдавший эту сцену, замер, оцепенев. Сзади к Ахиллу подскочил Одиссей и перехватил его руку.

– Что ты делаешь?! Опомнись!

Базилевс перевел дыхание и опустил сжатый кулак.

И в это время Гектор, собрав все силы, поднялся на ноги, отстранив кинувшихся к нему Андромаху и придворного врача Кея.

– Что вы все шумите? – спокойно спросил он – Что случилось? Я был слишком уверен в себе, вот и получил... Все было честно. Ахилл, прошу тебя, перестань, не то мой брат Эней подумает, что ты и в самом деле хотел его ударить.

И, низко наклонившись к другу, прошептал:

– Подставь мне плечо, быстрее! Я переоценил свои силы... Сам виноват.

Жрецы некоторое время совещались. Зрители шумели. Приам, подойдя к старшему сыну, спросил строго, но встревоженно:

– Что произошло, Гектор? Правила боя были нарушены?

– Нет, – твердо ответил герой, успевший немного прийти в себя. – Все было честно.

– Это так? – царь в упор смотрел на Ахилла.

– Я не до конца знаю ваши правила, мудрый Приам, – сказал Пелид. – Но, вероятно, все было, как должно.

Царь вручил Энею его венок, и стадион приветствовал победителя криками. Но голос сына Анхиса дрогнул, когда он, подняв руки, посмотрел по сторонам и выкликнул:

– Если кто-то может сразиться со мной в кулачном бою и победить, я жду!

Никто не отозвался, и он перевел дыхание.

Из серьезных соревнований оставалось метание диска. Гектор понимал, что должен отказаться от участия в нем. Он и отказался бы, если бы задира Эней, оправившись от смущения и испуга, не подзадорил его, возможно, даже не замечая, как сломлены силы соперника:

– Ну, так как же, Гектор? Отыграешься? Или, может быть, я тебя и вправду не туда стукнул?

– Это я подставил тебе не то место, которое хотел, Эней! – парировал Гектор. – Ладно, еще раз посмотрим, кто кого.

Метателей диска оказалось сорок человек, и Гектор успел немного отдохнуть, пока до него дошла очередь. Он стал на отмеченную жрецами черту, взвесил на руке тяжеленный диск, который только что бросил дальше всех его соперник, и, повернувшись, вложил всю силу в бросок. Диск описал широченную дугу и упал так далеко, что стадион взвыл в восторге. Все были уверены, что их герой выиграл. И ошиблись... Диск упал всего в полулокте от ямки, оставленной броском Энея. Но не за нею, а до нее!

– Победил Эней! – возгласил жрец-распорядитель.

Эней так и подскочил от восторга. За четырнадцать лет он впервые выиграл в этом виде состязаний! Его ликованию не было предела. Он не взял, а чуть ли не выхватил свой венок из рук царя и, выскочив почти на середину стадиона, крикнул что есть силы:

– Ну что же, достойные мужи! Если кто-нибудь может бросить лучше, то пускай попробует!

– Хвастунишка! – прошептал Гектор, сжимая зубы, чтобы вновь не застонать от наливающей плечо и шею жестокой боли, и опуская глаза. В метании диска он был первым много лет подряд.

И вот тут в наступившей тишине прозвучал голос, заставивший победителя вздрогнуть:

– Я! Я брошу лучше!

Ахилл встал и сделал шаг вперед. Стадион замер, потом зашумел и снова сник.

– Великий царь! – базилевс повернулся к креслу Приама. – Я не троянец, я – твой гость на этом празднике. Имею ли я право принять вызов благородного Энея?

– Да, ты имеешь право, богоравный Ахилл! – пряча улыбку, ответил царь. – И ты окажешь нам честь, приняв участие в наших состязаниях.

Эней медленно отступил, давая дорогу ахейскому герою.

– Тут мало силы, Ахилл! – проговорил он тихо. – Тут надо иметь привычку. Ты часто состязался в метании диска?

– Лет пятнадцать не состязался, – сказал Пелид спокойно. – Но все же решусь оспорить твой золотой венок, отважный Эней, победитель раненых!

Он стал на черту, поднял к плечу диск, помедлил, вспоминая, какое движение совершали троянцы перед броском, затем плавно повернулся, почти взлетел на левой ноге, посылая вперед правое плечо и... Диск взлетел, перекрыв все пространство стадиона, и упал на землю в пяти локтях от передних сидений противоположной стороны.

Зрители онемели. Несколько человек вскочили и подбежали к диску, чтобы убедиться, что он упал именно туда, куда упал, и приподнять его, проверяя, прежний ли у него вес. Диск покрыл расстояние, на половину больше того, на которое послал его Эней.

– Это невероятно! – вырвалось у Приама, в то время как среди троянцев нарастал восторженный шум – Как... как ты сумел его туда забросить, Ахилл?

– Я очень старался не бросить его дальше, иначе он мог попасть в кого-то из зрителей, – просто ответил герой.

Его слова услышали многие, и отдельные вопли перешли в рев. Троянцы славили своего бывшего грозного врага, ликуя, что эта страшная рука, способная совершить такой бросок, уже никогда не будет угрожать никому из них.

– Эвоэ! Слава великому Ахиллу!

– Слава величайшему из героев!

– Эвоэ!!!

– Венок мой! – спокойно сказал Ахилл, подходя в ошарашенному Энею и протягивая руку.

Он ждал вспышки злобы. Но, к его удивлению, сын Анхиса почти спокойно подал ему венок и выдавил, смущенно глядя в сторону:

– Мне остается благодарить тебя за то, что ты не оспорил мою награду в кулачном бою.

– В следующий раз, – твердо сказал Ахилл, уверенно надевая венок. – Хотя я думаю, что в следующий раз победит Гектор, а с ним я состязаться не буду. Не то еще проиграю.

Глашатаи объявили перерыв перед состязаниями поэтов и музыкантов, которых собравшиеся ждали с особым волнением – в годы войны служители Аполлоновых муз писали мало музыки и стихов. Многие из них пали в битвах, и троянцы гадали, кто выйдет теперь помериться силами перед золотым Троянским Конем?

– Может быть, тебе вернуться во дворец? – спросил Ахилл Гектора, который, умывшись и вновь надев праздничные хитон и плащ, уселся на прежнее место.

– Это все заметят, – покачал головой Гектор – Хватит и того, что я у всех на глазах валялся на земле и корчился от боли... Ничего, не бойся, уже отпустило. А ты хорошо проучил Энея!..

– Мне следовало вызвать его на кулачный бой! – отозвался Ахилл. – Но я мог убить его, и рухнуло бы все, чего мы с таким трудом добились...

– Хорошо, что ты сдержался! – Гектор усмехнулся, невольно вспомнив испуганное лицо Энея, когда тот вопрошал собравшихся, не станет ли ктонибудь оспаривать его венок за кулачный поединок. – Я уверен, что он ударил меня без злого умысла. Просто нашел слабое место, не думая, что это может быть очень опасно...

– И тебе на самом деле больше не больно? – хмурясь, спросил Ахилл.

– Почти.

– Лучше бы тебе завтра не вылезать из бассейна и из постели...

– Этого не получится, – вздохнул Гектор. – Я ведь говорил тебе, помнишь, что на другой день после праздника Аполлона всегда иду на рассвете в храм на холме и приношу там жертву. И завтра пойду.

В это время к базилевсу сзади подошла Авлона и, потянув его за складку хитона, прошептала:

– Мне надо с тобой поговорить!

– Говори, – немного удивленно произнес Ахилл.

– Нет! – покачала головой лазутчица. – Пусть нас не слышат.

Герой пожал плечами и, встав со скамьи, отошел вслед за маленькой амазонкой за ограду стадиона. В нескольких словах девочка рассказала ему о подслушанном разговоре во внутреннем дворе Приамова дворца.

– Я не знаю, что это все значит, но мне это не понравилось, – сказала девочка с необычной, взрослой серьезностью. – Я решила, что расскажу тебе, а ты уже, если захочешь, скажи Гектору или кому-то еще. Что-то они там плохое придумали.

– Наверное, ты права.

Ахилл уже собирался вернуться и сообщить все услышанное своему другу, но тут со стороны ахейского лагеря донеслись крики, настолько громкие и отчаянные, что их было слышно даже на таком немалом расстоянии, а вслед за этим на дороге показался бегущий во всю прыть человек.

– Эге, да это же Ликий! – воскликнул Одиссей, узнавший воина из лагеря Аякса Теламонида. – Кажется, это за нами. Афина Паллада! Только бы то, что там стряслось, не помешало нашему отъезду из этих счастливых мест!

Воин подбежал, задыхаясь и почти падая, и, увидав спешивших ему навстречу Ахилла, Одиссея и Антилоха, закричал срывающимся голосом:

– Помогите! Ахилл, во имя Зевса, вернись в лагерь! Кроме тебя, с ним никто не справится!!!

– С кем?! – крикнул ошеломленный базилевс.

Ликий оступился, рухнул на колени, теряя последние силы после своего сумасшедшего бега, и прохрипел, держась за грудь:

– Большой Аякс спятил!

Глава 8

Большой шатер стоял, покосившись на бок: одна из его опор была подрублена. Несколько боковых полотнищ болтались неровными лоскутьями, многократно рассеченные мечом. Но самое страшное, что по утоптанной земле от шатра растекались в разные стороны темные, густые струи. Их зловещий цвет и запах, тучи осенних мух, вившиеся над ними, не оставляли сомнений – из шатра ручьями текла кровь. Стены его дрожали и сотрясались, из-за них доносились дикие утробные стоны и рев. Чуть в стороне, в лужах уже высыхающей крови валялись четыре или пять туш мертвых коров, а почти вплотную к шатру – три человеческих тела. Люди, как и животные, были попросту разрублены на куски...

– Что это?! – с ужасом проговорил Ахилл, останавливаясь над изувеченными телами и оглядываясь на столпившихся в стороне базилевсов и воинов. – Что происходит?!

Не получив сразу ответа, он шагнул к шатру. Оттуда, кроме жутких предсмертных воплей, долетали, как он теперь расслышал, хриплые нечленораздельные выкрики, самая грязная брань и хохот. Дорогу ему заступил Тевкр Теламонид и, вытягивая перед собой руку, вскрикнул:

– Остановись! Боги омрачили разум моего брата, он убивает всех, кто к нему приближается... Не входи в шатер!

– Как это случилось с ним? – спросил базилевс.

Вместо Тевкра ответил Аякс Локрийский:

– Ты не знаешь... Вчера мы делили часть троянской дани, ту, что Приам прислал перед своим праздником. Троянцы сдержали слово и вернули все, что забралли с наших кораблей – помнишь, когда их чуть не захватили. Там были и золотые доспехи Атрида Агамемнона, которые тогда увез в Трою Гектор. Агамемнон не взял их обратно и сказал, что отдает тому, кто больше всех сделал для спасения кораблей и отражения того нападения троянцев. Все сошлись, что первым тогда был Патрокл, но ему-то доспехи уже не нужны...

– Кому вообще нужны эти побрякушки? – сердито спросил Ахилл – Это же просто украшение для праздников. В них нельзя сражаться – золото уступает любому металлу, и этот нагрудник женщина проколет шпилькой! И что же?

– Двое поспорили из-за драгоценных доспехов, – продолжил рассказ маленького Аякса Тевкр, – Одиссей и мой брат. И Атриды присудили награду Одиссею.

– Потому что именно мне пришла в голову мысль оттолкнуть горящий корабль от берега, – подхватил Одиссей, только теперь нагнавший Пелида и с неменьшим, чем тот, ужасом взиравший на изрубленные тела людей и животных. – Не сделай я этого, Гектор не спрыгнул бы оттуда – это вопервых, а во-вторых, огонь перешел бы и на остальные корабли. Но неужели из-за этих доспехов Аякс...

– Он был смертельно оскорблен! – выдохнул Тевкр. – Он кричал, что ты, Одиссей, подкупил Атридов. Не знаю уж, для чего ему так понадобились эти доспехи, но он о них просто мечтал. И вот под утро он решил наказать Агамемнона и Менелая и кинулся с мечом к их лагерю. Я побежал за ним. По дороге мы встретили стадо. И... И брату показалось вдруг, что быки и коровы – это люди, он узнал среди них Атридов! Пастухи пытались помешать, но он убил их. И убил всех, кто хотел остановить его, когда он гнал коров в свой шатер. И вот теперь...

– Помогите! – дико и страшно закричал кто-то в шатре, и в ответ раздался злобный хохот.

– Боги! – ахнул Тевкр. – Это мальчик-пастух. Аякс втащил его туда, когда тот был без памяти... Мальчишка упал в обморок от страха.

– Что ж ты молчал, что там человек, а не только коровы?!

В два прыжка Ахилл оказался возле шатра. Он был безо всякого оружия и без доспехов, и собравшиеся вокруг ахнули – войдя в шатер, герой тут же напоролся бы на громадный меч безумца. Но Ахилл туда не вошел. Он ухватился за ближайшие две опоры, одним рывком выдернул их из земли и, подняв громадный шатер, как простой лоскуток, отшвырнул его в сторону на несколько десятков локтей.

То, что увидели воины и базилевсы, было еще страшнее, чем они ожидали. Там, где был шатер, вповалку, друг на друге, валялось около десятка коров и быков, еще живых, но погибающих в страшных муках. Почти у всех были отрублены ноги, вспорото брюхо, отсечены уши. Животные бились в агонии, иные силились подняться, чтобы бежать от своего истязателя, но уже не могли. И посреди этого, выходящего за пределы воображения кошмара высился Аякс Теламонид, облаченный в боевые доспехи, с ног до головы покрытый кровью. Его лицо было воплощением безумия – рот разинут в диком хохоте, зубы оскалены, глаза почти вышли из орбит. В правой руке – меч, окровавленный по рукоять, левой он держал за ногу мальчика лет тринадцати, подняв его над своей головой и, примеряясь мечом то к одной его руке, то к другой. Мальчик страшно кричал и вырывался, и это до поры спасало его – безумцу было никак не попасть по его рукам и извивающемуся в воздухе телу.

Ахилл, не говоря ни слова, кинулся на Аякса. Тот взревел и вскинул меч ему навстречу, но герой стремительно перехватил его руку и резко заломил ее. Теламонид завыл. Безумие увеличило его исполинскую силу во много раз, и Ахилл понял, что ему будет нелегко удержать Аякса. Тем более, что тот, бросив пастушка на окровавленные туши коров, тут же вцепился нападавшему в горло.

– Одиссей, возьми ребенка, прошу тебя! – крикнул Пелид, перехватывая душившие его пальцы.

Он оказался прав – никто, кроме итакийского базилевса, не осмелился подступиться к дерущимся. Одиссей, прыгая через окровавленные тела животных, подбежал, схватил в охапку орущего от ужаса пастушка и мигом отнес его на безопасное расстояние.

Теперь все, окаменев, следили за борьбой двух исполинов.

– А-а-а, я узнаю тебя! – орал Аякс, брызжа слюной в лицо Ахиллу. – Это ты, Одиссей, вероломный прислужник Атридов! Видишь, что я сделал с ними и с их воинами?! Видишь, в каких муках они издыхают!? И ты умрешь так же!!!

– Аякс, опомнись! – Ахилл оторвал руку безумца от своего горла и хотел так же скрутить ее, но помешанный отбивался с прежней утроенной силой. – Аякс, ты что, ослеп? Я не Одиссей! И убивал ты никаких не Атридов! Приди в себя, одолей свое безумие, прошу тебя! Или ты меня и вправду не узнаешь?

– Ты стал вдесятеро сильнее, Одиссей! – хрипел Аякс, что есть мочи стараясь вырвать руку с мечом. – Это коварные боги вдохнули в тебя такую силу. Но все равно я убью тебя! Я поотрубаю тебе сперва уши, потом ноги... Я буду слушать, как ты ревешь, как ты молишь о пощаде, а потом я разрублю тебя пополам!

– Очнись, Аякс! – продолжал взывать Пелид. – Ну что мне, убить тебя, в самом деле?

В этот момент безумцу удалось нечеловеческим усилием вывернуть руку с мечом из железных тисков ахилловых пальцев, и он взмахнул своим оружием. Но Ахилл ребром ладони ударил его по предплечью с такой силой, что едва не перебил кость. Аякс вновь взревел, однако меча не выпустил и уже собирался опять его занести, когда вдруг противник со страшной силой оттолкнул его прочь и, пока тот шатался, восстанавливая равновесие, крепко сжатым правым кулаком ударил в лоб. Будь удар еще чуть сильнее, голова безумного героя раскололась бы пополам. Но Ахилл не хотел убивать его. С коротким воплем Аякс рухнул под ноги победителю. Рядом упал меч.

– Он жив? – спросил, подходя, Одиссей.

– Жив. Во всяком случае, должен быть жив, – Ахилл задыхался. – А что с мальчиком?

– Кажется, он невредим. Если только не повредится умом. О боги, знай я, что такое случится, я бы сам отдал Аяксу эти золотые игрушки! Ну, что будем делать? Надо чем-то связать его.

– Нельзя. Тогда он совсем лишится разума, – возразил Ахилл. – Пропустите меня.

С этими словами он поднял поникшее тело Аякса Теламонида и быстрым шагом направился прочь от места кровавого ужаса.

Лагерь Теламонидов располагался почти на самом берегу Скамандра. Дойдя до воды, Ахилл вошел в нее по колена и стремительно опустил бесчувственного Аякса в струи потока – раз, другой, третий, так, чтобы герой окунулся в воду с головой. Вода обжигала холодом – текущий с гор Скамандр даже летом редко бывал теплым. И произошло то, на что рассчитывал Пелид: через несколько мгновений Аякс зашевелился, поперхнулся водой, открыл глаза и простонал, отбиваясь:

– Пусти... Что это? Кто? Что тебе надо?

– Ты меня узнаешь? – Ахилл рывком вытащил его из воды и опустил на берег, не выпуская, однако, рук Аякса.

– Я... узнаю... – безумие медленно сползало с Теламонида, его лицо обретало осмысленное выражение, в глазах исчезал зловещий кровавый отблеск. – О, как гудит голова! Точно на нее скала упала!

– Кто я? – настаивал Пелид.

– Ахилл, кто же еще? Кто бы другой мог держать меня за руки так, чтоб мне было их не освободить? Ты что это делаешь, а? Пусти! Хорошо же ты шутишь!

– Я-то не шучу! – Ахилл разжал руки и выпрямился. – А вот на твои «шутки» ты сейчас посмотришь... Из-за нескольких кусков кованого золота, от которого в бою никакого проку, ты убил троих человек, чуть не зарезал ребенка и замучил целое стадо ни в чем не повинной скотины! Идем, идем, посмотри, что ты наделал, вернее, что наделало твое безумие!

Увидев и уразумев, каких «подвигов» он насовершал, Аякс чуть вновь не лишился рассудка. От ужаса, горя и стыда он в первый момент хотел было кинуться на собственный меч, но Ахилл снова скрутил ему руку, а Тевкр упал перед братом на колени, умоляя вспомнить о стариках-родителях, ожидающих на родине, о жене и сыне, наконец, о чести героя, которую теперь нужно вернуть... Простодушный Аякс разрыдался, как мальчик.

– Одиссей! – воскликнул он, протягивая руку к итакийскому базилевсу. – Одиссей, прости меня!

– А ты меня! – в свою очередь Одиссей подал руку герою. – Я должен был уступить тебе эти блестящие погремушки, тем более, что ты и в самом деле дрался тогда, у кораблей, храбрее меня.

– Как бы теперь скрыть все это от Агамемнона? – задумчиво проговорил Ахилл, когда некоторое время спустя они с Одиссеем вместе шагали к своим шатрам. – Если Атриды узнают, что Аякс собирался их убить, даже и в припадке безумия, они никогда ему не простят. Страшно подумать, какой дикой распрей это может обернуться, притом в самый канун нашего отъезда!

– Будь уверен, они уже знают! – невесело усмехнулся Одиссей. – Шум был на весь лагерь – вон и троянцы его слышали... Да, теперь жди ссоры, какой мы еще не видели. Чем бы умилостивить Агамемнона? Послушай, Ахилл, подари ему Брисеиду! Я понял, что ты все равно женишься на этой ужасной амазонке!

– Она не ужасная. Женюсь, если она согласится, – Ахилл на этот раз сумел не покраснеть и остался очень собой доволен. – А Брисеиду... Подарю, конечно, если у него не пропало желание ее получить. Все что угодно отдам, только бы нам отсюда уехать мирно, не перебив друг друга и не устроив чего-нибудь, что бы снова поссорило нас с троянцами. Как вовремя ты мне не дал сегодня ударить Энея!

– У нас у всех нервы в клочья! – проговорил итакиец грустно. – Война добивает нас, даже уже закончившись. Именно теперь, когда напряжение прошло, наступают такие вот срывы. Я принесу жертвы на все алтари Итаки, когда, наконец, войду в свой дворец и обниму Пенелопу и сына... Только бы это произошло!

* * *

– А вот эта сцена очень похожа на мифологический сюжет о безумии Аякса, – заметила Анна. – Только там, если я правильно помню, речь шла не о золотых доспехах Агамемнона, а о доспехах Ахилла, которые выковал бог Гефест, да? И греческие цари поспорили из-за них после смерти Ахилла. Аякса оставили ни с чем, точно, как здесь, он свихнулся и стал калечить и убивать бедных коров, а потом вроде бы покончил с собой...

– Все так, Анюта, – подтвердил Каверин, отпивая чай из стакана и поглядывая на часы. – Только в мифологических сюжетах это так подробно не описывается. А тебе, скорее всего, вспомнилась трагедия Софокла «Аякс-биченосец», я роде бы давал вам ее для чтения и перевода. Да, сцена очень живописная. Вообще, чем больше я вожусь с этой рукописью, тем больше поражаюсь широте автора. Ведь как описан праздник Аполлона, спортивные состязания! Чувствуется, что писал человек, знающий в этом толк. Кроме того, он, вне сомнений, сам очень много пережил. Но, однако, – тут профессор покосился на часы, – уже поздно, и я прерву, пожалуй, чтение. И у меня уже сухо в горле, и вам пора.

– А в следующий раз когда? – спросила Аня.

Каверин задумался.

– Я уезжаю на пару недель. В Париже будет симпозиум, дурацкий, если честно: по проблемам совместных археологических экспедиций. Но ехать надо, они прислали аж два приглашения. Послезавтра еду.

– Ну вот! – расстроился Миша. – А через две недели уезжаю я. Опять в Анталию. Что делать? Тут такие события разворачиваются...

– Ладно! – профессор встал и, тряхнув головой, сгреб со стола пачку плотных белых листов. – Берите с собой! Перевод первой части более или менее закончен, так что читайте сами.

У Миши дрожали руки, когда он заталкивал рукопись в подставленный женой целлофановый пакет.

– Мы привезем их вам, Александр Георгиевич! Мы...

Он не договорил. Рукопись сквозь пакет жгла ему ладони. Скорей достать ее! Скорее узнать, что происходило дальше. Будто те события почти трехтысячелетней давности могли бы измениться, потечь по-иному, если бы они не были их незримыми свидетелями и как будто участниками...

Глава 9

На завершение праздника Ахилл так и не пришел. Он боялся, что весть о припадке безумия Аякса дойдет до Агамемнона, и оскорбленные Атриды действительно задумают мстить Теламониду. Чтобы не обидеть Приама и Гектора, базилевс отправил Антилоха на стадион, велев передать своему другу, что по необходимости остается в лагере, но увидится с ним, когда сможет.

Юноша вернулся очень скоро, сообщив, что троянский царь, его жена и все его сыновья передают свою благодарность великому Ахиллу и рады ему в любое время.

– А Гектор просил передать тебе еще и подарок в память об играх и о твоем участии в них!

И Антилох подал Пелиду бережно свернутую темно-красную ткань, густо затканную золотыми восьмиконечными звездами. Герой развернул ее и узнал тот самый роскошный плащ, в котором Гектор утром появился на празднике.

– Ни у Агамемнона, ни у Менелая нет такого плаща! – с восторгом проговорил Антилох, любуясь драгоценной тканью. – Действительно, в Трое умеют делать удивительные вещи. Смотри-ка, на нем и пряжка из чистого золота! Дорогой подарок.

– Среди той дани, что наши базилевсы уже начали делить и из-за которой уже дерутся, наверняка будут еще такие вещи, – спокойно заметил Ахилл. – А по мне, будь этот плащ самый грубый и простой, он был бы мне не менее дорог.

Придя к себе в шатер, базилевс позвал рабынь и приказал нагреть воды и наполнить умывальный чан. Они удивились: горячей водой герой мылся только после сражений. Ахилл и сам посмеялся над собой: пышный троянский праздник вызвал воспоминание о дворце Приама, о бассейне с постоянно теплой водой, текущей из горного горячего источника, о ванне, о мягких тканях постели... Рассмеявшись, он вытащил спрятанные в одной из сумок зеленые шишки афоры, которые ему дала Андромаха в день его памятного визита в Трою, и кинул несколько штук в чан. Шишки сразу размокли, и смолисто-ароматная пена поползла по поверхности воды. Ахиллу захотелось окунуться целиком, но чан был для этого мал, и он ограничился тем, что несколько раз облился из ковша, как следует обмыл горячей водой и растер куском холста все тело, после чего с наслаждением завернулся в мягкий и теплый плащ со звездами.

«Ну, разнежился! – упрекнул он себя, – Будто я уже дома. Да и там не будет такой роскоши... А какой? Не горячая же вода – роскошь. А шишек этих потребую себе два-три мешка в качестве дани. Кончатся – поплыву за ними в Трою. Вот! Будет, зачем приехать…».

Он лег, но заснуть не сумел. Почему-то пришел на память и уже не выходил из головы рассказ маленькой Авлоны о подслушанном ею разговоре незнакомых мужчины и женщины. Этот столь загадочный разговор постепенно вытеснил из сознания героя даже недавнюю чудовищную сцену безумия Аякса Теламонида. Ахиллу все больше и больше думалось, что эта тайна заключает в себе какую-то опасность. Хотя… была ли эта тайна, или, может быть, Авлона что-то не так поняла? Или не так услышала? Но ведь она была разведчицей, притом амазонкой, и в свои девять лет обладала необычайной памятью и умом... Женщина говорила мужчине, что о чем-то рассказала Гектору, и мужчина смертельно испугался. Она сказала еще, что Гектор не станет его трогать, потому что пожалеет мать... Но что же такого ужасного могла открыть Приамиду эта женщина, чего нельзя было рассказать царице Гекубе?

«Нужно спросить самого Гектора, – подумал Ахилл. – Во всяком случае, нужно рассказать ему об этом разговоре. Ведь если мужчина угрожал женщине, то эта тайна опасна... А что если опасность угрожает и Гектору?»

Подумав так, он едва не вскочил, собираясь немедленно идти в Трою. Но тут же удержал себя. Не ломиться же среди ночи в Скейские ворота, чтобы поднять с постели Гектора, измученного нелегкими состязаниями и рассказать о... да неизвестно, о чем! Нужно сделать это утром.

Тут же он вспомнил, что с утра его друг обязательно будет в храме Аполлона. Очень хорошо! Нет нужды идти в город – он встретит Гектора на холме. Есть эта опасность, или же ее нет, нужно все ему рассказать.

Только теперь – после всего, что произошло в этот день, Ахилл до конца понял, как стал ему дорог его недавний враг. Он вспомнил, что почувствовал, увидев, как Гектор упал, корчась от боли, после жестокого удара Энея, вспомнил свой страх и острое соощущение этой боли. Да, они стали друзьями, и это было нечто гораздо большее, чем просто понимание, совпадение мыслей, соответствие желаний. «Сопроникновение душ» – так назвал когда-то старый мудрый Хирон это удивительное начало, которое соединяет только мужчин и которое выше, идеальнее и проще любых человеческих чувств, потому что не содержит в себе ничего ни от порывов плоти, ни от исканий ума, ни от суетных желаний, ни от какой бы то ни было корысти. Мужская дружба есть связь самая естественная и вместе с тем самая загадочная, ибо она – самое человеческое из всех человеческих проявлений, но исходит от начала мира, будто первой родилась из хаоса. И именно она разрушила хаос, явив изначальную, самую прочную связь.

«Увижусь с ним утром!» – подумал Ахилл, вновь попытался уснуть и понял, что все равно не уснет.

Из шатра он вышел еще затемно. Гектор говорил, что будет в храме на рассвете, и Ахиллу хотелось успеть до рассвета, чтобы вместе с другом принести жертвы, потом проводить его в город и по дороге обо всем поговорить.

Набрасывая на плечи троянский плащ, герой улыбнулся, вспомнив, с какой простотой Приамид передал ему этот великолепный подарок. Они давно перестали соблюдать друг перед другом какие бы то ни было церемонии… да, впрочем, они не соблюдали их никогда – раньше, до дружбы, между ними не было ничего, кроме смертельной ненависти...

В карауле у костра, возле мирно дремавших воинов, сидел Антилох, единственный, кто и во время перемирия исполнял свой долг безукоризненно и четко.

– Куда ты, Ахилл? – спросил он с некоторым удивлением.

– В храм Аполлона, – ответил герой – Хочу встретить там одного человека. Вряд ли задержусь, но если так случится и если буду зачем-то нужен, отыщи меня там.

Дорога, ведущая к храму Аполлона, была совершенно пустынна. В синем предутреннем сумраке плиты, которыми она была вымощена, казались белыми, и на них темными пятнами выделялись разбросанные там и тут поникшие цветы, оставшиеся от вчерашнего великолепного шествия. На кустах граната и тамариска по бокам дороги кое-где трепетали светлые ленточки и лоскутки – их повязывали на ветви кустов по дороге к храму молодые девушки, по древнему местному обычаю загадывая свою судьбу: если до последнего, двенадцатого дня праздника Аполлона ветер не сорвет тряпицу, то до следующего праздника девушка выйдет замуж.

Поднявшись на холм, Ахилл посмотрел вниз – в ту сторону, где на склоне, неподалеку, стоял домик жреца Хриса. В его единственном окне не было света – старик-жрец и его внучка спали, утомленные нелегкими хлопотами праздничного дня.

Восточная сторона неба все больше светлела. Звезды погасли. Сияла одна утренняя звезда, и ее чистый блеск, предвещавший восход солнца, казался сейчас ярче света всех звезд, вместе взятых. Она стояла в небе прямо над храмом.

Ахилл поднялся по крутым мраморным ступеням. Его шаги вспугнули несколько летучих мышей, повисших под карнизом, и те замелькали перед входом в святилище, тонко пища. Храм внутри был весь в цветах. Его огромный алтарь еще слабо курился после множества утренних, дневных и вечерних жертвоприношений.

Кругом было пусто.

Пелид обошел храм внутри, затем вышел на портик и прошел вдоль восточной галереи, любуясь рождением рассвета, еще не наступившего, но уже окрасившего все кругом своим особым жемчужным светом.

Вдруг из кустов, росших внизу, еще непроницаемо темных, с криком выпорхнула ночная птица. Ощущение тревоги лишь на один миг кольнуло сознание Ахилла. Он хотел окликнуть Гектора, но не успел. Что-то коротко зазвенело в тех же кустах, свистнуло, и резкая боль пронзила левую ногу героя ниже колена. Стрела!

Вскрикнув не от боли, а от неожиданности, Пелид вырвал стрелу из раны. Она пронзила лодыжку возле самого сухожилия, и нога моментально онемела – но это не помешало герою развернуться и спрыгнуть с цоколя, прямо в кусты. Перед ним, в густых ветвях, что-то метнулось, зашуршало, шарахнулось – и он, яростно выругавшись, свободной левой рукой (в правой была зажата окровавленная стрела) рванул толстый ствол. Густой куст, вырванный с корнем, отлетел в сторону. В обозначившейся прогалине, среди рассветного сумрака, перед Пелидом появился и замер, скорчившись от ужаса, тот, кто в него стрелял. Было уже достаточно светло, чтобы они могли узнать друг друга – и стрелявший, еще сжимая в руке лук, отпрянул с криком, полным изумления:

– Ахилл?! Не может быть!

– Ах ты, собака!

Герой ощущал, как нога наливается огнем и как этот огонь поднимается вверх, заполняя все тело, но до его сознания еще не дошло, что с ним случилось.

– Ты хотел меня убить? За что?!

– Нет, нет, не тебя, не тебя! – поспешно закричал стрелявший, видя, как надвигается на него полный ярости Пелид. – В полутьме я принял тебя за другого! И этот плащ...

Плащ! Как ярчайшая молния вспыхнула в сознании Ахилла.

– Гектор! Так ты хотел... Я убью тебя!

– Не убьешь!

Стрелок отступал к зарослям, заслоняясь луком, но уже переводя с облегчением дыхание, ибо судорога, исказившая лицо Ахилла, сказала ему, что опасность почти миновала...

– Стрела отравлена! – крикнул он, задыхаясь. – Твое тело уже немеет, ты уже не сможешь бежать за мной. Солнце еще не взойдет, а ты умрешь... Да, я хотел убить не тебя, а Гектора! Я ошибся...

Его голос исчезал в глухом шуме, заполнившем голову Пелида. Ахилл понимал, что убийца сказал правду. Ни одного шага он уже не мог сделать. Одуряющий жар, охвативший все тело, сменился невыносимой болью, будто его плоть, мышцы вспыхнули, охваченные пламенем. И тотчас все члены свела чудовищная судорога. Взревев, будто раненный насмерть лев, герой рухнул на землю. Он бился, хрипя, цепляясь за траву, из раскрытого в немом крике рта выступила пена. Потом он резким движением перевернулся на спину, весь изогнулся и замер, сжимая в кулаке отравленную стрелу.

Убийца медленно подошел к нему. Дрожа, наклонился. И тут согнутая рука героя распрямилась, и наконечник стрелы, взметнувшись, коснулся бедра убийцы. Тот взвизгнул и отскочил, в испуге глядя на порванный хитон. Кажется, стрела его не оцарапала... И все же... все же...

Ахилл глухо и хрипло вздохнул и стал вновь судорожными, невероятными усилиями, переворачивать свое тело, чтобы приподняться, чтобы увидеть, достиг ли цели его удар, просто чтобы еще жить...

И тут от входа в храм, вернее с лестницы, долетел тревожный крик:

– Ахилл! Ахилл! Где ты? Тебя ищут базилевсы!

Пелид узнал голос Антилоха. Он хотел ответить, но вместо крика вырвался лишь глухой возглас – то ли стон, то ли хриплый вой.

И все же Антилох его услышал.

– Что это такое? – закричал он. – Господин мой, где ты?!

Убийца повернулся и вломился в кусты, спеша как можно скорее бежать, исчезнуть. У его в колчане были и другие стрелы, но он не решился стрелять в Антилоха, ибо не был уверен, что за Ахиллом пришел лишь один человек, не знал, когда появится Гектор, которого он здесь ждал, наконец, просто потерял голову от страха.

Еще несколько мгновений – и, обежав восточный угол храма, юный Антилох увидел с высоты цоколя своего базилевса, распростертого на земле, меж кустами. Юноша спрыгнул вниз, и вот он уже склонился над Ахиллом, уже рвет лоскут своего хитона, чтобы перевязать его окровавленную лодыжку.

– Ос...то...рожно... – прохрипел Пелид, собирая последние силы, чтобы заставить сведенные судорогой губы и язык двигаться. – Яд... стрела...

– Стрела отравлена?!

Антилох и сам уже видел, что это так: лицо Ахилла стало белым, с мутным оттенком воска, губы синели на глазах. Он умирал.

Юноша наклонился, схватил ногу базилевса, приподнял, чтобы отсосать яд, как это делается, если кусает змея.

– Нет... не... по-мо-жет... – голос героя слабел и таял. – Гектор... Предупреди... Он... хотел убить не меня, а Гектора... он... спу-тал нас в тем...но...те... Он сам сказал... Скажи Гектору, Антилох! Скажи, что это...

Его губы продолжали двигаться, но звук из них уже не выходил.

– Кто?! – закричал Антилох в отчаянии, не веря, не желая верить, не принимая того, что произошло. – Кто это сделал?! Кто?!!!

Снова дрогнули губы Пелида, и снова невозможно было расслышать, чье имя он произнес. И тут тень заволокла его глаза, они потускнели. Огромное тело напряглось в последнем, неимоверном усилии, рванулось вверх, изогнулось дугой, как гигантский лук, и резко распрямилось. Слабый трепет прошел от ног к груди, вздулись и опали мышцы на шее. И он замер, так и зажав в правой руке стрелу, окрашенную его кровью.

Над кустами зашелестел ветер. Закричали, взлетели из ветвей птицы.

Взошло солнце.

Глава 10

– Нет!!! Я не верю вам, не верю! Он не мог умереть! Замолчите, псы поганые, пока я не повырывал ваши языки!!! Если Ахилл умер, будь все проклято! Я никому не прощу его смерти, ни людям, ни богам! Никому!

В эти мгновения величавый и спокойный Гектор был так похож на безумца, что все – раб, принесший ему страшное известие из ахейского лагеря, Деифоб, сидевший в это время рядом с ним на террасе дворца, слуги, воины охраны, вбежавшие на первый отчаянный крик героя, – все отшатнулись от него в ужасе.

– Я иду туда! – закричал Гектор и, сорвавшись, бросился вон из дворца.

Он оказался в лагере Агамемнона, когда весть о смерти Пелида облетела уже всех. Несметными толпами бежали ахейские воины к шатрам Атридов, куда Антилох и призванные им на помощь воины отнесли тело величайшего из героев. Базилевсы и воины, толкаясь, налетаяя друг на друга, сжимали и сжимали тугое кольцо, внутрь которого их не пропускала данайская стража, вставшая по приказу Агамемнона с копьями наперевес вокруг расстеленных на земле плащей, на которых покоился Ахилл. Атрид боялся, чтобы люди не смели его шатра и не покалечили друг друга в этом едином порыве ужаса и скорби.

Ряды сомкнулись так плотно, что оказавшимся в центре громадного круга было не двинуться с места. Но вот могучие руки с колоссальной силой раздвинули, разворотили этот круг, и Гектор, прорвавшись к шатрам, одним движением расшвырял в разные стороны атридовых воинов.

– Прочь! – прорычал он и, испустив отчаянный крик, кинулся на колени возле Пелида. – О-о-о, боги, боги, лучше бы я ослеп! Это правда!!!

Стоявший чуть в стороне Агамемнон при этом внезапном появлении не удержался от испуганного возгласа. Но у него достало самообладания не отпрянуть, а уже в следующий миг он понял, что опасаться нечего...

– Чего ты хочешь, Гектор? – воскликнул он и тут же понял, как дико прозвучали его слова.

– Прикажи убить меня! – крикнул Гектор, поворачиваясь к вождю ахейцев. – Прикажи меня убить, но я не уйду! Мне все равно... Ахилл, Ахилл, ты не слышишь меня?! Мне уже все сказали... Ты погиб из-за меня, вместо меня! Будь я проклят! Ты, спасший мою жизнь, отдал за меня свою! Прости меня, прости! Я не переживу этого, не хочу этого пережить! Почему меня задержали во дворце, почему я не пришел в храм ко времени?! Почему убили тебя, а не меня?!

Гектор знал уже ВСЮ правду: он знал, что, умирая, Ахилл собрал последние силы, чтобы предупредить его, своего друга, об опасности, думал о нем в последние мгновения... Не о далеком сыне, не о любимой прекрасной женщине, с которой мог быть вскоре так счастлив! Он хотел спасти того, вместо которого погибал! От этого безмерное горе троянского героя было еще страшнее.

– Что вы стоите?! – закричал он, оборачиваясь к толпе замерших в оцепенении ахейцев. – Что смотрите?! Вы двенадцать лет мечтали меня убить! Ну так убейте – у меня нет оружия, и я не стану защищаться... Я не хочу жить! Из-за меня умер тот, кто был в тысячу раз лучше меня! Где ваше оружие, ахейцы?! Ну!

– Перестань, Гектор! – произнес старый Нестор, один отваживаясь выступить вперед и приблизиться к обезумевшему троянцу. – Ахилл и вправду умер с одной мыслью – спасти тебя. Он любил тебя и хотел, чтобы ты был жив. А ты так недостойно и нелепо молишь о смерти. Раз он хотел, чтобы ты жил, тебе придется жить. И перенести это...

– Научи, как?! – простонал Гектор, хватаясь за голову и сжимая ее с такой силой, будто хотел раздавить. – Как жить с мыслью, что из-за меня он умер? Как расстаться с ним?! Научи, старик! Да полно! Ты ведь не знаешь... От этого нет лекарства... Боги, боги, я не хочу в это верить!

И Гектор упал лицом вниз, лбом коснувшись холодной руки Пелида. Страшные, жестокие рыдания разнеслись меж шатрами. Плакали в толпе собравшихся многие, особенно простые воины. Мирмидонцы плакали все. Но ни у кого горе не вырвалось так бурно, так страшно и безудержно. Троянский герой бился, задыхаясь, над трупом своего друга, а громадная толпа молча смотрела на это...

– Никогда не видел, чтобы мужчина так плакал! – вскричал потрясенный Антилох.

– Неправда, видел, – проговорил стоявший с ним рядом Одиссей. – Точно так же Ахилл плакал над телом Патрокла.

Некоторое время никто не двигался с места, и в тишине, столь невероятной при таком огромном собрании людей, звучали лишь глухие, мучительные рыдания.

Наконец, Гектор медленно поднялся. Его сразу осунувшееся, потемневшее лицо окаменело. Он обвел взглядом толпу и вновь повернулся к Атриду Агамемнону.

– Когда вы будете его хоронить? – спросил он тихо и хрипло.

– Завтра, на рассвете, – ответил предводитель ахейцев. – Костер сложим на берегу моря, правее того места, где сейчас стоит ваш золотой конь. Там, рядом, курган Патрокла. Ты хочешь прийти проститься с Ахиллом?

– Да, я приду.

И не говоря больше ни слова, Гектор пошел прямо на тесные ряды воинов, которые поспешно расступались перед ним.

Он отошел уже довольно далеко от лагеря, когда его догнали Менелай и Одиссей.

– Постой, Гектор! – окликнул его царь итакийцев.

Герой обернулся.

– Чего вы хотите?

– Думаю, того же, чего и ты, – сказал Одиссей. – Мы хотели бы узнать, кто это сделал.

– Я ничего не хочу сильнее! – воскликнул Гектор, и в его голосе ожила былая воля. – О, если я это узнаю!

– Ведь убить хотели тебя! – проговорил Менелай. – В этом нет сомнений. Убийца признался Ахиллу, что спутал его с тобой. И Ахилл, умирая, успел это сказать Антилоху. Сейчас, когда ты стоял возле него на коленях, я и сам увидел, что вы очень схожи между собой.

– И плащ! – глухо прошептал Гектор. – Я подарил ему плащ, в котором меня накануне видел весь город! Я виноват в его смерти!

– Виноват все же тот, кто стрелял! – возразил Одиссей. – И мы должны узнать, кто это. Соберись с силами, одолей свою боль и подумай вместе с нами. Кто мог желать твоей смерти?

Гектор задумался. Они шли медленным шагом по дороге к Трое. Навстречу им катились несколько телег, нагруженных кувшинами драгоценного масла и тюками ткани – это был один из обозов дани, посланных Приамом Агамемнону. Все это предстояло тут же поделить и погрузить на ахейские корабли.

– Трудно сказать… – проговорил Гектор. – Троянцы меня любят. Но и среди них может быть кто-то, кто втайне по какой-то причине хочет, чтобы я умер. Я думаю... – он запнулся, но продолжил, – думаю, что это был именно троянец. Ахейцы ведь не знали, что я приду на рассвете в храм. Знал только Ахилл, но он едва ли кому-то это говорил.

– Он говорил Антилоху, когда уже выходил из лагеря, – Одиссей тоже напряженно думал – А из троянцев кто мог знать, что ты пойдешь туда?

– Все. Это третий год подряд у меня в обычае, после того, как боги спасли от тяжкой болезни моего сына... Во всяком случае, во дворце это знали все, от царя до последнего раба.

– Н-да! – итакийский базилевс глянул на Менелая и пожал плечами. – Выбор хоть куда! Кто угодно... Ну хорошо! Давайте посмотрим на стрелу.

Он остановился и осторожно вытащил из висящего на боку колчана стрелу, аккуратно обернутую куском чистого холста. Незадолго до того он сам высвободил ее из окоченевшей руки Ахилла. Базилевс развернул холст.

– Осторожно! – воскликнул Менелай. – Не трогай наконечника – на нем мог остаться яд!

– Мог, – кивнул Одиссей. – Я и не трогаю. Наконечник в крови, но все равно видно, что он не медный, а железный. Гектор, железо в Трое доступно всем и каждому?

– Мы не боги, – покачал головой царевич и тут же вздрогнул. – Ты прав! Стрела с железным наконечником могла быть только у человека из знати!

– А кому из троянской знати сейчас может понадобиться твоя смерть? – голос Одиссея стал жестким, и его глаза блеснули, как два лезвия. – Слушай, Гектор... Ты уверен, что вчера, во время состязания кулачных бойцов, Эней не нарочно ударил тебя в самое уязвимое место?

Гектор поднес руку ко лбу, затем стиснул ее в кулак.

– Не могу! – он мотнул головой, борясь с искушением. – Не могу поверить! Эней не мог хотеть моей смерти.

– Ну да! – воскликнул долгое время молчавший Менелай – Он не мог... Еще тринадцать лет назад, когда он гостил у меня в Спарте с Парисом, перед тем, как они украли мою жену… еще тогда он болтал, как много было бы у него власти и успеха, не будь в Трое Гектора – как он тогда сказал, «этого мальчишки, которого называют величайшим из героев»! А теперь даже у нас в лагере ходят разговоры, как не хочет отец Энея Анхис заключения мира на наших условиях, как жаль ему своих сокровищ. Еще бы! Как я понимаю, он раза в два богаче Приама. И сыночек его спит и видит себя царем Трои! А ты говоришь... Не будь наивен, великий Гектор!

– Я не наивен! – голос Гектора совсем окреп, он взял себя в руки. – И я знаю, как много зависти и хитрости в Анхисе. Но Анхису не пустить стрелу так точно в цель – он стар и подслеповат, и он никогда не решился бы на это сам. А Эней... Нет, нет! Я могу даже поверить, быть может, что он способен ударить меня на состязаниях с тайной мыслью убить. Но выстрелить вот так, подло, из кустов!.. Нет!

– Хорошо. – Одиссей усмехнулся. – А рабов и преданных воинов у них мало? Анхису ничего не стоило приказать кому-то из них...

– И дать свою стрелу? – усомнился Гектор.

– Возможно. Ведь ее надо было заранее натереть ядом.

– О, боги! – троянский герой вскинул голову, и его глаза, до сих пор затуманенные болью, гневно блеснули. – Ну, если только это так... Да пускай он десять раз брат моего отца!

– Постой, – Одиссей был по-прежнему невозмутим. – Есть и другое предположение… хотя все они лишь смутные догадки. Тебе кто-нибудь открывал какую-то тайну, Гектор? В последнее время?

– Что? Какую тайну? – не понял сын Приама.

– О чем ты? – в свою очередь, удивился Менелай.

– Если бы я сам знал точно, о чем! – итакиец пожал плечами. – В день праздника Ахилл о чем-то говорил с этой маленькой амазонкой, которая оказалась сестрой твоей жены, Гектор. Я слышал их лишь краем уха. Авлона, как я понял, случайно услышала чей-то разговор во дворце, и в этом разговоре речь шла о некоей тайне, которую ты знаешь и которая для кого-то очень опасна. Возможно, я не все правильно понял – Ахилл с девочкой отошли, и до меня долетали только обрывки слов и фраз, хотя слух у меня очень тонкий... Но слово «тайна» и твое имя прозвучали несколько раз. Что за тайна, Гектор?

Троянец задумался, помедлил, потом покачал головой.

– Даже не представляю.

Он перехватил недоверчивый взгляд Менелая и добавил:

– Я сказал бы вам, если бы такое действительно было. Мне и прежде нечего было скрывать, а теперь, после того, что случилось, уже ничто не имеет смысла, и я рассказал бы о чем угодно, если бы это нам помогло... Но не открывал мне никто никакой тайны, во всяком случае, в последнее время. А ты не понял, Одиссей, кто с кем говорил? Девочка их не узнала? Она ведь во дворце уже не первый день.

– Повторяю тебе, я мало что расслышал, – вздохнул базилевс. – Кажется, она говорила о мужчине и женщине... Так или иначе, эта самая тайна может оказаться причиной смерти Ахилла. Я допускаю, что он и в храм пришел, желая тебя там встретить и расспросить. Возможно, он даже подозревал, что тебе угрожает опасность.

Гектор застонал.

– Замолчи! Или я не выдержу! Какая тайна стоит его жизни? И почему, почему, если это все так, убит он, а не я?

– Так или иначе, – сурово проговорил Атрид Менелай, – убит наш товарищ и величайший из ахейских героев со времен великого Геракла. Убил его кто-то из троянцев. И мы должны узнать, кто и почему, не то наш мир может быть легко нарушен.

– Нет, стой! – быстро прервал его Одиссей – Ахилл положил все силы ради установления этого мира, и если мы разрушим перемирие, мы оскорбим его память. К тому же мы знаем, что убить хотели Гектора, а не Ахилла. Нам надо вместе отыскать истину.

Они были уже на открытой части равнины, откуда хорошо видна была Троянская стена. Здесь ахейцы остановились.

– Мы вернемся в лагерь, – сказал Менелай. – Одиссей прав: мир нужно сберечь, а потому нам лучше бы меньше встречаться сейчас с троянцами. Ты дашь нам знать, Гектор, если что-то узнаешь?

– Немедленно и сразу! – ответил Приамид. – Я сейчас же поговорю с Авлоной, быть может, она мне что-то объяснит... А завтра, на рассвете, мы увидимся.

– Да помогут тебе боги! – сказал Одиссей.

– Будь осторожен! – добавил Менелай. – Тот, кто на тебя покушался, едва ли успокоится.

– Прекрасно! – уже через плечо бросил троянец. – Очень на это надеюсь. Тогда я узнаю, кто он.

Гектор ускорил шаги и вскоре достиг Трои. У него была сейчас одна мысль – увидеть маленькую сестру Андромахи и расспросить о подслушанном в день праздника разговоре. Но, войдя в покои жены, он застал там лишь неудержимо плачущую Андромаху. И плакала она не только об Ахилле...

– Авлона пропала! – воскликнула молодая женщина, бросаясь к мужу и прижимая его руку к своему мокрому от слез лицу. – Она сказала моей рабыне Эфре, чтобы та передала мне, что... что она едет повидать царицу и что скоро вернется... О Гектор, как она доедет одна до Темискиры?! Это же очень далеко!

– Пентесилея может быть и ближе, – возразил, нахмурившись, Гектор. – Но Авлона очень нужна мне сейчас. Она ничего тебе не рассказывала о разговоре, который случайно слышала?

Андромаха отрицательно покачала головой и снова тихо, неутешно заплакала.

Глава 11

– Долго еще этот конь будет стоять на берегу моря? Они не собираются увозить его назад, в город?

Одиссей с Менелаем и Идоменеем шли вдоль берега, к тому месту, где возле сооруженного неподалеку от линии прибоя громадного костра уже собралась толпа ахейцев. Они были еще далеко, но многоголосый скорбный гул, будто единый стон этой толпы, долетал до них, напоминая, что то невероятное, что сейчас должно произойти, действительно произойдет.

Базилевсы шли мимо тускло блистающей в мареве рассвета статуи Троянского Коня. Одинокий, не окруженный в этот день людьми, он выглядел загадочным и грозным призраком.

На вопрос, заданный Идоменеем, ответил Менелай.

– Я спрашивал троянцев. Конь стоит у моря все двенадцать дней праздника.

Одиссей поднял голову. Они находились возле самых ног статуи.

– Я вижу, где в нем дверца, – проговорил итакиец. – Вон, как раз там, где положено быть сердцу. И никакой лестницы – она либо приставляется снаружи, либо спускается изнутри. Да... Если бы нам все еще нужно было взять Трою, мы бы легко это сделали теперь, когда они возобновили свою традицию.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Менелай.

– Да Коня... Забраться внутрь, вероятно, легко. Сейчас его никто не охраняет…

Тут же базилевс осекся, поймав стремительный и жадный взгляд трида.

– Да... Если бы мы не заключили мир! – проговорил тот с какой-то тайной досадой.

– Если бы мы не заключили мир, Троянский Конь не покинул бы пределов Трои! – оборвал Одиссей. – Я просто задумался...

– А я вот думаю, что море становится неспокойно! – Идоменей посмотрел на белые барашки прибоя и поежился. – Вот мы собираемся отсюда уплывать, тяжело нагрузив корабли этой самой данью. Наверняка Приам подсовывает нам всю дешевую дрянь, что собрал со всей Трои. Может, они и золото умеют подделывать, кто их знает? И шторма наверняка возобновятся, стоит нам отплыть. Ведь потонем, увидите – потонем!

– Ты что, собираешься торчать здесь еще двенадцать лет? – резко спросил Менелай.

– Я-то? – Идоменей грустно усмехнулся, – Да мне какая разница? Тебе вот, доблестный Атрид, вернут твою красавицу-женушку, что нас всех втравила в эту войну, другие герои получат в дар прекрасных рабынь. А я... А у меня дома – жена, старая и некрасивая. Она была стара, уже когда я уезжал. И если я вернусь домой с юными рабынями, она ревностью, нытьем и плачем доведет меня до колик в желудке!

– Откажись от рабынь, – пожал плечами Одиссей. – Возьми сильных рабов, побольше золота и дорогих камней.

– Ну да, чтобы вернее потонуть! – воскликнул Идоменей. – Уж поверьте, если чей корабль потонет, так именно мой! И я буду смотреть, как молодые сильные рабы, борясь с волнами, спасаются, а сам потону и в двух стадиях от берега. Потому что нет человека, более неудачливого, чем я!

– Можно подумать, что это тебя мы сегодня хороним! – вспылил Менелай. – Двенадцать лет только и слышно, как тебе не везет, а между тем ты жив и здоров, и тебя ни разу даже не ранили. Хватит болтовни, Идоменей!

Афинянин развел руками.

– Я не болтаю, я лишь рассуждаю... Не ранили? Ты прав, Менелай! И все вы, вернувшись, будете хвалиться своими великими подвигами и показывать следы боевых ран, а про меня скажут, что я – трус и хуже всех сражался…

– Ты же не собираешься возвращаться, ты намерен потонуть! – не выдержал и Одиссей, менее всего расположенный в этот день слушать сетования Идоменея. – Чтоб меня нимфы в лесу защекотали! Надо же уметь... Когда мы все плачем о самом среди нас достойном, ты снова плачешь о себе!

Идоменей продолжал бубнить что-то о своих неудачах, но базилевсы его больше не слушали. Они уже шли через густые ряды воинов, окружавших костер.

Люди стояли, потупившись, опустив головы. Тихие, глухие рыдания, рыдания сотен и сотен человек, сливались с рокотом моря. Этот единоголосый плач множества сильных, взрослых мужчин, переживших тяжелейшую войну и без числа утрат, был страшен. И страшен был вид высокого, как дом, костра, усыпанного прядями волос – черных, светлых, седых... Волос, в знак скорби обрезанных многими царями и воинами и принесенных в жертву погибшему герою.

Ахилл, в длинном золотистом хитоне из тончайшей ткани, которого он никогда не носил при жизни, в наброшенном на ноги драгоценном плаще, что подарил ему Гектор, лежал среди положенного поверх дров сухого светлого мха. Лежал, будто спящий, с таким спокойным и чистым лицом, что, глядя на него, трудно было думать о смерти. На его лице разгладились все морщинки и складки, и оно было теперь невероятно молодым. Восковая бледность среди блестящей черноты волос, величавая тонкость бровей, губы, сжатые неплотно, будто он собирался заговорить. Ахилл был прекрасен.

Базилевсы, предводители ахейцев, столпились отдельно, чуть ближе всей толпы. Впереди всех, опустившись на колени возле костра припал лбом к сухим поленьям Гектор. Вновь Одиссей подумал, что события повторяются... Троянский герой, который никак не мог видеть погребения Патрокла, прощался с Ахиллом точно так же, как менее полугода назад сам Ахилл со своим погибшим другом...

По троянскому обычаю, Гектор был в темно-синей одежде без украшений, что означало траур. Длинный, ниже колен, хитон, широкий плащ и вновь – никакого оружия.

Столпившиеся с другой стороны костра рабыни Ахилла подняли было вой и плач, возвысив голоса в отчаянных стенаниях, но Атрид Агамемнон прервал их.

– Не того заслужил он! – крикнул верховный базилевс – Не пристало провожать его, как обычного смертного, женскими воплями. Не было и не будет у нас такого героя, и нет здесь человека, который не был бы обязан ему. Сколько раз спасал он нас в бою, сколько раз за всех нас выигрывал сражения и побеждал! Нет достойного его прощального обряда, и мы не будем здесь слушать погребальных воплей. Он уйдет из своей краткой жизни в блеске и славе, как и жил. И нечего выть женщинам там, где плачут мужчины! Солнце восходит. Огня! Кто зажжет костер?

Старый жрец Хрис, пришедший по просьбе Агамемнона, да, верно, и по своему желанию, на погребение героя, уже развел огонь в жаровне и теперь зажег факел и протянул его старшему Атриду со словами:

– Зажечь должен тот, кто ему всех ближе. Кто самый близкий его друг?

Агамемнон глянул было на Одиссея, но тот покачал головой. Аякс Теламонид, стоявший в толпе, сгорбившись и тихо рыдая, только затряс головой, когда взгляд верховного базилевса упал на него. Тогда Агамемнон подошел к Гектору и тронул его плечо. Троянец обернулся.

– Подожги костер, – сказал Атрид глухо.

– Я? – Гектор вздрогнул. – Почему я?

– У нас такой обычай. И у вас тоже, не то Хрис его не знал бы. У Ахилла за всю жизнь было только два близких друга – Патрокл и ты. Патрокла нет. Возьми факел.

Встав с колен, Гектор принял факел из рук Атрида. Его глаза скользнули вверх и остановились на застывшем лице Ахилла.

– Прости меня, – прошептал он.

Пылающий конец факела коснулся сухих щепок, огонь побежал по ним, затрещал, быстро охватывая огромную груду дров. От костра полыхнуло страшным жаром, и толпа отступила. Только Гектор все еще стоял вплотную к огню. Он будто не чувствовал его смертельного дыхания. Концы его волос, также обрезанных в знак траура, стали обгорать и скручиваться, начал тлеть край плаща – он не замечал этого.

Одиссей взял Приамида за локоть и с трудом отвел назад.

– Сгоришь! – прошептал он. – Помни – мы еще не нашли убийцу!

Огонь поднимался выше и выше. Вот он уже почти коснулся вершины костра...

И тут в толпе послышались крики:

– Смотрите, смотрите!

– Что это?!

– Кто это?!!!

Почти сразу взгляды всей толпы обратились к морю. И то, что они увидели, заставило многих закричать от ужаса.

По взбудораженным волнам стремительно неслось несколько дельфинов. На них, сидя верхом, мчались к берегу женщины. Нагие, с развевающимися длинными волосами. Впереди всех летел огромный дельфин, и на его спине не сидела, а стояла женщина поразительной красоты. Сверху она была обнажена – лишь струи волос да тонкие нити жемчуга блистали на ее великолепной груди. Талию схватывал серебряный пояс, и от него ниспадали волны тончайшей ткани, прозрачной и легкой, как морская пена. Женщина стояла, вскинув руки, простирая их вперед и вверх.

– Фетида! Это она! – закричал кто-то на берегу.

– Великая Фетида! – взревел хор голосов.

Никогда еще предание о божественном рождении Ахилла не получало в глазах людей такого реального подтверждения. Великая богиня явилась из морских волн, чтобы увидеть в последний миг своего сына. Увидеть? Или...

Не понимая до конца, что происходит, люди попадали на колени.

Еще несколько мгновений, и дельфин вошел в линию прибоя, едва не выбросившись на берег. Но богиня соскочила с его спины. Она промчалсь по воде, пролетела по берегу, как показалось многим, не касаясь земли, и вот уже ее ноги, обутые в светлые сандалии, ступили на поленья костра. Огонь ее не коснулся, или не успел коснуться. Она взбежала на вершину костра, нагнулась, на глазах у замерших в ужасе людей подхватила на руки тело героя. В благоговейном страхе толпа ахнула.

– Он мой! – прогремел голос богини, низкий, как у мужчины, и властный, как у той, что не ведает запрета.

Она спустилась сквозь огонь, ступила в воду. И вот богиня вновь на спине дельфина, только теперь она села на него верхом, как и ее спутницы. Она крепко-крепко прижала к себе Ахилла и крикнула еще что-то... Дельфины развернулись, в лучах восходящего солнца сверкнули ударившие по волнам и пене хвосты, и невероятная кавалькада исчезла, будто растаяла в сверкании брызг. Дельфины умчались, унося своих сказочных всадниц.

Костер пылал уже сверху донизу. Но теперь на нем никого не было.

– Великая богиня взяла тело своего сына! – воскликнул среди повисшего молчания старый Хрис. – Быть может, она хочет воззвать к богам Олимпа, чтобы боги оживили героя. Или хочет сама предать его погребению. Мы не можем знать о намерениях бессмертных!

Толпа ахейцев стояла на коленях, протягивая руки к морю. Отдельные возгласы, полные страха и восторга, постепенно слились в возбужденный гул.

И только Гектор так и стоял рядом с Одиссеем, зажав в руке горящий факел и в изумлении глядя вслед унесшимся по волнам всадницам. Его лицо, только что выражавшее одну лишь беспредельную скорбь, теперь будто осветилось. Среди всех, кто видел чудесное появление «богини Фетиды», он один понял, что произошло на самом деле, он один узнал морскую всадницу. Кроме того, он знал тайну, которой не знали ни ахейцы, ни троянцы, и догадался, что собирается делать похитительница с телом его погибшего друга.

– О, пусть это будет так! – прошептал он чуть слышно. И, кинув факел в костер, почти бегом пустился прочь.

Он двинулся вдоль берега, надеясь еще раз заметить в море мелькающие спины дельфинов – но тех уже не было видно. Вместо них на глаза герою попалась светлая фигура крупного зверя, метавшегося вдоль полосы прибря. Он то вбегал в воду, готовый ринуться в набегавшие волны, то отскакивал, глухо и тоскливо воя.

– Тарк! – крикнул Гектор, сразу узнав верного пса своего друга.

Тот остановился, обернулся и застыл, ожидая, пока человек сам к нему подойдет. Гектор подошел, опустился на колени, обнял огромную лобастую голову.

– Тарк, милый, не плачь. Он вернется! Слышишь, он еще может вернуться... Давай ждать вместе!

Огромный пес лизнул его щеку. Он никогда прежде этого не делал, и Гектор почувствовал, как скупая нежность сурового зверя отогревает его сердце, и родившаяся в нем надежду становится более твердой. Тарк тоже не мог и не хотел верить, что больше не увидит Ахилла. Он тоже решился ждать!

– Пойдем со мной! – Гектор встал и поманил пса за собой. – Поживи пока с нами в Трое. Пойдем.

И он зашагал в сторону города. Тарк в последний раз посмотрел на море и побежал за троянцем.

В суматохе общего возбуждения на них почти никто не обратил внимания. Агаменон указал воинам на костер и воскликнул:

– Пускай догорит. Так требует обряд! После мы положим часть пепла в курган Патрокла, как собирались сделать с прахом Ахилла. Воля его материбогини священна, но и память его должна быть священна для нас, что бы ни сталось с его телом...

Старый Хрис повернулся лицом к восходящему солнцу и, воздев руки, запел гимн в честь бога Гелиоса.

Костер пылал все ярче, но огонь его тускнел в нарастающем свете дня.

Глава 12

Два дня бушевал шторм, и это задержало погрузку дани на ахейские корабли. Большая их часть была уже нагружена, и воины днем и ночью, в любую погоду, несли дежурство на берегу. Едва ли кто-то мог украсть с кораблей троянские сокровища, но приказ был отдан, и воины, тихо бранясь и закрываясь плащами от дождя и ветра, усердно караулили дань. Напряжение и злость возрастали день ото дня. После гибели Ахилла ахейцы стали с прежней силой ненавидеть троянцев, виня их и только их в смерти единственного из базилевсов, кого они, все до единого, преданно любили. Многие воины не верили в то, что Ахилл погиб по ошибке, что убийца на самом деле хотел поразить Гектора, они считали, что Антилох ослышался либо неверно понял слова умирающего героя. Они были уверены, что с Пелидом коварно и подло свел счеты кто-то из троянской знати, мстя за убитых в годы войны родственников, а быть может, и за то, что он добился мира на условиях, разорительных для самых богатых семейств...

Злились ахейские воины и на своих царей, уже готовых перессориться из за троянской дани и поставивших стражу возле кораблей, конечно, не из страха перед троянцами, а просто из недоверия друг к другу. И в этом воины были правы... Особенно усилилась и возросла вражда между Атридами и Аяксом Теламонидом. Агамемнону и Менелаю стало известно о припадке безумия, овладевшем Аяксом в день праздника Аполлона, и о том, что он, убивая несчастных пастухов и зверски мучая и истребляя их стадо, был уверен, что расправляется с ними, Атридами. Их ярость и негодование соединялись с тайным страхом – припадок Аякса мог повториться, и не было больше Ахилла, который сумел бы унять его. Да и в обычном состоянии Теламонид казался теперь опасным сыновьям Атрея: он был в обиде на них, в его душе затаилась жажда мести, а значит, от него можно было ожидать любой неожиданности – тем более, что Аякс был самым несдержанным и вспыльчивым из всех базилевсов.

До назначенного срока отплытия оставалось два дня – если вновь не нагрянет шторм, и вовремя закончится загрузка кораблей.

– Бог Посейдон гневается на нас! – угрюмо произнес Менелай, следя за тем, как набегающие на берег волны прилива смывают золу и обгоревшие ветви, оставшиеся от костра, у которого ночью грелись воины. – Фетида унесла тело своего сына с костра – она не хотела, чтобы мы его хоронили, значит, винит нас в том, что случилось... А Посейдон не мог не внять жалобам Фетиды. В это время года почти не бывает штормов, а сейчас они бушуют чуть не каждые пять-шесть дней. Как мы отправимся?

Они с Агамемноном сидели на старинной каменной скамье, некогда сооруженной троянцами возле самого берега. Неподалеку рабы сколачивали новые мостки, чтобы подтаскивать тюки и бочки к кораблям.

– Что ты смущаешь меня своими жалобами, брат? – раздраженно бросил Агамемнон. – Мало мне и без того огорчений? Не так уж сильны шторма, мы сумеем одолеть их в открытом море. Лишь бы были сутки на то, чтобы уйти подальше от берега. Куда хуже, что не избежать последних разговоров с царями. И будет немало жалоб на неправильный раздел добычи.

– Ты про Аякса, что ли? – в голосе Менелая прозвучали гнев и презрение – Нам что, всем вместе с ним не справиться?

– «Всем вместе»! – передразнил брата Агамемнон, – Мы только в бою были все вместе, Менелай! Сейчас каждый думает о себе и хочет оторвать побольше для себя. И не один Аякс захочет проверить, справедливо ли мы оделили его, и не один Аякс возмутится и начнет возмущать других. И все станут вспоминать и перевспоминать, кто, как и в чем отличился, кто кого убил из троянцев, кто сколько захватил добра, кто был большим героем. Передерутся все, поверь. Базилевсы будут недовольны друг другом, воины будут в злобе на своих базилевсов, и все вместе станут злиться на нас с тобою. Был бы с нами Ахилл...

– Хватит наконец! – вскричал, краснея, Менелай. – Можно подумать, что мы все малые дети! Ахилл, Ахилл... Будто он один что-то значил! Да, он совершил подвигов больше всех, он умел помирить царей в любой ссоре... Но он же и затеял самую большую ссору за все годы войны, да еще из-за какой-то девчонки! Из-за его отказа воевать нас всех чуть не поубивали, троянцы едва не пожгли наши корабли! И ведь именно он сохранил жизнь Гектору и тем не оставил нам выбора – пришлось мириться с Приамом. Ахилл! На свою голову ты вообще с ним связался!

В ответ на эту бурную речь Агамемнон, который выслушал брата, насупив брови и опустив голову, произнес глухо и с затаенной яростью:

– Уж если говорить о том, из-за чего наши ссоры, то давай вспомним, братец, почему мы вообще оказались здесь. «Из-за девчонки»! Из-за твоей блудливой женушки, милый ты мой! Не я ли некогда советовал тебе не брать в жены эту развратную аргивянку, которую до тебя уже украл и познал некий странствующий бездельник?[49] Да, не скрою, я сперва был рад предлогу начать войну с Приамом – я мечтал взять большую дань и получить влияние на эти земли. Но именно ты каждый раз срывал все переговоры, требуя непременно свою красотку, и тем затягивая и затягивая войну. И в конце концов уже стало ясно, что нам отсюда не уехать, не взяв города и не перебив троянцев. Но мы не могли взять Трою – ее стены неприступны! И гибли, и гибли наши воины и герои, и росла общая злоба, злоба против тебя и меня! Если нас до сих пор не убили, то потому, что в самые страшные моменты всегда вмешивался Ахилл и усмирял вражду. И безумие Аякса он усмирил, не то Теламонид убил бы меня и тебя, либо нам пришлось бы направить против него всех воинов-данайцев и спартанцев, убить его и вызвать ярость в его воинах... То, что нам удалось заключить мир и взять все-таки дань, и даже добиться того, что в день отъезда тебе вернут твою проклятую Елену, – это все чудо, и это – тоже заслуга Ахилла. И Гектора, между прочим... Мы вышли достойно из безвыходного положения, а ты смеешь упрекать того, кому мы этим обязаны?!

Менелай вскочил на ноги, сжав кулаки. Он бросился бы на брата, но тот продолжал сидеть, не шелохнувшись и спокойно глядя ему в лицо. Эта была их первая большая ссора, и Атрид младший ясно видел, что Агамемнон берет верх, как брал всегда, в любом споре. Это еще усилило его злобу, но он понимал, что не посмеет напасть: старший брат был сильнее, сильнее физически и сильнее духом.

– Я был неправ, прости, – глухо проговорил Менелай и вновь сел на скамью рядом с Агамемноном.

Некоторое время они молчали.

– Но теперь все по-иному, – заговорил, наконец, Атрид старший. – Нет Ахилла, нет и мира. И ахейцы ненавидят троянцев и жаждут им отомстить за нашего героя, и между нами возникает вражда. Сумеем ли мы уплыть, не поубивав друг друга, вот что волнует меня сейчас... И как удержать наших воинов от стычки с троянцами, когда они будут нас провожать? А этого не избежать – они придут на берег в день нашего отплытия, чтобы увериться, что мы всем довольны, чтобы привести тебе твою Елену... Как бы не началась схватка!

– Лучше всего, если бы в эти три дня мы могли взять Трою! – проговорил Менелай тихо.

– И я бы опозорил навеки себя и свой род? – Агамемнон усмехнулся. – Да мне эта мысль спать не дает! Во время перемирия мы чуть было не сумели это сделать – когда их жрец хотел выдать нам подземный ход. Но горный обвал помешал нам, значит, боги того не хотели. А сейчас уже не перемирие, сейчас заключен мир, и Приам во всем держит слово. Значит, и я не могу нарушить своего слова. К тому же, – тут в голосе верховного базилевса прозвучал глухой гнев, – к тому же Скейские ворота снова закрыты, и проклятая Троянская стена так же высока и прочна!

Менелай положил ладонь на руку брата, низко к нему наклонился и произнес:

– Есть способ попасть в Трою незаметно. Во всяком случае, человек сорок воинов могут это сделать, а если они окажутся в Трое, то сумеют и открыть ворота для остальных. Но осталось два дня. Одиссей указал мне этот способ, сам того не желая. До чего же он умен!

– Что за способ? – быстро спросил Агамемнон.

Его брат глазами указал на видневшуюся вдали блестящую золоченую статую Троянского Коня.

– Вот он может нам помочь...

В это время позади базилевсов раздались чьи-то возбужденные голоса, и братья обернулись.

Быстрыми шагами к ним приближался Идоменей в сопровождении двоих своих рабов. На ходу афинянин, по своему обыкновению, размахивал руками и при этом громко и отчаянно бранился.

– Великий Агамемнон! Благороднейший из царей! Да где ты, в самом деле, чтоб меня рыбы съели раньше, чем я утону!? Помогите! Ограбили! И, как всегда, именно меня!!!

– Что, что, что такое?!

На этот раз спокойствие изменило Атриду старшему. Идоменей мог вывести из равновесия, кого угодно, а у верховного базилевса и без того нервы были на пределе.

– Что ты вопишь, Идоменей? Кто тебя ограбил? Что случилось?

– Вот, вот и вот! Смотри, о лучший из царей, и полюбуйся, какие «сокровища» я мог привезти в родные Афины, к моей милой женушке, которая за такие «дары» содрала бы с меня все волосы вместе с головой!

И с этими словами он вытянул вперед ладони, наполненные серыми, гладкими камешками, обыкновенной морской галькой...

– Что это такое, провались ты в Тартар?! – закричал Агамемнон. – Что ты суешь мне под нос эти булыжники?!

– Это, – воскликнул Идоменей, – не что иное, как дань благородного Приама! Я же знал, и я говорил, что нас обманут, что верить троянцам нельзя... Мне пришло в голову открыть пару бочек, что погрузили сегодня на мой корабль. Я и открыл. И вот: сверху там лежали цепочки, кубки, всякие там серебряные и золотые игрушки, а под ними – камни! Вот эти вот самые камешки! Я проверил и другие три бочки, что мне причитались. И только в одной были действительно сокровища, остальные две – такие же! Ну-ка, уважаемые цари, проверьте остальную дань, нет ли и там таких «даров»! И если нет, то, значит, как всегда, больше всех «повезло» именно мне!.. Но зато именно я это и обнаружил!

В это мгновение лица обоих Атридов выразили самые противоположные чувства: Агамемнон буквально почернел об гнева и обиды, а на лице его брата появилось даже не скрываемое злобное торжество.

– Значит, теперь, – вскричал Атрид Менелай, – ты не обязан держать слова, брат! Приам обманул тебя, обманул во второй раз, потому что я уверен – нападение амазонок было тоже им подстроено! И ты вправе забыть все обязательства по отношению к царю Трои! Тем более, – добавил он уже тихо, – что за убийство Ахилла мы тоже должны рассчитаться.

Агамемнон стоял, будто оглушенный. В его голове метались самые противоречивые мысли.

– Замолчи! – крикнул верховный базилевс Идоменею. – Сейчас мы решим, что делать. Я не оставлю это безнаказанным, и ты не останешься без своей части добычи, поверь мне. Но пока... Эй, что это там, смотрите!

Во время разговора Атрид старший случайно повернулся в сторону моря и вдруг увидел корабль, находившийся от берега на расстоянии в пять-шесть стадиев и быстро приближавшийся. Его парус был поднят, и весла гребцов работали вовсю.

– Кто такие? – тревожно спросил Менелай, – Смотри-ка, брат, это не троянский корабль.

– Да, похоже на то, – Агамемнон, нахмурясь, всматривался, – Но это и не финикийцы, очертания их кораблей легко отличить. И не эфиопы, конечно.

– И не египтяне, – добавил Менелай, – У них паруса совершенно другие. Похоже, что корабль наш. Или фракийский. Фракийцы могут оказаться и друзьями, и врагами – мы не знаем, какие тайные переговоры мог вести с ними Приам, этот коварный лгун! Что будем делать?

– На одном корабле не может быть много воинов, – Агамемнон в раздумье рассматривал приближающееся судно. – И подходит он не таясь, среди бела дня. Пошли своих рабов позвать сюда человек пятьдесят воинов, Идоменей. Встретим этих гостей и узнаем, кто они, и что им нужно. А потом будем решать, что нам делать с этой «данью» и с Приамом...

Воины-данайцы едва успели прибыть из лагеря, облачившись в боевые доспехи и захватив оружие, как незнакомое судно уже оказалось не более чем в двух сотнях локтей от берега. Теперь его можно было хорошо разглядеть: длинный, узконосый корабль, с квадратным парусом, с двенадцатью гребцами по каждому борту. Он сидел высоко и шел быстро, хотя ветер был не особенно силен, и в основном корабль несла лишь сила весел – это говорило о том, что он не сильно нагружен.

– Это не торговое судно, там нет товаров, только лю-ди, – сказал Агамемнон. Он по-прежнему стоял впереди своих воинов, хотя Менелай и советовал ему отойти: еще немного, и с корабля их смогут достать стрелы. Однако что-то говорило базилевсу, что опасаться нечего.

– Смотри, Менелай! – он взял брата за локоть. – Кто там стоит на носу?

Корабль еще приблизился, и можно было хорошо разглядеть высокую фигуру человека, стоявшего на носу. Он был в блестящих боевых доспехах, но без шлема, черные волосы развевались, подхваченные ветром. Лицо было чистое, безбородое, совсем юное.

– Афина Паллада! – прошептал потрясенный Агамемнон. – Я ведь это уже видел!

– Что? – голос Менелая дрогнул – Впрочем, погоди... Мне кажется, это видел и я. Это сон, что ли?

– Нет. Два человека не видят один сон в одно и то же время, – Атрид старший мотнул головой, убеждаясь, что действительно не спит. – Но мы это видели, брат. Двенадцать лет назад наш корабль пристал к этому берегу первым. И мы с тобой стояли и смотрели, как подходят другие корабли. И подплывал корабль Ахилла. И он так же точно стоял на носовом брусе, в доспехах, без шлема. И так же развевались его волосы. И лицо было такое же. Это он. Он – двенадцать лет назад!

– Кто вы? – прозвучал в это время долетевший с корабля возглас. – Кто на берегу?

– Атрид Агамемнон и Атрид Менелай, предводители ахейского войска! – ответил старший брат громовым голосом – Кто приближается к берегу? Назови себя!

– Царь Эпира Неоптолем, сын великого Ахилла! – отвечал стоявший на носу воин. – Я прибыл, чтобы помочь вам в битвах!

– Неоптолем! – воскликнул Менелай, не веря себе. – О, великие боги! Но... Но ему сейчас должно быть четырнадцать... нет, тринадцать лет!

– И Ахиллу было столько же, когда мы сюда приплыли, или ты забыл? – голос Агамемнона дрожал от возбуждения. – Мы тоже не верили, что он еще так юн – он выглядел на все восемнадцать... Но как мог Неоптолем стать царем в Эпире? Впрочем, его дед был двоюродным братом царя Эпира[50], и у того не было детей... Теперь я все понял. Сюда, мальчик мой, сюда! – закричал он, в волнении подбегая к самой воде. – Сам Зевс-громовержец привел тебя к берегам Троады именно сейчас! Сюда!

Еще несколько взмахов весел, и днище корабля царапнуло дно бухты. Гребцы разом подняли весла, некоторые стали соскакивать в воду, чтобы вручную подвести судно ближе к берегу и вытащить на сушу. Но предводитель не стал ждать. Он тоже соскочил с корабля и, оказавшись по пояс в воде, кинулся к ожидавшим его на берегу людям. В левой руке он держал свой шлем, украшенный белой конской гривой.

Уже когда они оказались лицом к лицу, Агамемнон и Менелай увидели разницу между Ахиллом и его сыном. Они были очень похожи. Тринадцатилетний Неоптолем был того же или почти того же роста, что и его отец двенадцать лет назад, и почти так же сложен – он выглядел не мальчиком-подростком, а юношей семнадцати-восемнадцати лет, статным и могучим. И лицом он был очень схож со своим отцом, разве что брови не так тонки, да глаза казались просто карими, без тех золотых искр, которые делали взгляд Ахилла таким лучезарным, когда он бывал весел, и таким страшным, когда он был в гневе.

Агамемнон сделал шаг навстречу Неоптолему и обнял его. Потом слегка отстранил и всмотрелся.

– Ты поможешь нам, – сказал он твердо.

– Я за тем и приехал, – голос царя Эпира еще ломался, иногда становясь высоким и резким, но это был уже голос мужчины – До нас доходили известия о войне и о великих подвигах моего отца. Недавно умер брат моего деда. Он оставил мне власть над Эпиром, и я сразу стал снаряжать корабли.

– Так у тебя не один корабль? – быстро спросил Менелай.

– У меня девять кораблей, – ответил Неоптолем, – и на них четыреста воинов. Остальные прибудут вечером. Мудрый Феникс, мой воспитатель, посоветовал сделать так – он опасался, что вы примете нас за врагов...

– Ты поступил правильно, вняв его совету, – сказал Агамемнон.

Мальчик оглядел берег. Напряжение и тайная скорбь в лицах окруживших его воинов были слишком заметны.

– Где мой отец? – спросил он, тревожно глянув в лицо Атрида старшего. – Я могу увидеть его?

– Не можешь, – Агамемнон смотрел ему в глаза спокойно, как взрослому мужчине. – Он убит. И ты приехал сюда, чтобы мы могли отомстить за него.

Он ждал крика, гневна, проклятий. Так поступил бы Ахилл. Но вместо этого вождь ахейцев увидел лишь черную тень, сразу упавшую на полудетское лицо Неоптолема, и две толстых полосы слез, недетских, мужских, вырвавшихся из его глаз. Он точно окаменел. Потом спросил внезапно охрипшим голосом:

– Когда это случилось?

– Семь дней назад.

– Когда будет сражение?

Неоптолем говорил спокойно. Только углы губ дрогнули, выдав напряжение. Ничего на свете он не хотел теперь сильнее, чем этого первого в своей жизни боя.

Агамемнон улыбнулся. Все его сомнения исчезли, а мысль о том, что, возможно, творится страшный обман, и что он, Атрид Агамемнон, разрушит рукою юного Неоптолема то, чего с таким трудом и ценою таких жертв добился его великий отец, – эта мысль сейчас даже не пришла ему в голову. Он был у цели, у порога своей славы. Никто ни в чем не упрекнет его, если он уплывет от стен ненавистной Трои не с богатой данью, добытой уступками и переговорами, а с боевой несметной добычей, оставив проклятый город в руинах. Да, у троянцев остался Гектор. Но у них теперь есть Неоптолем!

Верховный базилевс сделал свой выбор.

– Сражение будет через десять дней, – сказал он.

И добавил совсем тихо:

– Ночью.

* * *

– И все равно все, в конечном счете, будет так, как говорится в этих окаянных мифах, как написал Гомер! Все равно ничего не сделать с этой мерзостью – тупой привычкой судьбы убивать лучших и давать остальным возможность быть сволочами, сколько их душе угодно! Вот уроды!

Аня вскочила, опрокинув на журнальный столик пакет с чипсами, и принялась собирать их с разложенных листов рукописи, с программы телепередач, с какого-то модного журнала, где с дурацкой глянцевой обложки таращилась дурацкая самодовольная физиономия фотомодели, вроде бы мужского пола. Михаил покупал эти журналы, чтобы ориентироваться в мире модных течений и знать, что выгодно будет привезти из очередного челночного заезда.

От слез Аннушка почти ничего не видела, и чипсины падали из ее пальцев мимо пакета.

Миша встал, положив последние прочитанные листы поверх пухлой бумажной стопки, взял жену за талию, притянул к себе.

– Анютка! Маленькая моя, милая моя Анютушка! Ну мы же не сказку читаем. А в жизни...

– А в жизни… – она резко вывернулась и обернула к мужу красное заплаканное лицо, – А в жизни бывает и плохо, но и хорошо, и хорошо бывает не реже, ты слышишь – не реже, чем плохо! Почему же этот ваш проклятый реализм так дико боится хороших концов?! Потому что убивать легче, чем спасать, да? Потому что тупоголовый читатель всегда легче верит, что все погибли, чем в то, что добру удалось победить зло?! И это православный взгляд?!

Миша испугался. Никогда он не видел в Анне такой агрессии...

– Анютка, стоп! – он, в свою очередь, возвысил голос. – Во-первых, какой тут может быть православный взгляд? Это же написано за тысячу двести лет до Рождества Христова... Во-вторых, мы... ну, то есть Александр Георгиевич пришел к выводу, что это – документальная повесть. Если он прав, то все, к сожалению, так и было. И в истории масса примеров таких «плохих концов», ну что с этим поделаешь? А в третьих, что самое главное – мы же не дочитали до конца! Вон тут еще сколько... И Ахилл, в которого ты, очевидно, влюбилась, еще может ожить – не зря же прекрасная амазонка в облике богини Фетиды примчалась за ним не дельфине. И Трою, может, еще и не разрушат. Давай прочитаем дальше, а? А вдруг там все не так плохо?

И тут же, спохватившись, посмотрел на часы.

– Хамство! У меня через два часа самолет. И если я прочитаю хотя бы еще страничку, то опоздаю на него. Придется читать по возвращении. А ты без меня чур, чур, чур!

– Размечтался! – прошептала Аня, когда дверь за ним затворилась.

ЧАСТЬ VII

НА ПЕПЕЛИЩЕ

Глава 1

Он не понял, откуда исходит свет. Глухая и плотная чернота была одновременно и чернотой беспамятства – ни мысли, ни чувства, ни ощущения не возникали в ней. Потом в черноте родился свет. Он не падал сверху, не исходил со стороны, но будто мерцал где-то далеко впереди. Впереди? Да, с появлением этого яркого пятна света он понял, что пространство еще существует для него. Это была первая мысль: «Там, впереди, свет!» Потом он ощутил себя летящим в бесконечной пустоте и черноте, навстречу этому свету. Яркое пятно то почти не приближалось, то будто само двигалось навстречу. Это продолжалось долго. Долго? Да, в этом бесконечном и, казалось, бессмысленном движении было и понятие времени. Он ощущал, как оно движется вместе с его движением в пространстве. Но ощущал ли он себя? Он не знал, чувствует ли свое тело. Или у него уже не было тела?

Световое пятно превратилось в ясно видимое округлое отверстие в плотной черноте. Оно неслось на него все быстрее, между тем, как чернота плотнее и плотнее обволакивала и сжимала, стремясь удержать, кажется, даже раздавить. Но если нет тела, то что же она раздавит? Тьма наваливалась, сжимала, прилипала. К чему?!

Свет сделался ослепительным, стал жечь. Круг расширился, разорвал и отбросил тьму, надвинулся, разверзаясь во всю ширину пространства.

Он упал в этот свет и тут же понял, что у него есть глаза, потому что изо всех сил захотел закрыть их. Но они не закрывались. Свет выжигал зрачки, причиняя нестерпимую боль, но глаза не слепли, продолжая гореть и плавиться в нем. Как вдруг источник света стал отдаляться, уходя на этот раз вверх. Однако тьма не вернулась. Все кругом было озарено торжественным прозрачно-алым сиянием. И появилось ощущение тела. Оно было словно чужим, совершенно неподвижным. Что-то неимоверно тяжелое прижимало его к земле. А может быть, не к земле, но к чему-то плотному и теплому, на чем он лежал.

Кто-то смотрел на него. Кто-то, кого он не видел. И не потому, что этот кто-то был позади, либо где-то скрывался. Он был ВЕЗДЕ. Он смотрел, словно бы отовсюду, но при этом не был чем-то нереальным и безликим, потому что можно было ощущать его взгляд и даже движение этого взгляда. И, наверное, с ним можно было говорить…

– Я умер?

Ахилл думал, что спросил громко, но не услышал своего голоса. И, тем не менее, Тот, Кто на него смотрел, услышал его и ответил. Ответ прозвучал не вслух, но будто внутри его сознания:

– Да, ты умер. Знаешь, что тебя ожидает?

– Знаю. Я делал много дурного. Много зла.

Почему он так сказал? Откуда он знал ответ? Ему стало страшно.

– Не бойся, – голос, звучавший в его сознании, был исполнен такого тепла и такой доброты, что страх почти прошел. – Ты правильно ответил. Откуда ты знаешь, что есть зло и что есть добро?

– Я не знаю этого. Но душа это знает. Когда делаешь добро, ей радостно, когда делаешь зло, ей больно. Я столько раз причинял ей боль, что она вся покрылась рубцами. Значит, я сотворил много зла.

– Ты снова хорошо ответил. Мало таких, кто понимает это так, как ты понял. Ты научился прощать – значит, победил в себе самое страшное зло. Но есть еще зло, которое ты мог бы исправить. И не одно.

– Если я мертв, то как я исправлю зло?

– Я могу вернуть тебя. Хочешь вернуться?

Он хотел сказать «да» и понял, что ему вновь страшно. Он боялся не возвращения, но того зла, о котором не знал, которое мог еще совершить и... а что, если не смог бы исправить?!

– Я не знаю. Пускай будет так, как хочешь Ты.

– Ты знаешь, кто я?

– Да. Ты – Бог. Тот, единственный, который все может, который – только Добро. Делай так, как хочешь Ты!

Откуда он знал это? Как осмелился назвать того, о котором столько думал, но которого не знал? Однако теперь он узнал Его – того, о котором говорил ему Хирон.

– Возвращайся, – произнес Голос. – Но тебе не будет легче. Будет тяжелее. Путь еще не указан, а не зная пути, идти трудно. Ступай.

Свет снова стал нестерпимо-ярким, но теперь глаза закрылись.

Ахилл зажмурился, и вдруг ясно увидел... свое тело. Оно словно падало на него откуда-то сверху. Потом переместилось вниз, и вот он видит, как оно, мерно качаясь, плавает в чем-то, светящемся и прозрачном. Вода? Но разве вода светится? Свечение угасло, и он почувствовал, что входит... в самого себя, в свое тело. Оно как будто стало ему мало, он втискивался в него, напрягая все силы, испытывая духоту и тяжесть. Потом вокруг расплылись прозрачные струи, и ему стало больно. Болели грудь, голова, спина. Медленно-медленно текли какие-то полуясные мысли. Потом сознание угасло.

Очнулся он от того, что чьи-то сильные руки ритмично растирали его лодыжки и бедра. Рождавшееся от растирания тепло разлилось по всему телу, но одновременно вновь возникла боль в ногах и в груди, и его скрутила судорога, такая сильная и мучительная, что он застонал. Тотчас те же руки коснулись его лица, узкая ладонь с силой хлопнула его сначала по одной, затем по другой щеке.

– Очнись! Ахилл, ты слышишь меня, очнись! Прошу тебя, очнись же!!!

Он узнал голос, с таким отчаянием и с такой надеждой позвавший его по имени. Этот голос окончательно вернул его к жизни и он не без усилия открыл глаза. Над ним был высокий свод храма, а между ним и этим сводом склонялось лицо, прекрасное лицо женщины, и большие синие глаза, полные слез, смотрели на него с нежностью, в которой хотелось утонуть.

– Ахилл, ты меня слышишь? Ты узнаешь меня?

Он улыбнулся. Потом проверил, способны ли двигаться губы. Они двигались. Значит, он может говорить.

– Я узнаю тебя, Пентесилея, любимая...

Неужели это его голос? Он прозвучал слабо, едва слышно.

– Хвала тебе, Артемида! Ты вернула его! – воскликнула амазонка.

– Думаю, что не она меня вернула, да не обидит это твою божественную покровительницу! – он говорил уже громче и яснее. – Мне кажется, я видел...

Он запнулся и замолчал, не решаясь сказать о том, что по-прежнему ясно помнил, но о чем боялся говорить, потому что ему не поверили бы...

– Но что со мной было? – спросил он. – Я правда умер, Пентесилея?

– Да.

Амазонка взяла его за руки.

– Привстань, посмотри, где ты находишься, и ты все поймешь.

Он приподнялся. Его повело в сторону, но Пентесилея подхватила его и помогла сесть. Они были в храме Артемиды Ламесской, в том храме, где совсем недавно сама царица амазонок прошла обряд искупления. Ахилл полулежал на каменном полу в двух шагах от Чаши, и она была полна. Живая вода, отражая свет зажженных по стенам факелов, слабо мерцала и переливалась.

У него закружилась голова. Он тихо вскрикнул, качнулся. С трех сторон к нему приблизились Нарана и еще две жрицы в длинных черных одеждах. Они положили на пол носилки, сделанные из двух длинных жердей и обшитые конскими шкурами.

– Ложись, – сказала Пентесилея. – Мы отнесем тебя в одну из наших хижин. Тебе надо выпить молока и уснуть.

– Не надо носилок, я сам... – запротестовал Ахилл, но, попытавшись встать, снова рухнул на бок.

– Ты еще дня два не сможешь ходить, – сказала Нарана, ласково подхватывая его под левую руку, в то время, как Пентесилея так же подхватила его справа. – Когда царица привезла тебя сюда, ты был мертв уже сутки с половиной, и у нас почти не было надежды... Я не знаю, что произошло и каким образом совершилось это чудо. Видно, ты угоден богам. Вода подействовала. Но окрепнешь ты не сразу. Ничего, самое плохое позади. Ты пробыл в Чаше два дня, и мы уже не надеялись. Да и вода могла за это время уйти много раз.

Он представил свое мертвое тело плавающим в прозрачной и прохладной воде Чаши, и ему стало страшно. Тут же он вспомнил, что видел это... Видел и ощущал, как его душа вновь входит в собственную плоть. Его охватил озноб, и он закрыл глаза, чтобы амазонки не заметили в них страха.

Между тем женщины осторожно положили его на носилки и, вынеся из храма, стали спускаться по тропе, меж кустов граната, к морю. На берегу, незаметные среди скал, лепились несколько хижин. Высокие утесы защищали их от волн прибоя и от ветра.

– Здесь живут жрицы, – пояснила Пентесилея. – А вот здесь я жила все эти сорок два дня, что минули с нашей последней встречи и со дня, когда я прошла искупление. До того, как мне сказали, что ты убит.

– А кто сказал тебе? – спросил Ахилл. – И как ты смогла увезти меня оттуда?

– Это я приплыла на дельфине и сказала ей! – послышался рядом звонкий детский голос.

Они как раз входили в это время в одну из хижин. Внутри это было простое и чистое помещение с полом, устланным циновками из сушеных водорослей. Из убранства здесь стояла только низкая кровать, покрытая козьими шкурами, сундук темного дерева, очевидно, служивший и столом, пара глиняных кувшинов, да лежала охапка сухой ароматной травы, на которой сидела, поджав ноги, девочка в кожаной набедренной повязке – маленькая Авлона, которая и ответила на вопрос Пелида.

– Ты ожил! А-о-о-а! Хвала богам!

Она вскочила, кинулась к носилкам и, покуда амазонки осторожно укладывали своего гостя на кровать, вертелась кругом, держа в руках большую чашку молока.

– Спасибо, Авлона!

Пентесилея взяла у нее молоко и выразительно посмотрела на жриц Артемиды:

– Теперь я справлюсь сама. Благодарю вас.

Нарана махнула рукой остальным, и жрицы тут же вышли из хижины.

– Я тоже пойду! – воскликнула Авлона и, бросив восторженный взгляд на Ахилла, убежала.

– Она в тебя влюбилась, – спокойно сообщила Пентесилея.

– Она? Девятилетняя девочка?! Я счастлив! – воскликнул Пелид.

– Благодаря ей ты теперь жив, – сказала Пентесилея и поднесла к его губам чашку. – Пей. И тебе нужно заснуть.

– Но не раньше, чем ты расскажешь, как я здесь оказался, – произнес он, привставая на постели и беря из ее рук молоко. – Я буду пить, а ты рассказывай.

Она вдруг усмехнулась и опустила голову.

– Боюсь, после этого ты подумаешь, что я не чту богов... Но, сказать по правде, когда Авлона явилась сюда с известием о твоей смерти и сказала, что наутро тебя сожгут, я едва не послала богам проклятие! У меня была одна мысль – как взять у ахейцев твое тело, чтобы попытаться совершить чудо: я ведь знала, что через такой срок вода Чаши едва ли подействует... Но смириться с твоей смертью я не могла!

При этих словах она побледнела, руки, сложенные на коленях, дрогнули. Ахилл взял ее за руку и почувствовал, как она напряглась.

– И что же ты сделала? – спросил он. – Я не сомневаюсь, что ахейцы не отдали бы тебе моего тела. Как же тебе удалось?

Пентесилея усмехнулась.

– У жриц здесь есть одежды для праздничных служб, они сотканы из легких воздушных тканей и выглядят необычно. Есть жемчужные ожерелья, которыми украшают статую богини в день ее праздника. Их разрешено надевать и жрицам, это не кощунство... Ну, наших дельфинов ты видел и знаешь, как они послушны. А мы умеем ездить на них с большим искусством. Я вспомнила, что тебя все считают сыном морской богини, и решилась на очень опасное дело. Если бы Фетида на меня разгневалась, ничего бы не получилось. Но я подумала, что если она твоя мать, то ей тоже хочется, чтобы ты воскрес, а если нет, то стоит ли великой богине гневаться на женщину, которую только отчаяние толкнуло на такую дерзость?

И амазонка рассказала Пелиду о своем появлении на берегу Троянской бухты в сопровождении жриц Артемиды и о том, как они похитили тело героя прямо с погребального костра.

– Ну и что ты скажешь? – спросила она затем, пытливо глядя ему в глаза – По-твоему, я оскорбила твою мать?

– Мою мать? – Ахилл улыбнулся. – Я не знаю, кто она. Думаю, что не богиня, не то она явилась бы мне хоть раз в жизни... Но ты... Я знал, что ты беспредельно отважна, но такой отваги даже не мог себе представить!

И, взяв ее за руку, он привстал и осторожно коснулся губами ее дрогнувших губ.

– Не надо! – Пентесилея чуть отстранилась, но руки не отняла. – Тебе нужно уснуть, чтобы набраться сил... Я... Я пойду! Отпусти, пожалуйста, мою руку.

– Я тебя не держу.

– Значит, это я сама тебя не отпускаю. Мне надо идти. Спи.

Она вскочила и, уже дойдя до двери, обернулась и проговорила, краснея, как девочка:

– А твои губы пахнут гранатом. Никогда не думала, что поцелуй может быть таким вскусным!

И она выскользнула из хижины, оставив его переживать изумление и восхищение, вызванные ее рассказом и, возможно, еще более ее последними словами.

* * *

Аня опомнилась, почувствовав острый запах паленого и, наскоро утерев слезы, ринулась к гладильной доске. Утюг гневно шипел, пожирая желтый фланелевый сарафанчик...

– Ф-фу! – она схватила утюг и завертелась на месте, ища подставку, которая стояла тут же, рядом, на гладильной доске, – Ну, Нинуля, доченька, на один наряд у тебя стало меньше... Твоя противная мать совсем с ума сошла, зачиталась!

Продолжая вслух бранить саму себя, она выдернула шнур из розетки и приоткрыла окно. С улицы потянуло морозом.

«Мишка там, в Турции, пыхтит, деньги зарабатывает, а я нахально читаю дальше, не дождавшись его! – подумала Аня. – И еще разоряю семью – жгу детские одежки... А ведь это самый распространенный вариант предания: о том, что богиня Фетида похитила тело Ахилла с погребального костра и на каком-то острове оживила его! Правда, у Гомера он царствует над мертвыми в Аидовом царстве... А тут и никакой богини, и никакого Аидова царства!»

На кухне, несмотря на полураспахнутую створку окна, все еще пахло горелой тряпкой. И этот запах рождал смутную тревогу. Анюта уже понимала, что написано дальше, не зря же эту часть повести профессор Каверин озаглавил «На пепелище». Читать было страшно.

«Подождать Мишку? Честно признаться, что проглотила столько страниц без него? А почему мы не можем это прочитать вместе еще раз? То есть я еще раз, а он в первый раз... И ни глупо ли бояться читать о том, что все равно уже случилось, и притом так давно?»

Она поглядела на гладильную доску. Придется ее заново обтягивать. А значит, стучать молотком. А сейчас не постучишь, половина первого, дети спят, соседи тоже. Нет, остается только снова взяться за рукопись. Ну...

Глава 2

Прошло восемь дней. Силы Ахилла восстановились куда скорее, чем думали амазонки. На другой день после своего воскрешения он смог встать с постели, а еще через день уже купался в море, вместе с Пентесилеей и Авлоной. Им составляли компанию дельфины, которые жили вокруг Ламеса целыми стадами и все без исключения были ручными. Ахилл вначале испытывал к ним некоторое недоверие: эти огромные морские животные были слишком похожи на акул, о которых он знал достаточно жутких историй, а их вытянутые морды под выпуклыми, почти человечьими лбами казались ему хитрыми и лукавыми. Однако, вскоре герой понял, что дельфины, напротив, очень простодушные существа, а их безграничная преданность и беспрекословное повиновение людям не вызывали сомнений. Пентесилея научила Ахилла садиться на дельфинов верхом, кувыркаться в воде через их спины, плавать, цепляясь за скользкий дельфиний хвост, и ему вскоре понравились веселые игры амазонок с морскими «конями».

Но при этом Ахилла не покидало ощущение тревоги. Тревоги и сознания, что ему нужно как можно скорее вернуться в Трою...

– Ты погубишь себя, если поплывешь сейчас, – сказала Пентесилея, когда он спросил, нельзя ли ему отправиться назад. – Должно пройти еще несколько дней, и тогда ты будешь совсем прежним. Но я хотела спросить: ты видел того, кто в тебя стрелял? Ты узнал его?

– В том-то и дело! – воскликнул герой. – И видел, и узнал. Но стрелял он не в меня – он сам сказал мне... Он стрелял в Гектора! Просто я был в плаще, который Гектор мне подарил, и мы одного роста.

– Вы вообще похожи… – нахмурившись, проговорила царица амазонок. – Но ты не сказал мне, кто стрелял.

– Ты мне не поверишь! Это выглядит невероятным.

– Я поверю. Скажи.

Они лежали в это время на плоском камне возле самого берега, подставив обнаженные тела солнцу и соленому ветру. День был необычайно теплым для этого времени года.

Ахилл задумался, потом покачал головой.

– Если можно, я скажу тебе потом. Потом, когда мы будем твердо знать, что корабли ахейцев ушли от берегов Троады и война закончена навсегда.

Пентесилея пожала плечами.

– Ты намекаешь на мою несдержанность? Думаешь, я кинусь убивать этого негодяя?

– Нет… Но я хочу пока разобраться сам. Это человек, близкий к дому Приама, и у него, казалось, не могло быть никаких явных причин желать смерти Гектора...

– Как знать! – проговорила амазонка, еще сильнее хмурясь. – Возможно, Гектор что-то узнал о нем...

– Так оно и было! – подтвердил Ахилл. – Авлона рассказала мне в день праздника о разговоре, который подслушала во дворце.

И он передал Пентесилее рассказ маленькой амазонки. Заинтересовавшись, та подозвала девочку, которая в это время каталась на дельфине неподалеку, и Авлона повторила историю с подслушанным разговором.

– Самое страшное, – добавил Ахилл, – что я не успел назвать Антилоху имя убийцы. А раз так, то Гектору по-прежнему угрожает опасность, хотя он о ней и предупрежден – я не сомневаюсь, что Антилох ему все рассказал. Но Гектор не знает, кто покушался на него. Именно поэтому мне нужно вернуться в Трою как можно быстрее! И если нельзя мне – то, быть может, отправим кого-нибудь из амазонок? Тогда я назову имя убийцы, выбора нет.

– Меня! – вскричала Авлона. – Я хочу поскорее увидеть мою милую сестричку Андромаху и успокоить ее! Она, наверное, на меня в обиде...

– Простит тебя твоя сестричка, – покачала головой Пентесилея. – И я не позволю тебе больше плавать одной так далеко. Нет, надо отправить одну из жриц. Ты прав, Ахилл... Завтра же пошлю кого-нибудь. Можешь для верности написать Гектору письмо. Тогда нет надобности и открывать тайну, которую ты пока хочешь сохранить: мои амазонки не читают чужих посланий. А дней через пять отправимся и мы с тобой.

Но в ту же ночь, едва заснув, Пелид вдруг проснулся от крика, ясно прозвучавшего совсем рядом: «Ахилл! Ахилл! Где ты? Скорее!»

Вздрогнув, он сел на своей меховой постели, откинул плащ, которым был укрыт, и собирался уже вскочить на ноги, как вдруг понял, что это могло только присниться – его позвал мужской голос, а мужчин на Ламесе, кроме него, не было. И все же оставалось ясное ощущение, что зов был реален. И еще: Ахилл был совершенно уверен, что это был голос Гектора...

Некоторое время он сидел неподвижно, вслушиваясь в тихий плеск волн, доносившийся с моря, и в ровное дыхание Пентесилеи, спавшей на груде душистой травы возле входа. Если бы крик прозвучал на самом деле, амазонка, с ее тончайшим слухом, уж конечно, тоже бы проснулась.

Но Ахилл не мог прогнать тревоги. Его сердце билось учащенно, толчками. Что-то произошло, вернее, происходило как раз сейчас, но он не мог понять, каким образом ощущает это. Возможно, что-то изменилось в нем после того, как он побывал за чертою жизни? Он лег, закинув руки за голову, и заставил себя закрыть глаза. И тотчас в его слух, в его сознание, в его существо вторгся тот же отчетливый голос: «Ахилл! Ахилл, помоги!!!»

Да, он слышал! Слышал, хотя ни звука не раздалось в окружающем его спокойном мире.

Герой вскочил.

– Пентесилея! – крикнул он. – Пентесилея!

Амазонка мгновенно проснулась и тоже встала, скупо освещаемая лунным светом, проникающим через щель между косяком и циновкой, висящей над дверью хижины.

– Что случилось, Ахилл?

– Гектор! Он меня зовет.

– Как ты можешь услышать, даже если это так?! – спросила она, глядя на Пелида со смешанным чувством изумления и сомнения.

– У меня что-то произошло с сознанием, или... Не знаю. Но я слышал его голос два раза. Он знает, что я жив!

– Во всяком случае, догадывается, – проговорила амазонка задумчиво. – Он узнал меня, когда я взбежала на костер, я это ясно видела. И он – единственный, кроме тебя, кому я рассказывала о Чаше и о тайне Живой воды. Но почему? Почему ты это услышал?

– Там что-то происходит! Какая-то беда! – голос Ахилла сорвался от волнения – Я знаю, что могу помочь ему, им... Беда, Пентесилея! В Трое беда!

– Ты хочешь сейчас плыть туда? – спросила амазонка, и ее голос ясно выдал тревогу.

– Да. Я сейчас же поплыву. Где масло? Мне нужно натереть тело, не то могу не доплыть...

Она покачала головой.

– Ты и так можешь не доплыть! Твои силы едва-едва восстановились. Ахилл, ты уверен, что это необходимо?

– А ты уверена, что я не сумасшедший? – резко спросил он и, не ожидая ответа, продолжил: – Я не в бреду слышал и не во сне! Меня зовет мой друг, он в беде, в страшной беде – я слышал. И я должен ему помочь. Прости, Пентесилея, но ни ты, никто другой не удержит меня!

– Я тебя не удерживаю. Идем.

Он схватил ее руки, привлек ее к себе и поцеловал:

– О, моя Пентесилея! Ты со мной?! Спасибо тебе! Спасибо!

– Я никогда тебя больше не оставлю, – амазонка смотрела на него снизу вверх, и ее глаза говорили гораздо больше... Но тут же она спохватилась и добавила жестко:

– Если, конечно, ты этого хочешь.

– Я хочу! – он сжал ее в объятиях до боли и снова поцеловал. – Я и сам не отпущу тебя больше! Значит, мы плывем вместе!

В полутьме, не зажигая светильника, она собрала сумку, надела свой пояс с широким карманом, куда убрала все мелочи, которые могли понадобиться: огниво, трут, пучки целебного мха. Прицепила к поясу небольшую кожаную флягу. Из сундука извлекла глиняный кувшинчик с оливковым маслом.

– Натрешься на берегу. Все. Идем! Ты уверен, что нельзя даже дождаться утра?

– Нельзя! Боюсь, что мы опаздываем... что уже опоздали!

Когда Пентесилея, склонившись над волнами и окунув в воду свою витую раковину, вызывала к берегу дельфинов, со стороны хижин послышался топот сандалий, и к ним подбежала Авлона.

– Вы возвращаетесь в Трою? – спросила она.

– Да, – Пентесилея строго посмотрела на девочку. – Так нужно.

Маленькая амазонка вдруг упала на колени и протянула к ней руки:

– Царица! Можно мне с вами? Мне снилась моя сестрица, и... я думаю, там что-то произошло! Можно? Прошу тебя!

Пентесилея взглянула на Ахилла. Слова Авлоны роковым образом дополняли и подтверждали страшный смысл услышанного им зова.

– Хорошо! – сказала молодая женщина и протянула девочке отложенный Ахиллом кувшинчик: – Натирайся! Три дня назад ты приплыла сюда совершенно синяя…

* * *

На этот раз Ахилл не ощутил такого холода и усталости, хотя вода была заметно прохладнее, и путь по взбудораженному морю намного тяжелее. Но овладевшее героем сознание неизбежности этого пути и необходимости как можно скорее добраться до берегов Троады каким-то образом укрепили его силы. Когда они, залитые красными лучами рассвета, выходили из воды среди пустого, без лодок и кораблей, пространства Троянской бухты, Пелид шел без чужой помощи, дрожа более от напряжения и страха, нежели от холода.

И его страшные предчувствия подтвердились, едва они, втроем, вступили на окрашенный рассветом берег. Издали, из-за неровных темных линий, очерченных верхушками береговых рощ, в рассветное небо вздымались клубы дыма!

– Что это? – еле слышно спросила маленькая Авлона, переводя взгляд с Пентесилеи на Ахилла, одинаково замерших среди набегавшей на их ноги пены. – Что это горит?!

– Троя! – глухо сказала Пентесилея.

– Да, – сквозь сжатые зубы прохрипел Ахилл. – Да, это горит Троя. И в бухте – ни одного ахейского корабля. Вот, как закончилось перемирие! Вот, зачем им всем было нужно, чтобы я умер...

Он пошатнулся. Нечеловеческая слабость, вызванная напряжением и усталостью пути, отчаяние и ужас готовы были сломить его неокрепшие силы. Но царица амазонок жестко стиснула его локоть своей могучей рукой:

– Мы еще можем помочь кому-то! Соберись! Надо идти туда. Авлона, раскрывай сумки, давай нашу одежду. Пошли.

Глава 3

Они дошли, вернее, добежали до Троянской стены, когда солнце едва-едва показалось над горизонтом. Скейские ворота были распахнуты настежь, и никто не окликнул их со стены. Только стаи ворон с громким криком взвились с одной из сторожевых площадок.

Громадная Площадь Коня была вся в дыму – клочья черного дыма носились над ней, как ночные демоны, утратившие страх перед восходом солнца. Гладкие плиты площади были усыпаны пеплом, завалены какими-то обломками, погасшими факелами, брошенными вещами. И трупами. Воины, старики, женщины, дети… То там, то здесь виднелись среди пепла и дыма скорченные или распластанные тела в лужах давно высохшей крови. Многие были уже растерзаны хищниками или обклеваны птицами и являли чудовищное и жуткое зрелище.

И невероятнее всего среди этого ужаса был высившийся посреди площади Троянский Конь, невредимый, тускло блистающий в утреннем свете, прекрасный и страшный, как будто это он, некогда указав место для сооружения великого города, ныне предал его разрушению.

За спиной статуи разверзлось гигантское пожарище. Троя горела. Горела вся. Дома, богатые и бедные, храмы, сады, – все было в дыму и в огне. Видно было, что пожар длится уже давно – возможно, не одни сутки. Многие каменные дома уже выгорели изнутри и стояли обугленные, с облезшей краской стен, и красные пятна обнаженных кирпичей, как рваные раны, проступали среди черной копоти. Из других развалин еще поднимались сполохи огня – он выедал содержимое построек изнутри, жар заставлял крошиться камень, плавил металл, и то там, то тут падали куски стен и искореженные медные листы кровли.

Великий город был мертв. И погребальные обряды в нем совершали птицы и звери – везде, где пламя уже унялось, мелькали зловещие тени и сверкали в дыму зеленые или желтые глаза – хищники, мелкие и крупные, сновали по улицам и площадям, в изобилии находя себе добычу. Когда Ахилл, Пентесилея и Авлона проходили мимо храма Зевса, тоже покрытого копотью, через широкую улицу метнулась пантера, держа в зубах окровавленную человеческую руку – руку женщины. Авлона пронзительно вскрикнула, сразу вообразив, что это может быть рука ее сестры. Ахилл бросился вслед за зверем, рыча громче и страшнее хищника. Но его опередила стрела. Пентесилея опустила лук – а мертвая пантера вытянулась на желтых, засыпанных пеплом плитах мостовой.

Едва удерживая слезы, Авлона схватила Ахилла за руку.

– Я видела... – твердила она. – Я это уже видела! Так же горели Фивы! И моя мама, отец, братья так же лежали в крови. Я помню!

Ее трясло. Ахилл вспомнил, что он брал Фивы вместе с ахейцами. Тогда ему не было страшно.

Не соображая толком, что он делает, герой поднял девочку и посадил к себе на левую руку. Он испугался, что на нее может кинуться какой-нибудь хищник, и они с Пентесилеей не успеют на помощь. Но царица амазонок гневно глянула на прижавшуюся к Пелиду Авлону:

– Амазонка живет для сражений. И ее не должны пугать мертвые тела!

Ты никогда ничего не боялась. Крепись. Мы постараемся найти твою сестру.

Это не ее рука – этой женщине было куда больше лет, чем Андромахе. Сойди с рук, Авлона, – тебе не два года. Ну!

Маленькая амазонка повиновалась, сразу заставив себя успокоиться. Она только старалась держаться вплотную к Ахиллу, и ей приходилось бежать, потому что один его шаг равнялся семи-восьми ее шагам. Пентесилея тоже едва поспевала за ним.

Они прошли по нескольким центральным улицам. Все было в огне и дыму, везде была только смерть. Когда перед ними встала внутреннаяя стена, с виду невредимая, но тоже с раскрытыми настежь воротами, у Ахилла шевельнулась надежда, что царский дворец и прилегающие к нему дома и храмы могли пострадать меньше. И он закричал в отчаянии, когда, миновав ворота Афины, увидел окутанные дымом развалины дворца. Здесь было больше всего мертвых тел – видимо, основная битва за город развернулась именно здесь, за второй стеною, куда в отчаянии сбегались троянцы, куда отступали, защищая их, троянские воины, уцелевшие в самом начале штурма. Здесь они и погибли.

Птицы и звери пировали вовсю, их вой, хохот и карканье врывались в треск огня – смутные тени так и шныряли среди развалин. Убитые троянские мужчины были большей частью без доспехов, зачастую полунагие, и Ахилл понимал, что это не победители раздели их – на простых воинах не могло быть дорогих лат – просто захваченные врасплох, вероятно, среди ночи, они вступили в бой, совершенно к нему не готовые. Трою взяли ночью...

– Гектор! – что есть силы закричал герой, – Андромаха!

Визг шакала ответил ему из окутанной дымом галереи.

– Здесь нет живых, Ахилл! – сказала Пентесилея. – Идем назад, на берег. Там скорее может кто-то отыскаться. В этих горящих развалинах люди укрываться не могут: это – верная смерть!

– Мой друг жив, раз он звал меня! – ответил сквозь стиснутые зубы Пелид. – Троя погибла больше суток назад, вероятно, позапрошлой ночью, а я слышал его голос вчера вечером. Я должен его найти!

– Здесь его нет, – голос амазонки был тверд, но выдавал огромное напряжение. – Мы должны найти кого-то, кто остался в живых, чтобы знать, где искать Гектора. Все же не могут быть убиты или увезены в рабство ахейцами, кто-то же остался! Назад, Ахилл, идем на берег!

Герой понимал, что она права, но что-то незримо держало его здесь, среди этих страшных, наполненных смертью развалин. Однако, взглянув на Авлону, стоявшую с ним рядом, герой решился последовать совету Пентесилеи: девочка была бледна, как алебастр.

Когда они вновь шли через площадь, Пентесилея вдруг указала рукой на статую Троянского Коня:

– Вот! Смотрите: вот как они проникли ночью в город!

Дым вокруг статуи в это время рассеялся, и стало видно, что дверца в левом боку коня открыта. Из нее спускалась, свисая до земли, веревочная лестница.

– Эта статуя для троянцев священна, – глухо сказала Пентесилея. – Я о ней много слышала, хотя вижу впервые. Троянцы вряд ли оставили бы ее с раскрытой дверцей, не убрав лестницу. И трупы стражников возле самого Коня – видишь, Ахилл? Они подбежали сюда, наверное, когда заметили со стены что-то неладное...

– Да, – сказал он, – я понимаю... Коня увозили в город в последний день праздника. Вероятно, ахейцы убили рабов, которые должны были его увезти, и вместо них забрались внутрь – там, внутри, поместится десятка четыре воинов... Перед ними открыли ворота, они туда въехали. Было уже темно. Ктото из них спустился, стражники, глядя со стены, подумали, что это – рабы. Кто разглядывает рабов, кто запоминает их в лицо? А ночью те, что оставались внутри, выбрались наружу, убили стражу и раскрыли ворота.

– Ты совершенно прав! Так в точности все и было. Я не видел, но они рассказывали это именно так.

Прозвучавший совсем близко голос заставил всех троих резко обернуться. Из-за статуи показалась и приблизилась к ним человеческая фигура. Человек был в запыленном, испачканном пеплом хитоне, на плечах – грубый плащ, тоже весь грязный. Лицо бледное, со следами крови и копоти.

– Ахеец! – воскликнула Пентесилея и вскинула лук.

– Постой! – Ахилл предупреждающе вытянул руку, хотя амазонка и не собиралась стрелять. – Он не опасен, я знаю его. Я не ошибся – это ты, Терсит?

– Я, – спартанец подошел еще ближе. – А ты что, в самом деле живой?

Я думал сперва, что вижу твою тень и едва не рехнулся со страху. Но для тени ты что-то слишком небритый и перемазанный пеплом – как, впрочем, и я... Дотронься до меня, Ахилл, чтоб мне поверить!

Ахилл тронул его плечо.

– Правда! – в голосе Терсита послышалось невероятное облегчение. – Говорили ведь, что богиня тебя воскресит! Да вот и сама богиня, рядышком, только одета по-другому. Я-то ее разглядел и запомнил.

– Прекрати болтовню, или замолчишь навсегда! – проговорил герой, с трудом сдерживая желание ударить воина. – Ты можешь мне сказать, почему они это сделали? Почему захватили и уничтожили город, если дань была выплачена?! Или ее не выплатили?

Терсит пожал плечами.

– Богоравный Ахилл! Ты же знаешь Атридов – разве им когда-нибудь чего-нибудь не бывало мало? Это – самая главная причина. Вторая – тебя уби... ну, словом, то, что с тобой произошло. Все только и говорили, что нельзя прощать этого троянцам. И последнее, что называется – искорка на трут, и все запылало! Кто-то из троянцев подменил часть дани. Проклятущий зануда Идоменей вздумал открывать доставшиеся ему бочки и в них рыться, как жук в навозе. Ну, и обнаружил, что в нескольких бочках под золотишком – простая морская галька! Атриды стали проверять бочки на других кораблях и нашли еще с десяток таких...

– Десяток из сотен! – голос Ахилла сорвался на крик. – И это стало причиной гибели Трои?! Или нельзя было призвать Приама к ответу, добиться выдачи настоящей дани вместо фальшивой?! Ведь это, конечно, не Приам... Просто кто-то из его родни упас свои богатства, решив, что это не сразу откроется!

– Да им было все равно, – Терсит устало махнул рукой. – Они хотели взять Трою – вот и получили предлог. А тут еще тот же Идоменей вспомнил, как Одиссей в разговоре с ним брякнул, что с помощью этой лошади можно было бы попасть в Трою.

– Одиссей! Будь он проклят! Я так и думал, что это – его выдумка... – простонал герой.

– Да он-то громче всех возмущался и говорил, что так поступать недостойно, – возразил Терсит. – Но в пузо лошадке полез, а то как же – скажут еще, что струсил! Ну и последнее, Ахилл... Уж не знаю, как и сказать, чтобы ты меня не пришиб... Твой сын приплыл сюда накануне.

– Неоптолем?! Он участвовал в этом?!

На Ахилла было жалко смотреть. Он даже пошатнулся, вся кровь отлила от его лица.

– Да, он настоящий богатырь, хоть борода у него не будет расти еще года этак четыре. Они сильно рассчитывали на него, и не ошиблись. Все было сделано ночью. Барахла и пленных захватили столько – как только корабли сразу не потонули... Уплыли они вчера вечером.

Ахеец вздохнул и опустил голову. Он видел, что Пелид не убьет его, но горящие яростью глаза Пентесилеи не сулили ничего хорошего.

– Где Гектор? Что с ним? – голос Ахилла был глух.

– Я не знаю! – испуганно воскликнул Терсит. – Я же был, как обычно, по возможности, позади всех. Ты мою «отвагу» знаешь. Говорят, он убит.

У героя вырвался страшный стон, но тут же он в бешенстве топнул ногой, так что Терсит поспешно отскочил в сторону.

– Не верю! Я не верю, нет! Он жив!

Потом, взяв себя в руки, Пелид вновь обратился к ахейцу:

– А ты? Почему ты еще здесь?

Терсит ответил новым печальным вздохом.

– Хорошо, что я здесь живой, а не мертвый. Менелай хотел свести со мной счеты за все мои проделки и собирался убить. Пришлось мне сбежать от них. Я понял, что лучше ни на один корабль не соваться, тем более, что делиться со мной добычей они бы уж точно не стали, да и были бы правы – не больно-то хорошо я воевал. Так вот и вышло, что мне пришлось спасаться от них бегством. Я прятался здесь, возле города, в зарослях, искал чего поесть, а тут вот и вы идете. Ну, я и решил – лучше попросить защиты у тени мертвеца, чем помереть с голоду либо попасть на зубы этому зверью, что тут кругом рыщет… Соваться к троянцам мне тоже не хочется.

– К троянцам?! Где они? Кто из них уцелел?! – закричала Пентесилея, в волнении бросаясь к ахейцу.

– Тут, поближе к берегу, за рощицей, кто-то обосновался, – сообщил Терсит. – Несколько человек. Я их видел только издали. Поставили шатер какой-то, костер жгут ночами. Не ахейцы, это точно. Но я к ним не пошел – убьют ведь.

– Покажи, где это! – потребовал Ахилл.

– Идемте, чего ж не показать... С вами-то и меня не тронут!

– А среди них нет моей сестрички Андромахи? Среди тех, на берегу? – не выдержав, подала голос Авлона.

– Кабы я хоть раз видел твою сестричку, малышка! – развел руками спартанец. – Какие-то женщины там есть. Да пойдемте, недалеко это.

И он решительно зашагал к Скейским воротам. И снова Ахиллу показалось, почудилось, что нельзя уходить из развалин Трои. Но он понимал, что сейчас нужно найти уцелевших троянцев и, вместе со своими спутницами, поспешил за Терситом.

Глава 4

Когда они пересекли равнину и добрались до последней, самой близкой к морю рощицы, солнце уже стояло высоко, и птицы в зарослях подняли громкий гомон. С моря им вторили чайки – день был ветреный, но не штормовой, и морские птицы стаями носились над волнами, украшенными гроздьями легкой пены.

Эта роща – кипарисовые и олеандровые заросли – завершалась возле низкой гряды скал, доходивших почти до самой воды, и когда во время прилива случался шторм, волны порою докатывались почти до самых корней отдельных кустов, росших вдоль линии утесов.

Небольшой воинский шатер стоял меж редких кипарисов, на краю рощи. Костер, пылавший перед ним ночью, теперь почти догорел, и лишь дым курился над головешками.

Возле костра, на большой коряге, сидела женщина. Ахилл издали увидел только ее темное платье и плащ, тоже темный, украшенный серебром, плотно окутавший ссутуленные плечи. Сколотые гребнями волосы издали казались очень темными, и лишь подойдя ближе, путники увидели, как много седых прядей вторгается в эту густую тьму. В солнечном свете ее волосы отливали сразу золотом и серебром, так, что казалось, будто необычайный венец украшает ее голову.

Женщина сидела, обняв руками колени, в позе, выражавшей огромную, дикую усталость. Однако, когда идущие приблизились, она услыхала их шаги и подняла голову. Ее взгляд упал на огромную фигуру шагавшего впереди Ахилла – и она вздрогнула, приподнялась, вся напрягаясь, словно ей померещилось что-то, чего не могло быть. Потом ее плечи опали, взметнувшиеся было руки опустились. Но она тут же снова встрепенулась и быстро поднялась на ноги.

– Ахилл! – крикнула женщина звонким, молодым голосом. – Это ты?!

– Это я, – ответил герой. – А ты?..

И тут он узнал сидящую. Это лицо, на котором лежала печать отчаяния и скорби, глаза, почти черные в синих провалах, сжатый в волевом усилии рот – все это едва ли могло напомнить величавую красавицу, казавшуюся еще недавно молодой в роскошных царских одеждах, среди блеска дворца, среди любви близких... Но что-то было в ней прежним, что-то главное, что не могло исчезнуть, и это «что-то» сразу заставило Ахилла ее вспомнить. В платье, черном от пепла, с обтрепанным подолом, в измятом и испачканном плаще, с головой, поседевшей за два дня сильнее, чем за двадцать лет, – она все равно была царицей Гекубой. Ее нельзя было не узнать.

– Это я, царица! – крикнул герой. – Не бойся...

– Я и не боюсь тебя, – отвечала она спокойно. – Я вижу, что ты живой. Мой мальчик был прав: он все время говорил, что ты жив и вернешься. Он тебя ждал.

– Гектор! – Ахилл сразу понял, о ком из своих сыновей она говорит. – Где он? Что с ним?!

– Его нет, – голос троянской царицы был почти каменным. – Он погиб при падении Трои.

Ахилл пошатнулся.

– Я не верю.

– Я тоже, – сказала Гекуба и шагнула к нему, подобрав край своего роскошного плаща, выпачканного копотью и кровью. – Я тоже не верю. Но я предавала огню тело моего мужа, сына, дочери, моих близких... Войди в шатер, Ахилл. Ты очень бледен, я вижу, ты тоже много перенес. Войди, ты можешь помочь нам.

Последние слова царицы привели героя в чувство.

– И им можно войти? – спросил он, указав на своих спутников, – Эта женщина – царица амазонок Пентесилея, девочка – сестра Андромахи Авлона, ты не можешь не помнить ее, Гекуба... А воин – ахеец Терсит, но он не враг Трои, я думаю, он никого из троянцев не убивал.

– Входите все, – прежним величавым движением руки царица Трои указала на полуоткинутый полог шатра.

Они вошли.

В шатре было полутемно. Возле самого входа стояла бронзовая жаровня, в которой, ало светясь, тлели уголья. Над ней, без треножника, на каких-то палках, был укреплен небольшой чан, от которого шел пар Женщина в рваном хитоне, босая, стояла на коленях возле жаровни, палочкой помешивая что-то в чане. При появлении Ахилла и его спутников она испуганно обернулась, вся сжавшись, так что вздернутое левое плечо наполовину закрыло ее лицо. Ахилл увидел лишь огромные, расширенные голубые глаза, грязный лоб, пересеченный ссадиной, да торчащие во все стороны пряди очень светлых, коротко и неровно остриженных волос.

Подпорки шатра были поставлены кое-как, он кривился набок, и его холщовые стенки провисали. Под обвисшими пузырями этих стенок виднелись несколько покрытых овчинами и травой постелей. На них лежали люди, видимо, раненые, но в полутьме шатра их трудно было рассмотреть.

В воздухе висел запах гари, крови, пота, каких-то трав...

Сидевший на краю одной лежанки юноша, увидав вошедших, тут же вскочил и кинулся им навстречу.

– Гектор говорил правду! – закричал он, не скрывая восторга. – Он жив, хвала богам!!! Здравствуй, Ахилл! Ты узнаешь меня?

– Я узнаю тебя, Троил... – произнес герой и, не успев опомниться, обнял подбежавшего к нему мальчика.

Троил был в одной тунике, босиком. Его левая рука выше локтя была перевязана куском холста, над правой бровью темнело пятно засохшей крови, правый глаз затек, и от него вниз по щеке тянулась ссадина.

– Да пошлют тебе боги долгую жизнь, Ахилл! – донесся из глубины шатра слабый голос. – Как хорошо, что ты вернулся...

– Кто это?

Ахилл всмотрелся, но увидел только полуобнаженное тело высокого мужчины, прикрытое до пояса овечьей шкурой, перевязанные грудь и правую руку. Голова и половина лица тоже скрывались под окровавленными повязками.

– Это второй из двоих моих уцелевших сыновей, – ответила Гекуба, – Деифоб. Только его сейчас трудно узнать. Хвала богам, сегодня он пришел в себя – а до этого утра пролежал в бреду. У него рассечены рука, лоб, раны в груди и в животе, я сама вынимала стрелы. И правая нога сломана.

– Здравствуй, Деифоб! – герой наклонился и тронул локоть раненого. – Вижу, ты хорошо дрался, и Троил тоже.

– Мы сделали, что могли... – тихо сказал молодой человек. – Но они напали ночью. Меня ранили несколько раз и под конец сбросили с внутренней стены, у ворот Афины. Больше я ничего не помню.

Еще один раненый привстал и протянул герою руку. Это был Антенор.

– А меня отпустили, – сказал он, отвечая слабым пожатием на пожатие Ахилла – Я был ранен в самом начале и очнулся на берегу, возле кораблей. Понял, что взят в плен, и хотел кинуться в воду, чтобы лучше утонуть. Но тут подошли Менелай с Одиссеем, и Одиссей напомнил Менелаю, как я когда-то пытался уговорить Приама вернуть похищенную Елену и спартанские сокровища. Тот стал было браниться и кричать, что теперь это ничего не значит... Тогда Одиссей взялся за меч. Вмешался еще кто-то из царей – я не помню, у меня от потери крови кружилась голова. В конце концов, они мне сказали, что я могу плыть с ними или остаться, по своему выбору. Я ответил, что остаюсь, даже если здесь никого больше нет и я умру от ран. Потом царица нашла меня на берегу.

– Садись, Ахилл! – Гекуба положила на освободившуюся лежанку Троила две овечьих шкуры и указала на них Пелиду и его спутникам. – Садись, Пентесилея, и ты, Терсит, если я правильно запомнила, как тебя зовут. А ты иди ко мне на колени, моя маленькая Авлона! – и царица, присев на край лежанки, подхватила девочку и прижала ее к себе.

Пришедшие сели, испытывая одинаковую безумную усталость. Ахилл, к тому же, чувствовал невероятное опустошение. Его надежда угасла, и отчаяние, глухое, черное, наваливалось с невиданой силой, лишая воли и сознания. Только взгляды этих людей, тоже все потерявших, израненных, но полных радости от того, что он жив и вернулся к ним, еще заставляли героя держать себя в руках.

Светловолосая женщина деревянной ложкой начерпала из чана и разлила в четыре чашки разного размера и разной формы – видимо, собранные на покинутом ахейском становище, – крепкий, приправленный травой бульон и молча, не поднимая глаз, раздала чашки Ахиллу и его спутникам. В бульоне плавали кусочки мяса.

– Это Троил подстрелил вчера, в роще, двух цесарок, – сказала Гекуба – А то у нас была только конина – я срезала несколько кусков с туши убитой лошади, там, возле города. Ешьте, это все, что у нас есть – хлеба мы не нашли...

– Вот, – Пентесилея достала из своей сумки две лепешки и протянула троянке. – Для раненых. Потом мы что-нибудь еще отыщем. И, прошу тебя, царица, расскажи, как это было. Я знаю – тебе трудно говорить об этом, но...

– Мне не трудно, – женщина покачала головой. – Мне уже ничего не трудно, Пентесилея. Третьего дня ахейцы, получив дань, погрузились на корабли и отплыли. Как было условлено, оставалось только несколько кораблей Менелая – он должен был наутро получить свою жену и догнать остальных в море. Приам поставил это условие, опасаясь, что если при этом будут и другие ахейцы, случайная ссора с ними может привести к новому столкновению. Это был последний день праздника, его отмечали в городе еще и как день окончания войны – ведь все верили, что она кончилась...

И вот ночью они напали. Вероятно – я уже потом это поняла – они проникли на берегу внутрь Троянского Коня, в нем еще вечером проехали в город, а потом, перебив стражу, впустили остальных. Корабли ахейцев, должно быть, стояли за мысом, и ночью их отряды незаметно приблизились к Трое. Мы ведь не ждали! Бойня была страшная и короткая – к утру они всех либо перебили, либо взяли в плен. Дворец какое-то время держался, и мой муж, царь Приам, успел надеть доспехи. Он сказал мне, что это будет его последний бой что он рад умереть не в постели от старческой немощи, а сражаясь...

Мы отступали через левую половину дворца, надеясь выбраться и убежать в верхний город, к западным воротам, чтобы попробовать уйти в горы. С нами был наш сын Полит, дочь Кассандра, двое рабов и мои рабыни. Полита почти сразу ранили, но он продолжал сражаться, защищая нас, и Приам тоже. Я не думала, что в его годы он сможет так драться! В большом зале мы оказались одни, преследователи отстали, дворец уже горел, все было в дыму. И тут появился воин огромного роста – но, кажется, совсем мальчик, в красивых доспехах базилевса, и с ним еще воины, человек семь.

– О, боги! – Ахилл застонал. – Это был он! Мой сын...

– И я подумала, что он на тебя похож, – кивнула Гекуба. – Его называли Неоптолемом, а ведь ты говорил нам, что так зовут твоего сына. Он кинулся к нам с поднятым мечом. Полит погиб от одного удара. Тогда Приам бросил в базилевса копье, оно оцарапало тому руку. В ответ он замахнулся копьем и пронзил царя насквозь. Не смотри с таким ужасом, Ахилл – это было сражение.

– Это было подлое предательство, даже если кто-то и подменил часть дани, как говорил нам Терсит! – крикнул Ахилл, отчаянно подавляя шум в ушах и головокружение, которые становились невыносимы. – И в сражении… в сражении тоже не убивают стариков! О, что же мне делать?!

– Но ты же не виноват! – рука Гекубы мягко легла на его плечо. – И твой сын, наверное, даже не видел, кого убивает. Потом упала Кассандра, но, кажется, она просто потеряла сознание. Меня оттеснили от нее. Воины Неоптолема добивали моих рабов, а я стала на колени возле Приама и оплакивала его, как велит обычай. Мне больше ничего не оставалось. Ахейцы меня не тронули, Неоптолем велел им уйти, и сам ушел с ними.

Когда я встала, все кругом было в огне и в дыму, я начала задыхаться, и мне было не под силу вынести тело Приама. Кассандры не было видно, ее утащили ахейцы. Снаружи раздавались крики, я подумала, что там гибнут другие мои дети… И я побежала на внешнюю галерею, а оттуда за ворота Афины. У стены лежал Деифоб, он был без памяти и весь в крови. Я взвалила его тело на плечи – не знаю уж, как смогла поднять, и потащила прочь, но не к западным воротам – там шла битва, а к Площади Коня, где уже почти никого не было. Вскоре подбежал Троил с мечом в руке – он мне помог, мы выбрались на берег и спрятались среди скал.

К утру все было кончено. Ахейцы весь день грузили на корабли добычу и пленных, а вечером отплыли – и ночи не переждали, верно, боялись, что начнется шторм, море было неспокойно. Тогда я нашла и вместе с Троилом поставила один из брошенных ахейцами шатров, собрала кое-что из раскиданных кругом вещей. Еще перед тем мы нашли на берегу Антенора. А наутро я пошла в город.

– Ты пошла в город, где все горело?! – воскликнула Пентесилея. – Но это же совершенно бессмысленно!

– Нет, – покачала головой Гекуба. – Я надеялась еще кого-то найти живым. И хотела забрать тело мужа. Троил остался с ними, с ранеными... а я ушла. Мне удалось вынести тело Приама, потом Полита – зверей в Трое еще почти не было, это они вчера набежали, когда пожар стал слабеть. Неподалеку от ворот я нашла Поликсену. Она сказала, что сама бросилась на меч одного из ахейцев, чтобы ее не увезли в рабство. Мы надеялись ее спасти, но вчера она умерла. На площади я подобрала тела своей двоюродной сестры Климены и ее внука Ритона. Вчера мы с Троилом устраивали погребальный костер им всем... всем нашим родным, кого отыскали. Вынести из города и предать огню всех погибших у нас не достало бы никаких сил.

– А Гектор, Андромаха, Астианакс? – подняв голову, спросил Ахилл. – Ты про них ничего не сказала!

– Про них расскажу я, – произнес Троил.

Он слушал мать, изо всех сил сдерживая слезы, но они текли по грязным щекам мальчика и капали на колени.

– Я был в своей комнате, когда это началось, – сказал Троил. Он побледнел, вспомнив и заново испытав пережитый ужас, но овладел собой и продолжил: – Едва успел надеть тунику и схватить какой-то светильник… Им я оглушил вбежавшего в мою комнату воина и отнял его меч и лук. В одном из коридоров, куда я выскочил, я увидел Гектора и Андромаху. Он тоже был в хитоне, без доспехов, и тоже с мечом. Андромаха держала на руках сына. Они отступали к внутреннему двору. Я подбежал к ним, и мы двинулись вместе. Гектор косил ахейцев мечом, как траву. Они боялись к нему подступиться, а стрелять в узком проходе было нельзя – могли бы перебить друг друга. Но их наступало со всех сторон все больше... Гектор был ранен, я тоже. Когда мы добежали до зала титанов, там еще не было огня, только дым. Да там ведь и гореть нечему! Из прохода за нами валила целая толпа ахейцев. Они стали нас окружать. И тут один огромный, как бык, воин ударил Гектора палицей по мечу. Меч сломался пополам. Тогда воин ударил по ногам, и брат страшно вскрикнул – возможно, этим ударом ахеец сломал ему ногу. Но Гектор тут же убил воина ударом кулака и вырвал у него палицу. Мы, я и Андромаха, видели, что он не может идти – из ноги так и лилась кровь... Андромаха хотела его поддержать, но он крикнул: «Бегите по западному проходу! Скорее! Я сам справлюсь!» Он мне приказал увести Андромаху и мальчика. Я потащил их в проход, хотя она рвалась назад, и тут мы увидели, как стрела попала брату в грудь, по-моему, прямо в сердце! Он пошатнулся и, обернувшись к нам, прокричал: «Троил, скорее! Дальше! Уходите дальше!»

Мы были в западном проходе, а в зале уже целая толпа этих... этих людей окружала Гектора. Андромаха все пыталась отдать мне ребенка и кинуться назад, но я ее крепко держал. Гектор стоял как раз возле одного из четырех опорных столбов, и... и он ударил по столбу палицей – она была железная и огромная. Раз ударил, второй, третий. Потом закричал: «Прощай, Андромаха! Сын, брат, прощайте!» Столб разломался, рухнул, и сразу обрушился весь зал. От пыли мы ослепли. Рухнул весь потолок зала, все плиты, и вместе с братом погибло не менее ста человек ахейцев, наверное, даже больше... Андромаха потеряла сознание, мне с трудом удалось вынести ее и Астианакса из прохода, а потом через внутренний двор, на галерею. Но тут меня ударили по голове, я потерял сознание, а когда очнулся, их тоже не было... Я бросился искать, но увидел маму – она несла раненого Деифоба. Вот и все. Я больше ничего не знаю.

– И куда потом делись моя сестричка и ее сын? – тихо, глотая слезы, спросила Авлона.

– Наверное, их увезли ахейцы, – ответил мальчик.

– Мой сын умер, как самые великие наши герои! – проговорила Гекуба, и в ее глазах блеснула гордость.

– Значит его вы не хоронили? – глухо спросил Ахилл.

– Как же мы смогли бы достать его из-под этих плит? – горько сказала троянка. – Их никому не сдвинуть с места. Он останется там навеки.

– Не останется! – вскочил на ноги Ахилл. – И если вы не видели его мертвым, то он, вероятно, жив! Нет, нет, царица, я не сошел с ума: я слышал его зов вчера вечером, значит, тогда он еще не умер. Не знаю, как до меня мог долететь его голос – возможно, со мной что-то поделалось… только это был не бред и не обман слуха! Я должен его найти! Ждите, я вернусь!

– Но в Трою нельзя идти – там одно хищное зверье и огонь пожара! – воскликнула Гекуба.

– Мы уже были там утром, – ответил Пелид. – И ты была там, одна, и не боялась. Я найду Гектора.

Он выскочил из шатра, и за ним выбежали Пентесилея, Авлона и Терсит.

– Мы с тобой! – закричала девочка.

Герой обернулся.

– Вы все мне не нужны. Авлона, я прошу тебя, останься с царицей Гекубой, ей нужно помочь, в шатре раненые. Терсит, и ты оставайся – их ведь никто не охраняет, а мало ли, что может случиться. Троил тоже ранен, и он еще мальчик.

– Но я-то тебя одного не отпущу! – воскликнула амазонка.

– Даже боги не смогли бы меня удержать, – сказал он резко. – Но ты иди со мной, Пентесилея. Спасибо тебе...

Уже на ходу молодая женщина сдернула с натянутой возле шатра веревки один из сушившихся на ней чистых холстов – их Гекуба нашла в Трое и выстирала, чтобы использовать для перевязки раненых. Пентесилея, опытная в битвах, знала, что этот холст может им пригодиться.

Ахилл почти бежал к городу. Догнав его, амазонка попыталась образумить героя, боясь, что, узнав неизбежное, он потеряет рассудок.

– Ахилл, – проговорила она, – я понимаю, на что ты надеешься. Но Чаша здесь не поможет – он там уже двое суток, и даже если мы его сразу найдем, будет все равно поздно, а ведь надо еще добраться до Ламеса. Если пройдет столько времени, вода не поможет уже никому, понимаешь!

– Ничего не хочу понимать! – прорычал он, не оборачиваясь. Пентесилея поняла, что его не остановить, и молча пошла следом.

Солнце поднялось уже высоко. Был полдень, когда они вновь миновали Скейские ворота и вошли в разрушенный город.

Глава 5

Развалины дворца все так же дымились. При ярком свете дня они выглядели еще страшнее. Местами не уцелели даже кирпичные стены – невыносимый жар раскрошил кирпичи и связующую их массу, и бесформенные груды тут и там чередовались с уцелевшими останками стен, черных, обугленных и жутких. Только там, где кладка была из настоящего тесаного камня, огонь оказался бессилен – центральный портал, вся средняя, выступающая вперед часть дворца оставались почти такими, как были, если не считать покрывшей их копоти и вздыбленной от жара медной кровли.

Относительно целой выглядела и западная часть постройки, где, как помнил Ахилл, был зал титанов. С первого этажа, с полуразрушенной теперь открытой галереи, к нему вела надежная каменная лестница, которая уцелела, и по ней можно было подняться безо всякого риска. Но наверху, с широкой ее площадки, открывалась жуткая картина... Двадцать четыре боковых столба, по двенадцать с каждой стороны бывшего здесь некогда зала, продолжали стоять, подпирая теперь подернутое клочьями дыма небо. Средние четыре, как велел им гениальный и страшный расчет древнего мастера, упали, едва рухнул один из них, и вся гигантская масса невероятного, скроенного из огромных плит потолка низверглась вниз, превратив длинное прямоугольное пространство в хаос циклопических руин, где каждый обломок был подобен целой скале...

– Ты думаешь разобрать этот завал? – спросила Пентесилея, и ее голос беспомощно дрогнул.

Ахилл несколько мгновений смотрел на развалины зала титанов, против воли поражаясь тому, как же прочны были своды нижнего этажа, выдержавшие это крушение и устоявшие.

– У меня нет выбора, – проговорил он и наклонился, ухватившись за ближайший к нему обломок.

Большая часть плит раскололась на пять-шесть кусков – эти куски, неподъемные и для десятка силачей, были не так тяжелы для Пелида. Помогло ему и то, что боковая стена зала рухнула вместе с потолком, так что обломки можно было сбрасывать не на лестницу, а прямо во второй внутренний двор.

Герой поднимал и отбрасывал глыбу за глыбой, кусок за куском, освобождая каменный пол зала. Пентесилея следовала за ним, понимая, что ни один из этих обломков ей не по силам и следя лишь за тем, чтобы Ахилл не обрушил какую-то часть завала на себя, да зорко наблюдая за черной дырой коридора в противоположном конце хаотического пространства и за лестницей: оттуда могли в любой момент явиться хищники, чье рычание все время долетало до Ахилла и амазонки из нижнего этажа дворца.

То и дело под обломками зала титанов показывались останки людей – изувеченные, чудовищно раздавленные тела ахейцев, которых Гектор заставил разделить свою страшную участь. Трупы были большей частью так обезображены, что их невозможно было узнать – но одежда, доспехи, уцелевшее оружие говорили о том, что это не троянцы.

Шаг за шагом Ахилл продвигался в это царство гибели, глыбу за глыбой кидал в сторону либо сбрасывал во двор, и раз за разом видел, как необъятна его безумная работа. Зал был огромен, его покрывали сотни, если не тысячи обломков, и разобрать их все, сразу, сейчас, не мог даже он. Время шло, и силы героя, удесятеренные верой в чудо, стали слабеть. Его шатало, пот уже не стекал, а струился по лицу, спине, плечам. На вздувшихся буграми бицепсах и на лбу капли пота обрели багровый цвет, смешавшись с выступающей из телесных пор кровью...

Все больше обезображенных тел появлялось под кусками разбитых плит, иногда от них в разные стороны шарахались крысы, добравшиеся к добыче, недоступной крупному зверью... Запах тления поднимался от пола, но его уносил ветер и поглощала куда более сильная вонь – вонь густой гари, наполнившей поверженный город.

– Пентесилея! – с отчаянием прохрипел Ахилл, оборачиваясь к своей спутнице. – Я... не смогу все это сделать быстро... Он должен быть где-то в центре, возле одного из четырех столбов, которые держали всю эту массу, но я не помню точно, где они были... и расстояние между ними громадное, а кто же скажет мне, какой именно из столбов свалил Гектор?! Мне и за сутки не справиться... Пентесилея!

Она подошла, пробираясь между осколками плит, и осторожно отерла краем своего плаща кровавый пот у него со лба.

– Я понимаю, – тихо сказала амазонка, словно согревая его огнем своих синих горячих глаз. – Переведи дыхание. Подумай. Может быть, есть какой-то выход. Он должен быть! Сейчас, когда мы здесь, я тоже чувствую, что мы можем найти твоего друга живым!

– Он жив! – вскрикнул Ахилл. – Я чувствую это... Но как найти его?! Проклятые камни!

Он с яростью отшвырнул со своего пути еще несколько обломков и, все так же ничего под ними не найдя, стиснул руками голову и крикнул в отчаянии, изо всех сил:

– Гектор! Гектор, где ты?! Отзовись, умоляю тебя!!!

Его голос прогремел над хаотическим скоплением каменных глыб, и в следующее мгновение прозвучал ответ, едва уловимый, слабый, как вздох ветра:

– Ахилл! Я здесь...

– Что это?! – герой выпрямился, весь дрожа: – Или мне показалось?

– Нет! – закричала Пентесилея, хватая его за руку – Я тоже слышала! Вон там, там! Туда!

Она указала на одну из самых высоких груд камня, и Ахилл кинулся разбирать ее с утроенной силой.

– Стой, не так быстро! – задыхаясь, амазонка пыталась ему помочь, хотя и понимала, что ее сила слишком мало добавляет к его силе. – Стой, Ахилл: оно может все оползти, и тогда... Позови, позови его снова!

– Ответь мне, Гектор! Ответь мне еще раз! – закричал Пелид и замер в ожидании. И, теперь уже ясно, услыхал почти рядом с собой такой же слабый зов:

– Я здесь!..

– Вот! – безошибочно указала амазонка нужное место.

– Вижу...

Ахилл отбросил в сторону еще с десяток обломков, расчищая пространство вокруг одного из рухнувших опорных столбов, – его массивные прямоугольные куски показались под более светлыми плитами потолка.

Вдруг Пентесилея вскрикнула и вновь сжала его руку:

– Смотри, смотри!

Прямо перед ними, из-под каменной грани, показалась окровавленная ступня, босая, без сандалии... Значит, это была нога троянца – ахейцы, все до одного, были обуты.

И тут же Ахилл и его спутница поняли, что таким чудесным образом сохранило жизнь троянскому герою. Одна из массивных плит потолка, видимо, та, что опиралась на разрушенный Гектором опорный столб, упала и не раскололась. Одна ее сторона оказалась как раз на ребре большей части столба, другая – на полу. Таким образом, плита и столб образовали узкую треугольную щель, в которую и попал упавший Гектор. К счастью, он упал от слабости, вызванной потерей крови и только что затраченным неимоверным усилием, – упал раньше, чем плита ударила его своей тяжестью, не то она наверняка расплющила бы ему голову...

Первой мыслью Пелида было взяться за ступню и попробовать вытащить Гектора из западни. И тут же он понял, что это не получится: расстояние между плитой и полом было очень небольшое – тело наверняка сильно придавлено...

– Гектор! – снова крикнул герой. – Я вижу кончик твоей ноги, но, боюсь, мне не вытянуть тебя... Ты там сильно сдавлен?

– Да... – ответил голос. – Дышать почти не могу...

Ахилл глянул на закрывавшую его друга плиту и охнул. До сих пор он ворочал куски плит, разбитых, в худшем случае, на четыре части. Эта была целая, только один угол откололся и валялся в стороне. Размеры и толщина плиты были чудовищны: герой понимал, что ее не поднять. Но и терять времени тоже было нельзя – теперь Ахилл ясно видел, что Гектор зажат в очень узком пространстве, и если еще жив, то лишь потому, что его поддерживала вера в быструю помощь.

– Помоги мне, Пентесилея! – выдохнул герой, нагибаясь. – Знаю, что для тебя это тяжело, но ты уж постарайся... Берись с того края!

– Я смогу! – отозвалась та.

Они взялись за плиту так, чтобы не поднимать ее, а вскинуть нижний край и перебросить всю массу через поверженный столб. Он был прямоугольный, и Ахилл не боялся, что плита заскользит назад.

– Раз, два, три-и-и-и-и!

Возглас «три» перешел в неистовый рев.

– И-и-и-и-е-е-е! – заревел герой, впиваясь в края плиты побелевшими пальцами. Из-под его ногтей, из носа, изо рта брызнула кровь.

– А-а-а-а-аааа! – пронзительно закричала амазонка.

Ей показалось, что у нее отрываются обе руки, хотя она сдвигала едва ли десятую часть всей тяжести плиты... И все же эта малая помощь, может быть, даже одно то, что Пентесилея пыталась, разрывая свои мышцы, увеличить силу рывка, подарило Ахиллу победу! Плита дрогнула, приподнялась и перевернулась, соскользнув на другую сторону столба.

На каменных плитах, вдоль рухнувшей четырехугольной махины, вытянулось человеческое тело. Сплошь покрытое серой пылью каменного крошева, копотью, грязью и кровью, оно казалось неживым. Но тут на почерневшем, с запавшими щеками лице открылись и блеснули глаза, и легкая судорога губ, пытавшихся раскрыться в улыбке, ответила на отчаянный взгляд Ахилла.

– Я знал, что ты придешь мне помочь! – прошептал Гектор почти неслышно, едва шевеля губами. – Я тебя ждал...

Засохшая кровь покрывала его всего, смешиваясь с пылью и грязью, но то была не только его кровь – это Ахилл и Пентесилея отлично понимали. Куда страшнее было увидеть торчащий из груди троянского героя, с левой стороны, обломок стрелы. Такой же обломок виднелся в левом боку. Правая нога опухла, кровь еще слабо сочилась из огромной раны ниже колена – это был след от удара железной палицей.

И, тем не менее, как ни жутко выглядел Гектор, Ахилл перевел дыхание с некоторым облегчением: он видел, что все эти раны, во всяком случае, не смертельны. Если бы стрела попала в сердце, Гектор бы уже умер, а раз она прошла мимо сердца, то герою можно было помочь. Страшное давление плиты, под которой он пролежал двое суток, тоже, вероятно, не вызвало смертельных увечий: быстро ощупав позвоночник и ребра раненого, поскольку он лежал на боку, Ахилл убедился, что, по крайней мере, эти кости остались целы...

Пелид упал на колени возле раненого, бережно обхватил его и приподнял.

– Сейчас! – шептал он. – Сейчас, потерпи, прошу тебя...

Пентесилея сняла с пояса и подала Ахиллу свою небольшую кожаную флягу.

– Вода! – сказала она. – Дай ему воды. Он двое суток не пил.

Поддерживая Гектору голову, Ахилл осторожно прижал горлышко к его губам и влил в полуоткрытый рот несколько капель. Тот глотнул, потом уже сам жадно потянулся к фляге и выпил не меньше половины ее содержимого.

– Как хорошо, что ты взяла с собой воду! – воскликнул базилевс – Он умирал от жажды!

– Такие фляги у амазонок всегда с собой, – сказала Пентесилея, подавляя внезапное и совершенно непонятное ей желание закрыть лицо руками и позорно расплакаться.

– Ахилл! – теперь Гектор говорил гораздо яснее. – Мои жена и сын?..

– Их увезли ахейцы, – ответил Пелид, понимая, что ложь недопустима, а молчание убьет Гектора скорее, чем самая жуткая правда. – Они живы, поверь!

Гектор глухо застонал, на миг прикрыв глаза.

– Мы найдем их, даю слово! – воскликнул Ахилл. – Держись, слышишь!

– Я держусь… Мои отец и мать? Остальные?

Голос героя был очень слаб, но говорил он достаточно твердо, видимо, вполне владея собой. Несколько глотков воды в полном смысле вернули его к жизни.

Ахилл ответил, не отводя глаз:

– Царь Приам убит. Убит Полит. Поликсена покончила с собой, чтобы не попасть в рабство. Кассандру, наверное, тоже увезли... Царица Гекуба жива, и ты скоро увидишь ее. Живы Деифоб и Троил, хотя Деифоб серьезно ранен. Город разрушен. Я говорю тебе все, как есть, потому что ты это вынесешь. А сейчас нам нужно идти.

– Ты не один? – Гектор с трудом перевел дыхание. – Кто с тобой?

– Пентесилея.

Герой всмотрелся. После того, как он столько времени провел в полной темноте, к нему только теперь стало возвращаться зрение – сначала он видел лишь смутные силуэты. Узнав амазонку, он вновь попытался улыбнуться.

– Конечно... Чаша... Поэтому ты жив.

– Я жив потому, что был еще нужен. Только я нужен был здесь раньше. Но хорошо, что успел хотя бы сейчас. Идем.

Ахилл осторожно набросил на полунагое, прикрытое лишь обрывками хитона тело друга свой плащ и встал на ноги, со всей осторожностью подняв драгоценную ношу.

– Опять тебе таскать меня на руках! – прошептал Гектор и закрыл глаза.

– Ахилл! – сказала вполголоса Пентесилея. – Послушай… Ты и сам видишь: стрелу надо вынуть сейчас – она прошла над самым сердцем... Его нельзя долго нести – кровь может протечь внутрь груди. Есть здесь где-нибудь вода, чтоб хотя бы промыть раны? Моя фляжка почти пуста.

– Вода есть неподалеку. Если только бассейн не разрушен. Пошли.

Коридор, по которому убегали Троил и Андромаха с Астианаксом, был цел, его лишь в некоторых местах наполовину завалили рухнувшие стропила и листы кровли. Там не было огня и уже почти не осталось дыма. Дальше, в зале с мраморными статуями, где все обрушилось и все, что могло гореть, сгорело, метались хищные птицы. Из-под обломков виднелись чьи-то тела, странным, жутким образом раскиданные среди кусков скульптур и ваз.

Еще лестница, еще переход. Ахилл не был уверен, что идет, куда нужно, но вышел прямо в центральный зал. Кровля почти вся обвалилась, обгоревшие стропила валялись на полу, свисали сверху, пепел и гарь витали в воздухе. Но бассейн, с одной стороны заваленный головешками и мусором, с другой стороны был чист. Ахилл ногой попробовал воду и понял, что акведук работает: вода была теплая!

– О боги, благодарю вас! – воскликнул он.

Герой снова опустился на колени, снял с раненого свой плащ и обрывки хитона и осторожно окунул его в воду.

Когда грязь и кровь были смыты, оказалось, что ран на теле больше, чем казалось вначале. На груди справа багровел косой след от удара мечом, в правую руку выше локтя тоже глубоко вошел наконечник меча или копья, оставив рану, после промывания вновь начавшую слабо кровоточить. Одна стрела попала в шею, и Гектор в пылу боя вырвал ее, едва заметив. Но и эти ранения не представляли бы серьезной опасности, если бы не стали все вместе причиной огромной потери крови. Страх Ахилла вызывала только торчавшая с левой стороны груди стрела.

– Она прошла над сердцем на расстоянии в два пальца, – сказал он, прощупывая кожу вокруг ранки и затем медленно поворачивая Гектора на бок и осторожно трогая спину там, где стрела могла выйти, но не вышла наружу.

– Плохо? – спросила Пентесилея, опускаясь рядом с Ахиллом на каменные плиты пола.

– Самое паршивое, – проговорил Пелид, – это две вещи: во-первых, у нас нет никаких снадобий, останавливающих кровь и очищающих раны. И еще хуже – стрела локрийская.

– И что это значит? – спросила амазонка. – Они что, не умеют крепить наконечники?

– Ты поняла правильно. Стрела в ране двое суток. За это время жилы, которыми приделан наконечник, могли размякнуть и ослабеть. Если же он останется в ране, то...

– То мне конец... – прошептал Гектор. – Но выбора ведь нет. Вынимай ее, братец!

Ахилл вздрогнул. Братцем за всю жизнь называл его только один человек: Патрокл Менетид!

– Терпи, милый! – ответил он другу. – Сперва мне нужно решить, чем остановить кровь, и... О, ну какой я же остолоп! Аптека!

Он хлопнул себя по лбу и с прежней осторожностью опустил раненого на свой расстеленный плащ.

– Пентесилея! Мне нужно найти кое-что в нижнем этаже. Побудь с Гектором и следи, чтобы сюда не подобралось зверье.

– Пускай подбирается, – отвечала амазонка невозмутимо. – Мясо и шкуры нам вовсе не помешают.

Базилевс вскочил и тотчас исчез в провале коридора. Пентесилея сняла с пояса свою сумку и подложила ее под голову раненого, зорко оглядываясь по сторонам: вой и визг хищников по-прежнему доносились со всех сторон. Гектор посмотрел на женщину уже совершенно зрячими глазами и прошептал:

– Пентесилея! Так ты больше не хочешь моей смерти?

– Как же мне ее хотеть? – она пожала плечами. – Как мне ее хотеть, когда Ахилл тебя так любит, а я... а я так люблю Ахилла!

Гектор, наконец, смог улыбнуться по-настоящему.

– Прости меня!.. Прощаешь?

– И не подумаю! – воскликнула амазонка. – Вот уж не знала, что ты умеешь так нечестно пользоваться обстоятельствами! Посмотрел бы на себя: лежишь тут такой разнесчастный, весь израненный, желтый, как весенний мед, и тихонечко так просишь: «Прости!» И кем я буду, если в этом случае тебя не прощу? Нет уж, великий Гектор! Выздоравливай, вставай на ноги и тогда проси у меня прощения, а я буду иметь полное право решать, простить тебя или нет!

– И тогда простишь? – он продолжал улыбаться, хотя поднимавшаяся в груди боль заставила его губы искривиться.

– И тогда решим! – сказала она и отвернулась, держа на коленях лук и наблюдая за проходом.

Между тем, Ахилл, спустившись на первый этаж, заметался в сплетении нижних коридоров, потому что не мог вспомнить, какой именно ведет в аптеку. Ему помог случай: он заметил в нише одной из стен знакомую бронзовую фигурку Аполлона с чашей в руках. Дверь в заветный подвал была сорвана с петель, как и прочие двери дворца – грабители в поисках сокровищ врывались во все помещения. Аптека их, само собою, не заинтересовала. Но после них сюда, увы, вошел огонь. Мешки с драгоценными целебными травами, перевязочные ткани, пластыри, – все, что так аккуратно и заботливо собирали и содержали Кей и его помощники, было уничтожено. Но, как и рассчитывал Ахилл, смесь для очищения ран, полужидкая, настоянная на уксусе, сгореть не могла. Правда, большая часть маленьких глиняных горшочков с драгоценной кашицей были разбиты либо полопались от огня, но несколько штук, составленных на подоконник одного из окон, остались целехоньки.

Герой взял сначала один горшочек, потом подумал, что смеси может понадобиться больше, что в шатре есть другие раненые, и ухватил еще три – только чтобы поместились в руках.

Когда он во весь дух бежал обратно, ему навстречу из боковой галереи дворца выскочила львица. Ее окровавленная морда ясно говорила, что зверь только что наелся мертвечины и нападать едва ли намерен. Однако встреча была неожиданной, и львица заревела, ощерившись и грозно подняв переднюю лапу. У Ахилла были заняты руки, и он ни за что на свете не бросил бы драгоценные горшочки, а потому попросту дал зверю пинка, как обыкновенной кошке, вздумай та путаться у него под ногами. Львица взвыла и, пару раз перекувырнувшись, отлетела шагов на двадцать в сторону. Герой больше не смотрел на нее – у него не было времени.

Вновь уложив Гектора к себе на колени, Ахилл аккуратно залепил древко стрелы вокруг ранки густой смесью и так же тщательно нанес слой целебного состава на спину – туда, где должен был выйти наконечник. Перед этим он долго и осторожно прощупывал тело раненого над левой лопаткой, надавливая то там, то здесь.

– Судя по длине древка, что торчит наружу, – негромко проговорил он, – стрела не пробила всего-навсего полтора-два пальца плоти. Послушай, Пентесилея, достань-ка свой нож!

Она повиновалась, ничего не спрашивая, только молча следя за Пелидом.

– Мне придется, – продолжал Ахилл, – причинить ему боль. Но пускай она будет один раз и будет мгновенная, понимаешь? Сейчас я протолкну стрелу насквозь, чтобы вышел наконечник. Ты тотчас – понимаешь, сразу! – отсекай его ножом, и я мигом ее вытащу. Сможешь?

– Смогу, конечно, – спокойно ответила амазонка.

– Ну, в таком случае... Готова?

– Готова.

– Давай!

Сжав между пальцами древко стрелы, Ахилл одним движением толкнул его вперед. Наконечник выскочил из спины Гектора, в вязкой гуще целебной мази – и тут же отлетел, срезанный острым, как бритва, ножом Пентесилеи. Обратным движением руки Ахилл в то же мгновение выдернул стрелу из тела.

Гектор не вскрикнул, но лишь весь дернулся и обмяк на коленях друга.

– Как он? – спросила амазонка тревожно.

– Сердце бьется, – глухо ответил Ахилл, вытирая с лица хлынувший струями пот. И, отняв от ранки на груди троянского героя целебную примочку, добавил: – И кровь пошла чистая, значит, хвала Аполлону, там не было гноя! Он потерял сознание, но иначе и не могло быть. Давай сюда повязки... Какая же ты умница, что захватила холст!

– Ты в первый раз меня похвалил! – воскликнула молодая женщина и ощутила, что на ее лице, совсем не ко времени, проступает краска.

– Потому что я – грубый невежа, тупой, как варвар. Если бы не ты... Да рви же скорее эти тряпки! Надо перевязать раны и нести его к шатру – ведь вот-вот начнет темнеть!

Глава 6

Царица Гекуба разводила свой костер перед шатром, наверное, для того, чтобы уцелевшие троянцы (а она верила, что уцелели и другие) видели этот огонь и пришли к нему.

Костер как раз начал разгораться, когда в сумерках со стороны города показались Ахилл и Пентесилея. На руках героя Гекуба увидала завернутое в плащ тело и сразу поняла, что это Гектор. Материнское чутье безошибочно сказало ей, что он жив...

– Мальчик! Сыночек мой!

За все это время царице Трои впервые изменили силы и мужество. Она смеялась и плакала и, спотыкаясь, бежала навстречу идущим.

– Гектор! Родной мой!

– Мама! – прошептал Гектор, когда руки матери коснулись его лица и волос. – Мама, все хорошо...

Она неудержимо разрыдалась, и Пентесилея обняла ее, прижала к себе и повела, поддерживая, как сделала бы самая обыкновенная женщина, а не могучая и непобедимая царица амазонок.

В шатре их встретили дружным радостным криком. Даже Деифоб, преодолевая слабость, приподнялся, чтобы тронуть руку вновь обретенного брата и сказать ему несколько ободряющих слов. Троил, рискуя развалить очаг и опрокинуть опоры шатра, скакал с торжествующими воплями. Антенор тоже завопил, как мальчишка, и от радости хватил ладонью по плечу сидевшего на краю его лежанки Терсита, чуть не сломав тому ключицу.

– Раненый, тоже мне! – закричал спартанец. – Мне бы в придачу к ране такую силищу! Это называется – порыв ликования! Ну, и я ликую... Кого бы только стукнуть?

Но удивительнее всех встретила Гектора светловолосая женщина с огромными глазами. Она упала на колени у лежанки, на которую Ахилл бережно опустил раненого друга, и схватив его руку, прижала к своей щеке.

– Гектор, Гектор! – она заливалась слезами, даже не пытаясь их сдержать. – О, какое счастье, что ты остался в живых! Мне и так не простить себя никогда, но если бы еще и твоя смерть... Если бы еще и ты, самый великодушный, самый невиноватый из них...

Герой всмотрелся, сразу не узнав ее, и тут же тихо вскрикнул:

– Что за наваждение! Елена?! Они тебя не увезли?!!

Елена! Теперь и Ахилл пристально вгляделся в эту босую, одетую в изорванный хитон женщину и... узнал ее! Узнал ту, что на торжественном обеде во дворце Приама сидела неподалеку от царя и царицы в роскошных блистающих одеждах, затмевая их великолепие своей торжествующей красотой...

Хотя ее трудно было узнать. Грязные лицо и руки, волосы, неровно и некрасиво обрезанные, ссадина и кровопотек на правой щеке, – все это никак не напоминало дивную красавицу Елену, злую богиню великой Трои. Она, рыдая, целовала бессильно упавшую на овечьи шкуры руку Гектора и говорила скороговоркой, мешая критское наречие с родными ей спартанскими словами.

– Тебя спасли боги, шлемоблещущий Гектор! Было бы слишком несправедливо, если бы ты умер... Я? Почему я здесь?.. Ну да... Я должна была взойти на корабль Менелая в последнее утро, перед их отплытием. Но они напали ночью и взяли Трою. Парис скрылся среди шума и криков, я даже не видела, как и куда... Менелай сам меня нашел и привел на свой корабль. А потом, когда они утром праздновали свою победу, и рабы грузили добычу на их суда, все напились. Они вынесли вино, что было в одном из подвалов дворца... Менелай стал кричать, что я ему больше не нужна, что я – его позор и несчастье, что ему нужно было только отомстить троянцам... Воины-спартанцы вторили ему, выкрикивали проклятия, называли меня самыми низкими словами. Менелай вытащил меч, и я приготовилась умереть, но он схватил меня за волосы и обрезал их, крича, что только так нужно поступать с неверными женами. А потом ударил меня с такой силой, что я упала за борт. Корабль уже стянули в воду, но он был почти у самого берега, и я выбралась на сушу... Укрылась среди скал и сидела там весь вечер, пока корабли отходили, потом всю ночь. А днем нашла шатер Гекубы, и она меня не прогнала. Гектор, прошу тебя, можно мне остаться?..

Герой чуть приподнял голову, взглянул на бледное, измученное лицо припавшей к его руке женщины и тихо проговорил:

– Конечно! Конечно, можно… Бедняжка! Вот нелепые ахейцы: они разрушили Трою и позабыли ту, ради кого это сделали...

Елена, глотая слезы, обернулась к ошеломленному Ахиллу:

– Ты спас его! Ты, который умер и воскрес... Не убьешь меня?

– Я?! С какой стати я стану тебя убивать? – воскликнул базилевс. – Я же не пьяный Менелай. Да тут и вина нет, чтобы напиться – кстати, что я сейчас с радостью бы сделал…

– Вина нет, – сказала Гекуба, уже немного овладевшая собой. – Но есть горячий бульон и мясо.

– Да, – прошептал Гектор. – Чашку бульона мне нужно выпить обязательно. И обязательно потом заснуть. Я даже не знаю, сколько пролежал, сдавленный среди этих камней. Я бы умер, если бы не знал твердо, что Ахилл жив и придет мне на помощь. Мама... Чашку бульона, и я засну... Больше не могу!

* * *

…Было совершенно темно, когда Ахилл, шатаясь, вышел из шатра и, отойдя шагов на пятьдесят, почти упал среди кипарисовых кустов, подступавших вплотную к скалам и к морю.

Начинался прилив. Волны, шурша, подкатывали к нагромождениям камней, все выше омывая их гладкие бока. Ветер то усиливался, нагоняя пенные гребни не берег, то почти стихал, и тогда вода тихо мерцала, наполняясь ночными огнями. Над волнами еще кричали иногда чайки, но их крики смолкали, и наступала торжественная ночная тишина, нарушаемая лишь шумом волн и теми таинственными звуками, которые всегда издает по ночам море и которым нет и, верно, никогда не будет объяснения... Море пело свою ночную песню, а с берега долетали, вторя ему, голоса цикад, да издали, со стороны города, выли жутким хором шакалы, цари ночного пира...

Ахилл, обхватив руками колени, весь сжался. Его трясло от озноба, вызванного не только холодом, хотя воздух был действительно студен и влажен – героя била нервная лихорадка, все пережитое напряжение, душевное и физическое, отзывалось теперь этим мучительным холодом и полным, смертельным изнеможением.

Сзади на плечи ему тихо опустился шерстяной плащ, и на камни упала охапка сучьев.

– Можно, я разожгу костер? – спросила Пентесилея, уже высекая кремнем искру и поджигая клочок сухого мха.

– Да, разожги. Там уже спят?

– Не все. Я сказала Терситу, что ты приказал ему пока караулить шатер. Я правильно сделала?

Он кивнул, слабо улыбнувшись.

– Да... Я и сам мог подумать. Ничего не соображаю. Я пришел сюда потому, что там мало места, а раненым нужен отдых. Нет ли чего-нибудь поесть?

– Сейчас!

Она убежала и почти тотчас вернулась.

– Вот.

Ахилл взял из ее рук глиняную тарелку с кусками жареной конины и принялся за еду, сразу же ощутив мучительный голод.

– Как вкусно! Спасибо, Пентесилея. А ты?..

– Я тоже хочу есть. Дай кусочек.

Некоторое время они сидели рядом, глядя на медленно разгоравшийся костер, и жевали жестковатое мясо.

– Тебе холодно? – спросила амазонка, придвигаясь к нему вплотную.

– Меня знобит. Это, наверное, от того, что я еще не окреп после Чаши. Но сейчас лучше.

– Не хочешь вернуться в шатер? Гекуба сказала, что найдет место и тебе.

– И сама не ляжет спать? Там не повернуться! – Ахилл покачал головой.

– Тогда ложись здесь. Я буду поддерживать костер и беречь твой сон. Конечно, если ты мне позволишь…

И Пентесилея постелила возле костра пару овечьих шкур, соорудив изголовье из охапки травы, тоже прихваченной в шатре.

Герой с удовольствием лег на эту жесткую постель и вновь улыбнулся:

– Не могу тебя узнать, Пентесилея! Ты так послушна, так покорна...

Что это с тобой? Почему ты на все спрашиваешь моего разрешения?

Она тоже улыбнулась и легла с ним рядом, укрыв его и себя еще одной овчиной и плащом.

– Я хочу, чтобы ты на мне женился. А разве ты возьмешь в жены женщину, которая не будет тебя слушаться?

– Не возьму, – честно ответил он.

– Ну... вот поэтому.

Море шелестело волнами, казалось, возле самых их ног. Но между ними и морем был костер, который защищал от прохладного дыхания морского ветра.

Амазонка привстала, сняла и отбросила тунику и сандалии и вновь крепко прижалась к Ахиллу так что он сразу согрелся – таким горячим было ее тело.

Он повернулся, обнял женщину, осторожно накрыл губами ее губы, пахнущие гранатом. Потом властно коснулся ее волос, вынул гребни и нетерпеливыми движениями пальцев расплел упавшие на изголовье ложа черные, мягкие косы.

И в мире не осталось больше ни сгоревшей и ограбленной Трои, ни уплывших в никуда ахейских кораблей, ни тысяч смертей, ни двенадцати лет войны... В эти мгновения власть была лишь у поющего свою песню морского прибоя, у далекого хора цикад. И у неба, пронзенного звездами и такого высокого, что если смотреть на него, лежа на спине, то кажется, что лежишь, не касаясь земли, между берегом моря и этой вознесшейся в вышнюю пропасть твердью...

– Я люблю тебя! – сказала Пентесилея слова, которым было много тысяч лет и которые еще тысячи лет будут звучать под небом и под звездами, и вместе с людьми уйдут когда-нибудь в Вечность, где, кроме Любви, ничего не будет…

– Я тоже тебя люблю, – ответил Ахилл и снова прижал ее к себе. – Тебе не делаю больно? Мои ручищи ведь и раздавят...

– Да что ты! У тебя такие нежные руки. Ты не раздавишь и воробьиного яйца. Я не думала, что мужчина может быть таким нежным!

– А я не думал, что такой нежной можешь быть ты! У тебя сейчас даже голос не такой, как обычно, – он у тебя всегда низкий, как у мужчины, а сейчас...

– А сейчас я – женщина! – сказала она и засмеялась.

Ахилл вдруг испугался.

– Пентесилея! Но... Тебе не придется снова проходить через обряд искупления?!

– Нет, – она провела рукой по его лицу, стирая легкие капли пота. – Совет амазонок разрешил мне стать твоей женой.

Ахилл изумленно посмотрел на нее.

– Как?..! Когда они успели?!

И тут Пентесилея смущенно отвернула голову и проговорила, не глядя на него:

– Помнишь, мы приплыли в первый раз с Ламеса? Ну, тогда, когда я сопроводила тебя и уплыла обратно, чтобы остаться на положенный срок возле храма Артемиды? Помнишь, Авлона и моя оруженосица Крита нас ждали? Я послала Криту в Темискиру – сообщить, что обряд искупления совершен и что я возвращаюсь на остров. А еще я велела ей сказать Совету амазонок, что я прошу позволения стать твоей женой и остаться с тобою. Твоя победа в сражении над сотнями амазонок давала Совету возможность освободить тебя от обычных в этом случае состязаний. Крита не приезжала на Ламес, но приехала от Совета одна из наших жриц и сказала, что Совет позволил мне выйти за тебя замуж, Ахилл! А через несколько дней Авлона сообщила мне, что ты убит.

– Значит… – проговорил он, окунув пальцы в ее волосы, – значит, ты уже тогда хотела... Но мне ты сказала, что еще не решила!

– А я и не решила до конца. Я даже не была до конца уверена, что ты хочешь на мне жениться. Но мне было нужно иметь право, понимаешь? И не из страха перед обрядом искупления. Я ни от кого больше не хочу прятаться! Никому не хочу лгать! Я люблю тебя и хочу говорить это всему миру!

Она отбросила овчину и села, обняв руками колени, как недавно сидел он. Отблески слабеющего костра отражались на ее бронзовой коже, загар которой был вечным.

– Я знаю, о чем ты сейчас подумал, – сказала амазонка, помолчав – Я читаю твои мысли. Ты подумал, что я когда-то точно так же любила Гектора.

– Ты читаешь не там, – твердо возразил Ахилл. – Я не об этом думал.

– Об этом. Только, может быть, не так прямо. Знаешь, Ахилл, я и сама много думала. Я очень виновата. Я ведь и перед Гектором виновата! Потому что любила свое тщеславие, хотела стать самой великой, даже мужа иметь самого великого! И еще... Может, не стоило бы тебе говорить, но мне так стыдно... У нас в Темискире, в храме Афины, служит жрица, сестра нашей прежней покойной царицы. Все говорят, что у нее дар пророчества. Так вот, когда мне было пятнадцать лет, она мне сказала, что я стану женой самого прекрасного и могучего из сыновей царя Приама в великой Трое!

– И как же ты теперь выходишь замуж за меня? – спросил герой. – Ты перестала верить пророчествам?

– Я выхожу замуж за того, кого люблю! – отвечала амазонка. – И думать больше не хочу ни о каких пророчествах!

Снова они обнялись, и снова реальность осталась за какой-то прозрачной гранью, а море и небо соединили между собою играющие на угольках сполохи костра.

– Ой! – Пентесилея приподнялась, лежа на его груди. – Ой, Ахилл! Ты сегодня так устал, так надорвался с этой плитой, а я... Может быть, тебе не надо?..

– Что-о-о?! – он, в свою очередь, привстал и так сверкнул глазами, что амазонка, вздрогнув, отстранилась. – Это еще что за слова? Если я, по-твоему, немощный старик, которого мучает поясница, то зачем ты сейчас говорила, что меня любишь?! Я и тебе, и еще десятку женщин легко могу доказать, что сил у меня не меньше, чем раньше!

– Какому еще десятку? – мягко спросила Пентесилея, и в ее теплых синих глазах загорелся опасный, колючий огонек.

– Десятку и сотням женщин, которых отныне мне заменишь ты одна, – твердо сказал он. – Я никого больше не хочу видеть и знать.

Она вспомнила о костре, когда тот уже почти угас, и долго раздувала искорки на сухих сучьях. Когда костер ожил, амазонка вновь скользнула под овечью шкуру.

Ахилл спал. Во сне его лицо было очень спокойным и чистым, как у мальчика. Он ровно дышал, тихо и безмятежно улыбаясь. Пентесилее очень хотелось еще раз поцеловать героя, но она боялась разрушить сказку его сновидений и лишь тихо-тихо провела губами по теплой щеке спящего.

Глава 7

Гектор проснулся на следующий день после полудня. Долгий сон укрепил его силы, и ему стало настолько лучше, что, выпив еще чашку бульона с куском лепешки и несколькими ломтиками жареного мяса, он даже смог приподняться и сесть на лежанке, опираясь на пару набитых травой мешков, которые Гекуба изготовила вместо подушек.

Ахилл осмотрел его раны, особенно тщательно и осторожно сняв примочки со сквозной раны над сердцем. Она оказалась чистой, края уже начали стягиваться, и Пелид радостно перевел дыхание.

Обитатели шатра коротко рассказали Гектору каждый о своих злоключениях. Сурово нахмурившись, он выслушал еще раз историю исчезновения жены и сына.

– Если Андромаху и Астианакса увезли ахейцы, то их наверняка можно найти! – сказал Ахилл твердо. – Не думаю, чтобы их могли продать куда-то за пределы Пелопонесса. Наши цари давно мечтали о троянских рабах и рабынях.

– Астианакса они могут убить! – жестко сказал Гектор, и даже голос его не задрожал. Герой уже столько вынес за последнее время и столько потерял, что душа его на время будто окаменела. – Если узнают, что это – мой сын...

– Во-первых, могут и не узнать, – сказала Гекуба, в это время ловко, как опытная рабыня, растиравшая меж двух камней над деревянной миской орехи, собранные в одной из рощ, собираясь к вечеру напечь из них лепешек. – Во-первых, могут и не узнать – кто же им скажет? В Трое из всех ахейцев бывали, кроме Ахилла, только Одиссей, Диомед и этот молодой мирмидонец – Антилох, кажется. Одиссей и Антилох видели Андромаху, но едва ли ее хорошо запомнили. Да она могла и не у них оказаться.

– А если и узнали, – добавил Антенор, – то какой им смысл убивать трехлетнего ребенка только из-за того, что он – сын Гектора? Из одной лишь мести? Не все же они такие идиоты! Может быть, можно опасаться его, когда он вырастет, но сейчас... Вот только твоя жена, Гектор, очень красива!

Эти слова вырвались у троянского воина против воли, и он тут же о них пожалел. Но намек, прежде вызвавший бы у Гектора вспышку ярости, сейчас не смутил его – только тень боли легла на исхудавшее лицо.

– Я все понимаю, – тихо сказал он и, подняв голову, обвел глазами всех, кто его окружал. – Но хочу, чтобы все знали: что бы ни случилось, я не откажусь от моей Андромахи! Если она жива, я ее найду! И сына найду. Я верну их… И Кассандру постараюсь найти. Ты мне поможешь, Ахилл?

– Я могу обидеться на такой вопрос, – сказал Пелид. – Мы об этом еще не говорили, но сейчас... Я прошу твоего позволения остаться здесь, Гектор. Мне некуда и не для чего уезжать.

– Во-первых, как это не для чего? – воскликнул Приамид. – Если ты отправишься со мной на поиски моих родных, то в любом случае уедешь. Во-вторых, разве тебе не хочется увидеть сына?

– Хочется. В том, что случилось, его вины нет. Но мы, боюсь, чужие друг другу… Я его увижу, конечно. Но всех этих... победителей видеть не хочу! Я бы хотел вернуться сюда, если ты мне позволишь.

– Почему я-то? – не понял Гектор.

– Потому что теперь царь Трои – ты.

– Что-о-о?

Гектор резко подался вперед и, сморщившись от боли, откинулся на подушки.

– А ведь он сказал правду! – тихо проговорил Деифоб, в этот день тоже почувствовавший себя много лучше, но все еще лежавший неподвижно. – Троя сожжена, но она существует, и ее можно и нужно возродить. Род Приама не истреблен – остались мы, трое его сыновей, жива наша отважная мать, и есть надежда отыскать других. И потому теперь ты, старший из нас, должен принять на себя имя царя Трои.

– О, боги!

Казалось, Гектор впервые утратил спокойствие. Его взволновала не мысль о том, что его объявляют царем в сожженном и опустевшем царстве, но внезапно родившаяся надежда на воскрешение Трои.

– Не мало ли нас тут для целого города? – проговорил герой, вновь скользя взглядом по лицам своей матери, братьев, Ахилла, Пентесилеи.

– Троя сожжена, но Троада не вымерла, – откликнулась Гекуба. – Ахейцы разорили большую часть городов, зато возникло множество селений, откуда придут сюда люди и станут нам помогать. И потом – почему, думаешь, я жгу вечерами эти костры? Я уверена, что живы и другие троянцы.

– И я уверен, – подхватил Ахилл. – Слушай, Пентесилея, мы с тобой были в городе. Как по-твоему, сколько мертвых мы видели?

– Думаю, около тысячи, считая останки людей, уже растерзанных хищниками, – ответила амазонка, привыкшая определять потери в бою с одного взгляда. – Из них человек двести ахейцы, остальные троянцы.

– И у меня такие же подсчеты, – кивнул Пелид. – Правда, мы были не на всех улицах, не везде смотрели. Не поднимались в верхний город, не заходили во все дома. Но в той части города, где мы были, и во дворце, безусловно, больше всего жертв: туда обрушился первый удар. Давайте считать, что мы видели тысячу мертвых и предположим, что жертв в пять, ну, в шесть раз больше. Получается шесть тысяч убитых. Допустим, около пяти тысяч увезли в рабство. Больше невозможно: кораблей не хватило бы, учитывая еще и то, как ахейцы перегрузили их данью и еще наверняка догрузили награбленным. Считаем: одиннадцать тысяч. А жителей в Трое было больше двадцати тысяч, ты сам мне это говорил, Гектор. Значит, около девяти… ну, восьми тысяч человек, вероятно, спаслись и успели бежать через верхний город в горы. Конечно, кто-то ушел далеко и не вернется, часть людей могла погибнуть в лесах, попасть в лапы зверью, часть, конечно, приютят пастухи, кто-то дойдет до дальних селений… Но из Троады они не уйдут: далеко ли уйдешь, имея только то, что успел на себя надеть? Их можно будет разыскать и вернуть. А уж остальное – дело времени. Каменные здания города можно восстановить – их стены огонь почти не повредил, остальное снова отстроится. Вот достойное дело для молодого царя. И я бы хотел в этом участвовать, потому что более многих других виноват в том, что случилось. Позволь мне, Гектор!

– Перестань, наконец, говорить глупости! – воскликнул Приамид-старший. – То есть все, что ты сейчас сказал, как раз очень умно и правильно, и я начинаю верить, что все это возможно. Но не смей спрашивать моего позволения на то, что давно уже – твое право: мой отец, если помнишь, сказал тебе, что в Трое ты теперь навсегда свой. Не поступлю же я против воли покойного отца?

– Эвоэ! Мы отстроим Трою! – завопил юный Троил, вскакивая. – Эвоэ! Она будет еще лучше, чем раньше, и проклятущие ахейцы полопаются от злости! Хоп, хоп, хоп!

И он завертелся и запрыгал на месте. Но места было слишком мало, и мальчик тут же зацепил ногой самодельный треножник, так тот едва не рухнул вместе с варившейся на нем похлебкой. Елена, как и накануне, занятая стряпней, едва успела подхватить полный чан. В одной руке у нее был, по счастью, кусочек овчины, другую она сильно обожгла и вскрикнула от боли, но не выпустила ручку драгоценной посудины.

– Троил, угомонись! – прикрикнула на младшего сына Гекуба. – Ты ведешь себя, как неразумный ребенок... Я тоже верю, что мы возродим нашу Трою, я совершенно уверена, что отыщутся Андромаха с Астианаксом, верю, что, возможно, живы и другие наши родные. И остальные верят. Но что будет, если мы все сейчас запрыгаем по шатру, будто барашки?

В это время полог откинулся и вбежала Авлона, которая, по приказу Пентесилеи, несла дежурство возле шатра.

– К нам кто-то едет! – закричала она. – Судя по тому, как сидит в седле, это наша, амазонка...

– Должно быть, Крита, – сказала Пентесилея, вставая. – Как раз вчера я приплыла бы с Ламеса, закончив искупительные молитвы, если бы мне не пришлось уплыть днем раньше. Она, наверное, приехала меня встретить, увидела, что обычное место на берегу пусто, отправилась сюда и увидела, что города нет...

Царица оказалась права. Ее юная оруженосица прискакала из Темискиры днем раньше и, напрасно прождав на берегу до рассвета, пустилась на поиски. Увидав сгоревший и полуразрушенный город, она всерьез испугалась за Пентесилею: что, если та вмешалась в битву и погибла? Поэтому, встретив царицу живой и невредимой, девочка даже завизжала от радости.

– Я тоже рада тебе, моя Крита! – сказала Пентесилея, обнимая юную амазонку. – Без тебя мне будто чего-то не достает. Хотя сейчас я, наверное, богаче всех, кто здесь находится. Здесь все что-то потеряли, что-то очень дорогое, и только я одна не потеряла, а обрела... И еще: теперь нам дорог каждый воин, а ты – еще одна секира.

– Я готова служить тебе, госпожа! – ответила Крита. – Совет принял твою просьбу об отъезде из Темискиры и согласился избрать новую царицу, несмотря на совершенный тобою обряд искупления. Раз ты сама так хочешь… Скорее всего, изберут Аэллу. Но... – тут она запнулась, – но все очень жалеют, что ты уходишь.

– Я ухожу к своему мужу, – сказала амазонка. – Многие так уходили. Ну, не многие, но некоторые... Привяжи коня, Крита, и идем в шатер. Отдохнешь с дороги, а вечером будешь дежурить. Здесь опасно не выставлять караул: кругом хищники и неизвестно, кто еще – а здоровых среди нас мало.

В этот вечер на ужин ели мясо козы, подстреленной Критой еще накануне, неподалеку от мыса, и выпили по несколько глотков хлебного вина, которое оруженосица привезла из Темискиры. А ночью разразился сильнейший шторм, и сумасшедший ветер набросился на шатер, норовя вырвать из земли слабо вбитые колья и лишить уцелевших троянцев единственного убежища.

– Нельзя допустить, чтобы шатер сорвало! – крикнул Ахилл. – На таком ветру, при таком холоде, раненые долго не выдержат! Нельзя, чтобы погас очаг!

Он встал меж двух опор шатра, раскинул руки во всю ширину и ухватился за обе опоры, удерживая их вертикально. Пентесилея вцепилась в третью опору, Троил с Терситом поддерживали четвертый столб. Крита, Авлона, Елена, Гекуба с разных сторон старались придавить к земле края полога, которые то и дело вырывало из рук, и тогда шквалы ливня влетали в шатер, грозя залить пламя, тлеющее в очаге.

Море ревело и выло, будто с кем-то билось насмерть. Вздыбленное, оно отвоевало у берега десятки локтей, и темные, в рваной пене валы подступали вплотную к утлому убежищу людей. В грохоте волн, в истерических воплях буревестников, метавшихся над стихией и то и дело сметаемых ветром, как клочья дыма над очагом, в отдаленном грохоте грома, особенно страшного зимою, когда гроза бывает так редко, – во всем этом могучем, грозном хоре людям мерещился рев морских чудовищ и хохот ночных демонов, пожелавших добить упрямый Приамов род и тех, кто остался ему верен.

– Нас зальет и утопит! – вскричала Гекуба в отчаянии. – Надо отсюда уходить!

– Нет! – Ахилл стоял, как вкопанный, поддерживая опоры шатра, которые буря, будто живая, пыталась вырвать из его рук. – Берег высокий и море далеко. Оно не может достать нас здесь. Пускай кто-нибудь выйдет и посмотрит, насколько близко подступила вода.

Троил, пригнувшись и приоткинув полу шатра, вылез из него и почти тут же вкатился обратно.

– Там темно и холодно, как в царстве Аида! Меня чуть не оторвало от земли и не унесло! Даже конь Криты шатается под напором ветра, его только привязь и держит. А море не достает нас локтей на сто.

– Значит, уже не достанет! – подал голос Гектор, которому было особенно горько, что он не может помочь Ахиллу и остальным. – Сейчас уже время отлива, и шум бури стихает.

Но прошло еще часа три-четыре, покуда ветер не начал, наконец, слабеть. Его порывы стали короче, шквалы дождя реже. Волны медленно и неохотно отползали, отступая с отвоеванной ими земли назад, в свои исконные владения. На рассвете ветер, собрав остатки сил, ретиво погнал тучи прочь.

Буря кончилась.

Глава 8

Шатер троянцев устоял, но вид у него после шторма был печальный: намокшие стенки провисли и хлюпали на слабом ветру, полы обтрепались. Правда, солнце быстро высушило плотную ткань, но от этого в ней еще отчетливее засветились дыры, оставленные ветвями и сучьями, которые швырял в беззащитный шатер безумный ночной ветер.

– Надо куда-то перебираться отсюда, – сказала Гекуба, заново развешивая на сорванных бурей и вновь укрепленных меж кипарисовыми кустами ремешках полоски холстов, предназначенные для перевязки раненых. – Сейчас море успокоилось, но оно снова взбунтуется... На моей памяти такое уже бывало: не успеют закончиться осенние шторма, как почти тут же начинаются зимние. Шатер не защищает от них. А раненым нужны покой и тепло.

– Но перебираться некуда, мама! – возразил Троил. – В городе – полно зверей, дома кое-где еще горят – во-о-он виден дым! Вблизи никаких поселков, ничего. А далеко нам просто не уйти – трое тяжелораненых, лошадь только одна...

Они совещались среди зарослей кипариса, где царица Трои пыталась привести в порядок свое поврежденное штормом хозяйство. Впрочем, в совещании принимали участие все обитатели шатра – теплый солнечный день позволил отогнуть одну из стенок, чтобы раненые могли дышать свежим после грозы и бури морским воздухом и слышать все, что говорили остальные, занятые каждый своим делом. Гекуба собирала, полоскала в ручье и сушила ленты бинтов; Ахилл возился с найденным на берегу помятым медным нагрудником, стараясь вернуть ему форму и намереваясь приделать оторванные застежки; Пентесилея обтачивала ножом нарезанные в соседней роще ветви, собираясь приладить к ним оперение и наконечники, привезенные Критой из Темискиры; юная оруженосица царицы амазонок стояла на страже, вернее, сидела на камне перед шатром и старательно осматривалась – но чаще смотрела на Троила, который ловко, со сноровкой взрослого мужчины, разогревал над костерком найденный им недавно лук с порванной тетивой, намереваясь натянуть новую; Елена, присев на корточки, зашивала порванную снизу стенку шатра, используя вместо иглы острый кончик ножа и вместо ниток – козьи жилы; Авлона возилась в шатре с очагом.

Среди них не было только Терсита: он с утра вызвался пройтись вдоль линии прибоя, по полосе берега, которую ночью заливала вода. Спартанец знал, да и остальные не сомневались, что там можно насобирать немало рыбы и раковин.

– Нам лучше бы не уходить далеко от Трои, если уж мы так твердо решили, что будем ее возрождать! – заметил из шатра Гектор. – Но здесь действительно небезопасно – если шторма будут повторяться, нам тут станет несладко. У Деифоба, кажется, снова лихорадка…

– Просто было холодно, вот и все... – ответил Деифоб, но таким слабым голосом, что не успокоил, а скорее напугал остальных.

Ахилл молчал, сосредоточенно вертя в руках нагрудник, который под его могучими пальцами прогибался и менял форму, как свежая лепешка. Наконец, герой поднял голову.

– Наш грот в апельсиновой роще не подойдет! – проговорил он задумчиво. – Он мал для нас всех – в нем было бы еще теснее, чем в этом шатре. Найти бы вблизи какое-то жилье... Ну не вблизи, хотя бы в пределах бухты или рядом с нею. Хоть какое жилье!

– Есть такое! – неожиданно вмешалась Елена.

Все удивленно посмотрели на нее. Спартанка почти всегда молчала, она даже редко поднимала глаза, все время выполняя какую-то работу и, кажется, больше всего желая, чтобы ее совсем не замечали... Ее никто и не замечал – всем было просто не до нее.

– Есть такое жилье, – повторила женщина тихо.

– Ты о чем это? – спросил Гектор. – Вблизи Трои есть подходящее жилье для нас? Но все ближайшие поселки давно разорены ахейцами.

– Поселки – да! – сказала Елена. – Но за южной оконечностью бухты, за полосой рифов, есть еще одна бухточка, в нее впадает горная речка – я забыла, как она называется... Выше по ее течению, но очень-очень близко от берега маленькой бухты, в лощине, стоит хижина старого пастуха Агелая. У него даже не одна, а две большие хижины – когда-то он имел семью, но сейчас живет один. Его ахейцы не трогали, потому что там кругом скалы, кажется даже, что к берегу в этом месте и не пройти. Туда только с моря легко добраться, но кораблю не войти в мелкую бухту, там во время отлива и лодка не пройдет. Вот старик и живет себе спокойно... И, я думаю... Думаю, он бы нас принял. Там много места, а Агелай – очень хороший человек! У него – козы и овцы, молоко, сыр... Там было бы спокойно. И пути туда, если ехать морем, ну... часа четыре по солнечным часам.

– Постой! – воскликнул Гектор. – Агелай, это... Это же – дед Париса, то есть тот самый пастух, которого считали его дедом, пока не открылось, что он сын троянского царя и царицы!

– Ну да… – смущенно пролепетала Елена. – Дедушка Агелай. Мы... мы с Парисом иногда ездили к нему в гости, когда не было боев, когда это было безопасно. Уходили через западные ворота в верхнем городе и навещали его. Парис по-прежнему любил старика, и тот очень любил Париса. Правда, в последнее время мы у него не бывали, но Парис справлялся у пастухов, которые пригоняли в Трою скот, и те говорили, что дедушка жив-здоров.

– А почему вы больше туда не ездили? – спросил Ахилл. – Хотя бы во время перемирия?

Елена вспыхнула, сверкнула глазами, но тут же опустила голову и проговорила почти спокойно:

– Возможно, Парис и ездил. Просто мы стали почти чужими, и я не хотела с ним нигде бывать. Мне не хотелось вообще его видеть!

Этот резкий, почти истерический возглас вырвался у женщины против воли, и она тут же умолкла, закрыв лицо руками.

– Отчего тебе было не пойти к царю Приаму и не сказать, что ты готова уйти к своему мужу Менелаю? – жестко спросила Пентесилея.

– Хорошо так говорить амазонке, которая не умеет жить под властью мужчины! – воскликнула Елена. – Я боялась, что Менелай меня убьет... и... и он ведь чуть не убил меня! А если бы о моих намерениях узнал Парис, то тоже мог бы меня убить. И вот он бы убил обязательно! О, вы все не знаете, вы не знаете до конца, что это за человек! – она сорвалась и кричала, глотая слезы, прижав ладони к щекам, не замечая, что от ее пальцев, выпачканных в золе, на лице остаются грязные полосы. – Вы не знаете, на какую бездну подлости способен ваш красавец Парис!

– Я знаю, что в нем было больше зла, чем добра! – проговорила Гекуба – без гнева, но так печально, что истерика Елены тут же унялась.

– Прости меня, матушка! – воскликнула женщина, бросаясь к ней и хватая ее руку. – Ты – его мать... И ты его любишь. Но и я любила его. И только я одна знаю до конца, что он мог сделать!

– Я тоже знаю.

От этих спокойных слов все сразу замолчали. Ахилл так же сидел на камне, положив на колени медный нагрудник, но его лицо в этот момент выражало такую ненависть и отвращение, что все, кто видел его, вздрогнули. Гектор пристально посмотрел на друга, привстав со своей лежанки. Тот ответил на его взгляд, и троянский герой все понял.

– Не может быть! – прошептал он.

– Может быть, Гектор. Может быть. Да ты и сам давно догадывался… Я не хотел говорить ни тебе, ни, тем более, Гекубе, но... раз неизвестно, где сейчас Парис, где он был во время взятия Трои... Скажи, Елена, коли уж ты сказала так много: ты ведь догадывалась, что Парис хочет убить Гектора?

– Я это знала, – твердо сказала спартанка. – Я знала, что он прячет яд, украденный из аптеки Кея, слышала, как он спрашивал у одного из рабов Гектора, пойдет ли он на второй день праздника Аполлона в храм, как делал это всегда… Я догадывалась давно, что есть какая-то тайна, которой Парис боится, и о которой Гектор, наверное, знает.

– Да не знаю я никакой тайны! – воскликнул герой, от волнения вновь привставая на лежанке и тут же опять откидываясь на подушки. – Не знаю я ничего. Это он... это Парис думал, вероятно, что я о нем что-то знаю!

– Значит, та женщина его обманула! – закричала Авлона, от волнения едва не роняя на себя медный чан, который она в это время устанавливала на треножник. – Значит, это с ним она и говорила! Я помню, он грозил, что ее убьет, а она как крикнет: «Я уже все рассказала Гектору!»

– Что за женщина, Елена? – спросил, хмурясь, Гектор. – Ты о ней знала?

Спартанка усмехнулась:

– Я знала, что у него есть женщина, с которой он постоянно проводит время, и что она бывает во дворце. А, может быть, она там жила. И он ее боялся.

– Вот и ответ! – воскликнула Пентесилея. – Парис мог убить ее – вот она ему и сказала, что тайну знает еще и Гектор. А о том, что этот урод может убить Гектора, она не подумала, или ей это было безразлично... Не знаю, погиб ли Парис в день падения Трои или скрылся, но если он жив, на моем пути ему лучше не попадаться!

– Значит, я была права, когда хотела убить его еще в младенчестве! – прошептала Гекуба, сделавшись белее холстов, которые держала в руках. – Значит, ты зря помешал мне, Гектор.

– Значит, зря! – эхом отозвался он.

– Почему же ты не предупредила Гектора, Елена? – спросил Троил, не меньше других потрясенный всем, что услышал.

– Как я могла? – спартанка истерически расхохоталась. – Он давно уже приставил ко мне своих рабов и рабынь, они от меня ни на шаг не отходили, я даже в своей спальне ни мгновения не бывала одна! Он боялся, что я убегу от него к ахейцам, боялся, что я о чем-то догадываюсь... Он всего боялся и ненавидел меня! Но я ухитрилась в тот день послать рабов с поручением рассказать Гектору о якобы подрытой ночью стене дворца и о том, что кто-то пытался туда проникнуть, и это задержало его надолго. Я знала, что с наступлением утра в храм придет жрец Хрис, появятся люди, и убийство станет невозможно. Я только не думала, что ты, богоравный Ахилл, тоже придешь туда на рассвете. Я виновата в том, что он тебя...

– Ты спасла Гектора, и за это я тебе прощаю то, что случилось со мной! – искренне воскликнул герой. – Ведь среди родни моего друга нет великой морской богини!

Взгляд, брошенный им при этом на Пентесилею, выражал столько лукавой нежности, что молодая женщина, только что кипевшая негодованием, сразу вспыхнула и смущенно отвернулась.

– Таким образом, многое прояснилось, – сказал Гектор, и от его волос по лбу и щекам скользнули тонкие струйки пота – волнение и напряжение дорого стоили раненому герою. – Хорошо, что мы заговорили о старом Агелае и его хижине. Мама, прошу тебя, приди в себя. Мама, я знаю, что тебе больнее нас всех! Но ты такая сильная! Среди этого ужаса ты оказалась самой сильной. Я знаю, о чем ты думаешь.

– Ты ошибаешься, Гектор! – голос Гекубы прозвучал твердо, и ее глаза, когда она, отложив влажные холсты, вошла в шатер и подошла к сыну, были совершенно сухими. – Я не об этом думаю. Я думаю, как нам воспользоваться советом Елены. Он очень разумен. Хижина Агелая могла бы нас спасти. Это близко от города, там место, защищенное от штормов – я ведь прежде там тоже бывала. А тебе, Антенору и особенно Деифобу сейчас нужнее всего покой и хорошая пища. Только вот как мы туда доберемся? У нас нет лодки.

Все поняли, что этими словами царица намеренно прерывает страшный для нее разговор. И сразу стали обсуждать, как поскорее добраться до маленькой бухты и хижины старого Агелая.

– Можно пройти берегом до скал, дождаться отлива и перебраться по воде в малую бухту, а оттуда на берег! – предложил Антенор.

– Не выйдет, – возразил Гектор. – Я это место тоже помню – у меня там корабль однажды сел на мель. Дно неровное, да и расстояние вдоль рифов слишком большое. Так-то дойти можно, но нас троих тащить!.. Я, пожалуй, через два-три дня и смогу вставать, но вряд ли сумею твердо ступать на правую ногу. Может быть, она и не сломана, но разбита сильно... Деифоб еще очень плох, да и ты, Антенор, тоже пролежишь еще немало. А если сделать плот?

– Это, вероятно, единственный выход, – произнес Ахилл задумчиво. – Правда, море не внушает доверия... Сейчас оно безмятежно, но ветер с запада, а это всегда признак неустойчивой погоды. Елена сказала, что на лодке плыть четыре часа. На плоту, значит, часов шесть. А если в это время налетит шторм? В лодке можно быстро причалить, а что делать с плотом, если ветер погонит его в море? Весел он плохо слушается, а у нас и весел нет – только палками грести! Все это было бы пустяком, если бы не раненые...

– Глупости, выплывем, как пустые бычьи пузыри! – проговорил Деифоб. – Лодку ведь быстро не выстроишь, и инструментов у нас нет. А перебираться необходимо. Итак, здоровым предстоит строить плот, а нам лежать и понукать их, чтоб не ленились!

В это время Крита махнула рукой и крикнула:

– Справа, на берегу, человек! Но беспокоиться не о чем. Это Терсит, он тащит сюда корзину с рыбой, тяжелую, он тянет ее обеими руками и бранится так, что уже и отсюда слышно.

Спартанец подошел, вернее, подковылял к шатру, таща корзину, до краев наполненную рыбой, крабами и раковинами всевозможной формы. По лбу Терсита катился пот.

– Тя-же-ло! – выдохнул он, пытаясь осторожно поставить свою ношу на землю.

– Дай сюда!

Ахилл отобрал у него корзину, взявшись одной рукой за ручку, тогда как Терсит тащил ее, ухватив за края. Ручка с треском переломилась, и пестрый поток морских сокровищ хлынул на песок, под ноги Пелиду.

– Сила есть – ума не надо! – завопил Терсит. – Что, я не мог бы ее за ручку нести? Только вот ручка бы сразу сломалась!

Напряжение, до сих пор владевшее всеми обитателями шатра, прорвалось дружным взрывом смеха. Терсит предусмотрительно отскочил, но Ахилл захохотал вместе с остальными, если не громче всех, и грубиян успокоился.

– А у меня есть новость, и притом хорошая! – крикнул он, видя, что его шутка пришлась кстати. – В трех-четырех стадиях отсюда, неподалеку от троянского стадиона, в полустадии от старой троянской пристани, на берег вынесло лодку. Большая такая лодка и, как мне кажется, совершенно целая. Волны перевернули ее вверх дном. Может пригодиться, верно ведь? Мне ее не перевернуть, но всем вместе, или, к примеру, одному Ахиллу, это будет не трудно. Да?

– Справлюсь! – воскликнул Ахилл, все еще смеясь. – С этой новостью ты вернулся прямо как добрый дух, Терсит! Да и улов у тебя неплохой. Эй, женщины! Хорошо бы побыстрее нажарить рыбы. А содержимое раковин сварить и сделать похлебку с морской травой. Подкрепим свои силы, а там и займемся лодкой и подготовкой к переезду.

Глава 9

Днем, однако, Ахилл был занят укреплением шатра (все понимали, что эту ночь проведут еще здесь) и охотой: рыбы было много, но раненым нужен и мясной бульон. Поэтому за лодкой они с Терситом отправились уже к вечеру.

Солнце стояло низко, и берег окрасился в торжественный и грустный пурпур, по камням и песку растекалась жидкая кровь заката, тихого, без ветра и облаков, но тревожного: спокойствие моря не обмануло заходящего солнца – откуда-то издали надвигались новые шторма. Но эта ночь обещала быть спокойной.

Лодка лежала там, где нашел ее спартанец. Ее выкинуло штормом локтей на сто от линии прибоя. Она выглядела внушительно – длинная, крепкая, с хорошо просмоленым днищем, в котором Ахилл, к радости своей, не заметил ни одной пробоины.

– Если борта также целы, то на ней уже завтра можно будет плыть! – проговорил Пелид, обойдя вокруг находки и пошевелив ее ногой. – Весел нет, но такое расстояние пройдем, в крайнем случае, и с шестами – лишь бы утро было тихим. Отойди-ка, Терсит, я ее переверну!

Лодка лежала, завалившись на левый борт, и герой, поддев обеими руками правый, дернул ее вверх. Она легко перевернулась, встав на днище. И тут же оба ахейца невольно отпрянули: под лодкой, прямо на жесткой и неровной морской гальке, лежали ничком два человека. Они спали. Их одежда, сильно изорванная и мокрая, опутанная водорослями, мало что могла сказать об этих людях. Видно было только, что один из них, судя по всему, еще совсем молод, широкоплеч и строен, второй – старик, совершенно седой, жилистый, с сухими, но крепкими руками. Что же пришлось им перенести и в каком они были изнеможении, если уснули прямо в мокрой одежде, видимо, даже не попытавшись отыскать поблизости какое-нибудь жилье!

– Это же наши! – ахнул Терсит. – Вот, точно вижу – наши... Эй, люди, эй, проснитесь!

Молодой первым поднял голову и привстал, опираясь на руки. Его лицо было облеплено мелким крошевом гальки, через левую щеку тянулась косая ссадина и ниточки крови ползли от нее к подбородку.

Он всмотрелся, видя лишь две темные фигуры – заходящее солнце было как раз за спиной Ахилла и Терсита.

– Не убивайте нас, троянцы! – сказал он хрипло. – Или убейте меня одного: мой старый отец не участвовал в штурме Трои и отговаривал от этого царей. Хотя бы его пощадите!

– Антилох! – воскликнул Ахилл, узнав голос молодого воина раньше, чем разглядел его лицо. – И... Нестор?! Морские духи! Да как вы попали сюда?!

Антилох тоже узнал своего базилевса и вскочил на ноги, хотя его шатало от слабости и усталости.

– Нет! – крикнул он в отчаянии. – Не надо! Разве я не служил тебе, не прекословя ни в чем? Разве я был в чем-то хуже любого из твоих воинов, богоравный Ахилл? Зачем ты пришел за мной?!

– Перестань! – Пелид понял, в чем дело, и спешил разуверить юношу, от страха совершенно потерявшего голову. – Я знаю, кем ты меня считаешь, но я...

– Не лишай меня жизни! – вновь крикнул Антилох, скользя на камнях и отступая спиной вперед. – Без меня погибнет отец, а он ведь любил тебя!

– Антилох, как тебе не стыдно!

Это произнес старый Нестор, от шума тоже проснувшийся Он привстал на колени и почти спокойно наблюдал за происходящим.

– Неужели ты не видишь, что он живой? – воскликнул мудрый старик, успокаивая сына. – Тень мертвеца не могла бы перевернуть лодку. И потом, смотри: у него перевязано колено, и на повязке выступила кровь. Тени не источают крови. Он живой, говорю тебе!

– Колено я расшиб, ворочая плиты в зале титанов... – улыбнулся Ахилл.

– Да живой он, можете проверить! – вмешался Терсит, хватая Пелида за локоть. – Вот, я же его трогаю!

Антилох, наконец, пришел в себя.

– Но... Если так, то... Ахилл, прошу тебя, дотронься и до меня! Я не хочу сомневаться!

Некоторое время спустя они все вместе уселись возле костра, разожженного царицей Гекубой. Нестор и его сын жадно ели жареную рыбу и ореховые лепешки. Когда же они немного пришли в себя, старик сам, не дожидаясь вопросов, стал рассказывать:

– Когда Троя пала и наши воины, почти все пьяные и одуревшие от крови, стали грузить добычу на корабли, началась ссора. Многие начали припоминать мне, что я не одобрял плана Агамемнона и Менелая врасплох захватить Трою...

Когда мы вышли в море, вновь разгорелся спор, и тут кто-то из воинов стал кричать, что меня надо лишить моей части добычи, потому что я не штурмовал город и хотел помешать им... Я пытался их образумить, но в море они еще напились – на судне было несколько бочек вина... Корабль Неоптолема оказался далеко впереди, остальные базилевсы еще дальше, а на нашем корабле заправлял кормчий Ликон, который всегда меня не любил. Он назвал меня «старым трусом и предателем». Я не мог не возмутиться. Но сказал лишь несколько резких слов. И тут воины кинулись на меня.

– Я пытался защитить отца, – подхватил Антилох, – но их было много. Его ударили раз и другой и сбросили в море. Я кинулся за ним, и пока отец приходил в себя, поддерживал его на воде. Берег был уже очень далеко, мы думали, что утонем, тем более, что начался шторм, но тут мы увидели в волнах обломок мачты. Возможно, это наш корабль не выдержал бури, может, другой.

Нам с отцом удалось спастись, ухватившись за эту мачту. Когда утром шторм утих, мы увидали, что нас принесло назад, к Троянской бухте.

– Я понял, что боги карают нас за гибель великого города, – сказал Нестор печально. – Мы с сыном были полуживые от холода и усталости... Нам нечем было развести огонь, и идти мы не могли. Набрали устриц и съели их сырыми. Потом увидели лодку, забрались под нее и сразу уснули. Вот и все. Если вы позволите нам здесь остаться, хотя бы какое-то время, мы постараемся быть полезными вам.

– Конечно, оставайтесь! – сказала Гекуба, ласково подавая старику чашку с немного разбавленным водой хлебным вином. – Верно, Гектор, пусть остаются?

– Двое здоровых мужчин для нас сейчас – дар богов, – ответил Гектор.

За день ему стало настолько лучше, что вечером он с помощью Ахилла сумел выйти к костру и полулежал на травяной подстилке, наслаждаясь свежим морским воздухом после продымленного тесного шатра. Ступать на поврежденную ногу троянский герой еще не мог, она сильно болела, но остальные раны заживали быстро и уже не вызывали опасений.

– Надо готовить лодку, братец, – сказал он Ахиллу, вновь называя его так, как когда-то звал погибший друг. – Утром отправимся к Агелаю. И хорошо бы, погода продержалась до полудня – к вечеру, думаю, опять заштормит – видишь, какие облака?

– Я помогу с лодкой! – сказал Антилох, доедая свой ужин и залпом допивая вино.

– Тебе надо отдохнуть, – возразил Ахилл. – Пентесилея мне поможет. И Троил с Терситом. А ты побудь у костра с царицей и посторожи шатер.

За ночь они сумели сделать некое подобие весел. Простой и остроумный способ их изготовления предложил Антенор – ему случалось видеть такие приспособления у варваров. В одной из соседних рощиц срезали несколько прямых стволов ореха с развилкой на высоте в пять-шесть локтей, очистили от веток и коры, а получившиеся в конце каждой палки рогатины обтянули кусками конской шкуры, прошив их ремешками. Такой «лопастью» вряд ли можно было оттолкнуться от дна или от берега, но для этого годился и другой конец весла, а грести при достаточной сноровке труда не составляло.

Утром, пока Ахилл и Пентесилея проверяли лодку, спускали ее на воду и подгоняли поближе к шатру, Крита с Троилом, придумавшие нести дежурство вдвоем, заметили на равнине нескольких лошадей. Юная амазонка заявила, что легко их поймает. Лошади могли пригодиться, и Гектор, у которого девочка спросила разрешения отлучиться, кивнул: «Лови!»

Меньше, чем через час Крита прискакала на вороном коне, ведя в поводу еще одного коня и двух кобыл. Лошади были не оседланы, но взнузданы, что очень помогло амазонке. Вероятно, во время штурма Трои скакуны убежали из горящего города.

Этой находке больше всех обрадовался Ахилл: в огромном вороном жеребце он сразу узнал своего Рея. Красавец-конь тоже узнал героя, потянулся к нему мордой и довольно зафыркал.

– Если бы еще и Тарк нашелся! – воскликнул Пелид и в задумчивости замолчал.

– Думаешь, его убили? – спросила Пентесилея.

– Не думаю. Его взял Гектор, когда... когда был убит я. Тарк жил во дворце, в покоях Андромахи. Во время штурма его не видели ни Гектор, ни Троил. Ахейцы едва ли убили бы мою собаку. Но он мог убежать на поиски Андромахи, которую очень любил и которую я когда-то приказал ему охранять. Он мог найти ее и мальчика. Если так, то он и сейчас с ними.

– Это поможет нам искать их! – воскликнула амазонка обрадованно, – рабов ахейцы увезли много, а второго такого пса нет!

Герой быстро посмотрел на нее.

– Ты что, хочешь тоже отправиться на поиски?

– Но ты же сказал, что поедешь с Гектором. А я не хочу больше расставаться с тобой. Никогда! – И тут же она добавила, опуская глаза:

– Если только ты позволишь мне, муж мой!

Ахилл поцеловал ее.

– Я тоже не хочу тебя оставлять. И знаю, что ты выдержишь любую дорогу. Хорошо.

Перед тем, как отправиться к хижине Агелая, Ахилл пошел взглянуть на курган Патрокла. Ему нечего было принести в жертву, он шел туда лишь проститься. Героя не удивило, что рядом с именем покойного друга на камне было выбито и его собственное: ахейцы не сумели предать его тела костру, но все же почтили его память надписью. В вершину кургана острием вниз было вкопано копье героя – если его доспехи и меч были желанны многим ахейским героям, то «пелионским ясенем» не смог бы владеть никто, и его оставили здесь. Ахилл обрадовался этой находке и, ухватившись за могучее древко, легко вытащил копье. Железный наконечник не успел заржаветь.

Лодка была готова. Гекуба с Еленой и Авлоной увязали в овечьи шкуры весь небогатый скарб обитателей шатра, немного оставшегося мяса и лепешек, сняли и сам шатер и бережно свернули – никто не знал наверняка, цело ли жилище старого пастуха. Все это было погружено в пригнанное к берегу суденышко. Потом Ахилл со всей осторожностью перенес в лодку Деифоба. Антенор попытался встать, но, не сделав и двух шагов, зашатался и побелел: две раны в груди и рана в боку едва закрылись, и лучше было не рисковать. Терсит с Антилохом подставили богатырю сцепленные «креслом» руки и мигом доставили его к лодке. Что до Гектора, то ему уже сильно полегчало и, если бы не поврежденная нога, он сумел бы, пожалуй, дойти и сам.

– Помоги, братец! – попросил он Ахилла. – Подставь плечо, и я как-нибудь допрыгаю.

– Чтобы царь великой Трои прыгал, как воробей, на глазах подданных! Не допущу! – отрезал Ахилл. – Потерпи уж еще раз мои медвежьи объятия.

И он, в который раз, нежно и осторожно подхватил своего друга на руки.

– Боги, пошлите нам удачу! – воскликнула Гекуба, когда все погрузились.

На берегу оставались только Крита с Авлоной. Им предстояло берегом довести до бухточки лошадей и вместе с ними переправиться по воде, вокруг неприступных рифов, к тому месту, куда причалит лодка.

– Не опасно ли оставлять детей на берегу одних? – спросил старый Нестор, устраиваясь у руля: среди всех он был самым опытным кормчим.

– Они же амазонки! – вместо Пентесилеи ответил Ахилл. – Да и мы будем их видеть все время.

Море с утра оставалось спокойным, и плавание прошло безо всяких помех. Придуманные Антенором весла работали отлично. Когда приблизились ко входу в маленькую бухточку, начался отлив, и днище тяжело груженой лодки зацарапало дно.

– Ну-ка взялись! – крикнул Ахилл, легко соскакивая в воду и махнув рукой своим здоровым спутникам.

Пентесилея, Антилох, Терсит и Троил выпрыгнули следом. Их примеру хотел последовать и Нестор, но не успел... Пелид подхватил нос лодки, остальные ухватились за борта и корму, и суденышко, приподнятое на поллоктя вверх, в одно мгновение миновало мель.

– Как здесь хорошо! – проговорила царица Гекуба, когда они причалили к берегу.

Бухточка была, действительно, необычайно красива. Почти идеально круглая, она сверкала, как чистая серебряная тарелка, среди окружавших ее крутых, но совсем не грозных скал – золотистых, уступчатых, заросших кедром и кипарисом. Эти вечнозеленые деревья и зимой украшали скалы пышно и нарядно.

– Вон там начинается тропа! – показала Елена. – Она только кажется очень крутой, на самом деле по ней совсем не трудно подняться.

В это время в бухточку въехали по воде юные всадницы, ведя в поводу остальных трех лошадей.

– На всякий случай, я пойду вперед, без ноши и с копьем, – сказал Ахилл. – Терсит и Пентесилея понесут Гектора, Антилох с Нестором – Деифоба, а Троилу и Крите придется поднатужиться и помочь Антенору. Справитесь?

– Подумаешь! – воскликнул мальчик. – Он так похудел, что и нести-то нечего. Поднимем, Крита?

– Я и тебя в придачу подниму! – рассердилась девочка и покраснела.

– Авлона поведет лошадей, на них навьючим и поклажу. Ты, благородная царица и ты, Елена, пойдете последними, чтобы, в случае неприятной встречи, лошади вас прикрыли.

– Ты думаешь, там может быть кто-то чужой? – спросил Гектор друга.

– Я просто не знаю, что там может быть, – ответил Ахилл. – А за последнее время мы слишком часто встречали опасности там, где их, казалось, и быть не могло...

Однако когда, одолев тропу, пройдя немного через заросли кедра и, перейдя по узкому мостику небольшую речку, они вышли к расположенному в зеленой лощине жилью, их опасения рассеялись. Две аккуратные хижины выглядели жилыми и ухоженными, из просторного загона доносилось многоголосое блеяние, и тут же, дабы у путников не оставалось сомнений, дверца загона растворилась и оттуда выскочили с лаем две белые собаки, а за ними посыпались козы и овечки, и вышел красивый высокий старик, совершенно седой, одетый в грубый, до колен, хитон и широкий плащ из козьих шкур.

– Дедушка Агелай! – радостно закричала Елена, выбегая вперед.

– Добро пожаловать! – проговорил старик, казалось, даже не удивившись при виде невероятной процессии и не встревожившись, хотя идущий впереди великан с гигантским копьем мог бы вызвать его опасения. Можно было подумать, что он предвидел появление этих гостей, – Добро пожаловать, внучка Елена. Тебя и не узнаешь... Добро пожаловать, путники!

– Мы пришли с миром! – сказал Ахилл. – У нас раненые, и нам негде жить.

– Я вижу, – старик свистнул своим собакам, те отбежали назад и завертелись вокруг пастуха. – Моя хижина готова дать вам приют. Входите.

Глава 10

У Агелая, действительно, было две хижины. Одна, старая, почти вросшая в землю, служила для хранения запасов зерна, орехов, овечьих шкур, сюда же в самые ненастные дни пастух загонял свой скот. Во второй хижине жил сам Агелай. Обе постройки были сложены из самых примитивных кирпичей – в этих местах их лепили из глины пополам с навозом и травой и просушивали в земляных печах. Снаружи жилая хижина была, к тому же, укреплена щитами, сплетенными из ивняка. Росший вокруг нее дикий виноград своими гибкими лозами намертво соединял плетенки и в летнее время совершенно скрывал стены хижины. Сейчас лозы с пожухлыми листьями, как темные змеи, ползли по стенам, свешивались с кровли, а кровля была, как у большинства подобных хижин, травяная, и старик менял ее каждый год. Позади загона для скота были вырыты два вместительных погреба.

– Я сейчас не один, – сказал Агелай, пропуская гостей в невысокий дверной проем. – Но поместимся все...

Помещение внутри было очень просторным. Оно освещалось одним небольшим окошком, которое на ночь прикрывалось ставнем, да отверстием над очагом, что располагался почти возле самой двери. Пара лежанок, плетеный сундук без замка, несколько глиняных горшков и кувшинов, аккуратно поставленых вдоль стен, грубый деревянный стол, тоже сдвинутый к стене, пара лавок возле него, – вот и все убранство хижины. Но все было чистое и опрятное, чисто выметен был и земляной пол.

Войдя сюда с яркого дневного света, путники сначала увидели лишь очертания предметов. Потом разглядели, что на одной из лежанок, той, что стояла у дальней стены, лежит человек, прикрытый одеялом из козьих шкур до самых глаз. Видны были лишь спутавшиеся светлые волосы, да откинутая в сторону исхудавшая рука.

Между тем Агелай проворно внес в хижину несколько травяных тюфяков и меховых одеял.

– Сейчас я устрою лежанки для раненых, а уж потом подумаем, как разместить всех! – проговорил старик, аккуратно, без суетливости, укладывая тюфяки на пол. – Сколько у вас раненых? Трое. Одна свободная лежанка есть. Ну, а вот и еще две постели. Огонь в очаге горит, в хижине тепло. Сейчас принесу молока, а потом устрою и остальных. О, да у вас ребенок!

Он произнес это, увидев входящую в хижину Авлону, которая вместе с Критой уже привязала лошадей и пришла помочь взрослым.

– Я – разведчица амазонок! – проговорила девочка твердо. – Я еще не прошла посвящения и не бывала в сражении, но уже многое умею, и амазонки мне доверяют. И я не хочу, чтобы меня звали ребенком!

– Ну что же, как прикажешь! – улыбнулся старик, и его большая седая борода засияла вместе с его добрыми голубыми глазами. – А молока ты тоже не хочешь?

– Молока хочу, – честно сказала Авлона.

Когда раненых устроили как можно удобнее, и все путники с великим удовольствием выпили по чашке густого козьего молока, – лишь тогда Агелай спосил Ахилла, кто они.

– Что вы из Трои, я понял. Пожар-то мне отсюда был виден – дым стоял до небес... И Елена с вами. Надо же – я думал, ахейцы ее увезут! Вижу, однако, ты и твои спутники – люди непростые. И выговор у тебя не такой, как у наших.

– Нас тут четверо ахейцев, которые так или иначе не поладили с царями и не уехали. Моя жена Пентесилея была царицей амазонок, и две девочки, что привели лошадей – амазонки, хотя младшая родом из Фив и тоже царского рода. Эта благородная женщина – царица Трои Гекуба. Царь Приам погиб на ее глазах, и она чудом избежала плена. Один из раненых – знаменитый воин Антенор, а этот юноша и двое других раненых – сыновья Приама. Неужели ты не узнал Гектора?

– О, боги! – вскрикнул Агелай, низко склоняясь перед героем. – Какие бедствия и несчастья приносите вы лучшим среди нас! Я много лет не видел тебя, шлемоблещущий Гектор, и кто же знал, что увижу в дни такой беды...

При этих словах на глазах Агелая проступили слезы. Как почти все троянцы, даже не живущие в Трое, он всем сердцем любил Гектора.

– Не плачь, добрый старик! – Гектор приподнялся и сел на своей постели, ласково протянув Агелаю руку, которую тот поцеловал и погладил. – Блистать мне сейчас нечем – ни шлема, ни славы, ничего... Тысячи троянцев погибли, тысячи в плену и в рабстве. Не знаю, где мои жена и сын... Но живы двое моих братьев, моя мать, и сам я жив благодаря моему великому другу.

– Твой друг очень похож на тебя, – произнес Агелай. – И рост, и стать... Кто же ты, добрый спаситель нашего защитника?

– Меня зовут Ахилл, – просто ответил герой. – Я был врагом Трои, но теперь я не враг. Не бойся меня.

– Вот и все, дедушка! – раздался вдруг тихий сдавленный голос. – Они оба здесь. Все здесь... Вот и конец!

– Кто это сказал? – вздрогнув, спросил Гектор.

И вдруг Авлона, сидевшая на лавке, взвилась со своего места:

– Тот самый голос! – закричала девочка. – Это он говорил с той женщиной, во дворце, в день праздника Аполлона! Это ему она сказала про тайну, которую знает Гектор! Это он!

– Да, это я! – проговорил человек, лежавший в глубине хижины, и козье одеяло откинулось, открывая его лицо и исхудавшие плечи.

В то же мгновение Гекуба страшно вскрикнула и, чтобы не упасть, села на край лежанки Деифоба. Почти тотчас крик вырвался и у Елены. Она бросилась к лежащему, взмахнула руками, пошатнулась.

– Парис! Ты?!

– Духи Тартара! – взревел Ахилл и тоже рванулся вперед, но Гектор перехватил его руку.

– Мама! – произнес он, указав глазами на Гекубу.

И Ахилл сразу остановился.

– Это я, – повторил Парис, обводя глазами всех стоящих, сидящих, лежащих вокруг него людей, всех, чьи взгляды скрестились на нем в эти мгновения. Даже Деифоб, задремавший было после чашки теплого молока, привстал и смотрел на брата то ли с изумлением, то ли с отвращением. Он тоже слышал разговор возле шатра и знал невероятную и позорную правду.

Среди наступившего общего молчания заговорил Агелай. Его голос был тих и печален.

– Парис сказал мне, что очень виноват. Он и раньше был виноват, и все, что случилось, случилось по его вине. И по моей... Но об этом потом. Он пришел ко мне в ночь падения Трои. Пришел раненый, сильно хромая. Но ранили его не в ту ночь. Рана на бедре уже сильно гноилась, и плоть вокруг нее начала отмирать. А за эти дни у него совершенно отнялись ноги, и половина тела онемела и перестала чувствовать. Он сказал, что это – яд...

– Так я все же достал его этой проклятой стрелой! – воскликнул Ахилл.

– Да, – Парис посмотрел на него, и герой невольно воздрогнул: лицо убийцы было почти черным от непрерывной муки, щеки запали, глаза блестели в глубоких впадинах тяжелым блеском лихорадки. – Да, Ахилл, ты уколол меня стрелой, и хотя укол был крошечный и рану я сразу, придя во дворец, прижег, яд подействовал. Я сперва еще надеялся... Теперь уже скоро все... Это было очень больно. Но сейчас я почти ничего не чувствую. Можно мне умереть самому? Или ты меня убьешь?

– Он не добивает раненых! – ответил вместо Ахилла Гектор. – Не бойся, тебя никто не тронет. Но ведь я не знаю ни о какой твоей тайне, Парис. Скажи хотя бы сейчас, за что ты хотел убить меня?

– Скажи, за что ты обрушил такой позор на весь род Приама, сын мой? – произнесла Гекуба, найдя в себе силы подойти и опуститься на колени возле умирающего. – За что я вновь должна проклинать день твоего рождения?

– Нет, нет, матушка! – Парис с трудом приподнял руку и протянул царице, которая сразу ее подхватила. – Нет, не вини себя... И никакого позора нет на роду Приама. Хорошо, что я могу все рассказать перед тем, как... Дедушка Агелай, скажи им всем, кто я!

– Раз ты так хочешь... – старик стирал слезы своей жесткой ладонью, а они все текли и текли. – Только лучше бы ты давно это сделал. Он – мой родной внук, никакой не найденыш, милая царица! Не сынок он тебе и Приаму. И я, старый олух, помог ему вас всех обмануть, поверив всему, что тут наговорила эта девица...

Общее каменное молчание отозвалось ему. Никто не смог заговорить. Правда, поведанная пастухом, казалась идиотской шуткой после всех несчастий, что вынесли эти люди по вине Париса.

– Я родился тридцать лет назад, – вновь заговорил Парис, тяжело и больно переводя дыхание. – И мне было не тринадцать, а семнадцать, когда я явился на праздник Аполлона в Трою. Я – сын пастухов, я – никто, а всему виной моя проклятая красота. Я часто ездил с дедом в Фивы – торговать маслом и медом, у нас тогда были ульи. А там были веселые места, где красивые женщины отдавались очень недорого... И вот однажды, во время пирушки на улице Веселых дев, три гетеры попросили меня решить, кто из них прекраснее. Я выбрал одну, теперь уж и не помню, как она выглядела, я был очень пьян. Когда же утром добирался до пристани и искал нашу с дедушкой лодку, эта девушка догнала меня и сказала... сказала, что она не гетера, а сама Афродита, богиня красоты, а две ее подруги – Афина и Гера... Не смотрите так, я знаю, что это было безумное кощунство, но у меня в голове шумело от вина, и нелепая шутка гетеры показалась правдой – так хотелось поверить, что я обнимал богиню… А потом она сказала, что за мой выбор дарит мне любовь самой прекрасной женщины на земле. Я еще подумал: а как я узнаю-то, которая самая прекрасная? Тогда мне было шестнадцать лет. Спустя полгода я услыхал россказни о жене спартанского царя Елене, признанной самой красивой женщиной Ойкумены. В мою голову, как клещ, впилась мечта завладеть этой женщиной. И вот тут появилась... Не знаю, говорить ли, кто… Это будет больно тебе, царица Гекуба!..

– Говори, – ответила та, не поднимая глаз и не отпуская его руку, хотя ее пальцы все сильнее дрожали.

– Это была твоя дочь Кассандра. Царевна увидала меня однажды, когда я пригнал в Трою коз. Она была старше меня, но тогда еще очень хороша, и мы... Словом, все было отлично, но спустя две луны мне это надоело. И тогда она мне сказала, что если я ее не оставлю, она мне поможет стать сыном царя и взять в жены самую прекрасную женщину, Елену Спартанскую. Когдато Кассандра подслушала разговор Гекубы с Гектором, это когда он рассказал царице о том, как спас маленького царевича... Поэтому она знала, что я должен поведать. Она же принесла мне сердоликовую фигурку-амулет, такую же, как та, что висела на шее настощего сына Приама и Гекубы – во дворце были еще такие. А дедушку Агелая мы убедили, упросили, и он согласился, хотя сначала наотрез отказался объявить меня найденышем.

– Эта девица сказала, что Парису на роду написано или стать сыном царя, или очень рано умереть! – сказал глухо старый пастух. – У нас все говорили, что у нее – дар пророчества, что она знает все про всех... Я испугался за своего внучка, он же у меня остался один. Так мы и обманули царя и царицу. Кассандра мне описала, как выглядела колыбелька, в которой я будто бы нашел младенца в реке, на излучине, и плащ, что был на нем, черный с восьмиконечными золотыми звездами... И я солгал, дурак безмозглый!

– Афина Паллада! – простонал Гектор. – Как же нас всех!..

– Вас всех обманули, как детей, но вы ведь хотели, хотели найти меня, то есть, его... – голос Париса все слабел и слабел. – Кассандра была моей любовницей все эти годы, я боялся порвать с нею, боялся, что она выдаст меня. А в ней заговорила совесть, она все порывалась признаться отцу и матери. Я угрожал убить ее. И вот тут она мне сказала, будто все открыла Гектору, и я смертельно перепугался. Я знал, что Гектор меня и так уже едва выносит и терпит только ради матери! Я знал, что он должен быть в храме утром, после первого дня праздника, и... и... Я обознался и выстрелил в Ахилла. До сих пор не понимаю, почему он жив. Он умирал у меня на глазах.

– Я умер, – сказал Ахилл глухо. – Но есть на свете средство, которое иногда воскрешает мертвых.

– Мне бы оно не помогло! – прошептал умирающий, – Мое тело уже почти все мертвое. Я страшно мучился и понимаю, что заслужил это. Не смею просить у вас у всех прощения, потому что вы не простите и будете правы! Вот дедушка простил меня и принял, но он – мой дедушка... А я ведь думал, не убить ли его, чтобы никто не мог меня выдать!

– Бедный мой мальчик! – уже не сдерживая слез, проговорил Агелай. – Я виноват, я! Я тебя баловал, восхищался, какой ты у меня красавчик и умница... Я твердил, пень твердолобый, что вот быть бы тебе не пастухом, а царевичем! Моя вина во всем и есть.

– Какой позор, о, какой позор! – вырвалось у Елены, и она отчаянно разрыдалась.

– Да, я опозорил тебя, жена! – Парис посмотрел на нее и закрыл глаза. – Много раз опозорил. Я оскорбил богов, выдав болтовню пьяной гетеры за волю великой Афродиты, я обманул всех и всех предал! Что же будет со мной в Аидовом царстве?!

Он заплакал беспомощными слезами отчаяния. Его плечи вздрагивали, рука из последних сил сжимала помертвевшие пальцы царицы.

Ахилл подошел к умирающему, наклонился.

– Меня ты не обманывал, – сказал он тихо. – И передо мной виноват меньше, чем перед другими. Но ты – причина войны, на которой я потерял самого близкого друга и двенадцать с лишним лет жизни. Ты хотел убить Гектора, который мне стал необыкновенно дорог, вместо него убил меня... Я думал, что никогда тебя не прощу. А сейчас прощаю. Если тебе от этого станет легче, знай: в моем сердце нет против тебя зла.

– Я тоже прощаю, – Гекуба подняла на умирающего глаза, в которых уже ничего не было, кроме печали. – Тринадцать лет я считала тебя своим сыном и любила тебя, несмотря ни на что. Прощаю тебя, Парис.

– И я прощаю, – произнес Гектор, все это время сидевший неподвижно, с опущенной головой. – Я научился этому у Ахилла... Мой отец тоже виноват в войне, и я виноват. Я не могу винить только тебя. Умирай с миром! А вы что скажете, братья?

– Я бы не простил! – произнес Деифоб, вновь приподнимаясь на локте. – Слишком много низости во всем этом. Но Гектор и Ахилл имеют больше права не прощать, и раз они... Я тоже прощаю тебя, Парис, тем более прощаю, раз ты не сын моих отца и матери. Брату труднее было бы простить такое. Умирай с миром!

– Умирай с миром! – прошептал Троил.

– Елена! – Гектор отыскал глазами плачущую спартанку. – Что скажешь ты?

Она отняла руки от мокрого, покрасневшего лица и медленно подошла к Парису.

– Я виновата больше, чем ты. Я ведь видела, что ты любишь не меня, а только себя. Я сразу это видела. Ну и поделом мне. Я тоже тебя прощаю и буду оплакивать. Только вот не могу обрезать волосы – они, видишь, уже обрезаны...

Умирающий приподнял голову, обвел всех глазами, с усилием всматриваясь, потому что его зрение стало слабеть.

– Этого... я не ждал! Я думал... О, боги, боги, как хорошо было бы все вернуть назад!

Он умер часа два спустя, продолжая держать в своей остывшей и уже онемевшей руке руку Гекубы.

Глава 11

Старому Агелаю не изменили силы и мужество. Оплакав вместе с Еленой своего беспутного внука, он призвал на помощь Антилоха, и они вдвоем перенесли тело во вторую хижину. Дело шло к вечеру, решено было сложить погребальный костер поутру. Старик сменил тюфяки и одеяла на лежанке, принес еще тюфяков и шкур и устроил постели для себя и остальных своих гостей.

– А теперь надо приготовить вам поесть, – сказал он, смахивая с глаз последние слезы. – Вот вас у меня сколько! Забью-ка я пару ягнят. У меня напечен свежий хлеб, есть вдоволь сыру, есть лук и тушеная рыба. Можно сделать славный ужин. Только посуды мало. Ну? Кто поможет мне с очагом и вертелами, покуда я буду возиться в хлеву?

– Я помогу! – вызвалась Елена.

– И я! – вскочила с места Авлона.

Девочке было очень жалко доброго старика, и хотелось сделать что-нибудь, что утешило бы его в горе.

Остальные пока что не могли прийти в себя после всего услышанного.

– Сколько горя сразу! – прошептала Гекуба, – Хорошо, что мне не нужно упрекать себя в его рождении... Хорошо! Но, выходит, мой сын все-таки погиб! Погиб мой сыночек, который ни в чем не был виноват, и никому зла не сделал! И именно мой безумный поступок дал возможность совершиться злу и исполниться страшному пророчеству... Он умер! Мой мальчик умер по моей вине!

– Он не умер, царица!

От этих слов вздрогнули все. Хотя бы потому, что для одного дня этого было слишком много. Слишком много раскрытых тайн и горьких откровений... Что еще им предстояло услышать и от кого?

– Кто это сказал? – Гекуба резко обернулась.

– Это я сказал, – проговорил старый Нестор, до тех пор молчавший. – И повторяю: твой сын не умер. То, что я услышал от Париса и от пастуха Агелая, ясно об этом говорит.

– Что ты, Нестор?! – изумленно повернулся Ахилл к своему возничему. – Ты-то что можешь знать и откуда?

– Именно я-то и знаю. Но, чтобы не вышло новой ошибки, скажи мне, царица: если я правильно понял, ты, напуганная каким-то пророчеством, решила избавиться от своего ребенка и опустила люльку с ним в горную реку, так?

– Я хотела бросить ее в пропасть, – ответила Гекуба. – Это маленький Гектор утащил колыбель, пока я лежала без памяти, и пустил ее плыть по реке. Он пытался спасти ребенка.

– Так-так... Колыбель была из светлого ореха? И с заклепками в виде золотых звездочек?

– Да, – голос троянской царицы задрожал.

– А завернула ты мальчика в плащ из черной мягкой ткани, расшитой восьмиконечными звездами?

– Да-да! – закричала Гекуба. – Ты что-то слышал? Что-то знаешь?

Умоляю, говори!

Нестор глубоко вздохнул.

– Оказывается, и я виноват во многом. Ну, слушайте же. Я давал клятву молчать об этом, но уж если теперь промолчу, прощения мне не будет!

Почти двадцать шесть лет назад я ездил с моим другом, мирмидонским царем Пелеем, в Мизию, к сыну его друга царю Телефу. Телеф тогда был совсем юным правителем, но Мизия богата и торговля с нею выгодна, потому Пелей и поддерживал всеми силами дружбу с Телефом. В тот раз мы договорились о хороших торговых сделках и возвращались довольные. Море было спокойно, однако облака обещали ветер, и наш кормчий вел корабль поближе к береговой линии, чтобы в случае начала шторма укрыться в одной из бухт или за рифами. Мы шли мимо берегов Троады, беседуя и обдумывая, как бы и с Приамом, богатейшим из всех азиатских царей, заключить какой-нибудь торговый договор.

Царю Пелею тогда было под пятьдесят. Несколько лет, как умерла его жена, не оставив ему детей, и он печалился, думая, что может остаться без наследника. Я советовал ему снова жениться, он же говорил, что не может никак решить, к кому посвататься. И по правде – он хотя и был базилевсом, но богатства не нажил, а брать невесту, какую попало, тоже не хотел из-за своей гордости...

День клонился к вечеру, солнце опускалось, море оставалось спокойным. И вдруг показалось нам – и мне, и царю, что кто-то заплакал... Вслушались. Почудилось нам: ребенок плачет! Пелей приказал гребцам, чтоб перестали грести. И едва смолк плеск их весел, как мы точно услышали: детский плач! Ну, нам не по себе стало – откуда в море быть ребенку?! Огляделись мы и увидели, что на волнах качается детская колыбелька, а в ней лежит младенец. Мы подплыли поближе, мой царь перегнулся через борт и выловил колыбель из воды. Младенец оказался мальчиком, совсем малышом, судя по личику и тельцу, но крупным и крепким необычайно. Как он попал в море, мы понять не могли. Пелей усмотрел в этой находке милость богов. И вот что он мне сказал: «Нестор! Этот мальчик не так просто мне послан! Я назову его своим сыном и объявлю наследником». Я стал было возражать: а что скажут люди, узнав, что он называет сыном неизвестно чье дитя? И тут гордыня обуяла базилевса: «Я скажу всем, и ты это подтвердишь, – заявил он, – что женой моей была, тайно ото всех, морская богиня Фетида. И это она родила мне сына и послала ко мне по морским волнам!» Я пришел в ужас, понимая, что олимпийцы отомстят за такое поругание великой богини. Но Пелей и слушать ничего не хотел. Он взял с меня страшную клятву: я жизнью своей поклялся, что никому ничего не открою. Как сейчас помню эту колыбель – из светлого ореха со звездочками. И плащ был в звездах, тот, в который малыш был завернут. А на его шее висел сердоликовый амулет – вот этот!

Гекуба протянула дрожащую руку и взяла с ладони старика фигурку льва, вытянувшегося в прыжке. Она висела на черном, потертом кожаном шнурке.

– Он снял его в четыре года, потому что боялся стать еще сильнее... Ему сказали, что эти амулеты помогают мальчикам расти сильными. Твой сын жив, царица.

И снова все молчали, на этот раз не просто пораженные, но совершенно оглушенные услышанным. Наконец, Ахилл, к которому теперь обратились все взгляды, повернулся к Нестору и выговорил, с трудом подбирая слова:

– Да как же ты мог?! Ну... ты не знал, чей это был ребенок! Но вы плыли мимо троянских берегов, значит, ребенок был троянец! И ты приехал со мной сюда, и... и...

– Я давал клятву! – Нестор смотрел на своего базилевса горько и ласково. – И откуда я мог знать, что произошло? Мы же думали, что ребенка хотели убить. Да так оно, выходит, и было! Но я пытался, клянусь, я пытался убедить царя ни в коем случае не отпускать тебя на эту войну. Не хотел этого и он. Однако ты не послушал бы никого – ведь Патрокл был связан клятвой и не мог не поехать!

– Пророчество! – прошептал Ахилл, все больше бледнея. – Пророчество Адамахта... «Принесет неисчислимые бедствия Трое, прольет кровь брата, станет причиной смерти отца...» Сбылось. Все-все сбылось!.. Я проклят!

Он вскочил, повернулся, собираясь выбежать из хижины, но Пентесилея, такая же быстрая, успела преградить ему дорогу.

– Куда ты?! С ума сошел? Куда ты теперь от них уйдешь?! Виноват ты в чем-то или не виноват, ты – сын их и брат. И тебе нельзя уходить.

– Ахилл, вернись! Сюда, скорее!

Волнение и безумная радость придали силы Гектору, он поднялся на ноги, и когда Ахилл обернулся, раскрыл ему объятия.

– Ну, здравствуй, братец! И большой же ты вырос!

Троил, вопя от восторга, повис сзади на шее героя, но тот даже не заметил этого. И опомнился, лишь услыхав позади слабый, дрожащий женский голос:

– Ахилл, мальчик! Прости меня, прости!..

Он вздрогнул и, когда Гектор разжал кольцо своих могучих рук, медленно, всем телом повернулся.

Гекуба протянула к нему руки. Он рухнул на колени, будто кто-то ударил его сзади по ногам. Теперь они с нею были вровень, и он тихо опустил голову ей на плечо. И заплакал. Горькими, жалобными, невыплаканными в детстве слезами.

ЧАСТЬ VIII

МОРСКИЕ РАЗБОЙНИКИ

Глава 1

После сильного дождя речка разлилась, и прибрежные камни, обычно совершенно сухие, оказались наполовину в воде.

Стоя на камне голыми коленками, подоткнув подол хитона за пояс, Елена отмачивала и полоскала в реке полотнища. Они с Гекубой три дня пряли шерсть и ткали на стареньком станке, которым владела еще покойная хозяйка хижины, невестка старика Агелая, мать Париса. Из холстов предстояло нашить одежды взамен изорванной и обтрепавшейся, заготовить, на всякий случай, бинтов, потом сшить паруса... Но для этого нужно было еще прясть и прясть, ткать и ткать, полоскать и полоскать толстую сероватую ткань в ледяной воде горного потока.

– Ты же простудишься, женщина! Как можно в такую погоду чуть не целиком лезть в воду? И руки – вон, красные до самых локтей!

Елена резко обернулась. Неподалеку, среди кустов кизила, стоял Терсит и жевал сорванные с куста засохшие, сморщенные ягоды. Обычное насмешливое выражение его лица рассердило женщину.

– У нас в Спарте не привыкли бояться холода! – сказала она, складывая очередную холстину в корзинку, стоявшую на соседнем камне, и беря новое полотнище. – А у тебя что, дела нет, что ли, что ты бродишь по берегу и мешаешь мне работать?

– «У нас в Спарте!» – передразнил воин. – А я что, из Эфиопии? Я тоже спартанец. Только сдается мне, что там ты зимой холстов не стирала, да и летом тоже. Испортишь ведь руки!

– Да отстань! – крикнула Елена. – Что ты привязался ко мне? Тебе посмеяться не над кем? Все ахейцы уехали, да? И некому слушать твою болтовню?

– О-о-о, я польщен! – возопил насмешник, едва не подавившись ягодой. – О Терсите слышали даже в Трое, даже в царском дворце!

– Да никто там о тебе не слышал! Это Антилох рассказал, как ты надоел всем своими шуточками и издевками и как тебе ото всех попадало...

– Замечательно! – Терсит широко улыбнулся, отчего пересекавший его левую щеку шрам весело изогнулся, как детская ямочка. – Ну так, может быть, я хочу, чтобы эта красивая красная по локоть ручка тоже влепила мне затрещину. Только отогрей сначала руки, Елена, не то у меня сделается насморк!

И он подошел поближе, став позади спартанки и невольно любуясь ее точеной спиной, туго обтянутой тонким хитоном.

– Оставь меня в покое! – уже гневно закричала женщина. – Ты мне мешаешь!

– Это чем же? – искренне удивился Терсит. – Стою и все...

– Ну да, стоишь и разглядываешь меня, как будто купить собрался... И было бы теперь, что разглядывать!

В последнем восклицании, вырвавшемся уже невольно, прозвучало столько обиды и боли, что насмешливое настроение Терсита вдруг изменилось.

– Ты не права, Елена, – сказал он совсем другим тоном. – Во-первых, я разглядываю твою спину, и только. А она ведь не мокла в холодной воде и осталась красивой. А во-вторых, это вообще не к делу: я ничего не покупаю, хотя бы потому как не на что. И всегда было не на что, почему я и не привык приглядывать дорогой товар. Ничего мне от тебя не надо, я помочь хотел. Нарубил вот дров для очага, отнес в хижину и подумал, что можно сходить к реке. А тут как раз ты с этой корзинищей, которую тащить будет нелегко – холсты-то теперь мокрые! Так что, если позволишь, я ее и донесу.

– Позволю, если ты помолчишь немного и дашь мне дополоскать еще два полотна! – отрезала Елена.

– А разве от звука моего голоса они прилипают ко дну и не полощутся? – осведомился спартанец. – Ну и несчастный же у меня голос – всем от него плохо, от Атрида Агамемнона до шерстяной холстинки!

Елена, не отвечая, закончила свою работу, аккуратно сложила и пристроила на верх корзины последние холсты и встала. Как назло, заткнутый за пояс край обтрепавшегося платья зацепился, не слушаясь застывших пальцев женщины, и несколько мгновений Терсит видел ее ноги выше колен. Босые ступни покраснели и огрубели, как и ее ладони, но сохранили прекрасную форму, а лодыжки, колени, бедра по-прежнему сверкали чистым зимним мрамором.

Терсит молча подошел и поднял на плечо корзину, действительно очень тяжелую.

«И как бы она ее несла с такими покатыми плечиками?» – подумал он, глянув на женщину, в это время молча шнуровавшую сандалии.

Ее голова была чуть наклонена набок, короткие светлые волосы, слегка вьющиеся, касались плеча. За эти дни Елена сильно похудела, и с этой стрижкой, со своими большущими глазами, походила на хрупкого юношу. Только глаза, если смотреть близко, глядели из тончайшей сетки морщинок, и такие же морщинки притаились возле губ.

«Сколько ей лет? Тридцать пять, кажется... Все равно, на вид меньше…» – подумал спартанец.

Подождав, пока женщина поправит хитон, он шагнул к тропинке – и остановился так резко, будто вдруг ударился о невидимое препятствие.

Локтях в пятидесяти, среди облетевших кустов, припадая к земле, мотая хвостом из стороны в сторону, кралась пятнистая пантера. Движения и красный зловещий блеск сощуренных глаз гигантской кошки не оставляли сомнений: она нападет.

Елена тоже увидела зверя, вскрикнула и замерла в ужасе – то ли понимая, что бежать уже поздно, то ли не имея сил двинуться.

– Спокойно! – крикнул Терсит (больше не Елене, а самому себе). – Не убегать! Женщина, стой за моей спиной!

Он резко снял с плеча корзину и, нагибаясь, удачно наткнулся глазами на крупный корявый сук, валявшийся возле воды. Спартанец поднял его и принял оборонительную позу. Пантера стелилась по земле, описывая дугу, чтобы зайти сбоку, но ей мешали ограничившие тропку скалы. Вот она приблизилась, вот оказалась на расстоянии локтей в двадцать.

«А какой длины у нее прыжок? – успел еще подумать спартанец. – Да я их и близко-то никогда не видел! Ни лука не взял, ни ножа... Да и что б я ей сделал ножом-то?»

В это мгновение зверь припал к земле и тут же взлетел, будто его толкнула невидимая тетива. Пронзительный крик Елены звучал дольше, чем длился этот прыжок. Терсит уклонился от падающего на него пятнистого тела, скорее благодаря звериному страху смерти, нежели расчету и ловкости. Пантера упала в двух шагах от него, повернулась, рыча от ярости – и он, зарычав в ответ, но не от ярости, а от ужаса, с размаху обрушил тяжелую корягу прямо на ощеренную морду. Рев перешел в визг и зверь отскочил, готовя новый прыжок. Его хвост, взмахивая вверх и вниз, то хлестал по распяленным на земле когтистым лапам, то доставал морду. Глаза метали искры. Теперь человек и зверь были чуть в стороне от того места, где начиналась тропа, и Терсит, увидав это боковым зрением, заорал:

– Елена, беги, беги! Хижина близко, беги скорее!

Новый прыжок пантеры опять каким-то чудом не накрыл спартанца, но только потому, что он оступился и плюхнулся задом на один из облизанных водою камней, выронив сук, от которого, впрочем, было бы уже мало проку: при первом ударе он сломался почти пополам. Зверь пролетел рядом, развернулся…

Корзина с холстами была в двух локтях от Терсита, и он, вскакивая, подхватил ее, думая заслониться, как вдруг внезапная идея, будто кем-то подсказанная, заставила его сделать совершенно другое: он поднял тяжеленную корзину и со всего размаха надел ее прямо на ощеренную кошачью морду. Мокрые холсты облепили голову хищника, обрушились ему на спину, в одном из них запутались лапы. Пантера опять завизжала, на этот раз испуганно.

– Да бежим же! – крикнул Терсит, видя, что Елена так же стоит на берегу, прижав руки к груди и вытаращив глаза. – Скорее!

В охотничьих историях, которых Терсит, как и все спартанцы, слыхал немало, львы и пантеры часто удирали от находчивых охотников, сумевших их ошарашить и испугать. Но в душе своей воин отлично понимал, что даже сильно испуганный зверь вряд ли откажется от добычи, если не увидит реальной опасности...

Они едва успели пробежать по тропе сотню локтей, как оглушительный рев позади них и треск кустов доказали отвагу пятнистой кошки. Терсит оттолкнул женщину и заслонил ее собой.

– Беги, Елена! Я успею ее задержать!

Он совсем не был в этом уверен. Лишь одна мысль скользнула в сознании противным липким червяком: «Двенадцать лет войны– и ничего, и вот тебе!..»

Новый прыжок зверя, новый, на этот раз нестерпимо-пронзительный визг женщины. Уклоняться было некуда, и Терсит со своим противником, сцепившись, покатились по плоским камням тропы, затем ударилсь о скалу, и клубок распался.

Спартанца спасли толстые овечьи шкуры, которыми были прикрыты его плечи. Этот пастушеский плащ хорошо защищал от холода и дождя и теперь, хотя и был изодран в клочья, помешал когтям пантеры. По правому плечу Терсита, по его спине лились струйки крови, однако когти проникли неглубоко. Еще один след когтей – над правым коленом, был глубже, но здесь лапа зверя успела только коснуться тела перед ударом о скалу.

Елена все еще визжала, не думая бежать. Терсит вскочил, шатаясь, ища глазами пантеру. Она была рядом и уже вновь припала к земле. Еще миг...

В воздухе что-то свистнуло, над головами Терсита и Елены пронеслось громадное древко, и железный наконечник копья вонзился в тело зверя выше левой лопатки, намертво пригвоздив его к камню. Железо вошло в мягкий известняк, будто в овечий сыр... Несколько мгновений копье еще дрожало над бившимся в конвульсиях хищником, затем копье и зверь замерли.

– Ма-а-а-ама! – вскрикнула Елена.

Ее всю трясло.

– О, сатиры рогатые! – простонал Терсит, переводя дыхание и тут же сознавая, что вслед за копьем может явиться кое-кто пострашнее пантеры...

– Что это такое?! – прозвучал уже рядом знакомый голос, хотя копье пролетело не меньше полутораста локтей. – Терсит, ты что, решил показать свою доблесть, придушив пантеру голыми руками? Почему, если ты сопровождал Елену к реке, ты не взял оружия?

Ахилл выдернул копье из тела пантеры и вскинул его на плечо с таким разгневанным видом, что у спартанца сразу пропали из памяти все заготовленные шутки.

– Да... Я и не сопровождал ее. Пошел просто пройтись, а она тут холсты полощет...

– Ах, так она еще и одна пошла?! – грозный взгляд обратился к спартанке – Значит, вы оба никого не признаете и не слушаете?!

– Ахилл, но... – решилась заговорить Елена. – Я, виновата, да. Может, и Терсит виноват. Но у него же кровь хлещет, он ранен, а ты на него кричишь и бранишься. Ему надо раны перевязать, и поскорее, или он умрет!

– А ты молчи, женщина! – резко бросил герой, сумев подавить усмешку. – Он – воин и привык получать раны. Не взял оружия, пускай терпит!

По правде сказать, Ахилл не мог припомнить, чтобы осторожный Терсит за все двенадцать лет войны получил хотя бы одну серьезную рану. Но ему почему-то захотелось выше приподнять известного насмешника в глазах Елены, которая сейчас смотрела на него с явным восторгом.

– Можно, я вернусь за этими дурацкими холстами? – опасливо спросил Терсит, видя, что, кажется, все обошлось. – Хотя, если бы не они, меня бы эта тварь уже слопала... или нас обоих... Я их ей – в морду!

– Отличное оружие! – восхитился Ахилл. – В следующий раз возьми с собой чан с вареным мясом. И тоже – в морду! Не пачкай холсты кровью – иди поскорее в хижину. Я сам все соберу, а заодно прихвачу и вашу пантеру – шкуру я ей, кажется, не очень испортил. Иди, иди, сейчас Гектор тебе задаст!

– А можно, я скажу, что ты мне уже задал? – взмолился Терсит.

– Идем! – воскликнула, подбегая к нему, Елена. – Ничего они тебе не сделают! Ты дрался, как герой, хотя и был без оружия. Но сколько крови... Обопрись на мое плечо.

– Да не на что тут опираться! – пробурчал он, однако воспользовался предложением Елены и нашел ее хрупкое плечико неожиданно крепким. Вдвоем они стали подниматься по тропе, в то время как Ахилл, не смущаясь такой женской работой, покидал мокрые и обляпанные песком холсты назад в корзину, затем связал поясом задние лапы мертвой пантеры и, надев ее на копье, закинул через плечо за спину – так охотники обычно носят подстреленных зайцев и лисиц. Корзину он сунул под локоть и зашагал следом за спартанцами, с удивлением следя, как нежно поддерживает гордая Елена раненого воина.

«И надо было из-за этой женщины спорить и состязаться всем царям Пелопоннеса, а потом двенадцать лет воевать двум народам, проливая реки крови?! – подумал он. – Где ты был раньше, Терсит? Где была эта глупая пятнистая кошка? Или Елене надо было, чтобы один из ее мужей обрезал ей волосы и выкинул за борт, а другой оказался жалким, лживым самозванцем – чтобы понять, кто ей был нужен на самом деле? Нет, так я неизвестно, до чего додумаюсь! Лучше придумать бы, как отвадить хищников бродить возле нас. Видно, в Трое их пир закончился...»

И он ускорил шаги, чтобы быть поближе к спартанцам, на случай, если запах крови привлечет другое зверье.

Глава 2

– Что ты там ищешь? Там одни тряпки. Все что можно, мы отсюда уже взяли. Едем, Пентесилея! Время за полдень, а не вернемся до темноты, о нас начнут тревожиться.

– Кто начнет? Нас кто-то считает маленькими детьми?

– Моя мать считает. То есть, она прекрасно понимает, что я вырос, но волнуется от этого не меньше.

– Это ты волнуешься, – она улыбнулась и, подойдя к нему, потерлась лбом о его плечо – Просто ты не привык иметь маму... И я тебя понимаю. Моя погибла в сражении, когда мне было одиннадцать лет. Сейчас поедем только увяжу эту сумку…

– Тебе не хочется уезжать? – спросил Ахилл.

– Не хочется. Здесь стало как-то... Красиво. Тоскливо, но хорошо. Совсем не так, как было в тот раз. Дожди отмыли дома от пожара, нет этого черного дыма, храмы стоят белые, чистые. Будто город ждет. Ждет, когда люди придут и помогут ему выздороветь.

Прошло десять дней со времени переселения в хижину старика Агелая. За это время не случилось больше ничего плохого и ничего необычного.

Раненые поправлялись. Гектор уже на седьмой день окончательно встал на ноги и, хотя еще прихрамывал, особой боли не чувствовал и силы его восстанавливались очень быстро. Антенор тоже уже вставал и ходил. Пошел на поправку и Деифоб – самая опасная рана в животе, наконец, закрылась и заживала, его уже несколько дней не лихорадило – возможно, благодаря хорошей пище: у старика Агелая были в запасе мед, орехи, сушеные фрукты, из которых он делал вкусные отвары. Молоко и мясо тоже не переводились – молоко давали козы, а луки и стрелы амазонок поставляли сколько угодно дичи, в этих местах достаточно обильной.

За эти дни отыскалось несколько троянских семей. Выгнав коз на зимний выпас – выше по склону было еще немало пожухлой, но пригодной для корма травы – Агелай встретил двоих пастухов, и те рассказали, что в одном из ближних селений пастушеские семьи также приютили троянцев, бежавших в дни осады и прятавшихся в лесу. Гектор встретился с пастухами и просил сообщить спасшимся, что их молодой царь жив, что живы, вероятно, еще многие троянцы, и город будет восстанавливаться, а потому уходить далеко не надо. Он просил узнавать у других пастухов и охотников обо всех жителях города, кому удалось спастись.

Братья Приамиды собирались вскоре начать постройку корабля, чтобы весной отправиться на поиски Андромахи и Астианакса. За оставшееся время Гектор рассчитывал узнать много больше об уцелевших троянцах, а совершая плавание, посетить Фивы, которые, по слухам, были уже обитаемы и даже отчасти вновь отстроены, некоторые прибрежные города и поселки, откуда можно было ожидать помощи при будущем восстановлении Трои.

Как и думал Ахилл, хищные звери, завершив свой жуткий погребальный обряд над погибшими, покинули Трою. И теперь нашествие львов, пантер, волков и шакалов, привыкших к сытой жизни, могло стать бедствием для прибрежной части Троады. У Гектора было в мыслях, дождавшись полного выздоровления Деифоба и призвав на помощь живущих поблизости охотников, объявить хищникам войну, чтобы к весне спровадить их в горы и в дальние чащи, откуда они явились в таком множестве. Приключение Елены и Терсита на берегу ручья лишь подкрепило это намерение.

– Только оружия нужно будет больше, – произнес задумчиво Гектор, пока Елена промывала и перевязывала раны своего защитника. – У нас всего пять луков, три копья, мечей – четыре. Про доспехи я вообще не говорю... Надо кому-то поехать в город. Там много всего осталось, ахейцы тащили только ценное, а нам сейчас все пригодится. Брат, ты как? Поедешь с Пентесилеей? Я-то пока из-за раненой ноги не смогу твердо держаться в седле.

– Хорошо, мы поедем, – с готовностью согласился Ахилл. – Заодно, может, найдется и одежда, и посуда. Поедем верхом, чтобы не тащить на себе громадных тюков.

Они отправились на следующее утро и, действительно, за несколько часов насобирали в некоторых отчасти уцелевших домах, а кое-где просто на улицах много нужных вещей – оружие, простые воинские доспехи, массу стрел, одежду, сохранившуюся в домашних ларях, там, куда не добрался пожар, медную и глиняную посуду. Навьючив на лошадей большие сумки и узлы, они вели их в поводу, довольные своей добычей.

Троя, в которой не видно было больше мертвых тел (по крайней мере, они уже не валялись на улицах и в открытых местах), омытая ливнями, очищенная ветрами от груд пепла, была и в самом деле прекрасна жуткой красотой смертельно раненого богатыря, ожидающего чуда. Покидать ее в этом ожидании было грустно. Но они знали, что вернутся.

В одном из простых домишек верхнего города Пентесилея нашла кувшин с дорогим маслом и захватила его с собой.

– Зайдем в какой-нибудь храм! – попросила она Ахилла. – Жрецов нет, и обряд совершить некому, ну так хотя бы сами принесем жертвы и помолимся. Мы ведь уже муж и жена, а брака так и не заключили...

– Да, нужно зайти в храм, – охотно согласился Ахилл. – Только не в городе. Здесь в храмах убивали людей. Жрецы должны будут очистить их от человеческой крови перед тем, как вновь приносить жертвы. Тогда уж потратим время, поднимемся к храму Аполлона.

– Но там убили тебя! – воскликнула амазонка.

– А вот это не имеет значения, раз я живой. Поехали.

Они вскочили в седла, потеснив свою поклажу, и очень скоро Рей и Дес (так назвала Пентесилея белого красавца-жеребца, пойманного Критой на равнине) галопом взвились на вершину холма, где, будто ничего не произошло, светлый и невозмутимый, стоял храм Аполлона Троянского.

Герой и амазонка спешились локтях в трехстах от святилища, привязали коней и только собрались идти дальше, как вдруг навстречу им показалась из гранатовых кустов девушка. Невысокая, в темном плаще, закинутом через плечо, с корзиной в руке.

– Мир вам! – совершенно спокойно приветствовала она незнакомых людей, пораженных ее появлением, и вдруг вскинула руки и вскрикнула, не скрывая радости:

– Ахилл! О, сребролукий Аполлон! Ты вернулся! Ты жив!!!

– Хрисеида! – ахнул герой. – Я думал, ты и твой дед либо погибли, либо давно ушли отсюда...

– Нет, – она смеялась от радости. – Мы никуда не ушли. Дедушка не захотел уходить, и никто его не тронул: ахейцы сюда просто не приходили. И он служит в храме, как и служил. А ты...

– А я пришел с женою, чтобы совершить жертвоприношение. Но если почтенный Хрис здесь, то не согласится ли он снизойти к нашей нынешней нищете и соединить нас по должному обряду и по троянскому обычаю, надеясь, что отблагодарим мы его и принесем дары храму лишь в будущем?

– Дедушка тебе и так обязан на всю жизнь! – твердо сказала девушка. – И ничего нам от тебя не нужно. Но ты... Раз ты жив, то почему не уехал с ахейцами?

– Потому что я – троянец, Хрисеида. Потом расскажу. Позови же деда!

Девушка убежала к своему домику, а Приамид с Пентесилеей подошли к ступеням храма.

– А теперь подожди! – сказала амазонка и, сняв с седла одну из сумок, скрылась в боковой галерее.

Ахилл вошел в храм – он был так же торжественно пуст, как в тот день, когда на рассвете из кустов вылетела отравленная стрела Париса. Герой вдруг понял, что Пентесилея исчезла в той самой галерее, где все случилось, и ему стало тревожно. Он хотел окликнуть амазонку, но тут она сама появилась на площадке храма. Она и не она. На ней было длинное, до пят, белоснежное платье, очень простого покроя, стянутое в талии широким, тоже белым поясом, без рукавов, так, что прекрасные смуглые руки были открыты до самых плеч. Белое, чистое, как лепесток, покрывало скользило с головы молодой женщины, приколотое к волосам гребнями. Среди этой белизны чернота волос царицы амазонок и яркая синева ее глаз были ослепительны.

– О, Пентесилея! – Ахилл почувствовал, что глупеет и теряет дар речи, ошарашенный этим превращением и вновь сраженный ее красотой. – Ты... ты...

– Я нашла это платье в одном из домов, – тихо сказала она. – Я никогда длинной одежды не носила, так что если буду спотыкаться, не смейся. Амазонки выходят замуж в белом. Ты не знал?

– Нет. Это очень красиво.

Появился старый Хрис в своем жреческом облачении, тоже белом, с золотой каймой и золотым изображением солнца на груди. Он нес розы (в его садике они цвели круглый год) и сосуды с маслом и зерном.

– Здравствуй, великий герой! Как я счастлив твоему возвращению! И как приятно мне совершить над тобою этот обряд вместо того, что я думал совершать совсем недавно. А вот и та, кого все сочли богиней Фетидой! Я узнаю ее. И кто же это?

– Моя невеста, а если сказать правду, уже моя жена, которую я хочу назвать так перед лицом всего Олимпа и всего света, сегодня и навсегда! Соедини нас у этого священного алтаря, мудрый Хрис!

– Сделаю это с великой радостью, дети...

– Добрый жрец! – прошептала Пентесилея – А это очень страшный грех, что я выдала себя за богиню? Боги разгневаются на это?

– Ни я и никто не слыхал, чтобы ты назвала себя богиней, – ласково ответил старик. – А как ты была одета и на чем приехала по морским волнам, это ведь – твое дело. Боги не запрещают ездить на дельфинах.

Когда обряд был совершен, и жрец со своей внучкой, проводив мужа и жену до спуска с холма, отправились к себе, Пентесилея хотела было переодеться.

– Не надо! – запротестовал Ахилл. – Побудь еще в этом. И… мы ведь должны объявить о нашем сочетании моим родным! Приди к ним в брачной одежде.

– А как я поеду верхом? – спросила Пентесилея и вдруг напряглась. – Ахилл, смотри: что это?

Она указывала рукой в сторону моря, светившегося за холмом широкой зеленой полосою. И среди этой светлой зелени, у северной оконечности огромной бухты, далеко, но очень ясно вырисовывались четыре белых квадратика.

– Корабли! – крикнул Ахилл.

– Кто же это плывет сюда в пору штормов? – удивилась амазонка.

– Это надо узнать, – ответил герой. – Вряд ли они поплывут вдоль такого неровного берега ночью – луна-то на ущербе. Значит, встанут за мысом и возле нашей бухточки будут не раньше, чем завтра после полудня, даже при попутном ветре. Надо рассказать Гектору. Едем, жена!

Солнце еще не коснулось горизонта, а они уже пересекли маленькую бухту и поднялись по тропе к хижине Агелая.

Глава 3

– Э-эх, и славным вином можно было разжиться прежде у здешних пастухов! У всех, кто жил на этих склонах, были виноградники, и все делали такое вино, что после него вместо одного весла увидишь четыре!

За время войны глупые данайцы всех повыживали из этих мест, а кто остался, прячется в горах. Теперь вот данайцы убрались, обчистив Трою до косточек, а винца-то все равно взять негде!

– А ты не сетуй раньше времени, Тавик! Может, мы здесь кого и встретим, да и попросим нацедить кувшинчик. А то и без спроса возьмем – кто же откажет нам? Можно будет и в город наведаться – там всяко могли уцелеть винные погреба. Только вот пристали мы далековато.

– Мы что, за вином сюда приплыли, Фол? Нас интересуют совсем другие бочки! И некогда нам идти в Трою, тем более, что она сожжена и разрушена. Нет, наше дело добыть еды на ужин, чтобы завтра с рассветом обогнуть бухту с юга и не упустить добычу!.

Такой разговор вели между собою трое крепких мужчин, шагавших среди негустых зарослей по склону, что поднимался от рифов, которые окаймляли южную оконечность Троянской бухты.

Они сошли с одного из приставших к берегу кораблей. То были большие и быстроходные суда, по виду торговые, но даже человек, редко бывавший на море, скорее всего признал бы в сошедших на берег мореходах не торговцев, а обыкновенных морских разбойников. И дело было не в том, что у каждого из них висело на поясе по два-три кинжала и за плечами топорщились луки – вооруженными часто ходили и торговцы, опасаясь именно разбойников, как морских, так и сухопутных А кроме того, эти трое шли охотиться. Но на каждом болталось по паре золотых цепей, руки их, грубые и загорелые и, несмотря на прохладную погоду, обнаженные выше локтя, были унизаны золотыми и серебряными браслетами, мужскими и женскими, самой разной формы, а в кожаных сумках побрякивали уж никак не игральные кости и не дорожные фляжка с чашкой. Они таскали с собой свою долю добычи, чтобы во время их отсутствия лихие товарищи не поделили награбленного поиному... Одежда выдавала в них фригийцев, хотя у каждого к обычному наряду добавлялось что-нибудь несуразное – один намотал на фригийский колпак тончайшую женскую шаль и продел ее конец в свою золотую серьгу, другой украсил короткую кожаную тунику подвесками из серебра, какие носят на голове персиянки, третьему пришла фантазия напялить роскошный египетский платок, белый с синими полосами, и тоже поверх колпачка – его вид вызывал бы смех, если бы не свирепое выражение физиономии.

Разбойники шли открыто, никого не опасаясь. Они знали, что места эти теперь пустынны. Прежде их предводитель, известный всему побережью морской грабитель Пейритой, никогда не осмелился бы пристать так близко к Троянской гавани: воины Приама как-то проучили его за попытку напасть на одно из прибрежных селений, и с тех пор хитрый разбойник избегал приближаться к Трое – хотя, бывало, и нападал на троянские суда. Теперь ему некого было бояться.

Трое разбойников отошли уже далеко от берега. Лес на склоне стал гуще, и они вглядывались и вслушивались, рассчитывая найти добычу. И вдруг старший из них, Фол, тот, у которого шаль была продета через серьгу, громко присвистнул:

– Эгей, друзья! А посмотрите-ка, какая дичь пасется на том берегу!

Они как раз подошли к широкому ручью. Это был один из горных притоков Скамандра. Ручей, в это время года очень полноводный, мчался, петляя меж камней и небольших зеленых островков. На другом его берегу заросли расступались, и приятели увидели, как к воде спускается высокая, стройная девушка, закутанная в длинный плащ. С ее головы ниспадало темное простое покрывало, которое она отбросила на правое плечо, чтобы удобнее нести на левом плече большой глиняный кувшин. Она была красива, и у разбойников разом мелькнула одна и та же мысль...

– Эй, постой-ка, козочка! – крикнул Тавик. – Выходит, тут все же кто-то живет. Ответь бедным путникам, откуда ты взялась?

– Тут поблизости наше селение, – ответила девушка на правильном критском наречии. – Оно небольшое, и людей в нем мало. А кто вы такие?

Ни в ее голосе, ни в ее позе не было и тени страха. Большие синие глаза смотрели на разбойников спокойно и вопрошающе.

– Мы-то? – Фол засмеялся. – А мы – морские божества. Носимся-носимся по волнам, а нет-нет где и пристанем. Не согреешь ли нас после холода морских волн? Сейчас ведь шторма, и в море неуютно.

– Если вы ко мне перейдете, то и поговорим, – голос девушки был попрежнему ровен. – А я не хочу мочить одежду.

– Что-то очень уж она непуглива! – пробормотал третий из грабителей, Листон, тот самый, что повязал египетский платок поверх фригийской шапочки. – Может, сходим на корабли и позовем еще людей, а Фол?

– Чтоб она им и досталась? – ответил тот ехидно. – Давай-ка поспешим, не то, пока мы прыгаем по этим камням, красотка-то и убежит!

И чтобы этого не случилось, он, вступая в быстрые струи ручья, скинул с плеча лук, наложил стрелу и прицелился в девушку, рявкнув:

– А ты стой тихо, перепелочка, не то прежде, чем тебя ощипать, я попорчу твои ножки!

– А я не убегаю от вас, – теперь в голосе девушки уже почти явно звучала насмешка. – Идите, идите сюда!

– Может, это нимфа? – со страхом проговорил трусоватый Листон. – Почему она не боится?

– Видно, мы ей нравимся! – хихикнул Тавик и, первым выскочив на берег, кинулся к девушке.

Он успел лишь схватиться за край ее плаща, чтобы грубо его сорвать. Удар кувшином пришелся прямо в висок, и разбойник рухнул головой в ручей, не успев и охнуть. Фол, опомнившись, натянул тетиву, но в воздухе сверкнуло лезвие боевой секиры, и он упал с рассеченным лбом.

Завопив от ужаса, Листон повернулся, чтобы бежать назад, на другой берег, но услышал за своей спиной повелительный окрик:

– А ну иди сюда, или вторая секира будет торчать из твоей спины! Быстро, я сказала!

Он обернулся и помертвел. Плащ девушки лежал на земле у ее ног, и она стояла перед ним в короткой черной тунике и в боевых сандалиях с высокой шнуровкой, держа наготове свое страшное оружие. Спокойные синие глаза смотрели на разбойника зло и беспощадно.

– Амазонка! – простонал он, и его колени дрогнули. – Я пропал!

– Пропадешь, если по счету «три» не будешь рядом. Раз, два...

– Я уже здесь! – и он упал к ногам воительницы, понимая, что она не шутит и убьет его так же легко, как его приятелей, вздумай он ослушаться. – Что... чего... чего ты хочешь?

– Царь Трои хочет говорить с тобой. Иди за мною. А чтоб тебя снова не повело в сторону, я тебя свяжу.

– Царь Т... Тр... Но ведь...

– А будешь болтать, отрежу уши! Твой язык нам еще понадобится!

– Итак, – спросил час спустя Гектор, разглядывая одуревшего от страха разбойника, – ты с одного из кораблей Пейритоя... А ведь отец запретил ему появляться в этих водах! Что ему нужно?

Царь великой Трои сидел на грубой деревянной скамье, возле оплетенной виноградом стены старой хижины, в спокойной и небрежной позе, будто занимал отцовский трон. Траурный темно-синий хитон, пятнистая шкура пантеры на плечах, сколотая серебряной застежкой, и, вместо венца, широкий кожаный ремень, подхвативший густые волосы – все это прихотливое великолепие нищеты, вместе с могучей фигурой и тонким прекрасным лицом молодого царя, придавало ему особенное, ни с чем не сравнимое величие.

– Что нужно Пейритою? – повторил он, и разбойник содрогнулся под его взглядом.

– О... он... мы хотим захватить корабли! – с трудом выговорил Листон.

– Какие корабли? – удивился Гектор. – Здесь нет никаких кораблей.

– Это ты так думаешь, великий царь! – воскликнул Листон. – А они... они стоят в бухте, в восьми стадиях от южной оконечности большой бухты, в заливе, между рифами. Если я тебе расскажу о великом обмане и раскрою подлость, совершенную против тебя... против вас всех, ты оставишь меня в живых?

Губы Гектора презрительно покривились.

– Я еще не знаю, о чем ты собираешься рассказывать, а ты уже ставишь мне условия? Плохое начало.

– Я расскажу тебе, из-за чего ахейцы нарушили договор и напали на Трою. Одна из причин – убийство Ахилла, но не она главная...

– Вторая причина – подмена какой-то части дани. Тоже мне – тайна! Не торгуйся, говори, или я пошлю моих людей привести кого-нибудь другого с ваших кораблей. Ты видел, как легко у них это получается.

Листон перевел дыхание и, подавляя дрожь, сказал:

– Царь Гектор! Ведь ты – Гектор, я не ошибаюсь, второго такого мужа нет во всей Ойкумене!.. Ты слышал, что произошло, но не знаешь, КАК это произошло и не знаешь, КТО тебя предал! Узнав все, как есть, ты лучше сможешь решить, что и как делать, и сможешь вернуть свое и наказать тайных врагов. Обещай только, что меня не убьешь, и я все расскажу и раскрою тебе все планы Пейритоя. Мне ни к чему хранить ему верность: он обманывал нас всех при дележе добычи, как последний базарный мошенник! Обещай, что оставишь меня в живых и не вернешь Пейритою, и я...

– Вот Пейритою я тебя точно не верну! – усмехнулся Гектор. – И, думаю, ты ему уже не понадобишься. Ему было сказано: держаться за сотни стадиев от Троады, так пускай пеняет на себя! Хорошо, даю слово – по моему приказу ты не умрешь. Говори.

– Благодарю тебя! – разбойник захлебнулся от радости. – Если ты даешь слово, то так оно и будет!.. Ну так слушай...

Рядом с Гектором, прислонившись к стене хижины, неподвижно стоял старый Нестор, с другой стороны, опираясь на меч – его сын Антилох. Пентесилея была за спиной пленника, положив на плечо свою секиру. Остальные слушали весь разговор, оставаясь в хижине.

– Двоюродный брат твоего отца Анхис подменил дань в двенадцати бочках, которые Приам приказал ему заполнить из его личной казны, – сказал Листон и удовлетворенно умолк, видя, какое изумление и какой гнев отразились на лице царя. Гектор даже не пытался скрыть их.

– Дальше! – резко приказал он. – Откуда ты это знаешь?

– Слушай же, о великий царь! Рабы Анхиса наполнили бочки камнями, а сверху насыпали понемногу золота и ценностей, думая, что ахейцы вскроют бочки, уже вернувшись домой. Но обман раскрылся, и цари ахейцев воспылали злобой. Кто-то из лазутчиков Анхиса донес ему, что в ахейском стане неспокойно, и что, скорее всего, Агамемнон уже знает о подмене дани. Анхис испугался и тайно велел нагрузить три своих корабля этим украденным золотом. Корабли он еще прежде тайно спрятал среди рифов, вдали от гавани. В ночь нашествия ахейцев Эней и его воины прорвались из города, и Анхис ушел с ними. Они были готовы к этому! Сели на корабли и отплыли. Анхис думал продать свое золотишко в Египте или еще где-то, где оно в цене. Но корабли попали в шторм, два из них были повреждены, и пришлось брату Приама вернуться и стать на прежнем месте – за рифами. Сейчас они уже почти все починили. Но покуда шла починка, Эней поссорился с одним из своих воинов и как следует его поколотил. Тот убежал, спасаясь от гнева этого громилы, который кулаками плющит камни, нашел где-то лодку и хотел, идя вдоль берега, добраться до Фригии, или еще куда-нибудь. Ну, и по дороге встретил нас! Пейритой недавно прослышал про падение Трои и думал, не удастся ли ему перехватить какой-нибудь ахейский кораблик с троянским добром. Да не тут-то было – ахейцы уплыли очень быстро. Но энеев дружок из желания отомстить этому драчливому герою все нам рассказал! И вот теперь Пейритой ждет завтрашнего утра, а завтра утром, как сказал пленный, корабли Энея выйдут в море. Тут-то Пейритой и нападет на них – в море Эней не сможет так лихо драться, как на земле. И с ним всего семьдесят воинов, их едва хватило, чтобы были гребцы на всех трех кораблях. Так что все двенадцать бочек золота должны достаться Пейритою.

– Он думает, что имеет на них право? – голос Гектора прозвучал глухо.

– Он же не знает, что у Трои есть царь, и что...

Листон запнулся и замолчал.

– И что ему по-прежнему нельзя разбойничать в Троянской бухте? Ну что же – я напомню ему об этом. Сколько у него людей? Мои люди видели четыре корабля.

– На каждом по сто с лишним воинов. Всего нас было четыреста сорок два человека, считая самого предводителя.

– Да, с малым войском Пейритой в море не выходит! – Гектор вновь усмехнулся. – Хорошо. Ты сказал все, что мне было нужно.

– И теперь ты меня отпустишь? – голос разбойника дрогнул.

Молодой царь поморщился.

– Даже странно... Прежде Пейритой не брал на свои корабли трусов. Я сдержу слово, грабитель! Ты не умрешь. Но отпустить тебя сейчас будет неразумно. Пентесилея! – обратился Гектор к амазонке. – Проверь, надежно ли он связан, и запри его в одном из погребов. Особенно его бегство нам повредить не может, но лучше, чтобы он посидел взаперти. Ступай.

Глава 4

– Ну, что мы будем делать? – спросил Гектор, когда все его подданые собрались возле хижины Агелая. – Прежде всего я спрашиваю тебя, матушка, и вас, братья мои – будем ли мы спасать людей, которые нас предали? Станем ли мы выручать Анхиса? В том, что Троя лежит в развалинах, по крайней мере половина вины – его...

Гекуба опустила голову, чтобы скрыть от сыновей свой взгляд. И не смогла. Все успели увидеть, какая ненависть сверкнула в ее глазах.

– На Анхисе и, наверное, на Энее тоже – кровь вашего отца, дети! – сказала царица глухо. – Анхис – вор, он украл золото, на которое не имел права. Я не хочу, чтобы мои дети рисковали собой ради спасения этого негодяя. Другое дело, что не хотелось бы и отдавать наше богатство разбойнику Пейритою. Но разве мы в силах противостоять четырем с половиной сотням сильных и хорошо вооруженных грабителей? Я знаю, чего стоят люди Пейритоя – он отбирает только настоящих воинов. Шестнадцать лет назад войско Приама – тысяча человек, разбили его. Тогда разбойников было немногим больше трехсот. Помнишь, Гектор, это была одна из первых твоих настоящих битв? И это ты тогда сказал, что Пейритой – страшный противник...

– Я и теперь повторю это, – произнес задумчиво Гектор. – Их четыреста сорок. Нас... Пока не будем считать наши силы, да особенно и нечего считать. Есть еще семьдесят воинов Энея. Но если, предположим, мы их предупредим об опасности, придут ли они нам на помощь? После того, что уже сделал Анхис, мы вправе сомневаться.

– Но эти семьдесят человек, вряд ли соучастники Анхиса, – сказал Ахилл, отвечая на вопросительный взгляд старшего брата. – Почему же они должны погибнуть? И потом, если они погибнут, то разбойники все-таки увезут эти проклятые бочки! И Пейритой поймет, что Троя действительно пала и ее некому защитить, и он может бесчинствовать в этих водах, забыв об уроке, что получил от нашего отца! И мы это допустим, Гектор?

– Эти шакалы разнесут по всему побережью весть о том, как перебили оставшихся в живых троянцев и знаменитого героя Энея и как поживились троянским золотом! – скрипнув зубами, воскликнул Антенор. – Я тоже участвовал в той битве с разбойниками шестнадцать лет назад, и мне бы очень хотелось снова проучить наглеца Пейритоя!

– А разве нас так уж мало? – спросил юный Троил и вспыхнул, увидев насмешливые взгляды старших.

– Нас много! – Гектор улыбнулся. – О да, нас много, Троил. Начинаю с себя. Я уже могу сражаться, но, думаю, еще не в полную силу. Однако, если дойдет до сражения, я забуду о своих ранах. Ахилл один может одолеть целое войско, мы не раз это видели. Но он тоже перенес слишком много и тоже не до конца восстановил силы. Я не прав, брат?

– Я не знаю, – ответил Ахилл спокойно. – Это будет видно, когда начнется бой.

– Согласен, – кивнул Гектор. – Дальше. Деифоб еще не в силах сражаться.

– Ну нет! – резко возразил молодой богатырь. – Если будет драка, я смогу преодолеть боль. Ты знаешь меня, Гектор.

– Знаю тебя, Деифоб, и не хотел бы, чтобы ты погиб из-за своей отваги. Нас и так осталось мало. Троил еще ни разу не был в настоящем сражении. Правда, он славно дрался в Трое, в ту страшную ночь... Лучше всех нас готова к битве Пентесилея.

Амазонка пожала плечами:

– Я всегда готова к битве, Гектор. И Крита – хороший воин, хотя и совсем еще юная. На нас можешь рассчитывать.

– А мы? – воскликнул Антилох. – Отец и я?

Гектор покачал головой.

– Вы не троянцы. Я не могу требовать, чтобы вы рисковали жизнью ради нас.

– Ты считаешь нас низкими людьми, царь? – спросил Нестор. – Мы получили здесь приют и кров, ты принял нас, как друзей, хотя мы много лет были твоими врагами. Неужели же мы с сыном не будем сражаться за тебя? И ведь мы с Антилохом любим Ахилла и служим ему, а он – твой брат!

– А ты что скажешь, Терсит? – спросил Антилох спартанца.

– Я-то? – знаменитый насмешник развел руками. – А я вообще всю жизнь мечтал схватиться с морскими разбойниками. И думаю, что пора мне, наконец, понять, воин я или куль соломы! Можете и не спрашивать: если вы затеете это общее самоубийство, то я приму в нем участие!

– Вы все здесь – герои! – сказала Гекуба, с невольной гордостью глядя на своих сыновей и их товарищей. – Но у вас мало оружия, и доспехи только самые простые, они не смогут защитить вас надежно. И если вы все погибнете, кто же тогда возродит Трою?

– Значит, нам надо не погибнуть, а победить, – сказал Ахилл с самым невозмутимым спокойствием. – И, конечно, предупредить Энея. Он ведь может и не знать до конца о том, какую подлость совершил его отец. И в любом случае, если он не последний трус, он нам поможет. Но есть еще один вопрос. Как нам выманить Пейритоя и его людей на берег? Мы же не можем драться с ними в море – даже будь у нас корабль, и в этом случае силы будут чересчур неравны – они нас просто потопят!

– А можно, это мы с Критой возьмем на себя? – проговорила Пентесилея. – У нас есть опыт. Сейчас вечер, скоро стемнеет. Корабли разбойников стоят у берега, но на открытой воде – они привязали их канатами к рифам. Если мы продырявим им днища, разбойникам придется вытащить все четыре судна на берег. И тогда можно на них напасть.

– Великолепно! – вырвалось у Гектора. – Но как вы это сделаете? Днища-то у них не из яичной скорлупы.

– А ножи у нас не из соломы! – усмехнулась амазонка. – Мы сделаем это, брат, уж поверь.

– Верю, – голос Гектора окреп. – Значит, как я понял, мы принимаем это безумное решение – выступаем десятеро против четырехсот сорока?

– А что нам остается? – спросил Ахилл все с тем же спокойствием, которое так хорошо знали мирмидонцы – оно бывало порою еще страшнее его гнева. – Если мы проучим Пейритоя, все вокруг раз и навсегда будут знать, что Троя есть и будет! Теперь надо решить, кто поедет с известием к Анхису и Энею. Нам здесь каждый воин нужен.

– Авлона может поехать туда, – сказала Пентесилея.

– Нет, – Гектор покачал головой. – Надо знать Анхиса. Маленькой девочке он может не поверить. Может ее даже не выслушать. Слишком чванлив. Ехать должен взрослый человек.

– А можно мне? – вдруг вызвалась Елена. – Меня-то они знают.

– Ты что же, умеешь ездить верхом? – спросила Пентесилея и в первый раз бросила на спартанку взгляд, в котором читалось уважение.

– Мои братья – Кастор и Полидевк, – коротко ответила Елена.

– Диоскуры? – глаза амазонки сверкнули, – О, ну если так... Значит, они учили тебя?

– Конечно, – кивнула спартанка. – А вообще-то у нас в Спарте все девушки умеют ездить верхом. Можно мне поехать, Гектор?

Молодой царь покачал головой.

– Опасно. Трое разбойников, посланные за дичью, не вернулись на корабли. Их, вероятно, уже ищут. А что, если ты наткнешься на разбойников, Елена?

– Я ее провожу! – вызвался Терсит. – До мыса – дальше вряд ли кто-то из них сунется, а я успею вернуться к рассвету.

– Хорошо, – Гектор поймал быстрый взгляд Ахилла и с большим трудом подавил улыбку. – Если так, седлайте коней. А ты, Пентесилея, и ты, Крита, собирайтесь. К рассвету корабли разбойников и они сами должны быть на берегу.

– Будут! – пообещала амазонка.

В это мгновение Авлона, все время молча сидевшая на камне рядом с Гекубой, вскочила и бросилась на колени перед Пентесилеей.

– Великая царица и мать моя! – воскликнула девочка. – Я прошу тебя о милости – соверши надо мной обряд посвящения и позволь завтра драться с вами вместе! Я имею на это право: я два года была разведчицей и ни разу вас не подвела.

Пентесилея положила руку на склоненную голову маленькой амазонки и сказала, стараясь, чтобы ее голос звучал сурово:

– Обряд проходят в двенадцать лет, Авлона. В крайнем случае, в одиннадцать. А тебе девять.

– С половиной, с половиной! – голос девочки задрожал. – Моя сестрица Андромаха говорила мне, что я родилась весной. И бывают же исключения – когда большая война, или когда в сражении не хватает воинов. Я же все-все умею: стрелять, бросать секиру, дротики, ездить в седле и спрятавшись под брюхом коня...

– Я не хочу, чтобы ты раньше времени умела убивать, – сказала царица амазонок, и сама удивилась этим словам. Прежде она никогда не думала об этом...

– Ты же не можешь спрятать меня, чтобы я не видела мертвых! – Авлона схватила ее руку и сжала с недетской силой. – У меня убили всех-всех, кроме сестрицы, когда мне было пять лет! А теперь увезли и мою Андромаху... Разреши мне драться, царица! А то ведь если они станут вас убивать, я все равно не смогу просто смотреть!

– Хорошо.

Пентесилея повернулась к Гектору.

– Можно ли мне посвятить в воины сестру твоей жены, царь?

– Да, если ты и она хотите этого, – ответил Гектор.

Царица амазонок движением руки велела девочке подняться с колен и указала ей место возле стены хижины, где нужно стать. По ее знаку Крита сняла с плеча лук. Сама Пентесилея сделала то же самое. Одна за другой семь стрел вонзились над головой Авлоны, задевая ее бронзовые кудри, почти касаясь лба. Девочка не дрогнула, не шевельнулась.

Все остальные, вдруг и невольно ставшие свидетелями этого неведомого им обряда, застыли и наблюдали за происходящим с изумлением и почти со страхом.

– Лови! – крикнула Пентесилея и кинула свою секиру почти в лицо Авлоне.

Та поймала ее на лету и, в свою очередль, метнула в царицу. Этот бросок они повторили трижды.

– Сколько стрел? – спросила царица.

– Семь, – был ответ.

– Что страшнее смерти?

– Предательство.

– У кого секира?

– У судьбы.

– Что во власти богов?

– Моя смерть.

– Что во власти твоей?

– Моя честь.

– Что отдаешь?

– Мою жизнь.

– Что не отдашь?

– Славу.

– Готова ли ты к победам и к смерти? – спросила царица.

– Да, – ответила девочка.

– Удар за удар, жизнь за жизнь, кровь за кровь!

Секира вновь сверкнула в воздухе и вонзилась прямо над головой Авлоны в стену хижины, срезав два-три рыжих завитка.

– Артемида-дева, призываю тебя принять ее под твое покровительство! – крикнула Пентесилея. Затем, подойдя к замершей у стены девочке, выдернула секиру и, сняв с лезвия срезанные волосы, сказала уже негромко:

– Авлона, с сегодняшнего дня, ты – дева-воительница богини Артемиды. Свои обеты произнесешь после первой битвы. Возьми мою секиру и не посрами меня. А сейчас собирайся: раз так, ты поплывешь со мной и с Критой. У нас мало времени, а корабли Пейритоя должны дать течь задолго до рассвета.

Глава 5

Морские разбойники заметили неладное, когда звезды стали бледнеть и с моря подул прохладный утренний ветер. Спавшие на дне кораблей пробудились от холода и поняли, что служившие им постелью плащи и мешки насквозь промокли. Вода проступала сквозь них и постепенно прибывала...

– Корабль дал течь! – крикнули на одном из судов.

– И наш – тоже!

– Вода! У нас тоже вода... Днища текут!

Разбуженный караульными Пейритой сразу приказал подгрести вплотную к берегу, сотне воинов сойти на сушу и выставить караулы, а потом всем остальным вытаскивать корабли, вычерпывать из них воду, искать и как можно быстрее заделать течь.

– Мы найдем тех, кто это сделал, и прибьем их головы к носам наших кораблей! – крикнул он в бешенстве. – Но сначала надо сделать все, чтобы к рассвету мы могли отплыть: нельзя упустить такую богатую добычу!

– Это вряд ли получится! – сообщил предводителю один из его кормчих. – В каждом днище по шесть-семь дырок... Небольшие, будто буравили чем-то длинным и тонким. Их все сразу не заделать достаточно прочно.

– Заделывайте сначала один корабль! – скомандовал Пейритой. – И пускай он выходит в море и нападет на первый корабль Анхиса! Они так тяжело нагружены, что не смогут уйти, и остальные два не сумеют быстро придти на помощь первому. Мы починим поскорее остальные суда и поддержим своих! Живо, живее!

– Не туда ты торопишься, Пейритой! – прозвучал над берегом чей-то могучий голос. В нем была такая уверенность и такое спокойное презрение, что толокшиеся вокруг своих кораблей разбойники сразу побросали веревки и весла и поспешно обернулись к гряде невысоких прибрежных скал, откуда прогремели эти грозные слова.

В проходе между скалами, на фоне пологого лесистого берега, еще слабо различимого в утреннем полусвете, на расстоянии сотни в две локтей от толпы разбойников, обрисовывался силуэт всадника. Неверный свет делал его огромную фигуру еще крупнее и мощнее. Лицо воина трудно было разглядеть, но отчетливо виден был блеск медного нагрудника и высокого шлема с густой гривой светлых конских волос, черная линия вертикально торчащего копья и оскал львиной морды на опущенном к седлу продолговатом троянском щите. За спиною всадника виднелось еще несколько пеших воинов, а над грядой скал выразительно поднимались то там то здесь наконечники копий.

– Ах, вот оно что! – прорычал предводитель разбойников. – Тут засада! Я так и думал!.. Не зря же трое моих людей пропали вчера! И кто тут смеет мне мешать?! Недобитые ахейцами приамовы рабы? Или уже кто другой решил поселиться в этих местах? Ну я покажу вам, кто теперь тут хозяин!

– Теперь и всегда хозяева здесь – мы, потомки Критского царя Ила, основателя Трои! – ответил всадник тем же звучным голосом, таким сильным, что, казалось, он раздается совсем рядом с ошарашенными и растерянными мореходами. – А тебе, Пейритой, морской бродяга, ночной вор и убийца, однажды уже было запрещено даже близко подходить к нашим берегам! Раз ты осмелился нарушить этот запрет, то уже не уйдешь отсюда. И ты, и твои люди – вы останетесь здесь навеки!

– Кто?! – заревел предводитель, выбегая вперед и вглядываясь в говорившего. По мере того, как становилось светлее, все отчетливее прояснялись под изгибом шлема тонкие, точно прочерченные резцом черты всадника. – Кто ты такой, чтоб тебя сожрали духи Тартара!!? Кто ты такой?!

– Я – Гектор, сын Приама и царь Трои, – последовал ответ.

При всей своей отваге и наглости, морской грабитель на несколько мгновений растерялся. Устрашающее имя великого троянского героя заставило его содрогнуться. Он не поверил бы – он думал, он слышал, он знал от многих, что Гектор погиб. Но ему доводилось видеть прославленного сына Приама и сражаться с ним, и он его помнил... И помнил, что нет похожих на Гектора и равных ему. Узнал Пейритой и памятный ему голос.

В эти мгновения замешательства молодой царь и его воины успели хорошо рассмотреть предводителя морских разбойников. Гектор тоже помнил Пейритоя и нашел его теперь ничуть не менее грозным, чем пятнадцать лет назад. Знаменитый на всем побережье и в окрестных странах грабитель был ныне в расцвете мужской силы, ему чуть перевалило за сорок, и в его огромной, бычьей фигуре появилась та кряжистая, тяжелая мощь, которая делает воина особенно опасным, если он не утрачивает быстроты движений и легкости владения оружием. В роскошном кованом нагруднике, добытом некогда на захваченном эфиопском корабле, в круглом персидском шлеме, с руками, выше локтя закрытыми широкими ремнями в острых железных шипах, Пейритой выглядел несокрушимым и неуязвимым. Низко опущенная передняя часть шлема и пышная, курчавая каштановая борода почти скрывали его лицо, но блеск больших, близко посаженных темных глаз устрашал не меньше, чем внешняя мощь.

Однако, пожалуй, еще страшнее и сильнее выглядел подошедший и ставший бок о бок со своим предводителем человек, одетый почти в такие же доспехи, но в шлеме с длинной рыжей гривой и в плаще из диковинной шкуры, белой с темными пятнами. То была шкура снежного барса, привезенная когда-то из далеких стран одному персидскому царедворцу и также добытая разбойниками на захваченном корабле.

– Что это за пятнистый буйвол? – спросил негромко Ахилл старшего брата. – Он будет покрупнее Пейритоя...

– Это – Фаракит, самый кровожадный из всей своры, – не поворачивая головы, ответил Гектор. – Он родственник, кажется, двоюродный брат предводителя. Шестнадцать лет назад ему было не больше пятнадцати лет, но он убил не один десяток наших лучших воинов, а с тех пор стал очень знаменит. Хорошо бы его свалить одним из первых, но его так просто не убьешь... Брат, у нас не остается времени. Или мы вызовем их на бой, или они опомнятся и поймут, что раз мы прячемся в скалах, то нас мало! Если Эней и его воины идут или плывут нам на помощь, они все равно будут здесь не скоро, мы не можем их ждать!

Ахилл не успел ответить. Опомнившись, Пейритой заорал:

– Гектор?! Ах, так ты еще живой? И ты не помешал ахейцам превратить в развалины город, который основал царь Ил?! И сколько же твоих подданых вместе с тобой удрали от битвы, чтобы остаться в живых, а теперь сидят, прячась в скалах? Уж не думаешь ли ты, что я, хозяин этих морей, испугаюсь вас и убегу?!

– Бежать тебе не на чем! – презрительно воскликнул Гектор. – Твои корабли текут, как гнилые миски, а по суше мы не дадим тебе уйти. Будет, как я сказал: и ты, и все, кого ты привел сюда воровать чужое золото, лягут костьми в нашу землю!

– Что за шакалий визг я слышу?! – вдруг закричал Фаракит. Голос у него был очень низкий, так что иногда даже срывался на хрип или свист, точно ему недоставало зубов – Ишь ты, расхрабрился, болтун! А ну иди сюда! Ну!!! Слыхали мы, как ты умеешь драться, когда нарываешься на настоящую силу! Не знаю уж, почему ты не подох, но доподлинно слышал, что тебя накололи на копье, как лягушку на соломинку, а потом еще протащили за колесницей под смех всех ахейцев! А то чуть не сказки про тебя складывали: ничего, мол, не боишься, никому не по силам тебя одолеть! Да что за герой, которого пришибают копьем! Я ловлю копья на щит и ломаю о колено, как сухие сучья!

Гектор почувствовал, что от бешенства у него темнеет в глазах. Еще мгновение, и он послал бы коня вперед. Но именно в это мгновение за его спиной раздался яростный возглас:

– Ну так лови и ломай!

И одновременно что-то позади со свистом рванулось, взлетело и рассекло воздух. Фаракит увидел молнию летящего в него копья и успел вскинуть надетый на руку щит. Но «пелионский ясень», пущенный с расстояния в двести локтей, пробил железный щит, будто его не было, проткнул толстый нагрудник разбойника и вышел из его спины между лопаток. Еще один миг Фаракит стоял, затем, захрипев, рухнул было лицом вперед – но древко копья уперлось в землю, и разбойник завалился на бок, как бык под топором мясника. Лишь дважды дернулись его ноги, и он замер.

– Прости, брат! – проговорил Ахилл прежде, чем Гектор успел опомниться и обернуться к нему. – Ты сам имел право убить его, но меня он оскорбил не менее сильно: еще никто не ловил на щит моего копья!

Разбойники, сгрудившись вдоль берега, замерли, будто парализованные. Невероятный полет «пелионского ясеня» и страшная смерть Фаракита поразили их и привели в ужас. Они никогда не видели ничего подобного. Даже бесстрашный Пейритой отступил назад и закрылся щитом, пригибаясь, будто ждал второго удара.

Вместо этого из-за скал спокойно вышел громадного роста воин почти в таких же, как у Гектора, доспехах, очень на него похожий, и быстрым шагом пошел к берегу. Грабители взвыли от страха – все понимали, что копье бросил этот человек, а его ровный шаг и невозмутимое лицо под изгибом шлема рождали страх еще больший: он шел так, будто вообще не боялся смерти, будто не мог быть убит...

Великан подошел к трупу Фаракита, придавил его ногой, легко, будто не напрягая руку, вырвал из тела свое копье и, стоя в двадцати шагах от ошалевших разбойников, сказал:

– Ну? Хотите знать, кто я? Меня зовут Ахилл, я сын Приама и брат царя Трои. Пришли драться – деритесь, трусы, нечего смотреть на меня, как на лесного сатира. Мы вас ждем. Выходите на бой, или мы перебьем вас, как я сейчас убил наглеца, посмевшего нагрубить царю!

Его взгляд и его лицо были в эти мгновения так страшны, что никто из людей Пейритоя не двинулся с места. И только когда герой отвернулся и пошел назад, к скалам, трое разбойников выскочили вперед, вскидывая луки. Но раньше их стрел свистнули стрелы, пущенные из-за каменной гряды, что была локтей на сто ближе к берегу, сбоку от их кораблей, и все трое упали мертвыми.

– Вперед! – закричал, опомнившись, Пейритой. – Вперед, мои герои! Или нас и в самом деле перебьют, или мы постоим за себя! Будь я проклят! Вперед!

– Попались! – крикнул Ахилл Гектору, поворачиваясь лицом к врагам и открывая дорогу братьям, тоже выступившим из-за скал. – Мы их выманили... Эвоэ!

– Нельзя было так рисковать! – отозвался Гектор, но в следующее мгновение он уже летел на могучем Рее в самую гущу драки, и ему было не до споров и не до сомнений.

Ахилл следовал за братом, вскочив в колесницу, запряженную одним лишь конем, но управляемую его верным возницей – старым Нестором. Колесницу отыскали на равнине амазонки и привезли к хижине Агелая, чтобы впоследствии использовать ее доски для постройки корабля. К счастью, разобрать ее не успели, а починить повозку за ночь почти не составило труда.

План Приамидов удался: Пейритой и его люди подступили вплотную к скалам, среди которых малочисленному отряду Гектора было удобно драться, принимая бой не с сотнями, а лишь с десятками врагов одновременно. А пока разбойники, понукаемые Пейритоем, мчались от берега к скалам, из-за той же гряды камней в них градом летели стрелы, и человек тридцать свалились бездыханными, прежде чем добежали. Им и в голову не могло прийти, что в них стреляет не пара десятков троянских воинов, а только три амазонки... Пентесилея, Крита и Авлона посылали стрелы с такой скоростью, что и в самом деле казалось, будто в скалах засел целый отряд лучников.

– Оставайся и стреляй отсюда! – крикнула царица Авлоне. – В тех, что отделятся от массы, чтобы не задеть наших. Крита, на коней!

С жутким воинственным кличем амазонки вырвались из-за скалистой гряды и вступили в битву, налетев на разбойников сзади. Их секиры со свистом мелькали в воздухе, рассыпая смерть.

Некоторое время в туче поднятой пыли, пронизанной лучами восходящего солнца и от этого густо-красной, слышались лишь рев, хриплые вопли и грохот железа и меди. Затем кто-то из разбойников закричал, и его услышали все:

– Что мы делаем, люди?! Мы же деремся с призраками! Ни Гектора, ни Ахилла нет в живых! Это тени из Аидова царства убивают нас, а нам их не убить!!! Бежим!

Все, кто в это время еще оставался в живых, волной подались назад, к морю. Но было поздно. Колесница Ахилла совершила уже не один стремительный круг в гуще боя, оставляя свой обычный кровавый след – десятки бьющихся в агонии тел. С упорством и бешенством дрался с десятками врагов Гектор, прикрываемый сзади щитом и мечом Антилоха. Боковым зрением он то и дело видел, как дерутся его братья, как валит врагов направо и налево бесстрашный Антенор. Кто-то из его воинов упал. Кто?.. Царь не мог обернуться и посмотреть: впереди, сзади, кругом был бой.

И вдруг все кончилось. Смятая толпа грабителей, не более ста человек, дикими усилиями толкала в воду один из кораблей, надеясь бежать от проклятого берега – пусть и на поврежденном судне, с отчаянным риском утонуть. Часть людей Пейритоя еще сражалась, и это мешало Ахиллу и Гектору настичь отступивших. Но те не успели спустить корабль на воду: из-за полосы рифов, со стороны южной оконечности бухты, показалось судно, идущее со всей скоростью, какую могли выжать из него двадцать пар гребцов.

– Эвоэ! – загремело над водой. – Смерть морским бродягам!

– Это Эней! – крикнул Ахилл, еще раз взмахнув мечом и оглядываясь в поисках противника, потому что враги бежали от него, как зайцы от беркута. – Ну, кое-что им еще осталось...

– Будьте вы прокляты! – взревел в это время Пейритой, оглядывая поле битвы и вдруг с самой страшной очевидностью понимая, что четыре с половиной сотни его головорезов были перебиты среди прибрежных скал крошечным отрядом троянцев. Он видел теперь почти всех – их не могло быть много больше...

– Ты, царь несуществующего царства! – закричал разбойник, выпрямляясь и вскидывая свой громадный меч – чистый, ибо в свалке этого безумного боя, действительно походившего на схватку с неуловимыми тенями, он не сумел достать никого своим смертоносным ударом. – Ты, повелитель призраков! Если сам ты живой, выходи драться! Шестнадцать лет назад ты отступил передо мной! Ну! Выходи!!!

– Гектор, а можно мне? – спросил Ахилл брата, подкатывая к нему на колеснице, которой теперь управлял сам – чей-то удар настиг Нестора, и возница упал, уронив вожжи.

– Нет! – резко ответил царь. – Одного ты уже у меня отнял! Этот мой!

Правое плечо Гектора было рассечено ударом меча, кровь из глубокой раны текла густыми струйками. Из правой ноги выше колена торчала стрела, которую он даже не обломил, забыв о ней в пылу боя. Раны были достаточно серьезны, тем более что троянский герой не до конца оправился и от прежних. Но его нельзя было удержать. Соскочив с седла, он бросился к Пейритою.

Сражение шло теперь у воды и в воде – воины Энея, со свежими силами кинувшиеся в схватку, расправлялись с теми разбойниками, что пытались спастись бегством. А на небольшом пространстве между грядой скал и берегом дрались теперь лишь двое. Еще три десятка уцелевших разбойников сбились в кучу, заслоняясь щитами и ожидая неминуемой гибели, ноих победители стояли и смотрели на схватку двух исполинов.

Пейритой был чуть ниже Гектора, однако более широк в плечах и более грузен торсом. Кроме того, его железный меч был почти вдвое длиннее и шире меча троянца: у Гектора имелось лишь то оружие, что Ахилл и Пентесилея смогли найти в Трое вчерашним утром. Богатыри сошлись в ближнем бою, и мечи их мелькали так быстро, что лезвий не было видно – дерущихся будто окружил светлый вихрь. Наконец предводителю разбойников удалось ударить своим мечом по лезвию противника, и более слабый меч Гектора отлетел от рукояти. Герой отступил, прикрываясь щитом. Пейритой опять ударил, разрубленный щит упал, не выдержал и шлем, и лишь быстрый рывок назад спас троянского царя от гибели. Вражеский меч задел его голову, полоса крови выступила из-под волос и поползла на лоб. Но Гектор не слышал испуганного крика юного Троила, готового кинуться ему на помощь, не видел, как Ахилл поднял свое копье, собираясь метнуть его в Пейритоя. С диким рычанием троянский герой схватил левой рукой правую руку разбойника, отводя в сторону меч, между тем как его правая рука, окровавленная от плеча до кисти, как змея, метнулась к горлу врага, и пальцы скользнули под курчавую бороду. В следующий миг Пейритой вырвал бы свою руку с мечом и нанес удар. Но ему не хватило этого мгновения. Что-то глухо хрустнуло под его подбородком, и голова разбойника как-то непонятно скосилась набок и упала на плечо, как падает дерево, надрубленное дровосеком.

Гектор оттолкнул от себя труп врага – но прежде, чем тот упал, вырвал из его руки громадный железный меч, взмахнул им и огляделся, ища новых противников. И понял, что сражаться больше не с кем – битва была окончена.

– Все здесь?! – хрипло крикнул он. – Троянцы, отзовитесь!

– Я здесь, – сказал Троил, прижимая руку к ране в левом боку и подавляя дурноту и желание лечь прямо на пропитанную кровью землю.

– Я тоже здесь, – отозвался Ахилл.

– Ты ранен? – повернулся к нему Гектор.

– Не знаю. Задет раза два... Нестор убит, кажется...

– Деифоб где?

– Здесь! – хрипло ответил молодой богатырь, приподнимаясь с камня, на который он опустился, едва понял, что драться уже не с кем. – Это дико, но меня, кажется, даже не ранили.

– Антенор? Ты?

– Я здесь! – знаменитый воин стоял чуть в стороне, снимая через голову изрубленный на куски нагрудник. – Меня раза три хорошо кольнули, но раны неопасны. Куда хуже, что старая рана, кажется, вскрылась. И самое интересное, что меня даже не мутит и не качает, а крови вытекло ведро, наверное...

– Антилох? – позвал Гектор.

– Я жив, царь! – юноша, раненный в плечо и в бок, шатаясь, бродил среди мертвых, отыскивая своего отца и не видя его – пыль и кровь сделали всех убитых похожими...

– Пентесилея?

– Я жива, – последовал ответ. – Сильно ранена Крита. Я перевяжу ее и подойду.

– Авлона? Авлона?! Да ответишь ты или нет?! – голос царя сорвался на хрип, у него страшно кружилась голова.

– Я же стою около тебя, – ответила девочка. – Посмотри вниз – вот я. Я цела, царь. Мне только копьем задело ногу, но даже не больно...

– Я рад, что ты жива. Возьми коня Криты и скачи к хижине Агелая. Сообщи нашей матери и старому пастуху, что битва закончена. Царице Гекубе передай, что ее сыновья все живы. Поспеши. Кто еще не отзывался? Терсит?

Никто не ответил.

– Неужели убили? – Ахилл тоже оглядывался, не видя спартанца и понимая, что нужно искать его среди мертвых. – Терсит!

Опять не было ответа...

– Значит, мы, одиннадцать человек, одолели все войско Пейритоя! – прошептал Гектор, бледнея и с силой сжимая локоть подошедшего к нему Ахилла. – Мы это сделали.

– Эвоэ! – загремело в это время с берега.

И троянские воины, потрясая окровавленными мечами и копьями, заспешили к царю и его отряду. Впереди всех шел, выделяясь своей огромной фигурой, Эней.

– Убил бы его прямо сейчас, вслед за Пейритоем! – сквозь зубы выдавил Гектор. – Но, кажется, он мне уже не по силам...

– Перестань, брат! – Ахилл видел, что царь готов упасть без памяти и незаметно, под плащом, обхватил рукой его спину. – Эней мог и не знать о подмене дани.

– Знал, вот увидишь... Не держи меня, уже прошло!

И в это время с воды донесся пронзительный крик:

– Помогите! Помогите!

– Это же Елена! – воскликнул Ахилл. – Елена, и... О, боги! Терсит!

Спартанка стояла по грудь в воде, поддерживая на поверхности голову и плечи бесчувственного воина.

– Помогите! – кричала она – Мне его не вытащить!

Опомнившись, Ахилл кинулся к ней, взвалил на плечо Терсита и вместе с ним и с Еленой выбрался на берег.

– Я видела с корабля, как он стал преследовать разбойников и как один из них ударил его по голове мечом! – захлебываясь не водой, а слезами, говорила женщина. – Он упал и скрылся под водой... Он умер, Ахилл, да?

– Вроде бы нет... – Ахилл положил неподвижное тело на землю и осмотрел спартанца. – Удар пришелся плашмя. Рана на руке и еще одна на груди, но скользящая, просто глубокий надрез... Он захлебнулся, но не совсем. Сейчас я его...

С этими словами он ухватил воина за ноги и, подняв вниз головой, сильно встряхнул несколько раз. Изо рта спартанца ручьем потекла вода, он застонал, задергался и, когда его снова положили на спину, открыл глаза.

– Я умер? – спросил он. – И сейчас уже отправлюсь в царство теней?

– Это, как тебе больше нравится, – спокойно ответил Ахилл, отворачиваясь, чтобы вернуться к братьям и к другим воинам. – Но я бы на твоем месте СЕЙЧАС предпочел остаться здесь.

И он через плечо еще раз бросил взгляд на Елену – насквозь мокрую, растрепанную, со счастливой улыбкой и с покрасневшими от слез глазами, упавшую на колени возле простертого на земле Терсита.

Глава 6

Эней приказал своим воинам вытаскивать корабль из воды, а сам подошел к Гектору, немного смущенный этой встречей, не зная, протянуть ли руку внезапно воскресшему из мертвых троюродному брату, или раскрыть ему объятия. Однако Гектор, посмотрев на него странным, лишь скользнувшим по лицу героя взглядом, произнес:

– Не сейчас, Эней. С тобой не сейчас. Сначала с этими.

И он широким шагом, будто уже не чувствуя слабости, направился к группе разбойников, все так же стоявших вплотную друг к другу с выставленными вперед щитами. Когда троянский царь приблизился, все они сразу побросали щиты и, будто по приказу, попадали на колени, подчиняясь слепому, животному страху смерти. Гектор был сейчас, действительно, страшен. В измятом, окровавленном нагруднике, без шлема, со взвившимися от ветра волосами, окружавшими его голову, как грозовое облако – он казался не человеком, но мрачным подземным духом, вышедшим на землю, чтобы покарать преступников. Широкая полоса крови, стекающей по лбу, правой щеке, подбородку и густо капающей на шею, еще усиливала это ощущение.

Он остановился, не доходя десятка шагов до склонившихся перед ним пленников.

– Что мне делать с вами?

Его голос звучал хрипло и глухо, но в нем были прежняя сила и мощь.

– Пощади нас, великий Гектор! – закричал молодой разбойник, решившись подняться и сделать два шага навстречу троянскому царю. – Пощади нас! Мы не знали, что троянцы еще живут здесь, не знали, что у Трои есть царь...

– И что нельзя красть чужое золото? И убивать ради этого уцелевших троянцев? – Гектор стиснул кулаки, подавляя желание размахнуться и ударить. – Вы, как шакалы, притрусили на легкую добычу! И вы просите пощады?!

– Пощади, великий царь, пощади! – раздались голоса среди пленников. – Никто из нас никогда больше не покажется на этих берегах, не приблизится к твоим владениям!

– Сжалься, великий Гектор! – снова взмолился молодой разбойник. – Все знают, как ты милостив и великодушен!

– Я? – Гектор зло рассмеялся. – Это после того, как убили моего отца и братьев? Увезли в плен моих жену и сына, мою сестру, а другая сестра убила себя, чтобы не стать рабыней?! Здесь, возле пепелища моего прекрасного города, я должен быть милостивым? А не много ли вы хотите, ночные воры?

– Пощады! – продолжал умолять юноша. – Мы же повиновались Пейритою, а он был ненасытен и никому не простил бы сомнений... Царь Гектор! Нас осталось чуть больше тридцати человек... Пейритой и Фаракит мертвы. Это же они бросили тебе вызов... Пощади нас!

Опустив голову, Гектор какое-то время молчал.

– Да будет так! – наконец, произнес он, не поднимая глаз. – Я не пощадил бы вас, если бы сам не знал, что значит быть побежденным... Вон отсюда! Спускайте на воду свой дырявый корабль и чините его на ходу, либо приставайте к берегу за пределами бухты. Чтоб я не видел вас здесь! Тела ваших убитых мы предадим огню, хотя они и не заслужили этого. Ну! Делайте, как я велел!

Среди пленных послышались радостные вопли, и царь, вскинув на них яростный взгляд, прорычал:

– Ни слова больше! Вон!

Отвернувшись, он снова направился к своим воинам.

– Нестор умер, – тихо сказал Ахилл, подойдя к брату и не пытаясь спрятать от него лице, мокрое от слез. – Он еще успел что-то мне сказать, а что, я не понял: у него только губы двигались... Крита едва ли выживет... Пентесилея сказала, что девочку ранили дважды, она уже плохо держалась в седле, но все равно дралась. И, в самом конце боя, ее проткнули копьем! Рана в живот, хуже, чем была у Деифоба – кишки порваны наконечником, а я не умею их ушивать. И Пентесилея не умеет.

– Идем, – Гектор ласково взял брата за руку. – Мне нужно поговорить с Энеем, но я боюсь, что убью его. Сможешь меня остановить?

– Нет, – покачал головой Ахилл.

– Ты не сможешь?! Почему? – голос Гектора дрогнул.

– Потому что ты – мой царь, и я тебе повинуюсь, – спокойно ответил герой. – И если ты станешь кого-то убивать, значит, на то твоя воля!

– Да я сейчас сомневаюсь и в своей воле, и во всем на свете! – крикнул Приамид-старший. – Я не знаю, как быть с человеком, который двенадцать лет бок о бок со мной защищал Трою!..

– Это ты про меня, что ли? – Эней в это время сам подошел к ним и стоял в двух шагах. – Да что я такого сделал, что ты смотришь на меня зверем, Гектор?

Лучше бы он этого не спрашивал... Его туповато-безмятежный взгляд и искренне недоумевающий голос доконали молодого царя.

– Что ты сделал?! – Гектор обернулся с таким лицом, что отшатнулся не только Эней, но и Ахилл. – Ты спрашиваешь, Пифоново отродье[51], что ты сделал?! Или ты совсем потерял разум, или притворяешься слишком гнусно! Ты что, не знал, какое золото увезли ваши с отцом корабли?! Или ты не знаешь, из-за чего ахейцы разрушили Трою?!

– Но... – голос Энея внезапно охрип. – Но не из-за того же, что мой отец подменил часть дани? Они же не могли этого обнаружить?.. Они...

– Они это обнаружили, тупейший сын подлейшего негодяя! Агаменону нужен был предлог – и лучшего предлога не мог придумать никто! Анхис решил спасти свое золото даже ценой гибели Трои... это ты не умеешь думать, а он все понимал и просчитывал! Иначе почему ваши корабли уже заранее были нагружены и стояли за пределами бухты? Ты можешь это объяснить?! Почему?!

– Я... Я думал, из предосторожности...

– Из какой предосторожности?! Значит, и ты догадывался, что ахейцы все-таки могут напасть? Да?!

Бледный до желтизны, герой пятился от взбешенного царя, видя, что тот может его убить – рука Гектора все плотнее сжимала рукоять меча, но Эней даже не решался в ответ взяться за свое оружие.

– Отец говорил... говорил, что такое возможно... – прохрипел он.

– Что?! Так ты знал?! И сберег себя, и своих воинов, и свое богатство... Ты облачен во все свои доспехи – значит, успел их надеть, тебя не застали врасплох! И ты спрашиваешь, что ты сделал?! На тебе кровь всех погибших троянцев! Будь ты проклят, предатель!

И, внезапно опустив свой новый меч, Гектор со всего размаха ударил кулаком в искаженное ужасом лицо троюродного брата. Эней покатился на землю, будто полотняный тюк.

Его столпившиеся вокруг воины, ошеломленные и потрясенные, кинулись к своему предводителю. В руках у некоторых из них были копья и мечи – они не успели их сложить или вложить в ножны, ведь только что был бой. Но, увидав их оружие, Гектор тоже поднял меч.

– Ну, трусы, вперед! – взревел он. – Нападайте на своего царя! Ко мне! Я изрублю вас на кусочки!

Воины отпрянули.

– Стой, брат, стой! – Ахилл понял, что теперь ему пора вмешаться. – Уж они-то точно ничего не знали, их не в чем винить. А с мечами они потому, что бой только сейчас закончился. На тебя никто не думал нападать.

– Мы же не безумцы, великий Гектор! – воскликнул один из воинов. – И мы вправду ничего не знали...

– Если Анхис предал Приама, мы сами отправимся сейчас к его кораблям и разделаемся с ним! – крикнул другой троянец, подошедший раньше других и слышавший предыдущий разговор. – То-то странными нам показались эти бочки...

Помрачение, на миг овладевшее Гектором, прошло. Он тяжело перевел дыхание и вложил меч в ножны.

– Никто никуда не отправится, – сказал он. – Я не буду мстить старику, тем более, что это уже ничего не исправит. Простите меня, троянцы! Я зря заподозрил всех вас... Оставайтесь здесь: нужно сложить погребальные костры. А ты, Эней, что теперь скажешь?

Герой медленно поднялся с земли. Его лицо было сплошной кровавой маской – кулак Гектора сломал ему переносицу и разбил левый глаз, который сразу вспух и затек багровой подушкой. Шатаясь, Эней шагнул к царю, и Ахилл весь напрягся. Но сын Анхиса стоял, опустив руки и голову, кровь стекала с его щеки и заливала кованую медь доспеха.

– Я только теперь понял! – страшным, изменившимся голосом произнес он. – Клянусь Аполлоном, я сначала не догадывался. Когда отец сказал мне, все уже было кончено... Мы уже бежали из Трои. Теперь я понимаю, отчего он велел мне быть в доспехах и выставить на ночь караулы у нашего дворца. Но я думал, это во всем городе... Гектор, ты проклял меня... Что же, пусть будет так!

Он резко отвернулся, но по движению его руки братья поняли, что он достает меч.

– Скорее, Ахилл! – крикнул Гектор, сознавая, что сам не успеет...

Ахилл перехватил руку Энея в последнее мгновение, когда лезвие меча уже касалось груди героя. Тот рванулся, но ничего поделать не смог.

– Пусти! – заорал Эней. – Это – мое дело! Не знаю, каким образом ты вообще живой и почему ты еще здесь, но уж это тебя не касается!

– Его все касается, Эней! – сказал Гектор, подходя и опуская руку на плечо богатыря. – Это – мой родной брат, такой же сын Приама и Гекубы, как Троил и Деифоб, как я. Это его, а не Париса я когда-то спас от гибели в пропасти. И ему, как и мне, не хочется, чтобы троянцы, которых осталось так мало, убивали себя от пустой обиды.

– Это не от обиды! – слизывая с губ кровь, произнес Эней. – Но ты же... ты...

– Я пережил столько потерь, Эней, что можно понять этот порыв гнева, – голос царя стал мягче, он, наконец, посмотрел в глаза троюродному брату. – Я не хочу твоей смерти, хотя мне будет очень трудно тебя простить. Если понял свою вину, постарайся сейчас помочь мне. Вложи меч в ножны.

– А как я это сделаю, если мой новый родственник все еще держит меня за руку? – глухо спросил Эней. – Если продержит так еще немного, рука отвалится вместе с мечом!

– Сюда, сюда! – раздались в это время крики со стороны скал.

Кричал Троил. Как только закончилась битва, мальчик подошел к раненой Крите и, как умел, помогал Пентесилее ее перевязывать. Девочка была в полубеспамятстве, и юноша звал ее по имени, нежно гладил ее руку, будто пытался пробудить к жизни. Он видел и понимал, что Крита, наверное, умирает, и не хотел этого видеть и понимать! Первое глубокое чувство, за эти дни соединившее его с юной амазонкой, теперь причиняло ему жестокую боль – Троил, вместе со всеми переживший гибель Трои и смерть отца и родных, не мог принять этой смерти!

Когда Гектор и Ахилл подошли к скалам, они увидели, что раненая лежит на разостланном плаще, над нею все так же склоняется, поддерживая ей голову, ее царица, а рядом стоит на коленях какой-то человек, одетый в черное, и уверенными движениями делает то, на что ни Ахилл, ни Пентесилея не смогли решиться – безо всякого трепета, спокойно ушивает выпавшие из ужасной раны, порванные копьем кишки. Возле него, на чистом платке, стоит плошка с каким-то травяным настоем.

Приамиды замерли на месте. Они не верили своим глазам. Между тем, незнакомец закончил шить кишки и несколькими быстрыми движениями зашил рану, все время промакивая ее кистью, которую вынимал из плошки. Поверх шва он, с помощью Пентесилеи, так же быстро и ловко наложил повязку и бережно опустил девочку на землю. Во время всей операции она лишь два раза слабо застонала.

– Редкая стойкость, даже для взрослого воина! – воскликнул врач. – Впрочем, вероятно, еще действует то состояние, которое мы называем шоком[52]. Приветствую тебя, царь Гектор! И всех вас! Рад поздравить с новой победой!

Он поднял голову, вытирая окровавленные руки о край платка.

– Кей!!! – вскрикнул Гектор. – О нет! Это уже слишком невероятно!

Действительно, волшебное появление придворного врача именно сейчас, когда он один мог помочь в безвыходном положении, казалось поистине невозможным.

– Откуда ты взялся?! – царь никак не мог прийти в себя. – И как раз сейчас?

– Ну, не как раз. – Кей улыбался, и его седая борода как будто тоже улыбалась. – Я, положим, дерусь почти с самого начала и успел уложить не меньше десятка этих пейритоевых паршивцев. У-ух, сколько работы они мне задали шестнадцать лет назад! Но в пылу битвы никто меня не заметил. Славно, что я зашел в свою изувеченную аптеку и принес сюда кое-что из лекарств. Узелок ждал меня среди скал, пока я крошил головы разбойникам, а теперь вот и пригодился. Этой девочке сейчас нужно лежать неподвижно, я бы даже советовал ее пока никуда не везти. Сделано все, чтобы предотвратить воспаление, но рана очень опасна. Надежда есть, однако дать слово я не могу. Укройте ее и подложите что-нибудь под голову.

– Кей, наш добрый и славный Кей! – Гектор обнял перса и прижал к себе, смеясь от радости. – Как же ты выжил? И откуда пришел?

– Прямо из Трои.

– ???

– Да не смотрите вы на меня так! – продолжал улыбаться лекарь. – Я в ту ночь тоже был захвачен врасплох, но дрался, пока это было возможно. Потом, отступая, укрылся в одном из подвалов дворца. Пожар разрушил эту часть здания, и подвал оказался весь завален, выйти из него я уже не смог. В полной темноте, на ощупь я определил, какая из стен внешняя, и с помощью моего меча стал рыть подкоп. Подвал, на мое счастье, был не совсем пуст, в нем нашелся мешок чечевицы. А вообще это – винный погреб, и в нем хранились бочки с вином. Вот такое мне досталось богатство. Только воды не было. Пришлось пить вино!

– И ты при этом мог работать? – спросил Ахилл, тоже обнимая лекаря и ласково похлопывая его по спине.

– А что мне было делать? Я старался пить меньше, хотя жажда мучила меня почти постоянно. Ел сухую чечевицу, прямо горстями. Гонял от нее крыс, их в подвале почти сразу появилась уйма. В конце концов, пришлось ставить мешок возле того места, где я работал, а потом наполнить зернами пустой горшок и накрыть его другим горшком. Иногда мне казалось, что я ошибся и рою не в ту сторону... Но через какое-то время – думаю, прошло много дней и ночей, я все же выбрался наружу. Увидел все, что случилось с городом. И подумал, что нужно бы запастись лекарствами и начать искать выживших. Я знал, что кто-то да выжил! С холма увидал корабли в море. Пошел взглянуть, кто сюда приплыл. И вот, угодил прямо к месту битвы! Из меня еще не вышел хмель, да я и трезвый не хвораю трусостью, ну и взялся за меч, показав этим морским пиявкам, как дерутся сыны Ирана! За время драки хмель прошел, и хвала Ахурамазде – не то я не смог бы как следует зашить вашу храбрую девочку.

А теперь, Ахилл, помоги мне: тут кругом раненые, а кроме меня, искусством врачевания владеешь только ты. Великая царица амазонок тоже кое-что умеет, но наше ремесло в их славной стране развито мало – они ведь презирают раны и болезни... Словом, нас двое, а их много! Нужен костер и горячая вода. И прошу сюда все войско!

Глава 7

Из-под старой пожухлой травы пышными ярко-зелеными пучками выступала молодая трава, и вот уже прошлогодней почти не стало видно – попранная мощными корнями новой, весенней жизни, она приникла к земле и смешалась с нею, питая ее, чтобы весна всходила еще гуще и сильнее.

Торжествующую зелень склона, как крохотные вспышки огня, покрывала разноцветная россыпь цветов, в основном красных, желтых и синих. Пастушьи дудки еще только стали набирать ствол, прорастая рядом со старыми, сухими и поломанными стеблями, но их резные листья уже курчавились, затеняя траву и цветы, и по ним с торжеством ползали красные с черными пятнами «небесные мушки».

Овцы, белые и серые, похожие на отставшие от большой тучи клочки облаков, довольные, бродили среди этого великолепия, непрерывно жуя и удивленно мотая головами – весеннее обилие мух немного раздражало их, хотя и не могло отвлечь от наслаждения едой. Промеж ленивых овец выделялись семь или восемь козочек, скакавших и бодавшихся, вместо того, чтобы чинно есть. Грянувшая в этот день жара и пестрота цветов вызывали в них азарт – они гонялись друг за другом, выхватывали одна у другой длинные курчавые листья пастушьей дудки, блеяли и порою задорно наскакивали на овец, которые лишь возмущенно трясли толстыми курдюками и отходили подальше.

Собаки, лежа на плоских камнях, уже сильно нагретых солнцем, зорко наблюдали за пастбищем, но делали это лишь из чувства долга: рядом были люди, и хищники едва ли посмели бы в их присутствии приблизиться к стаду.

Старый Агелай с удовольствием смотрел на свое маленькое стадо, устроившись на широкой скамье, когда-то выдолбленной им самим в стволе поваленного грозой вяза. Второй вяз, такой же толстый и мощный, стоял рядом, целый и невредимый. Любопытный родничок, выглянув на свет, хотел видеть как можно больше и, хотя был мал, старался изогнуться блестящей струйкой покруче и как можно выше подпрыгивать на камешках, чтобы ему открывался весь склон. Его веселое журчание было слышнее всего среди упоительной тишины, ласкавшей в этот день склон холма. Еще блеяли овцы и козы, да жужжали мухи, пчелы и шмели, но их песенки сливались с тишиной, как будто были ее частью.

Старый пастух сидел, как обычно, сложив смуглые от вечного загара руки на широком, украшенном резьбой разветвлении старого корня, из которого была сделана его палка. Рядом с ним устроились на скамье Троил, Крита и Авлона, благо скамья была длинная – прежде на ней умещалось все семейство Агелая.

Крита только пятый день, как поднялась с постели: раны, которые она получила в бою, заживали медленно, несколько раз начиналась лихорадка, и девочка проболела всю зиму. Правда, зима в этих местах была короткая...

Все это время Троил почти постоянно был рядом с юной амазонкой. Даже беззлобные насмешки старших братьев, прежде вызвавшие бы у него жестокую обиду, теперь не волновали юношу – ему было важно только то, что Крита все-таки поправляется. Царевич был влюблен первый раз в жизни, и не будь это в дни гибели Трои и его первых сражений среди безумия и трагедии, постигшей его народ, возможно, пылкий мальчик уже давно позабыл бы свое яркое и волнующее увлечение. Но случилось так, что испытание воли и мужества, испытание взрослости совпало у Троила с испытанием первого чувства...

– Дедушка Агелай, а ты отличаешь своих овечек одну от другой? – спросила Авлона старого пастуха.

Это был самый обычный вопрос, который все дети задают пастухам, впервые разглядывая стадо. Овцы, действительно, были на вид совершенно одинаковы.

– Ты же отличаешь лошадей одну от другой, – Агелай погладил рыжие волосы девочки своей жесткой ладонью. – Ну да, у лошадей характер покрепче, чем у овечек, но и мои кудрявые малютки тоже с характером. Я их всех «в лицо» знаю, и знаю – от какой чего ожидать. Среди них и упрямицы есть, и трусишки, и глупые, и умные. Ну, ум, конечно, у них свой, не то, что у собак или лошадей – куда уж! А тоже ведь что-то соображают помаленьку...

– А как же ты режешь овец, если так их любишь, дедушка? – спросила Крита, разбирая у себя на коленях ворох цветов и начиная аккуратно плести из них гирлян-ду – ей хотелось надеть эту гирлянду на Троила и посмотреть, обидится ли он на такое женское украшение...

Агелай улыбнулся:

– Ну, так я же знаю, что они для того и предназначены, чтоб их мясо съели, шкуру носили на плечах, шерсть пряли... Наверное, и они это знают. Бывает, однако, что какую-нибудь и жалеешь. В тот год, когда у моей Зеллы родился Парис, я выходил одного ягненка. У овцы родилось их пятеро, и все, кроме одного, мертвые. Да и тот был как мокрая тряпица – еле живой. Я с ним возился дней пять, пока он научился сам молоко сосать! А потом такой вырос барашек – диво! И я его полюбил и не мог зарезать или продать...

– И что с ним стало? – Крита смотрела на цветы, не поднимая глаз, но чувствуя на себе восторженный взгляд Троила и наслаждаясь им, как нежными солнечными лучами.

– Волк задрал его, когда ему было уже шесть лет, и он был большим и красивым бараном. Парис тогда уж как плакал!.. Мальчиком-то он был добрым. Жаль, что с ним так вышло…

И старик тихо вздохнул.

Троил следил за движениями рук Криты, а сам незаметно вытаскивал из ее темной косы заколки, норовя распустить пушистые волосы девочки по плечам. Та делала вид, что ничего не замечает, хотя уже готова была лопнуть от смеха...

– Авлона, – спросил юный сын Приама, чтобы отвлечь внимание Криты от своего озорства, – а ты и в самом деле хочешь плыть с Гектором и Ахиллом на Пелопонесс за своей сестрой?

– Конечно, – кивнула маленькая амазонка. – Я же с ума сойду, пока они не вернутся! Гектор сначала ни за что и слушать меня не хотел, а потом сказал, что подумает.

– Ты так похожа на Андромаху, что он ни в чем не может тебе отказать, – заметил Троил. – Значит, вы отправляетесь через десять дней?

– Да. Корабль почти совсем готов.

– И наша царица тоже плывет? – спросила Крита.

– Конечно. Она же не оставит Ахилла.

– Я думаю, ты тоже плывешь не только из-за сестры, но и из-за него! – с детской непосредственностью воскликнула оруженосица и ловко хлопнула по руке Троила, в это время начавшего распускать ее косу, – Отстань, невыносимый мальчишка, отстань! Ты же всю меня растрепал...

– Я бы вызвала тебя на бой за такие слова! – возмутилась Авлона. – Но ты раненая. Как тебе не стыдно?

– А что я такого сказала?

И Крита, смеясь, ловко оплела гирляндой из цветов шею зазевавшегося Троила. Он фыркнул и чихнул – цветочная пыльца попала ему в нос. Крита, вскочив, и расхохоталась.

– Я ничего плохого не сказала и не сделала, но одна дуется, другой чихает – с вами нельзя иметь дело!

– Вы похожи на моих ягнят! – сказал, наблюдая за ними старик Агелай. – Бодаетесь, когда еще и рожки не выросли... Эх, скоро-скоро отстроит Гектор Трою, и вы все уйдете от меня в свои дома и дворцы. И останусь я снова один с моими собаками и овечками.

– Мы будем все время к тебе приходить, дедушка! – пообещал Троил. – Или можем взять тебя к себе... Да в любом случае, Гектору ведь еще надо найти своих жену и сына, а нам за это время начать восстанавливать город. Времени уйдет много. Мои братья еще только собираются в путь.

Троянские герои готовились отплыть на одном из четырех кораблей Анхиса. После памятного боя с морскими разбойниками эти корабли пришли в Троянскую гавань, но хитрый старик еще дней семь или восемь не сходил на берег, боясь показаться на глаза молодому царю. Его устрашило не только расквашенное лицо Энея, но и известие о воскрешении и возвращении Ахилла. В конце концов, Анхис вместе с Энеем решился прийти к хижине Агелая и кинуться в ноги Гектору с униженными уверениями в верности и готовности исполнить любое повеление царя Трои.

– Прочь с моих глаз! – сказал ему Гектор, стараясь не смотреть на предателя. – Будь ты моложе, я бы забыл, что ты – двоюродный брат моего отца. Видеть тебя не хочу, убирайся! Живи в Фивах, во Фригии, где угодно, но если до меня дойдет, что ты снова плетешь заговоры против Приамова рода, я достану тебя хоть в стране гипербореев[53]!

Выгнав Анхиса, царь уже спокойно заговорил с Энеем и спросил, попрежнему ли тот хочет покинуть развалины Трои и уплыть вместе с отцом, или предпочитает остаться. Простодушный Эней ответил, что хотел бы проводить отца в любой из прибрежных городов, где тот захочет поселиться, но после готов вернуться назад.

– Поезжай, я тебя не держу, – сказал Гектор, не выказав ни раздражения, ни гнева. – Передай отцу, что одну из бочек с золотом я оставляю ему – в конце концов это была его часть дани. Несколько бочек мы укроем в надежном месте здесь, в Трое. А три или четыре бочки ты возьмешь с собой, чтобы во Фригии нанять нам для строительных работ хороших каменщиков, плотников и резчиков. Если удастся купить дешевых рабов, искусных в ремеслах, и они бы не помешали. Это мой приказ, и, исполнив его, ты загладишь свою вину. К новой зиме я надеюсь вернуться из своего путешествия, и к этому времени мастера уже должны быть здесь. Если мы задержимся, в любом случае, восстановление Трои начнется. В отсутствие меня и Ахилла распоряжаться работами будет Деифоб. Он разделит временную власть с нашей матерью. Ты понял меня, сын Анхиса?

– Понял и сделаю все, как ты велишь, – с непривычной покорностью отвечал богатырь. – Поверь, я не меньше твоего хочу, чтобы город был отстроен. Быть может, потом твой гнев пройдет, и ты позволишь вернуться сюда и отцу?

– Сейчас даже не вспоминай об этом! – холодно отрезал Гектор, – Я сказал – видеть его не желаю. Один из кораблей ты оставишь нам. И половину своих воинов. Я все сказал тебе – ступай.

За шесть зимних лун в окрестностях Трои объявилось не меньше тысячи бежавших из поверженного города троянцев. Почти все они нашли приют в пастушьих селениях и у охотников, и теперь понемногу возвращались назад. В долине Скамандра, с южной стороны Троянской стены, выросло селение, выстроенное с удивительной быстротой – хижины и землянки сооружались за несколько дней, и в них селились целые семьи. Люди мирились с холодом и недостатком еды, лишь бы быть ближе к Трое, потому что все уже знали – Гектор, их великий защитник и нынешний Троянский царь, жив и собирается возрождать город. Эти люди, кто поодиночке, кто собравшись в большие группы, добирались до хижины Агелая, чтобы увидеть молодого царя. Гектора радовало, что большей частью то были молодые троянцы – само собою, именно таким легче удавалось спастись из пылающего города. У них были силы, чтобы начать все сначала, и это давало надежду...

На своей единственной колеснице Гектор уже несколько раз объехал Трою, стараясь не поддаваться чувствам, а спокойно оценить разрушения и подумать, какие работы предстоят здесь в первую очередь. Несколько мастеровых из верхнего города собирались уже в ближайшее время поселиться вместе с семьями в своих прежних домах и начать изготовление кирпичей и нужных для строителей инструментов. Мастерские ремесленых улиц почти не пострадали – нужно было только завезти сюда побольше дров и глины.

До самого последнего дня Гектор мучился вопросом, имеет ли он право уехать, когда здесь от него зависит так много. Он видел, с какой надеждой смотрят на него троянцы, знал, что он значит для них.

– Как все же ты думаешь, брат, – вновь спросил он Ахилла. – Я не предам их, если уеду? Ведь поиски Андромахи могут затянуться?

– Если ты не поедешь, – ответил Ахилл с обычной своей прямотой, – то ты предашь жену и сына, и это поймут все, и если не станут осуждать, то в душе запомнят. А здесь тебя будут ждать и будут работать и делать все, как нужно, потому что есть и цель, и силы. Впрочем, подумай – я могу и один поехать искать Андромаху.

– Ну нет! – резко отрезал Гектор. – Это и опасно, и бессмысленно: я могу и должен искать жену и сына, могу предложить за них выкуп – это никого не удивит и не оскорбит. А ты, выходит, приедешь отнимать чужую добычу?.. Ахейцы любили тебя, но в последнее время многое изменилось, и потом ты же скажешь им, кто ты на самом деле... Нет, или вместе со мной, или ты не едешь.

– Значит, решено, – спокойно заметил Ахилл. – Мы едем вместе.

Глава 8

Накануне отъезда царя и его спутников к берегам Пелопонесса произошли два события, заметно оживившие суровую жизнь троянцев.

Во-первых, из Темискиры прискакал отряд амазонок, присланный царицей Аэллой. Пентесилея, вскоре после сражения с морскими разбойниками, попросила Гектора отправить в Темискиру одного из воинов Энея, с которым послала письмо к Аэлле. В письме она просила два десятка всадниц, чтобы в отсутствие царя и его непобедимого брата было кому нести охрану города и его пока немногочисленных жителей. Аэлла тут же исполнила просьбу, но прислала не двадцать амазонок, а пятьдесят, отобрав лучших, испытанных в боях воительниц. Их встретили с восторгом.

– Ну вот, – заметил насмешливый Деифоб, – теперь все неженатые троянцы переженятся на амазонках, и в Трое появится много новых героев.

– На амазонке жениться нелегко, – возразила ему Пентесилея. – А что? Ты уж не сам ли заприметил какую-нибудь?

– Мне нравятся все! – не смущаясь, ответил молодой человек. – Пускай поживут – присмотреться надо...

«Присматриваться» начал было не только Деифоб. Некоторые из молодых троянцев вскоре попытались добиться благосклонности воительниц, но получили такой отпор, что их пыл тут же остыл: никому не хотелось лечить сломанные руки либо ребра... Командовавшая отрядом амазонка Улисса, чтобы не смущать местных жителей, приказала раскинуть шатры на некотором расстоянии от поселения троянцев – в непосредственной близости от Скейских ворот.

И вторым событием, взволновавшим и обрадовавшим всех, стала свадьба Терсита и Елены – первая свадьба после гибели Трои.

В храм Аполлона в то утро пришли все: от царя, его матери и братьев, до старого пастуха Агелая. Пришли все уже поселившиеся вблизи города троянцы, Улисса со всем своим отрядом. Внутри все не поместились, людей было слишком много, и они столпились на ступенях, на галереях, на площадке перед святилищем.

Кусты вокруг храма цвели в эту весну так буйно, что зелени почти не было видно – только пушистые облака розовых, красных, белых, желтых цветов. Старый Хрис празднично украсил алтарь и статую бога над ним: гирлянды розовых глициний и пунцовые розы нежно светились на белом мраморе.

Елена была в платье из золотистой, очень легкой ткани. Кусок этой ткани отыскался в одной из почти не разграбленных ахейцами кладовых верхнего города, и царица Гекуба сама сшила свадебный наряд спартанки. Волосы Елены отросли уже ниже плеч, и она, гладко зачесав их и сколов на затылке, набросила на голову такое же золотистое покрывало, а вместо украшений, которых у нее не было, приколола к волосам две красные розы. Ее похудевшее, осунувшееся лицо, на котором густой загар безжалостно обозначил острые ниточки морщин, в этот день сияло такой спокойной, уверенной радостью, что стало едва ли не прекраснее, чем было прежде.

Терсит изменился еще удивительнее. Ахилл и Антилох, знавшие его много лет, в этот день с трудом узнавали знаменитого насмешника. Сухая, сутуловатая фигура его распрямилась, угловатость походки исчезла, и он оказался стройным, широкоплечим, с красивой посадкой головы, прежде всегда опущенной. Густые вьющиеся волосы и небольшая борода отливали бронзой, подчеркивая мужественно-жесткие черты лица, которого теперь совершенно не портил косой шрам на щеке. Взгляд спартанца, обычно хитрый и насмешливый, вдруг стал открытым, в глазах было удивление и непритворный восторг: «Да неужели это происходит со мной?! Именно со мной?» Он был счастлив и понятия не имел, как это скрыть...

Свадебный пир, за неимением дома, устроили на лужайке позади хижины Агелая. Добрый старик готов был ради свадьбы своей любимой «внученьки» заколоть половину стада, но это не понадобилось. Пентесилея с несколькими амазонками Улиссы настреляли в лесу, на склонах холмов, столько дичи, что хватило бы и на две тысячи человек. Десяток диких свиней, восемь ланей, пара сотен фазанов (в эту весну их было в лесах особенно много), перепелки и дикие голуби, – все это могло бы украсить столы троянцев и в лучшие времена. Антилох, призвав на помощь неразлучных Троила и Криту, сплел несколько рыболовных садков, и рыбы было наловлено тоже немало. Женщины напекли настоящего хлеба – в троянских погребах удалось найти и муку, и зерно – они сохранились в тех хранилищах, где были засыпаны не в мешки или корзины, а в глиняные сосуды, закрытые крышками. Большая часть зерна пошла на весенний сев – одно из давным-давно заброшенных хлебных полей вблизи Трои было распахано и уже дало всходы, а муку решили расходовать экономно, смешивая с тертыми орехами. Но для свадебного пира ее не пожалели. Не было обычных для троянских пиров фруктов – их заменили собранные на склонах съедобные коренья, сушеные ягоды шиповника, орехи и дикий мед. В погребе, из которого так отважно выбрался на свет придворный врач Кей, оставалось еще не меньше двадцати бочек вина, и Гектор приказал привезти пятнадцать этих бочек на праздник. К тому же амазонки захватили с собой из Темискиры несколько кожаных бурдюков со знаменитым хлебным вином и щедро предложили распить большую его часть на свадьбе.

Большую лужайку, расположенную за ручьем и плавно переходящую в склон холма, уставили наспех сбитыми столами, но так как досок было мало, то основная масса пирующих расселась прямо на земле – на овечьих шкурах, плащах, охапках травы. Рабов у царя Трои пока не было, и угощение разносили несколько молодых женщин, юноши и мальчики-подростки. Посуда была всяческая, от нескольких, случайно уцелевших в Трое, серебряных кубков и блюд до деревянных мисок и кожаных кружек, но это совершенно никого не смущало.

– За всю жизнь не помню такого веселого пира! – сказал Деифоб сидевшему рядом Ахиллу. – Правда, не помню.

– Я тоже, – кивнул герой. – Но мы с тобой и не можем помнить. Тебе сколько было, когда началась война?

– Десять.

– Вот видишь! Рановато для пиров... А мне тринадцать. Наши с тобой пиры еще впереди, брат.

– Хвала богам! – и Деифоб опрокинул восьмой или девятый по счету кубок.

Гектор, среди общего пьяного веселья, казалось, совершенно трезвый (на больших пирах он всегда пил очень мало), подошел к Терситу и Елене и протянул спартанцу меч с рукоятью, отделанной золотом, перламутром и жемчугом. Меч нашелся в одной из бочек, снятых с кораблей Анхиса.

– Это – троянский обычай, – сказал он. – Если царь приходит на свадьбу, то обязательно что-то дарит жениху. Ты был со мной рядом в битве, и я должен бы подарить тебе свой меч, но я собираюсь в путь, и мне может понадобиться мое оружие. Кроме того, тот меч добыт в поединке с Пейритоем, и мне хочется сохранить его.

– Твоего меча я бы все равно не поднял, великий царь! – ответил Терсит, впервые в жизни кланяясь не с ехидным, а с искренним почтением. – Благодарю тебя и обещаю, что если (чего бы мне очень не хотелось!) мне придется пустить в ход твой подарок, я его не осрамлю. Но, кажется, он в ножнах куда красивее, чем без них!

– Будь счастлив, Терсит! – проговорил, подходя к спартанцу, Ахилл, – Ты женишься не мальчиком, но еще не поздно – пускай Елена подарит тебе за оставшиеся годы больше любви и наслаждения, чем за сотню лет!

– Так оно и будет, богоравный Ахилл, – сказал Терсит и поцеловал залившуюся краской жену. – У нее ведь тоже с этим не все ладилось в прежние годы...

Не удержавшись, Ахилл наклонился к самому уху Терсита и прошептал:

– А что если Менелай спохватится и вернется сюда искать Елену? А?

– Я убью его, – сказал спартанец так спокойно и с таким выражением лица, что герой поверил ему...

Пир завершился уже утром. Всю ночь над поляной, освещенной факелами и почти полной луной, звучали веселые возгласы и песни, громыхали несколько найденных в городе тимпанов, а молодые троянцы и троянки плясали возле разложенных тут же костров. Всего в нескольких стадиях от них лежала в развалинах Троя, многие из пирующих еще недавно оплакивали своих погибших близких, и никто не знал, что будет в ближайшее время. Но праздник гремел и властвовал над всеми.

А спустя четыре дня Гектор, Ахилл и Пентесилея, взяв с собою лишь десятерых гребцов, отправились в путь.

Примечания

1

В описываемую эпоху на территории Древней Греции водились львы и леопарды, позднее там исчезнувшие.

2

Пан – лесное божество, один из древнейших богов древнегреческого пантеона. Изображался получеловеком с козлиными ногами и рожками. Считался покровителем леса и лесных духов, зачастую враждебных человеку. Внушал ужас, считалось, что он умеет ловко строить козни людям (отсюда пошло выражение «панический страх»).

3

Эвоэ – возглас торжества, радости победы, приветствия.

4

По греческому преданию, чудовищный Эриманфский кабан наводил ужас на одну из областей Греции, истребляя посевы и нападая на людей. По приказу царя Эврисфея Геракл, вынужденный служить ему, поймал кабана и притащил царю. Испуганный Эврисфей спрятался от чудовища, и Геракл принес его в жертву богам.

5

Ахейцы – название одного из греческих племен, распространившееся среди окружавших Древнюю Грецию народов на всех греков. Очень часто так именовали себя и сами греки.

6

Ойкумена – по представлениям древних греков, населенная земля, окруженная пустынной, необитаемой сушей, обтекаемой кругом океаном.

7

Стадий – древнегреческая мера длины, точнее, расстояния. В разное время измерялся по-разному. Традиционный олимпийский стадий равнялся 192 ,27 м.

8

Теория реинкарнация – очень древняя, а в наше время очень модная теория переселения душ, воплощения души после смерти ее носителя в другом носителе (человеке, животном, растении). Распространена в восточных религиях и многих оккультных учениях.

9

Базилевс – царь, предводитель у древних греков. Базилевсы правили городами полисами, возглавляли племена, в военное время руководили армией.

10

Портал – вход, входное отверстие.

11

Фриз – полоса, завершающая верхнюю часть стены, перед переходом к карнизу.

12

Локоть – распространенная в древнем мире мера длины. Измерялся в разное время и разных местах по разному. В описываемый период – около 35 см.

13

Скирос – один из островов Эгейского моря. Согласно мифологии, на Скиросе, у царя Ликомеда, Пелей спрятал Ахилла, т.к. тому была предсказана гибель во время Троянской войны.

14

Диоскуры – Кастор и Полидевк (в римской мифологии Кастор и Поллукс) – легендарные сыновья аргосского царя Тиндарея, братья Елены Прекрасной, знаменитые укротители коней и неразлучные друзья.

15

Льняное масло очень высоко ценилось в Древней Греции. Его использовали не только в пищу, но и как ценный лекарственный препарат.

16

Нарцисс – в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, однажды влюбившийся в свое отражение. Он сутками смотрелся в воду, которая его отразила, и боги в конце концов обратили его в красивый цветок, растущий возле водоемов.

17

Кратеры – большие сосуды с широким горлом, обычно использовались для вина.

18

Очевидно, имеются в виду железные пластины, находящие одна на другую Кольчужное плетение в то время не применялось.

19

Сирены – мифические существа, полуптицы полуженщины. Своим пением они сводили людей с ума. Вызывали видения, в море заставляли кормчих менять курс, и корабли разбивались о скалы.

20

Аид – имя одного из трех верховных богов Олимпийского пантеона, брата Зевса. Повелителя Царства мертвых. Царство, получившее имя своего владыки, омывалось подземной рекой Стикс.

21

О целебных свойствах мха, растущего на столах самшитовых деревьев, люди знали с глубокой древности. Самшитовый мох убивает болезнетворные бактерии и дезинфицирует раны.

22

В одном из мифов о Геракле рассказывается, как он вернул своему другу Адамету его рано умершую любимую жену Алкесту. Когда бог смерти Танат явился за ее душой, Геракл одолел его а драке, связал и потребовал душу умершей в обмен на свободу

23

Понятие «подсознание» у древних греков отсутствовало. Тем не менее употребленное автором слово иначе не переведешь. Очевидно, в развитии цивилизации крито-микенской эпохи сходные понятия существовали.

24

Гелиос – у древних греков бог солнца.

25

Гарпии – хищные и свирепые полуженщины-полуптицы.

26

Ламии – в древнегреческой мифологии – чудовища Тартара (глубочайших недр земли), ночные вампиры умевшие принимать женский облик.

27

Ахилл, согласно преданию, происходил из племени мирмидонцев, возникшего, по еще более древней легенде, из… скопища муравьев, обращенных в людей. Мирмикс – по древнегречески означает муравей.

28

Гера – супруга царя богов Зевса. Считалась покровительницей семьи и дома.

29

До появления монет одной из «ходовых» денежных единиц в Древней Греции были бруски или полоски меди.

30

Мигра – древнеазиатское божество света.

31

Пеплос – род накидки. Надевался через голову, с боков обычно подхватывался поясом. Мог служить как верхней, так и нижней одеждой.

32

Рабыни в Древней Греции, как правило, стригли волосы коротко, поскольку редко имели возможность за ними ухаживать.

33

О шишках, которые пенятся в воде, подобно мылу, нередко упоминали путешественники по странам Востока.

34

Каннелированные – украшенные параллельными вертикальными бороздками.

35

Медицина в Древней Греции была на очень высоком уровне. Есть сведения о том, что тамошние хирурги умели делать не только трепанацию черепа, но и вживляли серебряные пластины вместо утраченных частей черепной коробки.

36

Ахурамазда – верховное божество древних персов.

37

Ризалит – прямоугольный выступ на стене здания.

38

Способ, применяемый многими народами. Знали его и в Древней Руси.

39

Аполлона, кроме всего прочего, считали и богом – покровителем медицины.

40

Слово «акведук» происходит от греческого «аква» – вода. Считалось, что водопроводы акведуки были изобретены в Древнем Риме. Но многое указывает на то, что они могли быть известны и раньше.

41

«Нехси» – египетское слово, означающее «негр».

42

В Древнем Египте существовал строгий контроль за всеми гаванями, за прибытием и отплытием кораблей, и самовольно, без разрешения властей, в море никто не выходил.

43

Покупая овечий сыр его всегда проверяли на ощупь – достаточно ли он мягкий.

44

Понтом Эвксинским древние греки называли Черное море.

45

Название и описание этого инструмента мне нигде ранее не встречалось. (Прим. А.Каверина).

46

Гекатомба – жертвоприношение ста быков. Совершалось редко, в особо торжественных случаях.

47

Троянский палладий – известный по мифам талисман города Трои, золотая статуэтка богини Афины Паллады.

48

Исполняя одно из поручений царя Эврисфея, Геракл столкнулся на пути с богатырем Антеем. В схватке с ним он много раз бросал силача на землю, и тот вскакивал, исполненный новых сил. Геракл вспомнил, что Антей – сын Земли, и она дает ему силы. Тогда он поднял противника и держал его в своих могучих объятиях, пока тот в них не задохнулся.

49

Согласно мифам, Елену, еще совсем юную девушку, похитил вначале герой Тесей и увез к себе в Афины. В его отсутствие братья Елены Кастор и Полидевк отбили ее у афинян и вернули домой, после чего отец поспешил выдать красавицу замуж.

50

Эпир – область в Древней Греции с центром в городе Эпира. Согласно истории, самостоятельным государством Эпир стал в VII веке. Однако какая то его часть могла так называться и ранее.

51

Пифон – чудовищный змей, который, по приказу ревнивой Геры, преследовал богиню Лето и рожденных ею от Зевса близнецов – маленьких Аполлона и Артемиду. Иносказательно – злобное чудовище.

52

Возможно, смысл слова другой. Но по логике подходит именно это. (Прим. А.Каерина.).

53

Гипербореи – мифический народ, упоминавшийся во многих греческих преданиях. Ученые до сих пор спорят, где древние греки «размещали» страну гипербореев. Она, скорее всего, была далеко на севере.

Content

Троя. Герои Троянской войны
Книга 1

ЧАСТЬ I УЧЕНИК КЕНТАВРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ II ОСАДА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ III ГЕКТОР И АНДРОМАХА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ IV ПЕНТЕСИЛЕЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ V ТРОЯНСКИЙ КОНЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ VI ТАЙНЫ АМАЗОНОК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ VII НА ПЕПЕЛИЩЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

ЧАСТЬ VIII МОРСКИЕ РАЗБОЙНИКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания