Кашин Владимир Леонидович

Тени над Латорицей

Владимир Леонидович КАШИН

ТЕНИ НАД ЛАТОРИЦЕЙ

Роман

Авторизованный перевод с украинского А. Тверского

Художник Николай Мольс

I

В ночь на шестнадцатое июля

1

Павел вспоминает все так отчетливо, словно это было вчера…

Вот идут они по улице. Апрель. Таня одета в светлый комбинированный плащ из искусственной кожи. А на его куртке неисправна «молния», и он, проклиная все на свете, который раз с трудом и подолгу застегивает ее, а она снова и снова расползается в одно мгновение. В конце концов приходится бросить это безнадежное занятие. Куртка нараспашку — и бог с ней, так даже приятнее: весенний холодок охватывает его, и от этого становится весело и озорно.

Таня без умолку рассказывает какие-то смешные истории, перепрыгивая через лужи и все время поглядывая по сторонам. Конечно же ей хочется знать, нравится ли прохожим ее плащ.

«А он такой лохматый, физиономия сизая от бритья, и сопит, сопит. Представляешь, жалобно так говорит: «У меня аденоиды, совсем дышать не могу». А я ему на полном серьезе: «Вы горящую спичку засуньте в ноздрю, все волоски сгорят — и сразу легче станет!»

Да, с нею не соскучишься! На весь вечер хватит.

— Рядовой Онищенко!

…Павел тряхнул головой, очнулся от воспоминаний. Голос сержанта Пименова был негромким, но в нем звучали сердитые нотки.

Онищенко невольно вперил взор в ночную мглу и сжал автомат.

Однако окрест не было никаких признаков чепе. Дышала истомою теплая украинская ночь. Над Тиссой дремали кусты и деревья, увитые и опутанные диким виноградом и поэтому похожие на богатырские шапки или головы. Акации, клены и грабы даже днем едва виднелись из-под густой виноградной листвы, а сейчас и вовсе утонули в сплошной черноте леса.

Глядя на эти живые курганы, на причудливые тени, которые отбрасывали они при лунном свете, Павел вспомнил пушкинского Руслана, сражавшегося с огромной головой богатыря.

— Спишь на ходу? — спросил сержант.

Павел промолчал.

— Гляди в оба! — сказал Пименов, кивая на увитые виноградом деревья. — Здесь для нарушителя лафа!

Пименов, который все время шел впереди и как старший наряда особенно внимательно рассматривал взрыхленную контрольно-следовую полосу и чутко вслушивался в равномерные всплески воды у берега, и представления не имел о том, что терзает душу рядового Онищенко.

Молодой пограничник подумал: «Руслан дрался с одной головой, а здесь их десятки. Но легче управиться с сотней сказочных чудовищ, чем разобраться с одной Таней. Своенравная девушка, способная на неожиданные поступки и на всякие выдумки…»

«А когда мы выходили с ним из самолета…»

«Таня, — сказал он ей тогда, — все, что слушаю вот уже три часа, очень оригинально и интересно. Но извини, пожалуйста, нет ли у тебя другой записи? Более содержательной?»

Нет, не надо было ему это говорить. Она надулась.

«Если месье настроен вести в такую погоду умные разговоры, я посоветовала бы ему отправиться в клуб, там он найдет для себя сколько угодно духовной пищи. Впрочем, надеюсь, он еще не окончательно потерял веру в мои скромные силы… Смотри, вон там, впереди — белая линия. Вон там, на асфальте, видишь, очерчено мелом?..»

«Вижу… Тань, я не хотел тебя обидеть, но у меня от смеха уже челюсти болят. Дай им отдохнуть».

«Мужчина, не перебивай!.. Так вот, как только я пересеку эту линию, стану другой — хочешь эксперимент? Не спорь — хочешь! Итак, — произнесла она торжественно, — метаморфоза двадцатого века! Смертельный номер. До черты осталось шагов пятнадцать… четырнадцать… пять… три… Гаснет свет, грохочут барабаны, дети теряют сознание…»

Они уже стояли у самой черты. Павел пожал плечами, засмеялся и вошел в «зону».

Таня шагнула следом за ним. Лицо ее в одно мгновение стало серьезным, даже печальным. Павел с удивлением заметил, что между бровями появилась у нее морщинка. Переход был такой резкий и неожиданный, что у него перехватило дыхание. Перед ним стояла другая, какая-то постаревшая, чужая Таня. Он словно впервые увидел ее.

«Павел, — произнесла она ласково, словно боясь обидеть его, — я прошу простить меня за все цирковые номера — те, что были, и те, что будут. Мне иногда трудно объяснить свои поступки. Возможно, просто хочется быть легкой в обществе и вообще казаться проще, чем на самом деле. Я не знаю, что именно тебе нужно…»

«Ты мне нужна такая, — уверенно начал Павел, — такая, как ты есть… А ты…»

«Хорошо. Если так — скажу тебе все. Жалко, времени мало — у перехода я выйду из «зоны».

«Тогда лучше постоим».

«Нет, я долго не могу… — Голос ее вдруг стал жестким, злым. — Я с детства завидую людям, которые умеют молчать, умеют терпеть рядом с собой людей более заметных, умеют не терять достоинства и уверенности в себе, одеваясь просто и немодно, — я завидую их силе духа. Завидую, но быть на их месте не хочу. Я требую внимания. Внимания — любой ценой! Я презираю тех, кто не требует внимания к себе. И восхищаюсь ими. За то, что они могут не нападать первыми. Пока все. Впрочем, я еще успею прочесть тебе строки, которые люблю, и мы больше никогда не вернемся к этому разговору».

Она прочла неизвестные Павлу стихи. Потом они спустились в подземный переход. Молча перешли на противоположную сторону улицы.

«Мне пора, — с веселостью, которая опять-таки была неожиданной, сказала Таня. — А ты иди и ешь свои антрекоты». Павел не успел опомниться, как она была уже на подножке троллейбуса. Странно: собирались ведь поехать еще в Гидропарк…

Видел, как прошла вперед по салону, даже не повернув голову к окну.

Троллейбус гулко хлопнул створками двери и покатил вперед.

Целую неделю после этого он не мог ее найти. Где она была все это время, не знает Павел до сих пор.

…Так было. А сегодня он, молодой воин, впервые заступил на пост, впервые встал на охрану государственной границы. Наряды на самой заставе — уборка помещений, работа в подсобном хозяйстве — все это осталось позади, и он вздохнул с облегчением, когда осознал себя настоящим пограничником. И, отправляясь в свой первый ночной дозор, почувствовал, что военная служба началась для него по-настоящему и ничто не изменится в его жизни на протяжении двух лет.

Понимая, что служба в армии — необходимая и естественная обязанность каждого юноши, он все же внутренне запротестовал, когда сам оказался в жестко регламентированной обстановке пограничной заставы.

И надо же! — произошло это как раз в то время, когда они с Таней приблизились к разрешению самой главной проблемы. Хотя, по правде говоря, все казалось им тогда самым главным. И кто знает, когда смогли бы они разобраться во всем до конца…

Первые дни службы для любого новичка — не пряники с медом. Но если ты еще думаешь, что судьба не вовремя одела тебя в шинель, тогда и вся служба — два года — покажется нескончаемо длинной.

Перед глазами Павла все время проплывали разные картины, главными героями которых были они с Таней. Эпизоды их жизни, в которых все было известно наперед, несмотря на это, казались интересными.

Таня теперь всегда была с ним: на спортивной площадке оценивала его ловкость, в тире маячила рядом с мишенями, и вряд ли это помогало ему метко стрелять. Наверно, только на кухне не мешало ее присутствие, а ему частенько выпадал такой наряд. Чистить картошку или мыть бачки — разве найдется более женское дело! Делал его Павел механически, предаваясь воспоминаниям, пока старший по наряду или повар не кричал ему в самое ухо: «Онищенко, не бросай кожуру в котел!»

В любую минуту он мог подумать: «А что сейчас делает Таня? Где она? С кем? Сколько парней около нее увивается? Одного отвадит, другого, а третьего… А может быть, третий сам будет холоден с ней?..»

Он скучал не только по ней, но и по друзьям, и по своему двору, который казался ему когда-то несуразным, неприветливым, а теперь — милым и уютным. А родное метро! Вдыхая чистый и душистый лесной воздух, он мечтал снова захлебнуться скипидарным запахом подземных станций.

— Онищенко! — опять сержант. На этот раз свистящий шепот. — Смотри на контрольно-следовую полосу!

Павел оторвался от воспоминаний, посмотрел на темную с редкими прогалинами стену кустарника, мимо которой шли они — два пограничника, на остроконечные тени высокого камыша, пиками перечеркнувшие контрольную полосу.

Рядовой Онищенко недолюбливал Пименова.

Как всякого новичка, в первые дни службы тянуло Павла к бывалым солдатам. Он искал друга, который был бы и духовно сильнее и умнее его, чтобы можно было бы посоветоваться и получить поддержку в трудную минуту. Заметив, что особым уважением пользуется Пименов как человек прямой и справедливый, порой даже во вред себе, Онищенко потянулся к нему.

Однажды, когда на душе было очень тоскливо, он решил поговорить с сержантом откровенно, рассказать о Тане, о том, как трудно ему на заставе… Но, выбрав подходящую минуту, когда Пименов был в казарме один, неожиданно растерялся, подумав, что с сержантом делятся своими незадачами все и, наверно, рассказывают ему о своих подругах такими же словами, какими он сейчас собирается говорить о Тане. Нет, ему очень не хотелось, чтобы Таня в глазах сержанта, даже в мелочах, была похожа на других. Это удержало его, к Пименову он не подошел. И как ни странно, а с тех пор невзлюбил сержанта именно за то, что не осмелился открыть ему душу. Понимал, что это несправедливо — ведь Пименов-то ни в чем не виноват! — но неприязни своей побороть так и не смог.

Когда-то в Киеве он иногда сердился на свою Таню… И теперь, среди лесной тишины, всплывали в памяти обрывки их разговоров. Охватывали сомнения, был ли он к ней справедлив, понимал ли всю сложность ее характера, помог ли ей хоть раз расслабиться, отдохнуть от самой себя? «Эх, — думал он, — невесело живется ей, хоть и красива она, и хороша…» Было с нею и легко, и весело, и одновременно очень тяжело!

Вспомнилось, как привел ее впервые к себе домой. Бабушка принялась рассматривать девушку: такая уж привычка у старушки — всех разглядывать.

Таня молча встала со стула и, не попрощавшись, ушла.

Павел был в это время в другой комнате — искал свои детские рисунки, чтобы показать их Тане. Когда вернулся, ее уже не было, а бабушка, позевывая, грустно качала головой.

Таня больше никогда, как Павел ее ни уговаривал, не соглашалась переступить порог его дома…

— Это след, Онищенко, — услышал Павел слова сержанта, который, наклонившись, высвечивал фонариком ямки на разрыхленной земле «каэспэ». — Чей след?

Павел ничего не ответил. Ямки на полосе не были похожи на след человека.

— Корова, — сказал Павел, хотя вовсе не был в этом уверен. — Сейчас и хозяйка за ней прибежит.

— Корова? Нет, эти следы меньше коровьих.

«Ох, до лампочки мне сейчас зоология!» — подумал Павел не без досады.

— Отпечатки раздвоенных копыт. Глубокие.

— Теленок?

— Дикий кабан, Онищенко! Сетку не задел, поэтому на заставе сигнала не было.

— Как же он мог пройти, не задев сетку?

— Он вернулся назад… Ты что — слепой? — рассердился сержант. — Не видишь, что ли: вот ведь, рядом вторая цепочка следов, в обратном направлении. — И Пименов высоко поднял фонарик, осветив целый квадрат «каэспэ».

Сержанту тоже не очень нравился вялый и беспомощный, несмотря на высокий рост и силу, новичок. Услышав, что вместе с ним в наряд идет Онищенко, Пименов поморщился.

— Кому, как не вам, Пименов, выводить в люди молодого солдата. Пора уже ему научиться служить на полную катушку, — сказал замполит Арутюнов, от которого не ускользнула мимолетная гримаса сержанта. — От того, как пройдет первая ночь на границе, часто зависит вся дальнейшая служба человека.

И, наверно, именно эти слова замполита вспоминал сержант, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к дыханию летней ночи. И хотя его натренированное ухо не слышало вокруг ничего тревожного, — тени деревьев на контрольно-следовой полосе и путь вдоль нее были спокойны и знакомы, как черты собственного лица, — он не только сам проявлял настороженную бдительность и зоркость, но пытался вызвать это чувство и у подчиненного.

А у подчиненного и без того было тревожно на душе. Но не темная ночь, не стена камыша, готовая хранить тайну недруга, не темные шатры деревьев, за которыми могла прятаться смертельная опасность, наполняли его сердце тревогой. Пугало другое. То, что творилось в нем самом.

Еще ведь только первые дни, а он уже подсчитывает, когда закончатся все эти семьсот тридцать, которые он должен пробыть на заставе.

До этой ночи Павел надеялся, что, когда начнется настоящая служба — дозоры, патрулирование, погоня за нарушителями границы, — он с головою окунется в новые заботы и все забудется. А вот, оказывается, его тоска по Тане, по прежней жизни не исчезает даже в дозоре и мешает сосредоточиться, превращая его в человека равнодушного ко всему окружающему.

Особенно донимает мысль, что он, Павел Онищенко, не очень-то и нужен в этом пограничном полувенгерском селе, что здесь и без него могли бы обойтись. Накануне он внимательно слушал рассказ замполита Арутюнова о дружбе социалистических стран, о славных венгерских ребятах, которые несут службу по ту сторону границы, и мирной политике Советского правительства и о смягчении международного климата. Да и солдаты, которые заканчивали службу, рассказывали, что на заставе давно уже не было серьезных нарушений границы. Разве только заблудится какой-нибудь пьянчужка из чужого села, или попытается кум сходить к куме на венгерскую сторону, или какая-нибудь обнаглевшая спекулянтка задумает пробраться к соседям за знаменитой колбасой «салями».

Сам Павел не смог бы толком объяснить, почему так нелегко началась его служба и вообще что с ним происходит. А вот сержант Пименов, который успевал следить не только за обстановкой на границе, но и за своим товарищем, уже понял, в чем его беда: не возникло еще у молодого солдата чувства ответственности, не появилось еще то высокое, вдохновляющее состояние души, то облагораживающее настроение, которое возникает при мысли, что за твоей спиной — Родина и тебе, именно тебе, а не кому-то другому доверено ее спокойствие, ее мирная жизнь. Это чувство, свойственное всем воинам Советской Армии, особенно сильно и остро у пограничников.

Какая-то большая птица сорвалась с дерева и, чуть не задев голову Павла, медленно и тяжело пролетела над ним в темноту. Павел испуганно отшатнулся, едва не нажав на спусковой крючок автомата.

— Фазан, — тихо произнес Пименов. — Тебя ведь инструктировали. Развелось их видимо-невидимо. Как в заповеднике. Да и собак еще полно. Диких. Когда окончилась война и восстановили границу, по лесам много собак бегало. Здесь, рядом, Тисса, в нескольких километрах отсюда и Латорица. Как раз на стыке границ и расходятся две реки: Тисса — в Венгрию, Латорица — в Чехословакию. Так вот эти бездомные собаки между двумя границами и застряли, постепенно одичали, размножились — это уже не первое поколение. За дичью охотятся, сусликов ловят, мышей. А неподалеку свалка мясокомбината. Ночами там собаки бродячие между собой грызутся. Засядешь в секрет, а они как начнут на тебя из кустов лаять — беда…

— Беда, — согласился Павел, думая о своем: «Понадобилось же судьбе-злодейке загнать меня на целых два года в этот заповедник с непугаными птицами, нетоптаными травами и одичавшими собаками!..» И неожиданно для самого себя он громко рассмеялся.

Смех среди ночной тишины, в дозоре, так удивил сержанта, да и самого Павла, что оба остановились и посмотрели друг на друга.

— Ты что?! — опомнившись, проворчал Пименов. Он даже хотел было дабавить: «Нашел время и место хохотать!», но, взглянув в освещенное луной, зачарованное лицо Онищенко, почему-то вспомнил свой собственный первый выход на границу, первое свое ночное дежурство и вдруг отметил про себя, что у этого вяловатого солдата симпатичное лицо.

— Ну ладно… В конце концов, это лучше, чем все время тосковать.

Сержант посмотрел на часы со светящимся циферблатом — по местному времени был час ночи, и они двинулись дальше по тропинке, проложенной рядом с контрольной полосой: сержант Пименов — впереди, рядовой Онищенко — за ним.

…В ближайшем селе часы показали четверть второго, а на заставе — два часа.

Было тихо. Было спокойно. Казалось, в такой тишине не может произойти ничего плохого. Но это только казалось…

2

Группа венгерских туристов состояла из семнадцати человек. Пока для них готовили номера, туристы ужинали в ресторане на первом этаже.

В зале, отведенном для иностранных гостей, посетителей было мало. За третьим от входа столиком сидел щеголевато одетый пожилой мужчина с усталым лицом. Он ничего не ел.

За тем же столиком женщина из туристической группы как бы нехотя ковыряла жареную картошку, безо всякого аппетита жевала ее, запивая минеральной водой, и рассматривала зал.

— Как хорошо, что нет этой оглушительной музыки, — сказала она соседу. — И не слишком яркий свет.

Мужчина промолчал.

— Что с вами, Имре? — спросила женщина. — До сих пор болят зубы?

— Невыносимо, — проворчал тот. — Я, пожалуй, пойду к себе. Извините, Тереза, но меня все сейчас раздражает.

Шумно отодвинув кресло, он поднялся и подошел к переводчику. Что-то тихо сказал ему, взял ключ от номера и вышел.

Утром следующего дня ровно в девять туристы должны были по заранее предусмотренному маршруту уехать в Киев.

Девушка негодовала:

— Какое безобразие! Всего-то одиннадцать часов… Неужели ты не мог договориться с этой коридорной? Хоть бы часок еще дала посидеть. Весь вечер испортила. Что за порядки в этих гостиницах!..

Высокий парень в шелковой тенниске, в пиджаке нараспашку и модных полосатых брюках, к которому обращалась девушка, пожал плечами.

— Давай провожу тебя. Где живет твоя подруга? Конечно, обидно, но что поделаешь…

Остановились на мосту через Уж. На реке появились мели, и лишь небольшие озерца воды поблескивали под луной. За мостом в густой темноте спал древний город.

Это было в Ужгороде в ту самую ночь, когда рядовой Павел Онищенко впервые заступил на пост по охране государственной границы.

— Удивительная река, — сказал парень. — Сухо — и курица вброд перейдет, а едва только пройдет в горах дождь — и катятся мутные волны, как на море. К утру, поди, опять разольется. Пока слабый дождик прошел, а в горах сейчас, может быть, ливень…

— «Они были вдвоем, и им хотелось плакать», — проговорила угрюмо девушка.

Парень не сразу понял ее — ведь только что шла речь о неспокойном норове реки.

— Нет, я не уйду! — воскликнула она. — Принципиально не уйду! Я не привыкла, чтобы со мной так обращались. Я им не щенок, которого можно вышвырнуть!

Асфальт был блестящим после дождя, и в нем, как в зеркале, отражались фары поздних машин и фонари.

— У меня утренняя репетиция только в одиннадцать, — сказал парень. — Прекрасно успею выспаться. Давай еще куда-нибудь сходим, если уж так получилось! Мне не хотелось бы в первый же вечер вот так глупо расстаться.

— Нет! — девушка упрямо тряхнула головой. — Я так не уйду. Они должны считаться и с моим достоинством…

— Ну что поделаешь, головой стену не прошибешь. В гостиницах свои порядки — в одиннадцать гости должны уходить.

— Но ведь мы ничего плохого не делали! — чуть не плача твердила девушка. — Знаешь, что я придумала? — сказала она, — Где твое окно? Я сейчас же вернусь в номер.

— Да ты что, Таня?! Не сходи с ума! Я не могу себя компрометировать. Если ты отколешь какой-нибудь номер, я попаду в ужасное положение перед администрацией гостиницы и Москонцертом. Завтра вечером начало гастролей.

— Ах, вот как! Так ты, оказывается, трус! Очень приятно! Вот и познакомились! Ну что ж, если и ты такой же учтивый, как коридорная, я уйду…

— Ты придешь на концерт?

— Не исключено. Хотя нет, я все-таки вернусь в гостиницу. Меня оскорбили, и я должна взять реванш. Где твое окно?

— Окно? Сейчас соображу. На третьем этаже, это ты знаешь, и, кажется, шестое слева… Да, шестое.

Они вернулись к гостинице и зашли за угол, остановившись у не освещенной с улицы стены.

— Пожарная лестница высоко… — сказала Таня. — А что это за труба проходит по стене?

Парень рассмеялся.

— Ну ты и отчаянная! Но если хочешь, попробуй. Будет о чем вспомнить. Тебя подсадить на трубу? Нет? Ну, как знаешь. Я буду ждать в номере. Свет не зажгу. А может, все-таки не стоит, Таня? А? Подумай. Я серьезно.

— Иди и жди. Я не шучу.

Перед тем как свернуть за угол здания, он остановился и еще раз оглянулся. Потом исчез.

«Хорошо, что я в брюках», — подумала девушка.

Постояв минут пять — чтобы парень успел дойти до своего номера, — она подпрыгнула, обхватила руками холодную трубу и взобралась на нее…

В номер туриста постучали. Это был переводчик.

— Разрешите, товарищ Хорват? Я привел вам зубного врача.

И переводчик пропустил вперед полную женщину в белом халате.

— Ах, зубного!.. Да, да, весьма признателен, — Имре болезненно поморщился.

— Попробую чем-нибудь помочь, — сказала женщина.

Переводчик одобрительно закивал:

— Разумеется! Надо же как-то спасать вас от этой боли, — обратился он к Имре Хорвату. — Ведь со вчерашнего утра мучаетесь. А вам следует отдохнуть. — Он обернулся к врачу. — Завтра нам долго ехать автобусом.

Хорват развязал шарф, которым была обмотана шея.

— Хорошо, что нет флюса, — успокоила больного врач.

Хорват сдвинул два кресла и, поставив поближе лампу, тяжело опустился в одно из них.

— Ну что ж, посмотрите, но зуб запломбирован, и мне не хотелось бы начинать лечение в дороге. Дома есть у меня свой врач, и, когда вернусь, я серьезно возьмусь за это дело. А сейчас я хотел бы ограничиться чем-нибудь болеутоляющим.

Осмотрев зубы Хорвата, врач сказала:

— Кариеса нет. Что ж, самое простое и самое действенное средство — анальгин. Примите таблетку на ночь. Можно еще и снотворное. Будем надеяться, завтра станет легче.

— Да, не повезло вам, Имре, — сочувственно вздохнул переводчик. — Сейчас принесу снотворное.

— Принесите, пожалуйста, буду вам очень благодарен.

Когда переводчик принес таблетку, Хорват поблагодарил его еще раз и попросил передать Лайошу Сабо, что играть с ним в шашки сегодня не сможем, потому что сейчас же ляжет спать. И пусть Лайош не стучит…

Ухватившись за подоконник, Таня подтянулась на руках и прыгнула в темноту комнаты.

— Виталий, это я, — весело сказала она.

Ей никто не ответил.

«Неужели он еще не вернулся в номер?»

Приступ озорства прошел, и она подумала, что второй раз уже не смогла бы по трубе подняться на третий этаж.

«А что, если я попала в чужой номер? Вот это номер!..» Она почувствовала себя так, словно ее окатили холодной водой. Теперь ей уже казалось невозможным снова встать на карниз и спуститься по той самой трубе, по которой она забралась сюда.

Что же делать? Она уже не рада была своей бессмысленной выходке. В номере царила тишина.

Таня решила выйти через дверь — номер Виталия, вероятно, где-то рядом. Если наткнется на коридорную, скажет, что забыла в номере какую-то вещь. Она подошла к двери — дверь была заперта. Чтобы не блуждать в темноте, включила свет.

Номер действительно оказался пустым. В углу стоял аккуратный импортный чемодан из мягкой, коричневого цвета кожи.

«А что, если сейчас вернется хозяин?!» — с ужасом подумала девушка.

Ключа нигде не было. Она погасила свет и снова подошла к окну.

«Надо уйти, — лихорадочно промелькнуло в голове, — если застанут здесь, мало ли что могут подумать!»

Таня легла на подоконник, потом поднялась, держась за косяк рамы и дрожащей ногой нащупывая карниз: только бы не поскользнуться! Она потеряла ориентацию и не знала, в какую сторону двигаться. Думала она теперь лишь об одном: как бы благополучно выпутаться из этой истории.

Страх, как известно, плохой помощник. Нащупывая каждый каменный бугорок, она начала продвигаться вправо вдоль стены, но внезапно замерла, вцепившись вытянутой рукой в раму соседнего окна и не имея сил пошевельнуться. Она уже готова была влезть в любое открытое окно и просить о помощи.

В этот момент ее заметили снизу. Какой-то старик, проходя по двору гостиницы, остановился, присмотрелся и вдруг завопил так громко и пронзительно, что водитель продуктового фургона, стоявшего перед складом ресторана, выскочил из кабины; в многочисленных окнах гостиницы вмиг появились любопытные головы и завертелись во все стороны, еще не зная, куда надо смотреть. Старик тут же скорректировал их внимание.

— Ты что там делаешь? Чего там лазишь? — прокричал он, доставляя удовольствие любопытной публике. — Я сейчас милицию позову.

Таня растерялась и крикнула в ответ первое, что пришло ей в голову, не ощущая бессмыслицы своих слов:

— Я в триста седьмой…

Сверху, наверно с четвертого этажа, — она не видела, потому что боялась шевельнуться, — донесся чей-то смех. От обиды и напряжения кровь ударила ей в лицо.

Из окна, за раму которого она держалась, высунулось перепуганное — белое даже в сумерках — лицо Виталия.

— Давай сюда! — прошипел он.

— Не могу…

— Воровка! — продолжал кричать снизу старик.

— Я не воровка! — не сдержалась Таня. У нее запершило в горле, и она заплакала — громко, открыто, понимая, в какое нелепое положение попала из-за своего легкомыслия.

Виталий оторвал ее одеревеневшую руку от рамы и буквально втащил девушку в свой номер, в дверь которого уже тарабанили дежурный администратор и коридорная.

…Минут через десять внизу, в холле, совсем юный милиционер расспрашивал свидетелей. Молоденькая коридорная плакала: она недавно здесь работает, и вот сразу такая неприятность.

— Я ведь сказала ей, что нужно уйти из гостиницы, что уже поздно. И она ушла. Откуда я могла знать, что она вернется через окно…

Виталий стоял взъерошенный, растерянный, с умоляющим лицом.

— Я не хотел… Я не думал, что она это сделает… Собственно, у меня завтра концерт. Я здесь на гастролях с Москонцертом… Я, честное слово, не знал… Очень прошу, не сообщайте дирекции!

— Вы давно знакомы? — спросил Виталия милиционер.

Таня, уже опомнившись, предупредила ответ:

— Это мой друг детства. Мы здесь случайно встретились. Мы хотели посидеть вечером, заказали ужин в номер… Разве нельзя?! Вдруг мне приказали выйти. Мне — приказали, понимаете? Я не привыкла, чтоб меня выгоняли. Я просто из принципа хотела вернуться! — Девушка торопилась, захлебываясь слезами, накручивая на палец измятый, испачканный тушью от ресниц платочек. — Из принципа!.. Через час я все равно ушла бы отсюда…

Прическа у нее вконец растрепалась, плечи были напряженно подняты, она не знала, что еще добавить, чтобы ее поняли, чтобы ей поверили и чтобы поскорее окончился весь этот кошмар.

В холле толпились любопытные. Старик, первым заметивший Таню на стене и очень этим гордившийся, громко возмущался:

— Вот она, молодежь, по окнам лазит! Видали мы таких! Ишь какая — гастролерша!..

Милиционер проверил Танин паспорт.

— Почему вы сейчас в Ужгороде, если прописаны в Киеве, Красовская? Что здесь делаете? — спросил он девушку.

— Я проездом…

— Я же говорил — гастролерша! — хмыкнул старик. — От таких все беды и несчастья! Не верю я ей. И вы не верьте, товарищ милиционер! Видите, какая расфуфыренная да размалеванная! А как нагло смотрит — на все ей начхать! Нахалка!

— А вы не оскорбляйте! — возмутилась Таня. — Никто вам не давал права меня оскорблять!

Милиционер подошел к телефону и вызвал машину.

— Придется проехать со мной в отделение, — сказал он Тане. — И вам, молодой человек, и вам, — обернулся он к старику.

— Я не поеду, — содрогнулась девушка.

— Это уже от вас не зависит, — нахмурился милиционер. — Поедете туда, куда надо. Если документы ваши в порядке, то вас, возможно, и отпустят. Но думаю, что придется заплатить штраф за нарушение общественного порядка. Это в лучшем случае. В худшем — можете получить пятнадцать суток…

— А я зачем должен ехать? — запротестовал Виталий. — Я ж не виноват!

— Гражданка Красовская была в вашем номере… И когда ее выпроводили, снова пробралась к вам. Так что вы в первую очередь причастны к этому делу, — объяснил милиционер. — В отделении все выясним.

Старик, счастливый тем, что задержал преступницу — а он был уверен, что Таня преступница, — с радостью согласился прокатиться в милицейской машине. Он был полон энтузиазма, чувство выполненного долга так и распирало его.

Виталий сразу сник. Тем временем женщина — дежурный администратор — совсем разволновалась:

— Такое у меня впервые! Двадцать три года работаю, а такого еще не было. Какой позор! Девушка — и в окно! И надо же чтоб в мое дежурство… На третий этаж!.. — Было заметно, что именно мысль о третьем этаже поразила ее больше всего.

Когда задержанные и свидетель садились в милицейский фургончик, у входа в гостиницу уже собралась толпа. Девушку провожали репликами:

— Хорошенькая!..

— Из-за таких хорошеньких знаете что бывает!..

— Говорят, через окна чемоданы вытаскивала. Смелая!

— И много ей дадут? — поинтересовался кто-то.

— Да уж дадут, не беспокойтесь!

— А этот стиляга подавал ей чемоданы. Целая шайка.

— Иностранцы смотрят. Туристы. Позор-то какой! — убивалась администраторша, заметив в толпе нескольких венгров.

Когда двери милицейского фургона с решеткой на окошке закрылись, Таня по-настоящему перепугалась. Но она не плакала, потому что напротив нее сидел этот старик, которого она ненавидела сейчас больше всех на свете. А возле него — милиционер.

Виталий, забившись в угол, сначала молчал, потом хрипло произнес:

— Я же говорил. Боже, я же говорил… Что ты натворила!

— Я натворила, я и отвечу, — сказала Таня. — А что, собственно, я натворила?

3

Еще мгновение назад здесь, за несколько сот метров от дома вдовы Каталин Иллеш, было тихо и спокойно. Только насекомые, эти ночные невидимки, изредка шуршали в траве. Где-то пискнула мышь, где-то треснула кора, упал жук вместе с листом, на котором сидел. Все звуки таяли в густой зелени, сливавшейся и с землей, и с небом. Всего только мгновение назад…

И вдруг… этот крик, такой неожиданный в глухой тишине двора.

— Думаешь, я старая дура и ничего не понимаю? Я все вижу и все понимаю — я еще не выжила из ума!.. — вырвалось из раскрытого окна дома Эрнста Шефера — родного брата вдовы Каталин Иллеш.

Еще до того, как этот крик поглотили ветви соседского сада, проснулся старый Коповски, который чутко дремал в своем дворе, под акацией.

Старик открыл глаза. Поднялся с раскладушки, окунул ноги во влажную от ночной росы траву и пошарил ими, нащупывая тапочки. Затем встал и направился к заборчику, разделявшему два двора.

Однообразная собственная жизнь ему давно уже надоела и он не отказывался от малейшей возможности сунуть нос в чужую. Любопытство его было беззлобным, похожим на любопытство ребенка, наблюдающего за недоступной ему игрой.

Летом старик частенько ночевал в саду. Приятно было просыпаться сизым утром от птичьих голосов и начинать день среди зелени, а не среди скучных стен, — он где-то слыхал, что зеленый цвет укрепляет нервы, и был с этим совершенно согласен.

Крик в доме Шефера не повторился.

Коповски потоптался у заборчика, который был чуть выше его головы, отодвинул доску, державшуюся на одном гвозде, как бы заранее смакуя события, которые вот-вот могли разыграться.

Но в соседнем доме, казалось, все затихло.

Коповски еще раз глянул на единственное открытое окно, задернутое матерчатой шторой, и уже хотел было вернуться на свою продавленную раскладушку, как голос жены Эрнста, толстухи Агнессы Шефер, снова взлетел над домом. Отчетливо, с нарастающей силой устремился этот голос в кромешную тьму, вонзаясь в заборы, каменные ограды, деревья, сараи…

Завертелся в конуре пес, но голос звучал свой, хозяйский, и он решил не вмешиваться.

— Ты не пойдешь! Никуда не пойдешь! Если твоя нога еще раз переступит ее порог, ты пожалеешь: я тебя тогда знать не знаю!.. А эту стерву я насквозь вижу. Я сама пойду к ней… — кричала старая Агнесса, от гнева путая немецкие слова с венгерскими и украинскими. Она словно забыла про поздний час, забыла, что ее могут услышать чужие люди.

— Тише, Агнесса. Заткни глотку. Окно открыто. Клянусь — плохо тебе будет! — пытался успокоить ее муж, мясник Шефер.

Затем старый Коповски с сожалением увидел, как захлопнулось окно.

«О ком это Агнесса говорила? — размышлял он. — Не о сестре ли мужа, Каталин? Никак не остынет, никак не простит ей наследства… И мужа все время подстрекает против нее. Э-э, дура баба. Сестра — это сестра. Сколько лет прошло, а все никак не успокоится. Дался ей этот участок — свой не хуже. Ну, Каталин, ясное дело, обделила братца. Хитрая баба, жила… Но, по правде сказать, все они такие — Шеферы. Что братец, что сестрица… Ни свое, ни чужое из рук не выпустят. Эрнст не отдал бы сестре и ломаного гроша, если б не муж Каталин — жандарм Карл Локкер. Его даже Эрнст боялся. А уж как повесили Карла, так Шеферам стало не до отцовского наследства… Хороша была в молодости Каталин — все мужчины заглядывались! Да и сейчас…»

Старик покачал головой, причмокнул губами и побрел назад под свою акацию.

«А как взял ее Локкер, как стал он тержерместером,[1] всю свою жадность показала. Людей, правда, не обижала, как ее муженек, но и от награбленного жандармом не отказывалась…»

Лечь Коповски так и не удалось. Громкий стук оборвал его мысли и заставил опять шмыгнуть к забору. У Шеферов стукнула дверь. Снова отодвинув доску в заборе, старик Коповски жадно впился в темноту.

Эрнст Шефер быстро сбежал с крыльца.

Внезапно снова распахнулось окно, отбросив широкую полосу света во двор и на забор, заставив Коповски шагнуть в сторону.

В окне появилась Агнесса.

— Ты этого не сделаешь, Эрнст! — уже умоляла она. — Ты пожалеешь меня и детей. Ведь правда, ты не сделаешь этого?..

Шефер направлялся к калитке. Огибая сарай, он на мгновение остановился и мотнул, как норовистый конь, головой. У Коповски заблестели глаза: не так уж часто ссорятся эти скрытные Шеферы.

Стараясь запомнить все подробности, он увидел, как сосед яростно толкнул калитку и решительно зашагал по улице. Потом Коповски добежал до своей калитки, приоткрыл ее и провожал Шефера взглядом до тех пор, пока мог видеть его тяжелую, тучную фигуру.

Взволнованная Агнесса отошла от подоконника и исчезла за шторой. Очевидно, ей было страшно оставаться одной в темноте, и женщина не выключила свет.

Слишком возбужденный, чтобы сразу заснуть, старик Коповски побрел в дом, разыскал в сенях кувшин и выпил холодного молока. Немного потоптался на крыльце, погладил кота, который проснулся и терся о его ногу, и поплелся обратно в сад.

Еще раз на всякий случай заглянув по пути в соседний двор, он пришел к выводу, что дальше наблюдать не имеет смысла, и снова заскрипел своей многострадальной раскладушкой, терзаясь мыслью: куда это Эрнст подался среди ночи?!

Понемногу успокоившись, старик снова заснул…

4

…Последнее, что еще ощущала Каталин Иллеш, была не боль. Ощущение боли в горле, сжатом безжалостным ремнем, заглушало невыносимое удушье — вены, голова, все тело налились горячим свинцом, мозг затуманился, и казалось, кто-то рвет ее на куски.

Каталин боролась, упиралась, весь ее крепкий организм сопротивлялся смерти. Одеревеневшими руками женщина никак не могла ухватить убийцу — это был профессионал, и, стоя позади жертвы и затягивая на ее шее тонкий кожаный ремень, он ловко увертывался от ее слабеющих рук. Она судорожно хваталась за ремень, пытаясь хоть немного оттянуть его, но и на это сил уже не хватало.

Перед ее глазами мелькали в темноте расплывчатые и легкие, как воздушные шарики, разноцветные звезды. Они все расплывались, кружились, сходились и расходились, сплетались и расплетались, становясь похожими то на причудливые лилии, то на мохнатых жаб, душивших ее, Каталин, своими отвратительными лапами. В ушах появился тонкий непрерывный свист, который все усиливался и усиливался.

Все, о чем думала она в эту ночь, все, что волновало ее до сих пор, ушло навсегда. Ночь, которая не предвещала никаких катастроф, внезапно остановила свое спокойное течение, замерла, а потом ударила, оглушила смертельным страхом и нечеловеческой болью.

«Избавиться от этой ужасной боли, от этого свиста, от которого разламывается голова, дохнуть полной грудью, жить, жить!..» Только это, и больше ничего! Ни о чем другом не могла она и думать, ни о чем не могла вспоминать. Словно и в самом деле не о чем было думать, будто бы не было ее девочек Евы и Илоны, которые спали в соседней комнате, не было ни радостей, ни страданий, не было двух мужей — Карла и Андора…

Неправда, что в последнюю минуту перед насильственной смертью глазам суждено увидеть всю прожитую жизнь. Это придумали беллетристы. Душа Каталин уже обессилела, и только тело ее еще боролось, только тело подсознательно жаждало: жить, жить, жить!..

С первым своим мужем Карлом Локкером она прожила недолго — перед самой войной вышла за него совсем еще девочкой. Во время войны Карл Локкер быстро дослужился до тержерместера и командовал жандармским участком. Был очень жесток с людьми, даже она, жена, боялась его тяжелого взгляда. А в конце войны, когда советские войска пришли в Закарпатье и они с Карлом и маленькой Евой собрались бежать на Запад, где жили родственники, Карла не стало…

Сознание то возвращалось к Каталин, то снова покидало ее. Из каких-то неведомых глубин возникали силы, чтобы бороться за жизнь, но их становилось все меньше и меньше…

Она осталась с ребенком на руках, и, возможно, только ради маленькой Евы ее не выслали отсюда, как этого требовали обиженные Карлом люди. А может, заступился и дядя Вальтер, который был коммунистом и которого Карл загнал когда-то в штрафной батальон. Вдова Каталин была молода и красива, вскоре посватался к ней венгр Андор Иллеш. С ним прожила тоже недолго, через пять лет он уехал на родину, в Будапешт, и только изредка напоминал о себе, присылая деньги и посылки для своей маленькой Илоны. Каталин пошла работать на лыжную фабрику. Специальности не было — научили, много лет подряд, пока росли и учились в школе Ева и Илона, она покрывала лыжи лаком.

Единственной радостью, единственным утешением и надеждой были девочки. Расцвели, словно розы. Белокурая Ева уже окончила школу и работала вместе с матерью. Темноволосая Илона — дочь Андора Иллеша — ходила в девятый класс. Каталин мечтала, чтобы жизнь ее дочурок сложилась не так, как у нее самой. Конечно, она не раздетая, не босая, не бедствует — кое-что получила в наследство от родителей, кое-что припрятала во время войны. Андор тоже умел делать деньги. Но сколько боли, сколько страха натерпелась она за свою жизнь!

А сегодня и не услышала, как внезапная смерть подкралась к ее одинокому дому на краю улицы…

Тугой ремень все крепче стягивал ей горло, последними ослепительными огнями вспыхивали в мозгу отрывочные проблески сознания. И вот уж Каталин сползла на пол и словно растворилась в ночной темноте так же, как расплылись и померкли в ее мозгу эти последние лучи света…

Она уже не узнала, что Илона и Ева были убиты в постелях — тем самым ножом, который она взяла на кухне, чтобы нарезать хлеб.

Когда старинные часы, отобранные когда-то Карлом у богатого еврея Бергера, пробили час ночи, дверь во двор тихо приоткрылась.

В доме Каталин Иллеш, в полной темноте, еще долго звучал отголосок этого гулкого удара часов. Потом наступила мертвая тишина.

5

Сразу бросался в глаза барьер, разделяющий помещение на две половины. За ним стоял стол с телефонами. Сержант с красной повязкой на рукаве — помощник дежурного — разговаривал за барьером с дружинником, словно не замечая, как нервничает сидящий на скамье бородатый парень, как то и дело одергивает он пиджак и поправляет указательным пальцем роговые очки, как растерянно поглядывает на своих друзей, пришедших его выручать, — двух парией и маленькую, хрупкую девушку в брючном костюме.

Молодой милиционер, приведший Таню и Виталия, подошел к столу и положил на него два паспорта.

«Хорошо, что хоть паспорт оказался с собой», — подумала Таня. Она подошла к самому барьеру и, в упор глядя на сержанта, стала ждать, пока он освободится.

— Ну, что у тебя, Анатолий? — спустя несколько минут спросил сержант милиционера.

— Гостиница.

— А-а… Подожди, я вот с этим волосатым сперва разберусь. — Он мельком глянул на Таню, — по-видимому, ему не понравилось, как нетерпеливо она смотрит. — Ну что, допрыгалась, подружка?

— Я вам не подружка, — резко ответила Таня.

— Ишь какая бойкая! Ну, посиди, посиди там, в коридорчике. А эти, — крикнул сержант на Виталия и старика, — с нею? Пускай тоже посидят. Я сейчас закончу.

Коридор был узкий и короткий и вел в тупик — в конце его виднелась деревянная перегородка. И все-таки помещались в нем три распахнутых двери и ряд из шести стоявших рядом столов. Барьер через открытую дверь не был виден — его заслонили спины двух парней, таких же длинноволосых, как их задержанный приятель.

— Так что будем делать, а? — послышался голос сержанта. — Наказать тебя как следует? Сообщить в институт? Оштрафовать?

— Не надо, — жалобно пробормотал бородач.

— Не надо? А что надо? Пятнадцать суток? Могу по знакомству и об этом похлопотать. А?

— Я прошу прощения у товарища дружинника. Я не хотел его задевать. Просто он под горячую руку попался.

— Под горячую руку?! А ты его оттолкнул. Что же ты молчишь? Было или не было?

— Было, — хмуро признался бородач. — Отпустите меня, товарищ сержант, честное слово, больше не буду! Честное слово! Ну, простите меня, пожалуйста, прощения прошу. Ну, пожалуйста!

И вдруг Таня услышала всхлипывания — бородач заплакал!

«Боже мой, как противно! — с отвращением подумала она, на миг позабыв о своих неприятностях. — Разве можно так унижаться!»

Двое друзей и девушка начали просить сержанта и дружинника, чтобы они простили бородача, никуда не сообщали, поверили его честному слову.

— Знаете, товарищ сержант, это на него что-то нашло. Вообще-то он хороший, тихий парень. Никогда не ругается — просто у него сегодня в институте случилось кое-что. А теперь еще и это. Он по глупости, по молодости.

— Ничего себе по молодости! Совершенно взрослый, за поступки свои должен отвечать.

— Товарищ сержант! Он на самом деле хороший человек. Семья интеллигентная. Первый раз с ним такое. И — последний! Отпустите его. Мы за него ручаемся. Так нехорошо получилось.

— Хорошие у тебя друзья, Клумак. Ничего не скажешь. Даже девушка тебя, грубияна, защищает. А постричься все-таки надо. Нечего людей стращать — до самых глаз зарос.

— Так он ведь поэт! — с благоговением сказала девушка.

— Поэт? — удивился сержант. — Как же он пишет, если так разговаривает на улице? Что он может сказать людям? Что у него за душой?

— Зачем вы так говорите, вы же не читали его стихов! — обиженно ответила девушка. — Правда, он еще молодой, но будет, будет печататься. Вот увидите.

— Гм, — вздохнул сержант. — А постричься все-таки придется.

— Я постригусь, — захныкал бородач. — И побреюсь.

— Хорошо. Приведите себя в порядок и завтра зайдете ко мне в человеческом виде. Тогда и поговорим. Идите.

— Спасибо! Большое вам спасибо! Я обязательно постригусь! Спасибо большое!

Таня видела, как бородач вместе с друзьями едва ли не бегом направился к выходу. Он все еще сутулился, не успев расправить плечи, но глаза его уже усмехались, как будто бы это вовсе не он минуту назад так постыдно ныл и канючил.

— И не ругайся больше никогда, — бросил ему вдогонку сержант. — Еще раз попадешься — пощады не жди!

— Все понятно. До свиданья!

Дружинник вышел следом за ними.

— Ну, Анатолий, давай сюда свою гостиницу. Слышал, вчера Юрку во время задержания чуть не зарезали хулиганы? Ох и дадут им теперь — на полную катушку!

Когда Таня, Виталий и старик снова очутились в комнате дежурного, у барьера, сержант встал, закурил и устало потер лоб.

— И что же в гостинице случилось? — он развернул паспорта и взглянул на Виталия и Таню, сверяя фотографии. Потом остановил взгляд на старике, который начал уже ворчать, что ему давно пора домой. — А это кто, свидетель?

Милиционер кивнул.

— Не понимаю, — быстро заговорил Виталий. — При чем тут я?! Я посидел с ней вечером, и все. У меня утром репетиция, а потом концерт в Муздрамтеатре. Я должен выспаться. Я здесь с Москонцертом. Отдайте мне паспорт и отпустите.

— Тише, тише… Не шумите… Сейчас все выясним.

Таню внезапно охватило безразличие. Даже сама удивилась, до чего ей стало скучно и безразлично, как дальше будут развиваться события.

— И вообще какое я имею отношение к этой ненормальной? — не унимался Виталий. — Если бы я знал, что она на такое способна, я бы ни за что с ней не связывался. Я ведь и знаю-то, знаю ее всего несколько часов. Это, конечно, было легкомысленно с моей стороны — приглашать ее в номер, но мы ничего плохого не делали — только поужинать хотели. В одиннадцать она ушла… А теперь мне и правда нужно идти спать, у меня завтра рабочий день.

«Ну и трус. И предатель», — почти спокойно констатировала про себя Таня.

— Девушка говорила, что вы — друг ее детства, а вы заявляете, что познакомились сегодня, вернее, вчера, — заметил милиционер, глянув на часы. — Что вы на это скажете, Красовская?

— Ничего не скажу. Он говорит правду, — и она презрительно посмотрела на Виталия, который сразу же отвел глаза.

— Что вы делаете в Ужгороде? — спросил милиционер.

— Я уже говорила. Проездом.

— Где остановились?

— У подруги.

— Чем занимается ваша подруга? Кто она? Адрес.

— Она студентка. И не нужно ее трогать. Она ни при чем. Я виновата — со мной и разбирайтесь!

— Куда едете?

— В Мукачево.

— Зачем?

— По личному делу.

— По какому такому личному?

— Это касается только меня.

— А все-таки?

— У меня там жених.

— Где он работает? Адрес.

— Он служит — пограничник… — ответила Таня. — И больше не будем об этом говорить.

— Где вы работаете?

Тане показалось, что голос сержанта зазвучал насмешливо.

— Художница.

— Хорошо. А что вы делали на карнизе гостиницы? — усмехнулся сержант.

— Я уже тысячу раз объясняла…

— Воровка она, — не выдержал старик. — Что же еще! Ишь что надумала — по окнам лазить! Все это она врет, что к нему шла. Я сам видел, как она из одного окна вылезла, а в другое лезла…

Усилием воли Таня отключилась: рассматривала пол, стол, стену, старалась не думать ни о чем другом, чтобы не слышать, что плетет этот старик. Ощутила, как горькая волна раздражения и презрения прокатывается по сердцу. А старик все говорил, говорил, говорил…

Наконец сержант остановил этот поток слов, обратившись к Тане:

— Вы были и в других номерах гостиницы?

— Да. В одном. Случайно попала не в то окно. Там никого не было, но я сразу же вылезла оттуда. Тогда меня и заметил этот… — она пренебрежительно кивнула в сторону свидетеля.

Старик вскинул голову, но сержант не дал ему говорить, сказав, что и так уже все ясно, и выпроводил. Тот направился к выходу, глубоко неудовлетворенный тем, что его не выслушали до конца.

Виталий попросил разрешения закурить и отошел в угол.

Сержант коротко записал суть происшествия в книгу.

— Итак, красавица, шатаетесь с малознакомыми мужчинами по гостиницам, лазите к ним в окна. Прекрасная характеристика! — сказал сержант, закончив запись и, видимо, считая своим долгом провести воспитательную работу. — М-да… И жених, говорите. Пограничник. Это же надо — придумать такое! У наших пограничников, красотка, таких невест не бывает… — И он с издевкой во взгляде уставился девушке в лицо.

Этот взгляд словно хлестнул ее плетью по глазам.

— Вы — тупица и дурак, хоть и в форме, — тихо, но выразительно сказала она.

От неожиданности сержант вздрогнул, растерялся и, не зная, что сказать, ляпнул:

— А ты… Знаешь, кто ты? Ты — настоящая шлюха! Вот!

Теперь замерли все: и Виталий в углу, и молодой милиционер с открытым от удивления ртом, и сам сержант. Наступила такая гнетущая тишина, что было слышно, как под досками пола шуршит мышь.

И среди этой тишины Таня перегнулась через барьер и влепила сержанту звонкую оплеуху.

— Ну теперь вы точно сядете! — воскликнул молодой милиционер, побагровев.

После этого с Таней случилась истерика, а сержант забегал по комнате, не находя от возмущения слов. Пока милиционер отпаивал девушку водой, он повторял как заведенный: «При исполнении служебных обязанностей… При исполнении…»

Но Таню охватило уже полное безразличие ко всему.

Она понимала: утром ее отведут к народному судье, и тот, не задумываясь, влепит ей пятнадцать суток. Потом ее отправят назад, в Киев, и она так и не увидит своего Павлика.

6

Задержавшись на работе до поздней ночи, подполковник милиции Коваль вызвал из министерского гаража машину. Убрал со стола разбухшие папки и спрятал их в сейф. Потер покрасневшие веки — страшно хотелось спать.

Коваль вздохнул: наверно, и в эту ночь сразу заснуть не удастся. Только ляжет, закроет глаза — замелькают столбики, линейки граф. Они так растравляют душу, эти бесконечные столбики, что он встает, включает свет и хватает первую попавшуюся книгу — только бы уйти от наваждения.

Такое с ним случалось и раньше. Даже во время отдыха. Однажды удалось ему вырваться на Десну, два дня просидел он с удочкой, не отрывая глаз от красно-белого поплавка. Рыбы привез не очень-то много, но неделю после этого спать не мог — так все время и стоял перед глазами этот поплавок.

Не спалось ему и в те трудные дни, когда спасал он ошибочно осужденного художника Сосновского и когда выпало на его долю нелегкое расследование дела его земляка Ивана Козуба. Но тогда бессонница была вызвана другими, более серьезными причинами. А теперь такое творится с ним каждую ночь и выматывает нервы больше, чем вся дневная работа.

Коваль сел в машину, опустил стекло на дверце и, когда «Волга» тронулась с места, почувствовал, как ночной ветерок холодной ладонью погладил его исхудавшее лицо. Подумал, что сейчас увидит Наташку — войдет в ее комнату на цыпочках и посмотрит, как «щучка» спит. А спит она всегда «бубликом», с детства привыкла обнимать руками колени. Отцовские чувства переполнили сердце подполковника. С тех пор как перевели его в министерство, он еще реже стал видеть дочь, — только записки читает, которые оставляет она на кухонном столе.

Черная «Волга» неслышно плыла под каштанами, схватывая и отбрасывая зеркальными боками ночные огни. Была ночь на шестнадцатое июля.

Многое произошло в эту ночь на земле. Много хорошего и много плохого. Многое не осуществилось из того, что могло и должно было осуществиться. Так уж устроен мир, и еще не дошли руки до того, чтобы раз и навсегда изменить его к лучшему. Тем паче, что людей тоже так много, но не все стремятся к одному и тому же. Бывает, одни руки разрушают то, что усердным и тяжким трудом создали другие.

В эту ночь миллионы людей, выключив телевизоры, легли спать перед завтрашней сменой, а другие миллионы встали на их места. В эту ночь, думал Коваль, в эту самую минуту, когда едет он по темным улицам и переулкам древнего города, где-то происходят непоправимые катастрофы — где-то далеко, а быть может, и совсем близко, рядом, за каким-нибудь погасшим окном.

Но ведь в эту минуту, рассуждал подполковник, происходят и счастливые встречи, о которых на долгие годы останутся у людей приятные воспоминания.

— Простите, Дмитрий Иванович, — перебил его мысли водитель, — курево забыл в гараже. Нельзя ли у вас? Трудно ночью без этого чертова дыма.

Коваль протянул ему пачку «Беломора». Водитель взял папиросу.

— Возьмите все. У меня дома еще есть.

— Спасибо. Хватит одной. Я курю сигареты. Вот довезу вас, заеду на вокзал, там куплю. И в гараже несколько штук осталось.

Водитель умолк, прикурил, затянулся, и Коваль снова погрузился в свои мысли.

Люди, думал он, и одни, и другие, и пятые, и десятые, — все, даже те, которые не видят дальше собственного носа, своими личными проблемами не ограждены, не изолированы от проблем общественных. Разбросанные по необозримым пространствам, они так или иначе связаны единой для всех сегодняшней жизнью. Приходят и уходят поколения, и тех, кто живут в одно и то же время, неспроста называют современниками. И если случается что-то в темном или светлом углу этой жизни, каждый в известной мере к этому причастен и за это ответствен. Потяни простыню за угол — все ее точки и морщинки, пусть незаметно для глаза, а сдвинутся, отзовутся.

«Ну, поехал! Расфилософствовался на ночь глядя!» — оборвал себя Коваль, пытаясь иронией заглушить неотступное, почти болезненное ощущение ответственности за все, что происходит на земле.

Переведенный с беспокойной, но живой интересной оперативной работы в министерство, где угнетали его ворохи бумаг, Коваль изнемогал, как птица в клетке.

«Хотя, честно говоря, какая уж там из меня птица! — рассердился на себя подполковник. — Просто хорошая ищейка, и все. Зачем мне это повышение по службе, я ведь практик, черт побери! Честное слово, лучше трястись в старом газике, чем разъезжать в этой убаюкивающей «Волге».

Машина остановилась. На старой улице было совсем темно. Частные домики, зажатые железобетонными челюстями новых массивов, доживали здесь свой век.

— Спасибо, Петр Васильевич, — сказал подполковник, тяжело выбираясь из машины. — До свиданья.

Мягко захлопнулась дверца, «Волга» развернулась и скрылась в темноте, а Дмитрий Иванович вошел в свой сад и по хрустящему гравию дорожки пошел к дому.

Из одного окна падал свет, и на его фоне покачивались тяжелые гроздья сирени, которую когда-то давно посадил он вместе с маленькой Наташкой.

Свет этот и обеспокоил Коваля (почему Наташка так поздно не спит?), и обрадовал (хоть несколько минут можно будет с ней поговорить: этим летом она не поехала, как обычно, в пионерский лагерь, а осталась после сессии в городе, но все равно пропадает целыми днями то на пляже, то у друзей в Дарнице).

Коваль не сердился, что она так редко бывает дома, только временами становилось ему одиноко и беспокойно, и тогда он слонялся из комнаты в комнату, включал и выключал телевизор, радиолу, разговаривал сам с собой.

Войдя в сени, он услышал Наташин голос, — взволнованный, неестественно напряженный.

«С кем так поздно? А-а, по телефону! — Подполковник посмотрел на часы. — Начало второго!»

— Не знаю, что ты подумал, — говорила Наташа. — Нет, на пляж не пойду. Да, обиделась. Надо быть скромнее и выбирать выражения. Конечно, твой язык! Можешь наказать его — оставить без сладкого! — Наташа рассмеялась. Как показалось Ковалю, слишком громко. — Ну, ладно, не прибедняйся! Целуешь трубку? Вот чудак! Ты, ты… — Только теперь Наташа заметила вошедшего отца. Она умолкла на полуслове, потом прыснула в трубку и закончила разговор сугубо официально: — Всего хорошего! Звоните! Всегда вам рады!

Не дождавшись ответа, бросила трубку на рычаг, подбежала к отцу и спрятала свой хитрый носик в мягких отворотах его штатского пиджака.

— Застукали на месте преступления, гражданин начальник! Как я рада тебя видеть, Дик! Я так соскучилась по вас, дорогой Дмитрий Иванович Ко… Если бы ты знал! Сегодня я полдня звонила тебе, но все напрасно.

— Я тоже рад тебя видеть, щучка. Чем угощать будешь, полуночница?

— Могу предложить коктейль.

— Коктейль?!

— Да. Компоненты: чистый кипяток типа «белая роза» плюс чай «цейлонский» из первых рук, по первому требованию и специально для вас!

— И сахар-рафинад, наверно? Или песок?

— Боже, какой же вы догадливый! К чаю, — пирожки с мясом под кодовым наименованием «ухо-горло-нос». И вишни. Но на ночь наедаться вредно.

Коваль взял домашние туфли и направился в гостиную, к старому зеркальному шкафу. Переодевшись, сел на диван и стал смотреть, как Наташа быстро и ловко ставит на стол стаканы, разливает заварку, кладет на тарелку пирожки, которые, судя по их виду, только что шипели в масле.

— Послушай, товарищ Коваль, у тебя притупилась бдительность. Деградация профессионала? — трещала Наташа, вертясь вокруг стола.

— Боюсь, ты права. Чувствую, скоро притупится. А что, опять чего-то не заметил? У тебя новое платье?

— Не угадал. Ты дома, наверно, расслабляешься. Это платье я ношу второй год.

— Так что же? — Дмитрий Иванович сел за стол, с наслаждением отхлебнул горячего чая. — Признавайся.

— Новые портьеры! Эх ты, Мегрэ! Сегодня купила. Здорово?

Она села напротив него, веселая, светлоглазая, так похожая на мать. Только четкие очертания губ и цвет коротко подстриженных волос унаследовала от него.

Подполковник думал о том, как все-таки трудно воспитывать девушку, у которой нет матери. Он нередко попадал в сложное положение, не зная, может ли он спрашивать о том, о чем должна была бы спросить мать, в данном случае — с кем она так любезно разговаривала по телефону в начале второго часа ночи и какие у нее отношения с этим человеком.

По беспокойному взгляду отца Наташа догадалась, что его волнует, и сама пришла на выручку:

— Это мой хороший приятель. Заслужил нахлобучку, но я сегодня добренькая. Не переживай. Это не очень серьезно.

— А Валентин Суббота? — решился спросить Коваль, раз уж она сама разговорилась. — Вы поссорились?

— А что Суббота, — схитрила Наташа, — после субботы, как известно, бывает воскресенье… и так далее… А если по правде, то твой Суббота слишком прямолинейный человек. И сухой. Не просто следователь, а крючкотвор. Мне даже кажется, что он карьерист. Впрочем, не знаю, тебе виднее, конечно. Но я в нем разочаровалась. Да в конце концов, чего ты волнуешься, Дик? Замуж я пока не собираюсь. И «коктейлем» по вечерам долго еще буду тебя обеспечивать. Хотя, честно говоря, не знаю, сколько еще времени он тебе самому будет нужен. — И она лукаво взглянула на отца.

— Что? — только и смог вымолвить Коваль.

— А ничего! Вот звонила тебе тут некая особа. Голосок такой ласковый и очень милый. Пропела: «Дмитрий Иванович дома?» И дальше: «Простите, не знаю его нового служебного телефона, не можете ли вы мне его дать?» Я дала. Она тебе дозвонилась?

— Нет.

— А кто это?

— Пока еще не знаю, — уклонился от ответа Коваль, хотя сразу догадался, о ком речь.

Ружена долго была в геологической экспедиции, поэтому и не знала его нового телефона. Он никогда не приглашал ее домой, никогда не говорил о ней Наташе, боясь оскорбить память Зины.

Познакомился он с Руженой в прошлом году, когда ее муж, тоже геолог, попал в автомобильную катастрофу и погиб. Дознание проводил следователь из автоинспекции, а Коваль только помог несчастной женщине в трудную минуту. С мужем Ружена жила плохо. Он изменял ей, пил. И теперь, неожиданно почувствовав дружескую поддержку незнакомого подполковника милиции, она откровенно рассказала ему о своей жизни, о детском доме, в котором выросла.

Виделись они редко, сначала просто как хорошие знакомые. Потом эти встречи стали более частыми и необходимыми обоим. Но во что это выльется, не знали ни он, ни она.

— Ты изменился, отец, — сказала Наташа. — Неужели и на новой работе тоже какие-то неприятности?

— Нет, на работе — все в порядке. Правда, твой папаша понемногу превращается в канцелярскую крысу. Наверно, именно это и бросается в глаза?

— Конечно. Что-то мышиное уже вырисовывается, — засмеялась Наташа. — Неужели тебе не нравится новая служба? Такие широкие возможности открываются — целая республика. Или слишком много работы?

— Я привык делать дело своими руками. Предвидеть и упреждать события, влиять на них. А здесь… Здесь я чиновник, и это мне, щучка, не по нутру. Мне действовать хочется — оперативно принимать неотложные решения, зная, что от этого зависят не только судьбы людей, но иногда и их жизни. А здесь людей я не вижу — ни их лиц, ни чувств, не слышу их слов — одни только бумаги и запах копирки. Сижу, что называется, на теплом месте. И кое-кто, ты понимаешь, щучка, даже завидует. И трудно другой раз объяснить, чем меня это теплое место тяготит.

— А почему бы тебе в таком случае не вернуться на старое. Ну хотя бы обыкновенным инспектором? — она вздохнула. — Я-то думала, что здесь тебе легче, спокойнее. Как ни крути, а ворошить бумаги — это не за убийцами гоняться. — Наташа сморщила нос, чтобы смешной гримасой смягчить некоторую бестактность своих слов. Она ведь довольно прозрачно напомнила отцу о годах, которые, хочет он того или нет, ограничивают его возможности. В самом деле, не может же он теперь резвиться, как молодой сыщик.

— Налей мне, пожалуйста, еще, — попросил он. — Я и сам над этим задумываюсь. Хотя, боюсь, из управления — прямая дорога на пенсию. Правда, сотрудники нашего отдела тоже ездят в командировки. Но редко. Да хватит об этом, не пора ли на боковую? Завтра с девяти у меня такой же, как сегодня, бумажный денек.

Неожиданно осенила его новая мысль: дело, в конце концов, не в бумагах. И в областном управлении он тоже не был избавлен от них, но это не мешало ему принимать участие в розыске. Дело, наверно, в другом. Когда-то самым главным казалась ему оперативная реакция на преступление: погоня, расследование и конечно же — неотвратимость наказания. Он и теперь по-прежнему считал эту деятельность милиции очень важной. Но с каждым днем азарт охотника, который преследует опасного зверя, все больше вытеснялся в его сознании чувством неудовлетворенности тем, что трагедия все-таки разыгралась, что какой-то человек стал жертвой убийцы, а он и его коллеги не сумели преградить путь оголтелому преступнику.

Это неодолимое желание предотвратить то, чего могло бы и не случиться, это стремление, которое стоит во главе угла всей деятельности милиции, особенно остро ощутил он, когда стало известно ему все, что происходит на территории республики в течение суток.

Все больше стала донимать мысль, что, пока он знакомится в своем кабинете со сводками, анализирует правонарушения, совершенные в той или иной области, он начисто лишен возможности оперативно включиться в события, броситься по горячим следам и, спасая чью-то жизнь, схватить преступника.

Наташа заметила, что отец, задумавшись, забыл о чае, который она поставила перед ним.

— Остынет!

— Ах, да… — спохватился подполковник. — Спасибо, больше не хочу.

— Но ты же просил!

— Нет, спать, спать! — Он взглянул на часы. — Скоро два ночи! Мы с ума сошли. Сейчас же ложись. Со стола завтра уберешь.

Когда Дмитрий Иванович лег на свой диван в кабинете и, надев очки, углубился в том Геродота, чтобы перед сном хоть немного пройтись по улицам древнего Вавилона, часы в гостиной гулко пробили два.

В это время далеко за Карпатскими горами по местному времени был только еще час ночи. В небольшом городке, в конце Староминаевской улицы, неподалеку от советско-венгерской границы, погибла Каталин Иллеш и истекали кровью ее дочери Илона и Ева.

Миллионы людей никогда не узнают ни о Каталин, ни о Илоне и Еве, а их соседи и другие жители городка с ужасом подумают о том, что убийцы могли бы в эту ночь нагрянуть не в дом Иллеш, а, скажем, в их собственный. И трагедия только таким образом слегка затронет их души.

Но нескольких человек событие это коснется непосредственно, хотя они были в это время далеко от пограничного городка и раньше не имели о нем ни малейшего представления.

Среди этих людей — подполковник милиции Дмитрий Иванович Коваль и его дочь Наташа.

II

Шестнадцатое июля

1

Отблеск утреннего солнца лег на потемневшую от времени обложку книги происшествий. Докладывая начальнику милиции майору Романюку о своем дежурстве, лейтенант Габор книгу даже не раскрыл: происшествий ни в минувшую ночь, ни в остальное время суток в этом тихом закарпатском городке не было никаких.

Романюк почувствовал, как хорошее настроение, появившееся у него с самого утра, все сильнее охватывает его. Улыбаясь, он не без удовольствия посмотрел на стройного лейтенанта — недавнего выпускника школы милиции, положил руку на книгу. Тисненная под кожу обложка приятно ласкала ладонь.

Лучи солнца тем временем ворвались в кабинет, заглянули в шкаф, где стояли под стеклом развернутые папки с грамотами и благодарностями, с поздравлениями по случаю годовщины милиции, Первого мая и Дня Победы. И даже то, что на полированной поверхности шкафа стал виден тонкий слой пыли, не испортило майору настроение.

Отпустив дежурного, Романюк позвонил в исполком, чтобы узнать, появился ли председатель, которому он каждое утро докладывал обстановку.

Шагая в райсовет, майор любовался аккуратно подметенными улицами. Он хорошо знал свой небольшой городок и в свободное время часто думал о том, что эти улицы были свидетелями многих исторических событий: от набегов половцев, борьбы против униатов, венгерских и чешских феодалов — до воссоединения Закарпатья со всей Советской Украиной. И сейчас тешила его взгляд чистенькая брусчатка мостовой, которая знавала некогда и кровь, и розы. Вспоминал, как был напуган, впервые приехав сюда мальчишкой из далекого горного села, как потом здесь учился и как ходил по этим улицам с красным знаменем.

Мимо него, здороваясь, быстро шли люди — кто на работу, кто в магазин или на рынок. Все знали начальника милиции, кое-кто даже с мальчишеских лет.

В кабинете председателя исполкома, несмотря на раннее время, царило оживление. Звонили телефоны. Приходили и уходили люди. Взяв трубку, председатель передал ее начальнику милиции:

— Тебя.

— Романюк слушает.

И сразу же на волевое, загорелое лицо майора упала тень, казалось даже, что оно почернело. Большой нос заострился, губы сжались, а ямочка на подбородке словно стала глубже.

— Да, да, — ответил он, переводя дыхание. — Вызывайте судмедэксперта и эксперта-криминалиста. Охрану пока что обеспечит участковый. Мне — машину.

Положил трубку и несколько секунд сидел молча, не отвечая на немой вопрос председателя.

— Вот так, Иван Андреевич, — наконец произнес он. — На Староминаевской убита вдова и две ее дочери. В двести десятом доме. Это у леса. Больше пока ничего не известно. Пойду.

Прошло еще несколько минут, в течение которых Романюк словно обдумывал трагическое сообщение, потом встал и быстро вышел из райсовета. Вскоре милицейский газик на большой скорости мчался по тем улицам, которые только что казались ему прекрасными.

Теперь все изменилось в представлении Романюка. Утренний воздух уже не был напоен запахом земли и цветов, солнце словно исчезло — все вокруг потемнело. У майора появилось такое чувство, как у человека, который блестяще отвечал на экзамене и неожиданно споткнулся на простом вопросе. Растерянно и удивленно смотрит этот человек на свой провал. И в областном управлении внутренних дел, и в министерстве майор Романюк всегда был на самом хорошем счету: способный и очень толковый, несмотря на свою молодость, руководитель отдела милиции. И вот тебе на!

Газик проскочил мимо церкви и выехал на длинную улицу. Майор попытался представить себе место преступления. Номер дома Иллеш ни о чем не говорил. Все дома на Староминаевской были похожи друг на друга: украшенный резьбою фасад, выходящий на улицу, длинные боковые стены, затененные садовыми деревьями или увитые виноградом. Построены добротно, на века. Некоторые — старые, другие — совсем новые, но все имеют одинаковый вид.

Где же он, двести десятый? Романюк с нетерпением посмотрел на водителя. Пожилой старшина служил последние дни. Поняв начальника с одного взгляда, он прибавил газу, выжав из машины все, на что она была способна. И вот уже майор увидел толпу. Конечно же собралась она у дома Иллеш. Мальчишки залезли на забор и оттуда заглядывали в сад. Там уже был прокурор вместе с судмедэкспертом Мигашем и участковым инспектором.

Выезжая на Староминаевскую, Романюк уже из машины по рации поднял на ноги всех работников уголовного розыска и дал указание как можно быстрее собрать подробные сведения о родственниках Иллеш.

Милиционеры и дружинники следили за реакцией толпы возле дома Иллеш, прислушиваясь к репликам и суждениям, которыми обменивались люди, часто противоположными, — о том, кто бы это мог убить вдову с детьми, с кем она была близка, и тому подобное; расспрашивали соседей о жизни, привычках, знакомствах вдовы и ее дочек, выясняли, не слышал ли кто-нибудь из них крика среди ночи, не видел ли поблизости каких-либо знакомых или незнакомых людей…

Толпа росла. На окрики милиционеров: «Граждане, разойдитесь!.. Ничего интересного тут нет!..» — не очень-то обращали внимание.

Давно уж не было в городке такого трагического происшествия, пожалуй, с тех пор, как установилась здесь Советская власть. Люди привыкли к размеренной, спокойной жизни, и только мелкие бытовые раздоры иногда нарушали ее налаженный ритм. Убийство словно всколыхнуло в душах давние страхи, и тени прошлого ожили перед глазами людей.

Вместе с начальником уголовного розыска капитаном Вегером, судмедэкспертом Мигашем и двумя понятыми Романюк вошел в дом. Следом за ним вошел и районный прокурор Стрелец.

В комнатах было темно. Утренний свет почти не пробивался сквозь ставни, и только широкая полоса света из прихожей выхватывала из полумрака часть гостиной, распахнутые дверцы шкафа, в центре комнаты — круглый стол, накрытый на две персоны, и на полу — труп Каталин, над которым уже склонился врач.

В коридоре и комнатах стоял гнетущий запах. Его не развеивал слабый поток воздуха из прихожей — он только шевелил пух, которым усыпан был весь пол. Романюк приказал сиять ставни, и свет хлынул в гостиную, безжалостно вырисовывая подробности зверского убийства.

После того как мертвая Каталин была сфотографирована, эксперт Мигаш снял с ее шеи узкий кожаный ремень и сделал снимок синей странгуляционной борозды на шее.

С тяжелым сердцем вошел Романюк в спальню. Ставни сняли и здесь, и от того, что он увидел, стало жутко даже ему — человеку, привыкшему вроде бы ко всему. У младшей девочки — Илоны (она полуприкрыта была искромсанной ножом периной) — зияла в спине широкая рана. Старшая, Ева, лежала поперек кровати, свесившись головой вниз. Ее расплетенная коса, пол и постель были забрызганы кровью.

За время своей милицейской службы, особенно когда работал в Прикарпатье и вылавливал бандеровцев, Романюк насмотрелся всяческих страхов. Но сейчас, глядя на это изуверство, почувствовал, что его начинает поташнивать, и вышел во двор.

Прокурор Стрелец, выйдя следом за ним, попробовал завести разговор, но Романюк, насупившись, молчал. Ведь в этой трагедии была и их вина: не сумели заметить беду, которая наверняка не один день кружилась вокруг дома вдовы, не смогли предупредить несчастье, преградить ему путь. Романюк понимал, что это чувство вины еще долго будет над ним висеть. Он осмотрел двор, сарай, где Каталин Иллеш с вечера заперла корову, следы сапог и ботинок. Работники уголовного розыска высказали соображение, что ночью тут побывал не один человек.

Когда эксперт Мигаш с инспектором Козаком и понятыми закончили свою работу и трупы убитых были отправлены в морг, майор приказал организовать охрану дома, пригласил в машину прокурора и уехал.

Вскоре в длинном просторном кабинете Романюка на втором этаже старого здания милиции собрались офицеры, которые должны были войти в оперативно-следственную группу по розыску убийц Каталин, Илоны и Евы Иллеш.

2

Солнце появилось над древним Ужгородом внезапно — словно скатилось с дальних перевалов. Вот высветило оно высокие дома студенческих общежитий на левом берегу Ужа, затем, перебравшись через мост, заиграло в зеркальных окнах интуристовской гостиницы, по праву считавшейся украшением города.

У подъезда гостиницы, несмотря на ранний час, уже толпились туристы. Под широким козырьком у входа были сложены их вещи, рядом стоял пустой «Икарус». В ожидании посадки туристы из Венгрии радостно улыбались солнцу. А переводчик бегал тем временем по гостинице в поисках водителя.

Лайош Сабо, Имре Хорват и Тереза Чекан стояли немного в стороне от остальных. Так получилось, что они одновременно получали заграничные паспорта и с тех пор держались вместе. В Венгрии они не были знакомы, и только эта поездка в Советский Союз случайно сдружила их, совсем разных по характеру, кратковременной путевой дружбой, и они быстро привыкли держаться вместе, делиться впечатлениями…

— Ну, Имре, как ваш зуб? — спросила Тереза, щеголяя в новом дорожном брючном костюме. — Болит?

— Да так, — Имре изобразил на лице улыбку. — Кажется, впервые за двое суток выспался.

— Это крайне неосмотрительно — отправляться в дорогу с больным зубом, — затараторила Тереза. — Вы, Имре, отчаянный человек… Я, кстати, тоже чувствую себя лучше, чем вчера… Так сказать, акклиматизировалась.

— Здесь акклиматизироваться нетрудно. По всему бассейну Тиссы, до самого предгорья Карпат, климат приблизительно одинаковый, — заметил долговязый Лайош.

— Тереза имела в виду не географический климат, — скептически ухмыльнулся Хорват. — Правда, Тери?.. А то, что эта местность не что иное, как часть Великой Венгерской равнины, которая после войны отошла к Советскому Союзу…

— Ну, если уж речь зашла об истории, — сказал Лайош, — то нельзя забывать, что еще в одиннадцатом веке земли эти принадлежали славянам.

— Ах, Лайош, Лайош, — укоризненно покачал головой Хорват. — Смешно слышать такое из уст мадьяра.

Заметив, что Хорват начинает сердиться, Тереза поспешила перевести разговор на другую тему:

— Скажите, Имре, кто вам помог — врач?

— Не «кто», а «что», — ответил Хорват. — Снотворное. Я давно так крепко не спал.

— И не слышали, какой был ночью скандал? На вашем этаже.

— Какой скандал? — заинтересовался Имре Хорват. — Я ничего не слышал.

— Воровку поймали. Хорошенькая такая девчушка, а лазила по окнам, — объяснил Сабо. — Могла и к вам забраться.

— Слушайте, Лайош. Вы меня и на самом деле считаете дураком? — снова рассердился Имре. — Как это можно лазить по стенам так высоко?!

Пока Лайош и Тереза пересказывали подробности ночного происшествия, переводчик наконец привел водителя. Туристы начали укладывать вещи в багажник и усаживаться на свои места.

У Имре Хорвата был совсем небольшой чемодан, он взял его с собой в салон, а в багажник поставил чемодан Терезы. Тереза и Имре сели рядом. Сабо — впереди них.

Имре высказал сожаление, что прозевал интересное ночное происшествие.

— А не скрываете ли вы, Имре, что девушка эта была у вас в номере? А? — Лайош обернулся к Хорвату и насмешливо посмотрел на него. — Что-то очень уж встревоженный у вас вид.

Хорват промолчал, но бросил на Сабо такой сердитый взгляд, что тот смутился.

— Оставьте человека в покое! — сказала Тереза. — После таких мучений даже и сон не восстанавливает силы, особенно если наглотаешься всякой химии. Право же, было Имре не до девушек.

— Я ведь пошутил, — улыбнулся Сабо.

— Шутить надо так, чтобы не было обидно.

— Да, да, вы правы, Тереза. Я восхищен вашей гуманностью. И молю бога, чтобы он и мне ниспослал хоть немного зубной боли. Она ведь не только изводит, но и вызывает сочувствие.

Тереза не ответила. Имре сидел, наклонив голову, и вроде бы оставался равнодушным к этому легкомысленному разговору.

— У вас, Имре, все-таки болезненный вид, — сказала Тереза. — После снотворного у человека всегда голова тяжелая… Как-никак — а яд. Не знаю, чем вам и помочь.

— Господи, дался же я вам! — Хорват отвернулся от соседки и стал рыться в своих карманах. — Из-за этого зуба даже газеты вчера не прочел, — бормотал он. — Хоть теперь посмотрю.

— Имре, что вы ищете? — неожиданно спросила Тереза.

— Очки. Не забыл ли я их в номере?

— Они у вас на носу, Имре! — рассмеялась Тереза.

Хорват молча развернул газету и углубился в нее.

— Лайош, — Тереза демонстративно отвернулась от Хорвата, — мы позавтракаем в дороге или будем голодать до самого Львова?

— Здесь должны были нас накормить, — ответил Лайош.

— В такую рань? Нет, мы еще сонные. Но, честно говоря, я скоро уже захочу есть.

— До Львова далеко, — Сабо достал из папки маленькую карту. — Вот. Часов пять езды. Эти места я знаю. Во время войны здесь побывал. Поедем вдоль польской границы, через Ужицкий перевал. Очень красивые места. Перечни, Березный, Кострина, Ставное.

— И сегодня же двинемся дальше?

— Наверно. Во Львове пообедаем, отдохнем и — в Киев.

— Но где же мы все-таки будем завтракать, Лайош? — капризно произнесла Тереза. — Ну, кто знает? — Она вытянула шею, ища взглядом переводчика, и вдруг уставилась на Хорвата. — Имре, милый, — прыснула она, — что вы там вычитали в своей газете?

— А что?

— А то, что вы держите ее вверх ногами! — И она расхохоталась.

Хорват вскочил, сложил газету и вышел из автобуса.

Тереза перестала смеяться.

— Неужели обиделся? — растерянно спросила она Лайоша.

Седой, но подвижный и энергичный бухгалтер из Будапешта ей сразу понравился. А когда Тереза узнала, что семья Имре Хорвата погибла в фашистском концентрационном лагере, она окончательно решила, что именно он заслуживает ее внимания.

И сейчас она была крайне взволнована его уходом и нервно смотрела в окно автобуса, не зная, как быть: пойти за Имре или ждать его возвращения. Сабо, поняв, что Терезе сейчас не до него, заговорил со своим соседом по креслу.

Но вот водитель сел за руль и переводчик, простившись с сотрудником экскурсионного бюро «Интуриста», тоже поднялся в салон. Послышалось негромкое мурлыканье мотора.

Последним вошел в автобус Хорват. Он сел на свое место, и Тереза Чекан — немолодая, но стройная, подтянутая женщина — посмотрела на него влажными, преданными глазами.

3

— Очень уж не типичная картина ограбления, — медленно произнес начальник уголовного розыска капитан Вегер, венгр с седыми висками и добродушно-хитроватым округлым лицом. — В шкафу лежало сто рублей, десять красных десяток. Деньги были под бельем, можно сказать, на глазах. Белье выброшено на пол, а деньги не взяты.

— Могли в темноте не заметить, — возразил районный прокурор Стрелец. — Вообще мы не знаем, сколько было у Иллеш денег и сколько взято.

— Может, искали что-то подороже? — подумал вслух участковый инспектор Козак.

— Дороже, чем деньги? — блеснул зеленоватыми глазами капитан Вегер.

— Для них — дороже.

— На журнальном столике, — продолжал капитан, — в пепельнице мы обнаружили золотые женские часы. А под диваном найден большой мужской серебряный перстень с сапфиром. В спальне были настежь открыты дверцы книжного шкафа, выброшено несколько книг. Шкаф с верхней одеждой тоже был открыт, но из него, похоже, ничего не взято: ведь он прямо-таки до отказа забит одеждой. Разорена постель Каталин и распорота ножом верхняя перина.

Капитан Вегер явно был против версии ограбления и пытался убедить в этом оперативно-следственную группу, собравшуюся в кабинете начальника милиции на первое свое совещание. Напротив Вегера сидели и районный прокурор Стрелец, и майор Романюк, за столом которого, откинувшись на спинку кресла, удобно устроился следователь из области Иван Афанасьевич Тур.

За распахнутыми окнами играл веселый солнечный день. Древний закарпатский городок жил своей будничной жизнью. В полдень над улицами и дворами повисло марево горячего влажного воздуха, в котором и люди, и дома, и деревья словно струились, причудливо изменяя свои очертания. Акация под окнами кабинета Романюка отцвела и уже покачивала бахромой тонких ярко-зеленых стручков. Зато расцвела липа, и ее густой и сладкий аромат повис и во дворе, и в строгих комнатах милиции.

— К тому же, — продолжал капитан Вегер, — с вечера была накормлена корова и собака заперта в сарай. Ясно, что хозяйка кого-то ждала, причем из числа людей знакомых, которых не боялась.

— А может быть, она заперла собаку еще днем, а на ночь забыла выпустить?

— Днем на Староминаевской собак не запирают, а, наоборот, выпускают, чтобы они бегали вдоль проволоки: хозяева-то днем или на работе, или отлучаются куда-нибудь еще, — ответил за капитана участковый Козак.

— Корова накормлена, — повторил Вегер. — Занавеска на окне одной из комнат приоткрыта. Тоже признак того, что кого-то ждали, выглядывали из окна: идет — не идет.

— Отпечатки пальцев на рюмках сняты?

— Да, — ответил Вегер. — На одной. Вторая упала и разбилась. Отпечатки на уцелевшей рюмке принадлежат не Каталин. Вероятно, это отпечатки пальцев ночного гостя.

— У меня есть вопрос к эксперту, — сказал Романюк. — С какой силой нанесены ножевые удары?

Невысокий, с широким, плоским лицом судмедэксперт Мигаш привстал:

— С большой.

— Значит, убийца был человеком сильным, наверно, молодым, — констатировал майор.

Мигаш пожал плечами.

— В состоянии аффекта или стресса сильный удар может быть нанесен человеком физически слабым. Убийство — зверское, совершено с дикой яростью. И опытной рукой, — добавил эксперт. — Единственная рана Илоны — смертельна.

— Если это грабитель, — заметил майор, — то оснований для зверства у него не было. И вообще убийство во время банального ограбления? Вряд ли. Не похоже. Тут надо думать.

— Что мы и делаем, Петр Иванович, — усмехнулся следователь Тур.

— Грабитель мог быть охвачен страхом, — добавил судмедэксперт. — Не помнить себя. И, как известно, убийца звереет от пролитой им крови. Так что вполне возможна и эта версия.

— Конечно, убийца — человек дюжий, — сказал Вегер. — Задушить Каталин Иллеш, крепкую женщину сорока шести лет, было не просто…

— Я хотел бы обратить ваше внимание и на то, — продолжал Мигаш, — что из четырех ран Евы только две смертельны, две же другие — на руке и на лице. Очевидно, девушка проснулась и оказала убийце сопротивление. В темноте он, несмотря на всю свою преступную сноровку, не смог сразу ударить ее ножом…

— Ева, наверно, закричала, — заметил Романюк. — И он растерялся.

— А почему мы все время говорим об убийце в единственном числе? — спросил районный прокурор, он отошел от стола и, остановившись у раскрытого окна, глубоко вдохнул свежий воздух. У него было скверное настроение и свой личный счет к преступникам, которые сорвали ему (это было уже ясно) отпуск, впервые за много лет полученный летом, когда можно было отправиться со всей семьей на юг, к морю.

— Ну, — после короткой паузы ответил Вегер, — хотя бы потому, что стол был накрыт на двоих: две рюмки, две тарелки, две вилки…

— Установлено, когда они ужинали?

— Приблизительно за час до убийства, которое произошло между двенадцатью и часом ночи, — ответил Мигаш.

— Допустим, что ужинали только гости, — не сдавался Стрелец. — Могло ведь быть и так.

— Конечно, — согласился Романюк. — Девочки спали, а Каталин…

— Товарищ майор, — сказал Мигаш, — зачем гадать? Уже есть данные экспертизы. Перед самой смертью Каталин Иллеш ела и пила вино.

— А разве не мог кто-нибудь побывать у нее в гостях и уйти себе, пожелав спокойной ночи. А потом…

Последние слова Стрельца прозвучали для всех как-то странно.

— Все, конечно, бывает, — поморщился Тур. — Один поужинал, а другой убил. — Молодой способный юрист Тур уже вкусил успеха на служебной ниве, и это делало его несколько самоуверенным и чересчур категоричным. — Все возможно, Сидор Карпович. Но пока только в нашем воображении. Ничто не дает оснований строить такую… — он запнулся на секунду, — двухэтажную версию. — Тур коротко и резко взмахнул рукой, словно отсекая возможные противопоставления. Снова сделал паузу и, как видно, обрадовавшись неожиданно найденному эпитету, закончил довольным тоном: — Чтобы не блуждать вслепую, давайте подытожим наши данные о личностях погибших.

— Докладывайте, товарищ Вегер, — сказал начальник милиции.

Начальник уголовного розыска пододвинул к себе раскрытую папку и встал. Несмотря на солидный возраст, это был человек еще крепкий, полный сил. В его внешней неторопливости и степенности было что-то от крестьянина, который делает свое дело в милиции так же основательно и рассудительно, как на земле. Он и в самом деле был отчасти крестьянином. И не только по деду и прадеду, но и сам: до сих пор держал корову, откармливал свиней и имел виноградник, чтобы, как почти все местные жители, делать для своей семьи домашнее вино.

— Что касается вопроса о том, кто был в доме Иллеш этой ночью, — начал Вегер, — то я, Иван Афанасьевич, тоже допускаю наличие двух человек. У ворот, у калитки и во дворе следы двоих: резиновые сапоги и кеды. Также имеет определенное значение и тот факт, что смерть всех троих убитых наступила одновременно…

Начальник уголовного розыска прочитал анкетные данные Каталин, Евы и Илоны Иллеш и после короткой паузы продолжил:

— Ничем особенным эта семья от иных жителей Староминаевской улицы не отличалась… Немка по происхождению, Катарин (таково ее подлинное имя) Шефер перед захватом Закарпатья венгерскими гонведами вышла замуж за торговца мясом Карла Локкера и носила фамилию мужа. Когда в городке появились чехи, Карл Локкер стал известен скандальным поведением, не раз сидел в полиции. Он и его отец, Йоганн Локкер, придерживались провенгерской ориентации, подстрекали население против чехов. Осенью тридцать восьмого года, когда Закарпатье оккупировали хортисты, будущий муж Каталин стал жандармом, вскоре получил чин тержерместера, отличался изощренной жестокостью, был тайным агентом гестапо. За несколько дней до прихода советских войск его нашли в лесу повешенным. Каталин, видимо, для того, чтобы избежать выселения из Закарпатья, грозившего ей как жене военного преступника, поспешно вышла замуж за пожилого венгра Андора Иллеша, работника небольшой фабрики. Тот удочерил Еву — дал ей свою фамилию. Потом у них родилась Илона. Катарин стали называть Каталин — на венгерский лад. Только Андор Иллеш недолго жил с нею. Через пять лет он подал на развод и вскоре уехал к сестрам в Будапешт. Правда, — перевел дыхание капитан, — бывшей своей семьи он не забывал и время от времени присылал посылки. У Каталин был хороший дом — мы видели его, — а также корова, ценные вещи, добротная и красивая одежда, деньги. Начальник жандармского участка тержерместер Локкер в свое время немало натаскал. Да и Андор Иллеш, второй ее муж, кое-что оставил. Молва о зажиточности и стяжательстве Андора не умолкала. Он не только сам имел всегда два-три теленка на мясо, но не брезговал и краденым скотом, за что привлекался к уголовной ответственности. Сама Каталин работала на лыжной фабрике лакировщицей. И старшая дочь ее после окончания школы устроилась туда же. Словом, жили Иллеши зажиточно. И этого не скрывали.

— Это как раз и подтверждает возможность ограбления, версию, которая вам не нравится, — вставил Тур.

— Отметать такую версию, конечно, нельзя, Иван Афанасьевич, — сдержанно ответил Вегер. — Я ее и не отметаю. Но многое против нее. Вот пусть инспектор Козак дополнит меня. Ему как участковому известно об Иллеш непосредственно от ее соседей, знакомых, разных людей.

— От соседей не очень-то много узнаешь, — сказал пожилой лейтенант, медленно поднимаясь со стула и тут же, после того как Романюк разрешил ему сидеть, снова опустившись на стул. — На Староминаевской дома не стоят впритык. Больше того, дом Иллеш — крайний, напротив него — пастбище, за ним — лес, на запад от участка — канал, холмы, на восток — железная дорога, вокзал. Все это создает известные трудности.

— А все-таки что люди-то говорят?

Козак пожал плечами.

— Молчат. Спрашиваю: слышали, что кто-нибудь ходил ночью поблизости? Молчат. Ну, а крик слышали? Опять молчат.

— А кто все это унаследует? — спросил прокурор.

— По закону, — ответил Вегер, — право наследования в первую очередь принадлежит отцу Илоны — Андору Иллешу. Но, уезжая в Венгрию, он оставил официальное заявление о том, что никаких материальных претензий к бывшей жене не имеет и от всех своих прав отказывается. Таким образом, главный наследник — родной брат Каталин — Эрнст Шефер. Сейчас устанавливаем и других родственников. Но главный — именно он.

— Где он был этой ночью?

— Еще не уточнили… Но известно, что Шефер пытался судиться с сестрой. Участок земли, на котором стоит дом Каталин, принадлежал их отцу. Во время войны Шефер смертельно боялся своего шурина, тержерместера Карла Локкера. Он не только не предъявил претензий на отцовское наследство, но даже помог Каталин строить новый дом. Хотя, правда, жаловался знакомым, что сестра не заплатила ему за работу, что она скряга и жадина. Советская власть частное право на землю упразднила. Как-то, опьянев, Эрнст говорил в кафе: «Убить мало такую стерву, как Катарин: родного брата обокрала!..»

— Это очень важно! — воскликнул начальник милиции. — Скорее всего, убийство совершил человек или группа людей, которые хорошо знали Каталин и которых она тоже знала… Не то что в дом — во двор не впустила бы она вечером постороннего.

— Возможна и еще одна версия, — сказал прокурор Стрелец. — Месть… Ведь стольких людей ограбил ее муж Карл Локкер, стольких отправил в концлагерь.

— Все это сделал жандарм Локкер, а не Каталин, — возразил майор Романюк. — А при чем тут Ева и особенно Илона? Дети не виноваты… И потом, кто же это откладывает месть на столько лет?

— Месть, честно говоря, такая вещь, — поучительно заметил Тур, — что не ржавеет. Раньше, возможно, боялись…

— Но зачем мстить Каталин? Она в те тяжелые времена вела себя совсем не так, как ее муж, — возразил Вегер.

— Разрешите, — попросил слова Козак. — Говорят, Каталин сама боялась мужа как огня. Он сделал ее своей женой, несмотря на ее сопротивление, и держал ее едва ли не под замком.

— А что, если она знала какую-нибудь тайну?

— Конечно, и эту версию можно разрабатывать. Пока она не отпадет или не выкристаллизуется… — Стрелец побарабанил пальцами по стеклу на столе.

— Стоит ли так уж распылять силы? — сказал Вегер.

— Для начала всех мобилизуем в ваше, Василий Иванович, распоряжение, — успокоил его начальник милиции.

В этот момент зазвонил стоявший на тумбочке телефон прямой связи. Романюк вскочил к взял трубку.

— Майор Романюк слушает. Здравия желаю, товарищ генерал. Да. Проводим оперативку. Пока еще — ничего. Немедленно сообщу. Есть. Кто? Так. От вас? Есть. До свиданья, товарищ генерал.

Начальник милиции положил трубку и на минуту задумался. Затем сел и, словно обращаясь к одному Туру, сказал:

— Едет оперативная группа из министерства. Нам в помощь. Во главе с подполковником Ковалем.

— О, — произнес Тур. — Коваль — это хорошо. Слыхал о нем.

Районный прокурор Стрелец тоже обрадовался новости — прибытие оперативной группы Коваля облегчало задачу местных работников.

— Такое подкрепление! — сказал он. — Я думаю, это даст возможность пересмотреть состав нашей собственной группы. И у Романюка, и у нас в прокуратуре работа есть.

— Когда они приезжают? — спросил майора Тур.

— Уже выехали. Поездом. Встречать будем завтра.

— Мы, Петр Иванович, разумеется, не станем ждать, а приступим к делу немедленно. Коваль приедет — подключится.

— Уже приступили, Иван Афанасьевич. Товарищ капитан, — обратился Романюк к Вегеру, — давайте-ка план.

— План составлен отдельно по своим, местным жителям, отдельно — по возможным «гастролерам». И по каждой из выдвигавшихся здесь версий, — начал капитан.

— Василий Иванович, вы — и длинное предисловие? — перебил его начальник милиции.

— Ясно, Петр Иванович, — в глазах Вегера угасли искорки, и он характерным движением откинул голову назад. — Итак, конкретно. Версия первая. Убийство с целью ограбления. Возможны такие варианты. «А» — местные жители; «Б» — «гастролеры» с наводчиками из местных; об имуществе Иллеш приезжие знать не могли… Сейчас полным ходом идет проверка лиц, ранее судимых: как они живут, чем занимались в последние дни, где были вчера. Уже созданы группы из наших работников, которые направлены в общественные места: на танцплощадки, в рестораны, скверы и парки. И не только в нашем городке, но и в Ужгороде, Рахове, Берегове… Также и на базары, на толкучки, где, возможно, будут продавать вещи Каталины или ее дочерей. Дальше. По «гастролерам». Началась проверка мест, куда они могли прибыть: гостиницы, дома приезжих, подозрительные квартиры, находящиеся поблизости цыганские таборы. Таковы меры, которые уже приняты. Опрашиваем также таксистов и некоторых владельцев частных машин, не возили ли они каких-нибудь незнакомых. Городок у нас небольшой, таксисты людей в лицо знают… Пока все.

Романюк дочертил на листике бумаги какую-то завитушку и сказал:

— Есть дополнения. Во-первых, ищем только тех, кто приехал. А те, что выехали? Преступление могли совершить местные жители и затем сбежать. Так же, как и «гастролеры».

— Это точно, — поспешил согласиться Вегер, занося замечание в план.

— Во-вторых. Необходимо проверить вокзалы: железнодорожный, автобусный, аэропорт, — диктовал Романюк. — Поговорить с кассирами, носильщиками. Уточнить, кто приезжал и кто выезжал ночью из города. Организовать круглосуточный контроль объектов.

Вегер тяжело вздохнул. Круглосуточное дежурство! Майор понял его.

— Людей мало? Будем опираться на комсомольцев и дружинников. Оперативные пятиминутки созывать по мере надобности. Время работает против нас, Василий Иванович. То, что трудно найти сегодня, завтра будет труднее втрое, послезавтра — в десять раз. Все нужно делать четко и быстро.

Майор прекрасно знал, что Вегера не надо ни подгонять, ни воодушевлять: он и сам торпедой устремляется к цели. И если Романюк произнес эти слова, то вовсе не для Вегера, а для следователя из Ужгорода: он-то ведь видит Вегера впервые.

— Вам, товарищ Козак, — майор бросил взгляд на участкового инспектора, — следует уточнить, кто постоянно ходит по Староминаевской приблизительно в это время. В ноль часов тридцать минут по местному времени, как известно, прибывает поезд, идущий из Солотвино на Львов. Расспросите людей, которые ездят на нем. Поговорите также с работниками в ночных сменах, с врачами «скорой помощи». Ну, это уже ваше дело — организовать, Василий Иванович, — снова обратился он к начальнику уголовного розыска. — Побеседуем и с комсомольскими организациями города. Сегодня вечером я выступлю по радио. Иван Афанасьевич, а как насчет телевидения в Ужгороде?

Тур развел руками, и начальник милиции понял, что эта мера кажется следователю преждевременной.

— Хорошо. А что будем делать с родственниками? — вновь обратился Романюк к прокурору Стрельцу. — По-моему, следует немедленно произвести обыск у Шефера.

— Нужна санкция?

Майор кивнул.

— А основания? Есть основания для подозрения?

— Недовольство сестрой, угрозы в ее адрес и «кви продест», — пока что он единственный наследник.

— Маловато для обыска и ареста.

— Для ареста даст основания сам обыск.

— А если не даст? — Стрелец помолчал. — Будут основания, и я немедленно дам санкцию… Но не раньше. А как у него с алиби?

— Не установлено.

— Вот видите! Возможно, он дома ночевал, а вы к нему с обыском… Так, что у вас еще? — обратился он к Вегеру.

— Дальше, по второй версии: не является ли мотивом убийства месть. По этой версии мы можем только изучать официальные материалы…

— Ну что ж, одобрим план? — обратился Романюк к прокурору Стрельцу. — А там жизнь сама подскажет. У вас нет замечаний, Иван Афанасьевич? — спросил он Тура.

Оставшись с обоими работниками прокуратуры, Романюк молча прошелся по кабинету, приблизился к окну и выглянул на солнечную улицу. Потом вернулся к своему столу и набрал номер райкома комсомола.

— Какое зверское убийство, — покачал головой Стрелец. — Даже не верится, что в человеке сидит такой зверь. По-моему, эдакое пробуждение зверя и есть психическое отклонение от нормы.

— Психическое отклонение? — переспросил Тур. — Хотите подвести убийц под невменяемость? Им ведь это на руку — закон не смог бы наказать их.

— Это отклонение создает в себе сам человек, это не осложнение после какой-то болезни.

Тур поднялся, освобождая начальнику милиции его рабочее место.

— Не будем вам мешать, Петр Иванович. Сейчас главное — ваша милицейская работа.

— И то правда, — кивнул Романюк. — Следствие следствием, прокуратура прокуратурой, а черновая работа — наша, Иван Афанасьевич. Вы-то уж на готовенькое.

— Ну, ну, не преувеличивайте! — строго заметил Стрелец. — Я поехал. Появится что-нибудь новое — сразу же звоните, — и районный прокурор вместе с Туром вышли из кабинета Романюка.

После райкома комсомола майор связался по телефону с соседними районами…

4

…Вот он перепрыгивает через забор и сразу же наступает на жабу. Присмотрелся — а жаба красная. «Красная!» — удивляется он. Жаба смеется и растет, растет… Какая она огромная! Она протягивает к нему отвратительные, мокрые, мохнатые лапы…

Откуда этот хрип? Кого душат?.. Так это же его самого, Клоуна, душат. Это красная жаба его душит! Какие липкие, холодные щупальца! Вырваться невозможно. Это он сам, сам хрипит. Хочется крикнуть: «Мама!» — но голоса нет и нет сил. Он извивается, пытается вывернуться, кусает эту отвратительную жабу, прокусывает ее насквозь!.. Во рту привкус бифштекса и резины. Со свистом вырывается воздух. Жаба отпускает его, съеживается, сморщивается, словно и вправду резиновая, покачивает головой. Снова становится маленькой, хохочет, прыгает в канаву — и исчезает…

Ему становится страшно! Он хочет бежать — и не может.

В высоченном доме мигают окна: зеленые, красные, фиолетовые, белые… Это — забор! Ох, рубашка зацепилась за доску, и забор держит, не отпускает. А Кукушка стоит рядом и смотрит.

«Хочешь выпить, Клоун? — ласково говорит ему Кукушка. — Налью, сколько скажешь…»

«Хочешь, девочку подарю? — продолжает Кукушка. — Свою собственную. Нежная, целует страстно, тело горячее, как огонь…»

«А ты, — приказывает Кукушка, — убей! Убей Длинного, убей жабу… Чего молчишь, падло?! Должок за ним! — сердится Кукушка. — Должок и за вами, пан-барон! — вдруг ласково повторяет он. — Отдайте, пожалуйста, должок! Иначе — умрете…»

А забор держит. Не смоешься.

И вдруг видит: Длинный на доме. Залез на крышу и трубу грызет. Труба хрустит под зубами, как кость. А может, и правда — кость?

А в желтом окне — второй Длинный и девчонка голая у него на руках. Ей стыдно, и она закрывает лицо.

«Ешь ее! — кричит Кукушка. — Только должок верни-и-и-и!»

«А-а-а… — тихо выдыхает девочка на руках у Длинного и так же тихо смеется: — Хочешь выпить? Портвейн есть. И сухое. А водки нет. Водка стоит тысячу рублей!»

Она что-то бросает вниз.

Тысяча рублей!.. Сыплется дождь из копеек. Жадно ловит их ртом. Полный рот копеек! Он их глотает, глотает… Бесконечно долго. Тяжело в желудке, но надо глотать. Нельзя, чтобы они падали на землю, нельзя! Какая боль в желудке!.. Копейки острые, полный рот острых копеек. Он — большая копилка! Да, копилка, да!

«Глотай, Клоун!» — кричат из окна Длинный и девочка.

«Глотай, морда, убью!» — шипит Кукушка — в руках у него острый нож.

А копейки в горле застряли.

«Разве ж это я убил? — хрипит он. — Я не убивал ее…»

«И-и-и! — визжит девочка. — Какой у него большой нос!»

«Нос, нос, нос!» — произносит кто-то за спиной.

Кукушка хватает его за нос и отрезает.

«Должок», — хохочет Кукушка…

…Клоун вскрикнул и проснулся. Прислушался.

Мерный перестук колес. Болит голова, и отяжелевший желудок — точно камней в него накидали. Не стоило так много есть и пить на ночь. Да и вино было дрянное… Он сполз с верхней полки и вышел в освещенный коридор вагона.

Пронизывал холод. С тех пор как сели в вагон и поезд тронулся, Клоуна начало лихорадить. Понял — от страха. Раньше надеялся, что если посчастливится выехать из городка, страх исчезнет и он согреется. Но вот уже и ночь, а его все не покидает дрожь.

Клоун взглянул на часы, потом на расписание движения поезда, висевшее на стенке. Скоро станция. Карпаты — впереди или позади? Впереди… Потоптался у темных окон, пританцовывая на шатком полу вагона.

«А может, выйти на какой-нибудь неизвестной станции, податься в горы и исчезнуть? Чтоб никто, даже Длинный, не смог найти. Никогда! Никогда! И Кукушка не найдет, чтоб потребовать долг. Никто!»

Клоун вернулся в купе за сигаретами. Когда отодвинул дверь, на Длинного упала полоса света, и он заворочался, что-то бормоча во сне.

«А что ему снится?» — подумал Клоун. Взял со столика пачку «Примы» и вышел, плотно прикрыв за собою дверь.

Поезд замедлил ход. Остановился. Беленький вокзал, освещенный изнутри, стоял посреди ночи, словно свеча. За ним таились чужие дома, чужие люди.

Через минуту поезд мягко тронулся, и вокзал отплыл в неизвестность, в прошлое. Клоун на станции не вышел…

Докурив сигарету, он еще какое-то время не отходил от окна. Ему казалось, что поезд идет слишком медленно или совсем уже остановился — такой одинаковый глянцевый мрак заглядывал в окна. И только ритмичное покачивание вагона и перестук колес успокаивали. Не терпелось, чтобы высокие Карпаты поскорее стали стеной между ним и всем тем ужасом, от которого бежали они, как черт от ладана.

Мог бы спросить у сонного проводника, который еще не спрятался в служебное купе, скоро ли перевал. Но проводник, завозившийся в коридорчике, время от времени так внимательно посматривал на него, что Клоун не решился открыть рот.

Он вернулся в купе и залез на свою полку. Подоткнул под голову подушку и попытался заснуть. Напрасно. Дрожь не покидала его.

Скорей бы кончилась эта ночь. Днем страх рассеется. Клоун это знает. Утром они уже будут по ту сторону гор; потом поезд быстро довезет их до Киева, до Москвы.

До Москвы! Москва большая, от нее дороги во все концы. Там легко спрятаться, не найдут. В Москве они с Длинным пересядут на самолет… А пока что…

Клоуна снова охватила волна страха. Купе показалось единственным убежищем, пусть кратковременным; пока вагон в пути, ничего плохого с ним случиться не может…

Клоун еще раз поправил подушку и прикрыл глаза. Из Москвы за несколько часов они улетят черт знает куда. Спрячутся в глуши, и пусть тогда ловят ветра в поле, а их — в дикой тайге! Только бы успеть добраться, зарыться в землю, забиться в нору! Он согласен жить и под землей — живут же крот и барсук.

Он все сделает, чтобы его не нашли! И никто не найдет, не найдет, не найдет…

Вагон понемногу убаюкивал. Так хорошо качала его только мама в детстве. А когда это было? Не помнит Клоун. И мамы не помнит… Жизнь его словно и началась, и закончилась вчера, когда пошли с Длинным на дело, к этой вдове…

А кто это снова хрипит? Снова Длинный? Или та женщина, что спит на нижней полке? Может, она тоже вдова и тоже богатая?..

Нет, теперь ему уже ничего не надо. Кукушке долг отдаст. Отдаст деньгами, а не своей кровью. Не выпросит Кукушка у него крови. Кровь — не деньги, за нее ничего не купишь, даже бутылки «Плодово-ягодного». А он, Клоун, не скупой, будьте любезны, бутылку крови за бутылку вина. Только вино тоже должно быть красное… С хрипом…

Колеса выстукивали что-то невнятное, вагон тихо поскрипывал. Страх как будто бы перестал трясти Клоуна, затих, замер, притаился. В тяжелой голове клубились расплывчатые мысли, всяческие химеры, вопросы.

Зачем она поднялась, эта женщина с нижней полки? Растет между полками, надувается и головой пробивает крышу вагона. Она тоже красная, как жаба. Только без лап. Почему без лап? За лапы крепко держит ее Длинный…

Клоун вздохнул, повернулся на другой бок и, причмокнув губами, снова заснул неспокойным сном.

5

— Вон уже горы видны! — ликовала Наташа, выглядывая в окно. — Из-за своего журнала все прозеваешь!

Коваль оторвался от журнала, пробормотав «сейчас, сейчас», и снова углубился в него, так и не взглянув на горы.

Наташа никогда еще не ездила с отцом. Когда была совсем маленькой, ездила с матерью на дачу. После ее смерти Коваль каждое лето отправлял дочурку в пионерский лагерь. Со временем, когда Наташа подросла, она стала ездить в лагерь уже вожатой, а одно лето была со строительным отрядом на целине.

На этот раз Коваль решил взять Наташу с собой, рассчитывая устроить ее в какой-нибудь пансионат или на турбазу, чтобы не мешала. Ведь побывать в Закарпатье девушке будет интересно. Кстати, и сам он тоже окажется там впервые в жизни.

Выехали из Киева втроем: кроме них, еще старший инспектор управления уголовного розыска майор Бублейников.

Майор, едва проснувшись, взялся решать шахматные задачи. Коваль, выпив стакан чая, читал захваченный из дому журнал, а Наташа сразу же прилипла к окну.

Поезд шел по предгорьям Карпат. Чем выше он поднимался, беря крутые подъемы и проскакивая ущелья, тем труднее становилось ему преодолевать километры пути. После каждой скалистой стены, неожиданно нависавшей над вагоном, после каждого поворота открывались перед взором Наташи новые холмы, покрытые зеленой и синей щетиной елей, развесистыми дубами, величественными буками. По белым камням бежали ручьи, в которых виднелось веселое звонкое утреннее небо, словно развешанное на остроконечных вершинах, над пестрыми лугами и полонинами,[2] над далекими — серыми, синими, черными — шапками гор.

В конце концов Наташа все же оторвала отца от чтения. Впрочем, это только казалось, что Коваль внимательно читает. На самом деле мысли его и чувства поглощены были делом, которое и влекло его в путь. Вся деятельность подполковника снова была подчинена единой цели: найти убийцу, который во что бы то ни стало должен предстать перед лицом закона.

И чтение журнала было для него всего-навсего прикрытием, ширмой, за которой мог он спокойно размышлять о том, что с некоторых пор волновало его больше всего, анализировать отдельные подробности сообщения, полученного министерством из Ужгорода.

Подполковник был рад этой командировке. Ехал не для какой-нибудь инспекции, не для подготовки документов на коллегию министерства, а для практической работы, без которой всё еще не мог чувствовать себя нужным человеком.

«Ограничится ли убийца одним преступлением? — рассуждал Коваль, переворачивая страницу журнала. — Он сейчас напуган, притаился в норе и будет отсиживаться, — убеждал подполковник самого себя. — Отсиживаться? Нет, не усидит он на месте, постарается уйти подальше от городка, где пролил кровь. Чепуха! Бежать — это значит ехать поездом, лететь самолетом, мчаться на машине, значит, быть среди людей, на глазах. А он теперь боится людей. И все-таки ему безудержно хочется втереться в толпу, чтобы в ней затеряться. Кажется ему, что так превратится он в песчинку, незаметную среди миллиардов других. А магическая тяга убийцы к месту преступления? Непреодолимое желание знать, что делается там, что задумали его враги, словно это поможет перехитрить их и уйти от возмездия. Сколько было случаев, когда убийца шел в толпе за гробом своей жертвы. Это вы во внимание не принимаете, Дмитрий Иванович? Сомнительно, что убийца отважится бежать, когда все дороги перекрыты, когда все поднято на ноги…»

— Смотри, смотри! — закричала Наташа и за рукав вытащила отца в коридор.

Майор Бублейников поднял голову от шахматной доски и тоже вышел из купе.

Поезд круто поворачивал, и открывалась живописная картина, при взгляде на которую невольно вспоминалось: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Это было такое зрелище, которое даже Коваля отвлекло от его тревожных мыслей. Среди такой красоты не хотелось думать о смерти и о крови, об убийстве и убийце, словно всего этого и не было.

Сердце Коваля сжалось. А ведь все-таки убийца бродит где-то здесь. И кто знает, может быть, именно сегодня ночью он еще кого-нибудь лишит жизни. Где же он, где он прячется, кто он и что делает, что замышляет?

Гибкой змеею выгнулся поезд и пополз по невысокому мосту над речушкой — такой прозрачной, что Наташе почудилось, что она увидела на дне камешки и спинки рыбешек, застывших перед водопадом.

А подполковнику неожиданно показалось, что он уже видел эти горы и ленты дорог, эти вершины и стремнины. Но где и когда? Наверно, в дни войны, когда наши войска перемахнули через Восточные Карпаты и ворвались в Румынию.

Майор Бублейников посмотрел на часы.

— А не позавтракать ли нам, Дмитрий Иванович? Вы-то хоть чай пили, а мы с Наташей натощак природой любуемся.

Бублейников — косая сажень в плечах, от его фигуры веяло здоровьем и силой. Всего несколько дней назад вернулся он из отпуска, и бритая голова его, так же как лицо, была медного цвета, словно закалили ее в огне. Это был оперативник, отчаянный, выполнявший свои обязанности не задумываясь, без лишних рассуждений. Две бандитские пули удалили когда-то хирурги из его тела, а третью мог он ждать при каждой новой стычке, но это не оказывало решительно никакого влияния на его постоянную готовность в любую минуту лезть в самую опасную перепалку. Коваль часто думал о том, что майору тоже тесновато в полированном кабинете, среди бумаг.

— Ты взяла что-нибудь с собой? — спросил он Наташу.

— Естественно, — она оторвалась от окна. — Сейчас накрою стол, господин инспектор.

— Дмитрий Иванович, а ресторан?! Здесь рядом, через вагон, — посоветовал Бублейников. — Зачем же всухомятку?

— Ресторан с двенадцати.

— Обеды с двенадцати. А завтрак дадут и сейчас. Беру это на себя. Переодевайтесь. — И он отправился к проводнику за ключом, чтобы запереть купе.

Навстречу поездам, которые поднимались в горы, спускался с перевала такой же пассажирский состав, на большинстве вагонов которого были надписи не только по-русски, но и на иностранных языках.

В последнем вагоне, не выходя из купе, молча сидели Клоун и Длинный. За окном сменялись картины — одна прекраснее другой, но им было не до них.

Поезд замедлил ход. Он спускался вниз осторожно, словно нащупывал дорогу, как слепой человек. Сворачивал то влево, то вправо, взбирался на мосты, пересекал глубокие ущелья, на дне которых пенились стремительные потоки. Высокие стены буковых и еловых лесов обступали полотно, пестрые полонины коврами стелились под колеса. Внизу в утренних лучах солнца, уже поднявшегося над вершинами гор, мелькали небольшие села и хутора, тянулась аккуратная полоса шоссе.

К Клоуну и Длинному обратилась соседка по купе. Они не поддержали разговора. Женщина не могла понять, почему в купе неожиданно возникла гнетущая атмосфера. Как на похоронах. Думала, у парней какая-то беда, потому и попыталась расспросить их, разговорить, если надо — утешить. Но потом, почувствовав себя с ними неловко, вышла в коридор.

Клоун вздохнул с облегчением. Не мог смотреть на эту женщину.

Когда наступило утро и исчезли ночные кошмары, ему стало легче. Но все еще болела голова. Соседка по купе, которая долго лежала, закрыв глаза, казалась ему мертвой, даже разрезанной на куски. Стоит дотронуться — и она рассыплется.

— Черт побери, — тихо произнес Длинный, как бы отвечая своим мыслям. — Лучше, наверно, через границу махнуть. Теперь там спокойно, не очень-то шухарят, можно в Румынию смотаться или в Венгрию.

— Ты что! — проворчал Клоун. — Там нас в момент возьмут, голенькими, и назад отправят.

— Кто знает, — вздохнул Длинный. — А здесь, если поймают, того и гляди, вышку дадут. Так лучше смыться. Пока не поздно. А?

— Тебе хорошо, ты здешний. И по-венгерски знаешь, и по-румынски. А я что?

Женщина, стоявшая в коридоре, повернула голову к ним, и оба умолкли. Клоун поднялся. На нем была просторная клетчатая рубашка, потертые джинсы, дешевые босоножки. Ноги он расставлял широко, как моряк или профессиональный всадник. Вообще был он какой-то невзрачный — длинный нос, узкие плечи, почти безбровое лицо. Большие серые глаза его никак не гармонировали со всем видом и казались на этом лице чужими, случайными.

У Длинного не было особых примет. Незаметный угрюмый парнище, долговязый, с массивными, похожими, на лопаты кистями рук, выглядел обыкновенным работягой.

Клоун был моложе Длинного лет на семь — ему только что минуло двадцать.

Проводник принес чай. Клоун к чаю не притронулся. Длинный пригубил и поморщился, отодвинул стакан. На душе у него было не легче, чем у Клоуна. А может быть, и еще тяжелее: он ведь недавно отбывал срок в колонии строгого режима и сам видел таких, которых только помилование избавило от высшей меры.

В купе внезапно потемнело. Поезд вошел в туннель. Клоун испугался темноты и удивился самому себе: кого же ему здесь на самом-то деле бояться? Соседки? Смешно! Длинного? Да ну! Только темноты. Темно — как в могиле.

Прошло несколько тяжелых минут. Постепенно забрезжило за окнами, начало светать, потом сразу хлынуло солнце, заиграло в купе, заблистало, засмеялось.

— Остановка, — сказал Клоун, прислушиваясь к замедленному стуку колес. И вышел из купе.

За окном — неповторимый карпатский пейзаж. Поезд подошел к небольшой станции, где стоял встречный состав.

Клоун увидел, как проводник вышел в тамбур и двинулся за ним. Проводник открыл дверь, поднял крышку над ступеньками и спустился на землю. Клоун остался в тамбуре, опасливо осматривая перрон.

Из вагона, остановившегося напротив, донесся смех: «Мокрая курица!» Какая-то девушка показывала пальцем на него. Клоун отвернулся. Но вот поезда отсалютовали друг другу гудками, вагоны вздрогнули и, медленно набирая скорость, покатились. Колеса застучали все четче и чаще, окна встречных вагонов замелькали, и составы разошлись своими дорогами: один — на восток, другой — на запад.

III

После шестнадцатого июля

1

Как всегда, Лайош Сабо, Имре Хорват и Тереза Чекан были вместе. Приехав в Киев, они позавтракали за одним столиком и снова сели рядом в экскурсионном автобусе. Втроем ходили по залам музея Шевченко, по грандиозным павильонам Выставки народного хозяйства, то отставая от своей группы, то обгоняя ее.

Добродушная Тереза, почти не слушая экскурсовода, щебетала без умолку — она умела удивляться и радоваться с детской непосредственностью. Лайош Сабо, как обычно, был внимателен и сосредоточен; он не пропускал ни одной детали и подробности, давая Имре возможность подтрунивать над собой, «тот, кто непременно желает осмотреть все, тот не успевает увидеть ничего». В то же время Сабо умудрялся быть и галантным кавалером, отвечая на множество вопросов Терезы. Поскольку он один из них троих уже бывал в Советском Союзе, Тереза не давала ему передышки, да и Хорват иногда расспрашивал о знакомых Лайошу местах, мимо которых они проезжали.

К Имре вроде бы вернулась присущая ему уравновешенность. Зубная боль прошла, и Тереза в его обществе снова почувствовала себя очень хорошо.

После обеда группа отдыхала. Туристы разошлись по номерам уютной гостиницы «Украина», лишь некоторые из них, самые выносливые и непоседливые, бросились в адское полуденное пекло покупать сувениры. Около пяти часов всех их снова собрали в холле и повезли в знаменитую Киево-Печерскую лавру.

Ни один турист, хоть раз побывавший в Киеве, не мог пройти мимо этого великолепного памятника истории Руси, где изысканная экзотика старины навевает манящую таинственность. Осмотрев строения на территории Лавры, послушав нежный перезвон лаврских часов, обсудив с экскурсоводом архитектурные особенности колокольни, туристская группа по гулким каменным ступеням бокового выхода начала спускаться в так называемые пещеры, которые неизменно вызывали у всех непередаваемое восхищение.

— Говорят, там высохшие мумии. Святые мощи. Брр!

— Самые настоящие человеческие мощи, черепа. Вам не страшно, Тереза? — саркастически спросил Хорват.

— Страшно?! — переспросила женщина. — Не знаю… А все-таки любопытно.

— Тереза — смелый человек. Верно? И в трудную минуту вы поддержите нас с Имре, правда? К тому же вы, пожалуй, неверующая.

— Уже нет, — печально улыбнулась женщина.

— «Уже»? Значит, раньше…

— Да, раньше, — перебила Лайоша Тереза, — до смерти сына… Не будем об этом. Хорошо? Посмотрите, какое сегодня голубое небо, какое солнце! — неожиданно произнесла она, стараясь показаться веселой, но в голосе ее слышалась грусть.

— А по-моему, сегодня невыносимая жарища и пылища — просто нечем дышать, — проворчал Имре Хорват.

— Имре, не будьте пессимистом. Это признак…

— Старости! — глухо отозвался Имре. — Да, старости… — И он так ускорил шаг, что Терезе и Лайошу стало трудно за ним поспевать.

— У меня есть программа омоложения, — сказала Тереза уже в спину ему. — Предлагаю молодеть всем вместе. Для этого прежде всего нужно всегда радоваться. Даже когда радоваться нечему. Имре, подождите! Куда же он? — Женщина обернулась к Лайошу: — Обиделся? Опять? Но я ведь ничего такого не сказала.

— Хороший спринтер!.. — покачал головою Сабо. — Никуда не денется, небось к переводчику побежал. Вон как мы отстали от всех. Заболтались… А ну, давайте-ка догоним группу!

И они почти бегом бросились по покрытому брусчаткой спуску догонять свою группу. А Имре, опередив туристов, неожиданно свернул за угол старинного здания и исчез.

Хорвата не было долго. Во всяком случае, так показалось Терезе. Когда же он наконец появился, она заметила, что этот человек со странностями как будто бы повеселел.

— Имре, почему вы так стремительно умчались от нас? Обиделись?

— Ну что вы, Тереза! Я просто пошел спросить экскурсовода, далеко ли до пещер. А по пути еще раз взглянул на Лавру.

— Но мы ведь только что ее видели! — удивилась Тереза.

— А я решил посмотреть на нее со своей «точки». Не люблю делать все по плану экскурсовода. У каждого человека есть свой взгляд на вещи, свой, индивидуальный подход. То, что интересует меня, оставляет совершенно равнодушным другого. Одно больше, другое меньше. Из-за того, что туристов гоняют группами, как стадо, я обычно всегда отказывался от таких поездок. Не хотел быть похожим на тех несчастных, которые после всех вояжей привозят домой всякий сувенирный хлам и весьма неопределенное впечатление о странах и народах.

— Вам и на этот раз не посчастливилось, Имре? Привезете домой только «неопределенные впечатления»? — спросила Тереза.

— Что вы, Тереза! — улыбнулся ей Хорват. — На этот раз впечатления у меня очень яркие и очень необычные, — он галантно поклонился. — А чтобы вы не считали меня сухарем, приглашаю вас и Лайоша вечером к себе в номер на коктейль и блюз. Надеюсь, вы не откажетесь потанцевать со мной?

— В таком случае придется сегодня обойтись без шашек! — напомнил Сабо.

— Ну что ж, — произнес Хорват, думая о чем-то своем. — Без жертв нельзя. Сегодня пожертвуем шашками. — Он тяжело вздохнул. — А вот наконец и эти пещеры!

…Совсем неказистый деревянный вход. Потом — длинный спуск под таким же деревянным сводом. Куда-то вниз, в глубину. Но и это еще не пещеры. Снова солнце, двор. Во дворе — очередь перед входом. У двери — стол с открытками. Туристы торопились занять очередь, чтобы купить на память виды Киева и Лавры.

— Это рефлекс! Тут уж бессилен и я! — словно оправдываясь, сказал спутникам Лайош Сабо и тоже устремился к столу.

Но посреди двора он неожиданно остановился и вперился взглядом в какого-то длинноволосого старика, разговаривающего с одной из туристок. Судя по всему, это был лаврский монах, оставленный здесь экскурсоводом или кем-то еще. Во внешности и в поведении его не было решительно ничего особенного. Он спокойно и уважительно отвечал на вопросы женщины. Так почему же он заинтересовал Сабо? Так заинтересовал, что венгр сразу же забыл об открытках?

Бывший монах закончил беседу и, ни на кого не глядя, вошёл в дверь, ведущую в пещеры.

С этой минуты Лайоша Сабо словно подменили. Даже когда группу впустили в пещеры и туристы во главе с экскурсоводом, затаив дыхание, шли по узким, низким и полутемным лабиринтам, Лайош все еще пребывал в состоянии странной задумчивости. И все время посматривал по сторонам, заглядывал в тупики, надеясь снова увидеть монаха.

Он оторвался от Терезы и Имре; группа прошла мимо него, и он смешался с другими посетителями, которые шли позади. Словно забыл, зачем пришел сюда, забыл, что нужно рассматривать эти черепа в нишах, иссохшие темно-коричневые руки мумий, лежащих в застекленных ящиках, восторгаться таинственным блеском их украшений. Все это уже не волновало его и не интересовало.

Одна только мысль беспокоила теперь, поражала и тревожила. Кто он? Почему таким знакомым кажется его лицо? Этот молочно-белый лоб, эти желтые, словно восковые глаза, этот строгий, прямой нос. Откуда он, Лайош, знает длинноволосого старика?

Подталкиваемый плечами и локтями туристов, венгр понемногу продвигался вперед и все искал глазами монаха. Где же, где он все-таки видел его раньше?..

Спокойное лицо бывшего монаха навевало ассоциации далекие, тяжкие и — неясные. Но само по себе несоответствие между кротким и смиренным видом старца и неприятным смутным воспоминанием не на шутку растревожило Лайоша Сабо.

Нет, нет, это не наваждение, не блажь… Но откуда же, откуда он знает этого человека? Где могли они встречаться? В Венгрии? В Советском Союзе? Сабо был здесь в конце войны, не в Киеве, а в Закарпатье. Стоп!..

Однако же как расплывчаты его мысли, как мгновенно рассеиваются они и улетучиваются, не давая сосредоточиться на какой-то одной!

Странная, очень странная встреча ждала его сегодня в Лавре с ее монастырскими пещерами, темными переходами и какими-то чересчур уж тихими служителями — бывшими монахами… В тихом омуте… Монастырь, монахи, Закарпатье… И вдруг словно яркий солнечный свет хлынул в подземелье. Лайош попытался представить себе старого монаха молодым и едва не вскрикнул от неожиданного открытия. Когда голос экскурсовода, шедшего где-то впереди, объявил: «Трапезная», а переводчик так же громко перевел, Лайош Сабо вспомнил все.

Это было в конце войны, точнее, осенью сорок четвертого года. Лейтенант Лайош Саба служил тогда переводчиком при штабе одной из советских частей, освобождавших Закарпатье. Кстати, как раз в тех местах, где проходит теперешний их маршрут, недалеко от Ужгорода.

В небольшом, окруженном садами городке на берегу Латорицы и вокруг него, в долине этой маленькой, извилистой, бурной реки, население было пестрым. Кроме украинцев и венгров, жили здесь румыны и болгары, немцы и евреи, а чуть подальше — чехи и словаки. Лайош хорошо помнит, сколько хлопот доставляла командованию эта многонациональность, на которой играли в свое время и чешские богатеи, и венгерские фашисты, и румынские националисты, и нацисты-гитлеровцы, всячески сеявшие и культивировавшие национальную рознь и вражду. Не стояла в стороне от этого черного дела и религия. Бастионами мракобесия маячили по всему Закарпатью церкви и монастыри.

Перед приходом советских войск из монастыря над Латорицей исчезли некоторые монахи. Те, что во время оккупации содействовали укреплению в городке фашистского режима. Словно унесли их быстрые воды Латорицы. А этот монах? Нет, этот не исчез. Почему же он так засел в памяти?

Сабо машинально передвигал ноги, медленно пробираясь вперед вместе со всем потоком туристов, а мысли его тем временем с неимоверной быстротой проносились в голове и, молниеносно сменяя друг друга, кинокадрами мелькали воспоминания, картины, эпизоды.

Да, да, да! Конечно! Сомнений больше не было. Это он! Именно он, этот монах, прятал в своей келье оружие, ожидая возвращения нацистов, и — именно он! — скрывал в подвале монастыря не успевшего сбежать офицера СС. Потому и оставался вместе с ним, надеясь впоследствии заслужить благодарность фашистских властей. Помнится, после разоблачения его должны были судить и расстрелять. Почему же он жив?

Лайош лихорадочно напрягал память, — ему сейчас было просто-напросто необходимо вспомнить все, решительно все, до самых малых подробностей. Впрочем, он не понимал еще зачем…

Вот уже замерцал где-то вдалеке слабый, показавшийся призрачным свет — конец лабиринта, выход из пещер, а он не все еще вспомнил. Сейчас он выйдет отсюда, и тогда нить памяти оборвется. Он ощутил это четко и ясно. Так скорее, скорее! Кажется, звали монаха «брат Симеон», да, точно! Симеон! Как хорошо все это восстанавливается в памяти!.. Но почему же он все-таки жив? Почему его не казнили? Он ведь военный преступник!

Лайош остановился.

— Товарищ, проходите. Вы мешаете, — услышал он женский голос и ощутил легкий толчок в спину.

Вернуться в пещеры и там разыскать монаха? Нет, это невозможно: поток посетителей движется в одном направлении.

Лайош отступил в сторону, насколько позволил узкий коридор, прижался к прохладной каменной стене и пропустил нетерпеливую женщину и еще несколько человек. Внезапно в проеме, разделенном перегородкой, он увидел начало пути в лабиринт, который, делая круг, снова возвращался к тому же месту у входа с узкими каменными ступеньками.

Перешагнуть через барьерчик и пройти в новый круг по пещерам нельзя. Его начнут разыскивать. Группа наверняка уже собралась там, вверху, и переводчик будет сердиться… Ну и пусть! Монах — важнее… И Сабо прошел вдоль решеток, проскользнул мимо заграждения в проеме и влился в новый поток посетителей.

…Брата Симеона не расстреляли потому, что он сбежал в горы, в леса. Лайош Сабо все вспомнил. Монах исчез тогда самым таинственным образом, он избежал правосудия и словно растаял в напоенном победой воздухе — в то время было не до какого-то там беглого монаха. И вот теперь он здесь — тихий служитель Лаврских пещер… Надо рассказать обо всем этом, заявить переводчику, что здесь скрывается военный преступник. Немедленно!..

Но теперь до выхода дальше, чем до входа, — придется идти против течения. И Сабо стал проталкиваться сквозь публику.

— Извините, товарищи! Пропустите, пожалуйста. Дайте пройти. Я потерял своих. Прошу прощения. Разрешите.

Он выбрался под яркое июльское солнце, когда переводчик, разволновавшись, уже собирался броситься его искать: шутка ли сказать — потерять в пещерах интуриста! Едва Лайош предстал перед ним, он набросился на него с упреками:

— Что ж это вы, Сабо! Мы вас уже полчаса ждем!

— Неужели полчаса?! — удивился Лайош. — Ну и летит же время! А я, извините, заблудился. Отстал — и заблудился… — Он не мог сейчас рассказать о своем сенсационном открытии: все сердито смотрели на него — не та обстановка.

— Слава богу, что вы уже здесь, — с облегчением перевел дух переводчик. Затем обратился к группе: — Идем дальше. Все в порядке!

— Ах, Лайош, Лайош, как вы нас напугали! — Тереза укоризненно улыбнулась, покачала головой. — Ну как вам понравились пещеры? Я в восторге. И совсем не страшно. А эти руки! Эти черные сухие руки, обтянутые кожей… — Она не замечала, что Лайош не слушает ее. — Интересно, когда жили эти люди?

— Не знаю… — отчужденно ответил Сабо.

— А мумии детей видели? Правда, поразительно, как они сохранились! Лайош, что же вы молчите! Вам что — не понравилось или вы испугались? — засмеялась Тереза.

— Там есть еще черепа за решеткой. Вы бы видели, как молодецки, поддавшись общему настроению, бросала туда монеты «на счастье» Тереза… А вы бросили? — спросил Имре. — Я — да. Хотя денег нам выдали мало, но «на счастье» не жалко.

— Давайте догоним нашего шефа — мне необходимо с ним поговорить с глазу на глаз, — неожиданно сказал Лайош. — Я должен сделать важное заявление.

— Заявление? — встрепенулась Тереза. — О чем?.. Если о пещерах, то я заявляю, что больше мы вас туда не отпустим, — снова засмеялась она. — Даже если вы забыли бросить монетку «на счастье». С нас довольно и одной вашей прогулки.

— Я задержался потому, что увидел здесь… Вы заметили старика во дворе? Еще до того, как мы вошли в пещеру, он стоял посреди двора и разговаривал с женщиной. Длинноволосый такой. Бывший монах. Вы видели, Имре?

— Ну и что? — пожал плечами Хорват. — Здесь, наверно, работают бывшие монахи.

— Я знаю его… Это — беглый военный преступник… Его в конце войны должны были судить, но он скрылся. И вот он здесь, понимаете?!

— Тише, Лайош, не кричите, пожалуйста, — Хорват поморщился так, словно у него снова заболел зуб. — Не надо шуметь. — Он помолчал, опустил глаза, потом произнес уверенно и твердо: — Этого не может быть!

— Но ведь…

— А вы уверены, что это действительно тот самый человек? Может быть, он просто похож. Ведь столько лет прошло.

— Почти уверен. Он был монахом в монастыре, в Закарпатье. Звали его брат Симеон. Этот старик — вылитый Симеон.

— Обвинение серьезное… Если вы уверены… Это, конечно, могут проверить. Говорите, братом Симеоном звали?.. — Хорват задумался. — Странно. Очень странно.

— Военный преступник? — воскликнула Тереза, молчавшая до сих пор. — Но ведь уже больше двадцати лет прошло. Наверняка, Лайош, вам это показалось! Правда, Имре?

— Может быть, Лайош все-таки ошибся и бросает тень на человека, который ни в чем не виноват? Просто похож он на кого-то другого. Что скажете, Лаиош? Возможно это или нет? — дружески спросил Хорват. — Как бы то ни было, спешить с выводами не стоит. Любая ошибка непростительна, но ошибиться в таком деле — преступление.

— А кто его знает, — заколебался Сабо. — Неужели это не он? Взглянуть бы на него еще разок. В самом деле, чертовщина какая-то!

— Лайош, — кокетливо произнесла Тереза, — вы забываете, что с вами женщина.

— А вы сперва сами с ним поговорите, — посоветовал Хорват, — подойдите и поговорите. И все выяснится. Проще простого.

— Я потому и задержался, что искал его, — беспомощно развел руками Лайош. — Но так и не нашел.

Сабо и сам уже начал сомневаться, а Хорват окончательно сбил его с толку. Ведь обвинить невинного — это величайшая несправедливость. Даже если потом выяснится, что это ошибка, и честное имя будет восстановлено. Обида, нанесенная необоснованным подозрением, причиняет ни с чем не сравнимую душевную боль, и от нее на сердце надолго шрам остается…

Лайош на мгновение представил себя на месте невинно обвиненного, и ему стало неловко. Первый порыв прошел, и Сабо передумал догонять переводчика, ушедшего с группой вперед.

Имре Хорват словно подслушал его мысли.

— Не переживайте, Лайош, — сказал он. — Заявить никогда не поздно. Попытайтесь еще раз увидеть этого человека и спросите прямо у него. Главное в таком деле — не суетиться, не спешить. А монах никуда не денется, если он уже тридцать лет здесь живет.

Лайош кивнул. Он был благодарен Имре за то, что тот снял с его души камень своим советом.

2

Коваль поздоровался и опустился на теплый от солнца стул.

— Ну как? Заключения экспертизы готовы? — спросил он начальника уголовного розыска.

Капитан Вегер озадаченно потер лоб:

— Готовы, товарищ подполковник. Но дело такое запутанное…

— Посмотрим, что нам пишут уважаемые эксперты…

— Вот, пожалуйста, — Вегер достал из сейфа синюю папку и раскрыл ее. — На осколках разбитой рюмки — отпечатки пальцев Каталин Иллеш, на целой — неизвестного лица. Значит, выпивали вдвоем…

— Это и так ясно, — заметил Коваль.

— Эти же отпечатки найдены и на других предметах в гостиной, а также на внутренней ручке входной двери… Вот еще об убийстве Иллеш и ее дочерей. Каталин была задушена кожаным ремнем и лежала на полу в гостиной. О смерти младшей дочери Илоны сказано, что удар ножа был метким — прямо в сердце. Удар нанесен опытной рукой, так сказать, не дилетантом. Установлено, что смерть наступила мгновенно, во сне.

Коваль кивнул. Вспомнилось: у младшей девочки при осмотре трупа в морге было спокойное, умиротворенное выражение лица — ни один мускул дрогнуть не успел. Воспоминание было неприятным, и подполковник нахмурился.

Капитан Вегер не понял, почему Коваль помрачнел, и вопросительно посмотрел на него. Тот махнул рукой: мол, продолжайте!

— А старшая, Ева, по-видимому, проснулась и оказала сопротивление. У нее порезана рука, лицо. Два ножевых удара — в сердце. Смертельные.

— Нож! — вздохнул Коваль. — Найти бы этот нож.

— Ищем, Дмитрий Иванович.

— А как вы считаете — убийца был один?

— Пока что все данные за это.

— Да, нож, — задумчиво повторил Коваль. — Если он кустарный, то изучение его помогло бы нам выйти на того, кто его изготовил.

— Точно, кустарный. Экспертиза отмечает: сделан из немецкого штыка, имеются данные о том, что принадлежал он Каталин и ее второй муж Андор Иллеш резал им свиней. Во всяком случае, скотобойный нож Иллеша пока еще не обнаружен.

Коваль взял в руки акт экспертизы:

— Этот нож сейчас важнее всего.

— Мы всю прилегающую местность вокруг обшарили, до самой Латорицы, в соседних дворах побывали. В канале, что рядом с усадьбой Иллеш, на сто метров влево и вправо по дну прошли. Нашли кеды. Отправили на экспертизу. А ножа нет.

— Полагаете, убийца оставил нож где-нибудь поблизости?

— А зачем он ему — это ведь вещественное доказательство.

— Вы правы, Василий Иванович. Убийца часто старается избавиться от всего того, что связано с его преступлением, особенно от орудия убийства: от ножа, пистолета или чего-нибудь другого. Психологически это легко объяснимо. Выбросив нож, одежду, в которой совершено преступление, он словно открещивается от своего черного дела и говорит самому себе: я — не я и хата не моя, и ничего не случилось, все это приснилось мне в страшном сне, который забыт навсегда. Только, Василий Иванович, нож он, наверно, выбросил не рядом с местом убийства, а уж где-нибудь подальше.

— Возможно, Дмитрий Иванович, но хочется надеяться, что нож все-таки где-нибудь здесь и что мы его отыщем. Отпечатки пальцев на рукоятке дадут ответ: тот ли убийца, кто пил с Каталин. На первой оперативке прокурор Стрелец высказал мнение, что в дом могли войти раньше, до появления убийц. Но Тур с ним не согласился.

— Все может быть, Василий Иванович. Пока ничего отметать не стоит. Любую фантазию, даже то, что бессмыслицей кажется с первого взгляда. Возможно и такое: отдельно гость, отдельно убийство и ограбление. Не будем все валить в одну кучу. Нужно, обязательно нужно найти нож… А вдруг повезет. Василий Иванович, а вдруг… Ну, а как со следами? Хорошо, что земля в ту ночь влажной была после дождя.

— Следов более чем достаточно. Последние по времени — наиболее заметны: две пары ведут от забора к крыльцу и назад. Те же самые следы обнаружены и у забора, там же — свежий окурок «Примы». Значит — лезли через забор. Калитка почему-то не устраивала.

Коваль кивнул.

— Что еще можно сказать о следах? — продолжал Вегер. — Следы резиновых сапог сорок четвертого размера, значит, человек высокого роста. Каблуки стоптаны. Вторая пара следов — китайские кеды, тоже стоптанные, сорокового размера, передняя часть подошвы стерта. На улице перед забором неизвестные топтались на месте. Под забором во дворе следы их чуть глубже — от прыжка.

— А другие следы? — спросил Коваль, листая бумаги, сложенные в папку.

— Третья пара мужских следов ведет уже от калитки и крыльцу, рядом с ними — следы туфель самой Каталин Иллеш, вот что интересно.

— Эти следы могли быть оставлены намного раньше.

— Я тоже об этом подумал, — признался Вегер. — Эти же самые следы, — он ткнул пальцем в рисованную схему двора Иллеш, на которой были обозначены следы, — ведут потом от крыльца назад, к калитке. Назад неизвестный возвращался один, но это еще ни о чем не говорит. О его обуви сказано только, что это полуботинки сорок третьего размера и почти новые — подошва и каблук не стоптаны, походка — с каблука на носок… Может быть, в первую очередь надо поинтересоваться сапогами и кедами этих заборных акробатов?

— Конечно, — согласился Коваль. — Но не следует забывать и об отпечатках пальцев на рюмке, и о полуботинках сорок третьего размера, вошедших во двор через калитку. Вы проверяли обувь брата Каталин? Еще нет? Поинтересуйтесь прежде всего, какой размер он носит. Не забывайте, что в доме ждали гостя, своего человека: запертая в сарае собака и заранее накормленная корова — чтобы не мычала! Дело действительно запутанное, но мы себе дел не выбираем, их нам сама жизнь подбрасывает… Вы уже были на вокзале?

— Еще не был.

— Тогда я сам пойду. Междугородные автобусы что-нибудь дали? — спросил Коваль, возвращая Вегеру папку.

Капитан отрицательно покачал головой.

— В аэропорту были? В Ужгороде?

— Поехал лейтенант Габор. Еще не звонил.

— Значит, пока ничего нового. Хуже нет, когда не за что ухватиться. В таких случаях даже ошибочные версии могут помочь. — Коваль достал «Беломор», прикурил и закашлялся. — Почти пачку до обеда выкурил. Легкие не выдерживают. А бросить не могу. Силы воли не хватает. Врачи запрещают, но, знаете, пока гром не грянет… Выгонят на пенсию — брошу… Так вот, даже ошибочные версии в таких случаях полезны. Не надо только увлекаться ими и тратить на них много времени. Но вначале они свою роль сыграют. Проверяя, отбрасывая лишнее, иной раз случайно наткнешься на истину. Ведь, в конце-то концов, все на свете так или иначе связано, и главное со второстепенным — тоже. Плохо только, что на это второстепенное времени не дают!

Коваль налил себе воды из высокого графина.

— Ах ты, теплая. И в водопроводе, наверно, такая же?

— Сейчас принесу холодной, — Вегер взял графин со стола.

— Спасибо, — остановил его подполковник. — По дороге на вокзал газировки выпью. Вы лучше шторы задерните. Солнце бьет, как из пушки. Как вы только терпите — так ведь и мозг расплавиться может.

Коваль встал. Пока Вегер дергал штору, с которой при каждом движении, играя блестками в ярких лучах, осыпалась пыль, подполковник шагал из угла в угол по тесному кабинету начальника розыска. Наконец сказал:

— У вас есть, конечно, фотографии местных рецидивистов. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне их принесли. Сейчас.

Спустя несколько минут фотографии эти уже лежали в портфеле подполковника.

— Я скоро вернусь. Вы будете здесь?

— Да, Дмитрий Иванович.

— Поговорим тогда о других версиях. Приготовьте, в частности, справку на брата Каталин Иллеш — Эрнста Шефера, а также сведения о ее мужьях.

Капитан позвонил в картотеку, а Коваль не без отвращения все-таки выпил теплой воды. Внимательно посмотрев на Вегера, он заметил, что у капитана за два дня, в течение которых они знакомы, опухли веки. «Плохо спит», — подумал Коваль.

3

Вызванный подполковником в кабинет начальника станции сутулый и стеснительный молодой человек долго рассматривал пачку фотографий. Начальник станции сказал:

— Ночью дежурил другой кассир — Клавдия Павловна. А утром шестнадцатого заступил Иван Семенович.

Иван Семенович напрягал память, нервничал, боясь ошибиться или сказать что-нибудь не так, как нужно. Он снова и снова разглядывал фотографии, перебирая их и кладя на стол. Коваль терпеливо ждал.

— Вот этот, по-моему, брал шестнадцатого два билета до Киева, — наконец проговорил кассир. — На поезд Белград — Москва. — Кассир протянул Ковалю одну из фотографий.

— Именно этот? Посмотрите еще раз. Внимательно.

— Не ошибитесь, я вас очень прошу, Иван Семенович. Это ведь для милиции, для дела очень важно, — склонился над фотографиями и начальник станции. — Внимательно смотрите, не обманите нас.

Стеснительный кассир совсем растерялся.

— Зачем же я буду обманывать? — удивился он. — Остальных я не видел. Только вот этого. Худощавого. Он еще спросил, когда поезд прибывает в Киев. Взял два купейных. Я помню. На этот поезд народу немного бывает…

— Ясно, — резюмировал Коваль. — И два билета? — Подполковник сам не заметил, что удовлетворенно улыбнулся.

— Два.

— Оба до Киева?

— Оба. — Кассир заморгал глазами, словно собираясь заплакать, если ему не поверят. — Честное слово!

— Ну хорошо. А в котором часу он приходил за билетами?

— Утром… То есть не совсем утром — пожалуй, в полдень.

— А поезд отправляется когда?

— Белград — Москва — под вечер, — спешно ответил начальник станции, немного обидевшись, что обращаются не к нему, и непременно желая хоть чем-нибудь быть полезным. — В девятнадцать по нашему, железнодорожному, времени, а по местному — в восемнадцать.

— Вы ничего особенного не заметили в его поведении? — кивнув на фотографию, снова обратился Коваль к кассиру. — Вел себя нормально?

— Я не обратил внимания, — сказал кассир, словно извиняясь, — не думал, что это понадобится.

— Ну ничего, — успокоил его Коваль. — Вы и так нам помогли.

— Кажется, этот человек высокого роста, он вроде бы наклонялся к окошку. Но точно сказать не могу.

— Высокого роста? Так… — Подполковник задумался. — А скажите, пожалуйста, сколько всего билетов продали вы в тот день?

— Не помню. Много.

— Это можно уточнить, — вмешался начальник станции.

— А на этот поезд?

— Четыре… Нет — пять. Конечно, пять! Еще один перед самым отходом. Вылетело из головы.

— Если нужно, я сейчас проверю, сколько было продано билетов в тот день, — сказал начальник станции. — А вам, Иван Семенович, следует быть точным. Ведь вы — свидетель. — И он принялся листать журнал.

— А другие пассажиры, купившие билеты на этот поезд, местные? — продолжал спрашивать Ивана Семеновича подполковник. — Вы их знаете?

Кассир молчал.

— Ну, Иван Семенович? — не выдержал начальник станции.

— Припоминаю их, но не точно, — произнес наконец кассир.

— Вот что, Иван Семенович, — улыбнулся Коваль. — Подумайте, вспомните. И приходите в милицию. Спросите меня, подполковника Коваля, или капитана Вегера… Вы его знаете?

Оба железнодорожника закивали головами.

— А пока спасибо вам, — Коваль пожал обоим руки и, положив фотографию худощавого пассажира отдельно, в пустое отделение портфеля, вышел из здания станции на безлюдный перрон.

«Значит, этот», — сказал он самому себе.

…С вокзала Коваль отправился обратно в милицию, куда должен был вернуться и капитан Вегер после обхода нескольких подозрительных квартир. Фотография рецидивиста, опознанного кассиром, лежала в его портфеле и словно подгоняла его. Он ускорил шаг.

Дмитрий Иванович волновался. Впрочем, волнение всегда охватывало его в начале розыска и не покидало до самого завершения. Сколько лет занимался он оперативной работой, да так вот и не научился быть в деле спокойным, хладнокровным. А в отдельные моменты он остро ощущал это свое волнение. Так было с ним и сейчас.

Если рецидивист и его сообщник шестнадцатого июля действительно уехали из городка, то очень уж это похоже на бегство. Подполковник прекрасно помнил, что через забор на участок Каталин Иллеш перелезли двое.

В кабинете Вегера Коваль положил фотографию на стол.

— Ну вот, капитан! — сказал он начальнику уголовного розыска. — Кто это такой? Что за персона? Как она у вас значится? Выехал с кем-то вдвоем шестнадцатого поездом Белград — Москва. Билеты взял до Киева.

— А-а, — протянул Вегер, мельком глянув на фотографию. — Знаю. Это — Кравцов. Снова, значит, взялся за старое! Ясно.

— Пока еще ничего не ясно, — заметил Коваль. — За что сидел?

— Сидел он дважды. Первый раз за кражу — год. Второй — пять, в колонии строгого режима. По сто сорок первой: ограбление с покушением на жизнь. Кличка — «Длинный». И в самом деле — рост такой, что баскетболист позавидует! Гм… Тут и обувь сорок четвертого размера возможна!..

— А кто мог быть с ним?

— Кассир больше никого не узнал? — спросил капитан, тасуя, словно карты, портреты местных «прожигателей жизни» и останавливая взгляд то на одном лице, то на другом.

— Нет, никого. Займитесь, Василий Иванович, установлением личности спутника этого «Длинного»-Кравцова. Кассир не видел его, билеты брал Кравцов. Кстати, кассир Иван Семенович постарается вспомнить, кто еще сел в этот поезд одновременно с нашими подопечными. Надо бы выйти на второго. Поговорите с кассиром. Непременно выясните мотивы и обстоятельства выезда Кравцова. Может быть, это простое стечение обстоятельств, а не бегство? И тогда мы здесь промахнемся. Впрочем, ученого учить… Во всем, что касается этого эпизода, вам, Василий Иванович, предоставляется полная свобода действий. Карт бланш. Вы ведь здесь все и всех знаете.

Вегер вызвал инспектора Козака и приказал ему установить обстоятельства выезда Кравцова, выяснить, с кем он встречался в последнее время и остались ли эти люди в городке. Когда лейтенант Козак ушел, Коваль поделился с капитаном кое-какими своими сомнениями, задал ему несколько вопросов, особенно интересуясь братом погибшей — Эрнстом Шефером, ее соседями.

Перед уходом из уголовного розыска Дмитрий Иванович попросил Вегера все время держать его в курсе событий и, как только поступят какие-либо сведения о Кравцове или его спутнике, позвонить в гостиницу. Разумеется, он посвятил капитана далеко не во все свои соображения. Сначала сам должен был разобраться в хаосе мыслей, соединить логическими линиями все вехи. Он еще не составил знаменитой «схемы Коваля» и потому не хотел раньше времени открывать карты.

Но план уже созревал. Коваль предчувствовал удачу и торопился засесть за работу — сегодня же, сейчас же.

Путь от милиции до гостиницы «Звезда», где он поселился вместе с Наташей, каких-то два квартала, подполковник преодолел так быстро, словно не шел, а бежал. Его не покидала надежда, что Наташки в номере не окажется, — ему ведь необходимо побыть в одиночестве.

Можно было бы, конечно, посидеть и в скверике, который тянулся вдоль центральной улицы Мира, или, скажем, пройтись по живописному парку с его развесистыми деревьями и экзотическими растениями, подумать и порассуждать среди зелени. Но ведь и там, и тут будут отвлекать прохожие, а к тому же не исключены встречи с людьми, которые его уже знают. В маленьком городке тайна остается тайной недолго. Тем паче такая, как расследование загадочного убийства. Нет, нет, сейчас, в начале своего излюбленного логического анализа (как он ждал этого момента!) лучше сидеть за столом и иметь под рукой бумагу и цветные карандаши.

«Только бы Наташки не было в номере», — думал он, поднимаясь по лестнице.

Наташи действительно не было. Но дежурная по этажу сообщила Ковалю, что его ждет какой-то человек. Это был старик, полудремавший в одном из потертых зеленых кресел, стоявших в коридоре, у самой двери номера. Едва завидев подполковника, он встрепенулся, вскочил.

— Здравствуйте, извините, пожалуйста… — заговорил он. — Я вас давно уже жду… Вы — товарищ Коваль? Из Киева, из министерства, да?

Подполковник кивнул.

— Здравствуйте, товарищ Коваль, — повторил старик. — Я вас жду.

— Добрый день. А почему вы ждете меня здесь?

— Спасибо вашей доченьке! Какая милая, красивая какая девушка и вежливая. Это она мне посоветовала дождаться вас здесь, а то в холле, говорит, сквозняк… И журнальчик вот дала. Я, правда, без очков читать не могу, а вот картинки посмотрел с удовольствием…

— Давно ушла? — недовольно спросил Коваль, отпирая дверь. — Заходите, — не очень приветливо проворчал он.

На спинке Наташкиной кровати висел легкий сарафанчик, разукрашенный цветными бабочками, зонтиками, рыбками. «Наверно, в джинсы опять нарядилась и — на турбазу. Ну, пусть только придет, дам нагоняй. Оставила мне этого деда под дверью, не могла в милицию направить. Теперь не выслушать — неудобно…»

Коваль так рассердился на дочь, что забыл о старике.

— Я не заметил, когда ушла, — напомнил тот о себе. — Замечтался, задремал. Пожилого человека в уютном месте всегда в сон клонит…

«Что он плетет?! — еще больше рассердился подполковник. — Поработать не даст, все настроение испортит. Сиди с ним тут теперь, слушай, наверно, жалобу принес об украденной в прошлом году и до сих пор не найденной курице».

Старик стоял посреди комнаты. Коваль предложил ему кресло, а сам опустился на затененный шторой стул.

— Так что у вас? — опять-таки не очень любезно спросил он, ослабив узел галстука. — Чем могу служить?

— Я к вам по такому делу… — Старик поморщился, словно проглотил что-то кислое.

«Точно! Сейчас начнет жаловаться на местную власть и просить поддержки представителя «из центра»…»

— Прошу прощения, товарищ Коваль… Имени-отчества вашего не знаю…

— Дмитрий Иванович.

— А я — Тибор Коповски. Тибор Балтазарович. Сосед я брата убитой Каталин Иллеш — Эрнста Шефера. Вчера по радио объявляли… Мне заявление сделать нужно.

Коваль замер от неожиданности. Мысленно отругал себя: как же это он не заметил нечто неуловимое в поведении старика? Неужели интуиция начала изменять? Это никуда не годится. Ведь, может быть, именно этот старик поможет раскрыть загадочное убийство! Коваль ощутил, как нервы его напряглись.

— Извините, перебью вас, Тибор Балтазарович, — как можно спокойнее, боясь выказать свое волнение и напугать старика, произнес Коваль. — Один вопрос: если вы с заявлением по делу Иллеш, то почему же не пришли в милицию? Ну, скажем, в уголовный розыск, к капитану Вегеру?

Старик замялся.

— Я не хотел официально… Не хочу, чтобы в городе знали, что я заявил. Вы не знаете, здесь такие люди… И вас прошу, пусть мой приход останется тайной.

— Хорошо, слушаю вас, — сдерживая нетерпение, сказал Коваль.

Старик выпрямился и торжественно произнес:

— Дело в том, что Эрнст Шефер в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля дома не ночевал…

4

Когда Коповски ушел, Коваль закрыл за ним дверь и, словно желая отгородиться от всего окружающего, даже запер ее. Некоторое время не отходил от двери, согревая рукой холодную пластмассовую ручку. Затем вошел в ванную, остановился перед овальным зеркалом и взглянул на свое бледное от жары и духоты лицо. Повернул фарфоровую звездочку, подождал, пока остынет упругая струя, и, не снимая гимнастерки, подставил голову под кран, от водяного фейерверка мгновенно возникла на полу огромная лужа.

— Вот так-то лучше! — сказал, обращаясь к мокрому и всклокоченному Ковалю в зеркале. — Так что мы имеем на сегодняшний день, уважаемый Дмитрий Иванович? А кое-что имеем, имеем кое-что. Ну и вид у вас! Не эстетично, не эстетично, гражданин всезнайка! Глазенапы под старость становятся рачьими. Ужас!

Но что это в голову лезет? Какая-то чушь?

Раздевшись, он вошел в комнату, натянул свежую прохладную майку, спортивные брюки и, предвкушая приятное волнение, сказал себе: «Начнем, пожалуй!»

На первом листе синим карандашом написал: «Ограбление», задумался и подошел к тумбочке с телефоном, чтобы позвонить Вегеру.

— А я, Дмитрий Иванович, только что сам собирался вас побеспокоить.

По тону капитана Коваль понял, что новость есть. Подполковнику стало как-то неловко за свой неслужебный вид, но, поняв бессмысленность этого своего соображения (Вегер-то не видит его!), он усмехнулся.

— Есть что-нибудь? С повинной кто-нибудь явился?

— О если бы, Дмитрий Иванович! Но могу доложить: Длинный, то есть Кравцов, действительно выехал шестнадцатого июля, так срочно, что даже не рассчитался со своими долгами. Мои ребята оперативно поработали — сразу в точку попали. Нашли его приятеля по кличке «Кукушка» (им займемся своим чередом), — так вот, этот приятель шестнадцатого вечером заходил к Кравцову — должок получить. Но квартира уже была пустой. Хозяйка дома, где проживал Кравцов, засвидетельствовала, что шестнадцатого тот куда-то подался со спортивной сумкой и до сих пор не возвратился. Впрочем, он и раньше пропадал по нескольку дней, и поэтому она отнеслась к его отсутствию спокойно.

— А второй, второй?

— Второй, очевидно, некий Самсонов, хозяйка знает его, часто видела у Кравцова. Говорит, чудной какой-то, не то чтобы пьяница, а так, пьянчужка, Кравцов называл его Клоуном. Накануне они были вдвоем на танцплощадке, их там видели до десяти вечера. Словесный портрет этого Самсонова-Клоуна готов.

— Раньше они никому не говорили, что собираются уехать? Может быть, хозяйке Кравцов что-нибудь говорил?

— Нет, уехал внезапно, Самсонов тоже исчез неожиданно. Вероятно, вместе с ним.

— Они работали?

— Кравцов на «Водоканале» слесарем, по аварийному ремонту. Но дисциплины там никакой, и никто толком не знает, когда он был на работе, когда не был. Кажется, вообще оформился там только для того, чтобы не привлекать к себе нашего внимания. А шестнадцатого ни с того ни с сего взял расчет. Что касается Самсонова, то сейчас уточняем, работал ли… Его видели в мастерской «Водоканала». Он приходил в гости к Кравцову. Есть данные, что они там делали себе ножи.

— Обыск произвели?

— Да, товарищ подполковник. И это — самое главное. На чердаке дома обнаружено две пары обуви. Одна — резиновые сапоги сорок четвертого размера, на которых своеобразный узор и стертость подошвы и каблуков полностью совпадают с рисунком следов у забора и во дворе Иллеш. Вторая пара — китайские кеды, те самые. Вот оно как! Бросили они свою обувь. А в кладовке валялся пиджак зеленого цвета с бурыми пятнами, очень похожими на засохшую кровь. Все эти вещи передали экспертам.

— Что ж, Василий Иванович, объявим розыск? Всесоюзный. Как думаете?

— Так же, как вы. Овчинка выделки стоит.

— Хорошо. Только надо с товарищами посоветоваться. Давайте решим это завтра утром на оперативном совещании. А перед совещанием обсудим вдвоем то новенькое, что, возможно, появится за ночь. Я буду в милиции к семи.

Они попрощались, и Коваль вернулся к столу. Прочитав на листке написанное им слово «Ограбление», он вывел чуть ниже: «Кравцов и Самсонов». Потом зачеркнул и написал: «Длинный и Клоун». Он обозначил именно клички, а не фамилии, потому что они точнее характеризовали этих людей, а кроме того, своей экзотичностью пробуждали фантазию и давали возможность легче представить себе противника.

И, чего греха таить, так было просто-напросто интереснее. А это тоже имело значение для солидного, седого подполковника Коваля, человека целеустремленного и строгого, но в душе оставшегося (в этом он и себе самому никогда не признался бы) юнцом, влюбленным в тайны и приключения. Несмотря на то, что они усложняли его жизнь. Это помогало ему искренне считать свою бесконечно сложную и трудную работу любимым делом, которое не только притягивает как магнит, но и гипнотизирует.

Коваль поудобнее устроился в кресле и с головою ушел в свою схему.

Шло время. Постепенно лист бумаги покрывался черными и цветными пометками и надписями, жирными вопросительными и восклицательными знаками, рамками и стрелками.

Наконец определились колонки. И получилось так:

ОГРАБЛЕНИЕ

Длинный и Клоун

—

1. Через забор перелезли двое.

2. Неожиданный отъезд в день после убийства (показание кассира; два билета до Киева;

показания хозяйки квартиры).

3. Две судимости Длинного.

4. Неизвестный источник существования (Длинный и Клоун — одна компания). Клоун — пьянчужка.

+

1. Нет прямых доказательств.

?

1. Кому принадлежат китайские кеды?

2. 44-й размер резиновых сапог (следы). Сапоги Длинного?

В этой не до конца заполненной схеме все, что было против Кравцова и его приятеля, вписывалось в колонку со знаком «-», все, что было за них, против их участия в ограблении и убийстве семьи Иллеш, фиксировалось в колонке со знаком «+». А то, что вызывало сомнение, требовало проверки или уточнения, отмечалось вопросительным знаком. Восклицательные знаки в окончательном, чистовом варианте Коваль убрал.

В тот момент, когда Дмитрий Иванович заполнял последнюю графу, снова позвонил капитан Вегер и сообщил, что найдены свидетели. Парень и девушка, стоявшие той ночью на углу Староминаевской и Безымянного переулка, заявили, что видели каких-то людей в конце улицы около часа ночи. Одного высокого, другого — значительно ниже ростом.

— В показаниях есть расхождения, — сказал капитан. — Девушка видела двоих, а парень уверяет, что мимо них в конец Староминаевской прошмыгнул один прохожий. Девушка объясняет это тем, что ее спутник стоял спиной к улице и обернулся, когда один из прохожих исчез. Объяснение это представляется логичным, хотя и не совсем доскональным. — После разговора с капитаном Коваль дополнил свою схему, записав эти сведения в колонку со знаком «минус».

«Ну, вот и все, — решил он, — пока в этот столбец писать больше нечего…»

Он задумался. Как хорошо было бы узнать, где они сейчас — Длинный и Клоун. Что делают? Не тешат ли себя мыслью, что все сойдет им безнаказанно? Не готовят ли новое преступление, новое убийство? Куда лежит их путь, с чьим путем он пересечется на горе ничего не подозревающего человека? И подполковник Коваль вспомнил слова Ленина о том, что главное в борьбе с преступностью — это не суровость наказания, а неотвратимость его, неизбежность. Сознание этого и есть высшая форма профилактики, самый гуманный метод искоренения правонарушений. Понимая неизбежность разоблачения и наказания, Длинный и Клоун не подняли бы руку на свои жертвы. Их все время не оставляла надежда — пусть самая мизерная! — что они смогут правосудия избежать. Но…

Коваль оборвал свои размышления. У него не было права думать об этих Кравцове и Самсонове как об убийцах! Пока есть у него только подозрения. Не более того. Эта версия рассыпается, как карточный домик, если, например, Длинный и Клоун в ту ночь пьянствовали где-то в соседнем селе. А их отъезд? Они могли уехать по тысяче других причин. Интуитивно Коваль догадывался, что Длинный и Клоун причастны к трагедии на Староминаевской. Но от интуиции до доказательства выложен путь острыми камнями сомнений!

По версии «Ограбление» — все. Совсем не разработанной остается версия «Наследство». Единственные наследники — Шеферы, брат Каталин Иллеш — Эрнст Шефер и его жена Агнесса.

Агнесса уверяет, что муж ее в ночь на шестнадцатое июля был дома. Старый Коповски утверждает противоположное. Стало быть, алиби у брата Каталин шаткое. А Коповски? Судя по тому, что он сам рассказал, у него свой неоплаченный счет к Карлу Локкеру, а после казни тержерместера партизанами — к его семье. И алиби у Коповски тоже нет. Не оговаривает ли он соседа, чтобы отвести подозрение от себя? Мол, был ночью дома, видел, как Шефер бежал со двора. Но неужели Коповски выдумал эту фразу Агнессы Шефер: «Ты этого не сделаешь, Эрнст! Ты пожалеешь меня и детей».

Старик сказал, что ночной скандал в доме Шефер разразился из-за какой-то женщины. Из-за какой именно, он не понял. А не вдова ли Иллеш стала яблоком раздора между супругами? Ведь Шеферы не скрывали своего плохого отношения к родственнице, вызванного тем, что Каталин обделила их, заграбастав все отцовское наследство. Эрнст, как известно, не раз говорил при людях: «Сволочь, убить ее мало!»

А старик Коповски? Вообще появление этого Коповски выглядит очень странно. Что было целью его появления? Насолить соседу? Но ведь к самому-то Эрнсту Шеферу нет у него претензий. С какой же стати будет он ломать его алиби? Может быть, старик просто-напросто хотел помочь милиции? Многие ведь бескорыстно помогают бороться с преступностью. Но это ведь люди сознательные, ставящие общественные интересы выше личных. А Коповски? Таков ли он?

Романюк и Вегер говорили, что старожилы, перенесшие и чешскую, и венгерскую оккупацию, как правило, отличаются замкнутостью и по собственной инициативе в милицию не пойдут. Даже если их ограбят. Почему же пришел Коповски? У него более чем достаточно причин ненавидеть семью бывшего тержерместера. То, что болтливый старик рассказал сегодня о Шефере, о первом муже Каталин Иллеш — жандарме Карле Локкере, бросает тень и на него самого. Коповски не подумал об этом, разболтался, вспоминая молодость, как это часто случается с престарелыми людьми.

А может ли быть, что убийство Каталин Иллеш — это месть? Пусть запоздалая, но все-таки месть? Теоретически — да, практически — маловероятно. Да и кто мог ей мстить? Жертвы ее первого мужа, начальника жандармского участка, — по большей части рабочие городка, жители окрестных сел, интеллигенты. Вряд ли кто-нибудь из них способен на такое зверство. Но учесть надо и эту, пусть слабую, версию. Продумать. Продумать и взвесить все «про» и «контра». Хотя бы для того, чтобы потом отбросить.

Итак, есть еще две версии: «Наследство» и «Месть». Стоит покопаться в старых связях обоих мужей Каталин! Установить, с кем из местных жителей были у вдовы Иллеш какие-либо контакты в последние годы. Голова кругом идет — столько работы!

А почему Каталин называют вдовой? И он тоже вместе со всеми. Ведь после смерти Карла Локкера она снова вышла замуж, и второй ее муж Андор Иллиш, фамилию которого она носит, — жив. Странно. Очень странно.

Взяв чистый лист бумаги, подполковник Коваль написал сверху красным карандашом: «Месть». И задумался, вспоминая рассказ Тибора Коповски.

Старик сказал, что давным-давно знает семью первого мужа Каталин. Отец Карла, Йоганн Локкер, принимал участие в первой мировой войне в составе австро-венгерской армии, где заслужил две серебряные медали — большую и малую. За это в Венгрии полагалось звание «витязя» и земельный надел. Но после первой мировой войны Закарпатье было оккупировано буржуазной Чехией, и чешское правительство за заслуги перед Австро-Венгрией могло наградить только резиновой жандармской дубинкой. Поэтому мясник Локкер, омадьярившийся немец, и его сын Карл ненавидели чехов и стали активистами венгерской националистической партии.

«Я тоже имел свою мясную лавку, — рассказывал Коповски, — точнее, небольшой ларек. Иногда покупал мясо у Локкеров. В тридцать третьем году получил патент на настоящую лавку. Ездил по базарам, приценивался к скоту, часто видел там Карла, который занимался скупкой скота, особенно дойных коров и беконных свиней. Он платил дороже, чем разрешалось, и всегда перехватывал самое лучшее».

У Коповски блестят глаза. Воспоминания словно сделали его моложе. Все сильнее пылают высохшие щеки. Но вот он помрачнел. Кажется, осенило его не очень-то приятное воспоминание.

«В тридцать седьмом году этот наглый парень сказал своему приятелю Эрнсту Шеферу, тоже торговавшему скотом, что не успокоится, пока не соблазнит или не возьмет силой мою жену Розалию. Она была очень хороша собой, — вздыхает Коповски, и глаза его влажнеют. — Правда, и я тоже не был в то время таким старьем!» — снова вздыхает он и выпячивает грудь.

Коваль не перебивал его, хотя казалось, что рассказ не имеет прямого отношения к алиби Шефера.

«На этой почве мы поссорились. Когда встречались на базаре или на улице, Карл каждый раз грозил зарезать меня.

Седьмого мая тридцать восьмого года ко мне в лавку пришел Эрнст Шефер и сказал: Карл, выпивая с ним в ресторане «Звездочка», передал, что гроб для меня готов и сегодня же он меня убьет. Я спросил, есть ли у Локкера пистолет, но этого Шефер не знал и посоветовал мне как-нибудь помириться с Карлом. Тогда я решил, что больше все это терпеть нельзя, и пошел в полицию. Карл Локкер был человек вспыльчивый и опасный. Незадолго до этого, на пасху, опьянев, схватил он топор и выгнал со двора всю свою семью. А скольким людям он пробил кастетом череп, сколько девушек изнасиловал! «Давно пора взять его в руки», — сказал старший полицейский, которому я все это рассказал, и пообещал к концу дня прислать в мою лавку охрану. Из этого я понял, что и полиция им недовольна, а главное, полиция-то была чешская, а Локкер открыто высказывался в пользу свято-стефанского, как говорили венгры, королевства и выступал против чехов. Я вернулся в лавку и снова начал торговать. Тем временем Карл подъехал на велосипеде и сел на улице напротив меня на скамейку. Через открытую дверь я видел, что он не сводит с прилавка глаз, и не мог взвешивать мясо — у меня дрожали руки. Потом к лавке подъехали на велосипедах Шефер и Краснаи Юлий и предложили мне купить свинью. А может быть, все это обо мне и Локкере не надо рассказывать, неинтересно? — неожиданно спросил Коповски. — Но имейте в виду, что это связано с братом Каталин…»

Подслеповатые, бесцветные глаза старика горели молодым огнем. «Рассказывайте, рассказывайте, мне интересно», — успокоил его Коваль. Коповски забыл, на чем остановился, и несколько секунд сидел молча, сморщив лоб.

«Вы попросили Шефера и Краснаи защитить вас от Локкера», — напомнил подполковник.

«Верно, верно, — оживился гость. — Попросил их не уходить из лавки. А Эрнст сказал, чтобы я подошел к Карлу и попробовал помириться. Я взял большой нож и в сопровождении Шефера и Краснаи подошел к скамейке, на которой с угрожающим видом сидел Локкер. «Что ты хочешь от меня?!» — спросил я Карла. В ответ на это Локкер вскочил и замахнулся на меня бутылкой. Я успел отскочить в сторону, и в этот момент появился полицейский, который и забрал Локкера в участок. Но вскоре его выпустили, и мы с Розалией опять, выходя на улицу, дрожали от страха: он ведь и ей сказал, что убьет, если она не будет его. Так прошло несколько дней. Потом молодой Локкер неожиданно исчез. Говорили, что сбежал в Венгрию. В феврале того же тридцать восьмого года венгерские гонведы оккупировали Закарпатье. С ними вернулся в наш городок и Карл Локкер — теперь уже сакасвезет — солдат венгерской королевской жандармерии. О нас с Розалией он вроде бы забыл, женился на хорошенькой сестре своего компаньона Шефера — Катарин, которая тогда жида с родителями в селе Верхний Коропец. Но нам только казалось, что забыл. Став тержерместером, начальником участка, Локкер схватил нашего мальчика Эдварда за то, что он не ходил на принудительные занятия левентов — военизированной молодежи. Он держал его в глубоком подвале и истязал. — Глаза Коповски полыхнули огнем ненависти. — Мы с Розалией валялись у него в ногах, отдали все, что у нас было, разорились, обнищали, но он так и не выпустил мальчика, а отправил его в какой-то лагерь под Будапештом. Больше мы нашего Эдварда не видели…»

Коповски умолк. Коваль не нарушил тяжелого молчания.

«И Шефера просили помочь, но он ведь сам стал родственником Карла, — сказал Коповски, вытирая платком лицо, — и жену его, эту самую Катарин, земля ей пухом, которую теперь кто-то убил. Все было напрасно. Моя Розалия, — мрачно добавил он, — с ума сошла. И я вот здесь. Не знаю, почему Катарин не выселили из нашего городка, где муж ее причинил столько горя людям, — сказал старик после паузы. — Конечно, сама она не виновата, но те, кто пострадали, все равно видеть ее не могут. Наверно, потому не выселили, что родной дядя ее, Вальтер, был в Народном Совете, а потом работал в райисполкоме. Когда-то Карл арестовал его за антиправительственную пропаганду и отправил в штрафной батальон. Вальтер из штрафного сбежал, перешел линию фронта, стал коммунистом и попал в школу, где обучались советские разведчики. Его в сорок третьем сбросили сюда на парашюте, и он партизанил в нашей округе. Допускаю, что именно он или его ребята и повесили Карла в лесу».

«Это очень интересно», — подумал Коваль, решив непременно встретиться с Вальтером. Но Коповски, словно угадав мысль подполковника, покачал головой: «Он уже умер, в прошлом году».

«А кто, по-вашему, из жертв Локкера или из их родственников мог отомстить Каталин?» — спросил Коваль старика. Коповски пожал плечами: «Кто знает. Таких, думаю, много. Весь наш городок и все окрестные села».

«А конкретно?»

«Конкретно никого не могу назвать, не знаю».

Подполковник оторвался от воспоминаний и оглянулся. Уже темнело. Он дернул шнурок настольной лампы. Желтый круг света упал из-под низкого абажура на слово «Месть», вырвал из темноты руку Коваля и его склоненную голову.

Дмитрий Иванович снова взял ручку и дописал внизу: «Старик Коповски», поставил свои пометы, минус, плюс, вопросительный знак. Через несколько минут схема «Месть» обрела такой вид:

—

1. Ненависть Коповски к первому мужу Каталин жива и поныне.

2. У него свой счет. Муж Каталин, отец Евы, погубил жену Коповски и его единственного сына.

3. Илона зарезана (в темной спальне) опытной рукой — прямой удар в сердце.

Коповски в молодости был скотобоем.

4. Тем более не стал бы мстить Илоне — дочери Андора Иллеша.

+

1. Он, Коповски, вряд ли мог задушить Каталин ремнем: она была еще сильной женщиной, много моложе его.

2. Запоздалая месть — четверть века (мог бы отомстить и раньше).

3. Объект мести несоответствующий… Сама Каталин не виновата в гибели Розалии и Эдварда.

?

1. Алиби Коповски?

2. Не инсценировано ли частичное ограбление?

Дверная ручка шевельнулась, потом кто-то тихонько постучал. Так обычно скребется Наташка! Послышался ее голос: «Дик, ты дома? Открой!»

Коваль сделал над собой усилие, чтобы оторваться от схемы, отворил дверь и снова углубился в свои бумаги.

— Ты зачем запираешься? Спишь? — Девушка посмотрела на стол и на переполненную пепельницу, из которой уже вываливались окурки. — А-а! Работаешь! Муки творчества!

— Угу, — пробормотал Коваль, все еще находясь в плену своих мыслей.

— Тут какой-то старикашечка приходил. Он тебя дождался?

— Угу. — Эта фраза Наташи наконец дошла до сознания подполковника, и он сердито спросил: — А ты не могла его направить в милицию?

Потом подумал, что встреча с Коповски была очень полезной, и вряд ли так искренне разговорился бы он в официальной обстановке. Сказал уже мягче:

— Ну ладно. Но в следующий раз пусть ищут меня там.

— А ты обедал? — Когда отец сердился, спасти положение могла только нежность. — Слышишь, пап? — Она не назвала его Диком, знала, что сейчас нельзя.

— При чем тут обед? — не остыл еще Дмитрий Иванович. — Ну, обедал, обедал.

— А что ты ел, папа? — не отступала и Наташа.

— Яблоки, — проворчал Коваль. — Целое кило.

— Ага, яблоки на обед. Прекрасно! Фигуру бережешь? — «Щучка» перешла в наступление. — А я — молодец, сегодня уже три раза ела, — улыбнулась она. — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит. Сейчас сбегаю в буфет и возьму что-нибудь для тебя. Ты что хочешь? Бутерброды, яйца, кефир, сок?

— Давай, давай. Все равно.

Бутерброды были с ветчиной. Сперва Коваль надеялся просмотреть за ужином вечернюю газету, но едва принялся за бутерброды, ощутил, что чертовски голоден. Он жадно ел, сдерживая себя, чтобы не глотать непрожеванные куски. О газете он забыл начисто. Наташа, глядя на него, с сочувствием улыбалась. Откупорив бутылку айвового сока, она наполнила два стакана — себе и отцу.

— Вообще, папа, так дальше не пойдет. Что я должна, как нянька, следить за тобой? Бутерброды — это ужин. А днем обязательно нужна горячая пища. Сегодня уже поздно, а завтра — пожалуйста, будь добр, — спустись вниз, в ресторан, и пообедай. Или где-нибудь в столовую забеги. Возле самой милиции, совсем рядышком, есть очень приличная столовая. Я серьезно говорю, главное — суп или борщ, а то язву желудка заработаешь, курильщик! При таком умственном напряжении обжорой надо быть. Что, я не права?

Коваль не ответил. Пожалуй, даже не слышал, что говорит Наташа. Он все еще рассуждал о Коповски и его визите.

— У тебя плохое настроение? И все из-за меня? Ну, извини, папа, я учту. Может быть, я слишком рано пришла? Ты хочешь побыть один? Поработать? Тогда я в кино сбегаю. Здесь, напротив гостиницы. Молчишь? Значит, согласен?

— Иди. — Коваль обрадовался возможности побыть часок или два в одиночестве. — Только после сеанса сразу обратно. Не разгуливай в полночь.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

У двери она замешкалась, обернулась к нему:

— Пап, ты на меня больше не сердишься?

— Ты еще здесь?

— Дик, я хочу тебя рассмешить. У меня на турбазе новые друзья появились. Они, оказывается, знают, кто мой отец, ну, что ты, одним словом, сыщик. И вот мы все вместе — как соавторы — написали детектив — на одну страничку с продолжением. Ну, пародию, шарж. — Наташа порылась в сумочке и достала тетрадный листок. — Я так спешила, чтобы тебе показать, а ты сразу вылил на меня ушат холодной воды.

Наташа положила листок на угол стола и уже из коридора сказала:

— Почитай, когда освободишься. Мои друзья увлекаются научной фантастикой, и поэтому у нас гибрид получился, путаница, но — весело! Благодарю за внимание! Меня нет. Главное, не ищи никакого смысла — его нет и не должно быть. И не обижайся, пожалуйста. Это ведь шутка.

Оставшись один, Коваль краем глаза взглянул на листок: «Сей опус посвящается великому криминалисту не менее великой и фантастической нашей эпохи».

Взял листок в руки и положил на освещенное место. Прочел:

«НА ПУТИ К НИРИАПУСУ»

Запутанное дело.

ЧАСТЬ 1

От трупа пахло винным перегаром.

— Это — «Мартель», — сказал детектив Гопкинс, нюхая бледный нос покойника.

— Это не «Мартель», — возразила собака, лежавшая в кресле, и лениво свернулась калачиком.

— «Мартель»! — заметил покойник. — «Мартель».

В окно врывался аспароголовый ветер. Небо испуганно трепетало кусками белья убийцы. Пахло мятой — непорочный запах смерти исходил от покойника и легкой дымкой окутывал присутствующих.

В это время Гопкинс ощутил острую боль в желудке. А левое ухо его помощника аскаридозно зачесалось.

— Атмосфера отравлена! — догадалась собака.

По комнате все плыли и плыли куда-то нечеткие гидронические волны.

Помощник и «третья рука» Гопкинса — Поня Хлюстович (серб по национальности, американец по происхождению, космополит по убеждениям) вытащил из кармана обломок летающей тарелки.

— Это — о н и! — с несравненным волжским оканьем произнес Поня, задрав голову вверх, и вздрогнул при этом ущемленным седалищным нервом.

— Они никак не могли этого сделать, потому что они не могли этого сделать никак! — с раздражением, достойным его авторитета, заявил Гопкинс. — Но…

Однако фразу он не закончил, потому что концентрированные телепатические поля вынесли его через окно в вечернее суперпространство.

Дело прояснялось.

Стало ясно, что очень…

ЧАСТЬ 2

Нежные морские волны ласкали ялтинское побережье.

Полковник уголовного розыска Водопьянский утомленно почесал затылок.

Продолжение следует (во 2-м томе)».

— Ну и нагородили! — рассмеялся Коваль. — Ну и зайцы! Однако, как говорят в таких случаях французы, вернемся к нашим баранам.

Итак, версия «Наследство». Коваль спрятал пародию в ящик стола, достал оттуда черный фломастер и принялся расчерчивать новые графы схемы.

Написал: «Брат Каталин Иллеш Эрнст Шефер и его жена Агнесса».

Третий листок получился таким:

—

1. Прямые наследники (единственные)!

2. Ненавидели Каталин (слова Эрнста Шефера: «Сволочь, убить ее мало!»).

3. Скандал в ночь на 16 июля. Фраза Агнессы: «Ты не сделаешь этого!» (Чего?)

4. Тем более не стал бы мстить Илоне — дочери Андора Иллеша.

+

1. Нет прямых доказательств.

?

1. Достоверность алиби Эрнста Шефера?

Заполнив колонки, Коваль отодвинул лист и снова задумался. Много было у него вопросов без ответов, много было такого, что еще не стало конкретной версией, но требовало размышлений, сопоставлений.

Кого ждала вдова Иллеш в гости? Приходили ли эти гости? То, что Каталин готовилась к встрече гостей, ясно. Что он, Коваль, может сказать по этому поводу? Что он уже знает о самой Иллеш?

Нужно досконально установить старые связи. Уже известно, что первый муж Каталин был жандармом, принадлежал к фольксбунду — союзу прогитлеровских немцев в Венгрии. Второй ее муж, Андор Иллеш, — венгр, фамилию которого она носила и дочь которого тоже была убита шестнадцатого июля, — живет в Венгрии. Проверено, что он находится в Будапеште, откуда уже много лет не выезжал, имеет другую жену и двоих детей от нее. И к тому же — разве может человек убить, да еще так зверски, собственную дочь?! Время от времени Андор присылал Илоне посылки…

Первый муж — тержерместер Карл Локкер — тоже отпадает: в конце войны его нашли в лесу повешенным на дереве… А все-таки почему ее все называют вдовой? Не оттого ли, что не Андора Иллеша, а именно Карла Локкера, которого нет в живых, люди считали ее настоящим, законным мужем?

А где орудие убийства? Где нож?! Ведь он до сих пор не найден… Коваль схватил синий карандаш и написал внизу через весь лист схемы: «Где нож?»

С улицы послышались голоса, шум. Коваль взглянул на распахнутое окно. «Закончился сеанс в кино», — понял подполковник. Он почувствовал, что ему очень хочется походить, размяться, подышать свежим воздухом. Немедленно! Да и Наташку встретит.

Он решительно выключил свет и вышел из номера.

* * *

— Да, я имел свою лавку.

— Мясную?

— Торговал мясом.

— При чехах?

— При чехах.

— А после тридцать восьмого года, когда пришли гонведы?

— Тоже.

— Имели лавку?

— Да.

— Венгерское правительство вас не обижало?

— Нет.

— Потому, что ваш шурин служил в жандармерии?

— Фольксдойчей не трогали. А с Карлом Локкером я ничего общего не имел. Это был бандит.

— И все-таки в молодости дружили. Даже сестру за него выдали.

— Я не выдавал. И Катарин не хотела. Он запугал ее.

— Сейчас где работаете?

— Кооперативная торговля мясом.

— На пенсию не собираетесь?

— Да, уже скоро.

С Эрнстом Шефером подполковник разговаривал в кабинете Вегера. Все, о чем Коваль спрашивал мясника, было ему уже известно от начальника уголовного розыска, но он хотел услышать ответы Шефера непосредственно из первых уст, а главное — присмотреться к этому человеку. Разговор шел через переводчика, — стараясь выиграть время, Шефер делал вид, что иначе он не понял бы ничего, хотя Вегер предупредил Коваля: Шефер отлично владеет и русским, и украинским.

Маленький кабинет начальника розыска на втором этаже едва ли не весь заполнен был сидящим в нем тучным Шефером, поредевшие черные волосы которого были уже слегка тронуты сединой. Он не был похож на человека, убитого горем, хотя, впрочем, не казался и счастливым наследником, который из приличия всячески сдерживает радость и прячет блеск глаз, чтобы лицо его казалось скорбным.

— От своего шурина одно только горе имел, — говорил он. — Это был грабитель и садист, какого свет не видал. Он и меня все время грабил.

— И сестра не могла защитить?

— Сестра? — Шефер сморщил нос, видимо стараясь сориентироваться, как лучше ответить.

Коваль с интересом наблюдал за ним.

— С Катарин мы не очень дружили.

— С родной сестрой? Вас ведь у родителей и было-то всего двое.

— У нее был тяжелый характер.

— В чем это выражалось?

— Ну… — замялся Шефер. — Возможно, под влиянием своего мужа. Все-таки это моя сестра. О мертвых говорят только хорошее.

— Если речь не идет об убийстве. Сейчас нужно говорить и о живых, и о мертвых только правду.

— Катарин с детства любила брать себе все, что видела. Лучшую игрушку, самое большое и самое красивое яблоко, а если конфеты или орехи — так полную горсть, так что даже удержать не могла и на пол сыпалось. Своего не упускала! Такой и выросла.

— Почему вы называете ее «Катарин», а не «Каталин»?

— Мама называла ее «Катарин». По-немецки «Катарин», а не «Каталин».

— Значит, вы не любили сестру?

Старый мясник пожал плечами:

— Я этого не сказал.

— Люди слышали, как вы ей угрожали.

— Я должен был судиться с нею за землю и часть дома, но пришли советские, и земля стала государственной.

— Расскажите подробнее.

— Участок, на котором Катарин поставила свой дом, принадлежал родителям. Но они с Карлом захватили всю землю. Я ничего не мог сделать. Вы же понимаете, с Карлом тягаться было все равно что в петлю лезть.

— Вы жаловались, что сестра не расплатилась с вами за работу. Вы ведь помогали ей строиться?

— Да, обещала и не заплатила.

— И вы боялись с ней и с шурином ссориться по той же причине?

Допрос Шефера проходил вяло. Коваль задавал вопросы, вроде бы касающиеся посторонних вещей, а на самом деле — по существу, и смотрел в окно, терпеливо ожидая, когда, инспектор уголовного розыска, симпатичный веснушчатый Габор, переведет вопрос и ответ. Пока еще не надеясь услышать от мясника что-нибудь важное, позволил себе вспоминать детали дела, словно просматривая страницу за страницей.

Его не покидало тревожное чувство: что делает сейчас убийца, если это не Эрнст Шефер, который сидит перед ним? Где он? За тысячи километров или рядом — протяни руку и возьми?..

Молодой лейтенант все время смотрел на Коваля, как на кинозвезду, ловя каждое движение и каждое слово знаменитого сыщика, и хотя не понимал, почему подполковник ведет себя так, а не иначе, напускал на себя глубокомысленный вид. Коваль же тем временем размышлял над тем, почему ни этому молодому офицеру, ни участковому инспектору Козаку до сих пор ничего не удалось разузнать.

Козак с ног сбился, рыская по Староминаевской и прилегающим улицам, расспрашивая жителей. Никто из соседей Иллеш не видел никаких пришлых людей, не слышал не только шума на улице, но даже и предсмертного крика Евы. И все это в небольшом городке, где люди, как правило, все знают друг о друге. Странно!

Что же касается Эрнста Шефера, который держится сейчас как нейтральный свидетель, то для него приготовлено нечто неожиданное. И как бы ни затягивал он признание, все равно молчанием ему не отделаться.

Заранее предчувствуя растерянность подозреваемого, Коваль спросил внезапно и строго:

— Где вы были в ночь на шестнадцатое?

От его пристального взгляда не ускользнуло, что у Шефера шевельнулись руки с грубым обручальным кольцом и черным агатовым перстнем на толстых и коротких, словно обрубленных, пальцах, вздрогнули полуопущенные веки. О, Шефер отлично понял его и без переводчика!

Пока инспектор Габор переводил вопрос, мясник овладел собой.

— Как — где? Дома. Я всегда ночую дома.

Лейтенант повторил эти слова. Шефер смотрел на Коваля не мигая.

— Кто может подтвердить?

— Капитан Вегер уже разговаривал с моей женой, она подтвердила.

— Больше никто?

Шефер пожал плечами: мол, а кто же еще может знать, где он ночует.

Всем своим видом старик разыгрывал человека, ни в чем не повинного и даже оскорбленного тем, что его допрашивают в то время, когда ему так тяжело: какой бы плохой ни была Катарин, а все-таки она его сестра. А бедные племянницы!..

Подполковник смотрел на него и думал: если вина Шефера не подтвердится, то через полгода мясник и его жена станут владельцами дома и всего имущества, на которое уже давно зарятся.

Дмитрию Ивановичу Ковалю, всю жизнь свою посвятившему установлению истины и восстановлению справедливости, было бы досадно, если бы Эрнст, который враждовал с сестрой, воспользовался ее добром. Но это было бы законно, потому что симпатий и антипатий закон во внимание не принимает. И коль скоро по закону Шеферы являются единственными наследниками дома и имущества Иллеш, — значит, это и есть справедливость. Но если это не игра своенравной судьбы, если Каталин и ее наследниц лишила жизни жилистая рука мясника, то смысл существования Коваля на данном отрезке его жизни и состоит в том, чтобы изобличить убийцу. Вот в этом-то и будет наивысшая Справедливость.

И подполковник внезапно спросил:

— Кто ваши соседи?

— Мои соседи?

— Ближайшие?

— Доктор Ивасюк и пенсионер Коповски. Участок мой граничит также с участком инженера лыжной фабрики Макогонова, но от дома моего это далековато.

— Ивасюк сейчас дома или в отъезде?

— Скоро месяц, как всей семьей уехали они в отпуск, к морю.

— А Коповски?

— Почти каждый день его вижу.

— В каких вы с ним отношениях?

Мясник на мгновенье задумался.

— В нормальных.

— Мимо чьих домов проходите, когда идете к Староминаевской?

Шефер пожал плечами, сморщил лоб, стараясь припомнить соседей в той последовательности, в какой он проходит мимо них. Коваль не требовал такого перечисления. Поэтому уточнил свой вопрос:

— Кто из них мог вас видеть на улице в ночь на шестнадцатое?

Шефер удивленно молчал.

— Послушайте, Шефер, давайте говорить откровенно — куда вы шли из дому в ту ночь?

Веки мясника остались спокойными. «Сюрприз» Коваля не оказался для него неожиданностью. О чем это свидетельствовало? О его вине? О том, что Шефер подготовил себя к ответу на такой вопрос? Или наоборот — о его невиновности, которая не боится никаких «ходов» сотрудника угрозыска.

— Нам известно, — медленно продолжал Коваль, — что в ночь на шестнадцатое, в двадцать три часа, вы ушли из дому и вернулись только под утро.

Шефер помолчал минутку, думая о чем-то своем, потом его грузная фигура выпрямилась, плечи поднялись, и он что-то резко бросил лейтенанту Габору. Тот перевел:

— Я уже сказал, что ночевал дома. У меня есть свидетель!

Ковалю не хотелось втягивать в разговор Коповски, он ведь обещал старику сберечь его инкогнито, но тут подумал, что без очной ставки не обойтись. Поведение Шефера было не в его пользу. Действительно, зачем скрывать, что поссорился с женой и — лишь бы ей насолить — бродил по ночным улицам? Но почему Агнесса умоляла: «Ты этого не сделаешь, Эрнст! Ты пожалеешь меня и детей!»? Видимо, речь шла о чем-то плохом, о каком-то темном деле, и жена пыталась его удержать.

Что же это могло быть среди ночи, как не хождение к сестре с небезопасным намерением? Иначе зачем и самому Шеферу, и Агнессе скрывать этот эпизод?

— Ваших детей шестнадцатого не было дома? — спросил Коваль, чтобы не делать в разговоре слишком больших пауз. Он знал, что и холостой сын Шефера, и его замужняя дочь, которая гостила у родителей, за два дня до этого уехали во Львов. И сын вернулся домой только двадцатого июля.

— Да. Не было. Вы это знаете, — спокойно ответил Шефер.

«У него крепкие нервы, — подумал подполковник, поворачиваясь всем корпусом к небольшому железному сейфу, стоявшему в углу, за его спиной. — Показать ему перстень?»

Он открыл грубую дверцу сейфа и достал оттуда небольшой предмет в розовой промокашке из школьной тетради. Медленно развернув бумагу, положил на стол массивный серебряный перстень с большим, в форме полумесяца сапфиром, мерцавшим синеватым пламенем. Казалось, внутри этого прозрачного камня скрыта миниатюрная лампочка.

Эрнст Шефер побледнел, втянул голову в плечи. Завороженный таинственным блеском камня, не мог отвести от перстня испуганного взгляда.

Наступила длительная пауза. Лейтенант Габор тоже загляделся на это чудо и не услышал вопроса Коваля.

— Вам знакома эта вещь? — подполковник вынужден был повторить. — Переведите, Габор!

Подполковник, конечно, заметил растерянность Шефера — здесь не нужен был и его опыт, чтобы сделать вывод, что с перстнем у мясника связаны не очень-то приятные воспоминания. И Коваля, как это часто бывало в работе, охватило чувство, что нежданно-негаданно найдена архимедова точка, на которую можно опереться. Словно священнодействуя, поворачивал подполковник перстень, рассматривая его и лихорадочно думая, как лучше использовать эту с неба упавшую удачу.

— Ваш перстень? — спросил он Шефера в упор.

Мясник поднял на него мутный взгляд.

— Унмёглих,[3] — прошептал он по-немецки. — Это невозможно… — вырвалось у него по-русски. — Как попал он сюда?

— Перстень ваш? — Ковалю пришлось повторить вопрос.

Кровь постепенно прилила к щекам Шефера. Взгляд его стал осмысленным, но страх, как и раньше, еще гнездился в глазах.

— Как он попал к вам?

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил подполковник.

Шефер уже полностью овладел собой.

— Унмёглих, — снова прошептал он еле слышно. — Разрешите взглянуть.

Коваль протянул ему перстень.

Наблюдая, как осторожно берет его мясник, как пристально рассматривает, примеривая на свой палец, Коваль убедился, что на этот раз интуиция ему не изменяет.

— Не подделка, — с легкой иронией заметил он.

— Это привидение! — тяжело вздохнул Шефер. — Страшно, когда привидения оживают.

— Разве это возможно? Действительно оживают? — с напускной наивностью спросил Коваль. — По-моему, нет.

— До этой минуты и я так думал, — снова вздохнул мясник, продолжая вертеть перстень в руках и рассматривая его так и эдак.

— А теперь?

Шефер промолчал.

— Все-таки вы не ответили на вопрос — это ваша вещь?

Шефер отрицательно покачал головой.

— Но вы и раньше видели этот перстень?

Мясник кивнул.

— У кого?

— Где вы взяли его? — опять спросил Шефер.

— В доме вашей сестры. Где же еще?

— Так, — произнес Шефер после паузы и сжал губы. Потом подумал и добавил: — Конечно же не в тайнике.

— Почему вы так уверены в этом?

— Я так и думал, — отвечая каким-то своим догадкам, сказал Шефер.

Коваль не перебивал. Ждал, чтобы подозреваемый сам разговорился. Так он больше расскажет, чем отвечая на вопросы.

Постепенно создалась более доверительная атмосфера, чем в начале допроса, и Шефер заговорил на ломаном русском языке:

— Это мой перстень. Он был моим. Но… Это — наша фамильная реликвия, которая передавалась по мужской линии. Его носил на руке мой дед, потом отец. Должен был носить я. Но после смерти отца, который жил вместе с Катарин и зятем, сестра сказала, что перстень пропал. Да простит меня господь, — вздохнул мясник, — сама она была очень жадная, а тут еще и муж у власти. Поэтому я так удивился, увидев его в ваших руках. Я ведь тогда поверил сестре.

Объяснения Шефера представлялись правдоподобными. После заявления Коповски об отсутствии алиби у единственного наследника (ох это вечное «кви продест»!), Коваль надеялся, что вышел на прямую тропу. Но, видно, долго еще придется плутать окольными стежками.

— Ваша фамильная драгоценность? — произнес подполковник. — Так, так. А почему вы решили, что мы взяли ее не из тайника? Какой тайник вы имели в виду?

Эрнст Шефер прикрыл глаза. Губы его зашевелились, словно искал он нужные слова, едва сдерживая случайные, рискованные, которые могли бы сорваться с языка. Морщины на переносице сошлись.

Коваль терпеливо ждал.

— Ну, так просто, — наконец нарушив молчание, сказал Шефер. — Вырвалось. Нашли, и все. Ясно, что в доме. А где Катарин раньше прятала, не знаю. Если бы знал, может быть, давно забрал бы. — Мясник снова сделал небольшую паузу, потом добавил: — Разрешите все-таки спросить, где именно вы его взяли?

Коваль колебался. Из опыта он знал, что информация — самое главное, чего не хватает преступнику, чтобы запутать следствие. Преступнику известно все о преступлении и почти ничего из того, что происходило на месте преступления потом, какие собраны доказательства, как ведется розыск и расследование. А следователь или оперативник, собственно, для того и ведет расследование, чтобы воссоздать неизвестную картину преступления, выяснить его мотивы и установить личность преступника.

Таким образом, давая информацию Шеферу, можно навредить делу.

— Перстень найден в гостиной, — сказал подполковник, решив, что преступнику такая информация ничего не даст.

— Убийца мог выронить из рук перстень в темноте, — заметил мясник.

Коваль не сказал, что перстень нашли под диваном. Догадка Шефера кое о чем свидетельствовала. Мясник говорил или как человек, который хорошо знает событие, или как способный на озарение.

— Возможно, убийца не заметил сгоряча, что это дорогая вещь. Впопыхах.

Шефер опустил голову и смежил веки.

Когда мясник снова поднял голову, Коваль спросил:

— Почему вас интересует, где именно найден перстень?

— Этот перстень… — тяжело вздохнул Шефер, — этот перстень… — повторил он. — Только теперь ясно понимаю, как она меня обокрала. Милая сестрица! Этот перстень стоит хороших денег. А сказала, что его нет.

— Может быть, хотела подарить своему мужу, Карлу.

— Не знаю.

Отвечая на вопрос, мясник с волнением наблюдал, как Коваль заворачивает перстень в промокашку, чтобы спрятать в сейф.

— Лучше бы в замшу.

— Промокательная бумага тоже годится, — сказал Коваль, запирая сейф.

Шефер только вздохнул и развел руками: мол, к сожалению, он пока еще не хозяин этого перстня.

— Вернемся к делу, гражданин Шефер, — сказал Коваль. — Не вспомнили, где были в ночь на шестнадцатое июля?

Опять пауза.

— У вашей сестры был нож, которым Андор Иллеш резал свиней?

— Наверно, был.

— Никому не подарила она его, не продала, когда Иллеш ушел от нее?

Шефер пожал плечами:

— Мне, во всяком случае, ничего не дарила.

Молчание. Подполковник и мясник смотрели друг на друга. И каждый думал о своем.

— Хотите что-нибудь добавить по делу убийства Каталин Иллеш и ее дочерей?

— Нет.

— Ну что ж, — кивнул Коваль. — Тогда на сегодня все. Советую к следующей встрече припомнить, где же вы все-таки были в ту ночь. Чтобы обойтись без очных ставок. А сейчас вы свободны. Лейтенант, — обратился он к инспектору Габору, — проводите гражданина Шефера.

Уже на пороге мясник обернулся и спросил:

— Когда все кончится, перстень мне отдадут?

— Отдадут тому, кому он принадлежит, — ответил Коваль. — А пока он побудет у нас. Как вещественное доказательство.

Когда дверь за Шефером и лейтенантом закрылась, подполковник снова достал перстень.

Прекрасное творение искусного западного мастера таило в себе тайну. По всему поведению Шефера было видно, что тайна эта ему известна. Но сколько еще нужно поработать, чтобы старый мясник захотел ею поделиться! К тому же, может выясниться, что все это не имеет никакого отношения к убийству на Староминаевской. А время идет, непойманный зверь в человеческом обличье ходит по земле, и он, Коваль, должен обезвредить его как можно скорее.

Рассматривая перстень, любуясь мерцающим синеватым пламенем, которое излучал сапфир, подполковник заметил на широкой дужке след от припая. «Придется отправить на экспертизу, — решил он. — Интересно все же, что это за штука?»

IV

После шестнадцатого июля

1

Пока в кабинете Романюка собиралась оперативно-следственная группа, подполковник Коваль с интересом рассматривал красочный путеводитель по Закарпатью. Глубокими корнями связана жизнь человека с родимой землею, с бытом и обычаями отчего края. Закарпатье, веками оторванное от своей праматери, естественно, отличалось неповторимым колоритом. И без знания местной специфики невозможно было разобраться в причудах и сложностях здешнего характера.

Небольшой населенный пункт, куда волею судеб попал Дмитрий Иванович, навевал полузабытые впечатления военного времени. И в первый день Коваль прямо-таки растерялся: таким знакомым, таким похожим на города и веси Трансильвании показался ему этот уютный городок.

И не только потому, что снова увидел он островерхие готические домики с красными черепичными крышами и разукрашенными фасадами, узенькие, вымощенные брусчаткою улочки, металлические решетки для велосипедов возле магазинчиков и кафе, а еще и потому, что мгновенно воскресли перед его очарованным взором горы — те самые Карпаты, те смертоносные вершины, которые вместе со своими боевыми товарищами штурмом брал он, карабкаясь по каменистым уступам и тропам с автоматом в руках. Тогда, в сорок четвертом, сержант стрелкового полка Дмитрий Коваль впервые преодолел Карпаты. В маленьком румынском городке Меркуря-Чукулуй окончил войну и, вернувшись домой, пожалуй, только во сне вспоминал этот мир — чужой и далекий.

Теперь он снова за Карпатами, в центре Европы, обозначенном многозначительным столбом неподалеку от города Рахова, и ходит по таким же старинным улицам, как когда-то в Меркуря-Чукулуй, и так же, как там, слышит наряду с украинской и русской речью — румынскую и венгерскую.

Но окружающий мир уже не кажется ему чужим, непонятным — этот мир стал для него своим. Угрюмы средневековые замки. Однако ведь даже и они, сохранившиеся после многих баталий и войн, — памятники не только тяжелого прошлого, но и героической истории народной.

Думая об этом, подполковник убеждался, что специфические трудности, о которых рассказали ему Вегер и Романюк, — всего лишь пережитки старины в психологии местных жителей, чьи предки вели жестокую борьбу за существование, и что с течением времени трудности эти исчезнут бесследно и навсегда.

Больше всего тронуло и взволновало подполковника то, что, несмотря на девятисотлетнюю оккупацию, во время которой славянские земли за Карпатами переходили из рук в руки всевозможных феодалов и королей, титулованных и нетитулованных захватчиков, не утратили люди родного языка. Каждую свободную минуту использовал Коваль, чтобы поближе познакомиться с этими новыми для него местными людьми.

Кабинет Романюка понемногу заполнялся.

Уже пришел неуклюжий на вид Вегер, в котором Коваль с профессиональной проницательностью сразу угадал добросовестного крестьянина. Бравый Романюк, нравившийся Ковалю своим милицейским рвением, сопровождал сейчас следователя из областной прокуратуры Ивана Афанасьевича Тура, всем своим видом демонстрируя готовность к немедленным действиям. Районный прокурор Стрелец уехал в Ужгород, но зато явились инспекторы — участковый Козак и лейтенант Габор. Кворум был достаточным, и можно было начинать совещание.

— Начнем, Дмитрий Иванович? — сказал Тур, садясь за стол Романюка. — Что милицией уже сделано, и что будем делать дальше? Доложит Вегер.

Начальник уголовного розыска был лаконичен:

— По первой версии: убийство с целью ограбления. Проведен ряд мероприятий. Проверены базары-толкучки, где торгуют ношеными вещами. Результатов никаких. Группы наших работников и дружинников направлены в общественные места для выявления подозрительных лиц. Проверены гостиницы, учреждения гостиничного типа. Сотрудники автоинспекции беседовали с таксистами и владельцами частных машин.

Вегер замолчал и потянулся за графином. Романюк пододвинул капитану стакан и налил воды.

— А куда девались Кравцов и Самсонов? — спросил Тур.

Начальник розыска поставил пустой стакан на стол.

— Уже установлено, Иван Афанасьевич. Уехали в направлении Тюмени…

— М-да… — хмыкнул Тур. — Не очень-то складно у вас получается. Слоняется этот Самсонов без определенных занятий и, наверняка, не месяц, не два, а милиция, как тот мужик — пока гром не грянет, не перекрестится… — Следователь с укором глянул на майора Романюка.

— Они в нашем городе недавно. Сперва заявился Кравцов, сразу же устроился на работу, претензий к нему не было никаких. А Самсонов, так сказать, к приятелю приехал, и всего два месяца назад.

— Это ничего не меняет, — Тур положил руку на стол. Он был мрачен. Так же, как день за открытыми окнами. Туман, который пал на город ночью, не рассеивался и стоял под самыми готическими крышами, так, что оставались видны только их верхушки, похожие на горные пики.

Коваль не вмешивался. Прежде чем делать выводы и давать советы, ему первым долгом нужно было разобраться в людях, которые работают рядом. Он считал, что в местных условиях здешние работники разберутся лучше него, и он ни в коем случае не должен поучать их и понукать. Им надо не мешать. И спокойно ждать того решающего момента, когда потребуется его опыт. А пока он сам — ученик. И все-таки, невольно подумал он, в его время молодые следователи не разговаривали таким безапелляционно-менторским тоном.

Романюк молча проглотил нравоучение работника прокуратуры.

— Так какое решение будет относительно Кравцова и Самсонова? — спросил Вегер.

— Откомандируем двух работников в Тюменскую область, — сказал Романюк. — Пусть допросят беглецов, а в случае надобности — доставят их сюда. Если не будет возражений, — майор вопросительно посмотрел на Коваля.

Следователь тоже ждал его слова.

— Дмитрий Иванович… — обратился он к подполковнику.

— У меня возражений нет, — сказал Коваль, — но давайте-ка раньше послушаем, какие еще данные имеются по версии «Ограбление». Пожалуйста, Василий Иванович.

Капитан откашлялся.

— По свидетельству одного из таксистов, в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля из Ужгорода ехал какой-то цыган и очень нервничал. Имя и фамилия цыгана установлены — Маркел Казанок. Два дня перед убийством он проживал в ужгородской гостинице «Киев». Приехав ночью из Ужгорода к нам, он заплатил точно по счетчику, копейка в копейку, чем очень удивил таксиста, который хорошо знает из опыта, что цыгане больше всего на свете любят шиковать и обычно, как правило, переплачивают. Это тем более удивительно, что на следующий день после убийства, то есть шестнадцатого, в ресторане ужгородского аэропорта тот же самый Казанок дал официанту «на чай» двадцать пять рублей. После этого взял билет до Орла и улетел ближайшим рейсом.

Вегер сделал паузу, давая присутствующим возможность обдумать свое сообщение.

— А что он представляет собой, этот цыган? — загорелся майор Бублейников.

— Раньше жил в таборе под Мукачевом, потом по причине каких-то неурядиц, о которых в таборе предпочитают отмалчиваться, уехал. Вроде бы женат, в настоящее время оседло проживает в Орле, лет ему около сорока. Имеет судимость.

— Я полагаю, следует поехать в Орел и допросить его, произвести обыск, — решительно заявил Бублейников.

Романюк вздохнул:

— Товарищ майор, у меня людей не хватит.

— Люди — не проблема, — заметил следователь. — Надо так надо. По этой версии есть что-нибудь еще?

— Больше ничего, — ответил Романюк.

— Есть предложение подвести итоги, — сказал Тур. — Стало быть, надлежит заняться не только Кравцовым и Самсоновым, но и цыганом, как его…

— Казанок, — подсказал Вегер.

— Казанком. Что скажет Дмитрий Иванович?

— Дам ориентировку орловской милиции, пусть Казанка проверят на месте, — отозвался Коваль. — А здесь пусть Вегер поищет, к кому, кроме Иллеш, мог он заехать.

— А за Длинным и Клоуном направим людей, — поспешил согласиться Романюк, обрадовавшись, что отпала необходимость посылать сотрудников отдела еще и в Орел.

— В таком случае переходим к версии «Наследство». Что у вас, Василий Иванович, по этому вопросу?

Вегер достал из папки листок.

— Установлено, — сказал он, — что единственным наследником является продавец комиссионного магазина сельпо Эрнст Шефер — родной брат погибшей. Других родственников — ни близких, ни дальних — нет. Кроме того, есть данные, что Эрнст Шефер в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля дома не ночевал, ушел после ссоры с женой поздним вечером, около одиннадцати по местному времени, и вернулся только под утро. Алиби Шефера подтверждает только его жена Агнесса. Заявляет, что с мужем не ссорилась и ночевал он дома. Шефер допрошен. Дважды. Разговаривал с ним и товарищ подполковник. — Вегер кивнул в сторону Коваля. — Но Шефер все отрицает, не признается, где был в ночь на шестнадцатое. Если учесть, что Шефер ненавидел сестру (правда, сейчас он пытается объяснить это тем, что Каталин была женой фашиста), оснований для подозрений более чем достаточно.

— Что вы планируете? — спросил Тур.

Капитан Вегер заглянул в свои бумаги, словно не знал на память все, что подготовлено в отделе:

— Обыск у Шефера.

— Обыск необходим! — воскликнул Бублейников. — И так время работает на Шефера, преступник может успеть и, возможно, уже успел спрятать концы в воду!

— Обыск теперь все равно ничего не даст… — вздохнул Романюк.

— Я тоже думаю — с обыском стоит подождать, — высказал свое суждение Коваль. — Он напуган, этот человек, и, кажется, что-то знает. Лучше провести очную ставку Шефера с его соседом, который отрицает алиби Шефера. Чувствуется, что Шефер в конце концов скажет правду. А это даст нам больше, чем обыск.

— Позвольте, Дмитрий Иванович, — не выдержал Бублейников. — Конечно, обыск теперь, скорее всего, ничего не даст. Но есть хоть какая-то надежда, какой-то шанс. А позже он будет совсем ни к чему.

Это был выпад против Коваля. Как младший по служебному положению, Бублейников должен был бы согласиться с мнением подполковника, но как участник оперативно-следственной группы он хотел напомнить, что с самого начала, в отличие от Коваля, был сторонником активных действий против Шефера. Милиция — это милиция, а не дипломатическая комиссия, милиция — это инициатива, оперативность, молниеносные действия, особенно когда речь идет о зверском убийстве…

В управлении уголовного розыска министерства Бублейников работал давно, а подполковник — «без году неделю», и майор считал, что опыта у него не меньше, чем у Коваля. А подполковник подумал, что дай Бублейникову развернуться, он много дров наломает.

— Вернемся к этому вопросу несколько позже, — решил Тур. — В первую очередь следует заняться Казанком, Кравцовым, Самсоновым. Ключ раскрытия преступления — здесь. Интересен для нас, естественно, и Шефер. Его я допрошу сам, и с вашей, Дмитрий Иванович, помощью проведем очную ставку. В том случае, если алиби установлено не будет, за ордером на обыск дело не станет.

Коваль понял, что Тур дает возможность работникам уголовного розыска пока что самим разобраться во всем. Это была, по мнению Коваля, тактика правильная. Ведь ничто так не мешает и не связывает руки оперативнику, как мелочное вмешательство следователя в его работу, особенно в начале розыска.

— Что у нас по третьей версии? — продолжал Тур. — Как мы ее назвали — «Старые связи» или «Месть»? Есть что-нибудь новенькое, Василий Иванович?

— Есть заявление рабочего, который возвращался поздно ночью домой со второй смены. В конце Староминаевской, возле дома Иллеш, он слышал, как кто-то тихо звал ее: «Катарин, Катарин!..» После того как Андор Иллеш оставил Каталин, у нее появился любовник — немец из села Кучава. Но он несколько лет назад уехал на Дальний Восток и с тех пор больше не появлялся. Вот и все, — закончил капитан Вегер.

Коваль слушал краем уха. Данные, доложенные Вегером, были ему известны, и слова капитана доходили до сознания словно сквозь вату.

«Катарин», «Катарин», то есть Екатерина. Красивое имя, — думал подполковник. — А «Ружена» разве не красивее? Откуда это имя происходит? Наверно, от «роза». И вспомнилось: стоял у ее дома, как мальчишка, и тоже еле слышно звал ее: «Ружена, Ружена!..» У нее не работал тогда телефон, заходить в квартиру не хотелось, и, стоя под невысоким балконом, он шептал ее имя, не отрывая взгляда от освещенных окон.

— В дальнейшем планируем продолжить разработку всех трех версий. — Начальник уголовного розыска еще раз оглядел присутствующих, словно желая понять, какое впечатление произвели его слова, а потом закрыл папку с материалами дела.

Коваль отогнал воспоминания о Ружене. Заговорил в тишине негромко, словно размышляя:

— Кроме Орла и Тюмени, подключим уголовный розыск Дальнего Востока. Необходимо также установить личность любовника Каталин и выяснить, есть ли алиби у него. Я хотел бы обратить ваше внимание, товарищи, и на некоторые, казалось бы, мелкие подробности. Мне, например, до сих пор не ясно, кого ждала в гости Иллеш. Затем. Пришли эти гости или нет? Для нас очень важным становится вопрос: с кем дружила погибшая, кто имел доступ в ее дом? Все ли тут установлено? Товарищ лейтенант, — обратился он к инспектору Козаку, — этим вы занимаетесь?

— Так точно, товарищ подполковник! — вскочил участковый. — Она ни с кем не водилась. Затворницей жила. Ни в кино, ни в гости не ходила. И к себе не звала.

— А дочери?

— Ева тоже нелюдимой была, хмурая девушка, молчаливая. Знала только работу и дом. На ней словно печать роковая стояла. Может, отцовские грехи. Младшая веселее жила. Все-таки школа, подруги. Эта и в кино могла сбегать. А дома у них телевизор стоял.

— Меня всегда волнует, — сказал Коваль, когда Козак закончил, — роль жертвы. Причины и обстоятельства преступления полностью выявляются только после детального изучения жизни потерпевших. Жертва является одним из участников происшествия. Она не только объект преступления, но своим неправильным поведением может сама способствовать трагедии. Я не смогу раскрыть преступление, пока не изучу всех связей жертвы с окружающим миром. Именно с этого и надо начинать. Поэтому я хочу знать, кого ждала в гости Каталин Иллеш в ту ночь?

Коваль заметил, как Бублейников чуть пожал плечами и опустил голову.

— В доме вместе с Каталин ужинал один человек, а во дворе найдены следы двоих, — пояснил свою мысль подполковник, продолжая смотреть на майора Бублейникова, который сидел в позе разочарованного ребенка. — И кардинальный вопрос, где орудие преступления, где нож?

Услышав эти слова, Бублейников ожил, встрепенулся, и Коваль нарочно сделал паузу, давая майору возможность воспользоваться ею. Но, несмотря на это, Бублейников все же не осмелился его перебить.

— У вас другие соображения, Семен Андреевич? — обратился к нему подполковник.

— Я думаю, Дмитрий Иванович, этот нож мы все-таки найдем у «братца», если Шефер еще не забросил его в Латорицу.

— У меня сложилось иное впечатление. Версия «Убийца — наследник», — самая слабая. Все в ней на поверхности. Зверское убийство ради наследства, можно сказать, на глазах у жителей городка, знающих о вражде между братом и сестрой? Нет! Наследство — это такая вещь, которую захватывают, чтобы ею пользоваться. А как Шеферу пользоваться домом, вещами Каталин у всех на глазах? Думаю, даже тогда, когда все законно перейдет к нему, он еще долго не будет касаться имущества сестры. — Коваль опять взглянул на Бублейникова. — Но пока что у нас мало данных и за, и против этой версии, так что обойдемся без дискуссий. Сейчас они беспредметны. Что же касается орудия убийства, то здесь новые данные есть. До сих пор мы ориентировались на нож, принадлежащий Иллеш. Сегодня знаем, что и Кравцов с Самсоновым изготовляли ножи в мастерской. Что это были за ножи и где они? Это раздвигает границы нашего розыска…

Подполковник умолк.

«…Концентрированные телепатические поля вынесли его через окно в вечернее суперпространство, — всплыли в памяти слова Наташкиной пародии, и он со скрытой иронией посмотрел на надутого Бублейникова. — Дело прояснялось…» Уж не майора ли имела в виду эта егоза? Не отца же своего, в конце-то концов!»

Собираясь с мыслями, глянул в окно. Солнце еще не выбралось из тумана, но уже виднелись очертания и крыш, и стен домов на противоположной стороне.

— Самое важное сейчас, мне кажется, изолировать подозреваемых, чтобы не могли появиться новые жертвы, — продолжал Коваль. — Тут каждая минута дорога, и немедленная командировка в Тюмень — решение правильное. Что же касается Шефера, то он опасности не представляет. Даже если он и убил сестру, что маловероятно, то претензий к людям, оставшимся в живых, не имеет: от них наследства ему не причитается.

Подполковник встал и подошел к окну. Островерхие черепичные крыши снова напомнили ему далекую молодость, войну, трансильванский городок Меркуря-Чукулуй.

«Почему он мешает по-настоящему взяться за Шефера?! — удивлялся тем временем Бублейников. — Я из этого гладкого немца нож вытряхнул бы, как из пустого мешка! А он все время выводит его из-под удара. Ничего не понимаю! Не иначе в детство впал на склоне лет! На пенсию человеку пора, а он здесь разглагольствует».

После Коваля слово взял Тур.

Оперативно-следственное совещание продолжалось.

2

Открывая дверь бани, младший лейтенант Прокопчук еще не решил, с чего начнет разговор о Маркеле Казанке. Возлагал надежду на экспромт, который часто выручал его в сложных ситуациях.

Разговор должен завязаться ненароком, естественно, сам по себе, хотя направлять его все же придется. Тем паче что буфетчицу Розу Гей он хорошо знает, — работая участковым инспектором, едва ли не каждый день заглядывает к ней, чтобы выпить холодного пенистого пивка.

Народу в зале было немного. Несколько распаренных физиономий с наслаждением опорожняли свои кружки. Алебастровая стойка была заставлена грязной посудой.

Став в очередь, Прокопчук принялся внимательно, словно впервые увидел, разглядывать Розу — маленькую, подвижную цыганочку, которая, расплескивая пиво по стойке, ловко наполняла тяжелые кружки и одновременно перебрасывалась с постоянными клиентами острым словцом.

Роза сразу заметила его.

— Что, Мишуня, пивка? С сушкой? — выкрикнула через головы стоявших в очереди.

— И пивка тоже. Отпускай. Я подожду.

— Тоже? А еще что?

— Страшная тайна, — улыбнулся участковый. У него уже появилась интересная идея.

Очередь подошла. Расплатившись и взяв свою кружку, Прокопчук не отошел от стойки, а остался возле нее, хитро поглядывая на Розу.

— Что за тайна такая? — игриво спросила цыганка. — Служебная небось?

— Вопрос личный, но секретный, — шепнул ей Прокопчук, наклонившись над прилавком. — Минутка найдется?

— О чем речь! — Роза вытерла руки о фартук. — Подождите, граждане, у меня дело! — бросила двум парням, стоявшим за младшим лейтенантом. — Не видите, что ли, — участковый пришел.

Роза и Прокопчук зашли в подсобку. Сели на табуретки у столика. Прихлебывая из кружки и слизывая пену с губ, участковый смущенно молчал.

— Ну, давай выкладывай, что нужно? — решительно спросила буфетчица. — Воблы на базе достать? Не стесняйся.

— Да нет, Роза. Тут совсем другое. Личное. Понимаешь… Короче говоря, жениться хочу. А она — ни тпру ни ну! Ноль внимания. Не знаю, как быть. Так что извини меня, можешь мне погадать? — выпалил наконец младший лейтенант. — Чтобы все ясно было. Ты ведь умеешь, правда? Не в службу, а в дружбу.

— О-о! Да ты разве веришь в гаданье? — Веселые чертики заиграли в глазах цыганки. — Новость! Видать, и в самом деле влюбился, если за этим пришел. Но у меня и карт с собой нету. Заходи вечером ко мне домой, погадаю. И чайком угощу.

— Жалко, — опустил голову участковый. — Мне — вот как нужно! — Он провел ребром ладони по горлу. — Сейчас. Я к ней как раз иду. С предложением. Так чтобы знать…

— А кто она? — прищурилась цыганка.

— А это уже служебная тайна, — весело вывернулся Прокопчук. — Скажу тебе, а узнают все. Да и сглазить можно — даст от ворот поворот.

— Ох, темнишь, пан участковый! Ну, и не говори, не надо. Сама узнаю. Что же делать с тобой? Посиди-ка минутку. Я вот этих хлопцев отпущу и к гардеробщикам сбегаю — они часто в карты режутся.

И она выпорхнула из подсобки. Младший лейтенант был доволен. Карты и невесту — это он здорово придумал! Найден нужный, интимный тон разговора. Теперь он должен, не спугнув буфетчицу, сделать свое дело: выяснить, знает ли она Маркела Казанка и не видела ли его накануне шестнадцатого или в ночь убийства.

Роза принесла карты и велела Прокопчуку сесть на колоду, потому что они, мол, только что были в ходу и нужно сбить с них кривду, чтобы правду сказали. Все это она произнесла очень серьезно, как опытная гадалка.

Сидя на колоде карт, Прокопчук, вроде бы между прочим, спросил:

— А ты, Роза? Когда тебя-то замуж выдам?

— А зачем? Разве я уже старею? — лукаво улыбнулась цыганка. — Спешить пора?

— Вроде бы нет. Куда тебе спешить. Просто охота выпить на чьей-нибудь свадьбе. — И младший лейтенант весело рассмеялся.

— Выпьешь, Мишуня. У меня на свадьбе! На всю железку, на весь белый свет, по-цыгански! Может быть, и ждать уже недолго…

— Ишь ты! — искренне удивился Прокопчук. — Кто же этот счастливчик? Из наших ребят? Или это тоже служебная тайна?

— Э-э, не такая я скрытная, как ты, Мишуня. Цыган он. Нашего роду-племени. Из города Орла и сам орел.

— Ну, если орел, то я молчу. Куда нам тягаться! Подумал, что из наших тебе кто-то по сердцу пришелся. Но пока еще ни разу не видел, чтобы ты с кем-нибудь гуляла — все одна да одна. Не весело тебе, наверно: он — там, ты — тут.

— Приезжал он ко мне недавно. Прозевал ты — милиция! Вот скоро вернется — познакомлю.

— Обязательно познакомь! Интересно посмотреть, кто нашу Розу приворожил. А звать-то его как, по-нашему или с цыганским уклоном?

— Ну ладно, давай карты — слезай! А то сейчас мои клиенты скандал устроят… А звать его, моего-то — Маркелом.

— Маркел, — уважительно произнес Прокопчук. — Хорошее имя. Звучное… Ага, карты! Сейчас! — Он вытащил колоду из-под себя. — А то я себя уже наседкой почувствовал, и вставать не хочется.

Роза рассмеялась. Ей льстило, что сам участковый инспектор милиции так запросто и дружески с ней разговаривает, да еще просит ее о помощи.

— Роза! Розочка! — звали ее жаждущие клиенты. — Розочка, где ты? Ждем!

— «Красную розочку, красную розочку я тебе дарю!» — запел кто-то у стойки хриплым голосом.

— Я занята! У меня милиция! Проверка! Можете подождать! — Роза на мгновение высунула голову из подсобки и, обернувшись, подмигнула Прокопчуку. — Страдальцы… Так на кого гадать? Масть какая — блондинка, брюнетка? А может, рыженькая, а? Думай про нее, когда гадать начну.

— Блондинка, — наобум брякнул младший лейтенант, никого не имея в виду. Вообще-то нравились ему шатенки. Но еще больше нравилась сейчас собственная смекалка и то, как виртуозно справился он с заданием и вышел на цыгана Маркела. Оставалось выяснить только один вопрос, правда, самый главный, но участковый уже не сомневался в успехе.

— Блондинка, — говорила тем временем Роза. — Бубновая дама, значит. Что за вкус у мужиков! Брюнетки лучше. Брюнетки — они горячие, жгучие, — вздохнула Роза. — Давай снимай, левой, левой рукой!

— Говоришь, недавно приезжал твой Маркел… А какого числа, не помнишь?

— Счастливые о числах не думают! — засмеялась Роза.

— Наверно, пятнадцатого или шестнадцатого? — решил помочь ей младший лейтенант.

Карты замерли в руках цыганки. Потом она снова начала раскладывать колоду. Но медленнее, как бы машинально.

Прокопчук понял, что совершил грубую ошибку.

— Ошибаетесь, начальник, не пятнадцатого и не шестнадцатого, а совсем другого числа, другого месяца, другого года. — Она не сводила теперь с офицера подозрительного взгляда. — А с чего бы это милиция интересуется Маркелом? Что-то натворил?

— Да я так просто, — пытался вывернуться Прокопчук, не глядя в злые глаза цыганки. — Что в голову пришло, то и спросил.

— С такой головой и венчаться ни к чему! — Роза вскочила и раздраженно швырнула карты на стол.

— Ну, ну! — только и смог проговорить младший лейтенант. — Не забывай, я при исполнении!

— Знаю: служебная тайна, служебная тайна! — напомнила Роза участковому его слова. — Не выпадает тебе нареченной, начальник! Свадьбу карты не показывают! — Она не могла себе простить, что оказалась в дураках, попавшись на удочку милиционера. — В другой раз погадаю. — Цыганка смахнула карты со стола и сунула в карман фартука. — Меня вон люди ждут.

И, оставив инспектора в растерянности, метнулась к стойке.

3

Комсомольское бюро собралось не на втором этаже, а в кабинете замполита. Во-первых, нескольким человекам удобнее разговаривать в небольшой комнате, а не в пустом зале. Во-вторых, замполит Арутюнов оказался в это время единственным оставшимся на заставе офицером, и ему в любое время могли позвонить.

Но Павел Онищенко расценил это по-своему: решил, что замполит взял заседание под непосредственный контроль, чтобы члены бюро были требовательны к нему, Онищенко. Ведь первым вопросом повестки дня стояло его персональное дело.

Павел сидел на стуле в углу, который он мысленно назвал «стулом подсудимых»; на кожаном диване уселись члены бюро. Комсомольский секретарь ефрейтор Конкин, широкоплечий и неуклюжий белокурый парень, у которого даже ресницы были белые, выбирал себе место, колеблясь: то ли сесть у стола замполита, то ли напротив дивана перед членами бюро. Наконец сел рядом с ребятами.

Ждали лейтенанта Арутюнова.

Онищенко смотрел на большую стриженую голову секретаря, который углубился в папку с протоколами, и размышлял: что же задумало сделать с ним комсомольское, как он говорил, «начальство»? Был уверен, что Конкин заранее посоветовался с Арутюновым, и судьба его, рядового Онищенко, давно решена, а бюро собрали только для того, чтобы объявить ему выговор, не нарушая устава.

Павел одним взглядом охватил кабинет замполита: портреты Ленина и Дзержинского, аккуратный полированный письменный стол, за ним, у окна, — полка с книгами, железный сейф. Сержант Пименов что-то говорит угрюмому Стасюку. «Ну, эти проштампуют мне не просто выговор, а строгий». Онищенко знал, как обычно выступает Стасюк на комсомольских собраниях, когда «прорабатывают» нарушителей дисциплины. Будто бы не словами донимает, а огнеметом выжигает. А на сержанта Павлу и вовсе нечего было надеяться: только глянет на него, и к горлу от обиды комок подкатывается. Ведь именно из-за Пименова вынужден сегодня глазами хлопать.

Рядовой Онищенко понемногу начал привыкать к армейской службе, к пограничному климату, и только придирчивость товарищей, как ему казалось, мешала жить на свете. Так вот горько размышляя, Павел едва не прозевал лейтенанта, который быстро вошел в комнату.

Все вскочили.

— Разрешите начать бюро? — спросил Конкин.

«Начать снимать стружку с человека по фамилии Онищенко», — мысленно прокомментировал Павел слова секретаря.

Ох, как долго и нудно докладывает этот Конкин! Стоять Онищенко неприятно и тяжело: все, что скажет ефрейтор, он знает наперед. И зачем толочь воду в ступе? Всем на заставе и так все это известно. «Ну, было! Взял в наряд книжку почитать. Не знаю, как кому, а мне на вышке стоять — нож в сердце. Стоишь как столб, все кругом известно наизусть: каждое деревце, каждый кустик, каждый клочок контрольно-следовой полосы, каждая клеточка оградительной сетки. И ты, Конкин, тоже знаешь, что никто, кроме зайца или бездомной собаки, не нарушит границу. Знаешь прекрасно! Но, выслуживаясь перед замполитом, стараешься показать себя принципиальным. Плохо чищу автомат? Мелочи собираешь, чтобы меня «пригвоздить»? Ну, погоди! Скоро перевыборы и, если к тому времени меня куда-нибудь не переведут, обязательно проголосую против тебя».

Павел старался не слушать того, что говорил Конкин, пропускать все это мимо ушей. Он разглядывал стены, какие-то пятнышки на полу, сапоги сидевших на диване членов бюро. Потом и это надоело, и он предался приятным воспоминаниям о Тане, мечтам о встрече с ней, хотя встреча эта могла состояться только через два года. Вспомнил, как познакомился с этой необыкновенной, покорившей его сердце девушкой.

Привел ее Вадик. Сперва была она похожа на замороженную птицу, долго дышала на руки в ванной, отходила, прихорашивалась, а потом появилась — прекрасная, очаровательная! С вызовом на лице и во всей фигуре вошла в комнату, где ее никто не знал, прошла мимо пустого кресла и опустилась на коврик, лежавший в противоположном от двери углу. Опершись спиной о стену, вытянула на полу длинные, журавлиные ноги и с независимым видом посмотрела на всех.

В комнате стало тихо. Никто ведь не знал ее, кроме Вадика. А тот схитрил — сразу же вышел с Лесем в кухню, дав понять, что умывает руки.

Первое оцепенение прошло. Федор, который на мгновение растерялся под взглядом незнакомки, снова начал бренчать (только немного тише) на расстроенном пианино, а он, Павел… Он не вышел из этого оцепенения и до сих пор…

Все это происходило в двухкомнатной квартире Светланы, с которой Павел дружил еще с девятого класса. С тех пор и считалось, что Светлана — «его девушка». Он знал, что Светлана влюблена в него по уши, знал, что если она собирает компанию, то прежде всего ради того, чтобы пришел он.

Павел был со Светланой ласков, уважителен — такой у него характер, — ему казалось, что и сам он в нее влюблен, и никак уж не думал, что способен обидеть ее, быть с ней резким, грубым. Но один этот вечер изменил его привычки, его поведение и его самого. Наверно, никакое стихийное бедствие не смогло бы так молниеносно, с такой силою вывернуть его душу, сломать весь ритм его жизни, как сделала это, не прилагая каких бы то ни было усилий, незнакомка в углу.

На следующий день должна была вернуться из командировки Светланина мама, потому что следующий день — это день рождения Светланы, на который непременно придут бабушки и тетушки с домашними тортами и печеньями, пирогами и пирожками. И завтра, в день совершеннолетия, ей будет скучно, а сегодня… Сегодня собрались с в о и, на общественных началах «скинулись», кто сколько мог, в складчину купили вина и конфет. Сегодня был не день рождения, а просто хорошая встреча старых друзей.

Но когда она, эта незнакомка, так вот запросто села на пол, Павел забыл обо всем: и о Светлане, и о ее восемнадцатилетии, и о компании, и даже о Вадике, который ее привел. Вадик вообще во внимание не принимался. Он ведь только с нею пришел, не больше.

Незнакомка казалась старше Павла. Ей было лет двадцать. Она произвела на него неизгладимое впечатление сразу, и он поспешил подойти к ней первым. Взял со стола самую лучшую конфету и решительно направился в угол. Лариса, девушка Федора, попыталась как бы шутя отобрать у него конфету, но он словно и не заметил этого.

И вот он уже стоит около коврика. Садится рядом. Протягивает конфету незнакомке. Она берет, ест и молчит. «Боже, откуда она такая! — в упоении думает Павел. — Жар-птица среди воробьев».

Вдруг увидел, как Светлана зашла в комнату и сразу же вышла: у него было настолько п о н я т н о е выражение лица! Но в ту минуту ему было совершенно все равно, что подумает Светлана, десять, сто таких Светлан!

— Кто ты? — спросил он незнакомку.

— А ты?

— Я — Павел.

— Вот что, Павел, в этом доме нет кактусов?

— Кактусов? — удивился он. — Сейчас спрошу.

Он встал и пошел искать Светлану. Она варила на кухне кофе.

— Свет, у тебя нет кактусов?

— Нет, — ответила девушка. — А зачем?

Он и сам не знал зачем.

— Так. Нужно. Для одного дела.

— У меня есть герань. В маминой комнате, на окне. Герань для этого дела не подойдет?

— Сейчас узнаю. — И Павел поспешил обратно в комнату.

А Светлана после его ухода вздохнула, задумалась и прозевала момент, когда кофе запузырился по краям джезве. Брючный костюм ее был испорчен темными пятнами. Еще больше расстроившись, она отправилась в ванную, чтобы поскорее его простирнуть.

Павел в это время сидел на корточках перед незнакомкой.

— Есть герань. Но если необходим именно кактус, я сбегаю домой, здесь недалеко, всего два квартала.

Он готов был сделать для нее все, даже невозможное, и, если понадобится, привезти кактус из самых дальних теплых стран.

— Нет, не надо, — сказала девушка. — Вы не беспокойтесь. Если нет кактуса, обойдусь и геранью.

Он был крайне заинтригован и принес ей глиняный горшочек с геранью. Незнакомка пододвинула цветок ближе к коврику и впервые благосклонно улыбнулась Павлу. Он не выдержал и наконец спросил:

— А теперь можешь сказать, зачем тебе это нужно?

От волнения голос у него был хриплый и необычайно тихий, словно чужой.

— Есть две причины: во-первых, я хотела произвести на тебя впечатление, во-вторых, мне к лицу зеленый цвет, на зеленом фоне я лучше выгляжу.

Такая откровенность едва не свалила Павла с ног. Он буквально физически почувствовал, как вытягивается его лицо. Светлана на такое неспособна!

— А зачем нужно было производить на меня впечатление? — спросил он минуту спустя.

— Ты очень нравишься девушке, которая сейчас на кухне. Я заметила, как она посмотрела на нас. Я — злая. Кстати, я Таня. Я люблю дразнить. Видишь, как все просто.

Он ощутил такое волнение, что некоторое время и слова вымолвить не мог.

— А тебе ее не жалко? — спросил, когда немного опомнился. И сразу понял, что задавая этот вопрос совершил подлость по отношению к Светлане.

— А ей меня жалко? — серьезно ответила Таня вопросом на вопрос.

Он тогда так и не уразумел, почему тихая и незаметная Светлана должна жалеть такую королеву.

…Все это промелькнуло в голове Павла так быстро — Конкин еще не успел перечислить все его грехи.

— Последний проступок рядового Онищенко, — услышал Павел строгий голос секретаря комсомольского бюро, — явился результатом безответственного отношения к служебным обязанностям по охране границы. — И Конкин начал подробно рассказывать о происшествии: — Вчера ночью, находясь в наряде, Онищенко, как всегда, был невнимателен и не заметил следов нарушителя. Прошел в двух шагах от следа и не обратил на него внимания. Я бы сказал, не хотел обратить…

«Ну, чего ты антимонию разводишь!» — подумал Павел. Ему хотелось снова спрятаться за пеленой воспоминаний, но Таня уже исчезла, и он, казалось, остался совершенно беззащитным перед холодным взглядом и язвительными словами Конкина.

— За Онищенко все время наблюдается халатное отношение к службе. Он будто не на заставе находится, а в какой-то другой галактике.

— Он — из антиматерии, — тихонько произнес кто-то из ребят.

Павел не уловил, кто именно, но видел, как мимолетная улыбка заиграла на всех лицах.

— Антиматерия находится по ту сторону земного шара, — строго ответил на реплику Конкин. — И если он из потусторонних…

Ефрейтор заметил, как поморщился замполит Арутюнов, и сразу оговорился:

— Никто не сомневается, что комсомолец Онищенко — наш человек, советский воин и что со временем вырастет из него настоящий пограничник, но пока… Для того мы и собрались, чтобы ему помочь. Так вот, мало того, что пропустил нарушителя, он еще и оскорбил своего начальника, сержанта, старшего наряда.

«Но этот сержант совершил по отношению к рядовому Онищенко подлость! — мысленно оправдывался Павел. — Донес начальству. «Боевая дружба»! «Сам погибай, а товарища выручай»! Вот тебе и выручка! Как же теперь с ним в наряд ходить?»

— Сержант Пименов доложил о нерадивости рядового Онищенко, — продолжал Конкин, словно читая мысли Павла. — Он поступил правильно, честно.

Павел вздохнул и переступил с ноги на ногу. Чувствовал, что барьер непонимания, возникший между ним и товарищами, не разрушается, а крепнет. Они все воспринимают иначе, чем он. Зачем раздувать из мухи слона? В конце-то концов, след был учебный. И даже если бы прошел настоящий нарушитель границы, никакой трагедии не было бы. Его все равно взяли бы, ну, если не рядом с «каэспэ», то в какой-нибудь ближайшей деревне.

Онищенко рассердился, и ему снова удалось поймать радиолокатором своей памяти первый вечер с Таней. Не сделал ли ему Пименов такую же подлость, как он сам когда-то — своей Светлане?

…Потом они пошли в Таней танцевать. Пленка в кассете магнитофона все время рвалась. Вадик склеивал и чертыхался. Таня смеялась или таинственно молчала. Все, что она делала, было прекрасно, несмотря на то что в манерах ее чувствовалась какая-то искусственность. Это было похоже на игру. Увлекшись этой игрой, Павел не замечал, как сердито перешептываются в коридоре девчата, как Светлана то входит в гостиную, то безо всякой надобности бросается в пустую комнату матери.

Потом Вадик побежал в магазин сдавать пустые бутылки и принес еще одну с вином. Сняв пальто, он вызвал Павла в коридор «на несколько слов» и, растирая окоченевшие на морозе руки, сказал:

— Знаешь, старик, я на твоем месте завязал бы, пока не поздно. Так поступать со Светланой, да еще в ее доме, прости, не очень этично. Это — мягко говоря. Я жалею, что привел сюда Таню. Часть вины, пойми меня правильно, ложится и на меня. Ты того… подошел бы сейчас к Светлане и потанцевал бы с ней, объяснил бы ей как-нибудь все это. Ну, мол, пошутил или что-нибудь в этом роде, разыграл, например.

— Подожди, Вадик, ты ничего не понял. Это не шутка и не розыгрыш. Со Светланой и на самом деле получилось нехорошо. Но я не умею хитрить. И поэтому я сейчас возьму Таню и уйду. Только скажи, где ты ее выкопал?

«И точно, я не умею хитрить. — Павел радостно ухватился за эту мысль и сейчас, на бюро. — Потому и сержанту сказал правду в глаза. Все, что про него думаю. Если бы я мог рассказать им про Таню! Но разве они поймут!»

Барьер взаимного непонимания не исчезал, на мгновение Павел закрыл глаза и снова возвратился в дорогое для него воспоминание…

— Где я ее выкопал? — переспросил Вадик. — В прошлом году я работал в киностудии ассистентом оператора. Ты знаешь, они давали мне характеристику для института. Там тогда работала и Таня, ассистентом художника по костюмам. В одной съемочной группе со мной. Оттуда я ее и знаю. Шел сюда — случайно встретил. Была свободна, я ее пригласил, а теперь очень жалею об этом.

— Она художница?

— Да нет. Училась в художественном институте два месяца. Бросила. Сама не знает, что хочет. А рисует хорошо. Вообще личность очень своеобразная, даже чудаковатая. Никогда не имел с ней никаких дел — от нее можно ждать чего угодно, только не покоя, а я человек мирный и люблю, чтобы рядом со мной были люди нормальные. Короче, не советую. Осторожно, старик! С нею ты можешь потерять собственную индивидуальность, — рассмеялся Вадик. — Ты ей не подойдешь, не обижайся. Тебе не по зубам. Лучше поговорить со Светланой и все уладить.

— А ты о моей индивидуальности не беспокойся. Я слишком тихих не люблю, и это как раз то, что мне нужно. Ладно, сейчас мы уходим. С ней вдвоем.

…Павел слушал секретаря бюро и говорил себе, что согласен с любыми упреками, примет самое строгое наказание, но никогда не примирится с коварством, хитростями, уловками. Конечно, сержант Пименов еще раз показал начальству свое служебное рвение. Но самоутверждение на костях товарищей он, Павел Онищенко, считает подлостью.

После Конкина выступил сержант Пименов. Павлу так не хотелось слушать его, что он даже отвернулся лицом к стене. Потом подумал: «Что же это я, как нашкодивший котенок!» — и уставился на сержанта немигающим взглядом. Между ними стояла незримая, но высокая, глухая стена. Из-за нее Павел не слышал слов Пименова, только видел, как шевелятся его губы. Как в немом кино.

Но неожиданно Онищенко почувствовал, что стена начинает рушиться. Собственно, не так уж неожиданно — Павел предчувствовал такой финал и боялся его. Началось это, когда слово взял член комсомольского бюро рядовой Стасюк.

— Если бы от меня зависело, — сказал он, — я бы Онищенко исключил из комсомола. Это не значит исключить из жизни общества. Он гражданин и свои обязанности должен выполнить до конца. Но в комсомоле ему не место. Он не такой, каким должен быть комсомолец, не такой, как сержант Пименов, не такой, как Конкин. Он — другой!

Черноглазый и худощавый Стасюк сел, не сводя с Онищенко пылающих угольков своих глаз. На Стасюка Павел не обижался. Парень этот был из Закарпатья, и после войны бандеровцы замучили его старшую сестру за то, что была она комсомолка. Он тогда еще не родился, знал об этом от родителей.

На душе Онищенко во время выступления Стасюка стало нехорошо. «В конце концов, нечего делать сопоставления, то было одно время, одни комсомольцы, а сейчас время другое…» — думал он. Но стена непонимания, он это чувствовал, уже сильно осыпалась и начала рушиться.

Наконец слово дали ему. Говорить не хотелось. Стоял насупленный, словно немой. Думал: «Вот бы меня таким увидела Таня! Какой ужас!» Словно заглянул на мгновение в пропасть, над которой стоял. От этого закружилась голова. Все-таки нашел в себе силы, чтобы сказать:

— Я понимаю. Виноват.

Замполит вышел из-за стола, встал напротив Павла.

— Скажите, Онищенко, что с вами? — спросил он прямо.

Павел ощутил желание открыться, но не здесь, не при всех. Однако это желание исчезло так же быстро, как появилось. Видимо, он не был еще готов к такому разговору.

— Может быть, дома что-то не в порядке?

Замполиты умеют угадывать, как в воду смотрят.

— Нет, нет, дома все в порядке, товарищ лейтенант.

— Придется все-таки поинтересоваться, — сказал Арутюнов, и Павел только пожал плечами. Ведь дома — у отца с матерью — и в самом деле все в порядке. А про Таню как они узнают?

…Из комсомола рядового Онищенко не исключили. Стасюк, конечно, погорячился. Но в какие-то минуты Павел чувствовал себя очень неприятно, словно почва уходила из-под ног. Его внезапно поразила мысль, что все они служат в одинаковых условиях — и он, и члены комсомольского бюро, — и не только у него есть своя Таня. Но ведь никто не изводит себя так, как он. Наверное, тоже скучают, тоскуют, только умеют держать себя в руках, не распускают нюни.

От этой мысли бросило его в жар гораздо сильнее, чем от выговора, за который единогласно проголосовали все члены бюро.

Бюро закончилось как раз перед свободным «личным» часом. Павел решил написать родителям, чтобы опередить официальное письмо с заставы. Сидел в ленинской комнате и ковырял ручкой несчастный листок бумаги. Письма не получалось. Летняя жара окутывала теплым одеялом. Паста в шариковой ручке засыхала, и ручка не писала. И почему так тяжело ему с этой Таней?

Павел вышел во двор и сел на скамейку в своем любимом месте под буком, за спортивной площадкой.

Первый вечер их знакомства с Таней все еще стоял перед глазами. Может быть, в этом вечере и кроется разгадка смятения его чувств, его неприкаянности в армейской жизни, неумения идти в ногу со всеми.

…А что было потом? Когда Вадик прочел ему мораль, Павел сказал, что сейчас уйдет с Таней вместе. Вернувшись в комнату, чтобы забрать ее, он заметил странное оживление. В центре внимания оказалась Таня. Светлана стояла рядом. Атмосфера была наэлектризована.

Павел испугался, что сейчас случится что-то непоправимое. Но Светлана неплохо держала себя в руках, только глаза ее бегали. Павел заметил, что девушка напряжена и готова, если придется, защитить свою честь перед этой «самозванкой».

— Павел сказал, что скоро будете делать ремонт, — делая вид, что ничего не произошло, кивнула Таня на оборванные обои.

— Да, — ответила Светлана, которая не имела опыта «светских» бесед и в любую секунду готова была броситься в бой с открытым забралом и сорваться на крик. — Через две недели. А что?

Таня была спокойна. Неужели она все это делала только ради спортивного интереса? Он собирался потом спросить ее об этом.

— Если не возражаете, — продолжала Таня, — я оставлю добрую память. Могу на этих обоях, раз вы их все равно будете менять, нарисовать что-нибудь веселое.

Девушки зашептались между собой.

— Ну и нахалка! — осуждающе прошептала одна из них. Это был лагерь Светланы.

— Рисуйте что хотите, — медленно ответила Светлана, лихорадочно подыскивая подходящие слова для достойного ответа. — Но в таком случае я сделаю ремонт гораздо раньше.

Это был первый камень Светланы. И последний. Сколько сил она вложила, чтобы попасть им в цель! На второй ее не хватило. Она вышла из комнаты.

— А это уж ваше дело, — ласково сказала Таня ей вслед. И подошла к стене.

«Надо уходить, — думал Павел. — Как можно скорее! Но как же сделать это тихо и безболезненно? Какая же я все-таки сволочь сегодня! Я должен сейчас же все откровенно сказать Светлане». Но разговаривать со Светланой очень уж не хотелось. Он летел в бездну, и это было приятно.

Он не знал, что Светлана, запершись в ванной, плачет. Поняла, что «самозванка» сильнее, смелее, чем она, что Павел потерян для нее навсегда. Такая соперница — всегда победитель. А она что? «Светка», и только!

Тем временем Таня достала из сумочки черный фломастер, в буквально в течение нескольких минут вся стена была размалевана черными физиономиями, щенятами, лошадьми, слонами, пальмами.

Умывшись, Светлана вышла из ванной. Слезы словно очистили ее, придали новых сил. Она смогла с достоинством войти в комнату и почти язвительно сказать:

— С вашего разрешения, я поставлю герань на место.

Таня кивнула и вышла в переднюю.

— Ты не хочешь подышать воздухом, Тань? Пойдем отсюда, — побежал за нею Павел и вдруг почувствовал, что за спиной стоит Светлана. Он обернулся.

— Света, я тебе потом все объясню. Прости меня. Не сердись, я скотина, но не могу иначе, это выше меня.

Наверно, так всегда говорят в подобных случаях, подумал он, закончив свою тираду. Светлана стояла, как привидение, с широко открытыми глазами. В коридор влетел Вадик. Таня потянулась за своей дубленкой.

— Павлик, — сказала Светлана, — единственное, о чем я тебя прошу, это поскорее уйти. Взять Таню и уйти.

— Хорошо, хорошо, мы уже уходим.

Он помог Тане надеть дубленку, украшенную вышивкой. Таня взяла сумочку.

— Света, Павел сейчас останется, а я уйду. Это была шутка. У меня просто плохой характер, против вас я ничего не имею. Не сердитесь. Павел мне ни к чему.

Онищенко видел, что даже сейчас, извиняясь перед Светланой, она все равно поднималась над нею так, что у него кружилась голова. Он ей ни к чему?! Но ведь она говорит это просто так, чтобы было легче Светлане. Он уверен, что «к чему», и очень даже «к чему»!

Таня вышла на площадку и вызвала лифт.

— Тебя проводить? — высунулся из двери Вадик, хватая свою шапку. Он был рад, что обошлось без большого скандала.

— Проводи, если хочешь, — ответила Таня.

Павел, неожиданно рассердившись, схватил Вадика за плечо и повернул к себе:

— Я провожу! Я провожу! Я!

— Но ты же слышал, что ты — ни к чему! — в свою очередь рассердился и Вадик. — Ей, по-моему, все ни к чему!

— К чему или ни к чему — сам разберусь.

Он схватил в охапку свое пальто, шапку, кашне и выбежал на площадку. Автоматические дверцы лифта уже сходились, но он сумел раздвинуть их и влезть в кабину.

В кабине он быстро оделся.

— Ты меня что, за идиота принимаешь? — Таким сердитым, как в эту минуту, он не помнил себя никогда. — Ни к чему, так какого же черта? Ты из спортивного интереса, да? Знаешь, кто ты после этого? Говори, из спортивного?

Лифт остановился.

— Не знаю. Я сама ничего не знаю. Но ты — хороший и честный, ты мне даже вроде бы и нравишься. Но я не знаю точно, честное слово, не знаю…

Домой он вернулся в четыре часа утра.

Они бродили вдвоем по ночным улицам. Был сильный мороз, и, когда они коченели от холода, входили в первый попавшийся подъезд, грелись у батарей, чтобы потом двинуться дальше, без цели и направления. Замерзнув, она снова становилась похожа на птицу, но какой же милой и славной могла быть, когда хотела! О чем только не пустословили они тогда, какие только тары-бары не разводили! Но какую бы околесицу ни несли, какой бы ни плели вздор, какие бы лясы ни точили, он думал только о ней, смотрел только на нее, и до малейших подробностей запомнилось ему каждое ее движение, каждое слово и каждый ее взгляд в этот безумный вечер и в эту блаженную ночь, когда они, как это ни странно, ни разу не поцеловались!

Даже и сейчас, во дворе заставы, показалось Павлу, что чувствует он на себе ее взгляд, слышит ее голос — словно стоит она рядом, в морозном тумане. Наваждение какое-то!

Онищенко встал, прошелся вдоль спортивной площадки. Прислушался, как приятно хрустит под ногами гравий. Нет, он не успокоится, пока не поймет, почему с ней так трудно, так тяжело. А что, если бы он остался на гражданке? Ладили бы они с Таней или нет? С ее характером совладать не просто. В любую минуту может она вспылить и поссориться. А так ведь недолго и до полного разрыва. Какая все-таки чушь в голову лезет!..

Павел оборвал свои размышления о Тане и пошел дальше, отчаянно вминая сапогами гравий. Не давали покоя и мысли о заседании комсомольского бюро. Понимал: долго не сможет смотреть ребятам в глаза. Все еще не мог избавиться от чувства, что Пименов и Конкин действовали предвзято, но в искренность Стасюка и замполита верил.

А как он сам вел бы себя на их месте? И вдруг подумал, что здесь он не просто Павел Онищенко, а пограничник Онищенко, солдат. Почувствовал, как твердо стоит на ногах, как уверенно шагает, как ладно сидит на его сильном теле военная форма, как придает ему бодрости туго затянутый на талии широкий кожаный ремень.

На месте Конкина, Стасюка, замполита? Как бы он вел себя? Наверно, так же. И действовал бы, и говорил бы, и стружку снимал бы с какого-нибудь разгильдяя. В конце концов, он тоже имеет право спрашивать с них. Пусть тот же Конкин только попробует нарушить дисциплину!.. От этой мысли Онищенко повеселел. Все стало ясно, просто и справедливо. Черт возьми, неужели Таня лишила его мужества и превратила в какого-то хлюпика!

Он подошел к турнику, подпрыгнул и несколько раз подтянулся на руках. Спрыгнув на землю, посмотрел на часы. Свободный час кончился. Скоро ужин и — снова в наряд.

«Если бы хоть раз, один только разочек на нее взглянуть!» Вздохнул, шагая к казарме. Хорошо знал, что отпуск домой — такая награда, которая не для него. И, конечно, никак не могло ему прийти в голову, что Таня — совсем недалеко, всего-навсего в нескольких десятках километров от него, в камере предварительного заключения ужгородской милиции. И не догадывался Павел, что замполит Арутюнов через открытое окно кабинета все время наблюдает за ним и, кажется, остался доволен поведением солдата после бюро.

4

Коваль потянулся в постели и заставил себя открыть глаза. Поперек одеяла лежала солнечная полоса. Седьмой час — надо вставать!

Порой, когда не было срочных дел, любил он, как в детстве, полежать несколько минут, нежась и разглядывая сквозь прищуренные веки утренний свет. Сегодня он мог бы позволить себе возвращение в беззаботное детство, если бы в деле, которым занимался, кончился определенный логический этап и перед тем, как перейти к следующему, надо было бы немножко расслабиться, спокойно порассуждать.

Каталин Иллеш, ее дочери, неизвестные убийцы, Шефер не выходили из головы, чем бы он ни занимался. И даже ночью не оставляли его в покое. Мало того, во сне присоединялись к ним еще и капитан Вегер, Романюк, Бублейников, следователь Тур, Наташка и Ружена — и все вертелось и кружилось, как в калейдоскопе, и от этого почти каждое утро просыпался он с тяжелой головой.

Но, в конце концов, он все же мог бы дать себе несколько минут утреннего покоя, если бы не цыган. Позавчера было получено сообщение, что Маркел Казанок проживает в Орле со своей законной женою Бэллой. На первом допросе он категорически отрицал поездку в Закарпатье. Это становилось для уголовного розыска интересным, и Казанка должны были доставить сегодня.

Веки не очень-то слушались Дмитрия Ивановича, слипались. Подполковник потянулся к ночному столику за папиросами, но вместо пачки натолкнулся на стакан. Ага, опять молоко. Значит, Наташки уже нет. И когда она только успела выскользнуть!

С трудом открыл глаза и осмотрел комнату. В противоположном углу небольшого номера стояла аккуратно убранная Наташкина кровать. «Опять махнула к приятелям на турбазу! Спокойно жить не может. Вся в отца, — не без гордости подумал Коваль. — А может, убегает от меня?»

Очень хотелось курить. Наташка не давала закуривать натощак, прятала папиросы и подсовывала молоко или чай. Ее забота трогала, и одновременно брала досада — терялось наслаждение от первой полусонной затяжки.

Подполковник сел на кровати. Покорно глотнул из стакана молока, словно Наташка и сейчас была рядом с ним, и сразу бросился искать свой «Беломор». Пачка оказалась за портьерой, под кипой прочитанных газет. Неужели не понимает, что отец — опытная ищейка, знает, куда и что можно спрятать?! Во всем номере не больше пяти-шести таких вот «потайных» мест.

Эта мысль успокоила его, он вытащил из пачки папиросу, закурил и жадно затянулся. Первую любил выкурить спокойно — ни о чем не думая: смотрел, как плывут и расплываются над головой голубоватые кольца. Потом лениво сделал несколько движений утренней гимнастики, постоял под душем и не спеша принялся за бритье. Уже кончая бриться, услышал телефонный звонок.

— Дмитрий Иванович? Доброе утро! Встали? Это — Вегер.

Капитан мог бы и не называть себя. Кто хоть раз слышал его мягкий, вкрадчивый и неторопливый голос, тот невольно обращал внимание на выговор капитана с выразительным венгерским акцентом, на манеру едва заметно растягивать слова, и легко узнавал его.

Продолжая бриться, Коваль внимательно выслушал Вегера.

— Иду, иду, Василий Иванович. Без меня не начинайте. Да, минут через пятнадцать. Что? Так у вас же прекрасные новости! Иду!

Подполковник словно позабыл, что всего несколько минут назад находился еще в том обычном утреннем состоянии, когда сон уходит не сразу, а как бы постепенно, по частям.

Шагал по улице быстрым и уверенным шагом, ничего не замечая вокруг и перебирая в памяти все, что слышал о Маркеле Казанке на оперативном совещании. Оставаясь верным своей старой привычке, выработанной за долгие годы оперативной работы, — систематизировать собранные данные, словно раскладывая их по полочкам, он и сейчас автоматически выполнял такую же работу.

Первое. У подозреваемого гражданина Казанка до приезда денег было немного.

а) Как известно, расплачиваясь с таксистом, он заплатил точно по счетчику.

б) Как уже выяснено, жил до этого в Ужгороде, в гостинице «Киев», в дешевом номере, питался не в ресторане, а в студенческой столовой.

Второе. Шестнадцатого утром, вернувшись в Ужгород и завтракая там в ресторане аэропорта, дал официанту двадцать пять рублей «на чай».

Только что капитан Вегер сообщил, что обыск в Орле на квартире Казанка и его супруги Бэллы дал блестящие результаты. Эти новые сведения присоединяем к старым, и тогда «второе» будет звучать так: «Казанок внезапно разбогател в Закарпатье».

У него найдены ценные вещи: новая, еще не распакованная стиральная машина и женская шуба стоимостью четыреста сорок рублей с магазинным чеком в кармане. Чек датирован семнадцатым июля! В пиджаке Маркела — сто двадцать рублей разными купюрами. Если учесть стоимость билета на самолет до Орла и деньги, которыми он сорил по дороге, получается сумма немалая.

Откуда у него появились такие деньги — после убийства семьи Иллеш?!

Третье. Почему он и в Орле, и здесь отказывается дать объяснение этому факту и отрицает поездку в Закарпатье?

И наконец, четвертое. Обувь сорок третьего размера!

Коваль уже приготовился к разговору с цыганом, представляя, как своими вопросами загонит Маркела в угол и заставит отвечать честно и правдиво. Мысли выстраивались в четкую цепочку допроса: вопрос — ответ, вопрос — ответ. Ну, ну, будет Казанку не до шуток! Особенно если он и дальше будет отрицать, что был в Закарпатье.

То, что сейчас сообщил Вегер, не оставляло сомнений. Молодец капитан, уже успел провести опознание, и таксист подтвердил, что Казанок — тот самый цыган, которого он вез вечером пятнадцатого июля из Ужгорода.

Собранных сведений и вопросов, которые возникали из нелогичного поведения цыгана, для Коваля было более чем достаточно, чтобы вырвать истину и не у такого противника, как этот Казанок. Впрочем, загадывать не стоит. У подполковника не появилось еще то интуитивное чувство, которое подсказывало бы, что он — на верном пути. И он рассчитывал на предстоящий допрос. Потому что никогда не знал заранее, что именно послужит толчком к находкам и открытиям.

А если подозрение окажется ошибочным? Коваль не хотел спешить с обвинительным заключением, пока сам не убедится в его справедливости.

Вегер с нетерпением ждал подполковника в своем кабинете. Едва Коваль переступил порог, позвонил, чтобы привели арестованного. Рассудительный капитан и на этот раз сдерживал себя, но возбуждение прорывалось у него зелеными блестками в глазах.

— Сам идет в руки Казанок! Сам, Дмитрий Иванович, — сказал он радостно и свойственным ему энергичным жестом отбросил голову назад.

Когда ввели Маркела, прежде всего бросились в глаза Ковалю роскошные ботинки. Казанок одет был кое-как, но ботинки! Необычайной красоты — черный лак, как зеркало, отражал предметы, солнечные отблески играли на носках, новенькая тонкая подошва словно скользила по полу. Узкие концертные ботинки, они будто бы существовали самостоятельно, отдельно от своего владельца, и как бы вошли в комнату сами по себе.

С разрешения Коваля Казанок сел и, вытянув ноги, тоже засмотрелся на свои ботинки. Подполковника удивило олимпийское спокойствие подозреваемого, и в голове его, как в сложнейшем компьютере, сразу пришли в работу новые данные, начали формулироваться новые вопросы.

— Дорогие? — спросил Коваль.

Маркел, как завороженный, не отрывал взгляда от своих ботинок и, неожиданно наклонившись, вытер носки рукавом пиджака.

— Сколько заплатили?

— Сто двадцать, как одна копейка, — миролюбиво ответил Маркел.

Коваль мысленно прибавил эти деньги к общей сумме.

— А деньги где взял? — спросил капитан Вегер.

— Не украл.

— Но до шестнадцатого июля у вас не было таких денег, правда? — спросил Коваль.

— Это мое личное дело. Я уже сказал. И вообще не понимаю, зачем меня сюда привели, допрашивают, — помрачнел Маркел. — Обыскивали…

— Могу объяснить, но, думаю, будет лучше, если сами честно расскажете, что делали в городе в ночь на шестнадцатое.

— Не был я в вашем городе. Не был, понятно?

— Был, — вставил Вегер, ведший протокол допроса. — Таксист, который вез тебя из Ужгорода, опознал.

Казанок умолк.

— Хочешь еще одну очную ставку — с официантом, которому дал двадцать пять рублей в Ужгороде, шестнадцатого утром? — строго спросил капитан, отложив в сторону ручку.

Маркел только глазами сверкнул.

— Два года назад ты жил в таборе под Мукачевом, а потом старик Сабо тебя выгнал. Так, Маркел?

Казанок вздохнул.

— Ты, наверно, и про меня слыхал? В таборе все меня знали.

Маркел кивнул.

— Так зачем же ты мне лжешь, Маркел? И вот — начальнику, — Вегер указал глазами на Коваля. В голосе его появились добродушные нотки. — Подполковник из самого Киева приехал, чтобы на тебя посмотреть, твою правду послушать. Ох, Маркел, Маркел! Все равно докопаюсь. Не веришь — спроси у своих, они тебе то же самое скажут!

— Чтобы у меня глаза так видели, если лгу, — тяжело проговорил Маркел и зажмурился.

Наступила короткая пауза.

— Ты почему же не до конца зажмурился? — неожиданно засмеялся начальник уголовного розыска и, приставив ладонь ко лбу, словно вглядываясь в даль, посмотрел на Маркела. — Все-таки малость видишь, все-таки малость лжешь.

Маркел не выдержал и тоже растерянно улыбнулся.

— Ну, был я в городе вашем… Ну и что? — проворчал он.

— А почему до сих пор отрицали? Чего боялись? — спросил Коваль.

Казанок неожиданно взорвался:

— Ну, а это, гражданин начальник, мое дело.

— Судимость имели?

— Ну и что? Имел. Давно. Забыл уже. А сейчас ничего не сделал.

— Вас трижды судили. Дважды за спекуляцию крадеными лошадьми. Тогда вы получили два и три года. Вышли по амнистии?

Маркел, проглотив слюну, кивнул.

— Третий раз, — продолжал Коваль, — были приговорены к двум годам за мошенничество, — продавали позолоченные вещи, выдавая их за золотые.

— Такими делами больше не занимаюсь.

— М-да, пестрая у вас биография. Вам сколько лет?

— Тридцать семь. Какое это имеет значение? Что вы от меня хотите? Ну, был я здесь. Приезжал. Что из того? А что это вы меня в камеру упекли? За что? Деньги? Это мои деньги, я никому ничего плохого не сделал, не обокрал, не ограбил!

— Именно это нам и надо выяснить, — сказал Вегер. — Так что, Маркел, не горячись, а отвечай на вопросы.

— Итак, откуда у вас появились деньги шестнадцатого июля? — терпеливо повторил свой вопрос Коваль.

— Я никого не обокрал! Это мои деньги! — повторил и Маркел.

Вегер строго посмотрел на него:

— Топчемся с тобой на одном месте, Маркел. Если ты ни в чем не виноват, какой же смысл тебе выкручиваться?

— Ну, долг мне отдали!

— Вот видите, как все просто. — Коваль закурил и протянул пачку «Беломора» Маркелу. Тот отрицательно покачал головой. — Теперь остается назвать имя человека, который вернул вам долг, а нам — ваше показание проверить.

Маркел молчал, сдвинув брови.

— Ох и трудно же с тобой разговаривать, Маркел! Сам ставишь себя в трудное положение, — сказал Вегер. — Да ладно уж, помогу тебе. Ты был в ту ночь на Староминаевской?

— Что?! — содрогнулся цыган. — Вы мне чужое дело не шейте! Не был я ни на какой Минаевской!

— Какое чужое дело? — спросил Коваль. Такой перекрестный допрос сразу двумя или даже тремя работниками он считал действенным. — И что произошло на Староминаевской в ту ночь? Откуда вы знаете?

Казанок побледнел, затем лицо его стало пепельным.

— Я ничего не знаю и нигде не был, — испуганно выдавил он из себя.

— Ну, как же не знаешь! — уверенно заявил начальник уголовного розыска. — Знаешь ведь, что там совершено убийство и грабеж. — Вегер впился взглядом в Казанка.

— Я никого не убивал! — заорал Маркел на всю комнату, выкатив налитые кровью глаза. — Не пришьете! Я на эти липкие дела не клеюсь, понятно? Ну, сидел, так что?! — И он начал выкрикивать что-то по-цыгански.

Капитан, который знал цыганский язык, цыкнул на него, и Маркел умолк, тяжело и часто дыша.

— Вас пока никто не обвиняет, — мягко объяснил Коваль. — Мы только хотим, чтобы вы честно рассказали, где провели ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля, кто дал вам такие большие деньги? Если у вас есть алиби, то странно, что вы не желаете им воспользоваться.

— Ладно, — понемногу успокоившись, сказал Маркел. — Скажу. Дайте закурить. — И он взял из протянутой Ковалем пачки папиросу. — Спасибо. — Прикурил. — Я был у Розы, — сказал он наконец, выпустив густой клубок дыма.

— Кто такая Роза? Как ее фамилия? — спросил капитан, хотя уже знал об этой женщине от инспектора Прокопчука. — Где она живет?

— Улица Духновича, шесть. Гей ее фамилия. Роза Гей.

Действительно, Роза Гей жила именно там. У нее был собственный дом. Младший лейтенант Прокопчук установил, что здесь ее считают зажиточной. Хорошенькая. И нет ничего удивительного в том, что понравилась она Маркелу Казанку.

— Почему раньше молчали? В Орле. Надо было вас сюда тащить, чтобы признались. Тратить деньги, время, — рассердился Коваль.

— Бэлла моя ревнивая очень, гражданин начальник. Не надо ей знать, что я здесь гулял. Не дай бог!

— Ну, а деньги откуда?

— Она и дала, Роза, а что? — встрепенулся Маркел. — Я же сказал — личное дело.

— Хорошо! — кивнул подполковник. — Проверим ваши слова. Вызовем Розу и, если это не сказка, не легенда, а действительно алиби, выпустим. Вы были у нее всю ночь до утра или куда-нибудь отлучались?

— Никуда. Утром, в шесть, сел в машину и уехал в Ужгород.

— Хватит. На сегодня все, — сказал Коваль, откинувшись на спинку стула. Казалось, он потерял к Маркелу интерес.

А тот уже снова посматривал на свои роскошные ботинки, и, видимо, блеск их успокаивал его и умиротворял.

— Когда же отпустите? — спросил, оторвавшись от них. — Мне в Орел надо. И как теперь я Бэлле все объясню?

— Сказано, вызовем Розу, подтвердит — выпустим. Не раньше, — ответил Вегер.

— Так вы ее сейчас позовите. Это же здесь, близко.

— Вызовем, когда надо будет. А пока что подпиши протокол, гражданин Казанок.

Маркел подписал.

Коваль и Вегер остались одни.

— Ну, как вам нравится этот тип? — спросил капитан после паузы. — Вполне возможно, что он и в самом деле ночевал у Розы, она ведь Прокопчуку сама призналась, что имеет нареченного Маркела.

— Нареченного! — покачал головой Коваль. — Обольститель!

— Вот он и темнит. Никак ему не хочется очной ставки с Розой. Цыганки, Дмитрий Иванович, знаете, какой горячий народ! Он их обеих боится. Вызовем Розу?

— Давайте. С Маркелом надо кончать. Не будем тянуть время. Меня только интересует, почему она дала ему такие деньги. Долг? Сомневаюсь.

На допросе Роза сперва была мрачна и не желала отвечать на вопросы. Но постепенно Вегер проложил тропинку к ее душе, заверив, что хочет и ей, и Маркелу только добра и что только откровенностью может она спасти своего друга от серьезного подозрения. И Роза призналась: была любовницей Маркела, когда жил он в здешнем таборе. Потом Казанок уехал отсюда, но изредка наведывался к ней. Сказала, что ночь на шестнадцатое июля провел он с нею и ушел рано утром, пока не проснулись соседи.

Заметив, что разговоры с цыганами лучше получаются у Вегера, который знает их язык и их обычаи, Коваль не вмешивался. Он сидел у полузанавешенного окна, закрыв глаза, и могло показаться, что он дремлет. Между тем, Вегер знал, что подполковник все слышит и все видит, а если будет нужно — вмешается в разговор.

А подполковника осаждали горькие мысли. Переживал, что соблазнился иллюзией виновности Маркела Казанка. Теперь самоустранился от беседы с буфетчицей, пожалуй, не только потому, что не знал языка. Главное — опасался, что своим вмешательством испортит дело и Роза замкнется в себе. Это плохо. Ведь если оперативник перестает верить в собственные силы… Он не хотел больше думать об этом, потому что дальше начались бы мрачные раздумья о возрасте, о старости и о выходе на пенсию.

— Вы дали деньги Маркелу? — спросил тем временем начальник уголовного розыска, который тоже понял, что вроде бы так логично построенная несколько дней назад версия относительно Маркела неожиданно рушится.

Роза засмущалась, замялась.

— Какие деньги? При чем тут деньги? — наивно спросила она. — Разве такая женщина, как я, должна любовь покупать? — И она вызывающе посмотрела на офицеров.

— «Какие» и «при чем» — это будет после того, когда дадите ответ на вопрос, — заметил капитан. — И, пожалуйста, без этих штучек и хитростей, — предупредил он буфетчицу. — Не надо мудрить. Если давали деньги — скажите. Вот и все. А за любовь или за ненависть — это ваше дело.

— Ну, дала ему немного денег. Что ж тут такого? Не чужой он мне. — И Роза, повеселев, лукаво посмотрела на Коваля, с самого начала признав в нем «главного начальника».

— Сколько же это «немного»? Два рубля? Сто тысяч?

— Зачем сто тысяч? Откуда у меня тысячи? — проворчала цыганка, не зная, как вести себя дальше. Ей было непонятно, откуда милиция может знать о деньгах. — Я такие деньги в руках никогда не держала и в глаза не видела.

— Роза! — с упреком в голосе сказал капитан, снова переходя на неофициальный тон. — Ты ведь умная девушка, дочь Мариулы. Если мы спрашиваем, значит, уже знаем. Только уточнить хотим. Ох, Роза, Роза, — Вегер развел руками и откинул голову, словно для того, чтобы сверху получше разглядеть красивую цыганочку. — Морока с тобой. Жаль, нет в живых матери твоей, она бы сказала тебе, что капитана нельзя дурачить. Я никогда не обижал цыган.

— Так сколько же вы дали Маркелу денег? — вмешался «главный начальник».

Роза посмотрела Ковалю в глаза, встретила взгляд не злой, даже, пожалуй, сочувствующий, и решила сказать правду.

— Не помню точно, около тысячи.

— Зачем дали эти деньги, если не секрет?

— Какой же секрет, на развод с женою дала, он-то меня сватает! — И она игриво поправила черный локон, выбившийся из-под пестрого полушалка.

— Тысячу рублей на развод? — искренне удивился Коваль.

— Подумай хорошенько, ты что-то путаешь, Роза, — поддержал его Вегер.

— Ничего я не путаю! — гордо ответила Роза. — На развод! Ну, и на отступные жене, чтобы не мешала. Да это уж наше с ним дело. Но что с ним случилось, с Маркелом, что вы так меня допрашиваете? — вдруг испугалась буфетчица. — Три дня назад и участковый допытывался: когда приезжал, зачем приезжал? — Черные глаза Розы округлились, и лицо ее словно сразу осунулось.

— Значит, это был не долг? — добивался своего Вегер.

— Какой долг! Я никому ни копейки не должна! — возмутилась Роза. — Скажите пожалуйста, долг! Я у него денег не брала. Я сама давала. Или он что-то против меня сказал? — внезапно осенило ее, и, вспыхнув, она крепко сжала кулачки. — Ну, доберусь я до него, под землей найду!

— Далеко искать не надо, он у нас, — сказал Вегер. — И, возможно, сейчас вам очную ставку устроим.

— У вас, здесь? Что-то натворил? Попал в историю? — И кулачки Розы мгновенно разжались, а на лице ее гнев сменился на милость и сочувствие.

«Любит она его, этого подонка! — с горечью и словно испытав личное оскорбление, подумал Коваль. — А он ее деньги по ветру развеял да еще подарки жене на них купил. Дать бы ему по сто сорок третьей, как за мошенничество! — Подполковника всегда мучило столкновение с несправедливостью, ложью, и он от всего сердца наказал бы Маркела. — Но ведь любит же она его, негодяя, — рассуждал он, наблюдая, как переживает Роза. — Не станет она ему иск предъявлять. Ее за это и свои затюкают. Ладно уж, пусть разбираются сами», — решил он.

— За что его посадили?

Вегер вопросительно посмотрел на Коваля.

— Сегодня выпустим. Вы нам очень помогли, спасибо. Можете идти, — сказал подполковник.

Но Роза не хотела уходить.

— Ты что, Роза? — спросил Вегер.

— А он?

— Ну, тебе же сказано. Вы-пус-тим! Будь здорова. Иди, открывай свой буфет, там уже очередь стоит.

После ухода Розы капитан Вегер расстроился. «Сколько времени истрачено на этого Маркела! А убийца спокойно разгуливает, дышит полной грудью и, кто знает, может статься, готовит новое покушение на чью-то жизнь». От ощущения собственного бессилия у капитана голова шла кругом.

— Ну что же, — нарушил молчание подполковник. — У него алиби.

— Такая неудача! Такая бессмыслица! — сокрушался Вегер.

Коваль еще не видел начальника уголовного розыска таким огорченным.

— Почему же неудача, наоборот, Василий Иванович, — успокаивал он капитана. — На версию, связанную с ним, не очень-то мы и рассчитывали, а теперь, отбросив ее, выйдем на истинных убийц. У нас остается Эрнст Шефер и, главное, Кравцов и Самсонов, которых, как вы знаете, уже взяли и вот-вот привезут. Один подозреваемый исключает другого. В данный момент исключенным оказался Маркел Казанок. Всякое случается, Василий Иванович. Бывают в нашей жизни такие моменты, когда начинаешь жалеть, что ты не бухгалтер, например, или не инженер. Зато бывают и минуты, когда ты счастлив, что ты не бухгалтер и не инженер. Разве не так?

Вегер кисло улыбнулся.

Коваль продолжал успокаивать капитана, к которому относился с искренней симпатией, хотя сам переживал неудачу не меньше, чем он.

— Давайте, Василий Иванович, пока что в кафе заглянем.

— Простите, Дмитрий Иванович, но мне сейчас не до кафе. Надо кое-что по Кравцову уточнить.

— Ну что ж. Действуйте.

Коваль попрощался с капитаном и ушел. Ему необходимо было развеяться, и он решил погулять по городку. Центральная улица, улица Мира, привлекала длинным уютным зеленым сквером, и он выбрал ее. Прошел мимо лотков с мелкой галантереей, мимо промтоварных магазинов и увидел небольшое кафе, откуда доносился ароматный запах кофе.

Хотелось посидеть среди людей, послушать их разговоры, подышать воздухом здешней жизни, чтобы лучше понять и почувствовать то, чего не найдешь в анкетах, протоколах и других официальных бумагах.

Кофе был чудесный. Сидя за столиком, подполковник смаковал густой напиток, размышляя о самых разных, вроде бы и не связанных между собой вещах: о том, что здесь без кофе не мыслят и дня прожить, что кафе — на каждом шагу, а в Ужгороде к «Золотому ключику» спешат сотни людей, для которых хождение в кафе стало своеобразным ритуалом, а еще — о том, что такой чудесный кофе последний раз пил он в самом конце войны в румынском городке Меркуря-Чукулуй.

5

На следующий день утром подполковник Коваль, гладко выбритый, подтянутый, спешил в уголовный розыск, куда уже доставили Кравцова и Самсонова. Он умел не терять формы даже после бессонной ночи, а эта ночь была не только без сна — она была крайне беспокойной, полной напряженных раздумий над головоломками, которые подполковник задавал себе сам. То начинало казаться, что он нащупал верный путь, то озарения и догадки лопались как мыльные пузыри, а смелые гипотезы разбивались — одна за другой — о глухую стену неизвестности. Но холодный душ и чашка крепкого кофе, как всегда, взбодрили Коваля, снова привели его в состояние боевой готовности.

Идя по улицам, он снова продолжил свои размышления. Получалось, что хотя факты — против Длинного и Клоуна, но прямых доказательств нет и приходится уповать лишь на то, что преступники признаются под давлением косвенных. Правда, и это окончательно не докажет их виновности. Но… Стоит ли забегать вперед?..

Кравцова и Самсонова разыскали в Тюменской области, на нефтепромысле вблизи Сургута. Приятели уже и к работе приступили, но с пропиской не торопились: во-первых, они не были выписаны с предыдущего места жительства, а во-вторых, боялись, что их сразу же обнаружат. На работу же их взяли и без прописки — «на нефти» рабочие руки нужны всегда.

В Сибирь Длинный и Клоун ехали кружным путем — петляя и, как говорится, заметая следы, а назад дорога была короткой: арестованных доставили самолетом.

Уже в самолете, как доложили конвоиры, Самсонов расплакался, но под презрительным взглядом своего сообщника испуганно затих. Кравцов же весь путь — от сибирского промысла до камеры предварительного заключения в родном городке — мрачно молчал, затравленно косясь на конвоиров. И не трудно было догадаться, о чем он думал в эти бесконечно длинные для него минуты…

В коридоре милиции Коваля встретил Вегер с пустым графином в руке.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — приветствовал его начальник уголовного розыска. — И майор Бублейников уже здесь. Я сейчас, вот только воды холодной налью.

Коваль вошел в небольшой и, несмотря на распахнутое настежь окно, душный кабинет. Навстречу поднялся Бублейников.

— Давно ждете? — спросил, пожимая ему руку, Коваль.

На столе перед Бублейниковым лежал чистый лист бумаги, продырявленный в нескольких местах. Внешне спокойный майор с непроницаемым лицом в минуты напряженных размышлений протыкал попавшую под руку бумагу авторучкой или карандашом. Иногда по рассеянности прокалывал даже документы и имел за это неприятности.

Казанком Бублейников почти не занимался, считая версию, связанную с ним, пустым делом. Коваль не мог теперь не отдать должное интуиции своего коллеги. А вот Длинный и Клоун заинтересовали майора не на шутку и, едва их привезли, он первым примчался в милицию.

Полное медно-красное лицо Бублейникова лоснилось от пота.

— Дикая жара, Дмитрий Иванович! — пожаловался Бублейников, утираясь платком. — Дышать нечем. Баня. Африка.

Коваль отметил про себя, что вырядился майор в плотный форменный китель.

— В камерах, поди, прохладней, — усмехнулся Коваль. — А вы воротничок расстегните.

— Ну, этим двоим, которые в камере, не завидую! — воскликнул майор, пропустив разрешение подполковника мимо ушей. — Им, думаю, там жарче, чем нам здесь. Вегер сейчас холодной водички принесет, — добавил он.

Коваль сел у окна, опершись локтем о шаткую тумбочку. За стол садиться не хотел: во время допроса любил походить, посмотреть на улицу, на машины и на людей, на дома и крыши, на меняющиеся цвета неба. Это благоприятствовало свободному полету мысли, помогало неясным, расплывчатым рассуждениям приобретать четкие очертания, пробуждало неожиданные ассоциации. К тому же официальный стол настораживал тех, с кем приходилось беседовать, мешал непосредственному контакту.

Вошел Вегер с графином.

— Ну вот, — сказал он, поставив графин на стол, — вода есть. Разрешите, Дмитрий Иванович, приступить? — обратился он к Ковалю. — Я уже распорядился привести Самсонова.

Подполковник кивнул. Он понял выбор Вегера: Клоун был духовно слабее Длинного.

— Спектакль сейчас будет. Кеды я ему приготовил. Те, в которых он прыгал. Я этих акробатов посадил, разумеется, в разные камеры, чтоб не слишком складно врали, — засмеялся капитан.

…И вот уже сам Клоун стоят перед ними, неповоротливый, узкоплечий, на безбровом лице — большой нос и испуганные серые глаза.

Коваль отослал конвоира и предложил подозреваемому сесть. Самсонов уставился на заиндевевший графин.

Угрюмо отвечая на канонические вопросы (имя? фамилия? год и место рождения? судимости?), он не отводил взгляда от графина.

— Пить хотите, Самсонов? — спросил Коваль.

Парень кивнул. Коваль налил ему стакан воды.

— Ну, а теперь, что интересного вы нам расскажете? — не по форме начал допрос подполковник, забирая пустой стакан.

Клоун удивленно уставился на него. Такого вопроса не ожидал.

— Ну хорошо, — сказал Коваль, когда молчание ему надоело. — Ничего интересного нет. Тогда попробуем иначе. Что вы делали в ночь на шестнадцатое июля, где были, с кем?

Самсонов словно окаменел. Только глаза его, полные страха, свидетельствовали, что перед офицерами — живое существо.

— Ну, вспомнили? В ночь накануне вашего с Кравцовым, или, как вы его называете, Длинным, бегства из городка?

Самсонов тупо смотрел на графин.

— Еще воды?

Он отрицательно мотнул головой.

— Что ты молчишь, когда тебя спрашивают? — прикрикнул на него Бублейников. — Язык проглотил?

Коваль жестом остановил майора.

— Ладно. Староминаевскую улицу знаете?

Самсонов кивнул.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес подполковник. — Были вы там в ночь на шестнадцатое?

Парень вздрогнул и чуть слышно прошептал:

— Нет!

Такой ответ не был самым разумным, но Самсонов этого, видимо, не почувствовал.

— Громче, — попросил Коваль, давая ему возможность подумать. — Были или нет?

— Нет, — более уверенно повторил Самсонов. И вдруг, словно хватаясь за соломинку, закричал: — Не был я, не был!

— Не кричи, — сказал ему Вегер. — То молчишь, будто бы удавился, то вопишь на всю Ивановскую. — И, взглянув на подполковника, капитан открыл сейф, достал оттуда китайские кеды. — Твои?

Самсонов смотрел на кеды округлившимися глазами. О чем он думал в этот момент, что сказали ему эти старые, со стертыми носками кеды?.. Он непроизвольно подобрал ноги, обутые в дешевые босоножки. Казалось, погружается парень в тяжелый сон. И так же, как во сне, где действуют силы, перед которыми ты бессилен, стоптанная обувь на столе капитана словно превратилась в страшное чудовище.

— Помнишь, где их выбросил? Нет? Зачем же было их так глубоко прятать, на дне канала? Думал, не найдем? — спрашивал тем временем Вегер. — А вот ведь нашли. И людей нашли, которые видели эти кеды на тебе, хозяйку квартиры Фаркашеву, например. Не стоит нас обманывать, Самсонов. Ну, так что скажешь?

Клоун закивал головой — раз, потом еще раз, в третий раз — как заводной болванчик.

— А следы этих твоих кед остались во дворе Иллеш. Когда прыгнул с забора. Хорошие следы, очень четкие. Выдали тебя кеды, — продолжал Вегер.

— Двор Каталин Иллеш на Староминаевской улице? Так ведь, Самсонов? — спросил Коваль.

Голова Клоуна остановилась.

— Я не убивал, — тихо и хрипло, но отчетливо произнес парень.

— Вот как! — саркастически воскликнул Бублейников. — Кого же это ты не убивал?.. — и он впился в Самсонова взглядом.

Возможно, до сознания Клоуна дошло, что, растерявшись, он уже признался в том, в чем больше всего боялся признаться. Глаза его наполнились слезами, и он громко зарыдал, сползая со стула и тыкаясь головой в стену.

— Самсонов! — прикрикнул на него Вегер. — Перестань!

Но остановить истерику было уже трудно.

Придя в чувство, мокрый от слез и воды, которой обрызгал его капитан Вегер, Самсонов упрямо молчал, словно онемел, и Коваль распорядился отправить его в камеру и привести Кравцова.

Кравцов производил совершенно другое впечатление, чем его напарник. Старше возрастом, высокий, достаточно крепкий, он окатил Коваля недобрым взглядом из-под тяжелых надбровных дуг, прикрыл глаза. Сжатые губы, резко очерченные углы рта, глубокие морщины, угасшие глаза говорили о том, что Длинный кое-что в жизни повидал. Для Коваля, который умел читать человеческие характеры по лицам, по жестам, по мимолетным взглядам, Кравцов не был загадкой. Подполковник сразу понял, что имеет дело с человеком решительным и отчаянным. Такие люди очень опасны. Злые и упрямые, они, даже понимая неминуемое поражение, идут напролом.

— Староминаевскую улицу знаете?

— А как же. Кто ее не знает.

— Где вы были в ночь на шестнадцатое?

— Дома. Готовился в дорогу.

— И уехали?

— Как видите.

— А почему так поспешно?

— Давно надумал податься отсюда.

— Почему?

— Надоело в «Водоканале» ишачить.

— Зачем же счастья искать так далеко — в Тюменской области?

— А где же еще теперь заработаешь? Только на нефти.

Кравцов отвечал коротко, не поднимая взгляда.

— Скажите лучше, зачем арестовали?

— Не догадываетесь?

— Нет. Я ничего не сделал.

— Ишь ты! — Майор Бублейников не выдержал и с размаху ткнул авторучкой в лист бумаги. — И глазом не моргнет!

Коваль укоризненно посмотрел на него.

— Ну так как же, Кравцов, задавать вопросы или сами расскажете?

— Что рассказывать?

— Где вы были в ночь на шестнадцатое июля и что делали?

— Я уже сказал.

— У вас есть свидетели?

— Зачем мне свидетели?

— Для алиби.

— Я не преступник.

— Что ж вы делали в ночь на шестнадцатое июля?

— Собирался в дорогу.

— Где?

— Дома, конечно.

— С которого часа?

— Точно не помню. Вечером.

— И долго?

— Может, в два или три часа лег спать.

— С вами еще кто-то был?

— Клоун.

— То есть Самсонов?

— Да. Он может подтвердить мое алиби.

Было, как говорится, не до смеха. И все-таки Бублейников саркастически хмыкнул. «Ворон ворону глаза не выклюет», — проворчал он, словно про себя. Коваль и Вегер, не отводя взгляда, пристально смотрели на Кравцова.

— И долго с вами был Самсонов?

— Пока не собрались.

— До двух или трех часов ночи?

— Да.

— А когда вернулись домой?

Кравцов был начеку. Весь превратился в слух. Лишнего слова не проронил ни разу. Только глазами, как голубыми лезвиями, посверкивал. И Ковалю казалось, что от напряжения и злобы даже уши Длинного прижались к голове.

— Я никуда из дому не выходил. Не темните, гражданин начальник.

— Весь вечер?

— Да.

Капитан Вегер по знаку подполковника подошел к сейфу и открыл его.

— Зачем же было так торопиться в дорогу? — спросил Коваль. — Собирай потом после вас брошенные вещи!

Кравцов молча пожал плечами.

— Так спешили, Кравцов, — продолжал подполковник, — что и сапоги забыли. А они ведь там, на нефти, пригодились бы.

Вегер извлек из сейфа сапоги.

— Ваши? — спросил Коваль.

Кравцов мельком взглянул на них.

— Не знаю. У меня таких вроде бы не было.

— Как же это не было, гражданин Кравцов? — укоризненно покачал головою Коваль. — Вы вспомните. Люди-то вас именно в этих резиновых сапогах видели, и хозяйка квартирная Фаркашева подтверждает…

— Резиновые сапоги нынче у каждого есть. И почти все одной фабрики.

— Но эти-то ваши!

— Может, и мои. Они все одинаковые.

— Нет, не все. Именно эти оставили следы на чужом дворе. Догадываетесь, на каком?

Кравцов пожал плечами.

— Вы знали Каталин Иллеш? — прямо спросил подполковник.

Кравцов на какое-то мгновение съежился, полоснул Коваля лезвиями глаз, но тут же, демонстративно расслабившись, ответил спокойно:

— Знал.

— Вы были у нее в ночь на шестнадцатое?

— В ночь? Ночью мне там делать нечего.

— А сапоги ваши там были. Может, вы их кому-то одалживали?

Кравцов криво усмехнулся.

— Что ж тут такого? Наниматься ходили. Она искала пастуха — корову пасти. От Евы узнал. Самсонов без дела шатался, я и его привел.

— Нет, не сходятся концы, — заметил Вегер. — Правду говори, Кравцов. Сам говоришь — в Сибирь собирались, так зачем же было наниматься?

— Потому и уехали, что не взяла нас вдова.

— Кравцов, вы подозреваетесь в убийстве Каталин Иллеш и ее дочерей, — сказал подполковник Коваль.

— Я?! — выкрикнул Длинный и сразу осекся. — Если человек судимость имеет, значит, ему все можно присобачить? Да?! — И, подняв голову, он уничтожающе глянул на подполковника.

— Вы были той ночью с Самсоновым у Иллеш, во дворе остались следы вот этих ваших сапог. Вам нет смысла отрицать свою вину.

— Это вы сперва докажите!

— Правильно, — сказал Коваль, — над этим мы и работаем.

— А вот допросим сейчас твоего напарника — он все скажет. Ты ведь его натуру знаешь, Кравцов, — добавил Вегер. — И тогда у тебя даже смягчающих не будет. Советую признать свою вину.

— Конечно, печенки отобьете — Клоун все скажет, что захотите.

— Тебе когда-нибудь отбивали?

— Из меня все равно ничего не выбили бы, — Длинный уверенно махнул тяжелой рукой.

— Итак, вы были там ночью?

— Днем, а не ночью.

— В котором часу?

— В два часа дня. Хозяйка прибегала с работы корову доить.

— Через забор нанимались? — не удержался от колкости Бублейников.

Кравцов замолчал. На лбу у него выступил пот.

— Через забор, спрашиваю? — повторил майор. — Как вы попали во двор?

Кравцов молчал.

— Следы во дворе у забора глубокие. Экспертиза свидетельствует, что от прыжка, — сказал Коваль. — Земля после дождя влажная была, мягкая. На сухой земле такие следы не остались бы. А дождь шел только вечером. Ну, так как же, Кравцов? Как вы все это объясните?

Кравцов снова промолчал.

— Молчание — не лучшее доказательство, — заметил подполковник и обратился к Вегеру: — Василий Иванович, свяжитесь с метеостанцией, пусть дадут точную справку, в котором часу пятнадцатого начался дождь. Ну, Кравцов? Что скажете?

Кравцов опустил голову:

— Я преступления никакого не совершил, — пробормотал он.

— А где ножи, которые с Самсоновым изготовляли в мастерской, а?

— Ножи? — как будто искренне удивился Кравцов. — Никаких ножей я не делал. Не такой я дурак. Двести двадцать вторую статью наизусть помню.

— Юри-и-ст, — сердито протянул Бублейников. — На тюремных харчах здорово выучился! Только главного не понял, что жить на свете надо честным трудом, что шилом патоки не ухватишь!

— Вам мои судимости поперек горла стали? — вскипел Кравцов. — Так я и знал! Вам бы хоть к чему-нибудь прицепиться, а там уж и дело пришить — раз плюнуть, это вы умеете, — он затравленно переводил взгляд с одного на другого. — Вот назвали убийцей — и амба! Вам что? Лишь бы дело закрыть.

— Ну, ну, Кравцов, полегче на поворотах! Судимости-то у тебя какие? Не простые. Не только за кражу по сто сороковой отбывал, а и по сто сорок первой, за грабеж, — подчеркнул майор.

— Я давно завязал…

— Может быть, может быть, — заметил начальник уголовного розыска. — А потом снова развязал.

И Вегер прищурился, словно хотел получше рассмотреть Кравцова.

— Ходить не умеешь — не побежишь, — мрачно вставил Бублейников.

— Я больше ничего не знаю, — сказал Кравцов упавшим голосом. — Больше ничего говорить не буду. Все. Я устал. — И он опустил плечи.

Когда Кравцова вывели, майор Бублейников пододвинул к себе целый ворох продырявленных бумажек.

— По-моему, вопрос ясен, — убежденно сказал он. — Установим, где их ножи, и можно обоих передавать следователю.

— Клоун все расскажет, — вслух подумал Вегер.

— Жаль только, что они имели время сговориться. — Бублейников вздохнул. — Попали бы они ко мне в то утро, совсем другой был бы разговор.

— И все-таки нет у нас прямых доказательств, — заметил подполковник Коваль.

— Будут! — уверенно произнес Бублейников и раздраженно швырнул скомканные бумажки в корзину у стола, так что часть их угодила на пол. — Я убежден! Вы руки, руки его видели, Дмитрий Иванович? Обратили внимание? Такие руки медведя запросто задушат. А он ими так и поигрывает, так и играет, как будто даже и на нас с вами броситься готов!

— Руки — да, но ведь не руками, а ремнем задушена была Каталин Иллеш! — напомнил Коваль.

— Нет, действительно, не все с ним ясно, — поддержал Коваля капитан Вегер.

— Пожалуй, да, — согласился майор. — Но если хотите, я еще один довод выставлю против них. Скажите, пожалуйста, на какие такие шиши катались они по всей стране, до самой Тюмени? А?! Откуда деньги взяли?! — и майор машинально схватил еще один лист бумаги и яростно проткнул его авторучкой.

V

После шестнадцатого июля

1

Второй допрос Самсонова начался с того самого вопроса, от которого в прошлый раз подозреваемый впал в истерику.

— В прошлый раз, — медленно начал Коваль, — мы остановились… — В своем штатском летнем костюме с неярким, но красивым галстуком подполковник был похож теперь на старого учителя, ведущего урок. — Мы остановились, — продолжил он, обращаясь к Самсонову, — на вашем заявлении: «Я не убивал». — Коваль взглянул на капитана Вегера, писавшего протокол. — Василий Иванович, так в протоколе?

Вегер перевернул страницу:

— Так точно, товарищ подполковник.

— Хорошо. Так кого же это вы не убивали?

— Как — кого? Вдову и дочек ее.

Хотя Клоун ерзал на стуле, но выглядел теперь не напуганным, как на первом допросе, а покорным. Казалось, что, все обдумав, он решил сдаться на милость правосудия, чтобы хоть немного облегчить свою участь.

— А почему это вы решили, что они убиты? — спросил Коваль.

— Приснилось, наверно? Сон вещий видел, а? — поднял голову от протокола Вегер.

— Слышал. Слышал, что их убили. Все слышали, и я.

— Слышал, значит, — хмыкнул, по своему обыкновению, Бублейников, который стоял, прислонясь к дверному косяку, и с высоты своего роста брезгливо рассматривал тщедушного белобрысого парня в грязных потертых джинсах и давно не стиранной футболке. — Когда слышал-то?

Самсонов повернулся к нему.

— Тогда же… Ну, утром, тогда же… На следующий день после того…

— После чего? — спросил Коваль.

Самсонов снова повернулся к подполковнику:

— Ну, после того, как их убили!

— А скрылись почему так стремительно, если ни в чем не виноваты? Зачем забрались в такую даль? Не иначе как прятались? От кого?

— Потому и прятались. Я не хотел — Длинный велел. Сказал, на нас могут подумать, — с готовностью ответил Клоун.

— Странно получается, Самсонов: отчего ж это именно о вас должны были подумать, а не о ком-нибудь другом?

— Не знаю, — проворчал Клоун. — Я правду говорю.

Бублейников насмешливо повел бровью:

— Свежо предание, да верится с трудом!

Клоун сморщил белый лоб, пытаясь понять, при чем тут какое-то предание.

— И все-таки, почему же собрались по тревоге? — строго спросил Коваль.

— Длинный уже сидел. Два раза. Вот и испугался.

— Но вы-то, Самсонов, судимости не имеете. Вам-то нечего бояться. Почему же скрылись вместе с Кравцовым?

Клоун только вздохнул.

— И вообще, почему в таком случае другие люди, тоже раньше судимые, не тронулись с места?

Клоун пожал плечами. Наступила долгая пауза.

— Чего ты дурачком прикидываешься? — не выдержав, взорвался Бублейников. — Отвечай, когда спрашивают! Вот уже и шапка на тебе горит!

Парень невольно коснулся своей нечесаной головы.

— Приятель твой все рассказал, — заметил капитан Вегер, нацелив ручку прямо в грудь Клоуна. — Сознался, что ходили к вдове Иллеш. Он умнее тебя.

Клоун в полной растерянности глянул на офицеров. Он не знал, как ему быть. Казалось, он сейчас запищит, как загнанный охотниками заяц.

— Мы хотели переждать, пока найдут убийцу. Я не убивал, — жалобно промямлил он. — Боялись, что засудят.

— Ты не убивал? — быстро спросил Бублейников. — Ладно. А кто же? Кравцов?

Клоун покачал головой.

— С вами еще кто-то был? — спросил Коваль.

— Нет.

— Так кто же убил? Святой дух?

— Не знаю.

— Ну что ж, начнем сначала, — спокойно произнес Коваль. — Расскажите о той ночи на шестнадцатое, все по порядку. — Он заметил жадный взгляд, брошенный парнем на зажженную папиросу. — Хотите курить?

— Если можно.

Коваль протянул ему «Беломор».

— Ну, были там, во дворе вдовы, — вздохнул Клоун, взяв папиросу. — Так что из того? Ну, зашли…

— Днем, через калитку?

— Нет, — Клоун опустил голову, — через забор. Ночью.

— Зачем же ночью да еще и через забор?

Клоун опустил голову еще ниже, так, что его нечесаные вихры совсем закрыли лицо.

— Ну что же ты глаза прячешь? — сказал Бублейников.

— Разрешите, я папиросу выкурю, — выпрямился Клоун. — Я вас прошу, — умоляюще взглянул он на Коваля, поняв, что именно он тут старший. — Я вам все скажу, только пусть они, — и Клоун со страхом покосился на Бублейникова, — меня не перебивают.

— Курите, курите, — разрешил Коваль.

Пока Клоун жадно глотал дым, капитан Вегер просматривал исписанные листы протоколов, а Бублейников куда-то вышел, демонстративно оставив двери полуоткрытыми, чтобы проветрить кабинет, где уже, как говорится, топор можно было повесить.

— А теперь, — сказал Коваль, когда майор вернулся, — кончайте, Самсонов, курить. А то уже и «фабрика» горит. Так зачем же вы пошли ночью к Иллеш?

— Я не убивал, — снова повторил Клоун. — Честно. Можете мне верить. — И он провел ногтем большого пальца по оскаленным зубам — это должно было означать, что он клянется. — И Длинный тоже не убивал. Мы хотели войти, а там уже кто-то был. В доме. Ну, мы и рванули оттуда. Больше ничего. Утром слышим — убийство. Мы перепугались, что на нас подумают, решили уехать. Переждать.

— А зачем вы ходили к Иллеш? Зачем?! — снова сорвался Бублейников. — С вами нечеловеческое терпение нужно иметь!

— И нужно-таки, — негромко заметил Коваль.

— Ладно, скажу, — вздохнул парень. — Вдову потрясти хотели.

— Вот так бы давно, Самсонов, — с облегчением вздохнул Бублейников. — Стало быть, признаетесь, что пошли грабить.

— Но мы ничего не сделали. Даже в дом не вошли. Я пальцем никого не тронул — клянусь! А утром Длинный говорит…

— Называйте подлинную фамилию, — перебил Клоуна капитан Вегер, уже дважды по ошибке вписавший в протокол кличку.

— А утром, — повторил Клоун, — Длинный, то есть Кравцов, говорит: «Давай сматываться — вдову укокошили!» Я ее не душил, не резал, зачем же мне отвечать?!

— Расскажите по порядку.

— Что говорить? С чего начинать?

— Начните с вечера.

— Были мы у Длинного, то есть, извините, у Жеки Кравцова, в карты играли, в очко. Потом пошли. Мы еще раньше договорились, что пойдем к вдове.

— В котором часу вы там были, у ее дома?

— Точно не скажу. Что-то около часа ночи. Пошли, значит, пришли…

Клоун говорил теперь, не останавливаясь, и капитан Вегер едва успевал записывать показания.

— Никого не встретили по дороге?

— Какая-то парочка на углу стояла. Под деревом, недалеко от дома. А может, еще кто-то был. Не присматривался.

— Дальше.

— Перелезли через забор.

— Ничего вас там не удивило, во дворе?

— Нет, — пожал плечами Самсонов.

— Как же вас собака не покусала? У Иллеш волк — не собака.

— А собака в сарае была заперта, оттуда и лаяла. Да так глухо, как из-под земли. Мы удивились с Длинным, а потом обрадовались. Можно еще папироску? Два дня не курил — уши опухли.

— Берите, — сказал Коваль, — и рассказывайте.

Клоун разговорился, оживился, выпрямился — словно с каждым словом сбрасывал камень с души.

— Ну, подошли тихонько к двери, — продолжал он. — А за дверью возня какая-то, кто-то шороху дает, а кто-то хрипит, словно душат его.

— Отчетливо слышали хрипение? — с сомнением переспросил Вегер, перестав писать.

— Сначала подумали, что показалось. Нервы все-таки. А потом слышим — еще и еще! Да так страшно, что мы — назад. И смотались.

— Ах ты, какие пугливые, боже ты мой! — проворчал майор Бублейников. — Перепугались, бедные, — и концы в воду.

— Когда назад лезли — я как раз на заборе был, — там кто-то закричал, да так, что у меня мурашки по телу забегали. Даже сейчас, как вспомню, — съежился Клоун, — плохо делается.

— Так сразу и бросились назад? — переспросил Коваль.

Клоун кивнул.

— И не заинтересовались, что там делается, в доме?

— Длинный сказал: «Тут мокрое дело…» Кто-то нас опередил.

— А вы тоже были готовы на «мокрое»?

Клоун испуганно вытаращил глаза:

— Мы по мокрому не работаем.

— Зачем же ножи прихватили? — спросил майор Бублейников.

— У меня не было ножа.

— А у Кравцова?

— Не знаю. Может, и был.

— А ему зачем?

— Может, замки ломать…

— А где выбросили эти ножи?

Клоун снова начал твердить: у него ножа никакого не было.

— А где тот, что вы вместе с Кравцовым сделали в мастерской?

— Я никаких ножей не делал.

Для предстоящей беседы с Кравцовым, которого Коваль справедливо считал главной фигурой в этой небольшой компании, было достаточно уже и того, что рассказал Самсонов, и подполковник решил пока оставить его в покое и отправить в камеру.

— Самсонов, вы рассказали немного правды, это хорошо. Это в вашу пользу. Но скажите вот еще что: вы вдвоем ходили к вдове Иллеш или втроем?

— Вдвоем! — И на лице Клоуна появилось такое выражение, будто бы он готов был землю есть, чтобы подтвердить свои слова. — Только вдвоем, только вдвоем, — повторил он.

— А кто такой Кукушка? — поинтересовался капитан Вегер.

Клоун словно поперхнулся и, глядя куда-то в сторону, пробормотал:

— Не знаю.

— Он не был с вами в ту ночь?

Чуть не сказал: «Нет, не был», — но своевременно сдержался. Однако подполковник Коваль так же, как Бублейников и Вегер, прекрасно видели растерянность Клоуна.

— Разрешите, Дмитрий Иванович, у меня еще кое-что есть, — обратился Бублейников к Ковалю, хотя тот уже вызвал конвоира.

Коваль кивнул.

— На что ты жил здесь три месяца? — спросил Бублейников парня. — На какие деньги?

— Два с половиной…

— Хорошо, два с половиной.

— Случайные заработки. На вокзале вещи носил. Курортникам. Чемоданы всякие, корзины.

— И тебе доверяли?

— Дрова пилил и колол.

— В мае и в июне?! Не мели чепуху!

— Есть такие, что в мае дровами запасаются.

— А скотину пасти не нанимался?

— Пробовал.

— К кому?

— На улице Духновича, на Лесной. Фамилий не знаю. Меня Длинный водил. Да не взяли.

— А к Иллеш?

— К убитой? Нет, не нанимался.

Бублейников выдержал паузу, многозначительно взглянул на коллег и сказал Клоуну:

— На этот раз ты, кажется, не врешь… Понял, что у палки два конца. А на какие деньги вы с Кравцовым разъезжали?

— Билеты он покупал. Я не знаю, на какие. Значит, были деньги. Он на «Водоканале» работал…

— Знаем мы его работу, — двусмысленно произнес Бублейников.

Вошел конвоир.

Клоун, не читая, подписал протокол, вернул его капитану Вегеру и, оглядываясь на неумолимо строгого майора и вытирая рукавом футболки потное лицо, вышел с конвоиром.

После короткого перерыва Коваль распорядился привести Кравцова.

— Ну что ж, — сказал подполковник, когда Кравцов по его разрешению опустился на стул и вытянул свои длинные ноги. — Все произошло так, как и предполагалось. Ваш приятель Самсонов признался, что ходили вы к Иллеш ночью, грабить ходили.

На неподвижном лице подозреваемого это сообщение не отразилось, разве только еле заметно шевельнулись полуопущенные веки и углубились уголки сжатых губ.

— Что вы на это скажете, гражданин Кравцов?

Кравцов ответил не сразу. Положив свои огромные руки на колени, он задумался, потом спросил:

— Долго вы его били?

— А вас бьют?

— Меня? Нет.

— Но ведь и вы сейчас признаетесь. Под давлением неопровержимых фактов.

Подозреваемый упрямо, как норовистый конь, мотнул головой и сверкнул холодными голубыми глазами.

— Самсонов показал, что вы лазили ночью через забор, что грабеж этот был задуман вами давно.

— Это не доказательство. Клоун берет на себя — его дело, а я при чем? Может, он и ходил грабить, и лазил через забор.

— Есть и объективные данные. Метеостанция дала официальную справку, что дождя днем не было, только вечером, — подполковник пододвинул поближе к Кравцову документ, но тот даже не взглянул на него.

— И наниматься к Иллеш ты с Самсоновым не ходил — все это записано в протоколе, — указал на стопку исписанной бумаги капитан Вегер. — А самое главное: есть свидетельство местного жителя — ты его знаешь, и я могу его назвать, — которого ты расспрашивал, много ли добра у Каталин Иллеш и зачем ей столько денег. Это тоже прямое доказательство…

Кравцов тяжело дышал, глядя в сторону.

— Как видишь: и прямые есть доказательства, и косвенные, и признание напарника. И — лучше поздно, чем никогда — сознаться самому, тогда и смягчающие тебе найдут, и высшей меры не получишь. Зачем она тебе, хоть ты ее полностью заслужил? — Произнеся эту тираду, майор Бублейников умолк, и вид у него был такой, словно он до конца выполнил свою миссию.

Длинный взглянул на майора, на Коваля, посмотрел на авторучку в руках капитана Вегера, готового записывать его показания, еще несколько секунд подумал и, громко вздохнув, сказал:

— Пишите.

И начал рассказывать о ночи на шестнадцатое июля…

Вегер быстро писал. Но вдруг его перо словно споткнулось, и он остановился: Кравцов слово в слово повторил то, что говорил Самсонов.

— То, что вы сказали до сих пор, не вызывает сомнений, — заметил Коваль. — Отправились с Самсоновым ночью грабить вдову Иллеш, перелезли через забор. А дальше путаете.

— Ничего я не путаю.

— Вы ведь не вернулись назад, — строго сказал майор Бублейников. — Как же это у вас получается — шли, шли и никуда не пришли?

— Я уже сказал: там кто-то был. Я на мокрое дело не пойду.

— С чего вы взяли, что там «мокрое» дело?

— Догадался.

— А уходили, говоришь, опять через забор?

— Да.

— Не ври! Можно было и через калитку выйти. Задвижка-то на ней изнутри, со двора. Зачем же рвать штаны на заборе?!

Кравцов не ответил.

— Ну так что же?

— Не знаю, — наконец выдавил из себя Кравцов.

— Ну ладно, — сказал Коваль. — Перелезли через забор, очутились на улице. Это они с перепугу, Семен Андреевич, — усмехнулся подполковник. — Но зачем же все-таки из города бежать, да еще так далеко?

— К вам в руки попадать не хотелось.

— Но ты же твердишь, что ни в чем не виноват! — воскликнул Бублейников.

— А попробуй докажи тут, в камере, что ты не верблюд. Знаем мы вас. Судимых сразу схватите. А мы там были, во дворе. И следы оставили. Кто нам поверит? Да еще с таким, как Клоун. Его прижми маленько, он сразу запищит. Так и получилось. У вас такая манера. Знаю. Вам лишь бы в сроки уложиться и дело закрыть. Я переждать хотел, пока вы тут настоящего убийцу найдете. А потом и вернулся бы.

— Хорошего вы мнения о милиции, нечего сказать, — заметил Коваль.

— Полжизни с нею дело имею.

— Я больше.

— Сравнили! — возмутился Длинный. — Шкура у меня одна, и справедливость вашу я на ней проверять не намерен.

Бублейников отвернулся, чтобы не выдать своих чувств. Где это видано — вот так разговаривать с убийцей, как делает это Коваль, который разрешает мерзавцу грубить, насмехаться! Так вот с преступником манежиться! Скоро, пожалуй, дойдет до того, что будут милиционера посылать за мороженым для арестованных. Как в оперетте! Дали бы ему с этим Длинным с глазу на глаз потолковать — всю спесь сбил бы сразу!

— Ну хорошо, — прервал дискуссию Коваль. — Придет время, поймете. А сейчас нас интересует, кто еще, кроме Самсонова, был с вами в ту ночь во дворе Иллеш? Подумайте, Кравцов, хорошенько. На этот вопрос нужно ответить. Правда и точность в ваших интересах.

— Если не было третьего, значит, убили вы с Самсоновым, — зло добавил майор. — А теперь отпираетесь.

Когда Длинного увели, Бублейников повторил свою мысль:

— Ишь как ловко у них получается: во дворе были, грабить шли, а в дом не вошли. Я не я, и лошадь не моя. Дело ясное — сговорились. И поют, как по нотам.

— Если и сговорились, то, разумеется, не обо всем, — заметил капитан Вегер, складывая листки протокола.

— Ну, это детали… О том, нанимались ли к Иллеш и тому подобное. Но в главном — показания одинаковы. Не верю им ни на грош. По мне, самое время Туру их передать. Пусть предварительное следствие ведет. Наше дело сделано — искать больше нечего.

— Надо искать, Семен Андреевич, — не согласился Коваль. — Не вам объяснять, что когда в доме имеются отпечатки следов третьего лица, то его тоже необходимо найти.

— Конечно, Дмитрий Иванович, — кивнул майор. — Но ведь это не исключает участия этих двоих. Больше того — только через них и можно выйти на третьего участника шайки. А виновность Кравцова и Самсонова, по-моему, доказана.

— Василий Иванович, — обратился подполковник к Вегеру. — А кто такой таинственный Кукушка по вашей картотеке?

— О нем рассказал карманный вор, задержанный на вокзале. Кажется, опасный тип. Мы сейчас им занимаемся.

— Странная история, — размышляет вслух Коваль. — Сначала отпирались от всего, не хотели отвечать, все отрицали, путались, а потом оба так разговорились. Да и деньги не все взяли, за которыми шли.

— Конечно, у них было время все обдумать и обо всем договориться, — сказал Бублейников. — Меня не удивляют мелкие расхождения в их показаниях. Меня поражает, как одинаково они говорят — опытные преступники, махровые рецидивисты.

— У вас сегодня крайне обвинительное настроение, Семен Андреевич, — улыбнулся Коваль.

Бублейникову, которому очень понравилась собственная мысль о мороженом для арестованных, хотелось сейчас высказать ее. Но он взял себя в руки и только пробормотал:

— Адвоката для таких негодяев из меня, Дмитрий Иванович, не выйдет.

И все трое поспешили к начальнику милиции Романюку на очередную оперативку.

2

И все-таки пришлось снова разбираться с таксистами. Водителей такси и автобусов расспрашивали перед разговором с Маркелом Казанком, но и после того, как версия, связанная с ним, отпала, они не перестали быть объектом размышлений Дмитрия Ивановича. Большую надежду возлагал он на таксистов, полагая, что убийцы не осмелятся пользоваться городским транспортом, где их скорее могут заметить. Но тогда и он, и капитан Вегер увлеклись цыганом и не очень тщательно занимались остальными пассажирами такси, пользовавшимися этим «лучшим видом транспорта» в ту фатальную для семьи Иллеш ночь.

До двух часов ночи, кроме Дмитриевского, который вез Казанка, приехало в городок еще четверо таксистов: Косенко из Хуста, Поляков из Рахова, Ткачук и Дыба из Ужгорода. Коваль вызвал всех четверых.

Первым явился Косенко. Он пришел даже раньше самого Коваля. Идя узким коридором первого этажа, Дмитрий Иванович увидел, как он нетерпеливо топчется перед дверью кабинета, который Романюк отвел прибывшему из министерства подполковнику для временного пользования.

— Рановато приехали, еще сорок минут, — сказал он, отвечая на приветствие таксиста. — Ну ладно, заходите. — Он отпер дверь, пропустил водителя вперед и предложил стул. Потом позвонил автоинспектору Самопалову. — Немножко подождем, если не возражаете, — сказал таксисту.

По неспокойному виду Косенко, по тому, как он поеживался и озирался по сторонам, чувствовалось, что идти в милицию ему очень не хотелось и он спешит поскорее покончить с этим неприятным для него делом.

— Но ведь я, товарищ подполковник, уже давал показания. Все рассказал, как было, а теперь опять, — таксист обиженно заерзал на стуле.

— Ну, ничего страшного, еще раз повторите. Вам сколько лет, забыл?

— Двадцать два, а что? — Длинное угреватое лицо Косенко вытянулось — может быть, его самого ждет какая-нибудь беда?

— Да ничего. Недавно из армии? В каких войсках служили?

— В десантных. Только я все тогда рассказал, товарищ подполковник, больше не знаю ничего. Привез его сюда, в самый центр, а потом махнул назад, в Хуст.

В дверь заглянул сержант с красной повязкой на рукаве — помощник дежурного.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Капитана Вегера здесь нет? Его начальник разыскивает.

— Как видите, — развел руками Коваль. — В Ужгород поехал. Скоро вернется. Кстати, сержант. Не в службу, а в дружбу, скажите, пожалуйста, уборщице, чтобы убрала в кабинете — пыли на целый палец.

Дверь закрылась и сразу открылась снова — вошел лейтенант Самопалов.

— Разрешите, товарищ подполковник.

— Прошу, ждем вас. Садитесь. Вот таксист Косенко Петр Васильевич из Хустского парка.

Коваль достал из сейфа разбухшую синюю папку с наклеенной на нее красной бумажкой с надписью: «Дело об убийстве семьи Иллеш», раскрыл ее и начал просматривать.

— Это повторный вызов, я вам рассказывал. Петр Васильевич, повторите, пожалуйста, ваши показания. Может быть, что-нибудь новое вспомнилось, какие-нибудь подробности.

Парень откашлялся, провел ладонью по выгоревшим волосам.

— Я в тот раз все сказал. Пассажира этого не знаю. Не хустовский он. В светлом костюме был, помню. Лет под сорок. На вид человек простой. Дорогой рассказывал, что сам с Урала, слесарь. Ну, еще — что имеет двоих детей. А сам, мол, в Хуст ездил к сестре, заболела она. И все.

— А фамилию сестры не назвал?

— Может, и назвал, только я мимо ушей пропустил. У меня — дорога.

— А почему ночью едет — не говорил?

— Я не допытывался. Не люблю пассажиру в душу лезть. Если клиенту скучно и поговорить охота — пусть поговорит, послушаю для его удовольствия. Другой раз — пятое через десятое. Хаос от этих всех разговоров в голове, товарищ подполковник. Почти все болтают, когда едут. Боюсь перепутать, кто что сказал. Этот, с Урала, говорил, кажется, про какого-то друга. Врал или нет — не знаю, не могу за него отвечать, если врал.

— Почему обязательно «врал»? — удивился Коваль. — Он вызывал у вас подозрение?

— Да нет, — замялся Косенко.

— Что же он о своем друге говорил? Где этот друг?

— Где-то здесь. Десять лет его не видел. А теперь вот решил встретиться перед отъездом. Врал, наверно.

— А вдруг правду говорил, а? — Коваль не мог сдержать укоризненной усмешки. — Почему это вы такой недоверчивый к людям, Петр Васильевич? В ваши-то годы?

Водитель нахмурился.

— Люди всякие есть. Вот этот, например, что-то натворил, наверно, раз вы расспрашиваете. Как же верить!

— Ох уж, простите меня, и философия! — покачал головою Коваль. — Товарищ Самопалов, — обратился он к лейтенанту, — у вас есть вопросы к водителю?

— Права и техпаспорт на машину, — сказал инспектор.

— Пожалуйста, — таксист протянул свои документы.

— Пока лейтенант занят вашими документами, расскажите, Петр Васильевич, еще раз, как и когда выехали из Хуста, как вернулись назад.

— Выехал что-то около десяти вечера.

— По местному времени или по московскому?

— Мы по местному ездим, как люди привыкли. Только когда в аэропорт везем или к поезду, тогда уточняем.

— Дальше.

— Довез этого клиента, высадил, потом думаю, зачем зря терять целую ночь. Подъехал к гостинице — желающих ехать в Хуст не нашел. Там еще один мотор ждал — до самого Рахова. Вернулся домой порожняком, чего ж стоять. Вот вроде бы и все.

Лейтенант вернул Косенко документы.

— В дороге поломок не было?

— Никаких поломок. «Волга» новенькая.

— Хорошо, товарищ Косенко. Можете возвращаться в Хуст. Давайте отмечу вашу повестку.

Коваль окинул взглядом водителя, который, выходя из кабинета, не сдержался и пробормотал себе под нос: «Таскают человека почем зря. Вроде бы нам делать нечего!»

В коридоре больше никого не было. Круглые электрические часы на здании почты и телеграфа показывали без семи минут шестнадцать.

— Что ж, подождем, товарищ лейтенант. Когда уже кончится эта жара? Надо внести предложение: в каждом кабинете оборудовать холодный душ, — пошутил Коваль. — Неплохо бы, а?

— И в камере предварительного заключения — тоже, — сказал инспектор, и оба засмеялись.

— Сейчас бы в Днепр, головою вниз.

— А вы на Латорицу сходите. Какой у нас пляж! Неделю не было дождя — вода чистая, прозрачная, течение не очень быстрое.

— Речка хорошая. Но нашему Славутичу — не пара. В Киеве бывали?

— Бывал. Красота всюду своя. Где человек вырос, то место ему дороже всех и та красота ближе сердцу.

— С этим согласен. Кстати, на Днепре тоже редко бываю. Один или два раза в год. Хотя рыбку ловить очень люблю. Ровно шестнадцать ноль-ноль, — отметил Коваль, взглянув в окно и увидев приближавшегося к зданию милиции водителя Дыбу.

Ужгородского таксиста Алексея Федоровича Дыбу подполковник узнал сразу. Когда Коваль вызывал его первый раз и он переступил порог кабинета, подполковник подумал: «Бывают же такие необыкновенные люди, ну и постаралась матушка-природа!» И еще: «Один раз увидишь — через сто лет узнаешь».

Голова у Дыбы вся была седая, до единого волоса. А брови — широкие, кустистые и черные, словно сажей нарисованные или чужие, приклеенные. Это тем больше впечатляло, что годами был Дыба не стар — моложавое лицо его и могучая фигура свидетельствовали, что этому седому богатырю не больше сорока пяти — пятидесяти.

Дмитрий Иванович сказал Самопалову:

— Сейчас войдет человек. Подумайте, как он помещается в машине за рулем. Я этого представить себе не могу.

Дыба вежливо постучал.

— Можно? Здравствуйте.

— А, Дыба! — сказал Самопалов. — Так мы его знаем. Он наш общественный инспектор.

— Прекрасно! — обрадовался Коваль. — Садитесь, Алексей Федорович!

— Спасибо.

У такого богатыря, как Дыба, вроде бы должен быть густой бас, а у него голос обыкновенный, даже немного высоковатый.

— Алексей Федорович, мы уже вызывали вас, — начал Коваль. — Вы помогли нам. Но хотелось бы еще раз послушать историю той вашей поездки из Ужгорода. В ночь на шестнадцатое июля. Может быть, вы что-нибудь еще вспомнили за это время.

Дыба, видимо, почувствовал некоторую неловкость, грубым пальцем потер щеку, как провинившийся школьник.

— Могу повторить, — торопливо заговорил он. — Значит, так, тогда я работал в ночь, до шести утра. Около одиннадцати вечера стоял около гостиницы «Ужгород». Сел мужчина, как я уже говорил, в годах, интеллигентный с виду, хорошо одетый, в темном костюме. Говорит: «Вези меня в направлении Мукачева». Я спросил, куда точнее, адрес. А он отвечает: «Там посмотрим». Хоть и не близкий свет, и пассажир, вижу, с причудами, — то ли его в Мукачево везти, то ли дальше поедет, куда-нибудь в Сваляву или в Хуст, например, но отказаться не могу. Повез, значит.

Щеки у Дыбы разрумянились.

— Вы спокойно рассказывайте, — мягко сказал ему Коваль. — Не волнуйтесь, не торопитесь.

Постучав, заглянул в кабинет еще один ужгородский таксист — Ткачук.

— Подождите, пожалуйста, — сказал ему Коваль. — Вас вызовут.

— Значит, так, — снова заговорил Дыба. — Довез я его сюда, до гостиницы «Звезда», как он попросил, уже будучи в городке. И все.

— Он вошел в гостиницу?

— Нет, махнул куда-то в сторону. Наверно, недалеко, раз не попросил подвезти. Или за угол свернул — гостиница-то на углу. Как в тумане растаял. Хотя я за ним не следил, мне ведь ни к чему было.

— В дороге что-нибудь рассказывал? К кому едет? Зачем?

— Нет. Молчаливый человек. Только один раз сказал, что медленно едем, хотя у меня на спидометре сто километров было. Больше — ни слова.

— Вас, Алексей Федорович, в его поведении ничто не удивило?

— Нет. Пассажир как пассажир. Только вот угрюмый какой-то, все время сидел. И все присматривался, будто что-то высмотреть хотел на дороге. Да ведь темно, ночь. Что там увидишь?

— Нервничал?

— Может быть. Я не очень-то на него смотрел, гнал себе, даже с превышением скорости, пусть меня автоинспекция простит. — Дыба бросил виноватый взгляд на лейтенанта Самопалова. — Пассажир просит, дорога свободна, машина в порядке.

— Особых примет у него не было?

— Да нет. Немного седой, крепкий еще мужчина, хотя и пожилой. Аккуратненький, видать, городской.

— Как расплачивался? Точно по счетчику?

Дыба смущенно молчал.

— Ну ладно, — поморщился автоинспектор. — Знаем мы вас, таксистов. Говори, как было.

— В норме: — Несмотря на разрешение, Дыба все-таки беспокойно косился на Самопалова, но солгать в милиции было, как видно, выше его сил. — Рублевку накинул, конечно, это нормально, дорога дальняя, да еще ночь.

— А обратно в Ужгород возвращаться не собирался? Не просил подождать?

— Ничего такого не было. Я же говорю, молчал как рыба, один только раз сказал: «Дай газу!»

— Спешил, выходит?

— Да как сказать, в такси все спешат.

— У гостиницы были еще машины?

— Стоял один из Раховского парка. Часа два уже ждал — не хотел порожняком ехать. Мы поговорили, перекурили. Потом, когда я уже тронулся, подошел наш мотор, ужгородский — тот парень был, который сейчас заглядывал. — Дыба кивнул на дверь. — Я взял пассажира и уехал.

— Кого взяли?

— Бабу с мешком и с какой-то сумой переметной. На базар торопилась, хотела до рассвета успеть. Орехи везла. Целый мешок.

— Вы того пассажира узнали бы, Алексей Федорович?

— Узнал бы, — серьезно ответил таксист. — А как же.

— Хорошо. У вас, товарищ лейтенант, вопросы будут?

Самопалов и на этот раз ограничился только проверкой прав и техпаспорта на машину.

Коваль отметил Дыбе повестку и отпустил его.

— Еще будете вызывать, товарищ подполковник? — спросил Дыба.

— Посмотрим. А что, еще что-нибудь хотели добавить?

— Нет.

— Попросите войти Ткачука.

Вошел третий таксист.

Показания его дали Ковалю немного.

— Возил деда с мальчиком лет пятнадцати. Домой они возвращались. В Ужгороде были на похоронах дедовой дочери, тетки этого подростка, — так дед сказал. А больше ничего интересного.

— Спасибо, товарищ Ткачук. — Коваль прочел первые показания таксиста — то же самое. Нет, его пассажиры никакого отношения к следствию явно не имели. — А назад, значит, утром уехали?

— Утром. Ночью на Ужгород никто не сел. В шесть утра только. Две пассажирки. По разговору, надо думать, жены офицеров.

Коваль снова обратился к автоинспектору, теперь уже автоматически. Но подполковнику пришлось искренне удивиться: на этот раз Самопалова словно прорвало.

«Почему именно Ткачук разбудил его автоинспекторское самолюбие?» — думал Коваль, слушая, с каким пристрастием допытывался тот, проверяли ли у Ткачука путевой лист по дороге из Ужгорода, как часто ездит он по этой трассе, давно ли работает на такси. И уже с легкой иронией подумал: «Быть может, лейтенант решил показать мне, что не зря здесь сидел?»

Таксист из Рахова в тот день не приехал. Оказалось — заболел.

Коваль не очень переживал по этому поводу. Вызов Полякова носил чисто формальный характер. В его предварительных показаниях ничего интересного для дела не было: вез семью — отца, мать и двоих детей. Пассажиров на обратную дорогу не нашел. Заночевал на вокзале. Утром взял с поезда и отвез в Синяк трех женщин, а потом порожняком катил до самого Рахова.

Заинтересовали Дмитрия Ивановича пассажиры Косенко и Дыбы. Хустовский пассажир имел хоть какую-то мотивировку ночной поездки, а у приезжего из Ужгорода не было и этого. Да и вел себя ужгородский пассажир странновато. Нервничал, все время присматривался к местности, хотя было темно, упорно молчал. Все это не могло не привлечь профессионального интереса подполковника Коваля.

3

Душным вечером, когда усталый Коваль вернулся в гостиницу, внезапно позвонил майор Романюк.

— Дмитрий Иванович, хотите посмотреть на вечерний город? — спросил начальник милиции. — Съездим на «Красную горку», отдохнете. Да и Наташе будет интересно, — добавил он. — Если не возражаете, я приглашу и одного нашего товарища, из пограничников.

Коваль, узнав голос майора, с которым недавно виделся, в первый момент подумал, что появились новые данные по делу Иллеш, и теперь, слушая Романюка, только пожал плечами: какие там прогулки! Но, взглянув на Наташу, неожиданно согласился.

Он взял с собою дочь не только для того, чтобы показать ей Закарпатье. Понимал, что будет очень занят, не увидит ни дня, ни ночи, и Наташа будет предоставлена самой себе. Но все же совместная поездка как-то сблизит их. В последнее время в Киеве они хоть и жили под одной крышей, но как будто в разных квартирах.

Дмитрий Иванович все больше задумывался над этим, укорял себя за то, что, с головой уходя в работу, часто забывал о дочурке, в прошлом бывал с нею слишком строг, хотя строгость эта шла от опасений, что без жены не сможет он справиться с воспитанием девочки.

— Опять в милицию, — вздохнула Наташа, почувствовав на себе взгляд отца. Она сидела в плетеном кресле и, опустив на колени раскрытую книгу, наблюдала за ним.

— Нет, — ответил подполковник, извлекая из шкафа штатский костюм. — Поедем ужинать на свежий воздух. На «Красную горку». Сейчас за нами заедут. Переоденься.

— Ой!.. — Наташа повеселела и вскочила с кресла. — А переодеваться — зачем?

— А что, поедешь в этих протертых штанах? — сердито проворчал Коваль и тут же спохватился, — опять разговаривает с дочерью не так, как нужно.

— Это не штаны, а джинсы, — возразила Наташа. — Кто-кто, а ты должен знать, — добавила с укором. — В джинсах даже в театр ходят. Ужасно отстаешь от жизни, Дик!

— Надеюсь, не в таких протертых! — не сдавался Коваль.

— Опять проявляешь некомпетентность, — не отступала и Наташа. — Джинсы — чем больше терты, тем моднее.

— Выходит, самое модное — ходить в лохмотьях? В конце концов, ты человек взрослый, одевайся, как тебе нравится, но если идешь со мной…

— Могу и не пойти, — тихо сказала Наташа, и глаза ее погасли.

Коваль понял, что проиграл, и, расстроившись, отправился в ванную. Уже оттуда донесся его голос:

— Ты меня не так поняла. Беспокоюсь, чтобы тебе самой неудобно не было.

— Майора позвать? — спросила Наташа, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Майора?

Коваль на мгновение задумался. Знал, что Бублейников, который жил этажом ниже, не одобрял того, что он взял с собой в служебную командировку Наташу. Не исключено, что при случае это будет доведено до сведения начальства. Однако…

— Майору позвони. Когда подойдет, передашь мне трубку.

Бублейникова в номере не оказалось, вероятно, майор до сих пор задержался в милиции — ему не хватало рабочего дня: одновременно с ведением дела Иллеш Бублейников проверял работу отдела уголовного розыска. После повторных безрезультатных допросов Длинного и Клоуна он, очевидно, снова рылся в архивах.

— Ладно, — сказал подполковник. — Все равно сейчас приедут.

Он не успел закончить фразу, как в дверь постучали.

«Красная горка» оказалась очень уютным местом. Проехав улицами оживленного под вечер городка, Романюк, Коваль и Наташа попали в сад, раскинувшийся на пологом зеленом холме. Они уселись на вкопанные в землю скамьи, за простой деревянный стол. Романюк заказал «по деце»[4] «Розы Закарпатья» и неожиданно встал, широким жестом приглашая к столу коренастого полковника в пограничной форме, возникшего как из-под земли.

Пограничник приблизился к столу, но не сел, а остановился напротив Коваля, добродушно и с мягкой иронией глядя в лицо подполковника. Наташа посмотрела на этого русого офицера с чуть скуластым и широким лицом, потом — на отца, который, поднявшись, тоже удивленно вглядывался в него. Но вот, словно по команде, оба бросились друг другу в объятия.

Заметив улыбку Романюка, Наташа догадалась, что он эту встречу подстроил.

— Ну и Антонов, ну и рядовой Антонов! — только и смог вымолвить Дмитрий Иванович. — Медведь, а не человек! И кто тебе разрешил ребра ломать?! Ладно, садись уж.

Антонов сел. И у него, и у Коваля повлажнели глаза.

— А нарушители границы у нас ничего лучшего и не заслуживают, товарищ старший сержант Коваль, — смеялся Антонов. — Приехать в Закарпатье тайком! Если б не случай и не Петр Иванович…

— Откуда же мне было знать, — оправдывался Коваль, потирая ладонью грудь, — что ты — здесь, да еще и пограничник…

— Как это откуда? Давно мог разыскать. За четверть века можно найти. Это же твоя специальность — искать. Черт знает, как только такого неповоротливого в милиции держат!

— Моя специальность — искать преступников.

— Слишком узко мыслишь. А кто находит потерянных детей, воссоединяет разбросанные войной семьи, потерявших друг друга однополчан? Верно, Петр Иванович?

— Гуманистическая миссия милиции, — подтвердил Романюк. — Я, например, именно этим и занимаюсь.

— Я ведь в уголовном розыске! Что ты, товарищ Антонов, понимаешь? Ты совсем по другому отделу проходишь…

Старые друзья долго еще подтрунивали друг над другом: «Солидный стал!» — «Да и ты вроде весу набрал, раздался! Виски серебряные!» — «У меня — вторая молодость…»

— Это, доченька, фронтовой мой друг, вместе воевали, — сказал Коваль Наташе.

— О, дочурка! — радостно воскликнул полковник, протягивая Наташе загорелую руку. — Антонов, Виталий Иванович… А у меня двое сыновей — орлы! Да чего тут сидеть! — вскочил он. — Поехали к нам! Капитолина Сергеевна не такими пельменями угостит! И вообще… Она о тебе, Дмитрий Иванович, столько уж наслушалась!

— Э, нет, товарищ полковник, — решительно возразил Романюк. — Я его на свежий воздух вытащил. А вы снова — в хату. Уж посидим тут, а дальше видно будет. Как, Дмитрий Иванович? А за встречу можно еще по одной деце.

— Где же ты был столько лет, Виталий Иванович, товарищ Антонов? Давай, брат, рассказывай!

— Где был? Лучше спроси, где не был. На севере? Был. На востоке? Был. На юге? Тоже. На западе — сейчас. Дослужил в нашем батальоне, потом учился, военно-политическое кончил. А с пятьдесят первого — граница: Карелия, Мурманск, заставы в снегу. В пятьдесят седьмом — высшая школа, а там попросился на Дальний Восток: Чукотка, Камчатка, Сахалин, несколько лет — на Курилах, далеко на юге, край света, можно сказать.

— Ну и ну! — покачал головой Коваль. — Значит, найти тебя было бы не легко.

Наташа с наслаждением ела только что выловленную и приготовленную «царскую рыбу» форель и с неменьшим удовольствием слушала разговор.

— А ты, доченька, знаешь, что такое Курилы? — обратился к ней Антонов.

— Только по учебнику географии.

Коваль в нескольких словах рассказал о себе, а затем оба офицера снова ушли в воспоминания о годах войны.

Где-то впереди забрезжил мягкий, едва уловимый на небе свет. Наташа видела, как подсвечивало далекую черную линию гор, и ей казалось, что плывет она по темному вечернему небу, как по морю, в то жуткое царство крови и огня, где побывал отец еще до появления ее на свет.

Задумавшись, она забыла об ужине. Не заметила, как все встали уже из-за стола. Полковник Антонов взял ее за руку:

— Поехали, поехали!

До ее сознания дошло: все-таки решили ехать к Антонову. Ей уходить не хотелось: она чувствовала себя здесь, в саду-ресторане, уютно, хорошо. Но ничего не поделаешь. Встала и пошла со всеми к «Москвичу»…

Это был сказочный вечер. Быстрая езда по незнакомому городку, новые люди, новая обстановка, интересная беседа. По дороге заехали в милицию, но Бублейникова не застали.

У Антоновых засиделись до глухой ночи. Дмитрий Иванович и полковник снова предались воспоминаниям. Жена Антонова, Капитолина Сергеевна, такая же русая, как полковник, поразила Коваля какой-то материнской нежностью к мужу. Она сидела, подперев щеку ладонью, и увлеченно слушала.

Майор Романюк начал было развлекать Наташу разными милицейскими историями. Вспомнил и случай в гостинице, происшедший с киевлянкой, которая забралась в чужой номер, подняла руку на милиционеров и схлопотала пятнадцать суток. Но Наташа осталась равнодушной к этой экстравагантной землячке, ее интересовал разговор отца с Антоновым, и, почувствовав это, майор оставил ее в покое.

— Значит, не забыл Сибиу, Клуж, Одорхей, Сиргу-Муреш? А наш маленький Меркуря-Чукулуй?!

— Да разве забудешь! — сверкнул глазами Антонов. — За десять тысяч километров, на крайних точках земли, у самой солнечной колыбели — и то помнил! Это ведь не только освобожденная нами земля — это молодость наша! А молодость кто же может забыть!

Да, были они сейчас недалеко от тех самых мест, где когда-то сражались с врагом. И, казалось, снова очутились на театре военных действий. Вместе воевали они не долго. Это было, когда Коваль после госпиталя попал в батальон противовоздушной обороны, охранявший от вражеской авиации расположенные в предгорьях железнодорожные пути, мосты и туннели, города и автострады Трансильвании.

— Подумать только, он меня сразу узнавать не хотел, — добродушно жаловался жене полковник.

— А как же узнаешь? — защищался Коваль. — Ты ведь в то время мальчишкой был. Гимнастерочка на тебе, как и на всех новобранцах тех лет, как на вешалке висела, из воротника длинная тонкая шея торчала. А теперь… Да и глаза вроде были другие. Светлее.

— А как питались тогда в тылу? Так что же ты хочешь?

— По сравнению с нашими девушками-зенитчицами, — объяснял подполковник Капитолине Сергеевне, — которые с боями прошли от Сталинграда до Румынии, новобранцы эти совсем детишками выглядели. Видели бы вы, как опекали их девушки. Лучший кусочек подсовывали, подворотнички стирали, пришивали. Я убедился тогда, что самое сильное чувство у женщин — материнское.

— Аксиома, — заметила Капитолина Сергеевна. — А кто тебе, Виталий Иванович, подворотнички пришивал? — обратилась она к мужу. — Что-то ты мне ничего такого не рассказывал!

— Да что там рассказывать! — смутился Антонов. — Кому это интересно?

— Вспоминаю, — продолжал Коваль, — приехали мы с лейтенантом на пост около Тиргу-Муреша, заходим в землянку, а там девушки своего юного подшефного охорашивают. Одна ему голову стрижет (и где только машинку достали!), другая гимнастерку стирает.

— Боже ты мой! — вздохнула Антонова. — Наверно, братишек младших вспоминали. Или подумали о том, что скоро демобилизация, а там, может быть, появится и своя семья.

— Это уж как кому повезло, — заметил Романюк.

— Как же ждали мы тогда конца войны! — добавила Капитолина Сергеевна. — Жили-то ведь все время по боевой тревоге.

Наташе хотелось гордиться своим отцом. Чувство это было неожиданным и удивительным.

— А мы с товарищем подполковником, — сказал Романюк, — и сейчас так живем.

— Бывало, что и в самый последний день войны погибали, — вздохнул Антонов. — Помнишь, Дмитрий Иванович, Земляченко, сержанта Куценко, Раю Лубенскую с поста номер девять? Мы ведь даже и в апреле сорок пятого бандитов вылавливали. А женский монастырь? Капитолина моя Сергеевна эту историю уже тысячу раз слышала. Про облаву, во время которой спас мне жизнь Дмитрий Коваль.

— На войне, — сказал Коваль, — один за всех, а все за одного.

— А как, как это было? Пап, расскажи, расскажи! — встрепенулась Наташа.

Капитолина Сергеевна задержала на девушке взгляд. Судя по выражению лица Антоновой, она не осуждала Наташу за невыдержанность. Коваль заметил это. Что-то Наташка сегодня так возбуждена. Ресторан? Вино? Но она ведь не пила. Не может сразу воспринять такое множество новых впечатлений? Но в таких случаях обычно замыкаются в себе.

Жена полковника понравилась Ковалю. Она создавала вокруг себя атмосферу доброжелательности, даже когда не улыбалась. Дмитрий Иванович никому не завидовал. Не зарился ни на служебную карьеру, ни на дачу или машину. Но, оставшись вдовцом, будучи лишенным семейного тепла, он особенно остро ощущал привлекательность такого дома, как дом Антоновых. Промелькнула мысль: «А какою будет Ружена?»

— Я уже был на мушке, — рассказывал Антонов, — когда старший сержант Коваль метким выстрелом снял фашиста со скалы. Сам-то я этого снайпера не заметил и полз прямо на него. А уже светало, и судьба начала отсчитывать мои последние секунды.

— За это полагается. Обязательно, — вставил начальник милиции, который все время радовался тому, что посодействовал встрече друзей, не видевших друг друга столько лет. Он налил в фужеры красное как кровь, сладковатое вино. — «Роза Закарпатья» есть и у нас!

Все встали. Даже Наташа держала в руке пустой бокал. Сегодня по-новому увидела она все: и всех людей, и своего собственного отца. Поняла, что мало знает его. И что вот неожиданно открылась не известная ей страница его жизни.

Родители для детей всегда не до конца познанный мир. Может быть, потому, что дети мерят жизнь на свой аршин, не догадываясь о том, что у отцов есть свои мерки, свой счет, свои критерии. И дети тоже — часто неведомый мир для отцов, а отсюда — пустые разговоры об извечных конфликтах поколений.

Поездка в Закарпатье была для Наташи путешествием в сказку. Чудесный край произвел на нее неизгладимое впечатление своими горами и дремучими лесами, бурными реками и полонинами, живописными селами и городами. А теперь оказалось, что он невидимыми нитями связан с жизнью ее отца, с его молодостью. Многое из того, что Наташа, как ей казалось, хорошо знала раньше, открылось ей теперь по-другому, — и война, о которой она читала в книгах, которую не раз видела в кино и которая, откровенно говоря, ей уже надоела.

— Я не умею рассказывать, — сказал полковник Антонов, когда все опять сели за стол.

— Политработник — а не умеешь! — усомнился Коваль.

— Да он шутит, — заступилась за мужа Капитолина Сергеевна.

— О себе не могу. Ты, Дмитрий Иванович, и по званию был старше, и по возрасту. И больше знал. Вот ты и расскажи.

— Послушайте, три Ивановича, хватит вам дипломатничать, — сказала Капитолина Сергеевна. — Давайте, Дмитрий Иванович, я этих знаю, — кивнула она на мужа и Романюка. — От них не дождешься.

— Мы на работе выговариваемся, — оправдывался Романюк.

— Как-то в начале апреля прибежала в батальон мать-игуменья, — начал Коваль. — Женский монастырь стоял на холме, возвышаясь над городом, как невеста в белом подвенечном платье. И дороги вели к нему тоже белые, извиваясь между лесистыми буграми, зелеными косогорами и ущельями, на дне которых струились ручьи. На фоне дальних гор с высокими буками и пихтами казался он белым облаком, повисшим в небе.

— Да вы ведь поэт, Дмитрий Иванович! — улыбнулась Капитолина Сергеевна, когда подполковник сделал паузу.

— Первый поэт среди милиционеров! И — последний, — засмеялась Наташа.

«И в самом деле, какой-то необыкновенный стал он, — подумала она об отце. — Но что же так повлияло на него: неожиданное возвращение в молодость или…» — Наташа вспомнила, что накануне, когда пришла она из кино, он разговаривал по телефону. Слышала, как сказал: «Я тоже соскучился, аистенок! Тоже очень, очень. До свидания! До встречи!» Так отец очень редко разговаривал даже с ней самой.

Положив трубку, он обернулся к ней и посмотрел на нее так, словно не мог узнать. Только спустя несколько секунд сказал:

«А-а… Это ты… Где же ты была?!» — Голос у него был чужой.

Зазвонил телефон. Отец снова взял трубку: «Да. С Киевом. Девять минут. Хорошо, сейчас рассчитаюсь».

И ушел, так и не дождавшись ответа на свой вопрос.

«Наверно, разговаривал с той самой женщиной, которая и домой ему звонила, — подумала Наташа. — «Аистенок…» — и ревность охватила ее.

— Мать-игуменья примчалась к нам чуть свет, — продолжал тем временем Коваль. — Глаза горят, на сухом лице красные пятна. «Ночью в монастырь ворвались ваши солдаты, — кричала она, — и ограбили его! Я уже звонила в Бухарест. Сегодня же узнает об этом весь мир!» В радиусе нескольких десятков километров, кроме вас, не было в горах советских солдат, и командир роты капитан Подопригора приказал немедленно выстроить весь личный состав. Немного успокоившись, мать-игуменья с двумя монахами, которые ее сопровождали, прошла мимо строя, состоявшего по преимуществу из девушек — как в то время почти в каждой роте противовоздушной обороны, — и в конце концов беспомощно развела руками. А мы уже знали, кто такие эти налетчики. Близлежащие леса кишмя кишели дезертирами из немецкой и венгерской армий, диверсантами, оставленными противником при отступлении, всякого рода кулацкими элементами. Они нападали на крестьян, отбирали у них скот, грабили магазины, налетали другой раз даже и на наши посты, обычно — на солдат, которые выходили в лес на линии связи. Но мать-игуменья уверяла, что грабители были в советской форме. «Значит, и форму где-то раздобыли», — сделал вывод командир роты. Мы мобилизовали в помощь себе местную румынскую милицию и ночью выехали на облаву. Ну, а дальше вы знаете.

— Ничего не знаем! — рассердилась Наташа, внимательно слушавшая отца.

— Дальше я спасаю жизнь рядовому Антонову, — засмеялся Коваль. — Но сам об этом не догадываюсь. И впервые слышу об этом столько лет спустя.

— А диверсантов поймали?

— Дорогой ценой, — нахмурился подполковник.

Уже выпили кофе, приготовленный Капитолиной Сергеевной по-турецки, а воспоминаниям все еще не было конца.

— Ну что ж, — поднялся наконец Коваль. — Завтра день рабочий. Даже не завтра, а уже сегодня.

Хозяева запротестовали. Но подполковник был неумолим.

— Надеюсь, еще увидимся, — сказала Антонова, подавая Ковалю руку. — И не так экспромтом… Для хозяйки важно заранее знать…

— Непременно, — широко улыбнулся Коваль. — Но и экспромтом у вас получилось отлично. Спасибо.

— Приходите в воскресенье на пельмени, на настоящие сибирские. С доченькой, — она ласково взглянула на Наташу. — Придете? Смотрите. И вы, — обернулась к начальнику милиции, — Петр Иванович. А то вы ведь всегда, как ясное солнышко в хмурый день, — на мгновенье покажетесь и снова прячетесь надолго. И супругу прихватите.

— Работа… — развел руками майор. — Такая работа, что жену свою и сам не вижу.

4

Это был хороший день. Во-первых, прошел дождь и смыл с улиц горячую пыль. После дождя думать стало легче. Во-вторых, и это было главным, подполковник Коваль получил важные сведения — интересный для размышлений материал.

Установление убийц семьи Иллеш затягивалось, и Дмитрий Иванович нервничал, чувствуя, что все его раздражает и что становится он нетерпимым даже к самому себе. Множество ниточек, вроде бы ведущих к истине, держал он в руках, но стоило только потянуть за одну из них, как она тотчас обрывалась.

Свежие данные частично зачеркивали уже проделанную работу, выдвигали новые вопросы. И, естественно, не было никакой гарантии, что при изучении всех этих сведений появится и та ниточка, которая тянется из клубка. Но надежда появилась снова.

Закрывшись в номере, подполковник решил как следует поработать. Первые его схемы устарели, и нужны были новые.

Начал он не с версии «Ограбление», как прежде, а со «Старых связей». Розыски в этом направлении неожиданно увенчались успехом. Нашли местного старожила, какого-то Ховаша. Он заявил, что приблизительно недели за три до убийства, кажется двадцать шестого или двадцать седьмого июня, видел в городке у вокзала монаха. Ховаш знал этого монаха в лицо. Звали его брат Симеон. Со времени освобождения в городке он не появлялся.

Монах был в обыкновенном коричневом костюме. Но редкие седые волосы были у брата Симеона такие же длинные, как и в дни его молодости, во время пребывания в монастыре.

Увидев «брата Симеона», Ховаш несколько раз продефилировал мимо него, чтобы убедиться, не ошибся ли. Потом проследовал за бывшим монахом в здание вокзала, видел, как тот выпил в буфете стакан чая и как затем вышел на перрон. Больше околачиваться на вокзале Ховаш не мог — торопился домой. Да и, собственно, какое ему было дело до бывшего монаха, хотелось только удовлетворить любопытство. И только когда произошло убийство, Ховаш вспомнил, что брат Симеон был когда-то приятелем первого мужа Каталин Иллеш, и сообщил об этой встрече в милицию.

Подполковник Коваль уже выяснил, что в то время, когда Ховаш видел монаха на вокзале, должен был отойти поезд на Киев.

Кто он, этот бывший монах? Действительно ли тот, с которым дружил жандарм Карл Локкер? К кому он приезжал? Может быть, к Каталин?

У подполковника Коваля были основания думать именно так.

Из архивных документов о жандармских участках в ближайших селах и о полицейской дирекции в городке Дмитрий Иванович знал, что Карл Локкер имел дела с местными монахами, активно поддерживавшими и хортистов, и немецко-фашистскую власть в Закарпатье.

Ховаш, который жил в то время недалеко от Локкеров, рассказал, что монах был частым гостем у них в доме. Увидев его много лет спустя и едва узнав, Ховаш очень удивился, так как считал, что монах погиб в конце войны.

Сведения эти были очень важны. Мысли Коваля снова возвращались к отметенной всеми, кроме Вегера и Коваля, версии, которую называли по-разному — и «Месть», и «Старые связи». Подполковник любил говорить в таких случаях, что всегда находит в голове место не только для общего приговора, но и для частных определений, касающихся обстоятельств, которые способствовали совершению преступления.

Коваль снова вызвал брата Каталин.

Эрнст Шефер подтвердил, что Карл Локкер имел какие-то дела с монастырем, особенно с монахом по имени Симеон. В конце войны этот монах куда-то исчез. Больше ничего от Шефера подполковник не добился — тот заверял, что не интересовался связями своего шурина, потому что всячески избегал «страшного Карла».

Дмитрий Иванович уже ознакомился с архивами монастыря, выяснил, что настоящее имя и фамилия брата Симеона — Семен Гострюк, и распорядился объявить розыск.

Он составил новую схему под названием «Монах»:

-

1. Старожил Ховаш утверждает, что видел монаха 26 июня и узнал его.

2. Во время войны монах брат Симеон помогал оккупантам — венгерским и немецким фашистам.

3. Был связан с первым мужем Каталин — Карлом Локкером.

4. В конце войны исчез! До 26 июня этого года его здесь не видели.

5. Приехал инкогнито.

+

1. Нет ни прямых, ни косвенных доказательств.

?

1. К кому приезжал монах 26 июня? Не к Иллеш ли?

2. Не приезжал ли он вторично в ночь убийства с 15 на 16 июля?

3. Не его ли ждала в гости Иллеш?

4. Какое может иметь отношение монах к найденному перстню?

5. Не ошибся ли Ховаш? Действительно ли это монах брат Симеон? Если нет — кто он?

6. Родственники первого мужа, проживающие в Венгрии, не посылали Каталин Иллеш посылок. От кого же, кроме Андора, получала она посылки?

Еще не дописав последний вопрос, подполковник уже недовольно сжал губы. Что-то не нравилось ему в этой схеме. Откинувшись на стуле, немного прищурив глаз, словно прицеливаясь, он перечитал все сначала.

Пятый вопрос: «Не ошибся ли Ховаш? Действительно ли это монах брат Симеон? Если нет — кто он?» Почему он пятый? С него и надо начинать! А отсюда и все остальные вопросы или приобретут вес, или, если Ховаш ошибся, отпадут.

И подполковник Коваль вместо цифры «5» поставил перед этим вопросом единицу, обвел его синим карандашом и с помощью стрелки переместил его вверх, соответственно перенумеровав остальные.

Но и это не удовлетворило его.

Что из того, что приезжал какой-то бывший монах, который общался с первым мужем Каталин? Здесь полгородка в той или иной мере «общались» с тержерместером Карлом Локкером, некоторые как его приятели, большинство — как жертвы.

Чем отличается от всех этот бывший монах? Круг снова замкнулся. А может, стоит вернуться к старой схеме?

Задумавшись, подполковник не услышал тихого стука в дверь. Опомнился только, когда вовсю загрохотали. Дмитрий Иванович понял, что это Наташа, которая пришла, как всегда, не вовремя. Он открыл дверь и вернулся к столу, проворчав: «Не мешай».

— Ну и надымил! Надо проветрить, — сказала Наташа, оставив дверь открытой.

Ветер ворвался в комнату, зашелестели на столе Коваля его бумаги, и он торопливо накрыл их ладонями.

— Закрой дверь!

— Как ты сидишь в таком дыму? Голова одна только видна.

И верно: клубы дыма, пронизанные солнцем, окутывали Коваля, словно облака горную вершину.

Подполковник тяжело вздохнул: ну уж теперь не даст поработать! Надо было оставаться в милиции.

Хотя в служебном кабинете ему не так думалось, как в гостинице, — ежеминутно мог кто-нибудь заглянуть, войти, и шаги гулко доносились из коридора, и телефон все время отрывал от дела.

В Киеве работалось ему лучше всего в собственном садике, на свежем воздухе. В гостинице, конечно, не то, что дома, но все-таки более спокойно, чем среди хмурых стен уже обветшавшего здания милиции.

— Дик! — неожиданно воскликнула Наташа. — Смотри: драка! Иди сюда! Оторвись на минутку. Веселая какая драчка! — Наташа стояла у настежь раскрытого окна и казалась розовой в вечерних лучах солнца. — Она за ним бежит и кричит. Он остановится, обернется, ударит ее и дальше идет. А она опять его догоняет и опять что-то кричит. Вот дурочка — он ведь так ее изобьет. И где только твоя милиция ходит? Да иди же скорее! Это, кажется, цыгане.

Коваль поставил на бумаги тяжелую пепельницу и с недовольным выражением на лице подошел к окну.

По скверу с легким чемоданчиком в руке шла хорошо знакомая ему личность — освобожденный из камеры предварительного заключения Маркел Казанок. По всей вероятности, шествовал он на автобусную станцию или на вокзал. Его догоняла растрепанная и крайне возбужденная буфетчица Роза Гей, весь вид которой свидетельствовал о непримиримости. Шелковый ее платок сбился на спину.

Коваль все понял и поморщился. Ничего иного, кроме неприятного ощущения, напоминающего оскомину, Казанок у него не вызывал.

Догоняя неверного любовника, Роза забегала ему наперерез, разъяренно размахивая маленькими кулачками, беспрерывно что-то выкрикивала на своем языке и подпрыгивала, словно пытаясь укусить Маркела за нос. Здоровенный Казанок протестовал против ее выпадов как-то лениво и пренебрежительно: он сталкивал ее с дороги, отмахивался от нее, как от назойливой мухи, и молча, не оправдываясь, шел дальше.

Выкрики Розы долетали до окон гостиницы немного приглушенными расстоянием и высокими деревьями. Время от времени среди потока цыганских слов слышалось «подлец», «деньги» или еще что-нибудь в этом роде.

Повсюду останавливались любопытные прохожие, кое-кто из них шел следом за цыганской парой, и толпа зевак росла.

Вдруг Казанок оттолкнул Розу, пригнул голову и побежал, словно измученный пикадорами бык. Роскошные лакированные туфли его ослепительно замелькали на солнце.

— Смотри, убегает! Такой здоровенный!

— А-а-а! — завопила Роза и бросилась за ним.

Мальчишки помчались следом. К ним присоединился откуда-то появившийся милиционер. И вся эта длинная процессия за несколько секунд скрылась за деревьями.

Коваль только головой покачал:

— Так ему, Казанку, и надо!

— Ты его знаешь? — поинтересовалась Наташа.

— Он у нас по делу проходил.

— Ой, расскажи! Дик, расскажи! — загорелась Наташа.

— Это пока еще не для рассказов, — строго заметил подполковник. — И вообще дай мне спокойно поработать. Какие у тебя планы на сегодня?

— А никаких! — фыркнула Наташа. — Но если родной отец из дома гонит, то я, конечно, уйду.

— Ну, не дуйся, — уже мягче сказал подполковник. — Понимаешь, нужно немножко подумать, сосредоточиться. А ты вот пришла, подняла кутерьму… — он подошел к Наташе и привычным жестом взъерошил ее мальчишескую прическу.

— Послушай, Дик, — серьезно сказала девушка. — Уж не сердишься ли ты на меня? — Она заглянула отцу в глаза. — Может быть, за тот опус о Нириапусе?

Как-то так получилось, что раньше они не касались этой темы.

— Но это ведь была шутка, Дик! Ты сам говорил, что человек, который не понимает шуток…

— Нет, нет, — перебил ее Коваль. — И не думай. В нем даже что-то интересное есть, в этом опусе. Я думаю, если умеешь подмечать смешное, значит, можешь и серьезно отнестись к делу. И вообще написано не бездарно.

— Я не одна писала. Вместе с друзьями. Это наше коллективное произведение.

— А не хочешь ли ты сама стать детективом?

Наташа засмеялась и отрицательно закачала головой, замахала руками.

— Меня, между прочим, Капитолина Сергеевна в кино сегодня приглашала, — вспомнила она. — И тебя — тоже.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Коваль. — Иди с ними и извинись за меня, скажи: занят по самые уши… Там, кажется, и сын их, студент, на каникулы приехал, — добавил он лукаво.

Наташа сперва сердито взглянула на отца, потом улыбнулась и плотно закрыла за собой дверь.

Подполковник вернулся к столу. Отпер ящик и достал первую свою схему, испещренную многочисленными исправлениями и разноцветными пометками.

Расчертил и заполнил чистый лист.

«ОГРАБЛЕНИЕ»

Длинный и Клоун

—

1. Будучи доставлены из Тюменской области признались, что в ночь с 15 на 16 июля были во дворе Иллеш, к которой пришли, чтобы ограбить ее.

+

1. Отрицают свое участие в убийстве.

2. Оба твердят, что слышали в доме предсмертный хрип, побоялись войти и убежали.

?

1. Правдивость показаний Клоуна и Длинного.

2. Знают ли они что-нибудь о перстне?

3. Где их ножи?

«НАСЛЕДСТВО»

Эрнст Шефер и его жена Агнесса

—

1. Нет алиби.

2. Коповски настаивает в своих показаниях на подозрительности поведения Шефера.

+

1. Старик Коповски опознал перстень. Видел его на руке отца Каталин. Перстень фамильный, унаследован по старшенству Эрнстом Шефером, а носил его зять — жандарм Карл Локкер.

?

1. Фраза жены Шефера Агнессы: «Ты этого не сделаешь, Эрнст! Ты пожалеешь меня и детей!» — до сих пор не расшифрована.

2. Агнесса Шефер отказывается от этих слов, создавая алиби мужу.

«МЕСТЬ»

Старик Тибор Коповски

—

1. У самого Коповски алиби нет.

+

1. Ненависть к семье Локкеров — Иллеш с годами притупилась, стала вялой. Больной старик думает о своем спокойствии.

2. Чересчур запоздалое проявление мести (мог бы и раньше).

?

1. Не хочет ли прикрыться Эрнстом Шефером?

На этом Коваль остановился и размашисто написал синим карандашом: «Коповски отпадает».

Дальше снова шли «Старые связи. Монах» — та самая версия, которая теперь больше всего интересовала его. Он чувствовал, что за появлением монаха в городке кроется нечто большее, чем посещение родных мест.

Дмитрий Иванович перенес в схему все, что написал на отдельном листке о монахе, и задумался. Время от времени он отрывался от своих размышлений и снова и снова просматривал схему с заголовком: «Старые связи. Монах».

Монах, монах, монах!.. Увидеть бы его, расспросить. И в самом-то деле, это не просто запутанное дело, а какой-то «Путь к Нириапусу».

Прежде всего следует найти ответы на вопросы, возникшие сегодня: кто такой «брат Симеон», что он делал в городке 26 июня, какие у него были взаимоотношения с семьей Иллеш? Как только найдут этого «брата», Семена Гострюка, он…

А пока что нельзя забывать и о других, не до конца проработанных версиях. Надо думать и над тем, например, можно ли верить Длинному и Клоуну. Какое странное стечение обстоятельств: нагрянули в чужой двор, чтобы войти в дом и ограбить человека, а там, оказывается, уже кто-то грабит. Даже убивает. Невероятно! Не исключено, что Бублейников в чем-то прав, сомневаясь в правдивости показаний Кравцова и Самсонова.

А что делать с господином наследником, с этим Шефером? Почему все-таки и он сам, и его жена скрывают свою ссору в ночь на шестнадцатое июля? Следует еще раз допросить их. Лучше поручить это Вегеру. Местные жители знают капитана давно и, возможно, будут с ним откровеннее.

А перстень? Что если Каталин прятала его где-то в шкафу и он выпал вместе с вышвырнутым бельем?

Может быть, убийца специально искал его? Вряд ли. Кто, кроме Эрнста, мог знать, что у Каталин есть этот перстень?

Коваль встал и, по своему обыкновению, зашагал по комнате, останавливаясь в задумчивости то возле кровати, то у двери, то возвращаясь обратно к столу и постукивая по нему пальцами.

Но вот он склонился над схемой и, стоя, дописал внизу: «ОТПАЛИ». 1. Версия «Убийца — Маркел Казанок». 2…»

Сделал неуверенный шаг от стола, потом снова углубился в схему и большими буквами написал: «Где же орудие убийства? Где нож?!» И, резко подчеркнув эти слова красным карандашом, пробормотал: «Черт побери!»

Еще немного потоптавшись возле стола, вспомнил о свидетеле рабочем, который, идя со второй смены мимо дома вдовы Иллеш, слышал, как кто-то во дворе позвал ее на немецкий лад: «Катарин!» Не ошибся ли этот рабочий? «Катарин» — «Каталин» — разница только в одном звуке. Во всяком случае, на этом пока ничего нельзя базировать. Но и забывать это тоже не следует.

И подполковник вписал в свою схему показания рабочего.

Закончив работу со схемой, Коваль почувствовал, что ему душно в номере даже у раскрытого настежь окна. Только сейчас заметил, что на улице поздний вечер и что на столе горит лампа, которую он машинально включил. Захотелось размяться, походить, подышать воздухом и поразмыслить над тем, что еще не оформилось в конкретную версию, но уже побуждало думать и сопоставлять.

Погасив лампу, закрыв комнату и отдав ключ дежурной, он вышел из гостиницы. С освещенной главной улицы городка подполковник свернул в тихий переулок. Сначала шагал быстро, потом побрел, бесцельно посматривая по сторонам.

Сейчас, в темноте, городок еще больше, чем днем, напоминал Меркуря-Чукулуй. Подумалось о такой приятной неожиданности, как встреча с Антоновым, возвращение в далекую молодость, вспомнилась и теплая апрельская ночь в горах, когда ловили диверсантов.

Коваль добрел до какого-то перекрестка и очутился у входа в парк. Он прошел в глубину аллеи и опустился на скамейку.

Через две скамьи от него сидели влюбленные.

— Ну, пусти, ну, не надо… — кокетливо произнесла девушка, высвобождаясь из объятий парня.

Дмитрий Иванович машинально взглянул в их сторону, но тут же снова окунулся в свои мысли. О Ружене думать ему не хотелось. Не ревнует ли он? Но к кому? С кем она могла бы вот так сидеть на скамейке или прогуливаться по парку? Нет, плохо думать о ней он просто-напросто не имеет права. Если и ревновать ее, то разве только к звездному небу над Киевом, к плеску днепровской волны, к свежему ветру над городом…

Нет, о Ружене потом. Кончится командировка, разоблачен будет убийца вдовы Иллеш, и он вернется домой. Тогда и даст волю своим чувствам, мечтам и надеждам. А пока…

Так почему же все-таки все называют Каталин Иллеш вдовой? Ведь второй ее муж Андор — жив. Вдовой стала она после смерти Карла, а после того, как вышла за Андора, вдовою быть перестала. А вот так уж повелось — вдова и вдова. И даже когда сменила фамилию, осталась для всех вдовой Карла Локкера. Интересно!

Сколько все-таки белых пятен в его схемах! Все еще неизвестно, кого ждала в гости Иллеш. Кто был у нее?

«Кто был у нее? Кто был у нее? Кто был? Кто?» — без конца повторял Коваль и неожиданно подумал: «Может быть, все-таки «брат Симеон»!» От этой мысли напряглись нервы. Неужели это и есть верный путь?

В детстве он с товарищами играл в такую игру: кого-нибудь назначали «шпионом», и когда «разведчик», который выходил из другой комнаты, приближался к «шпиону», все хором кричали «тепло», когда удалялся от него — «холодно», а когда оказывался рядом — «жарко!». И так — пока «разведчик» не угадывал.

Сейчас подполковнику стало «тепло».

В случае, если был монах, то и нож, конечно, не здесь надо искать, а у «брата Симеона». Впрочем, зачем бывшему монаху, столько лет спустя, убивать семью Иллеш?

Темное прошлое у семьи Локкеров-Иллеш… А посылки?! Андор посылал их из Будапешта… А что за люди присылали ей посылки из других городов Венгрии? Кто же мог делать ей такие подарки? И почему? Придется обратиться за помощью к венгерской милиции. Может быть, у нее еще какая-то родня объявится?

Но снова и снова мысленно возвращался он к монаху. Как стрелка компаса — всегда на север!

Подполковник встал, прошел мимо влюбленных, которые уже нашли общий язык и мирно целовались, ничего и никого не замечая вокруг, и свернул в аллею, где тихо и таинственно шелестела листва.

Думать больше не хотелось ни о чем. Голова была тяжелой от усталости и волнений, и это мешало даже любоваться природой. К сожалению, в запутанном деле Иллеш, вопреки оптимизму Бублейникова и Тура, пока все еще гораздо больше вопросов, чем ответов.

«Дело прояснялось, — с горькой иронией вспомнил Коваль строку из Наташкиного детектива. — Стало ясно, что очень…»

VI

После шестнадцатого июля

1

Все, кто занимались расследованием убийства семьи Иллеш, встречались не только на оперативных совещаниях — все время обменивались мнениями, делились новостями. А когда надо было выработать кардинальное решение, собиралась оперативно-следственная группа во главе с Иваном Афанасьевичем Туром и подполковником Ковалем.

Почти через две недели после шестнадцатого июля состоялось совещание узкого круга людей, которые держали в своих руках все нити дела Иллеш и могли быть между собой откровенными до конца: Тур, Коваль, Бублейников, Вегер. На этом совещании шпаги скрестились на версии «Убийцы — Кравцов и Самсонов».

По мнению Тура и майора Бублейникова, все было ясно и понятно. И даже то, то подозреваемые в один голос и почти в тех же выражениях твердили, что, мол, собрались и пошли грабить, но не грабили и не убивали, Тур и Бублейников считали говорящим не в их пользу.

— Сказки! Глупости! — с легким оттенком пренебрежения в голосе восклицал майор Бублейников. — Здесь не может быть двух мнений. И вся эта их околесица, что боялись быть ошибочно привлеченными к ответственности, не стоит выеденного яйца. До чего только не додумаются, чтобы выйти сухими из воды!

Но все карты спутал Коваль.

— А знаете, я мог бы понять их, Кравцова и Самсонова, — сказал он. — И мне их объяснения не кажутся неправдоподобными. Особенно, если принять во внимание печальный опыт Кравцова. Разве у него не могло возникнуть сомнение в нашей объективности?

Майор Бублейников знал, что следователь Тур, человек молодой и решительный, разделяет его взгляды, и эта поддержка вдохновляла его.

— Так что же, по-вашему, Дмитрий Иванович, — спросил он Коваля, иронически улыбаясь, — Кравцов сидел не за свои преступления, а из-за ошибок милиции и следствия?

Коваль не ответил.

Тур, который с помощью Бублейникова уже начал официальное следствие по Кравцову и Самсонову, сказал:

— Ну, в нашей милиции иной раз и в самом деле зеленые лошади бегают! Не защищайте уж, Семен Андреевич, честь мундира! — Тур произнес эти слова твердо и для вящей убедительности даже положил ладонь на стол. — Но вы знаете, Дмитрий Иванович, — продолжал он, обращаясь к Ковалю, — Самсонов, этот самый Клоун, не далее как вчера заявил на допросе, что во дворе они с Кравцовым разошлись, и теперь он не уверен, что тот не заходил в дом.

Бублейников поспешил прикрыть глаза, чтобы спрятать торжествующие искорки.

— То есть как это «не уверен»? — удивился Коваль, который уже передал подозреваемых Туру и больше не присутствовал на допросах. — А сколько времени действовали они поодиночке? И что значит — Самсонов «уверен» или «не уверен»? Он-то ведь все равно был рядом.

— Говорит, так испугался, что не понял, что делается возле дома и куда девался Кравцов.

— Все это похоже на выдумки, — заметил Коваль.

— А мы с Иваном Афанасьевичем думаем, что в конце концов Самсонов все расскажет, — сказал Бублейников, делая ударение на слове «мы». — Завтра скажет, что Кравцов был в доме, но не знает, что он там делал. Послезавтра — что Кравцов заставил его пойти на грабеж. А еще через день — засвидетельствует, что тот убил всех троих, а он, Самсонов, молчал, потому что Кравцов его запугал. Тогда, на очной ставке, признается и сам Кравцов. И, наверно, расскажет, как Самсонов участвовал в убийстве. Долго ждать не придется, четыре-пять дней максимум. Вы ведь знаете, Дмитрий Иванович, что когда один из участников преступной группы начинает говорить что-нибудь «от себя», то это щель, пользуясь которой можно расшатать и разрушить всю их нехитрую композицию, все их вранье. И мы это сделаем.

— Мне так не кажется, — покачал головой подполковник. — Но не будем терять и этой надежды, помня о необходимости всестороннего расследования и доследования всех возможных обстоятельств и предположений. Кстати, имея в виду именно это, я взял у прокурора санкцию на арест Семена Гострюка.

— Прокурор-то дал, — снисходительно кивнул Тур. — Но я до сих пор не уверен, что стоит терять наше драгоценное время. Меня, правда, удивляет, — добавил следователь, — как это вы, Дмитрий Иванович, непримиримый противник строгих мер, все-таки прибегли именно к таковым.

— Надеюсь, что это как раз тот самый третий, которого не хватает. Косвенные улики дают основание так думать. Во всяком случае, скорее всего, этот монах прямо или косвенно причастен к убийству.

Вегер, который сидел не за своим столом, а в углу, не вмешивался в разговор. Он тоже не очень-то верил в этого «брата Симеона», хотя и не разделял уверенности Бублейникова и Тура в причастности к убийству Кравцова и Самсонова. Их он не считал способными на кровавое преступление.

— И меня монах что-то не вдохновляет, — заметил Бублейников, проделав карандашом дырку в сложенном вчетверо листке бумаги. — Какое он может иметь отношение к этим босякам — Длинному и Клоуну? Никакого. Здесь третьим может оказаться Кукушка — Самсонов уже начал «раскалываться» по этому поводу. Видите, — он неожиданно бросил сердитый взгляд на капитана Вегера, — у вас целая банда под носом ходила, а вы и не знали. А поп — он не из нашей оперы!

— Третий не обязательно должен быть из их компании. Они могли даже друг друга и не знать.

— Значит, вы, Дмитрий Иванович, склоняетесь к мысли, что Длинный и Клоун правду говорят? — едва не рассмеялся майор. — Что в доме уже был кто-то еще и этот кто-то — убийца?

— Не будем загадывать наперед, — сказал Коваль. — Подождем бывшего монаха. Вернемся к этому разговору после беседы с ним. Надеюсь, тогда кое-что прояснится.

«Прояснится… Прояснится…» — эхом повторилось в его сознании, и снова вспомнились фразы из Наташкиной пародии: «Дело прояснялось. Стало ясно, что очень…»

Дмитрий Иванович не любил общих рассуждений, но что можно было поделать, если в этом запутанном деле он до сих пор не мог сказать своего определенного слова.

Он составил план ближайших действий, но обсуждать его на совещании было слишком рано.

Подполковник решил:

во-первых, найти «брата Симеона» и разобраться с ним;

во-вторых, еще раз допросить Эрнста Шефера, выяснив наконец все, что связано с перстнем;

в-третьих, продолжить поиски орудий убийства, ножа, возможно, того, который остался у Каталин от ее второго мужа — мясника Андора Иллеша;

в-четвертых, продолжить розыск ножей, изготовленных Кравцовым и Самсоновым;

в-пятых, поинтересоваться происшествиями, зафиксированными в отделениях милиции области в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля…

Впрочем, это, пожалуй, не «в-пятых», а «во-первых». Надо было провести такую работу сразу по приезде, но, вместе со всеми увлекшись версиями, которые сами шли в руки, он счел это мелочью.

Что же, зато теперь, когда Кравцов и Самсонов полностью перешли в компетенцию следователя прокуратуры, можно внимательнее присмотреться к окружающему.

— А хотите, товарищи, — обращаясь ко всем, сказал Бублейников, — я вам сейчас нарисую полную картину? Значит, так: сначала в дом вошел Кравцов. Каталин еще не спала. От нее незадолго до этого ушел какой-то гость, она подумала, что он вернулся, поэтому и не закричала.

— Кто был этот гость? — перебил Коваль.

— Это, Дмитрий Иванович, сейчас не имеет решающего значения. Но, разумеется, и его найдем… Так вот, пока Кравцов душил Каталин, Самсонов бросился в спальню к девочкам. Убийцы хорошо изучили расположение комнат. Илону Самсонов убил одним ударом ножа.

— Этот щупленький Самсонов?! — не выдержав, вмешался капитан Вегер. Несмотря на всю свою умеренность в суждениях, он уже решил открыто стать на сторону Коваля.

— Да, Василий Иванович, — повторил Бублейников. — Этот самый Самсонов. В практике известны случаи, когда у человека слабого, но находящегося в стрессовом состоянии, появляется гигантская, чудовищная сила. И не надо забывать, что Самсонов — трус. Стало быть, все время дрожал как заяц и от страха в конце концов озверел.

— Вам бы, Семен Андреевич, детективы писать, — иронически усмехнулся Коваль и снова невольно впомнил Наташин «Путь к Нириапусу».

Оперативное совещание приближалось к концу. Ничего нового оно не дало, разве только уточнило взгляды участников и окончательно разделило их на два лагеря: Тур и Бублейников, Коваль и Вегер.

2

За время пребывания в командировке Коваль уже привык по дороге в милицию заходить в маленькое кафе на улице Мира. А если удавалось, то и после работы любил здесь спокойно посидеть, подумать, как бы между прочим выхватывая из множества обуревавших его мыслей одну и смакуя ее вместе с чудесным кофе, таким, которого не было, пожалуй, нигде, кроме этого городка.

Однажды вечером он уютно устроился за столиком, стоявшим в глубине зала, и предался своему излюбленному ассоциативному мышлению. Ведь неожиданные, а порой и алогичные ассоциации часто подсказывали и неожиданное и именно этим ценное решение.

Подполковник не заметил, как выпил то ли три, то ли четыре чашечки кофе, и автоматически, как «цепной» курильщик, заказал следующую, но тут же спохватился и подумал: «Как хорошо, что Наташка не видит, сколько я пью этого черного зелья, — иначе не избежать бы семейного скандала… Поскорее бы взяли монаха. От этого многое зависит. Конечно, лучше было бы допросить его самому — Бублейников слишком уж горячится. Нетерпение и непримиримость майора вполне понятны, но они могут повредить делу. Да и как скажешь об этом человеку с характером! И так уже обижается, сердится… Надо будет показать этому «брату Симеону» перстень — интересно, как он будет реагировать на него? Да, перстень. Перстень, перстень… Что сможет сказать монах об этом фамильном перстне Локкеров? А кто еще мог видеть этот перстень? Не тогда, а теперь? Теперь! И почему же раньше не возник у меня этот совершенно естественный вопрос?!»

Коваль поднялся, торопливо рассчитался и почти выбежал на улицу. До здания милиции было недалеко, и через несколько минут он уже прошел мимо дежурного, с которым всего-навсего полчаса назад попрощался. Перепрыгивая через две-три ступеньки, он взлетел на второй этаж и открыл дверь кабинета Вегера. Капитан в этот момент складывал в сейф бумаги.

Вегер даже не успел удивиться внезапному появлению подполковника, как тот выпалил:

— Телефон у него есть?

— Какой телефон? У кого?

— У хустовского таксиста! И у Дыбы из Ужгорода. Служебный, домашний — все равно!

— Сейчас дам команду, чтоб позвонили в автопарки и выяснили, — Вегер умел не удивляться и не расспрашивать. Он спокойно взглянул на Коваля, тяжело опустившегося на стул, подошел к аппарату и коротко распорядился.

— Ох, меньше надо курить, одышка появилась, особенно когда спешу. И как это я мог упустить? Склероз, не иначе. Годы, годы свое берут. Раньше такого не бывало. Забыть такую важную вещь!

Капитан Вегер вежливо выслушал причитания Коваля, но от вопросов и на этот раз воздержался. Доложил:

— У нас хорошая новость, Дмитрий Иванович. Монах обнаружен. В Киеве, в пещерах. — И капитан торжественно положил на стол сообщение по всесоюзному розыску гражданина Гострюка Семена Игнатьевича. — Хорошо, что фамилию не изменил. Зарылся в эти пещеры и сидел.

— Какие еще пещеры? — не сразу сообразил Коваль.

— Киево-Печерская лавра. Он, видите ли, там работает. Мало того… Приезжал сюда за три недели до гибели Иллеш!

— Как установили?

— Брал на работе отгул на три дня — с двадцать четвертого по двадцать седьмое июня! А видели его здесь двадцать шестого. А потом он, возможно, приехал вторично и… был тем самым ночным гостем Каталин. У вас есть какие-нибудь сомнения, Дмитрий Иванович? — спросил капитан, натолкнувшись на спокойный взгляд Коваля. — Хотя какие же тут могут быть сомнения? Если не Длинный и Клоун, значит, его работа…

— Все это хорошо. Хорошо, что установили факт его приезда. Но этого мало. Вы не поинтересовались: в те дни, когда произошло убийство, он отгула не брал?

— А как же, Дмитрий Иванович. Разговаривал с Киевом. Там проверили все документы. Нет, отгула он не брал. Но это ведь только на бумаге. Мог схитрить, попросить кого-нибудь за себя поработать, да так, чтоб никто не узнал.

— Доставим его сюда. Побеседуем. Пока это единственное, что мы можем сделать. Но вообще нам с вами нужно быть поосторожней с выводами. А как там Длинный и Клоун — что говорят?

— Тур допрашивал. Вместе с майором. Все то же самое твердят. Повторяются.

— Ладно. А ваши что же так долго, Василий Иванович? Дозвонились в автопарки?

В кабинет Вегера заглянул сержант.

— Товарищ подполковник, минут двадцать назад вам звонили, к нам в комнату попали. Вот номер телефона оставили. Просили срочно позвонить. Я уже и в гостинице вас разыскивал.

— Кто звонил? Откуда?

— Из Ужгорода. Фамилия — Дыба.

— Великолепно! Давайте телефон. Смотри как вовремя! А говорят, нет телепатии. Значит, из Ужгорода? Спасибо.

Сержант вышел.

Капитан Вегер по-прежнему сдерживал свое любопытство.

Коваль тем временем быстро набрал номер:

— Занято, черт побери!

— Значит, что-то серьезное, — как бы в сторону произнес капитан, — если вы уже… — Он не хотел сказать «чертыхаетесь» и не сказал, но подполковник понял его.

— Перстень, вот что! Был ли у пассажира перстень?.. О, наконец, — перевел дыхание Коваль, услышав в трубке длинные гудки.

У телефона был Дыба.

— Это подполковник Коваль. Алексей Федорович, вы меня искали? Что вы хотели мне сказать?

— Дмитрий Иванович, здравствуйте! Извините за беспокойство, но я подумал, может быть, важно, а приехать не выходит. Еще два дня не вырвусь — семейные обстоятельства. Я вспомнил ту поездку…

— Ясно. Что же именно вы вспомнили? — Коваль нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

— На руке у того пассажира были часы, наверно, швейцарские, ромбические. Он в машине время по радио сверял… Я тогда еще подумал: хорошие часы. А потом забыл — теперь только вспомнил… Не знаю, нужно ли это вам…

— Все нужно. А перстня у него не было? С большим сапфиром. Синим камешком… Вспомните, пожалуйста, это очень важно.

— Сейчас, сейчас… вспомню… — В трубке стало тихо, только слышалось далекое дыхание взволнованного таксиста. Через полминуты Дыба сказал: — Кажется, был какой-то перстень, на правой руке… Но боюсь ошибиться: у этого пассажира или у другого… Если бы взглянуть на этот перстенек, думаю, вспомнил бы…

— Вы когда освободитесь? Через два дня? Сразу же приезжайте. Выписываю вам повестку. Жду.

Коваль положил трубку на рычаг. Вегер уже все понял.

— Время, значит, сверял… — задумчиво повторил Коваль.

— Монаха должны доставить завтра. А если привезут сегодня поздно вечером, будем допрашивать?

— Немедленно! В любое время. А теперь давайте позвоним в Хуст, Косенко.

…Поднимаясь по гостиничной лестнице на второй этаж, Коваль задумчиво позвякивал ключом о металлическую бляху, на которой был выбит номер комнаты.

Косенко твердо заявил, что у его пассажира, приехавшего с Урала, было только обручальное кольцо.

3

— Значит, не приезжал в Закарпатье двадцать шестого июня?

— Нет, — ответил бывший монах.

Был он худощав и высок. Лицо его изображало смирение и, может быть, мягкость. Светлые, как у младенца, глаза «брата Симеона» человеку не наблюдательному показались бы усталыми и погасшими. Они даже не взглянули на милицейский кабинет, на майора Бублейникова и капитана Вегера, сидевших за широким столом, на стоявшего у окна Коваля, а, как в некую точку опоры, вперились в ножку стула, стоявшего в противоположном углу.

Но бесстрастный этот взгляд был притворным — «брат», вроде бы и не глядя, видел решительно все.

Молчание продолжалось недолго.

«Зачем ему скрывать свой приезд, если ничего плохого не делал?! Какие у него на это причины?» — думал подполковник, внимательно изучая монаха, словно вражескую крепость перед атакой: темный мешковатый пиджак, перхоть на воротнике, редкие седые волосы, тонкий длинный нос глиняного цвета, мешки под глазами.

— Ну, зачем вы темните, гражданин Гострюк?! — вскочил Бублейников, не выдержав молчания. Он не заметил, как поморщился при этом Коваль. Подполковник не выносил нервозности и спешки во время дознания и считал, что волнение следователя, особенно если оно заметно, всегда на руку преступнику. — Зачем темните?! Отгул на работе в конце июня брали? Брали! Вас здесь в эти дни видели? Видели! К чему же эти выкрутасы?

— Отгул на работе брал, ваша правда. Ездил домой, в Ивано-Франковск. Здесь — здесь делать мне нечего, — ответил бывший монах, так и не подняв взгляда на майора.

«Ох, не с той стороны заходит! Стену лбом не прошибешь, — сокрушался Коваль. — Прекрасно ведь знает, что Гострюк — крепкий орешек!» После освобождения Закарпатья монаха должны были судить за сотрудничество с хортистами и с немецко-фашистскими оккупантами, но он сбежал. Потом появился в Киеве, где жил незаметно, словно полностью порвал с прошлым. Его арестовали, судили, но из-за отсутствия свидетелей (кто уехал за границу, а кто умер) суд ограничился условной мерой наказания.

У Бублейникова был свой метод допросов — он загонял подозреваемого в угол, не давая опомниться, запугивал, ловил на слове и порой добивался своего — конечно, в тех случаях, когда у человека была слабая нервная система. Оказавшись со временем в солидном, тихом кабинете управления, где шелестели бумаги и лишь изредка раздавались телефонные звонки, Бублейников уже никого не допрашивал. Но стоило ему «спуститься» в какой-нибудь районный или городской отдел милиции, как он сразу же прибегал к своему «методу».

Коваль такого «базара» не терпел. Тем более что монах не из тех, кого можно взять горлом. С Гострюком, как полагал Коваль, нужно было разговаривать осторожно. Вспоминая, словно случайно, нужные факты, уточняя детали, задавая, казалось бы, ничего не значащие вопросы, надо было заставить «брата» нервничать, а самому при этом оставаться спокойным и неумолимым судьей его слов и поведения. Наконец, двумя-тремя точными штрихами закончить допрос, давая подозреваемому возможность признаться самому, добровольно. Коваль не любил «давить» на подозреваемого и этим напоминал талантливого хирурга, который умеет «оперировать» без ножа.

«Пусть не сегодня расскажет правду, — рассуждал в таких случаях подполковник, — пусть еще подумает и покается на следующем допросе».

Но как трудно работать с майором! Честный и решительный, он, не задумываясь, подставит грудь, чтобы защитить человека от бандита, но едва только дело доходит до тонкого разговора… Не нужно быть психологом, чтобы понимать, что к разным людям и подход должен быть разный. Одно дело — Клоун или Длинный, иное — «брат Симеон». Хотя и к Самсонову, и к Кравцову надо подходить индивидуально. А Семен Андреевич никак не может освободиться от своих устаревших привычек.

Надо было немедленно исправить положение. Да так, чтобы Гострюк не заметил у следователей разногласий. Уже больше часа бьются они над этим «братом», а с места практически не сдвинулись: бывший монах категорически отрицает свой приезд.

Бублейников тем временем удивлялся, почему это подполковник не хочет сразу же вызвать свидетелей — старожила Ховаша и Надежду Павловну — вокзального кассира, которые видели подозреваемого и сейчас сидят в соседней комнате, готовые дать показания.

— Одну минуточку, Семен Андреевич. — Заметив, что майор готов вот-вот взорваться и наломать дров, Коваль предостерег его от очередной грозной тирады. — Займемся, пожалуй, другим вопросом.

Если бы не присутствие подполковника, майор давно дал бы волю своему норову, а тут ничего не остается, как еще раз проколоть карандашом несчастный листок, уже и без того похожий на перфокарту.

Коваль сделал паузу и прямо спросил Гострюка:

— Вы знаете вдову Иллеш? — Глагол он нарочно употребил в настоящем времени.

Но монах на это никак не отреагировал.

— Какую вдову? — переспросил он совершенно спокойно.

— Иллеш. Бывшую жену Карла Локкера?

Гострюк наморщил лоб, словно пытался сообразить, о ком идет речь. В конце концов этот трудный мыслительный процесс завершился опять-таки молчанием.

— Во время оккупации вы находились здесь?

Бывший монах вздохнул.

— В монастыре, — подсказал Вегер.

Когда допрашивал Бублейников, капитан не находил щелочки, чтобы принять участие в разговоре. Да и было это не вполне безопасно — майор позволял перебивать себя только Ковалю.

— Да, — ответил Гострюк.

И так внимательно посмотрел на Вегера, что тот подумал даже: а не знал ли этот монах его до войны? Хотя перед войной Василий Вегер был еще подростком и не мог обратить на себя внимание такого важного человека, как «брат Симеон».

— Вы дружили с Карлом Локкером? — спросил подполковник.

Гострюк промолчал.

— Во всяком случае, хорошо знали его?

— Его здесь знали все.

— Но вы-то не просто знали, вы были приятелями, — уже не спрашивал, а утверждал Коваль.

— Все люди братья, учит господь.

— Братьями вашими во Христе были, кажется, именно такие, как Локкер. Вы сотрудничали с салашистами, с немецкими оккупантами. Так ведь?

— В мирские дела старался не вмешиваться.

— А зачем же тогда бежали из Закарпатья в ноябре сорок четвертого года? Как только пришли советские войска. За что вас судили?

— Судили, да выпустили. Вина не доказана.

— Уверены, что ее нельзя доказать?

Гострюк на этот вопрос не ответил, но Коваль видел, как весь он напрягся, как налились кровью его восковые глаза. Дмитрию Ивановичу подумалось, что если бы «брат Симеон» владел искусством телекинеза, то даже стул — и тот развалился бы под его взглядом.

Он специально передвинул стул, который все время рассматривал Гострюк, и сел на него.

— Получается не очень утешительная картина. Вы — человек, которого условно оставили на свободе, и сейчас говорите неправду. Почему боитесь подтвердить свой приезд двадцать шестого июня?

— Что касается прошлого… так это было и быльем поросло. Во время войны был молод, ошибался, наделал глупостей, но теперь живу смиренно, никого не обидел — какие ко мне претензии? А за старые грехи на божьем суду ответ дам.

— Да. Это было давно, — согласился Коваль. — И не это главное в нашем разговоре, я просто напомнил вам кое-что, гражданин Гострюк. Чтобы вы не разыгрывали невинно оскорбленного и униженного. Двадцать шестого июня вы здесь были. Это установлено. Сейчас пригласим людей, которые видели вас.

Коваль кивнул на дверь, и капитан Вегер, отложив ручку, поднялся из-за стола.

Но бывший монах опередил его — неожиданно вскочил и сказал:

— Не надо свидетелей. Я приезжал сюда двадцать шестого.

— Не надо так не надо, — с деланным равнодушием согласился Коваль и даже отвернулся к окну и принялся неторопливо рассматривать почту, телеграф, магазин, столовую, серые от пыли акации, липы… — Так зачем вы сюда приезжали? По какому делу? К кому?

— Ну и что, что приезжал? Приезжал и приезжал, — пытался избежать прямого ответа Гострюк. — Жил когда-то здесь. В молодости. Вот и приезжал. По личным делам.

Бублейникова этот ответ едва не заставил вскочить — как будто бы под ним взорвалась бомба.

Коваль видел, что «брат Симеон» уже лишился своей точки опоры. Бывший монах терялся в догадках, не зная, зачем его привезли и допрашивают: то ли что-то случилось двадцать шестого июня, то ли раскрыты его старые злодеяния.

Подполковник чувствовал: нельзя давать ему новой точки опоры, необходимо, не мешкая, развивать целенаправленное наступление. Он очень медленно, нарочито медленно подошел к сейфу. «Брат Симеон» искоса наблюдал за ним.

— Я хотел бы, чтобы вы опознали одну безделушку. Она вам должна быть знакома…

Мгновение спустя на ладони Дмитрия Ивановича лежал перстень, найденный в доме Каталин Иллеш после убийства.

Бывший монах долго смотрел на ладонь подполковника, на перстень, — по выражению его лица нельзя было понять, что творится в его душе.

— Можете не торопиться, подумайте, — сказал Коваль.

Наступила напряженная тишина.

«Можете не торопиться! — когда, наоборот, нужно не давать опомниться, чтобы не успел чертов чернец что-нибудь придумать!» — Бублейников рьяно протыкал бумагу, и только шумные «тычки» нарушали тишину.

— Так чей это перстень?

— Я боюсь ошибиться, — наконец выдохнул Гострюк, и его бесцветные глаза как-то странно блеснули.

— Вспомнили? — от Коваля не скрылся этот блеск.

— Мне приходилось видеть за свою жизнь много перстней и колец, — «брат Симеон» все еще не мог понять, откуда ветер дует и как себя вести.

— С сапфиром?

— С разными камнями.

— Вы себе можете повредить, гражданин Гострюк. Мы-то ведь знаем, чей это перстень. Секретов вы нам не раскроете. Сейчас важна ваша искренность.

— Я боюсь ошибиться, — повторил Гострюк. — Кажется, видел сей перстень в доме у Локкеров. Карл Локкер носил его. Когда был жив.

— Ну вот, — подытожил Коваль, — значит, вспомнили и Карла Локкера, и, очевидно, его жену. Хорошо ее знали?

— Катарин? Теперь вспомнил. Верующая была. Богобоязненная, смиренная, ближних любила, как самое себя, заповедей не нарушала.

Коваля словно что-то толкнуло, когда услышал он ответ бывшего монаха: Гострюк назвал убитую «Катарин», так, как, по свидетельству прохожего, кто-то звал ее, стоя у калитки в ту роковую ночь.

— Так зачем вы приезжали двадцать шестого июня? Ведь с самой войны вас здесь не видели. Неужели ностальгия только теперь разыгралась?

— Раньше не мог. Не имел права. Не заслужил. Душа не пускала.

— Ну, допустим. Но вот в этот приезд, двадцать шестого, виделись с Каталин, или, как вы ее называете, Катарин Иллеш?

— Иллеш? — переспросил монах. — Какая Иллеш?

— Не знаете, что Катарин Локкер после смерти своего Карла вторично вышла замуж и сменила фамилию на Иллеш?

Глаза Гострюка погасли и снова уставились в одну точку, на этот раз на стене.

— Катарин — правильно, немка была, — проворчал он, чтобы хоть что-нибудь ответить на вопрос.

— Но ведь с этой семьей у вас были старые связи. Неужели, находясь в этих краях, не зашли проведать?

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Потом поймете… Ну, а еще раз не приезжали сюда, Латорицей полюбоваться?

— Когда же еще? Приехал разок, побродил по родимым местам, земле поклонился и в Киев вернулся, на работу.

— Кого же конкретно вы здесь повидали? С кем говорили?

— Ни с кем. Никого уже нет. Горам, Латорице, земле, на которой грешил, поклонился.

«Дурачками нас считает!» — подумал Бублейников и громко произнес:

— Вы нам, гражданин Гострюк, грехами и горами зубы не заговаривайте! Лучше скажите, зачем приезжали сюда второй раз? Тоже горам кланяться?

— Я был здесь только двадцать шестого июня.

— К Каталин Иллеш заходили?

— Когда?

— Какой бестолковый, а?! — проапеллировал майор к Ковалю. — Когда, спрашивает! Значит, еще раз были?! А может, и не один раз?

— Нет, второго раза не было, — упрямо стоял на своем бывший монах.

Он взглянул на разъяренного майора, заметил укоризненный взгляд Коваля и неожиданно бросил в застывшую, как клей, тягучую тишину:

— Ладно. Заходил к Катарин. Допустим.

Капитан Вегер перевел дыхание и снова склонился над протоколом. Выпад Бублейникова возымел действие.

Коваль почувствовал, как гулко застучало его сердце. Все шло как по писаному. Значит, это он, этот «брат», звал Каталин! Но разве этот старый седой человек, сидящий сейчас на стуле посреди комнаты с невинным выражением на лице и погасшими глазами, мог зверски убить двух девочек? В конце концов, Каталин — это одно, а дочь его бывшего приятеля — совсем другое. А юная Илона? Да и Каталин задушена опытным убийцей. Не так-то легко было это сделать.

— Ну, допустим, навестил, раз уж приехал, — повторил монах. — Зашел. Минут на пять — десять. Не вижу в этом никакого криминала. И незачем допрашивать меня в милиции!

«А как же тогда Длинный и Клоун? Не мог же этот бывший монах общаться с ними и быть третьим в их компании. А если он сам по себе, независимо… Значит, правду говорят парни на допросах!»

Коваль заволновался и, опасаясь, что его волнение заметит Гострюк, опустил глаза и, стараясь сохранить твердость в голосе, переспросил:

— На пять — десять минут, говорите? Это в первый приезд?

— Так я же только раз приезжал! — наконец потерял спокойствие Гострюк. — Один раз, понимаете?! Боже мой, боже!

Бывший монах произнес эти слова с такой искренностью, что Коваль засомневался в своих выводах.

— Скажите, а зачем вы заходили к Каталин Иллеш? По какому делу?

— Какие там дела! Просто вспомнил ее, дай, думаю, загляну, узнаю, как живет.

— В котором часу вы были у нее?

— В котором? Точно не скажу — где-то перед поездом, днем.

— А не вечером?

Гострюк покачал головой.

— И не ночью?

— Днем, говорю, перед поездом на Киев.

Коваль вспомнил, что и Ховаш свидетельствовал о встрече с Гострюком на вокзале перед отходом киевского поезда.

— Ну, если все так, как вы утверждаете, зачем же тогда битый час отрицали свой приезд? Почему сразу не сказали: был, приезжал, походил по улицам, навестил знакомых?

— Я приезжал не для того, чтобы кого-то навещать. К Катарин зашел случайно.

— Еще к кому-нибудь заходили? К старым друзьям?

— Здесь нет у меня друзей.

— У него здесь только старые враги, — заметил Бублейников и взглянул на капитана Вегера, ожидая поддержки. — Удивительно еще, что не побоялся нос сюда сунуть.

— Это верно, — согласился Вегер. — В свое время навредил здесь людям немало.

— Значит, просто так зашли, — продолжил допрос Коваль, — поболтать с вдовой. И, кстати, даже не поинтересовались ее новой фамилией. Она что — скрыла от вас, что вторично замужем была?

— Не интересовался, — согласился Гострюк. — Суета сует.

— Так зачем же все-таки скрывали свою поездку? Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил подполковник.

— Боялся. Зачем, думаю, привезли и расспрашивают? Я человек потерпевший, во всем осторожный. Не знаю, что вы от меня хотите.

«Ловко выкручивается. Вот все и объяснил», — Коваль на мгновение задумался.

А Бублейников внезапно спросил Гострюка:

— Вы в шахматы не играете?

«Коваль подумает, что я свихнулся», — мелькнуло у него в голове, когда увидел, как подполковник улыбается.

— Не умею.

— А с нами вот как будто в шахматы играете. Заняли оборонительную позицию. И ни с места. Но сейчас мой ход. Вдовы Иллеш больше нет!

— Как это — нет?

— Нет в живых.

— Почила в бозе? — едва не вскрикнул Гострюк и, поняв, что это так, смутился. — Мир праху ее. На все воля божья.

— Да нет, не умерла.

— Как же так? — выдавил из себя бывший монах. — Нет в живых — и «не умерла»? Загадки какие-то. Или шутите? В таких делах шутить нельзя даже вам, безбожникам, — поучительно заметил он. — Грех великий!

Коваль почувствовал, что пришло время отправить Гострюка для размышлений в камеру предварительного заключения. Для первого допроса достаточно. Бывший монах получил часть информации в нужном для Коваля объеме и должен убедиться, — если он в самом деле виновен, — что следствие располагает достаточным материалом и неопровержимыми уликами для обвинения. Пусть теперь обдумает свое положение, и если даже не сразу поймет бесполезность сопротивления, то, во всяком случае, на следующем допросе позиции его будут слабее.

Но Семен Андреевич Бублейников был, к сожалению, иного мнения. Он считал, что уже настала та минута, когда нужно засучив рукава броситься в бой.

— Грех, говоришь?! Сколько времени тут райские песни поешь! — Бублейников со стуком положил карандаш на стол и поднялся во весь рост. — А беззащитную женщину убивать, вдову, и девочек ее — не грех?! Не грех, отвечай? А перстенек чей, кто его потерял? И откуда он был у тебя, этот перстень, — не подарок ли фашиста Карла за особые заслуги?!

— Вдову? Убивать? Подарок Карла? Да что вы! — У бывшего монаха побледнели губы, он затряс головой, потянулся к тумбочке, не спрашивая разрешения, схватил графин с водой и жадно глотнул прямо из горлышка, облив себе грудь.

Коваль готов был локти кусать от досады. Он ведь не хотел открывать подозреваемому карты, пока не соберет прямых доказательств.

Поставив графин, Семен Гострюк поднялся со стула и, не обращая внимания ни на Бублейникова, ни на других офицеров, направился к двери. Голова его склонилась набок так, словно он был смертельно болен и только теперь понял это.

— Проводите, — приказал Коваль конвоиру, ожидавшему за дверью. — А вы, Василий Иванович, — обратился он к Вегеру, — отпустите, пожалуйста, свидетелей — они до сих пор ждут.

— Ну и фрукт! Ну и брат во Христе! Ишь какой — грех, говорит. Это он нам о грехах толкует! — Майор не мог успокоиться даже тогда, когда шаги в коридоре уже не были слышны. — Зря вы его сейчас отпустили, товарищ подполковник! Он бы мне все выложил, на блюдечке с голубой каемочкой!

Коваль едва сдержался от резкой отповеди Бублейникову. Позволил себе только сделать ему замечание:

— Не стоило кричать, Семен Андреевич, называть его на «ты».

— А что же я, по-вашему, с эдакой дрянью цацкаться должен?

— Семен Андреевич, я не хочу конфликтовать, не хочу разговаривать приказами. Это ни мне, ни вам не поможет. У нас и без того хватает хлопот. Я просто хотел бы, чтобы вы не горячились.

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — обиженно ответил Бублейников.

— Вот и хорошо, — сказал Коваль, не обращая внимания на тон майора. — А как там поживают Длинный и Клоун?

— «Поживают»! Как бараны уперлись — и ни тпру ни ну. С места не сдвинешь. Уже их Тур и так и сяк допрашивал. И я помогал — все напрасно. Может быть, еще раз сами поговорите? — спросил Бублейников, и Коваль мог поклясться, что майор не сдержался и вложил в свой вопрос едкую иронию.

— Вот с Гострюком разберемся — и поговорим. Василий Иванович, — обратился подполковник к возвратившемуся в кабинет капитану Вегеру. — Не забудьте снять отпечатки обуви, которую носит монах, и той, которую нашли у него дома. И отпечатки пальцев — не они ли на второй рюмке?

— Уже, Дмитрий Иванович, — ответил капитан. — Все уже на экспертизе.

— Хорошо, — сказал подполковник. — Ну что ж, на сегодня, наверно, хватит. Пошли, Семен Андреевич?

Они вышли в коридор, и Коваль примирительно добавил:

— И давайте не будем ссориться, Семен Андреевич, ведь цель-то у нас одна.

Будь его воля, сказал бы сейчас майору все, что думает. Но сейчас нельзя. Впереди еще много общей работы. Хотя, впрочем, именно ради этой работы и стоило бы…

Из кабинета Романюка Коваль позвонил в Ужгород следователю Туру, уехавшему туда на совещание, и сообщил, что располагает новыми данными. Тур ответил, что вернется на следующий день.

4

Второй допрос бывшего монаха Коваль решил провести сам, пока не вернулся Тур. Даже рискуя вызвать недовольство следователя, который, хотя и оставался верен концепции: убийцы — Кравцов и Самсонов, все же изъявил желание допросить и Гострюка, потому что считал, что оперативные работники после краткого дознания обязаны передавать всех подозреваемых следствию. Кроме того, Коваль хотел избавиться и от участия в допросе майора Бублейникова, которого невозможно было удержать от выпадов, в большинстве случаев «стрелявших» мимо цели.

Не дожидаясь капитана Вегера, с утра отлучившегося в район, подполковник распорядился привести Гострюка.

За два дня бывший монах осунулся. Когда он переступил порог кабинета, Коваль почувствовал, что разговор предстоит серьезный и, возможно, начистоту: «брат Симеон» не прятал взгляда — смотрел прямо в лицо.

На что он решился? Какие показания даст?

— Садитесь.

Стульев было несколько, но монах сел на тот, что стоял поближе к столу, напротив Коваля, словно подчеркивая этим готовность к откровенному разговору. И действительно, на этот раз Гострюк не стал ждать традиционных вопросов. Он заговорил первым.

— Выходит, вдову убили? Я правильно понял?

— Да, Каталин Иллеш убили. Мало того, убиты и ее дочери — Ева и Илона. Для вас это новость?

Гострюк перекрестился и беззвучно пошевелил губами. Коваль терпеливо ждал. «Если уж сам начал, пусть сам и продолжает», — решил он.

— Как я понимаю, на меня пало подозрение. Мой внезапный приезд сюда в июне, мое прошлое… Можно я задам вам один вопрос?

Коваль кивнул.

— Когда произошло убийство? Которого числа?

Коваль не торопился с ответом. Не хочет ли Гострюк этим вопросом отвести от себя подозрение? Глупо. Впрочем, если он — убийца, то дата преступления для него не секрет, а если непричастен, то какое это имеет значение — десятого, пятнадцатого или двадцатого?

— В ночь на шестнадцатое июля, — Коваль сделал паузу. — А почему это вас интересует?

Бывший монах тоже не спешил с ответом.

— Я решил все рассказать. Одним словом, я не хочу отвечать за чужие грехи. К этому делу я, возможно, и имею отношение, но весьма и весьма косвенное.

Коваль приготовился записывать его показания.

— Но перед тем, как рассказывать, разрешите мне еще один вопрос. Очень важный.

Коваль не возражал.

— Где вы взяли этот перстень?

«Эрнст Шефер допытывался, как попал в милицию этот перстень. А теперь и Гострюк». Подполковник провел ладонью по лбу, собираясь с мыслями.

— А какое это имеет значение? — спросил он наконец.

— Очень большое. Если перстень найден в доме Катарин и если это действительно перстень Карла, значит, и Карл был там.

«Наваждение какое-то! — удивленно подумал Коваль. — Как же догадался, где найден перстень?»

— Из чего вы сделали такой вывод?

— Об этом потом, — ответил Гострюк.

«Хочет меня сбить с толку! — подумал подполковник. — Ишь, стреляный воробей! Но какой хитрый ход, какая игра! Неужели он надеется, что я поверю, будто бы вдову убил покойник? Сейчас заговорит еще о духе Карла, который воротился с того света, чтобы расправиться с неверной женой. Новоявленный Командор, карающий свою жену. Ну, погоди, святоша, сейчас я тебе покажу!»

Коваль согласился.

— Хорошо. У вас, гражданин Гострюк, есть алиби? Имею в виду дату преступления. Давайте, в таком случае, с этого и начнем.

— Не только на пятнадцатое, но и на шестнадцатое есть. Пятнадцатого я чинил инвентарь во дворе.

— До которого часа?

— Вышел из Лавры, помню, в восемь вечера. Били часы. А во дворе меня видело много людей. И гости, и сотрудники.

— Вы так четко помните все, что происходит каждый день? Или только то, что пятнадцатого?

— Большей частью помню. А пятнадцатого обратил внимание на бой часов. Сам не знаю почему. Озарение господне.

— Что вы делали дальше? Куда направились, когда вышли из ворот Лавры?

— Спустился пешком по улице Кирова до гастронома, который на углу. Меня там знают — я там постоянный покупатель. Потом был дома. Спать лег поздно.

— Угу, — вздохнул Коваль. — Значит, алиби.

Бывший монах энергично кивнул.

— А каким образом отпечатки ваших пальцев появились в доме Каталин? В этой самой гостиной?!

Длинный нос «брата Симеона» пожелтел.

— Я скажу, — выдавил он из себя. — Именно это я и собирался сегодня рассказать. Вы этого не знаете. Я сниму с себя подозрение. У меня есть что сказать, я знаю много важного.

— Знаете, кто убил вдову и ее дочерей?

— Догадываюсь. Я знаю, кто мог у нее быть. Я не сказал бы вам этого, если бы не случилась такая беда. Катарин, очевидно, посетил ее первый муж. Карл Локкер.

— Карла Локкера повесили в конце войны. И похоронен он здесь.

— Карл Локкер — жив.

Коваль уставился на бывшего монаха. Не сошел ли старик с ума в камере предварительного заключения?

— Есть могила, есть люди, которые хоронили.

— Это не его могила. Карл сбежал. Он сам «повесил» себя. То есть не себя, а труп другого человека, видимо замученного в жандармерии. Лицо было изуродовано до неузнаваемости. В мундире Карла, с его документами этот несчастный человек и сошел за тержерместера. Тогда было не до расследований — время суетное, да и смерть такая для жандарма казалась вполне естественной в глазах людей. Так сказать, ожидаемой и логичной.

Коваль расстегнул тугой воротничок кителя. Он буквально задыхался. То, что он сейчас услышал, было невероятным, фантастическим!

— Откуда вы это знаете?

— После похорон его видел в лесу один человек.

— Кто?

— Этого человека уже нет. Он умер. Но есть и другие доказательства, что Локкер жив. Я скажу.

— Почему вы думаете, что именно он мог быть здесь и убить Каталин?

— Во-первых, перстень, который вы нашли. Карл никогда с ним не расставался. Кроме того, он, по-видимому, собирался сюда приехать. Разумеется, к ней.

«Корова накормлена, собака закрыта в сарае!» — мелькнуло в голове подполковника.

— Я получил письмо, — продолжал Гострюк. — Письмо от него для Катарин. И записку, в которой Карл просил меня съездить сюда и передать письмо ей в руки.

— И вы передали его?

— Да. Двадцать шестого июня, когда меня здесь видели. С тех пор, возможно, в доме и остались отпечатки моих пальцев. Она ведь меня угощала. Я пил кофе. Да мало ли за что мог взяться руками?

— Но задушить жену, пусть и бывшую, зверски убить ножом собственную дочь! — возразил Коваль. — Даже для жандарма это слишком!

— Вы не знали Карла, — спокойно заметил Гострюк. — Значит, был какой-то конфликт. А Карл Локкер способен на все.

Коваль отложил ручку, встал и подошел к окну. Он долго смотрел на прохожих, на открытую дверь магазина, на автомобили, которые, поднимая пыль, мчались по улице. Потом снова вернулся к подозреваемому.

— Как вы получили это письмо?

«Сам «брат Симеон», наверно, способен на все!» — подумал подполковник, внимательно вглядываясь в Гострюка, который сидел, замерев в выжидательной позе.

— Мне привезли его.

— Кто?

— Какой-то венгр. Наверно, из Будапешта.

— Почему «из Будапешта», почему — «наверно»?

— Карл сбежал в Западную Германию через Венгрию. Возможно, теперь вернулся в Венгрию, потому что тот человек был из Будапешта.

— Очень туманно, гражданин Гострюк, — строго заметил Коваль, чувствуя, что монах что-то утаивает. — Переписываетесь с ним, с Карлом Локкером? Если верить вам, что он — жив.

— Нет. Это была первая весть. И первая просьба. Я-то думал: что плохого, если передам Катарин письмо от мужа. Не знал ведь, что такая беда случится.

— Как тот венгр вас нашел?

— Был в группе туристов, которые осматривали наши пещеры.

— На конверте, переданном вам, был обратный адрес?

— Нет, что вы!

— Как он подписал записку?

— Одним именем — «Карл».

— А как же ему стало известно, что вас нужно разыскивать в Киевской лавре?

— Н-не знаю… — Гострюк отвел взгляд в сторону.

Коваль понял, что у «брата Симеона» получилась осечка. Четко выстроенная стена показаний дала трещину.

Бывший монах помолчал, подумал и тихо сказал:

— Думаю, кто-нибудь рассказал.

— Кто же, например? У вас остались общие знакомые?

— Да нет.

— А этот венгр, как вы говорите, из Будапешта?

— Я видел его впервые.

— Как же он узнал вас?

— Не знаю.

— Каков он на вид?

— Обыкновенный человек, немолодой, брюнет.

— И как его зовут, вы, конечно, тоже не знаете?

— Нет, — покачал головой бывший монах. — Не знаю.

— Слушайте, Гострюк, — сердито сказал подполковник. — Если до сих пор я почти верил вашим сногсшибательным объяснениям, то теперь верить перестану. — Ему захотелось даже повторить любимое бублейниковское: «Что вы мне вранье решетом носите?»

«Брат Симеон» почесал нос и тяжело вздохнул.

— Не хотел я впутывать лишнего человека. Я его не знаю, этого венгра, и он никакой роли не играет. Только и всего, что передал письмо от Карла. К нам, в Лавру, много туристов приезжает. Один из них и разыскал меня, подошел и спрашивает по-немецки: «Брат Симеон?» — «Да», — говорю. «Вам письмо из Будапешта. Вас давно уже ищут». Сунул мне это письмо и сразу отошел к своей группе.

— Спросил по-немецки?

— Да.

— Так почему вы считаете, что это был венгр?

— Он был в группе венгерских туристов. Да и похож он на венгра.

— Когда это было? Число?

— Двадцать третьего июня.

— И вы на следующий же день взяли отгул?

— Да.

— Так, так, — задумчиво произнес Коваль. — А у вас сохранилась эта записка Карла?

— Я сжег ее.

— Жаль.

— Я понимаю, она была бы сейчас в мою пользу. Если бы я знал. Но я вам чистую правду говорю, как перед богом! Все правда. Я не господь, чтоб за чужие грехи крест нести.

«Ну вот, даже в боги зачислил, — рассеянно подумал Коваль. Бывший монах своими показаниями совершил в голове подполковника такой переворот, что он никак не мог прийти в себя. — А что, если все это и в самом деле правда? А что, если показания эти подтвердятся? Тогда можно считать…»

И Коваля охватила жажда деятельности, при которой возникает острое желание ездить, искать, допрашивать, звонить, сопоставлять, проверять, сводить концы с концами, воссоздавая неразрывную логическую цепь событий и выявляя тайные пружины человеческих поступков.

— Ясно, — сказал он Гострюку. — Больше ничего не хотите добавить?.. — Минуту спустя добавил сам: — Ну хорошо. Пока достаточно. Проверим ваши показания, а потом встретимся снова.

— Как же вы проверите? И зачем я только сжег эту записку! Знаете ли, пугливым стал.

— Ничего, проверим. Подпишите протокол допроса. Прочтите, все ли верно записано с ваших слов.

— Какой же это допрос?! Я же сам, безо всякого допроса, дал показания. Добровольно.

— Это будет учтено, — пообещал Коваль, вспоминая, что никакого письма от Локкера в доме Каталин Иллеш при обыске не обнаружено.

После того как конвоир увел Гострюка, подполковник не мог найти себе места. Он звонил в район, разыскивал Вегера, послал дежурного за Эрнстом Шефером и приказал вызвать из Ужгорода таксиста Дыбу.

К тому времени, когда в кабинете появился капитан Вегер в запыленных сапогах, у подполковника уже был намечен конкретный план оперативных действий:

1. Допросить Эрнста Шефера, который мог бы догадаться, что Каталин навестил его бывший шурин. Выяснить его мнение по поводу такой возможности.

2. Еще раз допросить таксиста Дыбу о ночном пассажире, попросить его составить словесный портрет.

3. Установить место захоронения тержерместера Карла Локкера и произвести эксгумацию его останков.

4. Проверить, какие иностранные туристские группы проезжали через Закарпатье с двадцатого по двадцать пятое июня, а также пятнадцатого — шестнадцатого июля.

5. Произвести дополнительный обыск в доме Иллеш (цель — письмо от Карла Локкера).

Своим появлением капитан Вегер прервал составление плана, и они приступили к практическому осуществлению неотложных мер.

5

Уже через полчаса после того, как Коваль допросил бывшего монаха, на ноги был поставлен весь уголовный розыск, судебная экспертиза и в помощь врачу Мигашу был вызван судмедэксперт из Ужгорода.

Капитан Вегер и майор Бублейников устанавливали место погребения Карла Локкера, разыскивали людей, близко знавших начальника жандармского участка, врачей, которые могли запомнить его особые приметы, в частности повреждения костей.

Пока капитан и майор выполняли задания Коваля, сам Дмитрий Иванович, что называется, с пристрастием допрашивал Эрнста Шефера, Тибора Коповски и опять-таки «брата Симеона». На этот раз интересовался только Карлом Локкером.

С Эрнстом Шефером состоялся длинный разговор, в результате которого подозрение, что он — возможный убийца сестры, отпало. Почувствовав опасность, мясник откровенно рассказал о семейной неурядице: оказалось, что он собирался оставить жену и уйти к другой женщине, но гибель Катарин так ошеломила его, что они с Агнессой забыли о раздорах. Женщина, у которой с пятнадцатого на шестнадцатое июля ночевал Шефер, подтвердила его алиби, и вокруг этой троицы все успокоилось, как успокаивается стоячая вода вскоре после того, как в нее бросили камень.

Теперь Эрнст Шефер охотно отвечал на все вопросы Коваля и даже заговорил по-украински, хотя отдельных слов не знал и заменял их то венгерскими, то немецкими.

— У моего бывшего шурина было два перелома костей, — вспоминал он. — В молодости, в драке, кто-то сломал ему переносицу. А в конце сорок второго или в начале сорок третьего года зимой пьяный сержант из дивизии СС, поссорившись с ним в баре, запустил в него стулом и сломал ребро. Я сидел рядом — фольксдойчи имели право посещать те бары, где бывали и «чистые» немцы. Тем более вместе с тержерместером Локкером. И тогда я понял, что полноправные хозяева здесь гитлеровские солдаты, а не свято-стефанское государство. Этот сержант, заметьте — не средний офицер, а простой сержант из обоза — сказал Карлу, чтобы тот поехал на винный склад, открыл его и налил несколько цистерн лучшего вина для солдат дивизии. Карл ответил, что не может этого сделать — нужно разрешение. Тогда сержант вскочил и ударил его стулом. Карл упал. А сержант схватил пистолет, он был совсем пьян, и заорал: «Жалеешь вина для немецкой армии?! Я убью тебя, мадьярская свинья!» Карл тоже что-то крикнул в ответ, но я не слышал что — все вскочили с мест, женщины завизжали, и сержант спрятал пистолет. Через несколько секунд он исчез из бара. Не знаю точно, но ходили слухи, что Карл был тайным агентом гестапо.

— Кто еще, кроме вас, знает об этих переломах костей? — перебил воспоминания Шефера подполковник. — Особенно о случае в баре?

— Тогда все знали. И были довольны. Лично я тоже радовался, что этого пса проучили в его же стае.

— Ну, кто — «все»? Конкретно. Есть сейчас в городе люди, которые могли бы подтвердить ваши слова?

— Есть, наверно. Хотя многие уехали. Да и событий в те годы хватало. И более важных. Ну, спросите моего соседа Коповски.

— А кто его лечил? Какой врач? Он жив?

— Был здесь хирург. Работал при соляном управлении и в суде. Может, и жив. Хотя ему и тогда было за пятьдесят. Не знаю. Я давно его не видел.

— Фамилия?

— Фамилии не помню.

На этом разговор мог бы и закончиться, поскольку Коваль весь был поглощен дальнейшими розысками людей, знавших Карла Локкера, людей, которые могли бы идентифицировать его останки, но старый мясник все еще топтался у порога и не уходил.

— Так вы думаете, что это мог сделать Карл? — вдруг спросил он подполковника. — Что он жив?

Эрнст Шефер с непонятной Ковалю тревогой ждал ответа.

Что мог сказать подполковник? Только то, что розыски и следствие продолжаются, и как только закончатся, он, Эрнст Шефер, узнает результаты.

— А если жив, то может прятаться где-то близко? — все с той же тревогой в голосе продолжал Шефер. — И кто знает, что ему взбредет в голову. Бешеный пес без разбору кусает.

— Вы сегодня сказали, что Каталин сама похоронила мужа, — заметил подполковник. — Как же он может оказаться живым? Из мертвых не воскресают… Или у вас на этот счет есть другие соображения?

Шефер не ответил.

— Кто, кроме Каталин, хоронил его?

— Какие-то могильщики. Каталин нанимала.

— Итак, вашего шурина положили в гроб, засыпали землей, а вы теперь сомневаетесь. Странно!

— Но ведь и вы начали сомневаться. Расспрашиваете, разыскиваете…

— Хотите, я вам открою секрет? Мы это делаем, чтобы убедиться, что мертвые не воскресают.

Подполковник при всей серьезности положения чуть не рассмеялся, увидев, с каким недоуменно-встревоженным лицом мясник попрощался, как осторожно, словно во время тихого часа в больнице, прикрыл за собою дверь.

Тибор Балтазарович Коповски повторил почти то же самое, что Коваль слышал от Шефера. Нужно было срочно найти старого хирурга.

Капитан Вегер и майор Бублейников превзошли самих себя: вскоре перед Ковалем стоял бритоголовый сморщенный старичок.

Начальник уголовного розыска уже успел ознакомить подполковника с прошлым этого человека — бывший частный врач, во время войны — хирург местного госпиталя, судебный эксперт и, наконец, сторож в морге, откуда его уволили, считая душевнобольным: однажды, до белой горячки упившись сливовицей, он целую ночь напролет играл в карты с приподнятыми над столами покойниками и бранил их на всю катушку, когда ему начинало казаться, что кто-то из них мошенничает.

Однако ответы старика свидетельствовали, что он совершенно нормален. Бывший медик долго чесал затылок, что-то припоминал и наконец прошамкал:

— Ребро помню. А вот переносицу… Вы бы что-нибудь полегче спросили — столько времени прошло! А с ребром было, по-моему, иначе. Не было у него перелома. Только трещина… Да, да, трещина. Это когда его какой-то военный обработал. Тогда трещина была, но приличная. Кажется, шестого ребра… Да, именно шестого.

— Шурин его говорил, что перелом. Но, возможно, он ошибся.

— Откуда ему знать?! Что он в этом понимает?! Глупости! Раззвонили по всему городку, что ребро, и все, как попугаи, повторяли. Что они знают! Это только мы, врачи, знаем. Был у меня случай: девушку оперировал — аппендицит. А сорока на хвосте принесла — аборт. Жених бросил, родители отреклись. Мало что люди говорят, вы не слушайте. У этого Локкера была трещина — точно. А что касается переносицы, я не лечил, но, кажется, была и такая травма… Так ему и надо, зверь был, а не человек. Я ему полотенцем ребро стягиваю, чтобы трещина заросла, а он зубами скрежещет и кулаком грозит. А вот был у меня больной с раздробленным тазом, так тот…

Старичок, вероятно, долго бы рассказывал разные истории из своей практики, но Ковалю некогда было это слушать.

Бывший врач поклонился по-стариковски медленно и низко и, продолжая что-то бормотать, собрался уходить. Но Коваль его задержал — взял в машину, в которой ждали Романюк и судмедэксперт из Ужгорода. Капитан Вегер, Бублейников и Тур уже уехали на кладбище, где должны были эксгумировать останки Карла Локкера.

Вскоре стали известны результаты экспертизы: у похороненного под именем Карла Локкера человека были раздроблены при жизни руки и ноги, вероятно, во время допросов в жандармерии, сломаны шейные позвонки. Но кость переносья оказалась целой, ребра тоже…

Теперь у Коваля не оставалось сомнений. Нужно было немедленно переключиться на розыск бывшего жандарма Локкера, который неожиданно «ожил» через столько лет…

А догадывалась ли Каталин, что хоронит чужого человека и первый ее муж — Карл Локкер — жив? Или узнала об этом позже? Ведь, вторично выйдя замуж за Андора Иллеша, Каталин так быстро с ним развелась, а потом она, хорошенькая вдовушка с внушительным приданым, не желала и думать о ком-нибудь другом! Не подал ли ей весть о себе зловещий Карл?

А братец ее, Эрнст Шефер, — знал ли он, что Каталин похоронила не шурина, а одну из его жертв? И не потому ли он побледнел и растерялся на допросе, увидев перстень Карла Локкера? Может быть, сразу понял, кто убийца, и с этой минуты не столько боялся следствия, сколько появления Карла, всегда нагонявшего на него страх и ужас?

Но какие претензии мог иметь к нему Карл Локкер? Разве что как к будущему наследнику сестриного и собственного добра? А что известно об их старых взаимоотношениях — Эрнста Шефера и Карла Локкера?

Если бы Коваль взялся сейчас составлять новую схему, он записал бы десятки вопросов, которые красными светофорами выстраивались на пути расследования и отбрасывали его назад, к нулевому циклу. Казалось, все начинается сначала.

Но некогда заниматься писаниной. Главное — разыскать этого, пока еще условно воскресшего, Карла Локкера. А где и как его искать?

«Нет, — подумалось Ковалю, — чепуха какая-то! Не может отец зверски убить собственную дочь, каким бы он зверем ни был! — Подполковник даже оцепенел от этой мысли. — И зачем, какого черта Локкеру через столько лет понадобилось убивать свою жену, дочь и еще одну девочку?! Невероятно!»

После вскрытия могилы Коваль попросил Бублейникова и Вегера проверить все мелкие происшествия, зарегистрированные в милициях Закарпатья в течение суток с пятнадцатого на шестнадцатое июля. Майор сразу же взялся за дело. Вообще его словно подменили. Получив конкретное задание, он проявлял кипучую энергию.

«По существу, хороший человек, — думал о нем Коваль. — Оперативный, энергичный. Хотя и не без недостатков. Впрочем, у кого из нас их нет? Пожалуй, и ему осточертели бумажки. Именно поэтому, дорвавшись до живого дела, он так горячится…»

После обеда Коваль получил нужные ему сведения.

Бублейников и Вегер лично проверяли каждое происшествие, но ничего интересного не обнаружили: пьяницы, подобранные на улицах и отправленные в вытрезвители, мелкие кражи, хулиганство, семейные скандалы — все это не имело никакого отношения к трагедии семьи Иллеш.

Но, просматривая список, поданный Бублейниковым, подполковник обратил внимание на случай в гостинице «Ужгород», где останавливались венгерские туристы, и начал расспрашивать о нем майора.

— Ничего интересного, — ответил тот. — Гражданка из Киева, некая Татьяна Красовская, двадцати лет, пыталась пробраться в гостиницу через окно, по стене. Была задержана. Доставлена в отделение милиции, нанесла оскорбление действием сержанту — помощнику дежурного. Получила свои пятнадцать суток и завтра будет освобождена.

— А зачем она лазила в гостиницу?

— Дурная голова ногам покоя не дает. Что-то вроде пари, из принципа. Парень там у нее был, артист какой-то. Ее задержали на том самом, третьем этаже, где венгерские туристы ночевали.

— Привезите ее сюда. Времени у нас мало, но с ней все-таки поговорю.

6

— Как ваше имя?

— Таня. Таня Красовская.

— Скажите, пожалуйста, как вы оказались в Ужгороде пятнадцатого июля?

— Меня спрашивали об этом миллион раз. Проездом.

— Надолго останавливались?

— На три дня.

— Где жили?

— У подруги.

— Подруга может это подтвердить?

— Может, но не подтвердит.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь давать вам ее адрес. Если я виновата, с меня и спрашивайте. Целиком и полностью отвечаю за свои поступки, а ее нечего дергать.

— Вот как! Засекреченная, значит, у вас подруга. А куда вы направлялись через Ужгород? Это тоже секрет?

— Почему секрет? Я ехала сюда. На границу.

— А зачем вам граница?

— «Зачем, зачем»… Парень у меня тут служит. Знакомый.

— Жених?

— Не знаю. Видно будет. А вам какое дело? Вот еще сегодня отсижу здесь, а потом поеду куда захочу. Хоть к черту на кулички.

Ковалю трудно было разговаривать с этой девушкой, допрашивать ее, Наташкину ровесницу. И почему она такая колючая? Что за глаза? От мелкой обиды таких глаз не бывает. Скорее в них — устоявшаяся неудовлетворенность собой и окружающими. Девушка молодая, обаятельная, а такая озлобленная, недоверчивая, и это — в каждом взгляде, жесте, движении. Почему? Нет, дело здесь конечно же не в тех пятнадцати сутках, которые она вполне заслужила.

И при всем том надо было вызвать ее на откровенность с человеком, который ее допрашивает.

— Скажите мне, Таня, честно, почему вы ударили сержанта?

— Он оскорбил меня.

— И вы не побоялись поднять руку на представителя власти?

— Я не побоялась ударить плохого человека. Человек, который оскорбляет женщину, не имеет права быть представителем власти. Мне стало обидно и больно даже не оттого, что он сказал мне грязные слова: минутой раньше он учил вежливости какого-то хулигана и тут же нашел возможным оскорбить меня. Неужели я такая, что меня можно всякими словами обзывать? Это ведь и про меня сказано, что человек звучит гордо!

Ковалю понравился Танин ответ. Честный и откровенный!

— Что касается поведения сержанта, мы разберемся. Звание работника милиции, представителя власти, обязывает каждого из нас, от сержанта до генерала, быть сугубо справедливым и интеллигентным. Несмотря на специфику нашей работы. А теперь, Таня, не смогли бы вы рассказать — обстоятельно и точно — о том, что же все-таки случилось в тот вечер. Для меня это очень, вы понимаете, очень важно. Прошу вас, постарайтесь, пожалуйста, вспомнить решительно все — до мельчайших подробностей.

— Я уже рассказывала много раз. Но повторить не трудно, — сказала она уже спокойнее. Видимо, ей понравилось, что подполковник не разговаривает с ней сухим, официальным тоном, а вежливо просит. — В тот день я познакомилась с одним человеком. Зовут его Виталий, он из Москонцерта, на гастроли приехал. Ну, бродили по городу, ели мороженое. Вы, наверно, думаете: вот вертихвостка, парень в армии, а она с артистами развлекается. Нет, это не так. Мне этот Виталий ни к чему. Просто было в тот день как-то тоскливо на душе, а тут хороший человек подвернулся.

«А подруга?» — хотел спросить Коваль, но сдержался, понимая, что нарушит этим свободное течение разговора. Да и не это было сейчас главным.

— Виталий тоже никого в Ужгороде не знал, — говорила тем временем девушка. — Вместе нам было веселее. Но он мне, честно говоря, совсем не нравился. Вечером Виталий пригласил меня к себе в гостиницу. Ужин заказал в номере.

— И вы не побоялись пойти с малознакомым мужчиной в гостиницу?

— А чего мне бояться! Я себя всегда могу защитить! К тому же Виталий был какой-то застенчивый, я даже удивилась, когда узнала, что он — артист, думала, артисты смелее, даже немного нахальные. Правда, потом он оказался не только застенчивым, но еще и трусом и даже предателем. — Коваль уже читал показания Виталия, в которых тот открещивается от Тани, и еле заметно усмехнулся: девушка нравилась ему все больше. — Ну, может быть, он за свою карьеру боялся, — примирительно заметила Таня. — Потом пытался мне туда, в милицию, передачу протолкнуть, но я отказалась. Одним словом, пришли мы в гостиницу поздно, около десяти. Ужин тоже долго не несли. А когда принесли, явилась коридорная и не очень-то вежливо попросила меня убраться. Я не люблю, чтобы со мной разговаривали таким тоном. Просто я ей чем-то не понравилась. Мы с Виталием вышли на улицу. Ну, а дальше вы знаете.

— Знаю. Вы решили вернуться в гостиницу через окно. Назло врагам.

— Назло этой дуре! — Заметив, что подполковник поморщился от такого эпитета, Таня добавила: — Я проголодалась, а там на столе остывал вкусный ужин. Ну и захотелось еще немного посидеть с Виталием. Он интересный собеседник. А по улицам слоняться уже надоело, да и ноги устали.

— Но вы должны были знать, что гостиничные правила обязательны для всех. В одиннадцать нужно уходить, даже если вы в гостях у папы римского.

— Я раньше в гостиницах никогда не бывала и этого не знала.

— Виталий должен был вас предупредить. Он-то уж знал, раз на гастроли ездит.

— Кроме правил, есть еще люди. И я хочу, чтобы меня уважали те, которые требуют, чтобы я уважала их правила. Логично? По-моему, вполне. — Таня умолкла, собираясь с мыслями, бросила на подполковника Коваля пристальный взгляд, и в глазах ее отразилось удивление, словно она неожиданно спросила себя: «А что это я, собственно, откровенничаю с этим милиционером?» Но тут же она взяла себя в руки.

— Так на чем я остановилась?

— На том, что вы решили вернуться.

— Я отправила Виталия вперед и сказала, чтобы он ждал меня в номере. Виталий отговаривал — и он ни в чем не виноват. Разве только в том, что трус.

— Почему же «трус»? Просто умный человек. Я бы на его месте тоже не советовал бы вам лезть в окно.

— Ну, допустим. Значит, я неумная. Я полезла, и меня сняла милиция — какой-то психованный дед снизу заметил и начал вопить как резаный.

— С какого этажа вас сняли?

— С третьего. Вернее, не сняли — сам Виталий втащил меня в окно. Иначе я бы разбилась. Сначала я ошиблась окном, потом растерялась и перепугалась насмерть.

— Ошиблись окном? Вы заглядывали и в другие окна?

— Только в одно. Оно было открыто настежь. А в номере никого не было.

— Это рядом с номером вашего Виталия?

— Да.

— Вы не дошли, так сказать, до своего приятеля или, наоборот, проскочили его окно?

— Не дошла. Это окно ближе к трубе и пожарной лестнице. Как я ошиблась, не пойму! Снизу точно рассчитала, а наверху потеряла ориентацию. Темно было. И в этом окне тоже было темно. Влезла, смотрю — нет никого. Хотела выйти — дверь заперта. Одна дорога — снова на карниз.

— Значит, в номере никого не было?

— Нет, там только чемодан стоял.

— Вы знали, что на этом этаже живут иностранные туристы?

— Нет.

— Ну хорошо, а какой номер был у вашего Виталия? Помните?

— До гроба не забуду! Триста седьмой.

— Как фамилия вашего знакомого?

— Не спросила… Но это можно узнать в гостинице или в милиции… — Таня смущенно улыбнулась: нашла кому советовать, где выяснить фамилию Виталия, — подполковник, наверно, и сам все уже давно знает. Только непонятно, зачем расспрашивает ее?

От этой мысли волна враждебности нахлынула на нее. И чего этому человеку от нее надо, черт возьми?! Допытывается, допытывается, делает вид, что сочувствует, а сам себе на уме. Может быть, Виталий что-то натворил? Хотя, в конце концов, какое ей дело до этого Виталия! И подполковник поболтает и уйдет домой, а она должна еще до завтра здесь торчать. Он ведь ее не выпустит…

— В котором часу это произошло?

Разговаривать не хотелось, но и молчать не смогла. Ответила сухо, едва разжимая губы:

— Что-то около половины двенадцатого.

— Значит, от пожарной лестницы… Так, — Коваль задумался. — Вы не заметили, какой чемодан стоял в номере? Цвет, форма?

— Большой… Импортный, по-моему. Коричневый… Я не очень присматривалась, не до этого было…

— Семен Андреевич, вам небольшое задание. — Отправив Таню, Коваль позвонил в отдел уголовного розыска. — Красовская утверждает, что в номере, куда она по ошибке попала, никого не было. Окно было открыто. Именно это крыло гостиницы занимали иностранцы. Поинтересуйтесь, кто жил в те сутки в номере, который рядом с триста седьмым, — имею в виду номер, что ближе к углу дома, к пожарной лестнице, — выясните, где тот мужчина или женщина находился в половине двенадцатого ночи? Его имя… И еще: какие туристские группы из Венгрии и ФРГ останавливались в гостинице с двадцатых чисел июня до шестнадцатого июля.

— Есть, товарищ подполковник, сделаем в лучшем виде… — ответил Бублейников.

— Вегер вам поможет.

— Капитан имеет для вас новые сведения. Передаю трубку.

— Дмитрий Иванович, только что меня вызывал Ужгород. Очень интересные вещи. Один турист из венгерской группы, что сейчас возвращается домой, сделал заявление о мужчине, в котором узнал беглого военного преступника. Фамилии он не помнит, но по описанию этот мужчина смахивает на «брата Симеона», того самого, что сейчас у нас. Он его тоже называет «Симеоном», а видел его в Киевской лавре.

— Ого-го! — только и смог произнести Коваль. — Все становится на свои места! Иду к вам, Василий Иванович!

VII

После шестнадцатого июля

1

Вернувшись из Ужгорода, Коваль сразу же отправился на Латорицу. Река катилась среди высоких грабов и дубов, над самыми кронами которых пылал закат. Подполковник глянул вниз, и показалось ему, что струится Латорица прямо под ногами, подмывая тяжело нависающий берег. Окрест стояла такая тишина, что слышалось, как плещется быстрая вода.

На спортивной базе «Динамо» не было никого, кроме сторожа Пишты. Старый венгр знал всего несколько украинских слов и никогда не мешал Ковалю. А сейчас он к тому же был увлечен рыбной ловлей.

По врезанным в берег ступеням подполковник спустился к самой воде и, забравшись в лодку, качавшуюся на волнах и привязанную цепью к огромному пню, сел на борт, закурил свой «Беломор» и задумался.

В последние дни испытывал он некое душевное томление, какую-то неясную тревогу. И сегодня, удивив всех, он неожиданно сбежал сюда, чтобы собраться с мыслями. Майор Бублейников не знал, как отнестись к этой «фантазии». Он, правда, уже немного привык к неожиданностям, которыми щедро одаривал его Коваль, но все-таки не мог понять, как можно бросить все в самом разгаре. Тур, узнав, что Коваль махнул на спортивную базу, только и сказал: «Что ж, оттуда — прямая дорога на пенсию!» Но больше, чем они, смущен был Вегер. Если покидает поле боя командир, что остается делать солдатам?

Отправляясь на реку, Дмитрий Иванович не рассчитывал на то, что его волнения рассеются среди шелеста листвы и плеска волн. Ему просто-напросто необходимо было побыть в одиночестве, как он говорил, «замкнуться на себя». Потому что пробил час. И даже Наташку не взял с собой, как она ни просила его об этом.

Вспомнив о дочери, Коваль снова возвратился к мыслям, от которых он не раз пытался отмахнуться, — о семье, о Ружене. Наташка все время говорит, что ему надо жениться. Добродушно улыбается, рассказывая о звонках Ружены. Наверно, потому что пока воспринимает все это как блажь старого отца, к которой можно относиться спокойно. Но что она скажет, если Ружена появится в их доме?

Время шло. От неустанного бега реки, которая, казалось, куда-то несла и его вместе с лодкой, ему становилось легче на душе. Сдержанное течение Латорицы снимало усталость и восстанавливало силы.

Впрочем, кратковременная депрессия не очень беспокоила подполковника. Он уже узнавал знакомые признаки этой душевной усталости и верил, что она преходяща. И главное, такая отрешенность от мелких конкретных дел — от собирания вещественных доказательств, от разговоров с подозреваемыми и свидетелями — появлялась у Коваля только тогда, когда назревала разгадка тайны. Так надоело копаться в деле, присовокуплять одну подробность к другой, что уже хотелось все это забыть, и манила природа — то ли свой садик, то ли речка, то ли лес, — он ощущал: вот-вот молнией озарения блеснет ответ на все вопросы.

Хотя Длинный с Клоуном, монах Симеон и Эрнст Шефер словно отошли, отодвинулись куда-то, но мозг подполковника продолжал напряженно и мучительно работать над тем, что не удалось понять и решить сразу. Быть может, затем и ушел он от внешних раздражителей, чтобы оградить себя от все возникающих новых вопросов, пока не будет найден ответ на уже поставленные.

Полноводная Латорица все гнала и мчала свои воды вперед и вперед. В этом вечном движении было что-то окрыляюще величественное. И Коваля все сильнее охватывало чувство душевного спокойствия. Он ощутил, что убийство семьи Иллеш вот-вот будет раскрыто, его отношения с Руженой стабилизируются и все треволнения канут в прошлое. В конце концов, время целительно, и что там значат будничная суета, все мелкие заботы по сравнению с этим неугомонным движением, с таким вот победоносным течением бессмертной реки, которая столько повидала на своем веку и могла бы многое рассказать об исконной борьбе добра и зла на землях и просторах, по которым гуляет она, позванивая голубыми волнами, с незапамятных времен.

Глядя на Латорицу, вспомнил Коваль и Ворсклу — реку своего детства, отрочества и юности. Нимало не похожие — спокойная в обрамлении золотых песков и зеленых лесов Ворскла и своевольная, быстрая и илистая Латорица, — они все же казались ему сестрами.

Дмитрий Иванович вспомнил свою жену, и ему вдруг почудилось, что Зина не умерла, не исчезла бесследно, а душа ее стала душою Ворсклы, на берегах которой они оба выросли, — ласковой и теплой в затонах, искрящейся на плесах, голубою под небом, или, может быть, обернулась белой березкою в роще или зеленой веткой над водой, красной калиной или шелковой муравушкой.

Ах, как же далеко родная Ворскла и как далеко его Зина — не вернешь, не догонишь!

Прошло с полчаса, а подполковник все сидел и сидел над рекою. Солнце спряталось за лесом, и уже не только крутой правый берег, но и луг подернуло сумеречной сенью.

Дмитрий Иванович ощутил на себе чей-то взгляд. Поднял глаза и увидел: стоит у самой воды человек.

— Коваль-бачи! Здравствуй!

Подполковник узнал сторожа.

— Здравствуй, Пишта! Хорошо, что ты здесь.

— Коваль-бачи! — Венгр блеснул не по возрасту белоснежными зубами. — Рыба!

Подполковник подтянул лодку к берегу и поднялся по обрыву наверх. Взял у Пишты узенькую капроновую сетку с маленькими ячейками.

— Разве можно ловить такой сеткой!

— Нем ту дом,[5] — покачал головою венгр.

Коваль как мог пытался объяснить, что такая сетка истребляет мальков. Пишта тоже жестикулировал — разводил руки, показывал на луг, где тускло мерцали мелкие, поросшие травой озерца. И Коваль понял, что старик собирался ловить этой сеткой живца.

Затем, несмотря на поздний час, Пишта вытащил из кармана колоду карт, вопросительно посмотрел на подполковника.

— Ту дом, ту дом![6] — кивнул Коваль. — Ладно. Два-три кона, — показал он на пальцах. — Не больше.

Беда с этими картами! Когда кто-нибудь из сослуживцев узнавал, что Коваль ни с того ни с сего может засесть за карты и играть в «подкидного», это вызывало недоумение. Ведь даже не преферанс, кинг или какая-нибудь другая более или менее интеллектуальная игра, а самый что ни на есть обыкновенный «дурак», в которого режутся замусоленными картами в электричках, на пляжах. Шерлок Холмс играл на скрипке, инспектор Мегрэ коллекционировал трубки, Эркиль Пуаро…

Ну хорошо, если уж не игра на скрипке, то хотя бы шахматы или собирание спичечных этикеток или почтовых марок, а то — «дурак»!

«Кто-то придумал, что я великий мудрец, — улыбаясь, отвечал на это Коваль. — Вот и хочется иной раз побыть хоть немного дураком. Для равновесия».

— Ладно, Пишта, — повторил Коваль. — Сыграем.

— Ту дом! — засмеялся довольный сторож, еще раз обнажив свои белые зубы, и они пошли по дорожке, посыпанной кирпичной крошкой, к домику, стоявшему в каких-то пятидесяти шагах от берега.

Коваль проигрывал. Пишта, поблескивая глазами, ловко орудовал картами, вынуждая подполковника держать в руках едва ли не полколоды.

А тот меньше всего думал об игре. Мысли Коваля бурлили словно воды Латорицы, то набегая друг на друга, то перепрыгивая с пятого на десятое.

Как там Наташка? Уехала ли она на турбазу? Ее туда сейчас, кажется, уже не тянет. Потому и просилась на Латорицу. Девушки, с которыми она дружит, уже уехали.

Славный парень у Антоновых — Геннадий. И имя хорошее. А она к нему равнодушна. Она вообще равнодушна к парням. Хорошо это или плохо?

А что же у них получилось с Валентином Субботой? Уж не поссорились ли? Он — тоже парень неплохой. Правда, немного суховат и начетчик. А как Суббота держится в обществе сверстников? Неужели и там не обходится без прокурорских интонаций?

Ковалю вспомнилось, как объяснял он молодому следователю Субботе, когда работали над делом об убийстве репатрианта из Канады, свою «теорию жертвы».

Да, да… Жертва — тоже соучастник. Не только объект действия. И от человека, который стал жертвой, тоже многое зависит. Иногда своим поведением жертва провоцирует преступление.

А как нахмурился следователь Тур, когда он высказал эту мысль здесь! Туру, так же как Субботе, наверно, кажется, что право на теоретические рассуждения имеют только следователи, а оперативные работники — это сыщики, исполнители, чернорабочие, которые существуют только для того, чтобы держать на своих плечах величественный храм следствия.

Они чем-то похожи, Суббота и этот Тур. Только Суббота моложе и не такой самоуверенный. Но и Суббота никак не мог понять, что порой жертва сама создает условия для преступления, благоприятствуя и содействуя нависающей над ней трагедии.

Конечно, нельзя осуждать женщину за то, что она в летнюю жару не закрыла на ночь окно, через которое пробрался в дом убийца. Дело милиции оберегать ее покой, пусть человек и ночью дышит свежим воздухом.

Но вот Каталин Иллеш узнала от «брата Симеона» (если верить монаху), что первый ее муж, военный преступник Локкер, способный на все, жив, и не сообщила об этом властям. Получила от Карла письмо и спрятала его, даже сожгла. Оперативные работники и эксперты только пепел нашли в печи, к тому же перемешанный палкой.

Что же было в этом письме и зачем она его сожгла? Да… зачем, зачем, зачем?.. А не может ли быть, что она и раньше знала, что Карл жив? Но почему она должна была бежать в милицию? И почему это должно быть поставлено ей в упрек? Какая здесь связь с убийством? Никакой!.. Никакой, никакой…

Даже по его, Коваля, «теории жертвы». Впрочем, это не только его теория. Теперь криминологи специально изучают личность потерпевшего. Даже новая отрасль юридической науки создана — виктимология, изучающая психологию человека, который своим поведением содействовал преступлению.

Да и разве Каталин погибла потому, что спрятала письмо своего первого мужа? Разве от этого можно погибнуть?

Мысли Коваля затерялись в причудливых лабиринтах ассоциаций, переплелись, перепутались. Возникали и улетучивались странные сопоставления, парадоксальные аналогии.

Рассуждать об убийстве больше не хотелось. Подполковник отогнал назойливые как мухи, вопросы и попытался сосредоточиться на картах.

— Пишта, вы воевали? — неожиданно для самого себя спросил он партнера.

Старик понял его, насторожился, зажал карты в кулаке.

— Нет, — ответил он после паузы. — Не успел, Коваль-бачи. Загнали меня в левенты, учили стрелять, но потом отставку дали. — Он перевел взгляд на скрюченные пальцы левой руки. — Покалечился.

По ассоциации вспомнился Ковалю старший сержант милиции Дмитрий Пичкарь, во время войны — разведчик-радист, по прозвищу Икар, о котором легенды рассказывают в Закарпатье. Этот горный край производил глубокое впечатление многими неожиданными особенностями. Соседствовало здесь старое и новое, традиции и старинные обычаи уживались с архисовременными; устоявшиеся взгляды уступали место понятиям совершенно иным, исчезла национальная вражда, раздувавшаяся когда-то всякими господами и их прихвостнями. И лишь кое-где старое внезапно ощеривалось из глубокого подполья.

Ковалю снова вспомнились и брат Каталин, Эрнст Шефер, и цыган Казанок, и арестованные Длинный и Клоун, и само убийство вдовы Иллеш и ее дочерей, которое тоже было звериным оскалом прошлого. А почему ему так кажется? Какова связь сегодняшней трагедии с далеким прошлым этого края?

Почему? Да потому, что он вспомнил о войне, о разведчике-радисте Пичкаре, вспомнил историю этого многострадального уголка украинской земли и о том, как хозяйничали здесь не только такие, как граф Шенборн или швейцарско-французская фирма «Латорица» вкупе с венгерскими и итальянскими банками, но и господа средней руки, вроде всяких там Локкеров или Шеферов.

Потому вспомнил, что искал убийцу. А убийцу не найти, не изучив жизни самой жертвы и тех, кто ее окружал. И не только в день убийства, а много раньше: такая трагедия не разыгрывается случайно, она созревает долго, и корни ее нужно искать глубоко.

Подполковнику вдруг показалось, что он уже ухватил жар-птицу, на которую накинул сеть, и что он уже знает то, до чего докапывался столько времени! Но нет… Коваль обвел взглядом комнату и словно впервые увидел Пишту. Сторож заметил, что подполковник задумался, забыл о картах, и поэтому сидел тихо, не перебивая его мыслей.

— Ну, Пишта, что же это мы? — улыбнулся Коваль. — Давай. Твой ход.

Они снова вошли в игру, Дмитрий Иванович играл совсем вяло, делая ошибку за ошибкой.

Хорошо, что у него такие помощники, как Романюк, Вегер. Без местных работников не обойтись. Разве смог бы он разобраться в личности Шефера, если бы не Василий Иванович! А его разговоры с Маркелом Казанком!

Коваль посмотрел на Пишту, который принялся снова сдавать карты, и подумал, что на этой земле рядом жили разрозненные, разделенные войной люди: если бы не инвалидность, этот симпатичный венгр был бы солдатом и как гонвед, возможно, охотился бы за своим братом Дмитрием Пичкарем.

— Да, — сказал подполковник, беря карты. — Были у вас тут дела…

И опять невольно всплыла мысль о Каталин. Вот он осуждает ее. А разве это гуманно — обвинять потерпевшего, в данном случае погибшего человека?

Вполне гуманно, потому что, пропагандируя это обвинение, можно предупредить других. Чтобы они остерегались, берегли себя и не оставляли преступнику лишних шансов.

Правда, в данном случае эти его рассуждения справедливы, только если верить словам «брата Симеона». Если верить заявлению монаха, что он привез Каталин письмо от Карла.

А если этого не было? Не найдены ведь ни письмо к Каталин, ни записка, адресованная монаху.

И кто же этот турист, передавший в Лавре письмо Гострюку? Не Имре ли Хорват, в номер которого случайно попала Таня Красовская?

Коваль вспомнил утренний телефонный разговор с переводчиком туристской группы.

«Пятнадцатого июля по дороге на Киев вы разместили людей в этой гостинице?» — «Да». — «В номере триста девять ночевал Имре Хорват?» — «Да». — «А не могли бы вы припомнить, где он был приблизительно в половине двенадцатого ночи?» — «В своем номере». — «Вы это знаете точно?» — «Абсолютно точно. В десять или одиннадцать лег спать. У него болел зуб, и я дал ему снотворное». — «Спасибо, — сказал Коваль. — Разговор этот пусть останется между нами».

«Говорит, что у Хорвата болели зубы. Он принял снотворное и просил не беспокоить его до утра», — объяснил Коваль Вегеру и положил трубку.

«Как же он мог незаметно выйти из гостиницы?»

«А труба, пожарная лестница и открытое окно? Это путь не только для экзальтированных девушек…»

«Тьфу, какая чепуха в голову лезет! — встрепенулся Коваль, когда ему показалось, что черный трефовый король на карте насмешливо ему подмигнул. — Этот Имре Хорват совершенно ни при чем. Даже если он где-то шатался всю ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля. Ведь неизвестный турист из Венгрии привез «брату Симеону» письмо от Карла на три недели раньше — двадцать третьего июня!»

И мысли Коваля возвратились к исходной точке, чтобы начать новый круг.

Он снова вспомнил жертву преступления, погибшую Каталин, ее дочерей, и снова потянулись вереницей все те же самые вопросы.

Почему Каталин скрывала то, что Карл Локкер жив и объявился? Зачем сожгла письмо?

Но почему, собственно, она должна была сообщать?

Какое это имеет отношение к факту убийства?

Никакого!

Трефовый король нагло усмехнулся прямо в лицо подполковнику.

И вдруг Коваля словно током ударило, он вздрогнул всем телом, пальцы похолодели: о н у ж е з н а л, о н у ж е в с е з н а л! И кто ехал из Ужгорода с таксистом Дыбой, и кто ушел ночью из своего номера в гостинице, и кто такой Имре Хорват!

«Что за чертовщина!» — Дмитрий Иванович поднял изумленный взгляд на Пишту. У Коваля было такое ощущение, будто бы кто-то нашептывает ему все это прямо в ухо.

Нет, Пишта ничего не мог сказать, он только уставился на уважаемого подполковника милиции, по лицу которого словно пробежал луч прожектора и в глазах которого сразу засветились и радость, и сомнение, и растерянность.

Сторож смотрел в самую душу, и Коваль на мгновение прикрыл веки. Ему все еще казалось, что он явственно слышит чей-то голос, к тому же очень знакомый. Очень похожий на его собственный.

Когда он снова открыл глаза, Пишта увидел, что растерянности в них уже нет.

Резким движением швырнув карты на стол, Коваль бросился в коридор. Минуту спустя вернулся обратно и вырос над Пиштой.

— Телефон не работает, черт возьми! Ту дом? Где здесь поблизости есть телефон? Скорее! — И, пытаясь объясниться со стариком, Коваль повертел указательным пальцем возле уха.

«Черт меня дернул забраться сюда! А тут еще и телефон! Одно к одному!»

Сторож испуганно смотрел на подполковника, не понимая, что случилось и почему он так неожиданно вскочил. Наконец Ковалю удалось с большим трудом растолковать ему, что нужно.

— Телефон! — Пишта закивал головой. — Надо ехать в Геевцы или на Добронь. Километров семь-восемь. Там почта, телефон.

— А ближе? Сельсовет, правление колхоза?

Сторож не знал, как объяснить подполковнику, что в правлении колхоза, которое находится в маленьком селе (отсюда километра четыре) сейчас никого не найти. Да и вообще, не зная венгерского языка, Коваль-бачи вряд ли чего-нибудь добьется.

Подполковник нетерпеливо взглянул на часы. Через пятьдесят минут поезд с туристами пересечет границу…

— У тебя есть велосипед, Пишта?

— О, велосипед! Да. Велосипед есть.

Они вышли во двор, и Пишта, наскоро подкачав камеры на стареньком, чиненом-перечиненом велосипеде, подвел его к Ковалю, как доброго коня былинному молодцу. Коваль положил руку на седло и усомнился, выдержит ли его такая «антилопа-гну». Да и не разучился ли он ездить ночью, да еще полевыми дорогами?

Все-таки вывел велосипед из рощи. В поле было немного виднее от пробившегося сквозь тучи лунного света.

Пишта показал рукою на косогор, по которому тянулась насыпь. Как мог рассказал, что ехать надо вдоль насыпи, лугом, потом пересечь ее и свернуть налево, на полевую дорогу между табачными плантациями: она-то и выведет к правлению колхоза.

Ковалю было достаточно того, что уловил он из жестов венгра. Отчаянно нажимая на педали, он помчался в ночь.

Дорога стала едва видна. Насыпь, вдоль которой шла луговая тропинка, нависала черной громадой. Тропинка то устремлялась вверх, то исчезала в оврагах, вынуждая подполковника судорожно сжимать руль. Жалкий велосипедишко поскрипывал под ним. Коваль быстро преодолел крутой подъем и очутился на широкой — кочковатой и ухабистой — дороге.

То, что было неожиданным озарением во время игры в карты с Пиштой, теперь, после того, как ум воспринял интуитивную догадку, проанализировал ее и одобрил, стало твердым убеждением. Коваль поставил это убеждение на место недостающего звена, и цепь расследования замкнулась. Теперь оставалось одно: успеть задержать убийцу!

А ехать становилось все труднее. Давало себя знать отсутствие тренировки. Когда он ездил на велосипеде? Охо-хо! Еще мальчишкой! На тяжелом «Харькове», выпрошенном у товарища. Тогда быстро гонял над Ворсклою и казался себе птицей, взлетающей в небо. А теперь и ноги уже не те, и сердце…

Велосипед трясло на неровной дороге как в лихорадке. Переднее колесо то проваливалось в выбоину, то наезжало на бугорок, и тогда Ковалю приходилось делать отчаянные усилия, чтобы удержаться в седле. В конце концов, он наскочил на камень, и камера переднего колеса лопнула.

Некоторое время, пока позволяло сердце, он бежал, спотыкаясь и тяжело дыша, но вскоре вынужден был замедлить шаг. Ноги устали. Но он шел и шел под темным небом, шел упрямо, время от времени все еще делая попытки снова перейти на бег, пока далекие огоньки не превратились в электрические фонари.

Он очутился перед высоким домом, освещенным снаружи. По вывеске над дверью удостоверился, что это правление колхоза. С трудом нашел и разбудил сторожа, который-крепко спал, закутавшись в овчину.

Номера коммутатора погранзаставы Коваль не знал. Позвонил Антонову на квартиру.

— Виталий, — быстро проговорил он, когда Антонов подошел к телефону. — В любую минуту он может уйти через границу.

Полковник Антонов, у которого за время его пограничной службы выработалась способность мгновенно, даже спросонья реагировать на боевую тревогу, сразу понял Коваля.

Он только спросил:

— Наш или чужой?

— Чужой, — ответил подполковник. — Турист.

— Ясно.

— Не знаю, — добавил Коваль, — как он пойдет: с визой через контрольно-пропускной или нарушит границу… — И, уже переведя дыхание, закончил: — У него чуть приплюснутый нос, имеет документы на имя венгра Имре Хорвата.

— Сейчас объявим боевую тревогу, — коротко резюмировал Антонов.

После этого Дмитрий Иванович позвонил дежурному по управлению внутренних дел и попросил немедленно прислать за ним машину.

2

Имре Хорват открыл дверь вагона. Теплый ветерок ворвался в тамбур. Но все равно воздуха ему не хватало. Наверно, от волнения.

Во время ужина он поймал на себе внимательный взгляд переводчика. У того нос не дорос, чтобы такого матерого волка, как он, обвести вокруг пальца. Слишком долгим был взгляд. Имре понял, что им заинтересовались…

А как резко ответил ему Лайош, когда он посоветовал и в Ужгороде не заявлять о сотруднике Лавры: «Гуманизм? Гуманизм как раз и требует покарать военных преступников!» И, поговорив с переводчиком, Лайош позвонил в милицию.

За «брата Симеона» Хорват не боялся. Монах помогал гонведам «витязя» Салаши и, кроме того, прятал офицеров СС, когда пришли красные, но все это так и не было доказано на суде. Да и вообще, какое ему, в конце концов, дело до какого-то монаха! Но если милиция возьмется за старика, то исчезнет выдуманный Имре Хорват и снова появится Карл Локкер, жандармский фельдфебель, деятель фольксбунда — союза венгерских фольксдойчей, с которым у местных венгров, а особенно украинцев — старые счеты.

Вот в чем беда…

Хорват жадно вдохнул свежий воздух, вперил взгляд в темноту. Сердце охватил холодок — знакомое ощущение, когда надо немедленно действовать.

Нет, он еще не стар!

Всегда умел чувствовать опасность и своевременно выскальзывать из вражеских рук. Разве не ушел он отсюда, когда советские бойцы были уже в Хусте, Долгом, Сваляве, а партизаны подошли к Мукачеву? В последний день золотого октября волчьими тропами бежал он в Венгрию. И новая граница надолго отрезала его от семьи.

От семьи? Семьи нет. А значит, и не было!..

Далеко впереди, за поворотом, засветилась, зарделась земля. Значит, скоро станция. Поезд замедлил ход, вагон мягко закачало.

Имре увидел голову поезда, цепочку освещенных вагонов, в которых пассажиры укладывались спать, представил себе, как ждут его красные жандармы на станции Чоп, как радостно предвкушают его арест. Подчиняясь внезапному внутреннему приказу, спустился на нижнюю ступеньку вагона…

Он упал на твердые комья земли, вспаханной вдоль полотна железой дороги. Вагоны вместе с пассажирами проплыли над ним, стегая его батогами света.

Где-то там сидит этот кретин Лайош Сабо, из-за которого он должен теперь волком пробираться через границу. Встретился бы он ему сейчас в поле или в горах!

В том же купе остался и его чемодан, плащ, пиджак с документами на имя Имре Хорвата. Да, Имре Хорвата уже нет, Имре кончился, теперь он снова стал самим собой — Карлом Локкером.

Когда Карл Локкер поднялся на ноги, поезд уже исчез в темноте. Ныло ушибленное колено, но это была мелочь, — ускоряя шаг, бывший тержерместер двинулся прочь от железной дороги, подальше от села, мерцавшего огнями вдали, в ту сторону, где царил мрак, лишь кое-где рассеивавшийся слабым сиянием луны.

Несмотря на темноту, Карл хорошо ориентировался на местности. Не пропала у него способность видеть ночью, выработанная еще когда охотился он на коммунистов и на всех тех, кого считал врагами свято-стефанского государства и немецкого национал-социализма.

Да и всю эту землю над Латорицей знал он как свои пять пальцев. Он любил ее, и она снилась ему в изгнании тысячу раз. Но снилась как хозяину, а не как жалкому пришельцу, затравленному волку, который прячется и спасается бегством.

Вот сейчас пересечет он поле, пройдет через лесок, а дальше — Латорица, которую нужно переплыть, чтобы выйти к Тиссе, на границу.

Локкер оглянулся на огни далекого села. Они стали меньше и уже почти растаяли во мраке.

И тогда он вспомнил другое село над Латорицей. Село, где находился его жандармский участок. Наверно, оно и сейчас светится по ночам, а когда-то не играло яркими огнями — только в казарме не гасили света, горел огонек в доме нотариуса да у священника… Да еще, правда, в усадьбе богатого коммерсанта Бергера.

Бывший тержерместер отчетливо представил себе толстенького Карла Бергера и его сухую как жердь Эстер. Ну что ему сейчас до того еврея, отправленного в концлагерь?!

Локкер шел, спотыкаясь, и никак не мог попасть в лесок, за которым должна была показаться Латорица. Глаза его напряженно всматривались в темную даль, но не видели ничего, кроме стены мрака.

Первый лихорадочный порыв рассеялся. Он, Карл, сбежал из поезда, как будто именно в поезде была наибольшая опасность, и теперь, по прошествии какого-то времени, чувствовал такую усталость, что вынужден был опуститься на землю.

Острая стерня колола ноги, но беглец не обращал на это внимания. Он устал, чертовски устал, и больше всего оттого, что должен был столько дней улыбаться Терезе, разговаривать с Лайошем, то есть иметь дело с ненавистными ему людьми.

Когда он оставался наедине с самим собой, хотелось волком выть. Уйти далеко в горы или в поле и завыть горько, скорбно, протяжно, проклиная свою судьбу, которая столько лет манила и звала, а теперь, на старости лет, выгнала на этот луг и на эти кочки. Карл ощутил себя опустошенным, и ему до слез стало жаль самого себя.

Но он не имел права долго сидеть, время работало не на него. Снова вскочил и побрел в ночь. Нет, поймать себя он не даст. Сердце его сжала холодная злость, голова прояснилась. Никому не позволит он торжествовать над собой. Даже смерти. Он сам привык торжествовать над жизнями и смертями людей. Сколько было таких вдохновенных минут, когда ощущал он себя равным едва ли не самому господу богу!.. И здесь, в Закарпатье, и когда сбежал в Венгрию!

И снова вспомнил он Бергера.

…Было ясное и теплое апрельское утро. Цвела вишня и красная японская черешня — сакура. Воздух был напоен медом, и дышалось удивительно легко.

Он — главный старшина жандармского участка Карл Локкер — вместе с унтером СС быстро шел селом.

В тот день жандармерия, полиция и расквартированные в округе войска СС вывозили евреев, чье недвижимое имущество по закону тридцать девятого года давно было описано и оценено: каждый хольд земли, каждое дерево в лесу, все промышленные и торговые строения. Дошла очередь и до подвалов с бочками домашнего вина, всякого рода пристроек, скота и домашних вещей.

Война уже подкатывалась к Карпатам, советские войска стояли за горными хребтами. Гитлер прогнал немощного Хорти, и власть захватил решительный Салаши. В Фельвидейк, в Прикарпатье, пришли наконец эсэсовские войска…

В то далекое утро село купалось в ярком солнце. Над горами еще клубились туманы, а в долине был уже высвечен каждый лепесток. Было тихо. Чисто убранные к пасхе пустые улицы просматривались из конца в конец. На всех перекрестках стояли жандармы и солдаты с пулеметами — евреям было запрещено покидать дома.

Унтер СС пошел к посту, находившемуся в центре села, а Карл Локкер отправился в усадьбу Бергера.

Старик сидел в гостиной, и лицо его было черней земли. Он только глянул на гостя и опустил голову. Тержерместер сел напротив него и какое-то мгновение молчал. В комнату бесшумно, словно тень, вплыла госпожа Эстер. Локкеру припомнилось, как при чехах богатый Бергер скупо дарил ему взгляд.

Весной тридцать восьмого года отец Карла, Йоганн Локкер, тайно послал сына через границу в Венгрию, чтобы он вступил там в отряд собадчопатошей — вольных стрелков, которые намеревались отобрать у чехов и отдать свято-стефанскому государству Карпатскую Русь.

Чехов семья Локкеров ненавидела больше всех на свете. Если бы на Карпатской Руси хозяйничали венгерские помещики, Локкеры имели бы и землю, и положение в обществе. Недаром ведь старый Йоганн в первую мировую войну хорошо воевал против русских в составе австро-венгерской армии и был награжден большой и малой серебряными медалями, дававшими звание «витязя» и землю.

Но для чехов все его заслуги не стоили и кроны, и ему оставалось только проклинать Трианонский договор, по которому пришло на Карпатскую Русь чешское правление.

В Будапеште Карл задержался недолго. Вместе с несколькими — такими же, как он сам, террористами — тайными посланцами венгерского министра Козми, одетый в специальный комбинезон и баскскую шапку, которая делала собадчопатошей похожими на горных медведей, ночью вернулся через границу обратно.

В лесу между Мукачевом и Береговым чешские войска разгромили их отряды, и Карлу пришлось отсиживаться в схронах, довольствуясь мелкими диверсиями. Но еще не опала с буков и дубов горячая листва, как Гитлер помог венгерским фашистам оккупировать Карпатскую Русь.

Старый Локкер получил полсотни хольдов плодородной земли, а Карл вышел из лесу и сменил медвежью шапку и истрепанный комбинезон на кивер с петушиными перьями и зеленый жандармский мундир.

После тридцать девятого года, когда еще Хорти издал закон против евреев, самые богатые из них стали брать себе «штроуманов» — компаньонов, которые могли бы дать предприятию венгерское имя и, таким образом, спасти его от конфискации. Карл Бергер нашел общий язык с Йоганном Локкером, и оптовый склад смешанных товаров обрел полуфиктивного венгерского владельца. Тогда Бергер не только стал отвечать на приветствия сына своего компаньона, но даже первым ему кланяться.

Тем временем, благодаря своему жандармскому рвению и отцовским связям, Карлу удалось добиться звания тержерместера.

После тридцать девятого года Бергер окончательно потерял свой высокомерный вид. И в то апрельское утро, когда тержерместер Локкер зашел на его усадьбу, он совсем уже не был похож на Бергера.

«У вас есть только один способ спастись, — сказал ему тержерместер. — Откупиться. У богатых людей всегда остается лишний шанс». Старый Бергер молчал. Локкер добавил: «И всего несколько минут на размышление…»

Бергер продолжал молчать. Карл решительно поднялся:

«Только потому, что мой отец был вашим компаньоном, я готов спасти вас. Я очень рискую, но если вы сейчас отдадите мне золото и ценности из ваших тайников, в Мукачево вас с Эстер посадят не в спецэшелон, а в обычный поезд и вручат заграничные паспорта».

Карл Бергер молчал как мертвый, а костлявая Эстер не сводила с него страшных черных глаз. Тержерместеру пришлось продолжить свой монолог:

«Мы знаем, что у вас есть золото и ценности, через час мы перевернем здесь все вверх ногами и найдем».

С каким наслаждением Карл Локкер дал бы волю рукам! Но он не мог поднимать шума, иначе ценности Бергера, на которые он уже давно точил зубы, заберут эсэсовцы. Нет, надо было взять золото тихо. Это был для него единственный шанс сразу разбогатеть.

«У вас нет другого выхода, господин Бергер, потому что перед посадкой золото, включая перстни и часы, реквизируется. Впрочем, перстни и часы можете взять с собой», — Локкер подумал, что будет подозрительно, если у старого коммерсанта не окажется ничего.

В конце концов Бергер открыл рот…

…Вдруг бывший тержерместер вдрогнул и инстинктивно прыгнул в сторону. Заяц, которого он, видимо, разбудил, выскочил из-под куста и мгновенно исчез в темноте, а Карл еще несколько секунд стоял, словно одеревеневший. Потом сплюнул в сердцах и двинулся дальше по ночному полю…

О золоте Бергера пронюхали в Ужгороде, и начальник жандармерии приказал провести следствие. Старого Бергера допрашивали в лагере. С Карлом Локкером дважды беседовал чин из следственного отдела, и тержерместер торжественно клялся, что впервые слышит об этом проклятом золоте.

Начальнику участка угрожала как минимум отправка на фронт, в полевую жандармерию. Но фронт тем временем приближался. Тогда, не ожидая конца расследования своего дела в ужгородской жандармерии, он внезапно исчез из Закарпатья, словно испарился.

Перед этим он до смерти избил в лесу какого-то венгра и, изуродовав ему лицо, повесил труп в своем мундире. Так исчез тержерместер Карл Локкер, а в Венгрии после военной неразберихи появился скромный служащий Имре Хорват. Для всех и даже для собственной жены, которая одна знала, где было спрятано золото Бергера…

Катарин! Бедная Катарин! Куда она девалась — его прежняя Катарин! Эта, что отреклась от него и ограбила его, была чужой. Где же та, настоящая?..

Карлу Локкеру не хотелось вспоминать недавнее, но оно само вставало перед глазами.

Молодой, привлекательной Катарин (к такой он стремился, рискуя быть узнанным) уже не было. А эту старую женщину, которой накинул на шею петлю, он видел впервые в жизни, и лица ее он не запомнил.

Боль, пронзившая сердце, когда Катарин сказала, что дочь не знает и не хочет его знать, что она выросла, как все здешние дети, и никуда с ним не поедет, была острее, чем от удара ножа. Он понял, что все в жизни проиграно, и только смог спросить:

«А тайник, Като? Ты давно была в лесу? Ты сберегла наше золото?»

Нет, она не была, ничего не знает и не хочет знать об этом чужом золоте.

И когда Карл потребовал, чтобы она взяла лопату и пошла с ним в лес, потому что он уже точно не помнит, где выкопал ту яму, она отказалась, так же, как за минуту до этого отказалась от него самого.

И Карл почувствовал, как нарастает в нем гнев — тот подсознательный гнев, когда кажется, что в глубине души появилась туча, и она все увеличивается, распирает грудь и душит. И когда уже нет сил ее сдерживать, когда захлебываешься черным туманом, тогда уже ломаешь, крушишь, уничтожаешь все, что вызвало этот твой гнев.

Он крикнул ей в лицо: «Ты украла мой клад! Дядьке своему отдала, чтобы задобрить коммунистов, чтобы простили тебе меня!»

Даже не слышал, что ответила Катарин. Последняя надежда рассеялась, и вспыхнула ненависть к этой старой ведьме, в которую превратилась его Катарин, вспыхнула, разгорелась и заслонила весь свет. Пронеслось в голове: «Она ведь и милицию может позвать!»

И, уже не владея собой, отодвинув тарелку с ветчиной и домашней колбасой, встал и зашагал по комнате. Оказавшись за спиной Катарин, мгновенно схватил с подоконника кожаный пояс, накинул жене на шею и локтем сбросил лампу со стола.

Нет, не он это был и не он это сделал! Что-то сильнее его придало рукам железную хватку и огромную силу, потом толкнуло с ножом в спальню…

Он знал это чувство…

…Карательную команду, в которой он был, доставили к месту расстрела, когда первая уже устала. Над яром, где были вырыты ямы, стоял душераздирающий плач и стон — кричали раздетые женщины и дети. Их поливали свинцом из автоматов. Детей живыми бросали в ямы…

Даже его потрясла эта картина. Но беззащитность жертв, запах человеческой крови, всеобщее озверение — все это мгновенно затуманило сознание.

Ощутив, как черная туча окутывает мозг, он вскинул автомат и, уперев его в живот, тоже яростно застрочил, не разбирая, в кого стреляет — в женщин, в детей — все равно!..

Так было и этой ночью. Только потом понял, что убил свою Еву.

Хотя в тот момент ему некогда было разбираться, нужно было бежать! Им овладел безраздельно инстинкт самосохранения. Полминуты порывшись в шкафу, где лежали деньги и ценности, он выскользнул из дома. Помчался к дороге на Ужгород, чтобы попутной машиной вернуться в гостиницу…

Ева… А какой она была, его Ева?.. Он ведь оставил ее младенцем, а теперь Катарин только на какое-то мгновение пустила его в спальню и при слабом свете ночника показала девушку, что спала, раскинув руки: это — Ева.

На второй кровати под одеялом спала младшая, и он понял: Илона.

Ева! Она подняла такой крик, такой шум! Ему показалось, что уже сбегаются люди!

Зачем же она закричала?!

Он ударил ножом дитя, которое встало на его пути.

Но зачем было Еве кричать?! Он ведь не собирался ее трогать. Нет, нет, не собирался!..

Если бы она не проснулась! Он все делал так тихо и аккуратно! Но Ева все-таки вскочила с кровати и, судорожно замахав руками, закричала…

И тогда он ножом прервал этот крик.

Локкеру чудилось, что и сейчас в поле какая-то огромная фигура размахивает руками, словно мельница. Он даже начал было отбиваться. Но фигура оказалась мягкой, и его нож свободно пронзал ее, а она по-прежнему витает перед ним, неуловимая, как призрачное сияние наполовину укрытой тучами луны.

Неожиданно для себя он побежал, размахивая руками. Вскоре наткнулся на железный столб с гудящими вверху проводами и больно ударился об него. Он не стал размышлять, что это — его поразила мысль, что он уже ничего не знает на этой земле, на которой пролил столько крови, что все здесь изменилось и стало непонятным, враждебным. Кард Локкер ощутил на лице слезы. Он опустился на землю у бетонного подножия столба и вытер глаза рукавом.

То напряжение, которое держало его на ногах в течение всей туристической поездки, уже прошло. Ему ничего не хотелось — только бы не двигаться, не думать, не вспоминать. Он свое сделал и теперь имеет право отдохнуть, никуда не бежать. В конце концов, какое это имеет значение — проживет он еще несколько лет или его схватят сейчас.

Время шло. Прошла и эта слабость, и беглец снова стал Карлом Локкером, который умел цепко держаться за жизнь. Нет, он не желает быть покорной скотиной, которую ведут на убой, — он может еще за себя постоять!

Бывший тержерместер вскочил и пошел, быстро, почти бегом, снова спотыкаясь о кочки и комья твердой земли, не обращая внимания на боль в ноге, которую так ушиб, прыгая с поезда.

Вскоре выбрался он на широкую полевую дорогу. Далеко впереди мелькнул огонек. Один, другой… Нет, это не село, это какое-то отдельное строение. Чтобы обойти его, Локкер сошел с дороги и побежал по полю.

Не сразу понял, что попал на табачную плантацию. Бежать по ней было трудно. Большие, как лопухи, листья били его по ногам и мешали.

Неожиданно он наткнулся на велосипед, лежавший прямо среди листьев. У велосипеда была спущена камера. Да и на кой черт ему велосипед! В воздухе уже был ощутим запах влаги, тины: близко Латорица.

Кажется, в последние дни дождей в горах не было, а значит, Латорица не разлилась, и перебраться через нее нетрудно.

Преодолев насыпь, Локкер попал в густые заросли ивняка. Рубаха его мгновенно порвалась, он исцарапал руки и лицо, но не почувствовал этого: за ивняком была Латорица, а за ней граница, спасение, жизнь.

3

На границе было тихо и мирно, если не считать далеких гудков бессонной станции Чоп. Ущербная луна то и дело пряталась за тучи, и черное небо казалось совсем близким: протяни руку — и достанешь.

Рядовой Павел Онищенко занял свое место над рекой. Спрятался под молодым буком, увитым диким виноградом, и слился с ночью. Обзор отсюда был не очень хороший, но ведь все равно в темноте ничего не увидишь, и Павел больше полагался на слух, который у него за недолгое время пограничной службы значительно обострился.

Появление пограничников сперва встревожило лесных жителей. Но вот все успокоилось. И снова стало так тихо, что слышалось, как набегают на берег Тиссы легкие волны.

Вскоре над головой Павла тяжело пролетел фазан. Потом где-то совсем недалеко запищала мышь.

«Лисица охотится», — подумал он.

Павел уже отлично знал азбуку пограничной жизни, научился ориентироваться в звуках, распознавать скрытое от глаз поведение ночных птиц и зверей.

— Пойду позвоню на заставу, что прибыли на место и ведем наблюдение, — тихо сказал старший наряда Пименов и исчез в темноте, направляясь к старому дубу, в дупле которого стояла розетка.

То, что сержант спокойно пошел докладывать обстановку, означало, по мнению Павла, что готовность номер один снова объявлена с учебной целью.

И, как всегда, Павел мысленно перенесся в Киев, к Тане. И, вероятно, все свое дежурство думал бы о ней, если бы внезапно не уловило его ухо странный звук. Собственно, даже не звук, а нечто невыразимое, словно над ним кто-то тихо зевнул.

Павел поднял голову и не увидел неба — его заслонил едва очерченный силуэт человека…

Потом, вспоминая это первое мгновение, он признавался себе, что не сразу почуял опасность. Просто удивился, что силуэт не похож на сержанта Пименова с автоматом. Но уже секунду спустя в воздухе запахло опасностью. Он вдохнул этот воздух, как нашатырный спирт, и, едва не задохнувшись, вскочил на ноги.

Это был первый нарушитель в его жизни!

— Стой! — Он думал, что крикнул, а у самого горло перехватило, и вырвался из него только грозный шепот: — Кто такой?

Неизвестный также негромко ответил:

— Заблудился. Местный.

Он говорил по-украински плохо, с акцентом, в самом деле так, как некоторые местные жители.

— Ложись! — прошептал Онищенко. — Руки в стороны! Стрелять буду!

Неизвестный покорно упал на землю, раскинув руки.

— Солдат, меня никто здесь не знает. Обеспечу тебя на всю жизнь. Пропусти. Ящерицей проскользну. А ты вернешься домой богатым человеком.

Павел все еще дышал острым воздухом тревоги, словно втягивал в легкие иголки, и от них немела вся грудь.

— У меня в кармане деньги, дорогие вещи. Не теряй свой шанс. Такое раз в жизни бывает. Вот оно, золото, — нарушитель потянулся к карману.

И вдруг Павел почувствовал, как гаснет в нем волнение, возвращается голос. Он набрал в грудь чистого воздуха и гаркнул на весь лес:

— Лежи, стрелять буду!

Голос его эхом разнесся над скалами, поросшими лесом, над крутым берегом реки и покатился по водной глади, по долине: «И-и… ять-уду!..»

Ночь застыла, замерла, притаилась.

— Все забирай, мне уже ничего не надо! — Неизвестный молниеносно подкатился Павлу под ноги, и выстрел, громом прогремевший в ночи, не задел нарушителя.

…Они катались по земле. Автомат Павла отлетел в густую траву, и, ошарашенный коварством, пограничник задыхался под тяжелым телом коренастого мужчины, который сильными руками, словно клещами, сдавил ему горло. Павел все-таки оторвал эти руки от горла и, отводя их все дальше и дальше, сумел вывернуться и подмять нападающего под себя. В голове его, в висках, в сердце, в крови, во всем его существе билось только одно слово: «Сволочь!»

«Сволочь! Сволочь! Сволочь!..» — повторял он беззвучно — это слово никак не могло сорваться с губ… Им одним выражал он свою ненависть к врагу и оправдывался перед собой за секундную растерянность.

Нарушитель боролся тоже молча, сцепив зубы. Один только раз с каким-то звериным хрипом вырвалась из его горла немецкая брань.

Для Павла Онищенко это была первая в жизни схватка. Для Карла Локкера — последняя. Бывший тержерместер понимал это и вкладывал в битву за жизнь весь свой палаческий опыт, все коварство и жандармскую сноровку — все, решительно все силы, которые у него еще оставались.

Резким движением Локкеру удалось вырвать руку и ребром ладони ударить пограничника по шее там, где проходит сонная артерия. Павел на какой-то миг потерял сознание. Но вот он снова вцепился в нарушителя, ужом скользнувшего к берегу. Они опять покатились по траве, и Павел почувствовал, как враг толкает его к крутому обрыву над водой.

«Все равно не уйдешь! Нет, нет, не уйдешь! Ах, сволочь, какая сволочь!» — не переставая, пульсировало в его тяжелой голове. Он вцепился в Локкера, всеми силами стараясь придавить его к земле.

Вдруг Павел ощутил, что правая рука перестала ему повиноваться, обмякла, весь правый бок онемел и нарушитель выскальзывает из его рук.

И в это время он услышал твердый голос сержанта Пименова:

— Лежать!

Высоко в черном небе вспыхнула тревожная ракета.

Павел, конечно, понял, что это «Лежать!» касается не его, а того, другого, и, опираясь на левую руку, начал подниматься.

Растревоженная ночь шумела волною у берега, откликалась испуганным бормотанием фазанов, далеким лаем диких собак. Осветив фонариком землю, Павел увидел е г о — распластанного, покорного, и, отвернувшись, принялся искать в траве свой автомат.

От возбуждения он сперва не почувствовал боли, и только теперь рука и весь правый бок напомнили ему о себе нестерпимым огнем, намокшая майка прилипла к телу.

Последнее, что Павел успел увидеть и услышать в эту ночь, был резкий свет фонарей усиленного наряда, который примчался по тревоге на место происшествия, лай Рекса и слова Пименова:

— Что с тобой, Павел? Ты ранен?

Затем все угасло.

VIII

После шестнадцатого июля

1

Коваль еще видел тревожные сны, когда в его номере зазвонил телефон. Он вскочил, как от выстрела, схватил трубку, посмотрел на Наташу: не разбудили ли и ее.

За окном стоял седой предрассветный туман.

— Слушаю.

— Дмитрий Иванович, едем.

— Через пять минут буду готов, — ответил Коваль и, положив трубку, начал одеваться.

Вдруг он остановился и обернулся. На него внимательно смотрели открытые и совсем не сонные Наташины глаза.

— Спи, спи, еще рано, — проворчал он.

— Ты куда?

— Спи. На заставу.

Коваль отвечал коротко и машинально — голова его уже лихорадочно работала, обдумывая первый разговор с Карлом Локкером. Впрочем, Локкер ли это? Может быть, кто-то другой? Однако чутье подсказывало Дмитрию Ивановичу, что он не ошибся.

Когда он снова обернулся, Наташа уже была одета.

— Я поеду с вами, — попросила она, когда в номере появился полковник Антонов. — Я никогда не видела заставы. — Она перевела взгляд с отца на Антонова и снова — на отца.

— Тебе там делать нечего, — буркнул Коваль. — Посторонних не пускают.

Она умоляюще смотрела в глаза полковника Антонова, пока отец застегивал китель. И Антонов сказал:

— Для своих людей застава открыта. Шефы приезжают, самодеятельность, лекторы, писатели… Едем, Наташа!

— Она не писательница и не лектор.

— Зато в самодеятельности пою!

— На заставе некогда будет с тобою возиться, — бросил Коваль на прощание. — Позавтракай здесь. Поехали, Виталий Иванович!

Антонов понял его и все-таки сказал:

— Не будет она тебе мешать! Не повышай голос, отец! — и подтолкнул Наташу к двери. — Поехали, дочурка!

…Просторный двор заставы был огорожен мелкой металлической сеткой. Наташа прогуливалась по спортивной площадке, куда выходили окна комнаты дежурного, кабинетов начальника заставы и замполита, медицинского изолятора. Утренний туман уже рассеялся, и вдали, за лесом, начинавшимся прямо за сеткой, виднелись серо-зеленые холмы.

У решетчатых металлических ворот, которые отворились, когда они приехали, стоял часовой — молодой пограничник с новеньким вороненым автоматом в руках. Он изредка делал два-три шага вдоль ворот и снова застывал как вкопанный.

Наташу строгий часовой словно не замечал, и она не знала, где ей можно ходить, а где нет, и поэтому чувствовала себя не в своей тарелке. В конце концов, села на лавочку и принялась рассматривать лес.

Где-то в здании заставы отец и полковник Антонов допрашивали пойманного убийцу семьи Иллеш, — Наташа догадалась об этом из реплик, которыми они обменивались по дороге. Сюда, во двор, из открытых окон первого этажа доносился голос дежурного (он разговаривал с «березками» и «ромашками») и голоса из другой комнаты, а среди них — голос отца.

Карла Локкера допрашивали в кабинете начальника заставы.

Попытки скрыть подлинное имя, еще раз выдать себя за Имре Хорвата, бухгалтера из Будапешта, отставшего от туристского поезда, были сразу же разоблачены подполковником Ковалем. И теперь бывший начальник жандармского участка, тержерместер стоял перед ним, Антоновым и еще несколькими пограничниками, и лицо его выражало покорность и готовность сдаться на милость победителя.

Но Коваль видел: Локкер пытается выиграть время — хочет пронюхать, что именно известно о нем милиции и пограничникам. Конечно же бывший жандарм имел и другое лицо, но пока оно было спрятано за выцветшими глазами и за притворной кротостью, — так иногда за ветхой, осыпавшейся штукатуркой таится жесткое крепление балок.

Однако стоило Ковалю своими вопросами о ночи с пятнадцатого на шестнадцатое июля, о пустом номере в гостинице, о поездке с таксистом Дыбой раскрыть карты, как это спрятанное лицо проступило у Карла Локкера, как проказа. Так, словно в одно мгновение, сбросил он надоевшую, мешавшую ему карнавальную маску.

Дмитрий Иванович почти физически почувствовал, как полыхнули его глаза, до сих пор смиренные, даже угасшие, а теперь напитые кровью и полные ненависти и злобы.

Бывший жандарм бросил свой испепеляющий взгляд на стол, куда положили острый нож. Тот самый, который схватил он в доме Катарин и которым убил Еву и Илону, а потом ранил рядового Онищенко, — нож, найденный пограничниками в воде, у берега Тиссы.

Нож этот лежал на столе не просто как вещественное доказательство, а как страшное орудие, в материальность которого не хотелось верить. Карл Локкер, лишь мельком глянув, как начальник заставы достал нож из сейфа, почувствовал свою обреченность и понял, что дальше таиться нечего.

— Я ненавижу вас! — произнес он тихо, отчетливо, и лицо его исказилось от ненависти, как от боли. — Я вас уничтожал и буду уничтожать, где только смогу!

Это было бы смешно — ведь все, включая и самого Локкера, понимали, что такой возможности судьба больше ему не даст, — если бы за его словами не струилась река человеческой крови.

— Вы давно переступили границу человеческой совести, — не своим голосом сказал Коваль. — Пролили кровь даже собственной дочери, и теперь ваши эмоции ни к чему. Его, — подполковник кивнул на нож, — вам больше никогда не удастся взять в руки!

Локкер, казалось, готов был броситься на Коваля.

— И все-таки, — он обвел всех опухшими от бессонницы глазами, — я скажу, я все равно скажу. Я приехал, чтобы забрать их отсюда. Чтобы не оставались с вами. У меня не было нормальной жизни, но я знал, что где-то есть у меня семья и на старости будет свой дом, свой сад, свои цветы. Много лет это было моей последней надеждой…

Локкер разволновался, начал глотать слова, акцент его усилился, и стало почти невозможно понять, что он говорит.

Коваль посмотрел на добродушного в повседневной жизни, а сейчас неумолимого полковника Антонова, и вспомнился ему Меркуря-Чукулуй, ночь в горах, тревожный рассвет во время облавы на диверсантов-«вервольфовцев», которые и в самом-то деле стали оборотнями, окончательно потеряв человеческий облик.

И так же, как много лет назад, бывшие солдаты были рядом и вели все тот же бой с тем же врагом. Нет, для них война не кончится до тех пор, пока есть на свете хотя бы один такой вот зверь.

Локкер стоял посреди комнаты, покачиваясь, как маятник, и руки его, схваченные стальными наручниками, то поднимались, то отпускались.

— Они должны были поехать в Венгрию, а оттуда я переправил бы их через Австрию в Мюнхен. Но они не захотели, они не захотели! Я вас ненавижу всех! — закричал он снова. — Вы все поломали! Вы отобрали у меня семью! Что вы сделали из моей Евы?! Учили ее в вашей школе, вывернули ей мозги наизнанку, и она чуралась своего отца. Даже Катарин стала чужой, не захотела ни золота, ничего!

Локкер кричал, но ни Коваль, ни Антонов не останавливали его.

— Они уже не имели права жить, они никому не были нужны!

— Взбесившийся фашист! — воскликнул подполковник, который только теперь до конца поверил в страшную гибель Евы от руки отца и вспомнил, как уничтожали в бункере своих детей Геббельсы. Всегда выдержанный, Дмитрий Иванович сейчас был вне себя от гнева. — Зверь, фашист, да и только! Проклятый фашист!

— Я этим горжусь! Я убил их, чтобы они не оставались с вами!

Крик Локкера разносился по всей заставе. Дежурный радист перестал вызывать «березки» и «ромашки», откуда-то, словно по тревоге, прибежали солдаты, и только часовой у входа стоял по-прежнему как вкопанный.

Наташа не смогла бы объяснить, что произошло в ее душе, когда кричал убийца. Она услышала еще, как Локкер что-то прохрипел. Потом из раскрытого окна донеслись звуки, похожие на всхлипывание. И — голос отца, который она едва узнала: такой он был строгий и необычный.

Но вот убийца замолчал. Наташа догадалась, что выкричался и теперь будет молчать долго. Она читала, слышала, знала, кто такие фашисты, но только теперь осознала это совсем по-иному.

…Как ни приглашали гостеприимные пограничники позавтракать у них, Наташа и Дмитрий Иванович отказались: было не до еды. Полковника Антонова задерживали на заставе дела, и Коваль с дочерью на том же газике, который доставил их сюда на рассвете, вернулись в городок.

По дороге не перекинулись ни словом, хотя оба думали об одном и том же. Сгоряча подполковнику хотелось сказать дочери: «И надо же было тебе ехать!» Но, подумав, сам себе ответил: «Надо было!» Он не знал, что вскоре, вспоминая поездку на заставу, еще раз подтвердит этот свой вывод.

У здания милиции Дмитрий Иванович вышел, а Наташа попросила водителя довезти ее до турбазы, где хотела попрощаться с новыми друзьями. Она понимала, что теперь уже скоро уедет отсюда.

2

Рядовой Павел Онищенко лежал в изоляторе и глядел в белоснежный потолок. На плацу, под окном, старший сержант Вирный проводил строевые занятия. До Павла доносились его команды и эхо ладных ударов солдатских сапог по зацементированной площадке.

— Напра-а-во! — громко выдыхал старший сержант.

«Топ! Топ! Топ!» — дружно топали солдатские сапоги с железными подковками.

— Кру-у-гом! — четко командовал Вирный.

И снова мгновенно отвечали на команду солдатские сапоги.

Единство с заставой, со всеми ее людьми и вообще со всем тем, что здесь есть — со спортивной площадкой, с ленинской комнатой, даже с этим пустым изолятором, — ощутил он внезапно, когда врач решил отправить его в госпиталь.

«Товарищ майор, разрешите остаться», — попросил Павел.

Врач поначалу не соглашался, хотя на этот раз Карл Локкер промахнулся и рана была не тяжелая. Но тут вмешался Арутюнов, от которого Павел меньше всего ожидал помощи.

— Если положение не угрожающее и нужно только лежать, то лучше оставьте парня на заставе. Питание у нас отличное: свежее молоко, сливки, сметана, овощи — свое хозяйство. А потом — здесь товарищи. Тоже лечебный фактор…

— Ша-а-агом арш! — гремело за окном.

«Топ! Топ! Топ!..» — дружно отвечали сапоги.

— Стой.

Павел лежит неподвижно. Его посещают врачи. Ребята дали кровь для переливания, говорят, со многими породнился. Времени у него хоть отбавляй, можно думать и размышлять сколько угодно. И неожиданно пришло в голову, что он на заставе уже старожил, что дни бегут быстро и что служба стала привычной и даже нетрудной.

Все то, что раньше мучило, понемногу прошло. Даже тревожные мысли о Тане, болезненные воспоминания о кратковременной с нею дружбе. Горечь осталась за рубежом, который словно разделял жизнь на две части: на то, что было, и то, что есть.

Теперь вспоминал он девушку как взрослый мужчина, а не как мальчик, чувствующий себя беспомощным и реагирующий на всякую мелочь с острой, безысходной тоской. Его охватила радость открытия: он — силен, он способен защитить то, что ему дорого.

Вчера он слышал, как вопил пойманный им фашист. Он сам никак не мог поверить, что одолел такого зверя. На душе было хорошо — как у человека, который кого-то спас от беды.

И неожиданно избавился он от гипноза Таниного превосходства, ее какого-то непонятного перевеса над ним. Снова вспомнил первый вечер, но уже не экстравагантные шутки, а тот сумасшедший и вместе с тем прекрасный разговор, когда морозной ночью бродили они по Киеву без цели и направления, сбивая рукавицами с заборов нетронутый снег, болтали обо всем на свете и даже забыли, что в теплых парадных можно было и поцеловаться.

Единственное, что беспокоило его сейчас, — это посещение подполковника милиции из Киева, который назвался Дмитрием Ивановичем Ковалем. Коваль недолго пробыл в изоляторе. Поблагодарил Павла за задержание опасного преступника и пообещал похлопотать о награждении.

Уже прощаясь, словно между прочим, спросил:

— Вы знаете Таню Красовскую?

— Да, — ответил Павел, чувствуя, как замерло сердце. — С ней что-нибудь случилось?

— Сейчас все в порядке. Но я думаю, ей будет приятно узнать, что вы хорошо выполнили свой долг.

— Ага, — сказал Павел, ничего не понимая, и теплая кровь снова прилила к его лицу. — Откуда вы о ней знаете?

— Служба у меня такая, — усмехнулся подполковник. — Не исключено, что она приедет сюда.

Перед ним словно и сейчас стоял пожилой офицер в милицейской форме и доброжелательно поглядывал на него умными внимательными глазами. Не может быть, чтобы он шутил. Хотя Павел всегда говорил о милиции не иначе как в ироническом тоне, — этот офицер невольно вызывал к себе уважение. Нет, такой попусту говорить не будет. Но как Таня попадет сюда? И все-таки откуда он знает ее и, главное, о их знакомстве и дружбе?

За окном послышалась команда: «Разойдись!»

Много отдал бы сейчас Онищенко, чтобы повернуться на бок и выглянуть во двор, где ребята отдыхают после занятий.

Он услышал шаги под окном, где-то совсем близко, потом — негромкие голоса.

— Заглянем? — Павел узнал голос Стасюка.

— А если спит?

— Все равно время обеда.

— Стасюк, не лезь в окно! Когда ты научишься входить в дом, как нормальный человек, — через дверь? — это сказал Пименов.

Павлу хотелось крикнуть, что он не спит и не собирается спать и что можно войти в дверь или влезть в окно — все равно он будет очень и очень рад. Но передумал. Пускай идут обедать. Потом, в свободный час, зайдут и, если захотят, весь час смогут просидеть.

Не оставляла одна мысль: откуда подполковник Коваль знает о нем и Тане? И Павел решил попросить кого-нибудь из ребят написать Тане под его диктовку письмо. Но кому можно доверить свои чувства? И неожиданно для самого себя он понял, что выбор его падает на сержанта Пименова.

3

— Таня?

Дмитрий Иванович увидел ее на скамейке, за кустарником. Девушка сидела спиной к аллее, но он сразу узнал ее по высоко поднятым плечам и по тому, как она держала голову — слегка набок.

Дело об убийстве семьи Иллеш милиция уже полностью передала прокуратуре, которая проводила предсудебное следствие, и подполковник Коваль мог возвращаться в Киев. Закончив работу, он пошел погулять в парк, где после пропитанных табачным дымом, удушливых вечеров за письменным столом часто мечтал о Ружене.

На этот раз приятные мысли не появлялись. Из сознания медленно уходили все эти клоуны, длинные, маркелы, «братья симеоны», шеферы и локкеры, и Коваль чувствовал себя крайне утомленным.

Таня резко обернулась на его голос и посмотрела на него с удивлением:

— Вы?

— Можно с вами посидеть?

Она кивнула.

Коваль тяжело опустился на скамью.

— Хорошо здесь. Прохладно. — Он умолк, задумался, а затем спросил: — Вы впервые в этих местах?

— Впервые.

— Я тоже. Ну что, видели своего героя?

— Только что с заставы. Утром лечу домой.

— Мы с дочкой тоже завтра едем. Поездом. А вы зачем самолетом? Еще разок взглянули бы на горы. Вы ведь художница.

— В поезде жарко, а главное — скорее хочется домой. Не могу я здесь больше.

— Жара и в самом деле ужасная.

— Мне всегда жаль тех, кто летом сидит в закрытом помещении.

— Но вы ведь тоже работали в закрытом помещении. Как мне помнится, художником-декоратором.

— Я не обязана была высиживать восемь часов. И в театре прохладно, сквозняки. Послезавтра, — вздохнула Таня, — заканчивается отпуск. И провела я его, горько подумать, как граф Монте-Кристо — за решеткой. Надеялась еще в Прибалтику съездить, на Рижское взморье. А теперь уже времени не осталось. Скажите, пожалуйста, Павла действительно могут наградить за то, что он кого-то там поймал?

— Вполне возможно. И отпуск дадут недели на две, а то и больше.

— Правда? Вот было бы чудесно! Он по Киеву соскучился.

— А знаете, кого он поймал?

— Откуда мне знать? Сказал, какого-то бандита.

— Он задержал иностранца, в номер которого вы ошибочно попали. Да, да… В тот самый вечер, в половине двенадцатого. Там должен был находиться турист Имре Хорват, который якобы принял снотворное, потому что у него болел зуб. На самом же деле ничего у него не болело. Ему нужно было незаметно выскользнуть из гостиницы, приехать из Ужгорода сюда и успеть до утра возвратиться назад. Вы, естественно, ничего этого не знали, и он тоже не мог себе представить, что кто-то залезет к нему в окно. Ваше показание о пустом номере туриста помогло мне связать концы разных нитей в один узел.

— Значит, помощницей вашей стала? Вот уж не думала!

— Вы помогли установить имя, под которым этот «турист» пожаловал к нам и вообще скрывался. Конечно, его бы все равно задержали на границе. Но если бы мы не знали его имени, все было бы значительно сложнее. Получилось так, что вы со своим приятелем Павлом оказались, как говорится, по одну сторону баррикады.

— Что же он натворил, этот «турист»? Почему вы его разыскивали? Секрет?

— Нет. Этот человек… Впрочем, человеком его назвать нельзя… Это, Таня, длинная история. Одним словом, он военный преступник, который, как я уже говорил, приехал в нашу страну под чужим именем. У него остались здесь жена и дочь. И в то самое время, когда вы стояли на подоконнике его номера в ужгородской гостинице, он задушил свою бывшую жену, убил ножом дочь. Да и еще одну девочку, школьницу. Тяжело даже рассказывать такое.

— Скажите, пожалуйста, а почему вы со мной заговорили? Зачем сели около меня? Ведь свободных скамеек сколько угодно. Я, конечно, не против, но все-таки…

— Во-первых, вы моя помощница. Хотя и случайная, — шутливо ответил Коваль. — Во-вторых, моей Наташке тоже двадцать. С нею часто сидим вот так же и разговариваем.

Коваль умолк, что-то вспомнив, и сорвал ланцетовидный лист вербы.

— Но, смотрю, — продолжал он, — очень уж вы разные. Наташка веселая, бойкая. Вы, может быть, тоже бойкая, только не очень веселая. А это странно — в двадцать лет не быть веселой. Мне кажется, что вы если и радуетесь чему-нибудь, то тоже как-то печально. И ненадолго. Я не ошибся?

Таня молчала.

— Хорошо, не отвечайте. И простите, что задаю вам такой интимный вопрос.

— Нет, пожалуйста. Вы человек для меня чужой. Можете спрашивать то, что близким людям не разрешается спрашивать. Интересно, как выглядит ваша дочь? Может быть, я ее знаю. В Киеве у меня много знакомых.

— Как выглядит? Она, пожалуй, не такая красивая, как вы, но, простите, ласковее и проще, а потому — привлекательнее. Вы уже словно утомлены в свои двадцать лет, а в ней бурлит и бушует сама жизнь. Может быть, вы пережили какую-то трагедию? Она вот мать потеряла, но постепенно выровнялась, не сломалась. Я рад, что Наташка растет хорошим человеком.

— У меня родители живы-здоровы, — сказала Таня. — А вы никогда со своей дочкой не ссоритесь?

— Всякое бывает. Но в большинстве случаев виноват я и мои привычки. И вот эта разница между вами и ею заставляет меня задуматься. Очень хочу понять, в чем тут дело.

— Я в школе тоже пыталась понять, почему люди одного возраста видят окружающий мир с разной высоты. Мне, по глупости, казалось, что у них должна быть одинаковая точка зрения на жизнь. Когда впервые обула туфли на высоком каблуке, решила, что и у меня появится другой, может быть, исполненный превосходства, взгляд, другие мысли — ведь земля стала от меня дальше, а небо ближе. Но ничто, ничто не изменилось. Кроме походки.

— Вы удивительная девушка. — Коваль внимательно смотрел на нее.

— А еще раньше, — ободренная его репликой, продолжала Таня, — а еще раньше я думала, что люди с разным цветом глаз видят по-разному. Говорят ведь, что один смотрит на мир через розовые очки, а другой — через черные. Вот я и решила, что цвет глаз тоже влияет на отношение к миру. Долго носилась с этим. В шестом классе даже пробовала написать на эту тему «научный трактат». Меня не поняли и высмеяли. Но не исключено все же, что я была права. Вот у вас глаза серые, они светлее, чем мои, карие, — и у вас должно быть светлее в глазах. Беда, не могу сравнить свою «видимость» с вашей и потому считаю, что вижу не менее ясно, чем вы. Нет, все это, наверно, чушь, ребячество. — И она впервые за все время разговора рассмеялась.

— Таня, — сказал Коваль, — неудовлетворенность у вас наносная, все это пройдет. А мир люди видят по-разному в зависимости не от цвета глаз, а скорее — от цвета души.

— Интересно!

— И душу, в отличие от глаз, можно всполоснуть и даже отмыть. Тогда и в глазах становится светлее.

— Вы хороший человек, Дмитрий Иванович, — неожиданно сказала Таня. — Никогда не думала, что в милиции есть такие люди. Хотите, я вам скажу, что я сама о себе думаю. Откровенность за откровенность. Я давно себя проанализировала. Все свои поступки, желания, все-все. Старалась быть объективной, по возможности. Я все это сделала потому, что люблю себя, и жалею, и хочу понять. И знаете, к какому выводу пришла? — Таня посмотрела на Коваля, который задумчиво скручивал пальцами зеленый лист вербы.

— К какому?

— Однажды я поняла, что всегда нападаю. Даже тогда, когда меня и не думают обижать. Я почувствовала, что лицо у меня всегда напряженное, фразы готовые, тон — тоже. Зачем? Почему это во мне? Что мешает мне жить, как все люди, что мешает чувствовать себя свободной, раскованной, счастливой? Кого я всегда боюсь? Ведь некого мне бояться — все кругом совсем не страшные люди. Потом поняла, что эта болезнь у меня уже давно, раньше я просто не вникала в нее. Возможно, поэтому я и в милиции так себя вела. — Таня перевела дыхание, потом продолжила: — Впрочем, зачем я все это рассказываю? Вам ведь безразлично, что творится у меня в душе, вам нужно спешить к своей дочери.

Она вскочила. Коваль тоже встал.

— Вот вы и на меня напали. Рассказывали по своей воле, а теперь нападаете. Ну что ж, будьте здоровы!

— Простите, если обидела, — совсем другим тоном произнесла Таня. — Мне, знаете… Как гляну на вас… Мне просто ваша форма мешает, даже пугает. Глупо, конечно. Еще раз простите, пожалуйста. Вам куда? Направо? И мне туда. Разрешите с вами, Дмитрий Иванович?

— А кроме формы, вам ничего не мешает? Мой возраст, например, — другое, мол, поколение, выжившие из ума, прямолинейные старики?

— Нет, что вы! Я просто не привыкла быть рядом с человеком в форме, — улыбнулась девушка.

— Это пройдет, — миролюбиво сказал Коваль. — Это у вас до сих пор обида на сержанта. А вот если, не дай бог, как говорится, попадете в беду, будете искать, будете во все глаза смотреть, нет ли поблизости этой самой формы. Чтобы вас защитила.

— Я сама себя могу защитить!

— Гм, — усмехнулся Коваль. — Это неплохо. Ну что ж, пойдемте.

Уже стемнело, зажглись фонари.

— Они были черствыми, эти дети, — рассказывала Таня. — Меня не спасало и то, что переходила из школы в школу. В каждой находились такие. Они нутром чуяли, едва я появлялась в классе, что лучшего козла отпущения им не найти. Может быть, на лице у меня был постоянно написан страх. Знали, что я их боюсь, и это нравилось. А еще нравилось, как я плачу. У меня слезы были наготове, только тронь — и потекут. Вот так. Наверно, с того времени, с самого детства, и кажется мне, что все должны меня обижать. Если бы я тогда не обращала внимания на их выходки — теперь я уверена в этом, — они сразу от меня отстали бы. Неинтересно ведь мучить человека, который не умеет мучиться.

— И долго все это продолжалось? Я смотрю, сейчас вас не очень-то обидишь. Или точнее: обидеть вас нетрудно, но вы не будете плакать. Только вот гордость у вас болезненная какая-то. Что ж, теперь понятна мне ваша реакция на слова сержанта. Кстати, он тоже наказан, за грубость.

— Все изменилось в шестом классе, — увлекшись воспоминаниями, продолжала Таня. — Была у нас девочка, на которую буквально молились. Первая гимнастка школы, куда там! Одним словом, божество. Я при ней боялась даже разговаривать, а в душе страшно переживала, что такая трусиха. Если бы она сказала: «Прыгай перед дверью учительской!» — я умерла бы, но выполнила бы ее приказ, потому что даже учителей боялась меньше, чем ее. Я презирала себя за трусость, мне казалось, что я — самая худшая, самая ничтожная из всех людей, что это у меня от неполноценности. Но душа не мирилась с этим, и иногда я срывалась на страшную грубость, лишь бы доказать всем и себе, что я тоже человек. Это были вопли отчаяния, и они не помогали найти почву под ногами, а только вызывали новые издевательства и в школе, и во дворе. — Таня задумалась.

— Вы хотели рассказать, как все изменилось в вашей жизни, — напомнил Коваль.

— Как-то в шестом классе эта первая наша гимнастка играла с девочками в настольный теннис. В спортзале все становились в очередь, чтобы с нею сразиться. Мне тоже хотелось поиграть, но я боялась, что опять начнут дергать и насмехаться. Так уж повелось. Я села в угол и с завистью следила за игрой, старалась не попадаться никому на глаза.

— Неужели не нашлось в вашем классе настоящих товарищей, хороших друзей? — перебил ее Коваль.

— Были, и их было много, — вздохнула девушка. — Но не они определяли ход моей жизни. Они были сами по себе, а я сама по себе. Больше того, мои преследователи с другими не были жестоки. Просто я сама поставила себя в такое положение.

Ковалю вспомнились рассуждения о способности некоторых людей провоцировать своим поведением преступление. Один человек легко выходит из сложных ситуаций, другой — их усугубляет и в конечном счете становится жертвой. У Тани такие черты характера, очевидно, проявились в детстве.

— Но выслушайте меня! Так вот, сижу в углу и еле сдерживаюсь, чтобы не зареветь от желания поиграть, а все никак не могу избавиться от своего страха. И вдруг одна из девочек, Валя Левко, начинает спорить с нашей знаменитой гимнасткой — чья очередь играть. Я даже глаза зажмурила: что сейчас будет! Думала — гром и молния! — наша «королева» мигом сотрет Валю с лица земли. Где там! Валя схватила ракетку, оттолкнула «королеву», обозвала ее дурой и стала играть. А «королева» сразу скисла и ушла из зала. Потом я видела, как плакала она в уборной. И я поняла, что даже с такими, как она, можно бороться. С недосягаемыми. Главное — не бояться. Главное — первой напасть и выстоять до конца. Во что бы то ни стало! Любой ценой! С того момента все изменилось. Меня сперва просто узнать не могли. Потом начали побаиваться, уступать дорогу. Никто больше не приставал, не смеялся, потому что я сразу же, не задумываясь, бросалась в бой — первой! Когда стала старше, поняла, что так нельзя. И начала себя укрощать. И вот до сих пор живут во мне лютые враги. «Утверди себя, любого сбей с ног, покажи, на что ты способна!» — это говорит одна Таня. А другая сдерживает ее: «Не надо, отступись, отойди. Ты ведь боишься». Вот мы и пришли, — неожиданно оборвала она себя. — Ваша гостиница. Прощайте, Дмитрий Иванович!

— Таня, видите третье окно на втором этаже? — спросил Коваль. — Наташка ждет. Хотите зайти к нам?

— Третье окно… Второй этаж… — грустно улыбнулась девушка. — А там было шестое, третий этаж. В окно, гражданин подполковник? — Она шутливо помахала рукой и покачала головой. — Теперь ни за какие коврижки!

— Познакомитесь с Наташкой.

— Не надо, Дмитрий Иванович, — твердо сказала Таня. — Не надо знакомиться. Надеюсь, больше не встретимся. Я ведь слишком много рассказала о себе. Всего наилучшего. Прощайте!

Таня протянула маленькую руку. И через секунду уже шла по тихой улице куда-то в темноту.

— Таня! — встрепенулся Коваль. — Куда же вы? Где будете ночевать? Вы где остановились?

Подполковник не мог оставаться равнодушным к этой девушке. Она взволновала и растрогала его своей искренностью, в он беспокоился о ней так, словно это была еще одна его Наташка.

Таня обернулась на голос Коваля. Ничего не ответила. Только помахала рукою и пошла дальше.

Он с грустью подумал, что ее уже не остановишь.

4

Поезд преодолел перевал и спускался по восточному склону Бескид в сине-зеленую долину. Вдали виднелись полонины, межгорья, испещренные словно игрушечными речушками и ручьями, а внизу — живописные, тоже игрушечные, села, пристроившиеся на стыке неба и земли.

В купе мягкого вагона возвращались в Киев Дмитрий Иванович с Наташей и майор Бублейников. Все тревоги и волнения остались позади. Коваль с Бублейниковым выполнили свой долг, а Наташа будто снова родилась. Ведь с каждой новой дорогой, с каждым приездом и отъездом уходит в прошлое какой-то отрезок нашей жизни и обогащается следующий.

Наташа высунулась в открытое окно. Ей казалось, что она не в поезде едет, а летит над землей, словно птица.

На какое-то время осталась она в купе наедине с отцом: Бублейников ушел к соседям играть в шахматы. Подполковник тоже посматривал в окно — через тот уголок, который оставила ему Наташа. Он был задумчив.

Из опыта знал: пока не захватит новое дело, так и будут преследовать недавние волнения. И как он ни старался забыть омерзительного Локкера, тупого циника Кравцова, перепуганного Самсонова, скрытного «брата Симеона», их фигуры никак не могли выветриться из его сознания. Он покидал край, который впервые открылся ему и словно стал для него родным. И думал о том, что, наверно, в каждом краю, даже самом прекрасном, есть свои привидения. И чем древнее этот край, чем больше бурь пролетело над ним, тем больше бродит по нему теней прошлого.

Латорица катила свои воды далеко внизу, и сверкало в ней утреннее солнце, прогнавшее ночные черные тени.

Наташа отошла от окна, села рядом с отцом.

— Капитолина Сергеевна — замечательный человек! Такие розы! — И она полной грудью вдохнула аромат пышных роз, стоявших на столике. — Но главное — не цветы, а внимание. Ну кто я для нее — девчонка! А вот привезла на вокзал такую радость. Какие люди есть на свете! Только не всех их мы знаем.

Коваль подумал о Тане — невыдержанной, растерянной, вспомнил ее исповедь, произведшую на него глубокое впечатление.

Он не стал рассказывать Наташе о Тане. Он думал о Таниных одноклассниках, хороших и плохих, о том, что человек с детства должен уметь постоять за себя. О том, что если на помощь ребенку вовремя не приходят взрослые, не учат его делать людям добро, сочувствовать чужому горю, то у него может появиться неосознанная жестокость. По отношению к слабым, к меньшим, к беззащитным. А потом и безудержный эгоизм, и противопоставление себя обществу.

Таню никто не приучил жить в коллективе, и болезненная девочка растерялась среди своих же сверстников.

Коваль ощутил на себе Наташин взгляд.

— Я тебе что-то скажу, Дик. Ты возьмись рукой за поручень. На всякий случай.

— Новый «Нириапус»?

— Отец, — подчеркнуто твердо сказала Наташа, — а что, если я переведусь с филологического… на юридический?

Произнеся эти слова, вся она, как говорят спортсмены, «сгруппировалась», словно готовясь к схватке, а подполковник снова невольно вспомнил Таню. «Может быть, много еще беды от неумения юности спокойно отстаивать свои идеалы? Впрочем, такое умение вырабатывается с годами, с появлением жизненного опыта и глубоких убеждений. Все это молодости сразу не дается. Правда, молодость — это недостаток, который с годами проходит».

— Что это ты вдруг? — спросил Коваль, хотя обо всем уже догадался.

Сталкиваясь по долгу службы с «трудными» молодыми людьми, он давно сделал вывод, что не следует пеленать подростков в розовые пеленки, скрывать от них за стеной идеальных характеров из классической литературы реальную жизнь с ее трудностями, неустроенностью и борьбой. Иначе потом, когда перед юношей или девушкой раскроется вся сложность жизни, в элегически настроенной душе может возникнуть тягостная дисгармония. Именно поэтому он и позволял себе иногда рассказывать Наташе о трагедиях, в которые вникал едва ли не всю свою жизнь.

И вот сейчас, глядя на сосредоточенную Наташу, он понял, что даже и легкомысленный «Путь к Нириапусу», в котором она вместе с друзьями высмеивает детективную литературу, как это ни странно, скрывает за ироническими фразами ее серьезную заинтересованность, ее новое увлечение.

Что же явилось последним толчком? Может быть, то, что увидела она своими глазами? Пожалуй. Ведь даже и его самого ошеломило злодеяние старого нациста, и он уже в который раз (человек до последнего вздоха утверждает себя!) убедился, что правильно поступил, выбрав когда-то милицейскую профессию.

И сейчас он подумал, как тогда, в газике, возвращаясь с Наташей с заставы, что сделал доброе дело, взяв ее с собой.

Наташа между тем так и не ответила на его вопрос: «Что это ты вдруг?» — и он задал ей новый:

— А характер у тебя есть? Ты над этим думала?

Этот вопрос попал в точку. Наташа не могла догадаться, что отец вспомнил сейчас о девушке с трудным характером по имени Таня. Она немного растерялась.

— Юристу нужен твердый характер.

— А может быть, я и не собираюсь ловить преступников, быть прокурором или судьей. Может, я адвокатом стану.

— Адвокатом? Тем более.

Коваль не успел закончить свою мысль. В купе вошел сияющий Бублейников. Вероятно, выиграл очередную партию. По выражению лица Наташи подполковник понял, что она не хочет продолжать разговор при майоре. Это было их дело — и только их.

— Что-то я проголодался, — сообщил Бублейников, засовывая под подушку дорожные шахматы. — А как вы, Наташа?

— Давно пора.

— Так не заглянуть ли нам в ресторан?

— Зачем нам ресторан, Семен Андреевич? — сказала Наташа. — У нас харчей более чем достаточно: с турбазы девушки привезли и Капитолина Сергеевна пакет вручила. Да и для вас с отцом, — лукаво добавила она, — провожающие кое-что под столик поставили.

— А все-таки лучше ресторан.

— Первого там все равно нет, — заметил Коваль.

— Дмитрий Иванович, — укоризненно развел руками майор. — После таких трудов да не посидеть в ресторане!

— Но ведь ресторан с двенадцати, — все еще пробовал сопротивляться Коваль.

— Это я беру на себя. — И майор широко раскрыл дверь купе, приглашая Наташу и Дмитрия Ивановича к завтраку.

Ужгород — Киев. 1973–1974 гг.

Примечания

1

Тержерместер — фельдфебель (венгерск.).

2

Полонина — горная долина или пастбище.

3

Унмёглих — невозможно (нем.).

4

«Подеце» — по сто граммов (местн.).

5

Немтудом — не понимаю (венгерск.).

6

Тудом — понимаю (венгерск.).

Content

Кашин Владимир Леонидович Тени над Латорицей

Владимир Леонидович КАШИН ТЕНИ НАД ЛАТОРИЦЕЙ

I В ночь на шестнадцатое июля

1

2

3

4

5

6

II Шестнадцатое июля

1

2

3

4

5

III После шестнадцатого июля

1

2

3

4

IV После шестнадцатого июля

1

2

3

4

5

V После шестнадцатого июля

1

2

3

4

VI После шестнадцатого июля

1

2

3

4

5

6

VII После шестнадцатого июля

1

2

3

VIII После шестнадцатого июля

1

2

3

4

Примечания