Кашин Владимир Леонидович

Следы на воде

Владимир Леонидович КАШИН

СЛЕДЫ НА ВОДЕ

Перевод с украинского автора

Роман

1

Ветер не стихал, волны на мелководном лимане, короткие и частые, набегали и бились о лодку Юрася. Как бывает на юге, быстро потемнело, низкие тучи почернели и почти слились с черной водой. Хлынул дождь.

Юрась Комышан никак не мог пристать на своей «казанке» к берегу. Волны то подхватывали лодку, то отбрасывали ее назад.

Улучив момент, Юрась прыгнул в воду и успел подтолкнуть лодку, которую волна снова пыталась утащить в лиман. Он барахтался в прибое, пока его не подхватила новая волна и не вынесла к берегу. Забежав вперед, парень вытащил лодку на песок и быстро захлестнул цепь вокруг вкопанной стальной рейки.

Но волны все равно мотали лодку, которая повернулась и стала биться бортом о берег. Юрась отцепил «казанку» от рейки и, проваливаясь каблуками в мокрую гальку и спотыкаясь, медленно поволок лодку дальше, куда не доставали волны.

Брезентовая роба с капюшоном намокла, стала тяжелой и холодной, резиновые сапоги, полные воды, скользили по камешкам. Наконец Юрась повалился на землю и, тяжело переводя дух, привязал лодку за вкопанный под бугром столбик.

«Казанка» была спасена. Буря не унималась и бушевала еще сильней. Со склона, под которым находились причал и кладовая рыбколхоза, а также пост рыбинспекции и прижалось несколько мазанок, уже бежали ручьи, которые несли в залив размытую глину и всякий мусор.

Стало совсем темно. Сквозь дождь не пробивался свет фонаря. Юрась стащил с ног тяжелые рыбацкие сапоги, вылил из них воду, снова натянул, с трудом поднялся и с алюминиевым, веслом и удочками в руках, еле угадывая в коротких вспышках молнии след извилистой тропинки, начал лезть наверх.

Глиняный обрыв над заливом размяк. Можно было добраться и в обход по мощеной дороге, что вела мимо кладовой рыбколхоза в центр Лиманского, к его величественному мемориалу погибшим воинам, к конторе совхоза «Прибрежный» и к уютной двухэтажной гостинице. Именно сюда, к улочке, на которой жил Юрась Комышан, вились крутые козьи стежки. Ими пользовались все, кто спешил с верхней части села к заливу или от него, и жившие летом в гостинице приезжие, которые не могли побороть соблазна искупаться в голубом лимане. Это в хорошую погоду. Однако во время дождей глинистые склоны становились очень опасными. Но Юрасю ли было бояться родных тропок, на которых он вырос и на которые сызмала взбирался в любую погоду!

Сейчас он мечтал — поскорей оказаться в хате и сбросить с себя тяжелую мокрую одежду. Поскальзываясь, Юрась хотя и медленно, но упрямо карабкался дальше. Несколько раз пришлось становиться на четвереньки, чтобы удержаться на крутом склоне.

Подбираясь к краю обрыва, над которым в белых вспышках молний на мгновение появлялись и тут же вновь проваливались в темноту очертания гостиницы, Юрась вдруг уловил среди шума воды что-то похожее на стон.

Поперек тропки лежал человек.

— Кто здесь? — крикнул парень.

— Помогите!

Женщина беспомощно цеплялась за землю и мокрые кустики травы, сползала прямо на Юрася.

«Какой черт ее занес сюда!» — ругнулся он про себя.

— Помогите! — повторила женщина и ухватилась за Юрася.

Молния осветила ее испуганное лицо, облепленное мокрыми спутанными волосами. Несмотря на жалкий вид женщины, Юрась успел заметить, что она была недурна собой.

Он стал помогать ей подняться на ноги.

— Не могу! — жалобно вскрикнула она. — Наверное, сломала ногу. — Женщина наваливалась на него так, что Юрась чуть не упал. — Я не могу, не могу! — закричала она, словно это он, Юрась, был виновен в ее беде. И вдруг расплакалась.

«Только этого не хватало!» — подумал Комышан, свирепея от мысли, что придется тащить ее на себе.

Он велел ей ухватиться за ремень и отталкиваться здоровой ногой. Хотя Юрась Комышан был крепкого роду, только-только из армии, но через минуту понял, что таким образом не сможет вытащить больную наверх по скользкому склону.

Тогда он воткнул в размокшую землю весло, положил около него удочки и, присев, подхватил незнакомку на спину.

Она обхватила его за шею, прижалась лицом к щеке. Юрась чувствовал ее дыхание, длинные мокрые волосы упрямо лезли ему в глаза.

Было тяжело, но среди всей гаммы чувств четко обозначилось одно: ее теплое дыхание было приятно — это мешало и раздражало.

Наконец они выбрались на ровное. Осторожно опустив женщину на землю, Юрась, отдышавшись, недовольно спросил:

— Какого черта вы потащились под кручу?

— Как вы разговариваете со мной?! — в свою очередь возмутилась незнакомка. — Кто вам дал право?!

У измученного Юрася на языке вертелось еще много чертыханий, но он сдержался. Только буркнул:

— Какая разница!

— Гуляла и не заметила, как надвинулась туча, — переведя дыхание, уже спокойнее сказала она. — Думала, успею добраться до гостиницы, а тут полил дождь, стало скользко, и я упала…

— Что с ногой?

— Боюсь, перелом. Ужасно болит.

Рассеянный свет из окон гостиницы пробивался сквозь пелену дождя, и Юрась лучше рассмотрел женщину: стройная, хрупкая, в коротком платьице.

«Не местная, дачница, наверное», — подумал Юрась.

Они сидели на мокрой земле под дождем, который хлестал их и от которого сами стали скользкими и холодными.

— Как вас зовут?

— Не допрашивайте, — сердито отозвалась женщина, — а помогите…

— Ну хорошо, тогда попрыгаем к вашей гостинице.

Он помог ей приподняться. Когда, вскрикивая, она ухватилась за него, Юрась поднял ее на руки. Широко ступая и ощупывая ногами землю, он двигался со своей ношей к гостинице.

— Так, так, — подбадривая словно бы незнакомку, а на самом деле самого себя, говорил Юрась. — Еще шаг, еще!.. Уже недалеко…

Хозяйка гостиницы, худощавая и моложавая Даниловна, со следами былой красоты на лице, увидев, как Юрась, переступив порог, внес женщину в прихожую и усадил ее на лавку возле стены, испуганно всплеснула руками.

Пострадавшая невольным жестом поправила спутанные волосы, с которых так же, как с платья, стекала на пол вода. Боль снова исказила ее лицо. Но что-то неожиданно прекрасное было в его овале и затуманенных болью диковатых, словно бы желтых глазах, и злость у Юрася прошла.

Даниловна бросилась к телефону, чтобы позвонить в больницу.

— Спасибо вам, большое спасибо, — ласково сказала женщина Юрасю и просто, без всякой жеманности добавила: — Меня зовут Лиза. А вас?

— Юрась.

«Ах ты, Лиза, Лизавета, я люблю тебя за это», — вспомнились ему слова старой солдатской песенки — мотив прицепился и уже не оставлял его.

— Моя нога, моя бедная нога!.. — снова расстоналась Лиза. — Что же я буду делать, как я теперь?!

Даниловна вернулась не одна. Со второго этажа спустился немолодой, крепкого сложения, немного полноватый мужчина. Дмитрий Иванович Коваль был уже на пенсии и, воспользовавшись приглашением бывшего коллеги, приехал на несколько дней отдохнуть в Лиманском.

— «Скорая помощь» сломалась, — снова всплеснула руками Даниловна. — Что делать?!

— Прежде всего рентген, — посоветовал Коваль. — Отвезти на любой машине. Позвоните в совхоз, там что-нибудь найдется… А пока холодный компресс…

Даниловна снова побежала к телефону. Коваль вернулся в свой номер. Юрась стоял в прихожей посреди лужи, которая натекла с его робы, не зная куда себя деть.

Ливень не утихал. Время от времени гремел гром, и когда неподалеку вспыхивала молния, сразу становилось светлей.

Юрась чувствовал себя неловко, Лиза уже с любопытством поглядывала на него. Не мог понять, почему она смотрит так. Он открыл уличную дверь, всматриваясь в дождевую, словно бы затянутую черным ночь, выбирал миг, чтобы побежать домой.

— Подождите, — попросила Лиза. — Как же я без вас…

Юрась кивнул: ладно, он подождет.

Пришла Даниловна и объявила, что диспетчер совхоза даст машину только утром, раньше не может. Вместе с Юрасем они отвели пострадавшую в ее комнату. Даниловна обещала позвонить еще директору совхоза, вдруг тот поможет.

Юрась наскоро попрощался и ринулся из гостиницы под дождь, который хлестал, казалось, еще сильней…

2

Коваль проснулся и прислушался. Кто же там ходит, в коридоре? На втором этаже, кроме него, никого но было. Люди, которые проводили здесь свой отпуск, уже уехали. Новые постояльцы еще не появились. Лишь на первом этаже в одной комнате жили три механика, откомандированные налаживать работу комбайнов, а в другой — Лиза.

Дмитрий Иванович вышел на балкон. Отсюда открывалась широкая панорама Днепровского залива, который где-то вдали переходил в открытое море.

Под утро дождь прекратился. Снова, словно умытое, ярко засияло солнце и заголубел, заискрился лиман; отсюда, от села, виднелись далекие маяки, башенки которых поднимались над линией горизонта. Зазеленела трава, пыльные еще вчера склоны прихорошились: вытоптанный глинистый серпантин дорожек из серого стал ярко-желтым. Возле причала и кладовой, куда рыбаки уже сдали ночной улов, толпились люди. Фелюги ровными рядами снова замерли на своем рыбачьем рейде; все тут — и роившиеся возле причала люди, и хатки, и парусники у берега — обновилось, помолодело.

Коваль не сводил глаз с фелюг, казалось нарисованных художником на голубом полотне. Странное чувство охватило его. Он не был теперь на службе и хотел воспринимать окружающее как человек, который не очень остро реагирует на то, что происходит. Но сколько бы он ни твердил себе, что находится на заслуженном отдыхе, все равно невольно присматривался к людям, фиксировал в памяти их поведение, видимое только его натренированному глазу, и делал свои выводы.

Скоро уже год, как Дмитрий Иванович находился на пенсии, или, как он говорил, пребывал «не у дел», но никак не мог привыкнуть к своему новому положению. Общественные дела, обязанности члена совета ветеранов милиции, в которые он окунулся с головой, не заменили ему прежней работы. Все началось с того, что во время разбора в управлении очередного происшествия у Коваля возник конфликт со своим начальником. Дмитрий Иванович сгоряча подал рапорт об отставке. Уговаривать его полковник Непийвода не стал. Наоборот. Воспользовавшись случаем, решил расстаться со своим настырным помощником, который временами, при его авторитете, становился излишне независимым. Рапорт был подписан, и проситься назад Коваль уже не мог.

Проводили его на пенсию в полковничьем звании, торжественно, с подарками и наградами. Товарищи сердечно говорили о нем как о чутком, благородном человеке, у которого учились не только профессиональному мастерству, но и правдивости, вере в добро. Но все это не унимало горечи.

Отдав всего себя борьбе за справедливость, он чувствовал, что его обидели. В конце концов сделал вывод, что несправедливость проявлена не столько к нему, полковнику Ковалю, как к тому делу, которому еще мог служить.

Было такое чувство, будто оставляет кого-то осиротевшим после своей отставки. Не преступников, конечно. И не своих друзей, коллег и подчиненных. Может, тех неизвестных ему людей, кому придется столкнуться с несправедливостью и которым он не сможет помочь? Но думать так было бы зазнайством, да и не думал он так, убежденный, что является только одним из многочисленных воинов правопорядка.

Дома Коваль постеснялся рассказать об отставке сразу — в тот торжественно-горький день подарки оставил в своем, теперь уже бывшем, кабинете в министерстве. Ружена узнала об этом только через месяц…

Из переулка появился парень, которого Коваль видел ночью в гостинице возле молодой женщины.

Сейчас он был в военной форме, правда без погон, с многочисленными значками на выстиранной, добела сношенной гимнастерке. Не замечая Коваля, юноша настороженно оглянулся и повернул к гостинице.

Дмитрий Иванович еще раз посмотрел на чудесную панораму залива и, вздохнув, возвратился к себе в комнату. Хотя сегодня, после грозы, следовало ожидать хорошего клева, он никуда не собирался.

Коваль случайно оказался в этом селе. Раньше, когда у него было по горло работы и он падал с ног от усталости, кресло перед телевизором казалось ему самым привлекательным местом на земле. Но теперь появилось слишком много свободного времени, и он возненавидел это кресло. Стараясь избавиться от него, он вспомнил о своем хорошем знакомом и бывшем подчиненном майоре Келеберде из Херсонского управления внутренних дел. Келеберда договорился с директором совхоза из Лиманского, и вот он в уютной, на несколько комнат, сельской гостинице с единственной хозяйкой Даниловной, которая была здесь и за директора, и за уборщицу, и за повариху.

В плавни Дмитрий Иванович еще не ездил. Келеберда обещал в воскресенье вместе с ним выбраться на рыбалку. Ожидая его, Коваль несколько дней предавался самому банальному отдыху: спал сколько хотел, вытравливал из головы всякие уголовные дела, оконченные и неоконченные, которые все еще волновали и которыми теперь занимались его бывшие коллеги; правда, дважды съездил с местным рыбаком, дедом Махтеем, на бычков.

И ему стало нудно в этой благословенной голубой тишине, за которой кипела жизнь, где обходились без него, словно его уже и на свете не было. Больше всего мучило, что осталось незаконченное дело. Хотя он уже нащупал следы убийцы, но, как вначале бывает, доводы не были подкреплены вескими доказательствами, и подполковник Бублейников, которому передали дело, отказался от его версии.

Вчера вечером, истомившись в одиночестве, Коваль выключил телевизор и свалился навзничь на диван; пошли мысли о том, как же это его занесло сюда, в устье Днепра, в плавни, так далеко от дома. И не находил ответа. Решение поехать порыбачить пришло неожиданно. Будто его толкнули и сказали: «Поезжай!» Ружена собиралась в командировку в Карпаты, а он сложил чемоданчик, собрал удочки и, даже не позвонив Наталке, которая теперь жила отдельно, отправился на вокзал.

Сейчас удивлялся своему поступку. Но теперь ничего другого не оставалось, кроме как ожидать Келеберду, чтобы поехать в плавни, а пока — ловить бычков.

Впрочем, сегодня он, наверное, и на бычков не пойдет.

Дмитрий Иванович с грустью посмотрел на указательный палец левой руки. Надо же! Красный, набрякший — казалось, болела вся рука, — он не давал покоя. На второй день по приезде Коваль, наловив с полдесятка приличных бычков, вытащил небольшую рыбку, которой не остерегся, несмотря на предупреждающий окрик деда — игла плавника вонзилась в палец. Палец словно огнем ожгло, Коваль едва не закричал. Потом боль немного утихла; склонившись через борт, он держал руку в воде, а дед принялся грести к берегу. После всевозможных примочек, которые делала Даниловна, боль унялась, но палец все равно оставался опухшим и давал знать, когда приходилось двигать рукой…

Где-то близко зафырчала машина. Коваль вышел в коридор и спустился на первый этаж. К гостинице подъехал грузовик, в кабине Дмитрий Иванович увидел вчерашнюю женщину с первого этажа.

Парень в старенькой гимнастерке открыл дверцы и стал помогать женщине выбираться из кабины. Она обхватила его шею, и он осторожно взял ее на руки и поставил на землю. Подал костыль, и женщина, опираясь на него и плечо парня, поковыляла к гостинице.

— Ничего страшного, — успокаивающе говорила Лиза. — Маленькая трещинка, и связки еще… Обулась в гипсовый ботиночек. Говорят, недели две — и все будет хорошо. Напрасно я паниковала…

Парень почему-то заинтересовал Коваля, но почему, он еще не знал.

Взяв на кухне чайник с кипятком, Дмитрий Иванович пошел к себе. Через открытую дверь услышал, как зазвонил телефон в коридоре и Даниловна сказала кому-то:

— Да, Андрей Степанович… Ничего страшного, велен покой… Не волнуйтесь… Зайдете? Понимаю, понимаю… Ах, ко мне в хату? Можно. Сейчас там никого нет. Дачники вчера выехали, как раз перед грозой. И Лиля моя уехала на занятия. Конечно, на ровном месте ей будет лучше. Никаких ступенек, рядом вода… Генерал — тот только у меня и останавливается… Завтра и заберу ее, Андрей Степанович… Хотите поговорить с ней сейчас? Внизу есть аппарат, параллельный… На кухне… Только он не очень исправный… Хорошо, попробую, если сможет подойти…

Даниловна положила трубку и заторопилась вниз. На ходу легонько постучала в дверь Коваля.

— Дмитрий Иванович, завтракать! Я вам яичницу приготовлю. Или, может, картошки поджарить?

— Все равно, — ответил из комнаты Коваль.

— Я сюда принесу.

Позавтракав, Коваль взял книгу академика Дубинина о генетике, вынес на балкон мягкое кресло и умостился в нем. Солнце еще не поднялось высоко и на балкон не заглядывало, пронизывая белые с голубизной тучки. Горизонт скрадывал таинственную даль, фелюги в лимане казались ненастоящими, а люди на берегу словно бы жили в игрушечном, выдуманном мире, и все вокруг было прекрасным до нереальности.

Вскоре внимание Дмитрия Ивановича привлекли чьи-то голоса. Из-за угла дома, опираясь на плечо Юрася и налегая на костыль, вышла Лиза. Парень подвел ее к бревнам, лежавшим на краю обрыва, осторожно усадил и подал книгу, потом принес деревянный ящик из-под овощей. Подставил его под больную Лизину ногу, издали похожую на куклу.

Гостиница стояла неподалеку от обрыва, длинные, толстые бревна лежали как раз напротив балкона, где, не замеченный молодыми людьми, сидел Коваль.

Он проследил, как осторожно устраивает Юрась на ящике Лизину ногу, и невольно прислушался к беседе.

Парень спросил:

— Что-нибудь еще нужно?

— Нет, спасибо, — ответила Лиза. — Вы и так со мной слишком возитесь, такое благородство проявили. Надеюсь когда-нибудь отблагодарить.

Разговор, казалось, был закончен, но Юрась не уходил.

— И надо же было этому случиться именно сейчас! — не выдержала, пожаловалась Лиза.

Юрась вопросительно уставился на нее.

— Называется отметила день рождения!

— Вчера?

— Нет, послезавтра, да все равно, — грустно проговорила Лиза. — Хотя танцевать не собиралась. Но теперь и купаться не смогу.

В Лизином голосе слышалось нескрываемое огорчение. Та женская печаль, которая вызывает у мужчины вечное, как мир, желание броситься на помощь.

Юрась сочувственно смотрел на эту удивительную женщину. Он еще никогда не встречал таких, как у нее, глаз — больших, с желтизной. В их глубине светилась нежность и одновременно прятался страх, как у провинившегося котенка. Глаза и пугали, и взывали, и манили. Им в этой игре помогали капризные губы.

Но вот Лизин взгляд посуровел, и без всякого перехода тоном экзаменатора она спросила:

— Ваша фамилия Комышан?

— Да, — немного растерянно подтвердил Юрась. — А вы откуда знаете?

— Я знахарка! — Она опустила на миг глаза. — Андрей Степанович ваш брат?

Юрась еще больше удивился.

— Об этом нетрудно догадаться, — улыбнулась Лиза. — Вы очень похожи. Такие же черные брови, горбинка на носу, но вы красивее… Вас тут по-уличному черкесами называют. За черные брови и черные усы? Как в песне…

— Не знаю.

— А за что?

— Может, за характер, — пожал плечами Юрась.

— У брата вашего характер — ого! — согласилась Лиза.

— Вы моего брата так хорошо знаете?

Лиза уклонилась от ответа, пробормотала что-то невнятное.

— Вы из рыбинспекции? — спросил Юрась.

— Нет. С фабрики, из Херсона.

— У вас с Андреем дела какие-то?

— Для вас неинтересные, — засмеялась Лиза. Она шевельнула ногой и сразу же скривилась от боли. — Может, я люблю икрой полакомиться… Вы у Андрея Степановича спросите…

Юрась, словно завороженный, не сводил глаз с Лизиного лица — оно то кривилось от боли, то озарялось светлой улыбкой, от которой в сердце разливалось приятное щемящее чувство. «Как она хороша!» — думал Юрась. Лиза теперь казалась ему старой знакомой. Где же он видел ее? И не мог вспомнить. Может, во сне? Под конец службы ему часто снились девчата, знакомые и незнакомые. Раньше он был безразличен к девушкам, поэтому в армии ни от кого не получал заветных писем. Возвратившись в Лиманское, тоже не бегал в клуб на танцы. Теперь же его, едва ли не впервые в жизни, что-то сковывало в разговоре с женщиной, лишало речи.

Лиза не могла надеть спортивные брюки, поэтому набросила поверх купальника коротенький халатик, оставлявший на виду не только в гипсе толстую, словно кукла, травмированную ногу, но и другую — стройную, соблазнительную, немного загоревшую ножку. Да и вся она в этом легком халатике была чрезвычайно женственная, какая-то очень милая.

Она никак не могла пристроиться на бревнах, крутилась и кривилась, и Юрась то и дело поправлял ящик, на котором лежала больная нога.

— Знаете что… — вдруг нахмурилась Лиза, и глаза ее сразу стали как желтки. — Оставьте меня… Теперь я сама управлюсь со своей бедой.

Юрасю показалось, что при этих словах на продолговатое Лизино лицо упала тень, потом эта тень и ему заслонила мир: потемнела трава, почернел за Лизиной спиной голубой залив.

— А если бы я захотел вас видеть? Часто. Каждый день.

В этом вопросе было и утверждение, и надежда.

Лиза внимательно посмотрела на Юрася.

— Ты это серьезно? — Она внезапно перешла на «ты», словно перед ней был мальчишка.

Юрась кивнул. Он побледнел.

— Зачем это тебе, Юрась? — ласково произнесла она. — Ты еще юноша и у тебя все в будущем.

— А что, разве нельзя дружить? И в будущем?

— Как дружить? — усмехнулась Лиза. — Не замужем я, а в женихи ты не годишься мне.

Обиженному Юрасю так и хотелось спросить: «Почему?» Он сдержался, но Лиза все поняла.

— Молодой еще! — мягко проговорила она.

— Грех небольшой, — только и смог ответить он. Через силу пошутил: — Недостаток, который проходит с годами. Но разве я говорил о свадьбе? — грубо, пряча смущение, рубанул он.

«Да-а, — подумал Коваль, услышав эту словесную дуэль. — Парень, кажется, того, готов…»

Человеческие чувства не признают ограничений и могут вспыхнуть неожиданно, вопреки любым привычным нормам. Пожилые мужчины находят себе молодых жен, юноши берут в жены женщин старше себя. Временами возраст перестает играть свою решающую роль, и неуправляемые чувства становятся сильней каких-либо соображений, побуждают человека к подвигу, на любые жертвы или толкают на преступление.

— Вы еще и грубиян! — вдруг рассердилась Лиза.

Юрась процедил: «До свидания!» — повернулся и неторопливым шагом, с поднятой головой, направился в переулок.

«И в самом деле — характер», — с доброй улыбкой подумал о нем Коваль.

3

Ловилось хорошо. В садке у Дмитрия Ивановича уже плескались три небольших тарани и подлещик. Но привычного азарта не было, и он все чаще отрывался от поплавков, то посматривал на солнце, которое медленно выкатывалось из-за необозримого лимана и высвечивало верхний слой воды, то бросал взгляд на зеленую стену камышей, становившуюся все ярче.

Сначала объяснял свое состояние болью в пораненном пальце, но потом понял, в чем дело, и удивился: куда подевалась его былая страсть, когда он с удочкой в руке забывал обо всем на свете?

И Дмитрия Ивановича снова охватили мысли, которые в последнее время не покидали его: о своем теперешнем месте в жизни. В течение минувшего пенсионного года с ним происходили странные вещи. То, что раньше, из-за занятости на работе, не было достижимым, а теперь стало доступным, внезапно утратило всякую прелесть. Декоративный садик на своем участке в Киеве он привел в порядок, выкорчевал засохшие кусты роз и посадил другие, наново проложил дорожки и посыпал их песком, но делал это не от душевной потребности, а чтобы скоротать время, которого вдруг оказалось чрезмерно много. И вот даже самое большое увлечение остыло в нем. И где?! В знаменитых плавнях, куда не каждый может попасть, в волшебно зеленом рыбьем царстве, о котором столько слышал и мечтал.

Словно проверяя себя, Коваль вынул из воды садок, посмотрел на рыбу, которая барахталась в железной клетке, и, удивленный, снова опустил ее в воду.

Тем временем поплавок одной из удочек потянуло влево. Коваль прозевал момент подсечки и по клеву понял, что упустил приличного карася. Было обидно. Но сердце его не вздрогнуло той горьковато-сладкой дрожью, которая пронизывает заядлого рыбака, когда тот видит, как поплавок вдруг клонится набок, а потом резко уходит под воду.

Черт возьми, с ним что-то происходит! Может, он просто захворал? Той страшной болезнью пожилого человека, когда, выбитый из стремительного течения жизни, он начинает чувствовать свои хвори и его неожиданно сваливает инфаркт. Особенно часто это случается с военными, которым после напряженной службы очень тяжело привыкнуть к новой, гражданской жизни.

Но нет! Есть еще порох в пороховнице! Может, именно поэтому и тяжело, что лишился возможности выплескивать нерастраченную энергию. Ему теперь все чаще снились сны, в которых он ловил преступников, устраивал им хитроумные ловушки, вел дознание, раскрывал всю сложность человеческих взаимоотношений и борения страстей. Впрочем, никто ему не мешал и наяву раздумывать о таких делах и даже философствовать. Но он не мог рассуждать вообще, не имея перед собой конкретного дела, конкретной человеческой судьбы, не соприкасаясь с людьми, о мыслях, поступках и чувствах которых, явных и скрытых, размышлял бы и делал выводы. Он привык вмешиваться в чужую жизнь не из любопытства, а для того, чтобы найти истину и защитить справедливость, возвратить человеку честное имя или успеть преградить путь злу.

Удивительная вещь! Когда он работал, ему редко снились сны, связанные со службой. А когда вышел на пенсию, на него по ночам стали сваливаться целые криминальные истории, которые он распутывал. Случалось, просыпался от ужаса в холодном поту из-за того, что не мог найти истину.

Сначала думал, что это от переутомления — весь минувший год очень много работал, — потом решил, что его терзает последнее, незаконченное дело. В первые дни после отставки, проснувшись рано утром, он схватывался бежать на работу, но, поняв, что спешить некуда, горько успокаивался. Работать же в тихой обители какого-нибудь учреждения, в отделе кадров, чтобы добавлять к своей пенсии какую-то сотню рублей, он не мог. Это было не для него. Копить деньги на собственную машину, становиться автолюбителем, как некоторые коллеги, он тоже не хотел. Его вполне устраивали обычные автобусы или троллейбусы. Наконец решил начать по-настоящему отдыхать. Пенсионер — значит, пенсионер!

В управление он не ходил. Ему было достаточно один раз переступить порог своего отдела на восьмом этаже и увидеть, как бывшие коллеги, радостно поприветствовав его, не торопились при нем обсуждать дела, чтобы ощутить себя лишним и уйти с таким чувством, которое не разрешало повторять посещение.

Он был вынесен из потока активной жизни. Жизнь, с ее противоречиями и свершениями, текла мимо. Будто выпал неожиданно за борт, и пароход с каждой минутой удаляется, а он барахтается одиноко в необозримом океане.

Теперь в его жизни были только книги, заседания в клубе министерства, встречи с пионерами, воспоминания и рыбная ловля.

Было неловко перед Руженой, которая не знала минуты покоя: служба, магазины, домашние дела. Он любил ее и хотел взять на себя часть забот. Начал привыкать терпеливо выстаивать в очередях, убирать комнаты.

Это было нетрудно. Удручало, что он словно бы утратил себя. Смотрел в зеркало и видел незнакомое, безразличное ко всему лицо с чужими потухшими глазами.

Казалось, в один миг прожил десятки лет и постарел душой так, как не стареют за все прожитые годы. И его все сильней охватывал страх, что изменения эти станут необратимыми…

Коваль огляделся. Лодка, черпак, жестянка с червями, горшочек с приманкой — каша и жмых — все это, освещенное ярким утренним солнцем, показалось ему сейчас серым, неинтересным, даже постылым. Он вытащил папиросы, закурил и жадно затянулся. Выйдя на пенсию, он мобилизовал волю и бросил курить. Но эти несколько месяцев полной бездеятельности доконали его. И в один прекрасный день, махнув на все рукой, пренебрегая упреками Ружены, снова закурил свой любимый «Беломор». Почувствовав легкое головокружение после первой затяжки, казалось, успокоился.

Докурив сейчас папиросу, Дмитрий Иванович взял удочки, смотал лески, потом вытащил якорьки и, не замечая прекрасного утра, начал грести к берегу.

Наверное, это была глупая затея — ехать сюда, за тридевять земель, ради нескольких таранок. Решил, что сегодня же позвонит в Херсон и попросит Келеберду заказать ему билет на Киев. Смешно было в его годы становиться в позу и обижаться на кого-то. Кажется, возьмет и подаст рапорт самому министру с просьбой вернуться на службу…

4

Из Херсона Юрась возвратился раньше, чем думал. Солнце еще ослепительно светило, душный покой окутывал тихие хаты, пыльные акации. Хождение по городским отделам кадров оказалось бесполезным: то, что предлагали, его не устраивало.

Вечером Юрась собрался проведать Лизу. Он уже оделся в новый костюм и туго затягивал галстук на белоснежной рубашке, когда вошел Андрей. В открытые на миг двери раскаленным угольком вкатилось заходящее солнце.

— Ну как, нашел в Херсоне что-нибудь подходящее?

— Пока нет. Правда, еще в порту не был.

— А чего вернулся рано? — Андрей недовольно оглядел брата, который улыбался себе в зеркале.

— В кино спешил. Говорят, фильм хороший.

— В клуб ходят после работы, когда дела сделаны, — сурово проговорил старший Комышан. Он был выше Юрася, плотнее, с резкими чертами красивого цыганского лица, которому придавали суровость густые черные волосы.

Андрей опустился в мягкое кресло, открыл пачку сигарет, вытащил одну и медленно размял ее.

— Ну и вырядился! Как на танцы… — он на миг запнулся, — или в загс.

— Можно и на танцы! В галстуке после гимнастерки очень даже приятно.

— Но не в такую жару, — сказал Андрей.

В зеркале Юрась видел, что брат задумался. Но вот складки в уголках губ разгладились, лицо посветлело.

— Вот что… Нечего тебе в Херсоне слоняться, и здесь, в Лиманском, есть работа. У нас место освободилось… Парень ты крепкий. Подучишься. Я помогу. Думаю, возьмут… Оберегать природу — дело почетное… А если всей семьей… Глядишь, и в газете напечатают… Могу поехать в Херсон, поговорить с начальником.

— А если ты вдруг рыбку в город повезешь? Со мной такое не пройдет. Я и родного брата не пощажу. — Юрась с улыбкой вновь посмотрел в зеркало на Андрея. — Так что прикинь…

Старший Комышан поморщился.

— Дурной ты еще, братец. Жизни не знаешь… Какая там рыбка! Но нам в инспекции такие нужны.

— Глупые?

— Настырные. К нам трус или лодырь не пойдет, а если и придет, то не задержится. Оттого и текучесть… Начальник у нас хороший. Требовательный, правда. Возьмет человека, даст ему осмотреться, привыкнуть к работе… Но если кто пришел поспать, отдохнуть на свежем воздухе, поездить по Днепру на государственном бензине да еще рыбки взять, то вызовет, поговорит по душам, разъяснит, что к чему. Бывает, что и выгонять не надо — сразу заявление по собственному желанию… А ты наш парень, лиманский, к воде с пеленок привычный… Так похлопотать?.. Хоть ты и собираешься разоблачать меня…

— Я тебя буду перевоспитывать, если споткнешься, — все еще не отходя от зеркала и уже в который раз перевязывая узел непокорного галстука, засмеялся Юрась.

Наконец завязал узел, как хотел. Настроение у него было прекрасное. В конце концов, чего ему нужно от Лизы? Когда она прогоняла его, то была права. К чему дурная слава! Особенно такой нежной и стыдливой? Она и не подозревает, что он, Юрась, может пойти на все, даже жениться!.. Еще никогда в жизни он не встречал такой, как Лиза. Ни здесь, в Лиманском, ни в Средней Азии, где служил. Правда, до сих пор вообще не очень обращал внимание на девушек. Немного завидовал тем, кто получал от подруг письма. Ему самому писали мало: мама плохо видела, а Андрею было некогда. И только на вторую весну армейской службы сердце растревожилось, ночами снились русалки, танцовщицы, акробатки в купальных костюмах… А теперь вот Лиза — внезапно, будто иголкой кольнуло в сердце, и боль эта была ему нестерпимо сладкой, желанной, как глоток воды в жару.

Лиза со своими желтыми зовущими глазищами, длинными руками, гибкая, как ласочка, виделась ему слабой и нежной, такой, которая ждала мужской защиты и готова была пойти за настоящим мужчиной. И это волновало сильней, чем любая холодная красота. Вот выздоровеет она, и пройдется он с ней по Лиманскому, чтобы все увидели, какие у нее глаза, коса, какая она необыкновенная. И он рядом с ней будет уже не просто Юрась, а самый счастливый в мире парень. А то, что она старше его на какие-то два-три года, — ерунда… Какое это имеет значение! Им только нужно объясниться, и сегодня же. Потому и сказал брату неправду, что собрался в кино. Нужно ему это кино! Придет время, все расскажет! А сейчас не к спеху.

Юрась отвернулся от зеркала.

— Ну как, Андрей?

Тот неопределенно покачал головой.

Юрась подошел, с напускным превосходством похлопал его по плечу: «Бывай!» — и направился к двери…

* * *

К Лизе в тот вечер Юрась не попал. Потратившись на новый костюм, он остался на бобах. А без подарка появиться не мог. Хотя Лиза и не приглашала, даже гнала его от себя, но коль скоро проговорилась, он все равно собирался пойти. Только где взять денег? Одалживать у Андрея не хотел. А к матери обращаться было стыдно. Следовало ей давать, а не у нее выпрашивать. Да и как занимать у родной матери, она все дает насовсем. Брать у нее нелегкие, мозолистыми руками заработанные деньги и покупать на них кому-то подарок? Нет!

От этих мыслей настроение у Юрася испортилось, и, вместо того чтобы идти к Лизе, предстать перед ней в новом костюме, он начал бродить по улицам, напряженно соображая, где бы раздобыть деньги…

Темнело быстро. Сумерки скоро выползали из закоулков. В этот вечер все вокруг было прекрасно; небо над заливом казалось густо-синим, в воздухе пахло чебрецом и полынью, не горько, а сладко. Неподалеку от Дома культуры Юрась заметил Андрея. Брат направлялся к автобусной остановке.

«Чего это он на ночь глядя едет в Херсон?» — удивился Юрась, и внезапно его словно обожгло. Мысль была такой неожиданной, что он даже на секунду остановился, а потом чуть не побежал, будто убегал от нее. Выход найден. Пока нет Андрея, он возьмет лодку и поедет в плавни. Отыщет какие-нибудь браконьерские сети или верши, выберет их, рыбу продаст — вот тебе и готовые деньги. Может, на ондатровый капкан наткнется, зверюшку возьмет. На воде освежует, а шкурку спрячет. Есть такие пройды, которые по пять шкурок в каждый резиновый сапог запихивают, чтобы инспектор не нашел. Но ему и одной хватит, чтобы купить Лизе подарок.

И все же по спине пробегали холодные мурашки… Какой поднимет крик Андрей за то, что взял мотор! А может, и не узнает?.. В конце концов, скажет, что ездил практиковаться в будущей инспекторской службе.

От этой мысли Юрась улыбнулся. Как-то оно будет?

Он решительно двинулся к дому. Быстро переоделся. Потом пробрался в спальню и, незаметно для матери и Насти, взял Андреево ружье и ключ от лодки. Без оружия ехать ночью в плавни нечего и думать. Наскочишь на браконьеров — эти люди без жалости утопят. Сколько уже топили и подстреливали. Да и между собой не раз схватывались: друг у друга сети очищали или из капкана зверюшек забирали. Плавни на такие трагедии богаты, и не одну из них навеки спрятала вода.

Уже совсем стемнело, когда он вышел с ружьем, на ощупь, не светя, отыскал в сарае мотор. На крыльце дома появилась мать, спросила, что он делает там ночью. Юрась буркнул в ответ что-то неразборчивое, успокаивающее. Спрятав ружье в сарае, поднял мотор на плечи и медленно побрел к обрыву.

Хоть и крепкий парень был, имел спортивный разряд, но под тяжелым мотором все равно гнулся, чуть ли не падал на крутой дорожке. Андрей, старше и посильнее, никогда не носил мотор напрямик, а вез его по дороге на мотоцикле. Споткнувшись на обрыве, можно свернуть шею. Но Юрася сейчас ничто не останавливало. Все, что делал, было ради Лизы. А для нее ничего тяжелого или не исполнимого не было.

Отыскал на причале лодку брата, приладил мотор. Потом сбегал за ружьем…

Тихонько отгреб на глубину. Уже когда рванул на себя заводной тросик и мотор заревел, разрывая тишину, из помещения рыбинспекции выбежала сонная сторожиха Нюрка. Тем временем Юрась успел нырнуть с лодкой в ночь, и Нюрка, решив, что это Андрей Комышан — он еще с вечера расписался в журнале о дежурстве, — спокойно пошла досматривать сны.

Юрась плыл по тусклой, словно свинцовой воде. Темнота окружала его, присасывалась как пиявка. Над заливом царила ночь, и когда он выключил мотор, стало слышно, как за черной завесой тяжело дышит далекое море, а у борта плещет волна, мягко поднимая на своей груди лодку.

Ритмично, на выходе в море, мигал длинным острым оком маяк, притягивая за мгновенной вспышкой еще большую темень.

Вскоре завеса ночи словно бы раздвинулась, и Юрась вспомнил про этот известный оптический обман: он подъехал к плавням, и высокая стена камышей отразила слабый свет далеких звезд.

Юрась почувствовал знакомый запах детства, который и в армии, далеко отсюда, не забывался. У берегов лимана уже «зацветала» вода. Пахло зеленью, соленым и еще чем-то непостижимым, но таким волнующим, что дышалось легко и хотелось дышать поглубже, побольше вбирать в себя этот пьянящий аромат.

Взлетела испуганная шумом дикая утка, забарахталось что-то в камышах.

Юрась осмотрелся в серой мгле, старался определить, где могут стоять капканы. Он заехал на сильное течение. Убедившись, что без света ничего не найдет, включил электрический фонарик. Свет ослепил глаза. Одной рукой подгонял лодку легкой правилкой, держась у камышей, второй подсвечивал. Внезапно увидел вершу — над ней торчал поплавок.

Юрась вытащил снасть; в ней бился килограммовый осетр. «Не нагулялся, дружище. Что поделаешь, такова доля твоя», — сочувственно подумал Юрась, все же бросая его в лодку. Не оставлять же добычу на произвол судьбы!

Осетрик проблемы не решал — в Лиманском им никого не удивишь. Нужна была хотя бы одна ондатра. Да разве заметишь в такой темноте чужие капканы — здесь и хозяину не просто их найти. Одна надежда — подстрелить. Но он уже наделал столько шума здесь, что перепугал все зверье.

Он снова затаился, выключил свет и предоставил лодку течению, которое между стенами камыша несло ее в темный пролив. Потом зацепился за камышину, вытащил весло и тихо положил его на дно лодки, придерживая на коленях ружье со взведенным курком.

Немного мучила совесть: «Будущий защитник природы!» В конце концов, один раз можно. Если и подстрелит какую-нибудь зверюшку, то эту небольшую утрату потом возместит безжалостной борьбой с губителями природы — спасет, быть может, тысячи ондатр.

Обманываться было нетрудно. Мысль о Лизином дне рождения, о подарке для нее помогала одолевать сомнения.

Шло время. Замершие было плавни понемногу оживали. Заскулила в камышах лисица. Недалеко от лодки взбурлил воду большущий лещ. Через несколько минут по воде ударил хвостом карп. Юрась услышал, как вышла кормиться ондатра и начала грызть молодые побеги камыша. Зашевелился и «хозяин» зарослей — дикий кабан. Юрась догадался, что темная масса, которая раздвинула камыши, отчего качнулись и замерли на фоне неба высокие пирамидальные метелки, — и есть вепрь. Через несколько минут его догадка подтвердилась — зверь подошел к воде, настороженно постоял, хрюкнул и снова ушел в камыши.

Над головой пролетели чирки.

Ноги замлели, палец на спусковом крючке онемел. Вдруг тишину прорезал трубный зов оленя. Юрась невольно подумал, что тому явно не терпится дождаться осени, уже ищет подругу.

Почему-то захотелось разорвать тишину ревом мотора и вернуться в Лиманское, ничего не ловить, никого не убивать среди этого праздника жизни…

Но, подчиняясь запрограммированности задуманного, Юрась лишь тихо отпустил камышину, за которую держался, и разрешил течению подхватить лодку.

За лодкой вдруг поплыл бобер. Заметив, что по воде движется какой-то предмет, и не очень быстро, он явно полюбопытствовал: что же это такое?

Юрась знал, что бобров тут водится много. Но охотиться на них настрого запрещалось, невозможно было и шкурку продать.

Бобер долго сопровождал лодку, подплывал все ближе и ближе; вдруг испугавшись, почувствовав присутствие человека, сильно ударил хвостом и ушел под воду. Эхо покатилось от этого удара по всему лиману и долго не затихало.

Но вот недалеко от лодки зажурчала, словно бы запела вода. Как ни тихо плыла ондатра, но Юрась расслышал. Он медленно поднял ружье и, целясь по едва заметному темному следу на воде, нажал на крючок.

Выстрел расколол мир. Юрась мигом бросил ружье на дно лодки, нащупал подсаку и подхватил зверька, который еще бился в агонии. Не успел он положить добычу в лодку, как неподалеку взревел мотор. «Инспектор в засаде или браконьер», — мелькнула мысль, и Юрась стремительно рванул заводной тросик. «Если инспектор — может, выкручусь; хуже, если браконьер, в чью вершу залез. С ним шутки плохи. Такой без разбору жахнет…»

Юрась дал газ и вскоре вылетел на свободную воду. Лодка, которая мчалась к нему, не успела развернуться и проскочила в пролив.

Нарушитель начал отдаляться от преследователя. И сразу, словно подтверждая худшие опасения, бабахнул выстрел.

Юрась полностью выжал ручку газа, потом схватил ружье и, не целясь, выстрелил вверх, предупреждая, что и он вооружен и легко не дастся в руки.

Ревел мотор, растревоженная вода пенилась, брызги залетали в лодку, окатывая Юрася с ног до головы. Черный маяк бешено летел ему навстречу. Но у того, кто гнался, мотор был, видимо, сильней или просто преследователь был более сноровистый — Юрась чувствовал, что его догоняют. Бросился в сторону, снова к камышам, надеясь спрятаться в них. Тогда преследователь начал обходить Юрася, преграждая дорогу в плавни.

И вдруг Юрась чуть не вылетел за борт: мотор заглох, и лодка резко затормозила. Юрась лихорадочно дернул трос раз… другой… Рывком поднял винт — так и есть: намоталась трава.

Пока освобождал винт, преследователь подплыл и притерся бортом, освещая его лодку мощным фонарем. Белый луч скользнул по Юрасю, заплясал по лицу.

— А-а-а, малой черкес! — вырвалось у преследователя, и по силуэту и голосу Юрась узнал инспектора Козака-Сирого, которого в Лиманском называли Сирый Козак, или просто Сирый, и который был самым непримиримым к браконьерам чуть ли не во всем бассейне Нижнего Днепра. — Ого!.. Андреева лодка!..

В голосе Козака-Сирого, казалось, прозвучали нотки разочарования, и Юрась обрадовался, что преследователем оказался инспектор, который работает вместе с его старшим братом.

Луч света забегал по дну лодки, нащупал убитую ондатру, осетра, задержался на ружье.

— Дядька Михайло… — начал было Юрась, но Сирый не дал ему договорить.

— Цепляйся! — сурово приказал, бросая конец веревки. — Давай сюда ружье! — скомандовал, когда Юрась послушно затянул на носу лодки узел. — Прикладом вперед.

Юрась подал.

Козак-Сирый прибавил газ, и лодка его рванула вперед. Черная вода расступилась, словно раскрывая перед Юрасем его печальное будущее. Он сидел на корме, думал не о брате и нагоняе от него, не о штрафе и позоре, а только о том, что не отметит Лизин день рождения.

Не знал, как помочь своей беде. На Андрея надежды мало, и Сирого не уговоришь. Тот был неумолим, и об этом в Лиманском знали все. Несколько лет тому назад рассказывали о случившемся с ним происшествии. Браконьеры выследили инспектора ночью в глухих плавнях, где он сидел в засаде, ударили веслом по голове и, решив, что забили насмерть, бросили в воду. Какой-то дачник-рыболов, прятавшийся с лодкой в камышах, оказался невольным свидетелем этой трагедии и, как только браконьеры отъехали, сумел вытащить инспектора из воды, оказал ему первую помощь и повез в медпункт. Придя в себя, залитый кровью Козак-Сирый увидел на дне лодки у своего спасителя несколько мелких осетриков, ловить которых категорически было запрещено. На берегу инспектор поблагодарил дачника за спасение, но протокол о нарушении им правил рыбной ловли составил и соответственно оштрафовал…

Горькие мысли осаждали не только Юрася. Козак-Сирый тоже был разочарован и обескуражен. И не потому, что нарушителем оказался брат коллеги, а потому, что выслеживал неизвестного злостного браконьера, который уже несколько сезонов ускользал из его рук, и думал, что наконец-то схватил его на горячем. И вот те на!

Сегодня Козак-Сирый должен был ехать на дежурство с Андреем Комышаном. Но тот, расписавшись в журнале, куда-то исчез. А братец воспользовался этим и взял лодку…

Инспектор остановил мотор, и его лодка мягко ткнулась в берег. Лодка Юрася едва не наскочила на корму. Козак-Сирый вылез — высокий, длинноногий, как цапля, жилистый; он легко вытащил одну за другой обе лодки.

— Вылазь, расселся как пан! — прикрикнул на Юрася.

— Дядька Михайло, — помогая привязать лодку и не очень надеясь на успех, еще раз жалобно попросил Юрась. — Дядька Михайло, ей-богу, больше не буду. Стыдно, только из армии, а тут такое…

Сирый лишь буркнул:

— То-то вижу, и армия из тебя человека не сделала!..

На берегу в рыбинспекции никого не было, кроме Нюрки-сторожихи.

Нюрка была заметной особой в Лиманском. Еще молодая, крепкая женщина, она ни за что не хотела работать в совхозе. Убиралась на базаре, летом сдавала дачникам хату, зимой вязала, а главное — сторожила в рыбинспекции. Да еще с утра толклась возле кладовой рыбколхоза, куда с фелюг сдавали ночной улов. Хата ее стояла возле самой кладовой, если что перепадало, то и нести было недалеко. Теперь Нюрка уже несколько лет не принимала дачников, а сдавала квартиру медсестре Вале. Та была пришлой в Лиманском — длинная как жердь, мрачная и нелюдимая — и своей хаты не имела.

Увидев, кого задержал Козак-Сирый, Нюрка только хмыкнула: уже и черкесы шалят!

Пока Козак-Сирый составлял протокол, а Юрась понурившись сидел на скамье, Нюрка успела поставить на электроплитку чайник, чтобы напоить инспектора, который снова собирался на лиман.

Закончив, Козак-Сирый сунул бумагу Юрасю, и тому ничего не оставалось, кроме как расписаться. Потом инспектор попросил также Нюрку как понятую подписать протокол, и Юрась заметил, с каким удовольствием, косясь на него, сторожиха черкнула ручкой. Что же он такое сделал ей, этой Нюрке, что она словно бы радуется, горько подумал Юрась.

Козак-Сирый забрал у Юрася патроны, бросил их в ящик стола, а ружье поставил в угол.

— И кто же едет на ондатру с такими патронами! — пробурчал инспектор, посматривая на убитого зверька. — Всю шкурку побил.

Козак-Сирый понимал, что не злостного браконьера поймал, — те бьют ондатру из мелкокалиберки. Прилаживают электролампочку с батарейкой, чтобы видеть ночью мушку, и попадают только в голову.

— Можешь идти, черкес, — сказал Козак-Сирый, — и ищи деньги на штраф.

Юрась тяжело вздохнул: «Пошел по шерсть, а пришел стриженый». Деньги! Где он их возьмет? Но ничего не сказал, молча вышел из помещения под своды теплой ночи.

Козак-Сирый от чая отказался, поправил кобуру с пистолетом и быстро двинулся следом за парнем. Не терпелось отправиться на воду. Кто знает, может, именно этой ночью ему наконец посчастливится поймать браконьера, который столько времени промышляет и уходит из-под носа…

5

Несмотря на ночную неприятность, на скандал, который учинил ему Андрей, — если бы не вмешалась мать, кто знает, чем бы все это кончилось, — все равно с самого утра Юрася не покидало чувство ожидаемой радости. Тешился мыслью о встрече с Лизой. Так выразительно, как бывает только во сне, рисовалась эта сцена: вот он переступает порог Лизиной комнатки, не замечая, какое это убогое помещение — с низким потолком, неровными и темными стенами. На душе у него озарение. Лиза улыбаясь спешит навстречу и говорит: «Извини, Юрась, я невежливо разговаривала с тобой в прошлый раз». И он извиняет ее, радостно протягивает подарок… Но здесь его мечты обрываются. Где он, тот подарок? Впрочем, есть еще «военная находчивость», которой он не лишен.

Дождавшись вечера, Юрась долго кружил возле Дома культуры, где на цветочной клумбе росли розы, и, наконец улучив минуту, срезал три пышноголовых цветка. Потом, рискуя свернуть себе шею, сбежал вниз по крутой дорожке к хате Даниловны.

В Лизиной комнатке светилось окно. Теплая волна обдала сердце: хоть и гнала от себя, но день рождения назвала и теперь ожидает его. Кого же еще!

Дальше все было почти так, как думал. Постучал, услышал: «Да, пожалуйста!» — и несмело переступил порог. Лиза, правда, не бросилась навстречу, но и не прогнала. Однако на ее лице появилось удивление, которое сразу же сменилось настороженностью.

— Это ты, Юрась!.. — произнесла она. — Ну, проходи. — Обращалась к нему на «ты», хотя он говорил ей «вы», словно старшей по возрасту. Смелый, крепкий, как и все Комышаны, Юрась терялся при ней.

Смущаясь, положил на край стола розы.

— С днем рождения вас, Лиза. Желаю здоровья и счастья. Личного, имею в виду…

Она пожала плечами. Выражение настороженности не покидало ее лицо.

— Конечно, не коллективного… — Казалось, еще не знала, как отнестись к нежданному гостю. Наконец улыбнулась и подставила щеку для поцелуя. — Какие прекрасные розы! Спасибо!

Юрась нежно коснулся губами ее щеки.

Охваченная внезапным замешательством, Лиза прошептала:

— Садись… Если уж пришел, будем праздновать.

Юрась обозлился на себя за свой несмелый поцелуй. «Как ребенок: в щечку!» Словно никогда в жизни не целовал девушку. Ему хотелось схватить Лизу в объятья и прильнуть к ее красивым губам. Вместо этого лишь перевел дыхание и осторожно опустился на краешек стула.

— Как ты узнал, что сегодня мой день рождения?

— Да вы же сами…

— Сказала? Разве?

— Позавчера, возле гостиницы… Уже и забыли? Отмечаете в одиночестве?

— Вот так и отмечаю. Когда стареет женщина…

— Лиза! — восхищенно воскликнул Юрась. — Вы такая молодая.

— Хочется верить, — громко засмеялась она.

Юрась почувствовал в ее голосе грустные нотки и снова подумал, что он, сильный, очень нужен ей — слабой и одинокой…

Лиза поставила цветы в воду, выкатила из-под кровати арбуз, обтерла его полотенцем, положила на стол.

— Режь, — и подала нож и тарелку.

Она уже смирилась с неожиданным визитом. Этот стеснительный чернявый парень, от которого так и струились нерастраченная сила и искренность, не мог не нравиться. После того как познакомилась с ним, она вдруг почувствовала себя такой же, как раньше, когда еще была девушкой. Жизнь ее сложилась неудачно: как-то быстро, не насладившись девичеством, неожиданно стала женщиной, неся на душе горький осадок. Не суждено было ей в белой фате переступить порог загса, и сейчас Юрась пробуждал в ней чувства, которые уже гасли. Она громко засмеялась, чтобы скрыть боль, которая внезапно охватила ее. Потом овладела собой: не имела права на любовь этого парня.

— Да режь! — приказала нетерпеливо. — Ну чего ты, в самом деле!..

Юрась продолжал сидеть на краешке стула, он словно завороженный неотрывно смотрел на Лизу. Все при ней становилось красивее, и его влекла к этой молодой женщине впервые ощущенная непреодолимая сила.

Лиза взяла с полки одну тарелочку, вторую… Какие у нее женственные руки, какие плавные движения, как ловко хозяйничает в тесной комнатушке, несмотря на больную ногу!

Смотря влюбленными глазами на Лизу, охваченный удивительным порывом, который вдруг поднял его со стула, Юрась, не отдавая себе отчета, схватил ее в объятия. Ловил неподатливый рот, вдыхал запах волос и кожи, без памяти целовал щеки, глаза.

Когда Лиза вырвалась, Юрась еще какое-то время стоял одурманенный посреди комнаты, широко расставив ноги. Голова шла кругом.

— Не надо, Юрась, — тяжело переводя дух, проговорила Лиза, лихорадочно пытаясь отыскать непослушными пальцами на блузке оторванную пуговичку; заметив, что он снова готов обнять ее, крикнула: — Иди, милый, домой, иди!

В Лизином голосе, сердитом и каком-то печальном, послышались такие нотки, которые сразу протрезвили Юрася. Он постоял несколько секунд и, буркнув «Извините!» — выбежал из хаты…

Лиза обессиленно опустилась на кровать.

«Пришел с цветами», — подумала она, взглянув на розы. Было приятно, что не бутылку принес. Чувствовала, как льстит женскому самолюбию то, что ее полюбил такой чистый паренек. И как хорошо, что решительно выпроводила его! Это следовало сделать. Ради него же…

Угодив из светлой комнаты в непроглядную ночь, Юрась на миг зажмурился. Открыв глаза, заметил под низенькими сливами, которые росли во дворе, скамейку. Подошел и сел. Он весь еще оставался возле Лизы. Губы горели, в пальцах, казалось, струилось ее тепло.

Жалел, что не сказал о своих чувствах, обо всем, что переполняло его.

Юрасю не хотелось уходить. Хата скрывала его Лизу. Раскрытое окно в ее комнатке ослепительно улыбалось в темноте, и в воздухе сладко пахло Лизиными локонами.

После пережитого волнения он глубоко вдыхал запахи лимана, прислушивался к мягкому плеску воды у берега. Невдалеке угадывались очертания причала, кладовой и здания правления рыбколхоза. Сейчас там было тихо. Сверху, от села, доносились голоса, и Юрась понял, что это выходят из Дома культуры после кино люди.

Он видел звезды. Они были большие и золотые, как Лизины глаза. Он не чувствовал темноты, кругом все светилось. И все было достижимо. Думал о том времени, когда сможет видеть Лизу каждый день, встречать с работы и спешить домой, где его ждут; будет ходить с ней в кино, в гости, а главное — будет касаться ее рук, ее губ, дышать запахом ее кос, ежеминутно, всегда, до самой смерти…

Настоящая любовь — это не только озарение души, это и самопожертвование, — и хотя не такими словами, но именно так думал Юрась и был готов на подвиги…

Долго сидел неподвижно. Потом услышал, как в шепот лимана вплелись посторонние звуки. Наверное, какой-то пьянчужка заблудился на берегу и не может попасть в свою хату. Но нет. Это был не ночной гуляка. Шаги приближались и становились четче, хотя человек старался ступать мягко, как бы крадучись.

Юрасю вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь напал на Лизу, а он бы защитил ее и доказал свою преданность!

Но тут Юрась понял, что неизвестный и в самом деле направляется к Лизиной хате. Он весь напрягся, словно приготовился к бою, отодвинулся на край лавочки, глубже в темноту, чтобы его не заметили сразу.

Человек нес довольно большой сверток, и мысль, что это злодей, была отброшена: вор несет вещи из хаты, а не в хату!

Неожиданно Юрась увидел что-то знакомое в фигуре этого человека, в его походке, заметил характерный жест правой руки, которая словно бы рубила воздух.

Андрей?!

Юрася будто приковало к лавке. Съежившись, он растерянно следил за тем, как брат на цыпочках приподнялся к приоткрытому освещенному окошку и тихо позвал:

— Лиза!..

Десятки горьких вопросов зароились в голове бедолашного парня.

До него долетел неразборчивый шепот, потом окошко закрылось, и Андрей двинулся к двери. Едва слышно брякнула щеколда, и брат исчез в сенях.

Юрась продолжал неподвижно сидеть на краю лавки, ошалело всматриваясь в закрытую дверь, не веря своим глазам и надеясь на чудо: сейчас все возвратится в начальное положение, словно бы прокрутят пленку назад, — дверь откроется, в проеме снова покажется Андрей со свертком под мышкой и, пятясь, уйдет к лиману.

Но дверь оставалась закрытой.

В душе боролись противоречивые чувства: и удивление, и подозрение, и сомнения, и надежда. Но так продолжалось недолго, логика становилась все более упрямой, и когда в маленькой Лизиной комнатке, где еще недавно сидел он, вдруг погас свет, страшная, черная ревность и горькая обида, которую не в силах снести, подступили к горлу, заполнили все существо Юрася.

Мир зашатался. Небо обрушилось, золотые звезды пригвоздили его к лавке, и не было сил подняться, земля раскрутилась, начала убегать из-под ног…

Позже Юрась уже не мог вспомнить, как он выполз из-под камней, в которые превратился разрушенный мир, как поднялся с лавки и нетвердым шагом побрел из садика, как очутился у воды, не понимая, куда и зачем идет.

Он не сердился на Лизу, не возненавидел Андрея — боль, сильнее гнева и ненависти, боль, заслонившая все другие чувства, словно бы повергла его в черную бездну…

6

Коваль проснулся рано, сделал зарядку, и все равно никак не мог прийти в себя.

Спал плохо. Снова мучили кошмары. Незаконченное дело, последнее, которым он занимался, не давало покоя, и в снах часто являлся убийца рыбака на Днестре, судя по фотографии, молодой парень, который исчез еще до того, как оперативники вышли на него. Водолазы нашли только ружье. Объявленный всесоюзный розыск тоже не дал результатов. Единственное, что выяснилось на основании показаний односельчан, — подозреваемый давно собирался выехать на восток и, наверное, затерялся в неоглядных сибирских просторах. Фамилию его — Чемодуров — Коваль запомнил, казалось, на всю жизнь, а этой ночью даже разговаривал с ним во сне. Уговаривая его добровольно отдать себя в руки правосудия, Дмитрий Иванович внезапно проснулся, словно от толчка. Казалось, что разговаривает с Чемодуровым наяву… И Коваль со страхом подумал, что хваленая интуиция, выручавшая его раньше, уже изменяет ему, заводит в тупик. Да, стоило бы вернуться на службу, хотя бы затем, чтобы закончить дело об убийстве на Днестре. Кто знает, что еще может натворить этот Чемодуров, если его вовремя не поймать. Он изучал предыдущую жизнь подозреваемого и пришел к выводу, что это человек жестокий, с неожиданными вспышками неуправляемых эмоций.

Коваль собирался уже было позвонить Келеберде о билете в Киев, когда в дверь постучали. В комнату буквально влетела Даниловна, словно ей было не за сорок, а всего двадцать. Полтора десятка лет проработала она в поле, и хотя годы состарили когда-то красивое лицо, но не лишили молодого задора и веселости. Теперь как в награду директор назначил ее хозяйничать в совхозной гостинице, и Даниловна служила старательно, пытаясь всем угодить.

— Извините, задержалась, — сказала она, ставя на стол тарелки с завтраком. — Бегала вниз, домой, покормить поросят. А там на берегу такая беда! — Даниловна всплеснула руками. — Ночью волнами выбросило мертвого дядьку. Людей собралось, милиция!

— Да? — удивился Коваль. — И милиция… А что за человек?

— Никто не знает, может, браконьер какой или инспектор. Их тоже убивают… Вроде чужой, не лиманский… Завтракайте, пожалуйста…

— Интересно глянуть, что же там такое, — вслух подумал Коваль.

— Успеется… Раньше поесть надо. Еда остынет… Да и зачем оно вам!

Если бы Даниловна знала, с кем разговаривает! Она усадила Дмитрия Ивановича за стол и побежала на кухню за чаем.

Коваль с удовольствием подчинился этой энергичной женщине. И в самом деле, куда спешить. Трупы, убийства — это уже не его заботы. Хотя, впрочем, ему «везет» на преступников, он словно притягивает их своей особой. Даже теперь, когда на пенсии! Дмитрий Иванович вздохнул. Он не был суеверен, но вдруг вспомнил историю, случившуюся когда-то с его земляком, молодым писателем. Приехал тот в гости к родителям в родное село, проведал школу, где когда-то учился. Писателю приятно было встретиться со своими учителями, тем более что и сам после института должен был работать в школе. Он задумал написать пьесу про советского учителя. Сюжет выбрал несложный. Главная героиня — учительница, у которой утонул на рыбалке сын. Тяжело переживая его смерть, происшедшую, как считала мать, и по вине товарища, который, струсив, не оказал помощи, она находит в себе силы и продолжает учить этого парня.

Однажды молодой писатель целый вечер расспрашивал соседку-учительницу, как бы она поступила в такой ситуации, не возненавидела бы ученика, который по той или другой причине не помог ее сыну, и смогла бы она и дальше быть его учительницей. Он просил сказать о чувствах, которые могли бы родиться в ее душе…

А через два дня услышал страшную весть: сын этой учительницы пошел на Ворсклу с товарищем и не вернулся.

Земляк Дмитрия Ивановича, не попрощавшись ни с кем, тихонько выбрался из отцовской хаты и пешком махнул за четырнадцать километров на железнодорожную станцию. Хотя он не был виновен в трагедии и не накликивал беду учительнице, но в ее материнские глаза он уже не мог смотреть…

Позавтракав, Коваль вышел на площадку перед гостиницей.

Внизу на голубом просторе залива, как всегда, нарисованными игрушками застыли щеголеватые фелюги. Ветер под утро поутих и теперь ласково трепал белые паруса спортивных яхт. На берегу, левее причала, сновали люди, и Коваль понял, что они толпятся возле утопленника.

Коваля так и подмывало пойти туда.

Но нет! Через несколько дней он возвратится в Киев. А сейчас — отдых, отдых и отдых! За долгие годы службы он и без того устал от розысков, всевозможных подозрений и даже так называемых творческих открытий, когда благодаря его разоблачению оказывалось, что порядочный с виду человек на самом деле является преступником. Это всегда стоило ему нервов, и он не понимал тех коллег, которые, выполняя свою, порой неприятную, но нужную работу своеобразных ассенизаторов, получали при этом некое удовольствие, хватая за ворот преступников.

Итак — отдыхать, отдыхать! В конце концов, это убийство его совсем не касается. Да и официального права вмешиваться он уже не имеет.

Коваль отвел взгляд от берега и подошел к длинным бревнам возле гостиницы, где всегда вечерами любовался звездным небом.

И невольно снова оказался лицом к толпе, черневшей внизу. Смотрел безразлично. Он не любил бездельников, разных уличных гуляк, обывателей, которые мгновенно слетаются на происшествие, словно вороны, и судят о событии так и сяк, давая пищу сплетням.

Опытный детектив, понятно, иногда может уловить в таких пересудах зернышко истины, получить толчок мысли, который окажется полезным. Но Дмитрий Иванович считал, что ориентироваться на подслушанные разговоры следует осторожно, чтобы не завести розыск в непроходимые дебри.

Вот с лимана примчался какой-то катер и пристал к небольшому причалу рыбинспекции. Отошла от берега фелюга. Солнце поднялось уже высоко, и лиман все ярче голубел под его лучами.

Коваль следил за тем, как причаливал катер. Люди из него тоже поспешили к толпе на берегу.

«Впрочем, посмотреть — еще не значит вмешаться. Гляну и пойду… И своих соображений никому не стану навязывать, — подумал Дмитрий Иванович. — Впервые посмотрю как посторонний человек…»

Коваль решительно поднялся — приобретенная профессиональная привычка победила — и двинулся вниз по крутой тропинке. Вскоре он подошел к толпе. Он не любил рассматривать то, что его интересовало, из-за чужих спин и протиснулся вперед.

Труп неизвестного человека, вынесенный на берег, особенно простреленную голову и побитое дробью лицо, обсели мухи. Сержант милиции, молодой парень в форме и фуражке набекрень, поставленный здесь участковым для охраны до приезда оперативно-следственной группы, отгонял любопытных.

— Да ты его, идол, хоть прикрой чем-нибудь! — крикнула из толпы какая-то бабуся и перекрестилась. — Смотреть страшно.

— Нет такого приказа, — отвечает сержант и отворачивается.

— А чем он его накроет? — становится на защиту сержанта сочувствующий рыбак. — Принеси рядно, он и накроет.

— Нельзя накрывать. Может, кто опознает.

— Узнаешь! Все лицо разбито. Не лиманский он, ясно. Из Кизимыса или Белозерки, а может, из Херсона.

— Вчера нашли в плавнях перевернутую «южанку» без хозяина, — рассуждал мужчина, только что приехавший на моторке. — Утонул. Видать, прибило волной…

— Не просто же он утонул. Не видишь — голова прострелена! — сердито оборачивается к мужчине рыбак в резиновых сапогах, который привез улов на фелюге и тоже подошел к толпе. — Лицо разнесено. Стреляли сблизи.

— Граждане, никто не знает этого человека? — снова обращается к присутствующим сержант. Поскольку все молчат, он добавляет: — Тогда расходитесь. Ничего интересного здесь нет.

Он расставляет руки и немного отодвигает людей подальше. Ему помогает парень в спортивных брюках и майке, с повязкой дружинника на черной от загара руке.

— Не волнуйся, сержант, — бросает кто-то из толпы. — Припечет солнце — сами разбегутся…

Милиционер ничего не отвечает, только сдвигает фуражку назад и нетерпеливо посматривает на дорогу, вьющуюся на гору мимо кладовой рыбколхоза, где должна появиться машина из райотдела.

Коваль обошел вокруг покойника и присел на корточки возле головы, в которой зияла рана.

— Гражданин! — прикрикнул сержант. — Отойдите!

— Я только посмотреть, — поднялся Дмитрий Иванович.

— Все смотрят, подходить близко нельзя. Мертвый — он и есть мертвый, что тут разглядывать?..

— Не просто мертвый, товарищ сержант, — мягко возразил Коваль. — А убитый.

— Вот-вот, — подхватывает сержант. — Затопчете следы, попробуй тогда найти убийцу.

— Какие следы? — не сдается Коваль. — Труп выбросил шторм. А убийство произошло не здесь и не сейчас. Это на месте преступления важно сохранить следы…

— Какие там следы на воде! — усмехается милиционер. — Вода все смывает.

— Остаются, — пробурчал Коваль. — Даже на воде! — И подумал: «Так же, как доброе дело!»

Даже в мыслях Дмитрий Иванович не обходился без того, чтобы сразу не противопоставить злу добро. Если зло всегда оставляет свои следы, то и добро не проходит бесследно. Каждое действие, каждый поступок человека, вызывая ответную реакцию, тянет за собой другие, обусловленные им поступки и события и тоже оставляет свой не всегда видимый сразу след в потоке жизни.

Этих соображений он, конечно, не высказал, только повторил:

— Даже на воде, сержант… Все в жизни оставляет свои следы.

— На воде еще никто ничего не находил.

Люди прислушивались к их разговору.

— Откуда вы такой умник? — не выдержал милиционер. — Сказано — не лезьте, если не знаете убитого! Вы кто такой? Что-то я вас раньше в Лиманском не видел…

— Отдыхаю…

— Ну и отдыхайте на здоровье! Документы есть?

— В гостинице.

— А то я вас быстро отсюда спроважу!

— Куда?

— Найду куда!

— По какому праву?

— И право будет. Отойдите, говорю!

Как тяжело было чувствовать себя посторонним в такой ситуации! После стольких лет работы, когда подчиненные ловили каждое его слово! Ковалю захотелось назвать себя и отчитать сержанта, но он сдержался и, вздохнув, отошел. Конечно, нервы у парня тоже не железные, и стоять здесь не мед, но сколько еще нужно сил, чтобы научить культуре поведения таких молодых сотрудников.

В конце концов, все правильно, смирился Коваль, он всего лишь дачник из совхозной гостиницы.

Тем временем из-за холма выскочил желто-синий газик. Заметив его, Дмитрий Иванович отошел от толпы и побрел к гостинице. Не хотелось, чтобы кто-то из знакомых узнал его здесь. Они бы, конечно, обрадовались ему. Сработает инерция, ведь привыкли к тому, что он начальство, может, и совета попросят. Но что он может посоветовать? Местные работники намного лучше знают здешних жителей, их привычки, страсти. А ему пришлось бы начинать с нуля — изучать людей, условия жизни и тому подобное… Хуже того, вдруг начнут проявлять сочувствие пенсионеру. Коваль никогда еще не оказывался в таком сомнительном, неопределенном положении, и это его очень раздражало.

«Зачем это мне?! — ругал он себя. — Помочь еще одного преступника поставить перед лицом правосудия? Но я имею право на заслуженный отдых, как любой рабочий или служащий! Ведь завидовал раньше, когда шел зимой по мосту через Днепр и видел на льду рыболовов, которые целыми днями дышат свежим воздухом и которых лишь одно волнует: клюнет или нет! А теперь меня не касаются дела других людей, живу спокойно в своем домике на тихой Лукьяновке, а когда дом снесут, то получу комфортабельную квартиру. И ничто не должно волновать меня. Единственная забота — следить за программами телепередач…»

Так рассуждал Коваль, торопливо направляясь к гостинице, в глубине души чувствуя, что размышляет примитивно, что никогда не удовлетворится амебным существованием мещанина, не перестанет интересоваться судьбой людей и волноваться за них.

Сам не заметил, как сработала привычка и в мыслях уже вырисовывались какие-то контуры трагического события и возникали версии загадочного убийства.

7

Как и предполагал Коваль, в Лиманское приехал майор Келеберда. Он появился в гостинице вскоре после того, как вместе со следователем прокуратуры осмотрели погибшего и фотограф с судмедэкспертом сделали свое дело. Следователь с помощниками повезли утопленника в морг в Белозерку, а майор задержался в Лиманском, чтобы проведать Дмитрия Ивановича.

Прошло уже несколько дней, как Келеберда, с которым Коваль когда-то учился на курсах при Высшей школе милиции, устроил его в этом селе. Сначала у Коваля были другие планы на лето: думал поехать с Руженой на родину, на Ворсклу, потом в санаторий. Ружена тоже хотела побывать в родных краях мужа, о которых он часто вспоминал, и они готовились к поездке, как вдруг Дмитрий Иванович все передумал.

— Поедем, Руженочка, на Херсонщину, — предложил он. — Давно мечтаю о настоящей рыбалке. Надоели эти мелкие окуньки и подлещики. А там тарань на полкило, лещи — как кабаны…

— Ты давно мечтал побывать в своих Кобеляках, — напомнила жена.

— Поеду позже, столько не был — немного потерпится. Все равно рыбы настоящей в Ворскле нет, вырубили леса по берегам, теперь река заиливается, повсюду мели… Какая уж там рыбалка, какой отдых! Обидно, да и только… Знаешь, Ружа, — доверительно добавил он, — боюсь, нервов будет стоить, когда увижу это. Словно время и люди уничтожили мое детство… Говорят, нет ни мельниц под горой, ни Колесниковой рощи, которая была украшением городка и спасала Ворсклу от песков. Ее тоже на дрова извели… Поеду зимой. Не так больно будет…

Он словно чувствовал, что встреча с детством не состоится, что дважды по одним и тем же дорожкам в жизни не пройти.

Коваль не все сказал тогда Ружене. Он любил жену, но не представлял, как он будет ходить с ней там, где прогуливался когда-то с Зиной, где впервые зародилась их любовь.

— Тогда поезжай сам в свои плавни, а уже в Кисловодск поедем вдвоем.

И Ружена отправилась в командировку в Карпаты…

Коваль через балкон увидел майора, еще когда тот шел к гостинице. Собственно, не всего Келеберду, а только его кудрявую голову, на макушке которой светилась небольшая лысина. Остальное заслоняла решетка — Дмитрий Иванович не хотел выходить на балкон: еще подумает майор, что отставник высматривает его.

Келеберда постучал в дверь и тут же открыл ее. Несколько полноватый для своих сорока лет, держа в руке фуражку, он встал на пороге.

— Заходите, Леонид Семенович.

— Здравия вам, Дмитрий Иванович! — пробасил майор. — Вот собрался проведать.

Коваль понял хитрость майора и решил не признаваться, что в курсе сельских новостей.

— Как вам тут отдыхается? — спросил Келеберда, усаживаясь на стуле. — Не жалеете, что приехали?

— Нормально. — Не хотелось жаловаться, что-то неожиданно удержало его и от просьбы заказать билет на Киев.

— Никак не вырваться, оперативная обстановка напряженная, в Береславе нападение на таксиста, ищем преступников, в Гопри — ограбление…

И в самом деле Келеберда крутился как ошпаренный, и его планы об отдыхе в плавнях вместе с полковником летели вверх тормашками. Хотя он и любил шутить: «Всех преступников не переловишь, да я и не стремлюсь к тому», — но, как говорится, не спал и не ел, пока не вытягивал за ушко да на солнышко того, кто нарушил закон; понимал, что преступник может повторять и множить трагедии, если вовремя его не изолировать. Планировать свое личное время сотруднику милиции не дано — работа его полна неожиданностей, и жизнь временами подбрасывает такие каверзы, которых вовсе не ждешь.

Коваль это знал по себе и поэтому не очень-то надеялся на приезд майора. Хорошо, что тот хоть договорился с директором совхоза, который поселил его здесь.

Теперь жизнь подбросила Келеберде происшествие в Лиманском, будто специально для того, чтобы он увиделся с полковником. Леонид Семенович надеялся, что Коваль не откажет ему в совете во время розыска и расследования преступления.

Майор посмотрел на книги, лежавшие на столе:

— Рыбачить не ездили?

— По-настоящему — нет. Так, бычками балуюсь.

— Я говорил с председателем рыбколхоза Татарком и с ребятами из рыбинспекции. В воскресенье вас отвезут на Красную хату. Это полуостров в плавнях. Там главная база рыбинспекции и лаборатория рыбзавода. Лодочка будет и все соответственно…

— Спасибо, — поблагодарил Коваль, — до вашей Красной хаты и впрямь далековато. Плавни есть и поближе, но все равно нужна моторка, на веслах не доедешь. А тут еще и палец поранил.

— Как? — Келеберда, конечно, сразу заметил, что палец левой руки у полковника завязан, но тактично смолчал.

— Дракон уколол. Но уже проходит. Я все эти дни нажимал на литературу, — кивнул Коваль на книги.

— Художественная? — взял одну из них майор.

— Разная, и научная…

— В Лиманском-то происшествие. Как с неба свалилось, — почесав затылок, осторожно начал майор.

Коваль прикинулся, будто впервые об этом слышит. Хотя ему не терпелось узнать поподробнее, но и проявлять любопытство не хотел.

— Как же так, — будто бы искренне удивился майор. — Чуть не под вашими окнами труп выбросило. Вон там, — Келеберда кивнул в сторону балкона, за которым виднелся синий плес залива. — Под обрывом.

— Да неужто? А я тут книжками увлекся, ничего не замечаю, — продолжал хитрить Коваль. — Про экстрасенсов читаю. Интересная загадка человеческой природы. Пишут, что некоторым людям присущи загадочные свойства, — добавил Коваль, не дождавшись ответа. — Так называемое биополе. Протянет руку экстрасенс, скажем, к больному — и пожалуйста, биополе лечит… Ученые спорят: одни отрицают, другие признают это новооткрытой энергией вселенной; говорят, что все живые существа обладают этим физическим полем, природу которого еще не раскрыла наука. Излучают его будто бы и люди, и животные — одни больше, другие меньше… Какой-то ученый установил, что даже растения и цветы реагируют на человеческие эмоции. Когда человек агрессивный, то растение в его биополе угнетается. Вспышку агрессивности человека растение безошибочно фиксирует, и потом, если, например, привести преступника на место происшествия и приблизить к этому растению, то оно отклонится… Вот бы, Леонид Семенович, поставить это на службу криминалистики — не один бы преступник никуда не скрылся.

Келеберда, выслушав этот нарочито затянувшийся монолог полковника, улыбнулся:

— Если бы, Дмитрий Иванович… А пока…

С этими словами он повел Коваля на балкон.

Трупа уже не было. Толпа расходилась.

— Ночью выбросило штормом. Устанавливаем личность погибшего, — рассказывал майор. — Кажется, из Белозерки. Два дня тому назад в плавнях, недалеко от острова Янушева, нашли «южанку». По номеру установили владельца лодки. Какой-то Чайкун Петр, из райцентра, рабочий местного комбината. Жена всполошилась, рыдает, но никаких показаний не дает, говорит — он часто ездил в плавни, по два-три дня дома не бывал, когда выходные или отгул. И на этот раз не беспокоилась… Ее сейчас привезут опознавать. Одна женщина уже прибегала, плакала, говорит — родственник ее Петро Чайкун. Если и жена узнает, тогда все ясно…

— Так, так, — побарабанил пальцами здоровой руки по столу Коваль. — Что это? Ограбление?

— Сомнительно. Лодка целая, и мотор на месте. Слухи были, что Чайкун ходит на ондатру, ставит капканы и продает шкурки. Возможно, залез в чужую ловушку или к нему залезли, произошла драка — и все. Здешние браконьеры народ жестокий, за ондатру, за рыбу могут и убить… Когда установим связи погибшего, тогда и выясним, кому выгодна была его смерть.

— Да, — кивнул Коваль. — Только думаю, что даже знаменитое римское право не охватывает всех возможных мотивов и побуждений… Существует еще случайная встреча, случайный конфликт, как вы сами понимаете.

— Конечно, все возьмем во внимание. Изучим окружение Чайкуна, его семью, взаимоотношения с друзьями…

— Поинтересуйтесь, не выступал ли убитый против кого-нибудь свидетелем в суде. Месть тоже не следует исключать. Очень жестокое убийство. Дважды стреляли, — сказал Коваль и подумал: «Вот я и влез в дело! Не выдержал. Теперь буду ломать голову!» Но вопреки этому все же добавил, обращаясь к Келеберде: — Когда уточните время и место происшествия, поинтересуйтесь прилегающим районом. Что это — поле или хутор… Кто там живет или работает, кто мог там быть в то время… В конце концов, вы понимаете, что едва ли не самое главное — найти ружье, из которого стреляли…

Келеберда вздохнул.

— Знаем, Дмитрий Иванович, а как же… Видите, что получается: рассчитывал в воскресенье приехать к вам на целый день, а тут такая неприятность. Не до рыбы теперь… Ловить должен не тарань…

Коваль, соглашаясь с ним, только развел руками.

— И ловить немедленно. Место, где обнаружили труп, знаем, — рассуждал он. — Но преступление все же совершилось не под моим балконом. Нужна карта акватории места убийства. Учитывая скорость течения и время нахождения трупа в воде, это место приблизительно вычислите. Не исключаю и район, где найдена лодка. Конечно, если убитый в самом деле Чайкун и лодка принадлежит ему. Тогда водолазы обследуют дно и поищут ружье погибшего или убийцы. Возможен и самострел, несчастный случай. В первую очередь надо проверить, у кого из местных жителей есть ружья такого калибра, из которого был убит этот человек, и выяснить, кто был в ту ночь на воде, в каком месте лимана, вплоть до рыбинспекторов и егерей общества охотников и рыболовов включительно.

Келеберда согласно покачивал головой.

— Да, в конце концов, вы и сами это хорошо знаете, Леонид Семенович. Не мне вас учить…

8

Три дня Юрась не видел Лизы. Это были дни отчаянной борьбы с собой, душевных мук, когда он, то подчиняясь какой-то властной силе, направлялся к хате Даниловны, а потом, спохватившись, поспешно лез обратно в гору, то вдруг, не отдавая себе отчета, оказывался там, где могла появиться Лиза.

Закончилось все это так же неожиданно, как и началось. Юрась увидел Лизу на базаре, где она, опираясь на костыль, покупала у какой-то бабы творог.

Сердце у парня упало, он притаился, не спуская с Лизы глаз. Базар, который до этой минуты гудел и галдел, где мельтешили знакомые и незнакомые люди, словно бы провалился, и осталась только Лиза.

Чувство горькой обиды, не покидавшее его после той драматической ночи в сливовом саду, сейчас перехлестнулось острой жалостью к Лизе: как же это она с больной ногой выбралась на базар — ведь окружной дорогой сюда больше километра.

«А что ей, бедняжке, делать? — кольнула другая мысль. — Я отрекся от нее, Андрей в рыбинспекции на Красной хате, а Даниловне и без Лизы хлопот полон рот».

И он вдруг подумал, что, возможно, брат приходил тогда не по любовному делу и приносил не подарок на день рождения, а может, икру или осетрину на продажу. А что, если Андрей, пока его, Юрася, не было дома, стал нечестным и сам возле рыбы руки греет, отвозит ее ночью в Херсон, где Лиза продает? Тогда брат вышел от Лизы так незаметно, что он, Юрась, растерянный и очумевший, даже и не увидел его. Да и какой грех мог быть между ними, когда Лиза такая больная!

Ему очень хотелось верить в это, чтобы снять с души камень, и он все время убеждал себя, что все просто померещилось.

Даже с костылем Лиза казалась ему прекрасной, еще лучше, чем до сих пор; чувства его стали горькими и терпкими, но от этого и более острыми. Его тянуло к ней все сильнее, и он кружил у прилавка с творогом, где толпились дачники, словно птица возле разоренного гнезда.

Лиза тоже заметила его и весело помахала рукой. Юрась притворился, будто не увидел ее жеста, помрачнел и отвернулся.

Он постоял так несколько секунд, но, испугавшись, что потеряет из виду Лизу, обернулся и увидел, что она, тяжело ковыляя, направляется к нему. Хотел было гордо уйти, но продолжал стоять на месте: пусть не думает, что он боится Андрея. Жалость к больной, которой было трудно ходить, заставила его броситься навстречу.

— Куда ты пропал, Юрасик? — весело спросила Лиза. — Я уже соскучилась по тебе.

Юрась молчал. Уставился себе под ноги. Сердце бешено колотилось, дыхание перехватывало, и он не знал, что ответить.

— Разве некому было побеспокоиться?.. Хотя бы… — Имя Андрея застряло на языке. — Той же Даниловне, — наконец вывернулся он.

— Она заботится, — ответила Лиза. — Только у нее помимо меня хватает забот. А я уже сама выхожу…

— Даже сюда, на базар?

— Сюда меня подвезли на машине. И назад к кому-нибудь попрошусь… Тошно все время в хате сидеть.

Юрась вдруг подумал: «Уж не Андрей ли?»

«А кто же все-таки вас сюда подвез?» — вертелось у него на языке.

— Почему такой мрачный?..

— Еще… спрашиваете! — Зло блеснув глазами, он повернулся и быстро пошел прочь.

Лиза удивленно пожала плечами: «Сдурел парень! Какая муха его укусила?.. Уж не влюбился ли он в меня по уши?! Только этого не хватало!»

Она не хотела себе признаться, что и сама к Юрасю потянулась, невольно увлеченная его несмелым ухаживанием. Ведь первые дни только и скрашивал ее общество в этой глуши, куда сбежала от городской суеты, фабрики и тоски. Думала пробыть здесь недельку, устроилась в гостинице с помощью Андрея Комышана, который, правда, отговаривал, чтобы не ехала в Лиманское, — и вот застряла здесь. Да и интерес возник у нее нежданно-негаданно такой, которого она и не представляла себе. Конечно, сначала ей было приятно внимание Юрася. Это приподнимало ее в собственных глазах. Как-то по-новому посмотрела на себя.

Потом, после более близкого знакомства с Юрасем, Лиза вдруг почувствовала, что жизнь, какую она ведет, ее уже не удовлетворяет; до сих пор она тешила себя иллюзией счастья, счастья не заменишь краденой любовью. Юрась вызвал у нее острую потребность стать достойной его, и одновременно она понимала, что ее связь с Андреем, о чем она не могла рассказать, возводила между ними непреодолимую стену. Это ее угнетало, она доходила до отчаяния, измотанная противоречивыми чувствами.

«Бог с ним, с этим мальчиком», — подумала отреченно Лиза и оглянулась: не видел ли кто этой сцены? Осторожно держа узелок с творогом, она поковыляла к гостинице проведать Даниловну.

9

Совхозный диспетчер Иван Васильевич Чайкун заглянул к Комышанам поздно вечером и никого, кроме старой Комышанихи и Насти, не застал. Андрей отправился на дежурство, а Юрась куда-то запропастился еще после обеда. Впрочем, Ивану Васильевичу только Настя и нужна была, хотя сразу он этого не сказал. В расстегнутом пиджаке, который не сходился на животе, насупленный, он сидел в светлице и оглядывался, словно впервые здесь очутился. Когда Порфирия Авксентьевна вышла на подворье, он еще какое-то время молчал, уставясь на свои запыленные ботинки, разглядывая над столом семейные фотографии Комышанов, наклеенные на большой картон.

— Дядька Иван, — проговорила Настя, которой надоела эта игра в молчанку. Она сидела на диване и зашивала мужу куртку. — Андрей не скоро будет. Поехал на ночь.

— Знаю, — наконец заговорил гость. — У меня к тебе разговор, а не к Андрею.

— Так говорите. — Настя положила куртку возле себя и скрестила руки на груди.

— Пошла бы помогла Ирке… Завтра разрешат похоронить Петра…

— Я уже была у нее…

— Мы на тебя зла не копим, хотя ты и за этим Комышаном, — начал издалека Чайкун.

— Дядька Иван!.. — Настины глаза сердито блеснули. — Снова за рыбу гроши! Сколько лет толчете!

Она хорошо помнила, как отец ни за что не хотел отдавать ее за Андрея. «Комышаны голодранцы, бродяги, цыгане!» — кричал он на дочку. Даже из дому не выпускал, когда поблизости похаживал стройный чернявый Андрей. Только и Настин характер был под стать отцовскому — упрямый. А главное — Андрей! При мысли о нем начинало колотиться сердце, от поцелуев кружилась голова и подкашивались ноги. Кончилось все тем, что однажды, когда отец был в поле, Андрей позвал ее, посадил в машину и отвез в Белозерку в загс. В родной дом она больше не вернулась. Только после смерти отца Чайкуны снова понемногу признали ее.

— Хорошо хоть своих не забываешь. И мы тебя родней считаем…

Иван умолк, и Настя терпеливо ждала, когда он опять заговорит, она догадывалась, о чем пойдет разговор.

— Теперь у Ирки двое сирот, — вздохнул Иван Васильевич. — До ума не доведет. Она тебе все же сестра, мало ли что двоюродная…

— Горе ты, горе… — покачала головой Настя.

— Андрей все время гонялся за ним… И в ту ночь был на воде… с ружьем, — добавил он. — Вот так, дорогая племянница. Посчитался твой Андрей с ним.

— Не был тогда Андрей на воде.

— А где?

— Где?! — Настины мысли заметались, разбежались. А в самом деле, где? Говорил, что ездил в Херсон и там начальник послал его на ночь в Гопри. Вдруг наврал? Она запнулась на мгновение.

Ивану Васильевичу это показалось подозрительным, и он уже тверже повторил:

— А где?

— Да вы что! — вспыхнула Настя. — Окститесь! Милиция Андрея не трогает. С ружьем ездил Юрась…

Чайкун скривился.

— Ну что ж, одна кровь, комышанская. Только Юрась в такие дела не влезает. А вот Андрей давно грозил Петру. С тех пор как тот ему нос перебил. Потому к Андрею и сходится…

— Глупости говорите! — процедила Настя. — Дурацкая ваша мысль. Это Петро предлагал Андрею по двести рублей каждый месяц, чтобы только не трогал его в плавнях. А когда Андрей не взял, пригрозил: «Подумай, не то не жить тебе!» Хорошо, что муж у меня не из пугливых…

— Мы в милицию на Андрея не скажем, сами разберемся… Но если это его беда или малого черкеса, худо вам будет… Ирка сама детей на ноги не поставит, придется Комышанам давать свою часть…

Настя поднялась, заходила по хате. По тому, как перекладывала вещи, хваталась то за одно, то за другое, было видно, что сдерживает гнев.

— Ну вот что, дядька Иван, — наконец сказала она, — если только с этим ко мне пришли, то будьте здоровы. Следствие скажет, с кого спрашивать за Петра… Если такое Андрей сделал, то я ему первая не прощу. А пока нечего языком болтать!..

— Ты, Настя, не того… — пробурчал Иван Васильевич. — Милиция не разберется. Ночь темная, камыши глухие, а на воде следов не бывает. — Он поднялся и, не попрощавшись, вышел из хаты.

Настя еще долго не находила себе места. За работу уже не бралась, и куртка Андрея сиротливо лежала на диване, свесившись пустым рукавом.

Порфирия Авксентьевна, вернувшись в хату, заметила, что у Насти покраснели глаза. Удивилась: невестка была не из слезливых. И вдруг почувствовала, что над ними всеми сгустились тучи.

10

В воскресенье утром Даниловна — она больше находилась в гостинице, чем в своей мазанке, — зашла к Ковалю.

— Звонил директор. Сказал, что приедет.

Дмитрий Иванович отложил книгу.

— Приготовлю курочек, сварю картошку… С ним и председатель рыбколхоза.

— Уже воскресенье? — улыбнулся Коваль.

— Оно самое, — подтвердила Даниловна, и на ее чуть подкрашенных губах появилась довольная улыбка. — Их и в воскресенье не увидишь, все в поле да в поле.

Она метнулась в продолговатую нишу, где стоял диван и журнальный столик, схватила с подоконника тряпку, мигом провела ею по столешнице и сразу исчезла.

Директор совхоза «Прибрежный» Самченко уже несколько дней собирался приехать и познакомиться с Ковалем. Только ему одному рассказал Келеберда, кто такой Дмитрий Иванович.

Не успел Коваль закрыть дверь за Даниловной, как зазвонил телефон и она снова взбежала на второй этаж. Полковник услышал ее взволнованный голос.

— Владимир Павлович, как же так! — жалостно произнесла она. — Я же цыплят поджарила, картошки сварю…

Коваль понял, что в планы директора не входил завтрак в гостинице. Прикрыв поплотнее дверь, он вернулся на балкон и загляделся на утренний лиман. От уже хорошо знакомого Дмитрию Ивановичу живописного пейзажа веяло покоем и ленивой умиротворенностью. Словно белые лебеди, застыли в заливе фелюги рыбколхоза. Чуть ближе к берегу так же неподвижно стояли на тихой воде несколько лодочек — деды-рыбаки, казалось, вытаскивали бычков прямо у себя из-под ног.

Среди этой тишины и благодати вроде и не было места черной ненависти, и не могла здесь пролиться человеческая кровь. Только полковник Коваль по своему горькому опыту знал, насколько подобная благодать временами бывает обманчива и коварна. Он верил в доброе начало в человеке, но всегда был настороже, и это мешало ему жить легко и благодушно.

Теперь, когда лиманские воды выбросили на берег убитого человека, этот красочный пейзаж словно бы померк. Где-то за далеким ясным горизонтом, а возможно, рядом по берегу ходит зло в человеческом облике, и не будет никому покоя, пока его не обнаружат…

Директор совхоза появился через несколько минут после телефонного звонка. Поднялся на второй этаж вместе с молодым человеком, которого отрекомендовал как председателя рыбколхоза. Владимир Павлович — высокий, несуетливый, задумчивый, даже печальный — сразу понравился Ковалю.

— Наконец выбрался, — сказал он. — Хозяйство. Глаз да глаз нужен… Но сегодня все бросил… Впервые за весну и лето. Покажем вам наши голубые нивы…

Коваль согласно кивнул, подумав при этом, что директор не все сказал. Очевидно, людей в селе взволновала случившаяся трагедия, и Самченко интересно было узнать его мнение.

Моторка перевезла их на фелюгу. На палубе возле кубрика Дмитрий Иванович увидел казан, в котором дымилась уха, а рядом, на импровизированном столике, — большие миски с вареной таранью и красными раками.

— Первым делом — это позавтракать, — сказал голубоглазый бригадир в нейлоновой куртке и высоких сапогах, коренастый, с обветренным загоревшим лицом. Он принялся открывать бутылки. Подошли еще три рыбака и уселись возле казана.

— На меня не очень рассчитывайте, — улыбнулся Коваль, кивнув на батарею бутылок.

— Да и я такой же, — поддержал его Самченко.

— Но вырваться один раз в год в плавни и не пропустить по рюмочке — вас просто не поймут, Владимир Павлович, — заметил председатель рыбколхоза.

Беседа шла неторопливо: про уловы, урожаи да про сельские дела — не так часто встречаются рыбаки с совхозным начальством, и в конце концов само собой перешли к событиям, которые всколыхнули Лиманское.

Коваль изучал собеседников.

Самченко и председатель рыбколхоза Татарко в свою очередь присматривались к знаменитому детективу. Наверное, искали в нем какие-то особенные черты, не догадываясь, что полковник был во всем, кроме разве что своей проницательности, самым обыкновенным человеком.

После завтрака, когда председатель все же, не выдержав, отправился на моторке к колхозным фелюгам, а рыбаки вернулись к своим делам, Самченко и Коваль остались вдвоем на палубе.

Смущенно улыбнувшись, директор отважился спросить:

— Может, и неудобно, но что вы думаете об этом убийстве, Дмитрий Иванович?

Коваль ответил не сразу.

— Келеберда, наверное, уже что-то знает, — словно объясняя свое любопытство, добавил директор совхоза. — Но и нам бы знать не мешало.

— А мне откуда знать, Владимир Павлович? — ответил полковник. — Знания исходят из фактов. А у меня их нет. К тому же я, как вам известно, пенсионер. — И добавил с едва уловимой горечью: — Уголовный розыск, если и напал на след, распространяться не имеет права. В херсонской милиции ребята чудесные и вскоре разберутся… А относительно предположений, то, наверное, и у вас они есть. Вы лучше других знаете местных жителей.

— Я не криминалист.

— Для этого им и не нужно быть. Личность убитого установлена: Петр Чайкун. И об этом людям известно. Жил в Белозерке, а раньше в Лиманском. Возможно, и вы его знали.

— Чайкунов у нас в Лиманском несколько семей. Живут дружно, по-родственному. Да-а, — протянул директор, — знал я убитого.

— Ну вот. А зная людей, можно разобраться и в происшествии… Расскажите… Глядишь, и преступника найдем…

Директор совхоза улыбнулся:

— Надеялся у вас кое-что узнать, а теперь приходится самому рассказывать… Про Чайкунов известно многое… Род свой ведут издавна, люди хозяйственные, работящие, но падкие на деньги… До революции владели собственной фелюгой, магазинчик был, батраков имели, женились только на имущих девушках и сами хорошее приданое давали. В тридцатых годах кое-кого из них раскулачили… А когда лет пятнадцать тому назад из четырех слабеньких колхозов организовывали наш совхоз, оказалось, что в одном из этих колхозов председателем был Иван Чайкун… Помню первое собрание. Я перед этим работал директором соседнего совхоза и давно уже забыл о таком беспорядке, какой увидел здесь. Часть людей пришли пьяные, уселись сзади и вели свое собрание. Время от времени из тех полупотемок — а тогда здесь были еще керосиновые лампы — в мой адрес долетали выкрики: «Знаем! Не хотим! Не нужен нам чужак!» Уже было известно, что директором новосозданного совхоза назначили меня.

Пока секретарь райкома рассказывал, что государство хочет людям помочь, строит оросительную систему, дает кредиты, что совхоз, как организация государственная, более прогрессивна, все сидели тихо, даже крикуны молчали. А когда пошел разговор о руководстве, поднялся базар… Еще по дороге, в машине, секретарь сказал, что Иван Чайкун, который сам претендует на должность директора, может создать оппозицию. Но в конце концов порядок навели и огласили приказ о моем назначении. Я в свою очередь назначил Ивана Чайкуна заместителем и оставил на своих местах всех, кто раньше был бригадиром, звеньевым или кладовщиком. На какое-то время «оппозиция» успокоилась. И все же бывшее колхозное руководство работало спустя рукава, без чувства ответственности. Задождил ноябрь, кукуруза не собрана, овощи в поле, давно время вспахать зябь, а бригадиры и звеньевые просиживают в чайной. Нужно было искать новых людей, добросовестных специалистов…

Однажды вечером, когда я сидел в конторе совхоза один, заходит покойный капитан в отставке Комышан Степан Андреевич, отец нынешнего рыбинспектора, и прямо говорит:

«У нас в колхозе не было толку, и при совхозе не будет порядка, если будем доверять и давать власть Чайкунам, Сидоренкам, Манькивским…»

«Почему так считаете?» — спрашиваю.

«Они раньше колхозом правили, как хотели, и нечистые на руку были. Умеют перед начальством выступить, а сами за пазухой камень держат…»

«А вы кем работаете?» — спрашиваю. Я еще тогда не всех людей знал.

«На разных работах. Теперь сеяльщик», — отвечает.

«Хотите должность повыше?»

«Я, — говорит, — не за должностью пришел, горько смотреть, что эта компания выделывает…»

Поблагодарил я фронтовика. Он мне потом помог во многом разобраться… Но вас, Дмитрий Иванович, интересует, конечно, Чайкун, — задумался директор. — Петро в начале нашего хозяйничания жил и работал здесь, в Лиманском. Именно в то время, о котором я рассказываю, где-то вскоре после визита Комышана, приходит ко мне скотник Христенко и говорит:

«Телки недосчитались. Милиция животину ищет, но не найдет, потому что завфермой Петро Чайкун договорился с двумя скотниками, отвели ее в Софиевку и продали за триста рублей».

Я решил обойтись без милиции. Вызвал Чайкуна, говорю:

«Ну вот что. Свидетелей тут нет. Телку, которую по вашему распоряжению продали в Софиевку, чтобы к вечеру вернули. И мне доложите».

Лицо его покрылось пятнами.

«Не приведете, отдам под суд».

На другой день утром заходит Петро Чайкун и говорит:

«Телка на месте».

Я, наивный, еще не зная взаимоотношений между местными жителями, рассказал по секрету эту историю бухгалтерше, которая, оказывается, дружила с кем-то из Комышанов.

В конце концов узнал участковый инспектор, и делу дали законный ход. Петро Чайкун получил три года и, отбыв наказание, переехал в Белозерку…

Директор прервал рассказ. Подъехал председатель рыбколхоза, и фелюга взяла курс на Красную хату.

Дмитрию Ивановичу сразу понравился прелестный уголок нетронутой природы в плавнях, куда его привезли. Он не скрывал этого, и ему предложили пожить здесь денек-другой. Лодочка, тишина зеленого царства, уловистые места, где клюют краснопер и тарань, — все было к его услугам.

Коваль понимал, что это Келеберда попросил в Херсоне начальника рыбинспекции проявить гостеприимство. Рыбинспектора окружили его искренней доброжелательностью, присущей этим людям, общество которых ограничено и редко обновляется.

Коваль проводил взглядом фелюгу с Самченко и Татарко. Судно уменьшалось на глазах, расплывалось в первых сумерках. Постоял еще немного на причале, всматриваясь в свинцовую воду лимана.

Плавни затихли. Наступили мгновения, когда на воду ложится последний отблеск дня и уплывает, сливаясь с рекой. Из кустов несмело, крадучись выползли тени. Было тихо, как обычно в момент, когда в природе устанавливается равновесие между прожитым сегодняшним и неизбежным завтрашним, когда день и ночь устают в своем противоборстве и на миг переводят дух. Дневная жизнь еще не уснула в плавнях, а ночная, с ее буйством страстей, пока еще таилась, выжидая полной темноты.

Коваль понимал, что остался здесь не ради красот плавней и чистого воздуха, — почему-то захотелось поближе познакомиться со здешними людьми и всей местной обстановкой. По профессиональной привычке, которая давно стала его второй натурой, он допускал, что убийца Петра Чайкуна мог оказаться и среди инспекторов, живших тут и в соседних селах — Софиевке, Станиславе, Кизимысе.

Конечно это было не больше чем предположение. Толчок для размышлений и поисков истины, к которой приходят, отрицая случайные и ошибочные версии. Вспомнилось, что великий Ньютон был принципиальным противником не подкрепленных фактами гипотез, даже в начале работы… А разве криминальный поиск не подобен поиску научной истины? Умозрительная гипотеза в науке ведет к другой, такой же неопределенной… И в расследовании преступления всякая начальная ошибочная мысль, если не подходить к ней критически, может потянуть за собой столь же ошибочную оценку обнаруженных позже фактов.

Размышляя об этом, Дмитрий Иванович представил себе сортировочную горку, откуда спускают вагоны и где формируют составы. Стоит составителям поездов ошибиться, пустить вагон не на тот путь, как, прицепленный к чужому эшелону, он отправится в ложном направлении. И чем дольше он станет двигаться, тем больше будет отдаляться от пункта назначения. Так же и самое малое отклонение от подлинной версии будет постепенно уводить от истины.

Однако в начале дознания, когда бывает еще слишком мало фактов и доказательств, Коваль допускал дерзновенность инспекторской и следовательской фантазии. Обычно истину находит тот, кто не боится рисковать и выдвигать версии, которые лишь на первый взгляд кажутся фантастическими.

Что же касается этих гостеприимных рыбинспекторов, то Дмитрий Иванович не то чтобы собирался кого-то из них обвинять, скорее хотел вычеркнуть их из любых своих версий.

Прислушиваясь к тихо плескавшейся в камышах воде, уже окутанной серой теменью, Коваль задумчиво постукивал пальцем по металлической загородке. И наконец отбросил все свои сомнения. Он не мог оставаться в стороне, пока зло оставалось ненаказанным. Нейтральной полосы для него никогда не существовало.

Дмитрий Иванович медленно двинулся с причала. В небольшом заливчике стояли лодки инспекторов, под акациями полыхал костер, освещая неровным светом людей и заросли. Браться за удочку было уже поздно, и Коваль не пошел за ней к нарядному двухэтажному домику лаборатории, куда его поселили в отдельной комнатке.

Кое-кого из тех, кто пристроился возле костра, Коваль уже знал. Районный инспектор Козак-Сирый стоял, подперев плечом акацию. Андрей Комышан сидел на бревне и длинным охотничьим ножом стругал палочку. Незнакомый Ковалю мужчина — по виду старше всех — в свете костра заканчивал собирать мотор. Еще один, в теплом авиаторском комбинезоне, так хорошо согревавшем в холодные ночи на воде, держал тоненький прутик, кончик которого шипел в костре, и задумчиво смотрел на огонь. Коренастый мужчина в поношенном костюме и в свитере что-то взволнованно рассказывал. В окружавшей тишине голос его гудел по всему островку, но Коваль улавливал лишь отдельные слова… Видимо, рассказывалось что-то интересное, все слушали внимательно, даже собиравший мотор рыбинспектор прислушивался и время от времени кивал рассказчику.

Дмитрий Иванович тоже подошел к компании. Андрей Комышан подвинулся на бревне, давая место. Рассказчик на секунду примолк и окинул Коваля взглядом, словно взвешивая, следует ли говорить дальше, и, решив, что можно, продолжал:

— Значит, поехал я со своим приятелем Семеном — техником из завода стеклотары — на вечерний клев. Не очень ловилось, опоздали, и решили заночевать на воде, чтобы на рассвете снова порыбачить. Стали на якорь метрах в десяти от берега и уснули. Около полуночи вдруг проснулись от сильного удара по лодке. Вскочили, очухались, но никого поблизости не было, только волна отходила от борта. Не могли понять, что случилось. Потом сообразили, что, видно, большущая рыба ударила хвостом по днищу. Успокоились и снова уснули…

Но это мелочь. Теперь слушайте, что было дальше. Рано утром, до восхода солнца, видим — идет самоходная баржа «Актюбинск». Радио на весь Днепр заливается. Эхо разносится, будто земля и небо поют. Вы же знаете, как хорошо и приятно у нас тут в июле и августе. Смотрим — баржа прет вроде бы прямо на лодку. Потом немного отворачивает к островку, где вечером отдыхали речники. Ну, думаем, или забыли что, или едут похмеляться. И уже на эту баржу и внимания особо не обращаем. Ловим рыбу.

Потом будто что-то меня толкнуло. Оглядываюсь. Самоходка уже в метрах сорока — пятидесяти. И вдруг выворачивают лево руля и — прямо на нас. А со мной пожилой приятель. Он как закричит: «Леня, я же плавать не умею!»

Я, правда, не очень испугался. Рядом на лавочке лежал острый нож. Мы им хлеб для приманки резали. Схватил и рубанул по веревке, на которой держался кормовой якорь. Баржа ткнулась в нашу лодку. Я подпрыгнул, вцепился за борт — есть там такое обрамление. Смотрю — мой напарник руками и ногами отталкивается от баржи, и мы благополучно проходим под ее бортом. Капитан или дежурный механик — не знаю, кто там был наверху, — стоит себе за рулем, смеется, аж зубами сверкает, рад, что напугал нас. Ну, вижу, с Семеном все в порядке, лодка наша цела, и с высоты прыгаю в нее. Нас уже подтянуло под корму самоходки, немного лбом стукнулся, но все более или менее обошлось. Ну что за люди на свете! Этот капитан или дежурный, не знаю, кто он там, даже хода не убавил. До сих пор помню, как он ехидно скалил зубы. А когда назад оттянуло нас, то уже не видел его рожи. Он даже не обернулся, чтобы посмотреть, живы мы или нет… Ну что за люди бывают! — повторил рассказчик.

— Какие они бывают, Леня, по-моему, нам говорить не нужно, — заметил Козак-Сирый.

— А как тебя, Андрей, мотоциклом давили, помнишь?

— Ну, так работа наша такая. Тогда браконьер удирал, — развел руками Андрей Комышан, крепкий, лет под тридцать мужик. — А эти же рыбы не брали. Над людьми куражились…

— А я и не слышал, что тебя мотоциклом… — подал голос мужчина, который до сих пор молча шевелил в огне прутиком. — Расскажи.

Комышан начал было отнекиваться, но, увидев, что и Коваль заинтересовался, неторопливо стал рассказывать:

— В Цюрупинске, в заповедном нерестовом хозяйстве… — он повернулся в сторону гостя, словно только ему и рассказывал. — Там одна дорога, чтобы въехать или выехать. По обе стороны канавы. Ни вправо ступить, ни влево. В одно село въезжаешь, а через другое выезжаешь. Как ловить браконьера — понятно. Посадишь людей в одном селе и в другом, и некуда браконьеру деться. А если ты один? Стою я, значит, однажды ночью на дороге. Смотрю, едет мотоцикл с двумя браконьерами. Набили сетками и рыбой коляску. Дорога узкая, мотоцикл прет прямо на меня. Ждал до последней секунды, думал — остановятся. Пришлось прыгать в канаву, потому что иначе собьют. Так меня несколько раз загоняли в воду, — улыбнулся Комышан, — пока не догадался перегородить дорогу сушняком — там растут маслины, они очень колючие. Отошел от этой баррикады назад, метров на сто, притаился. Уж теперь-то я их не упущу…

Так и случилось. Доехали сучьи дети до маслин, а дальше ни тпру ни ну. Я туда такую кучу наносил, что глаза повыкалывали бы. Положение безвыходное: повернут направо — в канаву угодят, влево — камыши, в болоте завязнут. Подошел спокойно и взял тепленьких… Так что пришлось, считай, и под колесами побывать… Таких баек, Дмитрий Иванович, — обратился он уже прямо к Ковалю, — мы можем дюжинами рассказывать. У нас что ни день, что ни ночь — в каждый выезд свои чудеса случаются.

— А когда это произошло… с «Актюбинском», — спросил Коваль, обращаясь к предыдущему рассказчику, — не в субботу ли?

Его интересовала та ночь, когда был убит Петро Чайкун… Прямо спрашивать об этом Коваль не хотел.

— Когда? — переспросил Леня. — Да говорю же, в прошлое воскресенье.

Дмитрий Иванович удовлетворился ответом: по данным экспертизы убийство произошло на сутки раньше.

Козак-Сирый поправил на боку кобуру с пистолетом и сказал:

— Что ж, пора и на воду!

При этих словах Комышан вместе с Леней, который, как потом узнал Коваль, был общественным помощником у рыбинспекторов и, продежурив на своей работе в Херсоне неделю, все отгулы проводил на Красной хате, — пошли к лодке, привязанной в заливе.

Тем временем механик включил движок небольшой электростанции, и островок с домами и причалом озарился ярким светом. На миг Коваль позавидовал этим крепким молодым ребятам, которые сейчас, в ночь, отправятся на свою мужественную работу. Ему же ничего другого не останется, кроме как пойти в уютную комнату на втором этаже и улечься в кровать с книжкой в руках. С ума сойти можно от такой перспективы!

11

Майор Келеберда не заставил себя долго ждать. Через три дня он снова появился у Коваля. Приехал посоветоваться. Им владели противоречивые чувства. С одной стороны, очень не хотел надоедать полковнику и подчеркивать свою несамостоятельность, когда мог и сам разобраться в деле с убийством Чайкуна. С другой — боялся, что Дмитрий Иванович обидится — подумает, будто он уже никому не нужен и его советы тоже. Успокаивало одно: изучив дело и убедившись, что оно не из легких, Дмитрий Иванович сам к нему охладеет и не будет наседать. Все останется за ним, майором Келебердой. «Смерть королю! Да здравствует король!»

Он застал полковника лежащим на диване в полосатой, давно вышедшей из моды пижаме. Вид у Дмитрия Ивановича был какой-то угнетенный. Келеберда понял, что Коваль томится, — наверное, и не замечает даже, что ему дают на завтрак и обед, — и вся эта рыбная ловля, ради которой он приехал сюда, лишь на время увлекла его. Майор знал людей, которые, казалось, искренне и горячо болеют рыбалкой или охотой, говорят об этом и мечтают целый год, а на самом деле выдерживают лишь несколько дней.

Словно подтверждая мысли Келеберды, Дмитрий Иванович сразу же вскочил с дивана и, чувствуя неловкость за свой наряд, засуетился.

— Заходите, Леонид Семенович, садитесь. Я сейчас переоденусь.

«Какая разница», — хотел было сказать Келеберда, но Коваль уже стал переодеваться. И тут майор подумал, что отставному полковнику нужен был сейчас повод, чтобы сбросить с себя пижаму, которая расслабляет, лишает энергии и противопоказана таким людям, как Коваль. Дмитрий Иванович облачился в строгий спортивный костюм, который плотно облегал его фигуру. Глаза весело заблестели.

— Ну так что у вас, Леонид Семенович, с этим убийством, если не секрет?

— Многое установлено, Дмитрий Иванович! В частности то, что Петро Чайкун, житель Белозерки, и впрямь браконьер. Охотился на ондатру, хотя и рыбой не брезговал. Действовал он в одиночку. В лодке убитого нашли весло, портфель светло-желтого цвета из кожзаменителя, три бака для бензина: два — прямоугольной формы, один — овальной. В баке овальной формы — тайник, в котором были спрятаны пять ловушек на ондатру. Имеется план акватории района убийства… Могу показать. — С этими словами, чуть поколебавшись, Келеберда достал папку и разложил на столе схему устья Днепра, где были помечены плавни и место убийства Чайкуна.

Дмитрий Иванович почувствовал мгновенное колебание майора перед тем, как тот раскрыл папку, и усмехнулся: он уже привык, что ему не все тайны раскрывают.

— Я думаю, Леонид Семенович, что меня сейчас как инспектора министерства, хотя и внештатного, вы можете кое во что посвящать. И это не будет нарушением закона.

Келеберда смутился.

— Что вы, Дмитрий Иванович! Какой разговор! Для меня вы всегда в штате, всегда учитель.

Коваль наклонился над схемой. Майор продолжал:

— Водолазы обследовали дно. Нашли ружье Чайкуна. Экспертиза установила, что Петро Чайкун был убит выстрелом из ружья двенадцатого калибра, а у погибшего — шестнадцатый. Так что версия несчастного случая, самострела исключается.

— Так, так, — задумался Коваль. — Шкурок много было?

— Ни одной. В лодке обнаружены только рыжие ворсинки с ондатры.

— Не было добычи или убийца обшарил лодку и все забрал?

Келеберда пожал плечами.

— Вы уже, наверное, установили людей, которые в это время находились в плавнях, включая рыбинспекторов? — спросил Коваль.

— Работу начали, но, сами понимаете, это непросто…

— А не проходил Чайкун свидетелем по каким-нибудь уголовным делам? Может, была все-таки месть? Не интересовались связями с местными браконьерами и особами, ведущими сомнительный образ жизни?

— Наша опергруппа этим сейчас занимается. Приобщили местных дружинников. И версия мести разрабатывается. Чайкун сам находился в заключении. За кражу. В колонию послали запрос о его тамошних связях.

Коваль вспомнил рассказ директора совхоза о борьбе кланов в Лиманском. Может, кто-то из Комышанов вывел тогда Петра Чайкуна на чистую воду? Нет, Самченко называл другую фамилию — Христенко.

— Изучаем также взаимоотношения Чайкуна с родственниками, соседями, — словно угадывая мысли Коваля, сказал майор. — Имеется в виду время, когда он жил в Лиманском и позднее — в Белозерке. Проверили также, у кого из местных жителей есть ружья двенадцатого калибра, выявляем всех, кто незаконно хранит оружие, имеет лодки и промышляет в плавнях. Работы — непочатый край.

— Вот что я посоветую вам, Леонид Семенович: браконьеров, которые ловят и бьют ондатру, легче установить через лиц, что выделывают шкурки или шьют из них шапки. Уж они-то лучше всех знают. Установите с ними хорошие отношения, люди вас поймут и поддержат. Убийство для всех противоестественно и омерзительно; и даже те подпольные кустари, которые за копейку готовы поступиться совестью, будут вам помогать. Хотя бы потому, что и им самим необходимо исключить из своего общества людей, способных на убийство… — Подумав, Коваль спросил: — А место, которое прилегает к району убийства, проверили? Чьи это земли, кто живет, есть ли там туристы в палатках или с машинами и так далее?

— С этой стороны — сёла Кизимыс, Софиевка, а вдоль левого берега, на юг, — заповедник и земли совхоза. В заповеднике только одна палатка поставлена. С разрешения дирекции. Отдыхает молодой инженер, с ним жена и ребенок, работает на хлопчатобумажном комбинате в Херсоне. Ружья не имеет. Он рассказал, что в ночь на восемнадцатое слышал выстрелы — два или три, а потом еще два. В том районе, на бахче, живет также сторож. Тридцатилетний сезонник. Бригада арендует в колхозе землю, выращивает арбузы, вывозит их на рынки и имеет хорошую прибыль. Официально такая деятельность по договору с колхозом не запрещается. Хотя все-таки это обычные шабашники, среди которых, на удивление, двое с высшим образованием. Бригада уже отправилась с арбузами на север, а он сидит в шалаше и охраняет остатки урожая… Боевого оружия нет. Только ракетница…

— И давно этот шабашник пребывает здесь, на Херсонщине?

— Третий год.

— Да… — протянул Коваль. — Откуда он приехал, где у него постоянная прописка?

— Одессит.

— Так… — стал что-то припоминать Коваль и вдруг прикусил губу. — Одессит, говорите?.. Документы проверяли?

— Ну конечно.

— Покопайтесь поглубже, Леонид Семенович.

— Паспорт на имя Лукьяненко Андрея Фотиевича.

— И еще… Запросите из Киева дело об убийстве на Днестре Михайла Гуцу. На день-два. Для ориентировки в аналогичном происшествии… А выстрелы этот Лукьяненко слышал?

— Говорит, что спал крепко. Конечно, до лимана от него далековато.

— Ну, а лиц, которые пользуются оружием официально, я имею в виду рыболовных и охотничьих инспекторов, проверили?

— Возникает одно подозрение. Больших оснований пока еще нет, но поговаривают, что в июне прошлого года Петро Чайкун с товарищами избили какого-то рыбинспектора. Кого именно, еще не установили. Сейчас разыскиваем приятелей Чайкуна, чтобы узнать, кто же это был. Но установили другое: у лиманского инспектора Андрея Комышана есть ружье двенадцатого калибра, и с этим ружьем в ночь на восемнадцатое выезжал на дежурство сам Андрей Комышан, но в плавнях также оказался и его младший брат Юрась, недавно демобилизованный из армии. Дежурный рыбинспектор Козак-Сирый задержал его с ружьем брата и подстреленной ондатрой.

Келеберда вопросительно смотрел на Коваля, ожидая, что тот сейчас воскликнет: «Почему же вы с самого начала об этом не сказали?» Но Коваль лишь буркнул коротко: «Интересно». Он не старался уточнять, хотя догадывался, что майор сказал не все.

— Так вот, — прокашлявшись, добавил Келеберда, — Юрась Комышан отправился в лиман на лодке брата, а выезжал ли сам Андрей вместе с ним и когда именно, пока не ясно. Ни у кого из этих троих нет алиби. Ружье, пуля и патроны сейчас находятся на баллистической экспертизе. Комышанов и Козака-Сирого будем допрашивать как свидетелей.

— А вы допросите их здесь, в этой гостиничке, рядом есть свободный номер, — кивнул на стену Коваль. — И не только их, а всех, кто заходил в ту ночь в помещение рыбинспекции. Не стоит никого из них возить в райотдел, тут можно сразу обменяться мнениями… если не нарушим, конечно, этим закона, — добавил улыбаясь Дмитрий Иванович.

12

Такой рыбалки Коваль не помнил. Добровольный помощник рыбинспекторов Леня, по паспорту Левко, прижившись на Красной хате, выполнял разные поручения инспекторов, иногда выезжал с ними на дежурство. Когда Дмитрий Иванович вторично появился в плавнях, он предложил ему поехать в пойму и отвести душу на ловле краснопера.

Коваль поблагодарил. Невысокий, коренастый, со спокойными серыми глазами, Леня даже немного смутился от внимательного взгляда Коваля.

— Черви есть… Макуха… — сказал он. — Вот только заправлю горючим… И поплавчанки найдем. Мы, правда, ими не балуемся…

— У меня свои, — успокоил его Коваль.

На этот раз Дмитрий Иванович почувствовал, как у него вновь пробуждается интерес ко всему, чем он жил раньше. Словно проснулся от какого-то летаргического сна.

Дело Петра Чайкуна, которым он невольно заинтересовался, словно бы вернуло его к прежним тревогам за людей. Снова на его глазах была оборвана человеческая жизнь. Правда, немного сдерживало то, что никто не уполномачивал его вмешиваться в розыск, устанавливать свою «ковальскую» справедливость. Это раньше он имел такое право, потому что забота о справедливости была его служебным долгом, его ремеслом.

В свое время Дмитрий Иванович не успел разоблачить преступника Чемодурова, который затаился где-то. Воспоминания об этом не давали Ковалю покоя. Кто знает, где и когда мог появиться этот беглец и что сотворить. Поэтому и после отставки Дмитрий Иванович не переставал интересоваться трагическими происшествиями в республике, пытаясь по почерку преступника выйти на Чемодурова, найти его, если он не утонул.

Леня уже приготовил лодку. Предложил Ковалю брезентовый плащ. На воде и летом прохладно, особенно вечером, когда будут возвращаться, может прохватить ветром. Дмитрий Иванович устроился поудобнее, и «южанка» тихо выплыла из зарослей.

Они пересекли широкий рукав Днепра, пронеслись между высокими камышами, и вдруг Леня резко развернул лодку — Дмитрию Ивановичу показалось, что они сейчас влетят в зеленую стену; но камыши расступились и пропустили их в очень узенький коридорчик — склонившиеся метелки били по лицу, заставляя заслоняться руками.

За несколько минут проскочили этот укрытый от постороннего глаза проход и очутились в тихой заводи, такой тихой после ветреного Днепровского плеса, что всегда сдержанный Коваль невольно ахнул.

Вокруг, до противоположного берега, тоже заросшего камышом, сплошь стелились густо-зеленые круглые листья кувшинок, над которыми кое-где, белым огнем, пылали водяные лилии; край заводи затянуло тиной, роголистником, но поблизости между кувшинками темнела глубокая вода, скрывавшая рыбьи тайны.

Леня заглушил мотор и веслом ловко подогнал лодку к просвету между листьями кувшинок. На якорь не нужно было становиться. Вода, чистая, не болотная, была совершенно неподвижной. Леня сыпнул в просвет между кувшинками горстку толченой макухи, размотал удочку. Дмитрий Иванович еще раз оглянулся. Суматоха, которую они создали своим приездом, быстро улеглась, и вокруг опять воцарилась звенящая тишина. Казалось, она давила на уши. Белая цапля, повернувшая было к ним голову, снова замерла на одной ноге.

Так еще Коваль никогда не ловил. Большая красноперая чернуха и плотва хватали наживку с ходу, едва крючок опускался в воду. Словно рыбы соревновались, кто первая схватит наживку, и одна за другой после короткой борьбы с рыболовом вылетали из воды, на миг вспыхивали темно-красными плавниками в воздухе и, казалось, сами ныряли в ведро на дне лодки.

Коваль вновь ощутил былой азарт и только через какое-то время обратил внимание, что Леня положил удочку и читает книгу.

Собственно, и ему стало вскоре неинтересно столь легко таскать из воды рыбу — нет, это не волнующая охота, это — помешивание половником готовой ухи.

— Леня, а вы что?

— Не обращайте на меня внимания, — оторвался от книжки тот. — Я небольшой любитель ловли на поплавок, да еще чернуху. Мелочь. Да и мясо горьковатое. Раньше я карпами увлекался, то есть — сазанами, это мы их здесь карпами называем. Вот это рыба! Бывало, пудовых вытягивал. Карп у меня хорошо ловился, потому что брал я его на черно-зеленого червяка и на пиявку. В наших плавнях есть такой червяк. В камышах водится. Называем мы его просто черным. Сантиметров двадцать длиной. А бывает еще длинней, растянешь — так чуть ли не в треть метра. И толстенный. Миллиметров восемь, как палец. Но главное, живучий, черт! Всего проколешь, а ему хоть бы хны! По нескольку раз надевай на крючок, все равно в воде шевелится. Рыба, она живого червяка любит. Дохлый ей ни к чему. Если простого нацепишь — дела не будет, он через две-три минуты сдыхает, а черно-зеленый по три-четыре часа на крючке живет. У нас земляные, — он показал на коробку с червями. — Завтра на Хате покажу вам черного… И все же карпа, Дмитрий Иванович, я не уважаю. И сейчас им не увлекаюсь. Бывало, за ночь по шесть-семь штук цепляются, а вытащишь, на худой конец, одного. Тянешь его, тянешь, а он возле самой лодки крутанется, перережет спинным плавником леску — у него там такое перо, как пила, — будьте здоровы!.. Рыба с виду глупая, но обманывала меня куда больше, чем я ее. Не люблю, чтобы меня обманывали. Не только люди, но и рыба… — засмеялся Леня. — Сейчас я сомами увлекся. Это дело вернее. Я сома тоже на черного червяка ловлю, еще на пиявку, на гусеницу он идет и на медведку огородную; бывает, на воробья жареного, на лягушку… Он когда ухватится, то хотя и потягает тебя, особо если крупный, но в конце концов устанет и будет твой. Сом с наживкой расставаться никогда не желает. Взял — значит, все. Следует его немного на месте придержать с натянутой леской или к лодке приторочить, и он готов… Что такое сом, я вам сейчас расскажу… Был у меня случай… — Разговорчивый, эмоциональный, не похожий на обычных рыбаков, которые любят молчать, Леня, наоборот, обрадовался хорошему слушателю. — В прошлую, значит, субботу.

Коваль насторожился. Петро Чайкун был убит именно в ночь на субботу.

— Так, так, — сказал он, подбадривая рассказчика. — Вы точно помните, что в субботу? Не тогда, когда на вас «Актюбинск» наехал?

— Да нет, «Актюбинск» давил нас с Семеном в воскресенье. А это я был один на воде… Выехал на сомов за час-полтора до заката солнца… На Днепре имеются глубокие ямины… Стал я метров за двадцать ниже, на перекате. Клюнул сомик килограмма на четыре — у меня все крючки большие и наживка большая, малые сомики не проглотят, — и все, тишина. Солнце уже к горизонту подошло. Решил сняться с якоря, потому как делать нечего. Под вечер сом выходит из своей ямы, а возвращается обратно только на рассвете, уже сытый, и, конечно, ловиться не будет. Он целую ночь охотился, и утром ему ни червя, ни воробья не нужно. С вечера — другое дело — он голодный, все подряд хватает. Так что не поймал его до захода солнца, значит, поворачивай домой…

Начало темнеть. Снялся я с якоря, переехал к другой яме. Поменял наживку, еще раз забросил — так, наугад, вдруг какой запоздал с выходом. Ничего! Ну, думаю, все, закончилась моя ловля! Но с якоря не снимаюсь. Будто что останавливает. Фонари сигнальные, красные, задний и передний, у меня горят — пароход не наедет. Борюсь с дремотой, сижу. Посидел так, а когда глянул на часы — три часа ночи. Летом в четыре уже совсем рассветает. Начал собираться. И вдруг смотрю на сторожок, что прицепил к леске, с крючком и наживкой — миллиметровая леска натянулась, сторожок поднялся.

Схватил я, потянул — ничего! Видно, зацепились мои крючки за что-то там на дне и ни с места! Глянул опять на часы — пятнадцать минут четвертого. Думаю, вот станет посветлей, смотаю другие удочки — у меня их всегда несколько заброшено, — снимусь с якоря и попробую спасти крючок у той удочки, что зацепилась, — большие крючки у нас дефицит, мы сами делаем. Через две-три минуты, гляжу, сторожок снова медленно наклонился и поднялся. Еще раз потянул леску, как и в первый раз, — а ничегошеньки! Зацепилось! Но почему это, думаю, сторожок дважды наклонялся и поднимался? Может, траву теченьем несет по дну, и она цепляет леску? Снова попробовал потянуть — зацепилось намертво. Поставил я сторожок на место, начал сматывать другие удочки. Смотрю, мой сторожок опять зашевелился! Что за черт! Тяну, хоть бы что — зацепилась намертво и ни с места. Но что-то мне подсказывает, что там на крючке не коряга. Сажусь тогда на среднюю лавочку в лодке и начинаю дергать леску то вправо, то влево — туда-сюда, туда-сюда. Через несколько минут после такой физкультуры, чувствую, шевельнулось что-то. Я быстро беру дощечку, на которую намотано пятьдесят метров лески, связываю с той, на которой что-то сидит, и снова начинаю дергать, вожу туда-сюда.

Наконец чертяке надоело, и она тоже потянула. И пошло. Леска звенит как струна: вот-вот оборвется или, того гляди, крючок сломается, и я быстро отпускаю ее еще на пятьдесят метров. Рыба уходит дальше, на всю выпущенную длину. Несколько раз удавалось остановить ее, но ненадолго. Вдруг как рванула — почти пятьдесят метров лески ушло под воду.

Начал снова подтягивать. Вроде бы перестала упираться, и, наверное, те же пятьдесят метров я вытянул обратно, когда она снова рванула. Да так быстро и сильно, что леска обпекла мне руку, чуть не порезала, успел перехватить полой кожушка и таким способом то отпускал, то придерживал понемногу. И снова начал вести рыбу к лодке. После десятка таких попыток мне удалось подтянуть ее и выбрать из воды чуть ли не всю леску. Но что дальше делать — ума не приложу. Поднять ее не могу. Уходит на дно, и такая она тяжеленная, словно тяну огромнейшую заиленную корягу. Я уже и сам обессилел.

Все-таки оторвал ее от дна. Еще раза четыре заставляла она отпускать леску, но чувствую — начинает сдаваться, удалось наконец подтянуть к лодке. Глянул я на ее усатую морду и даже испугался — из сомов сомище, больше меня. И так мне стало что-то нехорошо, будто я человека тянул…

Еще немного поборолся с этим зверем, пока хвост не оказался в моей подсаке, только хвост, вся рыбина в нее не влезала. Не знаю, как я осилил и в лодку затащил. Легонько оглушил веслом, чтобы, чего доброго, не разгулялась и не утопила меня.

Сидел отдыхал и не сводил с сома глаз. И повез к причалу. Привязал подальше от людей, потому что любопытные будут таращиться, как в зоопарке, и дергать за веревку, на которую я сома посадил. Надо было найти транспорт, чтобы отвезти и сдать улов на базу.

Сторож на боне спрашивает:

«Кого ты там поймал?»

«Да так, — говорю, — малыша одного».

«А почему веревка такая толстая?»

«Так другой же не было».

Наклонился он, значит, встал на коленки и потянул веревку из-под бона.

«А почему так тяжело?» — спрашивает.

«Так, может, зацепилась».

Поднатужился мужик, стал подтягивать. А когда сомище дернулся и чуть было не стащил его в воду, как закричит на меня: «Что ты за крокодила тут привез?!»

Ну, нашел я мотоциклиста, погрузили мы этого «крокодила» в коляску и отвезли на пункт, — закончил свой рассказ Леня и почему-то вздохнул.

Ковалю даже расхотелось ловить несчастных чернух, и он отложил удочку. Тем более уже завоевал доверие спутника и мог теперь расспрашивать его обо всем, что интересовало. Увлекшийся человек расскажет и такое, о чем в других условиях промолчит.

— Да-а!.. — добродушно улыбнулся Коваль. — Вот это рыбалка! Завидки берут.

— Хотите, поедем на сомов?

Какую-то минуту они оба мечтательно улыбались: Леня — вспоминая своего «малыша», а Дмитрий Иванович — представляя себе такую же будущую ловлю.

— А ничего особенного не произошло на воде в ту ночь?

— Как ничего особенного? — не понял Леня. — Сомище какой еще особенный! Когда взвесили — сорок один кило семьсот грамм потянул.

— Ого! — искренне удивился Коваль. — Целый кабан.

— То-то же… — Глаза Лени довольно блеснули.

— Выстрелов на воде не слышали?

— Выстрелов? Да разве это особенное!.. Такое у нас часто бывает. То ондатру бьют, то еще что-нибудь…

— Где-то между одиннадцатью часами вечера и часом ночи?

— Слышал.

— А сколько раз стреляли: два, три или больше?

— Вроде бы три.

— В одном месте?

— Да. За три выстрела ручаюсь. Они мне сон перебили, и я в уме посчитал… Потом еще стреляли… Но уже позднее, это перед тем как сом уцепился…

Коваль почувствовал внутреннее напряжение. Кажется, он попал на верный путь. Келеберда рассказывал, что инженер, который отдыхает на острове, тоже уверял, что сперва было несколько выстрелов, а потом еще два, через час примерно… Но, впрочем, что из того?

Козак-Сирый и Юрась Комышан в один голос свидетельствуют, что они стреляли только трижды: дважды Юрась и один раз — инспектор. Кто же сделал четвертый и пятый выстрелы и когда? Значит, в ту ночь в этом районе на воде был еще кто-то. Может, и Андрей Комышан, алиби которого пока еще сомнительное, или же… если ружье было только в руках Юрася и Козака-Сирого, то и те выстрелы сделал кто-то из них.

Все эти соображения промелькнули в голове Коваля в одно мгновение.

— А кто тут на левом берегу лимана арбузы выращивает? Какие-то шабашники?

Леня, казалось, пребывал еще в своих мечтах.

— Какие арбузы?.. А-а… Так то ж Лапорела.

— Как-как?

— Лапорелой называют, хотя и мужик, а не девка. А как по паспорту, кто его знает. Парень — жох. Говорят, все перебрал: и в милиции служил, и собачником с будкой ездил, и в рыбаках ходил, даже цветами торговал, теперь вот за арбузы взялся. Но тут выгода большая. Их там в артели пять или шесть человек, в Архангельск и в Мурманск арбузы возят, по восемь — десять тысяч за сезон каждый имеет… А сколько там работы: вспахали, посеяли, поливай и сторожи, чтобы не украли. Потом с колхозом за землю и воду рассчитались, денег полные карманы, всю зиму гуляй — не хочу. Лафа!

— И давно он здесь подвизается, ваш Лапорела?

— Точно не скажу. Года три или четыре будет, раньше его не было. Не местный, нет.

— Чтобы охранять баштан, без ружья не обойтись. У него, наверное, есть?

— А вы что, по арбузы собираетесь? — засмеялся Леня.

— Да как сказать… — ушел от ответа Коваль.

— Он такой, что и кулаками отобьется. Дядька крепкий. Еще и волкодава держит. Так что близко к бахче не подходи.

— А какой из себя этот Лапорела? Белявый, чернявый?

Леня пожал плечами:

— Кто его знает. Я в лицо не видел. От людей слышал. Назвал его какой-то дачник Лапорелой — так весь колхоз смеялся.

— А-а… — протянул Коваль. — А что говорят люди об убийстве Чайкуна?

— Да всякое болтают. Язык — он ведь без костей. — Лене явно не хотелось об этом говорить.

— Вот и я слышал всякое.

— Милиция разберется. Хотя на моей памяти два инспектора в одну ночь как в воду канули, до сих пор никто ничего не знает. А прошло чуть ли не десять лет.

Коваль вспомнил, что и в самом деле, когда он работал еще в областном управлении внутренних дел, было сообщение о таком происшествии на Днепре. Кого-то из уголовного розыска даже с работы сняли тогда за поверхностное расследование.

— Тринадцать лет прошло.

— Может, и тринадцать, — согласился Леня.

— А с вашими инспекторами были у него стычки?

— У кого?

— У Чайкуна.

— Еще какие!

— Ловили его?

— Штрафовали.

— А кто именно? Козак-Сирый или Комышан?

— И тот, и другой… Андрея он даже избил со своими дружками.

— Такого спортсмена? Разрядника? — Коваль взялся за удочку.

— Первый разряд по борьбе, — гордо произнес Леня, словно это не Комышан, а он был известным спортсменом. — А избил его Чайкун с компанией. С одним бы Андрей легко справился. Комышан тогда отдыхал с семьей и случайно угодил на Чайкуна, который ловил раков… Андрей две недели пролежал в больнице…

— Когда это было?

— Прошлым летом.

— А Чайкуна судили?

— Да нет… Андрей простил ему. Из-за жены. Его Настя приходится родственницей Чайкуну…

Коваль представил себе Настю, видел ее на базаре, кто-то уже показывал. И вдруг почувствовал, как люди Лиманского и их жизнь становятся и его жизнью.

Сидя сейчас в лодке среди сказочных зарослей кувшинок и посматривая на одинокую печальную цаплю, которая как изваяние продолжала стоять на одной ноге на фоне почерневшего под вечер камыша, Коваль подумал, что в течение последнего года его мучило не увольнение со службы, а отстранение от судеб человеческих. Он словно бы очутился в глухом, безлюдном мире, который сейчас начал понемногу оживать…

13

Андрей Комышан приехал утром с дежурства взвинченный и какой-то взъерошенный. Такое случалось с ним в последнее время часто, и Настя тогда старалась не попадаться ему под руку, хотя и знала, что, если захочет, все равно справится с ним и настоит на своем.

— Чего тебе? — буркнул он устало, когда Настя подошла к нему.

— Иван приходил.

— Ну и что? — Андрей сердито глянул на жену. Она стояла перед ним — красивая, гордая, мягкий овал ее лица удивлял неожиданной упрямой ямочкой на подбородке, аккуратно заплетенная большая русая коса, за которую он в хорошую минуту называл ее русалкой, лежала на груди. Но сейчас Комышана не взволновал ни приятный овал лица, ни чудесная Настина коса. Глаза ее, большие, голубые, которые могли неожиданно стать темными, как вода в лимане перед штормом, сейчас голубели, и Андрей успокоился, хотя и пробурчал недовольно, с нарочитостью: — Ну приходил. Чего ему?!

— Петра завтра хоронят… О сиротах поговорить нужно, собраться всем…

— А что говорить? Или обеднели Чайкуны? У Ирки добра полная хата, машина… Петро постарался… На похороны помогу, как же, родственник…

Андрей отвернулся и начал раздеваться, собираясь поспать после ночного дежурства.

— Милиция шастает по всему Лиманскому, — сказала Настя и тоже села на расстеленную кровать. — Слышал?

— Ну и дурная! При чем тут Лиманское? Петра сюда водой принесло. Пускай в Белозерке поищут.

— Он рыбачил в наших плавнях… В него стреляли в субботу, в ночь, когда ты ездил в Херсон.

— Ага, — подтвердил Андрей. — Мне это известно.

— Ты в Херсоне был, а Юрась ходил в плавни на твоей лодке и с твоим ружьем. А из него убит Петро. Так говорят…

— Какие глупости! По-твоему, Юрась в него стрелял? Привет! — разозлился Андрей. — Ему-то зачем? Все выдумки родичей. Откуда они знают, из какого ружья выстрелили? Прослышали, что Юрась ездил с моим ружьем, узнали, что в мое дежурство в журнале не записано, что в ту ночь я выполнял поручение начальника в Херсоне, вот и пустили слух. А брехня не ходит пешком, на крыльях летает.

— Но говорят, милиция уже установила, что из твоего ружья.

— Никто не установил. Услышали, что милиция взяла на экспертизу, вот и плетут невесть что. Мне никто ничего не сказал.

Комышан снял сапоги, докурил сигарету и сел рядом с женой.

— Подрался твой Петро с кем-нибудь, водился со всякими подонками. Полез в чужие сети и ловушки. Вот его и подстрелили. Больше, чем он, никто в чужие капканы не лазил.

Настя терпеливо слушала мужа. По выражению ее неподвижного лица нельзя было понять, согласна она или нет. Думала свое. В глубине души допускала, что Андрей мог убить в сердцах. Давно враждовал с Чайкунами, и только неотвратимая судьба свела его с нею, Настей. На селе думали, что их брак помирит враждовавшие семьи. Но уже на свадьбе, когда Чайкуны и Комышаны расселись по разным углам, Настя поняла, что нечего и думать о мире и дружбе, и облегченно вздохнула, когда Чайкуны, выпив и не учинив драки, демонстративно покинули гулянье.

Да, Настя знала, что у мужа с Петром были свои старые счеты…

— А чего тебе приспичило ехать в Херсон?

— Сказал же… начальник просил гостей встретить и устроить на отдых в Гопри… Они ночью приехали на машине…

— Твое счастье, а то бы и тебя таскали.

— Как раз собирался дежурить, но когда позвонили, Сирый без меня поехал.

— А Иван говорит, что ты был на воде…

— Дурной твой Иван, так ему и скажи! Дурак, да и только!

— Ну, если люди, которых ты устраивал в Гопри, подтвердят, что был с ними, тогда хорошо.

При этих словах Настя внимательно посмотрела на мужа.

Он понял, что жена не очень верит его словам. Начал раздеваться, устало зевая и показывая, что ему не до разговоров.

— Бедный Юрась, — сказала Настя. Андрей заметил, как ее потемневшие глаза снова заголубели. — Только из армии — и сразу такое…

— Я заплатил за него штраф, чего ты волнуешься! Если бы не Сирый, могло обойтись. Я тоже никого не милую, но различаю, где злостно, а где случайно, впервые человек оступился. Всех стричь под одну гребенку нельзя… А вот Сирый ничего не хочет знать. Свинья! Хотя бы ради нашего служебного авторитета не поднимал скандала! Теперь вишь как чешут языками. Я-то хотел Юрася в инспекцию устроить… Уже договорился…

Андрей залез под одеяло.

В это время скрипнула дверь в сенях. Кто-то вошел в переднюю.

— Это ты, Юрасик? — спросила Настя. — Зайди к нам.

Юрась задержался на пороге. Был в старенькой одежде, — видно, собрался на лиман.

— Присядь на минутку, — ласково попросила Настя. — Тебя в милицию не вызывали?

Юрась пожал плечами.

У него не было страха перед милицией. Когда-то сам хотел пойти в милиционеры. Нравилась форма и фуражка с гербом, мальчишеское воображение рисовало отчаянные подвиги, задержание преступников. Но в милицию, как ему сказали, брали только тех, кто отслужил в армии. Понемногу в его воображении романтические картины поблекли, а когда в часть пришло письмо и он прочел, что видели в Белозерке в милицейской форме бывшего одноклассника, рохлю Ваську, эти мечты и вовсе развеялись. Уж не Васька ли теперь будет допрашивать его о ночном происшествии на лимане?

— Кое-кого уже вызывали, думала — тебя тоже, — сказала Настя.

— Еще спросят, — буркнул Андрей. — Не понимаю, зачем было переться ночью в плавни и нарушать закон? А хотел еще в рыбинспекторы идти. Опозорил и себя, и меня.

Юрась ничего не ответил. Этот упрек он уже слышал.

— Тебе что, деньги были нужны? — поинтересовалась Настя. — Неужели не понимал, что могут поймать? Где бы ты что продал…

— Другие находят, где продавать, вот и я нашел бы. Всего один раз, — сказал Юрась.

— Ну, ты оставь других… Ты за себя отвечай, — сердито буркнул старший Комышан.

— Мог бы мне сказать или Андрею, — кивнула Настя на мужа. — Выручили бы… Поди дома живешь, не у чужих… Зачем тебе были эти хлопоты, Юрась, эти деньги? А?

Юрась молчал.

— Я же гадалка, все знаю, — улыбнулась Настя, и ее голубые глаза потеплели. — Девушке на подарок?

Настя заметила, что при этих словах Андрей как-то особенно пристально посмотрел на брата, а Юрась, будто конь норовистый, упрямо дернул головой. В комнате вдруг словно потемнело. Насте показалось, что между братьями проскочила какая-то недобрая искра, причина которой ведома только им.

— Мне здесь некому подарки носить, — медленно произнес Юрась.

— Сколько раз ты стрелял? — вдруг тихо спросил Андрей, и в голосе его послышалось какое-то напряжение; он, казалось, боялся ответа.

— Сколько? — переспросил Юрась. — Один, когда ондатру подстрелил, другой — в воздух, когда Сирый погнался…

В памяти Юрася вновь встала злополучная ночь: темнота словно поглотила мир, лодка с выключенным мотором тихо покачивалась на воде, в камышах шла своя суетная жизнь, потом едва слышимое движение ондатры… и выстрел, который гулко разорвал тишину и на миг ослепил… И бешеный побег от Сирого, рев моторов, удары лодки о волны, бьющие в лицо брызги; еще один выстрел — и внезапно заглохший мотор, когда чуть не выбросило за борт…

Андрею же представилась несколько иная картина: ночь, темень, камыши. Юрась хотя и облазил до армии плавни, но, видно, забыл, что в них можно натолкнуться не только на вепря, но и на преступника — браконьера. Очистил чужую вершу — откуда же тот осетрик! — а может, и на ловушку чью-то набрел. В него могли выстрелить, но не попали, а он в ответ пальнул…

Убить не хотел, выстрелил просто со страха, но слепая пуля нашла свою жертву — Петра Чайкуна. За выстрелом Юрась мог и не услышать, как тот упал в воду…

Подумал, какие страшные схватки иногда происходят в плавнях, особенно по весне, когда идет рыба. Три года тому назад исчез милиционер Тимченко. Труп случайно нашли через много месяцев водолазы; собственно, не труп — обглоданный раками да рыбами скелет. Браконьеры обмотали беднягу сетью, наложили камней и бросили в залив, поэтому и не всплыл… А еще раньше бесследно исчезли в плавнях два молодых рыбинспектора — будто их и не было на свете. Вода все скрыла. В прошлом году в этом глухом закоулке на острове произошла целая битва: одни браконьеры пытались ограбить других…

— А третий и четвертый раз в кого стрелял? — уверенно спросил Андрей Степанович.

— Я стрелял два раза, — стоял на своем Юрась.

У него перед глазами были две ночи. И более четкой была та — под окном Лизиной комнаты, — которая, казалось, перевернула его жизнь.

— Меня, брат, не проведешь, — сказал старший Комышан, — использовано четыре патрона… Да ты не бойся, — добавил он, заметив, что Юрась побледнел. — Мы с Настей тебя не выдадим… Думаем, как помочь.

Андрей не мог и допустить, что Юрась побледнел не от страха, а от вспыхнувшей в нем ненависти. После той ночи Юрась старался избегать брата и не разговаривать с ним. И сейчас ему было противно видеть разобранную постель и брата с обнаженной волосатой грудью.

— А я не прошу помогать! — сердито бросил он. — Не ел чеснока и не воняю…

— Не горячись! — оборвал его Андрей. — Когда посадят, запоешь по-другому.

— Ну вот, сразу в тюрьму! — вмешалась Настя, увидев, что у братьев уже искры сыплются из глаз.

— А чего же, — резко махнул рукой Андрей. — Проще простого: из ружья сделано четыре выстрела, стрелял один человек — Юрась Комышан. Пуля угодила в гражданина Петра Чайкуна. Все ясно… Слушай, братик, это может быть просто несчастным случаем, как иногда бывает на охоте. Представляешь, ночь, темно. Ты пальнул в ондатру, а пуля попала в Чайкуна, который притаился в камышах…

— Второй раз я стрелял вверх.

— А третий и четвертый?

— Да отцепись ты со своим третьим и четвертым. Говорю, стрелял два раза!

— Слышали и другие выстрелы, — словно обдумывая что-то, сказал Андрей. — Еще Сирый бахнул из пистолета. А когда он забрал мое ружье, случаем, не стрелял из него?

— Нет, он положил его к себе в лодку и потащил меня в Лиманское…

— А не заметил, потом он пошел на воду без ружья?

— Я за ним не следил, но когда написал протокол, ружье поставил в угол, а сам снова помчался на дежурство.

— Плохи твои дела, Юрась, — покачал головой старший Комышан.

— Да ну тебя! — вскипел Юрась. Он хотел еще что-то бросить, но, глянув на Настю, сдержался. — Если у вас все, я пойду. Убийством пусть милиция занимается. Я никого не убивал и ничего не боюсь. — Он крутнулся по комнате, словно искал чего-то, но, так и не найдя, выскочил вон.

Андрей проводил его долгим тяжелым взглядом.

14

В своих рассуждениях Коваль всегда шел от общего, начинал с осмотра места происшествия и выяснения связей, существовавших между жертвой и преступником или между ними и окружением. Это давало возможность представить движущие силы событий, настоящие мотивы преступления.

Картина, возникшая в воображении Коваля, пока была еще иллюзорной. Чтобы стать доказательными, предположения должны были обрасти проверенными фактами. Только подтвержденная находками, внимательно проанализированными деталями, общая картина становилась определенной и достоверной.

После того как майор Келеберда рассказал о следах пальцев рыбинспекторов на ружье, из которого был убит Петр Чайкун, Коваль решил, что преступника следует искать не в Белозерке, а среди тех, кто живет в Лиманском и бывает в плавнях. Ему захотелось познакомиться с работой рыбинспекторов. Обычно человек наиболее полно проявляется именно в профессиональной деятельности. Дмитрий Иванович еще не сделал определенного вывода и потому не отбрасывал ни одной версии, не отказывался ни от одной детали или доказательства, найденных Келебердой. Все возможно в этом мире, рассуждал Коваль в самом начале розыска, когда у него еще не сложилось определенное мнение.

Но как ему поехать с Козаком-Сирым и Комышаном в плавни? Попросить, чтобы Келеберда договорился? Это вызовет подозрение, а ему в любом случае хотелось оставаться дачником, почетным киевским гостем у своих сельских друзей.

Самому поддобриться к инспекторам? Но ведь они не имеют права брать постороннего человека на дежурство, где по ночам, бывает, идет настоящий бой с преступником, порой даже кровавый.

И тогда Коваль задумал проявить инициативу и присоединиться к Андрею Комышану, когда тот будет патрулировать на берегу, возле села, рядом с которым, как ему уже рассказывали, браконьеры частенько ночью тащат рыбу. А завоюет у инспектора авторитет, можно будет попроситься и на воду.

Не прошло и двух дней, как замысел Дмитрия Ивановича удался. Коваль зашел на инспекторский пост в тот момент, когда Комышан приказывал Нюрке, чтобы вечером была у причала: есть сигнал, он пойдет на браконьеров с берега.

— Андрей Степанович, вы с дружинниками пойдете? — спросил Коваль.

— Да, — отозвался Комышан, — один не управлюсь. Козак-Сирый сегодня в плавнях, возьму хлопцев.

— А меня возьмете?

— Вас? — удивился Комышан, оглядывая Коваля, словно впервые видел его. Еще не старый, крепкого сложения, Дмитрий Иванович производил впечатление сильного человека.

— Но ведь… — начал было инспектор, но Коваль не дал ему договорить.

— Я когда-то был дружинником, ходил вечерами по улицам, задерживал хулиганов.

— Наши хулиганы пострашнее, — сказал Комышан. — Но если так уж хочется глянуть со стороны… — Он на миг задумался, что-то прикидывая в уме. — Ладно. Подозрения вы ни у кого не вызовете, если и увидят… Приходите на третий километр от Лиманского, вверх по течению, там правый берег очень крутой, но есть дорога к воде. Когда стемнеет, я вас найду…

* * *

Они лежали на краю обрыва, большие южные звезды висели прямо над головой. Пахло чебрецом, горько-терпкой полынью. Исступленно верещали сверчки. Внизу шептал небольшой волной невидимый глазу ночной лиман. Но среди этого разноголосья опытное ухо инспектора выделило и посторонние звуки.

— Тянут, — прошептал он Ковалю, лежавшему рядом на подмятой полыни и типчаке. — Значит, так. — Комышан обращался уже к двум дружинникам, молодым здоровым парням, которые тоже лежали на земле, — мы втроем с Васьком и товарищем Ковалем спускаемся вниз, а ты, Кость, — сказал он второму дружиннику, — останешься наверху и будешь ждать возле дороги. Она здесь единственный путь наверх, и если кто-нибудь из этих ворюг будет убегать, задержишь. По-моему, они уже вытащили рыбу на берег. Самое время с ними поздороваться, — Комышан начал осматривать большим, военного образца биноклем скрытый темнотой лиман.

Дмитрий Иванович удивился: что он там сейчас видит?

Угадав мысли Коваля, Андрей подал ему бинокль:

— Посмотрите, Дмитрий Иванович, все как на ладони.

Коваль взглянул в бинокль. В самом деле, перед его глазами ожил берег, выделился прибой и возле него — силуэты мельтешивших людей.

— На семьсот — девятьсот метров в любой темноте — и на суше, и на воде — увижу человека и все, что он делает, — тихо объяснил Комышан. — Бинокль — наше самое главное оружие, если не считать пистолета, — похлопав по кобуре, продолжал он. — Ну что ж, пойдем…

Тихонько спустившись вниз, они притаились под крутым берегом и наблюдали за браконьерами в бинокль. Те уже успели наложить два мешка рыбы, один уволокли в кусты ивняка, потом притащили туда и второй.

— В машину не кладут, осторожные, — шепотом пояснил Комышан. — Если сейчас подойти и в машине не будет рыбы, никто их не сможет ни в чем обвинить.

Когда браконьеры снова пошли к воде, Комышан вместе со своими помощниками отыскали эти мешки. Васю инспектор оставил в засаде возле машины, а сам с Дмитрием Ивановичем притаился около мешков.

Шло время.

Примерно в половине второго браконьеры закончили свой промысел. Трое с бреднем и рыбой направились к машине, а один пошел к спрятанным мешкам.

— Сейчас будем задерживать, — прошептал Комышан.

Когда браконьер взялся за мешок, он поднялся и навалился на него сзади. Тот даже не успел ойкнуть.

— Сиди тихо! — сурово приказал Комышан. — Не то будет хуже и тебе, и твоим дружкам!

Тем временем подходил еще один браконьер.

Комышан подал знак Ковалю, и Дмитрий Иванович, неожиданно появившись, заломил ему руку.

Возившиеся возле машины браконьеры тоже направились к мешкам. Мужчина, которого держал Коваль, вдруг крикнул:

— Хлопцы, тут инспектора!

Увидев Комышана, один из них бросился на него с кляшником, которым тянут бредень. Андрей отскочил, выхватил пистолет и выстрелил вверх.

— Стой, застрелю! И отвечать не буду! Я на службе, при исполнении, а ты преступник!

Те бросились бежать.

— Куда? — закричал им вдогонку Комышан. — Там же обрыв! Наверх не попадете!

Метрах в шестистах была дорога, по которой они, очевидно, приехали. Заметив, что беглецы на миг остановились, выбирая направление, Комышан крикнул:

— А на дороге вас ждут инспектора, поприветствуют, так что бегите, далеко не уйдете!

Браконьеры поняли безвыходность своего положения и покорно возвратились к мешкам. Комышан крикнул Василю, чтобы тот подогнал машину, а сам начал составлять протокол. Нарушители — все здоровяки — оказались мясниками из Николаева.

В свете фонариков прикинули, сколько наловлено рыбы; получилось, что браконьерам она обошлась почти в тысячу рублей штрафа.

Пока Комышан, опустившись на колено, составлял протокол, Дмитрий Иванович думал о том, как нелегко работать рыбинспекторам. Правда, им не нужно создавать хитроумных версий, они не терзаются сомнениями, ибо всегда пребывают, так сказать, на конечном этапе борьбы. В то время как инспектору уголовного розыска нужно хорошенько помозговать, пока он проведет розыск и дознание, у рыбного или охотничьего инспектора преступление словно лежит на ладони. Очевидно, у них и возможности профилактики больше, думал Коваль и удивлялся, почему это Комышан не сразу задержал браконьеров, а спокойно наблюдал, пока они еще наловят рыбы и причинят природе больший урон. Чтобы квалифицировать преступление, достаточно было и двух мешков, возле которых они сидели в засаде.

Мысли Коваля вдруг перебил один из мясников:

— Может, посидим, граждане, выпьем, закусим…

— Пока составляю протокол, никаких разговоров! — строго прикрикнул на него Комышан. — Вот подпишем, тогда и поговорим. Только пить с вами не будем! А закусить — пожалуйста. Ребята у меня голодные — с шести вечера сидим, все вас ждем!

Когда протокол был подписан, самый большой здоровяк из браконьеров добродушно обратился к Комышану:

— Слушай, инспектор, давай так: если я тебя поборю, поставим крест на протоколе, а нет — никаких претензий, — платим до копейки!

— Ну платить вы все равно заплатите, по закону, его нарушать я тоже не имею права, а побороть — поборю!

Комышан отдал папку дружиннику Василю, бросил пояс с пистолетом подошедшему Косте, и среди ночи на берегу лимана состоялось «соревнование». Минут через двадцать верзила мясник запыхался и прохрипел:

— Все, сдаюсь! Хлопцы, мы проиграли!.. Открывайте багажник… — И к Комышану: — Ваша взяла. Врагами не будем!..

Возвращаясь в Лиманское, Дмитрий Иванович снова думал о рыбинспекторской службе и о том, что у ее работников непростые отношения с местным населением. Успешно работать они могут только в том случае, если самые строгие их меры в глубине души даже нарушители будут признавать справедливыми и законными. Ковалю рассказывали, как иногда трудно приходится семьям инспекторов, которые, так сказать, залили кому-то сала за шкуру, как запугивали их жен, обижали детей, поджигали хаты. Может, поэтому Комышан и соглашался на такие, казалось бы, странные предложения, как эта борьба среди ночи на берегу.

Ловить нарушителей, охранять от них природу — работа инспектора, его обязанность и право, и все, даже злостные браконьеры, это понимали.

Каждый делал свое: браконьер зарился на поживу, рыбинспектор от имени государства становился на его пути.

С сетями на воде или с бреднем на берегу нарушитель всячески избегал встречи с инспектором. Если это удавалось, значит, ему повезло. Когда же его ловили на месте преступления — везло инспектору и всем, кому дорога природа. И тогда браконьер прятал как можно дальше свою злобу и ненависть.

Но пока не произошло нарушение, инспектор и браконьер встречались на улице, в магазине, в кино как равноправные соседи, никаких претензий друг другу не предъявляя.

Коваль подумал, что неписаные правила сложной, временами смертельной игры между этими противостоящими друг другу людьми в чем-то схожи с нелегкими взаимоотношениями милиции с уголовным миром. И хотя браконьеры, особенно заезжие, не всегда считались с установившимися правилами, рыбинспектора свято придерживались их.

Они не имели таких прав и полномочий, как работники милиции, и поэтому бороться с нарушителями закона им было значительно труднее…

15

Настя оделась скромно, но, как всегда, красиво, когда шла на улицу. Сейчас она решила проскочить к Лизе не хоженой дорогой, а оврагом, чтобы не встречаться с односельчанами. Ей казалось, что люди могут догадаться, к кому и зачем она идет.

Нелегко было гонористой, уважаемой в селе женщине отважиться на откровенный разговор с Лизой. Скрепя сердце она быстро набросила на золотистые волосы платок и торопливо вышла из хаты, словно боялась, что передумает.

Она кралась по-над лиманом, над оврагом, куда жившие в окраинных хатах сельчане сбрасывали разный хлам и мусор. Вдали, под кручей, синел лиман; как всегда, стояли неподвижно фелюги, казавшиеся отсюда такими маленькими. Все было хорошо знакомое Насте. Она и в свободное время не особенно засматривалась на окружающий пейзаж, а сейчас и подавно.

Спешила с одной мыслью: найти силы поговорить с этой «стервой», не сорваться, не наделать шума, чтобы не навредить Андрею.

Еще тлела надежда, что она ошибается, что Лизка никакая не любовница мужа, а только знакомая, которая иногда помогала сбывать рыбу. Но почему же тогда Андрей запретил ей, жене, ездить в Херсон? Наверное, боялся, что она застанет его у Лизки. От этой мысли Настю бросало в жар. Знала уже, что ни в какой Херсон или Гопри Андрей в ту ночь не ездил, никого не встречал и не устраивал.

Даже если Лиза на этот раз ни в чем и не виновата, она все равно попросит ее сказать в милиции, что в ту ночь Андрей был у нее. Похлопают они с мужем глазами перед людьми, посмеются над ней, законной женой, сельчане, особенно родственники, весь род Чайкунов, зато спасет Андрея от тюрьмы, сохранит семью.

О Лизиной чести Настя не очень пеклась. Что ей, девке этой! Слава богу, не лиманская, уедет в Херсон — как в воду канет. Еще и подарок получит.

И все же Насте не удалось избежать людей: кое-кто возился на огородах и провожал ее любопытными взглядами. Представлялось, что все шепчутся, увидев ее; потом встретилась знакомая продавщица из сельмага, доброжелательно кивнула — Настя, казалось, видела презрение в ее улыбке. Неподалеку от гостиницы остановилась.

Этот двухэтажный дом миновать она никак не могла. Именно от него шел спуск к хаткам на берегу лимана. Почему-то больше всего боялась встречи с Даниловной. И не подумала о том, что идет ведь к ее хате и Даниловна может оказаться дома. После того как совхоз построил гостиницу и Даниловна прикипела к ней, все как-то забыли, что у нее есть и своя хата.

За несколько десятков шагов до гостиницы Настя снова заколебалась. Однако оттуда никто не выходил, на бревнах тоже — никого. Наконец отважилась. Чуть пригнувшись, обошла гостиницу, прошмыгнула мимо бревен и стала спускаться по склону. Ей казалось, что никто ее не видит. И не заметила, что на балконе второго этажа стоит в пижаме немолодой седоватый мужчина и наблюдает за ней. Это был полковник в отставке Коваль.

Настя с горечью вспоминала свое знакомство с Лизой. Встретились случайно на пароходе. Потом как-то зашла к Лизе в гости — отдельная квартира понравилась ей, подумала, что в ванной можно хранить рыбу, если привезти в город для продажи. Когда станет туго с деньгами, купит в колхозе десяток килограммов — и в Херсон. Там за них хорошую цену можно взять.

Несколько раз так и делала. К Лизе приходили соседи и забирали рыбу. Потом Андрей это запретил.

Настя знала, что на отдых в Лиманское Лизу устроил Андрей… Боже, какую совершила глупость! Какая была доверчивая! Своими руками такое наделала!

Раньше Настя и впрямь ничего не подозревала, хотя ее беспокоили частые ночные отлучки мужа в Херсон. Женщина умная и волевая, она никогда не забывала, что у них с Андреем нет детей, и ей приходилось, сберегая семью, лавировать среди житейских скал.

Любила Андрея пылко и страстно; может, именно поэтому умела многое не замечать, сдерживать ревность, считая, что это лучше всяких ссор.

Настя уже проведывала Лизу, когда та подвернула ногу и жила еще в гостинице. Тогда принесла ей вишен из своего сада, поохали вместе; сказала, если что нужно, пусть передаст через Даниловну. Лиза не обращалась к ней, — видно, побаивалась. Да и Настя никогда никакой особенной дружбы с ней не водила.

Шла сейчас, будто ступала босиком по колкой стерне.

Вот и хатка Даниловны — маленькая, с черной, словно бы вспотевшей толевой крышей, которая оплывала каждое лето под горячим солнцем и понемногу сползала, будто немерная шляпа. И хатка тоже, казалось, иронически поглядывала на взволнованную молодую женщину. Настя шмыгнула из-под крутогора во дворик, и поэтому только одно подслеповатое окошко в боковой стене углядело ее.

Лиза читала книжку — лежала навзничь, держа забинтованную ногу на невысокой спинке кровати. У Насти кольнуло сердце, когда увидела соперницу в такой непринужденной позе.

— Добрый день, Лиза! А не рано сняли гипс?

— Он ослабел, стал как расхлябанный ботинок, я его снимаю и надеваю. Чтобы нога отдыхала.

Лиза поднялась, села на кровати, и коротенький халатик, распахнувшись, оголил длинные стройные ноги.

— И как… вам здесь? — Настя окинула взглядом неровные стены мазанки, нависший потолок, маленькие окошки, искала следы пребывания здесь Андрея. Потом, успокоившись, не слушая, что ответила Лиза, спросила: — Андрей не проведывал?.. Какой невнимательный… — И наигранно засмеялась.

Чувства ее были очень возбуждены. Нервы — натянуты. Лихорадочно думала о том, как же это случилось, что Андрей разлюбил ее и завел шашни с этой молодицей. Сравнивала себя с ней, ставила рядом и смотрела со стороны: она — высокая статная женщина с роскошной косой, со светлыми голубыми глазами, и Лиза — худая, с широкими, как у парня, плечами, длинными ногами и желтыми глазищами…

Что нашел в ней Андрей? Что ему не хватает, чего ищет в других женщинах?

Чувствовала себя оскорбленной. Кажется, не так было бы обидно, будь эта Лизка лучше ее. Разве что моложе…

Но и она, Настя, не старая. Бывает, нарядится, когда едет в Херсон или Белозерку, — не один мужчина засматривается…

Лишь Андрей, казалось, не замечает ее.

Были бы дети! Но ведь не ее вина. Сначала он не хотел, обращалась при нужде не к врачам, а к доморощенным спасителям. Они и наделали беду. Теперь и Андрей хочет ребенка… только…

— Андрей Степанович как-то заглянул, в первый или второй день, когда беда случилась, — Лиза показала рукой на ногу, оторвав Настю от ее горьких мыслей.

— Как с продуктами?

— Спасибо, Даниловна заботится.

И вдруг без всякого перехода Настя сказала:

— Андрея милиция допрашивала. Где был в субботу ночью… Он ездил в Херсон встречать каких-то людей. Но теперь не может их найти, чтобы они подтвердили. — Настя следила за реакцией Лизы. — Если никто не подтвердит, будут подозревать в убийстве. В журнале отмечено, что был на дежурстве.

— Ну, это можно установить, раз не дежурил.

— Где же тогда был целую ночь?

Лиза пожала плечами. Она продолжала сидеть, отставив больную ногу и опираясь на спинку кровати.

— Почему подозревать, если его там в ту ночь не было?! — сказала Лиза уверенно, и Настя почувствовала, что у Лизы есть основание так утверждать, она знает больше, чем говорит. — А когда… застрелили, в начале ночи или под утро?

Настя едва удержалась, чтобы не спросить: «А когда он в твоей постели вылеживался? — и сказать: — Вот тогда и убили Петра». Ничего не сказала, лишь голубые глаза ее потемнели, словно туча набежала: теперь она все знала!

Отчаяние охватило ее: хотелось плакать, драться, вцепиться в подлую голенастую Лизку, которая бесстыдно выставила ноги, выцарапать глазищи, и в то же время вынуждена была сдерживаться, потому что Андрей и все они теперь зависят от этой выдры. Муж все равно остается для нее дорогим и любимым, и она готова подчиниться судьбе — не первая и не последняя! — все понять, простить, со всем смириться, только миновала бы их эта беда и сняли бы обвинение, которое нависло над Андреем.

Настя с самого начала не верила ему, когда он заверял, что возил ночью гостей в Гопри; уж лучше, чтобы ночевал у этой шлюхи, чем стрелял бы в дядьку Петра…

Уняла свою женскую гордость, проглотила горькую обиду…

В глубине души Настя представляла это подвигом любви, даже гордилась, что так любит мужа и способна на такую жертву ради него, и жалела, что не могла похвалиться перед ним своей преданностью, еще поймет ее слабинку, и тогда не будет ему удержу.

Она пошевелила губами, собралась с силами и тихо произнесла:

— Разве я знаю точно, когда застрелили…

Тон ее был покорный, смиренный. Смотрела на Лизу и не видела ее. Кажется, даже не гневалась, и уже не раздражал ее коротенький халатик, оголявший ноги. Может, и в самом деле в этой Лизке их спасение!

Все отступало перед главным — спасти Андрея. Испугалась, что чуть не наделала глупостей. Что из того, если бы сцепилась с Лизкой? Защитила бы этим свою семью? От этой девки, которая сидит перед ней, развалившись на кровати, зависит очень много. Она разрушает их семью, но она и только она может спасти Андрея, если он действительно был на дежурстве в ту субботнюю ночь, не спал же он с ней с вечера до утра!..

Пересиливая себя, Настя пыталась улыбнуться.

Чувствовала, что больше не может оставаться в этой комнатке с неровными стенами и подслеповатыми окошками. Не хватало воздуха. Вскочила и резким движением распахнула ближнее к ней окошко. Чуть стекла не повылетали.

Этой внезапной вспышкой Настя облегчила сердце и, глубоко вздохнув, сказала:

— Ну хорошо, Лизонька. Только помни, что Андрея в ту ночь на воде не было. Когда спросят, так и скажешь. Признаешься. Я не требую от тебя неправды. Я-то знаю, где он был той ночью!.. И не возражай! — Властным жестом остановила соперницу, которая порывалась что-то сказать. Казалось, жестом этим возмещала боль от пребывания в этой хате. — А между собой мы с ним потом разберемся… Разберемся, будь уверена!..

Сказала это так решительно, что Лиза только и смогла прошептать:

— Вы ошибаетесь, Настя…

Настино лицо стало невозмутимым, каменным. Лишь на миг глянула с гневом и презрением.

Лиза почему-то подумала, что с таким лицом подписывают смертные приговоры. Нет, она не боялась ни Настиного гнева, ни приговора ее, не мучила и совесть. И стало ей не страшно, а грустно. Если бы эта женщина знала, что не нужен ей больше Андрей… Правда, он когда-то увлек ее, но теперь уже надоел своей настырностью. Она неожиданно познала совсем другое, светлое чувство. И невдомек Насте, что Лизу интересует только то, что происходит сейчас в ней самой, и это совсем не связано с Андреем. Произошла какая-то перемена, будто после дождливой погоды солнце начало ласкать умытую землю. Ей хотелось бросить в лицо Насте: «Не бойтесь, не заберу я вашего Андрея!» Но только повторила:

— Вы ошибаетесь… — На этот раз уже тверже, думая про свое: с Андреем она уже никогда не будет вместе.

Настя не обратила внимания на новые интонации в Лизином голосе и, не попрощавшись, вышла из хаты.

Настороженно оглянувшись во дворе, вдруг увидела Юрася. И остановилась как вкопанная. Больно кольнула мысль: «Неужели и Юрко сюда же?!»

Парень держал топор и делал вид, будто внимательно осматривает старый, поваленный свиньями заборчик, который кое-как отгораживал двор Даниловны. Видно, толкнулся в хату, а тут она, и не успел спрятаться. Настя это поняла по тому, как неестественно напряженно наклонился Юрась, разглядывая валявшуюся доску.

Сначала хотела было уйти отсюда как можно скорей задворками, но потом подумала, что если Юрась и не увидел ее в хате, то все равно заметит, когда она будет подниматься вверх по тропке. И решительно направилась к жиденькому сливовому садику, возле которого стоял младший Комышан.

— Ты чего здесь?

— А-а-а, — стушевался Юрась, делая вид, что только сейчас заметил жену брата.

— Что ты здесь делаешь?

— Да вот… — Он нарочно не спешил с ответом, мол, чего объяснять, и так все понятно: в руках топор. — Марина Даниловна просила забор поправить.

— Зарабатываешь?.. Это хорошо.

— Какие тут заработки… У одинокой женщины… Так, пока время есть.

— А-а, значит, для Лилиной матери… бывшей твоей одноклассницы…

— Ну да, — торопливо подтвердил Юрась, и по тому, как он обрадовался подсказке, Настя поняла, что Лилю он и в мыслях не держал.

«Неужто Лизка! — Ее вновь словно холодной водой окатило. — Ну как ему объяснить? Как отвадить отсюда?..» Бездетная Настя питала к парню, который вырос у нее на глазах, своеобразную материнскую нежность.

— Вот что, Юрасик, — сказала она строго, — ты брось… этот ремонт… Не ходи сюда… — Ей было тяжело говорить. — Не надо… Пускай Даниловна попросит Владимира Павловича, он ей из плотницкой бригады кого-нибудь пришлет… Они мастера, сделают лучше тебя… А ты отдыхай.

— Мастера… — пожал плечами Юрась. — Велико умение — доску прибить… Отдыхать мне уже надоело. Хоть какую-то пользу принесу.

— Если такое дело, я тебе сама дома работу найду. Канавку надо прокопать, чтобы после дождей лужа во дворе не стояла… Андрею все некогда.

— Дожди! — усмехнулся Юрась. — Они у нас редко бывают. Не стоит двор ковырять… Но если хочешь, то вот поправлю забор — прокопаю канавку.

— Да нет, идем, Юрась. — Она почти тянула его за рукав. — Ну и хитрюга Даниловна, все норовит на дармовщину!

— Оставь, Настя, — рассердился Юрась. — Пообещал починить, значит, сделаю! — Он отвернулся, достал из кармана гвоздь и, приладив доску, сильным ударом обушка загнал его в столбик.

Насте ничего не оставалось, как уйти. Гостиницу обходить не стала. Увидев у порога Даниловну, поздоровалась и сказала как бы между прочим:

— Была внизу. Юрась там с вашим заборчиком возится… Хороший парень. Попроси его, так он за милую душу.

— А я вовсе и не просила, — поджала губы Даниловна. — Сам напросился. Мне-то чего… Они с моей Лилей в одном классе учились… Теперь моя, правда, уже на пятом курсе…

«Лиля, Лиля… При чем тут твоя Лиля!» — раздраженно подумала Настя.

16

Солнце садилось уже за селом, когда Андрей Комышан возвратился с соседнего участка, куда его посылали на помощь местным рыбинспекторам.

Он вошел в хату, поздоровался с матерью, обрадовался, увидев Настю, и устало улыбнулся:

— Наконец-то дома…

— Двое суток пропадал, — сердито сказала Настя, беря у него потертый портфель; все же лицо ее расплылось в довольной улыбке, на щечках появились две милые ямочки. — Я уже думала, сбежал от жены…

— От тебя убежишь! — добродушно бросил Андрей. — Под землей найдешь.

— То-то же! — согласилась Настя. — И не забывай…

— Не забуду. Может, спросишь, не проголодался ли с дороги…

— Чего спрашивать? Умывайся и садись к столу, борщ еще горячий, вареников мать налепила с последней вишней…

Он помыл руки под умывальником и сел к столу.

— Хотя бы переоделся!

— Когда пообедаю…

Поев, Андрей еще долго сидел за столом, откинувшись на спинку стула. На мужественном лице разлилась умиротворенность, которая смягчила его строгие черты, он даже сомкнул веки, словно собирался заснуть.

После длительной поездки, утомительных дежурств на чужом участке, ласковая Настина улыбка, вкусный обед — не наспех где-то на траве или в лодке, — весь этот мирный домашний уют, которого он в большей части был лишен, размагничивал, и Андрей почувствовал, как тает постоянное напряжение.

— Разделся бы да лег отдохнуть, — посоветовала Настя, прибирая со стола.

— Сейчас… — Андрей оттягивал минуту, когда нужно было подняться.

В дверь постучали.

— Заходите! — крикнула Настя.

Дверь распахнулась, и в нее просунулась сторожиха Нюрка.

Она повела носом, словно вынюхивая что-то, искоса глянула на Комышана.

— Начальник зовет к телефону. Сказал, если дома, пускай собирается на дежурство.

— Куда?! — возмутилась Настя, глаза ее сердито заблестели.

— Разве я знаю… — безразлично ответила Нюрка.

— А Сирый где?

— Бегала к нему. Нету. Начальник сказал: или Сирый, или Андрей.

— Да что же это такое! — разгневалась Настя, бросаясь то к Нюрке, то к мужу. — Только в хату — и снова…

Андрей заметил, что жена подозрительно оглядывает сторожиху.

— Я его два дня не видела! И снова куда-то!

— Не в гости ездил! — строго сказал Андрей и поднялся. — Сама видишь, устал как черт…

— А сейчас куда?!

— Разве не слышишь? Начальник гонит. Где-то, видно, объявились браконьеры. Служба, Настенька. Да и куда я денусь? — пошутил он. — Кто меня примет такого грязного, с воды? Хочешь, пойдем с нами?..

— Еще чего! Смолоду за тобой не гонялась и теперь не буду. Иди, если нужно.

…Андрей крепко прижимал к уху телефонную трубку.

— Козака-Сирого нигде нет.

В трубке слышался требовательный, приглушенный расстоянием голос.

— Тогда давай сам бегом. Бери в напарники дружинника и поезжай в район Конки. Звонили, что возле дач, где спортсмены тренируются, собираются тянуть рыбу… Все ясно?

— Ясно, — ответил Комышан и положил трубку.

Он вышел на крыльцо, соображая, к кому из дружинников послать Нюрку, кто из них дома: сторожиха тоже с характером, разок сбегает, а потом и от скамьи не оторвешь.

Солнце уже закатилось, и лиман притих, помрачнел.

И тут Андрей увидел Коваля, который прогуливался по берегу. Загадочный пенсионер! Никто о нем ничего не знает, кроме того, что его опекают директор совхоза и начальник инспекции. Однажды он вместе с ним уже ловил браконьеров-мясников из Николаева и проникся к нему уважением.

А что, если рискнуть? Вспомнилась поговорка: «Кто не рискует, тот и шампанского не пьет». Все равно надежда только на себя. Тут он спокоен — справится с любым нарушителем.

— Дмитрий Иванович! — позвал Коваля Андрей. — Хотите на воду? Помню, просились. Есть возможность: надо срочно выезжать, а ребят под рукой никого.

— Я готов, — ответил Коваль.

— Только предупреждаю, не исключена критическая ситуация.

— Я к ним привык, Андрей Степанович, — лукаво улыбнулся полковник.

…Они сидели в лодке, притаившись в камышах. Молчали. Каждый думал о своем. Коваль наблюдал, как надвигалась ночь, как река словно наполнялась похожей на свинец водой, как она все чернела и наконец слилась с темным небом; он прислушивался к шуршанию воды в камышах, к звукам пробуждавшейся ночной жизни. Вспомнил о случаях убийства рыбинспекторов на Днестре. Такие же густые южные ночи, такие же заросли, плеск волн, засады, схватки с озверелым от страха и ненависти браконьером, который стреляет почти в упор.

Подумал, что рыбинспекторам следовало бы предоставить такие же законные права, как и сотрудникам милиции. И это было бы справедливо.

Потом мысли его возвратились к своему, наболевшему.

…Чемодуров Валентин Иванович. Двадцатитрехлетний парень, человек несдержанный, жестокий. Коваль многое узнал о нем, но, к сожалению…

Позже нашелся свидетель, который утром после убийства на Днестре Михайла Гуцу выбрался из камышей. Вид у него был плачевный, весь в грязи, — наверное, проваливался между кочками, — он лежал у дороги, и его подобрала случайная машина. Этот человек собственными глазами видел убийцу — высокого молодого блондина… А Чемодуров исчез той ночью, будто в воду канул. Следствию остались его лодка, личные вещи и маленькая, старого образца фотокарточка из паспортного стола. Обследовав дно реки, где произошло убийство, водолазы нашли только ружье Чемодурова…

Коваль вновь и вновь перебирал в памяти происшествие на Днестре. За время своего пока еще недолгого пенсионства он уже сотни раз обдумывал его, доискивался, где и в чем допустил ошибку, которая дала возможность преступнику избежать правосудия. И всегда от этих размышлений становилось горько; этот долг перед людьми так и остается неоплаченным.

Подумал: если бы раньше знал жизнь рыбаков и инспекторов, хотя бы как сейчас, то быстрей сориентировался бы в тех событиях и по горячим следам нашел бы преступника…

Тихо шептались под летним ветерком камыши, покачивая на фоне звездного неба метелками…

Настороженный, как всегда в засаде, Андрей Комышан тоже невольно ушел в свои невеселые мысли. Все сплелось сейчас в его жизни в тугой узел. Не знал, как быть с Лизой. Когда сблизился с ней, то словно бы ожегся. Раньше казалось, что любит только Настю, а теперь всегда рядом была Лиза: ходила тенью, неслышно разговаривала с ним, смотрела на него своими глазищами, не отпускала ни на берегу, ни на воде.

Сначала их устраивали короткие встречи в Херсоне, иногда краденые ночи здесь, в Лиманском. Ни он, ни она не задумывались о будущем. Но с тех пор как из армии пришел Юрась, мир словно перевернулся. Ухаживание брата, казалось, открыло в Лизе такие качества, о которых он, Андрей, лишь догадывался. Она стала ему еще дороже, и он уже ни на кого не обращал внимания: ни на Настю, ни на мать, ни на Юрася… Особенно терзало душу то, что в Лизу влюбился родной брат. Если бы не убийство Петра Чайкуна, забрал бы ее и уехал в Херсон или еще куда-нибудь. Но пока вынужден был вести себя тихо. И Лизу не мог одну отпустить из Лиманского. Так все переплелось, что невозможно и развязать…

Коваль кашлянул, оборвав мысли инспектора.

Тот оглянулся, прислушался. Мирно сияли в черном небе звезды, шептались камыши. Ни одного подозрительного звука. Почему-то стало неудобно перед Ковалем. Почувствовал, как снова наваливается усталость, словно только и ждала, когда спадет нервное напряжение.

— Бывают и фальшивые сигналы, — начал оправдываться Комышан. — И такое случается, Дмитрий Иванович. Вызовут браконьеры инспекцию в одно место, а сами шуруют в другом. Давайте снимемся с якоря, и пусть нас понемногу несет вниз…

Андрей отцепился от камыша, и их медленно потащило по течению. На поворотах прибивало ближе к берегу, и тогда Андрей брал в руки небольшое весло и легкими движениями направлял лодку снова на стремнину.

Прошло с полчаса. Выплыли из зарослей. Впереди на фоне высокого берега что-то замаячило. Коваль присмотрелся. Это стоял с потухшими огнями большой катер, так называемый пассажирский трамвай. До него было еще далеко.

Тем временем лодку тянуло все ближе к берегу и к катеру. Андрей взял бинокль и долго всматривался в темный силуэт внешне безлюдной посудины. Потом передал бинокль Ковалю.

Дмитрий Иванович обнаружил, что катер приблизился и яснее обрисовался. Что-то белело в дверях, которые выходили на корму. Чем ближе подходила лодка к судну, тем четче вырисовывалась голова человека. Уже можно было различить лицо.

Коваль догадался: кто-то следит за ними. Понимал это и Комышан. Недаром, передавая бинокль, он легонько подтолкнул Дмитрия Ивановича и кивнул: мол, смотрите внимательно.

Коваль оглядел и берег, под которым стояло судно; увидел домик в плавнях, небольшую баню возле него и длинный мостик, который доходил чуть ли не до катера. Наверное, там собираются люди, нашли себе хорошенькое местечко у самой воды. Передавая бинокль инспектору, подумал: почему это такой большой пассажирский катер стоит ночью не на причале или в затоне, а вот здесь.

Домик оказался не простой. Его охраняли два свирепых пса. Почуяв чужих, они надрывались от лая.

Комышан, подгребая к берегу, нарочно громко выкрикивал: «Цыц, чертяки, разошлись!» — лишь бы посильней раздразнить собак, на катер вроде бы и внимания не обращал. И одновременно изо всех сил действуя веслом, подгонял лодку ближе к судну.

Течение пронесло их чуть ли не под самым катером, но Андрей не остановился, не завел мотор. Их отнесло метров на шестьдесят. Комышан обернулся, посмотрел в бинокль, вздохнул и снова передал его Ковалю. Дмитрий Иванович увидел, что человек перебежал с кормы на нос и снова наблюдает за ними. Так же, как и раньше, лицо его белело в темноте. Им с Комышаном хорошо было видно все, а он, конечно, людей в лодке не различал, только видел, что какая-то посудина плывет по течению.

— Что-то подозрительное, — шепнул Андрей. — Может, проверить, чей катер и чего он тут, на Днепре, ночью с погашенными огнями? Как вы считаете, Дмитрий Иванович? — Спросил для приличия, мысленно он уже составил план действий.

— На вашем месте непременно проверил бы, — согласился полковник. Глянул на часы. Стрелки фосфорически светились в темноте. Они сошлись на цифре «12».

Комышан завел мотор. Треск покатился над Днепром, и, словно в ответ, ожил пассажирский катер и начал метаться: полный вперед и полный назад, снова — полный вперед и полный назад…

— Прохладно, прогревают двигатель!.. — сквозь шум прокричал Комышан. — Пойдем за ними! Где остановятся, там и проверим!

Коваль продолжал смотреть в бинокль. Вдоль берега тянулись частные дачи, мостики, которые строят любители рыбной ловли.

Тем временем пассажирский катер, по-прежнему без огней, развернулся, и тут же что-то случилось с его дизелем. Послышался металлический скрежет.

— Видно, лопнула какая-то трубка, — предположил Комышан.

Пока команда возилась с двигателем, налетел сильный ветер. Катер словно бы сдувало с реки. Его прибивало к берегу, он ломал уже мосточки, смял чьи-то причаленные лодочки, наконец его вынесло на мель.

Комышан подрулил к катеру и взобрался на него. Коваль остался в лодке.

— Добрый вечер! Мне капитана.

— Пожалуйста, я капитан.

— Что вы делаете? Почему в такое время ходите без огней? Вон что натворили!

Коваль стоял в лодке с подветренной стороны и слышал весь разговор. Пока они были только свидетели, на глазах которых катер причинил людям ущерб. Не будь свидетелей, нарушители удерут, ищи тогда, как говорят, ветра в поле, а катера в море.

— Разрешите осмотреть ваше судно.

— А вы кто такой?

— Инспектор государственной рыбинспекции Андрей Комышан.

— Не имеете права осматривать катера!

— Молодой человек, — сурово произнес Комышан, — я не имею права осматривать вашу квартиру, произвести обыск без санкции прокурора, но государственное имущество, транспорт — всегда, когда нужно, проверяем. Допускают. А тут катер не проверю!

Говоря это, он шарил взглядом по палубе.

— Ну, если не разрешаете, тогда я без разрешения…

Сделав несколько шагов, рывком открыл дверцу носового кубрика, посветил фонариком: мешок рыбы.

— А теперь позволишь? — перейдя на «ты», твердо сказал капитану. — Рыбы у тебя полно, браконьер.

Комышан выволок мешок и бросил в лодку.

— Присмотрите! — крикнул Ковалю. — Тут такие друзья, зазеваешься — сразу все в воду выбросят.

Инспектор оставил открытой дверцу носового кубрика и направился к просторному пассажирскому салону. Дверь была заперта.

— Откройте, ребята!

— Не откроем!

Уже весь экипаж собрался возле салона — пятеро молодых здоровенных речников. Судя по поведению, достаточно решительных. Что же там может быть, в пассажирском салоне с его мягкими сиденьями?

— Еще раз говорю: откройте! — приказал Комышан, расстегивая кобуру пистолета. Его фигура грозно покачивалась на палубе. — Двумя выстрелами собью замок, дел немного. Нарушения уже есть; значит, и в пассажирском салоне тоже что-то спрятано, если не открываете. Сопротивление оказываете? А ведь я при исполнении… Оружие у меня не только для того, чтобы на боку висеть… В конце концов, могу и не стрелять. Поедем в Херсон, в рыбинспекцию. Там и откроете…

Но, наверное, и сами браконьеры для чего-то хотели зайти в салон, который они поспешно заперли перед тем, как Комышан поднялся на борт. Один из них молча достал ключ, вставил его в замок и повернул. Комышан ногой распахнул дверь настежь, осветил темное чрево салона фонариком. Луч выхватил несколько высоких куч мокрой рыбы, на полу между сиденьями лежали сети, из которых еще не выбрали добычу.

Комышан не бросился в салон, а отошел к борту.

— Дмитрий Иванович! — крикнул он. — Переставьте лодку на корму и стойте там. Возьмите ракетницу — под скамейкой. При необходимости подайте сигнал. А вам, капитан, предлагаю идти в Херсон в рыбинспекцию.

Коваль посмотрел на часы: два часа ночи.

— Товарищ инспектор, — умоляюще произнес капитан. Он стоял перед Комышаном уже не столь гордый и решительный, а какой-то покорно-предупредительный. — Есть у нас двести рублей. Отпустите, просим. Больше никогда не будем. Честное слово, не будем…

Комышан засмеялся гортанным смехом победителя.

— Дмитрий Иванович! Слышите? Двести рублей предлагают… Я думаю, на двоих нам маловато. Вот если бы тысячу!

— Нет у нас больше, — жалобно сказал кто-то из команды, которая столпилась рядом и мрачно прислушивалась к разговору капитана с инспектором.

— Вот запишу эти двести рублей в протокол, — уже сурово прикрикнул на капитана Комышан, — хуже будет! Давай не крути, двигай в инспекцию. Там переберете рыбу, составим протокол, посчитаем по таксе, сколько вы должны возместить государству за свое браконьерство. У вас тут, вижу, приблизительно килограммов шестьсот будет… Тогда посмотрим, что с вами дальше делать… Помимо всего, вы еще и государственный транспорт использовали. Разберемся, кто вы такие, посмотрим на ваше поведение… Если аккуратно переберете рыбу, глядишь, на уху заработаете.

Тем временем моторист обнаружил поломку и починил дизель. Матросы пошептались между собой и разошлись, на палубе остались только двое: капитан и юный матрос.

Судно двинулось с места. Коваль, привязав лодку у кормы, тоже взобрался на палубу.

Теперь они, следя за браконьерами, стояли возле обоих выходов из пассажирского салона.

— Ребята, не хитрите! — вдруг заявил Комышан, заметив, что катер, развернувшись, на полном ходу направился в Цюрупинск.

Капитан молчал.

Потом появилось еще двое матросов и заметались по палубе то туда, то сюда. Один из них, держа что-то тяжелое в руке, словно случайно все ближе подходил к инспектору.

Комышан вытащил пистолет.

— Не подходи! Еще шаг — и буду стрелять по ногам! Здесь шесть центнеров рыбы, дело тюрьмой пахнет. Я не знаю, с какой целью ты ко мне идешь. Пистолет непременно пущу в ход. Стой!

Но тот продолжал надвигаться на инспектора. Комышан нажал на курок и выстрелил в воду.

Это, очевидно, произвело впечатление. Матрос остановился.

Катер продолжал полным ходом мчаться на Цюрупинск.

Пока инспектор занимался этим браконьером, который отвлекал внимание, второй незаметно проскользнул в салон.

Он выдавил стекло и начал выбрасывать за борт сети с таранью и лещом.

Полковник Коваль, услышав звук разбитого стекла, выстрелил из ракетницы и вскочил в салон с кормы. Уцепился в сеть, которая наполовину уже была за бортом, и, преодолевая сопротивление матроса, начал втаскивать ее назад. Когда Комышан вбежал в салон, матросу на помощь бросился все тот же рассвирепевший браконьер, который наступал на инспектора на палубе. В руке у него был молоток.

Андрею вновь пришлось поднять пистолет.

Браконьер отступил, но руки с молотком не опускал, выбирая удобную минуту для нападения.

— Ну чего ты лезешь, — спокойно увещевал его Комышан. — Видишь — у меня оружие. Убивать не буду, но покалечу. Ничего другого не остается. И на всю жизнь ты инвалид…

— Не стреляйте! — крикнул Коваль. — А вы отойдите! Вон из салона! — тоном, не допускавшим возражений, приказал он матросам. Было в его голосе такое, что заставило браконьеров хоть и медленно, но все же отойти и сбиться под лестницей.

— А теперь наверх! — потребовал дальше Дмитрий Иванович. Как ему хотелось сейчас помочь инспектору, пресечь сопротивление браконьеров, заявив, что на борту — полковник милиции, и этим повлиять на ход событий. Но сдержался. У него была другая задача, и он боялся спугнуть вместе с браконьерами и Комышана.

Наконец матросы вышли на палубу. За ними поднялись и Андрей с Ковалем. Но капитан еще не сдавался. Неосвещенный катер привидением рыскал по широким протокам Днепра. Не дойдя до Цюрупинска, повернул на Голую Пристань. Потом двинулся в Херсон и, развернувшись на траверсе речного порта, снова вышел на простор реки. Уже было три часа ночи.

Комышан и полковник вынуждены были ждать утра. Когда выходили на фарватер, заметили в порту иностранное судно.

— Капитан, — еще раз обратился инспектор к упрямому нарушителю, который все время стоял неподалеку, словно охранял его и Коваля, — давайте в инспекцию. Не делайте себе хуже. Лучше по-хорошему.

Капитан не отозвался. Наверное, браконьеры еще надеялись как-то выпутаться из этой истории.

— Я их не очень боюсь, — тихо сказал Ковалю Комышан, — но будем держаться вместе. Их пятеро, а нас только двое, и шестьсот килограммов рыбы — это не шутка, всякое может случиться.

— Ничего, — так же тихо ответил Коваль. — Выстоим.

— Да я больше за вас беспокоюсь. Втянул в переплет.

Комышан не увидел в темноте легкой улыбки полковника.

Тем временем катер проходил вдоль иностранного судна, стоявшего на причале.

— Куда они нас везут, черт бы их взял! — выругался Комышан. — Давайте ракету прямо на судно, это английское или французское. Милиция и пограничники заинтересуются, почему в этом районе ракеты пускают.

Коваль возразил:

— Обойдемся.

Катер носился по Днепру до рассвета. Когда уже рассвело и Комышан с Ковалем разглядели своих ночных противников, тем ничего другого не оставалось, как сдаться. В конце концов, куда они могли деться со своим пассажирским катером, в салоне которого было полно рыбы.

Тихо, словно еще колеблясь, но уже покорно подплывал катер к причалу рыбинспекции…

Унялось нервное напряжение, которое не отпускало Комышана и полковника всю ночь. Инспектор едва держался на ногах. Коваль чувствовал, что нелегкая тревожная ночь дала и ему знать о себе…

Начальник рыбинспекции, приехав вместе с милицией, не скрывал своего удовлетворения. Знакомясь, он крепко пожал руку Ковалю и поблагодарил за помощь. Зная от Келеберды, кто такой Дмитрий Иванович, он с любопытством рассматривал его.

Полковник делал вид, что не замечает этого. В какой-то момент с горькой иронией подумал: не пойти ли ему в рыбинспекцию, если не разрешат вернуться на прежнюю службу…

В «Волге», которую предложил начальник инспекции, чтобы доехать до Лиманского, Андрей Комышан как ни боролся со сном, но, убаюканный спокойным ходом машины по асфальту, вскоре задремал, привалившись к плечу Коваля.

Время от времени усилием воли он раскрывал глаза, дико озирался и, заметив, что валится на соседа, снова отодвигался в угол.

Дмитрий Иванович старался разобраться в своих впечатлениях об этом человеке. Уже с первого знакомства Андрей Комышан казался ему не способным на убийство, хотя не в меру вспыльчивый характер инспектора говорил не в его пользу.

Коваль смотрел на скошенные, желтые от стерни поля, вдоль которых бежала «Волга», и думал о том, как бы вызвать Комышана на откровенность, заохотить его, рассказать о своих взаимоотношениях с Петром Чайкуном. Слухи о стычках погибшего с Комышаном еще не давали оснований для каких-либо определенных выводов. Не имея права на официальный допрос, Дмитрию Ивановичу приходилось искать обходные пути.

17

— Юрась!

Брат замер, словно по команде.

— Чего тебе? — недовольно спросил он. — Некогда мне… О рыбинспекции я подумал. Не пойду. Не хочется воевать со всякой дрянью. Да и люди скажут: «Семейное дело. Брат тянет брата…» Рыбаки не очень-то любят инспекторов. А тут еще-всякие Чайкуны, Манькивськие… После этой истории с ондатрой — пропади она пропадом! — говорить нечего. Если бы и захотел, все равно не возьмут…

— Я не о работе, — перебил Андрей. — О другом…

— Вернусь — скажешь. — В последнее время Юрась упрямо избегал брата.

— Садись! — уже сердито приказал Андрей.

Совсем не послушаться старшего брата, кормильца семьи, Юрась не посмел. Как ни сопротивлялся внутренне, все же присел на краешек стула, готовый каждую минуту бежать.

Внизу, в заливе, басовито прогудели встречные баржи. Одна входила в Днепр, другая уходила в море. Они разминулись, а в воздухе еще долго разносились их голоса. Эти трубные, густые и мягкие звуки, приходившие словно бы из детства, — вспоминались и в армии, служить-то пришлось далеко от моря, — были ласковые, подобно материнскому голосу, и подчеркивали тишину и покой теплого предвечерья.

— Дело вот какое… — медленно начал Андрей, очевидно подбирая слова. Загасил окурок в пепельнице и, ничего не придумав, отвел взгляд, потом вдруг сказал, будто резанул: — Поговаривают, что ты к Лизке стал захаживать…

Сердце у Юрася прыгнуло и заколотилось. Перевел дыхание.

— Какой Лизке?

— Какой? — прищурив глаз, переспросил Андрей. — К той, которая ногу подвернула…

— А-а-а…

— Ты девку оставь, не липни!

Воцарилась тяжелая тишина, лишь гулко падали из умывальника в таз капли, — Юрасю казалось, что они долбят его темя. Взглянул в окно — уже садилось, остывая, солнце, — потом на Андрея и ничего не увидел: в глазах на миг потемнело.

— Так-то, брат, — снова заговорил Андрей, слова его падали будто камни.

— Не понимаю, — стараясь выиграть время и собраться с мыслями, наконец отозвался Юрась и уставился на запачканные пеплом пальцы Андрея, который все еще тыкал в пепельницу давно погасший окурок. — А тебе-то что?

— И понимать нечего! — буркнул старший Комышан. — Ну помог девке, когда ногу подвернула, — вот и все ваше знакомство… Заруби себе на носу, и чтобы разговоров больше не было…

— В конце концов, — вскинулся Юрась, — мои дела только меня касаются. Даже тебе не позволю вмешиваться.

— Знай, дурачок, — уже немного мягче произнес Андрей, — что у нашей семьи с ней дела поважнее твоих фиглей-миглей… Рыбой мы связаны. И нечего лезть со своими нежностями. Мало тебе юбок в селе, тех же одноклассниц! Молодых, хорошеньких… Добра этого — как бычков в заливе… Тебе жениться пора, а не кобельничать.

— Какие это у вас рыбные дела?

— Придет время — узнаешь! — неожиданно вскипел старший Комышан. Черные глаза его вспыхнули огнем. — Сказано, не лезь к ней — и конец!

Юрась еле сдерживался, чтобы не бросить в лицо брату, что знает, какая у них с Лизой «рыба»! Что он все видел собственными глазами и вовек не забудет той страшной ночи под окном у нее. Как вытянулось бы лицо Андрея, как бы он растерялся! Уже не кричал бы на него, а начал выкручиваться…

Но ничего не сказал. Противоречивые чувства раздирали его. Он стыдился Андрея: больно было за него и за себя, за то, что, зная все, не может проклясть любовницу брата. Рушилось уважение к старшим — видел, как гибнет семья. «Как еще Настя переживет!» Злился и на Лизку. «Ведь знает — Андрей женат!» Ненавидел за то, что посмела сойтись с его братом, — будто могла знать, что скоро на жизненных перекрестках встретится он, Юрась.

В конце концов, что они ему — и Лизка эта, и Андрей? Пускай себе любятся, как хотят, если они такие…

Он старался уверить себя, что охладеет к этой подлой, коварной Лизке, которая вдруг перевернула всю его жизнь. В течение всех этих дней, где бы ни был, чувствовал на себе ее взгляд, слышал ее голос и словно дышал одним с ней воздухом.

Он тоже был отчаянный. Недаром их, Комышанов, зовут черкесами. Если бы не знал об отношениях Лизы с Андреем, давно бы отважился на что-нибудь дерзкое. Завез бы ее на край света. Выкрал же Андрей когда-то Настю. Но чистое чувство удерживало его от безумных поступков, хотя в минуты душевной ярости готов был на все, лишь бы Лиза оставалась с ним. Эти вспышки бурной страсти чередовались с тяжелым унынием, чувством беспомощности и отчаяния, которое наполняло сейчас его жизнь. И хотя это была любовь к недостойной женщине, она приподнимала его, делала сильней, уверенней в себе, словно превращала из юноши в мужчину.

Но признаться брату, что он обо всем знает и все равно продолжает мечтать о Лизе… Нет, этого он не сделает. От одной только мысли об этом ему становилось стыдно, гадко на душе.

Он ничего не сказал брату, только не сводил с него глаз и тяжело дышал, сдерживая удары растревоженного сердца.

Дверь открылась. В хату вошла мать, следом за ней скрипнула дверью Настя. Мать любовно посмотрела на своего последыша, одарила ласковым взглядом. Настя, заметив, что братья ссорятся, решила не вмешиваться и ушла в другую комнату.

Юрась чуть ли не со слезами на глазах бросился к двери и выскочил во двор.

18

В этот раз Келеберда зашел к Ковалю с таким видом, что Дмитрий Иванович сразу догадался: ничего утешительного.

— Версия с рыбинспекторами подтверждается, — бодро начал майор. — Экспертиза установила, что Петра Чайкуна убили из ружья, которое принадлежит Андрею Комышану…

— Так, — кивнул Коваль. — Понятно… — И замолчал, ожидая продолжения.

Однако Келеберда не спешил. Помолчав, он сказал:

— Теперь Комышана и Козака-Сирого будем допрашивать подробно. От работы на время следствия их отстранили и служебное оружие изъяли.

Коваль снова кивнул. Майор понял: Дмитрию Ивановичу ясно, что он оттягивает время неприятного сообщения. Это его привело в замешательство, и он подумал, что присутствие Коваля в Лиманском — не только счастливая случайность и помощь, но еще и ненужный свидетель его, Келеберды, просчетов и ошибок.

— Что еще установила экспертиза?

Майор все еще чувствовал себя неловко. В голове пронеслись совсем посторонние мысли: ему никогда не подняться по служебной лестнице до положения Коваля — хотя бы потому, что не обладает такой проницательностью. На его счету, конечно, тоже не одно раскрытое преступление, но какими усилиями это достигалось! А у Коваля все выходит как-то само собой просто. Майор вспомнил когда-то услышанное, совсем далекое от его забот: великие писатели пишут хорошие книги тоже нелегко, но читатель этого не замечает. Талант творца в том и заключается, чтобы скрыть пролитый пот и чтобы людям казалось, что все написано легко, просто, естественно, как дыхание… Размышления эти заняли всего мгновение. Келеберда ответил:

— Повторная экспертиза установила, что на ружье Комышана есть отпечатки пальцев не только подозреваемых. Оружие, очевидно, побывало в руках многих. Есть следы и меньшие по размеру, возможно — женские. И еще, — он тяжело вздохнул, — ружье кто-то вытирал, стараясь уничтожить следы. Экспертам пришлось нелегко. Слава богу, преступник вытирал ружье наспех и не все уничтожил. У нас есть лейтенант Головань — ас дактилоскопии: на воде и то следы обнаружит!

— Гм! — В глазах Коваля вспыхнули острые огоньки. — Когда изъяли ружье?

— Два дня тому назад… Как только выяснили, кто выезжал на воду в ночь на восемнадцатое.

— А сегодня двадцать четвертое. Таким образом, в течение четырех дней после убийства оружие было у подозреваемых. Удивляюсь, как оно вообще уцелело.

Келеберда молчал.

— Где находилось ружье все это время?

— Два дня на рыбинспекторском посту. Его забрал у Юрася Комышана Козак-Сирый. Потом Андрей Комышан с разрешения начальника инспекции отнес ружье домой.

— Выходит, два дня стояло в помещении поста?

— Да, в углу.

— Следует установить всех, кто имел доступ в это помещение, в том числе и случайных посетителей.

— Мы это уже делаем, Дмитрий Иванович…

— Теперь относительно выстрелов… Известно точно, сколько раз стреляли той ночью. Нашли людей, которые слышали эти выстрелы. Хотя это, Леонид Семенович, лишь тоненькая ниточка, но для розыска и следствия она важна. Если четвертый и пятый выстрелы были позднее, когда Козак-Сирый с Юрасем уже пребывали на берегу, то самое пристальное внимание нужно обратить на эти поздние выстрелы. И искать еще кого-то кроме троих: братьев Комышан и Козака-Сирого…

— Не согласен с вами, Дмитрий Иванович, — возразил Келеберда. — Мало ли кто стреляет по ночам в плавнях и на лимане. Отправным пунктом должны быть не выстрелы — они нас собьют с толку, — а ружье и следы на нем.

— Вы говорите, их уничтожали и не все сохранились.

— Но и тех, что остались, хватит для подтверждения наивероятнейшей версии — убийца кто-то из этих троих.

— Смотрите, чтобы не заблудиться в трех соснах, — засмеялся Коваль, стараясь свое замечание, которое, забывшись на миг, он произнес безапелляционным тоном начальника, перевести в шутку и не затронуть самолюбие майора.

— Да уж постараемся, — в свою очередь улыбнулся Келеберда. — С вашей помощью, Дмитрий Иванович… Неудобно, правда, беспокоить человека на отдыхе, но коль уж вы здесь…

— Честно сказать, я и сам понемногу влезаю в это дело.

— На это и надеялись, — уже искренне признался майор. — Разве могли вы остаться в стороне?

— Да-а, — согласился Коваль. — Для нас, Леонид Семенович, нейтральных полос и спокойной жизни не бывает… Это уже до последнего дыхания… Я вот о чем думаю, — добавил он после паузы. — Не следует вам больше ко мне приходить… Преступник, возможно, здесь, в Лиманском, он насторожен, и не хотелось бы, чтобы обратили внимание на ваши посещения… Для всех я — дачник, и только… Появится надобность — свяжемся по телефону и встретимся где-нибудь за селом…

* * *

Этот разговор с Келебердой Дмитрий Иванович вспоминал, прохаживаясь берегом лимана между причалом рыбколхоза и инспекторским постом. Солнце еще не склонилось, припекало, и наехавшие в Лиманское дачники подставляли ему свои бока. Блестел перед глазами залив, и фелюги отсюда, с близкого расстояния, казались на высокой воде уже не игрушечными, а огромными кораблями.

Прогуливаясь в спортивных брюках и пижамной куртке, Коваль внимательно разглядывал отдыхающих. Они интересовали его только с одной стороны: не мог ли кто-то из них быть участником неожиданных событий в рыбинспекторской дежурке? Тот факт, что, как говорится, под самым носом у всех уничтожали следы на ружье, — свидетельствовал, что гибель Чайкуна не случайная трагедия и убийца или убийцы — люди активные и будут мешать расследованию. Есть, считал Дмитрий Иванович, два типа преступников: одни после преступления, случайного или умышленного, забиваются в нору и сидят там тихо, молясь, чтобы пронесло; другие активно вступают в борьбу с теми, кто ведет розыск и следствие, всячески затрудняя его, и, когда наконец их разоблачают, оказывают прямое сопротивление.

Коваль предпочитал встречаться с активным противником — загнанный в угол, он непременно допускал ошибки и разоблачал себя.

То, что противник был, очевидно, решительный и отчаянный, даже подогревало самолюбие Коваля. Активное противодействие преступника словно бы лично затрагивало его. Убийца, конечно, не мог догадаться, что за пенсионер отдыхает в Лиманском. Коваль понимал это, и все же эмоции, бывает, оказываются сильнее логики.

Осматривая пляж, Коваль отметил про себя, что многих дачников и лиманцев он уже знает в лицо: вот Лиза, хоть и в гипсе нога, но допрыгивает на костылях к пляжу — с помощью Даниловны или молодого Комышана, — ложится на раскладушку и жарится на солнце; вот мамаша с девочкой (Даниловна рассказывала, что у ребенка больные легкие и ему полезен лиманский воздух); вот два пенсионера в одинаковых парусиновых брюках и майках, загоревшие до черноты, накрыв головы фуражечками, играют в шахматы. Молодых людей, которые стайкой блуждают по пляжу и плещутся в воде, Дмитрий Иванович видит сегодня впервые. Местные ребятишки, когда идут купаться, непременно проходят мимо его окна в гостинице и скатываются с обрыва в залив словно сухие камешки.

Прошла размашистой твердой походкой медсестра Валентина — крашеное пугало: даже в самую большую жару кутается в платок, только нос торчит да глаза блестят. Но сейчас она его не интересует, на пляже он видит ее впервые; вообще местные люди заняты работой и на этом беззаботном клочке песка не бывают…

Невдалеке от колхозного причала маячила невысокая фигура старенькой женщины. Коваль ее тоже знал. Неизменно в своем заношенном сером платье — видно, другого у нее нет, — в разбитых башмаках, подвязанная белым платочком, старушка уже несколько раз встречалась ему на улицах Лиманского или на берегу. Тихо кланялась, как старому знакомому, и молча проходила.

По словам Даниловны, бабуся эта не имела в селе ни своей крыши над головой, ни родственников и все же не уходила отсюда. Хата ее сгорела во время войны, теперь живет где придется, почти никто из старожилов не отказывал ей в приюте и куске хлеба.

Старушка тоже ищет следы на воде, следы своей сестры. Родители почти одновременно умерли, когда девочки еще только становились на ноги. Старшая вырастила младшенькую и не выходила замуж.

Когда началась война, младшую взяли в армию, старшей по состоянию здоровья отказали. И пропала без вести на войне сестричка.

Ежедневно вот уже несколько лет высматривает ее с моря старушка. Ходит на причал, откуда когда-то отошел катер с солдатами-новобранцами, и часами вглядывается в далекий горизонт…

Дмитрий Иванович подошел к рыбинспекторскому причалу, к которому прижались три моторных лодки, в песок уткнулась еще одна — весельная.

Возле двери на лавочке сидела сторожиха Нюрка и что-то вязала. С балкона гостиницы Коваль не раз наблюдал за ней, видел, как она бегает к колхозной кладовой и возвращается оттуда вовсе не с пустыми руками. Когда Коваль спросил у Даниловны, что это за особа, та презрительно ответила: «Щука», — даже не объяснив, почему так прозвали в селе сторожиху. Сказала лишь, что в совхозе работать не хочет, ей выгоднее возле рыбаков околачиваться, а то, что тащит рыбу из кладовой, так не даром же ей при рыбинспекции состоять.

Коваль прохаживался возле лодок. Они интересовали его как «транспортные средства», которыми мог воспользоваться убийца. Он уже мимоходом осмотрел моторки рыбколхоза — больших фелюг пока что не брал во внимание, — охватил взглядом несколько стоявших у берега частных лодок. Хотел осмотреть еще парусники молодежного яхт-клуба, два из которых грациозно покачивались невдалеке и поворачивали под легким морским бризом то в одну, то в другую сторону свои белые крылья. Но больше всего его сейчас интересовали лодки рыбинспекции.

Коваль поздоровался со сторожихой и попросил разрешения присесть. Она подняла на него глаза, сделала вид, что только сейчас увидела. Хотя он уже давно заметил, что Нюрка тайком следит за ним. Когда она подняла голову, Дмитрий Иванович понял, почему эту крепкую тетку прозвали в селе «щукой». Была пучеглазой, с неожиданно длинным острым носом.

«В самом деле, — подумал Коваль. — Такая крепкая еще молодая женщина могла бы найти себе работу и в совхозе…»

Он присел и начал с того, что пожаловался на жару, которая досаждала уже несколько дней и могла смениться, как обычно, грозовыми дождями. А это задержало бы уборку позднего урожая. Нюрка в ответ только кивнула. Не спросила, что нужно возле рыбинспекции этому немолодому, немного мешковатому мужчине с поседевшими, выбивавшимися из-под белой «капитанки» волосами. Нюрка особенно интересовала его — ведь именно в ее дежурство в ту трагическую ночь восемнадцатого августа, судя по записи в журнале, находились на воде инспекторы Комышан и Козак-Сирый. Именно в ту ночь Козак-Сирый задержал Юрася Комышана с ружьем, которое принадлежало его старшему брату и из которого был убит Петро Чайкун.

Правда, вызывало сомнение, что в ту субботнюю ночь на дежурство выезжали оба инспектора. Комышан не допустил бы, чтобы коллега задержал его родного брата, конфисковав при этом его собственное ружье. Конечно, инспектора могли выехать и не вместе. К тому же лодкой брата воспользовался Юрась. И все же…

Знать бы, какие в действительности взаимоотношения между этими двумя инспекторами? Дружат? Просто товарищи? Враждуют?..

Ответ могла дать эта пучеглазая женщина… Но он не имеет права ее спрашивать, а если и спросит, то она, чего доброго, возьмет и прогонит… Подержать бы в руках журнал дежурств… Но… Покамест будет собирать отдельные кирпичики фактов, чтобы потом восстановить все здание событий…

Чтобы не вызывать лишних подозрений, Дмитрий Иванович попросил весельную лодочку, привязанную к колышку почти у самых Нюркиных ног. Свое желание высказал так несмело, даже жалобно, что если бы услышали его бывшие коллеги, то не поверили бы, что это он. Чего только не приходится делать ради поисков истины!

— Это частная, — кивнула на лодку Нюрка и недовольно уставилась на Коваля. Она еще не полностью освободилась от неприязни, которую вызывал у нее этот дачник.

Дмитрий Иванович вздохнул.

— Я бы и с моторкой справился. — В своей игре он зашел так далеко, что того и гляди предложил бы сторожихе деньги, лишь бы разрешила.

— Ха… Ему еще и моторку! Сказано: на лиман посторонним без разрешения выходить нельзя. — И лишь теперь решительно спросила: — А кто вы такой?..

— Да никто, — кротко ответил Коваль. — Отдыхаю, живу в гостинице… с разрешения директора совхоза. А вообще я пенсионер…

Нюрка смерила полковника критическим взглядом, словно зацепила крючком.

— Для пенсионера вы еще молодой…

— Я по военной линии, — нашелся Коваль.

— Может быть, — согласилась Нюрка. — Вам, слышала, пенсию дают не по возрасту, а сколько лет прослужили. — И она уже спокойнее, с любопытством посмотрела на Коваля. — Вы, может, полковник какой-нибудь?

— Вполне возможно, — улыбнулся Коваль.

— К нам и генерал ездит.

— Ну, генералу я неровня.

«Человека, — подумал Дмитрий Иванович, — больше всего настораживает неизвестность или то, что не укладывается в стандартные рамки». Теперь, когда он обрел усвоенный Нюркой стереотип дачника, первый шаг к нужному разговору был сделан.

И вдруг полковник увидел, что к берегу подходит утлая лодчонка деда Махтея. Коваль чем-то понравился этому дедку с широкой, белой, словно бы подпаленной снизу бородой, как у завзятого ресторанного швейцара; в бороде часто застревали рыбья чешуя, крошки самосада, из которого Махтей сворачивал самокрутки.

Дед подозвал Коваля, и тому пришлось подойти к воде.

— Дмитрий Иванович! — крикнул дедок, показывая на ведро в лодке. — Бычками хочу вас угостить, полведра надергал.

— Спасибо! — замахал руками Коваль. — Не надо.

— А вы что-то долгонько отсутствуете, — не сдавался дед. — Думал, заболели… Бычки по вас скучают. — Махтей причалил к берегу, явно намереваясь похвалиться уловом.

Впрочем, это было на руку Дмитрию Ивановичу, и он, подтянув лодку, хотел было помочь деду сойти.

Но где там! В подкатанных до колен штанах, оголявших худые синие жилистые ноги, дедок ловко и легко ступил в воду.

— Здравствуйте. И берите себе эти бычки. — Он поставил ведро с рыбой к ногам Коваля.

— Вы лучше Даниловну угостите или вот Нюру, — показал Коваль на сторожиху.

— Фю-ю, — сквозь щербатые зубы присвистнул дедок. — У Нюрки знаете сколько рыбы — во! — Махтей провел ладонью выше своей головы. — Да и ваша Даниловна дорожку к рыбинспекторской кладовой знает. Что ей бычки!

— Разве в кладовой всем рыбу раздают? — улыбнулся Коваль.

— Э-э, не всем, — хитро прищурился Махтей. — По дорученции от начальства.

Формула, высказанная дедом, казалось, удовлетворила Коваля, а может, его внимание привлекла частная лодка с намалеванным на боку номером, мотор с которой был снят.

— Видно, кто-то весло потерял, — сказал Коваль, заметив, что в лодке правилка была не металлическая, как обычно, а старая, деревянная.

— Может, к хахалю ездила, а он ее прогнал, — захихикал дед. — Вот она на нем свое весло и поломала — девка крепкая. А это деревянное у меня стояло, выпросила.

— Кто? — поинтересовался Коваль.

— Да Валька, медсестра наша.

— А, медсестра, — сказал Дмитрий Иванович. — Я видел, такая высокая девушка. Так это ее лодка?

Даниловна как-то рассказывала про Нюркину хату — целый дом на четыре комнаты. Но с тех пор как у нее поселилась медсестра, больше никого к себе не пускает…

«Хорошие деньги эта Валька платит», — сказала тогда Даниловна.

«Откуда у медсестры деньги, — не согласился с ней Коваль. — Ставки у среднего медперсонала невысокие».

«Так она еще и портниха чудесная. Такие лифчики шьет, и в Париже, может, лучших не делают. К ней даже из Херсона приезжают. Вот и не хотят чужих людей у себя селить: у одной — рыба, у другой — лифчики…»

— Какому хахалю! — вспыхнула между тем Нюрка, ее опаленное южным солнцем лицо налилось кровью. — Забирай свое весло и иди отсюда, старый босяк! — озлобилась она на деда. — Уже землей порос, а такое мелешь!

— Ну и щука ты! Я же просто так, — отступился Махтей и, смущенный, побрел к лодке.

Коваль понял: разговора со сторожихой не получится, и направился к парусникам, как раз подходившим к причалу.

19

— У нас на всю область одна оперативная группа, — рассказывал Андрей Комышан, сидя перед Ковалем в гостиничном номере и теребя мягкую медную проволочку, которая кто знает откуда оказалась на столе.

Пришел Комышан с гостинцами — несколькими свеженькими, чуть привяленными тараньками и пивом. Стаканы были наполнены янтарным напитком, и собеседники неторопливо, глоток за глотком, казалось, запивали разговор. Велся он и впрямь не очень живо. Хотя после того ночного дежурства, когда они с Дмитрием Ивановичем задержали браконьеров на катере, Андрей и проникся к полковнику дружеским расположением и всячески это подчеркивал, однако чувствовал себя немного неловко с ним, словно от того исходила какая-то сковывавшая сила. Бутылка-другая пива, конечно, не могла его расшевелить. Поэтому он сидел за столом прямо, строго и крутил грубыми, со следами порезов и ранок пальцами злополучную проволочку.

— В оперативной группе людей немного, — объяснял он. — Всего четыре человека: районный инспектор и трое рядовых… — Комышан рассказывал почти машинально, думая при этом о всякой всячине, которая лезла в голову, о том, почему его так тянет к этому немолодому человеку, словно приворожил его чем, хотя с виду обыкновенный дачник, каких здесь каждое лето навалом — не сеют, не поливают, сами вырастают. Спросить бы, где работал до пенсии, да неудобно. — Остальные инспектора обслуживают участки. У нас четыре поста. Вот эти участковые инспектора и ловят браконьеров. Оперативная группа действует в исключительных случаях. Там, где начинают учащаться нарушения, возникают особые обстоятельства, появляются крайне нахальные вооруженные браконьеры, с которыми участковый не в силах справиться, туда и выезжает оперативная группа. Рассматривает заявления местных жителей, сигналы о нарушителях, жалобы на инспекторов. Работы у нас хватает, сами видели. Помогает общественность, дружинники. Сами не управились бы…

Комышан рассказывал и удивлялся, почему Дмитрия Ивановича так интересуют подробности их работы. Уж не собирается ли он пойти в рыбохрану? Поседевшая голова Коваля не позволяла делать такие предположения. Комышан, правда, уже убедился, что его новый знакомый — человек крепкий, но он понимал, что возраст, который щедро посеребрил волосы, не разрешит Дмитрию Ивановичу проситься на их и для молодого нелегкую и опасную работу.

Смакуя пиво и свежую тарань, Коваль понемногу перевел разговор на последние события, на пересуды об убийстве, которые все еще не улеглись. Окружающая тишина, спокойный лиман, который в последние дни синим ковром смиренно разлегся под высокими кручами, словно бы отодвинули в прошлое недавнее трагическое происшествие. Но по селу ходила в черном платке желтая как воск Ирка Чайкун, кричала про несправедливость судьбы и требовала кары неведомому убийце. И даже этот приход Андрея Комышана был связан с тем, что Келеберда взял у него, а также у Юрася и Козака-Сирого подписку о невыезде и отобрал пистолеты, без которых инспектора не рисковали идти на дежурство. Поэтому у Комышана и появилось свободное время.

— Леня как-то сказал, что у вас с покойным был конфликт? — прямо спросил Коваль.

— Конфликт? — вскинул бровь Комышан. — А как же, бывало, — произнес он с нескрываемой грустью в голосе. — И не раз. С браконьерами каждую весну, как только нерест, начинаются конфликты, и еще зимой, когда рыба собирается в зимовальных ямах, а они драчами калечат ее.

— Да, да, — соглашаясь, кивнул Коваль. — Я о том случае, когда он вас избил.

— А-а, раки… — вспомнил Комышан. — Было дело… — Он замолчал, задумался, будто спрашивал себя, стоит ли вспоминать и рассказывать это чужому человеку. Но выражение лица Дмитрия Ивановича успокоило, и Комышан, преодолевая внутреннее сопротивление, глухо произнес: — Да-а, в прошлом году… Уже и забылось… Как-то в мае у меня выпало два дня отгулов. Отправился с друзьями на дачу. Там встретил еще одного знакомого, механика из управления милиции, который приехал отдохнуть с семьей. Пока женщины готовили еду, мы решили выехать на лиман. Взяли в лодку и в катер обрадованных ребятишек и подались мимо Красной хаты. Вскоре налетел сильный ветер, солнце закрыли высокие тучи. Мы пристали к берегу, помню, поиграли в волейбол, дети нарвали цветов, в мае их много на островках. Время было возвращаться обедать. Трое моих товарищей столкнули «южанку» в воду, сели и рванули себе. А мы вчетвером, не считая ребятишек, — я, значит, механик из милиции и хозяин катера, мой друг Сашко с женой, — еще долго возились с тяжелой посудиной, пока стащили ее на воду. Наконец, завели и стали медленно отводить катер от берега, где было много водорослей, ряски.

Только свернули за мыс, смотрю — чьи-то ноги торчат впереди из воды. Кричу Сашку: «Глуши мотор!» Если бы наш катер продолжал идти, рубанул бы винтом по ногам нырнувшего человека. В камышах заметил еще чей-то катер. И в нем Петра Чайкуна, который сгребал в мешок раков. У нас запрещено собирать в норках раков, потому что таким способом выбирают всех, даже мелюзгу. Можно ловить только раколовками. Тут вынырнул тот человек, на которого мы чуть не наехали, в руках с десяток раков.

«Что ты делаешь? — говорю ему. — Ты же всех истребишь».

А Чайкун кричит мне: «Не трогай людей!..»

Нас волной как раз подогнало к их катеру, стали бортом к борту. Глубина небольшая. Тем временем из воды выбрались еще два раколова, здоровенные мордатые парни, как потом выяснилось — рецидивисты, отсидевшие не один срок за кражу золота. Четвертый из этой компании куда-то сиганул, явно понял, что наскочила инспекция. Мне даже показалось, что это был не парень, а девка — такая высокая, длинноногая. Но так быстро скрылась в густых камышах, что я и не рассмотрел. Не до нее было. Только чего бы это девка оказалась в такой компании!

Чайкун мне и говорит: «Знаешь что, Андрей, мотай отсюда, пока не поздно. Ради Насти советую. Давно ты у меня в печенках сидишь!»

Ну, думаю, тут дело серьезное. Но еще не было случая, чтобы я перед браконьером пасовал. Хоть и в трусах был, так сказать, не по форме, но инспектор — он всегда инспектор. Перепрыгнул в браконьерский катер, а там полно раков, ползают всюду. Я быстренько стал считать их, чтобы определить сумму штрафа — по рублю за каждого, — и выбрасывать в воду, как это мы всегда делаем. Вдруг еще один браконьер влез на катер — и ко мне:

«Ты кто такой?!»

«Инспектор!» — разъярился Петро, увидев помощь, и неожиданно ударил меня кулаком в переносицу. Видите, Дмитрий Иванович, вот тут.

Комышан приблизил лицо к Ковалю, чтобы тот получше разглядел белую полоску на носу, которая выделялась на его загорелой до черноты коже.

Коваль сочувственно кивнул. Он слушал внимательно Комышана, даже отодвинул стакан с пивом, хотя после тарани появилась жажда. Боялся нарушить атмосферу искренности, в которой протекала беседа, и ту доверительность, которая овладела Комышаном и которую можно было нарушить неосторожным движением или неожиданным словом. Андрей Степанович заново переживал давние события и, казалось забыв о собеседнике, увлекшись, рассказывал самому себе.

— На ногах устоял и бросился на Петра, — хриплым голосом продолжал Комышан. — Он не удержался и полетел за борт… Тут же второй браконьер хватил меня по голове молотком… И я тоже свалился в воду… Услышал только крик Сашка: «Гады, что вы делаете!»

Потом, когда очнулся в воде, вижу: Сашка схватили, Чайкун и еще один за руки держат, а третий бандит по голове молотит. Жена Сашка кричит, дети визжат со страха… Бедняге потом сложную операцию в больнице делали, пластинку вставили. Мерзавцы ему в четырех местах голову проломили. К счастью, друзья, уехавшие на «южанке», спохватились, что нас нет, и повернули назад.

Я стаскиваю с катера того, который бил Сашка, и мы с ним в воде продолжаем бороться. Я весь в крови, хотя вода и смывает ее… Подъехали товарищи. Бандиты им кричат: «Мы сейчас и вас обработаем!» Но, видно, все же испугались и дали деру. Мы не стали их догонять, знали — никуда они не денутся.

Сашка вытащили из воды без сознания и повезли в Херсон. Катер вел уже я. Приехали на водную станцию. Милиция вызвала по телефону «скорую помощь» и следователя из прокуратуры. Следователь сразу стал требовать от всех нас: «А ну дыхните!» Я был абсолютно трезвый, и все мои друзья тоже — ведь мы еще не обедали. А вот с Сашком вышла чепуха. Когда мы его везли, он был без сознания, в крови. Жена вытащила из багажника флакончик со спиртом и обтерла ему голову. На этом основании, как мы ни переубеждали, следователь сделал вывод: «Легкое опьянение, установленное по запаху…»

Бандитов этих поймали. Милиция охотилась за ними четверо суток. Какой-то Семеняка, второй — по фамилии Крутых. Пока, правда, не судили, все никак дело не закончат…

— И Чайкун скрывался?

— Тоже в плавнях прятался… Меня больше всего удивило, где он с теми рецидивистами связался и чего их из Сибири принесло сюда, на Херсонщину, мало им других мест на земле!

— Ваш край богатый! — улыбнулся Коваль. — Тут и рыба, и зверь, и деньги у людей есть…

— Это верно, у нас — Клондайк. Днепр — золотая жила, — подтвердил Комышан, показывая, что и он, как говорится, не из глины леплен и кое-что читал в своей жизни.

— А кто же все-таки был четвертый? — поинтересовался Коваль. — Вы говорите, женщина…

— Вот с четвертым просто диво какое-то, — развел руками Комышан. — Все в один голос твердят, что их было только трое.

— Вы видели кого-нибудь из них после драки? Встречались?

— С Чайкуном встречался… Э-э!.. — вдруг спохватился Комышан. — А ведь пиво наше греется!..

Он залпом выпил стакан и снова наполнил его.

— Потом они приезжали ко мне в больницу — я там пролежал три недели, — предлагали деньги, чтобы дело прикрыть.

— И Чайкун?

— Нет, только эти двое.

Комышан подумал, что не стоит рассказывать, как Петро пытался передать через Настю кожанку в подарок, но она не взяла.

Коваль заметил, что инспектор запнулся на миг.

— Я им сказал, — продолжал далее Андрей Степанович: — «Хлопцы, мне ваших денег не нужно и ничего от вас не хочу. Встретимся когда-нибудь, тогда и разберемся, кто кому что должен».

— Они могли это понять как угрозу.

— Я не хотел с ними никаких дел иметь. А Сашко пролежал в больнице два с половиной месяца, после чего поехал в санаторий. Оказывается, они дали ему тысячу рублей, чтобы он долечился…

Коваль внимательно вглядывался в худощавое лицо Комышана, который сминал проволочку и в конце концов скрутил ее так, что она стала маленьким шариком. Дмитрий Иванович старался понять: способен ли человек, сидящий перед ним, на убийство? Он соединял в одну цепь имевшиеся у него факты, анализировал характерные черты Комышана: упорство, вспыльчивость, даже жестокость, но не видел у него явной злобной мести. Комышан быстро вспыхивал и так же быстро успокаивался. А потом глаза — суровые во время рассказа о браконьерах, они одновременно таили в себе и едва заметные иронические искорки; инспектор словно бы и не злился на этих губителей природы, не проявлял к ним ненависти и, привыкнув воевать с ними, в глубине души признавал как неизбежность сам факт их существования. Бороться с браконьерами — это была его работа, и он должен был выполнять ее хорошо, как любую работу.

— Это не я с ними встречался, а они со мной, — продолжал Комышан, отложив в сторону скатанную в шарик проволочку. — Когда в больницу приехали. А на воде с ними снова столкнулся уже в конце года. Если вам интересно… — Комышан заметил проницательный взгляд Коваля и почувствовал неловкость. — Я вам как на духу, как на следствии, — неожиданно сказал он, не догадываясь, как близок был к истине. — Давайте лучше допьем пиво… Сегодня в Доме культуры кино… Я, наверно, полгода там не был. Дома — телевизор. Цветной. Настя обрадовалась, что не пошел на дежурство, — может, хоть в клуб с ней загляну. Мы-то смотрим телевизор на Красной хате, в свободное от работы время. Чтобы не отрываться от культуры и не одичать, — улыбнулся он.

Коваль поддерживал атмосферу взаимного расположения, установившуюся в разговоре. Хорошо понимал, что благосклонность к нему Комышана вызвана не только тем, что он ходил с ним на дежурство. Немного загадочная личность дачника, о котором печется сам начальник областной инспекции, разрешив ему жить на Красной хате и даже поездить с инспекторами, заинтересовала их всех. И если Коваль, пригласив к себе Комышана, имел свою цель, то и Андрей пришел в гостиницу, тоже надеясь, что дружба с приятелем начальника инспекции может пригодиться и ему.

— Ну что же. В кино так в кино. В вашем Доме культуры я еще не бывал… А все же интересно, как вы снова встретились с ними?

— Где-то в начале декабря в инспекцию пришла жалоба, что объявились какие-то браконьеры. Из письма получалось, что орудуют все те же Семеняка и Крутых. А они парни лихие — за два-три часа ночью берут триста — четыреста килограммов рыбы, всякой: и сазана, и сома, и осетра, а попорют, поранят — и того больше. Зимой, скажем, в низовье Днепра рыба на ямах стоит. Семеняка и Крутых хоть и не здешние, но с ними всегда кто-то из наших, которые хорошо знают места, где собирается рыба. Опускают фару на четыре-пять метров и, когда большая рыба вокруг света соберется, колют ее баграми.

Получили мы задание из Херсона от начальника и вместе с Козаком-Сирым выехали на лиман. Место, где самые свирепые браконьеры бьют рыбу, мы знали, у нас его называют «корыто»… Значит, приехали к маяку, в залив, побыли там часа два. Вдруг смотрим — из-под Станислава идут три лодки. В каждой по человеку. Все лодки на быстром ходу, рвутся вперед в направлении села Геройского, как раз туда, где есть зимовальные ямы. Мы с Сирым сразу поняли, что это за люди…

Уже начало смеркаться. Лиман стал свинцовый, и лодки сливались с водой и небом. Сначала думали пойти следом за браконьерами и подкрасться к ним, зайти с двух сторон. Однако, поразмыслив, отказались от этого плана, — подкрадываться нужно было на тихом ходу со скоростью три-четыре километра в час, почти как на веслах, иначе спугнешь и не задержишь. Лодки-то у них особые… Обычно моторы работают на семьдесят втором или семьдесят шестом бензине. Но эти варвары что-то в них переделывают и гоняют на девяносто третьем. На таком горючем ходит лодка быстрей, не догонишь. Правда, моторы свои они сжигают за два-три месяца, и потом продают за бесценок, покупают новые. Но не жалеют, затраты легко покрывают рыбой.

Поразмыслив, мы решили вернуться, взять еще две лодки с инспекторами или дружинниками. Так и сделали. Приехали на Красную хату, поужинали, посмотрели кинофильм, а около двенадцати двинулись назад, на «корыто». Понимали, что, пока ужинаем и развлекаемся, они там бьют рыбу, сердце у нас болело, но что поделаешь — должны были поймать на месте преступления, чтобы конфисковать, согласно закону, лодки, оштрафовать и отбить охоту лезть в зимовальные ямы. Да и весной, когда рыба пойдет на нерест, чтобы не совались на воду. Если не поймаешь на горячем, не будет достаточных доказательств, никакой суд тебя не поддержит, и выскользнут они из рук правосудия как угри.

Когда подъехали ближе к ямам, на воду уже лег туман. Я заглушил мотор, за мной — и остальные инспектора. В тумане ничего не видно было, только слышим, как разрывается лиман от грохота. Это они уже понабивали мешки рыбой и убегают. Браконьеры опытные и домой с рыбой, где их может ожидать засада, не поедут. Знал, что свезут добычу куда-нибудь в глухой уголок плавней, откуда и заберут позже.

Туман, конечно, помешал. Мы двинулись на шум моторов, проехали немного, остановились, а их лодки ревут уже где-то сзади. Снова гонимся. Словно по кругу ходим, не поймешь, где чей грохот, но все же выскакиваем прямо на них. Однако они дали газу и опять скрылись в тумане. Вполне могли удрать, но туман и их сбивал с толку. Наконец мне посчастливилось догнать одного. Чуть было не ушел. Крутит лодкой то туда, то сюда. Бросился наперерез ему. Ударил носом в мотор. Моя лодка на дыбы встала, его — воды черпанула. Чуть не перевернулись посередине лимана. Моторы заглохли. Гляжу: да это же Чайкун, который летом меня едва не убил. Кричу в сердцах: «Вот теперь я с тобой расквитаюсь!»

Коваль обратил внимание на то, как сжались при этом у Комышана губы. Но одновременно оценил искренность инспектора: эти свои слова он мог бы и опустить, учитывая то, какое подозрение висит над его головой.

— Вижу, сидит мокрый с головы до ног, тихий такой, как мышь. Говорю ему: «Я не такой, как ты, Петро. Мы с тобой рассчитываться будем совсем в другом месте, как по закону положено. А сейчас я тебя задерживаю как браконьера». Лодка у него была вся в крови. От поколотых рыбин. Рыбу он из лодки на ходу выбрасывал, полетел в воду даже аккумулятор. Но два мешка добычи все же не успел выбросить.

Тут подъехали наши, я зацепил его «казанку» и потащил на Красную хату, в инспекцию. Там составили протокол, оштрафовали, лодку и мотор конфисковали как транспортное средство незаконной ловли рыбы, сам я и сдал их на склад… После того с Чайкуном на воде не встречался…

— А компаньонов его тоже поймали?

— А как же! И Семеняку, и Крутых… Да что им сделаешь? Ну оштрафовали, лодки позабирали, так они новые купят, денег у них навалом. Как только пойдет рыба, снова где-нибудь появятся.

— Как вы думаете, Андрей Степанович, кто все-таки мог убить Чайкуна? — вдруг спросил Коваль.

Комышан вопреки ожиданиям очень спокойно реагировал на этот вопрос. Лишь пожал плечами: мол, кто его знает. Ни один мускул не шевельнулся на лице.

— Не его ли дружки из Сибири?

— И такое бывает. Браконьеры — народ жадный, ненасытный, гребут тысячи, а за копейку могут голову друг другу проломить, особенно когда дележ идет… Но Семеняку и Крутых вроде не подозревают… А вот меня милиция таскает. Конечно, я с Петром схватывался, уж больно много он нам насолил, да разве он один… Но я с ним по закону, по службе боролся… А так он мне ни к чему… Если всех браконьеров, с которыми воюем, начнем стрелять, нужно большую могилу копать… Да и как это человека убить?.. Одно дело — наказать, как того закон требует, но чтобы убивать… Нет, человеческая кровь — не рыбья, хоть и она тоже красная… — Комышан примолк и вдруг как-то грустно продолжил: — Вот мы воюем, воюем со всякими нарушителями… Поймаю какого-нибудь любителя с лишними крючками на спиннинге или с несколькими килограммами рыбы сверх положенного, оштрафую его, потом думаю: «Вот спасаем тонны рыбы от браконьеров… Но рыбы становится меньше и по другой причине… Изменяются к худшему природные условия, места нереста; бывает, напрочь исчезает целый биологический вид… Той рыбе, которая любит чистую воду, у нас уже непросто выжить…»

Коваль согласно кивнул.

— Я слышал, что и на брата вашего, Юрася, подозрение падает? — без всякого перехода спросил он.

— Да, — вздохнул Комышан, — Юрась в ту ночь был на воде. С моим ружьем…

Ковалю показалось, что Комышан слишком спокойно произнес эти слова. Спокойней и уверенней, нежели полагалось бы говорить в таком случае брату. Не подозревает ли он сам Юрася?..

Решил убедиться в справедливости своего впечатления.

— Он что, тоже браконьерничал в ту ночь?

— Да, — нисколько не колеблясь, кивнул Комышан. — Было дело. Его Козак-Сирый задержал… А я еще думал устроить инспектором…

— А вы разве в ту ночь не выезжали на дежурство?

— Нет. Козак-Сирый один дежурил.

— А вдруг Сирый… по случайности… — предположил Коваль и не договорил.

— Нет, — возразил Комышан. — Человек он решительный и ярый, но чтобы убить… нет… непохоже… Настоящий инспектор. Непримиримый до крайности. Бывает, до анекдота доходит. — Он снисходительно улыбнулся. — Тут с ним целая история. После случаев вооруженного нападения браконьеров начальник нашей бассейновой рыбинспекции запретил выезжать ночью поодиночке. Только парным патрулем или с дружинниками. Но Сирый частенько пренебрегает этим приказом… Все ловит и никак не может поймать какого-то заколдованного браконьера, который ставит сети на рыбу и ловушки на ондатру как раз той ночью, когда Козак-Сирый дома или дежурит в другом месте. Ну прямо с нечистой силой якшается, а как же иначе: всегда ему известно, когда и где будут патрулировать инспектора. А ведь Сирый знает всех потенциальных нарушителей в Лиманском и окружающих селах. Правда, несколько раз гонялся за ним в темноте, но не только не поймал, даже не догнал и не разглядел как следует… В прошлом году начальник инспекции предложил Сирому хорошую работу в Херсоне, но он отказался, потому что дал себе слово никуда не уезжать, пока не поймает своего врага… А я думаю, что никакого такого мифического браконьера, который водит за нос Сирого, на свете нет…

— Тогда остается только Юрась, — развел руками Коваль. — Вас, говорите, на воде тогда не было. Алиби… На Козака-Сирого и подумать нельзя… Жалко в таком случае вашего брата. А где вы сами тогда были? Дома?

Комышан настороженно посмотрел на Коваля.

— Вы допрашиваете как следователь, — попробовал улыбнуться Комышан. — Пусть милиция разбирается, Юрась или не Юрась.

— Какой из меня следователь, — возразил Коваль. — Просто интересно. А почему это чужаки выбрали из местных именно Чайкуна? Может, родственником приходился кому?

— Нет. Семеняка, правда, из Николаевщины, а Крутых — сибиряк. Петро Чайкун тоже когда-то в колонии был, за кражу сидел. Может, там и подружились. Вот мне он приходился родственником. Через Настю.

Комышан умолк и задумался. Взгляд его на миг остановился, и он словно отключился от разговора, от Коваля, гостиницы и всего на свете.

Дорого заплатил бы Дмитрий Иванович, если бы в это мгновение смог проникнуть в мысли Комышана. Коваль еще не решил, ориентировать ли Келеберду на этих браконьеров, дружков погибшего… Очевидно, не следует с ходу отбрасывать и эту версию. Ведь на ружье, из которого был убит Чайкун, есть отпечатки пальцев не только братьев Комышан и Козака-Сирого. Его переставляла на посту из одного угла в другой сторожиха Нюрка. Но есть и еще какие-то до сих пор не идентифицированные следы…

20

Со странным чувством заходил сегодня Дмитрий Иванович в светло-серое здание Управления внутренних дел, стоявшее на узенькой улице, напротив сквера. Раньше, когда приезжал для проверок и помощи уголовному розыску, он не обращал особенного внимания на здание, а теперь присматривался, словно впервые переступал его порог: скользнул взглядом по фасаду и уточнил для себя, что дом довольно модерный, не так давно построенный, что такой формы и размера окна вошли в моду лишь в последние годы.

Он прошел мимо дежурного старшины, предварительно показав новую красную книжечку внештатного инспектора министерства, которая давала право свободного входа в помещение управления. И это было тоже новое в его жизни, раньше он заходил сюда в сопровождении офицера, который встречал его на вокзале или аэродроме, и никаких удостоверений не требовалось; дежурный вытягивался, а он лишь отвечал на приветствие, поднося руку к фуражке, и, занятый своими мыслями, почти не замечал его.

Сейчас Коваль остро почувствовал, что бурная жизнь, которая кипит в этом доме, уже не касается его, потому что он гость, а не участник событий. И это было непривычно и больно.

Он быстро поднялся на третий этаж в знакомый кабинет Келеберды — спешил, потому что не хотел встречаться с другими сотрудниками управления. Запыхавшись и вытирая платочком шею, опустился в предложенное ему кресло.

— Ну и духотища! — пожаловался сразу, едва взглянув на озабоченное лицо майора.

Тот грустно кивнул в ответ, подумав при этом об атмосфере служебных страстей вокруг незавершенных уголовных дел.

Ковалю ни к чему было задавать банальные вопросы вроде «как дела, коллега?». Он хорошо знал, что такое рабочее напряжение. Келеберда тут же открыл сейф и положил на стол перед Ковалем серую папку дела. Чемодурова с наклеенной бумажкой:

«Начато…

Закончено…»

От этой папки с порыжевшей от времени наклейкой повеяло чем-то очень близким и даже родным. Графа «Закончено» была не заполнена.

— Сегодня пришла, — кивнул на папку Келеберда. — Едва вырвали в Киеве. Все «почему» да «зачем».

— Говорил же вам, что я телепат, — пошутил Коваль. — Знал, когда приехать. А то, что не хотели присылать, понимаю. Дело повисло у них на шее.

Келеберда горько усмехнулся. Он уже не верил, что Дмитрий Иванович сможет помочь в розыске убийцы Чайкуна. А начальство тем временем торопило, напоминая о закончившихся сроках. То, что Коваль заинтересовался незавершенным делом об убийстве на Днестре и другими схожими историями из архива управления, свидетельствовало, по мнению Келеберды, что он отходит от розысков убийцы Чайкуна.

— Читайте, Дмитрий Иванович, — без всякого энтузиазма сказал майор, — а я к начальству. На ковер зовет. — Он вздохнул и, взяв со стола бумаги, вышел из кабинета.

Коваль принялся листать знакомые странички с наклеенными фотографиями места убийства, трупа застреленного мужчины, протоколы допроса свидетелей. Часть их была написана его рукой. Эти записи он знал почти на память. Но тянуло еще раз вчитаться в происшествие на Днестре, в чем-то схожее с историей убийства Чайкуна в днепровских плавнях. Вдруг что-то упустил. Может, взглянув по-новому на прошлое трагическое событие, найдет ключ и к сегодняшней трагедии. Есть много общего: ружье — как орудие преступления, глухие плавни — как место событий, отсутствие видимых мотивов преступления. И главное то, что убийца и там, и тут словно сквозь землю проваливается. Как говорится, прячет концы в воду. На Днестре, правда, нашли на дне пролива ружье Чемодурова, а тут оружие, из которого убили человека, спокойненько стояло в помещении рыбинспекции. А ружье Чайкуна в воде найдено.

Коваль листал дело. Дошел до страничек, озаглавленных «Обстоятельства события».

«17 октября около 14.00 в камышах в районе отделения совхоза «Днестровский» в лодке типа «южанка» обнаружен труп гражданина Гуцу Михайла — водолаза спасательной станции — с огнестрельной раной в голове и обезображенным картечью лицом…»

«…Обстоятельства преступления и осмотр трупа дают основание выдвинуть по делу следующие версии о мотивах убийства и личностях, совершивших правонарушение:

а) убийство произошло с целью мести, во время ссоры;

б) с целью ограбления;

в) в момент неправомочных действий потерпевшего (выбирание рыбы из чужих сетей, кражи ондатры из ловушек и т. п.).

Убить могли:

а) браконьеры;

б) рыбаки и охотники;

в) рыболовные и охотничьи инспектора.

С целью проверки выдвинутых версий необходимо осуществить такие оперативно-розыскные меры…»

Дмитрия Ивановича интересовало прежде всего то, куда делся после преступления предполагаемый убийца Чемодуров? На это он обращал внимание, когда работал над делом. И теперь, раздумывая в Лиманском об убийстве Петра Чайкуна, почувствовал необходимость еще раз перечитать протокол допроса свидетеля Адаменко, который последним видел преступника. Нашел нужную страницу и углубился в чтение. Не услышал, как вернулся Келеберда. Только когда майор заговорил по телефону, поднял на миг на него задумчивый взгляд и снова уставился в пожелтевшие странички. Адаменко свидетельствовал: «…Пятнадцатого октября в три часа дня, по дороге в магазин за хлебом, я встретил Марусяка. Он предложил мне поехать ловить ондатру. Я сначала не хотел, но он сказал, что я ничего делать не буду, только за компанию побуду.

Мы возвратились домой. Я оделся и пришел к Марусяку. Он взял мотор, и мы спустились к лодке. Дорогой я спросил: «А чем будем ловить?» Он ответил коротко: «Не беспокойся, все уже готово».

Потом установил мотор, мы сели в лодку и поехали вниз по направлению залива. Когда пересекли рукав Днестра, то шли вдоль берега. Скоро подъехали к камышам, но ловить ничего не стали, а двинулись дальше, в глухие плавни. Навстречу нам попалась какая-то рыбацкая лодка. На речке было еще несколько лодок: рыбаки там, может, сети ставили, может, выбирали, не знаю, было далековато, не очень видно. Но и тут мы с Марусяком ничего не делали. Он сказал, что рыбаки могут подумать, будто мы хотим потрясти их сети, и мы снова поехали дальше. Возле островка нам встретилась еще одна лодка, она кружила в протоках между камышами. Видать, хозяин не желал при нас показывать свое уловное место. На хозяина лодки я не обратил внимания, он сидел к нам боком. Был он в новой черной телогрейке, и на голове у него торчала меховая шапка.

Мы пристали к камышам. Пробрались на сухой холм, перенесли сети и ловушки на более глухую сторону, и Марусяк установил их там. Потом он двинулся к лодке, я за ним. В это время на берег пролива вышли два милиционера. Марусяк крикнул: «Милиция!» — и бросился наутек. Побежал и я, но в другую сторону, через поросший ивняком холм, и спрятался в камышах.

Прошел, может, час. Было тихо, но очень сыро и холодно, я скоро замерз, не выдержал и снова выбрался на сушу. Ни Марусяка, ни милиции нигде не было видно. Я слышал, как он заводил мотор, — наверное, и милиционеры поехали с ним.

По осени солнце садится быстро. Больше в зарослях сидеть было невмоготу. И тут снова увидел ту же лодку, которая раньше кружила в протоках. Теперь она стояла на месте, и хозяин ее вытряхивал из верши рыбу. К нему приближалась еще одна моторка.

Я вышел на открытое место и помахал рукой, чтобы меня заметили и забрали из камышей. Браконьерам, видать, было не до меня. Еще издали человек, который приближался, кричал другому, чтобы тот не двигался с места. Но мужик в телогрейке быстро завел мотор и стал удаляться. Преследователь выстрелил вверх. Тогда убегавший тоже схватил ружье и выстрелил в воздух. И тут лодку его повернуло и кинуло в камыши. Преследователь подплыл ближе. Это был высокий белокурый парень лет двадцати пяти, в спортивной шапочке и кожушке. Он приблизился к лодке на пять — семь метров и, наставив ружье на человека в телогрейке, стал что-то кричать ему. Слов я не слышал, но хорошо видел этих людей, потому что они находились напротив того места, где я прятался. И в страхе наблюдал, что будет дальше.

Человек в телогрейке и с двустволкой в руках внезапно выстрелил в белокурого. Но то ли торопился, то ли лодка качнулась — промахнулся. Я даже слышал, как дробь зашипела в воде прямо возле меня. Он стал лихорадочно перезаряжать ружье. В это время белокурый спокойно прицелился и разрядил оба ствола ему в лицо. Тот зашатался и свалился в лодку.

Я весь дрожал от страха. Если белокурый видел, как я махал рукой, то убьет, чтобы избавиться от свидетеля. С испугу я упал на землю и пополз в обход холма. Потом услышал, как убийца завел мотор и отъехал. Шел он тихо, — наверно, боялся привлечь к себе внимание, — а потом рванул во всю мочь и скрылся где-то на Днестре.

Меня он, конечно, не заметил, но я все равно еще целый час прятался в камышах, боялся нос высунуть. Блуждал по пойме, среди бесчисленных рукавов, которые здесь создает река, то выходил на сушу, то снова брел по колено в тине. Не представлял, куда идти, как выбраться на дорогу. Сколько бродил, не знаю; в часы попала вода, и они остановились. Уже стемнело, я выбился из сил и решил дожидаться рассвета.

Это была страшная ночь. Как я выжил, сам не знаю. С первым рассветом снова потащился от островка к островку. Когда поднялось солнце, я увидел вдалеке за проливом хаты и дорогу, по которой пробежала похожая на «скорую помощь» машина. Из последних сил стал выбираться из камышей.

…Водитель самосвала, который затормозил возле меня, потому что я свалился у дороги, сначала подумал, что я пьяный. Но когда пригляделся, в каком я состоянии, только ахнул и помог залезть в кабину…

Марусяка я встретил дня через два, он сказал, что его вызывали в милицию…»

Коваль оторвался от протокола. Ничего нового он для себя не нашел. Подробности того, как Адаменко пролежал два дня в больнице, его не интересовали. Это сотрудники Беляевского уголовного розыска, допросив Марусяка, вышли на Адаменко. Но больше про убийцу Михайла Гуцу тот ничего не знал. Видел этого белокурого парня впервые и с перепугу как следует не запомнил его. Еле-еле помог составить словесный портрет подозреваемого.

То обстоятельство, что из Беляевки бесследно исчез Чемодуров, по некоторым данным похожий на убийцу, дало основание подозревать его в совершении преступления и объявить всесоюзный розыск…

Коваль вдруг поймал себя на мысли, что думает о каком-то Лапореле, который тоже представлялся ему высоким и белокурым парнем.

«Лапорела, Лапорела, Лапорела… — как лейтмотив какой-то песенки закрутилось в голове. — Чего он прилип, этот Лапорела!.. И откуда у человека такое странное прозвище?..»

Вспомнил пушкинского «Каменного гостя», шельму и проныру Лепорелло. Что-то похожее было у Стефана Цвейга (теперь у Дмитрия Ивановича появилось время на книжки). Кажется, даже название рассказа — «Лепорелла». Но у Цвейга там была женщина. Почему же такое прозвище приклеилось к мужчине, да еще в глухих херсонских песках? И кто это сделал?

Коваль перелистал еще несколько страниц. А вот и фото подозреваемого, на которого объявлен розыск, — Валентина Ивановича Чемодурова. Полковник смотрел на приобщенную к розыскному делу маленькую паспортную фотографию из милицейского архива, всматривался в изображенного на ней парня с обычным, без особых примет, невыразительным лицом и снова подумал о Лапореле. Пожалел, что, когда был на Красной хате, не попросил инспекторов переправить его на левый берег лимана, где в своей сторожке на бахче пребывал этот странный человек… Но тогда он еще не интересовался Лапорелой и не мог предвидеть, что тот когда-нибудь понадобится ему.

Коваль еще какое-то время листал дело, будто что-то забыл там, и не мог вспомнить, что именно, и поэтому перебрасывал страницы то в одну, то в другую сторону.

Он еще раз прочел выводы баллистической экспертизы, которая свидетельствовала, что Гуцу был убит выстрелом из ружья двенадцатого калибра, и подумал, что это ничего не дает. Петро Чайкун погиб от картечи другого ружья такого же калибра.

Дмитрий Иванович продолжал задумчиво листать страницы. Лапорела не давал ему покоя. Хотя знал, что в деле нет дактилограммы Чемодурова, он все же словно бы надеялся обнаружить ее. Но чудес на свете не бывает, и снова Коваль, к своему огорчению, в этом убедился. Да и откуда было взяться отпечаткам пальцев Чемодурова!

Он закрыл папку, связал тесемки. Келеберды, который то заходил в кабинет, то выходил, звонил и тоже копался в каких-то бумагах, на месте не было. Посмотрел на часы. Без десяти час. Сейчас начнется обеденный перерыв. Коваль вспомнил, что даже не завтракал, хотя за время своего вынужденного безделья уже привык к определенному режиму.

Дверь в кабинет мягко открылась. Вошел Келеберда и вопросительно посмотрел на Дмитрия Ивановича.

— Все, — Коваль пододвинул папку ближе к краю стола. — Спасибо, Леонид Семенович, больше не понадобится.

В глазах майора появилось удивление.

— Новое прочтение, — улыбнулся Дмитрий Иванович, поднялся, размял занемевшие ноги. — Новые мысли, новые думы. Как говорят в юриспруденции, «по новым обстоятельствам, которые открылись…». Хочу, Леонид Семенович, поехать в Гопри, а оттуда на бахчу к Лапореле, взглянуть на него… Допускаю, что это не Чемодуров, но чего на свете не бывает… Проверить нелишне.

— Дмитрий Иванович, — неторопливо начал майор, — это не так сложно, съездим завтра или послезавтра. Хотя, думаю, этот Лапорела к делу Чайкуна отношения не имеет. Как у него могло оказаться ружье Комышана? Абсолютно исключено…

Коваль подумал: «Можно бы и сегодня поехать. Но, видно, у майора в городе что-то неотложное».

— И дался вам этот Чемодуров, — негромко продолжал Келеберда. — Я понимаю, — снисходительно добавил он, — что, пока не поймали, сердце не успокоится… Но, знаете, Дмитрий Иванович, всех преступников вы не переловите, — пошутил майор. — Нужно и преемникам нашим работы оставить.

Коваль ничего не ответил и, пока Келеберда клал папку в сейф, только барабанил слегка пальцами по столу. Сейчас майор уже мог шутить с грозным некогда Ковалем, раньше он бы на такое не отважился…

21

В дверь осторожно постучали. Конечно, Даниловна. На подносе, который она несла, стояли тарелки с яичницей и жареной рыбой — неизменные блюда, которые, честно говоря, уже поднадоели Дмитрию Ивановичу.

— Пожалуйста… Может, конечно, и приелось что, — будто угадав мысли Коваля, вздохнула Даниловна, ставя поднос на стол. — С кладовщицей нашей просто беда. Говорю, и мясо выписано, и овощи, а она все свое: нет и нет. А я вижу, что есть… — Даниловна следила за реакцией Коваля: может, согласится поговорить с директором совхоза. Не найдя поддержки, замолчала.

— Зачем беспокоитесь? — заметил Коваль. — Я бы и сам зашел на кухню. Там и поужинал бы.

— Ну, нет, — возразила Даниловна. — Принести нетрудно. Было бы что нести.

Расставив тарелки, она быстро побежала за чаем.

Есть не хотелось. Коваль поднялся и вышел на балкон. Небо над лиманом уже потемнело, наступал тот тихий час, когда последние отблески солнца еще не давали опуститься темной вечерней дымке. Вот-вот должны были высыпать звезды. Дмитрий Иванович, подняв голову, высматривал их.

Даниловна принесла чайник и, заглянув через балконную дверь на улицу, вдруг засмеялась.

— Ваша любовь уже пришла.

— Какая любовь?

— Да Валька же, — ответила Даниловна. — Ишь ты, свиданькаться идет, а все равно в платки свои кутается…

Медсестра действительно сидела на бревнах — с той стороны, где она постоянно занимала место, подальше от Дмитрия Ивановича. Раньше сюда приходила, прихрамывая и опираясь на костыли, и Лиза. Иногда ее сопровождал Юрась. Теперь Лиза больше не приходит, и на бревнах посиживали только двое: он, полковник в отставке, и медсестра Валентина.

Дмитрия Ивановича давно интересовало, чего, собственно, медсестра бегает сюда. Могла бы отдохнуть, подышать свежим воздухом и возле своей хаты, на берегу. Ходила бы лучше в кино или в клуб, где собирается молодежь на танцы. Впрочем, похожая на длинноногую птицу, с резкими неуклюжими движениями и развалистой походкой, свойственной местным рыбакам, всегда закутанная, только нос торчит, Валентина вряд ли нашла бы себе — и Коваль это понимал — подходящего кавалера. Ее одиночество вынужденное. Но почему она выбрала именно эти бревна?

А почему он сам ходит сюда? Ему близко, бревна возле гостиницы. Где бы он мог посидеть еще на свежем воздухе? Разве что на балконе. Но что ее тянет сюда? Это было загадочно. А поскольку Коваль любил разгадывать загадки, то тайком следил за своей соседкой. Она ничем себя не проявляла: сидела тихо, и даже когда Коваль однажды спросил ее, который час, ничего не ответила. Словно немая или глухая. Иногда, посидев полчаса или того меньше, вдруг срывалась с места и быстро шла вниз. Другой раз сидела дольше.

— Странный она человек! — вызывая на откровенность Даниловну, сказал Коваль. — Сидит целый вечер словно сыч.

— А вы попробуйте разговорить ее, — молодо блеснула глазами Даниловна. — Учить вас нужно! — Ковалю послышались в ее голосе нотки обиды.

«С чего бы это?» — подумал он.

— Да нет, учить не нужно! Но разве с ней поговоришь? Всегда сердитая или грустная. Может, больная? И чего бегает сюда, на бревна?

— Звезды считать, — ответила Даниловна. — Все же гостиница, смотришь, кто-нибудь и подсядет… А может, она вас поджидает.

— Ну, нет, — покачал он головой. — Она девушка молодая, зачем ей такой дед, как я. К вам сюда всякие люди приезжают. Больше молодые.

— Приезжают, а как же. Вот недавно механики были, ремонтировали машины… А вы разве старый?! Грех такое на себя наговаривать. — Даниловна игриво улыбнулась, и Коваль вдруг подумал, что и она еще не старуха.

— Долго жили тут механики?

— Недели две. Позавчера уехали.

«А не могли механики быть причастными к трагедии в Лиманском?»

— Валентина раньше тоже на бревна бегала? — вернулся к своему Коваль.

— Она всегда сюда бегает. Придет вечерком, посидит, посидит, потом вдруг сорвется — и нет ее… Кто знает, чего хочет, кого ищет.

— Молодые механики не заигрывали с ней?

— Один попробовал было подкатиться, но она так гаркнула на него! Крестился и открещивался после.

— А может, она стихи сочиняет, — пошутил Коваль, — о привольном лимане, где луна выстилает золотую дорожку… А когда строки сложатся, то бежит домой, чтобы записать. Такое бывает…

— Стихи… — прыснула Даниловна. — Какие там, к черту, стихи! Даже своей работы толком не знает. Перевязать палец не умеет… Да вы ешьте, остынет! — забеспокоилась Даниловна. — И чай пейте. Не торопитесь, она еще посидит.

— Да, да, — закивал Коваль, оторвавшись от какой-то захватившей его мысли. — Ужинать так ужинать!.. Кстати, хлопцы те, механики, ночью на лиман не ходили?

Мысль эта еще не имела точных очертаний, она будто расплывалась, таяла.

— Куда им! Возвращались с поля такие уставшие, с трудом ужинали… Может, вам еще чего-нибудь принести? Картошки хотите?

— Нет, нет. Вы лучше посидите… Поужинаем вместе.

— Спасибо, я уже сытая.

— Тогда просто так посидите… Поговорим.

— Это можно. Только сбегаю на кухню, у меня там плита…

Минут через десять, когда Дмитрий Иванович поужинал, Даниловна снова постучалась в дверь. Коваль заметил происшедшую перемену: припудрилась, подкрасила губы. «И вправду, когда-то красивая была», — подумал он.

Даниловна быстро и как-то весело собрала посуду, унесла ее.

Коваль включил в комнате верхний свет — темнота на дворе от этого еще больше погустела. Уселся в кресло. Даниловна пришла и послушно опустилась на диван. В гостинице, кроме них, сейчас никого не было, и такими вечерами каждый из них был одинок и нуждался в человеческом общении.

— У меня дочь живет в Киеве. В политехническом учится, — просто сказала Даниловна.

— О! — похвально откликнулся Коваль. — На каком курсе?

— Уже на пятом…

— А живет где?

— В общежитии… Скоро закончит, — мечтательно добавила она. — Может, в Киеве останется, учится на одни пятерки.

Коваль еще раз одобрительно кивнул.

— Глядишь, когда-нибудь и меня к себе заберет…

Мелькнула мысль: уж не потому ли Даниловна в свободное время прихорашивалась «под городскую», одевалась по моде, которую высматривала на экране телевизора или в кино, и делала себе причудливые прически.

— Я вас не задерживаю? — вдруг спросила Даниловна. — Вы собирались погулять, — намекая на вечерние посиделки Коваля, кивнула она в сторону балкона.

— Да нет, — улыбнулся Коваль. — Мне интереснее с вами. Расскажите лучше о себе…

Из своей практики Дмитрий Иванович знал, что работники гостиниц, ресторанов, базаров, соприкасаясь со множеством людей, являются хорошими психологами, замечают незначительные для другого глаза детали и могут рассказать много интересного. Кто знает, вдруг Даниловна случайно даст ему зацепку.

Ободренная вниманием этого симпатичного, совсем еще не старого жильца, о котором приказал заботиться сам директор совхоза, Даниловна разговорилась.

Попала в Лиманское — привлекло ее сюда море, тепло и, не в последнюю очередь, красивое название, — устроилась в «Сельхозтехнику». Специальности не имела. Закончила курсы дезинфекторов. Опрыскивала виноградники, работала в поле. Была молодая, сильная, хотелось приобрести хорошие вещи, трудилась за двоих, хоть работа и была вредной для здоровья. Потом вышла замуж за местного парня. Построили хату, родилась дочка; казалось, жизнь улыбнулась ей. Но вскоре муж начал пить, и они разошлись. Ей с дочкой присудили полхаты. Но жить в ней уже не смогла, продала свою половину и купила старенькую мазанку на берегу, под самым обрывом. Немного подремонтировала и поселилась там.

Работать с химикатами становилось все трудней, и по совету врачей пришлось уйти из «Сельхозтехники». Совхоз в это время построил гостиницу, вот она и устроилась здесь. Дочка закончила школу, поехала учиться в Киев…

— Почему замуж не выходите? — спросил Коваль.

Даниловна вздохнула:

— За пьянчужку не хочу. Намучилась с одним, сыта по горло. А порядочных, да чтобы свободных, в Лиманском нет. Что и говорить, немолодая уже. Мне бы к паре мужчина, — она бросила быстрый взгляд на Коваля, — ваших приблизительно лет… А таких свободных не бывает, разве что вдовец. А если парубок вечный, то он или алкоголик, или еще какое-нибудь несчастье… Да и такого, сказать по правде, здесь не сыщешь. Жила бы в большом городе, может, кто и встретился бы, а в селе… — Она безнадежно махнула рукой. — Вот пусть Лиля закончит, глядишь, и переберусь отсюда, — сказала Даниловна, и Коваль понял, что это ее самая большая надежда.

Постепенно всей душой прикипела к гостинице, потому что эта работа не только кормила ее, но и давала возможность знакомиться с новыми людьми, заботиться о них, даже позволяла пококетничать с теми, у кого в паспорте не было запрещающего штампа… Работала добросовестно: чистила, мыла, стирала, куховарила, — все здесь и впрямь блестело. Когда директор совхоза принимал гостей, она устраивала прием, как настоящая хозяйка.

В свою хатку под обрывом не особо спешила. Если бы не поросята и кролики, которые содержались на маленьком дворике, — грех не кормить, когда столько отходов на кухне! — неделями бы не заглядывала туда. А сейчас приходилось ежедневно бегать вниз, утром и вечером, с полными ведрами. Хата ее прижималась задней стеной к глинистому обрыву, окнами смотрела на пляж, который был под боком, и это привлекало дачников. Даниловна сдавала свой домик на все лето и осень, сейчас там жила Лиза…

Коваль слушал рассказ, и ему становилось жаль Даниловну. О чем мечтает эта расторопная, игривая, светлоглазая женщина? О друге в жизни, о семейном уюте — для создания его, не пожалела бы сил. Поглядывая на Даниловну, которая под конец своей исповеди и сама растрогалась, он вспомнил жену. Появилась странная мысль: хорошо, что его Ружена не знает такого одиночества; он рад, что создал ей семью, и жена должна быть за это благодарна… Мысль была необычной, и Дмитрий Иванович рассердился на себя: почему это жена должна быть… благодарна, а почему не он? Ружена также может ждать благодарности за то, что обогатила ему жизнь! Какой мужской эгоизм! И как могло такое прийти в голову?! Когда люди любят друг друга, они не подсчитывают чувств.

Ему вдруг захотелось увидеть жену. Но она была далеко, он даже точно не знал, где именно. В Закарпатье… Мукачево, Свалява, Межгорье, озеро Синевир… Где-то на склонах Карпат. Сейчас там тоже вечер. Солнце в горах садится быстро, и на небо уже высыпали те же, что и здесь, над лиманом, звезды.

Вспомнил, как пять лет назад звонил ей из Мукачева: «Моя журавка!..» Дочка Наталка иронизировала: «Влюбился, Дик!» Какие это были счастливые времена, насыщенные работой, новыми чувствами! Дни летели быстро, и нужно было успевать за всем: он падал с ног от усталости, но это была настоящая жизнь…

Перед глазами Дмитрия Ивановича зримо встала небольшая гостиница в Мукачеве, где он останавливался с Наталкой, буфетчица Роза и цыган Маркел Казанок, «Нириапус» — пародия Наталки на детективы, его закарпатские коллеги, капитан Вегер, майоры Романюк и Бублейников, с которыми часто скрещивал копья, а теперь вспоминает с теплотой. А главное, неожиданная встреча с фронтовым побратимом полковником погранвойск Антоновым. Казалось, все еще слышит укоризненный голос его жены, которая, узнав, что Коваль холост, сказала: «Мужчина не должен быть один…» Теперь он не один, но почему-то все складывается не так, как думалось. Вот и он не поехал с Руженой. Как-то все изменилось быстро и неожиданно. Дочка Наталка отдалилась, замкнулась, и он уже толком не знает, чем живет его некогда милая «щучка», о чем мечтает, кто с ней рядом. Прибежит порой, чмокнет в щеку: «Здравствуй, Дик! Как дела? Чувствуешь себя как?» — и, не дослушав ответ, снова исчезает. Ружена дружит с ней, но дружба у них какая-то вымученная: жена опекает Наталку ради него, а дочь поддерживает добрые отношения с мачехой словно в благодарность за ее заботу об отце. Выходит, что обе стараются для него, а он вот такой неблагодарный…

Мысли Коваля снова перекинулись в Закарпатье. Интересно, где сейчас геологическая партия Ружены: в селе или в горах, в палатках? Сейчас и в горах тепло и хорошо. Осень там — наилучшая пора: в долинах собирают хлеб, и золотом играет стерня, краснеют сочные плоды на деревьях, а на виноградных лозах свисают тяжелые гроздья. Тучи не клубятся над вершинами, и солнце беспрепятственно ласкает землю.

Дмитрий Иванович смотрел на Даниловну и не видел ее. Будто сидел на корточках возле костра вместе с Руженой, подбрасывал хворост под казанок на треноге, и отблеск пламени играл на милом родном лице… Впрочем, это не он сидит в этот миг со своей Руженой возле костра и любуется вечерними горами. Кто-то другой, коллеги из геологической партии видят ее, слышат ее голос, советуются с ней. Он тоже мог бы поехать, но в какой роли: муж геолога или муж начальника геологической партии? И это он, Коваль, о котором в Закарпатье легенды ходят, где помнят как он разоблачил на Латорице бывшего жандарма, кровавого Карла Локкера! Дмитрий Иванович вдруг ужаснулся мысли, что, копаясь здесь, в Лиманском, в своих чувствах, он все эти дни вовсе не скучал по жене, и она тоже не прислала, как обещала, своего адреса…

Даниловна, заметив, что Коваль не слушает ее, замолчала.

— Так я пойду. Извините, насказала тут всякого, — жалостно произнесла она. — Только и облегчишь душу, когда встретишь хорошего человека…

— Что вы! — возразил Коваль. — Мне очень приятно с вами. Кстати, как ваше имя, а то неудобно — все «Даниловна», «Даниловна»…

— Марина, — тихо произнесла Даниловна и почему-то покраснела так, что заметно стало даже при электрическом свете. — Марина! — твердо повторила она, и Коваль понял, что по паспорту она Мария, а Марина — это от лукавого. — Но я уже привыкла к «Даниловне»… Может, вам еще чего-нибудь? Забыла арбуз принести…

— На ночь опасно, — пошутил Коваль, — на завтрак разве… — Он повернулся к балкону и взглянул сквозь открытую дверь на небо, которое уже усеялось звездами, на светлячки сигнальных огней на далеких фелюгах в лимане, на бревна перед гостиницей, на которых до сих пор сидела медсестра.

— И что в ней, в этой Вальке, чем приваживает людей? — недоумевала Даниловна, заметив, куда смотрит Дмитрий Иванович. — Взять ту же Нюрку — сторожиху из инспекции. Когда-то мы с ней дружили, а как приехала эта приблуда и поселилась у нее, словно подменили человека. Все обхаживает Вальку, угождает, как болячке… Людей избегают, только вдвоем и ходят… Какая-то подозрительная у них дружба, со скандалами и ревностью. Нюрка сердится, когда Валька берется кому-то лифчик пошить или еще что-то сделать. А иногда чуть ли не целуются… Противно смотреть. Я же по соседству, вижу, как они окна завешивают…

— Ого! — удивился Коваль. — В жизни, правда, всякое бывает. — Ему вспомнилось, как Нюрка окрысилась на деда Махтея за свою квартирантку, когда тот пошутил, что, мол, ездила к хахалю, подралась с ним и весло обломала.

Весло это почему-то запомнилось Ковалю. Когда прогуливался по берегу, он не раз заглядывал в причаленные лодки. Примечал, что деревянные правилки встречаются редко, больше легонькие металлические. Но что ему эти весла? Не понимал своего любопытства и все же не мог отделаться от него.

— Пойду подышу воздухом…

— Вижу, что и вы без Вальки не можете. — Даниловна старалась улыбнуться, но улыбка получилась кислая.

— Ах ты, Валя, Валя, Валентина, — в тон хозяйке гостиницы пошутил Коваль. — Приворожила нашего брата.

И вдруг, уже без всяких шуток, почувствовал, что его и в самом деле чем-то заинтересовала медсестра, хотя была ему крайне неприятной: при встрече с ней Дмитрий Иванович чувствовал какое-то странное беспокойство. И в то же время казалось, что она ему нужна. Словно должна была рассказать что-то очень важное.

— Может, мы вместе с вами посидим на бревнах? — неожиданно предложил Дмитрий Иванович. — Не то и в самом деле прилепят Валю, скажут, только с ней и гуляю по вечерам… А так…

Даниловна поняла, что это было сказано для видимости.

— А так, — подхватила она, — и про нас пойдет сплетня. — Глаза ее заискрились, надеялась, что он попросит настойчивее.

— Да мы и сплетню выдержим, — засмеялся Коваль, но приглашения не повторил.

Даниловна поднялась.

— Некогда мне рассиживаться! — буркнула она уже в дверях. — Работы полные руки.

Коваль надел спортивную куртку и вышел во двор.

Сидя на бревнах, наслаждаясь чистым, наплывавшим с лимана воздухом, Коваль однако все время пребывал в напряжении. Уходили дни, а он ни на шаг не приближался к разгадке убийства Чайкуна. Вот и сегодня просидел целый вечер с Даниловной, выслушал ее жизнь, которая вовсе не касалась того, что интересовало его. Успокаивал себя тем, что в работе настоящего детектива куда меньше сногсшибательных приключений, чем в фильмах и романах. Приключении меньше, но больше ожидания, наблюдений и аналитических выводов.

Итак, терпение и снова терпение. И тогда все то, что сегодня как будто не очень важно, существенно, даже излишне для розыска убийцы, — все эти разговоры на посторонние темы с жителями Лиманского, с «дикарями» дачниками, инспекторами, рыбаками колхоза, с Самченко и Даниловной, изучение жизни людей на заброшенной в плавнях Красной хате или на бахче в Гопри, — вдруг по-новому сгруппируется, высветится, он все поймет и увидит саму истину…

22

Коваль проснулся среди ночи. То ли что-то примерещилось ему, то ли выработанная годами настороженность заставила очнуться, но только сон отлетел.

Прислушался. Где-то внизу скреблась мышка. Как быстро они селятся в новых зданиях! За раскрытой настежь дверью балкона мягко дышал лиман. Очень далеко, едва слышно даже среди ночной тишины стрекотала моторка: видимо, рыбинспектор.

Но почему он все же проснулся? Старался припомнить. Сон был путаный и в памяти не задержался. Такое бывает часто. И вдруг вспомнил: он бежал по берегу мимо домика рыбинспекции. За кем-то гнался. Но куда бежал и кого ловил, припомнить не мог. Может, браконьеров? Ведь чуть было сам не стал рыбинспектором. Осталось ощущение: бежал изо всех сил, задыхаясь, захлебываясь воздухом, горько переживая, что не в состоянии догнать кого-то, взять что-то очень нужное, все время выскальзывающее из рук. Усилием воли, шаг за шагом восстанавливал сон — даже прилег на подушку, закрыл глаза, стараясь связать прерванную пробуждением ленту событий. Начал вспоминать, о чем же думал, укладываясь спать.

Ничего не получалось. В ночной тишине все представало контрастнее, но одновременно и зыбче, как отражение в сколыхнутой воде. Коваль поднялся, сел на кровати.

Впрочем, ему снился не какой-то химерный, а совершенно реальный домик рыбинспекции. Почему именно он, это понятно — ведь все время в мыслях была случившаяся здесь трагедия, связанные с ней картины: труп Чайкуна, лиман, берег и все, что на берегу, — пляж с хилыми деревцами, кладовая и причал рыбколхоза, домик инспекции… Но за кем он гнался?

И вдруг все вспомнил.

Снился ему бедный искатель кладов Легран из рассказа Эдгара По «Золотой жук». Коваль удивленно покачал головой. Какая чепуха! Рассказами этого писателя он, правда, увлекался давно, еще до работы в милиции, однако с тех пор реальные трагедии и преступления, с которыми приходилось сталкиваться, целиком заслонили литературные страсти художественных произведений.

И все же… Ему снилось, что под вечер на берегу он преследовал золотого жука, который ожил и сбежал от Леграна. Когда поймал, то оказалось, что это вовсе де золотой жук, а тарантул, к тому же черный, — наверное, всплыли из глубины памяти картины детства, когда он с ребятами заливал норки пауков водой или спускал туда на нитке шарик воска: тарантул непременно хватал его и оказывался на поверхности…

Сон уже совсем отошел. Мозг был в напряжении. Да, да, он видел во сне, что поймал черного тарантула, который в вечерних лучах солнца тоже золотился, подобно жуку Леграна. Он принес его к гостинице, сел на бревна и попробовал, как в рассказе Эдгара По, держа тарантула на нитке перед глазами, провести воображаемую прямую линию вниз, до берега. Но у него ничего толком не получалось. У Леграна опущенный на шнурке с дерева через глазную впадину черепа золотой жук показал место, где пираты закопали клад. У Коваля тарантул, качаясь на нитке, дрыгал лапками и только заслонял берег. Но для чего ему этот берег: полоска песка, задворки да крыши нескольких домишек…

На берегу возле Лиманского пираты не закапывали сундуков с золотом и бриллиантами, он не искатель кладов, и на беса ему какие-то линии, когда днем отсюда и так весь берег как на ладони!..

Коваль посмотрел на высокий прямоугольник двери, который вырисовывался на фоне неба. Поднялся и направился на балкон. Звездная ночь спокойно дышала. Свежий ветерок с лимана легко забирался под пижаму. Коваль вглядывался в берег и ничего не видел, все пряталось в густой тени обрыва, даже свет звезд не пробивался под крутые склоны. В немногих хатках, что были расположены внизу, — ни одного огонька, люди спали.

Дмитрий Иванович посмотрел на часы. Зеленые фосфорические стрелочки показывали «три». До рассвета далеко. Вздохнул — должен был подчиниться обстоятельствам, решив удовлетворить свое любопытство днем.

Лег, накрылся одеялом и снова попытался заснуть. Сон не приходил, мозг продолжал бодрствовать.

…Едва забрезжило, как Дмитрий Иванович вскочил с кровати, оделся и вышел во двор.

Было удивительно тихо. Утро рождалось несмело, все вокруг было наполнено ровным призрачным светом, воздух холодный, промозглый; не верилось, что когда-нибудь он станет прозрачным, вспыхнет яркими лучами.

В лимане, как всегда, стояли фелюги, сейчас серые, словно прикованные навсегда к неподвижной тяжелой воде. Где-то в селе прогромыхала машина.

Коваль поежился. Ему не терпелось пойти на бревна, хотя под рукой не было ни золотого жука, ни даже черного тарантула, ни черепа, сквозь глазницу которого он мог бы, подобно слуге Леграна, опустить отвес и провести воображаемую линию…

«Куда? — подумал Дмитрий Иванович, когда приблизился к бревнам. — И зачем?!»

Вытертые постояльцами гостиницы бревна были влажные от росы и холодные, и Коваль возвратился в свою комнату.

* * *

Дмитрий Иванович не был поэтом, но когда сидел по вечерам над лиманом и наблюдал, как отражаются звезды в темной воде, его охватывало чувство тихой приподнятости, внутренней умиротворенности, будто все на свете уже сделано, все устроилось, сложилось так, как нужно людям, и нет больше ни зла, ни преступления, ни горя и слез. Когда работал, некогда было восхищаться красотой природы; разве что, вырвавшись на рыбалку, любовался водой, лесом, лугами, задумывался и забывался, словно вновь оказывался в щемящем детстве, возвращался в тот юный мир, когда он верил, что добро всегда побеждает, где все казалось гармоничным, — и сердце снова вздрагивало от красоты, от нежности, от звенящей тишины природы, в которой открываются ее тайны.

Вот так замечтавшись в тот вечер Коваль не сразу заметил, как появилась его постоянная соседка по бревнам. Тихо подошла. Словно тень наплыла. Пристроилась на противоположном от него конце самого толстого горбыля и замерла, уставившись в темноту.

Дмитрий Иванович то и дело посматривал вниз. И вдруг увидел, как под горой вспыхнул и погас огонек, потом загорелся еще раз. Он искоса глянул на соседку.

Медсестра подождала немного, встала и быстро пошла по тропинке вниз. Через минуту исчезла с глаз. Вскоре на берегу затарахтел мотор. Коваль определил, что это на причале рыбинспекции. Лодка развернулась и понеслась в лиман.

«Ну и ну, — удивился Коваль. — Уж не охотится ли медсестра на ондатру? Лодка есть, сил хватает».

Дмитрий Иванович спустился на берег. Лодки Валентины возле причала рыбинспекции не было. Он хотел было подождать, пока медсестра вернется. Но не пришлось бы ему тогда прогуливаться здесь до утра? В конце концов, он не рыбинспектор. У него своих дел больше чем достаточно.

* * *

Утром, когда солнце осветило самые глубокие уголки под кручей, Коваль попытался визуально отыскать место, где вспыхивает заметный лишь с бревен огонек.

Поиски начал снизу. Спустился на берег и долго ходил по пляжу. Отсюда, если провести воображаемую линию к гостинице, видна лишь стена с балконами. Под горой — домик рыбинспекции да несколько хаток, прижатых лиманом к желтовато-серой стене обрыва. Но видны ли они сверху?

Он рассматривал палисаднички перед хатками, небольшие сливовые и вишневые садики. Левее был причал, кладовая и контора рыбколхоза, правее — рыбинспекторский пост, а прямо перед ним — только эти домики, среди которых выделялся один — с высокими стенами и черепичной крышей.

Коваль начал медленно подниматься по тропинке, фиксируя в памяти все, что видит. Чем выше он поднимался, тем больше исчезали с глаз дворики, упиравшиеся в глинистый обрыв, потом исчезли и сами хатки. Поднялся на гору и глянул вниз. Отсюда, если смотреть от бревен, лежавших на краю обрыва, рыболовецкий колхоз с его строениями был справа, а впереди раскинулся лиман и возвышался далекий маяк, указывающий выход в море. Хатки почти все спрятались под обрывом. Перед глазами оставались только стена рыбинспекторского домика с подслеповатым окошком да несколько задних глинобитных стенок.

Проверяя себя, Дмитрий Иванович отходил от бревен на несколько шагов левее и правее — и каждый раз из виду исчезала стена рыбинспекции, а стоило шагнуть к гостинице, как все внизу сразу пряталось под обрывом. Даже с балкона, на котором Коваль частенько сидел, был виден лишь край берега, небо и далекий горизонт.

Задние стенки двух видимых сверху хаток были глухими. В склон упиралось лишь окошко домика инспекции. Именно оно виднелось с единственного места — с бревен, на которых вечерами сидели Коваль и медсестра.

Дмитрий Иванович решил дождаться вечера, чтобы убедиться, не подают ли сигнал именно отсюда.

Но что это за сигнал? Кто подает? Зачем?

Одна загадка рождала другую, еще более сложную.

* * *

Вечером, когда Валентина снова пришла, Дмитрий Иванович, убедившись, что сигналят и в самом деле из окошка рыбинспекции, уже не задержался на бревнах. Стоило медсестре уйти, как и он, стараясь ступать тихо, направился следом.

Не доходя до рыбинспекции, спрятался в лунной тени невысокой дикой абрикосины, откуда было видно, что делается возле причала.

Медсестра направилась прямо к своей лодке, стащила ее в воду, оттолкнулась веслом от берега, и через минуту в вечернюю тишину ворвалось звонкое завывание мотора.

«С собой не берет ни ружья, ни сетей — вскочила в пустую лодку… А зачем ей сети и ружье? В камышах стоят ловушки, вот она и выбирает их с вечера или утром. Хотя с вечера что выбирать, за день ничего не поймаешь. Выходит, с вечера только ставит. А где же тогда орудие ловли? Впрочем, сети могут быть спрятаны в лодке…» — размышлял Коваль, все больше убеждаясь, что и медсестра браконьерствует.

Значит, существует связь между таинственными ночными поездками Валентины и светом в окошке. Любопытно, кто сигналит? И где это маленькое окошко? Не в кладовушке ли? Был уверен, что в помещении осталась только сторожиха Нюрка, у которой квартировала медсестра: перед тем как началось мигание, одна за другой от причала отъехали лодки дежурных инспекторов.

Коваль миновал домик инспекции, вернулся, постоял перед дверью. Зайти не отважился. Как он объяснит Нюрке свое ночное появление?

Вспомнился рассказ Андрея Комышана о том, что Козак-Сирый не может поймать какого-то таинственного браконьера. Вот будет обескуражен, когда узнает, кто его обманывает! Девица!

Уведомить о своем открытии рыбинспекторов? Нет, пока этого не следует делать. Дмитрию Ивановичу почему-то не хотелось спешить с новостью. Прежде всего он поделится своими наблюдениями с Келебердой.

Но как удивительно исполняются иногда сны, как связываются старые, забытые ассоциации!

23

Не только Дмитрию Ивановичу не спалось в эту ночь. Не спала и Настя, все ворошила свою жизнь, то и дело возвращаясь к тому дню, когда переступила порог загса. Платье на ней было белое как снег. Это запомнилось навсегда. Выкрав из родительского дома, Андрей несколько дней прятал ее у своих друзей в Белозерке и, только раздобыв платье и фату, повел в загс…

Задремала лишь перед рассветом. Закрыла на какой-то миг глаза, тут же проснулась и испугалась, что опоздает к автобусу на Белозерку.

Во сне время проходит и медленно, и быстро. Ночью тени удлиняются, полутонов нет — только черное да белое, и в тех контрастах рисовались она и он: она — белая Настя, он — черный Андрей, в том же черном костюме, в котором вел ее под венец.

Стоило ей сомкнуть веки, как Андрей начинал смотреть на нее с такой любовью, таким нежным взглядом, что она млела от счастья. Этот взгляд согревал сладким теплом, размягчал душу и тело, делал ее невесомой, и она словно таяла от своего счастья, становилась белым-белым облачком и плыла в ясном небе… И тут же в следующий миг сердце ее сжималось от боли, потому что взгляд у Андрея уже был такой лютый, что ее пробирал мороз.

А еще ей снилась Лизка, растрепанная как ведьма. Она протягивала к ней свои костлявые руки, слепила желтыми глазищами и, вцепившись в горло, душила…

Свой сон Настя вспомнила, остановившись на минуту перед высоким светло-серым зданием Управления внутренних дел. И не только этот сон, но и утренний разговор с мужем, после которого решила поехать в Херсон.

Она не знала, как подступиться к Андрею со своей горькой обидой. Скрепя сердце хотела добиться только одного: спасти мужа от тюрьмы. Старалась избежать скандала и все решить тихо. Хотя в душе в последнее время все перевернулось; думала, что никогда не вернется к ней чувство покоя и умиротворения: Андрей стал постылым. Но решила все перетерпеть. Не верила, что он умышленно убил дядьку Петра, хотя и не исключала несчастного случая. Главное, считала, обстоятельства могут сложиться так, что, зацепив человека своими шестернями за краешек полы, затянут его целиком. Безжалостные шестерни, как думала Настя, уже тащили Андрея.

Спросила прямо:

«Ты был в ту ночь на воде?»

Его версия о поездке субботней ночью в Гопри с гостями начальника уже давно отпала.

«Дежурил. А почему ты спрашиваешь?»

«Значит, ты убил дядьку Петра?»

«Я не убивал».

«Но подозревают тебя».

«Это еще пусть докажут».

«И докажут. Ты не был в плавнях, а только расписался в журнале. Это я знаю. Но им ты ничего не докажешь…»

«Я дежурил».

Он избегал ее решительного взгляда, прятал глаза и не хотел продолжения разговора.

«Я все знаю. Ты давно меня обманывал с этой Лизкой… — Настя едва сдержалась, чтобы не назвать ее так, как того просила душа. — Но если уж так, то пойди признайся. Это тебя спасет».

«Мне признаваться не в чем».

«Ты ночевал у нее, и она это подтвердит».

Настя помнит, как оцепенел Андрей.

Добавила:

«Я была у нее…»

Андрей молчал. Не возражал и не подтверждал.

И еще сказала:

«Твое единственное спасение: Лизка подтвердит, что ты был у нее всю ночь — с вечера до утра. Хотя, может, и не до утра…»

«Я не убивал».

«Что говорить… После разберемся. Не знаю, буду жить с тобой или нет. Но пока мы под одной крышей, Лизку оставь. И катится пусть из Лиманского!..»

Настя невольно задумалась. Не замечала, что стоит посреди улицы. Резкий гудок и громкая брань водителя заставили вздрогнуть. Она оглянулась и испуганно кинулась к дверям Управления внутренних дел.

Старшина у входа подозрительно посмотрел на нее. Настя передохнула и решительно поправила на голове газовую косыночку. Неожиданный испуг словно бы уничтожил все сомнения.

Вынула из модной сумочки паспорт.

— Мне к товарищу Келеберде.

Старшина показал на окошко дежурного:

— Возьмите пропуск. Он вас вызывал?

— Нет. У меня к нему дело.

— Тогда позвоните по телефону. — Старшина назвал номер. — Вам закажут пропуск.

…Келеберда встретил гостью приветливо и дал возможность осмотреться в кабинете. Когда увидел, что она успокоилась, сказал, приглашая к разговору:

— Я вас слушаю, Анастасия Васильевна.

Настя набрала полную грудь воздуха и заговорила быстро, решительно:

— Товарищ полковник…

— Майор, — тихо поправил Келеберда.

— Мне стыдно об этом рассказывать, но скажу правду: моего Андрея не было в ту ночь на дежурстве, когда убили Петра Чайкуна.

Келеберда сделал вид, будто очень удивлен таким заявлением:

— Как это — не было? И почему стыдно?

— В журнале он записал, что выехал на дежурство… А сам…

С языка никак не могло сорваться липкое слово.

— Зачем же тогда записал дежурство?..

— Тут, понимаете… — Настя запнулась.

— Ночевал дома, в мягкой постели?.. — улыбнулся Келеберда.

Настя покачала головой. Сделала вид, что засмотрелась в окно, на словно бы нарисованный художником-формалистом двор, голубые клочки неба, рыжее пятно стены напротив и черные прямоугольники окон.

— Нет, не дома. — Сказала и почувствовала, как сдавило горло.

Келеберда ничем не показал своего удивления, уже догадываясь, что она скажет дальше.

— У любовницы! — жестко бросила Настя. — Лизки!

Келеберда увидел в ее глазах металлический блеск. Кивнул в знак того, что понимает и содержание слов, и душевное состояние.

— Устроил ее отдыхать у нас в Лиманском. Она из Херсона… — выдохнула Настя. Наткнувшись на пытливый взгляд майора, умолкла.

Кедеберда почувствовал, что она чего-то недоговаривает.

— А почему ваш муж сам не заявил о своем алиби?

— Думал, что я ничего не знаю. Теперь он скажет. Я ему глаза промыла. Обманывал меня, как девчонку… То начальник в Херсон вызывает, то на дежурство едет… а сам к этой…

Настя почувствовала, как снова подкатывает к горлу ком, как в окне расплываются клочки неба и рыжее пятно стены. Лихорадочно порылась в сумочке, вытащила платочек и вытерла глаза.

Келеберда потянулся к графину, стоявшему за его спиной, на тумбочке. Но Настя отрицательно покачала головой. Она уже овладела собой. Медленно поднялась, считая, что разговор закончен. Но Келеберда жестом остановил ее. Взял паспорт с вложенным в него белым листком пропуска и как бы между прочим будничным тоном спросил:

— Так кто же, Анастасия Васильевна, мог убить вашего дядю?

Настя пожала плечами. Откуда ей знать! Знает только, что горе да беда пришли в дом Чайкунов, что тень упала и на их семью, что все село гудит словно встревоженный рой и все всё «знают», и никто ничего не знает. Не сельские же сплетни пересказывать в милиции…

— Вы знакомы с людьми по фамилии Крутых и Семеняка? — спросил Келеберда.

— Слышала о них.

— От кого?

— От Андрея.

— Он с ними после драки встречался?

— Не знаю. По-моему, когда лежал в больнице, они к нему приезжали, совали деньги, чтобы не поднимал шума.

— И ваш муж взял?

— Нет, отказался!

— Гм… — Келеберда почесал затылок. — Но шума он и в самом деле не затевал.

Настя промолчала.

— Значит, больше не встречался с ними?

— Не знаю. Может, в Херсоне. Но к нам они не приходили.

— А какие были отношения у вас и вашего мужа с Петром Чайкуном до и после ссоры?

Настя вскинула на майора удивленные глаза: снова о том же. Разве мало, что растоптала свое достоинство, рассказала чужому человеку, милиционеру, страшную тайну своей семьи?

— Андрей не был в ту ночь на дежурстве, я же сказала. Можете проверить. — Она обиженно поджала губы.

— Мы все проверяем. А может, он не всю ночь был там…

— Свечку не держала, — насупилась Настя. — И не хочу больше об этом. А Петро жил в Белозерке. Мы в гости к нему не ездили, не роднились, да и он к нам не заглядывал.

Настя умолчала, что дядько Петро частенько заходил к ней в аптеку за спиртом и просил повлиять на мужа, чтобы не караулил его в лимане, обещал немалые деньги… Андрей только ругался, когда она рассказывала об этом. А после того случая, когда Андрей лежал в больнице, к нему приходили только два браконьера. Дядько Петро не пошел с ними, а приехал в тот вечер в Лиманское, привез красивую кожаную куртку для Андрея. Она выгнала его из хаты и куртку бросила вслед.

— А Юрась? Он-то ведь выезжал и три или четыре раза стрелял из ружья вашего мужа…

— Юрась очень хороший парень! — пылко возразила Настя. — Порядочный и честный. С дядькой Петром у него никаких счетов не было. Они, может, раз или два в году и виделись-то, перед тем как Юрась в армию пошел. Когда Петро Васильевич жил в Лиманском, Юрась еще ребенком был… Не мог он такое сделать!

— Тогда кто же, по-вашему, убийца? Складывается так, что кто-то из Комышанов: старший или младший. Третьего нет. А что парень хороший, согласен, но бывают случаи, когда и хорошие спотыкаются…

Настя была подавлена. Молчала.

Келеберда тоже молча подписал пропуск и вернул вместе с паспортом. Потом поднялся.

— Спасибо. Мы учтем ваше заявление. Появится что-нибудь новое об этом трагическом происшествии, заходите… Но пока, повторяю, подозрение падает на Комышанов.

При последних его словах Настя рывком вскочила со стула. Как в тумане спустилась по лестнице и очутилась на улице.

В рейсовом автобусе, который шел от Херсона через Белозерку в Лиманское, совершенно не чувствовала, как немилосердно трясет в старенькой машине, пригодной разве что на слом, не видела, где едет, и в конце концов чуть не проехала свою остановку. Всю дорогу вспоминала разговор с Келебердой, снова переворачивала странички своей жизни с Андреем, то признавала, что его все же следует посадить в тюрьму, и если не за убийство, то хотя бы за его подлое поведение и любовницу; то примирялась с мыслью, что нужно как-то жить, что Андрей ее муж и она должна бороться за него.

В одном не признавалась себе до конца: что любит его и готова все простить…

24

Дмитрий Иванович позвонил майору Келеберде и попросил встретиться с ним. Не в Лиманском, а за селом, на пятом километре, где ложбинка переходит в берег. Келеберда предложил прислать машину, но Коваль отказался — на это могли обратить внимание. Сказал, что доберется самостоятельно. Потом позвонил директору совхоза и спросил, не даст ли он ему на несколько часов газик.

Самченко предложил «Волгу» и своего водителя.

— Нет, нет, Владимир Павлович, — отказался Коваль. — Шофера не нужно. И не «Волгу», а именно газик.

Под вечер к гостинице подъехал сам директор. Он не расспрашивал, зачем Ковалю машина и скоро ли дознаются про убийство Чайкуна, хотя догадывался, что отставной полковник милиции тоже не остался в стороне от расследования. Поинтересовался лишь, как живется в их маленькой гостинице и нет ли каких-то пожеланий; пожаловался, что совсем замотался, даже ночует не дома, а в поле; что не хватает рабочих рук, чтобы собрать богатый урожай и закончить осенние полевые работы.

Коваль, поблагодарив директора за внимание, обрадовался, когда тот попрощался и ушел. Дмитрий Иванович как был в спортивном костюме, так и сел в газик. Повозившись с рычагами, выехал на асфальтированную центральную улицу Лиманского, которая переходила в ровную и широкую ленту шоссе. Он быстро промчался мимо добротных сельских домов. Спрятавшись за кирпичные ограды, некоторые из них были похожи на настоящие коттеджи. Лиманское — село богатое: хорошие урожаи там, где земля не очень засолилась, Днепр с его дарами, виноделие для собственных нужд, а иногда и на продажу — все это создавало достаток местных жителей.

За селом газик помчался по вечернему шоссе, то опускавшемуся в долину, то выбегавшему на невысокие холмы. Широкие скошенные поля уже не золотились, а отсвечивали мягким светом, наплывавшим от доступного всем ветрам необозримого лимана.

А вот и назначенное место. Свернув с шоссе и резко сбавив скорость, Дмитрий Иванович через несколько минут оказался в долинке. Майор Келеберда уже поджидал его, не выходя из коричневых «Жигулей» с открытыми дверцами.

…Разговаривая, подошли к воде. Стали прохаживаться у еле заметного прибоя, шелест волн им не мешал. То опускаясь над водой, то вдруг взмывая у самого берега, — казалось, над самыми головами Коваля и его спутника, — жалобно вскрикивали две чайки.

— Особых новостей пока нет, Дмитрий Иванович. Дело подвигается медленно. И чем дальше, тем больше загадок… — Келеберда не спешил выкладывать свои соображения, а ожидал новостей от Коваля. Ведь не для прогулки над лиманом он его позвал.

Но и Дмитрий Иванович при желании умел молчать. Он понимал, что розыск далеко не продвинулся, и не стал настаивать на подробностях. Келеберда, подождав, все же пожаловался:

— Рассыпается под руками. Вроде имеешь твердые доказательства, кажется — кремень, а возьмешься покрепче — гниль, туфта, пыль. Как с этими отпечатками на ружье. Теперь известно, что пять человек держали его в руках — четыре мужика и одна женщина. Как установлено — сторожиха рыбинспекции Ангелина Гресь. Теперь пойдем дальше: из четырех мужчин трое известны: братья Комышаны и инспектор Козак-Сирый. Четвертый — пока большой икс… Его следы настолько размыты, что даже наш лейтенант Головань не смог их идентифицировать. На допросах Андрей Комышан засвидетельствовал, что своего ружья никому в руки не давал. Тогда кто? Если не брать во внимание вашего Лапорелу… — Келеберда сделал паузу, остановился и начал зачем-то выгребать носком туфли из серой мокрой гальки какой-то камешек, который, высыхая, тут же терял свой блеск. — А может, он и есть тот, кого мы ищем?..

— Жалею, что я до сих пор не встретился с этим Лапорелой, — заметил Дмитрий Иванович, не напоминая майору прямо, что тот обещал отвезти его в Голопристанский район. Мелькнула мысль, что не нужно было полагаться на Келеберду, взял бы машину у директора Самченко, хотя до бахчи не пять — десять километров, а кругом через Херсон — вся сотня. Можно было бы попросить и Комышана, чтобы подбросил моторкой через лиман. Тем более что сейчас он не занят работой…

Майор не дал Ковалю обдумать эту идею до конца.

— Ваш Лапорела, по паспорту Лукьяненко, — сказал он, — неожиданно выехал в Харьков с последними арбузами. В Беляевке, по его заявлению, никогда не жил. На всякий случай мы поручили проверить это…

— Итак, четвертый, — задумчиво произнес Коваль. — Если сторожиха отпадает… А как с теми тремя, которых подозреваете?

— Еще один отпадает. У инспектора Андрея Комышана есть алиби.

— Установлено?

— Да. Сперва были показания брата Юрася, который уверял, что Андрей в ночь на восемнадцатое ездил в Херсон. Мол, сам видел, как тот пошел на автобусную остановку. Вот и отважился взять без разрешения его ружье и лодку… Потом инспектор Козак-Сирый подтвердил, что Андрей Комышан в ту ночь на дежурство не выезжал, хотя и расписался в журнале. Правда, сторожиха Гресь отказалась говорить что-то определенное, бурчала, что не караулит инспекторов и не знает, кто когда выезжает и как отмечается. Журнал лежит в сейфе, инспектора берут и расписываются как хотят.

— Ну, а сам Андрей Степанович?

— Во время первого допроса, как вы знаете, заявил, что ездил в Херсон и запись в журнале ошибочная. Когда установили, что в Херсоне Комышан не появлялся, то ничем этот факт объяснить не мог. Позавчера все выяснилось…

Келеберда, казалось, интриговал Коваля. Они постояли и повернули назад. Уже стемнело, и только край воды легкой пеной очерчивал на гальке извилистую белую линию. На небе вырисовался рожок молодой луны. Он был еще слабенький и не мог проложить заметной дорожки через лиман. Машины, оставленные в ложбине, окутала темнота.

— Позавчера в управление заглянула жена Андрея Комышана, — направляясь к машинам, заговорил Келеберда. — Шерше ля фам! Так вроде по-французски? Оказывается, Андрей Комышан спал в ту ночь у своей возлюбленной, какой-то Лизаветы, которая отдыхает сейчас в Лиманском.

— Так, так! — удивленно протянул Коваль. — У Лизы? — Он уже знал, что ее в Лиманское пригласил Андрей Комышан. В воображении встала картина: промокший, забрызганный грязью Юрась и девушка с поврежденной ногой в коридоре гостиницы. Потом они не раз сидели на бревнах под его балконом. И Дмитрию Ивановичу стало жалко влюбленного парня.

— Вы ее знаете? — спросил Келеберда.

— Она жила в гостинице, пока не подвернула ногу. Теперь снимает комнату у Даниловны.

— Так вот, приехала жена Комышана и все рассказала. Сильная женщина, волевая… И красивая. Можно только посочувствовать ей…

— А с Лизой разговаривали? — спросил Коваль.

— Подтвердила… Теперь остаются только двое: Юрась Комышан и Козак-Сирый, инспектор. Подозревать Козака-Сирого у нас оснований нет. Юрась показал, что инспектор как положил ружье брата на дно лодки, так больше и не брал в руки, пока не вернулись на пост в Лиманское. Там он поставил ружье в угол, а сам снова поехал на дежурство.

— А сторожиху по этому эпизоду допросили?

— Она все крутит: не видела, не знаю. Во время очной ставки с Козаком-Сирым, правда, показала, что в ту ночь он на пост больше не возвращался и ружья не брал.

— О, Леонид Семенович, вы хорошо поработали!

— У вас учимся, Дмитрий Иванович, хотя в сроки покамест не укладываемся, — подчеркнул майор. — Остается Юрась Комышан. Подозрение падает на него… Даже брат полностью не отрицает. Хотя и оправдывает неопытностью, неосторожностью: мол, ночью в камышах возможен несчастный случай. Сколько бывает подстреленных на охоте! Даже днем, при свете, а в камышах, да еще ночью, где, как говорят, хоть глаз коли… Чуть раньше нажал на спусковой крючок, и уже не вверх пошло, а ниже; глядишь, и в человека, притаившегося в камышах, попал…

Коваль снова вспомнил, как Юрась ухаживал за Лизой. Неужели между братьями вспыхнула лютая вражда?

— Почему это неопытность, неосторожность? — возразил он майору. — Юрась только что из армии, с оружием обращаться умеет… Если бы не алиби старшего Комышана, которое, как вы говорите, установлено, я подумал бы, что Андрей Степанович от себя подозрение отводит… Каким странным образом…

— Нет, он ничего определенного не утверждает. Так сказать, гипотеза. Мог быть несчастный случай. Ведь никаких конфликтов между парнем, который только вернулся в село, и Петром Чайкуном не было — это совсем другая статья. Вовсе не то, что умышленное убийство. Андрей Степанович как раз искал обстоятельства, которые смягчали бы возможную вину брата.

— Я еще не уверен, — раздумывая, произнес Коваль, — что показания Насти Комышан и этой Лизы правдоподобны. Можно ли на них полагаться?

— Что вы, Дмитрий Иванович, одна могла на мужа наговорить, чтобы спасти от тюрьмы. Но какая женщина будет возводить на себя напраслину! Я имею в виду Лизу. Она не производит впечатление безнадежно испорченного человека. Последняя шлюха и та не возьмет на себя такое. Нужно отдать должное нашему следователю Петру Потаповичу — сумел-таки разговорить эту молодую женщину и получить признание.

— Ну что ж, возможно, — наконец согласился Коваль. — Но больше, чем Юрась Комышан, меня интересует неизвестный, который оставил следы на ружье.

— Из головы не выпускаю, — заявил Келеберда. — Только он пока еще призрак. А Юрась Комышан — реальность. Придется забрать его к нам, в Херсон.

— Не рановато ли? Достаточно ли у вас оснований?

— Да, Дмитрий Иванович. Парень молодой, может наделать глупостей — исчезнуть или сдуру что-нибудь причинить себе. Особенно теперь, когда сам увидит, что круг смыкается. Я, наоборот, хочу спасти его. От самого себя.

Они подошли к машинам, и Келеберда, открыв дверцы «Жигулей», пригласил Коваля посидеть.

— Я думаю, — сказал Коваль, — что у Юрася Комышана не было мотивов для убийства Чайкуна. Что могло толкнуть на это молодого парня, перед которым только еще открывается жизнь? Да, реально он мог совершить преступление: был ночью на месте трагедии, имел под рукой ружье; но вовсе не доказано, что он воспользовался им и убил…

— Не доказано пока. — Келеберда сделал ударение на слове «пока». — Но беда наша, Дмитрий Иванович, что иногда совершаются немотивированные преступления, проявляется какой-то атавистический вандализм. Вот недавно убили в Бориславе таксиста. Не ограбили, машину не забрали, ничего… Просто воткнули нож между лопатками, зачем-то перетащили труп на заднее сиденье, заперли дверцы… Два парня… Когда допрашивали о причинах такого зверства, ничего толком не могли сказать. Да что я вам рассказываю, Дмитрий Иванович! Вы это лучше меня знаете…

— Думаю, что данный пример, Леонид Семенович, не имеет отношения к Юрасю Комышану… — не согласился Коваль. — Кстати, у меня появились некоторые дополнительные наблюдения. Возможно, и для вас они окажутся полезными. Козак-Снрый, рассказывают, не первый год гоняется за неуловимым браконьером… Так вот, этот губитель природы, очевидно, не кто другой, как медсестра Валентина, которую инспектор чуть ли не ежедневно видит в Лиманском и к которой иногда сам обращается за помощью. Он выслеживает неведомого, наглого дядьку, а браконьер — тихая девица.

— Интересно! — удивился майор. — И как же это вы, Дмитрий Иванович, установили? — В тоне Келеберды Коваль почувствовал недовольство, и его «интересно» прозвучало не совсем искренне.

— Вместе со сторожихой рыбинспекпии, — продолжал Коваль, — она придумала сигнализацию. Нюрка светом предупреждает приятельницу, куда поехали инспектора. А Валентина тем временем отправляется в противоположный конец лимана или плавней и там спокойно орудует. Явно, поделили весь район на несколько квадратов, и сторожиха включает свет — в зависимости от номера — один или несколько раз.

— Но это, наверное, видит не только медсестра?

— В том-то и дело, что нет. Мигание можно увидеть только сверху, с бревен, которые лежат над обрывом. Что-то там Самченко строить собирается, кажется лестницу к пляжу. Сторожиха сигналит из кладовушки в углу помещения, единственное окошечко оттуда смотрит на крутой склон, и потому свет виден лишь из одного места… Для меня долго оставалось загадкой, почему эта медсестра, как только стемнеет, взбирается на бревна, а потом вдруг подхватывается и шагает к воде…

Коваль заколебался: рассказать или нет Келеберде о странном сне, о черном тарантуле, и промолчал, — вдруг тот поймет его неправильно и посмеется в душе над «старческими странностями» отставного полковника.

— Пошел за ней и убедился… Да и объявилась эта медсестра в Лиманском, по словам Даниловны, всего три года тому назад, устроил какой-то родственник-медик. А инспектора три года как раз и ловят злоумышленника… И долго ловить будут, — засмеялся Коваль, — ветра в поле, щуку в море…

— Мда-а, — удивился майор. — Девка — бой! Придется подсказать рыбинспекции…

— А не могла она ночью на восемнадцатое выезжать в лиман и что-то видеть и слышать? Допросите.

— Какой резон? Сами говорите, что она всегда направляется в противоположный конец лимана или плавней. Но вызовем, спросим…

Келеберда явно был недоволен беседой. Вместо помощи Коваль увлекается какими-то пустяками. Да и то верно — пенсионер, дачник, сроки розыска и дознания над ним не висят дамокловым мечом. Тут осталось всего два дня, а конца-края делу не видно. Придется снова идти «на ковер» к начальству!

…Две машины, прощупывая дорогу ближним светом, медленно выехали на шоссе. Постояли какую-то минуту рядом, мигая огоньками подфарников, и, прорезав темноту длинными белыми ножами, разъехались — каждая в свою сторону.

25

Дмитрий Иванович сидел за столом возле балкона и, как всегда, оказавшись в тупике, «размышлял» на бумаге. Новых решений пока еще не было. Пульсировало, как жилка на виске, только одно слово — «четвертый». Он ставил к нему знаки вопросов, проводил линии; казалось, освещал прожектором то с одной, то с другой стороны. Вопросы, вопросы, вопросы! Нарисовал несколько ружей. И вдруг заметил, что уже рисует гуцульские топорики. Третий, четвертый… При чем тут топорики? Сам не знал. Это был хаос, который только со временем мог обрести какой-то смысл.

Шло время. Немало резонных соображений приходило в голову, но каждое из них было одновременно и возможным, и невозможным, правдоподобным и невероятным, в большинстве случаев они исключали друг друга. Нужна была единственная правильная догадка, которая оживила бы имевшиеся факты. Верная версия — она словно любимая женщина, возле которой нет места другим. Такой версии у него не было, и он довольствовался противоречивыми выводами. Однако внутренняя уверенность, что рано или поздно он выйдет на прямой путь, не покидала Дмитрия Ивановича.

Вспомнив вечерний разговор с Келебердой, даже подумал с юмором, что, находясь в отставке, имеет свое преимущество. Не нужно, по крайней мере, укладываться в ограниченные сроки розыска, как того требует закон. И он сейчас в лучшем положении, чем майор Келеберда.

Не имея веских доказательств, Дмитрий Иванович вновь полагался на интуицию. Знал, что нужно дождаться часа, когда под натиском логики факты оживут, как в мультфильме, начнут группироваться и создадут вдруг правдивую картину событий. Так уже случалось в его богатой практике: в защите ошибочно обвиненного в убийстве художника Сосновского и в Мукачеве, и в Корсунь-Шевченковском, на Роси… Сейчас его успокаивало еще и то, что в последнее время он почувствовал приближение истины, и чувство это томительно жило в нем, в каждой клеточке мозга. Истина еще не родилась, но уже пробивалась, искала выхода.

Исполненный противоречивых мыслей, не замечая ненужного ему, хотя и лежащего на виду, и вместе с тем схватывая острым взглядом мельчайшие подробности существенного для него, Коваль прогуливался по берегу лимана, вдоль пляжа с его низкорослыми деревцами, то приближаясь к домику рыбинспекции и подножию обрыва, то возвращаясь к мазанкам, причалу рыбколхоза и крутой, шедшей вверх, в село, дороге.

Ходил долго, пока не понял, что его все время тянет к домику рыбинспекции, словно он там что-то забыл и обязан непременно взять. Дел никаких у него там не было, да и жара днем стояла приличная. Рыбинспектора днем здесь редкие гости, тем более что пока Андрей Комышан и Козак-Сирый находятся под следствием, на их место прислали новых людей. «Разве что по Нюрке-сторожихе соскучился?» — усмехнулся про себя Коваль.

«А может, именно в этой ловкой тетке и кроется ключ к разгадке?» — неожиданно подумал он. Нюрка со своим длинным облупившимся носом уже не казалась сейчас такой грубой и неприятной, как раньше, — наоборот, женщина как женщина, даже в чем-то привлекательная. И ему вдруг захотелось поговорить с ней, будто лишь она могла освободить его от тяжести, которую он носит в сердце.

Приближаясь к домику инспекции, Дмитрий Иванович почувствовал, как его охватывает нетерпение и волнение. Мотивы убийства Чайкуна до сих пор не были установлены. Вполне возможно, что ссора между ним и убийцей произошла из-за какой-то добычи. Соперничество и ненасытность местных речных пиратов известны. Вспомнились Джек Лондон и его рассказы о «золотой лихорадке», Клондайк. И что не говори, а природа хищников всегда и всюду одинакова: жадность, жестокость…

Но в холодной Аляске было золото, от которого люди с ума сходили, вцеплялись друг другу в горло. Здесь, на благословенной земле Херсонщины, золота вроде бы нет. Впрочем, рыба и пушнина — тоже богатство! Так что же стало причиной схватки Петра Чайкуна и его убийцы?.. Рыба?

Но в лодке погибшего не было чешуек, на бортах — лишь следы человеческой крови. Нашли, правда, несколько ондатровых волосинок… Возможно, один из противников обчистил чужие ловушки, которые браконьеры ставят ночью на зверьков?.. Но куда подевались тогда шкурки?..

В памяти всплыла трагедия, которая произошла на Раховщине, неподалеку от Говерлы. Какой-то турист заблудился в лесных дебрях. Там на него набрел лесник и, соблазнившись перстнем и золотыми часами, убил. Тело спрятал в такой глухой чащобе, что найти было бы невозможно. Помогла разоблачить преступника его жадность. У туриста был топорик из каленой стали, с ручкой из бука, инкрустированной медью и бисером. Им лесник и совершил убийство. Потом хорошо помыл топорик в быстром ручье и спрятал дома — жаль было выбрасывать… Впоследствии у него этот топорик нашли, взяли на экспертизу и обнаружили на нем следы человеческой крови…

«В самом деле, — мелькнула мысль, — не бросит жадный убийца шкурок. Чтобы добро пропадало?! Да ни за что! Только где их искать?..»

Открытие — всегда озарение. Сам не свой подошел Коваль к домику рыбинспекции. То, что мучило его, нашло выход. Осмотрелся только возле порога, медленно возвращаясь к реальности.

Теперь он понимал, почему его тянуло сюда. Кто-кто, а Нюрка знает, у кого можно купить шкурки. Найти бы чайкуновские, которые побывали также в руках убийцы!

И тут же засомневался, поджал губы: «Попробуй найди! Все равно что иголку в сене искать. Не станет убийца сразу шкурки продавать. Хотя… как сказать… От краденых вещей стараются как можно скорее избавиться. Держать при себе явное доказательство преступления?! Ну, нет! Подальше его… Хотя шкурки эти некраденые. Вещи, которые принадлежали кому-то и были в употреблении, — это одно, а шкурки, только что содранные со зверька, по мысли преступника, еще никому не принадлежали. Не мог же он предположить, что Дмитрий Иванович Коваль или кто-то другой заинтересуется ими вовсе не как материалом на хорошую меховую шапку. Андрей Комышан рассказывал однажды, что браконьеры, добыв ондатру, сразу свежуют ее и засовывают мягонькие шкурки за голенища своих резиновых сапог. А взять их оттуда инспектору нельзя: не имеет права без постановления прокурора на личный обыск».

Из домика долетали голоса. Нюркин, визгливый и возбужденный, Коваль узнал сразу, другой — грубый — был ему незнаком.

— И забери отсюда к чертовой матери свое весло! Я с пеной у рта кричу этому Леньке, что не твое. А он упрямый как бык: «Сам видел у нее, она потеряла, это волной к Красной хате пригнало и в камыши забило». Ой, будет тебе беда, Валя! Чует мое сердце!

— Не каркай!

Нюрка еще что-то крикнула, Коваль не разобрал.

— Хватит меня грызть за ту ночь! — донеслось в ответ.

Коваль понял, что это отголосок какого-то спора, который, наверное, возникал уже не раз.

— Нужно было договориться! — злилась Нюрка.

— Чтобы на крючке держал всю жизнь! От него не откупишься.

— Ну, а чего ты липнешь теперь к этой лахудре, к Лизке! — не успокаивалась сторожиха. — Она тебя продаст!

— Она хорошо платит, — ответил примирительно второй голос.

— Я сама заплачу!

— В конце концов, не твое это дело… Ну хорошо, два лифчика ей сошью, и все. На том и кончится. Не бойся. И замолчи!

— Не смей ей шить!

— Это я решаю, шить или не шить! — послышался разгневанный голос.

— Смотри, Валя, беду себе накличешь! — повторила сторожиха.

— Угрожаешь? Может, и ты продашь?!

Теперь Коваль догадался, с кем бранится сторожиха. Даниловна как-то рассказывала, что медсестра очень хорошо шьет бюстгальтеры — заказчицы даже из Херсона приезжают. «Такие шьет, такие шьет, что импортным не уступят! Дважды ее штрафовал фининспектор, а она все равно патент не хочет брать, потому что шьет редко и то по выбору».

— Ой! — раздался вдруг испуганный крик Нюрки. — Ой!

На пороге стоял Дмитрий Иванович. Обе женщины, взъерошенные, красные, кажется, готовы были вцепиться друг в друга.

В первый момент его не заметили, и медсестра продолжала наступать на сторожиху, которая, отходя в угол комнаты, зацепилась за лавку и едва не упала. Дмитрий Иванович еще никогда не видел Валентину такой. Это была совсем не та, похожая на монашку женщина, которая часто вечерами сидела на бревнах возле гостиницы.

— Что за гром! На пляже слышно! — произнес с добродушной улыбкой Коваль, стягивая с головы мягкую белую фуражечку. — Здравствуйте!

Медсестра замерла, сторожиха медленно выпрямилась. Стало тихо. Все было как при замедленной киносъемке. Валентина поправила платок на голове и направилась к двери. Когда она приблизилась к выходу, кинолента вдруг рванулась — Валентина шмыгнула в дверь так, что Дмитрий Иванович едва успел отшатнуться.

— Что у вас тут произошло?

Нюрка не сразу опомнилась, а потом ее будто прорвало:

— А вам что?! Чего лезете?! Это служебное помещение!

— Я ничего, — притворяясь растерянным, сказал Коваль. — Я только хотел…

Он уже решил про себя, что не будет спрашивать о шкурках у сторожихи. Во всяком случае, сегодня. Поищет их через вторые руки, возможно, через Даниловну, которая любит угождать гостям, особенно тем, кому симпатизирует. Дмитрий Иванович постоял на пороге, словно что-то припоминая. Только что, когда рядом пробежала разгневанная, разгоряченная медсестра, его будто холодом обдало. С чего бы это? Уж не открылся ли в нем экстрасенс? Даже покачал головой от такой смехотворной мысли… Однако людей, владеющих неразгаданным даром природы — активным биополем, становится все больше. Наверное, те несчастные, которых в средневековье называли ведьмами и нечистой силой и сжигали на кострах или топили в проруби, тоже были экстрасенсами… Непонятное, непостижимое вызывает у разумных людей углубленный интерес, у невежд — испуг и ненависть.

Ученые пытаются объяснить это необычное явление. В одной из статей Коваль читал, что каждый человек имеет свое биополе. Только у экстрасенсов оно сильней, выразительней, влияние заметнее.

Еще мальчишкой Дмитрий Иванович делил всех людей на теплых и холодных. От матери всегда исходило тепло. А возле соседки, тетки Люды, хотя та и улыбалась ему ласково, по коже ползли мурашки… Он боялся и удирал от нее…

Сторожиха не сводила с Коваля злых глаз.

— Идите себе…

— Да я о лодочке, Ангелина Ивановна. Вы же обещали… — как можно покорнее и жалостливее сказал Коваль.

— Нет у меня лодки! Ступайте! — нетерпеливо ответила Нюрка.

Дмитрий Иванович натянул фуражечку, потоптался еще несколько секунд на пороге, с интересом глянул на погнутое алюминиевое весельце в углу и вышел из комнаты.

Состояние, которое охватило Коваля, когда он прогуливался по берегу, и толкнуло к рыбинспекторскому посту, не оставляло его. Чувство близкого озарения росло, искало выхода. О чем бы ни думал он, все равно, будто по кругу, возвращался к мыслям о шкурках, которые невесть куда делись. Сомнение вызывало только то, что, возможно, ворсинки появились на бортах лодки не в ночь убийства, а раньше.

26

Узнав от Лизы, что она собирается в Херсон, чтобы повезти Юрасю передачу, Андрей запротестовал:

— Кто ты ему — сестра, жена, любовница?.. Что о тебе подумают: то со старшим милуется, то младшему передачи возит! Тебе от нас теперь нужно подальше быть…

— Ну, если подальше, прежде всего от тебя.

Разговор этот состоялся на пляже, недалеко от поста рыбинспекции. Лиза пришла искупаться и, случайно встретив Андрея, перебросилась с ним несколькими фразами.

Сентябрьское солнце, такое горячее на юге, будто еще в разгаре лето, жгло через сорочку, пекло Андрею голову, хотя и прикрытую поверх буйных кудрей старенькой фуражкой. Было страшно душно; казалось, что и от Лизы и ее слов веет нестерпимым жаром.

— Да пойми же ты, у него есть кому передачу везти. Настя собиралась. Да и сам я завтра еду в Херсон к адвокату. Юрасю нанял самого лучшего — Белкина, может, слышала? Вот и отвезу продукты… Если хочешь, передай со мной… От тебя, кстати, и передачи не примут, берут только от родных…

— Вот и поедем вместе, — настаивала Лиза.

— Да пойми же ты! — в сердцах говорил Андрей. — Нельзя нам вместе показываться.

Он переживал из-за того, что позор брата бросал и на него тень, — в Лиманском к этому относились строго. А если еще поедет в Херсон с Лизой, то общественный приговор будет тяжким. Да и Насти надо опасаться.

— Тебе брата не жалко!

— Жалко, конечно. Но я уверен, что он не виноват. В милиции разберутся и выпустят.

«Кто она ему и кто он ей? — не мог успокоиться Андрей. — Чужие люди, еще две недели тому назад не знавшие о существовании друг друга. Какие там у них отношения?! А если я чего-то не знаю? Может, у них уже далеко зашло?!»

Мучила ревность: ну что Лиза нашла в этом молокососе, чего липнет к нему и как смеет это делать, зная, что Юрась его брат!

Но, несмотря на все логические соображения и опасения, Андрей знал, что поедет с Лизой, если та будет настаивать, поедет потому, что не пустит ее одну, да и начал побаиваться ее решительности.

На следующее утро Андрей вышел к первому автобусу. Лиза уже была на остановке. Никакой скамьи поблизости не было, и она стояла, опираясь на палку. Андрей почувствовал, как в нем снова закипает злость. Его раздражало все: и то, что любимая женщина, которая без палки не может и шагу ступить, так самоотверженно рвется в далекую и нелегкую для нее поездку; и то, что в руках у нее красивая, модная и большая сумка с продуктами и сладостями для Юрася; и что она подкрасила губы… будто на свидание собралась, а не в тюрьму…

На секунду представил себя на месте Юрася и готов был поменяться с ним ролями: хотя бы ради того, чтобы убедиться, повезла бы Лиза ему передачу или нет. Только зачем проверять, — раньше, еще недавно, повезла бы, но теперь кто знает… В свое время она потянулась к нему словно бы с горя: слишком много в городе незамужних девушек, и у них на фабрике, и на других предприятиях. Потом заманил ее подарками, привозил рыбу… Мысли эти иглами кололи сердце.

— Здравствуй, Лиза!

Она кивнула.

— Давай сумку, ишь какая огромная!

Ему очень не хотелось этого делать при людях. Но деваться было некуда: вдруг возьмет и сама сунет свою ношу ему в руки. Тогда будет еще хуже, на такой жест все обратят внимание, а тут подумают, что он из простой учтивости помог больному человеку. Отдавая сумку и, возможно, догадываясь о мыслях, которые охватили Андрея, она чуть прищурилась. Ох уж эта ее привычка играть глазами так, что, казалось, из-под ресниц начинает бить ослепительный, с лукавинкой, свет! Андрею хорошо было знакомо это.

— Давно ждешь?

— Не очень.

— Наш Серега всегда просыпает начало рейса, а потом в дороге гонит…

Лиза знала, что рейсовый автобус останавливается на ночь в соседнем селе, у моря, где живет водитель, и оттуда начинает свой путь.

Понемногу подходили люди — кто с кошелкой или корзиночкой, укрытой белой как снег тряпицей, кто с сеткой или мешком. Подошли сестры-близняшки Москаленко, одноклассницы Юрася. Они учились в сельхозинституте и после практики в совхозе возвращались в Херсон… «Вот бы с кем ему дружить, а не с Лизкой…» — пронеслось в голове Андрея.

— Пойдем отсюда? — предложил он. — Довезу тебя на мотоцикле. Иди вперед, я догоню — и поедем…

— Трудно ходить, Андрей. Нога еще болит…

Наконец, ревя мотором и грохоча всеми своими ревматическими суставами, к остановке подкатил автобус. Андрей помог Лизе войти через переднюю дверь.

— На год наготовила, — ставя сумку на пол и усаживаясь возле Лизы, попытался пошутить он.

— Бедный Юрась, — только и вздохнула она. — Не могу поверить, чтобы он убил человека.

— Все выяснится, Лизонька. И на волю выйдет. И не нужно будет тебе готовить ему такие сумки. — Андрей хотел было еще поиронизировать, но сдержался.

— А я и не готовила. Даниловне спасибо…

Эти слова принесли ему некоторое облегчение. Лицо посветлело, и он словно нечаянно подвинулся к Лизиной руке, а когда автобус качнуло, коснулся ее горячих пальцев. Он чувствовал ее тепло лишь какой-то миг. Она рывком отдернула руку. Андрей оторопел…

* * *

В узком коридоре следственного изолятора, который помещался в старом приземистом здании, Лиза вместе с Андреем встали в небольшую грустную очередь. Когда они наконец приблизились к окошку и Лиза поставила сумку на подоконник, оказалось, что сначала нужно получить от начальника изолятора разрешение на передачу.

Андрей направился было за разрешением, но Лиза остановила его, написала заявление и сама пошла к начальнику. Андрей остался ждать в коридоре. Через несколько минут она вышла из кабинета возмущенная.

— Ну и порядочки! Ты правду сказал: только от жены и близких родственников принимают. Какая разница? А если у человека нет родственников?! Иди сам…

Лиза говорила громко, обращая на себя внимание людей, которые стояли в коридоре и чутко прислушивались ко всему, что происходило вокруг.

— Да-а, здесь порядки свои, — тяжело вздохнула какая-то молодица из очереди.

…Когда они вышли из приемной следственного изолятора, Андрей предложил Лизе зайти к ней домой. Но она отказалась. После посещения изолятора Лиза словно обмякла, была угнетена.

Андрей настаивал: надо посмотреть, что там с квартирой. Все же долго отсутствовала. Всякое могло случиться: не ровен час, трубы лопнули или верхние жильцы залили, да мало ли что бывает… Лиза отрицательно покачала головой.

Тогда Андрей начал бормотать, что соскучился, хочет побыть с ней вдвоем, что должен серьезно поговорить о их будущей жизни. Этот высокий мужественный человек был сейчас не похож на себя. Лиза оставалась непреклонной.

В Лиманское возвращалась такой же грустной. В автобусе молчала, только один раз пожаловалась на головную боль.

Андрею вдруг стало по-настоящему жалко ее. И это острое чувство жалости сдерживало его недовольство тем, что пришлось поехать в Херсон, что Лиза не ответила на его чувства, хотя ради нее был готов на все. Теперь он уже не боялся нести ее сумку, из которой в изоляторе, даже когда сам написал заявление, не все разрешили передать.

В Лиманском Андрей подумал, что хоть здесь она пригласит зайти в хату. Но Лиза остановила его на пороге, взяла сумку и закрыла за собой дверь.

27

Утром Дмитрий Иванович не спеша спустился по крутому склону к хатке Даниловны. Решил посмотреть, как она живет. Сейчас это было самым удобным — не пойдет же он в гости, когда там одна Лиза.

Даниловна уже накормила поросят и возилась в доме. Небольшой коридорчик отделял маленькую кухню от двух комнаток, в дверных проемах которых висели просвечивающиеся марлевые занавески. Коваль удивился: если в гостинице Даниловна всячески старалась показать, что она женщина с изысканным вкусом, придерживается моды, то здесь у нее было все старенькое, такое, что теперь уже нигде — ни в селе, ни в городе — не увидишь. В первой комнате, которую, очевидно, занимала Лиза, — вытертый диван, застланный скатертью сундук и желтый в трещинах буфетик; в другой, где никто, собственно, не жил, потому что Даниловна и дневала, и ночевала в гостинице, было темновато от завешенных маленьких окошечек и стояли две железные кровати, заправленные, как понял Коваль, гостиничным бельем. На стенах в обеих комнатках — под вышитыми рушниками фотографии в рамках.

— Есть в хате душа живая? — громко спросил Коваль.

— Есть, есть, — подала голос Даниловна и выглянула в коридорчик. Глаза ее широко раскрылись, когда увидела Коваля.

— Ой, боже ж мой! — вскрикнула она. — У меня и не убрано!

— Да ничего, порядок, — успокоил он. — Шел мимо, думаю, дай загляну к Марине Даниловне, как она тут.

— Если бы я знала раньше!.. — Даниловна зачем-то начала снимать передник. — Садитесь отдохните, у меня не жарко. Какая бы жара на улице ни была, а здесь одно наслаждение…

— Пока на улице тоже приятно. — Он понял, что Даниловна явно растерялась, говоря в такое мягкое утро о жаре.

— Мою хату дачники любят, — продолжала хозяйка. — Земляк здешний, из Херсона родом, известный генерал, каждое лето приезжает с женой, и только ко мне. Поживет день-другой в гостинице — и сюда. Чем же вас угостить? — снова забеспокоилась она. — Такой гость…

— Да ничего не нужно, — остановил ее Коваль. — Посижу немного и дальше пойду.

Он взглянул в окно. По дороге, которая отделяла эти несколько хат от пляжа, шла с мешком травы Нюрка.

Даниловна проследила за взглядом Коваля.

— Кроликам понесла, квартирантка где-то уже накосила. Валька ей все делает… — завистливо сказала Даниловна.

Тем временем сторожиха завернула на соседний двор.

— Ее хата? — спросил Коваль, показывая на выделявшийся среди невысоких мазанок большой дом под черепицей с просторным для этой прибрежной полоски подворьем.

— А чья же! — буркнула Даниловна. — Купила… За хатой у нее еще парники есть. С деньгами и дурак устроится…

— Откуда у нее деньги!.. — нарочно возразил Коваль. — Сколько там сторож получает!..

— Она еще и на базаре убирает. А там приварок большой.

— Какие здесь базары, Марина Даниловна!.. — снова засомневался Коваль.

— Не скажите, Дмитрий Иванович. Живут у нас учителя и служащие, у которых нет участков, есть приезжие, а больше всего дачников. Пойдите посмотрите. Там всего полно: арбузы, дыни… И молоко, и сыр, и цыплята… Э, нет, базар у нас хороший!

Коваль слушал и думал, как бы завести разговор об ондатрах, но так, чтобы у Даниловны не возникло подозрения, какие именно шкурки его интересуют. В то же время не переставал поглядывать в окошко.

Вот Нюрка скрылась в сараюшке, через минуту-другую вышла оттуда с пустым мешком и принялась по дороге сворачивать его. Прошла снова мимо хаты Даниловны, направляясь к колхозной кладовой, куда с фелюг сдавали ночной улов. Там уже стояли несколько женщин.

Вскоре Коваль увидел, что сторожиха возвращается с тем же мешком, но уже не пустым и, судя по всему, довольно увесистым.

— Вот видите, — не выдержала Даниловна. — Уже рыбы набрала! Теперь будет на базаре продавать. Этой нахалке все можно, никто не задержит… А попробуй мне это сделать, так все село будет гудеть!

Она обиженно замолчала. Ее неприязнь к сторожихе рыбинспекции была настолько откровенной, что позволяла Ковалю надеяться все разузнать о соседке, которую она знает лучше других, потому что когда-то дружила с ней.

— Марина Даниловна, у меня к вам просьба, хочу посоветоваться. Вот придет зима, а у меня приличной шапки нет. Слышал, что в ваших краях можно шкурки купить. Говорят, хлопцы бьют здесь ондатру и продают шкурки.

— Ну, это не просто, — задумалась Даниловна. — Нужно найти человека, который продает. Браконьеры не сразу торгуют. Пока вычинят, растянут, время проходит. Своих постоянных клиентов имеют. Посторонним не очень продают.

— Вот-вот, — подхватил Коваль. — Вы же не посторонняя. Вас здесь все знают. А я понятия не имею, у кого спросить. Вам и скажут, и продадут. Не купите ли для меня?

— Не знаю, не знаю, — задумалась Даниловна. — Разве что… Так ведь дорогие они, Дмитрий Иванович, кусаются… Вы думаете, эти шкуродеры дешево их отдают? Не только с ондатры — и с человека шкуру дерут.

— Сколько приблизительно? — поинтересовался Коваль.

— Да по-разному… Рублей сто или сто двадцать, если на шапку. Вам их, наверно, штук шесть или семь пойдет.

— Да не меньше. Заплачу, сколько скажут. Сто двадцать так сто двадцать. И больше не пожалеешь, если нужно и взять негде.

— Такой солидный человек, — покачала головой Даниловна, — и не можете у себя в Киеве купить?

— Выходит, что нет. Больно голова нестандартная. Остается только пошить…

— Сейчас не сезон. Их ловят и бьют под зиму, когда подшерсток вырастает. Но кое-кто и с лета промышляет, быстренько жир гипсом снимет, подсушит, подержит немного в квасцах или уксусе — и готово. Если из таких шкурок пошить шапку, то она потом в руках трещит, как будто ее из бумаги сделали.

— Да ничего, — согласился Коваль.

Была надежда, что вдруг убийца Чайкуна продаст шкурки, взятые в лодке своей жертвы, именно через Нюрку. Профессиональное чутье подсказывало, что сторожиха чем-то связана с трагическим происшествием в плавнях или, по крайней мере, знает о многом.

Конечно, на свежих шкурках никаких отпечатков не будет. Иначе все было бы очень просто. Следы остаются на обезжиренных предметах: стекле, дереве, ткани и тому подобных. Правда, криминалистическая наука тоже не стоит на месте. Коваль знал, что в научно-исследовательском институте милиции разработан новый метод вакуумного напыления слабых следов, что дает возможность выявить отпечатки пальцев даже на крупнозернистом кирпиче.

Может, удастся найти того, кто даст эти шкурки сторожихе. Но и это не все. На бортах лодки Чайкуна остались ворсинки убитых ондатр. Возможно, что эти ворсинки окажутся от тех шкурок, которые он достанет, и это посчастливится установить.

Такие соображения подбадривали Коваля. Должен был использовать малейшую зацепку. «Если не пригодятся для доказательства, то хоть шапка будет», — утешил он себя.

— У кого же спросить? — вслух подумала Даниловна.

— А может, у Нюрки? — подсказал Коваль.

— О-о! Нюрка-то знает, где взять… Только не хочется кланяться ей.

— Марина Даниловна, святое дело сделаете! — умоляюще попросил Дмитрий Иванович.

Он был уверен, что шкурки, которые его интересуют, пройдут через Нюркины руки, — не станет рыбинспектор, если он добыл ондатру, сам продавать, удобней всего через сторожиху. Она и покупателя найдет, и тайну сохранит. Наверное, и другие браконьеры не обходят Нюрку.

— Только для вас, Дмитрий Иванович! — вздохнула Даниловна. — Глаза бы мои не видели этой заразы!

— Чего вы так? — насторожился Коваль.

— Нечестный она человек! — взорвалась Даниловна. — Подлая!

Он не стал расспрашивать. Чего доброго, еще откажется от обещания. Нужно было изменить тему разговора.

— А почему ее квартирантка Валентина всегда в чулках ходит? — спросил он. — В самую жару…

Даниловна недоуменно глянула на Коваля. Она только что собиралась выместить на пакостной Нюрке свою злость, а он ее будто на бегу остановил.

— Валька? Да у нее ноги волосатые! Разве не видно? Людей стыдится.

— Вот оно что! — вскинул брови Коваль и задумался. — Знаете, Марина Даниловна, раз такое трудное дело, то поспрашивайте у других. Или обойдусь уже и без новой шапки. Похожу в старой.

— Нет, — возразила Даниловна, — если обещала, спрошу. Ради вас, Дмитрий Иванович. Шкурки сейчас, наверно, кроме нее, никто и не найдет… А если невыделанные попадутся?

— Можно и невыделанные.

— Тогда это проще, — обрадовалась Даниловна.

— Знаю в Киеве скорняка. Такие мягонькие делает, любо-дорого смотреть. Пусть будут сырые, недавно снятые. Даже лучше. Я их отошлю, и мне вычинят. Только не говорите, что для меня. Придумайте что-нибудь… Хотите кому-то послать или еще что-нибудь… Может, в Киев, дочке…

— Хорошо, — кивнула Даниловна. — Нарядим вас в шапку, Дмитрий Иванович.

28

Наконец-то! Коваль взял у Даниловны сверток и, положив на стол, осторожно развернул. В старой газете лежали шкурки ондатры. Уселся и, перекладывая одну за другой, стал рассматривать.

Даниловна все еще стояла возле порога.

— Да вы проходите, садитесь, — не отрываясь от своего занятия, сказал Коваль.

Конечно, невооруженным глазом на шкурках ничего не увидишь, разве только то, что они невыделанные и с внутренней стороны покрыты довольно толстым, посыпанным солью слоем жира. На нем же, как известно, следов от прикосновения рук не остается. Это когда шкурка пройдет выделку, разве что тогда на ней могут обозначиться отпечатки. Да и то уже того, кто вычинял. А это может быть совсем не тот человек, который подстрелил или поймал зверька. Определить, кто свежевал, можно «по почерку», но не всегда. Почти все снимают шкурку «чулком». Правда, один снимает с головкой, другой — без нее, по-разному обрезают шкурку и на лапках, но вариантов немного, и выводы признаются вероятными, а не доказательными.

А ворсинки из лодки Чайкуна? Может, с ними повезет? Как говорят, поймал не поймал, а погнаться можно…

— Сколько платить, Марина Даниловна?

— Восемьдесят рублей.

— Не так уж дорого.

— Но их еще нужно вычинить, Дмитрий Иванович! Выделанные дороже.

Коваль вытащил бумажник, отсчитал деньги. Подумал, что придется отправить Наталке телеграмму — пускай пришлет рублей сто. За свою жизнь он скопил немного — всего несколько сотен лежало у него на сберегательной книжке. Последнюю пенсию на всякий случай оставил у себя в столе.

Когда Даниловна ушла, Коваль продолжал задумчиво разглядывать эти еще грубые, необработанные шкурки. Старался представить их путь от лодки убитого Чайкуна сюда, в гостиницу. Выглядело примерно так.

После того как Чайкун упал в воду, убийца подъехал к его лодке, посветил фонариком, который обычно берут с собой те, что выезжают ночью. Увидев шкурки, не устоял от искушения. Дома не очень рассматривал, посыпал густо солью, чтобы не протухли. Когда все поутихнет, можно будет сбыть через вторые руки. Отдавая шкурки Нюрке, убийца, наверное, не думал, что она продаст их кому-нибудь из своего села. Лиманцы на ондатровые шкурки не зарятся и предпочитают, если нужно, добывать сами, чем отдавать за них бешеные деньги… Очевидно, сторожиху устраивало, что Даниловна купила шкурки для пересылки в Киев.

Коваль улыбнулся и подумал, что они поедут-таки в Киев, только не той дорогой и не по тому адресу, как считают Даниловна и, конечно, сторожиха Гресь.

Только удастся ли по ворсинкам, которые остались в лодке Чайкуна, определить, что это именно те шкурки, которые взял убийца? По одной волосинке с головы можно идентифицировать и отыскать человека. А по ворсинке — зверюшку?

Еще и еще осматривая шкурки, Коваль увидел на одной из них, с краю, маленькую, явно от дробинки, дырочку. По ней вряд ли можно было определить, кто стрелял. И он принялся еще внимательнее рассматривать шкурки, надеясь найти еще какие-нибудь следы. «Эдак и на шапку не наберешь», — пронеслось в сознании. Хотя не шапка волновала его сейчас. Шуткой словно бы оправдывался перед собой, что ищет напрасно.

Он разглядывал шкурки против света, растягивал, прощупывая взглядом каждый сантиметр. Повреждений больше не было. И вдруг заметил! Два темных пятнышка в той же самой шкурке с дырочкой. В грубой утолщенной мездре увязли два кусочка металла. Расстелив газету на столе, он осторожно выковырял их. Это были свинцовые дробинки.

Если их конфигурация не претерпела изменений, то экспертиза попробует установить тождество с теми дробинками, которые извлекли из трупа Чайкуна, но если они ударились о металлический борт «южанки» и срикошетили, то характерную особенность утратили…

Особо не раздумывая, Дмитрий Иванович вырвал из тетради чистый листок, завернул в него кусочки металла и, взглянув на часы, стал быстро одеваться — хотел успеть на очередной рейс херсонского автобуса.

…«Ас дактилоскопии», лейтенант Головань, оказался приятным и спокойным человеком. При этом — твердым и категоричным в своих выводах, что было свойственно, как заметил Коваль, молодому пополнению милиции последних лет, бескомпромиссность и уверенность которого основываются на знаниях и общей культуре.

Худощавый, с тонкими чертами лица, он рядом с коренастым Ковалем казался лозинкой возле крепкого дуба. Это впечатление усиливалось еще и тем, что голова лейтенанта была побрита и на ней выделялись следы больших залысин, неожиданных в таком молодом возрасте.

Внимательно выслушав Коваля, которого привел к нему в лабораторию майор Келеберда, и осмотрев привезенные шкурки, Головань сказал:

— Если бы они были сухие и выделанные, то новым методом напыления следов можно было бы усилить и выявить папиллярные отпечатки… А так… — Он развел руками и посмотрел на Коваля, словно желая сказать: «Неужели не знали?»

— Да, знаю, — согласился Коваль. — В нашем научно-исследовательском институте этот метод уже внедряется.

Лейтенант покачал головой.

— Пока еще только во Львовском филиале Киевского института судебной экспертизы. Но нам это не пригодится.

— А как вы считаете, можно доказать, что ворсинки, найденные в лодке Чайкуна, именно из этих шкурок?

Лейтенант потер ладонью лоб. Коваль с интересом следил, как размышляет молодой эксперт-криминалист, как блестят его глаза, то светлея, то будто бы снова затягиваясь дымкой.

— К сожалению, — сказал он, — доказательно устанавливается лишь одинаковая групповая принадлежность найденных отдельных ворсинок и меха на этих шкурках. То есть подтверждается, что в одном и в другом случае это ворсинки ондатры, определенного возраста, определенного ареала… Но вывод наш может относиться ко всем особям ондатры, а не только к этому конкретному зверьку. — Возвращая шкурки, Головань рассудительно добавил: — Конечно, можно определить, что ворсинки там и тут идентичны, но доказать, что эти шкурки взяты в лодке погибшего, невозможно, вывод наш будет не доказательный, а вероятный. Для суда этого мало.

— Я не о суде думаю. Это требуется для оперативно-розыскной работы, для ориентации.

— Ну, если для ориентации… — задумчиво произнес лейтенант, и Коваль снова встретился с его пытливым взглядом.

— Говорят, что экспертиза наша идет все время вперед, а она оказывается бессильной в таких простых вещах, — поддел лейтенанта Коваль.

— Как это бессильной! — вскинулся «ас дактилоскопии». — Как это бессильной! Вы знаете, какие мы тайны расшифровываем! И вообще экспертная наука сейчас вышла на новые высоты. Взять хотя бы метод вакуумного напыления следов. А в научно-исследовательском институте милиции при помощи математического расчета частоты повторения папиллярных узоров могут определенно сказать, кому принадлежат следы: мужчине или женщине. А раньше это было абсолютно невозможно. Есть сведения, что японцы снимают отпечатки, оставшиеся после прикосновения преступника к коже своей жертвы. Вы понимаете: кожа к коже! Англичане применили в дактилоскопии лазер, он определяет отпечатки пальцев на ткани, резине, штукатурке — материалах, где их плохо видно. С помощью лазера можно увидеть следы папиллярных узоров, оставленных даже несколько лет тому назад!

— Так то же японцы и англичане! — Ковалю нравилась горячность симпатичного молодого эксперта, влюбленного в свое дело, и он не удержался от того, чтобы не распалить его еще сильней.

— Ну и что! У нас, например, до недавнего времени беда была со следами на песке, на тающем снегу — как на материалах, которые испытывают быстрые и необратимые изменения. А теперь — пожалуйста, следы и на песке, и на снегу идентифицируем.

— А вот отпечатки четвертого подозреваемого на ружье Комышана вы не определили… И поэтому мне пришлось еще кое-чем заняться…

— Товарищ полковник, — умоляюще произнес Головань, — они же совсем размыты. И в вакууме пробовали, и облучали. Дело не только в том, что преступник тряпкой вытер ружье. Еле заметные следы, которые остались, наложились на другие, такие же размытые, линии переместились… Здесь что-нибудь определить — все равно что увидеть следы на воде…

— Гм, — буркнул Коваль.

Обежав глазами небольшую комнату лаборатории, заставленную аппаратами и колбами с химическими реактивами, он увидел небольшой, покрытый белым пластиком свободный столик, возле которого были такие же белые табуретки, и направился к нему.

— А как у нас теперь с баллистической экспертизой, трассологией? — спросил Дмитрий Иванович, опускаясь на табурет. — Тоже есть прогресс?

Головань посмотрел на Коваля так, словно хотел спросить: «Вы что же, товарищ полковник в отставке, экзамен мне устраиваете?» Но хорошее воспитание и выдержка не изменили ему, и он принялся спокойно объяснять:

— Прекрасно, товарищ полковник. Научно-технический прогресс не обошел и трассологию. До недавнего времени пользовались выводами, сделанными экспертами при помощи обычного микроскопа; наверное, и сами заглядывали в него, чтобы убедиться в тождественности следов на пулях, выстреленных из одного и того же ствола. Но этот прибор имел свои недостатки. Сейчас для исследования применяются новые специальные приборы высокой точности — профилографы. Алмазная иголка этого прибора, двигаясь по поверхности предмета, фиксирует неимоверно малую неровность. На ленте профилографа можно получить профиль поверхности, увеличенный в двести тысяч раз! В двести тысяч раз! — повторил лейтенант, будто только сейчас осознал, что это значит. — Такое даже электронный микроскоп не может. Профилографы фиксируют не только ровную поверхность предмета, но и шаровидную, цилиндрическую, и это решило все проблемы экспертизы пуль, гильз и тому подобное…

— Да ну! — деланно удивился Коваль. — Тогда я вам еще кое-что покажу, чем мне пришлось заняться. А вы садитесь! — уже тоном приказа добавил он, и лейтенант опустился на свободную табуретку.

Дробинки Коваль умышленно оставил на конец беседы. Если бы он сразу показал их эксперту, тот вряд ли с такой горячностью говорил о напылении следов или о ворсинках из лодки, а Дмитрию Ивановичу нужен был собеседник, чтобы еще раз проверить свои соображения.

— Вот дробинки из шкурки. — Коваль нашел нужную ему шкурку и распластал ее на столе. — Смотрите, лейтенант, откуда я их выковырял.

— Редкий случай.

— Я и сам не ожидал. Наверное, хозяин не присматривался, сыпанул солью, свернул и спрятал… А потом, не разворачивая, отдал перекупщице, у которой их взяла моя знакомая.

Внимание эксперта больше всего привлекли неровные кусочки металла, очевидно кустарным способом изготовленная дробь. Он внимательно изучал их.

— Если мы установим, что это дробь, которой было заряжено ружье Комышана, то нетрудно будет найти хозяина шкурок — убийцу Чайкуна, — сказал Коваль.

— Думаю, что идентичность дроби мы установим. И не по конфигурации кусочков металла. Они, наверное, угодили в шкурку рикошетом и поэтому не пробили насквозь. Установим по химическому составу свинца, из которого вылил дробь ваш Комышан… Анализ проведем здесь. Но перед этим пошлем дробинки вместе со шкурками в Киев. Профилографа в нашем управлении еще нет. Возможно, обнаружится то, чего мы не видим. И ворсинки, найденные в лодке, пускай сопоставят. Там, конечно, и специалисты опытнее нашего…

— Ну, ну, — услышав последние слова лейтенанта, сказал вошедший в лабораторию майор Келеберда, — не прибедняйтесь, Головань… А предложение ваше поддерживаю. Не так ли, Дмитрий Иванович?

Коваль согласно кивнул, наблюдая, как эксперт упаковывает дробинки и шкурки в специальные пакеты.

— Вы сразу обратно или побудете в Херсоне?

— Домой, домой! — нетерпеливо произнес Коваль. Его уже тянуло в Лиманское.

— На чем вы приехали, Дмитрий Иванович? — лишь сейчас поинтересовался Келеберда.

— Автобусом.

— Моя машина свободна. Пожалуйста.

Коваль мог бы автобусом и вернуться в Лиманское, не изменяя своей привычке находиться как можно больше среди людей. Но в последнее время, отлучаясь, чувствовал какое-то беспокойство. Ему начинало казаться, что в его отсутствие может произойти непоправимое. И хотя понимал, что такие опасения не имеют достаточных оснований, все равно старался побыстрее возвращаться на место ожидаемых событий, которые, как ему казалось, назревая незаметно, могут в любую минуту прорваться наружу.

Ч е т в е р т ы й не давал покоя.

29

Солнце садилось за волнистой равниной, которая простерлась за Лиманским. Его косые лучи высвечивали воду в заливе. У берега она уже «зацветала», затягивалась мелкой ряской, но солнце делало ее прозрачной, словно изумрудной.

Дмитрий Иванович задумчиво прохаживался возле гостиницы, то и дело бросая взгляд на лиман. Никаких солнечных переливов он не замечал.

Время шло, а ответ из научно-технической лаборатории министерства все не приходил. Вообще после разговора с экспертом-криминалистом Голованем у Дмитрия Ивановича уже не было уверенности, что какие-то следы на шкурках будут выявлены и помогут изобличить Ч е т в е р т о г о.

Вышагивая от гостиницы к бревнам и обрыву, Коваль последовательно вспоминал все связанное с убийством Чайкуна. Вчера, когда вычерчивал свои графики и размышлял о Юрасе Комышане, он неожиданно спросил себя: а в самом ли деле Чайкун был убит в ночь на восемнадцатое? Ведь труп лежал в воде, и эксперты могли ошибиться, устанавливая время смерти. Если трагедия произошла, скажем, вечером семнадцатого или утром восемнадцатого, картина меняется.

Коваль понимал: пока только это довольно сомнительное предположение на пользу Юрасю Комышану. Но, с другой стороны, Келеберда и следователь еще должны доказать вину парня, и они знают о презумпции невиновности…

В последние дни, видимо из-за нестерпимой жары и духоты, у Дмитрия Ивановича к вечеру начинала болеть голова. Остановившись на краю обрыва, он с надеждой глянул на небо. С запада на восток тянулись узенькие розоватые полоски легких облачков, даже не облачков, а какой-то медленно тающей пены небесной, похожей на след, оставляемый реактивным самолетом. Дождя не предвиделось. С утра снова будет жарить солнце, превращая воздух в раскаленный свинец.

Коваль устроился на бревне и начал задумчиво ковырять его ногтем. Шершавая кора легко разрушалась и отдиралась от ствола. Так же рушились и отпадали возникавшие в его сознании версии. Сейчас его интересовал только Ч е т в е р т ы й, который оставил на ружье нераспознанные следы. Он надеялся, что и на шкурках, посланных в научно-техническую лабораторию, окажутся пусть слабые, но те же отпечатки пальцев. Но Киев молчал.

В глубине души Дмитрий Иванович понимал, что находится на правильном пути. Какие бы факты ни попадали в поле его зрения, какие бы версии ни выдвигал Келеберда, он упрямо искал таинственного Ч е т в е р т о г о. Лапорела-Лукьяненко после проведенной в Беляевке, Одессе и Харькове проверки полностью отпал — это был не беглец Чемодуров, как когда-то предполагал Коваль. У Андрея Комышана установлено неопровержимое алиби. В то, что преступление совершили Юрась или Козак-Сирый, Коваль не верил. Отпало подозрение и на дружков Чайкуна. Оставался лишь Ч е т в е р т ы й и в какой-то мере сторожиха Гресь, если, конечно, окажется, что шкурки ей передал убийца Чайкуна. Во всяком случае, он был убежден, что убийца так или иначе связан с рыбинспекторским постом. Но с кем именно и как?

Майор Келеберда проверил, кто заходил в помещение поста в течение тех двух дней, пока там находилось ружье Комышана. Посторонних он не обнаружил. На пост заезжали только инспектора; браконьеры же, которых они приводили, не задерживались в помещении дольше времени, необходимого, чтобы составить протокол. Единственный человек, который иногда забегал к сторожихе, — медсестра, но она не заинтересовала Келеберду.

Дмитрий Иванович чувствовал, как его охватывает состояние творческого вдохновения, которое как бы подгоняет мысль, заостряет зрение и вдруг освещает самые далекие уголки неизвестного. Складывалась достаточно четкая, хотя и фантастическая на первый взгляд, картина событий: следы на ружье, браконьерство медицинской сестры, подслушанная ссора между ней и сторожихой, шкурки ондатры, которые Нюрка продала Даниловне… Составлялась цепочка событий — вероятных и неимоверных.

И вдруг Дмитрий Иванович вскочил, быстро зашагал над обрывом. Странная догадка сначала озарила его, потом показалась крайне бессмысленной, отступила и вновь, словно приливная волна, нахлынула на него.

Теперь Коваль знал, что ему делать. Он поверил в свою догадку. Впереди ждало самое трудное: требовалось доказать справедливость своего интуитивного прозрения. Ведь без доказательств нельзя обвинить подозреваемого. Истина должна опираться на объективные факты, которых у Коваля пока еще не было. Нужно было найти способ изобличить преступника — создать такие условия, чтобы он сам себя обнаружил.

Дмитрий Иванович знал, как это делается: из тупика можно выйти только решительным поступком; самое простое, хотя и не самое легкое, — это вызвать огонь на себя.

В мыслях уже составился план. Хотя Коваль был не так молод и силен, чтобы выдержать поединок с решительным, прижатым к стенке противником, но нетерпение и азарт, которые охватили его, стали сейчас сильней обычной рассудительности. Он не мог больше сидеть сложа руки, ждать, пока прибудут известия из Киева. Правда не должна быть пассивной, она утверждает себя только в борьбе.

Это был тот случай, когда эмоции берут верх над логикой…

* * *

Коваль возвратился в гостиницу и поднялся в свою комнату. Переоделся в легкий спортивный костюм, накинул на плечи теплую куртку, от которой при надобности можно было освободиться в любую минуту, надел простенькие, без задников тапочки, которые тоже легко сбрасывались с ноги. По-мальчишески улыбнулся и, выкатив из-под кровати большой арбуз, который принесла заботливая Даниловна, положил его в сетку. Взял две короткие удочки без поплавков, банку с червями и вышел во двор.

Уже совсем стемнело. Проходя мимо бревен, Дмитрий Иванович посмотрел вниз. Светились окошки нескольких хаток под обрывом. Горели огни на фелюгах, сияя в черной воде длинными, перевернутыми свечами, создавая фантастически красивую картину.

Медсестры Вали на бревнах не было. Уже несколько дней, как она перестала ходить на это насиженное место и не выезжала в лиман. Дмитрий Иванович допускал, что его любопытство не осталось незамеченным сторожихой и самой медсестрой, и они решили на какое-то время притаиться. В конечном итоге и это сейчас было ему на руку.

Дмитрий Иванович спустился вниз и вскоре подошел к рыбинспекторскому посту. Дверь была открыта. Проход завешен марлей, сквозь которую просачивался в темноту ночи свет. Положил у порога арбуз и удочки. Помещение рыбинспекции, если не считать боковушки, имело одну большую комнату. В ней был лишь стол с двумя лавками да поржавевший железный ящик, который когда-то важно назывался сейфом, а теперь даже не запирался. Имелся, правда, еще старый диван, на котором иногда отдыхали инспектора или Нюрка.

Сторожиха сидела за столом, листала какой-то журнал. Она вытаращилась на вошедшего Коваля. Дмитрий Иванович понял, что он тут гость самый нежданный. Но именно это его и устраивало. Он придал своему лицу виноватое выражение, вежливо поздоровался и застыл в почтительной позе.

— Ангелина Ивановна, я возьму лодочку дедову. Может, бычков надергаю…

— Днем некогда было? — спросила нахмурившись Нюрка, внимательно оглядывая его.

— Посижу до зорьки, до утреннего клева. Вот и зеленого червя достал. — Коваль поднял банку и вдруг подумал, что этой ночью он сам будет приманкой.

— А если дед придет на заре? — покачала головой Нюрка. — Я лодке не хозяйка. — Но тон ее был уступчивый, не соответствующий словам, и Коваль понял, что она готова согласиться, лишь бы избавиться от него.

Дмитрий Иванович поставил банку с червями на лавку и уселся напротив Нюрки. Она смотрела искоса, и в глазах ее светилась неприязнь.

— Ангелина Ивановна, а почему Валентина наша перестала в лиман ходить? — добродушно спросил Коваль.

В глазах сторожихи мелькнул страх.

— А вам какое дело? И откуда она ваша?

— А дело такое… — Он решил играть в открытую. — Шкурки, которые у вас купила Даниловна, я у нее выпросил.

— Ну, получит она от меня! — вспыхнула Нюрка.

— Так мне нужно еще одну.

— А где я вам возьму! Я ондатру не бью! Купила случайно на базаре, деньги понадобились, вот и продала. — Сторожиха не спускала глаз с Коваля, который по-настоящему поверг ее в страх. Он видел, как она старается подавить его.

— Вон как? — в свою очередь притворился удивленным Коваль. — А я думал, это Валины шкурки… Хотел попросить, чтобы еще одну поймала или подстрелила… На замену. Она что, всегда их бьет из ружья? Вы меня извините, Ангелина Ивановна, но одна шкурка попорчена дробью. И, кажется, дробинки из ружья Комышана. — Коваль решил немного слукавить, сказав о ружье Комышана. Почему-то ему казалось, что экспертиза подтвердит его догадку. — Наверно, дали ей ружье, когда оно здесь стояло? А Валя не очень умеет стрелять, вот и испортила шкурку…

Сторожиха не выдержала, вскинулась:

— Что вы такое мелете! Идите отсюда! Сказала — купила на базаре. При чем здесь Валя? Я вам не продавала и знать вас не желаю!

Коваль медленно поднялся.

— Вы не гневайтесь, Ангелина Ивановна. Я деньги платил и хочу обменять шкурку, чтобы без дефекта…

Он взял баночку с червями, возле двери обернулся. Нюрка стояла в грозной позе.

— Так как же, Ангелина Ивановна, с лодочкой? — прикидываясь, что не понимает ее волнения, уважительно произнес Коваль. — Мне дед Махтей разрешает брать, когда самому не нужно. Мог бы и не спрашивать, но это было бы нехорошо…

— Если разрешает, тогда берите! — Нюрка метнулась в угол и схватила небольшие весла деда Махтея. — Езжайте! Езжайте! — выкрикнула она, словно гнала его в шею.

— Я тут близко, — беря весла, которые Нюрка в сердцах совала ему в руки, сказал Коваль. — Стану в заливе, над каменной грядой, там бычки хорошо берут…

Через минуту она услышала, как брякнула цепь на причале.

…Дмитрий Иванович уложил удочки и медленно погреб в темноту лимана. Он свое дело сделал, и теперь оставалось ждать результата.

Утлая лодчонка, истинная душегубка для неопытного рыбака, мягко рассекала воду, которая тихо плескалась о низенькие борта. Далеко отъезжать не стал. Когда от рыбинспекции уже нельзя было заметить маленькую лодочку, он положил весла и стал всматриваться в освещенный берег.

Ожидания Коваля оправдались. Вскоре в дверях рыбинспекторского поста показалась фигура Нюрки и исчезла в темноте.

«Ну, все в порядке. Побежала предупредить».

И сразу стал удивительно спокойным. Неприятный холодок в сердце, предчувствие опасности уступили место чуткой настороженности.

Почему-то подумал о письме, которое получил сегодня от Ружены. Будто вновь прочитал милые строки. Она писала, что очень соскучилась, скоро вернется в Киев и будет с нетерпением ждать его. Мелькнула виноватая мысль: а что хорошего она с ним видела?! Ни дня, ни ночи покоя. И даже в последний год, когда уже на пенсии, все еще копается в собственных переживаниях и так мало уделяет ей внимания.

Наталка, та давно не нуждается в отцовской заботе, а вот жена!.. Он дал себе слово: если все сегодня обойдется, искупит вину перед ней… Ну, а если… Значит, выполнит свой долг, которому служил всю жизнь.

Легкими взмахами весел Дмитрий Иванович погнал лодочку к тому месту, где жадные бычки, что называется, ловились без наживки. Дед Махтей, тот даже удочки не брал. Накрутив на палец леску с несколькими крючками, каждую минуту вытаскивал по пять-шесть рыбешек. На том месте, о котором сказал сторожихе, он и будет ожидать противника.

Остановившись под каменной грядой, Коваль положил весла и задумался. Ловить не хотелось, и удочки спокойно лежали у ног. Он даже высыпал в воду червей: все равно не понадобятся.

Вокруг было тихо, слышалось только мягкое равномерное дыхание лимана, который легонько покачивал лодочку.

Но вот от берега долетел треск мотора. Коваль насторожился. Сколько времени он просидел так?

Шум приближался, нарастал, казалось заполняя собой весь черный простор, словно бы рождался из него.

Дмитрий Иванович напрягся. Теперь он уже не сомневался, кто мчится на него. Схватил весло, чтобы сманеврировать и уменьшить силу удара.

Успел увидеть, как над ним из непроглядной тьмы поднялся нос моторки. Потом ощутил резкий удар. Какая-то могучая сила подняла его и бросила. Когда летел, увидел силуэт человека. От удивления чуть не вскрикнул: за рулем моторки была вовсе не медсестра, которую он ждал, а сидел какой-то парень. Один только миг он видел эту фигуру и затем пошел под воду.

Вынырнув, Коваль увидел рядом свою перевернутую долбленку, которая покачивалась на растревоженных волнах. Неподалеку плавал арбуз, похожий в темноте на человеческую голову. Отдалившаяся моторка снова приближалась, как будто подтверждая, что наезд был не случайный. Коваль поднырнул под лодку. Мгновенно перевернутая, она сохранила под собой немного воздуха.

Моторка проутюжила воду вокруг лодочки и, натужно взревев, исчезла.

Дмитрий Иванович выбрался из-под долбленки и огляделся. Арбуза нигде не было. Представил, как разлетелся он под днищем моторки.

Перед глазами Коваля все еще стояла выхваченная на фоне неба и, казалось, запечатленная навеки картина: высокий нос молниеносно надвинувшейся лодки и парень за рулем. Наверное, померещилось в темноте, подумал он, потому что, кроме медсестры Вальки и сторожихи Нюрки, некому было охотиться за ним!

Вокруг была тьма, черная вода и тишина. Моторка уже затихла. Берег, очерченный светлыми пятнами окошек в хатках под обрывом в крайних домиках села на горе, и в гостинице, отсюда выглядел далеким, еще выше, чем на самом деле, и словно бы висел в небе.

До манящих огней фелюг, стоящих в стороне, в лимане, было ближе, нежели до берега. Но Коваль боялся запутаться в рыбацких сетях. Возле рыбинспекторского поста тоже выходить нельзя. Поэтому решил плыть к колхозному причалу и оттуда добраться до ближайшего телефона.

Растревоженная вода тем временем постепенно улеглась, и Коваль стал возиться с лодкой; она была тяжелая и ни за что не хотела переворачиваться.

Только теперь Дмитрий Иванович ощутил, что такое годы. Если он истратит на лодку все силы, то не сможет добраться до берега. Вынужден был бросить долбленку, надеясь, что ее не отнесет до рассвета в море, рыбаки увидят и выловят.

Им еще владел охотничий азарт, он не чувствовал холода и быстро поплыл. В спортивном костюме без куртки, без тапочек, он легко продвигался вперед.

Когда-то Дмитрий Иванович слыл отличным пловцом, даже был перворазрядником. Ему казалось, что и теперь бы не уступил спортсмену. Но скоро понял, что плыть быстро не может. Он стал отдыхать, ложился на спину или плыл на боку, очень медленно, двигаясь вдоль берега.

Через каких-то полчаса, уже различая светлую полоску причала, почувствовал себя совершенно обессиленным.

После пережитого волнения и такого долгого заплыва руки и ноги налились свинцом, дыхание стало коротким, частым, он не успевал набирать в легкие воздух, старался все время держать голову над водой.

Звезды стали расплываться перед глазами, он словно бы опускался с ними в волны. Снова лег на спину и снова бессильно покачивался на воде, не в состоянии перевернуться вниз лицом. К счастью, минутное обморочное состояние прошло, и Дмитрий Иванович, собрав силы, начал медленно продвигаться вперед.

До берега, казалось, рукой подать. Еще немного — и причал окажется рядом. Дмитрий Иванович делал неимоверные усилия, но мостик почему-то не приближался.

Наконец все-таки ухватился за металлическую рейку. Отдышался и попробовал выбраться на доски. Как же тяжело было подтянуться вверх…

Держась за край мосточка, загоняя в пальцы занозы от невыструганных досок, он дотащился до берега и выполз на твердую землю. Свалился и несколько минут лежал на гальке. Отдышавшись, вскочил: так ему показалось, хотя на самом деле еле поднялся. Мокрый и ослабевший, едва переставляя ноги, побрел по ночному берегу, оглянулся — не заметил ли кто его. Вроде бы нет. У подножия склона опустился на землю. Только теперь почувствовал, как болит бедро, — видно, ударило бортом долбленки.

Посидев с минуту, заставил себя подняться. В голове билось только одно: выбраться наверх, добраться до телефона! Через каждые два-три шага Коваль останавливался, с трудом удерживая равновесие, и снова шел дальше. На половине склона, там, где тропинка начала круто уходить вверх, он уже не мог идти и, опустившись на поросшую колючками землю, пополз.

…Открыв дверь и увидев Дмитрия Ивановича, Даниловна испугалась, оцепенела.

— Телефон! — крикнул Коваль. — Вызывайте Херсон… Милицию!

Пока, держась за перила, Коваль поднялся на второй этаж, Даниловна уже успела через Белозерку вызвать область. Он услышал сонный голос Келеберды.

— Леонид Семенович! Это Коваль. Немедленно группу задержания в Лиманское!

— Что случилось?

— Можно будет два дела закрыть. — Коваль ничего больше не сказал, так как рядом стояла Даниловна и не сводила с него растерянного взгляда.

— Не пойму!

— Нападение. Умышленная попытка убийства. Нельзя давать преступнику возможности уйти вторично. — Он надеялся, что это поможет Келеберде догадаться, о ком идет речь.

— О чем вы?

— Приедете — объясню. Только быстрей. Лучше с Белозерки, это ближе. А впрочем, вам видней. Примите во внимание, преступник опасный. Возможно, вооружен. Я жду в гостинице… Марина Даниловна! — положив трубку, обернулся к хозяйке. — Закройте дверь, никого из постояльцев до приезда милиции не выпускайте и сами не выходите… А я пойду переоденусь. — И, тяжело ступая, направился к своей комнате…

30

— Все получилось неожиданно. Вначале я не был до конца убежден в верности своего подозрения, — докладывал Коваль о своем поединке на воде майору Келеберде. — Боялся, что преступник, почувствовав неладное, может скрыться.

— Вы думаете, у этой вашей Валентины есть оружие? — спросил майор, спускаясь с Ковалем вниз, где их ждали лейтенант с сержантом и Даниловна, которую попросили пойти как понятую.

— Допускаю, ружье.

— Вряд ли она воспользуется им.

— Если есть оружие, то будет стрелять, — уверенно сказал Коваль. Он до последней минуты не хотел раскрывать перед майором свою догадку. Келеберда был удивлен, что полковник без явной, как ему казалось, необходимости поднял на ноги среди ночи оперативную группу. В конце концов, можно было и утром задержать хулиганку-медсестру. И это недовольство чувствовалось в его голосе.

При свете уличного фонаря Коваль узнал сержанта, который когда-то охранял на берегу выброшенный штормом труп Петра Чайкуна. У того тоже была хорошая зрительная память, но он безразлично смотрел на этого дачника, который, как он решил, оказался тут в роли понятого.

— Полковник Коваль, — коротко представил его присутствующим майор Келеберда. Сержант, наверное, слышал о знаменитом детективе какую-то легенду или, может, звание «полковник» потрясло его, но когда Дмитрий Иванович теперь снова посмотрел на него, то понял, что, вспоминая перебранку на берегу, сержант готов был сейчас провалиться сквозь землю.

Все оперативники и Коваль вслед за Даниловной двинулись тропинкой вниз.

Ночь была удивительно спокойной. Тихий лиман спал, словно утомленный трудяга. Поднявшийся месяц уже проложил на воде светлую дорожку и, отбрасывая длинные тени, холодно освещал белые мазанки.

Милиционеры подошли к большой хате, на которую показала Даниловна.

— Разрешите мне? — попросил Коваль, когда сержант и лейтенант встали возле окон, а Келеберда двинулся к двери.

Он постучал. Из хаты никто не откликнулся. Коваль постучал сильней.

— Кто там?

— Милиция! Открывайте!

— Какая там милиция ночью! Только попробуйте! — долетел сонный голос Нюрки.

Коваль подозвал Даниловну:

— Назовитесь.

— Нюра, это я! — крикнула Даниловна. — Здесь и правда милиция.

Через несколько минут тяжелая дверь открылась. Коваль быстро вошел. За ним поспешил майор.

В хате был полумрак. Возле единственного разложенного дивана, который служил кроватью, горела небольшая лампа.

— Включите свет! — приказал Келеберда, и Нюрка нехотя подчинилась.

Сонная сторожиха, расхристанная, растрепанная, в ночной сорочке, стояла возле стены. Медсестра Валя, наоборот, словно и не спала, была в юбке и кофте и, как всегда, несмотря на ночное время, повязана платком.

Обе — и хозяйка дома, и квартирантка — уставились на Коваля, словно увидели пришельца с того света. Сержант и лейтенант, приблизившись, на всякий случай опекали их.

— Сейчас увидите кое-что интересное, — вполголоса произнес Коваль и, обратившись к медсестре, приказал: — Снимите платок!

Валентина стояла неподвижно. Казалось, остолбенела.

— Может, вам помочь?

Сторожиха бросилась к ней, заслонила собой:

— Не позволю!

Медсестра, быстро оглянувшись на милиционеров и поняв, что слова Коваля не пустая угроза, отстранила Нюрку, медленно стащила с головы платок. Взору открылись словно бы коростой покрытые щеки и подбородок, с которых постоянно пытались вытравливать щетину.

— Ну вот, гражданин Чемодуров, мы и встретились, — негромко произнес Коваль и, повернувшись к майору Келеберде, добавил: — Чемодуров Валентин Иванович, убийца Михайла Гуцу и Петра Чайкуна.

И сразу почувствовал себя так, будто с плеч свалилась гора. Подумал о том, как обрадуются Лиза и Настя, каждая по-своему, когда домой возвратится Юрась Комышан, как удивится все Лиманское, когда узнает, кто прятался под личиной медсестры, и как придется Нюрке прятать от людей глаза, как прекратят Чайкуны обвинять Комышанов в убийстве Петра и, возможно, помирятся, поверят в торжество справедливости, так же как и потерявшие веру родственники Гуцу в Беляевке, и все, кто знал об этих трагических событиях. А это для него было самым существенным.

Когда нервное напряжение улеглось, Дмитрий Иванович почувствовал страшную усталость. Он взглянул еще раз на Чемодурова, которому майор приказал переодеться, повернулся и, медленно миновав все еще не пришедшую в себя Даниловну, вышел из хаты на свежий воздух.

* * *

— Я вам, товарищ полковник, не успел доложить, — виновато сказал майор Келеберда, когда, отправив Чемодурова в сопровождении лейтенанта и сержанта в Херсон, дошел с Ковалем до гостиницы. — Вчера разговаривал с Киевом, с управлением. Наш начальник уже… как говорят… в связи с переходом на другую работу… А на его место назначен новый. Так вот он интересовался вами. Просил позвонить. Кажется, укрепляет кадры…

— Кто такой? — спросил Коваль.

Келеберда назвал фамилию заместителя начальника одного из областных управлений. Перед глазами Дмитрия Ивановича предстал молодой, ясноглазый, стройный полковник, один из самых талантливых сотрудников уголовного розыска в республике.

— О! — довольный откликнулся он. — Сегодня же позвоню.

От усталости в голове Дмитрия Ивановича гудело, будто где-то далеко били в большие колокола. Они гудели густо, настойчиво, не затихая.

Но он теперь верил: звонят еще не по нем, дела его наладятся и он снова окажется в гуще жизни, — ведь пока человек жив, все у него может повернуться к лучшему…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Майор Келеберда уже целый час допрашивал Чемодурова, когда появился Коваль.

Под утро майор выехал из Лиманского в Херсон, а Дмитрий Иванович разрешил себе немного подремать, не раздеваясь, на диване и в город добрался первым автобусом.

Когда вошел в кабинет и кивнул майору, Чемодуров только чуть повернул опущенную голову, искоса глянул на него и отвернулся с таким безразличием, будто видел впервые.

В этом понуренном парне, который покорно сидел перед майором и держал, как пложено, руки на коленях, было трудно узнать бывшую лиманскую «медсестру».

— Полковник милиции Коваль, — назвал Дмитрия Ивановича Келеберда.

Однако Чемодуров на эти слова тоже никак не отреагировал.

Коваль примостился на кожаном коричневом диване, чтобы видеть и допрашиваемого, и майора.

Келеберда подал Дмитрию Ивановичу первую страницу протокола с анкетными данными Чемодурова. Увидев в уголовном деле свою фотографию, Чемодуров не стал отрицать уже известные милиции данные своей биографии. Понимал, что это бессмысленно. Хотя для дознания это становилось первым шагом к истине.

Коваль, пробежав глазами страницу, вернул ее майору. Потом подтянул через стол знакомую папку с уголовным делом Чемодурова и еще раз всмотрелся в фотографию. Не так уж много времени прошло с тех пор, когда был сделан этот снимок, но как изменился за это время человек! Сейчас не верилось, что подозреваемый тот самый юноша, который несколько лет тому назад спокойно сидел перед объективом.

Дмитрий Иванович пристально рассматривал его продолговатое блеклое лицо с обожженными от постоянных попыток вытравить волосы запавшими щеками. На нем отражалась целая гамма чувств — от животного страха до наглой самоуверенности и отчаянной надежды, что все еще как-то обойдется.

Длинные прямые волосы Чемодурова, всегда раньше спрятанные под платком, были на вид жесткие, как проволока, и спадали на плечи. Серые тусклые глаза казались затянутыми пленкой.

То, что Дмитрий Иванович знал о Чемодурове, давало ему возможность сделать вывод о его импульсивном характере. Такой человек вспыхивает неожиданно; не помня себя, совершает преступление, а потом, скрываясь от возмездия, так до конца и не осознает свой поступок. Не может представить себя на месте пострадавшего, ощутить чужую боль. И чем дальше во времени отодвигается страшное событие, особенно если удалось избежать разоблачения, тем все больше ему начинает казаться, что происшествия никакого и не было, что все причудилось в кошмарном бреду. Лишенный чувства сопереживания, он боится признаться в содеянном даже себе, взглянуть в пропасть, которая разверзлась у него под ногами. Когда же неумолимая судьба все же поворачивает его лицом к совершенному преступлению, он искренно удивляется, ибо уже успел убедить себя, что ничего особенного не случилось. Своего рода защитное самовнушение, в которое человек прячется, словно в скорлупу.

Подобные люди оценивают свои поступки лишь тем, удовлетворяют ли они их желаниям и прихоти. У них достаточно ловкости и хитрости, чтобы устроиться в жизни, забыть неприятное. Вот и Чемодуров проявил незаурядную изобретательность, решив преобразиться в женщину. Кто надоумил его? Или сам придумал? И как только выдерживал? Всегда в напряжении, всегда настороже. Расслаблялся дома, лишь перед Июркой становился самим собой. Явно, очень серьезные причины толкнули его на это.

Теперь Коваль понимал, почему его всегда настораживал странный вид «медсестры», почему всякий раз при встрече с ней у него появлялось какое-то беспокойство. И почему Даниловна и другие лиманцы обращали внимание на чудачества этой особы. Но если он, опытный сыщик, не сразу понял, что к чему, где уж было догадаться остальным!

Конечно, Чемодуров кроме всего не лишен и актерских способностей.

Сейчас Коваль с особенным интересом изучал подозреваемого. В его долгой практике, изобиловавшей тяжкими трагедиями и всяческими неожиданностями, исчезновение с переодеванием еще не встречалось.

Брюки и рубашку Чемодурова нашли в сундуке Нюрки. Ничего женского во внешнем виде подозреваемого теперь не было. Пожалуй, только длинные волосы. Но он уже так вошел в роль — страх вынуждал его быть старательным учеником, — что она выработала в нем женские манеры и жесты, от которых он не сразу мог избавиться.

Вот и сейчас, забывшись, он то и дело хватался за брюки на коленях, словно одергивал на себе короткую юбку. Или вдруг тянулся к голове — поправить отсутствующий, но, как ему казалось, сбившийся платок. Или внезапным, каким-то очень мягким, игривым движением отбрасывал за ухо прядь волос.

Коваль подумал, что, наверное, следовало бы направить подследственного на медицинскую экспертизу — не произошло ли за эти годы у него психических или, не ровен час, физиологических изменений. Медицине такие случаи известны.

Однако, поразмыслив, Дмитрий Иванович решил, что Чемодурову это не угрожает: ведь в доме Нюрки, запершись, он возвращался к своей истинной мужской сути, — недаром сторожиха так стояла за него, что пошла даже на преступление.

— Так где же вы были тогда, пятнадцатого октября? — продолжал Келеберда прерванный появлением Коваля допрос.

Губы Чемодурова еле заметно искривились.

— А вы можете припомнить, что делали пятнадцатого октября три года тому назад? — спросил он. — Я не могу.

— Это был для вас исключительный день и должен был запомниться.

— Кажется, жил уже в Лиманском, — хмыкнул Чемодуров.

— А если точнее? — подал голос Коваль.

— Можете считать, что так.

— Вы сами в этом не уверены?

— Теперь вспомнил точно. Пятнадцатого октября я уже был в Лиманском, а не в Беляевке.

— Выходит, можно припомнить все и через три года, — не удержался Келеберда.

Коваль знал, что в результате нерадивости тогдашнего участкового инспектора установить, в какой день прибыла в Лиманское «медсестра Валя», теперь очень сложно — Чемодуров жил у Нюрки непрописанным. Оставалось разыскать документ, если таковой существует, о назначении его на работу и сверить даты. Столько набегает сразу вопросов: где паспорт Чемодурова, кто назначил его «медсестрой» в глухой сельский медпункт… Но все это не главное, все это потом… Нельзя топтаться на одном месте…

— Почему вы вдруг оставили Беляевку, уехали сюда и затеяли весь этот маскарад? У вас для этого были серьезные причины? — строго спросил Коваль.

Чемодуров покосился на него и глянул на Келеберду.

— Я должен ему отвечать?

— Да, — подтвердил тот. — Полковник Коваль все эти годы разыскивал вас.

Они решили с Дмитрием Ивановичем пока не касаться ночного нападения Чемодурова в лимане. Этот эпизод в конце концов не имел решающего значения, а протокол лишил бы Коваля, как пострадавшего, возможности принимать участие в дознании. Пусть Чемодуров не подозревает, что Коваль его признал, и теряется в догадках, почему милиция пришла в дом сторожихи.

— А-а-а, — Чемодуров, казалось, только теперь по-настоящему обратил внимание на Коваля. — Жалко, жалко, — протянул он, пристально вглядываясь в полковника, который был до сих пор для него лишь пенсионером-дачником. — Жалко, — повторил он, не объясняя смысла. Явно пожалел, что не утопил его в лимане.

В кабинете становилось все жарче. И не только от южного солнца, которое поднималось все выше и било в глаза.

Чемодуров морщил лоб. Словно обдумывал, как лучше отвязаться от настырных милиционеров. Коваль и Келеберда терпеливо ждали, будто предоставляя время для обдумывания ответа.

— Причины были. И серьезные, — наконец не выдержал молчания Чемодуров. — Но это мое личное дело.

— А вы поделитесь, и мы увидим, насколько они серьезные, — с легкой иронией в голосе предложил Коваль.

— Это мое личное дело, — повторил подозреваемый.

— В таком случае придется нам самим сказать. И молчание будет не в вашу пользу.

— Если все известно, — вздохнул Чемодуров, — чего же спрашивать… Понимаю… Это она… И здесь меня нашла…

— Кто «она»?

— Гулял с одной. Познакомился, когда учился в медицинском училище. Осенью сказала, ребенка ждет… жениться требовала… — Чемодуров выдавливал из себя слова, будто вспоминал забытые подробности. — Но у нее были и другие любовники. Я не дурак… Вообще, — вдруг оживился он, — по нынешним несправедливым законам мы женщинам выданы с головой… И я решил удрать, пока все перемелется…

— Как ее фамилия? Адрес? — спросил майор, записывая показания.

— Этого я вам не скажу. И не требуйте, если для вас что-нибудь значит женская честь.

«Он ко всему еще и большой нахал!» — подумал Коваль. И, увидев в глазах майора неприкрытое возмущение, улыбнулся: если для Келеберды похотливость подозреваемого была новинкой, то Коваль знал об этом, еще когда работал над беляевским делом Гуцу. Беседовал и с той девушкой, с которой встречался Чемодуров. Она не предъявляла никаких претензий и вскоре вышла замуж.

— Значит, в Беляевке растет ваш ребенок? — строго спросил Коваль.

— Не мой, не мой! — горячо возразил парень. — Я же говорил. Может, и не родился.

— Чего же было удирать, переходить на такое тяжелое, можно сказать, нелегальное положение?

— Родит… не родит, мой или не мой! Докажи, что ты не верблюд. Суд поверит ей, а не мне, — и плати восемнадцать лет. Я бы повесился от такой несправедливости!

— Да, несправедливость самая тяжкая обида для человека, — согласился Коваль и неожиданно спросил: — Куда вы, Чемодуров, дели свое ружье?

Огорошенный неожиданным вопросом, он вытаращился. Потом сухо сглотнул слюну, словно ему вдруг свело судорогой горло, и после паузы прохрипел:

— Какое еще ружье?

— Ваше… Из которого вы застрелили на Днестре Михайла Гуцу.

— Пятнадцатого октября днем, — вставил майор.

Чемодуров все еще не мог опомниться.

— Какого Гуцу? — наморщил он лоб и пожевал губами, как будто разговаривал сам с собой.

— Вы не знали такого в Беляевке?

— Впервые слышу…

— То, что ружье зарегистрировано на ваше имя, установлено, — сказал Коваль. — Баллистическая экспертиза подтвердила, что Гуцу убит именно из этого ружья. Картечь, хранившаяся у вас дома, идентична той, которая изъята из трупа. Все зафиксировано в документах этой папки. — Дмитрий Иванович подвинул к себе дело Чемодурова и положил на папку руку. — После того, как нашли ваше ружье. На дне протоки.

Чемодуров низко наклонил голову. Руки, которые до сих пор сравнительно спокойно лежали на коленях, соскользнули и повисли. Он сразу весь сник. Вспоминая преступления, вменявшиеся этому человеку, и его ночное нападение, которое до сих пор отдавалось болью во всем теле, Коваль не проявлял к нему, казалось бы, вполне оправданной злости. Сказывалась профессиональная привычка прятать глубоко собственные настроения, чтобы не утратить необходимой объективности и беспристрастности.

— У нас есть свидетель — гражданин Адаменко, который в тот день видел ваше преступление. Мы его сейчас вызвали на очную ставку.

…После того как Коваль показал Чемодурову фотографию его ружья, найденного в воде, особенно же после очной ставки с Адаменко, тот понял, что выкручиваться бесполезно.

— Он первый стрелял в меня, прицельно, — прошептал Чемодуров. — Вот и свидетель Адаменко подтверждает… Я сначала только в воздух выстрелил. Да, да… А потом, у меня это была необходимая оборона, — вдруг сообразил он и даже ободрился. — Второй раз я, конечно, стрельнул в его сторону. В ответ… А вы что хотели, чтобы он меня убил? Я не знаю, попал или нет, бросился удирать… Боялся, что прицелится как следует и будет мне хана… Но я не хотел убивать, честное слово! — Он смотрел умоляюще то на Келеберду, то на Коваля.

— Почему Гуцу стрелял в вас? — спросил Коваль.

— Гуцу забрал мои сети, а я требовал, чтобы он отдал назад, — захлебывался словами Чемодуров. — И начал стрелять… Я не стерпел и тоже выстрелил.

Кое-чему из слов Чемодурова, зная его импульсивный, своевольный характер, Коваль мог поверить.

— В котором часу произошла у вас стычка с Гуцу?

— Где-то около пяти…

— Экспертиза свидетельствует, что Гуцу жил еще несколько часов после вашего выстрела. Его можно было спасти…

— Я испугался, когда увидел, что он упал…

— А говорите, не знали, попали или нет.

— Я был сам не свой… Признаю, что стрелял, признаю, но…

— Не будем повторяться, гражданин Чемодуров, — перебил его майор Келеберда. — Давайте лучше запишем признание… — И он пододвинул к себе бумагу…

Дело о розыске убийцы Михайла Гуцу милиция наконец могла полностью передать прокуратуре.

* * *

На второй день Дмитрий Иванович Коваль беседовал со сторожихой рыбинспекторского поста Нюркой — гражданкой Гресь Ангелиной Ивановной.

Признавшись в убийстве Гуцу, Чемодуров категорически отрицал, будто через три года, в плавнях, уже на Днепре, он стрелял и в Чайкуна, отрицал с такой горячностью, которая могла вызвать только подозрение. Теперь же у Коваля были не только подозрения. Но и то, что он знал или о чем догадывался, нужно было еще доказать всем… Доказать, что Чемодуров в ночь на восемнадцатое августа выезжал в лиман с чужим ружьем, из которого был убит Чайкун.

Но ведь Комышан не давал своего ружья Чемодурову. Оно было конфисковано рыбинспектором Козаком-Сирым и стояло под охраной на посту. Как же это оружие очутилось в руках «медсестры Вали»?

Нужно было еще выяснить мотивы убийства Чайкуна и, наконец, доказать, что именно он, Чемодуров, совершил преступление.

Доказать, доказать, доказать… Невероятное сделать очевидным и доказательным или убедиться, что во втором преступлении Чемодурова подозревают ошибочно.

Коваль понимал, что человеком, который может помочь распутать этот клубок, является сторожиха Нюрка — женщина жадная, ненасытная, обуреваемая страстями, которые не находили выхода в маленьком Лиманском, где каждый на виду, пока не прибился к ее порогу Валентин Чемодуров.

Сейчас Нюрка сидела перед Ковалем в маленькой комнатке, отведенной ему Келебердой для беседы со сторожихой, проходившей по делу как свидетель.

Он смотрел на нее и не узнавал. За несколько дней она осунулась, была не похожа на ту ловкую, решительную Нюрку, которая хозяйничала на рыбинспекторском посту и наводила порядок на рынке. Словно разом постарела и выглядела на все пятьдесят, хотя по паспорту ей было всего сорок два года.

Майор Келеберда в ту ночь, когда задержали Чемодурова, не имел оснований брать в камеру предварительного заключения и Ангелину Гресь. Он удовлетворился тем, что взял у нее подписку о невыезде из Лиманского. Несколько дней, пока не вызвали в Херсон, она просидела, прячась от людей, в своей хате, решаясь выйти на улицу только ночью, когда село спало.

На вопросы Коваля Нюрка отвечала скупо. Никак не могла опомниться, что ее допрашивает не кто иной, как прикидывавшийся пенсионером дачник, которого она гнала от лодок и который оказался в действительности грозным полковником милиции. Если бы с ней разговаривал незнакомый человек, было бы легче. А этот, видно, все пронюхал в Лиманском, и не так просто будет выкрутиться.

Однако расспрашивать он начал о вещах, казалось бы, совсем посторонних. Если для Келеберды существенным было только установление фактов, собирание доказательств, то Коваль события в Лиманском понимал шире — как человеческую трагедию, которая чем-то затрагивала и его.

— Где вы родились, Ангелина Ивановна?

— В Гопре.

— Родители кто?

— Отец на заводе работал, мать — дома.

— Образование среднее?

— С девятого класса пошла работать.

— Куда?

— На завод, к отцу.

— А сколько лет живете в Лиманском?

— Скоро десять. Как разошлась с мужем, переехала в Лиманское и купила хату.

— Дом у вас крепкий.

— Продала в Гопре отцовскую хату, вот и купила.

— А родители где?

— Умерли. Сначала мать.

— Где проживает бывший муж?

— В Донбассе.

— Женился?

— Не знаю. Шляется, наверное.

— Почему купили дом именно в Лиманском?

— Случай подвернулся. Мне тогда было все равно, куда переехать… Забралась под обрыв, — сказала она вдруг жалостливо, — а теперь из этой ямы выбраться не могу.

— У вас есть друзья в Лиманском?

— Нет.

— Почему?

Нюрка развела руками.

— А Даниловна?

— Знакомая. Таких много. Все приятели, пока им выгодно.

— Родственники есть? Братья, сестры?

— Нет.

— А дети?

— Была девочка. Умерла в четыре годика…

— Как вы познакомились с Чемодуровым? — неожиданно спросил Коваль.

Она на миг оторопела — вот оно, начинается!

— Его мне рекомендовал врач. Из Белозерки.

— Как его фамилия?

— Самсонов.

— Откуда вы его знали?

— Он по женским болезням. Я у него лечилась. В Белозерке.

Коваль подумал, что Самсонов тоже должен будет ответить за пособничество.

— Вас предупредили, что «медсестра» — переодетый Чемодуров?

Нюрка не сразу нашлась что ответить. В голове проносились горькие слова: «А что мне было, вековать одной?!» Перевела дух, словно после быстрого бега, и сказала:

— Сперва не догадывалась… У нее, то есть у него, была отдельная комната. При мне не раздевался.

Коваль не поверил. Но в конечном счете не это его больше всего интересовало. Ему даже стало жалко эту одинокую некрасивую женщину с плоским лицом и длинным носом, которая, не находя себе пары, обрадовалась возможности иметь рядом мужчину, да еще и намного моложе. Он, Коваль, разрушил ее маленький призрачный мирок, ее непрочное ворованное женское счастье, и Нюрка поэтому не только боялась, ненавидела его. Дмитрий Иванович это понимал и не обижался.

— Но потом узнали?

«Что ему нужно от меня?» — зло думала Нюрка. Воспоминание о том, как Коваль выпрашивал у нее лодочку, вернуло ей на какое-то время прежнее чувство превосходства. Мучила только мысль: догадывается ли он о ее роли в ночном нападении?

— На такой вопрос я не буду отвечать, — твердо сказала она. — В конце концов, ничего такого не совершала. — То, что делалось в ее доме, только стены знали. И это не преступление. За любовь не судят.

— Хорошо, — согласился Коваль. — А почему он прятался и за женщину себя выдавал? Подумали об этом, когда стало известно, что ваш квартирант мужчина?

— От алиментов удрал.

— Это он так сказал?

— И Валентин, и дядька его, Самсонов.

— Поэтому и согласилась взять на квартиру?

— Конечно! — обрадовалась Нюрка, не увидев ловушки, которую приготовил для нее Коваль. — Если бы что похуже за ним было, ни за что не пустила бы! Зачем все это мне! Алименты — дело житейское. Не один он от них бегает.

— Значит, вы знали, что «медсестра» — мужчина? А раньше отрицали это. — Коваль перевернул листок протокола. — Вот записано. Как вас понимать?

— За его алименты я отвечать не буду.

— Вы поверили, что Чемодуров прячется от алиментов. А говорите, алименты — мелочь. Стоило ему, бедняге, из-за такой мелочи страдать в лифчиках и в юбке? Вам это на ум не приходило?

— Какое же это страдание — носить лифчики? — пожала плечами Нюрка. — Сам он их и шил.

«И то верно, — подумал Коваль, — когда человек хочет обмануться, когда ему удобно или выгодно это, он отбрасывает сомнения и разрешает себе обманывать».

— И долго вы собирались прятать его у себя?

— Говорил, еще года два. А когда милиция перестанет разыскивать, сбросит юбку и уедем вместе куда-нибудь далеко, может, на Север или в Казахстан. Там у него тоже родственники есть.

Коваль подумал, что Чемодурову сейчас даже легче стало — не нужно прятаться. Ведь в каком нервном напряжении жил все время, ожидая разоблачения!

— Вы сказали: «Если бы что похуже за ним было, ни за что не пустила бы». Что вы имели в виду?

Она промолчала.

— И два года его не спасли бы, — продолжал Коваль. — Он не от алиментов прятался у вас, Ангелина Ивановна, и вы это знали.

— Ничего не знала.

— Он скрывался от наказания за убийство, которое совершил на Днестре, — подчеркнуто четко, выделяя каждое слово, произнес Коваль, наблюдая при этом за реакцией Нюрки. — Он уже сам в этом признался. Теперь мы с вами можем говорить как с человеком, который прятал преступника, знал об этом и не сообщил органам правосудия. Кроме того вы должны будете отвечать и за пособничество в совершении другого преступления.

— Я никогда не была на Днестре! — вскрикнула она.

— Я говорю, Ангелина Ивановна, про убийство на Днепре, в ваших плавнях, Петра Чайкуна…

Нюрка прикусила губу, а когда отпустила, Коваль увидел на ней капельку крови.

— Единственный для вас выход — честно отвечать на вопросы и этим помочь нам. Хитрить не стоит. Это вам во вред. Советую осознать свою вину. Есть в уголовном кодексе сороковая статья. В ней сказано, что искреннее раскаяние или явка с повинной, а также содействие раскрытию преступления являются обстоятельствами, смягчающими ответственность. Воспользуйтесь, Ангелина Ивановна, этой гуманной статьей… Преступление, правда, раскрыто без вашей помощи, а вот искреннее раскаяние — за вами…

— Что вам от меня нужно? — растерянно произнесла Нюрка.

— Ничего, кроме правды… — Коваль снова взялся за авторучку. — Петра Чайкуна убили из ружья инспектора Комышана в ночь на восемнадцатое августа. Ружье находилось под вашей охраной на посту. В котором часу вы дали его Чемодурову?

Нюрка почувствовала, как у нее онемело все тело. «Они знают, что Валентин взял ружье. Значит, он признался? Чего тогда мне молчать?!» И все же попыталась откреститься.

— Я никому ничего не давала.

— Предварительные версии, что убийцей могли быть Андрей Комышан или Козак-Сирый, — отпали. Кроме них ружье побывало также в ваших руках. Отпечатки пальцев на нем зафиксированы. Выходит, вы не только имеете отношение к преступлению, но и сами могли его совершить.

— Думать можете, ваше дело.

— Как же все-таки вы объясните этот факт?

— Ну, брала, переставляла… Вот вам и следы… Но мог и другой брать…

— Без вашего разрешения? Кто же заходил к вам на пост той ночью?

— Я не видела. Может, когда выходила.

— Значит, оставляли пост?

— Домой не бегала. Это не считается — оставлять…

— Надолго выходили?

— Нет, конечно. Но ружье выкрасть — дело нехитрое.

— А в тот момент, когда преступник, совершив убийство, принес и поставил ружье на место, вы тоже выходили? Чтобы ваши глаза это не видели. Так, что ли? — Коваль сделал вид, что его не оставляет какая-то важная мысль. — А может, вы сами махнули с ружьем в лиман? И застрелили Чайкуна! — Он произносил слова медленно, будто вслушиваясь в них. — Тут вам и следы ваших пальчиков на ружье, и оставленный на время пост… Потом вытирали ружье, чтобы замести следы… Правда, в спешке очень небрежно…

— Да бог с вами! — замахала руками Нюрка. — Это все он, он!.. Он и вытирал. А я никуда не выходила! — Она поняла, что деваться ей некуда. — Когда Козак-Сирый отъехал, а Юрась ушел домой, зашла Валя… Валентин…

— Чемодуров?

— Да.

— Он говорил, зачем ему ружье?

— Хотел добыть ондатру.

— Долго пробыл на воде?

— Часа два.

— И вы ничего не узнали о происшедшем в плавнях?

— Привез шкурки, всего делов…

— Да-а, — протянул Коваль. — Не хотите вы, Ангелина Ивановна, облегчить свою судьбу…

Нюрка только вздохнула.

— В таком случае напомню один эпизод, — продолжал Коваль.

Он решил обрисовать Нюрке картину событий, как представлял ее себе, надеясь, что это произведет на нее впечатление и вызовет на откровенность.

— Допустим, что ружье Чемодуров действительно взял для того, чтобы добыть ондатру…

И у Коваля снова возник вопрос, который давно вертелся в голове, то возникая, то исчезая, и на который у него не было ответа: почему Чемодуров именно восемнадцатого августа застрелил Чайкуна? Три года жил в Лиманском тише воды ниже травы, боясь разоблачения, — и вдруг еще одно убийство! Если он с этим белозерским браконьером и раньше встречался в плавнях, если они враждовали, то мог бы давно выследить и убить его, необязательно в ту ночь, когда это произошло. Какая черная кошка пробежала между лиманской «медсестрой» и этим Чайкуном? Что они не поделили?

У Дмитрия Ивановича появилась еще нечеткая, все время ускользающая мысль: преступление произошло в результате какого-то стечения обстоятельств. Именно Гресь может помочь их выяснить. Перестрелка на Днестре, в которой погиб Гуцу, также закончилась убийством, в определенной степени неумышленным, во время ссоры. Два случайных убийства подряд? Не слишком ли много, даже учитывая взрывчатый характер подозреваемого?

— Допустим, — продолжал Коваль, — что Чемодуров не собирался убивать Чайкуна. Даже не знал, что встретится с ним на воде. Но как объяснить в таком случае вот этот диалог между вами, Ангелина Ивановна. «Хватит меня грызть за ту ночь!» — сердился ваш квартирант. «Нужно было договориться!» — упрекали вы. «Чтобы на крючке держал всю жизнь! От него не откупишься…» — твердил он.

Нюрка вытаращилась на Коваля. Чертов ведьмак! Она не помнила, когда они пререкались, хотя ссорились с Валентином не раз. Но как это стало известно милиции? В такой точности?..

— Молчите? Тогда я вам скажу. — Дмитрий Иванович чувствовал тот внутренний подъем, который помогал ему становиться прозорливым. — Речь шла об убийстве. Вы упрекали Чемодурова за его преступление. А он доказывал, что Чайкун увидел его раздетым, когда Валентин купался в укромном местечке плавней. И ваш квартирант решил избавиться от свидетеля… Вот как было дело, Ангелина Ивановна.

Она опять тяжело вздохнула.

В воображении Коваля проносились одна за другой неожиданные сцены: плавни — ясный солнечный день — жара — Чемодуров сбрасывает одежду — вдруг из камышей выплывает на лодке Чайкун. Ссора… Дмитрий Иванович, казалось, собственными глазами видел, как «медсестра» пытается ударить неожиданного свидетеля… Весло! То самое, которое, удирая, потерял в камышах Чемодуров.

— А что вы в таком случае скажете о погнутом от удара весле вашего квартиранта? Дед Махтей показал, что «медсестра» потеряла его в тот день, когда погиб Чайкун. Весло потом нашел рыбак Леня…

Нюрка не знала, что ответить. Коваль ждал. Наконец она произнесла:

— Так весло он днем потерял, а ружье брал ночью…

— Правильно, — согласился Коваль. — Днем была ссора, которая ничем, кроме потери весла, не закончилась. А ночью Чемодуров увидел у вас на посту ружье. Вы сказали, что оно Андрея Комышана. Валентин был возбужден, все мысли вертелись вокруг одного: как избежать разоблачения. Знал, где стоят капканы Чайкуна на ондатру. Вот и решил подстеречь того и убить. Днем весло не помогло, а ружье — оружие надежнее… Да и темная ночь все следы спрячет. Но вы не одобряли его поступка. Я это знаю, Ангелина Ивановна. И о браконьерстве вашего квартиранта, которому вы содействовали, знаю, и о вашей световой сигнализации. Потому-то Чемодурова, словно он какое-то привидение, инспекторы не могли поймать, и Козак-Сирый сходил из-за этого с ума… Я давно за вами слежу, Ангелина Ивановна. Браконьерство браконьерством, но убийство Чайкуна, повторяю, вы не одобряли. Это я могу заявить и в суде.

Думая о сторожихе рыбинспекции, о ее характере, страстях, мотивах поступков, Коваль сравнивал ее с Чемодуровым. «Медсестра» была проще и понятней. Да и с Чемодуровым было все ясно: эгоизм, распущенность, привычка к вседозволенности, возможно заложенная еще в детстве, и трусость, страх перед разоблачением и наказанием. Одно преступление тянуло за собой другое. Теперь, после свидетельств Нюрки, вина Чемодурова будет доказана, и ему не уйти от правосудия…

Ангелина Ивановна кивнула. Дмитрию Ивановичу этого было достаточно, чтобы убедиться в своей прозорливости. Словно камень свалился с души. Ведь до сих пор его выводы по большей части строились на предположениях. Он вынул носовой платок и вытер вспотевший лоб. Добавил уже спокойнее, будто между прочим:

— И не позволяли ему шить лифчики для Лизы. Еще и ревновали, наверное…

— Я боялась за него, — глухо сказала она. — Не за себя.

О том, как она побежала ночью сказать Чемодурову, что подозрительный дачник сует нос в их дела и знает о шкурках Чайкуна, чем толкнула любовника на новое преступление, Коваль не напоминал. Все и так было понятно. Связанные порукой, они спасались от правосудия как могли. Он не собирался сводить счеты.

— Коль уж дали правдивые показания, Ангелина Ивановна, вас, видимо, не следует пока задерживать.

— Я не хочу возвращаться в Лиманское, — вдруг сказала она. — Лучше уж в камеру.

— Почему?

— Ноги моей там больше не будет.

— А дом?

— Хату я заперла… Если не приговорят, продам. А посадят — пускай попустует…

Коваль подумал, что преступления Чемодурова и Ангелины Гресь заключаются не только в действиях, обусловленных уголовным кодексом. Они вызвали грязную волну, задевшую многих людей, как это бывает, когда в узком канале проносится катер и взбудораженная вода подымает со дна ил, обдает им берега. Это предотвратить он, конечно, не мог.

Несколько утешала надежда, что сидящая перед ним женщина со временем возвратится к людям, хотя дорога эта будет у нее нелегкой — через суд и, очевидно, исправительно-трудовую колонию. В какой-то мере возвращение ее в общество другим человеком будет и его, полковника Коваля, заслугой…

А теперь, он знал, на сцену выйдут новые действующие лица: следователь прокуратуры и судьи. Но это его уже не касалось — свою лепту в торжество справедливости он внес полностью…

* * *

Рыбинспектор Андрей Комышан сидел в углу по-утреннему пустой чайной и тяжелым взглядом обводил глухие стены, свободные столики. До сих пор он избегал это «популярное» в Лиманском заведение. Но сегодня вломился сюда прямо с дежурства, едва успела буфетчица снять замок с двери, прямо как был в бушлате и резиновых сапогах, и теперь в одиночестве пил водку и не хмелел.

Буфетчица, которую удивило странное поведение редкого гостя, не отказала Комышану и во второй бутылке, она все время поглядывала в его сторону. Потом решилась по собственной инициативе поставить ему на стол блюдце с кислой капустой. Андрей Степанович отмахнулся от нее, как от мухи. Молча поднялся и довольно твердым шагом прошел к двери.

Потоптавшись на крыльце, принял какое-то решение и рванулся к автобусной остановке. Но вдруг словно что-то преградило ему дорогу, он остановился, огляделся и… двинулся к своему дому. Теперь не бежал, шел медленно, чуть пошатываясь, механически переставляя отяжелевшие ноги. Время от времени осматривался; казалось, не узнавал улицу, дома и брезгливо отворачивался, будто ему сразу все опостылело: и люди, и Лиманское, и служба, которой в душе всегда гордился.

Надо было бы сейчас кинуться в Херсон, найти Лизу, забрать и уехать с ней на край света… Только край этот теперь обрывался в Херсоне…

Андрей Степанович подошел к бетонному фонарному столбу, остановился, зло ударил кулаком по его шероховатой поверхности и, не почувствовав боли, поплелся дальше.

До своего дома Комышан добрался сравнительно бодро. Однако перед дверью силы его оставили, то ли нервное напряжение спало, то ли алкоголь взял верх, но, прислонившись к косяку, он начал сползать вниз.

Дверь тут же открылась, будто Андрея ждали, и на пороге появилась Настя. Она молча помогла мужу подняться. Отстранив ее, он сам шагнул в дом, рывком прошел во вторую комнату и, не стащив с себя бушлата и грязных сапог, упал на кровать.

Настя безмолвно стояла над ним, горестно смотрела на него, на запачканный кровью рукав.

И ни слова.

Ни вопроса. Никакого упрека.

Ни звука.

Андрею казалось, что он провалился куда-то. Он молчал. Да и что мог сказать жене? Что Лиза подло удрала с Юрасем, что даже не захотела попрощаться, что он, Андрей, все же нашел в себе силы не броситься вдогонку…

Возможно, Настя уже и сама все знает от Даниловны. Или, вернувшись в Лиманское, Юрась заглянул домой. Ах, пусть!..

Нет, он не злился на брата. Тот для него сейчас ничего не значил, как будто стал призраком. Но Лиза… Променять его! Какая подлость!.. Удрали чуть свет, когда он еще был в лимане!.. И чем же он ей не угодил?! Разве не любил или отказывал в чем? Или не жалел, как малого ребенка?! Мог бы и жениться. А чего? Детей нет, запросто развели бы с Настей… Юрась — он ведь пацан, сопляк… И как же ехидно улыбалась Даниловна, когда он, едва ступив на берег, услышал такую новость!..

В сознании Андрея все смешалось. Забыв, что сегодня воскресенье, он вдруг удивился, почему Настя не в Белозерке, на работе, а дома… Потом попытался что-то сказать, но в конце концов, потеряв надежду поймать ускользающую нить сбивчивых мыслей глубже уткнулся лицом в подушки и, засопев, как обиженный ребенок, вдруг мирно уснул.

Настя села рядом. Смотрела на мужа без злости, даже с какой-то жалостью. Она верила, что Андрей образумится, жизнь возьмет свое и все возвратится на круги своя…

Херсон — Киев

1980–1981

Content

Кашин Владимир Леонидович Следы на воде

Владимир Леонидович КАШИН СЛЕДЫ НА ВОДЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

ВМЕСТО ЭПИЛОГА