Элизабет Джордж

БЕЗ ЕДИНОГО СВИДЕТЕЛЯ

Посвящается мисс Одре Айседоре, с любовью

…и если долго вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя.

Ницше

Пролог

Больше всех Киммо Торну нравилась Дитрих: ее волосы, ее ноги, мундштук, цилиндр и фрак. Вот что он называл «полным комплектом», и никто никогда с ней не сравнится, по крайней мере в глазах Киммо. О, если сильно попросят, он сможет изобразить и Гарланд. Миннелли — это вообще просто, да и Стрейзанд у него получается все лучше. Но если выбирать будет он сам (а обычно так и бывает, разумеется), то отдаст предпочтение Дитрих. Знойная Марлен. Его девушка номер один. Своим пением она могла бы выбить кусочки хлеба из тостера, вот как пела его Марлен.

Песня закончилась, но Киммо не спешил выходить из роли — не потому, что так было нужно по ходу действия, просто он обожал этот образ. Финальные аккорды замерли, а он продолжал стоять как живая статуя Марлен: нога в сапоге на высоком каблуке опирается на стул, а между пальцами левой руки зажат мундштук. В тишине, наступившей, когда растаяла последняя нота, он досчитал про себя до пяти — наслаждаясь Марлен и собой, потому что она была хороша и он был хорош, он был чертовски, чертовски хорош, что тут скажешь, — и только тогда сменил позу. Выключив караоке, юноша снял шляпу, взмахнул фалдами и низко поклонился публике, состоящей из двух человек. Тетя Сэл и бабуля, верные его поклонницы, отреагировали должным образом, именно так, как он и ожидал.

— Превосходно! — воскликнула тетя Сэлли. — Превосходно, мой мальчик!

— Вот он какой, наш Киммо, — вторила бабуля. — Стопроцентный талант, да! Вот папа с мамой обрадуются, когда я пошлю им карточки!

«Ага, как же, обрадуются!» — кисло усмехнулся про себя Киммо. Но тем не менее он снова поставил ногу на стул, зная, что бабуля говорит искренне. Ничего не поделаешь: в том, что касается его родителей, котелок у нее не варит.

Бабуля взялась за фотоаппарат, велела тете Сэлли подвинуться вправо: «Не загораживай мальчика», — и через несколько минут снимки были сделаны и вечернее шоу закончилось.

— Куда ты сегодня собираешься, Ким? — спросила тетя Сэлли у Киммо, когда тот уже направлялся в свою комнату. — На свидание с какой-нибудь милой девушкой?

Ничего подобного, но ей этого знать не обязательно.

— С Блинкером, — бодро откликнулся он.

— Ну, вы уж там не шалите, мальчики.

Киммо подмигнул ей и шагнул в дверной проем.

— Что ты, тетушка, как можно, — слукавил он, закрыл за собой дверь и щелкнул замком.

Сначала нужно было позаботиться о костюме Марлен. Киммо разделся, развесил все на плечики и уселся перед туалетным столиком. Он внимательно вгляделся в свое отражение, прикидывая, не снять ли часть грима. Пожал плечами: это означало, что он решил оставить все как есть. Переворошил содержимое комода, выбирая, что надеть. В конце концов облачился в свитер с капюшоном, любимые леггинсы и короткие замшевые сапожки без каблуков. Он обожал двусмысленность этого наряда. «Юноша или девушка?» — будут гадать те, кому попадется он на глаза. Но ответ они получат, только если Киммо заговорит, потому что у него наконец начал ломаться голос. Как только он откроет рот, игра закончена.

Киммо накинул капюшон на голову и неторопливо спустился на первый этаж.

— Я ушел! — прокричал он бабушке и тете, снимая куртку с вешалки у двери.

— Пока, мой милый, — ответила бабуля.

— Будь осторожен, Киммо, — добавила тетя Сэлли.

Он послал им воздушный поцелуй. Они ответили ему тем же.

— Доброй ночи! — хором произнесли все трое.

На площадке он застегнул куртку и снял замок со своего велосипеда. Подкатив его к лифту, нажал на кнопку вызова и, пока ждал, проверил велосумку — все ли на месте. В своем мысленном списке Киммо вычеркивал пункт за пунктом: молоток, перчатки, отвертка, ломик, карманный фонарик, наволочка, красная роза. Последняя единица снаряжения служила ему визиткой, да и нехорошо это — что-нибудь забирать, не давая ничего взамен.

На улице его встретила промозглая тьма, и Киммо без всякого удовольствия подумал о предстоящем путешествии. Он не любил ездить на велосипеде и в хорошую погоду, а при нулевой температуре просто ненавидел. Но ни у тети Сэлли, ни у бабули машины не было. А сам он еще не обзавелся водительскими правами, которые можно было бы предъявить полицейским вместе с обезоруживающей улыбкой, если бы его остановили. Так что выбора не было — придется крутить педали. О том, чтобы ехать на автобусе, разумеется, не могло быть и речи.

Его путь лежал по Саутуорк-стрит к запруженной транспортом Блэкфрайерс-роуд, миновав которую он добрался до окрестностей Кеннинггонского парка. Оттуда, каким бы плотным ни было движение, добраться до Клапам-Коммон не составляет труда — все время прямо, а там уже виднеется и цель поездки: довольно уединенное (что весьма кстати) трехэтажное здание из красного кирпича.

За этим особняком Киммо наблюдал уже целый месяц и так близко познакомился с обычаями и занятиями живущей в нем семьи, что почти сроднился с ними. Он знал, что в семье двое детей. Мама ездит на работу на велосипеде, и это заменяет ей занятия спортом. Папа садится на электричку на станции Клапам. У них работает няня, у которой два свободных дня в неделю, и в один из этих выходных — вечером, всегда в один и тот же день, — мама, папа и детишки всей семьей отправляются… Киммо не знал, куда они отправляются. Возможно, к бабушке на ужин, но с той же вероятностью это могла быть и служба в церкви, сеанс у семейного психолога или занятия йогой. Впрочем, это не важно; главное, что раз в неделю они уезжают на весь вечер и возвращаются очень поздно, так что взрослым приходится сразу разносить малышей по кроватям — дети неизменно засыпают по пути домой. Что касается няни, то она проводит свободное время с двумя другими пташками, тоже нянями очевидно. Сбившись стайкой и болтая на болгарском или каком-то другом столь же непонятном языке, они уходят куда-то и даже если и возвращаются до рассвета, то уж точно далеко за полночь.

Судя по внешним признакам, дом многообещающий. Семья разъезжает на огромном рейнджровере. Раз в неделю к ним приходит садовник. Они пользуются услугами прачечной: их белье стирается, гладится и приносится в дом специально обученными людьми. Из всего этого Киммо заключил, что особняк созрел и ждет его визита.

Особенно симпатичным этот домик делало пустующее здание по соседству, с одинокой табличкой «Сдается» на фонарном столбе у калитки. Ну а идеальным объектом для взлома особняк становился благодаря удобному доступу со стороны двора: от пустыря его отделяла невысокая кирпичная стена.

К этой стене и приблизился Киммо после того, как прокатился вдоль фасада облюбованного особняка и убедился, что обитатели дома не нарушили своих привычек и сегодняшним вечером. Проехав по ухабистому пустырю, он прислонил велосипед к стене и сложил в наволочку инструменты и розу. Потом вскочил на седло и без всяких проволочек очутился по другую сторону стены.

Во дворе дома было темно, как под мышкой у дьявола, но Киммо не раз заглядывал сюда через краешек стены и теперь отлично представлял, где что находится. Прямо перед ним была компостная куча, а за нею раскинулась аккуратно подстриженная лужайка, где были посажены фруктовые деревья. По обе стороны лужайки протянулись пышные цветочные клумбы. Одна из них огибала детские качели, а вторая служила украшением сарая, где хранился садовый инвентарь. В дальнем от Киммо конце двора, уже перед самым домом, находилось патио, вымощенное неровным кирпичом, — там после дождя собирались лужи. С крыши дома свисали лампочки охранного освещения.

Когда Киммо приблизился к ним, лампочки автоматически зажглись. Он кивнул им с благодарностью. Охранное освещение, по его убеждению, изобрел не кто иной, как вор-взломщик с чувством юмора. Ведь каждый раз, когда оно срабатывало, все убеждали себя, что это всего лишь кошка прошмыгнула по саду. Киммо еще ни разу не доводилось слышать о том, чтобы кто-то вызвал полицию, увидев, что в соседнем доме вспыхивает световая сигнализация. С другой стороны, среди его приятелей-воров ходило немало рассказов о том, как легко им было забраться в чье-то жилище именно благодаря зажегшимся лампочкам.

В данном случае бдительных соседей можно было даже не принимать в расчет. Темные незанавешенные окна и табличка «Сдается» свидетельствовали о том, что в доме справа никто не живет, а в доме слева не было ни окон, выходящих на эту сторону, ни собаки, которая могла бы разразиться хриплым лаем. Таким образом, насколько мог судить Киммо, все было чисто.

Со двора в дом вела стеклянная дверь, и Киммо направился к ней. Молотком он обычно пользовался, когда разбивал автомобильные стекла, но и сейчас достаточно было одного легкого удара, чтобы добраться до внутренней ручки замка. Он открыл дверь и шагнул в дом. Воздушной сиреной взвыла сигнализация.

Барабанные перепонки чуть не лопались от дикого воя, но Киммо не обращал на него внимания. Пройдет пять минут — а скорее всего, и больше, — прежде чем раздастся телефонный звонок от охранной компании, которая пожелает убедиться, что сигнализация сработала по ошибке. Если их надежда не оправдается, они станут обзванивать все имеющиеся у них номера хозяев дома. Когда и эта мера не остановит душераздирающий вой сирены, им придется позвонить в полицию. Полицейские же могут приехать, чтобы проверить, в чем дело, а могут и не приехать. В любом случае такая возможность появится у них минут через двадцать, а это означает, что в распоряжении Киммо времени на десять минут больше, чем ему требуется для выискивания интересующих его вещей.

А интересовали его совершенно конкретные ценности. Пускай другие хватаются за компьютеры, ноутбуки, DVD-плееры, телевизоры, ювелирные украшения, цифровые фотоаппараты, видеокамеры и видеомагнитофоны. Он же искал кое-что совсем иное, и объекты его интереса имели одно преимущество — обычно они стояли на видном месте и чаще всего не по разным уголкам дома, а в гостиной, где собирается вся семья.

Киммо включил фонарик и посветил вокруг. Он находился в столовой, и брать здесь было нечего. А вот в гостиной его взгляд сразу же выхватил четыре нужные ему вещицы, поблескивающие на крышке пианино. Он подошел, чтобы аккуратно сложить серебряные рамки в наволочку, но предварительно вынул стоящие в них фотографии — кто знает, вдруг они дороги кому-то, нельзя же быть бесчувственным как дерево. Пятая рамка нашлась на журнальном столике, и, захватив ее, Киммо двинулся в переднюю часть дома, где возле самой двери на полукруглом столике под зеркалом были выставлены еще две рамки с фотографиями. Он присовокупил их к своей добыче, оставив нетронутыми стоящие по соседству фарфоровую шкатулку и вазу с цветами.

Опыт подсказывал Киммо, что остальные рамки вероятнее всего можно обнаружить в спальне родителей, поэтому он быстро поднялся по лестнице. Охранная сигнализация продолжала терзать уши. Комната, которую он искал, находилась на третьем этаже, в глубине дома, и выходила окнами в сад. Но как только он щелкнул фонариком, чтобы оглядеть спальню в поисках вожделенных предметов из серебра, как сирена смолкла. И тут же зазвонил телефон.

Киммо замер — одна рука сжимает фонарик, вторая тянется к рамке с фотографией, на которой парочка в свадебных нарядах целуется под аркой из цветов. Через миг, так же внезапно, как и сигнализация, телефонный звонок стих, внизу вспыхнул свет.

— Алло? — сказал кто-то. И после паузы: — Нет. Мы только что вошли… Да. Да. Сигнализация сработала, но я еще не успел… Господи, Гейл! Там стекло, стой!

Киммо мгновенно сообразил: события приняли неожиданный поворот. Он не стал раздумывать, какого черта семейство заявилось домой, когда им полагается сидеть за столом у бабки, в церкви, на занятиях йогой, у психолога или где-нибудь в другом месте — там, куда они свалили пару часов назад. Не тратя ни секунды, он бросился к окну в тот самый миг, когда снизу послышался женский крик:

— Рональд, в доме кто-то есть!

Не нужно было долго прислушиваться к шагам Рональда, взлетающего по лестнице, или к воплям Гейл «Нет! Стой!», чтобы понять, что нужно выбираться отсюда, и как можно скорее. Киммо нащупал шпингалет, распахнул оконную раму и выскочил в ночь, сжимая в руке наволочку; краем глаза он успел заметить, как в спальню ворвался Рональд, вооруженный чем-то вроде вилки из набора для садового барбекю.

С глухим ударом, резко выдохнув, Киммо приземлился восемью футами ниже на крышу веранды. Досадно, что стены не были обвиты ползучими растениями — по ним он без труда выбрался бы на свободу. Он услышал крик Гейл: «Он здесь! Он здесь!» — и из окна над его головой раздались проклятия Рональда. Перед тем как припустить к кирпичной стене в дальнем конце лужайки, Киммо обернулся к дому и игриво помахал женщине, которая смотрела на него из окна столовой. На руках у нее сидел ошарашенный сонный малыш, и еще один ребенок цеплялся за ее брюки.

Киммо помчался прочь. Наволочка билась о спину, а в груди закипал смех. Единственное, что огорчало его, — роза, которую он не успел оставить в доме. Подбегая к стене, он услышал, как Рональд с ревом выскакивает из столовой во двор, но к тому моменту, когда бедняга добрался до фруктовых деревьев, Киммо уже перелетел через стену на пустырь. Когда появятся копы — это случится не раньше чем через час, а может, и только к полудню завтрашнего дня, — его уже и след простынет, останется лишь смутный образ в памяти хозяйки: накрашенное лицо под темным капюшоном.

Боже, вот это жизнь! Лучше не придумаешь! Если добыча окажется чистым серебром, то к утру пятницы он разбогатеет на несколько сотен. Может ли сравниться хоть с чем-нибудь такая жизнь, а? В том-то и дело, что нет! Ну и что с того, что он собирался на некоторое время завязать? На подготовку этого дела он потратил целый месяц, не выбрасывать же практически готовый план! Это было бы глупо, а Киммо Торна можно назвать как угодно, но только не глупцом. Нет, нет и нет. Нет, и точка.

Он проехал на велосипеде около мили от места взлома, когда вдруг осознал, что его преследуют. На улицах было довольно много машин (а когда это на лондонских улицах бывает пусто?), и кое-какие из них сигналили, минуя Киммо. Сначала он думал, что они сигналят, недовольные присутствием велосипедиста на проезжей части, но вскоре понял, что недовольство адресовано автомобилю, который ехал прямо за ним, отказываясь двигаться быстрее или объезжать его.

Его обеспокоило это открытие. Неужели Рональд умудрился собраться с мыслями и догнал его? Киммо свернул на боковую улочку, чтобы проверить, верна ли его догадка насчет преследования, и точно: фары, сияющие у него за спиной, повернули вслед за ним. Он чуть было не рванул вперед, яростно крутя педали, когда услышал приближающийся рокот мотора, однако знакомый дружелюбный голос окликнул его по имени:

— Киммо? Это ты? Каким ветром занесло тебя в эту часть города?

Киммо резко развернулся и притормозил — посмотреть, кто обращается к нему. Узнав водителя автомобиля, он улыбнулся и сказал:

— Да так, ничего особенного. А что ты здесь делаешь?

Ответом тоже была улыбка.

— Похоже, я катаюсь по городу в поисках тебя. Подвезти куда-нибудь?

Это было бы кстати, подумал Киммо, особенно если Рональд видел его велосипед и если копы отреагируют на вызов быстрее, чем обычно. Находиться сейчас на улице Киммо не очень хотел. Впереди были еще две мили, да и холод стоял как в Антарктике.

— Было бы здорово. Но я с великом, — сказал он.

— Ну, это не проблема, хотя решать тебе, — хмыкнул его собеседник.

Глава 1

Констебль Барбара Хейверс не могла нарадоваться своей удаче: подъездная дорожка была свободна. Сегодня она отправилась в еженедельный поход за покупками не пешком, а на машине, хоть это и рискованный шаг в районе, где каждый, кому посчастливилось занять местечко для парковки рядом с домом, цепляется за этот кусочек земли с преданностью, которую проявляет разве лишь спасенный к своему спасителю. Зная, сколько всего ей предстоит купить, и содрогаясь при мысли, что придется плестись по холоду до магазина и обратно, Барбара выбрала автомобиль, а в остальном положилась на судьбу. Поэтому, когда она подъехала к желтому зданию постройки начала века, за которым прятался ее крошечный коттедж, и увидела, что подъездная дорожка пуста, она свернула на нее без лишних размышлений. Двигатель «мини» чихал и кашлял, и Барбара, выключая зажигание, в пятнадцатый раз за этот месяц пообещала себе отвезти машину в автомастерскую, чтобы там устранили неполадку, из-за которой машина рыгала, как старик с расстроенным пищеварением. Правда, существовала вероятность, что за ремонт у нее много попросят — руку, ногу и первенца.

Она выбралась из автомобиля и откинула водительское сиденье, чтобы добраться до пакетов с покупками. Ухватив четыре пакета, она собиралась вытащить их, как вдруг ее окликнули.

— Барбара, Барбара! — звал кто-то. — Смотри, что я нашла!

Барбара выпрямилась и глянула в ту сторону, откуда раздался голос. Перед домом на облезлой деревянной скамье сидела дочурка соседа. Девочка скинула сандалии и была увлечена процессом натягивания роликовых коньков. «Великоваты ей будут ролики», — заметила про себя Барбара. Хадия совсем недавно отметила восьмой день рождения, а ролики были для взрослого человека.

— Это мамины, — сообщила Барбаре Хадия, как будто умела читать мысли. — Я нашла их в шкафу. Раньше я на них не каталась. Наверное, мне они будут большие, но я положила внутрь кухонные полотенца. Папа не знает.

— Про кухонные полотенца?

Хадия хихикнула.

— Да нет же! Он не знает про то, что я нашла ролики.

— Может, он не хотел бы, чтобы ты их нашла.

— Да нет, они не были спрятаны, просто убраны в шкаф. Пока мама не вернется, я думаю. Она в…

— В Канаде. Понятно, — кивнула Барбара. — Ну ты поаккуратнее с этими роликами. Твой папа не сильно обрадуется, если ты упадешь и разобьешь голову. У тебя есть шлем, наколенники?

Хадия посмотрела на свои ноги — одна в коньке, другая в носке — и призадумалась над вопросом.

— А что, они нужны?

— Это меры безопасности, — объяснила Барбара. — И еще они облегчают работу подметальщиков улиц. Без шлема мозги размазываются по тротуару, и потом их приходится долго соскребать.

— Я знаю, ты шутишь, — подняла Хадия карие глаза.

— Чистая правда, — перекрестилась Барбара. — Кстати, где твой папа? Ты сегодня одна?

Она толкнула ногой деревянную калитку, преграждавшую ей путь к дому, и спросила себя, не стоит ли еще раз поговорить с Таймуллой Ажаром. Не годится оставлять такого маленького ребенка без присмотра. Надо отдать должное Таймулле, такое случалось довольно редко, но тем не менее. И Барбара уже говорила ему, что с радостью посидит с Хадией в свое свободное время, когда ему понадобится встретиться со студентами или зайти в университетскую лабораторию. Хадия была удивительно самостоятельной для восьми лет, но, как ни крути, она еще ребенок, причем более наивный и ранимый, чем большинство ее сверстников, — частью из-за культуры, ограждавшей ее от реалий жизни, частью из-за матери, уехавшей «в Канаду» больше года назад.

— Папа пошел купить мне подарок, — деловито проинформировала Барбару девочка. — Он думает, что я не знаю. Он думает, будто я думаю, что он ушел по делам, но я знаю, куда он на самом деле ушел. Это потому что он расстроился и думает, будто я тоже расстроилась, а я совсем и не расстраивалась, но он все равно хочет меня порадовать. Поэтому он и сказал: «Мне надо сходить по делам, куши», — чтобы я думала, будто он не из-за меня уходит. Ты ездила в магазин, да, Барбара? Можно, я помогу тебе?

— Если хочешь, сходи за остальными пакетами. Они в машине, — сказала ей Барбара.

Хадия соскользнула со скамейки и — одна нога в коньке, другая в носке — поскакала вприпрыжку к «мини». Барбара ждала ее на углу дома. Когда припрыгала Хадия с пакетами, Барбара поинтересовалась:

— А по какому случаю?

Хадия пошла за ней в глубь двора, где под белой акацией стоял коттедж Барбары, больше похожий на сарай с манией величия, чем на человеческое жилище. Хлопья зеленой краски падали на узкую клумбу, давно нуждающуюся в прополке.

— Что? — спросила Хадия.

Барбара заметила, что на шее девочки висят наушники, а к поясу синих джинсов прикреплен мини-плеер. В наушниках тоненько тренькала какая-то мелодия, которую Барбара не узнала, Хадия же, казалось, вовсе не обращала на музыку внимания.

— Подарок, — сказала Барбара, открывая переднюю дверь. — Ты говорила, что папа пошел покупать тебе подарок.

— А, это.

Хадия неуклюже взобралась на крыльцо и вошла в дом. Пакеты с покупками она водрузила на обеденный стол, где уже находилась почта за несколько дней, четыре номера «Ивнинг стандард», корзина с грязным бельем и обертка от печенья. Все вместе составляло весьма непривлекательный натюрморт, при виде которого аккуратная девочка неодобрительно нахмурилась.

— Ты не следишь за своей комнатой, — укорила она Барбару.

— Удивительно тонкое наблюдение, — пробормотала Барбара. — Так что насчет подарка? День рождения у тебя уже прошел, я помню.

Хадия, вдруг смутившись, стала ковырять пол ногой, обутой в роликовый конек. Такая реакция была абсолютно не характерна для девочки. Сегодня, отметила про себя Барбара, Хадия сама заплела свои темные волосы. Пробор получился у нее с несколькими зигзагами, а кособокие красные банты на концах косичек оказались на разной высоте — один на целый дюйм выше другого.

— Ну, — протянула она, когда Барбара начала вынимать продукты из пакета и составлять на рабочий столик в кухне, — конкретно он ничего не говорил, но мне кажется, это из-за того, что ему позвонила миссис Томпсон.

Барбара узнала имя учительницы Хадии. Она оглянулась на девочку и вопросительно подняла бровь.

— Понимаешь, у нас было чаепитие, — пояснила Хадия. — То есть не настоящее чаепитие, просто это так назвали, потому что если бы назвали как есть, то все бы постеснялись и никто бы не пришел. А всем хотелось туда пойти.

— Куда? Что за чаепитие?

Хадия отвернулась и стала разгружать пакеты, которые принесла из машины. Как узнала из ее слов Барбара, это была скорее встреча, чем чаепитие, а если уж совсем точно, скорее собрание, чем встреча. Миссис Томпсон пригласила к ним одну даму, чтобы она поговорила с ними об… как это… об особенностях девичьего организма, и все девочки из класса должны были прийти с мамами, чтобы послушать, а потом можно было задавать вопросы, а совсем уже в конце все пили апельсиновый лимонад и ели печенье и пирожные. Так что миссис Томпсон назвала это чаепитием, хотя чай-то никто и не пил. Поскольку мама у Хадии уехала, девочка решила пропустить это мероприятие. Вот почему миссис Томпсон и позвонила ее отцу — вообще-то пропускать было нельзя, все должны были прийти и послушать ту леди.

— Папа сказал, что он бы пошел со мной, — проговорила Хадия. — Но это было бы так ужасно. Кроме того, Меган Добсон все мне и так рассказала, так что я все знаю. Там было про девочек. Ну, знаешь: дети, мальчики. Месячные.

Она скорчила гримасу.

— А! Понятно.

Барбара могла понять, почему Ажар так отреагировал на звонок от дочкиной учительницы. Из всех знакомых Барбары никто не обладал таким обостренным чувством гордости, какое было у преподавателя из Пакистана, живущего по соседству.

— Знаешь что, дружок, если тебе понадобится взрослая подружка, чтобы сходить куда-нибудь вместо мамы, обращайся, — сказала она Хадии. — Буду только рада.

— Ой, классно! — воскликнула Хадия.

Сначала Барбара подумала, что девочка с таким восторгом реагирует на ее предложение заменить маму, но потом поняла, что ее маленькая помощница просто достала из пакета нарядную упаковку шоколадного печенья с мармеладом.

— Ты ешь это на завтрак? — вздохнула Хадия.

— Идеальная еда для работающей женщины при дефиците времени, — ответила Барбара. — Только пусть это будет наш секрет, ладно? Еще одна наша тайна.

— А это что? — спросила Хадия. У Барбары возникли сомнения, слышала ли девочка ее последние слова. — Вкуснятина! Батончики с мороженым и сгущенкой! Когда я стану взрослой, то буду кушать как ты.

— Да, я стараюсь потреблять продукты из всех основных пищевых групп, — сказала Барбара. — Шоколад, сахар, жир и табак. Да, сигареты не попадались тебе на глаза, кстати?

— Курить вредно, — произнесла Хадия, шурша пакетом и доставая из него блок сигарет. — Папа пытается бросить. Я тебе говорила? Вот мама обрадуется! Она сколько раз повторяла: «Хари, ты испортишь себе легкие, если не бросишь». Так она говорила. Вот я не курю.

— Очень надеюсь на это, — заметила Барбара.

— А мальчики в школе курят, некоторые. Они прячутся за школой, на улице. Они из старших классов. И еще они не заправляют рубашку в брюки, представляешь, Барбара? Они думают, что так они круто выглядят, но на самом деле они выглядят… — Тут она задумчиво нахмурилась. — Гадко, — подобрала она наконец подходящее слово. — Да, гадко.

— Павлины распускают хвосты, — утвердительно кивнула Барбара.

— Как?

— У зверей обычно самец завоевывает внимание самки. А иначе она его не замечает. Интересно, да? Я тут подумала, что это мужчины должны пользоваться косметикой, а не женщины.

— Вот бы здорово папа выглядел с помадой! — рассмеялась Хадия.

— Пришлось бы ему шваброй отбиваться от женщин.

— Маме это не понравилось бы, — посерьезнела девочка.

Она подхватила четыре банки «Завтрака на весь день» — Барбара предпочитала быть готовой к тем нередким случаям, когда приходилось задерживаться на работе, — и понесла их к шкафчику над раковиной.

— Тут ты права, — согласилась Барбара. — Хадия, что это так ужасно пищит у тебя на шее?

Она приняла у девочки банки и кивнула на наушники, из которых продолжала доноситься поп-музыка сомнительного качества.

— «Нобанци», — последовал малопонятный ответ.

— «Но…» что?

— «Нобанци». Это лучшая группа. Вот, смотри.

Из кармана куртки Хадия вытащила пластмассовую коробку из-под компакт-диска. На цветном вкладыше в надуманных позах застыли три анорексичные девицы, одетые в майки размером со щедрость Дядюшки Скруджа и синие джинсы, настолько узкие, что можно было разглядеть все округлости; осталась только одна-единственная загадка — как певицы умудрились втиснуться в них.

— А-а, — протянула Барбара, — так вот какие у нынешнего подрастающего поколения образцы для подражания. Ну что ж, давай-ка их сюда, послушаем.

Хадия с готовностью передала Барбаре наушники, та нацепила их и рассеянно потянулась за сигаретами. Несмотря на неодобрительное выражение на лице девчушки, она выбила из пачки одну сигарету и закурила, а тем временем ее уши подверглись атаке чего-то, отдаленно напоминающего песню. Хотя и песней-то это было трудно назвать: набор бессмысленных слов в сопровождении оргазмических стонов, которые, скорее всего, были призваны замаскировать отсутствие басов и ударных. Нет, это не музыка, решила Барбара и вернула наушники девочке. Затянувшись, она в задумчивости склонила голову набок.

— Правда, они классные? — спросила Хадия. Она снова достала коробку из-под компакт-диска и указала на девушку в центре фотографии, которая отличалась от двух других пестрыми негритянскими косичками и татуировкой в виде дымящегося пистолета на правой груди. — Это Джуно. Она мне больше всех нравится. У нее есть маленькая дочка по имени Нефертити. Она прелесть, да?

— Иначе не скажешь.

Барбара скомкала пустые пакеты и не глядя засунула их в шкафчик под раковиной. Вытащила ящик с ложками-вилками и нащупала в его глубине блок желтых стикеров, которые она обычно использовала, когда хотела напомнить себе о важных делах. Ее записки самой себе выглядели примерно так: «Не пора ли выщипать брови?» или «Вычисти наконец этот мерзкий унитаз». Однако на этот раз она нацарапала на стакере три коротких слова и сказала своей юной подружке:

— Пойдем со мной. Настала пора заняться твоим образованием.

Повесив на плечо сумку, она вышла из коттеджа и направилась к дому Хадии, где на каменных плитах дворика возле скамейки валялись сандалии девочки. Барбара велела ей обуться, а сама приклеила стакер на дверь квартиры, которая была на первом этаже здания.

— А теперь не отставай, — сказала Барбара, когда Хадия была готова. — Папу твоего я предупредила.

Она вышла за калитку и зашагала в сторону Чок-Фарм-роуд.

— А куда мы идем? — спросила Хадия. — В путешествие?

— Позволь мне узнать у тебя кое-что, — вместо ответа сказала Барбара. — Я сейчас буду называть тебе имена, а ты кивай, если они тебе знакомы. Бадди Холли. Нет? Ричи Валенс. Нет? Биг Боппер. Нет? Элвис. Ну да, разумеется, кто же не знает Элвиса. Но это не считается. А как насчет Чака Берри? Ну а Литл Ричард? Джерри Ли Льюис? Совсем ничего не слышала ни про одного из них? Черт возьми, да чему вас в школе учат?

— Ругаться нехорошо, — сказала Хадия.

От Чок-Фарм-роуд до конечной цели похода — музыкального магазина «Вирджин мегастор» на Камден-Хай-стрит — было недалеко. Однако, чтобы добраться до него, следовало пройти по торговому району, который, насколько могла судить Барбара, во многом отличается от всех остальных торговых районов города: тротуары плотно забиты молодежью всех цветов, вероисповеданий и одеяний; здесь на пешехода со всех сторон обрушивается какофония музыки, исторгающейся из динамиков; пахнет здесь всеми возможными ароматами — от пачулевого масла до жареной рыбы. Здесь витрины и фасады магазинов украшают чудовищных размеров персонажи: кот, сапоги, нижняя половина тела, одетая в синие джинсы, самолет носом вниз… Они покачиваются или медленно вращаются и по большей части имеют лишь отдаленную связь с товаром, который, очевидно, рекламируют, ведь торговые точки в этом районе отданы под черные или кожаные вещи. Черная кожа. Черная искусственная кожа. Черный искусственный мех на черной искусственной коже.

Барбара заметила, что Хадия взирает на все как зачарованная, и это означало, что девочка попала сюда впервые — несмотря на близость Камден-Хай-стрит к дому. С глазами размером с блюдце, разинув рот, с восторженным удивлением на лице, она брела по тротуару, и Барбаре приходилось держать ее за плечо, маневрируя среди толпы, чтобы не потеряться в давке.

— Как тут красиво, как тут красиво, — выдохнула Хадия, прижав ладошки к груди. — О, Барбара, это гораздо лучше любого подарка.

— Я рада, что тебе понравилось, — сказала Барбара.

— А мы зайдем в магазины?

— Сначала я займусь твоим образованием.

Она завела девочку в музыкальный магазин, в отдел классического рок-н-ролла.

— Вот это, — заявила она Хадии, — и есть музыка. Так… С чего же начать? Хотя какие тут могут быть сомнения. Уже столько лет прошло, всем давно ясно: есть Великий и есть все остальные. Итак…

Барбара отыскала в отделе диски с исполнителями на букву «X», а потом среди всех «X» — то единственное «X», которое было ей нужно. К выбору музыки из того, что было представлено в магазине, она подошла со всем тщанием, перебирая диск за диском и читая списки песен на каждом. Рядом с ней Хадия разглядывала фотографии Бадди Холли на коробках компакт-дисков.

— Как-то чудно он выглядит, — заметила она.

— Не говори ерунды. Вот. Это подойдет. Тут есть и «Raining in My Heart», от которого впадаешь в блаженство, и «Rave on», от которого хочется вскочить на стол и пуститься в пляс. Вот это, дружок, настоящий рок-н-ролл. Люди будут слушать Бадди Холли и через сто лет, гарантирую. А вот что касается «Нобуки»…

— «Нобанци», — терпеливо поправила Хадия.

— Про них забудут на следующей неделе. Уйдут в небытие, а Великий останется в вечности. Только это может называться музыкой, девочка моя.

На лице Хадии было написано сомнение.

— У него очки дурацкие, — настаивала она.

— Ну да. Такая была мода в то время. Он ведь давно уже умер. Разбился в авиакатастрофе. Из-за плохой погоды. Хотел поскорее вернуться домой — к беременной жене.

Слишком юный, добавила про себя Барбара. Слишком торопливый.

— Ой, как грустно.

Теперь Хадия взглянула на фото Бадди совсем иначе.

Барбара оплатила покупку и сорвала с коробки полиэтиленовую обертку. И тут же, прямо у кассы, вытащила диск и вставила в плеер Хадии вместо «Нобанци» со словами:

— Услади слух настоящим искусством.

И они вышли из магазина. Как Барбара и обещала, она зашла вместе с девочкой в несколько магазинов, где на вешалках, стенах и даже на потолке висела одежда во всем многообразии моды-однодневки. Толпы юнцов и девиц тратили в этих магазинах деньги с такой скоростью, как будто в последних новостях объявили о надвигающемся Армагеддоне, и были эти подростки все одинаковы, на взгляд Барбары. Она пригляделась к своей спутнице и помолилась, чтобы Хадия сохранила свойственную ей безыскусность, которая делала столь приятным ее общество. Барбара не хотела и думать, что Хадия вскоре превратится в лондонскую старшеклассницу — стремительно несущуюся во взрослую жизнь, с прижатым к уху мобильником, с раскрашенным помадой и тушью лицом, в синих джинсах, обтягивающих узкие бедра, и на высоких каблуках, ломающих ее кости. И уж совсем невероятным представлялось ей, что отец девочки разрешит ей выйти на улицу в таком виде.

В свою очередь Хадия под звуки бессмертного голоса Бадди Холли впитывала все с жадностью, как малыш, впервые попавший в магазин игрушек. Только когда они добрались до Чок-Фарм-роуд, где толпы были еще плотнее, шумнее и ярче одеты, чем в торговом районе, Хадия сняла наушники и наконец заговорила.

— Я хочу приходить сюда каждую неделю, — объявила она. — Ты будешь ходить со мной, Барбара? Я буду экономить все свои деньги, и тогда мы сможем обедать здесь, а потом будем гулять по всем магазинам. Сегодня у нас уже нет времени, потому что я должна быть дома до того, как вернется папа. Он рассердится, если узнает, где мы были.

— Да? Почему?

— О, потому что мне запрещено сюда приходить, — жизнерадостно пояснила Хадия. — Папа говорит, что если он хоть раз увидит меня на Камден-Хай-стрит, то так отшлепает меня, что я сидеть не смогу. Ты не написала в записке, куда мы пошли, а, Барбара?

Барбаре оставалось только выругаться — мысленно. Она и не предполагала, что невинный поход в музыкальный магазин в образовательных целях может иметь столь плачевные последствия. На мгновение показалось, что она действительно развратила невинное существо, однако это не помешало ей испытать облегчение при мысли, что в записке Таймулле Ажару лишь три слова: «Ребенок со мной» — и ее подпись. И если положиться на сдержанность Хадии… Однако при виде лучащейся восторгом девочки Барбара поняла, что та при всем желании не сможет скрыть от Ажара, как провела она время в его отсутствие, — слишком уж сильное впечатление произвело на нее это небольшое путешествие.

— Куда именно, я не писала, — признала Барбара.

— Уф, хорошо, — сказала Хадия. — Потому что если он узнает… Я бы не хотела, чтобы меня отшлепали. А ты, Барбара?

— Ты думаешь, он и вправду…

— Ой, смотри, смотри! — закричала Хадия. — Что это там такое? Как вкусно пахнет! Там что-то готовят, да? Давай заглянем!

Новый приступ восторга был вызван запахами рынка Камден-Лок, к которому они приблизились на пути к дому. Рынок стоял на краю канала Гранд-Юнион, но ароматы, поднимающиеся от его прилавков, вырывались далеко за пределы рынка, на проезжую часть и тротуары. Помимо запахов до них доносился рэп, исторгаемый одним из магазинчиков, и на фоне рэпа едва можно было различить призывы торговцев едой, продающих все — от фаршированного картофеля до индийских пирожков с курицей.

— Барбара, давай зайдем внутрь! — вновь попросила Хадия. — Там все такое необычное. А папа не узнает, обещаю. Нас не отшлепают, Барбара.

Барбара посмотрела на сияющее личико и поняла, что не сможет отказать ребенку в простом удовольствии пройтись по рынку. Да и такое ли великое преступление они совершат, если задержатся еще на полчасика и побродят среди свечей, ароматических масел, футболок и шарфов? Ну а если на глаза им попадутся салоны татуировок и прочих атрибутов разврата, Барбара сможет как-нибудь отвлечь внимание Хадии. В остальном же предлагаемые на рынке Камден-Лок товары и услуги были абсолютно невинны.

Барбара улыбнулась маленькой спутнице.

— Какого черта, — сказала она, пожав плечами. — Пойдем!

Однако не успели они сделать и пары шагов в направлении рынка, как зазвонил мобильный телефон Барбары.

— Погоди-ка, — попросила она девочку и посмотрела на дисплей телефона, где определился номер звонящего.

Этого было вполне достаточно, чтобы понять: хороших новостей ждать не приходится.

— Срочное дело, — произнес исполняющий обязанности суперинтенданта Томас Линли, и в его голосе слышалось напряжение, причина которого стала ясна из последующего: — Вы должны немедленно явиться в кабинет Хильера.

— Хильера?

Барбара отняла от уха мобильник и уставилась на него, будто телефон был инопланетным объектом. Рядышком терпеливо стояла Хадия, проводя ногой вдоль трещины в асфальте и разглядывая человеческий поток, который огибал их с двух сторон в своем нескончаемом движении к магазинам.

— Не может быть, чтобы помощник комиссара хотел меня видеть, — произнесла Барбара.

— В вашем распоряжении один час, — сказал Линли.

— Но, сэр…

— Он давал вам всего тридцать минут, но я сумел договориться на час. Где вы?

— У рынка Камден-Лок.

— Вы успеете приехать сюда за час?

— Постараюсь. — Барбара захлопнула крышку телефона и бросила его в сумку. — Дружок, — сказала она, обращаясь к Хадии, — боюсь, придется нам отложить поход на рынок на другой раз. Что-то случилось на работе.

— Что-то плохое? — спросила Хадия.

— Может быть, да, может быть, нет.

Барбара надеялась, что нет. Более того, она надеялась, что ей хотят объявить об отмене наказания. Уже много месяцев она терпела унизительное понижение в ранге и не могла не думать о том, когда же будет положен конец профессиональному остракизму, которому она подвергалась всякий раз, когда речь заходила о помощнике комиссара сэре Дэвиде Хильере.

А теперь ее хотят видеть. Хотят видеть в кабинете помощника комиссара. Хотят видеть сам Хильер и Линли, который, как было известно Барбаре, пытался восстановить ее на прежнем месте практически с той самой минуты, как ее понизили в должности.

Барбара и Хадия чуть ли не бегом вернулись на Итон-виллас. Расстались на углу здания, где выложенная плитами дорожка разделялась на две тропинки. Хадия помахала рукой и поскакала вприпрыжку ко входу в дом, и Барбара успела заметить, что записка, оставленная ею для отца девочки, исчезла с двери. Она сделала вывод, что Ажар вернулся с подарком для дочери, а значит, можно с чистой совестью заняться своими делами.

Что надеть — вот что предстояло решить Барбаре первым делом, и решить очень быстро, потому что от часа, о котором шла в речь в короткой беседе с Линли, оставалось всего сорок пять минут. Ее наряд должен говорить о профессионализме и при этом не выглядеть попыткой заслужить одобрение Хильера. Брюки и такого же цвета жакет будут максимально соответствовать первому требованию, причем невозможно будет заподозрить ее в угодничестве. Итак, решено: брюки и жакет.

Барбара нашла их за телевизором, где они валялись, смотанные в комок. Как они там оказались, она уже не помнила, но, очевидно, бросил их туда не кто иной, как она сама. Разложив оба предмета одежды на полу, она изучила понесенный ими ущерб. «Ах, полиэстер — это чудо», — подумала Барбара. Можно попасть под копыта бешеного буйвола, подняться, отряхнуться и пойти дальше как ни в чем не бывало — на полиэстере не останется ни следа от происшедшего.

Стряхнув пыль, Барбара приступила к облачению в подобранный ансамбль, хотя трудно назвать облачением молниеносное натягивание брюк и судорожные поиски наименее мятой блузки из немногих имеющихся. Затем она подобрала самую подходящую случаю пару обуви — стоптанные полуботинки — и надела их вместо красных кроссовок, в которых обычно ходила. На все ушло пять минут, и она еще успела бросить в сумку две упаковки шоколадного печенья.

На улице перед Барбарой встал еще один вопрос — выбор средства передвижения из трех возможных: машина, автобус и метро. Все три варианта были рискованными. Автобусу придется пробираться через забитую транспортом Чок-Фарм-роуд, поездка на машине в это время суток обернется головоломкой и гонками, а что касается метро… Чок-Фарм стоит на известной своей непредсказуемостью ветке — Северной линии. Двадцатиминутное ожидание электрички здесь не редкость и в спокойные дни.

Барбара решила поехать на машине. Она составила маршрут, который составил бы честь и Дедалу, и сумела добраться до Вестминстера с отставанием от графика всего на одиннадцать с половиной минут. Однако она знала, что Хильера удовлетворит только пунктуальность, поэтому, не снижая скорости, свернула с Виктория-стрит и, припарковавшись, бегом понеслась к лифтам.

Она вышла на этаже, где располагался временный офис Линли, уповая, что старший офицер изыскал возможность задержать помощника комиссара как раз на эти одиннадцать с половиной минут, которые потребовались для прибытия в Скотленд-Ярд сверх отведенного часа. Увы, пустой кабинет Линли лишил этой надежды, а Доротея Харриман, секретарь отдела, подтвердила догадку Барбары.

— Он наверху у помощника комиссара, констебль, — сказала Доротея. — Он передал, чтобы вы сразу поднимались. Ой, а вы знаете, что у вас на брюках подшивка оторвалась?

— Да? Черт! — расстроилась Барбара.

— У меня есть иголка, дать?

— Времени нет. А булавки не найдется?

Доротея направилась к столу. Барбара не очень-то рассчитывала, что у секретаря может быть с собой булавка. Странно уже и то, что у нее, всегда безукоризненно одетой, имелась иголка с ниткой.

— К сожалению, булавки нет, констебль, — сказала Доротея. — Зато есть вот это.

Она взяла в руку степлер.

— Сойдет, — кивнула Барбара. — Только быстро, я опаздываю.

— Знаю. У вас пуговицы на манжете нет, — заметила Доротея. — И на спине… констебль, у вас на спине… Что это? Комок пыли?

— О черт, черт! — вновь не сдержалась Барбара. — Ладно. Придется ему принимать меня такой, какая есть.

Все равно на горячий прием рассчитывать не приходится, рассуждала сама с собой Барбара, переходя в другой корпус и направляясь к лифту, который должен будет отвезти ее на этаж, где находится кабинет Хильера. Последние четыре года он только и ждал возможности уволить ее, и лишь заступничество других сотрудников мешало ему осуществить это намерение.

Секретарь Хильера Джуди Макинтош велела Барбаре идти прямо в кабинет. Сэр Дэвид, говорила она, ждет. Давно уже ждет, вместе с исполняющим обязанности суперинтенданта Линли, добавила она. С неискренней улыбкой Джуди указала кивком головы на дверь.

А в кабинете Хильер и Линли заканчивали разговор по громкой связи с человеком, который говорил о «стягивании сил для ограничения ущерба» в тот момент, когда Барбара появилась в дверях.

— Тогда, полагаю, нам не обойтись без пресс-конференции, — сказал Хильер. — И как можно скорее, в противном случае мы будем выглядеть так, будто всего лишь хотим ублажить Флит-стрит. Когда вы сможете организовать ее?

— Мы займемся этим немедленно. Вы намерены принять в ней участие?

— Самое непосредственное. И у меня есть на примете еще один сотрудник.

— Отлично. До связи, Дэвид.

«Дэвид» и «ограничение ущерба». Лексика, свойственная клоунам из отдела по связям с общественностью, рассудила Барбара.

Хильер завершил разговор.

— Что ж, — сказал он, оборачиваясь к Линли, и в этот момент заметил Барбару, стоящую у самой двери. — Где вас черти носили, констебль?

«Ну вот, последний шанс угодить Хильеру растаял, будто и не бывало», — печально констатировала Барбара. Заметив краем глаза, что Линли развернулся на стуле в ее сторону, она сказала:

— Прошу прощения, сэр. Пробки были смертельные.

— Жизнь вообще смертельна, — ядовито произнес Хильер, — Что не означает, что все мы должны перестать жить.

«Знает ли он вообще, что такое логика?» — подумала Барбара. Она взглянула на Линли, который в качестве предупреждения на полдюйма приподнял указательный палец.

— Да, сэр, — заставила себя сдержаться Барбара и присоединилась к двум старшим офицерам, которые сидели за большим столом для совещаний. Она выдвинула стул и скользнула на него, стараясь совершать минимум движений и производить минимум шума.

На столе — сразу обратила она внимание — были разложены четыре ряда фотоснимков, запечатлевшие четыре тела — по одному ряду на каждое. Не поднимаясь с места, Барбара разглядела, что все тела — это юноши, которые лежат на спине со сложенными на груди руками, на манер надгробных статуй. Подростков можно было бы принять за спящих, если бы не синеватые лица и ожерелье странгуляционной борозды.

Барбара поджала губы.

— Черт возьми! — воскликнула она. — Когда их…

— На протяжении последних трех месяцев, — ответил Хильер.

— Трех месяцев? Но почему же тогда никто… — Она переводила взгляд с Хильера на Линли. Линли сидел с выражением крайней озабоченности на лице; Хильер же, мастер интриги и политических игр, выглядел всего лишь сосредоточенным. — Я ни слова об этом не слышала. И не читала в газетах. И не видела ничего похожего по телевизору. Четыре смерти. Один и тот же модус операнди.[1] Все жертвы примерно одних лет. Все — мужского пола…

— Попрошу вас не впадать в истерику. А то мне показалось, что я слушаю выпуск новостей на кабельном телевидении, — перебил ее Хильер.

Линли шевельнулся на стуле и обменялся с Барбарой взглядами. Его карие глаза говорили, что лучше ей воздержаться и не произносить вслух, что она думает, по крайней мере до тех пор, пока они не останутся вдвоем.

«Ладно», — сжав зубы, подумала Барбара. Она будет придерживаться такой линии поведения.

— Кто эти подростки? — спросила она самым деловым тоном.

— Пока они Первый, Второй, Третий и Четвертый. Имен мы еще не знаем.

— Никто не сообщил об их исчезновении? За три месяца?

— Очевидно, в этом и заключается проблема, — вставил Линли.

— Что вы имеете в виду? Где их нашли?

Хильер указал на одну из фотографий:

— Номер первый — в парке Ганнерсбери. Десятого сентября. Найден утром, в четверть девятого, мужчиной, который совершал пробежку и завернул в кусты облегчиться. На территории парка находится старый сад, частично огражденный стеной, неподалеку от Ганнерсбери-авеню. Похоже, именно этим путем преступник и проник туда — две заколоченные калитки выходят из сада прямо на улицу.

— Но умер он не в парке, — заметила Барбара, кивая на снимок, на котором подросток лежал навзничь на подстилке из травы между двумя кирпичными стенами.

Ничто не указывало на то, что поблизости разыгралась борьба не на жизнь, а на смерть. Более того, то же самое можно было сказать и об остальных фотографиях из этой серии: ни на одной из них не было ничего, что ожидаешь увидеть на месте убийства.

— Верно. Умер он не здесь. И вот этот — тоже. — Хильер сгреб следующую пачку фотографий, на которых худенький подросток был уложен поперек капота автомобиля — столь же аккуратно, как и тело в парке Ганнерсбери. — Этот был найден на парковке в конце переулка Квинсуэй. Около пяти недель назад.

— А что говорит отдел убийств из местного участка? Осталось ли что-нибудь на камерах скрытого видеонаблюдения?

— Та стоянка не оборудована камерами, — ответил Линли на вопрос Барбары. — Вместо них везде развешаны таблички, предупреждающие, что на территории «может вестись видеонаблюдение». Этим меры безопасности и ограничиваются.

— А вот это Квакер-стрит, — продолжал Хильер, имея в виду третью серию снимков. — Заброшенный склад недалеко от Брик-лейн. Двадцать пятое ноября. И наконец… — Он собрал последнюю пачку фотографий и придвинул их Барбаре. — Его нашли в парке Сент-Джордж-гарденс. Сегодня.

Барбара изучила четвертую серию снимков. Здесь тело обнаженного мальчика лежало на могильной плите, покрытой лишайником и мхом. Сама плита располагалась на лужайке, возле извилистой тропинки. Поодаль кирпичная стена отделяла от лужайки не кладбище, как можно было бы подумать, увидев надгробия, а сад. Из-за стены виднелись гаражи и многоквартирный дом.

— Сент-Джордж-гарденс? — переспросила Барбара. — Где это?

— Недалеко от Расселл-сквер.

— Кто нашел тело?

— Сторож, который открывает парк каждое утро. Наш убийца попал внутрь через ворота на Гандель-стрит. Они были закрыты на замок как положено, но ни одна цепь не устоит перед соответствующим инструментом. То есть он открыл ворота, въехал на территорию парка, уложил свой груз на могильную плиту и двинулся обратно. По пути остановился, чтобы обмотать цепью створки ворот — так, чтобы прохожие ничего не заметили до поры до времени.

— Отпечатки шин в парке остались?

— Есть два вполне четких следа. Сейчас с них делают слепки.

Барбара показала пальцем на жилой дом, виднеющийся на заднем плане за гаражами.

— Свидетели?

— Констебли из местного участка делают поквартирный обход.

Барбара подтянула к себе все фотографии и нашла среди них четыре снимка, на которых жертва видна была лучше всего. В глаза сразу бросились отличия — и все существенные — между последним трупом и первыми тремя. Хотя все четыре тела принадлежали подросткам мужского пола и убиты они были одинаковым способом, четвертая жертва была единственной обнаженной и к тому же с макияжем на лице: помада на губах, тени на веках, подводка и тушь — размазанные и полустертые, но по-прежнему яркие до вульгарности. Помимо этого, убийца особо отметил тело, взрезав его от грудины до талии и нарисовав на лбу убитого странный символ. С точки зрения политических последствий наиболее опасной была расовая принадлежность убитых подростков. Только один мальчик был белым — последний, накрашенный. Остальные — цветные: один был чернокожим, а двое других — смешанной национальности: негритянско-китайской, вероятно, или негритянско-филиппинской, или какой-то еще, с примесью негритянской крови. Выделив последнюю деталь, Барбара поняла, почему до сих пор не было ни статей во всю первую полосу, ни телевизионных репортажей, ни, что хуже всего, каких-либо слухов в Скотленд-Ярде. Она подняла голову.

— Расизм на государственном уровне. Вот в чем нас будут обвинять, да? Никто во всем Лондоне — ни на одном участке из тех, где были найдены тела, — не врубился, что мы имеем дело с серийным убийцей. Никому в голову не пришло сравнить записи. Этот парнишка… — она подняла фотографию чернокожего мальчика, — может, о его исчезновении заявили в Пекеме. Может, в Килбурне. Или в Льюисхэме. Или где-то еще. Но его тело оказалось брошенным не там, где он жил и откуда пропал, а потому копы его родного участка решили, что он сделал ноги, палец о палец не ударили и, соответственно, не сопоставили его данные с информацией об убийстве, которое произошло совсем в другом районе. Я правильно поняла?

— Очевидно, от нас требуется деликатность и быстрота действий, — сказал Хильер.

— Незначительное дело, которое не стоит и расследовать, и все из-за цвета кожи убитых. Вот какие мысли припишут лондонским полицейским, когда история вылезет наружу. Желтая пресса, телевидение и радио — все набросятся на нас.

— Наш план — опередить их, прежде чем нас начнут обсуждать. Сказать по правде, будь все эти таблоиды, службы новостей и репортеры искренне заинтересованы в том, что происходит в реальной жизни, они не гонялись бы за скандалами среди знаменитостей, правительства и членов королевской семьи, а первыми могли бы раскопать эту историю с четырьмя убийствами. И кстати, тем самым уничтожить нас на первых полосах газет. А при нынешнем положении дел они вряд ли имеют право обвинять нас в расизме из-за того, что мы не увидели того же, чего не увидели и они сами. Можете даже не сомневаться: когда каждый отдельный участок передал в средства массовой информации новость о найденном теле, журналисты сочли ее недостаточно «горячей» именно из-за цвета кожи жертвы. И не увидели сообщений о других жертвах. Очередной чернокожий мальчишка. Это не новость. Не о чем писать. Точка.

— При всем моем уважении, сэр, — сказала Барбара, — этот факт не помешает репортерам извалять нас в грязи.

— Посмотрим. Ага! — Хильер широко улыбнулся, когда дверь его кабинета распахнулась. — Вот и джентльмен, которого мы все так ждем. Вы уже закончили с формальностями, Уинстон? Можно теперь официально называть вас сержантом?

Эти слова заставили Барбару вздрогнуть. Удар был мощным и абсолютно неожиданным. Она посмотрела на Линли, но он поднимался, чтобы поприветствовать Уинстона Нкату, который остановился у двери. В отличие от Барбары Нката был одет, как всегда, с величайшим тщанием. Вся его одежда была чистой и отглаженной. В его присутствии — а если уж на то пошло, и в присутствии любого из тех людей, что находились в кабинете, — Барбара чувствовала себя Золушкой, которую еще не навестила добрая фея-крестная.

Она встала из-за стола. Она собиралась совершить худший для своей карьеры поступок, потому что ей не оставили выхода — кроме выхода в буквальном смысле слова.

— Уинни, — выдавила она, обращаясь к бывшему констеблю. — Чудесно. Поздравляю. Я не знала. Только что вспомнила, мне срочно нужно ответить на один звонок, — сказала она старшим офицерам.

После чего, не дожидаясь ни от кого ответа, вышла из кабинета.

Исполняющий обязанности суперинтенданта Томас Линли отчетливо ощущал необходимость последовать за Хейверс. В то же время он сознавал, что разумнее будет сейчас оставаться на месте. В конечном счете, рассудил он, у него будет больше возможности помочь ей, если из них двоих хотя бы он умудрится сохранить благорасположение помощника комиссара Хильера.

К сожалению, эта задача всегда была трудновыполнимой. Стиль руководства помощника комиссара — балансировать обычно на грани макиавеллиевского и откровенно деспотичного поведения, и всякий здравомыслящий человек старался держаться от него подальше, насколько позволяли служебные обязанности. Непосредственный начальник Линли — Малькольм Уэбберли, уже некоторое время находящийся на больничном, — оберегал Линли и Хейверс от нападок помощника комиссара с того самого дня, как поручил им первое дело. Теперь, когда Уэбберли находится вне стен Скотленд-Ярда, прерогативой Линли стало догадываться, с какой стороны бутерброда намазано масло.

Разыгравшаяся драма явила серьезное испытание решимости Линли оставаться незаинтересованной стороной, контактируя с Хильером. Буквально за несколько минут до прихода Барбары у помощника комиссара появился отличный предлог сообщить Линли о повышении Нкаты и отказаться восстановить звание Хейверс.

Разговор он начал без обиняков:

— Я хочу, чтобы вы возглавили это расследование, Линли. Как исполняющий обязанности суперинтенданта… Вряд ли я могу поручить дело кому-то другому. Все равно Малькольм хотел бы, чтобы это были именно вы, так что подбирайте команду. Лаконичность старшего офицера Линли ошибочно воспринял за проявление беспокойства. Суперинтендант Малькольм Уэбберли, ставший жертвой покушения на убийство, приходится Хильеру родственником. Естественно, Хильер не может не думать с волнением о том, как идет выздоровление Уэбберли — его чуть не насмерть сбила машина. Потому Линли произнес:

— Как себя чувствует суперинтендант, сэр?

— Сейчас не время обсуждать самочувствие суперинтенданта, — таков был ответ Хильера. — Так вы возглавите расследование, или мне поручить его кому-нибудь из ваших коллег?

— Я хотел бы, чтобы частью команды стала Барбара Хейверс в своем старом звании сержанта.

— Что вы говорите! Между прочим, мы с вами не на базаре торгуемся. Ответ должен быть или: «Да, я немедленно приступаю к работе, сэр», или: «Нет, я ухожу в длительный отпуск».

Линли ничего не оставалось, как сказать: «Да, я немедленно приступаю к работе», что начисто лишило его возможности действовать в пользу Хейверс, Тем не менее он быстро прикинул, что будет давать Барбаре в рамках расследования такие поручения, которые подчеркнут ее способности и достоинства. И тогда, вероятно, за несколько месяцев он сможет исправить несправедливость, которая выпала на долю Барбары в июне прошлого года.

И тут же его план был разрушен коварством Хильера. Появление Уинстона Нкаты, новоиспеченного сержанта, уничтожило и без того слабые перспективы повышения Барбары в обозримом будущем, о чем сам Нката, вероятнее всего, и не подозревал.

В душе Линли полыхал пожар, но лицо его сохраняло безразличное выражение. И помимо всего прочего, ему было любопытно, каким образом Хильер, назначая Нкату его правой рукой, собирается обойти один очевидный факт. Потому что — Линли даже не сомневался — именно это помощник комиссара и намеревался сделать. Очевидный же факт состоял в том, что, имея в качестве родителей уроженку Ямайки и выходца из Кот-д'Ивуара, Нката был чернокожим — однозначно, безоговорочно и в высшей степени к месту. А когда в прессе станет известно о расовых убийствах, которые полиция не связала друг с другом, хотя должна была это сделать в первую очередь, темнокожее сообщество придет в негодование. И никаких объяснений вопиющей небрежности нет и быть не могло, кроме одного, которое Барбара Хейверс с присущей ей прямотой, не волнуясь о политкорректности, уже назвала вслух: узаконенный в рамках государства расизм, вследствие которого полиция не желает активно искать убийц подростков с темным цветом кожи. Не захотели полицейские, и все тут.

Хильер тщательно смазывал колеса, готовясь к задуманному. Он усадил Нкату за стол и коротко посвятил в дело с четырьмя убийствами. О расовой принадлежности трех первых жертв не было сказано ни слова, но Уинстон Нката дураком не был.

— Итак, у вас проблемы, — спокойно подытожил он услышанное от помощника комиссара.

— На данном этапе наша задача — избежать проблем, — ответил Хильер с выверенным хладнокровием.

— И для этого вам понадобился я?

— В каком-то смысле.

— В каком именно смысле? — спросил Нката. — Как вы планируете скрыть это? Не сам факт убийств, понятное дело, а то, что в связи с ними не было ничего сделано?

Линли едва сдержал улыбку. Молодец, Уинстон. Уж он-то ни под чью дудку плясать не станет.

— Участки, на территории которых были обнаружены тела, ведут собственные расследования, — парировал Хильер. — Надо признать, что связь между этими убийствами должна была быть установлена, но этого не произошло. Соответственно, расследование было передано в руки Скотленд-Ярда. Я распорядился, чтобы исполняющий обязанности суперинтенданта Линли собрал команду. И я хочу, чтобы вы играли в этой команде особую роль.

— Вы имеете в виду символическую роль, — сказал Нката.

— Я имею в виду роль в высшей степени ответственную, важную…

— Видимую, — вставил Нката.

— Хорошо, и видимую роль.

Обычно красноватое лицо Хильера приобрело бордовый оттенок. Очевидно, разговор шел вразрез с его сценарием. «Если бы он посоветовался со мной заранее, — думал Линли, — то я бы с удовольствием сообщил ему, что прошедший закалку в качестве главаря уличной банды "Брикстонские воины" Уинстон Нката является наименее подходящей персоной для использования в качестве пешки в чьих-то политических махинациях». Тем временем Линли получал огромное удовлетворение, наблюдая за барахтающимся Хильером. Тот явно рассчитывал на то, что чернокожий сотрудник с радостью ухватится за возможность сыграть значительную роль в деле, которое обещает стать весьма громким. Поскольку Нката не проявлял такого желания, Хильеру оставалось удерживаться на грани между недовольством начальника, действия которого подвергаются сомнениям со стороны какой-то мелкой сошки, и политической корректностью умеренного белого англичанина, который в глубине души чувствует, что по улицам Лондона скоро потекут реки крови.

Линли решил предоставить им возможность закончить трудный разговор наедине. Он поднялся на ноги со словами:

— Полагаю, я не нужен, чтобы объяснять сержанту Нкате тонкости данного дела, сэр. Мне лучше заняться организацией расследования: подобрать людей, распределить обязанности, составить графики работы и так далее. Я бы хотел немедленно приступить к работе — с помощью Ди Харриман, — Он собрал документы и фотографии и сказал Нкате: — Уинни, когда освободитесь, зайдите ко мне в кабинет, хорошо?

— Конечно, — отозвался Нката. — Как только прочитаем приписанное мелким шрифтом к контракту.

Линли вышел за дверь. Он сдерживал приступ смеха, пока не отошел от кабинета на достаточное расстояние. Он знал, что Хильеру было бы тяжело выносить Барбару Хейверс, если бы ту восстановили в звании сержанта. Но и Нката станет для него крепким орешком: гордый, умный, образованный и сообразительный. Нката был прежде всего мужчиной, затем — чернокожим мужчиной, а профессия полицейского стояла в этом ряду на далеком третьем месте. Хильер же, по оценке Линли, расставил три эти позиции в обратном порядке.

Перейдя из корпуса Тауэр-блок в Виктория-блок, Линли решил спуститься к своему кабинету по лестнице. Там-то он и нашел Барбару Хейверс. Она сидела на верхней ступеньке пролета, курила и накручивала на палец нитку, вылезшую из рукава куртки.

— Это нарушение — курить на лестнице, — сказал Линли. — Вы знаете об этом, я полагаю?

Он сел рядом с ней на ступеньку.

Она пристально посмотрела на тлеющий кончик сигареты и вновь сунула ее в рот, с показным наслаждением затянулась.

— Может, тогда меня уволят, — сказала она.

— Хейверс…

— Вы знали? — внезапно спросила она.

Он не стал унижать ее, притворяясь, будто не понял.

— Конечно нет. Я бы сказал вам. Передал бы как-нибудь до вашего прихода. Придумал бы что-нибудь. Меня он тоже застал врасплох. Как и намеревался, естественно.

Она пожала плечами.

— Да плевать! Тем более что Уинни заслуживает этого. Он молодец. Умница. Отлично работает со всеми.

— Хм, как раз Хильеру сейчас приходится с ним несладко. Во всяком случае, так было, когда я их оставил.

— Он догадался, что его собираются использовать как ширму? Черное лицо крупным планом на пресс-конференциях? Никаких проблем с цветом кожи, и смотрите-ка сюда: вот оно, доказательство, сидит прямо перед вами! Все эти уловки Хильера шиты белыми нитками.

— Я бы сказал, что Уинстон на пять-шесть ходов опережает Хильера.

— Надо было остаться и посмотреть на это.

— И точно, надо было вам остаться, Барбара. Как минимум это было бы разумно.

Она бросила окурок на нижнюю площадку. Он покатился, остановился у стены и послал в воздух ленивую струйку дыма.

— Когда я поступала разумно?

Линли оглядел ее с ног до головы.

— Ну, например, сегодня, когда одевались. Отличный ансамбль. Вот только… — Он склонился вперед, чтобы приглядеться к чему-то на ее ногах. — Что это? Вы подшиваете брюки скрепками, Барбара?

— Быстро, просто и временно. Я птичка, которая не терпит долгосрочных обязательств. А в данном случае я бы предпочла скотч, но Ди рекомендовала степлер. Хотя я зря старалась.

Линли поднялся со ступени и протянул руку, чтобы помочь Хейверс встать на ноги.

— Если не считать скрепок, сегодня вы можете собой гордиться.

— Точно. Я такая. Сегодня служу в Ярде, завтра выйду на подиум, — буркнула Хейверс.

Они спустились к его временному офису. Не успели они с Барбарой разложить на столе материалы по делу, как в дверь заглянула Доротея Харриман.

— Мне начинать всех обзванивать, исполняющий обязанности суперинтенданта Линли?

— В нашем секретариате новости распространяются с быстротой молнии. Вы, как всегда, — образец эффективности, — заметил Линли. — Снимите Стюарта с графика дежурств — он будет старшим оперативной группы. Хэйл сейчас в Шотландии, а Макферсон занят в том деле с поддельными документами, так что их не трогайте. И пришлите ко мне Нкату, когда он спустится от Хильера.

— И сержанта Нкату. Понятно.

Харриман, как и положено было компетентному секретарю, записывала указания шефа в блокнотик.

— Вы уже и об Уинни прослышали? — спросила Хейверс — Впечатляет. Признайтесь, Ди, вы подсадили шпиона в коридоры власти?

— Разработка надежных источников информации является целью всякого сотрудника полиции, — как прилежная ученица, отбарабанила Харриман.

— Тогда разработайте такой источник на другом берегу реки, — сказал Линли. — Мне нужны все отчеты экспертов, сделанные по предыдущим смертям. Далее обзвоните все полицейские участки, где были найдены тела, и договоритесь, чтобы нам немедленно передали все, что у них есть по этим случаям, — каждый отчет, каждое имя, каждый адрес. Хейверс, вы пока возьмите у Стюарта парочку констеблей и садитесь за компьютер. Нам нужны заявления о пропавших подростках, поступавшие за последние три месяца. Особое внимание обращайте на мальчиков в возрасте… — Он посмотрел на снимки. — Думаю, в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет, этого пока будет достаточно. — Линли постучал пальцем по фотографии последней жертвы — мальчика с размазанной по лицу косметикой, — И пожалуй, нам не мешает связаться с полицией нравов — нет ли у них что-нибудь на этого парня. Да и всех остальных хорошо бы проверить по этому каналу.

Хейверс понимала, в каком направлении движутся его мысли.

— Если они действительно были заняты в проституции — допустим, сбежали из дома и оказались втянутыми в игру, — то, скорее всего, сэр, об их исчезновении никто не заявлял. По крайней мере, не в тот месяц, когда их убили.

— Верно, — согласился Линли. — В таком случае нам придется проверить и все предыдущие заявления. Но начинать с чего-то нужно, и пока давайте ограничимся этими тремя месяцами.

Хейверс и Харриман отправились исполнять поручения, а Линли сел за стол и нащупал в нагрудном кармане очки для чтения. Он еще раз рассмотрел все фотографии, уделив особое внимание снимкам с последней жертвой. Он знал, что даже самая современная видеотехника не в силах верно передать всю чудовищность преступления, какую ему довелось увидеть своими глазами немногим ранее.

Когда он прибыл в парк Сент-Джордж-гарденс, небольшой участок вокруг найденного тела был заполнен детективами, констеблями в униформе и оперативниками. Эксперт-патологоанатом еще не покинул место преступления, он сидел в холоде серого утра, съежившись под плащом горчичного цвета; полицейский фотограф уже закончил работу и собирал оборудование. За высокими коваными воротами начали собираться любопытствующие прохожие, еще больше зрителей наблюдали за действиями полиции из окон жилого дома. Полицейские же тщательно, кончиками пальцев ощупывали местность в поисках улик, досконально осматривали велосипед, брошенный неподалеку от статуи Минервы, собирали серебряные предметы, рассыпанные вокруг надгробия.

Линли не знал, чего ожидать, когда показывал удостоверение у ворот и шагал по тропе к специалистам. Телефонный звонок, который призвал его сюда, сообщил о «возможном серийном убийстве», и поэтому Линли, приближаясь к сцене преступления, собирал мужество в кулак, готовился к чему-то отвратительному: выпотрошенные внутренности в духе Джека-Потрошителя, обезглавленное или расчлененное тело. Пробираясь среди полицейских к надгробной плите, он ожидал, что ему предстоит тягостное зрелище. Но ему и в голову не приходило, что зрелище может оказаться жутким.

Именно таким было тело, открывшееся наконец его взгляду: жутким. На Линли подобное впечатление обычно производили ритуальные убийства. То, что это преступление было ритуалом, не вызывало у него сомнений с первой же секунды.

Его догадка подтверждалась прежде всего положением тела — его уложили как статую на надгробном памятнике. А еще был символ, нарисованный кровью на лбу жертвы: неровный круг, пересеченный двумя линиями, каждая из которых сверху и снизу тоже была перечеркнута. Мысль Линли о ритуале подкрепляла и странная набедренная повязка: кусок ткани, обшитый кружевами, был подоткнут вокруг гениталий словно любящей рукой.

Линли натянул латексные перчатки и подошел к надгробию, чтобы поближе разглядеть тело; он заметил и другие доказательства того, что здесь был совершен своеобразный обряд.

— Что у вас? — спросил он, обращаясь к патологоанатому, который уже собирался уходить и стягивал, палец за пальцем, перчатки.

— Время — около двух часов ночи или около того, — последовал краткий ответ. — Удушение, судя по всему. Все резаные раны на теле произведены после смерти. Самый длинный надрез сделан одним движением, без колебаний. Затем… видите вот это расширение? У самой грудины. Похоже, наш хирург сунул туда руки и раздвинул края надреза, как это делают знахари на островах. Мы узнаем, все ли внутренние органы на месте, только когда вскроем тело. Но пока на это не похоже.

Линли обратил внимание, что патологоанатом сделал ударение на слове «внутренние», и быстро оглядел сложенные руки жертвы и ее ноги. Все конечности и пальцы на месте.

— А что касается внешних органов? — спросил он. — Не хватает чего-нибудь?

— Нет пупка. Он вырезан ножом. Взгляните.

— Господи Иисусе!

— Да. Тот еще подарочек достался нашей Опал.

Опал оказалась седовласой женщиной в пушистых красных наушниках и варежках того же цвета. Она отделилась от группы констеблей, увлеченных какой-то дискуссией, и широким шагом приблизилась к Линли. Представилась как старший инспектор Опал Тауэрс из участка на Теобальдс-роуд, на территории которого они сейчас все находились. Когда она бросила первый взгляд на тело, пояснила она Линли, то сразу сказала, что они имеют дело с убийцей, который «определенно может стать серийным». Не обладая полной информацией, она тогда ошибочно заключила, что мальчик на могильной плите был первой жертвой преступника, которого они быстро найдут и поймают, прежде чем он успеет нанести следующий дар.

— Но потом констебль Хартелл, — кивнула она на круглолицего полицейского, который судорожно жевал резинку и наблюдал за начальством с видом человека, ожидающего серьезный разнос, — вспомнил, что он уже видел похожее убийство в районе Тауэр-Хамлетс, когда работал в участке на Брик-лейн. — Я позвонила его бывшему шефу, и мы поболтали. Похоже, в обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же убийцей.

Беседуя с Опал Тауэрс в то утро, Линли не спросил, почему она позвонила в полицию Большого Лондона. До тех пор пока он не поговорил с Хильером, он не знал, что были и другие жертвы. Он также не знал, что трое убитых мальчиков принадлежали к национальным меньшинствам. И он не знал, что ни один из этих подростков еще не был опознан полицией. Все это позже сообщил ему Хильер. А тогда, в Сент-Джордж-гарденс, он просто пришел к заключению, что потребуется привлечь больше сил и что придется координировать работу двух участков в разных концах города. Улица Брик-лейн в районе Тауэр-Хамлетс являлась центром бангладешского сообщества и еще сохраняла часть выходцев из Вест-Индии, которые раньше составляли большинство местного населения, а Сент-Панкрас, посреди которого зеленел оазис парка Сент-Джордж-гарденс в плотном кольце внушительных зданий эпохи короля Джорджа, был исключительно монохромным, причем этот цвет был белым.

— Участок на Брик-лейн добился каких-нибудь результатов в расследовании? — спросил Линли у старшего инспектора Тауэрс.

Она покачала головой и посмотрела в сторону кованых ворот, куда несколькими минутами ранее вошел Линли. Он проследил за ее взглядом и увидел, что там начали собираться представители прессы и новостных агентств, вооруженные блокнотами, микрофонами и диктофонами, а операторы выгружали видеоаппаратуру из фургонов. Офицер пресс-службы пытался собрать всех в одну группу.

— Если верить Хартеллу, на Брик-лейн никто палец о палец не ударил, потому он и захотел уйти оттуда. Говорит, что там это нормальное явление. Понятно, что или он мечтает вонзить топор в репутацию бывшего шефа, или эти ребята действительно спят за рулем. Так или иначе, придется разбираться. — Тауэрс сгорбилась и засунула руки в варежках глубоко в карманы долгополой куртки. Она снова глянула на толпу репортеров. — Если им удастся разнюхать, что к чему, они такое нам устроят… Я решила, что на всякий случай тут нужно поставить по полицейскому на каждый квадратный дюйм.

Линли с возрастающим интересом взглянул на старшего инспектора. Тауэрс определенно не была похожа на любительницу политических игр, однако, вне всякого сомнения, соображала быстро. Тем не менее он счел нелишним уточнить:

— Так вы поверили в то, что утверждает констебль Хартелл?

— Сначала не верила, — призналась она. — Но он довольно быстро переубедил меня.

— Как?

— Не успел он как следует рассмотреть тело, как отозвал меня в сторону и спросил о ладонях.

— О ладонях? А что с ладонями?

Она бросила на него быстрый взгляд:

— Так вы еще не видели? Пойдемте со мной, суперинтендант.

Глава 2

На следующее утро Линли встал рано, но оказалось, что жена поднялась еще раньше. Он нашел ее в комнате, которую они уже привыкли называть детской, — там задавали тон желтые, белые и зеленые цвета, а мебель пока ограничивалась кроваткой и пеленальным столиком; вырезанные из журналов и каталогов фотографии обозначали места для остальных предметов обстановки: здесь кресло-качалка, полка для игрушек там, а у окна комод (правда, комод ежедневно переезжал из точки А в точку Б, потому что в первом триместре беременности Хелен отличалась особым непостоянством во всем, что касалось комнатки их будущего сына).

Она стояла у пеленального столика и разминала руками поясницу. Линли подошел к ней, отвел прядь ее волос, открывая щеку для поцелуя. Она прильнула к нему.

— Ты знаешь, Томми, — сказала Хелен, — я и не подозревала, что ожидание материнства может стать таким политическим мероприятием.

— А оно политическое?

Она махнула рукой на столик. Линли бросились в глаза остатки упаковки, по-видимому от посылки, полученной ими вчера. Хелен открыла ее и разложила на столике содержимое — белоснежный наряд для крещения: платье, накидка, шапочка и ботиночки. Рядышком лежал еще один крестильный наряд — опять платье, накидка и шапочка. Линли подтянул к себе почтовую бумагу, на которой был написан обратный адрес.

— Дафна Амальфини, — прочитал он.

Следовательно, посылку прислала одна из четырех сестер Хелен, живущая в Италии.

— Что происходит? — спросил Линли.

— Формируются два враждебных лагеря, — ответила жена. — Мне не хочется говорить это тебе, но, боюсь, скоро нам придется выбирать, на чью сторону встать.

— А-а. Понятно. Значит, вот это…

Линли обвел рукой только что распакованный наряд для крещения.

— Да. Это прислала Дафна. Вместе с очень милой запиской, кстати, — но это не должно вводить нас в заблуждение относительно сути дела. Дафна не сомневается в том, что твоя сестра уже послала нам фамильные одежды для крещения отпрысков рода Линли, ведь она единственная представительница нынешнего поколения вашей семьи, которая сумела обзавестись детьми. Но при этом Дафна считает, что пять сестер Клайд, размножающиеся как кролики, являются достаточным аргументом, чтобы на крестинах использовался наряд от семейства Клайд. Хотя нет, это не достаточный аргумент, а обязательное условие, так будет точнее. Все это смешно — поверь мне, я понимаю, — но мы с тобой волей-неволей оказались вовлечены в один из тех межсемейных конфликтов, которые могут раздуться до масштабов катастрофы, если не урегулировать его грамотно.

Хелен взглянула на мужа и усмехнулась.

— Как это глупо, да? По сравнению с тем, чем тебе приходится заниматься, это полная чепуха. Во сколько ты вчера вечером вернулся домой? Я оставила тебе в холодильнике ужин — нашел?

— Решил, что лучше будет съесть его на завтрак.

— Курицу под чесночным соусом из индийского ресторана?

— М-да. Пожалуй, такой вариант не пройдет.

— Ну, тогда что посоветуешь насчет крестильных платьев? Только не говори, что можно вообще обойтись без крестин. В таком случае я не желаю нести ответственность за сердечный приступ, а он случится у отца неминуемо.

Линли обдумал ситуацию. С одной стороны, наряд для крещения, принадлежащий его семье, помог младенцам пяти, а то и шести поколений приобщиться к христианству. Так что нельзя было отрицать существование определенной традиции, которая в этом наряде воплощалась. С другой стороны, это одеяние и выглядело так, будто его носили младенцы пяти-шести поколений. С третьей стороны, если вообще возможно употребить такой оборот речи, дети всех сестер Клайд были наряжены в одеяния поновее — купленные семейством Клайд; так что и здесь устанавливается традиция, и было бы неплохо продолжить ее. Итак… что же делать?

Хелен права. Сложилась одна из тех идиотских ситуаций, когда пустяк мог привести к невообразимым последствиям. Требуется найти некое дипломатическое решение.

— Давай скажем всем, что обе посылки потерялись в пути и до нас не дошли, — предложил Линли.

— Я и не знала, что ты такой трус. Твоя сестра уже знает, что ее посылку мы получили, а кроме того, я совершенно не умею обманывать.

— Тогда остается одно: положиться на то, что ты сможешь найти соломоново решение.

— А что, неплохая идея, — заметила Хелен. — Сначала аккуратно разрежем ножницами оба наряда ровно посередине. Затем пойдут в ход иголка с ниткой, и все будут счастливы!

— И заодно мы положим начало новой традиции.

Они посмотрели на разложенные на столе наряды, а потом друг на друга. В глазах Хелен поблескивало озорство. Линли рассмеялся.

— Мы не посмеем, — сказал он. Ты придумаешь что-нибудь более подходящее, я уверен.

— Как насчет двух обрядов крещения?

— Вот видишь. Ты уже на пути к решению.

— А ты на пути куда? Ты сегодня рано поднялся. Меня-то разбудил Джаспер Феликс, он делал зарядку у меня в животе. А тебе что помешало поспать подольше?

— Рассчитываю опередить Хильера. Он вместе с пресс-бюро организовывает встречу с журналистами и хочет, чтобы рядом с ним все видели Нкату, буквально бок о бок. Отговорить Хильера я, разумеется, не смогу, но надеюсь хотя бы проследить, чтобы он не слишком переусердствовал.

Эта надежда жила в душе Тома Линли вплоть до того момента, когда он вошел в здание Скотленд-Ярда. Там он вскоре понял, что за дело взялись силы, неподвластные даже Хильеру, — в лице главы пресс-бюро Стивенсона Дикона. Дикон строил большие планы относительно предстоящей акции. С ее помощью он намеревался не только доказать свою незаменимость на нынешнем посту, но и дать карьере новый толчок. В связи с этим он лично руководил организацией первой встречи помощника комиссара Хильера с прессой, и в программу входило непременное присутствие Уинстона Нкаты, возведение трибуны на фоне огромного национального флага, уложенного элегантными складками, а также вручение каждому приглашенному журналисту информационного пакета, содержащего головокружительное количество ничего не значащих фраз и заявлений. Кроме того, в дальнем конце конференц-зала были выставлены столы, сильно напоминающие место проведения фуршета.

Линли мрачно присмотрелся к происходящему. Те скромные надежды, которые он питал относительно минимизации амбиций Хильера, улетучились. К делу подключился отдел по связям с общественностью, а это подразделение столичной полиции подчинялось не Хильеру, а его непосредственному начальству — заместителю комиссара. Все нижестоящие сотрудники — Линли в том числе — по всей видимости, были низведены до статуса винтиков в грандиозном механизме связей с общественностью. Все, что было в его силах, понял Линли, — это по возможности сократить время пребывания Нкаты под прицелом объективов.

Только что произведенный в сержанты Нката уже прибыл в Ярд. Ему сказали, куда сесть, когда начнется встреча, и что говорить, если ему будут заданы те или иные вопросы. Линли отыскал разъяренного Нкату в коридоре. Карибские нотки в его голосе, доставшиеся в наследство от матери — уроженки Вест-Индии, — в минуты стресса всегда звучали отчетливее.

— Я не для того здесь работаю, чтобы плясать под дудку, как дрессированная обезьянка, — выпалил Нката. — Не за тем я пришел в полицию, чтобы мама включила телевизор и увидела на экране мою рожу. Он думает, я безмозглый идиот, вот что он думает. Я скажу ему, что он ошибается.

— Тут командует не Хильер, — сказал Линли и кивнул в знак приветствия одному из звукорежиссеров, суетившихся с аппаратурой. — Сохраняйте спокойствие и смиритесь с тем, что происходит, хотя бы на время, Уинни. В конечном счете это даже может пойти вам на пользу, в зависимости от того, как вы видите свою дальнейшую карьеру.

— Но вы ведь понимаете, зачем я здесь! Черт возьми, вы ведь понимаете!

— Это все задумки Дикона, — продолжал Линли. — Пресс-бюро всегда отличалось цинизмом, это вполне в их духе предположить, что, увидев вас на трибуне рядом с помощником комиссара, зритель сделает тот вывод, которого от него ожидают. Дикон настолько самонадеян, что считает, будто ваше присутствие умерит негодование журналистов в связи с этой ситуацией с четырьмя убийствами. Но ничто не должно задевать вас, ни в личном плане, ни в профессиональном. Помните об этом, и тогда вы сможете высидеть эту конференцию.

— Да? Ну так вот, я так не считаю. И если кто-то и недоволен ситуацией, то на это есть все основания. Сколько еще человек должно погибнуть, чтобы за дело наконец взялись? Ну и что, что черный убивает черного, — все равно это не что иное, как преступление. Только никто не обращает на него внимания. И если окажется, что в данном случае белый преступник убивает черную жертву, то мое пособничество Хильеру… Когда мы оба знаем, что он ни за что не повысил бы меня, если бы не нынешние обстоятельства…

Нката сделал паузу при этих словах и вдохнул побольше воздуха, подыскивая красноречивое завершение своей тираде.

— Убийство используется в политических целях, — сказал Линли. — Да. Это так. Отвратительно? Несомненно. Цинично? Однозначно. Неприятно? Да. По-макиавеллиевски хитроумно? Снова да. Но в конечном счете это никак не может бросить тень на вас — порядочного офицера полиции.

В этот момент в коридоре появился Хильер. Он выглядел довольным — тем, как Стивенсон Дикон организовал мероприятие.

— Эта встреча даст нам как минимум сорок восемь часов, — сказал он, обращаясь к Линли и Нкате. — Уинстон, надеюсь, вы хорошо выучили свою роль.

Линли напрягся, ожидая реакции Нкаты, но тот, надо отдать ему должное, только кивнул с безмятежным выражением лица. Однако как только Хильер ушел к лифту, сержант проговорил:

— Ведь мы говорим о детях. Об убитых детях.

— Уинстон, — сказал Линли, — я это знаю.

— Тогда что же он делает?

— Полагаю, собирается сбить прессу со следа.

Нката посмотрел в ту сторону, где скрылся Хильер.

— И как у него это получится?

— Прежде чем высказаться, он выждет достаточно времени, чтобы журналисты первыми озвучили свои обвинения. Хильер-то знает: газеты докопаются до того факта, что более ранние жертвы были чернокожими или смешанной расы, и, когда это случится, они набросятся на нас как голодные псы, жаждущие крови. Чем мы занимались, спали или еще что — все в таком духе. На этой стадии Хильер сможет, праведно бия себя в грудь, спросить, почему же им, журналистам, потребовалось столько времени, чтобы узнать о том, о чем копы давно уже знают и даже поделились этим с прессой. Последняя смерть попадет на первые полосы всех печатных изданий в стране. «А что было с остальными убийствами? — спросит Хильер. — Почему их не сочли достойными упоминания на первой или хотя бы второй полосе?»

— То есть Хильер намерен пойти в атаку, — сказал Нката.

— Он умеет делать то, что он делает, — в большинстве случаев.

Отвращение Нкаты к происходящему не уменьшилось.

— Если бы в разных концах города погибло четыре белых подростка, то копы с самого начала метались бы между участками, как черти на сковороде, — проговорил он.

— Скорее всего.

— Тогда…

— Мы не можем исправить их ошибки, Уинстон. Мы можем обвинить их и попытаться изменить их поведение в будущем. Но вернуться назад и исправить содеянное невозможно.

— Зато можем не допустить, чтобы эту… небрежность замяли как нечто несущественное.

— Да, мы можем побороться за это. Да, я согласен. — И видя, что Нката хочет что-то ответить, Линли продолжил мысль: — Но пока мы занимаемся уличением виноватых, убийца будет убивать. И что мы получим? Вернем к жизни мертвых? Добьемся справедливости? Поверьте мне, Уинстон, журналисты недолго будут приходить в себя после контратаки Хильера, и тогда они набросятся на него, как мухи на гнилое яблоко. А у нас между тем на руках четыре нераскрытых убийства, и мы не сможем полноценно заняться расследованием, не имея поддержки тем самых отделов убийств, которые вам не терпится выставить перед всем светом коррумпированными и погрязшими в ханжестве. Согласны ли вы с моими словами?

Нката задумчиво хмурился.

— Я хочу иметь право голоса, — промолвил он наконец. — Сидеть на пресс-конференциях в качестве декорации во имя интриг Хильера я не желаю.

— Понимаю. Согласен. Теперь вы сержант, — напомнил Линли. — Этот факт никуда не денется. Что ж, пойдемте, пора приниматься за работу.

Неподалеку от кабинета Линли было выделено помещение под оперативный центр следствия, где у компьютерных мониторов уже сидели констебли; они вводили информацию, поступающую в ответ на запросы Линли в полицейские участки, на территории которых были обнаружены тела. На стенах были развешаны фотографии со всех четырех мест преступления, тут же находились списки констеблей и оперативников с указанием порученных им заданий. Техники установили три видеомагнитофона, чтобы была возможность просмотреть все записи, сделанные камерами скрытого видеонаблюдения — в случаях, когда такие записи делались и камеры действительно имелись в окрестностях, где были брошены трупы. По полу змеились переплетения проводов. Телефоны звонили без умолку. Звонки сейчас принимал инспектор Джон Стюарт, давнишний коллега Линли, и два констебля. Стол инспектора сразу бросался в глаза — на нем царил граничащий с маниакальным порядок.

Когда Линли и Нката вошли в оперативный центр, Барбара Хейверс сидела посреди кучи распечаток и отмечала в них желтым маркером имеющие особую важность данные. На столе рядом с ней лежала открытая пачка печенья с клубничным джемом и стояла кружка кофе, из которой Барбара отпила, с недовольной гримасой пробормотав:

— Тьфу, холодный.

Затем она с тоской взглянула на пачку сигарет, почти заваленную бумагами.

— Даже не мечтайте, — пригрозил Линли. — Что получено из пятого спецотдела?

Хейверс отложила маркер и погладила мышцы шеи.

— Эту информацию лучше не показывать прессе.

— Весьма многообещающее начало, — заметил Линли. — Готов выслушать вас.

— За последние три месяца в реестре несовершеннолетних преступников и пропавших без вести зарегистрировано тысяча пятьсот семьдесят пять имен.

— С ума сойти!

Линли взял со стола Барбары пачку распечаток и нетерпеливо пролистал их. В другом конце комнаты инспектор Стюарт повесил трубку и что-то записал в лежащий перед ним блокнот.

— Если хотите знать мое мнение, — сказала Хейверс, — то мне кажется, мало что изменилось со времени последней газетной кампании против пятого спецотдела за их неспособность своевременно обновлять информацию в реестрах. Хотя тогда их так отчехвостили, что я ожидала от них большей эффективности.

— Верно, — согласился Линли.

Надо сказать, что имена детей, о пропаже которых поступали сведения, вводились полицией в реестр немедленно. Но зачастую, если ребенка находили, его имя из списков не удаляли. Не всегда его стирали и в тех случаях, когда ребенок, поначалу попавший в розыск, оказывался за решеткой тюрьмы для несовершеннолетних преступников либо попадал под опеку социальной службы. Это был как раз тот случай, когда правая рука понятия не имеет, что делает левая, и не раз уже эта неразбериха в записях пятого спецотдела приводила расследования полиции в тупик.

— Я уже догадываюсь, что вы хотите сказать, — воскликнула Барбара, — но в одиночку я не справлюсь, сэр. Полторы тысячи имен? К тому времени, когда я проверю каждое из них, наш приятель, — она указала на стену, где висели фотографии жертв, — осчастливит нас еще десятком тел.

— Мы дадим вам кого-нибудь в помощь, — ответил Линли и обратился к Стюарту: — Джон, перебрось на это дело дополнительные силы. Пусть часть людей сядут на телефон и проверят, не нашлись ли дети из тех, о которых заявили как о пропавших, а еще несколько человек пускай попробуют сравнить наши четыре тела с описаниями в документах по розыску. Если выявится хоть что-нибудь, что может помочь привязать имя к телу, — немедленно проверить. А что говорят в полиции нравов по поводу мальчишки из Сент-Джордж-гарденс? Есть ли новости с Кингс-Кросс? Или с Толпаддл-стрит?

Инспектор Стюарт взял блокнот.

— Как сообщают в полиции нравов, переданное нами описание не подходит ни к одному подростку, занимающемуся проституцией. Среди их «постоянных клиентов» пропавших без вести нет. Пока.

— Тогда свяжитесь с полицией нравов тех участков, где были обнаружены остальные тела, — велел Линли Барбаре. — Посмотрите, не разыскивают ли там кого-либо похожего на этих жертв.

Он подошел к стене и в который раз пробежал глазами по фотографиям убитых. К нему присоединился Джон Стюарт. Как обычно, инспектор являл собой смесь нервозной энергичности с дотошностью. Блокнот, который он держал в руках, был раскрыт на странице, разлинованной цветными карандашами. Смысл цветовой кодировки был ясен только Стюарту.

— Что получено из-за реки? — спросил у него Линли.

— Отчеты еще не готовы, — сказал Стюарт. — Я уточнял у Ди Харриман минут десять назад.

— Необходимо, чтобы они проанализировали косметику с лица четвертого мальчика, Джон. Спросите, нет ли возможности определить марку и визажиста. Вероятно, жертва не сама делала макияж. Если это действительно так и если косметика окажется относительно редкой, а не той, что можно купить в любом магазине, тогда сведения о месте покупки могут подтолкнуть нас в нужном направлении. А пока составьте список тех, кто недавно вышел из тюрьмы или психбольницы. И еще тех, кого в последнее время освободили из мест заключения несовершеннолетних. Проверьте все учреждения в радиусе ста миль.

Стюарт оторвал глаза от блокнота, куда он торопливо заносил задания.

— Ста миль?

— Наш убийца мог прийти откуда угодно. Но то же самое верно и для наших жертв. И пока мы не опознали более или менее определенно всех четырех подростков, мы не знаем, с кем имеем дело, если не считать очевидных фактов.

— С больным ублюдком.

— Это подтверждает множество свидетельств, обнаруженных на четвертом теле, — кивнул Линли.

Его взгляд невольно обратился к тем самым свидетельствам, о которых он говорил: длинный посмертный надрез на теле, нарисованный кровью символ на лбу, вырезанный пупок и то, что оставалось незамеченным и несфотографированным до тех пор, пока тело не передвинули, — до черноты обожженная плоть ладоней.

Усилием воли Линли перевел взгляд на список заданий, которые он вчера вечером распределил среди своей только что собранной команды. В этот момент мужчины и женщины в полицейской форме стучались в двери жилищ, расположенных в тех окрестностях, где были найдены три первых тела; несколько констеблей изучали информацию о прошлых преступлениях в поисках признаков прогрессирующего патологического поведения — только такое поведение могло привести к таким убийствам, с которыми сейчас полиция имела дело. Все это было необходимо и важно, но предстояло еще разобраться с набедренной повязкой, украшавшей последнее тело, изучить велосипед и серебряные предметы, найденные на месте преступления, исследовать и проанализировать все четыре сцены убийства; нужно было проверить списки тех, кто когда-либо обвинялся в сексуальных преступлениях, алиби этих людей, нужно было и связаться с полицией всей страны, чтобы уточнить, не было ли подобных нераскрытых убийств. Сейчас полиция Большого Лондона имеет на руках четыре тела, но вполне возможно, что на самом деле их четырнадцать. Или сорок.

Восемнадцать детективов и шесть констеблей работали над порученным Линли делом о четырех убийствах, но он точно знал, что понадобится еще больше людей. И был только один способ получить их.

С долей иронии Линли подумал о том, что сэр Дэвид Хильер будет счастлив и одновременно раздражен, когда услышит просьбу о дополнительных ресурсах. Возможность заявить прессе, что над делом работают тридцать с лишним человек, доставит ему несказанное удовольствие. Но как же мучительно будет для него подписывать сверхурочные для целой толпы подчиненных!

Такова, однако, избранная им доля. За амбиции приходится платить.

К концу следующего рабочего дня Линли получил из седьмого спецотдела полные отчеты по результатам вскрытия трех первых жертв и описание первичного осмотра последнего обнаруженного тела. Он дополнил материалы фотографиями мест, где были обнаружены тела. Сложив бумаги в портфель, он спустился к парковке, сел в машину и в легком тумане, поднимающемся с реки, направился в сторону Виктория-стрит. Транспорт забил улицы так плотно, что движения почти не было; когда Линли пробился наконец к набережной Миллбанк, ему представилась возможность насладиться видом реки… вернее, тем, что можно было разглядеть через бетонную ограду, отделявшую воду от тротуара со старинными уличными фонарями, бросавшими во мглу желтые шары света.

Возле Чейни-уок Линли взял вправо, где нашел свободное место для остановки — на его удачу из паба в глубине переулка Чейни-роуд вышел посетитель, сел в машину и уехал. От этого места до дома на углу Лордшипс-плейс было совсем недалеко. Через пять минут он уже звонил в дверной звонок.

Линли предполагал услышать лай одной весьма добросовестной длинношерстной таксы, но его ожидания не оправдались. Спустя минуту дверь распахнула высокая рыжеволосая женщина с ножницами и мотком желтой ленты в руках. Ее лицо вспыхнуло радостью, когда она увидела, кто пришел.

— Томми! — воскликнула Дебора Сент-Джеймс — Ты как нельзя кстати. Только я подумала, что мне нужна помощь, как тут же появляешься ты.

Линли вошел в дом, сбрасывая на ходу пальто и пристраивая портфель рядом со стойкой для зонтиков.

— Какого рода помощь тебе нужна? Где Саймон?

— Он уже получил от меня задание. А мужей, да будет тебе известно, можно просить о помощи только в строго ограниченных пределах, а не то они сбегут с первой попавшейся бабенкой из местного паба.

Линли улыбнулся.

— Чем я могу помочь?

— Пошли со мной.

Она повела его в столовую, где над столом, заваленным оберточной бумагой, была зажжена старинная бронзовая люстра. Большая коробка была ярко упакована, и Дебора, по-видимому, находилась в процессе создания сложнейшего изысканного банта.

— Нет-нет, — сразу же пошел на попятную Линли, — в таких делах я не лучший помощник.

— Я все продумала, — сказала ему Дебора. — Тебе нужно будет только подать скотч и подержать, где я покажу. Не тушуйся, у тебя все получится. Желтую ленту я уже завязала, осталось добавить зеленую и белую.

— Такие же цвета Хелен выбрала… — Линли замолчал. — Это, случайно, не для нее? То есть для нас?

— Как это вульгарно, Томми, — улыбнулась Дебора. — Вот уж никогда не думала, что ты можешь так откровенно напрашиваться на подарок. Вот, возьми ленту. Я отмерю трижды по сорок дюймов. Кстати, как дела на работе? Ты же пришел по делу. Наверное, хочешь поговорить с Саймоном?

— Сойдет и Пич. Где она?

— Отправлена на прогулку, — ответила Дебора. — Отправлена с боем — из-за погоды. С ней пошел папа, что означает только одно: они спорят, кто будет гулять, а кого будут нести. Ты их не видел?

— Нет.

— Похоже, Пич победила и папа унес ее в паб.

Линли следил за тем, как Дебора сворачивает замысловатыми петлями отрезанную ленту. Она сосредоточилась на творении, и это дало возможность сосредоточиться на ней, его бывшей любовнице, женщине, которая была предназначена ему в жены. Не так давно ей пришлось лицом к лицу столкнуться с убийцей, и многочисленные швы, наложенные на ее лице, еще не совсем зажили. Шрам от пореза шел вдоль всей челюсти, но Дебора, которая была практически лишена тщеславия, не делала ничего, чтобы его скрыть.

Она подняла голову и увидела, что Линли рассматривает ее.

— Что? — спросила она.

— Я люблю тебя, — честно сказал он. — Иначе, чем раньше. Но все равно люблю.

Черты ее лица смягчились.

— Я тоже тебя люблю, Томми. Мы завершили тот этап и теперь на новой территории, и все-таки что-то осталось.

— Да-да, именно так.

Они услышали в коридоре шаги, приближающиеся к столовой, и по их неровному ритму поняли, что идет муж Деборы. Он возник в дверях комнаты, держа пачку больших фотографий в руках.

— Привет, Томми. Я не слышал, как ты пришел.

— Пич нет дома, — хором произнесли Дебора и Линли и так же хором засмеялись.

— Хоть на что-то годится эта собака. — Саймон Сент-Джеймс подошел к столу и разложил принесенные фотоснимки. — Выбор был нелегким, — сказал он жене.

Сент-Джеймс говорил о фотографиях, которые, насколько мог судить Линли, изображали один и тот же пейзаж: ветряная мельница на фоне полей, деревьев, далеких холмов и полуразрушенный коттедж на переднем плане.

— Можно? — спросил Линли и, когда Дебора утвердительно кивнула, рассмотрел фотографии подробнее. Выдержка, понял он, менялась от кадра к кадру, но тем не менее каждый снимок передавал тонкое умение фотографа уловить все вариации света и тени; при этом ни одна деталь пейзажа не теряла четкости.

— Я отдал пальму первенства вот этой фотографии, где ты подчеркнула лунный свет на крыльях мельницы, — сказал Деборе Сент-Джеймс.

— Мне она тоже показалась самой удачной. Спасибо, любимый. Ты мой лучший критик.

Она закончила завязывать бант и попросила Линли помочь ей со скотчем. Затем отступила на шаг, чтобы полюбоваться результатом работы, взяла с тумбочки запечатанный конверт, сунула его под обертку и протянула коробку Линли.

— С наилучшими пожеланиями, Томми, — произнесла она. — Искренне рады за вас.

Линли как никто другой осознавал, что пришлось преодолеть Деборе, чтобы произнести такие слова. Ей самой не суждено было родить ребенка.

— Спасибо. — Линли не смог справиться с чувствами, и голос прозвучал более хрипло, чем обычно, — Спасибо вам обоим.

Между тремя давними знакомыми воцарилась секундная тишина, которую нарушил Сент-Джеймс.

— Кажется, у нас есть повод выпить, — провозгласил он шутливо.

Дебора сказала, что присоединится к мужчинам, как только разберется с беспорядком, который устроила в столовой. Сент-Джеймс повел Линли в свой кабинет, расположенный на том же этаже, что и столовая, но выходящий окнами не во двор, а на улицу. Линли по пути забрал из прихожей портфель, оставив на его месте украшенный бантом подарок. Когда он нагнал старого друга, Сент-Джеймс уже стоял с графином в руке у бара возле окна.

— Шерри? — спросил он. — Виски?

— А твой «Лагавуллин» уже закончился?

— Как я ни старался, еще немного осталось.

— Готов оказать посильную помощь.

Сент-Джеймс налил обоим виски, а для Деборы оставил на столике бокал с шерри. Устроился рядом с Линли в одном из кожаных кресел перед камином. Для Сент-Джеймса это было непростым делом — из-за протеза, который он носил на левой ноге уже несколько лет.

— Читал я сегодняшнюю «Ивнинг стандард», — сказал он. — Выглядит все весьма и весьма скверно, Томми, если только я правильно понял оставшееся между строк.

— Значит, ты догадываешься, почему я пришел.

— Кто работает с тобой над этим делом?

— Все те же лица, куда без них. Я буду просить об увеличении команды. Хильер пойдет на это, хоть и без особой охоты. Однако какой у него выбор? В идеале мне нужно пятьдесят человек, но нам повезет, если дадут хотя бы тридцать. Ты поможешь?

— Ты полагаешь, Хильер включит меня в состав оперативной группы?

— У меня есть предчувствие, что он примет тебя с распростертыми объятиями. Нам позарез нужны твои знания, Саймон. И в пресс-бюро будут только рады, если Хильер сможет объявить журналистам о привлечении к делу независимого судмедэксперта Саймона Олкорта Сент-Джеймса, бывшего сотрудника полиции Большого Лондона, который в настоящее время выступает как независимый эксперт в суде, преподает в университете, читает лекции и так далее и тому подобное. Именно то, что надо, когда требуется вернуть доверие публики. Только смотри, чтобы все это не начало давить на тебя.

— Что я смогу сделать для вас? Дни, когда я осматривал места преступления, давно миновали. И будем надеяться, что больше у вас не будет новых мест преступления.

— Нам нужны твои консультации. Я не стану обманывать тебя и заверять, что твое сотрудничество с нами никак не помешает твоим нынешним занятиям. Однако я обещаю свести наши просьбы к минимуму.

— Ладно. Тогда показывай, с чем пришел. Должно быть, это копии всех материалов, что у вас имеются, да?

Линли открыл портфель и достал документы, собранные перед отъездом из Скотленд-Ярда. Сент-Джеймс отложил бумаги в сторону и первым делом принялся за фотографии. Через несколько минут он тихо присвистнул, снова помолчал, потом поднял голову и взглянул на Линли.

— О том, что это серийные убийства, догадались не сразу? — спросил он.

— В точку. В этом-то и проблема.

— Но ведь все эти убийства — с признаками ритуализации. Одни только обожженные ладони…

— Только у трех последних жертв.

— Все равно, достаточно сходства в положении всех четырех тел. Да убийца только что рекламного объявления не дал, что это серийные убийства, а так — все сделал, чтобы никто и не вздумал сомневаться.

— Что касается последнего тела, найденного в Сент-Джордж-гарденс, инспектор из местного участка сразу определил, что это серия.

— А в остальных случаях?

— Все тела были оставлены на территориях разных участков. В каждом случае было определенное расследование, но, похоже, все были только рады заключить, что это однократное убийство. И что оно совершено в связи с бандитскими разборками — такой вывод напрашивается из-за расовой принадлежности жертв. А пометки, оставленные на телах, сочли чем-то вроде подписи той или иной банды. Или предупреждением остальным.

— Это же полная ерунда.

— Я никого не оправдываю.

— А что касается общественного мнения — для полиции дело должно стать настоящим кошмаром.

— Да. Так ты поработаешь с нами?

— Ты не принесешь мне лупу? Она в верхнем ящике комода.

Линли подошел к комоду и достал замшевый мешочек с увеличительным стеклом. Передав другу лупу, он встал у него за спиной и стал следить за тем, как Сент-Джеймс скрупулезно изучает фотографии тел. Больше всего времени тот потратил на снимки, сделанные на месте последнего из четырех преступлений. Не отрывая взгляда от лица жертвы, он начал говорить, и Линли даже показалось, что обращается Саймон скорее к самому себе, чем к нему.

— Разрез брюшной стенки на четвертом теле произведен, очевидно, после наступления смерти, — проговорил он. — Но ожог на ладонях…

— До смерти, — согласился Линли.

— Это весьма интересная деталь, ты не находишь? — Сент-Джеймс на мгновение направил задумчивый взгляд в окно и снова вернулся к изучению снимков жертвы номер четыре. — Преступник не очень хорошо владеет ножом. Никаких сомнений относительно того, в каком месте резать, не было, однако он испытал удивление, когда оказалось, что не так-то просто это сделать.

— Значит, он не врач и не студент медицинского колледжа.

— У меня сложилось именно такое впечатление.

— А каким инструментом он пользовался?

— В данном случае вполне можно было обойтись любым острым ножом. Даже кухонным. Нужно только обладать достаточной силой, поскольку пришлось разрезать все абдоминальные мышцы. А чтобы проделать такое отверстие… Это было совсем не просто. Он несомненно обладает большой физической силой.

— Саймон, ты обратил внимание? Он вырезал пупок. На последнем теле.

— Отвратительно. — Сент-Джеймс вздохнул. — Можно было бы предположить, что он сделал надрез, так как ему не хватало крови, чтобы нарисовать на лбу символ, но отсутствие пупка разрушает эту теорию, согласен? Кстати, а как ты объясняешь пометку на лбу?

— По-моему, это какой-то символ.

— Подпись убийцы?

— В какой-то степени да. Но это больше чем просто подпись. Если все преступление — это часть некоего ритуала…

— А все сводится к тому.

— …то я могу предположить, что кровавая метка — это заключительный штрих церемонии. Жертва мертва, и точка.

— Тогда в ней может заключаться какое-то послание.

— Определенно.

— Но кому? Полиции, которая не сумела догадаться, что в городе орудует серийный убийца? Жертве, которая только что прошла настоящую пытку огнем? Кому-то еще?

— Это и есть главный вопрос.

Сент-Джеймс кивнул. Он отложил стопку фотографий и взял бокал с виски.

— С него-то я и начну, — заявил он.

Глава 3

Когда Барбара Хейверс, уже поздним вечером, выключила зажигание, она не вышла из «мини», а осталась сидеть, прислушиваясь к бульканью двигателя. Голову она склонила на руль. Шевельнуться не было сил. Странно, кто бы мог подумать, что просиживание часами напролет перед компьютером и на телефоне окажется более утомительным, чем гонки по Лондону в поисках свидетелей, подозреваемых, улик и многого другого, но жизнь показала, что это именно так. И еще одно наблюдение: оказывается, длительное вглядывание в монитор, чтение и подчеркивание распечаток и повторение одного и того же доведенным до отчаяния родителям на другом конце телефонного провода вызывают в организме непреодолимую потребность в печеной фасоли на жареном хлебе (о, банка фасоли от «Хайнц», эта лучшая еда на свете!) с последующим принятием горизонтальной позиции на диване перед телевизором с «лентяйкой» в руках. Короче говоря, за последние два бесконечных дня у нее не было ни одного приятного момента.

Прежде всего надо было как-то пережить ситуацию с Уинстоном Нкатой. С сержантом Уинстоном Нкатой. Одно дело — понимать, почему Хильер повысил ее коллегу в звании именно сейчас. Другое дело — осознавать, что Нката заслуживает повышения вне зависимости от того, является он пешкой в политических интригах или нет. А хуже всего было продолжать работать с ним, понимая, что происходящее нравится ему чуть ли не меньше, чем ей.

Будь Нката самодовольным болваном, она бы знала, как вести себя. Если бы он раздулся от гордости, она бы отлично повеселилась, издеваясь над ним. Если бы нарочито скромничал, она бы радостно разобралась с ним с приличной случаю язвительностью. Но ничего такого в его поведении не было, он являл собой более молчаливую версию обычного Нкаты, и это подтверждало слова Линли: Уинни совсем не дурак и отлично понимает, чего пытаются добиться Хильер и отдел по связям с общественностью.

Так что Барбара в конце концов стала сочувствовать коллеге, и это сочувствие вдохновило ее на то, чтобы принести и ему стаканчик, когда она ходила за чаем. Поставив стакан на стол рядом с Нкатой, она сказала:

— Молодец, поздравляю.

Вместе с констеблями, которых инспектор Стюарт дал ей в помощь, Барбара провела два дня и два вечера, обрабатывая головокружительное количество имен в полученном от пятого спецотдела списке пропавших без вести. На определенном этапе к выполнению задания подключился и Нката. За прошедшее время они сумели как следует сократить список. Они вычеркнули детей, которые вернулись домой или сообщили семье тем или иным способом о своем местонахождении. Кое-кто из них оказался за решеткой, как и предполагалось. Других подростков нашли через службы социальной опеки. Но оставались еще сотни и сотни тех, о ком с момента пропажи не было ни слуху ни духу, и на следующем этапе полицейским предстояло сравнить их описания с четырьмя жертвами серийного убийцы. Часть работы можно было возложить на компьютер. Остальное пришлось делать вручную.

С помощью фотографий и отчетов о посмертном вскрытии трех первых трупов и благодаря готовности практически всех родителей пропавших детей к сотрудничеству им удалось предположительно идентифицировать одно из тел. Однако до полной уверенности, что разыскиваемый мальчик действительно является одной из жертв, было еще очень далеко.

Тринадцать лет, смешанного происхождения — афро-филиппинского, бритая голова, нос, приплюснутый на конце, и сломанная переносица… Его звали Джаред Сальваторе, и пропал он почти два месяца назад. Об этом сообщил его старший брат, который, как указывалось в документах, обратился в полицию из Пентонвилльской тюрьмы, где отбывал срок за вооруженное ограбление. О том, каким образом старший брат узнал об исчезновении младшего, документы умалчивали.

И это все. Стало понятно, что если не удастся установить какой-либо связи между подростками — жертвами серийного убийцы, то попытки их опознать, просеивая информацию о пропавших детях, будут подобны поискам комариного дерьма в молотом перце. Существование же связи между жертвами пока выглядело маловероятным — слишком уж далеко друг от друга были найдены тела.

Когда Барбара поняла, что с нее хватит — по крайней мере, на этот рабочий день, — она сказала Нкате:

— Я сваливаю, Уинни. А ты остаешься или как? Нката откинулся на спинку стула, потер шею и сказал:

— Еще немного посижу.

Она кивнула, но не ушла сразу же. Ей казалось, обоим нужно что-то сказать, только она не знала, что именно. Нката, очевидно, думал так же, и первый шаг сделал он.

— Что нам делать с этим, Барб? — Он положил шариковую ручку на блокнот. — Или даже — как нам быть? Взять и просто игнорировать ситуацию мы не можем.

Барбара снова села на место. На столе лежал степлер, и она рассеянно взяла его и стала вертеть в руках.

— По-моему, мы просто должны делать то, что нужно. А остальное все самой собой утрясется как-нибудь.

Он задумчиво кивнул.

— Не думай, что мне это нравится. Я понимаю, почему я здесь. Хочу, чтобы и ты это понимала.

— Не волнуйся, понимаю, — сказала Барбара. — Но не вини себя. Ты заслуживаешь…

— Хильер ни хрена не знает, заслуживаю я чего-то или нет, — перебил ее Нката. — Я уж молчу про отдел по связям с общественностью. Ни раньше не знали, ни теперь и никогда знать не будут.

Барбара молчала. Спорить с тем, что, как они оба знали, было правдой, она не могла. Наконец она произнесла:

— Ты знаешь, Уинни, мы с тобой оказались примерно в одинаковом положении.

— Как это? Женщина-полицейский и чернокожий полицейский?

— Да нет. Скорее дело в видении. Хильер на самом деле не видит ни тебя, ни меня. Да что там, можно сказать то же самое и о любом члене нашей команды. Он не видит нас, значит, не понимает, что мы можем либо помочь ему, либо навредить.

Нката обдумал слова Хейверс.

— Что ж, пожалуй, ты права.

— И поэтому ничто из того, что он говорит или делает, не имеет значения: в конечном счете перед всеми нами стоит одна и та же задача и ничего больше. Вопрос в том, сможем ли мы выполнить ее. Ведь для этого нам придется отложить все чувства и эмоции и заняться тем, что мы умеем делать лучше всего.

— Я готов, — сказал Нката. — Но, Барб, все равно ты заслуживаешь…

— И ты тоже, — не дала ему договорить Барбара.

Сейчас, сидя в машине, она широко зевнула и пихнула плечом норовистую дверцу «мини». Свободное место для парковки нашлось на Стилс-роуд, буквально за углом от Итон-виллас. Съежившись на холодном ветру, не затихающем с самого полудня, она потопала к желтому зданию, а дальше по тропинке к своему коттеджу.

Очутившись наконец дома, она включила повсюду свет, бросила сумку на стол и вытащила из буфета желанную банку фасоли. Содержимое банки было бесцеремонно вывалено на сковороду. При других обстоятельствах Барбара съела бы фасоль, не разогревая ее. Но в этот вечер она решила, что заслуживает наилучшего обращения. Два куска хлеба утонули в тостере, из холодильника появилась банка пива. Вообще-то по расписанию выпивка сегодня не полагалась, но, сказала себе Барбара, день был слишком уж тяжелый.

Пока готовился ужин, она отправилась на поиски телевизионного пульта, который, как обычно, где-то искусно прятался. Барбара перетряхивала смятое покрывало на диване, когда в дверь постучали. Она оглянулась и увидела за окном два силуэта, стоящие на ее крыльце, — один совсем маленький, а второй повыше, оба стройные. Это Хадия и ее отец решили зайти к ней в гости.

Барбара прекратила поиски пульта и открыла соседям дверь.

— Как вы вовремя! — сказала она. — Фирменное блюдо «Барбара» почти готово. Правда, я сделала только два тоста, но, если вы будете хорошо себя вести, я разрежу каждый из них на три части.

Она пошире распахнула перед гостями дверь и торопливо оглядела комнату, проверяя, не валяются ли где-нибудь на виду трусы, которые давно уже следовало бы положить в корзину для грязного белья.

Таймулла Ажар улыбнулся с присущей ему серьезной вежливостью.

— Мы не сможем остаться, Барбара, — сказал он. — У нас к вам небольшое дело, если не возражаете.

Его голос звучал так печально, что Барбара насторожилась и перевела взгляд на его дочь. Хадия стояла, понурив голову, сцепив руки за спиной. Несколько прядей выскользнули из косичек и упали на щеки. Однако Барбара заметила, что лицо девочки порозовело… Что это? Кажется, она плакала?

— Что случилось? — Барбара встревожилась, находя дюжину поводов для беспокойства, ни один из которых ей не нравился. — Что происходит, Ажар?

— Хадия, — произнес Ажар.

Дочь подняла голову и умоляюще посмотрела на него. Выражение его лица не смягчилось ни на йоту.

— Мы пришли сюда по делу. Ты знаешь по какому.

Хадия сглотнула так громко, что Барбара, стоящая от нее в трех ярдах, расслышала этот сдавленный звук. Девочка вынула руки из-за спины и протянула их Барбаре. Она держала компакт-диск с записями Бадди Холли.

— Папа говорит, что я должна вернуть это тебе, Барбара, — еле слышно проговорила она.

Барбара взяла диск. Подняла глаза на Ажара.

— Но… — пробормотала она. — А что такое? У вас не разрешается брать подарки или что?

Однако она не думала, что дело в подарке, принятом девочкой. У Барбары была возможность немного познакомиться с традициями соседей: обычай дарить подарки они не только не порицали, но даже приветствовали.

— А дальше? — спросил Ажар у дочери, не отвечая на вопрос Барбары. — Что еще нужно сказать?

Хадия снова понурила голову. Барбара видела, что губы у девочки дрожат.

— Хадия, — произнес отец, — я не буду просить тебя дважды…

— Я соврала, — выпалила девочка. — Я соврала папе, а он узнал, и теперь я должна отдать тебе диск. — Она подняла голову и, глотая слезы, торопливо добавила: — Но все равно спасибо тебе, потому что песни мне понравились. Особенно «Пегги Сью».

Хадия развернулась на пятках и умчалась к дому. Только когда всхлипывания Хадии смолкли в отдалении, Барбара обрела дар речи.

— Послушайте, Ажар, — сказала она, глядя на соседа, — на самом деле это я виновата. Я понятия не имела, что Хадии не разрешается ходить на Камден-Хай-стрит. А она не знала, куда я ее веду, когда мы отправились в путь. И вообще все это было шуткой, не более того. Я обратила внимание, что она слушает какую-то ужасную попсу, и стала подшучивать над ней из-за этого, а она стала рассказывать, какая эта группа замечательная. Тогда я решила показать, что такое настоящий рок-н-ролл, и повела ее в музыкальный магазин. Я ведь не знала, что это запрещено, а она не знала, куда мы идем. — Барбара остановилась, чтобы перевести дух. Она чувствовала себя как школьница, которую застали в парке аттракционов, когда ей положено было быть на уроке в школе. Ощущение не из приятных. Она заставила себя успокоиться и произнесла: — Если бы я знала, что вы ей запретили ходить на Камден-Хай-стрит, то никогда бы не отвела ее туда. Я дико извиняюсь, Ажар. Она не сказала мне сразу.

— Что и стало причиной моего недовольства Хадией, — сказал Ажар. — Она должна была сказать это первым делом.

— Но я же говорила: она не знала, куда мы идем, пока мы не пришли на место.

— А когда вы пришли, вы завязали ей глаза?

— Разумеется, нет. Но тогда уже было слишком поздно. Честно говоря, я не дала ей шанса что-либо сказать.

— Хадия не должна нуждаться в дополнительном приглашении, чтобы сказать правду.

— О'кей. Согласна. Это случилось, но больше не повторится. По крайней мере, пусть диск останется у нее.

Ажар отвел взгляд. Его темные пальцы — такие тонкие, что были похожи на девичьи, — двинулись к карману белоснежной рубашки. Он нащупал и достал пачку сигарет. Вытряхнул одну, задумчиво посмотрел на нее, будто недоумевая, что с ней делать, и протянул пачку Барбаре. Она восприняла это как положительный знак. Их пальцы соприкоснулись на мгновение, пока она вынимала сигарету, и он чиркнул спичкой, от которой они оба по очереди прикурили.

— Она хочет, чтобы вы бросили курить, — сказала Барбара.

— Она много чего хочет. Как и все мы.

— Вы все еще сердиты. Зайдите в дом, поговорим.

Он остался стоять у двери.

— Ажар, послушайте. Я понимаю, что вы беспокоитесь насчет Камден-Хай-стрит и всего остального. Но вы не можете защитить ее от всего. Это невозможно.

Он покачал головой.

— Я не стремлюсь защитить ее от всего, просто хочу делать то, что правильно. К сожалению, я не всегда уверен, что правильно, а что нет.

— Один невольный поход на Камден-Хай-стрит не испортит ее. И Бадди Холли, — тут Барбара помахала возвращенным диском, — не испортит ни ее, ни кого-либо другого.

— Дело не в Камден-Хай-стрит и не в Бадди Холли, Барбара, — сказал Ажар. — В данном случае меня возмутила ложь.

— Ну хорошо. Могу понять ваши чувства. Но это была даже не ложь, а упущение. Она не сказала мне вовремя того, что могла. Или должна была. Только и всего.

— Это не все, Барбара.

— А что еще?

— Она солгала мне.

— Вам? А…

— А этого я не потерплю от дочери.

— Но когда? Когда она солгала вам?

— Когда я спросил у нее про диск. Она сказала, что это вы подарили его…

— Ажар, но это чистая правда!

— Однако она предпочла умолчать о том, где и при каких обстоятельствах он был подарен. Эта информация всплыла позже, когда она болтала о компакт-дисках вообще, о том, как много их на прилавках магазина «Вирджин мегастор».

— Черт возьми, Ажар, но это же не ложь!

— Это — нет. А вот ее отказ признаться, что она была в этом магазине, — ложь. И это недопустимо. Я не позволю Хадии вести себя так по отношению ко мне. Она не будет лгать. Никогда. Только не мне.

Его голос был таким ровным, а черты — такими невозмутимыми, что Барбара поняла: сейчас речь идет о куда более серьезных вещах, чем первая попытка дочери схитрить.

— Ладно, я все поняла, — сказала Барбара. — Но Хадия, она же так огорчена. Мне кажется, она усвоила урок, который вы решили преподать ей.

— Надеюсь, что это так. Она должна знать, что все ее действия будут иметь последствия. Необходимо внушать это с самого детства.

— Не могу не согласиться, конечно. Но… — Барбара в последний раз затянулась перед тем, как бросить сигарету на ступеньку крыльца и раздавить ее. — Мне кажется, что, вынужденная признать передо мной — почти публично — свой проступок, она уже понесла достаточное наказание. Думаю, вы должны позволить ей оставить диск.

— Я уже определил, каковы должны быть последствия обмана.

— Неужели теперь уже ничего нельзя изменить?

— Если менять решения слишком часто, то можно пасть жертвой собственной непоследовательности, — ответил несгибаемый Ажар.

— И что тогда? — спросила Барбара. Поскольку он не ответил, она негромко продолжила: — Хадия и ее ложь… Ведь дело не только в этом, да, Ажар?

— Я не допущу, чтобы она начала лгать, — повторил Ажар. Он сделал шаг назад и вежливо добавил: — Простите, что так надолго оторвал вас от ужина.

После чего повернулся и пошел к своему жилищу.

Невзирая на разговор с Барбарой Хейверс и ее уверения, что честь его осталась незапятнанной, мантия сержанта полиции тяжким грузом лежала на плечах Уинстона Нкаты. Он-то думал, что будет рад и горд, получив повышение, но этого не произошло, и удовлетворение, которого он искал в работе, сейчас продолжало ускользать, как и почти на всем протяжении его карьеры.

В первые месяцы службы в рядах лондонской полиции он не испытывал никаких сомнений относительно выбора жизненного пути. Но вскоре до Нкаты стала доходить вся двусмысленность и сложность положения чернокожего полицейского в мире, где доминирует белая раса. Впервые он начал замечать что-то неладное в столовой — во взглядах, которые как бы невзначай проскальзывали по нему и мгновенно переходили на другое; потом он почувствовал это в разговорах: обмен репликами становился менее свободным, когда он присоединялся к компании коллег. А дальше он обратил внимание и на то, как с ним здороваются: с нарочитым радушием, которое особенно бросалось в глаза, если тут же здоровались и с белым копом. Он ненавидел, когда в его присутствии люди прилагали дополнительные усилия ради того, чтобы не выглядеть расистами. Их усердные попытки относиться к нему так же, как ко всем остальным, имели обратный результат: он немедленно ощущал, что он не такой, как они.

Поначалу Нката говорил себе, что ему и не хочется быть таким, как все. Достаточно было соседей по кварталу, которые, узнав о том, что он работает в полиции, прозвали его «продавшимся кокосом». Было бы гораздо хуже, если он на самом деле стал бы частью белого сообщества. И все же в глубине души он переживал из-за того, что люди одного с ним цвета кожи стали считать его перебежчиком. Нката не забывал материнское наставление: «Если какой-то невежда назовет тебя стулом, ты не превратишься в стул от этого», тем не менее двигаться к выбранной цели ему становилось все труднее.

— Сокровище мое, — сказала мать, когда он позвонил, чтобы сообщить о повышении, — меня ничуть не волнует, из каких соображений тебя повысили. Главное — это случилось, и перед тобой открылась новая дверь. Войди в нее. И не надо оглядываться назад.

Последовать этому совету он не мог. Внезапное внимание Хильера продолжало давить на него, ведь он отлично знал, что до сих пор для помощника комиссара он был никем, одним из лиц, мельтешащих вокруг, — без имени, умений и личности. Хильер не смог бы вспомнить о нем ничего, даже если бы от этого зависела его, Хильера, жизнь.

В словах матери, несомненно, был здравый смысл, с этим Нката не спорил. Нужно просто войти в распахнутую дверь. Сейчас он не знает, как это делается, но должен научиться. Эта дверь была для него не единственной, в самых разных областях жизни могут случиться перемены. Вот о чем думал Нката, когда, попрощавшись с ним, Барб Хейверс отправилась домой.

Перед тем как самому покинуть Ярд, он еще раз взглянул на фотографии мертвых подростков. Нката смотрел на них и думал, как же юны они были, невыносимо юны, и думал еще о том, что из-за цвета их кожи у него появились обязательства, которые распространяются много дальше, чем просто предание убийцы правосудию.

На подземной автостоянке он забрался в «эскорт» и просидел несколько минут, размышляя об этих обязательствах и о том, к чему они приводят. Нужно было действовать, постоянно сталкиваясь лицом к лицу со страхами. Он даже хотел стукнуть себя за то, что испытывает страх. Ему уже двадцать девять лет, господи. Он — офицер полиции.

Служба в полиции — одна из тех профессий, которые не созданы для того, чтобы производить впечатление на окружающих. И все же… Он — полицейский, и тут уж ничего не поделаешь. А кроме того, он мужчина и должен вести себя по-мужски.

Глубоко вздохнув, Нката наконец тронулся с места. Он выбрал дорогу, ведущую через реку в Южный Лондон. Но вместо того чтобы направиться прямо к дому, он объехал кирпичный панцирь площади Овал и двинулся по Кеннингтон-роуд в сторону станции Кеннингтон.

Неподалеку от входа в подземку он нашел место, где можно было оставить машину. У уличного лоточника он купил свежий выпуск «Ивнинг стандард», надеясь набраться мужества перед поворотом на Браганза-стрит.

В конце этой улицы посреди неухоженной стоянки высилась коробка Арнольд-хауса — часть жилого массива Доддингтон-гроув. Напротив здания располагался садоводческий центр, огороженный металлической сеткой. К этому-то ограждению и прислонился Нката, засунув под мышку свернутую трубкой газету и направив взгляд на крытый переход четвертого этажа, ведущий к пятой квартире слева.

Перейти улицу и стоянку не составило бы большого труда. Попасть в лифт тоже было бы легко, потому что, как хорошо знал Нката, домофон ломали чаще, чем чинили. Так неужели это так уж сложно: пройти несколько десятков ярдов, открыть дверь, нажать кнопку и сделать несколько шагов до квартиры? Тем более что у него есть повод. В Лондоне погибают мальчишки, мальчишки смешанной расы, а в квартире на четвертом этаже живет Дэниел Эдвардс, белый отец которого был мертв, а вот темнокожая мать в высшей степени жива. Именно в ней-то и заключалась проблема. В Ясмин Эдвардс.

«Бывшая заключенная, сокровище мое? — переспросила бы мать, если бы ему когда-нибудь хватило смелости рассказать о Ясмин. — Бога ради, опомнись. О чем ты вообще думаешь?»

Хотя на такой вопрос ответить легко: «Думаю о коже Ясмин, мама, и том, какая она красивая в свете настольной лампы. Думаю о ее ножках, которые обвивают возбужденного мужчину. Думаю о ее губах и округлостях ягодиц и о том, как вздымается ее грудь, когда Ясмин сердится. Она высокая, мама. Высокая, как я. Хорошая женщина, которая совершила только одну, хоть и очень большую, ошибку и уже заплатила за нее сполна».

В любом случае Ясмин Эдвардс не имеет отношения к делу. Не она является объектом служебного долга, а Дэниел Эдвардс, который в свои неполные двенадцать лет вполне мог заинтересовать убийцу. Кто знает, как этот убийца выбирает жертв? Никто. И пока это неизвестно, разве может он, Уинстон Нката, уклониться от выполнения своего долга и не предупредить Ясмин об опасности?

Итак, все, что от него требуется, — это перейти улицу, обойти несколько машин, приткнувшихся между трещин и выбоин, попытать счастья с домофоном, вызвать лифт и постучать в дверь. Его способностей определенно должно на это хватить.

И он это сделает. Чуть позже, ну вот прямо сейчас, поклялся себе Нката. Но не успел он сделать шаг — первый шаг из тех, что привели бы его к дверям дома Ясмин Эдвардс, — на тротуаре появилась она сама.

Появилась она не с той стороны, откуда пришел Нката, а со стороны зеленой зоны на Браганза-стрит, где на Мэнор-плейс располагался ее маленький салон. Там Ясмин предлагала чернокожим женщинам, страдающим от несовершенства внешности и внутреннего мира, новую надежду в виде макияжа, париков и причесок.

При виде Ясмин Нката, не в силах контролировать себя, вжался в железную проволоку забора, слился с тенью. И тут же возненавидел себя за это. Но выйти вперед, как собирался и очень хотел, он попросту не смог.

В отличие от него Ясмин Эдвардс уверенно и спокойно шла к кварталу Доддингтон-гроув. Скрытого тенью Нкату она не заметила, и это могло послужить поводом для начала разговора. Симпатичная женщина на улице, одна, в таком районе да еще после наступления темноты? Нужно быть осторожной, Яс. Нужно проявлять бдительность. Кто-нибудь может прыгнуть на тебя… обидеть… ударить… ограбить… И что станет делать Дэниел, если его мать пойдет по следам отца, оставит ребенка сиротой?

Но нет, этого Нката сказать не мог бы. Только не в адрес Ясмин Эдвардс, от руки которой погиб отец Дэниела. Поэтому он остался стоять в тени, наблюдая за Ясмин. И отчаянно стыдясь того, что дыхание участилось и сердце забилось быстрее.

Ясмин шла по тротуару. Он увидел, что сотня косичек с бусинками на кончиках исчезла, уступив место короткой стрижке. Вот почему он не сразу заметил Ясмин: ее прическа при ходьбе больше не звенела, предупреждая о приближении. Женщина тем временем перекинула сумки из одной руки в другую и стала нащупывать что-то в карманах жакета. Он знал, что она ищет; ключи от квартиры. Конец дня, нужно кормить сына, ведь жизнь продолжается.

Перед домом она пересекла еле видимую на разрушающемся асфальте разметку стоянки. У подъезда она остановилась, набрала код (очевидно, домофон всё-таки исправен), вызвала лифт. Он спустился, и Ясмин исчезла из виду.

Через минуту она показалась в переходе четвертого этажа, быстро прошагала к своей квартире. Не успела повернуть ключ в замке, как дверь распахнулась. В переливчатом свете, который, должно быть, шел от работающего телевизора, стоял Дэниел. Он забрал у матери сумки и двинулся было в комнату, но вдруг она остановила его. Вот она: руки на бедрах, длинные великолепные ноги. Она что-то сказала сыну; Дэниел подошел к ней, опустил сумки на пол и подставил себя под материнские объятия. В тот миг, когда стороннему наблюдателю показалось бы, что объятия Дэниел скорее терпит, чем получает от них удовольствие, его худые руки взметнулись и сомкнулись вокруг маминой талии. И Ясмин поцеловала его в макушку.

Потом Дэниел без помех занес сумки в квартиру, и Ясмин зашла в дом. Захлопнула дверь. Через мгновение ее силуэт возник на фоне окна, которое, как знал Нката, находилось в гостиной. Она подняла руки к занавескам, чтобы задернуть их на ночь, но по какой-то причине замерла, глядя во тьму.

Нката по-прежнему оставался в тени, но чувствовал, кожей чувствовал: да, она ни разу не посмотрела в его сторону, но он мог поклясться, что все это время Ясмин Эдвардс знала о том, что он здесь.

Глава 4

Днем позже Стивенсон Дикон и отдел по связям с общественностью решили, что пришло время для первой полномасштабной пресс-конференции. Помощник комиссара Хильер, получив указание сверху, проинструктировал Линли, чтобы тот присутствовал на этом важном мероприятии «вместе с нашим новым сержантом». Линли хотелось быть там не больше, чем Нкате, но голос разума подсказывал ему, что нужно, по крайней мере, создать видимость сотрудничества. Поэтому в назначенное время в сопровождении сержанта Нкаты он вышел из кабинета и направился в конференц-зал. В коридоре их встретил Хильер.

— Готовы? — спросил помощник комиссара Линли и Нкату, стоя перед доской объявлений, прикрытой стеклом, и разглядывая отражение.

Он явно гордился пышной шапкой седых волос. В отличие от двух своих коллег он весь сиял от предвкушения встречи с журналистами и только что руки не потирал, готовясь к неминуемой конфронтации. Вне всякого сомнения, так говорил его самоуверенный вид, пресс-конференция пройдет по намеченному сценарию, как вагончик по хорошо смазанным рельсам.

Ответа на вопрос он не стал дожидаться. Улыбнувшись напоследок своему отражению, он направился в зал. Линли и Нката последовали за ним.

Журналистам газет и радиостанций отвели ряды стульев рядом с трибуной. Кроме того, в зале были установлены камеры — чтобы в вечернем выпуске новостей оповестить зрителей, что столичная полиция своевременно и максимально полно информирует граждан о происходящем, по крайней мере предпринимает все возможные меры для этого.

Стивенсон Дикон, глава пресс-бюро, счел необходимым лично произнести вступительное слово. Его появление на пресс-конференции не только свидетельствовало о важности мероприятия, но и доказывало широкой публике, что полиция подходит к своим обязанностям с полной ответственностью. Только присутствие начальника отдела по связям с общественностью произвело бы большее впечатление.

Газеты, разумеется, с жаром набросились на историю о теле, найденном на могиле в парке Сент-Джордж-гарденс; а в Скотленд-Ярде любой человек, обладающий хоть какими-то умственными способностями, ничего иного и не ожидал. Неразговорчивость полиции на месте преступления, прибытие офицеров Скотленд-Ярда еще до того, как тело увезли, затянувшееся молчание после обнаружения тела да еще эта пресс-конференция… Все это раззадоривало аппетит журналистов и обещало обнародование куда более интересных деталей, чем те, что были уже известны.

И Хильер не преминул сыграть на этом, когда Дикон передал ему слово. Он начал с определения общей цели пресс-конференции. Цель, по его словам, состоит в том, чтобы «донести до нашей молодежи, какие опасности поджидают ее на улице». Затем Хильер, не вдаваясь в подробности, описал суть расследуемых преступлений, и, в тот самый миг, когда собравшиеся журналисты уже начали вопросительно переглядываться, не понимая, зачем их позвали сюда, он проинформировал прессу об убийстве, которое уже фигурировало в начальных строчках новостей и на первых полосах газет.

— В данный момент мы ищем свидетелей, — сказал Хильер. — Нам нужны свидетели того, что, по нашей оценке, похоже на серию потенциально связанных преступлений против подростков.

Потребовалось менее пяти секунд, чтобы слово «серия» преобразовалось в мозгах журналистов в слово «серийный», и приглашенные репортеры повскакали с мест, как пассажиры со скамеек зала ожидания при приближении последней электрики. Их вопросы вылетали, как вспугнутая стая птиц.

Линли видел, что в глазах Хильера заблестело удовлетворение: репортеры начали задавать именно те вопросы, на которые он вместе с пресс-бюро и рассчитывал. Никто не додумался поднять тему, какой хотелось избежать Хильеру с Диконом. Помощник комиссара поднял руку с выражением, сообщавшим, что он отлично понимает, чем вызван такой взрыв чувств у прессы. Дождавшись, пока немного стихнет шум, он продолжил речь, говоря лишь о том, что планировал сказать, пренебрегая заданными только что вопросами.

Каждое отдельное преступление, объяснил он, изначально расследовалось теми участками полиции, на территории которых были найдены тела погибших юношей. Несомненно, журналисты, ответственные за сбор информации в данных участках, будут счастливы поделиться с коллегами теми сведениями, которые уже удалось собрать. Это позволит всем сэкономить драгоценное время. Со своей стороны, полиция Большого Лондона будет и дальше прилагать все усилия для скорейшего раскрытия последнего убийства и попытается найти его связь с предыдущими — конечно, при условии, если будут убедительные свидетельства, что они связаны между собой, разумеется. А тем временем самой большой заботой столичной полиции — как уже говорилось ранее — является безопасность молодых людей на улицах города, поэтому крайне важно, чтобы послание полиции как можно скорее достигло их ушей: подростки мужского пола могут быть целью одного или нескольких убийц. Необходимо осознавать эту опасность и всякий раз, покидая стены дома, предпринимать соответствующие меры предосторожности.

Затем настал момент, когда Хильер смог представить двух «ведущих офицеров», занятых в расследовании. Исполняющий обязанности суперинтенданта Томас Линли возглавляет расследование и координирует действия, предпринимаемые в данный момент местными полицейскими участками, объявил Хильер. Ему помогает сержант полиции Уинстон Нката. Об инспекторе Стюарте Джоне или ком-то другом не было сказано ни слова.

На представителей полиции посыпались новые вопросы, теперь уже связанные с составом, размером и возможностями команды, ведущей расследование, и на эти вопросы отвечал Линли. Вслед за тем взял ситуацию в свои руки Хильер. С таким видом, будто новая мысль только что пришла ему в голову, он произнес:

— Хорошо, что вы заговорили о составе команды…

И поведал журналистам, что лично он, Хильер, привлек к участию в расследовании известного специалиста, судебного медицинского эксперта Саймона Олкорта Сент-Джеймса, а для того, чтобы сделать работу судмедэксперта и работу офицеров полиции еще более эффективной, приглашен также судебный психолог, который составит психологический портрет преступника. Профессиональная этика вынуждает психолога оставаться на заднем плане, а для общего сведения достаточно будет сказать, что он проходил стажировку в Соединенных Штатах в Квантико, штат Виргиния, где располагается психологическая служба Федерального бюро расследований.

На этом Хильер, опытный оратор, завершил конференцию, сообщив о том, что пресс-бюро будет проводить для журналистов ежедневные брифинги. Он выключил микрофон и вывел Линли и Нкату из помещения, оставив журналистов с Диконом. А тот велел своему помощнику раздать всем присутствующим буклеты с дополнительной информацией, которая конечно же, была заблаговременно согласована и признана годной для общественного потребления.

Очутившись в коридоре, Хильер растянул губы в довольной улыбке.

— Время куплено, — сказал он. — Смотрите же используйте его с толком.

Его внимание переключилось на мужчину, который стоял неподалеку в компании секретаря Хильера. К зеленому кардигану мужчины был приколот бейджик посетителя.

— А-а, вы уже здесь! Замечательно, — приветствовал Хильер посетителя.

Помощник комиссара представил присутствующих друг другу. Это Хеймиш Робсон, сказал он Линли и Нкате, психолог-клиницист и судебный эксперт, о котором только что говорилось на пресс-конференции. Имея должность при психиатрической больнице для преступников в Дагенеме, доктор Робсон тем не менее любезно согласился оказать содействие и присоединиться к команде, ведущей расследование под руководством Линли.

Линли почувствовал, что его позвоночник превращается в камень. Он понял, что вновь прозевал удар. Во время пресс-конференции он ошибочно заключил, что Хильер беззастенчиво врет о безымянном судебном психологе. Линли нашел в себе силы пожать руку доктору Робсону, после чего спросил у Хильера, постаравшись, чтобы его слова прозвучали как можно любезнее:

— Могу я поговорить с вами, сэр?

Хильер с показным беспокойством посмотрел на наручные часы. Увы, ему немедленно нужно отчитаться перед заместителем комиссара о только что завершившейся пресс-конференции, деловитым тоном сообщил он.

— Я отниму у вас не более пяти минут, сэр, — ответил Линли — и это крайне важно. Сэр, — добавил он, выдержав многозначительную паузу, значения которой Хильер не мог не понять.

— Очень хорошо, — решил уступить Хильер. — Хеймиш, прошу нас извинить. Сержант Нката покажет вам, где находится оперативный центр группы расследования.

— Уинстон понадобится мне при разговоре с вами, — сказал Линли.

Строго говоря, это было неправдой, просто он уже некоторое время ощущал растущую необходимость показать Хильеру, что дело об убийствах подростков ведет не помощник комиссара полиции.

Наступило напряженное молчание, во время которого Хильер словно оценивал, насколько серьезно Линли нарушает субординацию.

— Хеймиш, пожалуйста, подождите нас здесь, — произнес он наконец.

И повел Линли и Нкату — не в свободную комнату, не к лестничному пролету, не к лифту, который отвез бы в его личный кабинет, а в мужской туалет, где велел констеблю в форме, занятому опорожнением мочевого пузыря, немедленно освободить помещение и занять пост снаружи, не позволяя никому войти.

Прежде чем Линли успел сказать хоть слово, Хильер произнес с вежливой улыбкой:

— Пожалуйста, больше никогда так не делайте. А иначе вы снова окажетесь одетым в форму констебля, причем так быстро, что даже не заметите, кто застегнул молнию на ваших штанах.

Любезный тон Хильера не сбил Линли с толку, он-то знал, сколь высок будет накал разговора, поэтому попросил Нкату:

— Уинстон, будь добр, оставь нас, пожалуйста. Нам с сэром Дэвидом нужно поговорить, и тебе этого лучше не слышать. Возвращайся в оперативный центр и узнай, что сумела выяснить Хейверс по списку пропавших без вести. Особенно важно — удалось ли узнать что-то по поводу возможности опознания одного тела.

Нката кивнул. Он не спросил, следует ли взять с собой Хеймиша Робсона, как ранее распорядился Хильер. Напротив, он был рад, что полученная команда давала ему возможность показать, кто является для него авторитетом.

Когда он ушел, первым заговорил опять Хильер:

— Ваше поведение недопустимо!

— При всем моем уважении к вам должен сказать, что недопустимо ваше поведение, а не мое, — парировал Линли.

— Как вы смеете…

— Сэр, я буду ежедневно сообщать вам обо всех деталях расследования, — перебил его Линли, стараясь, однако, не повышать голоса. — Я буду стоять перед телекамерами, если вам этого хочется, и сидеть рядом с вами на пресс-конференциях. И буду приводить с собой сержанта Нкату. Но ни при каких условиях я не передам вам свои полномочия по руководству расследованием. Вы не должны вмешиваться. Только так мы сможем добиться успеха.

— Вы хотите, чтобы пересмотрели ваше соответствие занимаемой должности? Поверьте мне, такое устроить будет совсем нетрудно.

— Если вы считаете, что это необходимо, то так и должны поступить, — ответил Линли. — Но, сэр, вы должны понимать, что у любого дела может быть только один руководитель. Если таким руководителем хотите быть вы, то перестаньте создавать видимость, будто расследование веду я. Но если вы не хотите его возглавлять, то прекратите вмешиваться. Вы уже дважды принимали решения, не ставя меня в известность заранее, и третьего сюрприза мне совсем не хочется.

Лицо Хильера окрасилось в цвет закатного неба. Тем не менее он ничего не сказал, видимо оценив спокойствие Линли в такой сложной ситуации. Несколько секунд он молчал, взвешивая услышанное.

— Я хочу получать ежедневные отчеты, — процедил он наконец.

— Вы получаете их. И будете получать в дальнейшем.

— И психолог останется в команде.

— Сэр, на данном этапе нам меньше всего хочется выслушивать психологическую заумь.

— Нам пригодится любая помощь, какую только возможно получить! — Хильер возвысил голос — Газетчики всего в двадцати четырех часах от начала воя и хая. Вы знаете это не хуже меня.

— Знаю. Но еще мы оба знаем, что теперь, когда стало известно о других убийствах, шум поднимется в любом случае, раньше или позже.

— Уж не обвиняете ли вы меня…

— Нет! Вы сказали журналистам то, что следовало сказать. Но как только они начнут копать, то сразу набросятся на нас, и в том, что они предъявят столичной полиции, будет много правды.

— На чьей вы стороне, Линли? — гневно вопросил Хильер. — Эти мерзавцы сейчас вернутся в редакции и начнут выискивать все про предыдущие убийства, а потом обвинят нас — не себя! — в том, что ни одно из убийств не попало на первые полосы их же газет. После чего начнут размахивать флагом расизма, и тут уж взорвется вся общественность. Нравится вам или нет, мы должны опережать их хотя бы на шаг. Психолог — один из способов этого добиться. Только и всего.

Линли задумчиво молчал. Мысль о том, что им придется принять в свои ряды психолога, была ему ненавистна, но он не мог не признать пользу, которую принесет присутствие такого специалиста: полиция предстанет в более выгодном свете перед наблюдающими за расследованием журналистами. И хотя сам Линли не считал нужным придавать слишком большое значение телевидению и прессе — так как процесс сбора и распространения информации с каждым годом становится все более позорной деятельностью, — он мог понять желание помощника комиссара сосредоточить внимание журналистов на успехах расследования. Если они начнут возмущаться тем, что полиция Большого Лондона не сумела установить связь между тремя предыдущими убийствами, то полицейские окажутся вынужденными тратить свое время и силы, пытаясь найти оправдание такому упущению. И от этого не выиграет никто и ничто, за исключением, может быть, владельцев газет, которые увеличат продажи, раздувая пламя общественного негодования. Что сделать совсем нетрудно, ведь общественность распаляется быстрее, чем потревоженный дракон.

— Хорошо, — сказал Линли. — Психолог останется. Но только я буду определять, что он видит, а чего не видит.

— Идет, — ответил Хильер.

Они вернулись в коридор, где в полном одиночестве их дожидался Хеймиш Робсон. Чтобы занять себя чем-нибудь, психолог углубился в изучение доски объявлений, которая висела на некотором расстоянии от туалетной комнаты. Так что Линли невольно почувствовал уважение к Робсону.

— Доктор Робсон, — окликнул он психолога.

— Прошу вас, зовите меня Хеймиш, — ответил Робсон.

— Теперь вами займется суперинтендант, Хеймиш, — сказал Хильер. — Желаю удачи. Мы рассчитываем на вас.

Робсон перевел взгляд с Хильера на Линли. Глаза за позолоченной оправой очков были настороженными. В целом же выражение лица маскировалось седеющей бородкой. Когда психолог кивнул, на лоб упала прядь жидких волос. Он отбросил ее. Искрой вспыхнуло на руке золотое кольцо-печатка.

— Я буду рад делать все, что в моих силах, — ответил он. — Мне понадобятся полицейские отчеты, фотографии с места преступления…

— Суперинтендант предоставит вам все необходимое, — сказал Хильер и обратился к Линли: — Держите меня в курсе событий.

С этими словами он кивнул Робсону и зашагал к лифту.

Пока Робсон наблюдал за тем, как удаляется Хильер, Линли, в свою очередь, получил возможность внимательнее рассмотреть незваного члена команды. И в результате решил, что психолог достаточно безвреден. Было что-то успокаивающее в его темно-зеленом кардигане и бледно-желтой рубашке. Галстук к этому наряду Робсон подобрал консервативный — однотонный, коричневого цвета, и такого же цвета были его весьма поношенные брюки. Невысокий и пухлый, он был похож на добряка дядюшку, обожаемого всей семьей.

— Вы работаете с психически ненормальными преступниками? — спросил Линли, чтобы хоть как-то начать непринужденную беседу, и повел Робсона к лестнице.

— Я работаю с умами, чье единственное избавление от страданий — в совершении преступлений.

— Разве это не одно и то же? — спросил Линли.

Робсон грустно улыбнулся.

— Если бы это было так!

Линли коротко представил Робсона команде, а потом отвел из оперативного центра в свой кабинет. Там он передал психологу копии фотографий с мест преступлений, полицейские отчеты и предварительные заключения патологоанатомов по результатам первичного осмотра каждого из тел. Отчеты о вскрытиях он решил пока попридержать. Робсон проглядел полученные материалы и сообщил, что ему потребуется не менее двадцати четырех часов, чтобы сделать определенные выводы.

— Никакой срочности, — сказал Линли. — У членов команды есть множество дел, которыми они могут заняться и не дожидаясь ваших… — Линли хотел сказать «представлений», но получилось бы, будто Робсон экстрасенс и пришел показать, как он гнет ложки одним взглядом. Однако слово «отчеты» придало бы слишком большое значение деятельности Робсона, поэтому Линли остановил выбор на сравнительно нейтральном выражении: — Не дожидаясь вашей информации.

— Ваши сотрудники, как мне показалось… — Робсон тоже не сразу смог подобрать верное слово. — Мне показалось, они отнеслись к моему появлению с настороженностью.

— Привыкли работать по старинке, — предложил объяснение Линли.

— Надеюсь, мой вклад окажется полезным для вас, суперинтендант.

— Рад это слышать, — кивнул Линли и вызвал Ди Харриман, чтобы она проводила доктора Робсона из здания Скотленд-Ярда.

После ухода психолога Линли смог наконец вернуться в оперативный центр и заняться своими непосредственными обязанностями. Первым делом он хотел узнать, что нового накопали сотрудники.

Инспектор Стюарт, как всегда, имел наготове отчет, который зачитал, поднявшись из-за стола подобно ученику в надежде получить хорошую отметку. Он объявил, что разделил имеющихся в его распоряжении констеблей на группы, с тем чтобы с максимальной эффективностью использовать их в различных областях расследования. Услышав эти слова, несколько констеблей в оперативном центре вознесли взоры к потолку. Стюарт, помимо маниакальной педантичности, отличался еще и канцелярским стилем речи.

Группы под его руководством в настоящее время дюйм за дюймом продвигаются вперед, выполняя кропотливую рутинную работу, на которой базируется всякое расследование. Двух констеблей из группы номер один — «брошенной на сбор информации» — Стюарт направил в психбольницы и тюрьмы. Они откопали несколько потенциальных ниточек, которые можно будет затем проработать: педофилы, вышедшие на свободу за последние шесть месяцев, условно освобожденные убийцы подростков, члены бандитских группировок, находящиеся под следствием…

— Есть что-нибудь в связи с малолетними преступниками? — спросил Линли.

Стюарт покачал головой. Ничего, что могло бы помочь следствию, не было обнаружено в этом направлении. Все малолетние преступники, освобожденные в последнее время, на месте, никто из них не пропадал.

— Что мы получили от обходов жилых домов у мест преступления? — задал следующий вопрос Линли.

Почти ничего. Стюарт выделял констеблей, чтобы опросить всех, кто проживает в непосредственной близости от интересующих полицию мест. Все констебли были соответствующим образом проинструктированы: нужно было искать не странности, замеченные гражданами, а скорее самые обыденные вещи или явления, которые, если привлечь к ним внимание опрашиваемых, заставляли их задуматься. Поскольку серийные убийцы по природе своей обладают способностью сливаться с фоном, то именно фон и нужно внимательно разглядывать, дюйм за дюймом.

Он послал запросы в транспортные компании, продолжал Стюарт, и на данный момент располагает информацией о пятидесяти семи водителях грузовиков, которые могли находиться на Ганнерсбери-роуд в ночь, когда первая жертва была оставлена в парке Ганнерсбери. С ними всеми сейчас связывается констебль — пытается освежить их память, расспрашивая, не видели ли они в ту ночь по дороге в центр Лондона автомобилей, припаркованных у парка, рядом с кирпичным забором. Тем временем другой констебль опрашивал все службы такси с целью получить информацию примерно ту же, что и его коллега, только что упомянутый. Что касается местных жителей — напротив парка, на другой стороне дороги, стоят дома, отделенные от проезжей части трамвайными линиями. На эти дома возлагаются определенные надежды. Кто знает, вдруг какой-нибудь пенсионер, страдающий бессонницей, сидел в ночь убийства у окна и глядел на парк. То же самое, кстати, можно сказать и о Квакер-стрит, где напротив заброшенного склада находится многоквартирный дом, — речь идет, разумеется, о территории, где нашлось третье тело.

С другой стороны, многоэтажная автомобильная стоянка — место обнаружения второго тела — не выглядит слишком уж многообещающей. Единственный человек, кто мог что-то увидеть, — дежурный служитель, но он клянется, что ничего не заметил в интересующий нас промежуток времени — между часом ночи и шестью двадцатью утра (когда на тело наткнулась медсестра, спешившая к началу утренней смены в больницу «Челси-энд-Вестминстер»). Это, само собой, не означает, что сторож проспал все дежурство. Данная стоянка не оборудована пропускным пунктом на центральном входе, где круглосуточно сидел бы кто-нибудь из сотрудников. Там имеется что-то вроде офиса, приткнувшегося в глубине здания и оборудованного лишь креслом-качалкой да телевизором, призванным хоть как-то скрасить служителям долгие часы ночных дежурств.

— А парк Сент-Джордж-гарденс? — спросил Линли.

— А вот тут удалось раскопать кое-что поинтереснее, — доложил Стюарт.

По словам констебля из участка на Теобальдс-роуд, который обходил жильцов в том районе, одна женщина, проживающая на четвертом этаже здания на углу Хенриетта-мьюз и Гандель-стрит, слышала звук, похожий на скрип открываемых ворот. Она даже запомнила время — около трех часов ночи. Она сначала решила, что это сторож парка, но потом поняла, что еще слишком рано открывать ворота. Пока она поднималась с кровати, набрасывала халат и подходила к окну, прошло слишком много времени и она успела заметить только отъезжающий автомобиль. Он как раз проезжал под уличным фонарем. Это был довольно большой фургон или микроавтобус, если верить ее описанию. Красного цвета, как ей показалось.

— В масштабах города это сводится к нескольким сотням тысяч микроавтобусов, — уныло подытожил Стюарт. Он захлопнул блокнот: отчет закончен.

— Все равно нужно будет отправить кого-нибудь в Агентство регистрации транспорта, получить информацию обо всех подходящих микроавтобусах, — сказала Барбара Хейверс, обращаясь к Линли.

— Это, констебль, тупиковая ветвь, и вам следовало бы понимать такие вещи, — вставил замечание Стюарт.

Хейверс вспыхнула и открыла рот, чтобы ответить на этот выпад.

Линли не дал ей этого сделать.

— Джон, — сказал он. В его голосе слышались стальные нотки, и Стюарт, хотя ему совсем не нравилось, что Хейверс — какой-то жалкий констебль — имеет наглость высказывать свое мнение, повиновался невысказанному приказу.

— Ладно. Я займусь этим. И пошлю человека к старой кумушке с Гандель-стрит. Может, удастся выковырять из ее памяти еще что-нибудь — что она там видела из окна.

— А что насчет кружевной ткани на четвертом теле? — спросил Линли.

— Очень похоже на фриволите, как мне кажется, — ответил Нката.

— Что?

— Фриволите. Так называются кружева. Моя мама плетет такие же. Это что-то вроде узелков из нитки по краям основы. Получаются салфетки, что ли, их потом кладут на антикварную мебель, под фарфор и так далее.

— Вы имеете в виду антимакассар? — уточнил Джон Стюарт.

— Анти-что? — раздался недоуменный возглас одного из констеблей.

— Это старинное кружево, — пояснил Линли. — Вроде того, что раньше клали леди на спинки кресел.

— Черт побери, — хмыкнула Барбара Хейверс — Похоже, наш убийца большой любитель ходить по лавкам старьевщиков.

Ее замечание было встречено взрывами смеха со всех сторон.

— Так, идем дальше, — продолжил Линли. — Что у нас с велосипедом, брошенным в Сент-Джордж-гарденс?

— Все отпечатки на нем — того мальчишки. На педалях и на цепи обнаружено некое вещество, но седьмой отдел еще не управился с этим.

— А серебряные предметы там же?

Удалось выяснить только, что все те вещи — просто рамки для фотографий, больше о них ничего не было известно. Кто-то снова упомянул лавку старьевщика, но во второй раз шутка не показалась такой уж смешной.

Линли велел всем вернуться к заданиям. Нкату он направил на установление контакта с семьей мальчика, которого вроде бы удалось идентифицировать с одним именем из списка пропавших детей. Барбару Хейверс он попросил продолжать работать со списком — и такое задание не было воспринято ею с большой радостью, если судить по выражению лица, — а сам вернулся в кабинет и сел за отчеты о вскрытиях. С очками на носу, потирая время от времени усталые глаза, он пытался вникнуть в заковыристый текст. Чтобы не потерять нить, он стал выписывать на отдельный лист пункты, представляющие, на его взгляд, особый интерес для следствия. Вот что у него в конце концов получилось:

Способ убийства: удушение посредством сдавливания горла во всех четырех случаях. Орудие убийства отсутствует.

Пытки перед смертью: ладони обеих рук обожжены в трех из четырех случаев.

Следы фиксации тела: поперек предплечий и лодыжек в четырех случаях, из чего следует, что жертв привязывали к чему-то вроде стула или клали навзничь.

Анализ тканей подтверждает это: следы натуральной кожи на руках и ногах во всех четырех случаях.

Содержимое желудка: небольшое количество еды, съеденной не ранее чем за час до смерти, во всех четырех случаях.

Способ заставить жертв сохранять молчание: следы клейкой ленты у рта — у всех четырех жертв.

Анализ крови: ничего необычного.

Посмертные увечья: брюшной надрез и удаление пупка у жертвы номер четыре.

Особые метки: кровью на лбу жертвы номер четыре.

Трасологический анализ тел: черное вещество (проводятся исследования), волосы, масло (проводятся исследования) во всех четырех случаях.

Анализ ДНК: ничего.

Линли перечитал записи, потом еще раз перечитал. Снял телефонную трубку и набрал номер седьмого спецотдела — лаборатории судебной медицины на южном берегу Темзы. Со времени первого убийства прошло уже много времени. Наверняка с тех пор они успели определить, что за масло было на телах и какое черное вещество имелось на первом теле. И пусть не отговариваются тем, что они загружены выше головы.

Как ни возмутительно, но по черному веществу результатов еще не было, а когда он сумел наконец дозвониться до человека, отвечающего за идентификацию масла, то ответом ему было два слова: «Из кита». Доктор Окерлунд, как выяснилось из дальнейшего разговора, предпочитала давать односложные ответы и только под давлением собеседника соглашалась поделиться более подробной информацией.

— Из кита? — переспросил Линли. — Вы имеете в виду, из рыбы?

— Да бог с вами! Это млекопитающее, — поправила она. — Если точнее, масло добывается из кашалота. Его название — масла, а не кита — амбра.

— Амбра? А где оно используется?

— В парфюмерии. Это все, что вы хотели узнать, суперинтендант?

— В парфюмерии?

— Мы что, играем в эхо? Да, именно это я сказала — в парфюмерии.

— И больше ничего?

— Что еще вы хотите услышать?

— Я имел в виду масло, доктор Окерлунд. Используется ли оно где-нибудь еще помимо парфюмерии?

— Не могу сказать, — отрезала она. — Это ваша работа.

Он поблагодарил ее со всей вежливостью, какую только смог вложить в свой голос, и повесил трубку. К пункту о трасологических исследованиях он добавил слово «амбра» и вернулся в оперативный центр, где обратился ко всем присутствующим:

— Кто-нибудь знает, что такое амбровое масло? Его нашли на телах убитых. Получают из кашалотов.

— Кашалоты — это бегемоты такие? — отозвался кто-то из констеблей.

— Да нет же, — сказал Линли. — Это киты. «Моби Дика» читали?

— Какого Дика?

— С ума сойти, Фил! — раздался возглас из другого угла. — Попробуй от картинок в книжках перейти к буквам.

За этим последовали и другие шутки, порой выходящие за грань приличий. Но Линли не стал останавливать подчиненных. Рассуждал он так: работа, выпавшая на их долю, отнимает время, силы и нервы, ложится тяжким грузом на их плечи, а порой и на сердце, является причиной раздоров в семье. Если они испытывают потребность снять стресс юмором и смехом, то он не возражает.

Тем не менее новость, положившая веселью преждевременный конец, была встречена с энтузиазмом. Барбара Хейверс, закончив телефонный разговор, объявила:

— Мы только что подтвердили личность жертвы в Сент-Джордж-гарденс. Это парень по имени Киммо Торн, и жил он в Саутуорке.

Барбара Хейверс настояла на том, чтобы ехать на ее машине, а не Уинстона Нкаты. Она рассматривала полученное от Линли распоряжение опросить родственников Киммо Торна как радостный повод выкурить сигарету и не хотела осквернять безупречно чистый «эскорт» Уинстона пеплом и дымом. Она закурила, как только они оказались на подземной стоянке, и начала с некоторым изумлением наблюдать, как Нката втискивает свои шесть футов и четыре дюйма в ее крохотный «мини». Колени, поджатые чуть не до самой груди, голова, упирающаяся в потолок, — ему оставалось только недовольно кряхтеть.

После нескольких неудачных попыток Барбара завела-таки машину, и они сразу же вывернули в направлении Бродвея. Там через Парламент-сквер въехали на Вестминстерский мост и полетели дальше вдоль реки. Этот район Нката знал лучше, чем Барбара, и поэтому после перекрестка на Йорк-стрит ему пришлось взять на себя роль штурмана. Таким образом они без особых проблем добрались до Саутуорка, где в одном из множества безликих многоквартирных домов, построенных в этом районе к югу от реки после Второй мировой войны, жили тетя и бабушка Киммо Торна. Единственное, чем отличалось от остальных своих собратьев здание, интересующее двух полицейских, — его близость к театру «Глобус». Но, как отметила с саркастической усмешкой Барбара, это вовсе не означает, что жильцы ближайших домов могут позволить себе такую роскошь, как билет в воссозданный театр Шекспира.

Войдя в жилище семейства Торн, Нката и Хейверс обнаружили там бабулю и тетю Сэл, уныло восседающих на диване перед расставленными на кофейном столике тремя фотографиями в рамках.

— Мы уже ходили на опознание, — сразу затараторила тетя Сэл. — Я не хотела брать с собой мамулю, но она и слушать меня не стала, что вы! И вот теперь совсем расклеилась, как посмотрела на нашего Киммо, как он лежит там. Он был хорошим мальчиком. Пусть того, кто сделал это, повесят, да.

Бабуля молчала. Выглядела она убитой. В руке она сжимала белый платочек, вышитый по краям сиреневыми кроликами. Ее взгляд застыл на фотографии внука, где тот был одет будто для костюмированной вечеринки — губная помада, прическа «ирокез», зеленые колготки, куртка в стиле Робин Гуда и ботинки «Док Мартенс». Во время беседы с полицейскими старушка лишь изредка прикладывала платок к глазам, промокая набегающие слезы.

Барбара рассказала родственницам Киммо Торна, что полиция делает все возможное для обнаружения убийцы подростка. И если мисс и миссис Торн расскажут все, что помнят про последний день из жизни Киммо, то окажут следствию неоценимую помощь.

Закончив тираду, Барбара, хоть и с опозданием, поняла, что автоматически взяла на себя роль, ранее принадлежавшую ей, но которую судьба теперь передала в руки Нкаты. Она досадливо поморщилась и бросила короткий взгляд на Нкату. В ответ он поднял руку: телеграфировал, что все в порядке, и это движение, отметила Барбара, как две капли воды повторяло жест, который при подобных обстоятельствах не раз ей доводилось видеть в исполнении Линли. Она раскрыла блокнот и взяла ручку.

Тетя Сэл со всей серьезностью отнеслась к просьбе полицейских. Она начала с того, что утром Киммо проснулся, оделся как обычно…

— Леггинсы, сапоги, свободный такой свитер, повязал на пояс толстый бразильский шарф — тот самый, что папа с мамой прислали ему на Рождество, ты ведь помнишь, мамуля? — и наложил макияж. На завтрак он поел кукурузные хлопья и чай, а потом отправился в школу.

Барбара и Нката переглянулись. Рассказы о необычном мальчике и странные наряды, в которых он был запечатлен на фотографиях, стоящих на кофейном столике, театр «Глобус» в двух шагах от дома — из всего этого сам собой напрашивался следующий вопрос. И Нката спросил, не занимался ли Киммо на театральных курсах. Не ходил ли в школу актерского мастерства, например?

О, их Киммо просто создан был для театра, и тут не может быть никаких «но», ответила тетя Сэл. Нет, на курсы при «Глобусе» или на какие-нибудь другие занятия он не ходил. Как выяснилось, описанный теткой наряд мальчика был его повседневной одеждой: он выходил на улицу только в таком виде. Да и по дому он тоже так ходил, раз уж на то пошло. Отложив на время тему одежды, Барбара спросила:

— Значит, и косметикой он пользовался регулярно?

Пожилые женщины согласно кивнули, и она мысленно поставила крест на одной из предварительных теорий, что убийца сам купил косметику и размазал ее по лицу последней жертвы. Однако было крайне маловероятно, что Киммо Торн ходил в школу раскрашенный как кукла. Наверняка его неподобающий вид вызвал бы неодобрение учителей и те сообщили бы о поведении ученика его бабушке и тете. Но, не высказывая сомнений, Барбара поинтересовалась у женщин, в обычное ли время Киммо вернулся из школы в день смерти.

Они сказали, что да, он вернулся к шести часам, как обычно, и они все вместе поужинали — тоже как обычно. Бабуля пожарила мясо, хотя, надо сказать, Киммо не очень-то его любил, потому что следил за фигурой. После ужина тетя Сэл мыла посуду, а Киммо помогал ей — вытирал полотенцем столовые приборы и фарфор.

— Он был точно такой, как всегда, — говорила тетя Сэл. — Болтал, рассказывал всякие истории, так что я смеялась до слез. Он был мастер рассказывать. Да он из чего угодно мог устроить целый спектакль и сыграть его в одиночку от начала до конца. А уж петь и танцевать… Наш мальчик мог показывать их прямо как волшебник.

— Показывать? — переспросил Нката.

— Джуди Гарланд. Лайзу. Барбру. Дитрих. Даже Кэрол Ченнинг, когда парик надевал. А еще он работал над Сарой Брайтман, — добавила тетя Сэл, — только верхние ноты ему не давались и никак не получались руки. Но он бы сумел, обязательно сумел бы, упокой господи его душу, только вот теперь…

В конце концов тетя Сэл не выдержала. Она начала всхлипывать, и вскоре ее рассказ оборвался, потому что она не могла вымолвить ни слова, убитая горем. Барбара посмотрела на Нкату — убедиться, что он оценивает ситуацию в этой маленькой семье так же, как она: как бы странно ни выглядел и вел себя Киммо Торн, для бабушки и тетушки он был солнцем в окошке.

Бабуля взяла в ладони руку дочери и вложила в нее платочек с кроликами. Дальнейший рассказ повела она.

После ужина он показал им Марлен Дитрих. «Снова влюбляясь». Фрак, чулки в сеточку, каблуки, цилиндр… Даже платиновые волосы, с небольшой такой волной. Все изобразил идеально, до последней детали, наш Киммо. И потом, после спектакля, он ушел.

— Во сколько это было? — спросила Барбара.

Бабуля взглянула на электрические часы, стоящие на телевизоре, и неуверенно предположила:

— В половине десятого? А, Сэлли?

Тетя Сэл утерла глаза.

— Да, примерно в это время.

— Куда он собирался?

Они не знали. Но он сказал, что будет с Блинкером.

— С Блинкером? — повторила Барбара, желая убедиться, что правильно расслышала.

Да, с Блинкером, подтвердили женщины. Фамилии этого мальчика они не знают (значит, Блинкер мужского пола и относится к человеческому роду, заключила Барбара), но зато точно знают, что именно он, Блинкер, и является причиной, из-за которой у их Киммо были неприятности.

Слово «неприятности» немедленно привлекло внимание Барбары, и она доверила Нкате проработать это направление.

— Какого рода неприятности?

Ничего серьезного, разумеется, заверила тетя Сэл. И Киммо никогда не был инициатором. Все дело в том, что проклятый Блинкер («Прости, мамулечка», — торопливо добавила тетя Сэл) передал что-то Киммо, а Киммо куда-то это пристроил; его на этом поймали и обвинили в сбыте краденого.

— Но во всем виноват был только Блинкер, — настаивала тетя Сэл. — Наш Киммо никогда бы ничего такого не сотворил.

Это еще предстоит уточнить, думала Барбара. Она спросила, могут ли Торны подсказать, как найти пресловутого Блинкера.

Его телефонного номера у них нет, зато они отлично представляют, где он живет. Они уверены, что найти его будет нетрудно в любой день, если начать поиски с утра пораньше, потому что про него они точно знают одно — что он целыми ночами болтается где-то в районе Лестер-сквер и потом спит до обеда. Ютится он на диване в доме своей сестры, которая живет с мужем в Киплинг-истейт, что неподалеку от Бермондси-сквер. Имени сестры тетя Сэл, конечно, не знала, как и не имела понятия о том, как назвали Блинкера при рождении; но она полагала, что если полицейские походят по округе с вопросом, где можно найти Блинкера, то кто-нибудь обязательно подскажет. Блинкер из тех людей, которые умудряются прославиться, к сожалению, не добрыми делами.

Барбара попросила разрешения осмотреть вещи Киммо. Тетя Сэл отвела их с Нкатой в комнату племянника. В небольшом помещении теснились кровать, туалетный столик, шкаф, комод, телевизор и музыкальный центр. На туалетном столике красовался такой ассортимент косметики, которому позавидовал бы сам Бой Джордж. Верхняя крышка комода была заставлена подставками с париками; Барбара пересчитала их — пять штук. А на стенах висели десятки профессионально сделанных портретов, служивших Киммо источниками вдохновения. Судя по снимкам — от Эдит Пиаф до Мадонны, — мальчик обладал весьма эклектичным вкусом.

— Откуда он брал бабки на все это? — вопросила Барбара, когда тетя Сэл предоставила им изучать имущество погибшего подростка, — Вроде она ничего не говорила про работу, а?

— Как тут не задуматься над вопросом, что именно передал Блинкер для продажи, — ответил Нката.

— Наркотики?

Он развел руками: может быть, да, а может, и нет.

— Точно одно: этого было много, — сказал он.

— Нужно найти парня, Уинни.

— Большого труда не составит, по-видимому. Походить, поспрашивать. Наверняка в квартале о нем кто-то слышал. Обычное дело.

В итоге они мало чего узнали, осмотрев комнату Киммо. Тонкая пачка открыток — на день рождения, на Рождество, на Пасху, все подписанные одинаково: «Любим тебя, детка, твои мамочка и папочка» — нашлась в глубине ящика комода, вместе с фотографией пары средних лет на залитом солнцем чужестранном балконе. Из-под кучи бижутерии на туалетном столике была извлечена газетная вырезка о профессиональной модели, которая в свое время — давным-давно, судя по пожелтевшей газетной бумаге, — поменяла пол. Журнал по парикмахерскому искусству при иных обстоятельствах мог бы свидетельствовать о карьерных устремлениях мальчика.

В остальном же комната Киммо была именно такой, какой Нката и Хейверс ожидали увидеть комнату пятнадцатилетнего подростка. Дурно пахнущие ботинки, трусы, валяющиеся под кроватью, непарные носки. В общем, самая обыкновенная мальчишеская спальня, если бы не наличие кое-каких вещей, превращавших комнату в обиталище гермафродита.

Когда осматривать было больше нечего, Барбара встала посреди комнаты и спросила у Нкаты:

— Уинни, ну и как ты думаешь, чем занимался наш Киммо?

Нката обвел взглядом помещение.

— У меня такое чувство, что об этом лучше всего спросить у Блинкера.

Оба они понимали, что немедленно начинать поиски товарища Киммо бессмысленно. Разумнее будет приступить к этому делу утром, когда работающие соседи Блинкера покинут квартиры и отправятся в офисы. Придя к такому решению, Хейверс и Нката вернулись к тете Сэл и бабуле, и Барбара расспросила их о родителях Киммо. Ее интерес к этой части биографии мальчика был вызван стопкой открыток, припрятанной в комнате, но для следствия эта информация, скорее всего, не пригодится. Этот жалкий тайник заставил Барбару задуматься о том, какие ценности и устремления бывают у людей.

О, они живут в Южной Африке, сказана бабуля. Переехали туда в тот год, когда Киммо исполнилось восемь. Его папа занят в гостиничном бизнесе, понимаете ли, и они поехали открывать шикарный СПА-салон. Конечно, забрать Киммо было в планах родителей (забрать, как только дело наладится). Но мама хотела сначала выучить язык, и времени на это ушло больше, чем ожидалось.

— Родителям о смерти сына сообщили? — спросила Барбара. — Ведь они…

Тетя Сэл и бабуля обменялись взглядами.

— …они живут далеко, а им наверняка захочется как можно скорее прибыть домой.

Последний вопрос Барбары не был простой формальностью. Она задала его не случайно — хотела заставить женщин признать то, о чем уже догадалась сама: родители Киммо называются родителями благодаря некой яйцеклетке, сперме и случайному их столкновению. А вообще-то папаша и мамаша озабочены вещами куда более важными, чем то существо, которое появилось на свет в результате слияния их тел.

Что, в свою очередь, напомнило ей об остальных жертвах. И о том неизвестном обстоятельстве, которое объединяет их всех.

Глава 5

На следующий день из седьмого спецотдела пришли две новости, которые подняли дух следственной группы. Был определен производитель шин, двое отпечатков которых обнаружили на земле рядом с телом в Сент-Джордж-гарденс. К тому же один из отпечатков позволял выделить характерный износ одной из шин; этот факт, несомненно, порадует прокурора, когда столичная полиция арестует (если когда-нибудь арестует) человека, владеющего двумя такими шинами и транспортным средством, на котором эти шины используются. Другая новость касалась веществ, найденных на педалях и цепи велосипеда, брошенного в Сент-Джордж-гарденс, и на всех четырех телах, фигурирующих в материалах следствия. Во всех случаях это было одно и то же вещество, из чего следовал однозначный вывод: убийца подобрал Киммо Торна в одном месте, убил в другом, после чего выбросил в Сент-Джордж-гарденс тело, велосипед и, возможно, серебряные рамки для фотографий. Все эти новости и выводы нельзя было назвать существенным прогрессом, но все же это был прогресс. Поэтому, когда Хеймиш Робсон вновь появился в Скотленд-Ярде с отчетом, Линли пребывал в настроении достаточно приподнятом, чтобы простить психолога — за то, что тому понадобилось на три с половиной часа больше тех двадцати четырех, которые были выделены Робсону по его же просьбе на подготовку информации, полезной следствию.

Ди Харриман забрала Робсона из приемной и отвела в кабинет Линли. Психолог отказался от предложенной послеобеденной чашки чая и без долгих церемоний прошел к столу для совещаний. Робсон не сел на стул, стоящий перед столом суперинтенданта, и Линли увидел в этом стремление психолога подчеркнуть свое равенство с полицейским офицером. Несмотря на внешнюю сдержанность, Робсон вел себя как человек, который не склонен пасовать перед кем бы то ни было.

Он выложил из портфеля на стол папку, большой блокнот и документы, переданные Линли во время их первого разговора днем ранее. Сложив все это перед собой аккуратной стопкой, он спросил у Линли, известно ли тому что-нибудь о методе создания психологического портрета. Линли ответил, что до сих пор ему не случалось работать вместе с подобными специалистами, хотя общее представление об их работе он имеет. Он не стал дополнять свой ответ воспоминаниями о том, с каким нежеланием согласился включить Робсона в команду, и не стал рассказывать, что Робсона позвали только в качестве дополнительного козыря для Хильера в общении с алчной оравой журналистов.

— Хотите, коротко расскажу об этом методе? — спросил Робсон.

— По правде говоря, не особенно.

Робсон внимательно посмотрел на полицейского. Глаза его за стеклами очков загадочно блеснули, однако он не счел нужным что-либо добавить, кроме малопонятной фразы:

— Ну, дальше будет видно, что и как.

После чего он раскрыл блокнот и приступил к делу.

Скотленд-Ярду нужно искать, говорил психолог, белого мужчину в возрасте между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами. Внешне этот мужчина будет отличаться опрятностью и аккуратностью: чисто выбритый, с короткой стрижкой, в хорошей физической форме, поддерживаемой, вероятнее всего, физическими упражнениями. Он был знаком с жертвами до их последней встречи, хотя близким другом или даже приятелем тех молодых людей его назвать нельзя. Весьма умный, он все же не достиг больших успехов в жизни. В школе он, скорее всего, учился неплохо, но имел проблемы с дисциплиной, вызванные его хроническим неумением слушаться. За спиной у него будет внушительный список потерянных рабочих мест, и, хотя в настоящее время он, судя по всему, работает, специальность будет гораздо ниже его способностей. Можно не сомневаться, что в детские и юношеские годы он уже нарушал закон, например попадался на поджоге или жестоком обращении с животными. Семейный статус преступника — не женат, живет один или с властным родителем.

Несмотря на то что он уже кое-что знал о психологическом портрете, Линли не мог не испытывать недоверия к такому большому количеству подробностей о характере и внешности убийцы.

— Откуда вам все это известно, доктор Робсон? — спросил он.

Губы Робсона шевельнулись в улыбке, в которой, как психолог ни старался, сквозило самодовольство.

— Я полагаю, суперинтендант, вы действительно в курсе, чем занимается в следственной команде психолог, — сказал он. — Но знаете ли вы, почему этот метод оказывает реальную помощь? Психологические портреты редко бывают неточными, и тут дело обходится без хрустальных шаров, карт Таро и заклания жертвенных животных.

Это замечание сильно напоминало увещевания нежного родителя в адрес своенравного ребенка, и Линли вспомнил несколько способов восстановления авторитета — хотя бы формального. Но все это было бы пустой тратой времени.

— Давайте начнем наши отношения с чистого листа, — предложил он психологу.

Робсон снова улыбнулся, на этот раз искренне.

— Спасибо, — сказал он.

И поведал суперинтенданту, что для выявления убийцы достаточно лишь внимательно рассмотреть совершенное им преступление; именно этим занимаются американцы с тех пор, как ФБР выделило в своем составе группу поведенческой психологии. Благодаря многолетнему сбору информации о серийных убийцах и проведению опросов среди тех, кто находился в заключении, специалисты обнаружили, что существуют некие общие черты в психологическом портрете людей, совершивших преступления одного типа. И эти черты обязательно будут присутствовать. В данном случае, продолжал Робсон, следствие может взять за основу тот факт, что четыре убийства являются попытками добиться власти, хотя сам убийца может считать, будто его поступки вызваны совершенно иными причинами.

— Но дело не в том, что он просто получает удовольствие от акта убийства?

— Вовсе нет, — подтвердил Робсон. — Удовольствие здесь не играет роли. Этот человек совершает преступление, потому что он раздражен, отчаялся, лишен чего-то или унижен кем-то. Хотя удовольствие здесь может присутствовать, но только как вторичный фактор.

— Унижен жертвой?

— Нет. Нашего убийцу толкнул на путь преступлений некий источник стресса, но этим источником стресса была не жертва.

— Кто же тогда? Или что?

— Несправедливая, по мнению убийцы, потеря работы относительно недавно. Разрыв брачных или иных любовных отношений. Смерть близкого человека. Отказ в ответ на предложение руки и сердца. Судебный запрет. Внезапная утрата денег. Уничтожение родного дома огнем, наводнением, землетрясением, ураганом. Подойдет все, что способно превратить мир человека в хаос. Это и будет источником стресса.

— У нас у всех такое случается, — заметил Линли.

— Но не все мы психопаты. Источник стресса опасен не сам по себе, а в сочетании с психопатической личностью.

Робсон разложил веером фотографии, сделанные на местах преступлений, и продолжил анализ. Во всех случаях, говорил он, наличествуют признаки садизма — обожженные руки, например, — но убийца испытывал некое подобие жалости к своим жертвам. Об этом в каждом эпизоде свидетельствует тело жертвы: оно положено так, как традиционно укладывают в гроб умерших. Кроме того, последняя жертва была прикрыта чем-то вроде набедренной повязки. Это, сказал Робсон, называется психической компенсацией или психическим стиранием.

— То есть убийце эти преступления представляются печальным долгом, который он должен исполнить. Это его убеждение.

Линли показалось, что психолог заходит слишком далеко. То, что было сказано вначале, еще как-то можно проглотить. Но это? Компенсация? Наказание? Печальный долг? Зачем делать это четыре раза, если потом он сожалеет о содеянном?

— Для него, — сказал Робсон словно в ответ на вопросы, которые Линли так и не задал вслух, — конфликт состоит в потребности убивать; потребность же эта вызвана источником стресса. Эту надобность он может удовлетворить только актом убийства, хотя отлично осознает, что поступает плохо. Противостоять ей он не может.

— Правильно ли я понял вас, что он снова сделает это? — спросил Линли.

— Тут даже вопросов быть не может. Более того, потребность убивать будет только нарастать. Она уже нарастает — это мы можем понять по четырем известным нам убийствам. Вы сами можете видеть, что он поднимает ставки. Об этом говорит не только то, что он выбрасывает тела в местах, где его с большой долей вероятности могут заметить, но и те штуки, которые он проделывает с телами.

— Увеличивает количество оставленных меток?

— Да, он делает свою подпись более очевидной. Судя по всему, он считает, что полицейские слишком глупы, чтобы поймать его, поэтому ему хочется поддразнить вас немного. Он трижды обжигал ладони жертв, а вы не сумели увидеть связи между убийствами. Так что ему пришлось пойти дальше.

— Но почему он пошел настолько далеко? Разве недостаточно было просто разрезать живот последней жертвы? Зачем добавлять метку на лбу? Зачем эта набедренная повязка? Зачем он вырезал пупок?

— Если отбросить набедренную повязку как психическую компенсацию, то мы имеем разрез, отсутствующий пупок и метку на лбу. Разрез на теле можно трактовать как часть ритуала, который мы еще не сумели разгадать, а изъятый пупок — как жутковатый сувенир, с помощью которого убийца рассчитывает заново пережить событие. Остается только символ на лбу, который служит для сознательного усиления впечатления от совершенного действа.

— А как бы вы истолковали эту метку? — спросил Линли.

Робсон взял в руки одну из разложенных на столе фотографий — ту, где кровавый рисунок был отчетливо виден.

— Она чем-то напоминает клеймо, которым метят скот. Я имею в виду саму метку, а не то, каким способом она нанесена на тело. Круг с двумя двухголовыми крестами, которые делят его на четыре части. Он наверняка обладает каким-то конкретным значением.

— То есть вы считаете, что это не подпись преступника, в отличие от других характерных действий?

— Я думаю, это больше чем подпись, потому что символ слишком сложен для этого. Почему не поставить обычный крест, если нужно всего лишь пометить тело? Почему не один из своих инициалов? В любом случае это было бы гораздо быстрее, чем рисовать на жертве замысловатый символ. А время для убийцы, я полагаю, весьма важный фактор.

— Значит, эта метка служит двоякой цели.

— Да, такое у меня складывается впечатление. Ни один художник не подписывает свое произведение до тех пор, пока не закончит его, и тот факт, что символ нарисован кровью самой жертвы, говорит о том, что его нанесли на лоб уже мертвого человека. Так что — да, я думаю, это прямое послание.

— Полиции?

— Или жертве. Или семье жертвы. — Робсон собрал фотографии и отдал Линли. — Ваш убийца испытывает огромное желание быть замеченным, суперинтендант. Если это желание не удовлетворено уже обретенной известностью в прессе — а оно не удовлетворено, потому что потребности такого рода ничем не могут быть удовлетворены, — то он нанесет новый удар.

— Скоро?

— На вашем месте я ожидал бы этого очень скоро.

Психолог вернул Линли также копии полученных ранее отчетов. К ним он приложил свое заключение, которое вынул из папки, — аккуратно распечатанное, официальное, на бланке психиатрической больницы для преступников.

Линли собрал все в стопку, сверху положил визитную карточку психолога. Он размышлял над услышанным. Некоторые из его коллег, как было известно Линли, абсолютно доверяли этому искусству (или науке, если считать, что выводы основаны на неопровержимых эмпирических доказательствах), но сам он не принадлежал к их числу. Поставленный перед выбором, в любой ситуации он предпочел бы положиться на собственный мозг и кропотливо просеивать конкретные факты, а не создавать на основании этих самых фактов портрет неизвестного человека. Кроме того, он пока не видел практической пользы от такого портрета. Так или иначе, им предстоит найти убийцу среди десяти миллионов людей, населяющих Большой Лондон, и каким образом психологический портрет, нарисованный Робсоном, поможет следствию, Линли не представлял. А вот сам психолог, по-видимому, знал это. Он добавил последнюю деталь, словно поставив точку в отчете.

— Еще вам нужно подготовиться к контакту, — сказал он.

— Контакту какого рода? — спросил Линли.

— Убийца выйдет с вами на связь.

Наедине с Собой Он был Фу, Священное Существо, бессмертный Бог Того, Что Должно Случиться. Он есть истина, и путь принадлежит Ему. Он знает это, однако одного этого знания более не достаточно.

В Нем снова заговорила потребность. Она пришла раньше, чем Он ожидал. Она пришла спустя дни, а не недели, требуя действия. Но, несмотря на довлеющее желание судить и мстить, искупать и избавлять, Он двигался с осторожностью. Выбирать необходимо тщательно. Знамение подскажет Ему, и потому Он ждал. Потому что Ему каждый раз было знамение.

Одиночка — лучше всего, это основополагающая аксиома. И в таком городе, как Лондон, выбирать можно из бессчетного количества одиночек. Но только хорошенько изучив одного из них, Он сможет убедиться, что не ошибся с выбором.

Невидимый в камуфляже из окружающих Его пассажиров, Фу выполнял свою задачу в общественном транспорте. Избранный вошел перед Ним в салон автобуса и немедленно направился к лесенке, ведущей на второй этаж. Фу не поднялся за ним. Он остался на первом этаже автобуса, заняв позицию у поручня неподалеку от выхода, откуда лестница хорошо просматривалась.

Их поездка оказалась долгой. Автобус фут за футом пробирался через забитые транспортом улицы. На каждой остановке Фу безотрывно наблюдал за выходом, а между остановками развлекая Себя изучением попутчиков в нижнем салоне: Он смотрел на усталую мать с вопящим младенцем на руках, на старую деву с опухшими лодыжками, на школьниц в расстегнутых пальто и не заправленных в юбки блузках и на молодых выходцев из Азии, которые приблизили друг к другу головы и шептались, строя какие-то планы; он наблюдал за чернокожими подростками в наушниках: плечи их двигались в такт музыке, которую никто, кроме этих подростков, больше не слышал. Всех снедала нужда, но почти никто не сознавал этого. И никто из них не знал, кто стоит среди них. Анонимность — величайшее благо, дарованное большим городом.

Какой-то пассажир нажал на кнопку, давая знак водителю, чтобы тот притормозил у следующей остановки по требованию. На лестнице раздался топот ног, и в нижнем салоне появилась большая группа подростков разных национальностей. Фу видел, что Его избранник тоже был среди них, и стал пробираться ближе к двери. Он оказался прямо за спиной у Своей добычи и мог чувствовать его запах, пока стоял на ступенях в очереди на выход. Это был омерзительный запах пубертатного периода, беспокойный и резкий.

Ступив на тротуар, Фу задержался, чтобы дать мальчику время уйти вперед ярдов на двадцать. Пешеходов на улице было не так много; Он огляделся, пытаясь уяснить, где очутился.

Район был многонациональный: мимо Него проходили чернокожие, белые, азиаты и арабы. Они говорили на дюжине языков. Но, несмотря на то что все эти группы персонажей в этих местах не выглядели уж слишком странно и непривычно, каждый человек по отдельности находился здесь не в своей тарелке.

Так воздействует на людей страх, подумал Фу. Недоверие. Настороженность. Жди неожиданностей с любой стороны. Будь готов или бежать, или драться. А лучше оставайся незаметным, если это реально.

Его избранник придерживался последней методы. Он шагал, опустив голову, и будто не видел никого, кто проходит мимо. А это, думал Фу, только к лучшему, если принимать в расчет Его намерения.

Мальчик приблизился к цели путешествия, и оказалось, что он шел вовсе не к себе домой, как ранее предполагал Фу. Путь юноши проходил через коммерческую зону, заполненную магазинчиками, видеосалонами и букмекерскими конторами, и закончился у маленькой лавки с непрозрачными витринами, в которую мальчик и вошел.

Фу перешел на другую сторону улицы и встал в тени у магазина велосипедов. Оттуда Он мог никем не замеченным наблюдать за Своей добычей. Помещение, куда вошел мальчик, было ярко освещено, и, несмотря на холодную погоду, дверь была распахнута настежь. Там стояли и болтали друг с другом наряженные в пестрые одежды мужчины и женщины, между ними бегала шумная детвора. Интересующий Его мальчик разговаривал с высоким мужчиной в длинной разноцветной рубашке, доходящей до бедер. Кожа мужчины была цвета кофе с молоком, на шее висели резные деревянные бусы. Между ним и мальчиком, по-видимому, существовала какая-то связь, но менее близкая, чем между отцом и сыном. Потому что отца у добычи не было. Фу знал это. Значит, этот мужчина… этот человек приходится мальчику… Да уж, возможно, Фу все-таки ошибся в Своем решении.

Однако вскоре Он убедился, что все-таки был прав, выбрав именно этого мальчика. Толпа расселась на стульях, и начались занятия хоровым пением. Получалось плохо. Слов почти никто не знал, а аккомпанементом служила записанная на кассету музыка явно африканского происхождения, судя по барабанам, преобладающим в аранжировке. Запевала — тот самый мужчина, с которым разговаривал мальчик, — то и дело останавливал хор и заставлял начинать заново. Мальчик тем временем выскользнул на улицу. Застегнул молнию на куртке и направился дальше, мимо торговых заведений. Сгущались сумерки. Фу, никем не замеченный, последовал за ним.

На одном из перекрестков подросток повернул и скрылся на другой улице. Фу ускорил шаги и, завернув за угол, буквально в последний миг успел заметить, что мальчик нырнул в дверь кирпичного здания без окон, рядом с обшарпанной закусочной для трудяг. Фу остановился, оценивая ситуацию. Было крайне нежелательно рисковать, ведь Его могли увидеть, но Он должен убедиться, что мальчик, который избран Им, соответствует требованиям.

Он приблизился к двери. Она оказалась не запертой, и Фу потянул ручку. Темный коридор вел в просторный зал, ярко освещенный. Из этого зала доносились удары, хрипы и изредка резкие, грубые команды: «Ну же, удар, где твой удар, черт возьми!» и «А теперь апперкот, давай!»

Фу вошел в дверь. Его нос сразу же подвергся атаке запаха пыли и пота, кожи и плесени, несвежей мужской одежды. Вдоль коридора на стенах висели плакаты, а на полпути к залу стоял застекленный шкафчик со спортивными наградами. Фу неслышно двинулся вдоль стены. Он уже почти подошел к залу, как вдруг раздался голос:

— Чего тебе тут надо?

Это был голос чернокожего, и при этом недружелюбно настроенного. Фу позволил Себе уменьшиться в размерах, перед тем как обернуться к обладателю голоса. На нижней ступеньке темного лестничного марша, который Фу раньше не заметил, стоял шкаф во плоти. Он был одет по-уличному и натягивал перчатки на широкие ладони.

— Ну, так чего ты ищешь? Это частное владение.

Фу нужно было избавиться от него, но потребность кое-что увидеть была еще более острой. Что-то подсказывало Ему, что в этом здании Он узнает все самое важное, необходимое для того, чтобы приступить к действиям.

— Извините, — сказал Он. — Я не знал, что это частное владение. Просто заметил, что отсюда вышли несколько парней, и захотел посмотреть, что здесь такое. Я в этом районе впервые.

Мужчина молча смотрел на Него.

— Я подыскиваю себе квартиру, — добавил Фу. Он улыбнулся приветливо. — Хожу, смотрю, изучаю район. Простите. Не хотел никого обидеть.

Для пущего эффекта Он ссутулился и покорно шагнул в сторону выхода, хотя не имел ни малейшего намерения уходить. Даже если громила выдворит Его на улицу силой, Он вернется сюда, как только этот черный уберется восвояси. Но чернокожий великан смилостивился.

— Ладно, можешь взглянуть, — сказал он. — Но смотри мне, никому не мешай, понял?

Фу почувствовал, как внутри Его раздувается пузырь гнева. Тон голоса, дерзость приказа. Он вдохнул спокойствия вместе со спертым воздухом коридора.

— А что здесь? — спросил Он.

— Зал рукопашной борьбы. Ну иди, ты же хотел посмотреть. Только постарайся, чтобы тебя не спутали с боксерской грушей!

И с этими словами чернокожий спортсмен ушел, довольный своими жалкими потугами на остроумие. Фу ждал, пока тот скроется за дверью. Его одолевал соблазн пойти за наглецом и показать ему, с кем он только что говорил. Желание мгновенно переросло в голод, но Он отказался подчиниться. Вместо этого Он прошел к ярко освещенному проему и, держась в темноте, оглядел зал, откуда доносились хрипы и удары.

Боксерские мешки, пневматические груши, два ринга. Гантели и штанги. Беговая дорожка. Скакалки. Две видеокамеры. Инвентарь повсюду. И повсюду мужчины, использующие этот инвентарь. В основном чернокожие, но были среди них и несколько белых парней. И мужчина, выкрикивающий команды, тоже белый, при этом лысый как младенец и с серым полотенцем, накинутым на плечи. Он тренировал двух боксеров на ринге. Они были чернокожими, потными и пыхтели, как загнанные собаки.

Фу взглядом отыскал мальчика. Тот уже успел переодеться в спортивный костюм и колотил в углу боксерский мешок. На спине выступили пятна пота.

Фу наблюдал за тем, как подросток молотит по мешку — без стиля и техники. Он просто бросался на цель и яростно осыпал ее ударами, не замечая ничего вокруг себя.

Ага, думал Фу. Путешествие через весь Лондон все-таки оправдало сопряженный с этим риск. То, чему Он сейчас был свидетелем, стоило даже унизительной интерлюдии с громилой в коридоре. Потому что впервые за все время слежки за избранником тот обнажил свою суть. Только сейчас.

В нем жил гнев, равный гневу самого Фу. Он действительно нуждается в искуплении.

Уинстон Нката снова не поехал домой сразу же после работы. Вместо этого он проследовал вдоль реки до моста Воксхолл, где перебрался на другой берег и вновь обогнул площадь Овал. Он ехал не думая, лишь сказав себе, что настало время. Пресс-конференция многое упростила. К этому времени Ясмин Эдвардс уже слышала или читала про убийства, а значит, цель его визита — сделать акцент на тех деталях, значение которых, возможно, ускользнуло от Ясмин.

Только припарковавшись напротив Доддингтон-гроув, Нката более или менее пришел в себя. И встреча с реальностью оказалась не самой приятной, потому что помимо способности рассуждать к нему вернулась и способность чувствовать, а чувствовал он, барабаня пальцами по кожаному рулю, не что иное, как трусость. Все ту же трусость.

С одной стороны, у него есть повод, который ему так нужен, повод зайти. Более того, у него есть долг, который он поклялся исполнять. Не такое уж это и сложное дело — передать ей необходимую информацию. Это его работа. Но отчего же он так взвинчен? Эту загадку ему ни за что решить.

И все же Нката знал, что лжет себе, и даже специально отвел на это дело тридцать секунд. У него было полдюжины оснований испытывать тревогу перед тем, как подняться на лифте в квартиру на четвертом этаже, и не последним из них было то, что он когда-то сделал намеренно по отношению к женщине, которая жила в этой квартире.

Он еще не совсем разобрался с тем, что побудило его взять на себя ответственность и поведать Ясмин Эдвардс о том, что ее любовница ей неверна. Одно дело — честно вести охоту за убийцей, и совсем другое — желать, чтобы убийцей оказался тот, кто стоит на пути Нкаты к… к чему? Он не хотел задумываться над ответом.

Он сказал себе: «Смелее, чувак» — и распахнул дверцу машины. Может, Ясмин Эдвардс и зарезала мужа, в результате чего отсидела срок за решеткой, но уж если дело меж ними дойдет до ножей, то Нката (и он был уверен в этом как ни в чем другом) имеет куда больше опыта в обращении с оружием, чем она.

В другое время он, чтобы проникнуть в лифт здания, позвонил бы в любую другую квартиру и состряпал бы для ответившего жильца историю — зачем полиции требуется попасть в подъезд. Тогда он поднялся бы на лифте и постучал в дверь Ясмин Эдвардс, которая и не догадалась бы, кто же стоит на пороге ее жилища. Но сейчас Нката не разрешил себе так поступить. Он набрал на домофоне номер ее квартиры и услышал ее голос, спрашивающий, кто там.

— Полиция, миссис Эдвардс. Мне нужно поговорить с вами, — сказал он.

Возникшая пауза заставила предположить, что хозяйка квартиры не узнала его голос. Однако секундой позже она открыла замок. Дверцы кабины разъехались в стороны, и Нката шагнул в лифт.

Он думал, что Ясмин встретит его в крытом переходе, у входа в квартиру, но дверь была плотно закрыта, как всегда, и окно гостиной задернуто, как положено на ночь, занавесками. Когда же он постучал, дверь сразу распахнулась. Это означает, заключил Нката, что она стояла в прихожей и ждала его прихода.

Она без выражения смотрела на него, и ей не приходилось поднимать голову. Потому что Ясмин Эдвардс была ростом в шесть элегантных футов, и выглядела она столь же впечатляюще, как и в первый раз, когда Нката увидел ее. Она уже сменила рабочую одежду, и сейчас на ней была только полосатая пижама. Больше на ней ничего не было, и он знал ее достаточно хорошо, чтобы догадаться: она сознательно не набросила халат, узнав, кто звонит в дверь. Так она показывала полиции, что ее уже ничем не напугаешь; она уже испытала в их руках самое плохое, что только возможно.

Яс, Яс, думал он. Он хотел остановить несказанные ею слова. Между нами все должно быть совсем не так. Но вслух он произнес лишь: «Миссис Эдвардс» — и потянулся за своим удостоверением, словно поверил, что она не узнала его.

— Чего тебе, парень? — спросила она. — Пришел высматривать еще одного убийцу? В этом доме только я одна способна на убийство, так на какой день мне нужно алиби?

Нката сунул удостоверение обратно в карман. Он не вздохнул, хотя очень хотелось.

— Можно поговорить с вами, миссис Эдвардс? — спросил он. — Если честно, это касается Дэна.

Невзирая на все усилия Ясмин, тревога отразилась на ее лице. Но она подозревала, что слова Нкаты могут быть какой-то уловкой, поэтому осталась стоять где стояла, загораживая проход в квартиру.

— Моего Дэна? — переспросила она. — Сначала выкладывай все мне, констебль.

— Теперь уже сержант, — заметил Нката. — Или это только портит дело?

Ясмин склонила голову набок. Нката вдруг понял, что ему недостает перезвона бусинок в сотне ее косичек, хотя и короткая стрижка была ей очень к лицу.

— Значит, сержант? Так ты об этом хотел рассказать Дэниелу?

— Я пришел поговорить не с ним, — терпеливо пояснил Нката, — а с вами. О Дэниеле. Могу сделать это в коридоре, если вам так удобнее, миссис Эдвардс, но вы замерзнете, если останетесь здесь.

И тут же лицо Нкаты вспыхнуло жаром: в этих словах отозвалась только что замеченная им подробность: кончики ее грудей затвердели под тонкой тканью пижамы, а кожа цвета грецкого ореха в глубоком вырезе пошла мурашками. Изо всех сил Нката старался не смотреть на незащищенное от зимнего холода тело Ясмин, но все равно в поле его зрения оставался нежный и гордый изгиб шеи, а под правым ухом была родинка, которой он раньше не замечал.

Ясмин бросила на него полный презрения взгляд и протянула руку за дверь, где, как было известно Нкате, находилась вешалка для верхней одежды. Она достала тяжелый кардиган и надела его, затем тщательно, не торопясь, застегнулась. Только когда все пуговицы были застегнуты, а воротник расправлен, она вновь обратила внимание на Нкату.

— Так лучше? — спросила она.

— Вам судить, не мне.

— Мам? — Это раздался голос ее сына, доносящийся из-за двери спальни, которая, как помнил Нката, располагалась слева от прихожей. — Ты уходишь куда-то? Кто…

За спиной Ясмин возникла фигурка Дэниела Эдвардса. Он взмахнул ресницами, когда увидел, кто к ним пришел, и расплылся в заразительной улыбке, обнажая идеальные белые зубы, такие крупные на лице двенадцатилетнего мальчика.

— Привет, Дэн, — сказал Нката. — Как дела?

— Привет! — ответил Дэниел. — Ты запомнил, как меня зовут.

— У них все записано, — сказала сыну Ясмин Эдвардс — У копов такая работа. Ты уже готов пить какао? Если хочешь, пей, я все приготовила. Уроки сделал?

— Ты зайдешь к нам? — спросил Дэниел у Нкаты. — У нас есть какао. Мама сама варит. Я поделюсь с тобой.

— Дэн! У тебя с ушами все в порядке?

— Извини, мама, — торопливо пробормотал Дэн и снова блеснул улыбкой.

Дэниел исчез в кухне. Сразу же застучали открываемые и закрываемые дверцы шкафчиков.

— Можно? — спросил Нката у матери мальчика, кивая головой в сторону гостиной. — На это уйдет не больше пяти минут. Обещаю вам, мне и самому пора домой.

— Я не хочу, чтобы ты пытался подобраться к Дэну…

Нката поднял руки в знак покорности.

— Миссис Эдвардс, я хоть раз беспокоил вас после того, что случилось? Нет, верно? Думаю, вы можете доверять мне.

Она как будто углубилась в размышления над тем, что сказал чернокожий полицейский, а тем временем из кухни продолжал доноситься веселый стук и звон посуды. Наконец она отошла от дверного проема, широко раскрыв дверь. Нката тут же шагнул в квартиру и закрыл за собой дверь, не давая ей возможности передумать.

Он быстро огляделся. Еще загодя он решил проявлять безразличие ко всему, что бы он ни нашел в квартире Ясмин; но любопытство взяло верх. Когда он впервые встретил Ясмин Эдвардс, она жила с любовницей-немкой — тоже бывшей заключенной, как и она сама, тоже отсидевшей срок за убийство, как и она. Теперь Нката не мог не задаться вопросом: кто пришел на смену немке?

Но ничто не говорило о том, что в жизни Ясмин появился кто-то другой; в доме все было по-прежнему. Он обернулся и увидел, что Ясмин наблюдает за ним, сложив руки на груди, а на лице ее читалось: «Удовлетворен?»

Нката ненавидел себя за то, что испытывает в ее присутствии робость. В общении с женщинами он не привык чувствовать себя так. Поэтому взял быка за рога:

— Миссис Эдвардс, недавно в городе был убит мальчик. Его тело нашли в парке Сент-Джордж-гарденс рядом с Расселл-сквер.

— Северный берег, — ответила она, пожимая плечами, словно хотела этим сказать, что к южному берегу это происшествие не может иметь никакого отношения.

— Это еще не все, — продолжал Нката. — Тот мальчик — лишь один из тех, кого находят по всему Лондону. Ганнерсбери-парк, Тауэр-Хамлетс, автостоянка в Бейсуотере, а теперь вот в Сент-Джордж-гарденс. Тот, кого нашли в парке, белый, а все остальные — смешанной расы. И юные, миссис Эдвардс. Совсем еще дети.

Она кинула быстрый взгляд в сторону кухни. Нката знал, о чем она думает, ведь ее Дэниел подпадал под это описание. Он юный, он смешанной расы. Но все-таки, нетерпеливо переступив с ноги на ногу, она сказала Нкате:

— Это все к северу от реки. Нас это не касается! И вообще, хотела бы я знать, зачем ты сюда явился?

Резкостью тона и торопливыми фразами она словно хотела защититься от страха за своего мальчика.

Прежде чем Нката успел ответить, в прихожую снова вышел Дэниел с чашкой дымящегося какао в руках. Старательно избегая материнского взгляда, он пошел прямо к Нкате:

— Я принес тебе на всякий случай, вдруг ты захочешь. Попробуй, может, сахару надо добавить, я не знаю, как ты любишь.

— Спасибо, Дэн.

Нката взял у мальчика кружку и похлопал его по плечу. Дэниел заулыбался, переминаясь с ноги на ногу.

— Да ты, похоже, вырос с тех пор, как мы виделись в прошлый раз.

— Угу, — кивнул Дэниел, — Мы измеряли. У нас отметки на стене в кухне. Хочешь, пойдем покажу. Мама замеряет меня первого числа каждого месяца. В этот раз я на два дюйма вырос.

— Надо же, так вымахать, — сказал Нката. — Кости-то болят?

— Ага! А ты откуда знаешь? А-а, потому что ты тоже быстро рос.

— В точку, — признал Нката. — Однажды за лето вытянулся на пять дюймов.

Дэн засмеялся. Он, по-видимому, настроился поболтать с Нкатой по душам, но мать положила конец этому намерению, резко окликнув сына. Дэниел взглянул на нее, однако снова повернулся к полицейскому.

— Иди пей свое какао, — подмигнул ему Нката. — Поговорим в другой раз.

— Да?

Всем своим видом мальчик будто умолял, чтобы ему пообещали встречу.

Ясмин Эдвардс не позволила этому произойти.

— Дэниел, этот человек пришел сюда по делу, только и всего, — отрезала она.

Этого хватило, чтобы мальчуган поплелся на кухню, напоследок успев лишь оглянуться на Нкату. Ясмин подождала, пока он не скроется из виду.

— Что-нибудь еще? — спросила она у Нкаты.

Он сделал глоток горячего какао и поставил кружку на кофейный столик с железными ножками, где стояла старая знакомая Нкаты — пепельница в форме красного каблука. Теперь, после ухода из жизни Ясмин Эдвардс любовницы-немки, пепельницей никто не пользовался.

— Сейчас вы должны проявлять особую внимательность, — произнес Нката. — К Дэну.

Ее губы сжались в полоску.

— Уж не хочешь ли ты сказать…

— Нет, — сказал Нката. — Вы — лучшая мать в мире, я не сомневаюсь в этом, Ясмин. — Он сам напугался из-за того, что назвал ее по имени, но она притворилась, будто ничего не заметила, и он был страшно благодарен Ясмин за это. — Я знаю, что у вас дел выше головы: и ваш бизнес с париками, и дела по дому, и все остальное. Дэн много времени проводит один, без вас, но не потому, что вы так хотите, а потому, что так получается. Мне нужно только сказать, что этот тип выбирает мальчишек такого возраста, как Дэн, и убивает их, а я не хочу, чтобы это случилось с Дэном.

— Он не идиот, — ядовито заметила Ясмин.

Однако Нката видел, что это всего лишь бравада. Она ведь тоже не была идиоткой.

— Я знаю, Яс. Но он… — Нката с трудом находил нужные слова. — Вы сами понимаете, что мальчик нуждается в общении с мужчиной. Это же очевидно. И, судя по тому, что мы знаем о тех мальчиках… Они сами шли с ним. Они не сопротивлялись. Никто ничего не видел, потому что видеть нечего — они доверяли ему, понятно?

— Дэниел никогда не пойдет за каким-то…

— Мы думаем, что у него микроавтобус, — перебил Нката, несмотря на явное ее нежелание слушать. — Вероятно, микроавтобус красного цвета.

— А я говорю, что Дэниел не ездит с кем попало. Не разговаривает с теми, кого не знает. — Она глянула в сторону кухни и понизила голос: — И что ты хочешь этим сказать? Что я не научила его самым простым вещам?

— Я знаю, что вы научили его всему, чему нужно. Как я уже говорил, мне кажется, что вы замечательная мать. Но это никак не меняет того, что уже есть внутри мальчика, Яс. А у него внутри — потребность общения с мужчиной.

— Думаешь, ты сможешь стать таким мужчиной, или что?

— Яс… — Произнеся ее имя один раз, Нката уже не мог остановиться — так нравилось ему, как оно звучит. Звучание ее имени становилось для него зависимостью, от которой нужно было избавиться как можно скорее, а не то он окажется за дверью — и глазом не успеет моргнуть. Поэтому он начал снова: — Миссис Эдвардс, я знаю, что Дэн много времени проводит один, потому что вы заняты. Это и не хорошо, и не плохо. Такова жизнь. Просто я хочу, чтобы вы понимали, что творится в нашем городе, слышите?

— Хорошо, — сказала она. — Я поняла. — Она прошла к выходу и взялась за ручку двери со словами: — Ты сделал то, ради чего сюда пришел, и теперь можешь…

— Яс! — Нката не сдавался. Он пришел, чтобы оказать этой женщине услугу, хочет она этого или нет, и услуга эта — разъяснить всю серьезность и опасность ситуации, чего Яс, по всей видимости, понимать не желала. — По улицам ходит негодяй, охотится за мальчишками вроде Дэниела, — выпалил Нката куда с большим жаром, чем намеревался. — Он сажает их в микроавтобус и обжигает им ладони до черноты. Потом он душит их и разрезает трупы. — Вот теперь Ясмин слушала его, это вдохновляло Нкату, и он продолжал что-то доказывать, хотя сам он не до конца понимал, что именно ему так хочется доказать. — А потом ставит на них метку кровью, их кровью. И после этого выставляет тела напоказ. А мальчики идут с ним, и мы не знаем почему, и до тех пор, пока не узнаем…

Он увидел, что выражение лица ее изменилось. Гнев, ужас и страх превратились в… Во что?

Она смотрела мимо него, она не отрывала взгляда от кухни. И он понял. Миг — и он понял, как будто перед ним щелкнули пальцами и он внезапно пришел в сознание. Нужды оборачиваться не было. Ему оставалось лишь догадываться, давно ли Дэниел стоит в дверях кухни и многое ли он услышал.

Кроме того, что он вылил на Ясмин Эдвардс ушат информации, в которой она не нуждалась и которую он в принципе не имел права разглашать, он еще и напугал ее сына, и Нката знал это, не оглядываясь, — точно так же, как знал, что визит слишком затянулся. В Доддингтон-гроув еще не скоро будут рады его видеть.

— Ну что, доволен? — яростно прошипела Ясмин Эдвардс, переводя взгляд с сына на Уинстона Нкату. — Увидел, что хотел? Услышал?

Нката оторвал от нее глаза и посмотрел на Дэниела. Тот стоял в дверях кухни с надкушенным тостом в руках, скрестив ноги так, будто ему срочно нужно в туалет. При виде огромных детских глаз Нката проникся жалостью к мальчику, которому пришлось услышать, как его мать пререкается с мужчиной.

— Я не хотел, чтобы ты слышал это, чувак, — сказал он Дэниелу, — В этом нет нужды, и мне очень жаль. Но на улице будь внимателен. Там убийца ищет мальчиков твоего возраста. Я не хочу, чтобы ты оказался на его пути.

Дэниел кивнул с мрачным видом и сказал:

— Ладно. — И когда Нката повернулся, чтобы выйти из квартиры, вслед ему раздалось: — Когда ты снова к нам зайдешь?

Нката не ответил на этот вопрос. Он сказал лишь:

— Главное — будь осторожен, хорошо?

Уже покидая квартиру, он рискнул в последний раз оглянуться на мать Дэниела Эдвардса. В его взгляде светилось послание: «Ну, что я тебе говорил, Ясмин? Дэниелу нужен мужчина».

Она ответила ему столь же красноречивым взглядом: «Что бы ты о себе ни думал, этот мужчина — не ты».

Глава 6

Прошло еще пять дней. Они были отданы той работе, из которой состоит всякое следствие по факту убийства, только в данном случае все усилия были возведены в куб, потому что команде приходилось вкалывать над серией убийств. Итак, часы складывались с часами, оборачивались долгими днями и еще более долгими вечерами, когда некогда было даже нормально поесть, — вот сколько времени отнимала рутинная тяжелая работа. На восемьдесят процентов эта работа состояла из бесконечных телефонных звонков, сличения фактов, сбора информации, опроса свидетелей и составления отчетов. Еще пятнадцать процентов труда уходило на то, чтобы собрать все данные воедино и попытаться в них разобраться. Три процента тратилось на пересмотр каждого факта дюжину раз: надо убедиться, что ничего не упущено, не забыто и не истолковано неверно. И только в оставшиеся два процента времени полицейские чувствовали, что дело продвигается. Для первых восьмидесяти процентов требовалось упорство и трудолюбие. В остальном отлично помогал кофеин.

На протяжении всего этого времени пресс-бюро выполняло свое обещание держать средства массовой информации в курсе событий, и помощник комиссара Хильер продолжал вызывать для участия в брифингах сержанта Уинстона Нкату — а зачастую и Линли тоже, — чтобы они служили для столичной полиции экспонатами в выставочной витрине «Ваши налоги в действии». Несмотря на отвращение к сути пресс-конференций и их целям, Линли не мог не признавать, что выступления Хильера перед журналистами возымели желаемый эффект: средства массовой информации пока еще не спускали на Скотленд-Ярд всех собак. Но это не делало его присутствие на конференциях менее тягостным.

— Мое время могло быть потрачено с большей пользой — в других направлениях, сэр, — со всей возможной дипломатичностью высказался он помощнику комиссара после третьего восхождения на трибуну.

— Это часть вашей работы, — последовал сухой ответ Хильера. — Умейте справляться.

Докладывать журналистам было почти не о чем. После того как инспектор Джон Стюарт разделил подчиненных сотрудников на рабочие группы, они работали с армейской точностью, что, разумеется, не могло не радовать инспектора. Группа номер один завершила изучение алиби, предоставленных всеми возможными подозреваемыми, которых они выкопали из числа недавних пациентов психиатрических лечебниц и бывших тюремных заключенных. То же самое было проделано ими в отношении тех, кто совершил преступления сексуального характера и был освобожден в последние шесть месяцев. Они добавили к своему списку всех, кто был осужден условно, а также бездомных — из числа тех, кто, по информации из ночлежек, вел себя подозрительно в дни совершения убийств. Но усилия полиции пока ни к чему не привели.

Тем временем группа номер два прошерстила все в окрестностях тех точек, где были найдены четыре мертвых подростка, в поисках свидетелей… в поисках хоть чего-нибудь. Ганнерсбери-парк по-прежнему выглядел самым многообещающим в этом смысле, и инспектор Стюарт намерен был, хоть «кровь из носу», как сам он выразился, найти тех, кто что-то видел. Не может быть такого, поучал он группу номер два, чтобы никто не заметил автомобиля, припаркованного ранним утром на Ганнерсбери-роуд, когда жертва номер один была доставлена в парк, потому что, как было точно установлено, в закрытый на ночь парк можно было попасть только двумя способами: через забор (что для человека, который несет на себе труп, было практически невозможно, если учитывать высоту забора — восемь футов) или через две заколоченные калитки на Ганнерсбери-роуд. Но пока опрос жителей домов, расположенных на этой улице, не принес группе номер два успеха. Опросили и водителей грузовиков — практически каждого, кто мог проехать мимо парка тем утром, событиями которого так интересовалось следствие, но результат также был нулевой. Аналогичные запросы в службы такси и курьерские фирмы тоже были безуспешны — пока, поскольку работа в этом направлении еще не была завершена.

Отправной точкой оставался красный фургон, замеченный в районе парка Сент-Джордж-гарденс. Но когда Агентство регистрации транспорта выдало Скотленд-Ярду список подобных автомобилей, находящихся в собственности жителей Большого Лондона, команда испытала глубокое разочарование: таковых было семьдесят девять тысяч триста восемьдесят семь штук. Даже составленный Хеймишем Робсоном портрет убийцы, позволяющий сузить круг автовладельцев до одиноких мужчин в возрасте двадцати пяти — тридцати пяти лет, не сократил это невозможное число до разумных пределов.

И в этой ситуации Линли тосковал по кинематографической версии жизни полицейского: краткий этап рутинной работы, чуть более долгий период размышлений, а потом — яркие сцены действия, в которых герой преследует злодея на суше, в воде и в воздухе, в темных аллеях, под виадуками и наконец загоняет его в угол и выбивает признание у изнемогшего противника. Однако в жизни все было совсем не так.

Но однажды после очередного появления перед журналистами в распоряжение следственной команды поступили три обнадеживающие новости, одна за другой.

Линли вернулся в свой кабинет как раз вовремя, чтобы ответить на звонок из седьмого спецотдела. Анализ черного вещества на всех телах и велосипеде позволил сделать ценное заключение: микроавтобус, который разыскивают полицейские, скорее всего, будет «фордом» модели «транзит». Анализируемое вещество образовалось при разложении определенного типа резиновой обивки, которая использовалась на полу микроавтобусов такого типа десять — пятнадцать лет назад. Уточнение марки и модели автомобиля сослужит добрую службу, сократив список, полученный от Агентства регистрации транспорта, хотя конкретные цифры станут известны только после того, как новые данные заведут в компьютер.

Когда Линли вошел в оперативный центр, чтобы поделиться этой новостью, его встретили еще одним сообщением. Тело, оставленное на автостоянке в Бейсуотере, опознали. Уинстон Нката прокатился в Пентонвилльскую тюрьму, чтобы показать фотографию второй жертвы убийцы Фелипе Сальваторе (тот сидел срок за вооруженное ограбление и нападение), и Сальваторе рыдал взахлеб, как пятилетний ребенок, узнав на фотографии своего младшего брата Джареда; о его исчезновении он заявил еще в тот день, когда парнишка впервые пропустил свидание со старшим братом. Что касается остальных членов семьи Джареда… Найти их оказалось не так-то просто по той причине, что мать убитого мальчика была в кокаиновой зависимости и любила перемену мест.

Третью новость тоже принес Уинстон Нката, который провел два утра в квартале Киплинг-истейт, пытаясь разыскать человека, о ком полиция не знала ничего, кроме его клички — Блинкер. Упорство сержанта вкупе с его хорошими манерами в конце концов было вознаграждено: некий Чарли Буров, более известный как Блинкер, проживающий у старшей сестры, был найден и даже выразил согласие рассказать о своих отношениях с Киммо Торном, жертвой из Сент-Джордж-гарденс. Встречаться в родном квартале он, однако, не пожелал, потому назначил встречу с полицейскими («только без формы», несколько раз подчеркнул он) в соборе Саутуорк, в пятом ряду с конца, слева от прохода, ровно в двадцать минут четвертого.

Линли ухватился за эту возможность — выбраться на несколько часов из душных помещений. Он позвонил помощнику комиссара рассказать последние известия, чтобы дать Хильеру материал для скармливания журналистам на следующей пресс-конференции, и велел сержанту Нкате проверить в отделе нравов, не состоял ли у них на учете Джаред Сальваторе, а затем съездить и поговорить с семьей мальчика. С собой Линли взял констебля Хейверс и отправился вместе с ней в направлении Вестминстерского моста.

Когда типичная для Тенисон-уэй неразбериха на дороге осталась позади, дальнейший путь к собору Саутуорк был прост и прямолинеен. Через пятнадцать минут после поворота с Виктория-стрит Линли и его спутница вошли в собор.

Со стороны алтаря доносились голоса — там стояла, похоже, группа студентов, внимающих разъяснениям какого-то человека, который указывал на детали убранства над амвоном. Три туриста, решившие посетить Лондон в межсезонье, перебирали открытки в книжном киоске напротив входа. Однако в церкви не было никого, кто был бы похож на человека, ожидающего встречи. Ситуация усложнялась и тем, что, подобно большинству средневековых соборов, Саутуорк был построен без скамей, поэтому не представлялось возможным определить «пятый ряд с конца слева от прохода», где мог бы притулиться Чарли Буров, он же Блинкер, в ожидании полицейских.

— Могу предположить, что раньше он не бывал здесь, — проговорил негромко Линли.

Хейверс, оглянувшись, вздохнула и шепотом выругалась, и он добавил:

— Следите за речью, констебль. Молния — не такая уж редкая штука, когда дело касается Бога.

— Он мог бы, по крайней мере, зайти сюда на разведку, — ворчала Хейверс.

— В лучшем из миров. — Наконец Линли разглядел у купели тщедушного юношу в черном, который украдкой поглядывал в их сторону. — Ага. Смотрите-ка, Хейверс. Это, должно быть, наш человек.

Он не убежал, когда они приблизились к нему, хотя и бросил нервный взгляд сначала на группу студентов перед амвоном, потом на туристов у книжного киоска. В ответ на вежливый вопрос Линли, не он ли является мистером Буровом, юнец буркнул:

— Да не, я Блинкер. А вы, значит, легавые?

При этом говорил он, почти не размыкая губ, как персонаж из плохого фильма ужасов.

Линли назвал себя и представил Хейверс, одновременно оглядывая собеседника. На вид Блинкеру можно было дать лет двадцать, а его лицо было бы абсолютно неприметным, если бы не обритая налысо голова и большое количество пирсинга, как раз достигшего пика моды. Колечки и гвоздики прорезывались сквозь кожу лица как серебряное проявление оспы, а когда он говорил — что было для него непросто, — то можно было заметить еще дюжину гвоздиков, пронзивших край языка. Линли не хотел даже думать, какую помеху они представляют собой во время еды. Ему с лихвой хватало слышать, какое препятствие они представляют собой при разговоре.

— По-моему, собор не лучшее место для нашей беседы, — сказал Линли, — Может, ты знаешь здесь неподалеку какое-нибудь место…

Блинкер согласился на кофе. Им удалось отыскать подходящее кафе поблизости, и Блинкер уселся за один из неопрятных пластиковых столов.

— Так я возьму спагетти, идет? — спросил он, изучив меню.

Линли передвинул источающую зловоние пепельницу в сторону Хейверс и сказал пареньку:

— С удовольствием угощу тебя.

Однако он содрогнулся при мысли о поглощении любой пищи (а тем более спагетти) в заведении, где ботинки прилипают к линолеуму, а книжечки меню выглядят так, будто нуждаются в дезинфекции.

Блинкер, очевидно, воспринял слова Линли как приглашение к пиру, потому что, когда к ним подошла официантка принять заказ, он добавил к спагетти с мясным соусом еще и бифштекс, два яйца, жареный картофель, грибы и сэндвич с тунцом и кукурузой. Хейверс заказала апельсиновый сок, Линли — кофе.

В ожидании заказа Блинкер схватил солонку и принялся катать ее между ладоней. Он не хочет разговаривать, пока «не пожрет», заявил он полицейским. Поэтому все трое молча сидели до тех пор, пока не прибыли первые тарелки с едой. Хейверс воспользовалась паузой, чтобы выкурить сигарету, а Линли смотрел на кофе и мысленно готовился к ужасному спектаклю — когда Блинкер начнет изуродованным языком заталкивать еду в рот.

К счастью, оказалось, что Блинкер вполне освоил этот трюк. Когда перед ним поставили блюдо с бифштексом и гарниром, он расправился с пищей быстро, беззвучно и — слава богу! — не демонстрируя окружающим внутренность рта. Собрав куском хлеба растекшийся по тарелке яичный желток и жир от бифштекса, он констатировал, что «так-то лучше», и изобразил на лице готовность перейти к разговору и сигарете, которую стрельнул у Хейверс. Официантка пообещала, что спагетти скоро будут готовы.

Он был «в полном отпаде от Киммо», сказал он. Но он предупреждал приятеля — предупреждал миллион раз — о том, чтобы тот не подставлялся незнакомым мужикам. Да только Киммо всегда утверждал, что риск того стоит. И что он всегда заставляет мужиков надевать презики… хотя, конечно, не каждый же раз он оборачивался в ключевой момент и смотрел, натянута резинка или нет.

— Говорил же ему: не в том дело, что какой-нибудь мужик заразит его, — бубнил Блинкер. — А в том, что с ним как раз и случилось. Никогда я не хотел отпускать его одного, никогда. Когда Киммо шел на улицу, я шел на улицу вместе с ним. Так все и должно было быть.

— А! — качнул головой Линли. — Понемногу начинаю понимать. Ты был сутенером Киммо Торна, верно?

— Эй, ничего подобного!

Блинкер явно обиделся на такое предположение.

— Значит, ты не был его сутенером? — вступила Барбара Хейверс — А кем же ты тогда ему приходился, скажи на милость?

— Я был его приятелем, — ответил Блинкер. — Присматривал за ним, чтобы никакого дерьма не случилось, если, например, какой-нибудь тип задумал бы что, помимо перепиха с Киммо. Мы работали вместе, одной командой. Я-то тут при чем, в самом деле, если им нравился Киммо, а не я?

Линли хотел сказать, что, вероятно, проститутка может понравиться клиентам или не понравиться из-за своей внешности, но решил не заострять внимание на этом моменте.

— В ту ночь, — спросил он, — когда Киммо пропал, он вышел на улицу без тебя?

— Да вы чего, я даже не знал, что он собирается на дело. За день до того мы пробили Лестер-сквер и нашли там компашку, которой хотелось поразвлечься, так что бабла мы срубили прилично, и нам пока не нужно было никого искать, да и Киммо сказал, что бабуля зачем-то просила его остаться дома в тот вечер.

— Такое случалось и раньше? — спросил Линли.

— Не-а. То есть я сразу должен был просечь, что дело нечисто, когда он так сказал, но я не врубился, потому что мне-то что, мне и так по кайфу. Я мог телик посмотреть… и вообще у меня тоже дела были.

— А поточнее? — спросила Хейверс. Так как Блинкер не ответил, а молча уставился в направлении кухни, откуда должны были появиться его спагетти под мясным соусом, она сформулировала вопрос по-иному: — Чем еще занимались вы двое, Чарли, помимо проституции?

— Эй! Я же говорил: мы никогда не…

— Давай не будем тут в игры играть, — перебила его возражения Хейверс — Можешь наводить какую угодно тень на плетень, но истина в том, что если тебе платят деньги, Чарли, то это не настоящая любовь. А вам платили деньги, правильно я понимаю? Ведь ты именно это нам сказал? И не потому ли вам не нужно было снова искать клиентов на следующий вечер? Потому что, развлекая «компашку» на Лестер-сквер, Киммо заработал достаточно денег, чтобы тебе хватило на неделю, а то и больше, так ведь? Но вот какой вопрос меня мучает, Чарли: а что ты сделал со своей долей? Выкурил? Выколол? Вынюхал? Что?

— Да я вообще не обязан с вами тут разговаривать! — запальчиво произнес Блинкер. — Могу вообще вот встать и уйти, и черта с два вы меня поймаете…

— И даже не попробуешь свои спагетти? Под мясным соусом? — спросила Хейверс — Только не это, черт возьми.

— Хейверс! — произнес Линли тем тоном, который обычно использовал (с переменным успехом), чтобы обуздать ее. Он спросил Блинкера: — Часто ли такое случалось, чтобы Киммо уходил один?

— Иногда бывало, ну да. Я же говорил. Я предупреждал его, но он все равно делал, как хотел. Я говорил, что это небезопасно. Он же мелкий такой был, Киммо, и если он ошибется с тем, кому дает… — Блинкер смял сигарету и отвернулся. Его глаза наполнились влагой, — Кретин несчастный, — проговорил он.

Наконец прибыли его спагетти вместе с банкой тертого сыра, который выглядел как опилки, страдающие недостатком железа. Тщательно посыпав сыром пасту, Блинкер снова принялся за еду. Очевидно, аппетит его взял верх над эмоциями. Дверь кафе открылась, и в зал вошли двое рабочих в джинсах, побелевших от штукатурки, и в заляпанных цементом ботинках на толстой подошве. Они по-приятельски поздоровались с поваром, который маячил в окошке для подачи блюд, и выбрали столик в углу, где официантка приняла у них заказ, не сильно отличающийся от того, что сделал Блинкер двадцатью минутами ранее.

— Сколько раз говорил я ему, что это случится, если он будет ходить один, — сказал Блинкер, покончив со спагетти. Теперь он ждал сэндвич с тунцом и кукурузой. — Говорил ему снова и снова, но он разве слушал? Он считал, что разбирается в мужиках. От плохих, сказал он, так и пахнет — плохо. Как будто они слишком долго думали о том, что хотелось бы им сделать с тобой, отчего, мол, кожа у них жирная становится. Я ему говорю, ерунда это все и что он должен всегда брать меня с собой, всегда, но ему хоть кол на голове теши, и вот видите, как все вышло.

— Так ты думаешь, это сделал один из его клиентов? — спросил Линли. — Киммо был один и ошибся в своем выборе?

— Ну да, что же еще?

— Бабушка Киммо утверждает, что это ты втравил его в неприятности, — сказала Хейверс, — По ее словам, он сбывал краденые вещи, которые ему передавал ты. Что скажешь на это?

Блинкер встал со стула, будто смертельно обиженный.

— Никогда! — выпалил он. — Лживая ведьма, вот кто она такая. Корова старая. Она с самого начала точила на меня зуб, а теперь пытается засадить за решетку, да? Ну так вот, если и были у Киммо неприятности, то я к этому никаким боком. Да вы сами поспрашивайте в Бермондси, кто знает Блинкера и кто знает Киммо, — тогда узнаете. Так и сделайте.

— Бермондси? — переспросил Линли.

Но Блинкер больше не желал говорить. Он весь кипел при мысли, что на него указали как на вора, а на самом-то деле он вовсе не вор, нет, он просто обычный сводник, предлагающий почтенной публике услуги пятнадцатилетнего мальчика.

Линли спросил:

— Вы, случайно, не были любовниками, ты и Киммо?

Блинкер пожал плечами, словно счел вопрос несущественным. Он оглянулся в ожидании сэндвича, увидел, что тот готов и стоит в окошке выдачи, и пошел за ним сам.

— Не спеши, приятель, — окликнула его официантка. — Сейчас я сама тебе все принесу.

Блинкер ее проигнорировал и пришел с сэндвичем к столу. Но садиться он больше не стал. И есть не стал. Вместо этого он завернул сэндвич в использованную салфетку и сунул сверток в карман поношенной кожаной куртки.

Линли, наблюдавший за Блинкером, заметил, что юноша не столько возмущен последним вопросом, сколько расстроен, и это чувство, по-видимому, стало неожиданным для него самого. Мышцы его рта подрагивали, и Линли получил ответ на интересующий его вопрос. Да, Блинкер и убитый подросток были любовниками, если и не в последнее время, то раньше — вероятно, до того, как они встали на путь добывания денег с помощью тела Киммо.

Блинкер бросил на полицейских угрюмый взгляд, когда застегивал молнию на куртке.

— Как я уже говорил, у Киммо не было бы проблем, если бы он держался со мной, — сказал он. — Но Киммо все делал по-своему, хотя я предупреждал его. Он думал, что все уже знает. И вот что вышло из этого знания.

С этими словами он развернулся и направился к двери, оставив Линли и Хейверс изучать остатки его спагетти под мясным соусом.

— Даже спасибо не сказал за обед, — заметила Хейверс, Она взяла вилку Блинкера, намотала на нее две длинные макаронины и поднесла вилку к лицу, словно хотела изучить творение здешнего повара в деталях. — Но вот его тело… Тело Киммо. Ни в одном из отчетов не сказано, что перед смертью имело место сексуальное сношение, а?

— Верно, — согласился Линли.

— А это означает…

— А это означает, что его смерть не связана с работой на улице. Если, конечно, они просто не успели заняться сексом до того, что случилось той ночью.

Линли переставил почти нетронутую чашку кофе на центр стола.

— Но если мы исключим секс как часть… — продолжила свою мысль Хейверс.

— Тогда встает такой вопрос: как вы относитесь к подъему до рассвета?

Она посмотрела на него:

— Бермондси?

— Да, мне кажется, это наша следующая остановка.

Линли с легким удивлением смотрел, как она размышляет над этими словами, по-прежнему держа вилку со спагетти у себя перед носом.

Наконец она кивнула, но выглядела при этом не очень довольной.

— Надеюсь, вы планируете присоединиться к этому раннему походу.

— Вряд ли я смогу допустить, чтобы дама бродила по предрассветному Южному Лондону в одиночку, — ответил Линли.

— А вот это хорошая новость.

— Рад слышать. Хейверс, зачем вы взяли вилку? Что вас так интересует в этих спагетти?

Она глянула на него, затем снова перевела взгляд на вилку, застывшую в пяти дюймах от ее лица.

— Как что? — спросила она, сунула спагетти в рот, с задумчивым видом разжевала и вынесла вердикт: — Над соусом им нужно еще поработать.

Джаред Сальваторе, вторая жертва убийцы (которого в следственной команде стали называть «Красный фургон», за неимением лучшего определения), жил в Пекеме, в восьми милях от того места, где было найдено его тело. Поскольку Фелипе Сальваторе, находясь в Пентонвилльской тюрьме, не мог указать точного местопребывания его семьи, Нката сначала отправился по последнему известному адресу, то есть в квартиру в дебрях квартала Северный Пекем. Это была местность, где с наступлением темноты никто не выходил на улицу без оружия, где копов не жаловали, а территория была поделена между бандами. Здесь совместное проживание являло свои худшие стороны: унылые ряды сохнущего белья на веревках, натянутых между балконами и водосточными трубами, поломанные, лишенные шин велосипеды, тележки из супермаркетов, брошенные ржаветь, и мусор во всех своих ипостасях. По сравнению с Северным Пекемом родной квартал Нкаты выглядел как Утопия в день открытия.

По адресу, который числился за семейством Сальваторе, Нката никого не нашел. Он обошел всех соседей, но те либо ничего не знали, либо не хотели ничего говорить. Наконец сержант отыскал человека, заявившего, что «придурковатая корова со своими сопляками» была изгнана из дома после монументальной битвы с Навиной Крайер и ее командой, все члены которой происходили из квартала Клифтон. Дальнейшая судьба семьи Сальваторе была неизвестна. Но, получив новое имя — то бишь имя Навины Крайер, — Нката смог продолжить поиски в Клифтоне, куда он и отправился в надежде раздобыть хоть какие-то сведения о Джареде Сальваторе.

Навина оказалась шестнадцатилетней девушкой на поздней стадии беременности. Проживала она вместе с матерью, двумя своими младшими сестрами и парой карапузов в подгузниках; чьи это карапузы, за все время разговора Нкаты с девушкой так и не стало ясно. В отличие от обитателей Северного Пекема Навина горела желанием поговорить с полицией. Однако она долго всматривалась в удостоверение Нкаты, еще дольше разглядывала самого Нкату и только после этого впустила его в квартиру. Ее мать на работе, сообщила она сержанту, а остальные — очевидно, она имела в виду сестер — пусть сами за себя отвечают. Она провела Нкату на кухню. На обеденном столе высилась гора грязного белья, а воздух казался густым от запахов детских подгузников, использованных по назначению.

Навина прикурила сигарету от горелки на закопченной газовой плите. Ее живот выпирал так далеко, что было удивительно, как девушка умудряется стоять прямо. Под тонкой тканью ее леггинсов просматривались толстые, как черви после дождя, вены.

— М-да, почти вовремя, — заявила она неожиданно. — И что это вдруг у вас загорелось? Я почему спрашиваю: в следующий раз хочу знать, с какого края за вас браться, чтобы толку добиться.

Нката попытался разобраться в услышанном. Судя по всему, она ожидала визита из полиции. Если учесть информацию, полученную от единственной жительницы Северного Пекема, способной к диалогу, то можно сделать вывод, что Навина сейчас говорит о последствиях (каких именно, еще предстояло разобраться) ее столкновения с миссис Сальваторе.

— Одна женщина в Северном Пекеме… — проговорил он. — Она говорит, что вы, может быть, знаете, где сейчас находится мать Джареда Сальваторе. Это правда?

Навина сузила глаза. Она сделала глубокую затяжку (настолько глубокую, что Нката поморщился от боли за ее нерожденного ребенка) и выдула через ноздри дым. Посмотрев на Нкату, она углубилась в изучение своих ногтей на руках — покрашенных ярко-розовым лаком, как и ногти на ногах. Наконец она медленно произнесла:

— Что насчет Джареда? От него слышно что-нибудь?

— Надо кое-что передать его матери, так что скажите, где мне ее искать, — как можно туманнее ответил Нката.

— Как будто ей не все равно. — Голос Навины звенел от презрительной насмешки. — Как будто Джаред значит для нее больше, чем доза. Эта сука даже не знала, что он пропал, пока я ей об этом не сказала, мистер, и если вы найдете ее под какой-нибудь машиной — потому что где же ей еще приткнуться, из Северного Пекема-то ее вытурили, — то передайте ей, что я желаю ей сдохнуть. Я с радостью приду на ее похороны, чтобы только плюнуть в гроб.

Она сделала еще одну затяжку. Нката заметил, что пальцы у нее дрожат.

— Навина, а вы не могли бы рассказать немного подробней? — попросил он. — Я ничего не понимаю.

— Как это? Что еще я должна вам сказать? Его нет уже бог знает сколько, а это совсем на него не похоже, вот о чем я твержу вам снова и снова. Да только никто и слушать меня не желает, и я уже готова…

— Погодите-ка, — перебил поток эмоций Нката. — Вы не присядете вот сюда, пожалуйста? Я стараюсь разобраться, а вы слишком торопитесь.

Он вытащил стул из-под стола и кивнул ей, чтобы она садилась. В этот момент в кухню приковылял один из безродных карапузов. Его неуверенные шажки затруднялись подгузником, висящим почти до колен. Навина отвлеклась от беседы с полицейским, чтобы переодеть малыша. Вот каков был процесс переодевания: полный подгузник сорвали и швырнули в мусорное ведро (к счастью, содержимое подгузника при этом не разлетелось во все стороны), а новый памперс бесцеремонно натянули на ребенка. Прилипшие к телу малыша фекалии остались без внимания. Покончив с гигиеной, Навина сняла с полки коробочку сока и вручила ребенку, предоставив ему самостоятельно разбираться, как отсоединить упакованную в пластик трубочку и вставить ее в запечатанное фольгой отверстие. Потом она с трудом опустилась на стул. Все это время сигарета висела у нее между губ, но теперь она затушила ее в пепельнице, которую выудила из-под завалов грязного белья.

— Вы хотите сказать, что сообщили в полицию об исчезновении Джареда? — спросил Нката.

— Я сказала об этом копам, как только он в первый раз не пришел на мои занятия для беременных. Я сразу поняла, что с ним что-то не так, ведь раньше он всегда приходил. Он заботится о своем ребенке.

— Так он отец ребенка? — не сдержал удивления Нката. — Джаред Сальваторе — отец вашего ребенка?

— И гордится этим. Гордится с самого начала. Всего-то тринадцать лет, не многие парни начинают так быстро, и ему нравилось это, моему Джареду. В тот день, когда я ему сказала, у него так встал, вы и не поверите.

Нката хотел было спросить у Навины, о чем она думала, когда путалась с мальчишкой, которому надо ходить в школу и думать о своем будущем, а не болтаться без дела и детей плодить, но он не спросил. Навина, если уж на то пошло, сама еще не вышла из школьного возраста, во всяком случае, ей следовало бы заняться чем-то более полезным, а не отдаваться похотливому подростку тремя годами младше ее. Должно быть, они занимались этим еще тогда, когда Джареду было двенадцать. У Нкаты закружилась голова при одной мысли об этом. Страшно представить, ведь в двенадцать лет он и сам бы, при наличии согласной девицы, мог радостно выбросить свою жизнь на помойку, дорвавшись до плотских утех и потеряв способность думать о чем-либо еще.

— Мы получили информацию от Фелипе Сальваторе, в настоящее время отбывающего срок в Пентонвилле, — сказал он Навине. — Джаред не пришел на свидание с ним, хотя и обещал, и Фелипе заявил о его исчезновении. Было это недель пять или шесть назад.

— Да я же через два дня сказала этим олухам! — воскликнула Навина. — Через два дня после того, как он не пришел на занятия, а он всегда раньше приходил. Я говорила легавым, но они меня не слушали. Они ни одному моему слову не поверили.

— Когда это было?

— Уже больше месяца назад, — сказала она. — Иду я в участок и говорю парню в приемной, что хочу заявить: пропал человек. Он спрашивает: «Кто?» — и я говорю: «Джаред». Я говорю ему, что он не пришел на занятия для беременных и что даже не звякнул мне, что совсем на него не похоже. А они тут же решают, что он сбежал от меня, понимаете, из-за ребенка. Они говорят, что надо подождать еще день или два, и, когда я снова прихожу, велят еще подождать. И я все хожу к ним и говорю, а они запишут мое имя да Джареда, и все. И никто больше ничего не делает!

Она начала плакать.

Нката поднялся со стула и подошел к ней. Он положил руку ей на затылок. Подушечками пальцев он чувствовал, какая она худенькая и какая теплая плоть в том месте, где он касался ее. И тогда он догадался, сколь привлекательна она была до того, как безобразно распухла от бремени, вынашивая дитя тринадцатилетнего подростка.

— Мне очень жаль, — проговорил Нката. — В местном участке должны были вам поверить. Я не оттуда.

Она подняла к нему мокрое лицо.

— Но вы же сказали, что вы коп… А откуда вы тогда?

Он сказал ей. Потом со всей возможной деликатностью сообщил остальное: отец ее ребенка погиб от рук серийного убийцы; погиб он, скорее всего, в тот самый день, когда не явился на занятие для беременных, и он был одной из четырех жертв, которые, подобно ему, были подростками. Их тела были найдены слишком далеко от родных домов, чтобы их кто-нибудь сразу опознал.

Навина слушала, и ее темная кожа блестела от слез, которые продолжали бежать по щекам. Нката разрывался от желания утешить ее и втолковать ей хоть каплю здравого смысла. На что она вообще рассчитывала, недоумевая он про себя. Он хотел спросить у Навины: неужели она думала, что тринадцатилетний мальчишка останется с ней навсегда? Дело, конечно, не в том, что он может умереть, хотя, бог свидетель, не так уж редко юноши с темным цветом кожи не доживают и до тридцати. А дело в том, что рано или поздно он одумался бы и понял, что жизнь — это гораздо большее, чем бессмысленное размножение, и тогда он захотел бы лучшего, чем бы оно ни обернулось для него.

Победила жалость. Нката выудил из кармана куртки платок и вложил ей в руку.

— Вас должны были выслушать в участке, но почему-то этого не сделали, — сказал он. — Я не могу объяснить вам почему. Мне очень жаль, Навина.

— Вы не можете объяснить? — горько повторила она. — Да что я для них такое? Беременная девица, залетевшая от мальчишки, которого застукали с двумя ворованными кредитками, — и это все, что они помнят о нем. Да еще то, что он пару раз выхватывал сумочки у прохожих. Однажды с приятелями пытался взломать «мерседес». Тот еще хулиган, мы и не почешемся искать его, еще чего! Так что катись отсюда, девка, хватит дышать нашим драгоценным воздухом, большое спасибо. Ну и что, а я любила его, любила, и мы хотели жить вместе, и он уже начал строить эту жизнь. Он учился готовить, собирался стать настоящим шеф-поваром. Вот спросите у кого угодно. Послушайте, что вам скажут.

Готовить? Шеф-повар? Нката вынул элегантную книгу для записей в кожаном переплете, которую использовал как рабочий блокнот, и карандашом записал услышанное. Расспрашивать Навину подробнее ему не хватило духу. Да с ее слов уже было понятно, что в Пекемском полицейском участке про Джареда Сальваторе могли много чего порассказать.

— Как вы себя чувствуете, Навина? — спросил он. — Может, мне позвонить кому-нибудь, чтобы вам помогли?

— Да, маме, — ответила она, всхлипывая.

Впервые за все время общения она стала похожа на шестнадцатилетнюю девушку и позволила своим чувствам отразиться на лице. Нката увидел, что она испугана. Испугана, как и многие девушки, которые воспитывались в обстановке, где никто не был в безопасности и все находились под подозрением.

Ее мать работала в столовой при местной больнице, и, когда Нката дозвонился до нее, она сказала, что приедет немедленно.

— Надеюсь, это не роды? — с тревогой спросила женщина и, услышав, что ситуация совсем иного рода и что ее присутствие просто послужит для дочери большим утешением, выдохнула: — Ну ладно, спасибо и на этом.

Он оставил Навину дожидаться прихода матери, а сам поехал из Клифтона в полицейский участок Пекема, который располагался недалеко от Хай-стрит. В приемной белый констебль писал что-то за столом, и, чтобы оторваться от своих дел и поднять глаза на подошедшего Нкату, ему потребовалось времени на секунду больше, чем было необходимо. После этого он произнес с удивительно безразличным выражением лица:

— Чем могу?

Представляясь сержантом полиции и показывая удостоверение, Нката испытал особое удовольствие. Он пояснил, по какому делу пришел сюда. Стоило ему упомянуть фамилию Сальваторе, как оказалось, что никаких дальнейших объяснений не требуется. В участке сложнее было бы найти человека, который ничего не знает о славной семейке Сальваторе, чем того, кто не сталкивался с ними в связи с тем или иным нарушением закона. Помимо Фелипе, сидящего в Пентонвилле, был еще один — его брат, пребывающий в предварительном заключении по обвинению в нападении. Мать имела неприятности с полицией начиная со школьной скамьи, а сыновья, казалось, из кожи вон лезли, чтобы превзойти ее. Поэтому нужно было не искать того, кто мог бы поговорить с сержантом Нкатой о Джареде, а, скорее, выбирать, с кем именно Нката хотел бы побеседовать, потому что практически все здешние сотрудники могли рассказывать о Сальваторе часами.

Нката сказал, что предпочел бы встретиться с человеком, который принял заявление о пропаже Джареда Сальваторе от Навины Крайер. Тут выяснилось, что никаких записей о приходе Навины в участок нет, и тогда возник деликатный вопрос — почему ее заявление не было зарегистрировано. Однако Нката не желал отвлекаться на это. Он выразил надежду, что, даже если в участке и не зарегистрировали заявление девушки, то хотя бы выслушали ее. Вот с человеком, который общался с Навиной, он бы и поговорил.

Оказалось, что с Навиной общался констебль Джошуа Сильвер. После звонка от дежурного он вышел в приемную и отвел сержанта в кабинет, который с ним делили еще семеро полицейских. Места в кабинете было мало, а шума — много. Констебль Сильвер имел в своем распоряжении выгороженный закуток между созвездием постоянно трезвонящих телефонов и шкафом для хранения документов; туда-то он и привел Нкату. Да, признался констебль, это он — тот самый сотрудник, который принял Навину в участке. Не во время первого ее прихода, когда ей даже не удалось пройти дальше стола дежурного, а во второй и третий раз. Да, он записал информацию, полученную от Навины, но, по правде говоря, не воспринял ее слова всерьез. Младшему Сальваторе было тринадцать лет. Сильвер решил, что парнишка сделал ноги, чего и следовало ожидать, стоило только взглянуть на живот подружки. Ничто в прошлом Джареда не предполагало, что он будет ждать такого благословенного события где-то поблизости.

— Мальчонка с восьми лет не в ладах с законом, — поведал констебль. — Впервые он предстал перед магистратом, когда ему было девять, — за то, что украл сумочку у старой леди. А в последний раз его приволокли в участок за взлом и кражу на одной из здешних заправок. Планировал сбыть награбленное добро на барахолке, вот какой он, наш Джаред.

— Вы знали его лично?

— Ну да, как и все в участке.

Нката протянул ему фотографию тела, которое Фелипе Сальваторе опознал как тело своего брата. Констебль Сильвер бросил взгляд на снимок и кивнул, подтверждая слова Фелипе. Да, это действительно Джаред. Миндалевидный разрез глаз, приплюснутый кончик носа. Все младшее поколение Сальваторе унаследовало дар смешения рас их родителей.

— Отец филиппинец. Мать негритянка. Совсем дурная на голову.

Сильвер вдруг понял, что его слова могут быть восприняты как оскорбление, и поднял обеспокоенный взгляд на Нкату.

— Это мне известно.

Нката забрал снимок. Его интересовали кулинарные курсы, которые, вероятно, посещал Джаред.

О курсах Сильвер ничего не знал и объявил, что эта информация — либо фантазии Навины Крайер, либо вранье Джареда Сальваторе. Зато он точно знал, что дело Джареда было направлено в отдел малолетних правонарушителей, где социальный работник пытался перевоспитать подростка — и не преуспел, судя по всему.

— А местный отдел малолетних правонарушителей не мог направить Сальваторе на такие курсы? — спросил Нката — Там ребятам не помогают найти работу?

— Наш Джаред жарит рыбу в ресторане за углом? Да скорее свиньи научатся летать, — заявил Сильвер. — Лично я бы лучше с голоду умер, чем съел то, что приготовит этот парень. — Сильвер достал из ящика стола скрепку и стал чистить грязь под ногтем большого пальца. — Хотите знать правду о подонках вроде братьев Сальваторе? Большинство из них заканчивают там, куда всю жизнь стремятся, и Джаред точно такой же, как и все они. Навина Крайер не захотела этого понять. Фелипе уже за решеткой; Маттео под следствием. Джаред — третий по старшинству, так что он был бы следующим. Благодетели в отделе малолетних правонарушителей могли бы попытаться уберечь его от тюрьмы, но с самого начала все было против них.

— Что «все»? — поинтересовался Нката.

Сильвер стряхнул со скрепки грязь, вытащенную из-под ногтя, на пол и посмотрел на Нкату.

— Не хочу вас обижать, приятель, — сказал он осторожно, — но вы исключение. Вы не правило. И наверное, у вас были кое-какие преимущества. Но бывают времена, когда людям выше головы не подпрыгнуть, и сейчас как раз такое время. Если ты начал плохо, то закончишь еще хуже. Просто такова жизнь.

«Жизнь мы строим сами, только иногда нам нужна чья-то помощь, — хотел ответить Нката. — Судьбы не высекаются в камне при рождении».

Но он промолчал. Он получил то, зачем пришел. Для него не стало яснее, почему исчезновение Джареда Сальваторе прошло незамеченным для полиции, но ясности в этом вопросе он и не искал. Просто такова жизнь, как сказал констебль Сильвер.

Глава 7

Направляясь в тот вечер домой, Барбара Хейверс чувствовала себя чуть ли не счастливой. Во-первых, беседа с Чарли Буровом, также известным как Блинкер, давала надежду на то, что следствие сдвинется наконец с мертвой точки. А во-вторых, день, который она провела вне стен оперативного центра и посвятила конкретной сыскной работе, да еще в компании с Линли, заставил ее призадуматься: а так ли уж ей необходимо восстановление в звании? Рассуждая в таком ключе, она нашла местечко, чтобы приткнуть «мини», и даже припустивший дождь и ветер, бросавший ледяные капли ей в лицо, не испортили ей настроения. Она просто прибавила шагу и, в такт песенке, которую она неожиданно для себя вдруг стала напевать, заспешила к Итон-виллас.

Свернув на подъездную дорожку, она кинула взгляд на окна квартиры на первом этаже. В жилище Ажара горел свет; в одном окошке Барбара разглядела Хадию, сидящую над раскрытой тетрадью за столом.

Уроки, подумала Барбара. Хадия была прилежной ученицей. Хейверс невольно остановилась под окном, наблюдая за девочкой, сидящей в свете лампы. В этот момент в комнату вошел Ажар, прошел мимо дочери. Хадия проводила его тоскливым взглядом, но он даже не подал виду, что заметил дочку, и она промолчала, снова уткнувшись носом в тетрадку.

У Барбары от этой сцены защемило сердце. А еще пронзил острый приступ гнева, и она не стала искать, откуда взялось в ней это чувство. Она зашагала по тропинке к своему коттеджу. Оказавшись дома, она щелкнула выключателем, бросила сумку на стол и вытащила из буфета готовый ужин — банку, содержимое которой немедленно вывалила на сковороду. После Барбара сунула два куска хлеба в тостер, а из холодильника извлекла банку пива, пообещав себе, что в дальнейшем сократит потребление алкоголя: ведь это был уже второй вечер, когда она нарушила установленный ею же режим. Но повод был — как не отметить сегодняшнюю беседу с Блинкером.

Убедившись, что далее ужин будет готовиться без ее участия, Барбара направила усилия на поиски телевизионного пульта, который, по своему обыкновению, спрятался. В процессе поисков она очутилась у телефонного аппарата и только тогда заметила, что красный огонек автоответчика мигает. Она нажала несколько кнопок, чтобы включить записанное сообщение, а сама возобновила поиски пульта.

В комнате зазвучал голос Хадии, напряженный и тихий, как будто девочка пыталась утаить разговор от ушей другого человека.

«Я наказана, Барбара, — сказала она. — Мне не разрешается выходить на улицу, разве только в школу. Я раньше не могла тебе позвонить, потому что мне нельзя даже звонить. Папа сказал, что я наказана до тех пор, пока он не решит, что достаточно, и я считаю, что это несправедливо».

— Проклятье! — пробормотала Барбара, уставившись на серый аппарат, из которого доносился голос ее маленькой подружки.

«Папа сказал, что это из-за того, что я с ним спорила. Я-то не хотела отдавать диск Бадди Холли, понимаешь? Поэтому, когда он сказал, что я должна его вернуть, я спросила, нельзя ли просто оставить его у тебя на крыльце с запиской. А он говорит, что нет, что я должна сделать это сама. А я ответила ему тогда, что это несправедливо. И он сказал, что я буду делать то, что он мне скажет, а поскольку я совсем не хотела этого делать, то он хочет убедиться, что все сделано как надо, вот поэтому он и пошел тогда со мной. А потом я ему кричала, что он злой, злой, злой и что я ненавижу его. А он… — Девочка замолчала, должно быть, прислушиваясь к чему-то. Потом торопливо закончила: — В общем, я никогда не должна с ним спорить, вот что он сказал мне и наказал. Запретил говорить по телефону, смотреть телевизор, и мне вообще ничего нельзя, только ходить в школу и возвращаться домой, и это несправедливо! — Она заплакала, пробормотала между всхлипами: — Пока!» — и сообщение на этом закончилось.

Барбара вздохнула. Такого от Таймуллы Ажара она не ожидала. Он ведь сам нарушил правила: бросил жену с двумя маленькими детьми и сошелся с английской девушкой, в которую влюбился. В результате его семья отказалась от него, и он навсегда стал парией для родственников. Уж кто-кто, а он-то мог бы проявлять побольше гибкости и способности прощать, думала Барбара.

Придется побеседовать с ним. Наказание, рассуждала Барбара, должно соответствовать совершенному преступлению. Только надо будет придумать такой подход, чтобы беседа с ним не выглядела как собственно беседа (а под этим словом, разумеется, она понимала высказывание своей точки зрения на случившееся). Нет, следует быть более деликатной и подвести к болезненной теме самый обычный добрососедский разговор. А это значит, что нужно придумать предлог для начала такого разговора, в ходе которого самым естественным образом можно было бы упомянуть Хадию, ложь, наказание и неразумных родителей. Правда, сейчас при одной только мысли о грядущих вербальных маневрах голова Барбары раздулась, как воздушный шар. Поэтому она пока только сделала мысленную пометку — необходимо найти правдоподобный повод и поговорить с Ажаром — и открыла банку пива.

Вечер складывался таким образом, что обойтись одной банкой пива будет невозможно.

Фу завершил необходимые приготовления. Много времени на это не потребовалось, так как всю предварительную работу Он выполнил отлично. После того как правильность Его выбора подтвердилась, Он наблюдал за избранным до тех пор, пока не выучил распорядок всей его жизни. Поэтому, когда момент настал, Он с легкостью определил сцену, на которой свершится действо. Этой сценой станет спортивный зал.

Сомнений Фу не испытывал. Он нашел место неподалеку от спортзала, где без лишних проблем можно было оставить машину; Он убедился в этом, приезжая туда несколько раз в разное время суток. Это была улица, по одной стороне которой шла кирпичная стена — граница школьного двора, а в другой стороне уходила вдаль площадка для крикета. От спортивного зала эту улицу отделяло несколько сотен ярдов, но Фу не видел в данном обстоятельстве реальной угрозы Своему плану, так как гораздо более важным, чем такое расстояние, был другой момент: то местечко, где Фу припарковал машину, лежит на пути мальчика домой.

Когда после занятий он вышел из зала, Фу уже ждал его, хотя сделал вид, будто эта встреча была случайным совпадением.

— Эй! — окликнул мальчика Фу, излучая всем Своим видом приятное удивление. — Это ты? Что ты здесь делаешь?

Мальчик шел в трех шагах перед Фу, как всегда, подняв плечи и опустив голову. Когда он обернулся, Фу помедлил, чтобы Его узнали. Это произошло достаточно быстро.

Мальчик посмотрел направо и налево, но, казалось, не столько хотел избежать продолжения встречи, сколько рассчитывал найти свидетелей столь странному обстоятельству: как это человек мог оказаться в таком месте, где ему, этому человеку, совсем не место. Но вокруг никого не оказалось, поскольку выход из спортивного зала находился на торцевой стороне здания, а не на фасадной, где пешеходы встречались чаще.

Мальчик дернул головой в качестве приветствия — жест, испокон веков принятый между подростками. Тугие кудряшки волос упруго подпрыгнули вокруг лица.

— Привет. А ты-то сам как здесь оказался?

Фу выдал заранее подготовленное объяснение:

— Сделал еще одну попытку наладить отношения с отцом, да ничего не вышло, как обычно.

В общем течении жизни подобный эпизод почти ничего не значил, но Фу знал, что для мальчика он значит все. В одной фразе нашла отражение их общая судьба, и тринадцатилетний подросток оказался способен воспринять этот рассказ и домыслить, что осталось недосказанным, то есть выстроить связь, существующую между собеседниками.

— Возвращаюсь домой, — продолжил Фу. — А ты? Живешь где-то неподалеку?

— Да, на углу Финчли-роуд и Фрогнал.

— Я как раз оставил машину в той стороне. Хочешь, подброшу тебя?

Он пошел рядом с мальчиком, выдерживая темп между прогулкой и скорой ходьбой, соответствующей холодному времени года. Как и подобает приятелю, Он закурил и предложил мальчику сигарету, а потом рассказал, что машину оставил довольно далеко от места встречи с отцом, потому что знал, что захочется проветриться после разговора.

— Мы с ним никогда не могли найти общий язык, — признался Фу, — Мать все хочет, чтобы мы хотя бы познакомились поближе, что ли, но я считаю, что невозможно подружиться с человеком, который бросил твою мать еще до того, как ты родился. — Он почувствовал, что мальчик смотрит на Него, и смотрит не с подозрением, а сочувственно.

— Однажды я встречался со своим отцом. Он на автозаводе работает, в Северном Кенсингтоне. Я ездил познакомиться с ним.

— Зря потратил время?

— Еще как зря.

Мальчик пнул мятую жестянку из-под лимонада, попавшуюся ему под ноги.

— Придурок?

— Козел.

— Дерьмово.

— Да пошел он!

Фу издал смешок.

— Моя тачка вон там, — сказал Он. — Уже недалеко.

Он перешел дорогу, сознательно воздерживаясь, чтобы не обернуться и не посмотреть, идет ли мальчик следом. Он вынул из кармана ключи от машины и подбросил их в руке, чтобы наглядно продемонстрировать близость машины — на тот случай, если Его спутник начнет испытывать беспокойство.

— Кстати, я слышал, что у тебя вроде все неплохо, — сказал Он.

Мальчик пожал плечами. Однако Фу видел, что тот доволен комплиментом.

— Чем сейчас занимаешься?

— Делаю оформление.

— Оформление чего?

Ответа не последовало. Фу глянул в сторону подростка, думая, что Он зашел слишком далеко, вторгся на территорию, которую мальчик по каким-то причинам считал закрытой для досужего любопытства. Тот действительно выглядел смущенным, но, когда, преодолевая нежелание говорить, все-таки ответил, Фу понял причину его колебаний: это была неловкость тинейджера, который боится выглядеть смешным в чужих глазах.

— Это для одной церковной группы, в помещении, где у них проходят собрания. На Финчли-роуд.

— Здорово, — сказал Фу.

Но на самом деле Он так не думал. Контакт мальчика с церковной группой нарушал логику действий Фу, потому что Его целью были отвергнутые обществом индивидуумы. В следующий момент, однако, мальчик уточнил уровень и своей добродетельности, и близости с другими членами общества.

— Меня взял к себе преподобный отец Сэвидж. Он теперь мой опекун.

— Преподо… В смысле, викарий? Той самой церковной группы?

— Ну да, он и его жена. Оуни. Она из Ганы.

— Из Ганы? Недавно приехала?

Мальчик в который раз пожал плечами. Наверное, это было привычкой.

— Не знаю. Он тоже оттуда родом. В смысле, отец Сэвидж. Оттуда его предков привезли на Ямайку на рабовладельческом корабле. А ее зовут Оуни. Жену преподобного Сэвиджа. Оуни.

Ага. Вот он во второй раз повторил ее имя и в третий. Значит, здесь есть что искать, сразу несколько самородков за один заход.

— Оуни, — произнес Фу. — Чудесное имя.

— Да. Она вообще супер.

— Так тебе нравится жить с ними? С отцом Сэвиджем и его женой?

Снова приподнялись и опустились плечи. Нарочито небрежный жест, под которым прячутся истинные чувства мальчика и его желания. В их силе и в их нечистоте Фу не сомневался.

— Нормально, — ответил тот. — Всяко лучше, чем с матерью. — И прежде чем Фу успел задать мальчику следующий вопрос, чтобы тот заговорил о матери и о том, что ныне она находится за решеткой, и с помощью этой темы установить между ними еще одну фальшивую связь, мальчик спросил: — Ну, где же твоя машина?

Беспокойство, явно различимое в его интонации, следовало интерпретировать как дурной знак.

К счастью, они уже почти подошли к фургону, стоящему в тени огромного платана.

— Да вот она, — сказал Фу и огляделся, чтобы удостовериться, что улица столь же пустынна, какой была во время всех Его разведывательных наездов.

Так оно и оказалось: вокруг ни души. Прекрасно. Фу бросил сигарету на асфальт и, когда мальчик сделал то же самое, открыл пассажирскую дверь.

— Залезай, — сказал Он. — Не голоден? Я заскакивал в кафе по дороге, и, по-моему, там еще оставалось что-то, посмотри в пакете на полу.

Жареная говядина, хотя молодая баранина была бы лучше. Ягненок в данном случае явил бы более богатые ассоциации.

Фу захлопнул за мальчиком дверь, убедившись, что тот нагнулся к пакету с едой, как и ожидалось. Он прямо набросился на содержимое коробок и поэтому не заметил, что с внутренней стороны его двери нет ручки, как нет и ремня безопасности. Фу залез в машину через водительскую дверь, опустился в кресло и вставил ключ в зажигание. Двигатель заработал, но Он не отпустил сцепление и даже не снялся с ручного тормоза. Вместо этого Он попросил мальчика:

— Слушай, ты не достанешь нам чего-нибудь попить? У меня тут есть холодильник, за моим сиденьем. Я бы не отказался от пивка. Там должна быть и кола, если хочешь. Или пива тоже возьми.

— Круто. — Мальчик повернулся на сиденье и посмотрел в глубь салона, где было темно, как у черта в заднице, благодаря звукоизоляционным панелям, которыми были обиты все внутренние поверхности микроавтобуса. И, по-прежнему действуя в полном соответствии со сценарием Фу, мальчик спросил: — А где холодильник-то? Ничего не видно.

— Погоди-ка, — сказал Фу. — У меня где-то должен быть фонарик. — Он изобразил суетливые поиски фонарика под сиденьем. В точно рассчитанный момент Его рука легла на фонарик, спрятанный в специально оборудованном тайнике. — Вот он. Сейчас посвечу тебе.

И Он помахал фонариком.

Сосредоточенный на холодильнике и обещанном пиве, мальчик не обратил внимания на необычные детали внутреннего интерьера в фургоне: широкую длинную доску, прочно установленную в скобы, фиксаторы рук и ног, свернувшиеся кольцами по обе стороны доски, электрическую плиту, оставшуюся от предыдущего собственника микроавтобуса, рулон скотча, веревку и нож. Мальчик не видит ничего этого, даже нож, потому что он точно такой же, как и его предшественники: подросток мужского пола с аппетитом ко всему незаконному — аппетитом, свойственным всем подросткам мужского пола, — и в данный момент это незаконное воплощается в пиве. В другое время — это было чуть раньше — незаконное воплотилось для него в преступлении. Вот за что он осужден понести наказание.

Развернувшись в кресле и наклонившись в сторону салона, мальчик потянулся к холодильнику. Это движение раскрыло его торс. Это движение было спланировано — чтобы последовало то, что последовало.

Фу включил фонарик, который вовсе не был фонариком, и вжал его в тело мальчика. Две тысячи вольт нанесли удар по нервной системе.

Остальное было просто.

Линли стоял у кухонного стола, допивая чашку самого крепкого кофе, какой он только мог проглотить в половине пятого утра. Вдруг, к его удивлению, в дверях кухни появилась жена. Хелен хлопала ресницами, щурясь от яркого света и затягивая пояс халата на талии. Она казалась измученной.

— Плохо спала? — спросил он и добавил с улыбкой: — Все беспокоишься о крестильных нарядах?

— Не надо об этом, — простонала она. — Мне приснилось, что наш Джаспер Феликс крутит сальто-мортале у меня в животе.

Она подошла к мужу и обняла его, уткнула голову ему в плечо и зевнула.

— А ты зачем встал в такую рань? И уже одет. Или это ваше пресс-бюро додумалось устраивать предрассветные брифинги? Я даже догадываюсь, какой ход мысли был у них: вот смотрите, как усердно мы трудимся в столичной полиции — солнце еще не встало, а мы уже мчимся по следу преступника.

— Хильер обязательно бы это устроил, только пока не додумался, — ответил Линли. — Дай ему еще недельку, и эта светлая мысль придет ему в голову.

— Опять плохо себя ведет, да?

— Да нет, просто ведет себя как Хильер. Сейчас вот демонстрирует перед прессой Уинстона, как породистого жеребца.

Хелен подняла на него глаза.

— Ты сердишься на него, да? На тебя это не похоже; ты же умеешь смотреть на вещи философски. Или это из-за Барбары? Из-за того, что Уинстона повысили вместо нее?

— Со стороны Хильера это было подло, но мне следовало это предвидеть, — сказал Линли. — Он мечтает избавиться от нее.

— До сих пор?

— И конца этому не видно. Хелен, я ведь так и не понял пока, что нужно делать, чтобы ее защитить. Даже теперь, получив на время полномочия суперинтенданта, я в растерянности. Уэбберли умеет разбираться с такого рода ситуациями, мне до него так далеко.

Она освободилась из его объятий и подошла к шкафу, вытащила оттуда кружку, наполнила ее обезжиренным молоком и поставила в микроволновку.

— У Малькольма Уэбберли, дорогой, есть одно важное преимущество: он родственник сэра Дэвида. Это обстоятельство не может остаться без внимания в случаях разногласий между ними.

Линли буркнул в ответ что-то невнятное, то ли соглашаясь, то ли нет. Он наблюдал, как его женушка достает из микроволновки теплое молоко и размешивает в нем ложку меда. Он сам тем временем допил кофе и ополаскивал чашку в раковине, когда в дверь позвонили.

Хелен отошла от стола со словами:

— Боже мой, кто в такую рань… — и перевела взгляд на настенные часы.

— Это Хейверс, должно быть.

— Так ты действительно идешь на работу? В половине пятого утра?

— Нам нужно съездить в Бермондси. — Линли вышел из кухни; Хелен, с чашкой молока в руке, последовала за ним. — На рынок.

— Неужто хочешь купить что-нибудь? Низкая цена — это хорошая цена, и ты же знаешь, я сама никогда не откажусь от выгодной покупки. Но все-таки должны же быть какие-то рамки. Подожди хотя бы, пока солнце встанет. Линли против воли засмеялся.

— А ты с нами не хочешь прокатиться? Вдруг отыщешь бесценную фарфоровую вещицу за двадцать пять фунтов? Или Питера Пауля Рубенса, который притаился под слоем двухсотлетней грязи и под портретами любимых кошечек кисти шестилетнего мальчугана, датируемыми прошлым веком?

Он прошелся по мраморным плитам вестибюля и распахнул дверь, за которой стояла Барбара Хейверс — в вязаной шапке, натянутой до самых глаз, и застегнутой на все пуговицы куртке на коренастом теле.

— Если вы поднялись, чтобы проводить мужа, то медовый месяц явно затянулся, — заметила Хейверс, обращаясь к Хелен.

— Его провожают мои дурные сны, — ответила Хелен. — И общая тревога о будущем, как он считает.

— Вы еще не решили, что делать с крестильными шмотками?

Хелен посмотрела на Линли.

— Неужели ты про это рассказал ей, Томми?

— Это был секрет?

— Нет. Но это же так глупо. Сама ситуация, а не то, что ты про нее рассказал. — И Хелен снова обратилась к Барбаре: — Возможно, в детской скоро возникнет небольшой пожар. К огромному нашему сожалению, он повредит оба комплекта крестильных одежд до неузнаваемости. И они уже не будут подлежать восстановлению. Как вам такая идея?

— По мне, так отличный выход, — сказала Хейверс — Зачем искать родственный компромисс, если можно устроить поджог?

— Вот-вот, и мы так подумали.

— Все лучше и лучше, — сказал Линли. Он обнял жену за плечи и поцеловал ее в висок. — Запрись на все замки, — заботливо велел он. — И возвращайся в постель.

— Больше не надо приходить в мои сны, молодой человек, — сказала Хелен своему животу. — Побереги мамочку. А вы, — обратилась она к Линли и Барбаре, — берегите себя. — И закрыла за ними дверь.

Линли подождал, пока все запоры и замки не щелкнут как положено. Рядом с ним Барбара Хейверс прикуривала сигарету. Он неодобрительно на нее посмотрел.

— Еще нет и пяти утра, Хейверс! — сказал он. — Даже в худшие свои дни я не опускался так низко.

— Вы в курсе, сэр, что нет на свете хуже лицемера, чем обращенный курильщик?

— Я в это не верю, — ответил он, направляя свой маленький отряд в сторону переулка, где находился его гараж. — Пустая демагогия.

— Ничего подобного, — убеждала его Хейверс. — Проводились специальные исследования. Даже завзятые марии магдалины, вдруг почувствовавшие тягу к монашеской жизни, и гроша ломаного не стоят по сравнению с вами, бывшими курильщиками.

— Я думаю, дело в том, что мы, как никто другой, осознаем весь вред, причиняемый курением.

— Скорее, дело в вашем желании распространить свое несчастье на всех остальных. Бросьте, сэр. Я знаю, вам хотелось бы вырвать у меня из рук сигарету и скурить ее — до самого фильтра. Сколько вы уже протянули без единой затяжки?

— Так долго, что точный срок уже и не назову.

— Ага, как же, так я и поверила, — произнесла она, глядя в небо.

Они стартовали в благословенный для Лондона ранний час: на улицах почти не было машин. По этой причине они мигом пронеслись через Слоун-сквер по «зеленому коридору» и менее чем через пять минут уже увидели огни моста Челси и высокие кирпичные трубы электростанции в Баттерси, которые вздымались в угольное небо на другом берегу Темзы.

Вдоль набережной Линли выбрал такой маршрут, чтобы удержаться на этом берегу реки до последнего момента, — эти районы ему были лучше известны. И здесь было мало транспорта — пока, — лишь несколько такси промчались навстречу, спеша в центр города, да еще с десяток фургонов выехали — развозить товары по магазинам. И так, не пересекая реку, они добрались до массивной серой громады Тауэра, а там было уже совсем недалеко до рынка Бермондси, только проехать немного по Тауэр-Бридж-роуд.

В свете уличных ламп, ручных фонариков, гирлянд, развешанных на некоторых прилавках, и других источников иллюминации сомнительного происхождения и низкой мощности торговцы завершали подготовку к встрече покупателей. Их день вот-вот начнется — рынок открывается в пять часов утра, а к двум часам дня от базарного шума и суматохи не останется и следа, — поэтому они торопились поскорее завершить установку тентов и столов, которые создавали торговое пространство. В темноте вокруг них ждали своего часа коробки с несметными сокровищами, привезенные на тележках. А тележки, в свою очередь, были извлечены из фургонов и машин, заполонивших соседние улицы.

В торговой зоне уже собирались покупатели, желающие первыми пройтись между прилавками. А на прилавках можно было найти все, от расчесок до сапог на высоком каблуке. Ранних покупателей вроде бы никто не удерживал от стремления броситься по торговым рядам, однако лица продавцов яснее ясного говорили, что клиентам не будут рады до тех пор, пока все товары не окажутся разложенными под предрассветным небом.

Как и на большинстве лондонских рынков, в Бермондси каждый продавец изо дня в день занимал примерно одно и то же место. Поэтому Линли и Хейверс начали с северного края и двигались к южному, пытаясь найти кого-нибудь, кто мог бы что-то рассказать про Киммо Торна. Тот факт, что они из полиции, не обеспечил им содействия со стороны торговцев, хотя в данных обстоятельствах на это содействие можно было бы рассчитывать, ведь был убит один из их собратьев по роду деятельности. Сдержанность и немногословность обитателей рынка, вероятнее всего, можно было объяснить тем, что в Бермондси сбывают ворованные вещи. Это место, где слово «дело» часто обозначает не только бизнес, но и кражу со взломом.

Им пришлось потратить больше часа в бесплодных расспросах, прежде чем продавец поддельных викторианских туалетных столиков («Сто процентов гарантии, что это оригинальная мебель, сэр и мадам») узнал имя Киммо и, провозгласив носителя этого имени «странным пареньком, если хотите знать мое мнение», отправил Линли и Хейверс к пожилой паре в палатке с серебряными изделиями.

— Вам надо поговорить с Грабински. Их место вон там, — сказал он, указывая направление. — Они вам расскажут, что за тип был этот Киммо. Чертовски жаль, что с ним такое приключилось. Читал про него в газете.

В курсе новостей была и чета Грабински, которые, как выяснилось, ранее потеряли сына примерно такого возраста, что и Киммо Торн. Они привязались к мальчику, объясняли супруги, не столько из-за его физического сходства с их Майком, сколько из-за деятельной натуры. Их горячо любимый Майк был таким же предприимчивым, поэтому супруги Грабински с радостью давали Киммо Торну место за своим прилавком, когда тот появлялся то с одним, то с другим товаром. За эту услугу он делился с ними прибылью.

— Только не подумайте, что мы просили его об этом, — торопливо добавила миссис Грабински, представившаяся как Элейн. Ее ноги были обуты в оливково-зеленые резиновые сапоги, а через край сапожков были завернуты красные носки.

Когда к ней подошли полицейские, она полировала внушительных размеров канделябр и, как только Линли произнес имя Киммо, спросила: «Киммо? Кто это пришел спросить про Киммо? Давно пора». И оставила свои дела, чтобы ответить на вопросы полицейских. Так же поступил и ее муж, который подвязывал шпагатом серебряные чайники к горизонтальной металлической штанге.

В первую их встречу мальчик подошел к их лавке, надеясь продать свой товар, сообщил мистер Грабински («Зовите меня Рей», — сказал он). Но он запросил цену, которую чета Грабински сочла чрезмерной, и, так как на рынке не нашлось никого, кто купил бы у Киммо его вещи, он вернулся к супругам с новым предложением: он сам продаст свой товар в их лавке, а потом поделится с ними частью полученных денег.

Мальчик им понравился («Такой он был нахальный», — призналась Элейн), поэтому они выделили ему четверть столика в углу прилавка, где он и разложил принесенный товар. В основном Киммо продавал серебряные изделия — столовые приборы, безделушки, но специализировался он на рамках для фотографий.

— По нашим сведениям, у него были неприятности с этим, — сказал Линли. — По-видимому, он продавал то, что для продажи не предназначалось.

— То есть продавал похищенное, — вставила Хейверс.

О, вот об этом им ничего не было известно, замахали руками оба Грабински. Лично им кажется, что кто-то строил козни против Киммо и потому рассказал эту басню местным легавым. И можно не сомневаться: этот кто-то — не кто иной, как их главный конкурент на рынке, некий Реджинальд Льюис, к которому Киммо тоже обращался, пытаясь пристроить свое серебро. А Редж Льюис ни за что не допустит, чтобы в Бермондси обосновался новенький, уж такой он завистливый человек. Двадцатью двумя годами ранее он так же противился появлению в рыночных рядах и четы Грабински, когда они только начинали бизнес. Так же он вел себя и по отношению к Морису Флетчеру и Джеки Хун.

— Так значит, вы считаете, что товары Киммо Торна не были ворованными? — спросила Хейверс, отрываясь от записей в блокноте. — Однако, если подумать, как мог паренек вроде Киммо получить в свое распоряжение ценные предметы из серебра?

Ну, они считали, что он продает семейные реликвии, сказала Элейн Грабински. Они ведь спрашивали об этом у Киммо, и вот что тот ответил: он помогает своей бабушке, распродавая ее старинные вещицы.

Линли охарактеризовал ситуацию как случай добровольной слепоты со стороны Грабински: они поверили в то, во что хотели верить, и дело тут не в исключительных способностях Киммо Торна навешивать лапшу на уши пожилой пары. Они не могли не догадываться в глубине души, что мальчик действует не совсем в рамках закона, но предпочитали закрывать на это глаза.

— Мы так и сказали полиции, что, если дело дойдет до суда, мы готовы заступиться за мальчика, — заявил мистер Грабински. — Но после того как бедного Киммо увезли отсюда, мы не слышали про него ни слова. Пока не увидели по телевизору новости.

— Лучше бы вы пошли да порасспрашивали об этом Реджа Льюиса, вот что я вам скажу, — провозгласила Элейн Грабински, возвращаясь к канделябру с удвоенным рвением. — Это человек, от которого всего можно ожидать, — произнесла она со значением, и муж похлопал ее по плечу, утихомиривая: «Ну-ну, милая, что ты».

Редж Льюис был немногим моложе своих древних товаров. Под жакетом у него виднелись подтяжки в яркую клетку, которые поддерживали на животе пару старинных широченных штанов. Стекла его очков были толстыми, как дно пивной кружки, из ушей торчал громоздкий слуховой аппарат. На предполагаемого серийного убийцу он был похоже не больше, чем овца — на гения математики.

Да он «ни на грош не удивился», когда на рынок прибыли копы в поисках Киммо, сказал Редж полицейским. Он-то сразу понял, что с этим парнем не все чисто, когда еще тот впервые попался ему на глаза. Одет наполовину как мужчина, наполовину как девица, в этих колготках или что там они еще носят, да бестолковые полусапожки… ну странное он создание, что и говорить. Так вот, когда копы пришли со списками ворованного имущества, для него, Реджа Льюиса, не стало сюрпризом, что имущество это нашлось у некоего Киммо Торна. Увезли его без долгих разговоров, да и ладно. Только портил репутацию рынка — тем, что сбывал здесь краденое. И до чего ж тупой-то: даже не заметил, что на серебряных рамках выгравированы надписи, по которым опознать их проще простого.

Что случилось с Киммо после того, Редж Льюис понятия не имел. И в голову не приходило поинтересоваться у кого-нибудь. Этот расфуфыренный полупацан-полудевица напоследок только одно хорошее дело успел сделать: не потащил за собой Грабински. А эти двое — тоже хороши. Слепы как кроты. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: от этого Киммо жди неприятностей. Это ж сразу было ясно, и после первого появления чудо-ребенка на рынке Редж предупредил Грабински, чтобы они держались от Торна подальше. Но разве станут они слушать того, кто всей душой беспокоится о них? Да никогда. И кто же оказался прав в конце концов, а? И кто так и не услышал простого: «Редж, извини, мы неправильно себя вели»?

Больше Реджу Льюису нечего было добавить. После того как Киммо забрали копы, мальчишка на рынке больше не появлялся. Возможно, проводит время в каком-нибудь исправительном учреждении. А может, в полицейском участке ему вправили мозги и он узрел истину. Все, что Редж Льюис мог сказать, так это то, что пацан больше не приносит в Бермондси ворованное серебро и что его, Реджа, это устраивает как нельзя лучше. Если кого-то интересуют подробности, пусть обращаются в местный полицейский участок. Там про Киммо знают все.

Редж Льюис ясно выразил свою точку зрения; из его слов оставалось непонятным только одно — известно ему об убийстве Киммо Торна или нет, во всяком случае, явным образом этого не прозвучало. Самого же мальчика он, очевидно, не жаловал, в основном из-за дурной славы, которую тот создавал рынку Бермондси. Что ж, остальное действительно можно будет выяснить в участке, это Льюис верно заметил.

Линли и Хейверс так и собрались поступить. Они уже пробирались к машине через торговые ряды, но их планы нарушил звонок на мобильный телефон Линли.

Содержание звонка было кратким и предельно ясным: исполняющему обязанности суперинтенданта требовалось немедленно прибыть на улицу Шанд-стрит, а именно в ту ее точку, где туннель под железнодорожными путями образовывает проулок, ведущий к Крусификс-лейн. У них новый труп.

Линли захлопнул крышку телефона и посмотрел на Хейверс.

— Крусификс-лейн, — сказал он. — Вы не знаете, где это?

На вопрос ответил стоящий неподалеку торговец. Это у Тауэр-Бридж-роуд, сообщил он с готовностью. Не больше мили от того места, где они сейчас находятся.

Северный периметр Крусификс-лейн образовывал железнодорожный виадук, исходящий от станции Лондон-Бридж. Сложен он был из кирпича, покрытого вековыми наслоениями сажи и грязи, так что если кирпич изначально и обладал каким-то цветом, то сейчас это невозможно было определить — современному наблюдателю кладка представала как невнятное смешение углеродистых отложений.

В арки, поддерживающие виадук, были встроены различные мелкие предприятия: аренда помещений для хранения, склады, винные погреба, автомастерские. Но одна из этих арок была сквозной и являла собой туннель, через который шла нужная Линли и Хейверс Шанд-стрит. Северный конец улицы служил адресом для нескольких магазинчиков, закрытых в этот ранний час, а южная — более длинная — часть изгибалась под виадуком и исчезала во тьме. Туннель в этом месте достигал в ширину шестидесяти ярдов, давая место густым теням; почти невидимые во мраке своды были перебинтованы листами ржавого металла, сквозь которые пробивались и падали на землю капли воды — падали неслышно, потому что все звуки здесь заглушались непрерывным грохотом утренних поездов, идущих из Лондона и в Лондон. Вода текла и по стенам; ручейки лились из железных стоков, пробитых в стенах на высоте восьми футов. Вся эта влага собиралась в грязные лужи под ногами. Воздух под виадуком пропах кислой мочой. Немногочисленные фонари, пока избежавшие меткого броска камня, скудно освещали жутковатую картину запустения.

Когда Линли и Хейверс прибыли на место, они обнаружили, что туннель полностью перекрыт с обоих концов. Со стороны Крусификс-лейн был поставлен констебль, чтобы преграждать проход, однако его авторитета и сил едва хватало для борьбы с натиском ранних представителей прессы — вечно голодных журналистов, охотящихся за горячими новостями при каждом полицейском участке. У заграждения собралось уже пятеро, и они выкрикивали свои вопросы в глубину туннеля. Их сопровождали три фотографа, которые пытались делать снимки через голову констебля; вспышки фотокамер создавали сюрреалистичное стробоскопическое освещение. Пока сотрудники Скотленд-Ярда предъявляли констеблю удостоверения, к газетчикам присоединился и какой-то телеканал: из подъехавшего фургона спешно выгружались камеры и звукооператоры. Здесь срочно требовалось присутствие представителя полиции по связям с прессой.

— Серийный убийца? — донеслось со стороны журналистов до Линли, когда тот миновал заграждение в сопровождении Хейверс — Ребенок? Взрослый? Мужчина? Женщина?

— Подожди, приятель! Дай нам хоть что-нибудь!

Линли проигнорировал их, Хейверс пробормотала: «Шакалы», — и они двинулись в середину туннеля, в направлении брошенной спортивной машины. Именно там один таксист обнаружил тело. Рано утром он ехал из Бермондси в аэропорт Хитроу, где собирался целый день развозить пассажиров по адресам — за умопомрачительную цену, которую делали еще более умопомрачительной постоянные пробки в центре города. Этот водитель давно уже дал показания и уехал; на месте находки его сменила команда техников и экспертов, а возглавлял происходящее инспектор из местного полицейского участка Боро. Он представился Хогартом и сообщил, что его начальник не велел ничего предпринимать до тех пор, пока не появятся люди из Скотленд-Ярда. Хогарта такое положение дел отнюдь не радовало.

Линли не собирался тратить время на то, чтобы приглаживать перья, чьи бы то ни было. Если здесь действительно поработал их серийный убийца, то вскоре у всех появятся заботы поважнее, чем недовольство местного полицейского вторжением сотрудников Скотленд-Ярда на его территорию.

— Что тут у нас? — спросил Линли у Хогарта и, слушая ответ, натянул на руки латексные перчатки, которые принес один из криминалистов.

— Чернокожий пацан, — ответил Хогарт. — Мальчик, совсем юный. Лет двенадцати, от силы тринадцати. Точнее не скажу. Почерк на вашего серийного убийцу не похож, если кому-то интересно знать мое мнение. Не понимаю, зачем вас вызвали.

А Линли понимал. Убитый был чернокожим. То есть Хильер заранее позаботился о том, чтобы прикрыть свою спину в хорошо сшитом пиджаке, ведь ему скоро придется сидеть на следующей пресс-конференции.

— Пойдем взглянем на него, — скомандовал он и шагнул мимо Хогарта. Хейверс тенью следовала за ним.

Тело было бесцеремонно брошено в полуистлевшем автомобиле — на то место, где раньше находилось водительское сиденье, а теперь оставались лишь пружины и металлический каркас. Труп с раскинутыми ногами и головой, свесившейся набок, соседствовал с жестяными банками из-под кока-колы, пластиковыми стаканчиками, пакетами с мусором, картонными упаковками из ресторанов быстрого обслуживания и одинокой резиновой перчаткой. Глаза мальчика были раскрыты, они невидяще уставились на то, что раньше было рулевой колонкой. Его лицо обрамляло множество тугих косичек. Гладкая кожа цвета грецкого ореха и идеально сформированные черты лица делали его настоящим красавцем. Он был полностью обнажен.

— Черт! — пробормотала Хейверс.

— Такой юный, — произнес Линли. — Он выглядит младше, чем последняя жертва. Господи, Барбара! Почему, бога ради…

Он не закончил, оборвал на полуслове вопрос, на который не было ответа.

Тем не менее Барбара, проработавшая с ним уже несколько лет, поняла его.

— Нет никаких гарантий. Неважно, чем ты занимаешься. Или какие принимаешь решения. Или что сделал. Или с кем.

— Вы правы, — признал Линли. — Гарантий нет. Но все равно он был чьим-то сыном. Все они — чьи-то дети. Нельзя забывать об этом.

— Думаете, это один из наших?

Линли присмотрелся к мальчику, и на первый взгляд он был склонен согласиться с Хогартом. Хотя юноша был обнажен, как и Киммо Торн, его тело бросили здесь без ритуалов и церемоний, а не уложили, как предыдущих жертв. Гениталии не прикрывал кусок кружевной ткани, на лбу не было кровавого символа, а ведь обе эти детали присутствовали на теле Торна. Живот, по-видимому, не был надрезан. Но самым главным отличием было, пожалуй, то, что сама поза тела подразумевала спешку и несоответствие плану, тогда как остальные убийства характеризовались именно тщательностью и продуманностью исполнения.

Когда группа экспертов, вооруженная инструментами и пакетами для сбора улик, передвинулась дальше, на прилегающую к автомобилю территорию, Линли получил возможность подойти к телу поближе. И увидеть более полную картину события.

— Подойдите-ка сюда, Барбара, — сказал он, аккуратно приподнимая руку мальчика.

Плоть ладони была обожжена, а на запястье остались глубокие следы от веревок.

В любом серийном убийстве многое остается известным только убийце, потому что полицейские скрывают полученную информацию — с двойной целью. Во-первых, так они пытаются защитить семью жертвы от излишних душераздирающих подробностей, а во-вторых, оставляют возможность отсеять ложные признания со стороны людей, испытывающих недостаток внимания (в полицейской практике такие люди нередко дают о себе знать). Вот и в данном случае полиция не раскрыла прессе и широкой публике всех деталей, среди которых были и обожженные ладони, и связывание конечностей. Хейверс приподняла бровь:

— А ведь это весьма точный указатель, сомнений не остается.

— Согласен. — Линли выпрямился и оглянулся на Хогарта. — Это один из наших, — произнес он. — Где патологоанатом?

— Приезжал и уже уехал, — доложил Хогарт. — То же самое с фотографом. Мы только вас дожидались, чтобы убрать тело.

Вызов в словах инспектора был очевиден. Линли предпочел проигнорировать его. Он спросил, определено ли время смерти, имеются ли свидетели, сделана ли копия с показаний таксиста.

— Патологоанатом считает, что смерть наступила между десятью и двенадцатью часами вечера, — сказал Хогарт. — Свидетелей пока не выявлено, но это неудивительно. В таком месте после наступления темноты нормальные люди не ходят.

— А что сказал таксист?

Хогарт сверился с мятым конвертом, который он извлек из кармана куртки. Похоже, конверт служил в качестве блокнота. Инспектор зачитал фамилию таксиста, его адрес и номер мобильного телефона. Пассажира с ним не было, добавил Хогарт, и Шанд-стрит была частью его обычного маршрута на работу.

— Проезжает здесь каждое утро примерно в пять часов, в начале шестого, — продолжал инспектор. — Сказал, что вот это… — кивок в сторону брошенного автомобиля, — стоит здесь уже несколько месяцев. И он не раз сообщал об этом, жаловался. И мне все уши прожужжал про то, что всякий хлам мешает безопасности на дорогах и что дорожная полиция ничего не желает предпринимать… — Внимание Хогарта привлек шум в конце туннеля со стороны Крусификс-лейн. Он нахмурился: — Кто это? Вы ждете коллегу?

Линли обернулся. По туннелю к ним двигалась фигура, подсвеченная со спины прожекторами телевизионных камер. Было в ней что-то знакомое: крупный, тяжелый силуэт, слегка сутулые плечи.

Хейверс нерешительно предположила:

— Сэр, уж не…

Но Линли и сам уже догадался, кто это, и сделал резкий вдох — такой глубокий, что потемнело в глазах. На место преступления вторгся не кто иной, как навязанный Хильером психолог, Хеймиш Робсон. И существовал лишь один способ, с помощью которого он мог получить доступ в туннель.

Линли не колебался ни секунды. Он двинулся навстречу Робсону и без всякой преамбулы схватил его за рукав.

— Вы должны немедленно уйти отсюда, — выпалил он. — Не знаю, как вы умудрились пересечь заграждение, но здесь вам делать нечего, доктор Робсон.

Такое приветствие вызвало у Робсона удивление. Он глянул через плечо в сторону полицейского заграждения, сквозь которое только что успешно прошел.

— Мне позвонил помощник… — начал он.

— Не сомневаюсь в этом. Но помощник комиссара здесь не приказывает. Я хочу, чтобы вы ушли. Немедленно.

Сквозь очки на Линли взирали внимательные глаза психолога. Линли буквально чувствовал, как его оценивают. Он почти мог прочитать в глазах Робсона заключение: объект испытывает вполне объяснимый в данных обстоятельствах стресс, А как же иначе, думал Линли. С каждым новым шагом серийного убийцы планка будет подниматься на новую высоту. Робсон и не догадывается, что такое настоящий стресс. Это ему еще предстоит узнать, если убийца успеет лишить жизни следующую жертву, прежде чем до него доберется полиция.

— Не стану делать вид, будто понимаю, что происходит между вами и помощником комиссара, — сказал Робсон. — Но раз уж я здесь, думаю, вы могли бы воспользоваться моими знаниями. Дайте мне возможность хотя бы взглянуть на труп. Я буду держаться на безопасном расстоянии и никоим образом не помешаю сбору улик или другим вашим процедурам. Надену все, что нужно: перчатки, комбинезон, головной убор, что угодно. Я уже здесь, так используйте меня себе во благо. Позвольте мне помочь вам.

— Сэр? — произнесла Хейверс, привлекая внимание Линли.

Он увидел, что с противоположного конца туннеля констебли подкатывают колесные носилки с мешком для транспортировки трупа. Один из техников шел с бумажными пакетами, чтобы обернуть ими ладони жертвы. Все, что требовалось от Линли, — лишь один кивок, и тогда часть проблемы, вызванной присутствием Робсона, будет ликвидирована: ему просто нечего будет увидеть.

Хейверс снова негромко обратилась к Линли:

— Отправляем?

— Я уже пришел, — продолжал убеждать Робсон. — Забудьте почему и как. Забудьте Хильера. Ради бога, позвольте мне быть полезным.

Его голос был мягок и настойчив, и Линли понимал, что в словах психолога есть разумное зерно. Можно с упорством цепляться за договоренность, которую он вырвал у Хильера, а можно отбросить на время все соображения, несущественные на данный момент, и воспользоваться идущим в руки шансом узнать хоть что-то новое о том, как работает мозг серийного убийцы.

Линли крикнул группе техников, приступающих к упаковке трупа:

— Одну минуту! Подождите пока! — И Робсону: — Хорошо. Можете посмотреть.

Робсон кивнул.

— Разумно, — пробормотал он и двинулся к ржавому каркасу автомобиля.

Остановился он, однако, как минимум в четырех футах от него и, когда хотел оглядеть руки мальчика, не притронулся к ним сам, а попросил инспектора Хогарта повернуть их ладонями вверх. Хогарт выполнил просьбу, но не удержался от того, чтобы не состроить возмущенную гримасу. Мало того что приходится подчиняться людям из Скотленд-Ярда, так они еще и привели на место преступления гражданского. Немыслимо! Он поднял брови с таким выражением на лице, которое говорило, что весь свет сошел с ума.

Через несколько минут, потраченных на осмотр тела и размышления, Робсон вернулся к Линли. Прежде всего он сказал то, о чем говорили и Линли с Хейверс:

— Такой юный! Бог мой! Для вас это, должно быть, очень нелегко. При всем вашем опыте…

— Да, — подтвердил Линли.

К ним присоединилась Хейверс. Возле автомобиля приступили к приготовлениям к погрузке тела на носилки, чтобы отвезти его на вскрытие.

— Очевидны перемены, — продолжил Робсон. — Ситуация накаляется. Вы видите, что он обращается с телом совершенно иначе, чем раньше: нет больше ни прикрытых гениталий, ни ритуальных поз. В нем больше нет сожаления, нет психического замещения. Вместо этого он испытывает сильную потребность унизить мальчика: ноги раздвинуты, гениталии открыты взорам, тело брошено посреди мусора. Его взаимодействие с мальчиком до смерти также не похоже на его взаимодействие с предыдущими жертвами. Они чем-то вызывали его сочувствие. С этим мальчиком этого не случилось. А случилось нечто противоположное. Он больше не сочувствует, он испытывает удовольствие. И гордость от содеянного. Теперь он уверен в себе. Он считает, что его не поймают.

— С чего он взял? — спросила Хейверс — Он же бросил парня прямо на улице, черт возьми.

— Вот именно. — Робсон махнул рукой в сторону дальнего конца туннеля, где Шанд-стрит выходила на небольшие заведения, которые разместились в современных кирпичных зданиях с декоративными решетками на окнах — скромный результат программы по обновлению Южного Лондона, — Он положил тело там, где его легко могли заметить.

— Разве то же самое не относится к предыдущим убийствам? — спросил Линли.

— Да, но есть разница. В предыдущих случаях риск быть замеченным был гораздо меньше. Тогда для перевозки и переноски тела он мог использовать такие орудия и средства, заметив которые ни один случайный свидетель ничего не заподозрил бы: например, садовую тачку, или большую сумку, или тележку дворника. Эти предметы самым естественным образом вписались бы в обстановку парка или стоянки. Ему нужно было всего лишь транспортировать тело от своего автомобиля к выбранному месту, и это вполне безопасно для него, если действовать под покровом темноты и с подходящими инструментами. Но здесь он весь на виду с того самого момента, как вытащил тело из машины. И он не просто кидает его как попало, обратите внимание, суперинтендант. Это только так кажется. Не допускайте этой ошибки. Он намеренно придал телу такую позу. И он был уверен, что никто не застанет его за этим занятием.

— Наглая сволочь, — буркнула Хейверс.

— Да. Он гордится тем, что способен совершить такое. Полагаю, сейчас он может даже находиться где-то поблизости, чтобы иметь возможность наблюдать за всей той суматохой, которую спровоцировал своими действиями. Если так, то он наслаждается каждым мигом.

— А что вы скажете по тому поводу, что на теле нет надреза на животе? Как нет и символа на лбу. Следует ли нам сделать вывод, что он сворачивает активность?

Робсон покачал головой.

— Мне кажется, что отсутствие надреза означает в данном случае лишь то, что для преступника это убийство отлично от предыдущих.

— Отлично чем?

— Суперинтендант Линли! — Это был Хогарт, который следил за переносом тела из останков спортивного автомобиля на носилки. Он прервал этот процесс, прежде чем на мешке с телом застегнули молнию. — Возможно, вам будет интересно взглянуть на это.

Сотрудники Скотленд-Ярда подошли к носилкам. Хогарт указал на тело мальчика. То, что раньше было скрыто из-за сидячей позы жертвы, сейчас, когда тело было вытянуто на носилках, стало доступно взгляду. Живот этой, самой последней, жертвы преступника действительно не был вспорот, однако сам пупок был удален. Их убийца завладел очередным сувениром.

О том, что он сделал это после смерти мальчика, свидетельствовало малое количество крови вокруг раны. О том, что сделал это в гневе — или в спешке, — свидетельствовал надрез поперек живота, из которого затем ножницами или щипцами был удален пупок.

— Сувенир, — проговорил Линли.

— Психопат, — добавил Робсон. — Суперинтендант, я бы посоветовал установить наблюдение за теми местами, где были обнаружены все остальные жертвы. Весьма вероятно, что он захочет туда вернуться.

Глава 8

Фу был очень осторожен с урной. Он нес ее перед Собой, как священник несет потир, и далее опустил ее на стол. Медленно приподнял крышку. Слабый запах тления поднялся в воздух, но теперь он не раздражал Фу так, как раздражал поначалу. Запах разложения скоро совсем исчезнет. Но содеянное останется с Ним навсегда.

Он удовлетворенно рассматривал Свои реликвии. Теперь их было две; они как раковины свернулись в тонком пепле, почти пыли. От легчайшего прикосновения пепел поднялся облаком и скрыл их. Как же здорово Он придумал поместить их в эту урну с прахом. Реликвии исчезли из виду, и все же они там, как нечто, сокрытое в алтаре церкви. Да и сам процесс трепетного перемещения урны с одного места на другое сходен с пребыванием в церкви, только без социальных ограничений, которые накладывает на членов конгрегации посещение церкви.

«Сядь прямо. Прекрати ерзать. Или тебе нужно преподать урок, как следует себя вести? Когда тебе сказали преклонить колени, так и делай, немедленно. Сложи ладони вместе. Проклятье! Молись!»

Фу сморгнул. Голос. Одновременно далекий и близкий, он был признаком того, что червь проник в голову. Пролез через ухо внутрь, в самый мозг. Он не проявил должной осторожности, и мысль о церкви дала червю долгожданный шанс. Сначала смешок. Потом откровенный хохот. Потом эхом: «Молись, молись, молись».

И: «Наконец-то начал искать работу? И что ты рассчитываешь найти, тупой бездельник? А ты уберись отсюда, не лезь под руку, Шарлин. Или тоже хочешь схлопотать?»

Бесконечная ругань. Бесконечный крик. Это могло продолжаться часами. Он-то думал, что уже избавился от червя, но мысль о церкви стала Его ошибкой.

«Я хочу, чтобы ты выметался из моего дома, слышишь? Спи где хочешь, хоть под дверью. Что, соломы нет подстелить?»

«Это ты довел ее, чтоб тебя! Ты прикончил ее!»

фу зажмурил глаза. Слепо потянулся вперед. Его руки наткнулись на какой-то предмет, Его пальцы нащупали кнопки. Он стал беспорядочно жать на них, пока не взревел звук. Глаза раскрылись от неожиданности.

Его взгляду предстал телевизионный экран, на котором в этот миг проступало изображение. Голос червя угасал. Фу не сразу понял, на что смотрит. Оказалось, Его уши и глаза штурмуют утренние новости.

Фу сосредоточился на экране. Постепенно Ему становилось ясно, о чем идет речь. Журналистка с волосами, раздуваемыми ветром, стояла перед полицейским заграждением. У нее за спиной зияло вратами Гадеса черное чрево туннеля — Шанд-стрит. В глубине мрачного сырого зева ржавую «мазду» освещали прожекторы.

При виде этой машины Фу успокоился, Его охватило чувство довольства Собою. Конечно, думал Он, не очень удачно вышло, что заграждение выставили с южного конца туннеля. С этой точки тела не видно. А Он столько усилий приложил, чтобы сделать послание как можно красноречивее: «Мальчик сам обрек себя, разве не понятно? Не на возмездие, избежать которого в принципе невозможно (и не стоит на это даже надеяться), а на невозможность освобождения. До самого конца он сопротивлялся и отрицал».

Фу предполагал, что наутро встанет с ощущением беспокойства, которое должно появиться из-за того, что мальчик отказался признавать свои постыдные поступки. Правда, в момент его смерти Он не испытал ничего подобного. Тогда Он ощутил другое: ощутил, что тиски, сжимающие Его мозг все сильнее день от дня, ослабли. Но Он ожидал, что беспокойство придет позднее, когда ясность ума и честность перед самим Собой потребуют от Него оценки выбора объекта. Но, проснувшись, Фу не испытал никаких негативных эмоций. Вплоть до появления червя Он наслаждался ощущением довольства, напоминающим чувство сытости после хорошего обеда.

— …Никакой другой информацией на данный момент, — горячо тараторила журналистка. — Мы знаем, что найден труп, мы слышали — подчеркиваю, всего лишь слышали — о том, что это труп мальчика, и также нам сообщили, что сюда прибыли офицеры полиции из Скотленд-Ярда, занятые в расследовании недавнего убийства в Сент-Джордж-гарденс. Однако связано ли это убийство с предыдущим… Нам придется подождать более точных сведений.

Пока она говорила, из туннеля за ее спиной вышли несколько человек: одетые в гражданское легавые, судя по манерам. Коренастая женщина с мочалкой вместо волос выслушала какие-то указания от укутанного в пальто блондина, который выглядел как наследник большого и старинного состояния. Она один раз кивнула и вышла из кадра, а светловолосый офицер остался разговаривать с парнем в накидке горчичного цвета и сутулым типом в мятом плаще.

— Сейчас я попытаюсь узнать… — сказала журналистка и придвинулась к заграждению так близко, как смогла.

Но та же самая идея пришла в голову и всем остальным журналистам, так что в последовавшей суматохе и выкриках никто не получил ответов на вопросы. Копы игнорировали прессу но телекамера тем не менее взяла крупный план занятых беседой полицейских. Фу получил возможность как следует рассмотреть Своих противников. Невзрачная тетка ушла, зато у Него было время изучить Пальто, Накидку и Плащ. Вывод таков: они для Него не самые серьезные соперники.

— Пятеро, и счет продолжается, — пробормотал Он экрану. — И даже не пытайтесь помешать мне.

У Него под боком стояла чашка чая, который Он заварил Себе сразу после пробуждения, и Фу поднял ее, салютуя телевизору, потом поставил чашку на стол. Вокруг Него негромко потрескивал дом — это трубы несли к радиаторам горячую воду. Но Фу услышал в треске оповещение о неминуемом появлении червя.

«Посмотри на это, — скажет Он, указывая на телевизионный экран, где Он и Его дела обсуждаются полицией. — Я оставляю для них послание, и они должны прочитать его. Каждый Мой шаг спланирован до мельчайших деталей».

Где-то за спиной раздалось надсадное сиплое дыхание. Этот извечный знак присутствия червя. Но уже не в Его голове, а прямо в комнате.

«Что делаешь, парень?»

Не было необходимости оборачиваться и смотреть. Рубашка окажется белой, как всегда, но с потертостями на воротнике и манжетах. Брюки будут темно-серые или коричневые, галстук идеально завязан, кардиган застегнут на все пуговицы. И он, как всегда, наполировал ботинки, наполировал стекла и оправу очков, даже наполировал лысину.

Снова этот вопрос: «Что делаешь, парень?» И в голосе скрытая угроза.

Фу не отвечал, поскольку ответ был очевиден: Он смотрит новости; перед Ним разворачивается Его личная история. Он оставил Свой след, и разве не это требовалось от Него?

«Отвечай, когда я с тобой разговариваю! Я спросил, что ты делаешь, и жду ответа».

И почти без паузы: «Где, черт возьми, тебя воспитывали? Немедленно сними свою чертову чашку с дерева. Или ты хочешь заняться полировкой мебели в свободное время, тем более что тебе его девать некуда? И о чем ты вообще думаешь? Или ты потерял даже способность думать?»

Фу сконцентрировал внимание на телевизоре. Он переждет. Он знал, что будет дальше, поскольку кое-что не менялось никогда: отруби в теплом молоке, превратившиеся в баланду, стакан клетчатки, растворенной в соке, молитвы, возносимые небесам в надежде на скорое опорожнение кишечника, дабы ему не пришлось мучиться в общественном месте, например в мужском туалете в школе. И если опорожнение произойдет, за ним последует триумфальная пометка в календаре на внутренней стороне дверцы буфета. «Н» означало в календаре «нормальный», хотя червь был кем угодно, только не нормальным.

Но этим утром что-то нарушило установленный ход событий. Фу спиной почувствовал, как тот наскакивает на Него — словно всадник Апокалипсиса.

«Где они? Что ты, черт возьми, сделал… Я же говорил, чтобы ты не смел прикасаться к ним своими грязными лапами. Разве нет? Разве не повторял сто раз человеческим языком? А ну выключи свой поганый телевизор и подними на меня глаза, когда я с тобой разговариваю!»

Он хотел получить пульт. Фу не собирался отдавать его.

«Ты возражаешь мне, Шарлин? Ты? Возражаешь? Мне?»

«А что, если Я возражу? — думал Фу. — А что, если она тоже возразит? Что, если мы оба возразим ему? А если бы все взяли и возразили ему?» Удивительно, но Он осознал вдруг, что не боится, что больше не напряжен, абсолютно спокоен, даже несколько весел. Власть червя была ничтожна по сравнению с Его собственной властью, которую Он взял наконец в Свои руки, и вся прелесть ситуации состояла в том, что червь понятия не имеет, с чем столкнулся. Фу ощущал небывалое присутствие духа, небывалые силы, небывалую уверенность и знание. Он поднялся со стула, позволив телу выпрямиться во весь рост, не прячась.

— Я захотел и взял, — произнес Он. — Вот и все.

В ответ ничего. Ничего. Как будто червь догадался о возросшей мощи Фу. Ага, он почуял перемену погоды.

— Тебе повезло, — сказал ему Фу.

Да, инстинкт самосохранения — великая вещь.

Но червь не мог просто уйти, ведь это глубоко въелось в саму его суть — быть постоянно и повсеместно. Поэтому он следил за каждым движением Фу и ждал знака, который показал бы ему, что говорить снова безопасно.

Фу прошел на кухню и поставил чайник на плиту. Ну и что, думал Он, может, Он действительно снова захотел чаю. И может, стоит выбрать заварку какую-нибудь необычную, с оттенком праздничности. Он изучил жестянки с чаем в буфете. «Имперский порох»? Нет, слишком слабый, хотя нельзя не признать, что название звучит привлекательно. Он остановился на том, что любила Его мать: «Леди Грей», с тонким фруктовым ароматом.

И тут же раздалось: «Что ты опять затеял? Еще нет и девяти утра. Это первый раз за… сколько времени? Когда ты займешься чем-нибудь толковым, вот что я хотел бы знать».

Фу оторвался от закладывания заварки в чайник.

— Никто не знает, — сказал Он. — Ни ты, ни кто-либо другой.

«Так вот как ты думаешь? Помочился в общественном месте, и никто не знает? Твое имя в списке провинившихся третий или четвертый раз, а тебя не волнует? Кому какое дело, да? И не смей прикасаться к Шарлин! Трогать ее буду я и только я!»

Ну наконец-то они снова оказались на привычной территории: удар раскрытой ладонью, чтобы не осталось следа, хватание за волосы, запрокинутая голова, толчок к стене и пинок в такое место, где синяков не будет.

Пробитое легкое, вспомнил Фу. Так ли это было? И он говорил тогда: «А ты смотри, парень. Смотри и учись».

Фу почувствовал, как в Нем вспыхнул импульс. В кончиках Его пальцев забилась пульсация, мышцы во всем теле напряглись, готовые к удару. Но нет. Еще не время. Однако настанет день, когда Он с огромным удовольствием опустит эти пухлые, мягкие, никогда не знавшие труда ладони на сковороду, прижмет их к раскаленному дну. И тогда Его лицо будет нависать над червем, и Его губы будут изрыгать проклятия…

Он будет умолять о пощаде, как умоляли другие. Но Фу не смягчится. Он подведет его к краю, как остальных. И, как остальных, швырнет в бездну.

Познай Мою силу. Узнай Мое имя.

Констебль Барбара Хейверс держала путь в полицейский участок Боро. Он, как оказалось, располагался на улице Хай-стрит, которая в этой части города и в этот утренний час пропускала спешащих на работу граждан через узкий каньон проезжей части и тротуаров. Шум стоял невозможный, холодный воздух отяжелел от выхлопных газов; а бесконечный поток машин делал все возможное, чтобы изрыгнуть еще больше копоти на задымленные насквозь здания, прижавшиеся к узким тротуарам, где валялось все: от пивных банок до использованных презервативов. Такой это был район.

На Барбаре начинал сказываться стресс. Раньше ей никогда не доводилось работать над серийными убийствами, и, хотя она была отлично знакома с ощущением необходимости как можно скорее добраться до преступника и арестовать его, все же нынешние чувства стали для нее новыми. Теперь ей казалось, что она каким-то образом несет личную ответственность за последнее убийство. Погибло пять подростков, и еще никто не привлечен к ответу. Как минимум они работают недостаточно быстро.

Беспокоило и другое: ей все труднее было удерживать фокус на жертве номер четыре, Киммо Торне. Ведь номер пять уже мертв, а номер шесть где-то сейчас ходит по городу, занимается повседневными делами, ни о чем не догадывается. И в результате душевных сил Барбары хватило только на то, чтобы соблюдать спокойствие, когда она вошла в здание участка Боро и махнула удостоверением.

Ей нужно поговорить с человеком, который привез с рынка Бермондси воришку по имени Киммо Торн, заявила она дежурному констеблю. Вопрос срочный.

Она наблюдала за констеблем, который сделал три телефонных звонка. Он говорил тихо, не отрывая от нее взгляда и, несомненно, оценивая ее как представителя Скотленд-Ярда. Она явно не подходила под сложившийся у констебля образ — растрепанная, бестолково одетая, похожая на бездомную бродяжку. А этим утром, насколько понимала Барбара, ее внешний вид был особенно непригляден. Но ведь нельзя ожидать от человека, который встал в четыре утра и провел несколько часов в копоти Южного Лондона, что он сохранит при этом свежесть и безукоризненность туалетов гламурной модели во время показа мод. Натягивая спросонок высокие красные кроссовки, она рассчитывала, что они придадут нотку бодрости ее наряду. Но дежурный констебль был явно не согласен с ней, судя по неодобрительным взглядам, которые он то и дело бросал в направлении кроссовок.

Барбара решила, что лучше будет не раздражать констебля своим видом, и отошла к доске объявлений. Там она прочитала о заседаниях различных общественных комитетов и о программах по добровольному патрулированию района. Фотография двух печальных собак заставила задуматься о вероятности приютить их. Затем она выучила на память телефон человека, который обещал поделиться с ней секретом мгновенного похудания и при этом не требовал отказаться от привычной и любимой еды. Она уже наполовину ознакомилась с содержанием статьи о мерах предосторожности, которые следует принимать при поздних прогулках, когда открылась дверь и мужской голос произнес:

— Констебль Хейверс? Кажется, вы хотели поговорить со мной?

Барбара обернулась и увидела индуса средних лет в ослепительно белом тюрбане и с печальными глазами. Его зовут сержант Джилл, сообщил он. Не согласится ли она составить ему компанию в столовой? Он как раз завтракает и, если она не против, хотел бы закончить… Он взял сегодня тост с грибами, и печеная фасоль весьма недурна. Да, в нем теперь больше английского, чем в самих англичанах.

Она выбрала из ассортимента на прилавке кофе и шоколадный круассан, оставив без внимания более разумные и куда более полезные варианты. Потому что какой смысл давиться целомудренным грейпфрутом, если она вот-вот узнает секрет хорошей фигуры, позволяющий ей продолжать питаться жирной и сладкой вкуснятиной? Она заплатила за свой завтрак и отнесла поднос на стол, где сержант Джилл возобновил прерванную трапезу.

По его словам, в участке Боро на Хай-стрит о Киммо Торне знали все, даже если не все с ним лично встречались. Киммо давно уже принадлежал к числу людей, чья деятельность то и дело заставляет полицию приглядеться к ним повнимательнее. Когда его тетя и бабуля заявили об исчезновении Торна, никто в участке не был удивлен; однако новость о том, что он стал жертвой убийства и что его тело было выброшено в Сент-Джордж-гарденс. Она потрясла до глубины души нескольких менее закаленных сотрудников участка и заставила их задуматься: а все ли было сделано для того, чтобы удержать Киммо на прямой дорожке.

— Видите ли, мальчик нам даже нравился, констебль Хейверс, — признался Джилл своим приятным восточным голосом. — Вот уж был интересный персонаж, Киммо Торн: всегда готов поболтать, пошутить, при любых обстоятельствах. Честно говоря, трудно было не проникнуться к нему симпатией, даже несмотря на его манеру одеваться и торговлю телом. Хотя, должен признаться, мы ни разу так и не поймали его на проституции, что бы мы ни делали. Этот мальчик обладал особым чутьем, он всегда распознавал переодетых полицейских… Если мне будет позволено выразить свою точку зрения — он был умен не по годам, а мы этого не учли и из-за этого не сделали все, что должны были. К нему следовало применять более продвинутые меры, которые, вероятно, могли бы спасти его. И за это я, — он прикоснулся к своей груди, — несу личную ответственность.

— Его товарищ — парень по прозвищу Блинкер, некий Чарли Буров — говорит, что они работали в паре, но не в этом районе, а на другом берегу реки, возле Лестер-сквер. Киммо делал дело, а Блинкер стоял на страже.

— А, это частично объясняет нашу неудачу, — заметил Джилл.

— Частично?

— Ну, видите ли, он был весьма неглуп. Мы несколько раз приводили его в участок, делали ему предупреждения. Пытались втолковать, что ему повезло и он пока не попал в серьезную беду, но никакое везение не вечно. Однако он нас не слушал.

— Дети, — сказала Барбара. Она изо всех сил старалась обращаться с круассаном как можно деликатнее, но он, рассыпаясь восхитительными хлопьями, противостоял усилиям Барбары вести себя за столом прилично. Она сосредоточилась на том, чтобы хотя бы не облизывать пальцы и тем более стол. — Что с ними поделаешь? Они думают, что они бессмертны. Вот вы не думали так?

— В том возрасте? — Джилл покачал головой, — Тогда я был слишком голоден, чтобы рассчитывать на уготованное мне бессмертие, констебль. — Он доел тост и фасоль и аккуратно сложил салфетку. Тарелку он отодвинул в сторону, а чашку с чаем придвинул к себе. — Для Киммо в данном случае большую роль играла уверенность в том, что никто не сможет причинить ему вред и что он не подвергнет себя опасности из-за неверного выбора. Должно быть, он считал, что может безошибочно судить, с кем ему идти, а кому отказать. У него была цель; проституция была средством ее достижения. Поэтому-то он и не хотел бросать это занятие.

— А что за цель?

Джилл вдруг смутился, как будто его принуждали открыть неприличный секрет в присутствии дамы.

— Гм… Киммо планировал изменить пол. И собирал на это деньги. Он рассказал нам об этом в свой первый же привод в участок.

— На рынке нам сказали, что в конце концов вы поймали его на сбыте краденого, — продолжала Барбара. — И я не могу понять: почему именно Киммо Торн? Ведь там дюжины воришек, торгующих тем, что удалось стащить.

— Это верно, — согласился Джилл. — Но, как нам с вами хорошо известно, людей, чтобы перетрясти все лондонские рынки и определить, какие товары легальны, а какие нет, не хватает. Ну а в случае с Киммо дело было в том, что он, не зная того, продавал предметы, на которых были выгравированы едва заметные серийные номера. И чего уж он совсем не мог ожидать, так это того, что законные владельцы этих предметов будут искать их на рынке каждую пятницу. Когда они увидели своё имущество на его прилавке, то сразу обратились к нам. Меня тоже вызвали, и…

Он сделал пальцами жест, который говорил: что было дальше, вы сами знаете.

— И раньше вы никогда не догадывались, что он занимается грабежом?

— Он был хитер как лиса, — признал Джилл. — И никогда не нарушал закон там, где живет. Все его прегрешения совершались на территории других участков. На это ему хватало ума.

Вот так и вышло, объяснил Джилл, что арест Киммо за торговлю краденым был первым его серьезным столкновением с полицией. Магистрат на основании этого дал ему только условный срок. Сейчас об этом приходится лишь сожалеть. Если бы к Киммо Торну отнеслись серьезнее, если бы его не просто шлепнули по рукам и заставили отмечаться в отделе юных правонарушителей, то, может быть, он что-нибудь понял бы и все еще оставался в числе живых. Но, увы, этого не произошло. Вместо того чтобы провести с ним более серьезную работу, его просто направили в организацию, которая работает с подростками из групп риска.

Барбара навострила уши. Организация? Какая? Где?

— Благотворительная организация, называется «Колосс», — рассказал ей Джилл. — Замечательная идея, и располагаются они прямо здесь, к югу от реки. Они предлагают молодежи альтернативу уличной жизни, преступлениям и наркотикам. Проводят различные мероприятия, занятия по развитию навыков общения, ездят с подростками в походы… И туда приглашаются не только подростки, нарушившие закон, но и бездомные, и находящиеся под опекой, и просто трудные дети… Не могу не признать, что ослабил свое внимание к Киммо, как только узнал, что его записали в «Колосс». Я не сомневался, что кто-нибудь возьмет над ним шефство.

— Вы имеете в виду наставничество? — спросила Барбара. — Этим они занимаются в «Колоссе»?

— Это то, что было нужно Киммо, — сказал Джилл. — Чтобы кто-нибудь проявил к нему интерес. Чтобы кто-то помог ему увидеть, что его личность ценна и важна, ведь сам он в это не верил. Ему нужен был кто-то, к кому бы он мог прийти в трудную минуту. Кто-то, с кем…

Сержант внезапно оборвал горячую тираду, вероятно, осознав, что вместо передачи необходимой информации коллеге-полицейскому он незаметно перешел к агитации за социально активную позицию. И разжал пальцы, стиснувшие чайную кружку.

Теперь понятно, почему его так огорчила смерть мальчика, рассуждала Барбара. Просто удивительно, как он с таким мировоззрением умудряется работать в полиции, и, судя по всему, не первый год, ведь никаких душевных сил не хватит сталкиваться с тем, с чем ему приходиться сталкиваться изо дня в день.

— Не вините себя, — сказала она. — Вы сделали все, что могли. Я бы сказала, вы сделали больше, чем сделали бы другие на вашем месте.

— Но как оказалось, этого недостаточно. И с этим мне придется как-то жить дальше. Мальчик мертв, потому что сержант Джилл не сумел его спасти.

— Но ведь таких ребят, как Киммо, миллионы, — возразила Барбара.

— И большинство из них сейчас живы и здоровы.

— Всем помочь невозможно. Всех не уберечь.

— Вот-вот, так мы и говорим себе.

— А что же нам говорить?

— Что от нас не требуется спасать их всех. От нас требуется помочь только тем, которые встречаются на нашем жизненном пути. И этого, констебль, я не сделал.

— Черт возьми, не судите себя слишком строго!

— Но если не я сам, то кто станет строго судить меня? — воскликнул Джилл. — То-то и оно. И есть одна вещь, в которой я глубоко убежден: чем больше людей будет строго себя судить, тем больше детей получат жизнь, какую и должны иметь дети.

В ответ на это Барбара могла лишь опустить взгляд. Она понимала, что с такими аргументами спорить невозможно. Но тот факт, что спорить ей хотелось, показывал, что она принимает свою работу слишком близко к сердцу. И это делало ее более похожей на Джилла, чем она могла допустить, — как член команды, расследующей убийства.

В этом состоял парадокс полицейской службы. Не принимай ее близко к сердцу — и погибнет еще больше людей. А прими ее слишком близко к сердцу — и не сможешь поймать убийцу.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал Линли. — Прямо сейчас.

Он не добавил «сэр» в конце фразы и не постарался умерить негодование в голосе. Если бы его сейчас видел психолог Хеймиш Робсон, то наверняка бы по интонациям голоса сделал вывод об агрессивности и желании свести счеты. Но Линли это не волновало. У них с Хильером была договоренность. И Хильер не выполнил ее условий.

Помощник комиссара только что закончил совещание со Стивенсоном Диконом. Глава пресс-бюро покинул кабинет Хильера с мрачнейшим выражением лица, которое вполне могло бы поспорить с настроением самого Линли. Дела в их департаменте, по-видимому, шли не так гладко, и на мгновение Линли поддался злорадному чувству. Мысль о том, что в результате махинаций пресс-бюро Хильеру придется пережить несколько весьма неприятных минут перед толпой журналистов, в данный момент доставляла исключительное удовольствие.

Как будто Линли ничего и не говорил, Хильер воскликнул:

— Где этого Нкату черти носят? Скоро у нас встреча с журналистами, я хочу, чтобы он являлся сюда заранее.

Он собрал в стопку документы, рассыпанные по столу для совещаний, и сунул их одному из помощников, который все еще не успел закончить свои дела и оставался в кабинете после встречи с Диконом. Это был тощий, как спичка, юнец в круглых — а-ля Джон Леннон — очках. Он строчил что-то в блокноте, всеми силами стараясь не попасться Хильеру под горячую руку.

— Они пронюхали про цвет кожи, — раздраженно произнес помощник комиссара. — И кто же тот подлец, — он ткнул пальцем в направлении, которое Линли интерпретировал как южное, то есть южный берег реки, то есть туннель на Шанд-стрит, — что слил эту информацию газетчикам? Я хочу, чтобы это выяснили немедленно и принесли мне голову наглеца на блюде. Ты, Пауэре!

Помощник вскочил, изгибаясь в полупоклоне.

— Сэр? Слушаю, сэр!

— Дозвонитесь до этого придурка Родни Аронсона. Он сейчас издает «Сорс», и расовый вопрос появился из его паршивой газетенки. Разузнайте, что возможно, с этого конца. Надавите на Аронсона. Надавите на любого, с кем будете разговаривать. Я хочу, чтобы к концу дня у нас не осталось щелей. Займитесь этим.

— Сэр. — Пауэре выскочил из кабинета.

Хильер подошел к столу и снял трубку, нажал несколько цифр — либо не замечая присутствия Линли, либо не обращая на него внимания из-за разгорающегося скандала.

Линли не поверил своим ушам, когда услышал, что Хильер заказывает сеанс массажа. Чувствуя себя так, как будто по его венам течет кислота, Линли сделал три шага к столу Хильера и нажал на рычаг телефонного аппарата, прерывая звонок.

— Кем вы себя считаете… — вскипел Хильер.

— Я сказал, что мне нужно поговорить с вами, — перебил его Линли. — Между нами существует определенная договоренность, а вы нарушили ее.

— Вы вообще понимаете, с кем вы сейчас разговариваете?

— Отлично понимаю. Вы ввели в команду Робсона в качестве декорации, и я позволил вам это.

Лицо Хильера вспыхнуло алым цветом.

— Что значит «позволил»?

— Мы договорились, что я буду решать, что ему следует увидеть, а что нет. У него не было никакой нужды появляться на месте преступления, тем не менее он явился и был пропущен. Это могло случиться только в одном случае.

— Вот именно! — рявкнул Хильер. — Не забывайте об этом. Все, что здесь случается, происходит только в одном случае: если я — а не вы, учтите, — пожелаю это. Только я решаю, кто имеет допуск, куда и зачем. И если мне вдруг придет в голову, что следствию пойдет на пользу, если королева поздоровается с трупом за руку, то будьте готовы встретить «роллс-ройс» ее величества. Робсон — часть команды, суперинтендант. Свыкнитесь с этой мыслью.

Происходящее не укладывалось у Линли в голове. Только что помощник комиссара с пеной у рта требовал, чтобы все возможные каналы утечки информации по делу были перекрыты, и вот он уже приглашает в самую гущу событий потенциального «слухача». Но проблема не сводится лишь к тому, что Хеймиш Робсон может сознательно или невольно выложить журналистам.

— Вам не приходило в голову, что вы подставляете Робсона под удар? — спросил Линли. — Без особых на то причин вы заставляете его рисковать жизнью. Вы стараетесь лучше выглядеть — за его счет, — но если что-нибудь произойдет, вина ляжет на полицию Большого Лондона. Об этом вы не думали?

— Вы переходите всякие границы…

— Отвечайте на вопрос! — потребовал Линли. — По городу гуляет убийца, забравший уже пять жизней, и никто не может гарантировать, что сегодня утром он не стоял у полицейского заграждения в толпе зевак, изучая всех и каждого, кто работал на объекте.

— У вас истерика, — сказал Хильер. — Убирайтесь из моего кабинета. Я не собираюсь слушать ваши причитания. Если вы не можете справиться с нагрузкой, то подайте рапорт, чтобы вас отстранили от дела. Или я сам сделаю это за вас. А теперь мне, черт побери, нужен Нката! Где он? Он должен быть здесь, когда явится пресса.

— Вы слышите меня? Вы хотя бы представляете себе… — Линли хотел стукнуть кулаком по столу, нужно было найти выход охватившей его ярости. Потом он сумел взять себя в руки. Более спокойным тоном он продолжил: — Сэр, выслушайте меня. Если убийца возьмет на заметку кого-нибудь из нас, то это одно дело. Мы согласились на этот риск, когда пришли работать в полицию. Но выставлять перед психопатом постороннего человека лишь ради того, чтобы прикрыть свою спину…

— Хватит! — Казалось, Хильера вот-вот хватит удар. — С меня хватит. Я годами закрывал глаза на вашу наглость, но на этот раз мое терпение лопнуло… — Он обошел стол и остановился в трех дюймах от Линли. — Выметайтесь отсюда! — прошипел он. — Возвращайтесь к работе. Пока мы сделаем вид, что этого разговора не было. Вы немедленно займетесь своим делом, вы будете выполнять все мои приказы, вы доведете следствие до конца и произведете скорый арест преступника. А вот после этого… — Палец Хильера уткнулся в грудь Линли, и в глазах у того потемнело от гнева, но он сумел сдержаться и промолчал. — Затем мы решим, что с вами будет дальше. Вам все понятно? Да? Хорошо. Тогда идите и работайте. Мне нужен результат.

Линли позволил, чтобы последнее слово осталось за помощником комиссара, хотя проглотить такую нотацию было так же нелегко, как проглотить порцию яда. Он развернулся на каблуках и оставил Хильера заниматься политическими интригами. Чтобы остыть немного, в оперативный центр следствия он отправился по лестнице, а не на лифте. По пути он ругал себя — за то, что рассчитывал изменить стиль работы Хильера. Нужно сконцентрироваться на том, что сейчас действительно важно, говорил он себе, а желание помощника комиссара использовать Хеймиша Робсона в этот список не входит.

Все члены его группы уже были в курсе, что на Шанд-стрит найдено еще одно тело, и когда Линли присоединился к ним, то застал в комнате подавленную тишину — как и ожидал. Их число в настоящий момент достигло тридцати трех человек, если считать всех — от констеблей, обходящих дом за домом, до секретарей, отслеживающих все отчеты и документацию по делу. За их спиной стояла вся мощь столичной полиции, в том числе сложные коммуникационные системы, камеры видеонаблюдения, научные лаборатории и огромные базы данных. Проиграв одному человеку, они не могли не прийти в уныние. Их удручало сознание, что они не сумели остановить убийцу.

Итак, в оперативном центре Линли застал общую подавленность и тишину. Слышался лишь перестук клавиш и кликанье компьютерных мышек. Но и эти звуки смолкли, когда Линли спросил негромко:

— Ну, какие новости?

Инспектор Джон Стюарт оторвался от своей многоцветной диаграммы. Триангуляция точек, где были найдены тела, не Дала никаких результатов, сообщил он. Убийца действовал по всему Лондону. Это говорило о хорошем знании города, что, в свою очередь, могло дать подсказку о месте его работы — что-то связанное с разъездами.

— На ум сразу приходит водитель такси, — сказал Стюарт. — Или водитель маршрутки. Или даже водитель автобуса, потому что тела были выброшены относительно недалеко от автобусных линий.

— Кстати, наш новый психолог считает, что преступник занимает позицию ниже своих способностей, — вспомнил Линли, хотя после стычки с Хильером ему было противно упоминать Хеймиша Робсона.

— Сюда подойдет и работа курьером, — предложил новый вариант один из констеблей. — Чтобы ездить по городу на мопеде, хочешь не хочешь, а карту придется вызубрить не хуже, чем таксисту.

— Или на велосипеде, — добавил кто-то еще.

— Но откуда тогда появляется фургон?

— А если это его личный транспорт? Которым он не пользуется для работы?

— А что у нас с фургоном? — спросил Линли. — Кто разговаривал со свидетельницей в Сент-Джордж-гарденс?

Откликнулся констебль из группы номер два. Тщательные расспросы свидетельницы ни к чему не привели, но вчера вечером она позвонила в участок, потому что вспомнила кое-что. Правда, она не уверена, реальное ли это воспоминание или сочетание воображения с желанием помочь полиции. В общем, ей кажется, вернее, она почти не сомневается в том, что это был полноразмерный фургон. На боку у него были полустертые белые буквы, так что возможно, что этот фургон используется или использовался в каком-то бизнесе.

— В общем и целом она подтвердила, что нам нужно искать «форд транзит», — подытожил Стюарт, — Мы работаем со списком Агентства регистрации транспорта, ищем красный фургон, который зарегистрирован на каком-нибудь предприятии.

— И? — спросил Линли.

— На это требуется время, Томми.

— У нас нет времени!

Линли услышал в своем голосе нервозность и понял, что для остальных она тоже не осталась незамеченной. И это стало напоминанием для него (причем в самый неудачный момент), что он не Малькольм Уэбберли, что он не обладает выдержкой суперинтенданта и его умением спокойно работать в напряженной ситуации. По лицам сотрудников он видел, что они думают примерно о том же. Уже спокойнее он сказал:

— Постарайтесь отыскать что-нибудь в этом направлении, Джон. Как только что-нибудь появится, сразу сообщайте мне.

— Что касается амбры… — Во время вспышки, допущенной Линли, инспектор не отрывал глаз от бумаг, где сделал какую-то новую пометку и подчеркнул ее трижды. — Мы через Интернет нашли места, где можно ее купить. Таких магазинов два.

— Всего два?

— Амбру каждый день не станешь покупать.

Магазины, где продавалась амбра, располагались в противоположных концах города: один, под названием «Хрустальная луна», — в районе Гейбриелс-Варф…

— Ага, это на южном берегу реки, — заметил кто-то с надеждой в голосе.

И второй — на рынке Камден-Лок, называется «Облако Венди».

— Барбара живет возле Камден-Лок, — сказал Линли. — Пусть она заглянет туда. А Уинстон может… Да, а где он, кстати?

— Прячется от Дейва, наверное, — последовал ответ с неуважительной ссылкой на Хильера. — Наш Уинни получает теперь кучу писем от фанаток. От всех этих одиноких дамочек, ищущих перспективного мужчину.

— Он в здании?

Никто не знал.

— Позвоните ему на мобильный. И Хейверс тоже.

Только он договорил, как в дверях показалась Барбара. Уинстон Нката прибыл через пару секунд после нее. Собравшиеся в оперативном центре полицейские не преминули отметить сей факт улюлюканьем и шутками, подразумевая, что за почти одновременным появлением Хейверс и Нкаты кроется нечто личное. Хотя, конечно, в основном ими двигало желание разрядить обстановку.

Барбара покрутила пальцем у виска.

— Придурки вы все! — добродушно сказала она. — Странно, что я вижу вас не в столовой.

Нката же обратился прямо к Линли:

— Простите за задержку. Пытался отыскать социального работника, который вел дело мальчишки Сальваторе.

— Нашли?

— Нет.

— Продолжайте. Да, вы знаете, что Хильер ищет вас?

Нката поморщился.

— В участке Пекема мне рассказали кое-что про Джареда Сальваторе.

Вопрос о Хильере он предпочел оставить без ответа и вместо этого поделился со всеми той информацией, что удалось собрать, а остальные пока слушали и делали пометки в блокнотах.

— Его подружка говорит, что он учился где-то на повара, но парни в участке не очень-то этому верят, — закончил он свой отчет.

— Пусть кто-нибудь проверит все кулинарные школы и курсы, — распорядился Линли.

Стюарт кивнул и сделал запись в одном из графиков. Линли перешел к следующему вопросу:

— Хейверс, что там у вас по Киммо Торну?

Барбара сообщила, что все, сказанное ранее Блинкером, а затем четой Грабински и Реджем Льюисом на рынке Бермондси, в участке Боро подтвердилось. Затем она добавила, что Киммо Торн, по-видимому, участвовал в проекте под названием «Колосс».

— Это такая кучка добрых дядей и тетей к югу от реки, — изложила Барбара своими словами суть проекта. Она уже съездила по адресу, чтобы на месте посмотреть, что это за «Колосс»: оказалось, что располагается он в бывшем производственном корпусе в районе станции метро «Элефант-энд-Касл». — Только там еще было закрыто, — сказала Барбара. — На дверях висели замки, но во дворе болтались несколько мальчишек, которые ждали, должно быть, когда кто-нибудь придет и впустит их.

— От них удалось что-нибудь узнать? — спросил ее Линли.

— Да ни шиша, — недовольно поджала она губы. — Я только спросила: «Вы из "Колосса"?» — и они тут же просекли, что я коп. Тут наш разговор и закончился.

— Тогда продолжайте работу.

— Конечно, сэр.

После этого настала очередь Линли поделиться с подчиненными тем, какие выводы сделал Хеймиш Робсон после осмотра пятого тела. О том, что психолога на место преступления послал Хильер, Линли не стал упоминать. Ни к чему загружать их неприятностями, тем более что изменить что-либо не в их власти. Поэтому в его рассказе прозвучало лишь то, что убийца обращался с последней жертвой не так, как с предыдущими, и что существует вот какая вероятность: он может вернуться в любое место из тех, где оставлял тела.

Услышав это, инспектор Стюарт немедленно распорядился, чтобы по всем пяти адресам организовали круглосуточное наблюдение. Он взял в руки следующий отчет — по записям с камер наблюдения, установленных в местах, где были найдены тела, или неподалеку от тех мест. Полицейские, получившие задание пересмотреть записи всех камер, продолжали корпеть над пленками. Не самое увлекательное времяпрепровождение, но констебли упорно сидели перед экранами, поддерживая себя бесчисленными кружками кофе. Они пытались различить в записях не только фургон, но и любое другое транспортное средство, пригодное для перевозки тела из точки А в точку Б и при этом оставшееся незамеченным для местных жителей. Это могла быть молочная цистерна, тележка уборщика или что-то подобное.

Эту информацию Стюарт дополнил результатами анализа косметики, которой пользовался Киммо Торн. Эксперты в лаборатории пришли к выводу, что это средства марки «Намбер Сэвен», обыкновенно продаваемой в магазинах «Бутс». Не считает ли суперинтендант нужным приступить к просматриванию записей, сделанных системами видеонаблюдения во всех магазинах «Бутс», которые расположены в районе, где жил Киммо Торн? Судя по голосу, инспектора не привлекала подобная перспектива, но тем не менее он подчеркнул:

— Может, что-то и найдем. Например, парню за прилавком не понравилось, как ведет себя Торн, и он решил проучить его. В таком духе.

В отсутствие крепких версий Линли не мог откинуть ни одной, даже самой маловероятной зацепки. Поэтому он кивнул Стюарту, чтобы тот назначил людей на просмотр видеозаписей из магазинов «Бутс» в Саутуорке. Сам он дал задания Нкате и Хейверс: Нкате поручалось проверить лавочку «Хрустальная луна», а Хейверс должна была вечером, по пути домой, зайти в «Облако Венди». А пока ей предстояло сопровождать Линли в районе «Элефант-энд-Касл». Он хотел своими глазами посмотреть, что представляет собой этот «Колосс» и что можно там разузнать. Если с этой организацией был связан один из погибших подростков, то почему бы не поискать такую же связь между «Колоссом» и остальными жертвами, по-прежнему неопознанными?

— А не может последнее убийство быть лишь подражанием первым четырем? — спросила Хейверс — Такой вариант мы еще не обсуждали. Да, я помню, что Робсон нашел объяснение, почему есть разница между последним телом и остальными, но вдруг эта разница возникла из-за того, что тот, кто хотел скопировать предыдущие убийства, просто не знал всех деталей?

Разумеется, это теоретически возможно, согласился Линли. Однако, как это чаще всего бывает, в основе подражательных убийств лежит информация, публикуемая в прессе. Только что выяснилось, добавил Линли, что внутри Скотленд-Ярда произошла утечка, но это случилось совсем недавно. Об этом свидетельствует тот факт, что пресса набросилась на цвет кожи последнего тела, а ведь в деле имелись куда более сенсационные детали, которые можно было бы подробно осветить на первых полосах таблоидов. То, как работают журналисты, известно всем: они не станут придерживать даже самые отвратительные и жуткие подробности, если эти детали помогут продать лишние двести тысяч экземпляров издания. Таким образом, все указывает на то, что у газетчиков пока нет этих отвратительных и жутких деталей, и это, в свою очередь, доказывает, что пятое убийство не является подражанием. Это еще одна смерть в цепочке подобных смертей, которые несут на себе отпечатки одного и того же убийцы.

Его-то и нужно найти, и как можно скорее. Линли достало сообразительности обобщить, что сказано было этим утром Хеймишем Робсоном о человеке, которого они ищут: если последнее тело носит на себе следы презрения и гнева, значит, дальше события будут развиваться по нарастающей.

Глава 9

Нката сумел покинуть здание на Виктория-стрит, избежав встречи с помощником комиссара. На мобильный пришло сообщение от секретаря Хильера: «Сэр Дэвид желал бы обсудить некоторые детали предстоящей пресс-конференции», — но он предпочел проигнорировать его. Хильер хотел обсудить со Нкатой детали конференции не более, чем подхватить вирус тропической лихорадки, и подтверждение этому сержант читал в глазах помощника комиссара при каждой встрече. Он устал быть послушной марионеткой, нужной Хильеру для демонстрации равных возможностей для национальных меньшинств среди служащих столичной полиции. Он понимал, что если соучастие в пропагандистских играх продлится еще некоторое время, то он возненавидит свою профессию, своих коллег и самого себя. И это не будет справедливостью ни для кого. Поэтому Нката сбежал из кабинетов и коридоров Скотленд-Ярда сразу после окончания совещания в оперативном центре. Предлогом послужило амбровое масло.

Он без особых проблем перебрался на другой берег реки к Гейбриелс-Варф, дорогостоящему прямоугольнику асфальта примерно посредине между Ватерлоо и Блэкфрайерс — двумя мостами, соединяющими берега Темзы. Это было место для летнего сезона — полностью под открытым небом, с разноцветными гирляндами, натянутыми над площадью, и огнями, светящимися, несмотря на светлое время суток. Но зимой покупателей на торговой площади было немного. Салон проката велосипедов и роликов не привлекал ни одного клиента, и, хотя в маленьких обшарпанных галереях, протянувшихся по периметру бывшей верфи, бродили несколько любителей прекрасного, в остальных заведениях царила тишина. К этим заведениям относились рестораны и кафе, которые летом ломились от наплыва желающих полакомиться вафлями, пиццей, сэндвичами, печеным картофелем и мороженым; сейчас же случайные прохожие по большей части игнорировали их.

Нката нашел «Хрустальную луну» меж двух ресторанчиков, торгующих навынос: слева продавали вафли, справа — сэндвичи. Это была восточная часть верфи, где невзрачные лавки и галереи подпирали задними стенами жилую улочку. Верхние этажи на этой улице в силу какого-то модного поветрия были расписаны ложными окнами, каждое — в своем стиле, так что прогулка здесь казалась моментальным путешествием по Европе. Лондонские окна георгианского периода через четыре шага сменялись парижским рококо, а те, в свою очередь, уступали Венеции дожей. Таким вот образом улочка вносила свой вклад в причудливую атмосферу всей верфи.

«Хрустальная луна» тоже была выдержана в эксцентричном стиле: чтобы войти в магазин, нужно было раздвинуть вышитую бисером занавеску, на которой изображалось звездное небо с куском сыра вместо луны. Нката осилил эту преграду и открыл входную дверь, ожидая, что внутри его встретит одетая в балахон последовательница хиппи, называющая себя как минимум Афродитой, а на самом деле — обыкновенная Кайли из Эссекса. Однако, к своему удивлению, он увидел за прилавком пожилую тетушку в нежно-розовом костюме и с ниткой сиреневых бус. Она сидела на высоком стуле рядом с кассовым аппаратом и листала глянцевый журнал. Рядом с ней горела ароматическая палочка, наполняя воздух запахом жасмина.

Нката кивнул, но не подошел сразу к ней, а решил сначала осмотреть предлагаемый на продажу товар. Как и следовало ожидать, широко был представлен хрусталь, свисающий на шнурах с потолка, украшающий разнообразные абажуры и подсвечники, насыпанный горками в маленькие корзинки, расставленные тут и там. Помимо хрусталя здесь в изобилии имелись благовония, карты Таро, свечи, ароматические масла, флейты, плееры и не совсем уместные в данном заведении декоративные палочки для еды. Нката подошел к стойке с маслами.

Чернокожий мужчина в магазине. Белая женщина, одна. В обычных обстоятельствах Нката поспешил бы погасить любые мыслимые опасения, представившись женщине и предъявив полицейское удостоверение. Однако сегодня из-за Хильера и вообще из-за всего, что связано с помощником комиссара, он был просто не в настроении успокаивать представителей белой расы, будь то пожилая леди или молодой парень.

Он прочитал этикетки. Анис, Росный ладан. Эвкалипт. Ромашка. Миндаль. Нката взял в руки одну бутылочку, ознакомился со списком всевозможных применений. Поставил бутылочку на место, взял другую. За его спиной страницы переворачивались с прежним ритмом. Наконец, скрипнув стулом, хозяйка магазина заговорила.

Только оказалось, что она вовсе не хозяйка магазина. Она сообщила об этом со смущенным смешком, после того как предложила Нкате помощь.

— Не знаю, правда, смогу ли я хоть чем-то помочь, — сказала она, — но я готова попытаться. Я прихожу сюда всего раз в неделю на несколько часов, пока Гиги, моя внучка, ходит на занятия вокалом. Это ее маленький бизнес — кажется, это так называется. Чем я могу вам помочь? Вы ищете что-то конкретное?

— А для чего это все?

Нката указал рукой на полки, уставленные бутылочками с маслами.

— О, да много для чего, — ответила пожилая дама.

Она слезла со стула, подошла к витрине и встала рядом с Нкатой. Он башней возвышался над ней, но это, по-видимому, ее совсем не смутило. Она подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом, сложила руки на груди и заметила:

— Ого, вы, как я посмотрю, регулярно принимали витамины. — И продолжила делиться знаниями: — Какие-то масла используются в медицине. Какие-то — в магии. А какие-то — в алхимии. Разумеется, я сама не знаю, но так говорит Гиги. Может, на самом деле от них вообще никакой пользы. А почему вы спрашиваете? Вам масло зачем нужно?

Нката потянулся к флакону с амброй.

— А вот это тогда для чего?

Она взяла флакон из его рук и произнесла задумчиво:

— Амбра… Давайте-ка посмотрим в справочнике.

Она отнесла флакон на прилавок с кассой, нагнулась и достала из какого-то ящика огромный фолиант.

Если сама старушка не совсем соответствовала тому, что Нката ожидал увидеть в магазинчике под названием «Хрустальная луна», то тяжелый фолиант, извлеченный из-под прилавка, вполне вписался в обстановку. Выглядел он как реквизит к фильму про волшебников: толстый, в кожаном переплете, со страницами, потертыми от частого чтения. Когда старая дама раскрыла книгу, Нката невольно напрягся: а вдруг оттуда вспорхнет стая моли?

Старая дама как будто прочитала его мысли, потому что она засмеялась негромко и извиняющимся тоном сказала:

— Да. Это немного по-детски, я знаю. Но люди ожидают здесь увидеть что-нибудь в таком духе.

Она перевернула несколько страниц и начала читать. Нката подошел к прилавку и тоже наклонился над книгой, но старушка вдруг неодобрительно поджала губы и закачала головой.

— Что? — спросил он.

— Как это все неприятно. Я имею в виду то, что связано с амброй. — Водя пальцем по странице, она рассказала Нкате, что ради этого масла люди убивают бедных славных кашалотов, а само вещество используется для мщения и кары. Она нахмурилась и пристально взглянула в лицо Нкате: — Извините, но я должна спросить. Гиги пришла бы в ужас от моего поведения, но что касается некоторых вещей… Зачем вам понадобилась амбра? Вы же такой красивый молодой человек. Или это из-за вашего шрама? Мне очень жаль, что вас поранили, но должна заметить… Правда же, он придает вашему лицу какую-то значительность. Так, может, позволите предложить вам что-нибудь другое?

Она сказала, что мужчина вроде него мог бы заинтересоваться маслом душевика, которое помогает удерживать на расстоянии женщин, потому что она не сомневается, что женщины осаждают такого красавца толпами. Или вот бриония. Ее добавляют в любовное зелье, если у него есть некая женщина на примете. А еще есть репешок, он защитит от негативной энергии. Для оздоровления можно взять эвкалипт. А шалфей — для бессмертия. То есть в его распоряжении целый букет масел с приятными и добрыми свойствами, и если бы только она могла направить его на путь, который приведет к положительным переменам в жизни…

Нката понял, что момент настал. Он наконец достал удостоверение. И сказал, что масло амбры связано с убийством.

— С убийством? — Она широко раскрыла голубые, выцветшие с годами глаза и прижала ладонь к сердцу. — Господи, да уж не думаете ли вы… Неужели кто-то отравился? Но я не верю… это просто невозможно… на флаконе обязательно было бы указано… я знаю, что… наверняка дело в том…

На этот раз Нката поспешил успокоить ее. Нет, никто не отравился, и даже если бы такое произошло, магазин не нес бы за это ответственности. Конечно, если только не сам магазин применил это вещество с подобными целями. Но ведь это не так?

— Разумеется, нет. Разумеется, — выговорила пожилая дама, приходя в себя. — Но боже мой, когда Гиги узнает об этом, она придет в отчаяние. Оказаться замешанной в убийстве, хотя бы косвенно… Она самая миролюбивая девушка на свете. Правда. Если бы вы видели, как она разговаривает с покупателями! Если бы вы только послушали песни, которые она поет! Или вот ее любимые записи на дисках. Подойдите, посмотрите. Видите? «Бог внутри нас», «Духовные путешествия». И вот еще. Это все для медитаций.

Нката уловил в потоке слов одно: «покупатели» — и постарался вернуть ее к этой теме. Он спросил, не покупал ли кто-нибудь масло амбры в последнее время. Старушка сказала, что этого она не знает. У Гиги торговля идет неплохо, даже в зимнее время года. Но записей об отдельных покупках она не ведет. Само собой, они хранят чеки оплаты по кредитным картам, и полиция, если нужно, может взять их. А так Гиги только предлагала клиентам записаться в блокнот, если они хотели получать информационный листок «Хрустальной луны». Это поможет следствию?

Нката в этом сомневался, однако взял блокнот из рук женщины. Взамен он протянул визитку и попросил позвонить, если она вспомнит что-нибудь еще… Или если Гиги сможет добавить что-то к тому, что известно ее бабушке…

Да-да, конечно. Если вспомнит, то обязательно… А кстати…

— Бог знает, какой от этого может быть толк, но Гиги ведет один список, — сказала старушка. — Это всего лишь почтовые индексы. Она очень хочет открыть вторую «Хрустальную луну» на другой стороне реки, в Ноттинг-хилле, поэтому собирает почтовые индексы покупателей, чтобы подкрепить этим списком заявку на кредит в банке. Как вы думаете, эта информация будет вам полезна?

Не очень представляя себе, чем это может пригодиться, Нката все же согласился взять и список индексов. Он поблагодарил бабушку Гиги и направился к выходу. Однако неожиданно для самого себя притормозил у все той же полки с маслами.

— Что-нибудь еще хотите спросить? — встрепенулась старушка.

Нката кивнул.

— Да. Какое, вы сказали, масло отгоняет негативную энергию?

— Репешок.

Он отыскал нужный флакон и отнес к кассе.

— Его-то я и куплю, — сказал он.

Район Элефант-энд-Касл существовал в иной реальности, не в той, что весь остальной Лондон, который вкруг него менялся с годами, ветшал и вновь обновлялся. Свингующий Лондон мини-юбок, виниловых сапог, магазинов молодежной моды на Кингс-роуд и Карнаби-стрит закончился десятилетия назад, так и не затронув этот район. Подиумы Лондонской недели моды никогда здесь не возводились. И хотя «Лондонский глаз», мост Тысячелетия и музей «Тэйт модерн» возвещали о рассвете нового века в городе, Элефант-энд-Касл по-прежнему принадлежал прошлому. Подобно многим районам на южном берегу реки, в этой местности пытались провести реконструкцию, однако шансов на успех было мало. Обновлению упорно сопротивлялись наркоманы и наркодилеры, наводняющие улицы, а также бедность, необразованность и отчаяние. Вот в таком окружении основатели «Колосса» и решили поместить свою организацию. Для этой цели они приобрели полуразрушенное здание заводика по производству матрасов и слегка подновили его, так что теперь оно стало служить жителям города в совершенно ином качестве.

Барбара Хейверс указала Линли путь к такому месту на Нью-Кент-роуд, где небольшая парковка позади здания из желтого кирпича служила для посетителей «Колосса» курилкой. Небольшая группа курильщиков уже собралась там и вовсю дымила сигаретами, когда Линли поставил машину на одно из парковочных мест. Он нажал на тормоз и заглушил двигатель. Хейверс заметила, что, вероятно, «бентли» — не лучший вид транспорта для поездки в подобный район.

Линли не мог не согласиться. Он не до конца продумал эту деталь, хотя на подземной парковке на Виктория-стрит Хейверс предлагала:

— Может, поедем на моей, сэр?

Тогда ему хотелось одного: снова получить контроль над ситуацией, и одна из составляющих такого контроля — как можно скорее удалиться из той точки, где находится помощник комиссара полиции. Другой стороной контроля над ходом событий было самостоятельное принятие решений о том, каким способом от помощника комиссара удаляться. Но теперь он увидел, что Хейверс была права. Дело было даже не столько в том, что они провоцировали агрессию, демонстрируя дорогую машину в бедном районе, а в том, что наличие «бентли» в их собственности придавало им определенный статус, который в данной местности лучше было бы не афишировать.

С другой стороны, утешал себя Линли, они хотя бы не объявили всем и каждому, что они из полиции. Но этого утешения он довольно быстро лишился — в тот самый миг, когда вышел из автомобиля и поставил его на сигнализацию.

— Копы, — пробормотал один из курильщиков, и это предупреждение быстро облетело всю группу, погасив всякие разговоры.

«М-да, на автомобильную маскировку больше рассчитывать не стоит», — подумал Линли.

Хейверс, как всегда, угадала его мысли и поэтому тихо пояснила ему:

— Это из-за меня, сэр, не из-за вас. У них радар на полицию, у этих типов. Они вычислили меня, как только я показалась здесь сегодня утром. — Она бросила на него лукавый взгляд. — Но вы можете притвориться моим водителем, если хотите. Так мы сможем обдурить их. Давайте начнем с того, что вы дадите мне прикурить. — Линли в ужасе уставился на нее. Она ухмыльнулась. — Я просто предложила.

Они прошли через умолкшую толпу подростков к железным ступеням, ведущим к заднему входу в здание. На широкой зеленой двери висела небольшая табличка из полированной меди с надписью «Колосс». Через окошко, прорезанное в верхней части двери, можно было увидеть узкий потолок с рядами светильников, уходящих в глубь здания. Линли и Хейверс вошли и оказались в чем-то одинаково напоминающем галерею и скромную сувенирную лавку.

Та часть коридора, которая похожа была на галерею, знакомила посетителей с историей организации, запечатленной на фотографиях: основание, ремонт помещений, в которых она разместилась, и воздействие, оказываемое на жизнь обитателей района. Сувенирная часть коридора, состоявшая из единственной витрины, предлагала приобрести за относительно невысокую цену футболки, спортивные куртки, кепки, кофейные кружки, рюмки и канцелярские товары — все с одинаковым логотипом. Центральной фигурой этого логотипа был мифический персонаж, именем которого была названа организация. На него взбирались дюжины крошечных человечков: они использовали плечи и руки гиганта, чтобы выбраться из нищеты к успеху. Под гигантом изгибалось слово «Вместе», образуя нижний полукруг, а сверху его дополнял второй полукруг — из слова «Колосс». На видном месте внутри витрины была выставлена фотография принца и принцессы Кентских, дарующих высочайший патронаж какому-то мероприятию, связанному с «Колоссом». Снимок этот, скорее всего, не продавался. За витриной с сувенирами находилась дверь, ведущая в приемную. Там Линли и Хейверс оказались под прицелом сразу трех пар глаз, обладатели которых при появлении полицейских замолчали. Двое из них — худощавый моложавый мужчина в бейсболке с логотипом «Евродисней» и мальчик смешанной расы лет четырнадцати — играли в карты на низком столике меж двух диванов. Третий — крупный юноша с короткими рыжими волосами и жидкой бородкой, аккуратно подстриженной, но едва скрывающей оспины на щеках, и с бирюзовым крестом, висящем в ухе, — сидел за письменным столом. На нем была спортивная куртка со словом «Колосс» на груди. Перед ним на пустом столе лежал календарь, в котором он делал пометки синим карандашом; из динамиков, установленных за его спиной, лился негромкий джаз. Окинув Хейверс взглядом, юноша недружелюбно насупился. Линли услышал, как рядышком тихо вздохнула Хейверс.

— Пожалуй, мне пора сменить прикид, — прошептала она.

— Предлагаю для начала расстаться с кроссовками, — посоветовал ей Линли.

— Чем могу помочь? — спросил юноша и достал из-под стола ярко-желтый пакет с надписью «Мистер Сэндвич».

Оттуда были неторопливо извлечены на свет булочка с сосиской и чипсы, и юноша, не говоря больше ни слова, приступил к еде. «Легавые, — телеграфировал он своими действиями, — не помешают мне заниматься делами».

Не обращая пока внимания на двух игроков в карты, Линли показал рыжеволосому удостоверение, хотя в этом, судя по всему, не было никакой необходимости. Пластмассовая табличка на столе подсказывала, что он представляет себя и Хейверс некоему Джеку Винессу, на которого тот факт, что перед ним стоят два сотрудника Скотленд-Ярда, не произвел ни малейшего впечатления.

Кинув взгляд на карточных игроков, будто ища одобрения, Винесс просто ждал, что последует дальше. Он жевал булочку с сосиской, иногда запускал руку в кулек с чипсами и поглядывал на настенные часы над дверью. А может, он смотрел не на часы, а на саму дверь, думал Линли, через которую мистер Винесс, вероятно, надеялся улизнуть. Внешне он казался спокойным, этот молодой человек, но в нем ощущалась какая-то подспудная напряженность.

Они пришли, чтобы поговорить с директором «Колосса», сообщил Линли Джеку Винессу, или, если директора нет на месте, с любым человеком, который мог бы рассказать об одном из клиентов «Колосса» (уместно ли здесь это выражение, Линли засомневался), а именно о Киммо Торне.

Это имя произвело почти такой же эффект, какой производит в классических вестернах незнакомец, входящий в бар. В других обстоятельствах Линли даже позабавила бы подобная реакция: два игрока немедленно прекратили игру, бросили карты на стол и показали всем своим видом, что не собираются пропустить ни слова из того, что будет сказано дальше, а Джек Винесс наконец-то перестал жевать. Он положил недоеденную булочку на пакет «Мистер Сэндвич» и на стуле отъехал от стола. Линли подумал, что Винесс собирается позвать кого-нибудь, но тот вместо этого подошел к кулеру с водой. Он наполнил чашку с логотипом «Колосса» кипятком, опустил в нее чайный пакетик и поболтал им, заваривая чай.

Хейверс, стоящая рядом с Линли, завела глаза к потолку.

— Эй, приятель! — сказала она. — В твоем слуховом аппарате, по-моему, сгорел предохранитель.

Винесс вернулся на свое место и поставил кружку с чаем на стол.

— Я отлично вас слышу. Просто еще не решил, стоит отвечать или нет.

На другом конце комнаты тихо присвистнул мужчина в кепке. Его компаньон опустил голову. Винесс был явно доволен — тем, что сумел завоевать их одобрение. Линли решил, что с него хватит.

— Вы можете подумать над этим в комнате для допросов, — сказал он Винессу.

— Мы будем только рады найти там местечко для тебя, — добавила Хейверс, — Всегда готовы служить и так далее, ну, ты сам знаешь.

Винесс сел и затолкал в рот остатки обеда. Не прожевав, он пробубнил с полным ртом:

— У нас в «Колоссе» все знают всех. Включая Торна. Так работает наша организация. Только поэтому она и работает.

— К вам это тоже относится, как я понимаю? — спросил Линли.

— Вы правильно понимаете, — согласился Винесс.

— А вы двое? — обратилась Хейверс к игрокам в карты. — Вы тоже знали Киммо Торна? — Задавая вопросы, она вынула из сумки блокнот. — Как вас зовут, кстати?

Мужчина в кепке был как будто напуган тем, что его вдруг стали расспрашивать, но послушно ответил, что зовут его Робби Килфойл. Он добавил, что вообще-то он не работает в «Колоссе», как Джек, просто помогает на добровольной основе несколько часов в неделю и сегодня как раз потому и пришел. Его юный напарник назвался Марком Коннором. Он сказал, что пришел на свое четвертое занятие в группе адаптации.

— То бишь он у нас новенький, — пояснил Винесс.

— Значит, с Киммо он не был знаком, — добавил Килфойл.

— Но вы-то его знали? — спросила Килфойла Хейверс. — Хотя и не работаете здесь?

— Эй, погодите-ка! Он этого не говорил! — воскликнул Винесс.

— А ты что, его адвокат? — отрезала Хейверс, — Нет? Тогда я предпочту выслушать его самого. — И снова повторила вопрос Килфойлу: — Вы знали Киммо Торна? Где вы работаете?

Как ни странно, Винесс упорствовал:

— Бросьте! Он просто доставляет сюда сэндвичи, вот и все, понятно?

Килфойл сердито нахмурился, очевидно обиженный пренебрежительным замечанием.

— Я ведь говорил уже, — сказал он. — Помогаю на добровольных началах. Отвечаю на телефон. Навожу порядок в классах. Когда на складе скапливается много вещей, разбираю их. Поэтому я встречал Киммо то тут, то там. Я знал его.

— Ну да, как и все, — буркнул Винесс — Кстати… Сегодня после обеда одна группа собирается на реку. Тебе не нужно заняться ими, Роб?

Он долго не сводил с Килфойла глаз, будто пытался внушить ему какую-то мысль.

— Я помогу тебе, Роб, — вызвался Марк Коннор.

— Хорошо, — сказал Килфойл. И Джеку Винессу: — Хочешь, чтобы я прямо сейчас этим занялся или что?

— Лучше, чтобы прямо сейчас.

— Ну ладно.

Килфойл собрат карты и, сопровождаемый Марком, направился к двери. В отличие от Марка и Винесса он был не в спортивной куртке, а в ветровке, и вместо логотипа «Колосса» ветровку украшал сэндвич с тонкими руками и ногами и надписью «Мистер Сэндвич».

Уход двух этих персонажей по какой-то причине произвел в поведении Джека Винесса кардинальную перемену. Как будто кто-то вдруг повернул невидимый переключатель на Джеке — или в нем: юноша в мгновение ока превратился в совсем другого человека.

— Хм… Вы извините, — сказал он Хейверс и Линли. — Иногда, когда захочу, я бываю настоящим дерьмом. Понимаете, я тоже хотел быть копом, но у меня не вышло. И легче винить в этом вас, чем посмотреть на себя и разобраться, в чем дело. — Он щелкнул пальцами и неуверенно улыбнулся. — Ну, как вам сеанс мгновенного психоанализа? Пять лет терапии — и человек здоров.

Эта перемена в Винессе сбивала с толку. В нем словно существовало две личности. И конечно, первой в голову приходила мысль, что на поведение Винесса каким-то образом влияло присутствие Килфойла и Коннора: возможно, именно ради них он изображал крутого парня. Но Линли решил пока не проявлять к этой детали излишнего внимания и снова повел разговор о Киммо Торне. Хейверс зашелестела рядом страницами блокнота в поисках чистого листа. Переродившийся Джек Винесс даже бровью не повел.

Он честно рассказал, что познакомился с Киммо в тот самый день, когда мальчик впервые прибыл в «Колосс». Ведь он, в конце концов, осуществляет функции администратора организации. Поэтому он одним из первых узнавал всех, кто приходил, уходил или оставался. Винесс подчеркнул, что он старается со всеми познакомиться и всех запомнить, поскольку считает это частью своей работы.

— Почему вы так считаете? — спросил Линли.

— Потому что — кто их знает, — несколько туманно ответил Винесс.

— Кто знает кого? — уточнила Хейверс.

— Вот их. — Винесс указал на окно, за стеклом которого виднелась стоянка и курящие подростки. — Они же приходят к нам отовсюду. С улиц, из приютов, из отдела малолетних правонарушителей, из центров реабилитации для наркоманов, из банд; они в прошлом воровали, торговали оружием, наркотиками. Нельзя же им доверять, по крайней мере пока они не доказали обратное. Поэтому я за ними поглядываю.

— То же самое касается и Киммо? — спросил Линли.

— Это касается всех, — сказал Винесс — И тех, кто чего-то стоит, и всяких лузеров.

С этой фразы инициативу перехватила Хейверс.

— И к какой группе ты относил Киммо — ко второй? Он тебя чем-то раздражал?

— Не меня, — уклонился от прямого ответа Винесс.

— Тогда кого?

Винесс молча водил пальцем по столу.

— Если вы владеете какой-то информацией, которую нам следует знать… — начал Линли.

— Он был скользким, — решился Винесс — Ненадежным типом. Но такое иногда случается. Здесь мы даем им шанс. Все, что требуется, — это забраться на борт. Но иногда они просто перестают приходить — даже такие, как Киммо, который должен был являться сюда по расписанию, чтобы его не забрали в колонию, — и вот это у меня не укладывается в голове. Казалось бы, он должен был обеими руками схватиться за нас, чтобы туда не загреметь. А он — не-ет, он просто перестал приходить, и все.

— Когда он в первый раз пропустил занятие? — спросил Линли.

Винесс задумался на секунду, потом из среднего ящика стола вытащил толстую тетрадь на спирали и вчитался в записи, которые покрывали с дюжину страниц. Как догадался Линли, это был журнал регистрации посещений, и когда Винесс ответил на вопрос, то оказалось, что дата последнего появления Киммо Торна в «Колоссе» всего на сорок восемь часов отличалась от даты убийства.

— Безмозглый дурак, — сказал Винесс, сдвигая журнал посещений в сторону. — Не мог понять, что для него хорошо, а что плохо. Проблема в том, что детям хочется получить все и сразу. Не всем детям, правда, только некоторым из них. Они хотят результатов, но не желают тратить время на процесс, который приведет к этим результатам. Так что я думаю, что он бросил «Колосс». Как я говорил, такое случается.

— На самом деле его убили, — сказал Линли. — Вот почему он перестал приходить.

— Но ты и сам уже догадался, правда? — добавила Хейверс — Иначе почему ты с самого начала говорил о нем в прошедшем времени? И зачем бы к вам наведывалась полиция, да еще дважды за один день? Я ведь не сомневаюсь, что эти… — Хейверс, как несколькими минутами ранее Винесс, показала на кучку ребят за окном, — уже доложили тебе, что я приходила сюда раньше, когда все еще было закрыто.

Винесс замотал головой.

— Нет, я не знал… Нет… — Он посмотрел в дверь, не закрытую после ухода Килфойла и Коннора, и дальше, в ярко освещенный коридор, в которую выходило несколько помещений. Джек Винесс как будто задумался о чем-то и после этого произнес: — Тот пацан в Сент-Панкрасе? В парке?

— В точку, — сказала Хейверс — Да ты, как я посмотрю, соображаешь, когда не спишь.

— Да, это был Киммо Торн, — подтвердил Линли. — Его смерть — одна из тех пяти, что мы сейчас расследуем.

— Из пяти? Что? Погодите-ка! Вы же не думаете, что «Колосс»…

— Мы пока не делаем никаких выводов, — остановил его Линли.

— Черт! Тогда прошу прощения за свои слова. О том, что он скользкий и лузер. Черт! — Винесс заглянул в картонку с остатками чипсов, смял ее и сунул обратно в желтый пакет. — Понимаете, некоторые ребята перестают ходить к нам. Им дают возможность выбраться из дерьма, а они все равно уходят. Думают, что выбирают более легкий путь. — Он покачал головой. — Иногда просто злость разбирает смотреть на них. Но… проклятье! Мне жаль, что Киммо… Это было в газетах? Я нечасто в них заглядываю, и…

— Сначала его имя не упоминалось, — сказал Линли. — Только тот факт, что в Сент-Джордж-гарденс было найдено тело.

Он не стал добавлять, что сейчас, скорее всего, во всех газетах будет масса материалов по всем серийным убийствам: имена, места и даты. Юная белая жертва возбудила интерес таблоидов; обнаруженное утром тело чернокожего подростка дало им шанс прикрыть собственные задницы. Смешанная раса, дешевые новости — так подумали они, услышав про предыдущие убийства. Все изменилось после смерти Киммо Торна. А теперь, когда появился чернокожий мальчик… Таблоиды ухватятся за него с утроенной силой, чтобы компенсировать потерянное время и упущенные возможности.

— Смерть подростка, имеющего отношение к «Колоссу», наводит на определенные вопросы, — продолжал Линли, — но вы, разумеется, и сами это понимаете. Мы опознали еще одно тело — это мальчик, который также мог быть одним из ваших подопечных. Джаред Сальваторе — вам знакомо имя?

— Сальваторе… Сальваторе… — пробормотал Винесс, — Нет. По-моему, нет. Я бы вспомнил.

— Тогда мы хотели бы поговорить с вашим директором…

— Да-да, конечно. — Винесс вскочил на ноги. — Вам нужна Ульрика. Она здесь всем заправляет. Я сейчас схожу посмотрю. Подождите.

Выпалив это, он выскочил через дверь, ведущую в глубь здания, заторопился по коридору, свернул за угол и пропал из виду.

Линли взглянул на Хейверс.

— Интересный парень.

— Да, дно тут не двойное, а как минимум тройное, — согласилась она.

— Вот-вот, у меня тоже сложилось такое впечатление.

— То есть вопрос не в том, прячет ли он что-нибудь, а в том, что именно он прячет.

Линли перегнулся через стол и подтянул к себе журнал регистрации посещений, которым воспользовался Винесс. Прислушался, взял журнал и отдал Хейверс, чтобы она положила его в свою безразмерную сумку.

— Сальваторе? — спросила она.

— Была такая мысль.

Глава 10

Вскоре Линли и Хейверс обнаружили, что директор «Колосса» тоже ничего не знает о гибели Киммо Торна. Вдобавок по какой-то причине Джек Винесс не просветил ее и относительно того, зачем в стены организации пожаловали два копа из Скотленд-Ярда. Он лишь уведомил начальницу, что они хотят поговорить с ней. То была с его стороны интригующая недомолвка.

Ульрика Эллис оказалась приятной на вид женщиной лет тридцати, с песочного цвета косами, стянутыми на спине одной резинкой, и с таким количеством медных браслетов, что ее можно было бы счесть пленницей замка Зенда. Одета она была в толстый черный свитер, синие джинсы и сапоги, и она сама вышла в приемную, чтобы препроводить посетителей в личный кабинет. Поэтому Джек Винесс получил возможность снова занять свое место за столом, а Ульрика повела полицейских по коридору, где на стенах висели объявления из жизни местных жителей, фотографии подростков, расписания всевозможных кружков и курсов и анонсы предстоящих мероприятий «Колосса». У себя в кабинете директриса подхватила со стула перед столом стопку экземпляров благотворительной газеты «Биг Исью» и сунула их на полку, и так уже просевшую под тяжестью томов и папок. Папки хранились еще и в небольшом шкафу с выдвижными ящиками, стоящем возле стола Ульрики. Он также был переполнен бумагами.

— Все время покупаю эту газету, — сказала Ульрика, имея в виду номера «Биг Исью», — а времени прочитать никогда не хватает. Если хотите, возьмите несколько штук. Или вы сами ее покупаете? — Она взглянула на полицейских. — Мне кажется, все должны покупать. О, я знаю, что думают люди: я куплю газету, а этот немытый бомж пойдет и всю прибыль пропьет или потратит на наркотики, а чем же это ему поможет? Но я считаю, что нельзя рассчитывать на худшее, а вместо этого лучше сделать хоть что-нибудь, чтобы изменить эту страну. — Она осмотрела кабинет, словно в поисках, к чему приложить руки, и произнесла: — Да, проблема не решилась. Одному из вас все равно придется стоять. Или давайте поговорим стоя. Так скажите же мне: неужели администрация района наконец-то обратила на нас внимание?

Барбара Хейверс прошествовала к книжной полке, чтобы взглянуть на библиотеку Ульрики Эллис, а Линли сообщил директору «Колосса», что они прибыли сюда не от имени местной администрации. Цель их визита — поговорить о Киммо Торне. Знала ли мисс Эллис этого мальчика?

Ульрика села за стол, Линли занял единственный стул для посетителей, а Хейверс осталась стоять у полки. Она вытащила одну из нескольких фотографий, засунутых между книгами.

— Киммо натворил что-нибудь? — спросила Ульрика. — Видите ли, мы не несем ответственности за то, что ребята делают вне наших стен. Мы даже никогда и не утверждали, что это в наших силах. «Колосс» создан для того, чтобы показать им альтернативу, но иногда они все равно делают неверный выбор.

— Киммо погиб, — сказал Линли. — Вероятно, вы читали о теле подростка, найденном в парке Сент-Джордж-гарденс, что находится в районе Сент-Панкрас. Прессе теперь уже известно его имя.

Сначала Ульрика ничего не сказала. Она несколько секунд смотрела перед собой, потом ее взгляд перешел на Хейверс, по-прежнему держащую в руках одну из ее фотографий.

— Прошу вас, положите снимок обратно, — проговорила Ульрика вежливым тоном. Она стянула с кос резинку, снова связала их вместе и только после этого тихо произнесла: — Я позвонила… Я позвонила, как только мне сказали.

— Так вы знали, что он погиб?

Хейверс вернула фотографию на полку, но не спрятала ее между книгами, где снимок был раньше, а поставила лицевой стороной наружу, чтобы Линли увидел, кто на ней изображен: совсем юная Ульрика, взрослый мужчина, похожий на ее отца, в одеянии священнослужителя, и между ними — фигура Нельсона Манделы в ярком наряде.

— Нет. Нет, — ответила Ульрика. — Я имела в виду… Когда Киммо не появился на пятом занятии в адаптационной группе, Грифф Стронг сообщил мне об этом, как и положено. Я тут же позвонила полицейскому, который вел дело Киммо. Мы всегда должны так поступать, если кто-то из наших ребят посещает занятия по решению магистрата или социальной службы.

— А Грифф Стронг — это…

— Социальный инспектор. То есть это его специальность — социальная работа, хотя здесь, в «Колоссе», мы не относимся к этой службе. Грифф ведет одну из адаптационных групп. С детьми у него прекрасный контакт. Очень немногие уходят из «Колосса» после того, как позанимались в группе у Гриффа.

Линли отметил, что Хейверс все записывает.

— С Гриффом Стронгом можно будет поговорить? — спросил он. — Инспектор сегодня здесь? Если он знал Киммо, то у нас к нему будет несколько вопросов.

— К Гриффу? — Ульрика посмотрела на телефонный аппарат так, будто ожидала получить ответ от него. — Но его нет… Он поехал получить заказ… — Ей вдруг понадобилось перекинуть косы в более удобное положение. — Он предупреждал, что сегодня приедет попозже, поэтому вряд ли стоит ожидать его до… Понимаете ли, он занимается нашими фирменными футболками и спортивными костюмами. Это его вторая работа, вернее приработок. Вы наверняка видели их в коридоре перед приемной. В стеклянной витрине. Он замечательный работник. Нам очень везет, что он работает здесь.

Линли почувствовал, что Хейверс смотрит на него. Он знал, о чем она думает: здесь надо бы копнуть поглубже.

— У нас есть еще один убитый подросток, — сказал он. — Джаред Сальваторе. Не был ли он тоже одним из ваших ребят?

— Еще один…

— В настоящий момент мы расследуем пять убийств, мисс Эллис.

— Вы вообще читаете газеты? — вмешалась Хейверс. — У нас сложилось впечатление, что в этом учреждении газеты вне закона.

Ульрика посмотрела на констебля:

— Ваше замечание не кажется мне справедливым.

— Какое из двух? — спросила Хейверс, но ответа не стала дожидаться: — Мы сейчас говорим о серийном убийце. Он проявляет особый интерес к мальчишкам примерно того же возраста, что и ребята, курящие у вас на стоянке. Возможно, следующим будет как раз один из них, так что приношу оптом извинения за мои манеры, но меня не сильно волнует, что вам кажется справедливым, а что нет.

В других обстоятельствах Линли призвал бы Хейверс к порядку. Однако он увидел, что продемонстрированное Барбарой нетерпение возымело положительный эффект. Ульрика встала из-за стола и подошла к шкафу. Там она присела на корточки и рывком открыла один из ящиков. Перебирая пальцами корешки папок, она сказала:

— Конечно, я читала… Я просматриваю «Гардиан». Каждый день. Или когда у меня есть время.

— Но в последние дни времени у вас не было, верно? — уточнила Хейверс — И чем это было вызвано?

Ульрика не ответила. Она продолжала просматривать папки. Наконец она задвинула ящик и поднялась с пустыми руками.

— Среди наших ребят Сальваторе нет, — сказала она. — Надеюсь, я ответила на ваш вопрос. А теперь позвольте и мне спросить у вас кое о чем. Кто вас надоумил прийти в «Колосс»?

— Кто? — переспросил Линли. — Что вы хотите этим сказать?

— Не надо пытаться меня обмануть. У нас есть враги. Любая организация вроде нашей… которая пытается изменить хоть что-то в этой ретроградной стране… Неужели вы вправду верите, будто нет таких людей, которые мечтают о том, чтобы нас закрыли? Так кто прислал вас в «Колосс»?

— Нас прислала сюда наша работа, — ответил Линли.

— А если быть точнее, местный полицейский участок, — дополнила ответ старшего офицера Хейверс.

— И вы хотите, чтобы я поверила… Вы пришли сюда, потому что считаете, будто смерть Киммо как-то связана с «Колоссом», да? Да вам бы и в голову такое не пришло, если бы эту мысль не подкинул вам кто-нибудь из наших врагов — будь то полицейский из местного участка или кто-то из знакомых Киммо.

Блинкер, например, подумал Линли. Только вот продырявленный пирсингом приятель Киммо ни разу не упомянул «Колосс».

— Расскажите нам, чем занимаются ребята в адаптационной группе, — попросил он директора «Колосса».

Ульрика вернулась к столу. На мгновение она замерла возле него, глядя на телефон, словно ожидая от него обещанной помощи. За спиной у нее Хейверс перешла к стене, увешанной дипломами, сертификатами и грамотами, и стала переписывать в блокнот все данные, которые привлекли ее внимание. Ульрика оглянулась на нее, настороженно наблюдая за ее действиями.

— Мы заботимся о наших ребятах. Мы хотим, чтобы они ощутили, что к ним теперь относятся по-другому. Мы уверены, что единственный способ, которым этого можно добиться — это сближение. Через соединение одной жизни с другой.

— Это и есть адаптация? — спросил Линли. — Попытка сблизиться с теми, кто пришел сюда?

Это и многое другое, как последовало из рассказа директрисы. Это был первый контакт подростков с «Колоссом» — две недели, в течение которых они ежедневно встречались в группах по десять человек во главе с лидером. В случае Киммо Торна — с Гриффом Стронгом. Цель занятий — вызвать у ребят интерес, доказать им, что они могут достичь успеха в той или иной области, установить с ними доверительные отношения и побудить их принять участие в других программах «Колосса». В группе все начинается с выработки персонального кодекса поведения, и каждый день они оценивают то, что было пройдено — и усвоено — днем раньше.

— На первом этапе — игры, способствующие знакомству, — рассказывала Ульрика. — Затем различные виды деятельности, направленные на развитие чувства доверия. Конкретные задания, например, подъем на каменную стену, сложенную у нас на заднем дворе. После этого они все вместе продумывают маршрут совместного похода — к морю, в лес, в горы — и совершают этот поход. И в самом конце мы приглашаем их выбрать для себя какой-нибудь кружок или курсы. Компьютеры. Кулинария. Самостоятельная жизнь. Здоровье. От учебы к заработку.

— То есть вы подыскиваете им работу? — спросила Хейверс.

— Они еще не готовы к тому, чтобы пойти работать. Во всяком случае, не сразу после того, как они здесь появились. Большинство из них могут изъясняться только односложными словами, а то и вовсе не умеют общаться. Они побиты жизнью. Но мы стараемся показать, что существует иной путь, отличающийся от тех, что приводили их на улицы. Можно вернуться в школу, научиться читать, закончить колледж, бросить наркотики. Можно поверить в свое будущее. Можно научиться справляться с чувствами. Можно чувствовать, прежде всего. Можно видеть в себе достойного человека. — Она пристально взглянула на полицейских, словно пытаясь прочесть их мысли. — Да, я знаю, что вы сейчас думаете. Эдакая слюнявая чушь. Апофеоз педагогическо-психологической болтовни. Но правда состоит в том, что если поведение и может измениться, то только изнутри. Никто не изберет иной путь, пока не станет иначе относиться к самому себе.

— Таков был план и для Киммо? — спросил Линли. — Насколько нам стало известно, он был вполне доволен собой, несмотря на выбор, который сделал в жизни.

— Человек, выбравший в жизни то, что выбрал Киммо, не может быть доволен собой, суперинтендант.

— То есть вы ожидали, что он изменится к лучшему благодаря программам «Колосса»?

— Наша деятельность до сих пор была весьма успешна, — заявила Ульрика Эллис — Несмотря на ваше мнение о нас. Несмотря на то, что мы не знали о гибели Киммо Торна. Когда он не пришел, мы сделали то, что должны были сделать.

— Да, вы говорили, — кивнул головой Линли. — А что вы делаете с остальными?

— С остальными?

— Все ли ваши подопечные приходят к вам через отдел несовершеннолетних правонарушителей?

— Совсем нет. Большинство из них приходит просто потому, что услышали о нас совершенно из других источников. В церкви или в школе, от знакомых, которые уже ходят к нам. И если они остаются, то только потому, что начинают нам доверять и начинают верить в себя.

— Что случается с теми, у кого не получается? — поинтересовалась Хейверс.

— Не получается что?

— Поверить в себя?

— Разумеется, эта программа не работает для всех и каждого. Это невозможно. Ведь мы говорим им с первого же дня, что вся их прежняя жизнь была неправильной. Иногда подросток не уживается у нас, как не смог ужиться ни в одном другом месте. Поэтому он заходит и выходит, вот и все. Мы никого не заставляем посещать занятия, если только к этому их не обязал суд. А что касается всех остальных, то они вольны оставаться с нами до тех пор, пока соблюдают наши правила. Мы никого не прогоняем. Некоторые ребята ходят к нам годами. Им просто нравится.

— И таких много?

— Немного, но они есть.

— Кто, например?

— Боюсь, это конфиденциальная информация.

— Ульрика? — Это вернулся Джек Винесс. Он подошел к дверям директорского кабинета неслышно, как туман. — Тебе звонят. Я пытался объяснить, что ты занята, но он не слушает. Извини. Мне сказать, что…

Он пожал плечами.

— А кто это?

— Преподобный Сэвидж. Он на взводе. Говорит, что пропал Шон Лейвери. Что вчера вечером он не пришел домой после компьютерных курсов. Может, мне…

— Не надо, Джек, — остановила его Ульрика. — Переведи звонок на меня.

Джек вышел из кабинета. Ульрика сжала пальцы в кулаки. Она не смотрела на собеседников, пока ожидала звонка.

— Сегодня утром было обнаружено еще одно тело, мисс Эллис, — нарушил молчание Линли.

— Тогда я включу громкую связь, — ответила она. — Господи, пусть это не имеет к нам никакого отношения!

Пока Винесс шел к своему столу и переводил звонок преподобного Сэвиджа в кабинет директора, Ульрика успела коротко сообщить, что звонящий является приемным отцом одного из участников программы. Имя мальчика — Шон Лейвери, и он чернокожий. Она подняла взгляд на Линли, и вопрос в ее глазах безмолвно повис в воздухе. Он кивнул, подтверждая невысказанный ею страх, касающийся расовой принадлежности тела, найденного утром в туннеле на Шанд-стрит.

Когда телефон наконец зазвонил, Ульрика нажала на кнопку громкой связи. В помещении загудел голос отца Сэвиджа, глубокий и встревоженный. Где Шон, хотел бы он знать. Почему вчера вечером Шон не вернулся после занятий в «Колоссе»?

Ульрика поведала ему то немногое, о чем ей было известно. Согласно имеющейся у нее информации, приемный сын преподобного отца Сэвиджа Шон Лейвери днем раньше присутствовал на занятиях в соответствии с расписанием, а после этого ушел в обычное время. Ничего иного от руководителя компьютерных курсов она не слышала, а он в обязательном порядке сообщил бы ей, если бы Шон не пришел, так как Шон посещал «Колосс» по настоянию инспектора социальной службы. А их организация всегда держит социальную службу в курсе того, что происходит с их подопечными.

Тогда где же он? (Голос преподобного отца стал еще громче.) В Лондоне что ни день пропадают дети. Мисс Ульрика в курсе? Или в данном случае ее это не волнует, потому что пропавший мальчик — чернокожий?

Ульрика заверила его, что она при первой же возможности поговорит с преподавателем компьютерных курсов, а тем временем… Преподобный Сэвидж уже обзвонил друзей Шона — проверить, не отправился ли он к кому-нибудь в гости? А не мог он поехать к отцу? Или повидаться с матерью? Она ведь еще в тюрьме Холлоуэй, не так ли, а для Шона не составило бы труда добраться туда на общественном транспорте. Иногда мальчики просто отправляются в путешествие и забывают уведомить об этом близких, сказала она Сэвиджу.

— Только не этот мальчик, мадам, — сказал он и повесил трубку.

Ульрика прошептала: «О господи!» — и Линли понял, что это была молитва.

Он и сам помолился. Следующий звонок отца Сэвиджа, по всей вероятности, будет в местный полицейский участок.

Только один сотрудник Скотленд-Ярда покинул здание после звонка отца Сэвиджа. Второй полицейский, а именно невзрачная женщина с обломанными передними зубами и в абсурдных красных кроссовках, осталась. Мужчина, суперинтендант Линли, намеревался отправиться в Южный Хэмпстед, чтобы поговорить с приемным отцом Шона Лейвери. Его подчиненная, констебль Барбара Хейверс, не собиралась покидать «Колосс» до тех пор, пока не сумеет поговорить с Гриффином Стронгом. Ульрика Эллис догадалась обо всем этом в считанные секунды: Линли попросил у нее адрес Брама Сэвиджа, а Хейверс поинтересовалась, можно ли ей прогуляться вокруг да посмотреть, что тут и как.

Ульрика понимала, что сказать «нет» она не может. Ситуация достаточно серьезна и без того, чтобы полиция заподозрила ее в нежелании сотрудничать. Поэтому она согласилась с просьбой констебля. Какие бы события ни происходили за этими стенами, «Колосс» и все, что он собой представляет, имеет куда большее значение, чем жизнь одного или даже дюжины подростков.

Она пыталась убедить себя, что «Колосс» выйдет незапятнанным из столь неблагоприятных обстоятельств, и даже почти преуспела в этом; однако ее беспокоило отсутствие Гриффа. Вопреки ее собственным словам об ожидаемой поставке футболок с логотипами, он должен был появиться как минимум пару часов назад. А раз его до сих пор нет…

Ей ничего не остается, как позвонить ему на мобильный и предупредить о том, что ожидает его по возвращении в «Колосс». Но она не будет выкладывать по телефону все подробности. Надежность телефонной связи никогда не вызывала у нее доверия. Лучше она договорится с ним о встрече в пабе «Чарли Чаплин». Или в торговом центре на углу. Или у одного из ларьков прямо перед входом в «Колосс». Или даже в подземном переходе, ведущем на станцию метро, потому что какое значение имеет место встречи, когда им просто нужно увидеться, чтобы она могла предупредить его… «О чем? — спросила она себя. — И зачем?»

Грудь разрывалась от боли. Уже несколько дней боль не давала ей нормально работать, но сейчас она вдруг обострилась. Случаются ли сердечные приступы у тридцатилетних? Когда она присела перед шкафом, то испытала одновременно и головокружение, и такой резкий приступ боли, что чуть не вскрикнула. Подумала, что потеряет сознание. Господи! Вроде не барышня кисейная.

Ульрика велела себе прекратить нытье. Она сняла трубку и нажала кнопку выхода на городскую линию. Услышав сигнал, набрала номер мобильника Гриффа. Она оторвет его от того дела, которым он занимается (и чем же он занимается?), но тут уж ничего не поделаешь.

— Да? — рявкнул Грифф раздраженно.

Интересно, в чем у него проблема? Он работает в «Колоссе», она его начальник. Умей воспринимать жизнь такой, какая она есть, Грифф.

— Ты где? — спросила она.

— Ульрика… — начал он, и по его интонации можно было понять смысл недосказанного.

Но тот факт, что Грифф обратился к ней по имени, говорил, что он в безопасном месте.

— У нас была полиция, — сказала она. — Не могу больше говорить. Нам нужно встретиться перед тем, как ты придешь сюда.

— Полиция?

Раздражение в его голосе исчезло. Ульрика расслышала, что недовольство сменилось страхом. Она и сама чувствовала нечто похожее.

— Двое. Один из них, женщина, еще в здании. Тебя ждет.

— Меня? Может, мне лучше…

— Нет. Ты должен приехать. Если нет… Послушай, давай не будем обсуждать это по телефону. Когда ты сможешь быть… скажем, в «Чарли Чаплине»? — И вдруг не удержалась и снова спросила, ведь это весьма логичный вопрос в данной ситуации (ответ поможет им вместе определить, сколько времени ему потребуется, чтобы доехать): — Где ты?

Однако даже новость о посещении «Колосса» полицией не заставила Гриффа отбросить свойственную ему скрытность.

— Через пятнадцать минут, — только и сказал он.

Значит, он не дома. Но это она и так уже вычислила, когда он назвал ее по имени. Ладно, придется смириться: больше от него ничего не добьешься.

— Тогда до встречи в «Чарли Чаплине» через пятнадцать минут, — сказала она и положила трубку.

Единственное, что ей теперь оставалось, — ждать. Ждать и гадать, что сейчас делает женщина-констебль, куда именно сует нос. Ульрика мгновенно сообразила, что если она разрешит констеблю осмотреть помещения без сопровождения, то это послужит на пользу «Колоссу». Раз по «Колоссу» можно разгуливать беспрепятственно, значит, «Колоссу» нечего скрывать — так это будет истолковано.

Но господи, господи, грудь сейчас просто взорвется. Должно быть, она слишком туго заплела волосы. Если потянуть за косу, то, наверное, сразу половина волос отвалится. Как это называется? Когда от стресса выпадают волосы? Алопеция, вот как. А интересно, бывает ли мгновенная алопеция? Возможно. И возможно, следующей напастью станет именно она.

Ульрика встала из-за стола. С вешалки у двери сдернула пальто, шапку, шарф, перекинула через руку и вышла из кабинета. В коридоре она свернула в закуток, где притаилась дверь в туалет.

Там она подготовилась к встрече. Поскольку косметикой Ульрика не пользовалась, то подправлять макияж не было необходимости; она только проверила состояние кожи и протерла лицо салфеткой. На щеках сохранились следы от вспышек подростковой угревой сыпи, но Ульрика считала, что попытки скрыть их под пудрой или гримом свидетельствовали бы о тщеславии. От тщеславия же недалеко и до низкой самооценки и слабости характера в целом, а это не те качества, за которые совет попечителей держит ее на должности директора.

Именно сильный характер понадобится ей, чтобы вывести «Колосс» из сложившейся неприятной ситуации. Уже давно разрабатываются планы по расширению организации и основанию второго отделения «Колосса», предположительно в Северном Лондоне, и совет попечителей совсем не обрадуется, если до районной администрации и благотворительных обществ дойдет новость, что «Колосс» оказался замешан в следствии по делу об убийстве. И тогда о расширении придется забыть, а им необходимо расширяться. Потребность в помощи растет день ото дня. Дети в приютах. Дети на улице. Дети, торгующие своим телом. Дети, умирающие от наркотиков. «Колосс» стал бы ответом для всех, поэтому «Колосс» должен расти. И поэтому нужно как можно скорее разобраться с этими неприятностями, которые свалились им на голову.

Барбара Хейверс не стала сидеть сложа руки в ожидании Гриффина Стронга. Уведомив директора «Колосса», что она «побродит тут, если никто не против», она без промедления покинула директорский кабинет, чтобы Ульрика не успела прикрепить к ней своего человека. Так у Барбары появилась возможность спокойно передвигаться по зданию, которое постепенно наполнялось обитателями «Колосса», возвращающимися после позднего обеда, перекура на заднем дворе или иного сомнительного времяпрепровождения. Она наблюдала за тем, как они расходятся по разным помещениям: кто-то направился в компьютерный класс, кто-то — в просторную учебную кухню, кто-то в маленькие кабинеты, а с дюжину человек ушли в конференц-зал, где сели в круг и стали что-то оживленно обсуждать. Присматривал за ними один взрослый, который записывал высказываемые идеи и вопросы на доску. Сейчас Барбару интересовали именно взрослые. Ей нужно будет всех записать. Нужно будет проверить прошлое — и, конечно же, настоящее — каждого из них. Просто на всякий случай. Нудная работа, но она должна быть сделана.

Никто из работников «Колосса» и их подопечных не выказал неудовольствия, видя, как Барбара ходит повсюду. Большинство просто игнорировали ее, правда, кое-кто игнорировал демонстративно. В конце концов блуждания привели Барбару в компьютерный класс, где группа разномастных подростков углубилась в создание собственных веб-страничек, а невысокий плотный преподаватель примерно того же возраста, что и Барбара, объяснял юному выходцу из Азии, как пользоваться сканером. Закончив инструктаж, он сказал: «А теперь попробуй сам», — отшагнул в сторону и заметил в дверях Барбару.

— Вас что-то интересует? — спросил он негромко.

Выражение его лица было достаточно дружелюбным, однако было видно, что он знает, кто она такая и что она здесь делает.

— У вас тут все обо всем знают, как я посмотрю, — проговорила Барбара. — И какая же сорока принесла вам на хвосте свежую новость? Тот парень из приемной, Джек?

— Это одна из его обязанностей, — ответил мужчина. Он представился как Нейл Гринэм и протянул для рукопожатия руку — мягкую, женственную и теплую. А после он сказал, что информация, полученная от Джека, оказалась излишней. — Я и так понял бы, что вы из полиции.

— Личный опыт? Ясновидение? Моя манера одеваться?

— Вы стали известным человеком. Ну, в некотором смысле. Насколько это возможно при вашей работе. — Гринэм подошел к преподавательскому столу, стоящему в углу комнаты, и взял сложенную трубкой газету. Вернулся к Барбаре и протянул газету ей. — Возвращаясь с обеда, я купил свежий номер «Ивнинг стандард». Посмотрите сами.

Барбара с любопытством развернула газету. На первой полосе заголовок с надрывом извещал о мрачной утренней находке в туннеле на Шанд-стрит. Ниже были помещены два снимка: один — тусклая фотография внутренностей туннеля, где, подсвеченные портативными прожекторами, смутно вырисовывались силуэты людей, обступивших спортивный автомобиль, а второй — четкий, контрастный снимок самой Барбары, Линли, Хеймиша Робсона и инспектора из местного полицейского участка, сделанный в момент их разговора перед туннелем. Только Линли был назван по имени. Но лично ей безымянность никак не помогла, подумала Барбара. Она вернула газету Гринэму.

— Констебль Хейверс, — представилась она. — Скотленд-Ярд.

Он кивком указал на газету:

— Разве вы не хотите взять ее себе? Вырежете статью на память.

— По дороге домой непременно куплю три дюжины экземпляров. Я бы хотела задать вам несколько вопросов.

Он оглянулся на учеников.

— Это срочно? Мы только что начали урок.

— Мне кажется, пока они отлично справляются самостоятельно.

Гринэм еще раз оглядел класс, словно оценивая верность слов констебля. Потом кивнул и предложил Барбаре выйти в коридор.

— Пропал один из ваших, — сразу же сообщила ему Барбара. — Вы еще не слышали? Ульрика должна была поговорить с вами.

Взгляд Гринэма переместился с Барбары в дальний конец коридора, где размещался кабинет Ульрики Эллис. Ага, подумала Барбара, а вот эта новость ни одну сороку, кажется, не заинтересовала. И это было любопытно, особенно если вспомнить, что во время разговора с преподобным Сэвиджем директриса обещала поговорить о пропавшем мальчике с руководителем компьютерных курсов.

— Шон Лейвери? — спросил Гринэм, подумав.

— Бинго.

— Он только сегодня не пришел занятия, а так все время был.

— Разве вы не должны были сообщить об этом?

— В конце дня — да. Вдруг он просто опаздывает.

— Как вы, вероятно, прочитали в «Ивнинг стандард», тело подростка было найдено в районе Лондонского моста примерно в половине пятого утра.

— Это Шон?

— Еще не знаем. Но если да, то он будет вторым.

— А первый — Киммо Торн. Вы имеете в виду, что убийца один и тот же. Серийный…

— Слава богу, хоть кто-то здесь читает газеты. А то я уже начала задумываться, как так вышло, что о смерти Киммо в «Колоссе» никто не знает. Вы знали, но ни с кем об этом не говорили. Почему?

Гринэм переминался с одной ноги на другую. Явно испытывая неловкость от собственных слов, он произнес:

— Дело в том, что у нас существует некоторое разделение. Ульрика и руководители адаптационных курсов с одной стороны, а мы, все остальные, — с другой.

— И Киммо был все еще на уровне адаптации.

— Да.

— И все-таки вы знали его.

Гринэма не напугало скрытое обвинение, которое при желании можно было расслышать в словах констебля.

— Да, я знал его, — сказал он. — Но разве можно было не знать, кто такой Киммо? Юный трансвестит? Накрашенный помадой и тенями? Его трудно было не заметить и еще труднее забыть, если вы понимаете, о чем я. И я не единственный. Все о нем узнали через пять минут после его появления здесь.

— А второй мальчик? Шон?

— Этот — одиночка. Немного враждебен. Не хотел сюда ходить, но согласился посмотреть, что это за компьютеры такие. Со временем, думаю, мы бы смогли…

— Прошедшее время, — перебила его Барбара. Над верхней губой Гринэма выступил пот.

— То тело, о котором вы говорили…

— Мы еще не знаем, кто это.

— Наверное, я предположил… раз вы здесь, и вообще…

— Постарайтесь ничего не предполагать раньше времени. Барбара вынула блокнот. Она заметила, как на пухлом лице Гринэма промелькнула тревога.

— Расскажите мне о себе, мистер Гринэм, — попросила она.

Он быстро оправился:

— Адрес? Образование? Родители? Хобби? Убиваю ли я подростков в свободное время?

— Начните с того, каково ваше место в здешней иерархии.

— У нас нет иерархии.

— Вы только что сказали, что в «Колоссе» существует разделение. Ульрика и адаптационные курсы с одной стороны. Все остальные — с другой. А теперь утверждаете, что иерархии нет. Как-то не вяжется.

— Вы неправильно меня поняли, — пояснил Гринэм, не смутившись на этот раз. — Разделение, о котором я говорил, имеет отношение к информации и ее распределению. Только и всего. А в целом мы здесь, в «Колоссе», все в одной лодке. Мы спасаем детей. Вот чем мы занимаемся.

Барбара задумчиво кивнула.

— Расскажите это Киммо Торну. И давно вы работаете тут?

— Четыре года, — ответил он.

— А до этого?

— Я по профессии школьный учитель. Работал в Северном Лондоне. — Он назвал начальную школу в Килбурне. И прежде чем она спросила его о причинах перехода на другую работу, он по собственному почину поведал ей, что ушел из той школы потому, что понял: его призвание — дети постарше. И добавил, что помимо этого у него возникли проблемы с директором. Когда Барбара захотела уточнить, какого рода были эти проблемы, он откровенно признался, что не сошелся с начальством во взглядах на дисциплину.

— Какую же точку зрения вы отстаивали? — поинтересовалась Барбара. — Что детей надо холить и лелеять или что лучше держать их в ежовых рукавицах?

— У вас, похоже, есть избитые выражения на все случаи жизни.

— Я ходячая энциклопедия избитых выражений. Так что насчет дисциплины?

— Разумеется, речь не шла о телесных наказаниях, а о жесткой дисциплине в классе, подкрепляемой лишением определенных привилегий, внушениями, краткими периодами остракизма. Такого рода меры.

— А также высмеивание ребенка перед одноклассниками? Ношение колпака, да?

Гринэм покраснел.

— Я стараюсь быть с вами честным. Вы все равно позвоните им, я знаю. И вам скажут, что мы разошлись во мнениях. Но это же нормально. Все люди разные и придерживаются разных точек зрения.

— Точно, — сказала Барбара. — Мы все разные и судим обо всем по-разному. А здесь у вас возникают разногласия? Разногласия, ведущие к конфликту, который, в свою очередь, ведет к… К чему угодно. Кстати, то разделение, о котором вы говорили, — оно не стало камнем преткновения?

— Я повторю вам то, что уже пытался объяснить. Все мы здесь в одной лодке. Цель «Колосса» — это дети. Поговорите с нашими сотрудниками. Они все скажут вам то же самое, и тогда вы поймете. А теперь, если вы позволите, я покину вас. Юсуфу нужна моя помощь.

И он вернулся в класс, где Юсуф склонился над сканером с таким видом, будто хотел разбить его молотком. Барбара вполне разделяла его чувства по отношению к оргтехнике.

Она оставила Гринэма заниматься учениками. Дальнейшее обследование помещений — по-прежнему беспрепятственное — привело ее в самую глубь здания. Там она нашла склад снаряжения, где с десяток подростков подбирали одежду и оборудование для сплава на каяках по зимней Темзе. Робби Килфойл — один из игроков в карты, тот, что был в бейсболке «Евродисней», — выстроил их в очередь и измерял каждого, чтобы найти водонепроницаемый костюм нужного размера из тех, что висели на вешалке вдоль стены. Мальчишки, которые уже получили костюмы, выбирали себе спасательные жилеты из кучи, сваленной на полу. Переговаривались мальчишки мало и тихо, что при данных обстоятельствах выглядело странно. Похоже, наконец-то и до них дошла новость о смерти Киммо Торна. Или же они просто притихли, зная, что по зданию ходит коп и что-то вынюхивает.

Обеспечив всех необходимым снаряжением, Килфойл отправил ребят в игровую комнату и велел дожидаться там Гриффина Стронга. Грифф будет помогать руководителю их адаптационной группы при сплаве по Темзе и будет недоволен, если вернется и не застанет всех в сборе. Когда склад опустел, Килфойл занялся сортировкой резиновых сапог, беспорядочно сложенных в мешок. Он находил для каждого сапога пару и расставлял их на стеллаже: для каждого размера отдельная полка. Заметив Барбару, он кивнул ей, как давнишней знакомой.

— Все еще здесь? — спросил он.

— Ага. Похоже, весь «Колосс» ждет прибытия Гриффина Стронга.

— А вот это вы в точку.

В его голосе была некая ирония, подразумевавшая скрытый смысл в коротенькой фразе. Барбара взяла это на заметку.

— Давно вы тут добровольцем? — спросила она Килфойла.

Тот ответил не сразу.

— Года два, — произнес он. — Даже чуть больше. Скажем, Двадцать девять месяцев.

— А что до этого?

Килфойл глянул на нее, давая понять, что осознает: это не пустая болтовня с ее стороны.

— Раньше я на добровольных началах никогда не работал.

— Почему?

Он оторвался от своего занятия, с парой сапог в руке.

— Как я уже сказал в приемной, я доставляю сюда заказы на сэндвичи. Так я познакомился с ними. Я видел, что им не хватает рук, потому что — только это между нами — платят они работникам гроши. И из-за этого у них большая текучка. И я стал задерживаться здесь, когда заканчивал с доставкой. То одно сделаю, то другое, а потом раз — и я уже считаюсь добровольным помощником.

— Как это благородно с вашей стороны.

Он пожал плечами:

— Ради хорошего дела не трудно. И кроме того, я бы хотел, чтобы меня взяли сюда на постоянную работу.

— Даже несмотря на то, что платят здесь гроши?

— Мне нравится работать с детьми. Да и своими сэндвичами я зарабатываю еще меньше, чем мог бы получать в «Колоссе», поверьте.

— А как вы их доставляете?

— В каком смысле?

— На чем?

— На велосипеде, — ответил он. — Ставлю на багажник контейнер и еду.

— Куда?

— В основном заказы из Южного Лондона. Иногда в Сити. А что? Что вас интересует?

Фургон, мысленно ответила Барбара. Нас интересует фургон, развозящий по городу заказы. Она обратила внимание, что лицо Килфойла окрасилось румянцем, но решила не придавать этому большого значения, как не придала значения и выступившему на верхней губе Гринэма поту или его слишком мягким рукам. А этот парень, Килфойл, от природы весьма краснолиц, как свойственно многим англичанам, и его мясистое лицо, узкий нос и шишковатый подбородок везде и всегда выдадут его британское происхождение, в какой бы части света он ни оказался.

Барбара отдавала себе отчет в том, что страстно желает разглядеть за обычной внешностью одного из этих парней серийного убийцу. До сих пор это желание охватывало ее при встрече с каждым новым персонажем из «Колосса», и можно было не сомневаться, что и Гриффин Стронг, когда он наконец соизволит явиться на рабочее место, тоже будет выглядеть в ее глазах типичным серийным убийцей. На этапе сбора информации необходимо проявлять максимум объективности и хладнокровия, говорила себе Барбара. Нужно складывать из деталей истинную картину, а не сваливать их в кучу просто потому, что тебе хочется видеть их в куче, внушала она себе.

— Так как же они умудряются сводить концы с концами? — спросила Барбара. — Не говоря уже о крыше над головой?

— Кто?

— Вы сказали, что платят здесь мало…

— А-а. Это. Почти у всех есть приработок на стороне.

— Например?

Он задумался.

— Про всех не скажу. Но вот Джек по выходным работает в пабе, а Грифф вместе с женой держит шелкотрафаретную мастерскую. Думаю, только Ульрика зарабатывает достаточно, чтобы не искать себе вторую работу по выходным или по вечерам. Ну а иначе просто невозможно выжить, — Он посмотрел мимо Барбары, в сторону двери, и сказал: — Эй, приятель. Я как раз собирался высылать за тобой ищеек.

Барбара обернулась и увидела мальчика, который ранее, в приемной, играл с Килфойлом в карты, а сейчас, ссутулившись, привалился к косяку, в мешковатых синих джинсах, спущенных так, что из-за пояса виднелись трусы. Он вразвалочку вошел на склад, где Килфойл ему поручил разбирать спутанные в клубок страховочные альпинистские веревки. Подросток стал вытягивать их по одной из прозрачного мешка и аккуратно — насколько это было в его силах — наматывать на согнутую в локте руку.

— Вы, случайно, не были знакомы с Шоном Лейвери? — спросила Барбара у Килфойла.

Этот вопрос снова заставил Килфойла задуматься.

— Он уже прошел адаптацию?

— Занимался компьютерами на курсах Нейла Гринэма.

— Тогда, скорее всего, я его знал. Если не по имени, то в лицо. Здесь, — он обвел головой помещение склада, — я сталкиваюсь только с теми, кто отправляется в какой-нибудь поход и должен подобрать снаряжение. А иначе они для меня всего лишь лица. Я не всех знаю по именам и не всегда запоминаю тех, с кем познакомился, после того, как они пройдут адаптацию.

— Потому что только ребята из адаптационных групп приходят за этим? — спросила его Барбара, кивая на полки со снаряжением.

— В общем и целом — да, — подтвердил он.

— Нейл Гринэм сказал мне, что существует разделение между руководителями адаптационных групп и всеми остальными работниками, при этом Ульрика относится скорее к первым. Из его слов выходит, что такое разделение вызывает среди персонала определенные трения.

— Ну, тут дело в самом Нейле, — сразу же отреагировал Килфойл. Он глянул на своего юного помощника и понизил голос: — Он ненавидит, когда что-то происходит без него. Легко обижается. Он стремится взять на себя как можно больше ответственности, и…

— Почему?

— Что почему?

— Почему он стремится взять на себя как можно больше ответственности?

Килфойл перешел от резиновых сапог, благополучно занявших предписанные им места на полках, к спасательным жилетам, которые не понадобились для предстоящего сплава по Темзе.

— Многие люди хотят этого, разве не так? Те, кто любит власть.

— Нейл любит власть?

— Я не очень близко знаком с ним, но мне кажется, что он хотел бы в большей степени влиять на то, как и что здесь делается.

— А вы? Наверняка у вас на будущее более амбициозные планы, чем наведение порядка на складе, да еще и за бесплатно.

— Вы имеете в виду мои планы насчет «Колосса»? — Он опять не торопился с ответом; подумал, потом пожал плечами. — Ну да, я бы хотел здесь работать. Я был бы не против заняться привлечением новых ребят, когда откроется новое отделение «Колосса» на севере Лондона. Но на это место целит Грифф Стронг. А если Грифф хочет чего-то, он это получает.

— Почему?

Килфойл колебался, взвешивая в руках спасательный жилет — как будто взвешивая свои слова.

— Я могу только сказать, — наконец ответил он, — что в одном Нейл прав: в «Колоссе» все про всех знают. Решение о том, кто займется привлечением новых ребят в северном отделении, будет принимать Ульрика, а она некоторых людей знает лучше, чем других.

Сев в «бентли», Линли позвонил в полицейский участок в Южном Хэмпстеде и сообщил о теле, найденном этим утром к югу от реки, которое, вероятно, было одним из серии убийств… И не разрешит ли ему руководство участка поговорить с неким преподобным отцом Сэвиджем, который, скорее всего, уже звонил им насчет пропавшего подростка… Пока он пересекал город, были сделаны соответствующие распоряжения.

Брама Сэвиджа он нашел в церкви, которая на поверку оказалась бывшим магазином электротоваров. Старое название магазина «Свет» было экономично использовано как часть названия церкви «Свет Бога». В этом бедном районе церковь служила одновременно молельным домом и бесплатной столовой. В момент прибытия Линли она функционировала во втором качестве.

Когда он вошел внутрь, то почувствовал себя примерно так же, как чувствует толстый нудист посреди одетых в пальто людей: он был единственный белый во всем заведении, и черные лица, глядевшие на него со всех сторон, дружелюбием не светились. Он попросил позвать преподобного Сэвиджа, пожалуйста, и женщина, выдававшая очереди голодающих миски с ароматной похлебкой, ушла, чтобы найти его. Вскоре в помещении появился Сэвидж — шесть футов пять дюймов исконной Африки, что было неожиданно для Линли. Слушая в кабинете Ульрики Эллис искаженный телефонной связью голос, он представлял невысокого щуплого школьного учителя, но никак не здорового гиганта.

Преподобный отец Сэвидж был облачен в балахон из красной, оранжевой и черной ткани и обут в грубые сандалии, которые носил без носков, невзирая на холодное время года. На груди у него лежало деревянное ожерелье тончайшей работы, а на уровне глаз Линли висела сережка, сделанная из раковины, кости и чего-то мумифицированного. Сэвидж выглядел так, будто только что сошел из самолета, совершившего рейс из Найроби, вот только его короткая бородка обрамляла не такое уж темное лицо, как можно было бы ожидать. Если не считать Линли, он был самым светлокожим человеком в помещении.

— Вы из полиции?

Снова этот акцент, говорящий не только об университетском образовании, но и о воспитании в районе, совсем не похожем на тот, в котором они сейчас находились. Глаза Сэвиджа — орехового цвета, заметил Линли, — оглядели костюм Линли, рубашку, галстук и ботинки. Свое суждение он вынес мгновенно, и оно не было позитивным. Что ж, пусть так, подумал Линли. Он показал удостоверение и спросил, не могут ли они перейти в более тихое место, где можно было бы поговорить без помех.

Сэвидж провел его в кабинет, находящийся в глубине здания. По пути им пришлось пробираться мимо длинных столов, расставленных для трапезы. Пищу споро раскладывали женщины, одетые примерно так же, как и сам Сэвидж. За столами сидели дюжины две мужчин и вполовину меньше женщин; они жадно глотали похлебку, пили из картонных упаковок молоко и намазывали на хлеб масло. Трапезу сопровождала тихая музыка — мелодичный речитатив на каком-то африканском наречии.

Сэвидж закрыл за собой дверь, отсекая шум и суету столовой.

— Почему Скотленд-Ярд? — спросил он. — Я звонил в местный участок. Мне сказали, что пришлют кого-нибудь. И я решил… Что происходит? В чем дело?

— Когда вы звонили в «Колосс», я находился в кабинете мисс Эллис.

— Что с Шоном? — еще больше насторожился Сэвидж. — Он не ночевал дома. Вы должны что-то знать. Скажите мне.

Линли видел, что преподобный отец привык к мгновенному повиновению. Право доминировать он получил уже хотя бы по той причине, что выжил. Линли не припоминал, чтобы хоть раз в жизни видел человека со столь авторитетным видом.

Он спросил:

— Как я понимаю, Шон Лейвери живет с вами?

— Я хотел бы знать…

— Преподобный Сэвидж, мне потребуется от вас определенная информация. Так или иначе, но я должен буду ее получить.

Некоторое время они поедали друг друга глазами, сойдясь в немом поединке характеров. Наконец Сэвидж произнес:

— Со мной и моей женой. Да. Шон Лейвери живет с нами. Мы его приемные родители.

— А его родители?

— Мать в тюрьме. Покушение на убийство копа. — Сэвидж помедлил, будто оценивая реакцию Линли на это сообщение. Линли постарался никак не проявить своих чувств. — Отец — механик в Северном Кенсингтоне. Они никогда не были женаты, и он никогда не интересовался мальчиком, ни до ни после ареста матери. Когда она села за решетку, Шона отправили в приют.

— Как получилось, что вы стали его приемным отцом?

— Я уже почти двадцать лет усыновляю мальчиков.

— Мальчиков? Значит, есть и другие помимо Шона?

— Сейчас нет. Только Шон.

— Почему?

Преподобный Сэвидж подошел к термосу, из которого налил себе в кружку чего-то горячего и благоуханного. Он предложил напиток и Линли, но тот отказался. Сэвидж отошел с кружкой к столу, уселся и кивнул на стул, приглашая Линли тоже садиться. На столе лежал раскрытый блокнот с записями, списками, подчеркиваниями, вычеркиваниями и восклицательными знаками.

— Готовлюсь к проповеди, — сказал Сэвидж, очевидно заметив направление взгляда Линли. — Они мне нелегко даются.

— Вернемся к другим мальчикам, преподобный отец.

— Я недавно женился. Оуни не очень хорошо говорит по-английски. У нее сейчас сложный период, нужно привыкнуть к новой стране. Поэтому я перевел трех мальчиков в другие места. На время. Пока Оуни не освоится.

— Но Шона Лейвери вы оставили. Никуда не перевели. Почему?

— Он моложе остальных. Мне показалось неправильным снова что-то менять в его жизни.

Линли подозревал, что неправильным Сэвиджу показалось еще кое-что. Наверняка это было присутствие трех великовозрастных юнцов в доме, где хозяйничает молодая миссис Сэвидж, робкая и плохо говорящая по-английски.

— Каким образом Шон попал в «Колосс»? — спросил он. — Эта организация расположена довольно далеко отсюда.

— Работники «Колосса» пришли однажды в нашу церковь. Они называют это поиском новых ребят, но на самом деле все сводится к рассказу о программе. Об альтернативе тому, чем, по их мнению, обязательно займется любой цветной подросток, если бы не вмешательство «Колосса».

— Вы не очень-то их жалуете, как видно.

— Наше сообщество поможет себе само, изнутри. Оно не изменится к лучшему, если помощь придет извне, со стороны группы либеральных, замученных чувством вины социальных деятелей. Пусть возвращаются туда, откуда пришли, и забирают свои хоккейные клюшки и крикетные биты.

— И все-таки, несмотря на ваши убеждения, Шон Лейвери стал участником этой программы.

— Моего мнения не спрашивали. Как не спрашивали и мнения Шона. Все решил инспектор социальной службы, ведущий его дело.

— Но ведь, как его опекун, вы имеете право голоса в делах, которые касаются свободного времени Шона.

— При иных обстоятельствах — да. Но тут у нас произошел инцидент с велосипедом.

Сэвидж пояснил, что это был за инцидент: по его мнению, мальчишки просто не поняли друг друга. Шон взял дорогой горный велосипед у одного из соседских мальчиков, думая, что ему разрешили им попользоваться, однако владелец велосипеда думал иначе. Он сообщил в полицию о пропаже, и копы быстро обнаружили искомое у Шона. Правонарушение было первым в биографии Шона, поэтому инспектор Шона предложил уничтожить потенциальную склонность к противозаконным действиям в зародыше. Так возникла мысль о «Колоссе». Сначала Сэвидж пусть и неохотно, но поддержал ее. Из всех его приемных сыновей Шон был первым и пока единственным, кто попал на заметку полиции. И он был первым, кто пропускает занятия в школе. Предполагалось, что «Колосс» все это исправит.

— Сколько времени он посещает «Колосс»? — спросил Линли.

— Скоро уже год.

— Регулярно, без пропусков?

— Он обязан ходить регулярно, это одно из условий социальной службы, иначе… — Сэвидж поднял кружку, сделал глоток. Тщательно вытер губы салфеткой. — Шон сразу сказал, что не воровал тот велосипед, и я ему верю. В то же время я хочу уберечь его от неприятностей, в которые он непременно вляпается — как мы с вами оба понимаем, — если не будет посещать школу и не займется чем-то полезным. Его не радуют ежедневные походы в «Колосс», насколько я могу судить, но он ходит. Адаптационный курс он одолел довольно легко, а про компьютерные курсы, которые сейчас посещает, даже говорил что-то хорошее пару раз.

— Кто был руководителем в период адаптации?

— Гриффин Стронг. Социальный работник. Шону он нравился. По крайней мере, жалоб я от него не слышал.

— Когда-нибудь раньше бывали случаи, чтобы Шон не приходил ночевать, преподобный Сэвидж?

— Никогда. Несколько раз он припозднился, но в каждом случае звонил и предупреждал. Больше ничего.

— Как вы думаете, могут ли у него быть причины сбежать из дома?

Сэвидж обдумал вопрос. Он сплел пальцы вокруг кружки и покрутил ее между ладонями.

— Однажды он сумел разыскать своего отца, ничего мне не говоря… — проговорил он наконец.

— В Северном Кенсингтоне?

— Да. В какой-то автомастерской в Манро-мьюз. Это случилось несколько месяцев назад. Не знаю точно, как прошла их встреча. Он не рассказывал. Но не думаю, что результаты оправдали его надежды. Его отец давно живет своей жизнью. У него жена и дети, это мне сообщил инспектор Шона из соцслужбы. Поэтому, если Шон рассчитывал на отцовское внимание… Тут его ожидало полное разочарование. Однако вряд ли это заставило бы его сбежать от нас.

— Как зовут отца?

Сэвидж назвал его: некий Сол Оливер. Но на этом он израсходовал последнюю каплю терпения и смирения; очевидно, ни первое, ни второе не было его сильной стороной.

— Итак, суперинтендант Линли, я рассказал вам все, что знаю, — проговорил он. — Теперь я хочу, чтобы вы посвятили меня в свои планы. Что вы намерены делать? Только не говорите, что вы намерены делать через сорок восемь часов или сколько еще вы хотите, чтобы я подождал на тот случай, если Шон действительно сбежал. Он не сбежал. Он всегда звонит, когда опаздывает. Он уходит из «Колосса» и заходит сюда, сказать мне, что все в порядке и что он идет в спортзал. Там он молотит боксерскую грушу и потом идет домой.

Спортзал? Линли сделал пометку в блокноте. Какой спортзал? Где? Как часто он туда ходит? И как Шон добирается от «Света Бога» до спортзала, а оттуда — домой? Пешком? На автобусе? Есть ли у него привычка ловить машину? Или кто-то подвозит его?

Сэвидж с удивлением воззрился на полицейского, но ответил на все вопросы не пререкаясь. Шон ходит пешком, сказал он Линли. Этот спортзал расположен недалеко и от церкви, и от дома. Называется он «Сквер фор Джим».

— Есть ли там у мальчика наставник? — поинтересовался Линли. — Кто-то, кем он восхищается? Кто-то, о ком рассказывает?

Сэвидж покачал головой. Он сказал, что Шон ходит в спортзал, чтобы выплеснуть злость, — по рекомендации все того же инспектора соцслужбы. Он не мечтает стать бодибилдером, боксером или кем-то в таком духе. Во всяком случае, Сэвидж об этом не слышал.

— А что насчет друзей? — продолжал задавать вопросы Линли. — Есть ли они у Шона, и если да, то кто они?

Сэвидж не сразу ответил, но через несколько секунд признал, что у Шона Лейвери друзей, похоже, не было. Но тем не менее он всегда был хорошим, ответственным мальчиком, настаивал Сэвидж. И в одном его приемный отец не сомневается ни на йоту: Шон обязательно позвонил бы или как-то еще сообщил о том, что не придет домой.

И после этого, поскольку Сэвидж догадывался, что сотрудник Скотленд-Ярда не пришел бы с визитом вместо местного полицейского по той лишь причине, что он случайно находился в кабинете Ульрики Эллис во время телефонного звонка по поводу пропавшего мальчика, священник многозначительно произнес:

— Мне кажется, настало время, чтобы вы наконец рассказали мне, что привело вас сюда, суперинтендант Линли.

В ответ Линли спросил, нет ли у преподобного Сэвиджа фотографии Шона.

Здесь нет, ответил Сэвидж. Все фотографии хранятся у него дома.

Глава 11

Даже если бы Робби Килфойл в бейсболке с логотипом «Евродисней» не намекнул на особые отношения между Гриффином Стронгом и Ульрикой Эллис, Барбара Хейверс и сама бы заподозрила нечто такое, понаблюдав за парочкой первые же пятнадцать секунд. Она не смогла бы определить, что между ними: полная горечи безответная любовь, или свидания в местной столовой, или камасутра под звездами. Не смогла бы она и однозначно сказать, не являются ли их отношения улицей с односторонним движением, по которой в одиночестве едет Ульрика, держа путь в никуда. Но в том, что между ними что-то есть, сомневаться не приходилось. Некий заряд, который подразумевает обнаженные тела, стоны под одеялом и обмен телесными токами, но который в реальности может быть чем угодно, от рукопожатия до первобытного совокупления, — такой заряд пронизывал воздух между Ульрикой и Гриффином, и только глухонемой инопланетянин стал бы это отрицать.

Директриса «Колосса» лично привела Гриффина Стронга к Барбаре. Ульрика представила их друг другу, и то, как она произнесла его имя (не говоря уже о том, как она смотрела на него — с выражением, с которым сама Барбара смотрела на увенчанный фруктами чизкейк), практически осветило неоновыми огнями секрет, который она одна или они оба предположительно должны были оберегать. Разумеется, здесь им есть что скрывать. Мало того что Робби Килфойл упомянул об имеющейся у Стронга жене, на пальце самого Стронга красовалось обручальное кольцо размером с покрышку грузовика. Что само по себе было неплохой мыслью, подумала Барбара. Стронг был, пожалуй, великолепнейшим мужчиной из тех, кого она когда-либо встречала на улицах Лондона. Конечно же, такому красавцу нужно чем-нибудь отражать атаки самок, которые разевают рты при встрече и бросаются на него, как загипнотизированные. Он выглядел как кинозвезда. Нет, лучше, чем кинозвезда. Он выглядел как бог.

А еще он смотрелся встревоженным, отметила Барбара. Она не могла решить, зачесть ли эту тревогу в пользу Стронга или посчитать ее поводом для того, чтобы приглядеться к нему повнимательнее.

Он заговорил первым:

— Ульрика рассказала мне о Киммо Торне и Шоне Лейвери. Наверное, вам будет полезно знать вот еще что: и тот и другой занимались в моих группах. Шон проходил со мной адаптацию десять месяцев назад, а Киммо так и не успел закончить курс. Когда он пропустил занятие, я сразу сообщил об этом Ульрике. О том, что сегодня не пришел Шон, я, разумеется, не знал, так как он больше у меня не занимается.

Барбара кивнула. Надо же, прямо горит желанием помочь. А эта информация о Шоне довольно интересна.

Она спросила, не найдется ли поблизости уголка, где они смогли бы поговорить. Ульрика, которая ловит каждое слово разговора, им вовсе не требуется.

Стронг сказал, что он делит кабинет с двумя другими руководителями адаптационных курсов, но те в данный момент уехали с группами, и если она последует за ним, то в кабинете им никто не помешает. Однако он не располагает лишним временем, так как сегодня нужно помочь другому сотруднику вывезти ребят на реку. Он кинул короткий взгляд на Ульрику и жестом пригласил Барбару пройти за ним.

Барбара перехватила этот взгляд и попыталась интерпретировать его, а еще понять значение нервной улыбки, изогнувшей губы Ульрики. «Ты и я, детка. Наш секрет, любимая. Поговорим позже. Я хочу тебя. Спаси меня через пять минут, пожалуйста». Вариантов было бесконечно много.

Двигаясь вслед за Гриффином Стронгом («Зовите меня просто Грифф», — попросил он), Барбара пришла в кабинет, находящийся по соседству с приемной. Он был выдержан в том же стиле, что и кабинет Ульрики: много вещей и мало свободного места. Книжные полки, архивные шкафы, один стол на троих. Стены были залеплены плакатами, которые, очевидно, должны оказывать на молодежь позитивное влияние: неграмотные футболисты с диковинными прическами, притворяющиеся, будто читают Чарльза Диккенса, и поп-звезды, выкроившие между концертами тридцать секунд, чтобы попозировать на раздаче в суповой кухне. Портреты знаменитостей разбавлялись плакатами «Колосса» с уже знакомым Барбаре логотипом: гигант, позволяющий более слабым существам использовать себя как лестницу.

Стронг подошел к одному из шкафов и ловко вытащил из ящика пару папок. Сверившись с ними, он сообщил Барбаре, что Киммо Торн пришел в «Колосс» по предписанию магистрата и отдела по преступлениям несовершеннолетних в связи со склонностью к сбыту краденого. Шона в организацию направила социальная служба в результате какого-то недоразумения с чужим горным велосипедом.

И вновь демонстративная готовность помогать. Стронг положил папки обратно в ящик и уселся за стол, потирая лоб ладонями.

— Кажется, вы устали, — заметила Барбара.

— У нас маленький ребенок, — сказал он. — Колики день и ночь. А у жены послеродовая депрессия. Я держусь. Но уже почти на грани.

Ага, это объясняет, что происходит между ним и Ульрикой, решила Барбара, по крайней мере частично. Ситуация отлично укладывается в разряд внебрачных поползновений со стороны бедных, непонятых, заброшенных мужей.

— Трудные времена, — сказала она тем не менее в знак сочувствия.

Он блеснул белоснежной (как же иначе!) улыбкой.

— Есть ради чего стараться. Я справляюсь.

Кто бы сомневался, подумала Барбара. И попросила его рассказать о Киммо Торне. Что знал Стронг о его пребывании в «Колоссе»? С кем он общался? Кто были его друзья, наставники, приятели, учителя и тому подобное? Насколько она поняла, в ходе адаптации подростки вовлекаются в более тесный контакт со взрослыми, чем на других курсах «Колосса», и, следовательно, Стронг имел возможность узнать Киммо Торна лучше, чем кто-либо.

Хороший парнишка, отвечал Стронг. О да, он попадал в неприятности, но преступность не была его призванием. Он занимался этим, не имея других средств для достижения своих целей, но кайфа не получал и не выражал таким образом неосознанный протест. И он же в конце концов отказался от этого… по крайней мере, так казалось… Было еще слишком рано говорить, каким путем пойдет Киммо, что, в общем-то, нормально для ребят, пробывших в «Колоссе» меньше года.

— А что он был за человек? — спросила Барбара.

Он всем нравился, сказал Грифф. Приятный, дружелюбный. На самом деле он имел все задатки для того, чтобы чего-то добиться в жизни. В нем был потенциал и настоящий талант. Как чертовски обидно, что его выбрал своей жертвой какой-то негодяй.

Барбара записала все сказанное Стронгом, несмотря на то, что уже знала это из других источников, и несмотря на то, что рассказ Стронга уж очень походил на заготовленную речь. Это занятие давало ей возможность не смотреть на собеседника, пока тот рассказывает. Так она могла оценивать его голос, не отвлекаясь на внешность топ-модели. Звучал он вполне искренне. Весь такой откровенный. Но в том, что он говорил, не было ничего указующего на его близкое знакомство с Киммо, более близкое, чем у других сотрудников. А он должен был хорошо узнать его, в этом и состоит его работа. И все-таки ничего такого не прозвучало, и Барбара не могла не обратить на это внимание.

— У него были здесь особо близкие друзья? — задала она очередной вопрос.

— Что? — не сразу понял Стронг. И, подумав, воскликнул: — Неужели вы думаете, что его убил кто-то из «Колосса»?

— Это не исключено, — ответила Барбара.

— Ульрика подтвердит вам, что все наши сотрудники тщательно проверяются перед приемом на работу. И считать, что среди нас каким-то образом затесался серийный…

— Я смотрю, вы плотно пообщались с Ульрикой перед нашей встречей. — Барбара подняла на него взгляд, оторвавшись от блокнота. На его лице она успела застать выражение зайца, ослепленного светом фар на дороге.

— Ну да, само собой, она сказала мне, что вы здесь, и про Киммо и Шона. Но она упомянула, что вы расследуете еще несколько смертей, так что «Колосс» здесь просто ни при чем. И еще неизвестно, что с Шоном. Может, он просто решил сегодня прогулять занятия.

— Возможно, — согласилась Барбара. — Так что с близкими друзьями?

— Моими?

— Мы говорили о Киммо.

— А, да, Киммо. Все к нему неплохо относились. Хотя было бы логичнее ожидать обратного, учитывая его любовь к переодеванию и трепетное отношение подростков к своей сексуальности.

— В чем это выражается?

— Ну, вы знаете, в этом возрасте они несколько нервничают, будучи неуверенными в собственных достоинствах и из-за этого не желая иметь дело с теми, кто может бросить на них тень в глазах сверстников. Но Киммо никто не сторонился. Он бы и не допустил этого. Что касается близких друзей, то, по-моему, он никого особо не выделял, и не было таких, кто особо выделял бы его. Но во время адаптации такое в принципе редко случается, поскольку на этом этапе мы нацеливаем ребят на умение работать в группе.

— А что насчет Шона? — спросила Барбара.

— Что насчет Шона?

— Друзья?

Стронг помолчал.

— С ним было труднее, чем с Киммо, — заговорил он наконец, припоминая. — Он так и не влился в группу во время адаптации. Но возможно, это объясняется его прирожденной замкнутостью. Он интроверт. Всегда о чем-то своем думает.

— Например?

— Даже не знаю. Зато знаю, что он злился и не старался этого скрывать.

— Злился на что?

— Наверное, на то, что должен ходить сюда. Пока я здесь работал, видел, что большинство подростков, которые приходят к нам через социальную службу, злятся. И по ходу адаптации нарушают то или иное правило. Но Шон ничего не нарушал.

Сколько же времени Гриффин Стронг занимает должность руководителя адаптационных групп, захотела узнать Барбара.

В отличие от Килфойла и Гринэма, которым пришлось задуматься над ответом на аналогичный вопрос, Грифф мгновенно сказал:

— Четырнадцать месяцев.

— А до этого?

— Социальная работа. Начинал я в медицине — думал, что буду патологоанатомом, однако обнаружил, что не выношу вида мертвых; тогда я переключился на психологию. И социологию. У меня степень в обеих дисциплинах.

Звучит впечатляюще. Но и проверить будет легко.

— Где именно вы работали? — спросила Барбара.

Он не ответил сразу, и тогда Барбара вновь оторвалась от писанины. И наткнулась на его взгляд. И поняла, что он специально ее вынудил посмотреть на него, и теперь страшно доволен, что это ему удалось. Без всякого выражения она повторила вопрос.

— В Стокуэлле, — сказал он наконец. — Недолго.

— А перед этим?

— В Льюисхэме. Послушайте, разве это имеет значение?

— На данном этапе все имеет значение. — Барбара не торопясь записала в блокноте «Стокуэлл» и «Льюисхэм». — Чем конкретно занимались? — спросила она, пририсовав к последней букве небольшой завиток. — Опекой? Проститутками? Одинокими мамашами?

Он во второй раз не ответил. Барбара подумала, что он снова играет в свои игры, но все же посмотрела на него. Но на этот раз он уставился не на нее, а на одного из глянцевых футболистов, якобы увлеченного «Холодным домом» в кожаном переплете. Барбара уже собиралась повторить вопрос, но Грифф к тому времени успел прийти к какому-то решению.

— Ладно, я расскажу, — сказал он. — Все равно узнаете. Меня уволили в обоих случаях.

— За что?

— Я не всегда нахожу общий язык с начальством, особенно если начальство — женщина. Иногда… — Он вновь направил на нее все свое внимание, темные бездонные глаза удерживали на себе ее взгляд. — В социальной работе всегда возникают споры. Они должны быть. Мы работаем с человеческими жизнями, а каждая жизнь отлична от других, не так ли?

— Можно и так сказать, — сказала Барбара, не совсем понимая, к чему клонит Стронг. Но он быстро все прояснил.

— Да. Так вот. У меня есть привычка прямо высказывать свое мнение, а женщинам свойственно негативно воспринимать прямоту. И заканчивалось все… давайте назовем это непониманием.

Ну-ну, вот оно, подумала Барбара, пресловутое непонимание. Просто оно всплыло не совсем в том месте, где она ожидала.

— Но с Ульрикой у вас таких проблем не возникает?

— Пока нет, — сказал он. — Но тут дело в самой Ульрике. Она не боится здоровой дискуссии в команде.

И здорового секса в команде тоже, по-видимому, не боится, не удержалась от мысленного сарказма Барбара. И даже предпочитает его всякр1 м там дискуссиям.

— Так значит, вы с Ульрикой близки? — спросила она.

Но Стронг пока не был готов к признаниям.

— Она руководит организацией, — пожал он плечами.

— А когда вы не на работе?

— О чем вы?

— О том, спите ли вы со своим боссом. То есть меня интересует, как относятся другие руководители адаптационных групп к тому, что после работы вы с Ульрикой предаетесь плотским утехам. Да и не только они, и все остальные тоже. Кстати, не таким ли образом вы лишились предыдущих мест работы?

Он ровным голосом произнес:

— Вы не очень добрый человек.

— У меня нет времени на доброту, когда расследуется дело о пяти смертях.

— О пяти? Но не считаете ли вы… Мне сказали… Ульрика сказала, что вы пришли сюда…

— Я пришла сюда из-за Киммо, да. Но он лишь один из двух подростков, которых мы опознали, — сказала Барбара.

— Но вы же говорили, что Шон… Пропал только Шон, ведь так? Он жив… Вы не знаете…

— Сегодня утром мы обнаружили труп, и он вполне может оказаться Шоном. Ни за что не поверю, будто Ульрика вам этого не рассказала. Помимо этого, мы знаем, что одного из убитых зовут Джаред Сальваторе, а трое пока ждут, когда о них кто-нибудь спохватится. Всего пять.

Стронг ничего на это не ответил, но Барбаре показалось, что он по какой-то причине задержал дыхание. Что бы это значило? Через некоторое время он пробормотал:

— Господи…

— А что происходит с подростками, которые проходили адаптацию под вашим руководством, мистер Стронг? — спросила Барбара.

— Что вы хотите услышать?

— Отслеживаете ли вы их дальнейшую судьбу после двух первых недель в «Колоссе»?

— Нет. Не отслеживаю. То есть после меня они попадают к другому преподавателю. В случае если они хотят продолжать, конечно. Преподаватели ведут записи об успехах и посещаемости и сообщают обо всем Ульрике. Вся команда встречается дважды в месяц, и мы обсуждаем проблемы. С ребятами, которые особенно трудны, Ульрика сама проводит работу. — Он нахмурился, постучал пальцами по столешнице, — Если другие убитые окажутся нашими… Кто-то хочет дискредитировать «Колосс», — заявил он Барбаре. — Или одного из нас. Да, кто-то пытается очернить одного из нас.

— Вы думаете, таков мотив? — удивилась Барбара.

— Если хотя бы еще один из них — наш, то чем еще вы можете это объяснить?

— Тем, что детей подстерегает опасность в любой точке Лондона, — сказала Барбара, — но если они оказываются здесь, то эта опасность превращается в прямую угрозу.

— То есть вы считаете, что мы специально собрались здесь, чтобы убивать детей? — гневно вопросил Стронг.

Барбара улыбнулась и захлопнула блокнот.

— Это вы сказали, мистер Стронг, а не я, — завершила она беседу.

Преподобный отец Брам Сэвидж и его жена проживали в Западном Хэмпстеде. Зажиточный район и само их жилище несколько портили создаваемый Сэвиджем образ «человека из народа». Дом был невелик, верно, но все равно он был недосягаемой мечтой для тех, кто разливал в «Свете Бога» похлебку, а также для тех, кто с жадностью ее глотал. И к своему дому Сэвидж ехал на «саабе» последней модели. Будь здесь констебль Хейверс, она бы обязательно съехидничала насчет того, что не всем приходится надрываться ради куска хлеба с маслом.

Сэвидж ждал, пока Линли найдет место для парковки «бентли». Он стоял на крыльце дома, выглядя весьма по-библейски в развевающемся на зимнем ветру одеянии, без пальто, невзирая на зиму. Когда Линли наконец присоединился к нему, он уже разобрался с тремя замками и открыл дверь.

— Оуни, — позвал он. — Я привел гостя.

Про Шона он не стал ничего спрашивать, отметил про себя Линли. Не поинтересовался, звонил ли мальчик, не было ли от него каких-нибудь новостей. Просто уведомил жену, что пришел не один, а с гостем; прозвучало это как предупреждение и при этом очень не вязалось с манерами, которые до сих пор наблюдал Линли в святом отце.

На зов Сэвиджа ответа не последовало. Он попросил Линли подождать в гостиной, а сам прошел к лестнице и быстро поднялся на второй этаж. Линли слышал, как удалились шаги в глубину дома.

У Линли появилась минута, чтобы осмотреться в гостиной, которая была обставлена простой, но качественной мебелью. На полу лежал яркий ковер. Стены увешаны старинными документами в застекленных рамках, и, пока над его головой открывались и закрывались двери, Линли не торопясь обошел комнату, читая эти документы. Один из них был старинной сопроводительной ведомостью с судна под названием «Вэлиэнт Шеба», в трюмы которого было погружено двадцать мужчин, тридцать две женщины (из них восемнадцать детородного возраста, как отмечалось в документе) и тринадцать детей. Другой документ был написан каллиграфическим почерком на бланке канцелярии городка Эш-Гроув, как удалось разобрать Линли. Само письмо, выцветшее от времени, почти не поддавалось расшифровке, и Линли сумел прочитать лишь два отрывка: «отличный материал для размножения» и «если держать дикий нрав в узде».

— Это мой прапрапрадед, суперинтендант. Рабство не пришлось ему по душе.

Линли обернулся. В дверном проеме стоял Сэвидж, и рядом с ним — девушка.

— Оуни, моя жена, — сказал он. — Она попросила, чтобы я вас познакомил.

Линли трудно было поверить, что смотрит на жену Сэвиджа, поскольку Оуни на вид казалась не старше шестнадцати лет. Это была тоненькая, длинношеяя и очень африканская девушка. Подобно мужу, она носила национальные одежды и в руках держала необычный музыкальный инструмент — чем-то похожий на банджо, но с высоко поднятыми струнами, которых было чуть не две дюжины.

Один взгляд на нее объяснил Линли многое. Оуни поражала своей красотой — безупречная как полночь, несущая в себе столетия чистокровного воспроизводства, избежавшая расового смешения. Она была такой, каким никогда не мог быть Сэвидж — из-за того, что его предок попал на корабль «Вэлиэнт Шеба». Разумеется, ни один здравомыслящий мужчина не оставил бы ее наедине с группой тинейджеров.

Линли произнес с легким поклоном:

— Миссис Сэвидж.

Девушка улыбнулась и кивнула. Она глянула на мужа, словно ожидая подсказки, но все же попыталась что-нибудь сказать:

— Вы можете хотеть… — но запнулась.

На ее лице отразилось сосредоточенное перебирание уже знакомых слов и грамматических правил, постичь которые она еще не могла.

Ее муж пришел ей на помощь:

— Суперинтендант пришел в связи с Шоном, дорогая. Мы не хотим помешать твоим занятиям на коре.[2] Может, ты поиграешь здесь, а я проведу полисмена в комнату Шона?

— Да, — согласилась она. — Я буду играть тогда. — Она подошла к дивану и аккуратно поставила кору на пол. Когда мужчины уже выходили из гостиной, она еще раз попыталась сказать на английском: — Сегодня очень не солнечно, нет? Еще один месяц уходит. Брам, я… открываю… Нет, это открываю нет… Я узнаю сегодня утром…

Сэвидж остановился. Линли ощутил перемену — священник напрягся как струна.

— Мы поговорим с тобой позже, дорогая, — пообещал он.

— Да, — не возражала она. — И другое тоже? Опять?

— Возможно. И другое.

Сэвидж быстро повел Линли к лестнице. Они поднялись на второй этаж и прошли в одну из дальних комнат, которая служила Шону спальней. Когда они вошли туда, Сэвидж словно почувствовал необходимость объясниться. Он тщательно закрыл дверь и сказал:

— Мы пытаемся завести ребенка. Пока безуспешно. Вот что она имела в виду.

— Сочувствую, — сказал Линли.

— Она беспокоится из-за этого. Боится, что я могу… Не знаю… выбросить ее на улицу как ненужную вещь, что ли? Но она совершенно здорова. Идеально сложена. Она… — Сэвидж запнулся, очевидно осознав, что он и сам, подобно белым работорговцам, описывает человека с точки зрения его способности к воспроизводству. Решив сменить тему разговора, он обвел рукой помещение: — Это комната Шона.

— Вы не спрашивали свою жену, не было ли от него известий? Не звонил ли он? Может, заходил?

— Она не отвечает на телефонные звонки, — ответил Сэвидж. — Она недостаточно хорошо владеет английским. Ей не хватает уверенности.

— А все остальное?

— Что вы имеете в виду?

— Что она могла как-то иначе получить известие от Шона. Вы ее спрашивали об этом?

— Это было бы лишнее. Она сразу бы мне рассказала. Она знает, что я очень переживаю.

— Каковы ее отношения с мальчиком?

— А при чем здесь это?

— Мистер Сэвидж, я должен спросить вас об этом, — спокойно произнес Линли, глядя священнику в глаза. — Она значительно моложе вас.

— Ей девятнадцать лет.

— По возрасту она ближе к вашим приемным сыновьям, чем к вам.

— Мы сейчас говорим не о моем браке, не о моей жене и не о моем возрасте, не так ли, суперинтендант?

«Именно об этом мы сейчас и говорим», — подумал Линли и продолжал расспрашивать Сэвиджа:

— Вам сколько лет? Лет сорок? То есть вы на двадцать — двадцать пять лет старше ее. Какого возраста были жившие с вами подростки?

Сэвидж от возмущения как будто вырос в размерах, его голос звенел, когда он ответил:

— Сейчас нам нужно найти пропавшего мальчика. Обостряет ситуацию то, что в городе орудует маньяк, если верить газетам. Так что если вы, провалив дело, думаете, будто я позволю отвлечь меня на другие темы, то вы ошибаетесь.

Сэвидж не ждал ответной реплики Линли. Он подошел к книжному стеллажу, на котором стоял небольшой проигрыватель и ряд книжек в мягких обложках, на вид ни разу не читанных. С верхней полки он снял фотографию в простой деревянной рамке и сунул ее в руки Линли.

На фотографии был запечатлен сам Сэвидж все в тех же африканских одеждах, обнимающий за плечи серьезного мальчика в мешковатом спортивном костюме. На голове у мальчика буйствовали кудряшки, а на лице застыло настороженное выражение — как у собаки, которую слишком часто после прогулки запирали в клетку приюта. Его кожа была очень темной, лишь немного светлее, чем у жены Сэвиджа. И еще он однозначно был тем самым мальчиком, чье тело этим утром нашли на Шанд-стрит.

Линли оторвал глаза от фотографии. Избегая смотреть на Сэвиджа, он оглядел плакаты, которыми Шон украсил стены своей комнаты: страстно проповедующий что-то Луис Фаррахан, Элайджа Мухаммад в окружении членов «Нации ислама», юный Мохаммед Али — вероятно, самый известный из обращенных.

— Мистер Сэвидж… — начал он наконец и вновь умолк на мгновение, не зная, как сообщить тяжелую новость.

Тело в туннеле вдруг стало слишком живым и реальным — с того момента, когда ему нашлось имя. Теперь тело превратилось в человека, чья смерть отзовется в людях жаждой мщения, стремлением воздать преступнику по заслугам или хотя бы желанием выразить элементарное соболезнование родственникам погибшего.

— Мне очень жаль, — собрался с мыслями Линли. — Я вынужден попросить вас взглянуть на тело. Его обнаружили сегодня утром на южном берегу реки.

— О господи. Это же не… — выговорил Сэвидж.

— Надеюсь, что нет, — сказал Линли, хотя он знал, что это Шон Лейвери.

Он взял священника под руку, чтобы поддержать его. У него возникли новые вопросы к приемному отцу убитого мальчика, но в данный момент они могли и подождать.

Ульрика сумела передохнуть у себя в кабинете, дожидаясь, пока Джек Винесс отключит телефоны и приберет приемную к следующему рабочему дню. Как только она ответила на его прощальное «до завтра» и услышала, как за ним захлопнулась дверь, то немедленно отправилась на поиски Гриффа.

Вместо этого в пустом коридоре она встретила Робби Килфойла. Из двух больших мешков он доставал футболки и спортивные куртки с логотипом «Колосса» и складывал их в шкаф под витриной, где выставлялись образцы товаров. По крайней мере, про это Грифф не соврал, подумала Ульрика. Он действительно потратил какое-то время в своей мастерской, чтобы выполнить заказ «Колосса».

Она ведь сомневалась в этом. Когда они встретились в «Чарли Чаплине», она первым делом спросила:

— Где ты был весь день, Грифф?

И сама же поморщилась оттого, как это прозвучало, и оттого, что поняла: Грифф знает, что она и так знает.

— Не надо, — произнес он без каких-либо пояснений (они же оба все понимают) и рассказал ей, что какой-то механизм в печатном станке сломался и пришлось нести его в ремонт. — Я же говорил тебе, что задержусь сегодня в мастерской. Ты хотела, чтобы я принес еще футболок, помнишь? — Это был типичный прием Гриффа: я делал то, о чем ты сама меня просила, подразумевал он.

— Робби, ты не видел Гриффа? — спросила Ульрика у Килфойла. — Мне нужно поговорить с ним.

Сидя на корточках, Робби отвлекся от своего занятия и сдвинул кепку, с которой не расставался, на затылок.

— Он помогает новой группе в походе, — сказал он. — Они поехали на реку. Отсюда отправились… часа два назад. — На лице Робби было написано иное, а именно его сарказм по поводу того, что она — директор — не знает того, что ей положено знать. — Он оставил заказ… — он кивнул на мешки с футболками, — на складе. Я подумал, что лучше сразу положить все на место. Я могу тебе помочь?

— Мне? Помочь?

— Ну, ты же ищешь Гриффа, а его сейчас нет, так, может, я как-то… — Он пожал плечами.

— Я сказала, что хочу поговорить с ним. — Ульрика сразу поняла, что ведет себя неоправданно резко. Она тут же добавила: — Извини. Это было грубо с моей стороны. Я вся на нервах. Полиция. Сначала Киммо. Теперь…

— Шон, — закончил Робби. — Да, знаю. Но он ведь жив? Шон Лейвери?

Ульрика пристально взглянула на него.

— Я не называла его имени. Откуда тебе известно про Шона?

Робби, казалось, обиделся.

— Полиция расспрашивала меня про него, Ульрика. Та женщина. Она заходила на склад. Сказала, что Шон занимается на компьютерных курсах, поэтому я при случае спросил у Нейла, что происходит. Он и сказал мне, что Шон сегодня пропустил занятия. Только и всего. — Потом он добавил, словно вспомнив, что является подчиненным: — Понятно теперь, Ульрика?

Однако это прозвучало не слишком уважительно. И она не могла винить его за это.

— Я… Послушай, я не имела в виду… Ты не думай, что я… подозреваю… Просто я в отчаянии. Сначала Киммо, потом Шон. И эти полицейские. Ты не знаешь, когда Грифф с ребятами собирались вернуться?

Робби не торопился с ответом, прикидывая, принимать извинения Ульрики или нет. Это уже слишком, внутренне вскипела она. В конце концов, он здесь всего лишь волонтер.

— Не знаю, — в конце концов сказал он. — Возможно, после похода они зайдут куда-нибудь выпить кофе. Вряд ли стоит ждать их раньше половины восьмого. Или даже восьми. Но ведь у него же есть свои ключи?

Есть, подумала Ульрика. Он может приходить и уходить когда ему заблагорассудится, что было удобно в прошлом — в тех случаях, когда нужно было обсудить тот или иной организационный или политический вопрос, спланировать стратегию перед общим собранием — во внерабочее время. «Вот как я смотрю на это, Гриффин, — мысленно обратилась она к нему. — А ты?»

— Ну да, ты прав, — сказала она. — Они еще не скоро вернутся.

— Но не слишком поздно. Сейчас темнеет быстро, и вообще… Там, на реке, чертовски холодно и никакого удовольствия. Между нами — я не понимаю, почему руководитель группы выбрал сплав на каяках в такое время года. Пеший поход был бы куда уместнее. Прогулка по Котсуолдсу или еще где-то. В какой-нибудь деревне могли бы перекусить и согреться. — Он вернулся к футболкам и курткам — начал складывать их в шкаф.

— Ты бы так поступил, да? — спросила она. — Повел бы их в поход? В более безопасное место?

Он обернулся.

— Возможно, все еще обойдется.

— Ты про что?

— Про Шона Лейвери. Иногда они просто сваливают, эти подростки.

Ульрика хотела было спросить у него, с чего он взял, что знает ребят в «Колоссе» лучше, чем она. Но если смотреть правде в глаза, он, скорее всего, действительно знает их лучше, потому что она месяцами занимается совершенно другими делами. Ребята приходят в «Колосс» и уходят из него, и она даже не встречалась с некоторыми ни разу.

Что может стоить ей работы, если это станет известно совету попечителей, занятому поисками виноватого в том, что происходит… если что-то и вправду происходит. Все эти часы, дни, недели, месяцы и годы, отданные организации, в мгновение ока окажутся выброшенными в сточную канаву. Она сможет найти другую работу, но это уже будет не «Колосс». Больше нигде она не получит желанную возможность делать именно то, что кажется ей столь необходимым: изменять страну на самом нижнем уровне, то есть на уровне психики отдельного ребенка.

Куда все это делось? Она пришла на работу в «Колосс», веря в то, что сможет изменить мир, и она меняла мир — до того самого момента, пока на ее столе не появилось заявление о приеме на работу от Гриффина Стронга и пока он сам не воззрился на нее своим чарующим взглядом. О, тогда она сумела сохранить хладнокровие профессионала и сохраняла его месяцами, отлично понимая, какую опасность представляет служебный роман.

Но со временем ее решимость ослабла. Хоть бы прикоснуться к нему, думала она. К этим великолепным волосам, густым и волнистым. Или к широким плечам гребца под свитером грубой вязки, который он любит носить. Или к запястью, перетянутому плетеным кожаным ремешком. Мечта притронуться к его телу в конце концов превратилась в наваждение, и избавиться от него можно было одним-единственным способом: сделать это. Просто протянуть руку над столом во время совещания и сжать его пальцы в знак того, что она согласна с его мнением. Она так и сделала. И была потрясена, когда он на миг прикрыл ее руку своей и тоже легонько сжал. Она убеждала себя, что это всего лишь выражение благодарности в ответ на то, что она поддержала его идеи. Но это было выражение совсем иного чувства, как вскоре выяснилось.

— Когда закончишь здесь, проверь, чтобы все двери были закрыты, ладно? — сказала она Робби Килфойлу.

— Конечно, — ответил он.

Возвращаясь в кабинет, Ульрика чувствовала на спине его испытующий взгляд.

У себя в кабинете она присела перед шкафом и открыла нижний ящик, который сегодня уже открывала в присутствии полицейских. Второй раз за день пробежав пальцами по корешкам папок, она вытащила нужную и сунула ее в холщовую сумку, служившую ей портфелем для бумаг. Потом взяла сменную одежду, в которой ездила на велосипеде на работу и обратно, и пошла переодеваться перед долгой поездкой до дома.

Переодевалась она в женском туалете, не торопясь и все время прислушиваясь, не возвращается ли группа новичков из похода. Но единственными звуками, которые донеслись до нее, были шаги Робби Килфойла, покидающего здание. После этого она осталась в «Колоссе» одна.

На этот раз Ульрика не могла рисковать, трезвоня Гриффу на мобильный телефон, ведь она знает, что он с группой. У нее оставался один выход — написать ему записку. Только положит она записку не к нему на стол, что даст ему возможность сказать, будто не заметил бумажку, а подсунет ее под «дворник». На стороне водителя. Так она и поступила, и для пущей надежности приклеила листок полоской скотча. После этого она направилась к велосипеду, отомкнула замок и покатила в сторону Сент-Джордж-роуд — первой части ее извилистого маршрута от Элефант-энд-Касл к Паддингтону.

Дорога на холодном ветру заняла у нее почти час. Маска в какой-то степени защищала от выхлопных газов, но от непрекращающегося шума спасения не было. Она приехала на Глостер-террас более умаявшаяся, чем обычно, но все же довольная — хотя бы тем, что сама поездка и необходимость постоянно уворачиваться от машин отвлекли от терзающих ее мыслей.

Она привязала велосипед к забору, ограждающему палисадничек перед домом номер двести восемьдесят пять, и открыла ключом парадную дверь. Из квартиры на первом этаже, как обычно, неслись запахи еды. Тмин, кунжутное масло, рыба. Переваренная брюссельская капуста. Гнилой лук. Ульрика задержала дыхание и почти бегом направилась к лестнице. Она уже добралась до пятой ступеньки, когда за спиной резко загудел домофон. В двери было прямоугольное окошко, и через него она разглядела знакомое лицо. И быстро спустилась обратно.

— Я звонил тебе на мобильный. — Грифф был зол. — Почему ты не отвечаешь? Черт побери, Ульрика. Ты оставила мне такую записку и даже не соизволила…

— Я ехала на велосипеде, — сказала она. — И я всегда выключаю телефон, когда еду, потому что все равно не могу ответить. И ты отлично это знаешь.

Она распахнула дверь пошире, повернулась к нему спиной и стала подниматься по лестнице. У него не будет иного выбора, кроме как последовать за ней.

На втором этаже она включила свет и подошла к дверям своего жилища. Зашла в квартиру и бросила сумку на продавленный диван, включила торшер.

— Подожди здесь, — сказала Ульрика и ушла в спальню, где сбросила с себя велосипедную одежду, понюхала подмышки и, обнаружив, что они не так свежи, как хотелось бы, протерла их влажной фланелью. Затем осмотрела свое отражение в зеркале и с удовлетворением отметила, что после поездки по Лондону щеки окрасил здоровый румянец. Накинув халат и затянув пояс, она вернулась в гостиную.

Оказалось, что тем временем Грифф включил общий, более яркий свет. Она решила проигнорировать этот факт и молча прошла на кухню. Она достала из холодильника бутылку белого вина и, захватив с полки два бокала и штопор, снова предстала перед Гриффом.

При виде вина он нахмурился.

— Ульрика, я только что вернулся с реки. Я выжат как лимон и просто не…

Она приподняла в усмешке бровь:

— Месяц назад тебя это не остановило бы. Всегда и везде. Заряжай торпеды, и плевать на последствия. Ты не мог этого забыть.

— Я не забыл.

— Вот и отлично. — Она разлила вино и поднесла ему бокал. — Мне нравится думать, что ты всегда готов.

Она обняла его за шею и притянула к себе. Секундное сопротивление, и вот уже его рот соединился с ее губами. Язык, снова язык, горячее объятие, и его рука скользит от ее талии к груди. Пальцы сжимают сосок. Сжимают. Заставляют ее стонать. В животе у нее вспыхивает огонь. Да. Очень ловко, Грифф. Она резко высвободилась из его объятий и отошла.

Грифф не стал скрывать, что возбужден. Он подошел к стулу — не к дивану — и сел.

— Ты говорила, что это срочно, — сказал он. — Кризис. Хаос. Поэтому я приехал. Кстати, ехать пришлось в противоположную сторону, так что домой я попаду бог знает когда.

— Как это неудачно, — произнесла она. — А ведь туда долг зовет и все такое. И я отлично знаю, где ты живешь, Гриффин. И тебе это известно.

— Не хочу ссориться. Ты позвала меня, чтобы затеять перебранку?

— Интересно, а почему ты так думаешь? Где ты был весь день?

С видом мученика он воздел взор к потолку — примерно такие же лица можно увидеть на картинах, изображающих смерть христианских святых.

— Ульрика, ты же знаешь мою ситуацию. Ты знала ее с самого начала. Не можешь же ты… Чего ты хочешь от меня? Чего ты раньше хотела? Чтобы я бросил Арабеллу, когда она была на пятом месяце беременности? Когда она рожала? Или сейчас, когда у нее на руках младенец? Я никогда не давал тебе ни малейшего повода рассчитывать…

— Ты прав. — На губах Ульрики появилась горькая улыбка. Она чувствовала, как жалко выглядит с этой улыбкой, и почти ненавидела себя — за то, что так остро реагирует на его слова. Подняв в шутливом тосте бокал, она повторила его слова: — Никогда ни малейшего повода. Браво! Всегда все было честно и открыто. Никогда никого не просишь плюнуть на все. А то так недолго и забыть о своих обязанностях.

Он поставил бокал на стол, так и не прикоснувшись к его содержимому.

— Ну хорошо, — сказал он. — Сдаюсь. Белый флаг. Все, что угодно. Зачем ты меня позвала?

— Чего она от тебя хотела?

— Послушай, я опоздал сегодня, потому что работал в мастерской. Я уже про это говорил. Хотя тебя не должно касаться, чем я и Арабелла…

Ульрика рассмеялась, хотя и не очень искренне, как плохая актриса на ярко освещенной сцене.

— Я отлично знаю, чего хотела от тебя Арабелла и что ты, наверное, дал ей… все семь с половиной дюймов. Но я говорю не о тебе и не о твоей милой женушке. Я говорю о полиции. Констебль Как-ее-там со сломанными зубами и отвратительной прической.

— Ты пытаешься загнать меня в угол?

— О чем ты?

— Я говорю о твоем подходе в целом. Я протестую, я не желаю терпеть, как ты ведешь себе по отношению ко мне; я говорю: хватит, я посылаю тебя к черту, и ты получаешь то, что хочешь.

— Что же именно?

— Мою голову. Причем без особых хлопот.

— Так вот что ты думаешь? И ты считаешь, что я за этим тебя позвала сюда?

Она залпом осушила бокал вина и сразу же ощутила соответствующий эффект.

— Ты что, хочешь сказать, что не собираешься уволить меня при первом же удобном случае? — спросил он.

— Еще как хочу, — ответила она. — Но ты здесь не поэтому.

— Тогда почему?

— О чем она с тобой говорила?

— О том, о чем ты и предполагала.

— И?

— Что «и»?

— И что ты ей сказал?

— А как ты думаешь, что я мог сказать? Киммо — это Киммо. Шон — это Шон. Один был беззаботным трансвеститом с манерами водевильной королевы, парнишкой, которого никто в здравом уме не стал бы обижать. Второй вел себя так, будто с удовольствием жевал бы шурупы на завтрак. В тот день, когда Киммо не пришел в группу, я сразу сообщил тебе об этом. Шон был вне моих обязанностей, так что я не мог знать, что он пропустил занятие.

— Это все, что ты ей сказал?

Она внимательно смотрела на него, когда задавала этот вопрос, — прикидывала, насколько могут доверять друг другу два человека, предавшие третьего.

Его глаза сузились.

— Мы же договорились, — только и сказал он. И поскольку она откровенно оценивала его, добавил: — Или ты мне не доверяешь?

Разумеется, она ему не доверяет. Как можно доверять тому, кто живет изменой? Но у нее есть возможность проверить его, и не только проверить, но и заставить сохранять видимость сотрудничества — если это действительно только видимость.

Ульрика подошла к холщовой сумке, достала оттуда папку, которую привезла из своего кабинета, и передала папку Гриффу.

Она наблюдала за его взглядом: он остановился на имени и фамилии, написанных на папке фломастером. Прочитав их, он тут же поднял глаза на Ульрику.

— Я сделал то, что ты просила. И что мне теперь с этим делать?

— То, что должен, — ответила она. — Думаю, ты знаешь, что я имею в виду.

Глава 12

На следующее утро, когда констебль Барбара Хейверс прибыла на подземную стоянку Скотленд-Ярда, она выкуривала уже четвертую сигарету (не считая той, которой успела затянуться пару раз по пути из кровати в душ). Она курила не переставая с тех пор, как выехала из дома, и сводящая с ума поездка по утреннему Северному Лондону ничуть не улучшила ни настроения, ни состояния нервов.

Она привыкла к стычкам. Рано или поздно она начинала конфликтовать с каждым, с кем приходилось работать, и однажды дошла до того, что выстрелила в старшего офицера. И это стоило ей звания и чуть не стоило работы. Но ничто в ее карьере, хоть и не самой гладкой, не производило на нее такого тяжелого впечатления, как пять минут разговора с соседом.

Ссориться с Таймуллой Ажаром она не собиралась. Ее целью было просто передать приглашение для его дочери. Тщательное расследование (если честно, оно свелось к покупке местной рекламной газеты, где помимо прочего печатались объявления о проходящих в городе выставках и тому подобных увеселениях) показало, что некое культурное учреждение под названием «Музей Джеффри» предлагает заглянуть в быт прошлых столетий посредством реконструированных гостиных. Разве это не замечательная возможность для Хадии — сходить туда вместе с Барбарой и напитать свой детский ум чем-то более полезным, чем созерцание пирсинга в пупках однодневных поп-звезд? А кроме того, она совершит путешествие из Северного Лондона в Восточный. Это было бы исключительно познавательно, не так ли? Не может же Ажар, сам работающий в сфере образования, иметь что-то против.

Еще как может, выяснила Барбара. Когда она постучалась к соседям по пути к машине, он открыл дверь и выслушал ее как всегда вежливо, окутанный ароматами питательного и сбалансированного завтрака. Запахи доносились из кухни и воспринимались Барбарой как упрек ее собственному утреннему ритуалу из кекса и сигареты.

— И мы получим двойной выхлоп, если можно так выразиться, — завершила она свое приглашение, сама удивляясь употребляемой ею лексике. И откуда она берет все эти жаргонизмы? — В смысле, музей расположен в бывшей богадельне, так что там можно увидеть еще и образцы исторической и социальной архитектуры. Это такие вещи, мимо которых дети проходят, не понимая, что это такое. В общем, я подумала, что это стало бы… — Чем? Она и сама не знала. Неплохой идеей? Хорошей возможностью для Хадии? Или побегом от продолжительного наказания?

Конечно, последнее. Барбара больше не могла каждый день видеть в окне печальное бледное личико Хадии. Хватит — значит, хватит, черт возьми, думала она. Ажар сказал, что хотел. Сколько можно мучить несчастного ребенка из-за одного проступка?

— Это очень любезно с вашей стороны, Барбара, — произнес Ажар с церемонной вежливостью, в обычной своей манере. — Однако, учитывая обстоятельства, в которых мы с Хадией оказались…

И тут за его спиной появилась она сама, видимо, услышав из кухни голоса.

— Барбара! — воскликнула она. — Привет, привет! — Выглядывая из-за худощавой фигуры отца, она спросила: — Папа, а можно, Барбара зайдет к нам в гости? Мы завтракаем, Барбара. Папа приготовил тосты с омлетом. Это для меня. С сиропом. А сам он ест йогурт. — Она наморщила носик, но не на отцовские гастрономические предпочтения, судя по ее следующим словам: — Барбара, ты что, курила? Уже? — И тут же снова: — Папа, давай пригласим Барбару!

— Извини, дружок, посидеть с вами я не могу, — заторопилась Барбара, чтобы Ажару не пришлось вынужденно приглашать ее. — Бегу на работу. Нужно оберегать женщин, детей и маленьких мохнатых зверюшек от плохих дядек. Ну, ты сама знаешь.

Хадия прыгала с ноги на ногу.

— А я получила хорошую оценку за контрольную по математике, — сообщила она. — Папа сказал, что гордится мной.

Барбара посмотрела на Ажара. Его лицо сохраняло серьезное выражение.

— Учеба — это очень важно, — сказал он дочери, однако глядел при этом на Барбару. — Хадия, пожалуйста, возвращайся на кухню и заканчивай завтрак.

— А разве Барбара не зайдет…

— Хадия! — Его голос был резок. — Что я тебе сейчас сказал? И разве сама Барбара не сказала тебе, что ей нужно идти на работу? Ты вообще слышишь, что тебе говорят, или тебя интересует только то, чего ты хочешь?

Тирада прозвучала излишне строго, даже по меркам Ажара. Радость, только что сиявшая на лице Хадии, померкла. Она широко раскрыла глаза, но не от удивления. Барбара увидела, что девочка пыталась таким способом удержать набегающие слезы. Всхлипнув, она попятилась и исчезла в кухне.

Ажар и Барбара остались вдвоем, лицом к лицу. Он был похож на случайного и совершенно равнодушного свидетеля автомобильной аварии, а она ощущала в животе нарастающий жар. То был момент, когда ей лучше всего было бы сказать: «Что ж, ладно. Тогда я пошла, до встречи» — и отправиться восвояси, осознавая, что она без всяких на то оснований чуть было не сунулась в чужие дела. Но вместо этого она не сводила глаз с Ажара, а пламя внутри ее разгоралось, пока не добралось до груди, где превратилось в жгучий узел.

— Это было чересчур, вам не кажется? — заговорила она. — Ведь это всего лишь ребенок. Когда вы собираетесь забыть о ее проступке?

— Хадия знает, что должна делать, — ровным голосом отвечал Ажар. — А еще она знает, что в случае непослушания ее ожидают определенные последствия.

— Ну хорошо. Это понятно. Вырублено на камне. Вытатуировано у меня на лбу. Все, что угодно. Но как насчет соответствия наказания преступлению? И раз уж мы подняли этот вопрос — зачем было унижать ее в моем присутствии?

— Я не…

— Унизили, — прошипела Барбара. — Вы не видели ее лица, а я видела. И давайте я уж дам вам еще один совет. Жизнь трудна, особенно для маленьких девочек. И родителям совсем необязательно делать их жизнь еще сложнее.

— Она должна…

— Вы хотите спустить ее на ступеньку или две? Хотите, чтобы она знала, что никогда и ни для кого не будет нумеро уно? Да просто выпустите ее в свет, Ажар, и она сразу это поймет. Зачем ей слышать это от родного отца?

Барбара чувствовала, что зашла слишком далеко. Лицо Ажара, всегда спокойное, исказилось до неузнаваемости.

— У вас нет детей, — сказал он. — Если вам когда-нибудь повезет стать матерью, Барбара, вы измените свои понятия о том, как и когда наказывать ребенка.

Слова «когда-нибудь повезет» и все, что под ними подразумевалось, заставили Барбару по-иному взглянуть на соседа. Грязный игрок, подумала она. Но в эту игру можно играть вдвоем.

— Неудивительно, что она ушла от вас, Ажар. И сколько же времени ей понадобилось, чтобы в вас разобраться? Слишком долго, мне кажется. Но это понятно. Она же была простой английской девушкой, а мы, английские девушки, никогда не играем полной колодой.

Сказав это, она развернулась и зашагала прочь, наслаждаясь кратким триумфом труса, за которым осталось последнее слово. Но, высказавшись последней, она не избавилась от яростного внутреннего диалога с воображаемым Ажаром, и диалог этот длился всю дорогу до Центрального Лондона. Поэтому, когда она припарковалась под зданием Скотленд-Ярда, состояние ее души и ума никак не способствовало началу продуктивного рабочего дня. Да еще кружилась голова от никотина.

Она зашла в женский туалет, чтобы плеснуть на лицо холодной воды. В зеркале мелькнуло ее отражение. И, ненавидя себя за это, она попыталась разглядеть в своем облике ту самку, которую, как оказалось, видел в ней Таймулла Ажар все те месяцы, что прожили они по соседству: невезучую самку хомо сапиенс, которая все делает неправильно. Ни единого шанса на нормальную жизнь, Барбара. Какой бы эта нормальная жизнь ни была.

— Пошел он к черту! — прошептала она. — Да кто он такой вообще? Что он о себе возомнил?

Она провела рукой по волосам, которые недавно обкорнала маникюрными ножницами, поправила воротник блузки, обратив внимание, что надо бы ее погладить… если б у нее был утюг. Выглядела она так, будто только что пережила взрыв, пожар и смертельный ужас, но с этим ничего не поделаешь, да и какое это имеет значение? Нужно работать.

В оперативном центре Барбара обнаружила, что утреннее совещание уже началось. Суперинтендант Линли оторвался на миг от доклада Уинстона Нкаты и взглянул на нее, затем перевел взгляд на настенные часы. Особого восторга на его лице не отобразилось.

Барбара стала слушать Уинстона:

— … Для мщения и кары, если верить тому, что сказала мне старая леди в «Хрустальной луне». Она прочитала это в книге. Помимо этого она передала мне список покупателей, которые хотели бы получать буклеты с рекламой магазина, а еще у них зарегистрированы покупки по кредитным картам и есть список почтовых индексов клиентов.

— Давайте попробуем сопоставить список индексов с местами, где были найдены тела, — сказал Линли. — То же самое сделайте с двумя другими списками. Может, нам повезет. А что насчет рынка Камден-Лок? — Линли вновь обратил взгляд на Барбару. — Что вам удалось разузнать про тот ларек, констебль? Вы зашли туда сегодня утром?

Таким образом он, очевидно, выразил надежду, что поводом для опоздания Барбары послужило поручение, причем выполненное.

Барбара чертыхнулась про себя. Стычка с Ажаром начисто лишила ее памяти. Она пошарила в голове в поисках какого-нибудь оправдания, но в последний миг остатки здравого смысла остановили ее. Она решилась быть честной.

— С этим я оплошала, — призналась она. — Простите, сэр. Вчера, закончив в «Колоссе», я… но это неважно. Я немедленно поеду на рынок.

Коллеги вокруг нее переглядывались. Линли на мгновение поджал губы, так что она заторопилась сгладить напряженный момент:

— Но мне кажется, что нам нужно плотнее заняться «Колоссом», сэр.

— Неужели?

Голос Линли был спокоен, слишком спокоен, на взгляд Барбары, но она предпочла не обращать на это внимания. Она стала высказывать свои впечатления от вчерашних бесед:

— Да. Там открывается множество возможностей. Начать хотя бы с Джека Винесса, который знает там всех и каждого. Или еще один парень по имени Нейл Гринэм, который из кожи вон лезет, старается помочь. У него с собой был номер «Стандарда», и он был страшно рад показать его мне. Или же Робби Килфойл — помните, вчера он был в приемной, играл с парнишкой в карты? — он бесплатно помогает на складе. Его основная работа — доставка сэндвичей…

— Фургон? — спросил Линли.

— К сожалению, нет, — извиняющимся тоном ответила Барбара. — Велосипед. Но он признал, что примеривается к полноценной занятости в «Колоссе», если откроется новое отделение на другом берегу реки, что дает ему мотив подставить кого-то…

— Убийство подростков вряд ли поможет ему в получении должности, а, Хейверс? — ядовито вставил Джон Стюарт.

Барбара проигнорировала это замечание, продолжая говорить:

— Его конкурентом на должность может быть сотрудник «Колосса» Грифф Стронг, который до этого дважды был уволен из-за того, что он, по его словам, не ладил с начальницами. Это уже четвертый возможный подозреваемый, и все они по возрасту соответствуют психологическому портрету преступника.

— Мы займемся ими, — согласился Линли.

И только Барбара подумала, что искупила ошибку, как Линли попросил Джона Стюарта назначить человека для выполнения этой задачи и затем немедленно обратился к Нкате, велев тому поподробнее изучить прошлое преподобного Брама Сэвиджа и уточнить ситуацию в спортзале «Сквер фор Джим», а заодно и заглянуть в автомастерскую в Северном Кенсингтоне. Потом суперинтендант раздал дополнительные задания, касающиеся водителя такси, который нашел труп в туннеле на Шанд-стрит. Выслушав отчет о кулинарных школах в Лондоне — Джаред Сальваторе не был записан ни в одну из них, — он наконец вспомнил о существовании Барбары и сказал:

— Прошу зайти ко мне в кабинет, констебль.

На этом совещание завершилось, и Линли вышел из оперативного центра. Остро ощущая, что все избегают встречаться с ней взглядом, Барбара поплелась следом за Линли.

Чтобы поспеть за широкими шагами суперинтенданта, ей пришлось чуть ли не бежать. Ощущение было не из приятных: что она, собачка — бегать за хозяином? Она понимала, что провинилась, забыв проверить тот ларек на рынке Камден-Лок, и, наверное, заслужила выговор, но с другой стороны, она же дала следствию совершенно новое, богатейшее направление для поисков — Стронг, Гринэм, Винесс, Килфойл! — и это нельзя не учитывать, правда ведь?

Однако, оказавшись в кабинете суперинтенданта, она узнала, что Линли не разделяет ее точку зрения.

— Закройте дверь, Хейверс, — велел он.

Она закрыла, и Линли подошел к своему столу, но не сел в кресло, а остался стоять, повернувшись к Барбаре, — просто прислонился к краю стола. Ей он жестом велел садиться, и в результате получилось, что он нависает над ней, как скала.

Барбаре совершенно не нравилось такое положение дел, но она твердо настроилась не давать волю чувствам.

— Вашу фотографию, — сказала она, — поместили на первой полосе «Стандарда», сэр. Во вчерашнем номере. И мою тоже. И Хеймиша Робсона. Мы все вместе там стоим у входа в туннель на Шанд-стрит. Называется ваше имя. Это скверно.

— Такое случается.

— Но с серийным убийцей…

— Констебль, скажите мне, — перебил ее Линли, — вы намеренно пытаетесь выстрелить себе в ногу или все это получается у вас неосознанно?

— Все это?… Что?

— Вам дали задание. Рынок Камден-Лок. Это по пути к вашему дому! Или же из дома на работу. Вы понимаете, как выглядите, когда приходите и заявляете, что «с этим вы оплошали»? Если вы хотите вернуть свое звание — а я полагаю, что хотите, — то как вы собираетесь этого достичь? Вы же понимаете, насколько это зависит от вашего умения действовать в составе команды, и при этом продолжаете принимать собственные решения, что важно для следствия, а что нет.

— Сэр, вы несправедливы, — запротестовала Барбара.

— И это не первый раз, когда вы действуете по собственному разумению, — сказал Линли, как будто не слыша ее слов. — Порой мне кажется, что вы хотите совершить профессиональное самоубийство… О чем вы вообще думаете? Разве вы не понимаете, что я не могу все время за вас заступаться? Только я начинаю думать, что все налаживается, как вы тут же начинаете все сначала.

— Что все?

— Вашу проклятую самодеятельность. Ваши неуемные попытки взять инициативу в свои руки, вместо того чтобы четко выполнять указания. Ваше постоянное нарушение субординации. Ваше нежелание хотя бы сделать вид, будто вы являетесь частью команды. Мы с вами уже говорили об этом. И не раз. Я делаю все, что могу, чтобы вас защитить, но, клянусь, если это не прекратится… — Он вскинул руки. — Поезжайте на Камден-Лок, Хейверс. В эту лавку «Радуга Венди» или как она там называется.

— «Облако Венди», — глухо поправила его Барбара. — Но там еще, наверное, закрыто, потому что…

— Тогда отыщите домашний адрес владельца! И пока это не будет сделано, я не хочу видеть вас, слышать вас и знать, что вы существуете на этой планете! Все понятно?

Барбара смотрела на него, и постепенно до нее начинала доходить суть происходящего. Она работала с Линли уже достаточно долго, чтобы понимать, насколько необычным для него был этот взрыв — даже если она заслужила выволочку на двести процентов. Мысленно перебрала причины, которые могли довести Линли до крайности: размолвка с Хелен, ссора с Хильером, проколотая шина по дороге на работу, проблемы с младшим братом, слишком много кофеина, недостаток сна… Но потом ее осенило. Отлично зная Линли, она могла бы и быстрее догадаться.

— Он выходил с вами на связь, да? — спросила она. — Он увидел ваше имя в газете и связался с вами.

Линли задержал на ней задумчивый взгляд, принимая решение. Он обошел стол, достал из ящика бумажную папку, вынул из нее листок и протянул Барбаре. Она сразу увидела, что это ксерокопия оригинала, который, как она предположила, был уже на пути к экспертам.

«ОТРИЦАНИЕ НЕВОЗМОЖНО, ТОЛЬКО ИСКУПЛЕНИЕ» — было аккуратно напечатано заглавными буквами в одну строчку. Под фразой была не подпись, а скорее символ, словно составленный из двух отдельных частей лабиринта.

— Как это было доставлено? — спросила Барбара, возвращая лист Линли.

— Почтой, — сказал он. — Обычный конверт. Те же печатные буквы.

— Что можете сказать про символ в конце? Это подпись?

— Вроде того.

— Может, какой-то придурок захотел поиграть с нами? В послании ведь нет ничего, что указывало бы на знание автора о таких деталях, о которых может знать только убийца.

— А слова об искуплении? — заметил Линли. — Это предполагает, что он в курсе: мальчики, по крайней мере те, которых мы опознали, имели проблемы с законом в большей или меньшей степени. Только убийца это знает.

— Плюс все обитатели «Колосса», — заявила Барбара. — Сэр, тот парень, Нейл Гринэм, видел вашу фотографию в «Стандарде». Давайте я там еще покопаюсь…

— Барбара!

В голосе Линли больше не слышалось нетерпения.

— Что?

— Вы снова это делаете.

— Это?

— Я же вам сказал: поезжайте на Камден-Лок. С остальным я разберусь.

Она собиралась возразить — да плевать на здравый смысл! — но зазвонил телефон, и Линли снял трубку.

— Да, Ди? — произнес он, обращаясь, очевидно, к секретарю департамента. Он слушал несколько секунд, потом сказал: — Пожалуйста, проводите его ко мне, — и прервал звонок.

— Робсон? — поинтересовалась Барбара.

— Саймон Сент-Джеймс, — ответил Линли. — У него для нас какие-то новости.

Он отдавал себе отчет, что теперь его жена была для него якорем. Жена и та реальность, которую она собой представляет. Для Линли это было сродни волшебству — то, что он мог прийти домой и на несколько часов (пока снова не уйдет на работу) если не уйти с головой, то хотя бы отвлечься на нечто столь идиотское, как выбор одного из различных крестильных костюмов, — дело, грозящее непримиримой ссорой между двумя семействами.

— Томми! — позвала Хелен. Она лежала на кровати и наблюдала за тем, как он готовится к рабочему дню; на еще более округлившемся животе балансировала чашка чая. — Я тебе не говорила, что вчера звонила твоя мать? Она просила передать, что наконец-то нашла крестильные ботиночки, ради которых ей пришлось несколько дней перебирать коробки на чердаке, кишащем пауками и ядовитыми змеями, если я правильно поняла. Она выслала их нам — не пауков и змей, а ботиночки, — так что скоро мы должны их получить. Еще она сказала, что, возможно, они слегка пожелтели от времени, но хорошая прачечная с этим, несомненно, справится. Конечно, я не знала, что ей сказать. То есть если мы не нарядим Джаспера Феликса в ваш фамильный костюм, будет ли он настоящим Линли? — Она зевнула. — Боже, только не этот галстук, дорогой. Сколько ему лет? Ты выглядишь в нем как итонский первокурсник, которого впервые отпустили в Виндзор и он изо всех сил старается походить на взрослых парней. Откуда он вообще у тебя взялся?

Линли снял галстук и убрал его в шкаф со словами:

— Как ни поразительно, но, будучи холостяками, мужчины годами сами следят за своим гардеробом, не подозревая, что абсолютно некомпетентны в этом вопросе; и только женщина может им помочь.

Он достал еще два галстука и расправил на локте: какой из них одобрит Хелен.

— Зеленый, — сказала она. — Ты знаешь, мне нравится, когда ты носишь на работу зеленое. Этот цвет придает тебе нечто шерлокианское.

— Хелен, зеленый я надевал вчера.

— Хм, — улыбнулась она, — никто и не заметит. Поверь мне. Никто не обращает внимания на мужские галстуки.

Он не стал указывать, что Хелен противоречит самой себе. Он просто улыбнулся. Подошел к кровати и присел на краешек матраса.

— Что сегодня собираешься делать? — спросил он жену.

— Я обещала Саймону поработать несколько часов. Он взвалил на себя…

— Разве бывает иначе?

— Сейчас он буквально умоляет помочь ему: написать доклад о чем-то химическом, что при соединении с чем-то производит еще что-то. Все это выше моего понимания. Я просто иду туда, куда он говорит, и стараюсь выглядеть неотразимой красавицей. Хотя… — и она ласково взглянула на холм своего живота, — скоро это будет невозможно. Он поцеловал ее в лоб и потом в губы.

— Для меня ты всегда будешь неотразимой красавицей, — сказал он. — Даже в восемьдесят пять лет, без единого зуба.

— Я планирую унести в могилу все свои тридцать два зуба, — заявила Хелен. — И они будут идеально белыми, идеально ровными, а десны будут идеально здоровыми.

— Я потрясен, — проговорил он.

— Женщина всегда должна стремиться к чему-то высокому, — лукаво улыбнулась Хелен.

И он засмеялся. Она всегда умеет рассмешить его. Вот почему она стала для него насущной необходимостью. Только благодаря ей сумел он этим утром отвлечься от самоубийственных устремлений Барбары Хейверс.

Если Хелен была чудом, то Барбара всегда являлась для него загадкой. Каждый раз, когда Линли думал, что наконец наставил ее на путь продвижения по карьерной лестнице, как она тут же совершала нечто, чтобы его разубедить. Командным игроком она не была. Дай ей любое задание, подобно остальным участникам следствия, и она неизменно сделает одно из двух: или расширит задание до такой степени, что оно станет неузнаваемым, или проигнорирует его вовсе и займется чем-то другим, на ее взгляд более важным. Но сейчас, с пятью убийствами на руках и задачей предотвратить шестое, слишком многое стоит на кону, чтобы позволять Барбаре делать не то, что ей сказано.

И все же, при всех ее недостатках, Барбара часто бывает права, и Линли доставало мудрости прислушиваться к ее мнению. В уме ей не откажешь, поэтому Линли разрешил ей остаться в кабинете, когда Ди Харриман привела из приемной Саймона Сент-Джеймса.

Саймон отказался от предложенного секретарем кофе, и Ди ушла к себе. Оставшись втроем, они по предложению Линли расселись вокруг стола для совещаний, как сидели в прошлом уже не раз, пусть и за другими столами. И первые слова Линли были такими же, как всегда:

— Что мы имеем?

Сент-Джеймс достал из принесенного конверта стопку листов и разделил ее на две части. В одной содержались отчеты о вскрытии тел. Во вторую попали увеличенные снимки символа, нарисованного кровью на лбу Киммо Торна, ксерокопия из какого-то справочника с похожим знаком, и аккуратно напечатанный, хотя и краткий, отчет самого Саймона.

— Пришлось повозиться, — признался Сент-Джеймс, — Существует бесконечное число символов, от дорожных знаков до иероглифов. Но в целом, я бы сказал, сомнений у меня почти нет.

Он передал Линли ксерокопию и увеличенный снимок символа со лба Киммо Торна. Линли положил их перед собой и потянулся к пиджаку, в кармане которого лежали очки для чтения. Основные части символа имелись на обоих документах: это круг, две линии, которые пересекались внутри круга и затем продолжались вне его, кресты на конце каждой линии.

— Они одинаковые, — сказала Барбара Хейверс, вытягивая шею, чтобы внимательно рассмотреть символы. — Что это?

— Алхимический символ, — ответил Сент-Джеймс.

— Что он означает? — спросил Линли.

— Очищение, — сказан Саймон. — В частности, процесс очищения, достигаемого через сжигание нечистого вещества или вещи. По-моему, это объясняет обожженные ладони.

Барбара негромко присвистнула.

— «Отрицание невозможно, только искупление», — пробормотала она. И обратилась к Линли: — Он сжигает то, что в них греховно. Сэр, я думаю, он спасает их души.

Сент-Джеймс не понял ее слов и спросил, глянув на Линли:

— О чем это вы?

Линли передал ему копию послания, которое пришло на его имя. Сент-Джеймс прочитал фразу, нахмурился и глубокомысленно уставился в окно.

— Тогда становится понятно, почему отсутствуют сексуальные действия, — проговорил он наконец.

— А тебе знаком символ, который он начертил в конце письма? — спросил друга Линли.

Сент-Джеймс снова всмотрелся в листок с текстом.

— После многих часов, проведенных за изучением всевозможных символов, я должен был бы сразу узнать и этот. Но… Можно мне взять его с собой?

— Разумеется, — сказал Линли. — У нас есть еще копии.

Сент-Джеймс убрал листок в конверт и сказал:

— Но это еще не все, Томми.

— Да?

— Назовем это профессиональным любопытством. Во всех отчетах о вскрытиях упоминается похожая на синяк травма, на левом боку, от двух до шести дюймов ниже подмышки. За исключением одного тела, где травма также включает два точечных ожога в центре, описания повреждений совпадают: круглое пятно, бледное в середине, более темное — почти красное в случае с телом из Сент-Джордж-гарденс — по краям…

— Киммо Торн, — вставила Барбара.

— Верно. Итак, более темное по краям. Я бы хотел взглянуть на это пятно. Фотографии будет достаточно, хотя я предпочел бы увидеть тело. Можно ли это организовать? Например, Киммо Торн? Его тело еще не передано семье?

— Я договорюсь. Но к чему ты ведешь?

— Я и сам еще не до конца понимаю, — смущенно улыбнулся Сент-Джеймс, — Но мне кажется, что этот след может иметь отношение к тому, каким образом мальчики были обездвижены. Токсикологический анализ не выявил следов каких-нибудь наркотиков или медикаментов, так что их не усыпляли. Нет и свидетельств борьбы перед тем, как они были привязаны за руки и за ноги, значит, их не оглушали силой. Если отбросить вариант, связанный с каким-то садомазохистским ритуалом, когда мальчик добровольно соглашается на секс с более взрослым мужчиной, а тот вместо сексуального акта совершает убийство…

— И такой вариант отбрасывать нельзя, — заметил Линли.

— Конечно. Нельзя. Но мы уже увидели, что сексуальный компонент не присутствует в явном виде; тогда можно заключить, что убийца нашел какой-то способ связать жертву перед пытками и убийством.

— Это мальчишки с улицы, — сказала Хейверс, соглашаясь. — Вряд ли они станут спокойно реагировать на то, что какой-то тип хочет их связать.

— Вот именно, — кивнул Сент-Джеймс — И наличие одинаковой травмы на всех пяти телах предполагает, что убийца знал, чего ожидать, с самого начала. Поэтому, во-первых, должна существовать связь между всеми жертвами…

— Которую мы уже нашли, — перебила его Хейверс. В ее голосе зазвучало возбуждение, и Линли по опыту знал: когда она в таком состоянии, ею невозможно управлять. — Есть такая благотворительная организация, Саймон, которая называется «Колосс». Там добрые дяди и тети возятся с городскими подростками — нарушителями закона, беспризорниками и тому подобное. Это около Элефант-энд-Касл. И двое из убитых ходили в этот «Колосс».

— Двое из опознанных, — поправил Линли. — Еще один подросток, которого мы опознали, не имел отношения к «Колоссу». А про остальных вообще ничего не известно, Барбара.

— Ну да, но вот что я хочу сказать, — стояла на своем Барбара. — А что, если нам покопаться в архивах «Колосса» и посмотреть, кто еще перестал приходить на занятия в то время, когда случились эти смерти? Может, тогда мы и найдем их имена. «Колосс» явно замешан в нашем деле, сэр. Один из этих типов — тот, кого мы ищем, на сто процентов.

— Есть серьезные основания полагать, что жертвы были знакомы с убийцей, — сказал Сент-Джеймс, и это звучало подтверждением теории Хейверс — Более того, вполне возможно, что они доверяли ему.

— И это еще один камень на шею «Колосса», — добавила Хейверс — Доверие. Их там специально учат доверять. Сэр, Грифф Стронг говорил мне, что это часть адаптационного курса. А он как раз и руководит группами адаптации, играет с ними в игры по развитию доверия. Черт возьми, нужно срочно послать туда наших ребят и выжать из него все до последней капли. А трое других, с которыми я разговаривала, — Килфойл, Винесс и Гринэм, — все они были связаны по крайней мере с одной из жертв. Точно вам говорю — не тот, так другой. Кто-то из них — убийца.

— Возможно, так оно и есть, и я ценю ваше стремление помочь следствию, — сухо сказал Линли. — Но вы уже получили задание. Насколько я помню, это рынок Камден-Лок.

Хейверс, надо отдать ей должное, не стала больше настаивать.

— Гм… Да.

— Так, может, вам и заняться этим прямо сейчас?

Вид у нее был не самый довольный, но она встала и потопала к двери.

— Рада была увидеться, Саймон, — сказала она Сент-Джеймсу.

— Я тоже, — отозвался Саймон. И когда дверь за ней закрылась, спросил у Линли: — Проблемы на этом фронте?

— Разве бывает по-другому, если дело касается Хейверс?

— Мне всегда казалось, что ты считаешь ее толковым детективом.

— Так и есть. По большей части.

— Ей не скоро вернут звание?

— Я бы хоть сейчас вернул его, несмотря на ее проклятую самодеятельность. Но решения принимаю не я.

— Хильер?

— Ну да. — Линли откинулся на спинку стула и снял очки. — Сегодня он поймал меня у самого входа, перед лифтом. Он пытается повлиять на ход следствия через махинации пресс-бюро, но репортеры уже не столь сговорчивы, как вначале, когда в обмен на кофе и круассаны соглашались довольствоваться жалкими крохами информации, выдаваемой Хильером. Теперь они, похоже, сложили все в единую картину: до Киммо Торна было убито три подростка, относящихся к национальным меньшинствам, способ убийства во всех случаях сходный, и до сего дня в «Краймуотч»[3] не появился ни один представитель столичной полиции. И они хотят знать почему. Они спрашивают, как воспримет население тот факт, что полиция по-разному относится к этим трем смертям и к таким убийствам, когда жертвами становятся бледнолицые, светловолосые, голубоглазые англосаксы? Они начинают задавать неприятные вопросы, и Хильер, для того чтобы уберечь пресс-бюро от скандала, нарушает свое обещание не мешать следствию.

— Гордость, — заметил Сент-Джеймс.

— Иногда гордость заставляет людей совершать безумства, — добавил Линли. — А ситуация ухудшается с каждым днем. Последний убитый мальчик — Шон Лейвери — был усыновлен, жил в доме одного общественно-религиозного активиста, который, как сказал мне Хильер, сегодня сам проводит пресс-конференцию. Можно только догадываться, что напишут завтра жадные до крови СМИ.

— И работать с Хильером станет еще приятнее.

— Аминь. Сейчас все испытывают давление. — Линли посмотрел на ксерокопию алхимического знака, раздумывая, каким образом его расшифровка может помочь следствию, и сказал Сент-Джеймсу: — Мне нужно позвонить. Если у тебя есть время, я бы попросил тебя остаться и послушать.

Номер телефона Хеймиша Робсона он нашел в отчете, который психолог передал ему ранее. Когда Робсон ответил на звонок, Линли включил громкую связь и представил его Сент-Джеймсу. Он рассказал Робсону об анализе, проведенном Сент-Джеймсом, и к этому добавил, что предсказание Робсона сбылось: убийца вступил в контакт с полицией.

— В самом деле? — живо отреагировал Робсон. — Как — по телефону? По почте?

Линли зачитал полученную утром записку.

— Мы делаем вывод, что символ очищения на лбу и обожженные ладони связаны. И мы выяснили, с какими целями может применяться амбра, следы которой были обнаружены на телах. По-видимому, она используется для совершения актов мщения или кары.

— Гнев, кара, очищение и искупление, — повторил Робсон. — С моей точки зрения, его послание читается весьма однозначно.

— У нас возникла версия, что преступления каким-то образом связаны с благотворительной организацией, действующей на южном берегу реки, — сказал Линли. — Она называется «Колосс». Там работают с проблемными подростками. Вы можете как-то прокомментировать такой вариант?

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание — пока Робсон обдумывал услышанное.

— Мы знаем, что убийца обладает высоким уровнем интеллекта, — наконец сказал психолог. — Однако он взбешен тем, что мир не признает его потенциала. Если вы приблизитесь к нему в ходе расследования, то он сделает все возможное, чтобы замести следы. Поэтому, если до сих пор он брал подростков из одного источника…

— Например, из «Колосса», — вставил Линли.

— Да. Если до сих пор он брал подростков из «Колосса», то я очень сомневаюсь, что он будет и дальше так поступать после того, как туда с расспросами явилась полиция.

— Означает ли это, что убийства прекратятся?

— Возможно. Но только на время. Убийство приносит ему слишком сильное удовлетворение, чтобы он смог остановиться, суперинтендант. Потребность убивать и наслаждение, сопутствующее процессу, перевесят страх быть пойманным. Но я полагаю, что он станет более осторожным. Возможно, сменит место действия, передвинется из столицы в пригороды.

— Если он видит, что полиция вышла на его след, почему рискнул пойти на контакт? — задал вопрос Сент-Джеймс.

— А-а, это проявление уверенности психопата в собственной неуязвимости, мистер Сент-Джеймс, — ответил Робсон. — Так он доказывает себе и нам, что всемогущ.

— Разве он не понимает, что подобные действия ведут к провалу? — спросил Сент-Джеймс.

— Скорее, подобные действия убеждают его, что он не совершит роковой ошибки. Он не боится открыться родственнику. Он так уверен в силе своего характера и ума, что не допускает и мысли, будто кто-то осмелится донести на него в полицию. Это слабое место в порочном характере психопата. В нашем случае убийца уверен, что вы не поймаете его, как бы близко вы ни подобрались. Если в ходе расследования его вызовут на допрос в полицию, он первым делом прямо спросит, какие у вас имеются против него улики, и после этого сделает все, чтобы не оставлять больше следов.

— Мы считаем, что в совершенных преступлениях отсутствует сексуальный компонент, — сказал Линли, — и, значит, можно отбросить тех людей, которые ранее получали сроки за изнасилования и тому подобное.

— Цель нашего убийцы — явить свою власть, а не получить сексуальное удовольствие, — согласился с первым тезисом Робсон, — но преступления, связанные с сексом, тоже зачастую имеют отношение к власти. Так что вполне вероятно, что в дальнейшем мы найдем и проявления секса, например сексуальное надругательство над телом. Это произойдет, когда убийство само по себе не будет больше давать убийце необходимую степень удовлетворения.

— Это типичное развитие событий? — спросил Сент-Джеймс — В убийствах такого рода?

— Это сродни наркотической зависимости, — пояснил Робсон. — Каждый раз, когда он воплощает в жизнь фантазии о спасении через страдание, ему хочется чего-то большего. Тело со временем привыкает к наркотику — чем бы он ни был, — и для достижения нирваны требуется увеличивать дозу от приема к приему.

— То есть вы имеете в виду, что нам следует ожидать большего? Со всевозможными вариациями на тему?

— Да. Именно это я и говорю.

Он хотел снова это испытать: взлет души. Он хотел ощутить свободу, которая открывалась Ему на финальной минуте. Он хотел услышать, как душа Его исторгает крик: «Да!» — хотя под Ним кто-то тщился издать свое последнее «Нет!». Он нуждается в этом. Более того, Он имеет на это право. Но даже когда Его голод вырастал до безотлагательной потребности, Он понимал, что торопиться нельзя. И оставался с неутоленным желанием и кипящей смесью необходимости и долга, бегущей по Его венам. Он был как ныряльщик, слишком быстро поднимающийся на поверхность. Страстное стремление перешло в боль.

Он потратил некоторое время, чтобы ослабить эту боль. Он уехал на болота, где можно было побродить по тропам вдоль реки Ли. «Здесь Я смогу найти облегчение», — думал Он.

Они всегда паниковали, когда приходили в сознание и понимали, что привязаны за руки и за ноги и что их рты залеплены скотчем. Управляя фургоном в ночи, Он слышал, как они ерзают за спиной, кто-то в ужасе, кто-то в гневе. Однако к тому моменту, когда Он прибывал на место, стадия первичной, инстинктивной реакции у всех у них миновала, и они готовы были договариваться. Я сделаю все, что ты хочешь. Только не убивай меня.

Дословно они так не говорили. Но это было написано в их обезумевших глазах: я все сделаю, я стану чем угодно, скажу что угодно, буду думать так, как ты мне скажешь. Только не убивай меня.

Он всегда останавливался в одном и том же безопасном месте: в боковом закутке парковки при хоккейном катке. Густые заросли кустарника прикрывали Его со стороны улицы; фонарь над парковкой давно уже не горел. Он выключал фары и свет в салоне автомобиля и перебирался с переднего сиденья назад. Он присаживался на корточках рядом с обездвиженной фигурой и ждал, пока Его глаза не привыкнут к темноте. Начинал Он всегда с одних и тех же слов, и голос Его был полон нежности и сочувствия: «Ты поступал плохо». И потом: «Я уберу это, — касаясь пальцами полоски скотча, — но только молчание обеспечит тебе жизнь и освобождение. Ты обещаешь молчать?»

И они кивали, все без исключения, горя желанием говорить. Убеждать, признаваться, иногда угрожать или требовать. Но какой бы путь они ни избирали и что бы ни чувствовали при этом, все заканчивали мольбами.

Они ощущали Его власть. Они улавливали ее сильный аромат в запахе масла, которым Он умащивал Свое тело. Они видели ее в мерцании ножа, который Он клал перед ними. Они чувствовали Его власть в жаре, идущем от плиты. Они слышали ее в потрескивании раскаленной сковороды.

«Я не хочу причинять тебе боль, — говорил Он. — Мы должны поговорить, и если разговор состоится, то в результате ты получишь свободу».

И они говорили. Соловьями заливались. Он перечислял их преступления, и в ответ слышал одно: мгновенное признание. Да, я сделал это. Да, я раскаиваюсь. Да, я клянусь… во всем, в чем ты хочешь, во всем клянусь, только отпусти меня.

Но мысленно они добавляли к этому еще кое-что, и Он читал их мысли без труда: «Ты грязная скотина. За то, что ты сделал со мной, я пошлю тебя в ад».

Поэтому, само собой, Он не мог освободить их. По крайней мере, освободить в том смысле, который подразумевали они. И все же Он держал данное им слово.

Сначала шло сожжение. Сожжение всего лишь ладоней, чтобы показать Его гнев и вместе с тем Его милосердие. Провозглашение вины открывало перед ними дверь к искуплению, но, чтобы очиститься, нужно пройти через страдание. Поэтому Он вновь заклеивал рты скотчем и держал их руки на раскаленной добела сковороде, пока не начинало пахнуть горелым мясом. Они выгибали спину, стремясь вырваться, их мочевой пузырь и кишечник изливали свое содержимое; некоторые из них теряли сознание и не чувствовали, как удавка касается их шеи и затем сжимается. Другие были крепче, и вот с ними-то Он и испытывал наивысший восторг, в тот миг, когда жизнь покидала их телесные оболочки.

А потом Он обязательно освобождал души, при помощи ножа вскрывал их навечно привязанные к земле тела. Ведь Он же обещал. Им нужно было всего лишь признать свою вину и выразить искреннее желание ее искупить. Но большинство из них выполняли только первое условие. Большинство из них даже не думали об искуплении.

Последний же не сделал ни того ни другого. В конце он все отрицал. «Я ничего не сделал, ты, урод больной, я ничего плохого не сделал, ты можешь это понять? Пошел к черту, козел, отпусти меня!»

И значит, ему не суждено было получить освобождение. Свобода, искупление, все, что предлагал ему Фу, — он на все это плевал. Он ушел, не очистившись, не отпустив душу. Он стал ошибкой Священного Существа.

Хотя бесконечное удовольствие от самого процесса… Оно никуда не делось. И Он снова хотел его. Хотел этого сладкого наркотика — высшей власти.

Ее не могла заменить прогулка вдоль реки Ли. Не могли заменить воспоминания. Действенна только реальность.

Глава 13

Когда Барбара Хейверс наконец добралась до рынка Камден-Лок, она пребывала в отвратительном настроении. Она сердилась на себя за то, что позволила личным проблемам помешать выполнению рабочих обязанностей. Ее измотала адская поездка в Северный Лондон, которую ей пришлось совершить почти сразу же после того, как она с большим трудом покинула этот район, направляясь в центр города. Ко всему прочему правила парковки вынудили ее искать место для машины за тридевять земель от рынка. И Барбара горела праведным негодованием, ведь она бессмысленно тратила время.

Все ответы находятся в стенах «Колосса», а не здесь. Барбара считала психологический портрет полной ерундой и всерьез не воспринимала составленный Робсоном отчет, однако определенная часть его выводов все же казалась ей правдоподобной. Эта часть включала описание предполагаемых физических и возрастных характеристик серийного убийцы. Поскольку этому описанию соответствовало уже как минимум четыре человека (все — сотрудники «Колосса»), то Барбара считала, что искать подозреваемых с такими же характеристиками возле прилавков и магазинов Камден-Лок было абсолютно бесперспективно. И уж совершенно не надеялась найти след убийцы в лавке «Облако Венди». Но после утреннего разговора с Линли Барбара острее, чем обычно, осознавала, что нужно хотя бы для видимости выполнять указания начальства. Поэтому она прорвалась сквозь пробки и нашла у черта на куличках место для парковки (такое узкое, что пришлось заталкивать туда «мини» как ногу одной из сестер Золушки в хрустальную туфельку). А после она потопала к рынку Камден-Лок, магазины и прилавки которого растянулись вдоль набережной.

Найти «Облако Венди» оказалось трудной задачей, так как эта торговая точка не имела собственной вывески. Изучив поэтажные планы рынка и расспросив местных завсегдатаев, Барбара в конце концов добралась до цели. И это был крохотный закуток, расположенный в другом магазине. Здесь продавались свечи и подсвечники, поздравительные открытки, бижутерия и канцтовары. В «Облаке Венди» покупателям предлагались масла для массажа и ароматерапии, благовония, мыло и пена для ванн.

Хозяйка, чьим именем была названа лавочка, сидела в мягком низком кресле, так что из-за прилавка едва виднелась ее макушка. Сначала Барбара подумала, что таким способом Венди следит за ловкими и нечестными покупателями, но, когда на вопрос «Простите, можно с вами поговорить?» ответа не последовало, стало ясно, что хозяйка лавочки дремлет (под воздействием некоего вещества, причем не из числа тех, что можно было найти среди ее товаров). Наконец ее тяжелые веки чуть приподнялись, и она не столько встала, сколько выкарабкалась из кресла, перебирая руками по прилавку. Ей даже пришлось по пути преклонить голову между пакетиками с морской солью.

Барбара выругалась про себя. С длинными прядями седых волос, в индейском наряде-простыне, Венди не выглядела многообещающим источником информации. Скорее она была похожа на беженку поколения хиппи. Не хватало только бус братской любви.

Тем не менее Барбара представилась, показала удостоверение и попыталась простимулировать мозг стареющей женщины упоминанием Скотленд-Ярда и употреблением слов «серийный» и «убийца» в непосредственной близости друг от друга. Затем она перешла к амбре и с надеждой спросила, не ведет ли Венди учет покупок. Но в ответ — тишина, и это заставило Барбару предположить, что только холодный душ сможет вывести Венди из забытья. Однако как раз в тот миг, когда она прикидывала, где поблизости можно найти воду, женщина заговорила.

— Оплата наличными, и до свидания, — сказала она. И добавила: — Извиняюсь.

Барбара истолковала это как свидетельство, что учет покупок Венди не ведет. Венди кивнула. И вдруг разговорилась настолько, что сумела поведать Барбаре о системе заказов, существующей в лавке. Новую партию она заказывает, когда у нее остается только одна единица того или иного товара. Если, конечно, она не забудет проверить в конце дня, сколько чего осталось. Но забывает она об этом часто, и только если покупатель попросит что-то, чего не имеется на прилавке, Венди вспоминала, что пора делать очередной заказ.

Эти нежданные сведения давали почву для дальнейших расспросов. Барбара спросила, не может ли Венди припомнить, кто в последнее время покупал у нее амбру.

Венди нахмурилась. Ее глаза закатились кверху. По-видимому, в поисках ответа Венди углубилась в дальние закоулки своего мозга.

— Алло? — проговорила через некоторое время Барбара. — Эй! Венди! Вы еще здесь?

— Не тратьте на нее время, милочка, — посоветовал Барбаре женский голос — Она уже тридцать лет «дурь» курит. На ее чердаке не много мебели осталось, если вы понимаете, о чем я.

Барбара оглянулась и увидела, что обратившаяся к ней женщина сидит у кассы большого магазина, в углу которого и пристроилось «Облако Венди». Позволив Венди вновь утонуть в низком кресле за прилавком, Барбара передвинулась к новой собеседнице. Та представилась как многострадальная сестра Венди, Пет. Это сокращение от Петулы, пояснила она. Уже много лет она разрешает Венди держать лавку в своем магазине, но Венди не очень-то горит желанием торговать — никогда не знаешь, придет она сегодня или нет.

Барбара спросила, что происходит в те дни, когда Венди не появляется у себя в лавке. Что, если кто-то хочет купить что-нибудь? Барбара надеялась, что в таких случаях Пет идет им навстречу и встает за прилавок вместо Венди.

Пет покачала головой — такой же седой, как у Венди, но превращенной в подобие стальной мочалки при помощи перманента. Нет, дорогуша, она уже давно выучила урок, что всякое доброе дело наказуемо. Венди может пользоваться ее магазином до тех пор, пока платит аренду. Но если она хочет заработать денег и уберечь себя от скатывания в нищету, где пребывала полтора десятка лет до того, как сумела открыть «Облако Венди», то пусть соизволит хотя бы проснуться, прийти, открыть лавочку и обслужить клиентов. Ее младшая сестренка не намерена за нее вкалывать.

— То есть вы не знаете, покупал ли кто-нибудь амбру в лавке вашей сестры? — подытожила Барбара.

Конечно нет, сказала Пет. На рынке Камден-Лок люди приходят и уходят толпами. А на выходных (констебль, вероятно, в курсе) здесь просто сумасшедший дом. Туристы, тинейджеры, романтически настроенные парочки, семейства с маленькими детьми в поисках дешевых увеселений, постоянные клиенты, карманники, жулики… Тут не упомнишь, кто и что покупает в твоем собственном магазине, что уж говорить о посетителях сестриного заведения. Нет, если уж кто-нибудь и сможет сообщить констеблю о покупках, сделанных в «Облаке Венди», то только сама Венди. Но вот беда: почти все время Венди проводит в облаке… если констебль понимает, о чем речь.

Барбара понимала. И еще она понимала, что больше ничего уже не выжмет из этой поездки через весь город, с самого начала не имеющей смысла. Она попрощалась с Пет, оставив ей номер своего мобильного телефона на тот маловероятный случай, если Венди вдруг снизойдет на землю на время достаточно долгое, чтобы припомнить что-нибудь имеющее отношение к амбре, и отправилась восвояси.

Чтобы время было потрачено не совсем уж впустую, Барбара сделала две дополнительные остановки. Первую — у прилавка главной торговой галереи. Ее коллекция футболок с веселыми фразочками на груди или спине всегда нуждалась в пополнении, и ради этого она изучила предложенные компанией «Пигэнд Ко» варианты. Отвергнув «Принцессу-практикантку» и «Папа с мамой ездили на Камден-Лок, а мне купили всего лишь одну отстойную футболку», она остановилась на надписи «Я торможу ради инопланетян», которая шла под карикатурой премьер-министра, застрявшего под колесами лондонского такси. В чем соль шутки, Барбара не очень-то уловила, но все равно сочла ее забавной.

Она оплатила покупку и решила, что настала пора перекусить. Вторая краткая остановка — теперь у ларька, торгующего печеным картофелем, — решила эту проблему. Барбара выбрала начинку из капусты, креветок и сладкой кукурузы, так как необходимо регулярно потреблять продукты из всех основных групп, напомнила она себе. И, шагая обратно к машине, она при помощи пластиковой вилки приступила к ланчу.

Дорога к машине вела по направлению к дому, на северо-запад от Чок-Фарм-роуд. Однако не успела она отойти от Камден-Лок и на сто ярдов, как в глубине ее сумки зазвонил мобильник. Пришлось остановиться, пристроить салфетку с картофелиной на край мусорного бачка и выкопать телефон. Может, Венди упала с облака и сообщила своей сестре полезную информацию, которую Пет, в свою очередь, спешит передать Барбаре? Надежда умирает последней.

— Хейверс, — бодро произнесла в телефон Барбара.

Краем глаза она заметила, что мимо нее проехал фургон и с нарушением правил припарковался у бокового входа в Стейблз-маркет — старинную конюшню для лошадей артиллерии, которая давно уже используется под торговые помещения. Без особой цели наблюдая за фургоном, она слушала, что говорит Линли:

— Где вы, констебль?

— На Камден-Лок, как и было велено, — отрапортовала Барбара. — Но, увы, результатов ноль.

Из фургона на тротуар выбрался мужчина. Он был странно одет, даже по меркам зимнего времени: красный колпак, солнечные очки, перчатки без пальцев и бесформенное черное пальто, доходящее до щиколоток. Слишком уж оно бесформенное, думала Барбара, с растущим любопытством наблюдая за водителем фургона. Под таким пальто очень удобно прятать взрывчатку. Водитель направился к задним дверцам фургона, а Барбара тем временем внимательнее присмотрелась к самому автомобилю. Он был фиолетового цвета — кому пришло в голову красить его в такой цвет? — и с белой надписью на боку. Барбара передвинулась, чтобы прочитать надпись, и вдруг вспомнила, что ведет беседу с Линли. Тот как раз говорил:

— Поэтому отправляйтесь туда немедленно. Возможно, вы были правы насчет «Колосса».

— Простите, — поспешно вставила Барбара, — я не расслышала, сэр. Плохой прием. Проклятые мобильники. Можно повторить?

Линли повторил, что кто-то из их команды откопал интересную информацию про Гриффина Стронга. Выяснилось, что мистер Стронг был не до конца откровенен, когда упоминал свое расставание с должностью в социальной службе. Погиб ребенок, находящийся под опекой, и его инспектором был Стронг, он как раз служил в Стокуэлле. Настало время заняться Стронгом плотнее. Линли сообщил Барбаре его домашний адрес (жилой массив на Хоуптаун-стрит) и велел начинать оттуда. Это довольно далеко от рынка Камден-Лок, и Линли мог послать кого-нибудь другого, но раз Хейверс так настаивала на версии с «Колоссом»…

Не звучит ли в его голосе раскаяние, прислушивалась Барбара. Не пытается ли он таким образом извиниться? Не осознал ли, что его плохой день не должен становиться плохим днем для всех?

Но все это неважно. Она не помнит зла. И Барбара ответила Линли, что будет счастлива проделать почти неосуществимый путь к Уайтчепел. Она отправляется немедленно. Она как раз шла к машине, когда он ей позвонил.

— Отлично, — сказал Линли, — Тогда удачи.

Он отключился прежде, чем Барбара успела рассказать ему о фиолетовом фургоне, за которым наблюдала, и о мужчине, разгружающем в этот момент коробки.

Фиолетовый, думала Барбара. Темнота, ближайший уличный фонарь в десятке ярдов, и у окна — полусонная женщина…

Она подошла к фургону и осмотрела его. Надпись на боку сообщала, что фургон принадлежит мистеру Фокусу, ниже значился лондонский номер телефона. Ага, вот, значит, кто этот мужчина в пальто, подумала Барбара. Да-а, под таким пальто можно прятать не только взрывчатку, но и все остальное, от голубей до крупных кроликов в шляпе.

Пока она прохаживалась с недоеденной картошкой в руке перед фургоном, мужчина выгрузил коробки и, поскольку руки у него были заняты, ногой захлопнул заднюю дверцу. Аварийку он оставил включенной, наивно полагая, что это помешает рьяным дорожным полицейским выписать штраф за парковку в неположенном месте. Он заметил Барбару и обратился к ней:

— Простите… Можно вас попросить… Мне надо отойти на минутку. Отнести вот это… — он кивком указал на коробки в руках, — в мой киоск. Вы не присмотрите за фургоном? Здесь такие правила парковки — просто невозможно не нарушить.

— Нет проблем, — сказала Барбара. — Вы мистер Фокус?

— Вообще-то я Барри Миншолл, — хмыкнул он. — Так я мигом. Спасибо.

Миншолл вошел в здание Стейблз-маркета — одного из четырех рынков, разместившихся в округе, а Барбара воспользовалась неожиданным шансом, чтобы обойти его автомобиль. Это был не «форд транзит», хотя это, в общем-то, не имело значения, так как она и не надеялась, что видит перед собой тот самый фургон, который они ищут. Уж она-то знает, насколько мала вероятность, что полицейский, занятый поисками серийного убийцы, совершенно случайно наткнется на него на улице. Но цвет фургона заинтриговал Барбару, и она думала о том, как часто неверная информация считается истинной.

Барри Миншолл вернулся и рассыпался в благодарностях. А Барбара в ответ спросила у него, чем он торгует на рынке. Он перечислил товары: наборы для розыгрышей и фокусов, костюмы, видеокассеты… Барбара слушала, но ее внимание было приковано к неуместным в мрачные зимние месяцы солнцезащитным очкам. Однако, вспомнив о недавней беседе с Венди, она решила, что в этом районе нужно быть готовой к любым чудачествам и не нужно ничему не удивляться.

К машине она возвращалась, погруженная в задумчивость. Кто-то сказал, что фургон красный, и весь Скотленд-Ярд бросился на поиски красного фургона. Но чистый красный цвет — всего лишь малая часть широкого спектра. А может, в этом красном есть примесь синего? Да, нужно будет как следует это обдумать.

Сержант полиции Уинстон Нката отправился в «Свет Бога» подготовленным: перед тем как покинуть здание Скотленд-Ярда, он внимательно изучил биографию преподобного отца Сэвиджа. Полученные сведения позволили ему несколько иначе взглянуть на человека, которому журнал «Санди таймс» и газета «Мейл он санди» посвятили специальные репортажи и которого провозгласили «поборником справедливости».

Пресс-конференция была в полном разгаре, когда Нката вошел в церковь, совмещаемую в дневные часы с суповой кухней. Бедные и бездомные, обычно кормившиеся в кухне, сейчас выстроились на тротуаре в унылую очередь. Многие опустились на корточки с выражением покорной безнадежности, которое часто встречается у людей, обитающих на задворках общества.

Нкате было неловко пробираться через очередь к входу. Только благодаря стечению обстоятельств, думал он, несгибаемой любви родителей и давнему вмешательству одного неравнодушного копа он не разделил жизнь этих несчастных людей. Ту же неловкость он испытывал, когда приходилось исполнять некоторые обязанности полицейского по отношению к собратьям по цвету кожи. Сможет ли он когда-нибудь преодолеть тягостное чувство, будто он предал свой народ, выбрав путь, малопонятный для большинства из них?

Вот и сегодня, когда Нката вошел в захудалую автомастерскую, Сол Оливер посмотрел на него как на предателя. Мастерская приютилась в трущобах на узкой улочке Манро-мьюз, что в Северном Кенсингтоне. Ее стены густо изукрасили уличные художники и покрыл копотью пожар, выпотрошивший соседнее здание. Трущобы тыльной частью выходили на Гол-берн-стрит, где Нката оставил «эскорт». Там, между разбитыми тротуарами и канавами, заваленными мусором, мимо сомнительных оптовых магазинов одежды и неопрятных киосков с грохотом несся транспортный поток.

Сол Оливер трудился над древним «фольксвагеном», когда Нката окликнул его. Механик оторвался от созерцания крохотного двигателя. Он обвел взглядом фигуру Нкаты с головы до пят, после чего изучил удостоверение сержанта. И все, что Сол Оливер думал о Нкате, отразилось на его лице: недоверие к чернокожему полицейскому.

Ну да, он уже в курсе, что стряслось с Шоном Лейвери, рассказал Оливер Нкате, хотя эта новость не стала для него такой уж трагедией. Ему позвонил преподобный Сэвидж. Нет, он, Сол, ничего не знает о последних днях жизни Шона. Он уже несколько месяцев не видел сына.

— Когда он приезжал к вам в последний раз? — спросил Нката.

Оливер посмотрел на настенный календарь, словно желая пробудить свою память. Календарь висел под плотным гамаком из паутины и над грязной кофеваркой. Рядом с кофеваркой стояла кружка, расписанная детской рукой футбольными мячами; на одном боку неуверенные буквы складывались в слово «Папа».

— В конце августа, — подсчитал Оливер.

— Вы уверены? — уточнил Нката.

— А что? Вы думаете, это я его убил или как? — Оливер отложил гаечный ключ, которым орудовал, когда пришел Нката, и вытер руки о замасленную тряпку. — Послушайте-ка, я даже не знал его толком. Да и знать не очень-то хотел. Теперь у меня есть семья, а что случилось между мной и его мамашей, случается и с другими. Я сказал ему: «Да, хреново, что Клео загремела за решетку», — но взять его все равно не мог, что бы он там себе ни напридумывал. Так уж вышло. Да мы с Клео и женаты не были.

Нката старался сохранять на лице бесстрастное выражение, хотя в душе его бушевала буря. Оливер воплощал в себе все худшее, что есть в мужчинах его расы: сбросить семя, если женщина не против, а в случае обременительных последствий уйти, пожав плечами. Равнодушие стало наследством, передаваемым от отца к сыну.

— А чего он от вас хотел? — спросил Нката, — Вряд ли он приезжал просто перекинуться парой слов.

— Да я и говорю. Хотел остаться жить с нами, что ж тут непонятного. Со мной, с моей женой, с детьми. У меня двое. Но я-то не мог его взять. Некуда. И даже если бы нашлось место… — Он огляделся, как будто ища объяснение, укрытое в захламленном гараже. — Мы же чужие друг другу. Он и я. Он думал, я возьму его просто потому, что в нем моя кровь, но я не мог этого сделать, понятно? Ему нужно было жить своей жизнью. Так сделал я. Так все мы делаем.

Он, должно быть, разглядел неодобрение на лице Нкаты, потому как начал оправдываться:

— И кстати, его мать и не хотела, чтобы я остался. Она залетела от меня, да, но мне ничего не сказала, пока я случайно не столкнулся с ней на улице. Ей уже пора было рожать. Вот тогда она и заявила, что это мой ребенок. Но мне-то откуда знать? Но она и потом, когда он уже родился, ко мне никогда не приходила. Я пошел своим путем, она — своим. А тут объявляется вдруг тринадцатилетний пацан, который хочет, чтобы я стал ему отцом. Но я не чувствую себя его отцом. Я его не знаю.

Оливер снова взял в руки гаечный ключ, очевидно желая вернуться к работе.

— В общем, как я уже говорил. Мне жаль, что его мать в тюрьме, но я тут ни при чем.

Это верно, думал Нката, заходя в «Свет Бога» и занимая место у стены. У него практически нет сомнений, что Сола Оливера можно вычеркивать из составляемого списка подозреваемых. Механик не испытывал интереса к жизни Шона Лейвери, а значит, не был заинтересован в его смерти.

Однако про преподобного Брама Сэвиджа этого не скажешь. Когда Нката разбирался в прошлом этого человека, он обнаружил несколько моментов, требующих дальнейшего изучения. В том числе возник вот какой вопрос: почему Сэвидж солгал суперинтенданту Линли, рассказав о переводе трех подростков, находившихся у него в опеке, к другим людям?

Одетый в африканский наряд из просторного балахона до пят, с повязкой на голове, Сэвидж стоял на трибуне. В свете прожекторов, привезенных телевизионщиками, нависая над тремя микрофонами, он ораторствовал перед журналистами, которые заняли четыре ряда стульев. Он сумел собрать неплохую аудиторию и теперь извлекал из ситуации максимальный эффект.

— Что же мы имеем в результате? Ничего, кроме вопросов, — говорил он. — И это вопросы, которые могли бы возникнуть в любом сообществе, но, когда реакция полиции определяется цветом кожи, эти вопросы остаются без ответа. Так вот, мы требуем положить этому конец. Пять смертей, и убийца не найден, леди и джентльмены, и полиция бездействовала вплоть до смерти номер четыре, и только после этого начались действия по расследованию преступлений. Почему же так произошло? — Его взгляд обвел ряды журналистов. — Только полиция сможет ответить нам.

Он продолжал гневную речь, поочередно поднимая все темы, которые в данных обстоятельствах поднял бы любой представитель национальных меньшинств, начиная с того, почему первые убийства не были тщательно расследованы, и заканчивая тем, почему на улицах не расклеены листовки с информацией и предупреждениями. В ответ на его обличения среди журналистов слышалось одобрительное шушуканье, но Сэвидж не стал почивать на лаврах. Вместо этого он обратился к слушателям:

— А вы, как вам не стыдно! Вы проявили себя как лицемеры, так как не выполнили свою обязанность перед обществом, как не выполнила ее полиция. Известие об этих убийствах было сочтено недостойным первых полос. Так что же должно произойти, чтобы вы поняли, что жизнь — это жизнь, какого бы цвета она ни была? Что любая жизнь ценна. Что она любима и оплакиваема. Вы повинны в грехе равнодушия в той же степени, что и полиция. Кровь невинных мальчиков взвывает к правосудию, и чернокожее сообщество не успокоится до тех пор, пока оно не свершится. Это все, что я хотел сказать.

Репортеры, разумеется, подскочили к трибуне. Все как и было задумано. Они умоляли преподобного Сэвиджа уделить им внимание, но он демонстративно игнорировал их и быстро скрылся в двери, ведущей в глубь здания. Вместо себя он оставил человека, который вступил на трибуну и представился адвокатом Клеопатры Лейвери, отбывающей тюремное наказание матери пятой жертвы. Его присутствие здесь объяснялось желанием ее клиентки передать послание для средств массовой информации, которое он и собирается зачитать.

Нката не стал задерживаться, чтобы выслушать послание Клеопатры Лейвери, а обошел комнату, направляясь к двери, за которой минутой ранее скрылся Брам Сэвидж. Однако путь ему преградил парень в черном церковном одеянии — он хмуро покачал головой при виде Нкаты и скрестил руки на груди.

Нката показал ему удостоверение.

— Скотленд-Ярд, — на всякий случай произнес он.

Охраннику понадобилось некоторое время, чтобы переварить информацию, после чего он велел Нкате подождать, а сам ушел. Вскоре он появился вновь с сообщением, что преподобный Сэвидж согласен принять сержанта.

Когда Нката вошел в комнатку, служившую Сэвиджу кабинетом, священник уже ждал его, заняв место в углу таким образом, чтобы по обе стороны от него были видны развешанные на стене фотографии: Сэвидж в Африке, черное лицо среди миллионов таких же.

Преподобный отец попросил Нкату показать удостоверение, как будто не поверил тому, что сообщил охранник. Нката протянул документ и, пока Сэвидж изучал его, сам изучал Сэвиджа. Его интересовало, насколько происхождение священника объясняет его привязанность ко всему африканскому. Нката знал, что Сэвидж вырос в Руислипе, в семье типичного среднего класса — его родителями были авиадиспетчер и школьный преподаватель.

Сэвидж вернул Нкате удостоверение.

— Это что, подачка в мой адрес? — спросил он. — Неужели полиция считает меня полным идиотом?

Прежде чем заговорить, Нката встретился с Сэвиджем взглядом и не отводил глаз целых пять секунд, убеждая себя, что Сэвидж просто зол и имеет на это все основания. И помимо прочего, в его словах была доля правды.

— Нам нужно прояснить несколько моментов, мистер Сэвидж, — сказал он. — И я решил, что будет лучше, если я лично приду к вам.

Сэвидж не ответил сразу, словно отказ Нкаты заглатывать крючок заставил его призадуматься. Наконец он спросил:

— Что именно вы хотите прояснить?

— Вы сказали моему боссу, что трое подростков из тех четырех, над которыми вы оформляли опеку, были переведены в другие дома. И причиной назвали свою жену. Что она плохо говорит по-английски и так далее, верно?

— Верно, — подтвердил Сэвидж, хотя Нката уловил в его голосе настороженность. — Оуни учит язык. Если вы хотите проверить…

Нката жестом показал, что хочет он не этого.

— У нас нет оснований сомневаться, что она учит английский. Но нам стало известно, преподобный отец, что вы не переводили мальчиков в другие места. Их забрала от вас социальная служба еще до того, как вы женились. И мне хочется понять, почему вы лгали суперинтенданту Линли, хотя не могли не знать, что мы будем проверять все сказанное вами.

Преподобный Сэвидж снова помолчал, прежде чем ответить. В это время в кабинет постучались. В приоткрывшейся двери показалась голова охранника:

— «Скай ньюс» просят вас сказать несколько слов журналисту.

— Все, что я хотел, я уже сказал, — ответил Сэвидж. — И пусть выметаются. Нам нужно кормить людей.

Охранник кивнул и закрыл дверь. Сэвидж подошел к письменному столу и сел, жестом пригласив Нкату тоже садиться на стул напротив.

Нката вернулся к своему вопросу:

— Так вы не хотите рассказать мне об этом? Ведь это был арест за непристойное поведение, если верить архивам. Как получилось, что дальше дело не пошло?

— Потому что дела не было. Просто недоразумение.

— Что это за недоразумение, которое заканчивается арестом за непристойное поведение, мистер Сэвидж?

— А такое, которое случается, если ваши соседи только и ждут, чтобы чернокожий человек сделал шаг не в ту сторону.

— И что это значит?

— Летом, если у нас вообще бывает лето, я загораю в саду нагишом. Меня увидела соседка. Один из мальчиков вышел из дома и захотел ко мне присоединиться. Вот и все.

— Что — все? Двое голых парней на лужайке или что?

— Не совсем.

— Тогда что?

Сэвидж сложил под подбородком пальцы, очевидно раздумывая, продолжать или нет. Придя к какому-то решению, он произнес:

— Соседка… Ох, все это яйца выеденного не стоит. Она увидела, что мальчик раздевается. И что я ему помогаю. С рубашкой или брюками, уж не знаю. Эта истеричка придумала бог весть что и позвонила в полицию. В результате — несколько неприятных часов с местными властями в лице древнего констебля, чей мозг не поспевал за воображением. Тут же примчалась социальная служба и забрала мальчиков, а мне пришлось объясняться перед магистратом. К тому времени, как все наконец разрешилось, мальчишек уже определили в другие семьи, и было бы бессердечно снова их дергать. Шон был первым моим приемным сыном после того случая.

— Это все?

— Это все. Обнаженный мужчина, обнаженный подросток. Редкий солнечный день. Конец истории.

Конечно, это не совсем так, подумал Нката. Еще должна быть причина, и он, кажется, догадывается. Сэвидж был достаточно чернокож, чтобы белое общество отнесло его к национальному меньшинству, но для того, чтобы африканские сородичи приняли его за своего, он был слишком светлокожим. Преподобный отец надеялся, что летнее солнце хоть ненадолго даст ему то, в чем природа и генетика ему отказали, а в другое время года выручит ближайший солярий. Комизм ситуации не ускользнул от Нкаты, и он подумал о том, как часто поведение людей определяется дурацкими заблуждениями, которые называются одним именем: «Не совсем такой, как другие». Здесь не такой белый, там не такой черный, слишком экзотический для одной группы, слишком английский для другой. И Нката поверил истории Сэвиджа о солнечных ваннах голышом. Она была достаточно абсурдна, чтобы быть правдой.

— Я сейчас ездил в Северный Кенсингтон, — сказал он, — встречался с Солом Оливером. Он говорит, что Шон хотел жить у него.

— Меня это не удивляет. Шону пришлось нелегко в жизни. Его мать надолго попала в тюрьму, и его два года таскали по системе, пока я не усыновил его. Это было его пятое место, и он уже устал. Если бы он сумел уговорить отца взять его к себе, то в его жизни по крайней мере появилось бы хоть что-то постоянное. Вот чего он хотел. И его можно понять.

— Как он узнал про Оливера?

— Наверное, ему рассказала Клеопатра. Его мать. Она сейчас в Холлоуэе. Он навещал ее, когда только мог.

— Куда еще он ходил, помимо «Колосса»?

— В спортзал. Тут недалеко, вверх по Финчли-роуд. Называется «Сквер фор Джим». Я говорил об этом вашему суперинтенданту. После «Колосса» Шон обычно заходил сюда — просто так, на пару слов, — а потом шел или домой, или в этот спортзал. — Сэвидж обдумал сказанное и неуверенно предположил: — Наверное, его тянуло к мужчинам, вот почему он туда ходил. Правда, раньше я так не думал.

— А как вы думали?

— Только то, что он нашел выход своим эмоциям. Он был очень сердит на судьбу. Ему казалось, что при рождении ему выпали плохие карты, и он хотел изменить расклад. Но теперь я думаю… этот спортзал… Возможно, так он и пытался изменить судьбу. С помощью мужчин, которые туда ходят.

— Каким же образом? — насторожился Нката.

— Не таким, о котором вы подумали, — хмуро ответил Сэвидж.

— Тогда каким?

— Обыкновенным — как это делают все мальчишки. Шон изголодался по мужчинам, которыми он мог бы восхищаться. Что вполне нормально. Я только надеюсь, что его убило не это.

Хоуптаун-роуд ответвлялась к востоку от Брик-лейн и уходила в глубь тесно застроенного района, который только на памяти Барбары Хейверс трижды менял свой облик. На его улочках по-прежнему было множество магазинов дешевой одежды и по крайней мере одна пивоварня, страдающая дрожжевой отрыжкой, но еврейские обитатели района сменились выходцами с Карибов, а те — индусами и бангладешцами.

Брик-лейн старалась с максимальной выгодой использовать свой нынешний этнический колорит. Рестораны национальной кухни были представлены здесь в изобилии, на фонарных столбах вдоль тротуаров висели кованые украшения, а в начале улицы возвышалась богато декорированная арка, по форме отдаленно напоминающая мечеть.

Дом Гриффина Стронга обнаружился напротив небольшого парка, где для детей была оборудована площадка, а для их воспитателей — скамейки. Резиденция Стронгов стояла в ряду одинаковых, простых по архитектуре зданий из красного кирпича, так что свою индивидуальность жильцы могли проявлять, выбирая входные двери и оформляя палисадники. Стронги, например, замостили свой участок земли каменной плиткой с рисунком в виде мишени для игры в дротики и густо заставили его горшками с растениями, за которыми кто-то преданно ухаживал, судя по буйной зелени. Забор они выложили таким же кирпичом, из какого был построен дом, а входом служила дубовая дверь с овальным витражом посередине. Все очень миленько, подумала Барбара.

На ее звонок ответила женщина в спортивном трико с плачущим младенцем на руках.

— Да? — спросила она громко, чтобы перекричать звуки видео, которые доносились из глубины дома.

Барбара показала удостоверение и сказала, что хотела бы поговорить с мистером Стронгом, если он дома.

— А вы, должно быть, миссис Стронг? — добавила она.

— Да, Арабелла Стронг, — представилась женщина. — Пожалуйста, проходите. Я только успокою Татьяну.

И она понесла малышку в дом. Барбара недоуменно повторила про себя: «Татьяна?» — и проследовала за хозяйкой.

В гостиной Арабелла опустила ребенка на кожаный диван, где были приготовлены крошечное розовое одеяло и еще более крошечная розовая грелка. Она обложила дочку подушками и пристроила грелку ей на животик.

— Колики, — пояснила она Барбаре. — Теплое вроде помогает.

Так и оказалось: через несколько секунд плач Татьяны сменился слабым хныканьем, так что теперь основным источником шума оставался телевизор. На экране под ритмичную музыку «ка-бумм-дидди-бумм» невероятно мускулистая женщина выдыхала «нижний пресс раз, нижний пресс два» и вскидывала ноги и бедра вверх из положения лежа. Барбара с изумлением увидела, что женщина одним движением вскочила на ноги и встала перед камерой, явив зрителям свой живот в профиль — плоский, как голландский горизонт, поставленный вертикально. Эта женщина явно не умела радоваться жизни. Такой живот исключал всякое знакомство с мармеладным печеньем, хрустящими вафлями, копченой треской и жареной картошкой с уксусом. Несчастная корова.

Арабелла нажала кнопку на пульте, выключая телевизор и видеомагнитофон.

— Подозреваю, она занимается этим по шестнадцать часов в сутки, — сказала она.

— Рубенс в могиле юлой вертится, вот что я вам скажу. Кто бы намекнул ей, что жить не означает мучиться?

Арабелла хмыкнула. Она уселась на диван рядом с дочкой и указала на стул, приглашая Барбару тоже садиться; дотянулась до полотенца и утерла со лба пот.

— Гриффа сейчас нет, — сказала она. — Он в мастерской. У нас шелкотрафаретный бизнес.

— А где находится ваша мастерская?

Барбара села и выудила блокнот из необъятной сумки. Найдя чистую страницу, она приготовилась писать. Арабелла продиктовала адрес — на Квакер-стрит — и спросила, пока Барбара записывала:

— Это из-за того мальчика, да? Которого убили? Грифф рассказывал о нем. Киммо Торн, так вроде его звали. И еще один мальчик пропал. Кажется, Шон.

— Шон тоже мертв. Его опознал приемный отец.

Арабелла глянула на свою малышку, словно опасаясь за нее.

— Какой ужас! Грифф был дико расстроен из-за Киммо. И теперь еще Шон.

— Это не первый раз, когда погибают доверенные ему дети, как я понимаю.

Арабелла с нежностью погладила безволосую головку Татьяны и только после этого ответила:

— Я же сказала, что он был дико расстроен. И он никак не был связан со смертью детей. Ни в «Колоссе», ни ранее.

— Но все равно впечатление складывается не самое благоприятное. Ну знаете, будто мистер Гриффин недостаточно внимателен.

— Нет, не знаю.

— Недостаточно внимателен к вверенным ему жизням. Или чертовски невезуч.

Арабелла поднялась. Она подошла к металлическому стеллажу в углу комнаты и взяла с полки пачку сигарет. Резко выбила из пачки сигарету, так же резко чиркнула зажигалкой. Ментоловые, отметила про себя Барбара. Глушит нервозность табаком. А нервничать есть из-за чего: нужно возвращаться в форму. Арабелла была достаточно привлекательна — хорошая кожа, красивые глаза, темные блестящие волосы, — но, очевидно, за время беременности набрала дюжину лишних фунтов. Оправдывала себя тем, что «надо есть за двоих», не иначе.

— Если вам нужно алиби — вы ведь всегда ищете алиби? — то у Гриффа оно есть. И зовут алиби Ульрика Эллис. Если вы уже были в «Колоссе», то наверняка с ней встречались.

А вот это действительно интересный поворот. Не тот факт, что между Ульрикой и Гриффом что-то есть (Барбара не сомневалась в этом), а то, что Арабелла про это знает. И не выглядит сильно огорченной. Что бы это могло значить?

Арабелла как будто прочитала мысли Барбары.

— Мой муж слаб, — сказала она. — Но все мужчины слабы, не только он. Когда женщина выходит замуж, она должна понимать это и решить для себя заранее, с чем будет мириться, когда эта слабость проявится. В чем именно выразится слабость мужа, женщина обычно не знает, но… жизнь состоит из открытий, так? Будет ли это алкоголь, еда, азартные игры, работа с утра до ночи, другие женщины, порнография, футбольное хулиганство, увлечение спортом, наркотики… Слабость Гриффа — это неумение сказать женщине «нет». Что неудивительно — они ведь проходу ему не дают.

— Непросто быть замужем за человеком, который так…

Барбара запнулась, подбирая верное слово.

— Прекрасен? Подобен ангелу? — подсказала Арабелла. — Аполлон? Нарцисс? Нет, совсем не трудно. Мы с Гриффом собираемся сохранить брак. Мы оба выросли в неполных семьях и не хотим, чтобы то же самое случилось с Татьяной. Я сумела расставить свои приоритеты. Существуют куда более серьезные неприятности, чем любвеобильность мужа. Грифф раньше уже поддавался своей слабости, констебль. Думаю, что и в будущем она никуда не денется.

Выслушав эту тираду, Барбара пожелала вытрясти из Арабеллы всю эту надуманную чушь. Узнав об измене супруга, женщины борются за своих мужчин, вынашивают планы мести, причиняют вред себе или другим, — к этому всему Барбара уже привыкла. Но это? Спокойный анализ, принятие измены как нормы жизни? Барбара не могла решить, как назвать Арабеллу Стронг: женщиной зрелой, философски настроенной, отчаявшейся или просто сумасшедшей.

— Каким это образом Ульрика может стать алиби вашего мужа? — спросила она Арабеллу.

— Каждый раз, когда он не ночует дома, я знаю, что он с ней. Вам достаточно сопоставить даты убийств с его ночным отсутствием.

— То есть в те даты он всю ночь проводил у мисс Эллис?

— Если и не до утра, то достаточно долго.

Как ловко все складывается! Интересно, сколько телефонных звонков им троим потребовалось, чтобы состряпать такую удобную схему, думала Барбара. И еще ей было интересно, в какой степени внешнее спокойствие Арабеллы соответствует ее внутреннему отношению к изменам мужа. И не объясняется ли это спокойствие беззащитным положением женщины с ребенком на руках. Арабелле нужен мужчина-кормилец, если ей самой приходится сидеть дома и растить Татьяну.

Барбара захлопнула блокнот и поблагодарила Арабеллу за ее время и согласие откровенно поговорить о муже. Она понимала, что в этом доме она больше не раздобудет ни грамма полезной информации.

Вернувшись в «мини», она развернула карту города и отыскала на ней Квакер-стрит. Ну наконец-то ей улыбнулась удача! Оказалось, что мастерская Гриффина Стронга находится к югу от железнодорожной ветки, ведущей к станции Ливерпуль-стрит. До мастерской от Брик-лейн можно добраться за четверть часа и заодно потратить калории, поглощенные за завтраком в виде половинки кекса с джемом. Печеной картофелине, проглоченной на рынке Камден-Лок, придется подождать Другого случая.

— У нас телефонов не хватает, чтобы принимать все звонки, Томми, — сказал Джон Стюарт.

Инспектор расположил аккуратно свернутый документ строго перед собой и, пока говорил, выровнял нижние углы вдоль края стола. Попутно он поправил галстук, проверил состояние ногтей и оглядел комнату в поисках малейших признаков беспорядка. Наблюдая за инспектором, Линли в который раз подумал, что у жены Стюарта имелись уважительные причины для расторжения брака.

— Нас атакуют родители со всей страны, — продолжал Стюарт. — На данный момент — двести сообщений о пропавших детях. Нам нужны дополнительные силы, чтобы обработать этот поток.

Они сидели в кабинете Линли, пытаясь более эффективно перераспределить имеющиеся в наличии ресурсы. Им отчаянно не хватает людей, Стюарт абсолютно прав. Но Хильер отказался выделять помощь до тех пор, пока не прозвучит волшебное слово «результат». Линли думал, что результат у них есть: удалось опознать еще одно тело — первое в цепи из пяти убийств, найденное в Ганнерсбери-парк. Это был четырнадцатилетний Антон Райд, смешанной расы. В пропавших без вести он числился с восьмого сентября. В его короткой биографии было членство в уличной банде и аресты за хулиганство, вторжение на частную территорию, воровство и нападение. Обо всем этом в Скотленд-Ярд сообщили из полицейского участка на Митчем-роуд, куда обратились встревоженные родители Антона. Однако, признал представитель участка, к этому делу не было проявлено должного внимания. Полицейские объяснили все тем, что подросток попросту сбежал из отчего дома. Из-за этого газеты поднимут такой вой, что мало не покажется, громогласно заявил Хильер в телефонном разговоре с Линли, когда был ознакомлен с подробностями. Так когда же суперинтендант соизволит представить прессе нечто более существенное, чем опознание очередного трупа, черт возьми?

— Займитесь делом, — сказал помощник комиссара, перед тем как повесить трубку. — Надеюсь, ваши люди достаточно работоспособны и я не должен лично подтирать им задницы? Или должен?

Линли придержал язык и характер. Он вызвал Стюарта, и они засели над отчетами.

Из отдела нравов пришло окончательное подтверждение, что никто из опознанных подростков, за исключением Киммо Торна, в их архивах не числится. Ни один из них, за исключением Киммо, не был замечен в занятиях проституцией: жертвы не являлись ни мальчиками по вызову, ни трансвеститами. И несмотря на их более чем пестрые биографии, ни один из них не был связан ни с распространением наркотиков, ни с их употреблением.

Беседа с таксистом, который обнаружил в туннеле на Шанд-стрит тело Шона Лейвери, ничего нового не дала. Проверка самого таксиста выявила абсолютно чистое досье. Его даже ни разу не штрафовали за парковку в неположенном месте.

Полуобгоревшая «мазда» в туннеле не имела видимой связи ни с одним из фигурантов следствия. Без регистрационного знака и без двигателя не было никакой возможности определить, кому принадлежала эта машина, и не нашлось ни единого свидетеля, который рассказал бы, как она оказалась в туннеле, ну или давно ли она там стоит, хотя бы.

— Это тупик, — высказался Стюарт. — Лучше направить людей на что-то другое. Кстати, я думаю, нам нужно сменить ребят, которые сейчас отсматривают записи камер видеонаблюдения.

— Там ничего?

— Ничего.

— Господи, как такое возможно? Неужели никто ничего не видел?

Линли не ждал ответа на этот вопрос — он был риторическим. Но ответ все же был: большой город. Люди в метро и на улице избегают встречаться взглядами. Работу полиции усложняет именно эта широко распространившаяся среди городских жителей философия — «ничего не вижу, ничего не слышу».

— Ну хоть кто-то мог бы заметить, как машину поджигают! — воскликнул Линли. — Или как она горит!

— Зато у нас кое-что есть на двух парней из «Колосса», — сообщил Стюарт, вытаскивая из своей аккуратной стопки бумаг интересующий его лист. — Их зовут Робби Килфойл и Джек Винесс. Мы проверили обоих.

Эти сотрудники «Колосса», как выяснилось, в юности имели столкновения с законом. Провинности Килфойла были относительно незначительны. Стюарт зачитал список из школьных прогулов, нескольких случаев вандализма и подглядываний в окна, о чем сообщали бдительные соседи.

— Все это мелочи, — подвел итог Стюарт, — если не считать того факта, что его выгнали из армии.

— За что?

— Самовольные отлучки.

— И как это относится к нашему делу?

— Если вспомнить психологический портрет убийцы — там тоже фигурируют проблемы с дисциплиной и неумение выполнять приказы. Так что это совпадает.

— С натяжкой, — заметил Линли. Прежде чем Стюарт успел обидеться, он добавил: — Что еще по Килфойлу?

— В настоящее время работает курьером — развозит на велосипеде сэндвичи. Закусочная называется… — он справился со своими заметками, — «Мистер Сэндвич». Так он и оказался в «Колоссе», кстати. Возил туда заказы, познакомился с ними и стал помогать после того, как его рабочий день заканчивался. Уже несколько лет так продолжается.

— А где находится его основная работа?

— «Мистер Сэндвич»? Это в Гейбриелс-Варф. — И когда Линли поднял голову, оторвавшись от записей, Стюарт добавил: — Да-да, вы правы. Там же расположена и «Хрустальная луна».

— Отличная работа, Джон. Что у вас на Винесса?

— С этим еще интереснее. Он сам бывший подопечный «Колосса». Посещал занятия с тринадцати лет. А до этого был юным поджигателем. Начинал с маленьких пожаров недалеко от дома, но потом разошелся, стал поджигать машины и даже пустующий дом. На последнем его поймали, какое-то время он провел в колонии, после чего его прикрепили к «Колоссу». Сейчас он у них как выставочный образец. Выводят на показ перед совещанием попечителей и при сборе пожертвований, там он зачитывает речь о том, как «Колосс» спас его жизнь, и затем пускает шапку по кругу. Я так думаю.

— Где он живет?

— Винесс… — Стюарт снова зашелестел бумагами. — У него комната в Бермондси. Это совсем недалеко от рынка, кстати. Того самого, где Киммо Торн сбывал свой товар, если помните. А что касается Килфойла… У него жилье на Гранвиль-сквер. Это Айлингтон.

— Роскошный район для человека, развозящего сэндвичи, — заметил Линли. — Проверьте это обстоятельство. И еще: займитесь их коллегой, Нейлом Гринэмом. Барбара пишет в отчете…

— Неужели она написала отчет? — перебил суперинтенданта Стюарт, — Какое чудо подвигло ее на это?

— …что раньше он преподавал в начальной школе в Северном Лондоне, — продолжал Линли. — И по какой-то причине не поладил с начальством. Разошлись во мнениях по вопросам дисциплины, как я понял. В результате уволился. Этим тоже надо бы заняться.

— Сделаем.

Стюарт сделал соответствующую пометку в своем графике.

Стук в дверь возвестил о приходе Барбары Хейверс. Вслед за ней вошел и Уинстон Нката; они что-то горячо обсуждали. Барбара выглядела возбужденной, Нката — заинтересованным. Линли мгновенно воспылал надеждой, что вскоре будет получен результат.

— Это «Колосс», — объявила с порога Хейверс, — Иначе быть не может. Только послушайте. Шелкотрафаретная мастерская Гриффина Стронга находится на Квакер-стрит. Ничего не напоминает? Мне так сразу напомнило. Оказывается, у него небольшое помещение в одном из бывших складов, и когда я стала расспрашивать в округе, в каком именно, то один старик на тротуаре затряс головой, забормотал что-то насчет привидений и указал на место, где, как он сказал, «о себе заявил дьявол».

— Что означало… — вопросительно взглянул на нее Линли.

— Что буквально в двух домах от мастерской мистера Стронга было найдено одно из наших тел. Точнее — тело номер три. На совпадение не похоже, поэтому я проверила кое-что еще. И вот послушайте…

Барбара по локоть сунула руку в свою огромную сумку и, пошуровав там, вытащила потрепанный блокнот. Она провела рукой по волосам (что ничуть не улучшило ее внешний вид) и продолжила:

— Джек Винесс: дом номер восемь по Грандж-уок — меньше мили от туннеля на Шанд-стрит. Робби Килфойл: Гранвиль-сквер, дом номер шестнадцать — оттуда до Сент-Джордж-гарденс рукой подать. Ульрика Эллис: Глостер-террас, двести пятьдесят восемь — в двух кварталах от многоэтажной парковки. Той самой парковки, если кто не понял. То есть «Колосс» плотно замешан в этом деле, от начала и до конца. Об этом кричат если не сами трупы, то как минимум те места, где их нашли.

— А тело с Ганнерсбери-парк? — спросил Джон Стюарт.

Он выслушал теорию Хейверс, склонив голову, и на лице его застыло выражение родительского долготерпения, которое — Линли отлично знал это — Барбаре было особенно неприятно.

— До этого я еще не добралась, — признала она. — Но есть все шансы, что тот мальчонка тоже был из «Колосса». А в том, что где-то неподалеку от Ганнерсбери-парка проживает один из работников из «Колосса», даже не сомневайтесь. Нам только и требуется, что переписать имена и адреса всех, кто там работает. В том числе — добровольных помощников. Потому что, поверьте мне, сэр, кто-то изо всех сил старается выкрасить всю организацию в черный цвет.

Джон Стюарт затряс головой.

— Мне не нравится это, Томми. Серийный убийца выбирает жертв из круга людей, с которыми тесно связан? Не вижу, как это увязывается с тем, что мы знаем о серийных убийцах вообще и о нашем убийце в частности. Нам известно, что мы имеем дело с умным типом, и это полный идиотизм — думать, будто он работает там же, где убивает. Он ведь понимает, что рано или поздно мы докопаемся до этого, и что тогда? Когда мы сядем ему на хвост, что он будет делать?

— Вы же не хотите сказать, — парировала Хейверс, — будто это какое-то совпадение — что все тела, которые мы опознали, так или иначе связаны с «Колоссом»?

Он смерил ее взглядом, и она добавила после паузы:

— Сэр. При всем моем уважении, это невозможно.

Она вытащила из сумки еще один блокнот. Линли увидел, что это журнал посещений, который они тайком забрали из приемной «Колосса». Барбара раскрыла его и, листая страницы, сказала:

— Это еще не все. Слушайте дальше. Пока я ехала сюда из Ист-Энда, посмотрела этот журнал. Вы не поверите… Черт возьми, какие вруны. — Она нашла нужное место в блокноте и зачитала: — Джаред Сальваторе, одиннадцать ноль-ноль. Джаред Сальваторе, два десять. Джаред Сальваторе, девять сорок. Джаред, блин, Сальваторе, три двадцать. — Она захлопнула журнал посещений и бросила его на стол. Журнал пролетел по гладкой столешнице и сбил на пол идеально выровненную стопку документов Джона Стюарта. — Права ли я в своем предположении, что ни одна кулинарная школа в Лондоне слыхом не слыхивала этого имени? Ну так это и понятно, ведь он посещал поварские курсы в «Колоссе»! Наш убийца точно сидит там. Он приглядывается и выбирает. Он выстраивает преступления как профессионал, и ему в голову не приходит, что мы можем поймать его хотя бы на одном убийстве.

— Это совпадает с тем, что говорил нам Робсон, — сказал Линли, — О чувстве всемогущества, которое испытывает убийца. Если он настолько самоуверен, что оставляет трупы жертв на открытых местах, то так ли уж невозможно предположить, что работает он в «Колоссе»? В обоих случаях мы видим его уверенность в собственной неуязвимости.

— Нужно установить наблюдение за каждым из этих воспитателей, — подхватила Хейверс — Причем немедленно.

— У нас нет для этого людей, — поджал губы Стюарт.

— Тогда нужно найти их. И еще хорошо бы вызвать их на допрос, сквозь сито пропустить их прошлое, расспросить их…

— Я же сказал, у нас не хватает людей. — Инспектор Стюарт отвернулся от Хейверс, Ему страшно не понравилось, что кто-то — эта Хейверс! — смеет подсказывать ему. — Давайте не будем забывать об этом, Томми. И если наш убийца действительно сидит в «Колоссе», как предполагает констебль, то нам нужно сначала присмотреться к остальным сотрудникам этой организации. И ко всем тем, кто связан с «Колоссом», — клиентам, или пациентам, или как они себя называют. Судя по всему, там малолетних злодеев бегает достаточно, чтобы набрать материала на дюжины дел.

— Это будет пустой тратой времени, — настаивала Хейверс — Сэр, выслушайте меня… — воззвала она к Линли.

— Ваше мнение учтено, Хейверс, — перебил он. — Что вы узнали от Гриффина Стронга про ребенка, погибшего во время его дежурства на предыдущем месте работы?

Барбара замялась с виноватым выражением на лице.

— Проклятье! — тут же вспылил инспектор Стюарт. — Хейверс, неужели вы…

— Послушайте, когда я услышала про тело на складе возле мастерской Стронга… — принялась она объяснять, но Стюарт не дал ей договорить.

— То есть вы не выполнили задание? Во время дежурства Стронга умер ребенок, вы понимаете это? Или для вас это ничего не значит?

— Я сейчас этим займусь. Просто я вернулась, как только узнала про тело. Сначала нужно было сверить адреса с местами нахождения трупов, потому что я решила…

— Вы решили. Вы решили! — Голос Стюарта был резок. — Решать — это не ваше дело. Когда вам дан приказ… — Он ударил по столу кулаком. — Господи! Почему вас до сих пор не вышвырнули, Хейверс? За этот секрет я бы многое отдал, потому что вы здесь явно не благодаря тому, что находится у вас между ушей, и, бьюсь об заклад, не благодаря тому, что находится у вас между ног.

Лицо Хейверс побелело как простыня.

— Ты, мерзавец… — выговорила она сквозь зубы.

— Хватит! — остановил перепалку Линли. — Вы оба ведете себя неподобающим образом.

— Она…

— Этот подлец только что сказал…

— Хватит! Выясняйте отношения за дверью моего кабинета и за рамками расследования, иначе я отстраню от дела вас обоих. У нас и так проблем выше головы, и я не намерен смотреть, как вы перегрызаете друг другу горло.

Он помолчал, дожидаясь, когда кровь в венах замедлит бег. В тишине Стюарт бросил на Хейверс взгляд, в котором выразил все свое презрение, а Хейверс открыто уставилась на него пылающими глазами — это был мужчина, на которого всего через три недели совместной работы она подала рапорт о сексуальных домогательствах. Все это время Уинстон Нката оставался у двери, в позе, которую принимал почти всегда, оказываясь в одном помещении с двумя и несколькими белыми коллегами: со скрещенными руками, прислонившись к стене. С тех пор как вошел в кабинет Линли, он не произнес ни слова.

Линли устало повернулся к нему:

— Что у тебя для нас, Уинни?

Нката доложил о своих встречах: сначала с Солом Оливером в автомастерской, затем с Брамом Сэвиджем. Потом он рассказал о визите в спортивный зал, куда Шон Лейвери ходил на тренировки. Завершил доклад фразой, которая разрядила скопившееся в комнате напряжение: он сказал, что, возможно, нашел человека, который видел убийцу в лицо.

— Перед тем как Шон пропал, возле спортзала видели какого-то белого мужчину, — рассказывал Нката. — На него обратили внимание, потому что зал посещают в основном темнокожие. Однажды вечером один из бодибилдеров увидел, как незнакомец крадется по коридору, и спросил, что ему надо. Белый мужчина сказал, что собирается переехать в этот район и подыскивает место, где можно было бы заниматься спортом. Но на деле ничего осматривать он не стал. Не зашел ни в сам зал, ни в раздевалку, ни в душевую. Не расспрашивал про абонемент, про стоимость занятий. Просто походил по коридору, и все.

— Вы получили его описание?

— Сейчас договариваемся о том, чтобы бодибилдер пришел к нам и попробовал составить портрет с нашими компьютерщиками. Говорит, что запомнил странного типа. И что он на сто процентов никакой не спортсмен. Таких бодибилдеров и борцов не бывает, если верить его словам: невысокий и тощий. Я думаю, у нас появился шанс, суперинтендант.

— Молодец, Уинни, — похвалил Линли.

— Вот что я называю хорошо выполненной работой, — многозначительно вставил Джон Стюарт. — Рад видеть вас в команде, Уинстон. И поздравляю с повышением. По-моему, я еще не поздравлял вас.

— Джон, — Линли старался проявлять терпение. Он помолчал, пока не почувствовал, что может говорить спокойно. — Сообщите остальным, пожалуйста. Позвоните Хильеру. Посмотрите, нельзя ли найти людей, чтобы установить наблюдение. Уинстон, мы выяснили, что Килфойл работает в закусочной под названием «Мистер Сэндвич», это в районе Гейбриелс-Варф. Постарайтесь найти связь между ним и «Хрустальной луной».

После нескольких минут вопросов и указаний Нката и Стюарт покинули кабинет, оставив Линли разбираться с Хейверс наедине. Он подождал, пока дверь за ними не закроется.

Она заговорила первой, негромко, но по-прежнему горячо:

— Я не собираюсь мириться с тем…

— Я знаю, — сказал Линли. — Барбара, я знаю. Он вел себя недопустимо. Вы были вправе отреагировать. Но у монеты есть и вторая сторона, хотите вы это видеть или нет, а именно: вы сами его спровоцировали.

— Я его спровоцировала? Я заставила его сказать, что… — От переполнявшего ее негодования Барбара не могла закончить фразу. Она упала на стул. — Иногда мне кажется, что я вас совсем не знаю.

— Иногда я сам себя не узнаю, — ответил он.

— Тогда…

— Вы спровоцировали не его слова, — перебил ее Линли. — Они непростительны. Но вы спровоцировали его отношение.

Он сел за стол рядом с ней, чувствуя закипающее раздражение. Раздражение означало, что вскоре у него иссякнут идеи, как вернуть Барбаре Хейверс ранг сержанта. Также это означало, что вскоре у него иссякнет и желание за это бороться.

— Барбара, вы же знаете наши правила, — произнес он. — Работа в команде. Ответственность. Четко и быстро выполнить задание. Немедленно подать отчет. Получить следующее задание. В ситуации, как наша, когда тридцать с лишним человек рассчитывают на то, что вы выполните порученное вам дело…

Он поднял руку и бессильно уронил ее. Хейверс смотрела на него. Он смотрел на Хейверс. И потом перед Барбарой как будто убрали пелену, и она поняла. Она понурила голову:

— Простите, сэр. Что тут скажешь? Вам и без того туго приходится, а тут еще я, да?

Она беспокойно заерзала на стуле, и Линли догадался, что ей хочется курить — чтобы чем-то занять руки, встряхнуть как-то мозг. Ему хотелось разрешить ей закурить, но, с другой стороны, хотелось и заставить еще помучиться. Надо что-то делать с этой невозможной женщиной, а то она пропадет.

— Иногда меня прямо тошнит оттого, что жизнь так чертовски сложна, — продолжала она. — Вы понимаете меня?

— Как дела дома? — спросил он.

Она хмыкнула и выпрямилась на стуле, хотя до того практически полулежала на нем.

— Нет. Таким путем мы не пойдем, суперинтендант. У вас достаточно своих проблем.

— Если задуматься, то семейный спор из-за крестильных нарядов нельзя назвать проблемой, — суховато заметил Линли. — И мне посчастливилось жениться на женщине, способной найти выход из назревающего конфликта. Хейверс невольно улыбнулась.

— Я не имела в виду ваши домашние проблемы, и вы знаете это.

— Конечно знаю, — улыбнулся он в ответ.

— Ваши неприятности сыплются на вас из кабинета этажом выше, я полагаю.

— Достаточно сказать, что постепенно мне становится ясно, какого труда стоило Малькольму Уэбберли удерживать Хильера и всех остальных от вмешательства в наши дела.

— Хильер видит в вас конкурента, — сказала Хейверс — Еще несколько ступенек по карьерной лестнице, и — оп-ля! — вы возглавляете столичную полицию, а он у вас в подчиненных.

— Не испытываю ни малейшего желания возглавлять столичную полицию, — сказал Линли. — Иногда…

Он оглядел кабинет, который согласился занять только на время: два окна, что свидетельствовало о повышении, стол для совещаний, за которым в данный момент сидели они с Хейверс, ковровое покрытие вместо линолеума на полу, и за дверью — мужчины и женщины, находящиеся под его руководством. Но по большому счету все это не имеет значения. И уж конечно, все это куда менее важно, чем то, с чем они столкнулись.

— Хейверс, я думаю, вы правы, — произнес Линли.

— Конечно я права, — ответила она. — Любой, у кого есть глаза…

— Я говорю не о Хильере, а о «Колоссе». Он выбирает тамошних подопечных, значит, должен находиться где-то поблизости. Это противоречит тому, что мы обычно ожидаем от серийного убийцы. Но так ли не похож данный случай на случай Питера Сатклиффа, убивающего только проституток, или на поведение четы Уэст, нападающих исключительно на голосующих девушек? Так ли уж наш убийца отличается от человека, изо дня в день караулящего женщин, которые выгуливают в парке собак? Или от того, кто вечерами неизменно находит открытое окно, за которым, как ему известно, он найдет одинокую старуху? Наш человек делает то, что у него получилось в первый раз. И если вспомнить, что он обстряпал свое преступление пять раз кряду, а мы его так и не поймали, то почему бы ему не продолжить в том же духе?

— Так вы думаете, что остальные тела тоже будут из «Колосса»?

— Да, — подтвердил он. — А поскольку все те, кого мы уже опознали, никому не были нужны, кроме родителей, нашему убийце можно не беспокоиться, что его заметили.

— Что же делать дальше?

— Собирайте информацию.

Линли встал и оглядел ее с высоты своего роста: не внешность, а катастрофа. И невозможное упрямство. Упрямство, которое сводит с ума. Но кроме этого, сообразительность — вот почему он ценит ее помощь.

— А знаете, в чем ирония, Барбара? — сказал он.

— Что? — не поняла она.

— Джон Стюарт согласен с вашей оценкой. Он так и сказал перед тем, как вы вошли в кабинет. Он, как и вы, считает, что искать убийцу надо в «Колоссе». И вы бы услышали это, если…

— Если бы придержала язык за зубами. — Хейверс отодвинулась от стола вместе со стулом, готовясь встать. — Ну и что мне теперь делать? Посыпать голову пеплом? Что?

— Постарайтесь хоть раз не попасть в неприятности, — посоветовал Линли. — Постарайтесь делать то, что велено.

— И что же это?

— Сейчас — Гриффин Стронг и тот мальчик, который умер, когда Стронг работал в социальной службе в Стокуэлле.

— Но остальные тела…

— Хейверс, никто не спорит с вами по поводу остальных тел. Но мы не собираемся комкать все расследование, как бы вам этого ни хотелось. Вы выиграли этот раунд. Займитесь теперь делами.

— Ясно, — смирилась Хейверс и повесила на плечо сумку, готовая вернуться к работе.

Уже в дверях, однако, она остановилась и обернулась.

— А что это был за раунд? — спросила она Линли.

— Вы и сами отлично знаете, — ответил он. — Любой подросток, получивший предписание посещать занятия в «Колоссе», подвергается опасности.

Глава 14

— Антон какой? — переспросила в телефонную трубку Ульрика Эллис — Не могли бы вы произнести фамилию по буквам?

На другом конце провода полицейский, чье имя Ульрика заставила себя немедленно выбросить из головы, продиктовал: Р-а-й-д. Он добавил, что родители Антона Райда, пропавшего из Фёздауна и недавно опознанного (как первая жертва серийного убийцы, убившего пять лондонских подростков), назвали «Колосс» в числе тех мест, которые посещал их сын в последние месяцы перед смертью. Не мог бы директор подтвердить данные, пожалуйста? А также следствию потребуется список всех знакомых и приятелей Антона Райда из числа посетителей и сотрудников «Колосса», мэм.

Ульрика ни на секунду не поверила вежливому тону просьбы. Но тем не менее она попыталась затянуть время.

— Фёздаун — это ведь к югу от реки, верно? А в этой части города о «Колоссе» многие наслышаны, констебль…

Она замолчала, якобы забыв имя полицейского.

— Эйр, — сказал он.

— Констебль Эйр, — повторила Ульрика. — То есть я хочу сказать, что мальчик — Антон Райд — возможно, просто говорил родителям, что идет в «Колосс», а сам как-то по-другому проводил это время. Так бывает, знаете ли.

— По сведениям, полученным от его родителей, в «Колосс» его направили из отдела несовершеннолетних правонарушителей. У вас в бумагах это должно быть отмечено.

— Вы говорите, отдел несовершеннолетних правонарушителей? Тогда я должна проверить. Если вы оставите мне номер телефона, то я посмотрю…

— Мы знаем, что он один из ваших, мэм.

— Может быть, вы это знаете, констебль…

— Эйр, — сказал он.

— Да. Конечно. Может, вы это знаете, констебль Эйр. Но я — пока нет. Теперь мне придется поднять наши архивы, так что если вы дадите мне номер телефона, то я перезвоню вам.

У него не оставалось выбора. Он мог бы получить ордер на обыск, но на это уйдет время. И она же не отказывается сотрудничать. Никто не может обвинить ее. Просто она сотрудничает в рамках своего рабочего графика, а не в рамках графика полицейского расследования.

Констебль полиции продиктовал свой номер телефона, и Ульрика его записала. Звонить она не собиралась — кто она, школьница в кабинете директрисы, чтобы отчитываться? — но ей нужно было иметь бумажку с этим номером, чтобы помахать перед носом у тех, кто придет в «Колосс» за информацией об Антоне Райде. Потому что кто-нибудь непременно придет. В данной ситуации ее задачей является разработка плана действий для такого случая.

Закончив говорить по телефону, Ульрика присела у шкафа с архивами. Сейчас она горько раскаивалась, что разработала и воплотила в жизнь систему двойного хранения информации: каждую запись в компьютере дублировал бумажный документ или распечатка. В крайнем — самом крайнем — случае она могла бы сделать кое-что с материалом, собранным на жестких дисках, даже если для этого пришлось бы отформатировать каждый компьютер в здании. Но копы, которые наведывались в «Колосс», уже видели, как она перебирает папки в ящике, изображая поиск сведений о Джареде Сальваторе. И они не поверят, будто о ком-то из мальчиков информация в электронном виде имеется, а о ком-то нет. И все-таки выход пока оставался: папка с делом Антона могла отправиться туда же, где уже находилось дело Джареда. Остальное будет несложно.

Ульрика уже потянула из ящика папку, озаглавленную «Антон Райд», когда за дверью раздался голос Джека Винесса.

— Ульрика? — окликнул он. — У тебя есть минутка? — и без дальнейших церемоний открыл дверь.

— Так нельзя себя вести, Джек! — взвизгнула она. — Я уже говорила тебе об этом.

— Я постучался, — запротестовал он.

— Это был шаг первый, да. Ты постучался. Очень хорошо. А теперь давай поработаем над вторым шагом, который заключается в том, чтобы дождаться от меня приглашения войти.

Его ноздри дрогнули, белые по краям.

— Конечно, Ульрика, — проговорил он и развернулся, чтобы выйти.

Вел он себя как поднаторевший в манипуляциях вздорный подросток, несмотря на свой возраст — сколько ему, двадцать семь лет? Двадцать восемь? Только его капризов не хватало. Сейчас для этого не лучший момент.

— Что ты хотел Джек? — спросила она, обращаясь к его спине.

— Ничего, — буркнул он. — Просто тут есть кое-что, и я подумал, что тебе лучше бы это знать.

Игры, игры, игры.

— Да? Ну, раз ты считаешь, что мне лучше знать об этом, почему не расскажешь мне?

Он снова повернулся к ней лицом.

— Он пропал. Вот и все.

— Кто еще пропал?

— Журнал учета посещений из приемной пропал. Сначала я подумал, что засунул его куда-нибудь, когда прибирался вчера вечером. Но я уже везде посмотрел. Он определенно пропал.

— Пропал?

— Ну да, пропал. Исчез. Испарился. Крибле-крабле-бумс, и — фьюить!

Ульрика, не вставая с корточек, прислонилась к стене спиной. Ее мозг перебирал всевозможные объяснения, и ни одно ей не нравилось.

— Его мог взять зачем-нибудь Робби, — сказал Джек, желая прийти на выручку. — Или Грифф. У него ведь есть ключ к зданию, и он может приходить сюда в любое время.

Это уже слишком.

— Зачем Робу, Гриффу или кому-нибудь другому мог понадобиться журнал учета посещений, а?

Джек демонстративно пожал плечами и сунул кулаки глубоко в карманы джинсов.

— Когда ты заметил, что его нет?

— Сегодня утром, когда стали приходить первые ребята. Я полез в стол за журналом, его там не было. Тогда, как я уже говорил, я подумал, что вчера вечером куда-нибудь его сунул. Так что я просто завел новый журнал, пока не найдется старый. А старый так и не нашелся, хотя я везде искал. По-моему, кто-то стащил его со стола.

Ульрика вспомнила события вчерашнего дня.

— Полиция, — сказала она. — Когда ты пошел звать меня. Ты оставил их в приемной одних.

— Ага. Я тоже об этом думал. Только вот вопрос. Я никак не могу врубиться, зачем им журнал посещений?

Ульрика отвернулась от его самодовольного и все понимающего лица.

— Спасибо, что сообщил мне, Джек, — сказала она.

— Хочешь, я…

— Спасибо, — твердо повторила она. — Еще что-нибудь? Нет? Тогда можешь возвращаться к работе.

Джек ушел, отсалютовав и щелкнув каблуками, что можно было расценить как шутливый жест, однако у Ульрики сложилось иное впечатление. Она сунула папку с делом Антона Райда обратно в ящик, задвинула его на место и поднялась. Набрала на телефоне номер мобильника Гриффа. У него как раз проходила встреча с новой группой адаптационного курса, их первое знакомство друг с другом. Он не любил, чтобы его прерывали в такие ответственные моменты — когда дети садились «в круг», как это у них называется. Но ничего не поделаешь, придется прерваться, и он поймет, когда выслушает ее.

Он произнес с ожидаемым раздражением:

— Да?

— Что ты сделал с папкой? — спросила она его.

— Как… приказано.

Она чувствовала, что это слово выбрано намеренно; это такой же сарказм, как и салют Джека на прощание. Пока до него не дошло, кто из них в опасности. Ничего, скоро дойдет.

— Это все? — спросил он.

По мертвой тишине в трубке Ульрика поняла, что все участники его новой группы прислушивались к каждому произнесенному им слову. Она ощутила мгновенный прилив злорадства. Отлично, Грифф, думала она. Посмотрим, как ты поведешь себя дальше.

— Нет, — ответила она. — Полиция знает, Грифф.

— Знает что именно?

— Что Джаред Сальваторе был одним из наших. Вчера они забрали наш журнал посещений. Они наверняка увидели там его имя.

Молчание. И потом:

— Дерьмо! — И шепотом: — Почему ты не подумала об этом?

— То же самое я могу спросить у тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Антон Райд, — сказала она.

Снова молчание.

— Гриффин, — сказала Ульрика, — ты должен уяснить одну простую вещь. Ты здорово трахаешься, но я никому не позволю разрушить «Колосс».

Не спеша, аккуратно она опустила на рычаг телефонную трубку. Пусть он пока поразмыслит над услышанным!

Она вернулась к своему компьютеру. Среди файлов она нашла все, что имело отношение к Джареду Сальваторе. По сравнению с бумажной подборкой документов это было немного, но уж сколько есть. Ульрика нажала на кнопку «Печать». Потом набрала номер, который десять минут назад ей продиктовал констебль Эйр.

— Эйр, — мгновенно ответил он.

— Констебль, я нашла информацию, которую вы запрашивали, — сказала она. — Вероятно, вы захотите передать ее начальству.

Нката предоставил компьютеру выполнять за него работу по сверке почтовых индексов, собранных владелицей «Хрустальной луны». Гиги — так ее звали — были нужны индексы, чтобы доказать растущий интерес к ее товарам в других районах города и, следовательно, доказать необходимость основания еще одного филиала. А Нката поначалу хотел узнать, не проживает ли кто-то из клиентов магазинчика в районах, где были найдены пятеро убитых подростков. Однако, поразмышляв о найденной Барб Хейверс связи между местами преступлений и адресами работников «Колосса», он решил добавить компьютеру еще один параметр для сравнения: почтовые индексы всех сотрудников воспитательной организации. На это у него ушло больше времени, чем он рассчитывал. В «Колоссе», как оказалось, очень немногие горели желанием незамедлительно поделиться с полицией своим точным адресом.

Когда он наконец получил результат, то сразу же распечатал и изучил его. Затем вручил его Стюарту, чтобы инспектор передал бумагу Хильеру, когда пойдет просить дополнительные силы для наблюдения за персоналом «Колосса». Нката уже набрасывал пальто, чтобы отправиться выполнять задание в Гейбриелс-Варф, когда в оперативный центр заглянул Линли и тихо окликнул:

— Уинни, нас ждут наверху.

«Нас ждут наверху» означает только одно — они понадобились Хильеру. Он вызывает их именно сейчас — через несколько часов после пресс-конференции, созванной преподобным Брамом Сэвиджем, — и это предполагает, что встреча не будет приятной.

Нката вышел вслед за Линли, не снимая пальто.

— Я собирался в Гейбриелс-Варф, — сказал он исполняющему обязанности суперинтенданта, надеясь, что таким образом получит освобождение от тяжелой повинности.

— Это ненадолго, — сказал Линли.

Прозвучало как обещание.

Они пошли вверх по лестнице.

— Мне кажется, босс, что Барб права, — сказал Нката.

— В чем?

— Про «Колосс». Один из почтовых индексов из списка «Хрустальной луны» совпал с домашним адресом одного служащего. Я передал результат инспектору Стюарту.

— И кто это?

— Робби Килфойл. У него тот же индекс, что и у одного из покупателей «Хрустальной луны».

— Неужели? — Линли остановился посреди пролета, перерабатывая услышанную информацию. Потом он сказал: — Да нет, это всего лишь почтовый индекс, Уинни. Сколько еще человек проживает по этому же индексу? Несколько тысяч? Кроме того, он ведь работает где-то неподалеку, да?

— Буквально по соседству с «Хрустальной луной», — признал Нката. — В закусочной.

— Тогда я не знаю, насколько серьезно следует относиться к этому совпадению, как бы нам того ни хотелось. В этом что-то есть, я согласен…

— Нам это и нужно, — вставил Нката. — Хоть что-то.

— Но пока мы не узнали, что именно он там покупал… Ты видишь, в чем состоит трудность?

— Угу. Он работает в Гейбриелс-Варф уже бог знает сколько. Вполне мог купить что-нибудь в одном магазинчике по соседству, что-нибудь в другом.

— Точно. Но все равно поговори с ними об этом.

Секретарь Хильера, Джуди Макинтош, сразу провела их в кабинет помощника комиссара. Хильер ждал их: он стоял у широкого окна, обратив взгляд на раскинувшийся за стеклом парк Сент-Джеймс. Когда они вошли, он был демонстративно углублен в изучение пейзажа. На подоконнике, под кончиками его пальцев, лежала аккуратно сложенная газета.

Хильер обернулся. Словно для невидимой камеры, он театрально поднял газету за край, и она под действием силы тяжести развернулась. Должно быть, Хильер что-то не рассчитал в своей пантомиме, потому что все выглядело так, будто он полотенцем прикрывает гениталии.

— Как это получилось? — произнес он, медленно выговаривая каждое слово.

Нката увидел, что перед ними развернут последний номер «Ивнинг стандард». Статья на первой полосе посвящалась пресс-конференции, которую утром провел Брам Сэвидж. Заголовок оповещал читателей о безутешном горе приемного отца.

Нката не заметил, чтобы среди эмоций, обуревавших Сэвиджа в связи со смертью Шона Лейвери, было горе, однако слово «горе» куда лучше продавалось, чем «оправданная ярость на некомпетентность полиции» и другие фразы, более близкие к истине.

Хильер продолжал, швырнув «Стандард» на стол:

— Вы, суперинтендант, — обратился он к Линли, — должны были контролировать поведение родственников жертв, следить за тем, чтобы они не сказали прессе лишнего. Это часть вашей работы, так почему вы ее не выполняете? Вы хотя бы представляете, что он там наболтал? — Хильер тыкал пальцем в газету, подчеркивая каждую фразу: — Расизм на государственном уровне. Некомпетентность полиции. Широкомасштабная коррупция. И постоянные призывы тщательно расследовать ситуацию, обращенные к Министерству внутренних дел, к парламентским комитетам, к премьер-министру и ко всем, кто готов взять метлу и навести порядок. — Он сбросил газету со стола в корзину для мусора. — Этот проповедник добился своего — его слушают, — провозгласил он. — Я требую, чтобы этому был положен конец.

Несмотря на гневные тон и смысл речи, в выражении лица Хильера проглядывало удовлетворение. Нката не сразу сообразил, что это самодовольство относится не к обсуждаемым вопросам, а к представлению, которое разыгрывал перед ними помощник комиссара. Хильер хотел отчитать Линли перед нижестоящим сотрудником, понял Нката. То, что в качестве этого нижестоящего сотрудника был выбран он, Нката, объясняется тем обстоятельством, что на прошлых пресс-конференциях он послушно сидел рядом с Хильером как дрессированная собачка.

Он заговорил прежде, чем Линли успел открыть рот и ответить на обвинения помощника комиссара:

— Простите, босс. Я был на той пресс-конференции. Сказать по правде, мне даже не пришло в голову прервать ее. Я думал, что он может выступать перед прессой, сколько ему захочется. Это же его право.

Нката почувствовал, что Линли смотрит на него. Допустит ли гордость Линли подобное вмешательство? Большой уверенности Нката в этом не испытывал, поэтому не дал исполняющему обязанности суперинтенданта остановить его.

— Я мог бы подойти к микрофону сразу же, как Сэвидж закончил со своим выступлением, — продолжил он. — Может, мне так и надо было поступить. Но я не думал, что это вам бы понравилось. Во всяком случае, я же не мог без вас решить, что делать.

Он растянул губы в простодушной улыбке: этакий глупенький черный Самбо в большом городе.

Рядом откашлялся Линли. Хильер хмуро глянул сначала на Линли, потом на Нкату.

— Проследите, чтобы такого больше не повторялось, Линли, — сказал он. — Не хватало еще, чтобы каждый Том, Дик и Гарри лез в это дело через газетчиков.

— Мы обратим на этот момент особое внимание, — ответил Линли. — Что-нибудь еще, сэр?

— Насчет следующей пресс-конференции. Я хочу, чтобы вы… — он грубо указал пальцем на Нкату, — явились сюда за десять минут до начала.

— Записано, — сказал Нката и постучал пальцем по лбу.

Хильер собирался сказать еще что-то, но отпустил их. Линли ничего не говорил, пока они не вышли из кабинета, миновали комнатку секретаря и направились в сторону Виктория-блок. В коридоре он замедлил шаги и сказал:

— Уинстон, послушайте. Не делайте так больше.

Все-таки гордость заговорила, рассудил Нката. Так он и думал.

Но Линли вдруг удивил его.

— С вашей стороны это слишком рискованно — выступать против Хильера, пусть и завуалированно. Я ценю ваше желание заступиться за меня, но для вас думать о своей безопасности важнее, чем о моей. Как враг он очень опасен. Постарайтесь не злить его.

— Он хотел поставить вас в неловкое положение в моем присутствии, — сказал Нката. — Мне это не нравится. И я подумал, что ему не мешало бы испытать это на собственной шкуре.

— Такое подразумевает, что помощник комиссара способен чувствовать неловкость, — заметил Линли. — Не думаю, что это в принципе возможно. — Они подошли к лифту. Линли нажал на кнопку вызова и, не отрывая от нее задумчивого взгляда, продолжил: — С другой стороны, есть во всем этом определенная ирония.

— Какая, босс?

— Хильер произвел вас в сержанты, чтобы досадить Барбаре, но получил он не то, что хотел.

Нката размышлял над словами начальника. Тем временем прибыл лифт, дверь раскрылась. Они вошли и нажали на кнопки нужных им этажей.

— То есть вы думаете, он надеялся, что я до гробовой доски буду ловить каждое его слово? — спросил Нката.

— Да. Именно на это он и рассчитывал.

— Почему?

— Потому что он понятия не имеет, что вы за человек, — ответил Линли. — Но мне кажется, что вы и сами уже догадались.

Они доехали до этажа, где находился оперативный центр, и Линли вышел, а Нката остался, так как ему нужно было на подземную стоянку. Перед тем как дверь лифта закрылась, Линли придержал ее рукой.

— Уинстон… — произнес он и замолчал.

Нката ждал, что будет сказано дальше. И вот что он услышал, к своему удивлению:

— Все равно спасибо.

Линли отпустил дверь, и, пока она не закрылась, взгляд его темных глаз был устремлен на Нкату.

Когда Нката выехал из подземной парковки, его встретил дождь. День быстро угасал, и в дождевой пелене сумерки казались гуще, чем на самом деле. На мокром асфальте перемигивались отражения светофоров; капли дождя, бьющие по лобовому стеклу, дробили стоп-сигналы впереди идущих автомобилей. Нката пробился к Парламент-сквер и отстоял очередь из такси, автобусов и правительственных лимузинов, выстроившуюся перед въездом на Вестминстерский мост. Он бросил взгляд с моста: под ним вздымалась серая масса воды, взъерошенная дождем и смятая надвигающимся приливом. В сторону Ламбета по реке ползла одинокая баржа; в освещенной рубке виднелся силуэт человека, управляющего судном.

Нката припарковался в неположенном месте, в южном конце Гейбриелс-Варф, и выложил под лобовое стекло полицейский пропуск. Поднял воротник пальто, надеясь хоть немного защититься от дождя, и двинулся в торговую зону. У него над головой, создавая праздничную атмосферу, горели натянутые между фонарями гирлянды. Мудрый владелец велопроката заводил велосипеды внутрь салона.

В «Хрустальной луне» на этот раз его встретила не бабушка хозяйки, а сама Гиги, которая сидела у кассы и что-то читала. Нката подошел к ней и предъявил удостоверение. Однако она на удостоверение даже не взглянула, сказав:

— Бабушка говорила мне, что вы, скорее всего, зайдете еще раз. Она хорошо разбирается в людях. Редкая интуиция. В иные времена ее бы сочли ведьмой. Ну как, репешок помог?

— Я не совсем понял, что мне с ним делать.

— Вы поэтому вернулись, да?

Он покачал головой:

— Хотел поговорить об одном парне по имени Робби Килфойл.

— О Робе? — переспросила она и захлопнула книгу. Нката увидел, что это том «Гарри Поттера». — А при чем здесь Роб?

— Так вы знакомы с ним?

— Да-а.

Это протяжное «да» прозвучало и как утверждение, и как вопрос. Во взгляде Гиги появилась настороженность.

— Близко?

— Я не очень понимаю, как относиться к вашим вопросам, — сказала она. — Роб что-то сделал?

— Он ваш покупатель?

— Иногда. Но у меня много и других покупателей. В чем дело?

— Что именно покупал у вас Килфойл?

— Не знаю. Он уже довольно давно не заходил. И я не записываю, кто и что покупает.

— Но вы помните, что он у вас что-то купил.

— Потому что я его знаю. Кроме того, я знаю, что две официантки из ресторана «Ривьера» — тоже мои покупатели. И шеф-повар из «Пиццы-экспресс», и множество продавцов из местных магазинов. Но, как и с Робом, я не помню, что именно они покупают у меня. Хотя нет, про парня из «Пиццы-экспресс» я помню: он купил любовное зелье для своей девушки. Я запомнила это, потому что мы с ним разговорились и углубились в рассуждения о любви.

— А как близко вы с ним знакомы? — спросил ее Нката.

— С кем?

— Вы сказали, что знаете Килфойла. И мне интересно, что именно это означает.

— В смысле, он мой бойфренд или нет? — Нката заметил, что на шее девушки проступают алые пятна. — Нет. Он не мой бойфренд. То есть мы с ним однажды зашли в бар выпить, но это было не свидание. У него что, неприятности?

Нката не ответил. С самого начала он не питал особых надежд, что хозяйка «Хрустальной луны» запомнит, кто что у нее покупал. Но тот факт, что Килфойл делал здесь покупки, дает расследованию зацепку для дальнейших действий, и сейчас это было как раз то, что нужно. Он сказал Гиги, что благодарен ей за помощь, и оставил визитку, попросив позвонить, если она вспомнит что-нибудь про Килфойла. То, что полиции было бы небезынтересно про него узнать. Нката понимал, что она с тем же успехом может отдать эту визитку самому Килфойлу при следующей встрече, но не видел в этом особой проблемы. Если их убийца и есть Килфойл, то известие, что копы вышли на его след, наверняка заставит его затаиться. Но в сложившейся ситуации они будут рады этому почти так же сильно, как и его поимке. У них на руках и так уже слишком много жертв.

Он направился к двери, но остановился, чтобы задать еще один вопрос:

— Как им пользоваться?

— Чем? — спросила Гиги.

— Репешком.

— А-а, — протянула Гиги, — Надо жечь или умащивать.

— Это как?

— Очень просто: сжигайте масло в ее присутствии или умащивайте ее тело. Я так понимаю, речь идет о девушке?

Нката прикинул, сможет ли выполнить хотя бы одно из этих двух действий, и решил, что нет, это невозможно. Но думал он и о другом: ведь их серийный убийца именно так и делал. Жег и умащивал. Он еще раз поблагодарил Гиги и вышел из магазина. Следующей целью было здание по соседству: закусочная «Мистер Сэндвич».

Скромное заведение общественного питания уже закрылось. Табличка на дверях извещала, что закусочная открыта ежедневно с десяти до трех. Нката попытался что-нибудь разглядеть через стекло витрины, но в темноте ему удалось различить лишь прилавок и плакаты с фотографиями сэндвичей и ценами. Сегодня здесь больше ничего не узнать, решил он. Пора уезжать.

Но он не поехал домой. Его вновь неудержимо влекло к площади Овал, где при первой же возможности он свернул в сторону Кеннингтон-Парк-роуд. Автомобиль он снова оставил на Браганза-стрит, но вместо того чтобы ждать ее там или подняться на четвертый этаж жилого массива Доддингтон-гроув и проверить, не дома ли она, Нката двинулся к жалкому клочку зелени, носящему название Суррей-гарденс. Потом он оказался на площади Мэнор-плейс, которая никак не могла выбрать между разрухой и возрождением.

В ее салоне он не был с ноября, но никогда не смог бы забыть, где тот находится. Ее саму он нашел в салоне, как и в прошлый его визит. Она сидела за письменным столом, склонив голову над какими-то гроссбухами. Она грызла кончик карандаша, и это придавало ей беззащитный, уязвимый вид, делало ее похожей на школьницу, ломающей голову над задачкой. Однако когда она подняла голову на звук открывающейся двери, то казалась вполне взрослой. И неприятно удивленной. Отложив карандаш и закрыв книгу, она подошла к прилавку и встала за ним так, чтобы он служил барьером между ними.

— На этот раз убит чернокожий мальчик, — сказал он. — Его тело выбросили недалеко от станции Лондон-Бридж. И еще мы опознали одну из предыдущих жертв. Он был смешанной расы. Из Фёздауна. Теперь это два подростка с южного берега реки, Яс. Где Дэниел?

— Если ты думаешь, что… — начала она.

Он перебил ее нетерпеливо:

— Яс, Дэниел имеет какое-нибудь отношение к подросткам, которые собираются в районе Элефант-энд-Касл?

— Дэн не связан ни с какими бандами.

— Это не банда, Яс. Это воспитательная организация. Они предлагают детям различные программы и курсы, детям… из групп риска. — Он заторопился дальше: — Я знаю, знаю, ты скажешь, что Дэн совсем не в группе риска, и я пришел не для того, чтобы спорить. Так вот, та организация называется «Колосс», и мне нужно спросить у тебя: ты никогда не обращалась к ним, чтобы они присмотрели за Дэном после школы? Пока ты на работе?

— Я не разрешаю Дэну ходить в район Элефант-энд-Касл.

— И он никогда не упоминал при тебе «Колосс»?

— Нет, никогда… Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Ты нам не нужен. Ты и так уже достаточно постарался.

Она начинала сердиться. Он видел это — потому что под трикотажной кофточкой вздымалась и опускалась ее грудь. Как и все кофточки, которые он на ней видел, эта была коротко обрезана и обнажала гладкий живот, плоский как ладонь. Она сделала пирсинг на пупке, заметил он. На фоне темной кожи поблескивала капелька золота.

В горле у него пересохло, но он знал, что еще не сказал того, ради чего пришел, и неважно, как она воспримет его слова.

— Яс… — сказал он и подумал: «Ну что же такого в ее имени? Почему мне хочется повторять его снова и снова?» — Яс, неужели ты предпочла бы ничего не знать? Она обманывала тебя, обманывала с самого начала, и ты не можешь не признавать этого, что бы ты обо мне ни думала.

— Ты не имел права…

— Неужели ты предпочла бы остаться в неведении? И что хорошего бы из этого вышло, Яс? Мы с тобой оба знаем, что ты не склонна к этому.

Она схватилась руками за прилавок так, что побелели кончики пальцев.

— Это все, что ты хотел сказать? Потому что, если ты закончил, мне нужно работать.

— Нет, — ответил он. — Не все. Есть еще одно. То, что я сделал, должно было быть сделано, и ты сама это понимаешь.

— Ты…

— Но, — продолжал он, — то, каким образом я это сделал, было неправильно. И…

Он подошел к самой трудной части, когда нужно было сказать правду, в которой даже самому себе он не хотел признаваться. Однако он решился.

— И то, почему я это сделал, тоже было неправильно, Ясмин, — сказал он. — И неправильно, что я лгал себе о том, почему я это делал. Я прошу прощения за все это. И хочу исправить.

Она молчала. В ее взгляде не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего теплоту. В это время у салона остановилась машина, Ясмин оглянулась на нее и снова обратила взгляд на Нкату.

— Тогда прекрати использовать Дэниела, — отчеканила она.

— Использовать? Яс, я…

— Прекрати использовать Дэниела, чтобы подобраться ко мне.

— Ты так это видишь?

— Ты мне не нужен. У меня был мужчина. Я вышла за него замуж, и каждый раз, когда смотрюсь в зеркало, я вижу, что он сделал со мной. И тогда я вспоминаю, что с ним сделала я за все это, а повторения того кошмара я больше никогда и ни за что не допущу.

Она задрожала. Нката хотел протянуть руку через прилавок, разделяющий их, и утешить ее, убедить, что не все мужчины… Но он знал, что она не поверит, да и сам не очень-то был уверен в этом. И пока он придумывал, что бы сказать ей, дверь открылась и в салон вошел еще один чернокожий мужчина. Его взгляд при виде Ясмин засиял, потом переметнулся на Нкату.

— Ясмин, — сказал он, произнося ее имя иначе, с ударением на втором слоге, с чужестранным акцентом, — с тобой все в порядке? Ты здесь одна?

В том, как незнакомец говорил с ней, Нката услышал все. В том, каким тоном и с каким видом тот обращался к ней. Нката почувствовал себя идиотом.

— Да, теперь она одна, — сказал он мужчине и вышел, оставив их вдвоем.

Барбара Хейверс решила, что пора на перекур. Она рассматривала сигарету как небольшую награду, как морковку, которой она трясла перед собственным носом все то время, что сидела за компьютером, и потом, когда сидела на телефоне. Больше всего ей хотелось заняться куда более приятным делом — немедленно отправиться в «Колосс» и вытрясти из этих благотворителей правду, однако она корпела над ненавистной канцелярской работой и в конце концов одолела ее, так что можно считать это небольшим подвигом с ее стороны. Ведь ей приходилось еще и подавлять кипящие в душе чувства: ярость на инспектора Стюарта, раздражение из-за необходимости выполнять скучное задание, детскую зависть (неужели это и в самом деле зависть?) к Нкате из-за того, что для дуэли с Хильером Линли выбрал его, а не ее. Итак, с какой стороны ни посмотри, а в этот поздний час она просто обязана как-то поощрить себя за старания — например, сигареткой.

С другой стороны, как это ни противно, но приходится констатировать: сидение за компьютером и на телефоне вложили ей в руки новое оружие, которым она сможет воспользоваться, появившись в следующий раз в районе Элефант-энд-Касл. Поэтому она хоть и с неохотой, но признала разумным требование начальства выполнять порученные ей задания. Барбара даже решила, что своевременно составит отчет о проделанной работе. Что будет означать одно: допущенные ошибки ею осознаны и исправлены. Но потом на время отложила осуществление этого героического плана — сначала все-таки надо покурить. Оправдывалась она тем, что если сумеет выскочить на лестницу и там незаметно покурит, то окажется поближе к оперативному центру и, следовательно, поближе к тому месту, где она сможет заполнить соответствующие формуляры и составить отчет… только нужно порцией никотина подкрепить измученный мозг, пока он окончательно не отключился.

Она собрала вещи, пробралась на лестницу, плюхнулась на ступеньку, щелкнула зажигалкой и затянулась. Блаженство. Конечно, в этот поздний час она предпочла бы сидеть дома перед тарелкой лазаньи и жареной картошки, но раз это неосуществимо, то сигарета вполне сойдет как временный заменитель.

— Хейверс, чем это вы тут занимаетесь?

Черт возьми! Барбара поднялась на ноги. Из коридора на площадку вышел Линли, собираясь либо спуститься по лестнице, либо подняться. Судя по пальто, перекинутому через руку, на повестке дня был спуск по лестнице. Пешая прогулка до подземной стоянки займет довольно много времени, но размеренное движение по ступенькам даст возможность подумать, что, наверное, и было целью Линли. Если, конечно, он не выбрал лестницу как оптимальный способ незаметного побега из здания — ведь это тоже вариант.

— Э-э, собираюсь с мыслями, — затараторила Хейверс — Я сделала, что вы сказали, по Гриффину Стронгу и как раз обдумываю, как лучше представить информацию.

Она протянула ему записи, которые вела по результатам своих компьютерно-телефонных поисков. Сначала, пока оставалось место, она писала в старом блокноте, но потом пришлось перейти на подручные материалы, коими оказались два использованных конверта из корзины для мусора и мятая салфетка, валявшаяся на дне сумки.

Линли перевел взгляд с бумажек на Барбару.

— Эй, прежде чем сделать мне выговор… — начала Барбара.

— Мне не до этого, — устало произнес Линли. — Что удалось найти?

И Барбара, с сигаретой, зажатой в углу рта, довольная, что избежала очередной нахлобучки, приступила к отчету:

— Ну, прежде всего, если верить его жене, Гриффин Стронг занимается со своим директором постельной акробатикой. Арабелла — это и есть жена — готова подтвердить, что в даты убийств, когда бы они ни случились, ее муж был у Ульрики Эллис. Заявила об этом не моргнув глазом, между прочим. Не знаю, как вы, а я так сразу решила, что эта Арабелла любой ценой будет цепляться за мужа и его зарплату, пока сама нянчится с ребенком и качает пресс под руководством видеокурса днями напролет. Ну да, ее можно понять. Но оказывается, наш Грифф далеко не в первый раз затевает романы с коллегами по работе и в прошлом умудрялся увязнуть в них так глубоко, извиняюсь за каламбур, что не хватало пороху на выполнение прямых обязанностей.

Прислонившись к перилам, Линли терпеливо слушал речь Барбары, щедро приправленную метафорами. Он смотрел ей в глаза не отрываясь, и у Барбары зародилась надежда, что она понемногу приближается к восстановлению своей репутации (а там, глядишь, и звание вернут!). Это побудило ее с еще большим энтузиазмом пересказывать детали полученных сведений.

— Вот что интересно: оказывается, из Льюисхема его уволили за фальсификацию отчетов!

— Действительно, интересно.

— Предполагалось, что он ходит по домам, проверяет, как живется детям в приемных семьях, а на самом деле он успевал зайти только к одному из десяти.

— Почему?

— Понятно почему. Ублажал соседку по рабочему кабинету. Он получил одно устное предупреждение и два письменных выговора, после чего терпение у начальства лопнуло. Похоже, его взяли в Стокуэлл только потому, что никто из его подопечных детей не пострадал от дурного обращения, пока он развлекался.

— Но в наши дни… Неужели для него не было никаких последствий, более серьезных?

— Ни шепотка. Я поговорила с его бывшим боссом в Льюисхеме, который убежден — я даже догадываюсь, кто его убеждал в этом, — что Грифф был не столько охотником, сколько добычей. Если послушать этого босса, так бедный Гриффин месяцами отбивался от той дамочки. Он сказал, что «на месте Гриффа любой бы в конце концов сдался».

— Я так понимаю, что его боссом был мужчина?

— Естественно. И вы бы послушали, как он отзывается о самой дамочке. Как будто она — сексуальный эквивалент бубонной чумы.

— А что в Стокуэлле? — спросил Линли.

— Да, там погиб один из подростков, за которых отвечал Стронг. На него напали.

— Кто?

— Банда, в которой было принято проводить что-то вроде инициации. Желающие присоединиться должны были поймать двенадцатилетнего мальчишку и порезать его осколком стекла. И однажды они поймали того парнишку в Анджелл-парке, ткнули в бедро стеклом, попали в артерию. И он умер от кровопотери, не успев добраться до дому.

— Господи! — Линли пришел в ужас — Но вряд ли можно винить в этом Стронга.

— Если учесть, что напавший на парнишку был его сводным братом…

Линли воздел глаза к потолку. Выглядел он совершенно разбитым.

— Сколько же лет было этому сводному брату?

Барбара пошуршала бумажками.

— Одиннадцать.

— Что с ним стало? — спросил Линли. Барбара продолжила читать записи:

— Посажен в психушку до восемнадцати лет, хотя неизвестно, будет ли от этого какая-то польза. — Она сбила с сигареты выросший столбик пепла. — Я тут подумала…

— О чем?

— Об убийце. Складывается такое впечатление, будто он считает себя «санитаром леса». Это для него вроде как религия. Если вспомнить все ритуалы, которые он совершает в ходе убийства… — Она оставила мысль незаконченной, предоставив Линли самому сделать логическое заключение.

Линли потер лоб и обеими руками взялся за перила.

— Барбара, мне абсолютно все равно, кем он себя считает. Ведь это же дети, а не сорная трава, не генетические мутанты. Если ребенок ошибся, ему нужно подсказать, как исправиться, а в остальных случаях его нужно беречь. Все. Конец истории.

— Сэр, здесь не может быть двух мнений, — сказала Барбара. — Согласна с вами от начала и до конца.

Она бросила окурок на пол и затоптала носком ботинка. Потом, спохватившись, нагнулась, подобрала окурок… и спрятала его в сумку вместе со своими записями.

— Что, проблемы наверху? — спросила она, имея в виду встречу Линли с Хильером.

— Не больше, чем обычно, — ответил Линли. — Но нужно сказать, что в лице Уинстона Хильер получил вовсе не того пай-мальчика, на которого рассчитывал.

— А вот это приятно, — заметила Барбара.

— В какой-то степени да.

Он смотрел на нее внимательно. Между ними повисло молчание, и Барбара отвернулась, притворившись, будто нужно срочно оторвать катышек от рукава застиранного свитера. Хотя один оторванный катышек из тысячи не сделает свитер лучше.

— Барбара, — наконец снова заговорил Линли, — может, нам следует кое-что изменить.

Она подняла на него взгляд:

— Что?

— Думаю, вы сами знаете. Вам не кажется, что вы сможете быстрее продвинуться по службе, если будете работать с кем-нибудь… с человеком, который умеет ладить с начальством?

— С кем же это? С Джоном Стюартом? Вот это была бы та еще команда!

— Ну а с Макферсоном? Или с Филиппом Хэйлом? Даже если вы просто перейдете отсюда, скажем, в какой-нибудь участок, это было бы полезнее для вас. Потому что до тех пор, пока вы находитесь под моим началом — и под началом Хильера, — а Уэбберли уже не может защитить ни вас, ни меня…

Он жестом предложил Барбаре закончить фразу самостоятельно. Но она не собиралась этого делать. Повесив сумку на плечо, она двинулась в сторону оперативного центра.

— Ничего менять не собираюсь, — сказала она на ходу. — Потому что, несмотря на все свои закидоны, я знаю, что важно, а что нет.

— И что же?

Она задержалась у двери, ведущей в коридор, чтобы ответить Линли его же словами:

— Думаю, вы сами знаете, сэр. Приятного вечера. А мне сегодня еще надо поработать.

Глава 15

Он мысленно нарисовал перед Собою тело, лежащее на полу, распятое ремнями. Оно было беззвучно, но не безжизненно, и, когда чувства вернулись к нему, вместе с ними пришло и понимание: оно во власти силы, от которой не убежать. И тогда страх снизошел на тело под видом гнева, и в присутствии его страха сердце Фу выросло. Кровь наполнила Его мускулы, и Он вознесся над Собой. То был экстаз, который приходит только от знания, что Ты есть бог.

Испытав такой экстаз один раз, Он хотел повторить его. Однажды осознав, кем Он на самом деле является, и вырвавшись из своего кокона, Фу не мог существовать как прежде. Это осталось с Ним и в Нем навсегда.

После того как умер первый мальчик, Он пытался удержать испытанные ощущения как можно дольше. Снова и снова Он помещал Себя в темноту и там медленно проживал заново каждый миг, который вел Его от выбора к приговору, от приговора — к признанию, затем к наказанию и наконец к освобождению. Но все же невыразимая экзальтация реального эпизода потускнела, как тускнеет все в этом мире. Чтобы вернуть ее, у Него была лишь единственная возможность — сделать новый выбор, совершить все сначала.

Он говорил Себе, что не таков, как другие до Него — свиньи вроде Брейди, Сатклиффа и Уэста. Все они — искатели дешевого кайфа, хладнокровные убийцы, которые набрасывались на беззащитных, на тех, кто попадется под руку, лишь бы получить удовольствие. Они на весь мир заявляли о своей незначительности поступками, которые мир вряд ли забудет.

Но в случае с Фу все иначе. Не для Него все эти невинные дети, пешеходы, наугад схваченные с тротуара, девицы, путешествующие автостопом и принявшие роковое решение сесть в машину к мужчине и его жене…

Для тех убийц все сводилось к обладанию, внушению ужаса и лишению жизни. Но Фу шел иным путем, и именно поэтому Ему так трудно справиться с нынешним состоянием. Будь Он таким же, как те свиньи, то сейчас был бы почти спокоен: нужно лишь выйти на улицу, и через несколько часов… снова экстаз. Поскольку Он таким не был, Фу искал темноты как средства получить облегчение.

Однако, оказавшись там, Он почуял вторжение. Он сделал вдох и задержал дыхание, все органы Его чувств напряглись, внимая. Он слушал. Он думал о невозможном. Но нельзя было не понять, что говорит Ему Его тело.

Он разогнал тьму. Он искал свидетельства. Свет был приглушенным, как Ему нравится, но достаточно сильным, чтобы показать Ему: здесь нет явных признаков вторжения. И все-таки Он знал. Он научился доверять кончикам нервов у Себя на затылке, а они нашептывали Ему: «Осторожно!»

Под стулом на полу — брошенная книга. Журнал с мятой обложкой. Небрежно сложенная стопка газет. Слова. Слова. Слова на словах. И каждое из них говорит, каждое обвиняет. Червь, хором внушают они Ему. Здесь, здесь.

Ковчежец, вдруг дошло до Него. Вот что он искал. Потому что только через ковчежец червь сможет снова с Ним заговорить. И то, что он скажет…

«Только попробуй сказать, что ты забыла купить соус, корова старая. О чем тебе еще думать целый день?»

«Дорогой, пожалуйста. Мальчик…»

«Ты смеешь мне указывать, что делать? А ну выметай отсюда свою задницу, пошла в магазин за соусом! И оставь мальчишку. Я сказал, оставь его! У тебя что, не только мозга нет, но и ушей?»

«Прошу тебя, дорогой…»

Как будто интонации и слова могли что-то изменить для того, кто ходит как тень и перепуган до тошноты. А все это еще может вернуться, если Он утратит урну и ее содержимое.

Но нет: Он увидел, что ковчежец стоит там, где Он его оставил, — в тайном месте, которое на самом деле вовсе не было тайным. И когда Он трепетно снял крышку, то обнаружил, что содержимое кажется непотревоженным. И даже содержимое внутри содержимого — тщательно захороненное, оберегаемое, сокровенное — лежит как было. По крайней мере, так кажется.

Он подошел к стопке газет. Нагнулся над ними, но они говорили Ему только о том, что и так было доступно Его взгляду: человек в африканском костюме, заголовок, оповещающий о «горе приемного отца», и статья под ним, раскрывающая это горе в деталях. И дальше: все тела найдены, между ними определена связь, наконец-то до них дошло, что это работа серийного убийцы.

Фу почувствовал, как Его тело расслабляется. Фу почувствовал тепло в ладонях, а тошнота внутри стала отступать, когда Он перебирал листы таблоидов. Возможно, Он сможет обойтись ими.

Он сел. Подтянул всю стопку к Себе, как Санта-Клаус, обнимающий дитя. Как странно, думал Он, что только с последним мальчиком — лживым, отрицающим и обвиняющим Шоном, который утратил право на искупление и освобождение, так как упрямо отказывался признать вину, — только с ним полицейским удалось понять, что они имеют дело с кем-то превосходящим всех и вся, с кем они когда-либо сталкивались. Он оставлял для них подсказки с самого начала, но они закрывали глаза. Но теперь они знают. Знают не Его цель, разумеется, но сам факт Его существования как единственной и единичной силы возмездия. Всегда на шаг впереди тех, кто Его преследует. Верховный и всевышний.

Он вытащил последний номер «Ивнинг стандард» и отложил его в сторону. Потом Он перебрал всю стопку, пока не нашел «Миррор», где был напечатан снимок туннеля — того самого, где Он оставил последнее тело. Он опустил ладони на фотографию и перевел взгляд на другие снимки на той же странице. Копы. Кто, как не они. И один из них назван по имени, так что теперь Он знает, кто желает помешать Его планам, кто направляет все силы — бесплодно — на то, чтобы остановить Его движение по выбранному пути. Линли, суперинтендант полиции. Запомнить это имя будет нетрудно.

Фу закрыл глаза и вызвал в уме образ самого Себя и этого Линли в противостоянии. Но не в том противостоянии, когда Он остается с копом наедине. Нет, в Его воображении возникла сцена искупления, а полицейский был зрителем, беспомощным, не в силах ничего сделать, не в силах остановить цикл наказания и спасения, который разворачивался перед его глазами. Вот это было бы действительно нечто, думал Фу. Это стало бы актом такой декларативной силы, который не смог бы совершить никто — ни Брейди, ни Сатклифф, ни Уэст. Никто, кроме Него.

Мысль принесла Фу удовлетворение и надежду, что она подведет Его ближе к тому опьяняющему ощущению, которое Он называл воспарением. Оно наступало в финале акта искупления. Он желал, чтобы Его захватило чувство успеха, желал, чтобы Его наполнило осознание полноценного бытия, желал, желал, желал, чтобы эмоции и чувства взорвались в миг превращения задуманного в свершение… Пожалуйста.

Но ничего не произошло.

Он открыл глаза. Каждый нерв в Его теле трепетал. Червь все-таки был здесь, загрязнил Его жилище своим присутствием, и вот поэтому Он не смог пережить снова ни одно из тех мгновений, когда чувствовал Себя по-настоящему живым.

Он не мог допустить, чтобы подступающее отчаяние победило, поэтому обратил его в злость, и саму злость Он направил на червя. Держись подальше отсюда, ничтожество. Убирайся и больше не появляйся здесь.

Но Его нервы била дрожь, они пели, что таким способом Он никогда не достигнет покоя. Покой станет возможен только через акт приведения другой души к освобождению.

Мальчик и само деяние, думал Он.

Вот что Ему необходимо. А что Ему необходимо, то и свершится.

Следующие пять дней лил дождь — тяжелый зимний дождь из тех, что заставляют поверить, будто солнце уже не покажется никогда. На шестое утро осадки прекратились, однако нахмурившееся небо предвещало скорое прибытие очередного циклона.

Утром Линли не поехал в Скотленд-Ярд, как обычно поступал. Вместо этого он двинулся в обратном направлении, выискивая относительно свободные проезды к трассе А-4, по которой он выехал бы из Центрального Лондона. Совершить это путешествие предложила ему Хелен. За завтраком она посмотрела на него поверх стакана с апельсиновым соком и спросила:

— Томми, может, тебе съездить в Остерли? Ты не думал об этом?

— Что, моя неуверенность в себе так бросается в глаза? — спросил он в ответ.

— Я бы не назвала это неуверенностью. И если ты сам это так называешь, то напрасно. Ты слишком к себе строг.

— А как бы ты назвала это?

Хелен задумалась над вопросом, склонив голову набок и не сводя с мужа глаз. Она еще не оделась, даже не успела причесать волосы, и Линли понял в этот момент, что она нравится ему и в таком, неприбранном виде. Она выглядела… выглядела как жена, подобрал он слово, хотя скорее он отрежет себе язык, чем скажет это Хелен. Она тем временем задумчиво проговорила:

— Я бы назвала это морщинкой на поверхности твоего обычно спокойного состояния духа, и за эту морщинку надо благодарить таблоиды и помощника комиссара полиции. Дэвид Хильер желает твоей неудачи, Томми. Ты должен был уже понять это. Даже когда он с пеной у рта требует результата, меньше всего ему хочется, чтобы результата добился ты.

Линли понимал, что она права, но тем не менее заметил:

— Остается только гадать, зачем он тогда меня повысил.

— Ты имеешь в виду обязанности суперинтенданта? Или то, что ты ведешь это дело?

— И то и другое.

— Это все из-за Малькольма Уэбберли, разумеется. Хильер же сам тебе говорил: он знает, как поступил бы в этой ситуации Малькольм, потому-то и назначил тебя на эти позиции. Так он проявляет уважение к Уэбберли. Или желание как-то ему помочь. Но его собственная воля — воля Хильера, я имею в виду, — встает поперек его лучших намерений. И поэтому наряду с повышением на должность исполняющего обязанности суперинтенданта и заданием возглавить следствие ты получил в придачу самые черные пожелания Хильера.

Линли взвесил слова жены: они многое объясняли. Но такова была Хелен. Надо только уметь разглядеть под свойственной ей беззаботной манерой ясный ум и редкую интуицию.

— Я и понятия не имел, что ты так наловчилась в мгновенном психоанализе, — сказал он.

— Ты оценил? Спасибо! — Она отсалютовала ему стаканом с остатками сока. — Все дело в ток-шоу, дорогой.

— Правда? Вот уж не думал, что ты смотришь ток-шоу.

— Ты льстишь мне. Я пристрастилась к ним в последнее время, особенно к американским. Это такие передачи, где на диване сидит один человек и изливает душу перед ведущим и полумиллиардом зрителей, после чего ему дают советы и отправляют на бой с драконами. То есть мы получаем признание, решение и обновление — в аккуратной пятидесятиминутной упаковке. Обожаю, как просто решаются жизненные проблемы на американском телевидении, Томми. Американцы вообще склонны все упрощать, правда? Эта их логика вооруженного человека: достал пистолет, нажал на курок — и проблемы нет. Предположительно.

— Уж не советуешь ли ты мне пристрелить Хильера?

— Только в качестве крайней меры. А пока можно просто съездить в Остерли.

Он последовал ее совету. Час для посещения реабилитационного санатория был неприлично ранним, но Линли понадеялся, что с помощью полицейского удостоверения ему удастся проникнуть внутрь. И не ошибся.

Большинство пациентов еще не закончили завтрак, однако постель Малькольма Уэбберли была пуста. Улыбчивая санитарка подсказала Линли заглянуть в кабинет физиотерапии. Там он и обнаружил суперинтенданта полиции Уэбберли, преодолевающего три ярда с помощью двух параллельных брусьев.

Линли остановился в дверях. Тот факт, что суперинтендант был в числе живых, можно было считать чудом. Он выжил после того, как его сбил автомобиль, нанеся бесконечный список травм. Он выжил после того, как у него удалили селезенку и большую часть печени, после того, как из его мозга извлекли осколки черепа и кровяной сгусток, после шестинедельной комы. У него было сломано бедро, рука, пять ребер, и помимо прочего он перенес еще и сердечный приступ. В битве за возвращение к жизни он вел себя как настоящий борец. А еще он был единственным человеком во всем Скотленд-Ярде, с которым Линли не боялся говорить откровенно.

Дюйм за дюймом Уэбберли двигался между брусьями, подбадриваемый медсестрой, которая называла его «милок» — невзирая на яростные взгляды, какие бросал в ее сторону Уэбберли. Размером она была примерно с канарейку, и Линли удивлялся, как она собирается поддержать крупного суперинтенданта, если тот вдруг начнет падать. К счастью, такого намерения Уэбберли не обнаруживал; все его устремления были очевидно направлены на то, чтобы добраться до конца тренажера. Когда ему это удалось, он, не глядя в сторону дверей, где стоял Линли, произнес:

— Ты думаешь, они хоть раз позволили мне выкурить сигару, Томми? Здесь они в качестве поощрения сопровождают клизму музыкой Моцарта.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросил Линли, входя в комнату. — Кажется, вы похудели?

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я был слишком толст? — бросил тот грозный взгляд на Линли.

Суперинтендант был бледен, небрит и с большой неуверенностью опирался на бедро, которое теперь наполовину состояло из титана. Вместо больничного халата на нем был спортивный костюм. Куртку украшала надпись «Лучший в мире коп».

— Просто бросилось в глаза, — ответил Линли. — Для меня вы неизменно являетесь образцом для подражания.

— Каков нахал, — буркнул Уэбберли. В этот момент он разворачивался между брусьями, для того чтобы сесть в поджидавшее его кресло-коляску. — Никогда не доверял льстецам.

— Чашку чая, милок? — спросила медсестра у суперинтенданта, когда он уселся в кресло. — Имбирный пряничек? Сегодня вы славно потрудились.

— Она думает, что я цирковая лошадь, — сообщил он Линли, а женщине сказал: — Несите сюда всю пачку.

Она безмятежно улыбнулась и похлопала его по плечу:

— Значит, чашку чая и пряничек. А для вас?

Этот вопрос был задан Линли, который вежливо отказался. Медсестра исчезла в соседней комнате.

Уэбберли откатил кресло к окну, где поднял жалюзи и выглянул на улицу.

— Чертова погода, — проворчал он. — Я уже готов к Испании, Линли. Одна мысль о ней… Только это и удерживает меня на плаву.

— Собираетесь уйти в отставку, сэр?

Линли постарался задать этот вопрос беззаботным тоном, чтобы не выдать, что почувствовал при одной только мысли о том времени, когда суперинтендант навсегда покинет ряды полиции.

Но, несмотря на его старания, Уэбберли было не обмануть. Суперинтендант бросил на него короткий взгляд, оторвавшись ради этого от созерцания пейзажа за окном.

— Что, Дэвид плохо себя ведет? Тебе нужно продумать стратегию, как справляться с ним. Это все, что я могу посоветовать.

Линли подошел к окну и встал рядом с креслом Уэбберли. Теперь они вместе воззрились на обрамленный оконным переплетом зимний пейзаж: на заднем плане — голые ветви деревьев в парке Остерли, на переднем — парковка во дворе санатория.

— Что касается лично меня, то я справляюсь, — сказал Линли.

— Но ведь только это от тебя и требуется.

— Я волнуюсь об остальных. В основном — о Барбаре и Уинстоне. Заняв вашу должность, я не помог ни одному из них. И вообще это было безумием — думать, будто мне это удастся.

Уэбберли молчал. Линли не сомневался: суперинтендант понимает, о чем идет речь. До тех пор пока Хейверс будет работать под его началом, она может оставить всякие надежды на карьерный рост. Что касается Нкаты… Линли знал, что любой другой офицер, возведенный в ранг исполняющего обязанности суперинтенданта, сумел бы уберечь Уинстона от когтей Хильера. Однако при Линли положение Хейверс в Скотленд-Ярде с каждым днем только ухудшается, а Нката, который понимает, что его используют, может в конце концов преисполниться горьких чувств. А это не позволит ему полноценно заниматься работой. То есть с какой стороны ни взгляни, только он, Линли, был виноват, что Хейверс и Нката оказались в нынешнем своем положении.

— Томми, это не в твоих силах, — сказал Уэбберли, как будто Линли произнес все это вслух.

— Разве? Но вы же могли. И можете. Мне тоже следовало бы…

— Подожди. Я говорю сейчас не о том, можешь ты или нет быть буфером между Хильером и твоими подчиненными. Я говорю о том, можешь ли ты его изменить. А ведь именно этого ты хочешь, признайся. Однако он, как и ты, живет со своими демонами в душе. И никакая сила в мире не заставит его расстаться с ними.

— Так как же у вас получалось работать с ним?

Уэбберли поставил локти на подоконник. Линли обратил внимание, что за последнее время суперинтендант постарел. Его редкие волосы, еще недавно песочного цвета — на пути от рыжих к седым, — теперь окончательно побелели. Кожа под глазами и подбородком висела мешком. Линли вспомнились размышления Теннисона в «Улиссе»: «Имеет старость свой почет», — и он захотел процитировать эту строчку Уэбберли. Что угодно, лишь бы отсрочить неизбежное.

— Тут многое объясняется рыцарством, по-моему, — продолжал Уэбберли. — Ты думаешь, Хильер с легкостью носит титул. А я считаю, что это для него как латные доспехи, которые, как нам известно, носить совсем не легко. Он хотел титула и не хотел его. Он плел интриги, чтобы добиться рыцарства, и теперь ему с этим приходится жить.

— С интригами? Да это его любимое занятие.

— Вот то-то и оно. Подумай, каково будет получить такую надпись на надгробии. Томми, тебе все это известно. И если б ты мог действовать в соответствии с этим знанием, а не идти на поводу у своего отвратительного характера, то сумел бы найти подход к Хильеру.

Вот она, подумал Линли. Вот она, основополагающая истина всей его жизни. В его ушах звучал голос отца, хотя тот умер почти двадцать лет назад: «Ну что за характер, Томми! Ты позволяешь страсти не только ослепить себя, но и руководить собой».

Чем было вызвано то замечание отца? Яростным спором с судьей по ходу футбольного матча? Счетом в регби, с которым он не согласился? Ссорой с сестрой из-за настольной игры? В общем-то, какое это сейчас имеет значение.

Отец оценивал его характер так же, как Уэбберли. Черная страсть минуты теряла смысл после того, как минута миновала. Он просто не понимал этого, раз за разом, и в результате за его роковую слабость расплачивались и до сих пор расплачиваются другие люди. Он — Отелло без оправдания в лице Яго, он Гамлет без привидения. Хелен права. Хильер расставляет ловушки, а он шагает в них с открытыми глазами.

Он едва не застонал вслух. Уэбберли посмотрел на него.

— В нашей работе есть чему учиться, — сказал суперинтендант уже мягче. — А ты всегда казался мне способным учеником.

— Легче сказать, чем сделать, ведь вместо учителя напротив меня стоит человек с боевым топором.

Уэбберли пожал плечами.

— Дэвида не переделаешь — он всегда будет вооружаться. Зато ты можешь измениться сам — стать человеком, который умеет отражать удары.

Крошечная медсестра вернулась к ним с чашкой чая в одной руке и салфеткой в другой. На салфетке лежал одинокий пряник, награда суперинтенданту за упражнения на брусьях.

— Кушайте, милок, — сказала медсестра, обращаясь к Уэбберли. — Вот вам чаек, с молоком и сахаром… как вы любите.

— Я ненавижу чай, — сообщил ей Уэбберли, принимая чашку и пряник.

— Вот шалун, — ответила она. — Что-то расшумелись вы сегодня утром. Это все из-за вашего гостя? — Она похлопала своего подопечного по плечу. — Что ж, хорошо, что жизнь к вам понемногу возвращается. Но только не морочьте мне голову, милок, а то мне придется объяснить вам, что к чему.

— Вы — главная причина, по которой я хочу выбраться отсюда как можно скорее, — сказал ей Уэбберли.

— Ради этого я здесь, — спокойно ответила медсестра. Она погрозила своенравному пациенту пальцем и вышла из комнаты, забрав по пути медицинскую карту.

— У тебя Хильер, у меня — она, — буркнул Уэбберли, надкусывая пряник.

— По крайней мере, она угощает чаем, — улыбнулся Линли.

Визит в Остерли, по сути, ничего не решил, но прописанная Хелен поездка все же оказалась полезной, как она и предполагала. Когда Линли прощался в палате с суперинтендантом, он чувствовал себя готовым к следующему раунду своей профессиональной жизни.

А этот раунд принес новую информацию из целого ряда источников. Команду Линли нашел в оперативном центре, где звонили телефоны, а констебли вводили данные в компьютеры. Стюарт принимал отчет от одной из своих групп, и — чудеса случаются, оказывается! — Хейверс в его отсутствие сумела выслушать распоряжения инспектора, не устроив сцены. Когда началось совещание, первым делом Линли сообщили, что Хейверс, действуя в соответствии с заданием, вновь съездила на южный берег реки в «Колосс» для новой встречи с Ульрикой Эллис.

— Уму непостижимо, как быстро она разыскала всю информацию по Джареду Сальваторе! А всего-то и требовалось, что стащить из приемной журнал посещений, — докладывала в своей манере Хейверс — И еще она накопала целую кучу полезных сведений об Антоне Райде. Теперь она лучший помощник полиции, сэр. Она выдала мне имена всех подростков, которые внезапно перестали посещать «Колосс» за последние двенадцать месяцев. Я как раз проверяю, не совпадут ли имена с какими-нибудь из неопознанных тел.

— С кем мальчики теснее всего общались в «Колоссе»?

— Джаред и Антон? Их адаптационную группу вел — угадайте-ка кто? — Гриффин Стронг. А Антон Райд некоторое время посещал компьютерный класс Гринэма.

— Что насчет Килфойла и Винесса? Существовали ли какие-то отношения между ними и мальчиками?

Хейверс заглянула в свой отчет, который — вероятно, чтобы еще раз показать, что отныне и навсегда она намерена быть образцовым копом, — был напечатан, а не нацарапан от руки.

— Они оба знали Джареда Сальваторе. Получается, что Джаред был мастер готовить. Читать он не умел, поэтому рецепты из кулинарных книг были ему не знакомы, но он умудрялся выдумывать что-то свое и потом угощал весь «Колосс». И поэтому его знали практически все. Раньше я допустила ошибку… — она обвела взглядом помещение, словно предупреждая нежелательную реакцию на признание, — когда спросила про Джареда только Ульрику Эллис и Гриффа Стронга. Они сказали, что это не их клиент, я поверила им, потому что о Киммо Торне они рассказали сразу. Извиняюсь.

— Тогда что говорят Килфойл и Винесс про Антона Райда?

— Килфойл говорит, что вообще не помнит Антона. Винесс мнется. Говорит, может, и знал, а может, и нет. Зато Нейл Гринэм его хорошо запомнил.

— Что касается Гринэма, Томми, — подхватил тему Стюарт, — то он тот еще огурчик, судя по словам директора школы в Килбурне, где он раньше работал. Несколько раз он срывался во время уроков, а однажды даже толкнул ребенка. Родители ему потом устроили, и он извинился, но кто знает, насколько искренне он раскаивался.

— А ведь так рассуждал о дисциплине, — вставила Хейверс.

— Мы установили наблюдение за этими ребятами? — поинтересовался Линли.

— У нас и так не хватает людей, Томми. Хильер отказался выделять новых, пока мы не выдадим ему конкретный результат.

— Проклятье…

— Но мы и без слежки сумели кое-что разузнать, так что об их вечернем времяпрепровождении представление получили.

— Ну и?

Стюарт кивнул констеблям из третьей группы. Пока, доложили они, подозрительного мало. После рабочего дня в «Колоссе» Джек Винесс почти ежедневно ходит в паб в Бермондси, рядом с домом, там же по выходным он подрабатывает барменом. В пабе он пьет, курит, иногда звонит из телефонной будки у входа…

— А вот это интересно, — заметил кто-то.

— Но на этом все. Потом он идет домой или заходит поужинать в кафе около Бермондси-сквер. Зато Гриффин Стронг делит свободное от «Колосса» время между своей мастерской на Квакер-стрит и домом. И по-видимому, ему нравится захаживать в один индийский ресторан на Брик-лейн — всегда в одиночку.

Что касается Килфойла и Гринэма: группа номер три раздобыла информацию, что Килфойл почти все вечера проводит в баре «Отелло» при гостинице «Лондон Райан», расположившейся в непосредственной близости от Гранвиль-сквер. А в остальные дни сидит дома, то есть все на той же Гранвиль-сквер.

— С кем он живет? — спросил Линли. — Это нам известно?

— По документам дом записан на Виктора Килфойла. Должно быть, это его отец.

— Что насчет Гринэма?

— Единственное, что он сделал за последнее время, так это сводил мамочку в оперу. Еще у него есть подружка, с которой он встречается вне дома. Мы знаем, что они посетили дешевый китайский ресторан на Лайл-стрит и сходили на открытие галереи на Аппер-бук-стрит. А так он обычно сидит дома с мамочкой. — Стюарт улыбнулся. — В Ганнерсбери, между прочим.

— Похоже, это уже никого не удивляет, — прокомментировал Линли.

Он глянул в сторону Хейверс. Судя по всему, она изо всех сил старалась не закричать: «Я была права!» — что заслуживало высокой оценки. Ведь это именно она первой обнаружила связь между адресами работников «Колосса» и точками, где преступник бросал трупы жертв.

Чуть позже в комнату вошел Нката, только что отсидевший рядом с Хильером очередную пресс-конференцию. Решено, что по материалам следствия будет сниматься серия программы «Краймуотч», поведал он, и это сообщение вызвало град насмешек в его адрес: в наших рядах взошла новая звезда и тому подобное. Не обращая внимания на юмористов, Нката продолжил, что в серии будет использован фоторобот замеченного в спортзале «Сквер фор Джим» мужчины, который составили в соответствии с показаниями бодибилдера, имевшего беседу с потенциальным подозреваемым. Фоторобот дополнят портреты всех опознанных жертв, а также инсценировка того, как — предположительно — Киммо Торн встретил своего убийцу: красный «форд-транзит» останавливает велосипедиста, имеющего при себе мешок с украденными вещами, водитель фургона помогает мальчику загрузить велосипед и вещи, мальчик садится в «форд», и они уезжают.

— К этому мы можем еще кое-что добавить, — заявил Стюарт, когда Нката закончил. В голосе инспектора звучало удовлетворение. — Кадры из записи, сделанной камерой скрытого видеонаблюдения. Не скажу, что это прорыв, но все же считаю, что нам повезло: на одной из видеокамер, установленных напротив Сент-Джордж-гарденс, запечатлен фургон, едущий по улице.

— Время и дата?

— Совпадают со временем и датой, когда погиб Киммо Торн.

— Господи, Джон, почему об этом стало известно только сейчас?

— Об этих кадрах мы знали и раньше, — сказал Стюарт, — но они были низкого качества. Нужно было поработать с пленкой, на это и ушло время. Однако ожидание стоило того. Надо бы вам взглянуть на запись и решить, как ее можно использовать. Возможно, что-то подойдет для «Краймуотч».

— Сразу после совещания посмотрю, — сказал Линли. — А что с наблюдением за местами, где были обнаружены тела? Есть хоть что-нибудь?

Как оказалось, ничего. Если их убийца и подумывал о ночном визите к алтарю его криминального действа (как предполагалось в заключении Хеймиша Робсона), то пока он не осуществил этих намерений. Продолжая тему психологического портрета убийцы, Барбара Хейверс сказала, что она еще раз перечитала заключение Робсона и хотела бы обратить внимание на одну деталь: по мнению психолога, убийца живет с властным родителем. На данный момент у них имеется два подозреваемых, которые соответствуют этому параметру: Килфойл и Гринэм. Один при папочке, другой при мамочке. И не странно ли, что Гринэм ведет маму в оперу, а подружка удостаивается лишь посещения дешевого ресторана и бесплатного открытия галереи? Что бы это могло значить?

На это стоит взглянуть повнимательнее, согласился Линли.

— У кого-нибудь есть сведения о том, с кем живет Винесс? — спросил он.

— Там всего лишь квартирная хозяйка, — ответил Джон Стюарт. — Мэри Элис Аткинс-Уорд. Дальняя родственница.

— Значит, нам надо сосредоточиться на Килфойле и Гринэме? — спросил один из констеблей с карандашом наготове.

— Давайте я сначала взгляну на видеозапись с фургоном.

Линли попросил всех вернуться к выполнению заданий, а сам проследовал за Джоном Стюартом к видеомагнитофону. По дороге он жестом пригласил Нкату присоединиться. Хейверс, заметив это, помрачнела, но Линли решил проигнорировать пока ее недовольство.

Он возлагал большие надежды на запись камеры видеонаблюдения. Фоторобот оказался малоинформативным. По мнению Линли, получившееся лицо могло принадлежать любому и никому. Подозреваемый носил кепку — но сейчас все ходят в кепках. Барбара Хейверс, взглянув на фоторобот, сразу же напомнила, самодовольно сияя, что Робби Килфойл не расстается со своей кепкой с логотипом «Евродисней», но считать это уликой нельзя. Так что Линли считал фоторобот практически бесполезным и предполагал, что «Краймуотч» подтвердит это.

Стюарт взял пульт от видеомагнитофона и нажал на кнопку. В углу экрана появились цифры — дата и время съемки; камера была направлена на небольшие строения, за которыми изгибалась ограда Сент-Джордж-гарденс. В кадре между строениями показалась передняя часть фургона, примерно в тридцати ярдах от того места, где была укреплена видеокамера. Фургон остановился, фары погасли, из кабины вышел мужчина. С каким-то инструментом в руках он исчез за поворотом ограды, вероятно, чтобы употребить инструмент для чего-то, но дальнейшее находилось вне кадра. Линли предположил, что целью мужчины является навесной замок на цепи, которой обматывают ворота парка на ночь.

Через некоторое время фигура мужчины вновь возникла в кадре, но слишком далеко, чтобы различить хоть какие-то детали. Не помогла даже обработка пленки. Мужчина забрался в фургон, и автомобиль покатился вперед. Прежде чем он исчез из виду, Стюарт остановил запись и сказал, преисполненный гордости:

— Взгляните-ка вот на это, Томми.

И ему есть чем гордиться, признал Линли. Потому что на боку фургона удалось различить буквы. Если бы надпись читалась вся целиком, то это было бы чудом. Чуда не случилось, однако компьютерщики потрудились на славу, вытягивая из расплывчатой записи все возможное. Линли прочитал обрывки трех строк:

виж

ня

ваф

Под ними видны были цифры: 873-61.

— Нижняя строчка — это, скорее всего, часть телефонного номера, — заключил Нката.

— А все остальное — название фирмы, — добавил Стюарт. — Вопрос в следующем: показываем ли мы это в «Краймуотч»?

— Кто у нас сейчас работает с фургоном? — спросил Линли. — И что именно делается?

— Сейчас мы пытаемся получить что-то от телефонной компании по части номера, проверяем названия всем фирм на предмет совпадения с буквами, которые видны на записи, и еще раз прогоняем наши данные через Агентство регистрации транспорта.

— На это уйдет сто лет, — заметил Нката. — А если мы покажем запись по телевизору, ее увидят миллионы людей.

Линли обдумывал возможные последствия демонстрации этих кадров в программе «Краймуотч». Да, этот сериал смотрят миллионы, и в нескольких случаях отклики зрителей ускорили ход следствия. Но показ пленки по всей Британии связан и с определенными рисками. В частности, тогда Скотленд-Ярд раскроет преступнику свои карты, ведь он тоже может оказаться среди тех миллионов, что смотрят «Краймуотч». И в этом случае он так вычистит и выскоблит свой автомобиль, что любые свидетельства нахождения там убитых подростков будут уничтожены навсегда. Или он может отогнать фургон подальше от Лондона и бросить в таком месте, где его еще лет десять не найдут. Или поставит под замок в каком-нибудь гараже, и эффект будет примерно тот же.

Все ждали, что скажет Линли. Он решил пока придержать пленку, но вслух произнес лишь:

— Я еще подумаю. Уинстон, скажи людям из «Краймуотч», что у нас может быть дополнительный материал для них, но пока мы не закончили с ним работать.

Нката без особой охоты направился к телефону. Стюарт же вернулся к столу, сохраняя довольное выражение лица.

Линли кивнул Хейверс, словно говоря: «Теперь займемся вами». Она взяла новенький блокнот и вышла вслед за ним из оперативного центра.

— Хорошая работа, — похвалил он ее.

Он заметил, что она сегодня даже оделась почти как положено: в твидовый костюм и полуботинки. На юбке, правда, сидело жирное пятно, а обувь не чистили с рождения, но в целом это была разительная перемена для женщины, которая предпочитает носить мятые штаны и футболки с сомнительными надписями.

— Сэр, я в состоянии уловить намек, особенно когда меня стукнут им по голове, — ответила Барбара, пожав плечами.

— Рад слышать это. Одевайтесь, вы поедете со мной.

Ее лицо просияло таким счастьем, что Линли растрогался. Он хотел посоветовать ей держать свои чувства при себе, дабы они не мешали профессиональной деятельности, но промолчал. Хейверс — это Хейверс, и ничего с этим не поделаешь.

Она не спрашивала о цели поездки до тех пор, пока они не сели в «бентли» и не отъехали в сторону Воксхолл-Бридж-роуд. Только тогда она поинтересовалась:

— Мы совершаем побег, сэр?

— Поверьте, я уже не раз об этом думал, — ответил он. — Но Уэбберли говорит, что с Хильером можно справиться. Только я пока не понял как.

— Наверное, задачка почище поисков чаши Грааля.

Барбара опустила взгляд на свои полуботинки и, по-видимому, обратила внимание на их плачевное состояние. Она послюнявила пальцы и потерла ими кожзаменитель — безрезультатно.

— Как он вообще? — спросила он, имея в виду состояние суперинтенданта.

— Уэбберли? Медленный прогресс, но все же прогресс.

— Значит, дела идут на поправку?

— В общем, да, только, повторюсь, медленно. А нам нужно, чтобы он вернулся до того, как Хильер достигнет стадии саморазрушения и заберет всех нас с собой.

— Вы думаете, дело идет к тому?

— Иногда, — сказал Линли, — я не знаю, что и думать.

В конечном пункте их путешествия найти место для машины, как всегда, было неосуществимо. Линли втиснул «бентли» перед входом в бар, прямо под табличкой «Машины не ставить», к которой кто-то приписал: «А то умрешь!» Приподняв вопросительно бровь, Хейверс взглянула на Линли.

— Что за жизнь без риска? — отшутился он.

Но тем не менее выложил на видное место полицейский пропуск.

— Так вот что, по-вашему, значит рисковать, — заметила Хейверс.

Они прошли несколько ярдов вдоль Чейни-роу до углового дома на Лордшипс-плейс. Там они поднялись на верхний этаж и в лаборатории нашли Сент-Джеймса в обществе Деборы и Хелен, которые листали журналы и обсуждали некое «идеальное решение всех проблем».

— Саймон, твоя жена — гений! — воскликнула Хелен.

— Логика, — ответила Дебора. — Логика и ничего больше. — Она обернулась на звук шагов и увидела возникших в дверях Линли и Барбару. — Вы как раз вовремя, — сказала она. — Хелен, смотри, кто пришел. Тебе даже не придется ехать домой, чтобы его уговорить.

— Уговорить меня на что? — Линли подошел к жене, вгляделся в ее бледное лицо. — Ты выглядишь усталой.

— Не будь такой наседкой, — пожурила его жена. — У тебя уже морщинки на лбу появились оттого, что ты постоянно беспокоишься.

— Это все из-за Хильера, — сказала Хейверс, — Через месяц все мы будем выглядеть старше лет на десять.

— Ему еще не пора в отставку? — спросила Дебора.

— Помощники комиссара в отставку не уходят, любовь моя, — просветил жену Сент-Джеймс — По крайней мере, не уходят до тех пор, пока из них не выбьют последнюю надежду стать комиссаром, — Он посмотрел на Линли: — Я полагаю, в случае с Хильером до этого еще далеко?

— Ты верно полагаешь. У тебя есть для нас что-нибудь, Саймон?

— Наверное, речь идет не о виски, а об информации, — с сожалением в голосе сказал Сент-Джеймс. И добавил загадочно: — Фу.

— Почему фу? — переспросила Хейверс — От нас плохо пахнет? Или от информации?

— «фу» — это название.

Сент-Джеймс до прихода гостей стоял перед повешенной на стене диаграммой с образцами искусственной крови, но сейчас подошел к письменному столу и вынул из верхнего ящика лист. На бумаге был нарисован тот же символ, который стоял в конце записки, полученной в Скотленд-Ярде, предположительно — от серийного убийцы.

— Это китайский символ, — объяснил Сент-Джеймс, — Он означает силу, священную власть и способность судить. В целом его можно читать как «правосудие». А называется он «Фу».

— Тебе это поможет, Томми? — спросила Хелен.

— Во всяком случае, такое значение символа соответствует смыслу сообщения, полученного нами. И в какой-то степени — знаку, оставленному на лбу Киммо Торна.

— В том смысле, что это тоже знак? — уточнила Хейверс.

— Думаю, именно это имел в виду доктор Робсон.

— Несмотря на то, что тот знак относился к алхимии? — спросила Дебора у своего мужа.

— Скорее всего, здесь важен сам факт знака, — ответил Сент-Джеймс, — Два конкретных символа, значение которых нетрудно отыскать. Ты ведь об этом говоришь, Томми?

— Хм. Да. — Линли изучал лист бумаги, на котором был нарисован символ и объяснялось его значение. — Саймон, а как тебе удалось расшифровать его?

— Поиск в Сети, — сказал тот. — Никакой трудности, кстати, не составило.

— Значит, наш парень имеет доступ к компьютеру, — сделала вывод Хейверс.

— Ага, и это сужает круг подозреваемых до половины населения Лондона, — мрачно сказал Линли.

— У нас есть возможность сократить это число. Я нашел для вас кое-что еще.

Сент-Джеймс перешел к рабочему столу, на котором были разложены фотографии. Линли и Хейверс присоединились к Саймону, Дебора же и Хелен остались сидеть возле журнального столика со стопкой торговых каталогов.

— Вот это я получил из седьмого отдела, — начал Сент-Джеймс, указывая на ряд снимков, где Линли сразу узнал тела убитых подростков. Ниже лежали увеличенные фрагменты тех же фотографий — на каждом был виден какой-либо участок тела жертвы. — Ты помнишь заключения о вскрытиях, Томми? Там в отношении всех жертв упоминались «похожие на синяки травмы» — так это было сформулировано. А теперь взгляни сюда. Дебора вчера вечером увеличила для меня эти травмы.

Он взял в руки одну из нижних фотографий. Это был фрагмент тела Киммо Торна, очевидно, потому что он был единственной жертвой с белой кожей, а на светлом фоне было проще разглядеть детали.

Линли всмотрелся в изображение. Из-за его плеча Хейверс тоже пыталась понять, что имел в виду Сент-Джеймс. На снимке было видно, что травма напоминает не синяк, а скорее отпечаток: участок бледной кожи обрамляет узкая темная окружность, а в самом центре круга различимы две точки, похожие на ожоги. С поправкой на оттенок кожи тот же рисунок повторялся на всех фотографиях, которые поочередно показывал Сент-Джеймс. Изучив их все, Линли поднял глаза на Сент-Джеймса.

— Неужели седьмой отдел мог это пропустить? — спросил он, хотя про себя ужаснулся: «Кровавый прокол!»

— В отчетах они пишут об этом отпечатке. Только используют при описании не совсем точный термин. Называют его синяком.

— А по-твоему, что это? Похоже на нечто среднее между синяком и ожогом.

— У меня сразу появились соображения на этот счет, но я не был уверен. Поэтому отсканировал снимки и послал их одному коллеге, чтобы он подтвердил мой вывод. А живет он в Штатах.

— При чем здесь Штаты?

Хейверс держала один из снимков и задумчиво хмурилась над ним, но оторвалась от размышлений, услышав последние слова Саймона.

— А при том, что в Штатах легализованы почти все существующие виды оружия, в том числе и это.

— Что — это?

— Электрошокер. Я думаю, именно так преступник лишает подростков способности двигаться. Прежде чем приступить к остальному. — Сент-Джеймс продолжил развивать свою теорию, сравнив травмы на телах убитых подростков со следами, которые оставляет на человеке разряд электричества напряжением от пятидесяти до двухсот тысяч вольт, выдаваемый распространенными видами электрошокеров. — Все подростки получили разряд примерно в одно и то же место — в левый бок. Это говорит о том, что убийца каждый раз использовал оружие в одинаковой манере.

— Зачем придумывать что-то новое, если и старое отлично работает, — заметила Хейверс.

— Вот именно, — согласился Сент-Джеймс — Разряд шокера нарушает деятельность нервной системы человека, что приводит его буквально в состояние шока, как и следует из названия. Он не может пошевелиться, даже если захочет. Его мышцы сокращаются, и довольно быстро, но человек недвижим. Сахар в крови превращается в молочную кислоту, и человек лишается энергии. Его неврологические импульсы прерываются. Он ослаблен, растерян и дезориентирован.

— Пока он находится в таком состоянии, убийца может спокойно его связать, — добавил Линли.

— А если жертва вдруг очнется раньше времени? — спросила Хейверс.

— Убийца применит шокер снова. И когда жертва наконец придет в чувство, то будет уже связана по рукам и ногам, а убийца может делать с ней все, что угодно. — Линли вернул фотографии Сент-Джеймсу. — Да. Судя по всему, так все и происходило.

— Только… — Хейверс тоже протягивала фотоснимок Саймону, но обращалась к Линли. — Это же уличные мальчишки. Уж они бы не стали молча смотреть, как кто-то тычет им под ребра оружием.

— Что касается этого, Барбара…

Сент-Джеймс достал из лотка для входящих бумаг, стоящего на картотечном ящике, несколько листков. На первый взгляд они напоминали рекламный буклет, но когда Линли взял их в руки и рассмотрел поближе, то оказалось, что это распечатка веб-сайта некой компании под названием PersonalSecurity.com. Эта компания предлагала на продажу оружие для самозащиты, и электрошокеры в том числе. Но это были шокеры, совершенно не похожие по своему внешнему виду на оружие, как можно было бы ожидать, и, пожалуй, именно поэтому имело смысл приобретать их. Какие-то шокеры были выполнены в форме мобильных телефонов. Другие выглядели как фонарики. Однако действовали все они одинаково: пользователь должен был прикоснуться шокером к жертве, чтобы электрический заряд передался из оружия в тело.

Хейверс негромко присвистнула.

— Впечатляет, — сказала она. — Теперь осталось только выяснить, каким образом эти славные штучки попадают в нашу страну.

— Не думаю, что через границу их трудно провезти, — заметил Сент-Джеймс — Они выглядят абсолютно безвредными.

— А от границы они прямиком идут на черный рынок, — закончил Линли. — Отличная работа, Саймон. Спасибо. Это прогресс. Наконец-то у меня появились основания для умеренного оптимизма.

— Но Хильеру об этом говорить нельзя, — забеспокоилась Хейверс — Он тут же сольет все в «Краймуотч». Или газетчикам. Не успеете вы сказать: «Поцелуй меня в задницу», — а он уже раструбит о шокерах на всю страну. Ой, — опомнилась она, — вы так, конечно, не скажете, сэр.

— Не скажу, но нечто подобное на языке у меня периодически вертится, — позволил себе пошутить Линли. — Хотя обычно я предпочитаю более деликатные меры.

— О, тогда с нашим планом могут возникнуть трудности. — Это произнесла Хелен из угла лаборатории, где они с Деборой продолжали разглядывать каталоги. Один из них она развернула и показала Линли, и он увидел, что это каталог детской одежды. Она сказала: — Должна сказать, что его не назовешь деликатным. Это Дебора придумала, Томми. Как выбраться из тупика с крестинами.

— А, это.

— Да, это. Так тебе рассказать? Или подождать до вечера? Мне кажется, что тебе полезно будет немного отвлечься от ужасов этого дела.

— И погрузиться в ужасы семейных распрей? — спросил Линли. — О да, это прекрасно отвлекает.

— Ну, тогда слушай, — совершенно верно расценила его иронию Хелен. — Будь моя воля, я бы крестила Джаспера Феликса в кухонном полотенце, честно. Но поскольку решаю в этом деле не я — ведь речь идет о продолжателе двухсотпятидесятилетней истории рода Линли! — то хотела бы предложить компромисс, который удовлетворит все стороны.

— Что вряд ли возможно, пока Айрис собирает остальных твоих сестер под знаменами Клайдов, чтобы сражаться за их традиции, — заметил Линли.

— Да, если уж она заберет что-нибудь в голову, с ней трудно бывает сладить. Как раз это мы с Деборой и обсуждали, когда она предложила самый очевидный в мире выход.

— Позволено ли мне будет спросить, какой именно? — Линли взглянул на Дебору.

— Новый костюм для крестин, — торжественно произнесла она.

— Но не просто новый, — пояснила Хелен. — И не просто платьице, одеяльце, накидка и тому подобное. Суть в том, чтобы найти нечто такое, что будет достойно провозглашения новой традицией. Нашей с тобой традицией. Поэтому естественно, что на покупку такого наряда потребуется больше усилий. Десятиминутной прогулки по универмагу будет недостаточно.

— Дорогая, для тебя это будет неприятнейшей повинностью, — сказал Линли.

— Очередной образчик фирменного сарказма Томми, — пояснила Хелен остальным. И снова обратилась к Линли: — Но ты согласен, что это отличное решение? Нечто новое, нечто иное, нечто такое, что мы сможем передать по наследству — или как минимум сделать вид, будто передадим, — нашим детям, чтобы они тоже этим пользовались. И я уверена, что такой костюм существует, нужно только хорошенько поискать. И Дебора вызвалась мне помочь.

— Спасибо, — поблагодарил Линли Дебору.

— Так тебе нравится эта идея? — спросила она.

— Мне нравится все, что обещает покой, — сказал он, — пусть и на короткое время. Вот если бы еще мы смогли…

Договорить помешал мобильный телефон, запищавший из нагрудного кармана его пальто. Пока Линли доставал его, зазвонил мобильник и у Хейверс.

Супруги Сент-Джеймс и Хелен наблюдали за тем, как Линли и Хейверс одновременно получают срочную информацию из Скотленд-Ярда. Новости были плохими.

Куинс-вуд. Северный Лондон.

Найдено еще одно тело.

Глава 16

Хелен проводила их до машины. Когда Линли уже садился в автомобиль, она остановила его со словами:

— Томми, милый, послушай меня. — Она бросила взгляд на Хейверс, которая уже пристегивала ремень безопасности на пассажирском сиденье, и тихо сказала мужу: — Ты найдешь его, Томми. Пожалуйста, не суди себя слишком строго.

Линли вздохнул. До чего же хорошо она понимала его! Он ответил ей так же тихо:

— Как мне не судить себя? Ведь это еще один, Хелен.

— Помни: ты всего лишь человек.

— Нет. Я не просто человек, я — это почти три дюжины мужчин и женщин, и мы ничего не смогли сделать, чтобы остановить его. А вот он — всего лишь человек, один.

— Это не так.

— Что именно?

— Ты знаешь сам. Ты делаешь только то, что в твоих силах.

— А в это время мальчишки — совсем еще мальчишки, Хелен, их жизнь только начиналась, — погибают прямо на улицах. Неважно, что они сделали, неважно, какие преступления совершили, если вообще совершили, — такого они не заслуживают. Мне кажется, будто мы все спим за рулем и не знаем, куда едем.

— Понимаю, — сказала она.

Линли видел на лице жены любовь и тревогу, и ее забота на время согрела его. Все же, садясь в машину, он попросил ее с горечью в голосе:

— Прошу тебя, не думай обо мне слишком хорошо, Хелен.

— Я не могу думать о тебе иначе. Будь осторожен за рулем. — И добавила, склонившись к открытой дверце, чтобы увидеть Хейверс: — Барбара, прошу вас, проследите, чтобы он поел сегодня. Вы же знаете его. Скорее всего, забудет.

— Ладно, куплю ему где-нибудь жареной картошки, — кивнула Хейверс — Жирной. Будет знать, как забывать про еду.

Хелен улыбнулась, прикоснулась на прощание к щеке мужа и отошла от машины. Отъезжая, Линли видел в зеркале заднего вида, что она не уходит: стоит, глядя им вслед.

До места они добрались довольно скоро, так как сразу свернули на северо-запад и выскочили на Парк-лейн и Эдгвер-роуд. Риджентс-парк они объехали вдоль северного края, откуда направились в Кентиш-таун. Они уже приближались к Куинс-вуду со стороны станции Хайгейт, как припустил дождь, собиравшийся весь день. Линли чертыхнулся про себя. Дождь на месте преступления — кошмар полицейского.

Куинс-вуд можно считать аномалией в Лондоне: фактически это настоящий лес, выросший на том месте, где когда-то давно был разбит обычный парк, который, однако, впоследствии запустили, позволив флоре расти, размножаться и погибать по собственному усмотрению. В результате такой политики сугубо урбанистический пейзаж Лондона уступил место нескольким акрам дикой природы. С разных сторон к бывшему парку подступали коттеджи и многоквартирные дома, но в десяти футах от забора или заднего дворика возвышалась стена леса: бук, папоротник, кустарник, и все это, как в джунглях, сплеталось ветвями в борьбе за место под солнцем.

Лужаек здесь не было. Не было ни скамеек, ни прудов с уточками. По озерной глади не скользили величавые лебеди. Здесь можно найти лишь заросшие тропинки, переполненные мусорные бачки, из которых во все стороны лезут пивные жестянки, использованные памперсы и картонки из-под китайской еды, а еще одинокий указатель, не очень внятно показывающий направление на станцию метро «Хайгейт», да склон, по которому лесные заросли подбираются вплотную к участкам местных жителей.

Удобнее всего в Куинс-вуд можно попасть от Масуэлл-Хилл-роуд. Там Вуд-лейн изворачивается к северо-востоку, разрезая южную часть парка надвое. Местная полиция уже плотно оккупировала этот участок, перекрыв проезд барьерами. Четыре констебля в накидках и резиновых сапогах сдерживали натиск зевак. В косых струях дождя мокрые зонтики были похожи на россыпь грибов.

Линли помахал удостоверением перед одним из констеблей, и тот сигнализировал остальным, что «бентли» нужно пропустить. Барьеры сдвинули, но, прежде чем тронуться с места, Линли велел констеблю:

— Не пропускайте никого, кроме экспертов. Никого. Мне неважно, кто они такие и что они вам говорят. Сюда никто не должен попасть, только сотрудники полиции с соответствующими документами.

Констебль кивнул. Вспышка фотоаппарата поведала Линли, что пресса уже пронюхала о новой жертве.

Первая половина Вуд-лейн состоит из жилых домов: частных и многоквартирных, построенных в девятнадцатом и двадцатом веках. Однако через двести ярдов от начала улицы в свои права вступает лесная чаща: по обе стороны проезжей части высятся деревья. Ни забор, ни простой газон не отделяют жилой квартал от леса, который в ненастный день, вот как сейчас, выглядит хмуро и грозно.

— Отличный выбор, — пробормотала Хейверс, когда они с Линли вышли из машины. — В этом ему не откажешь, а? Всегда умудряется найти такое место, что аж мурашки по коже. — Она подняла воротник куртки, спасаясь от дождя. — Тут можно фильм ужасов снимать.

Линли не мог не согласиться. В летние месяцы лесопарк, вероятно, был райским уголком, природным оазисом, куда можно сбежать, покинув тюрьму из бетона, камня, кирпича и асфальта, какой давно уже стала среда обитания человека. Но зима превращала Куинс-вуд в унылое место, где все находилось в той или иной стадии разложения. Толстый слой палых листьев покрывал почву; от них исходил запах торфяника. Деревья, поваленные бурями в разные годы, догнивали там, где упали, а сучья, сорванные ветром и поросшие мхом и лишайниками, сделали склон почти непроходимым.

Деятельность полиции сконцентрировалась на южной стороне Вуд-лейн, где лес сначала ныряет к огородам, а затем поднимается снова вверх — на холм, по которому вьется улочка Прайори-гарденс. Большой кусок прозрачной пленки, натянутый на шесты, прикрывал от дождя участок примерно в пятидесяти ярдах к западу от огородов. Там лежал, задрав ветки к небу, огромный бук, вырванный из земли, судя по всему, относительно недавно, поскольку там, где были его корни, еще сохранилось углубление — время, почва, ветер, мелкие зверьки, мох и трава пока не успели его заполнить.

В это углубление и пристроил убийца свою жертву. В данный момент телом занимался судмедэксперт, а вокруг него деловито и немногословно работала команда констеблей, собирающих улики. Ярдах в тридцати, под высоким деревом, за ними наблюдал подросток. Ногу он поставил на пень; рядом на земле лежал рюкзак. Вместе с ним под деревом стоял светловолосый мужчина в пальто; при виде Линли и Хейверс он кивнул, подзывая их.

Блондин назвался инспектором Уиддисоном из полицейского участка в Арчуэе, а мальчика представил как Раффа.

— Рафф?

Линли глянул на подростка, который мрачно смотрел на него из-под двух капюшонов: от свитера и от большого, не по размеру, плаща.

— Фамилии у него пока нет. — Уиддисон отошел от Раффа на несколько шагов, попросив Линли и Хейверс следовать за ним. — Это он нашел тело, — сказал он негромко. — Вообще-то он крепкий парень, но находка его напугала. Его даже стошнило, пока он бежал за помощью.

— За помощью? Куда? — спросил Линли.

Уиддисон швырнул воображаемый мяч в направлении Вуд-лейн.

— В Уолден-лодж. В том доме восемь или десять квартир. Он жал на все звонки подряд, пока кто-то не впустил его. Потом позвонили в полицию.

— А что он тут делал, кстати? — задала вопрос Хейверс.

— Ставил теги,[4] — ответил ей Уиддисон. — Конечно, он не хочет, чтобы мы об этом знали, но так перепугался, что по ошибке назвал вместо имени свой тег. Ну а теперь не хочет говорить, как его настоящие имя и фамилия. Мы его месяцев восемь ловили. Здесь у нас все подписано его тегом «Рафф»: дорожные знаки, урны, деревья. Серебро.

— Серебро?

— Это цвет его тегов. Серебро. У него в рюкзаке баллоны с краской. Не сообразил, что нужно выбросить их до нашего приезда.

— Что он рассказывает? — спросил Линли.

— Да почти ничего. Можете сами с ним поговорить, но думаю, он действительно ничего не видел. Думаю, видеть тут и нечего было. — Он склонил голову, указывая на пятачок в основании упавшего дерева, где кипела деятельность: — Если что, я буду там, — и зашагал к коллегам.

Линли и Хейверс вернулись к мальчику. По дороге Хейверс сунула руку в сумку, и Линли сказал ей:

— Барбара, мне кажется, он прав. Вряд ли нам нужно будет что-нибудь записывать.

— Я не за блокнотом, сэр, — сказала Хейверс; она вытащила на свет мятую пачку сигарет и протянула ее мальчику, поскольку они уже подошли к нему.

Рафф перевел взгляд с пачки на Хейверс, потом снова на сигареты. Наконец решился:

— Спасибо, — и взял сигарету. Барбара щелкнула пластмассовой зажигалкой, давая ему закурить.

— Ты кого-нибудь видел, когда обнаружил тело? — спросил Линли у теггера, когда тот сделал первую жадную затяжку. Он обратил внимание, что у мальчишки грязные руки, под ногтями и заусеницами черная окантовка. Прыщеватое бледное лицо тоже грязное.

Рафф потряс головой.

— На огородах один тип возился, и все, — сказал он. — Дед старый, а лопатой так шуровал, как будто клад искал. Я видел его, когда свернул с Прайори-гарденс. На тропу. И все, больше никого.

— А ты один теги ставил? — спросил Линли.

— Эй, а с чего вы взяли… — сверкнул глазами мальчик.

— Извини. Давай по-другому. Ты один пришел в парк?

— Ну да.

— Заметил что-нибудь необычное? Машину или фургон, который странно выглядел? Где-нибудь здесь или на Вуд-лейн? Может, когда бежал искать телефон?

— Да не видел я ни черта, — сказал Рафф. — Тут вообще всегда много машин оставляют днем. Потому что люди приезжают сюда на машине, а дальше едут на метро, понятно? Метро тут совсем рядом, станция «Хайгейт». Слушайте, я тому легавому все уже сказал. А меня держат, как будто я что-то сделал. И не отпускают меня.

— Возможно, дело в том, что полиции до сих пор неизвестно твое имя, — подсказала парнишке Хейверс — Если нам понадобится еще раз поговорить с тобой, мы не будем знать, как тебя искать.

Рафф с подозрением прищурился, пытаясь найти в ее словах подвох. Барбара помогла ему принять решение, проговорив:

— Мы из Скотленд-Ярда. У нас есть дела поважнее, чем ловить тебя за автографы в неположенном месте. Нас интересует рыба покрупнее.

Он чихнул, вытер нос тыльной стороной ладони и уступил. Зовут его Эллиотт Огастус Гринберри, признался он, с вызовом глядя на полицейских: пусть только посмеет кто-нибудь усмехнуться.

— Два «л», два «т» и два «р» в конце, — сказал он. — И не говорите мне, что имя дурацкое, сам знаю. Послушайте, можно мне идти?

— Сейчас, мы уже почти закончили, — пообещал ему Линли. — Ты знаешь этого мальчика?

Рафф откинул от лица прядь жирных волос, выпавшую из-под капюшона.

— Что, его, что ли? Э… это?

— Да, погибшего мальчика, — подтвердил Линли. — Он из здешних мест?

— Не-а, — пробормотал Рафф. — Я его никогда не видел. Может, он живет где-то неподалеку, хоть на той улице за огородами, но я его не знаю. Говорил же уже, не знаю я ничего. Можно теперь идти?

— Сначала назови нам свой адрес, — сказала Хейверс.

— Зачем?

— Потому что нам нужна будет твоя подпись под показаниями, а как нам тебя найти, не зная адреса, верно?

— Но я же сказал, что ничего…

— Таковы правила, Эллиотт, — остановил Линли протесты мальчика.

Юный теггер состроил гримасу, но адрес продиктовал, после чего его отпустили. Он сбросил дождевик, отдал его полицейским и пустился бегом вниз по склону, к тропе, которая должна была вывести его на Прайори-гарденс.

— Ну как, удалось что-нибудь узнать? — спросил инспектор Уиддисон, когда Линли и Хейверс подошли к нему.

— Ничего, — ответил Линли и отдал дождевик Уиддисону. Тот протянул его насквозь мокрому констеблю, который с благодарностью в него закутался. — Только про старика на огородах.

— Нам он то же самое говорил, — подтвердил Уиддисон. — Сейчас наши люди обходят дома вокруг участков, ищут этого старика.

— А на Вуд-лейн?

— Тоже. По моим прикидкам, больше всего шансов найти что-нибудь в доме Уолден-лодж.

Во второй раз Уиддисон указал на современное, крепкое здание, возведенное у самой кромки леса. Это было последнее строение на Вуд-лейн, дальше начинался парк, поэтому проектировщики сочли возможным разместить балконы на всех сторонах дома. Сейчас балконы по большей части пустовали, лишь кое-где стояла покрытая пленкой садовая мебель и грили, но в четырех квартирах любопытные жильцы вышли на балконы, чтобы посмотреть, что происходит. Один даже вооружился биноклем.

— Не думаю, что убийца мог притащить сюда тело без фонарика, — поделился своими соображениями Уиддисон. — А свет от фонарика могли заметить.

— Но он мог сделать все сразу после рассвета, — возразила Хейверс.

— Слишком рискованно, — парировал Уиддисон. — На этой улице многие проезжающие оставляют свои машины, когда с утра едут на работу, — дальше удобнее добираться на метро. Преступник должен был знать об этом заранее и все спланировать соответствующе. И все равно имелся бы риск, что его увидят, — кто-нибудь мог приехать раньше обычного, например.

— Он всегда тщательно готовится, — заметила Хейверс — Мы знаем это по предыдущим случаям.

Судя по выражению лица Уиддисона, доводы Хейверс его не убедили. Он отвел представителей Скотленд-Ярда к телу, под самодельный тент. Оно лежало на боку, небрежно сброшенное в яму, которая образовалась при падении бука. Голова лежала на груди, руки были раскинуты в стороны, словно вдруг застывшие в приветственном жесте.

Этот мальчик, сразу бросилось в глаза Линли, выглядел младше всех остальных жертв, хотя не намного. И он был белым: светловолосым и с очень бледной кожей. Он был хрупок и как будто недоразвит физически. Линли на мгновение даже почувствовал некоторое облегчение — это дело рук не их серийного убийцы, и зря его и Хейверс заставили мчаться сюда через весь Лондон. Но когда он присел на корточки, чтобы разглядеть тело подробнее, то увидел разрез, сделанный после смерти мальчика: он начинался под грудью и исчезал в складке живота. На лбу же мальчика был кровью нарисован символ — копия символа, обнаруженного на теле Киммо Торна.

Линли оглянулся на патологоанатома, который говорил что-то в микрофон небольшого диктофона.

— Я бы хотел осмотреть его ладони.

— Да, я закончил, — кивнул патологоанатом. — Уже можно упаковывать.

К телу приблизился констебль с необходимыми материалами в руках. Сначала руки трупа завернут в бумагу, чтобы сохранить возможные трасологические улики, оставшиеся под ногтями мальчика от борьбы с убийцей. Затем все тело запакуют в мешок. Линли решил, что во время этих операций он сможет увидеть то, что его интересует.

Так и оказалось. Несмотря на то что тело начало коченеть, при подъеме тела из ямы обнажился фрагмент ладони, и этого было достаточно, чтобы подтвердить опасения Линли: ладонь почернела от ожога. Пупка тоже не было — его грубо вырезали из тела жертвы.

— «З» означает «Зорро», — проговорила находящаяся рядом Хейверс.

Верно, эти детали были характерной подписью убийцы, хотя Линли видел и множество отличий от предыдущих убийств: на запястьях и щиколотках нет следов от связывания, и удушение на этот раз было совершено руками, судя по темным синякам на шее мальчика. Синяки покрывали и другие части его тела: плечи, предплечья, на спине вдоль позвоночника, на бедрах и талии. Самый большой синяк окрасил половину лица от виска до подбородка.

В отличие от остальных жертв, заключил Линли, этот мальчик боролся за свою жизнь. А это значит, убийца совершил первую ошибку при выборе жертвы. Линли надеялся, что из-за этой ошибки преступник невольно оставил множество улик.

— Он сопротивлялся, — сказал Линли.

— Электрошокера на этот раз не было? — спросила Хейверс.

Они проверили тело: нет ли следа от электрического разряда.

— По-видимому, не было, — сказал Линли.

— И что из этого следует, по-вашему? Неожиданно сели батарейки? Шокеры вообще на батарейках работают или как?

— Может быть, — сказал Линли. — А может, ему не понадобилось применять оружие. Складывается впечатление, что события развивались не по плану. — Он встал, кивнул санитарам, которые стояли рядом, ожидая, когда можно будет завернуть и увезти тело, и обернулся к Уиддисону: — Что обнаружили вокруг тела?

— Два отпечатка ноги под головой мальчика, — доложил Уиддисон. — Он и прикрыл их от дождя. Может быть, они здесь были раньше, но слепки с них все равно сейчас снимают. И осматривают территорию, но полагаю, что основные улики нужно искать на теле.

Линли попрощался на этом с инспектором, оставив распоряжение собрать показания с каждого жителя Вуд-лейн и передать их в Скотленд-Ярд — как можно скорее.

— Особенно тщательно обойдите жильцов того дома с краю, — подчеркнул он. — Я согласен с вами, кто-то мог заметить свет или еще что-нибудь. Или услышать. И пусть с обоих концов улицы до конца дня стоят констебли и опрашивают всех, кто придет забрать машину, оставленную на день.

— Ну, от этих мы вряд ли что-нибудь конкретное узнаем, — предупредил Уиддисон.

— Сейчас мы будем рады чему угодно, — сказал Линли. Он также сообщил инспектору о фургоне, который искали. — Поспрашивайте об этом тоже, не видел ли кто этот фургон.

После этого он в сопровождении Хейверс поднялся вверх по склону. Вновь оказавшись на Вуд-лейн, они увидели, что полицейские действительно обходят дома: кто-то стучал в дверь, кто-то уже стоял под прикрытием козырька над входом в подъезд и беседовал с жильцами. Были только эти проявления жизни; на улице и в садах было пустынно. Ледяной дождь загнал всех под крышу.

Однако у полицейского заграждения ситуация наблюдалась иная. Толпа зевак выросла. Линли ждал, пока для его машины отодвинут барьер, и думал о находке в Куинс-вуде, когда Хейверс проговорила:

— Черт побери, сэр. Он снова здесь. — И Линли пришлось оторваться от размышлений.

Он сразу понял, о ком говорит Хейверс: с другой стороны барьера им махал Хеймиш Робсон. По крайней мере, подумалось Линли, он сумел-таки помешать помощнику комиссара Хильеру. Констебль, стоявший в заграждении, выполнил распоряжение Линли. У Робсона не было полицейского удостоверения, и ему не позволили пройти за барьер, несмотря на полученное от Хильера задание.

Линли опустил стекло, и Робсон поспешил к «бентли».

— Этот констебль не пропускает… — начал жаловаться он.

— Он действует по моему приказу. Вы не имеете права находиться на месте преступления, доктор Робсон. И в прошлый раз нам тоже не следовало вам это разрешать.

— Но помощник комиссара…

— Не сомневаюсь, что он вам звонил, но нарушать правила я не позволю. Я понимаю, что вы хотите помочь. И также знаю, что вы оказались между двух огней. Примите мои извинения за это. И за потраченное вами время, ведь вы приехали сюда, как оказалось, напрасно. Однако как бы…

— Суперинтендант…

Робсон дрожал. Он сунул руки в карманы. По-видимому, приехал он в спешке, потому что при нем не было ни зонта, ни плаща. Его куртка потемнела от влаги, очки были забрызганы дождем, и то немногое, что оставалось у него от волос, прилипло к черепу жидкими прядками.

— Позвольте мне взглянуть, — заговорил он настойчиво. — Совершенно бессмысленно отправлять меня сейчас обратно в Дагенем, когда я уже здесь, в вашем распоряжении.

— А вот это вам лучше обсудить с помощником комиссара Хильером, — сказал Линли. — Я имею в виду бессмысленность.

— Но ведь из ситуации еще можно извлечь пользу. — Робсон оглядел местность и кивнул на обочину в нескольких ярдах от того места, где происходил разговор. — Может, подъедете вон туда, и мы поговорим с вами?

— Мне нечего вам сказать.

— Это понятно. Но мне есть что сказать, и я бы очень хотел, чтобы вы меня выслушали. — Он отошел от машины, демонстрируя свою добрую волю тем, что предоставил Линли принять решение самостоятельно: уехать или пойти навстречу. — Всего несколько слов! — крикнул он в открытое окно, — И я был бы не прочь ненадолго спрятаться от дождя. Если вы позволите сесть к вам в машину, то обещаю, что сразу уйду, как только вы выслушаете меня и дадите ответ.

— А если у меня не будет ответа?

— Вы не такой человек. Так вы позволите?…

Линли нахмурился, потом коротко кивнул. Хейверс протянула: «Сэ-эр» — в необычной для нее просительной манере, к которой прибегала в тех случаях, когда не одобряла принятое им решение. Он объяснил ей свою точку зрения:

— Почему бы не выслушать его, Барбара? Он уже здесь. Возможно, что-нибудь из его соображений нам пригодится.

— Проклятье, да неужели вы…

Она прикусила язык, потому что в этот момент задняя дверца автомобиля открылась и к ним присоединился Хеймиш Робсон.

Линли проехал немного вперед, на безлюдный пятачок у дороги. Он остановил машину у обочины, оставив двигатель работать; по лобовому стеклу ритмично двигались «дворники».

Для Робсона это не осталось незамеченным.

— Не беспокойтесь, я быстро, — сказал он. — Полагаю, данное убийство отличается от тех, что имели место раньше. Кое-что остается прежним, разумеется, но будут и изменения. Я прав?

— А что? — спросил Линли. — Вы это предвидели?

— Так есть ли отличия? — настаивал на своем Робсон. — Потому что, понимаете ли, при анализе личности преступника мы часто сталкиваемся…

— При всем уважении к вам, доктор Робсон, ваш анализ пока ничего нам не дал. Ни одной конкретной зацепки, и мы ни на шаг не приблизились к убийце.

— Вы уверены? — Робсон не дал Линли возможности ответить. Он наклонился с заднего сиденья вперед, чтобы оказаться ближе к своему собеседнику, и продолжил тише и мягче: — Ваша работа кажется мне невероятно трудной. Должно быть, она отбирает у вас больше душевных сил, чем можно себе представить. Но вы не должны винить себя за эту смерть, суперинтендант. Вы делаете все, что в ваших силах. Никто не может требовать от вас большего, так что и вы не требуйте от себя невозможного. Это прямой путь к безумию.

— Таково ваше профессиональное мнение? — спросил Линли с иронией.

Робсон воспринял этот вопрос буквально, проигнорировав интонацию:

— Именно. Так что прошу вас позволить мне взглянуть на тело. Позвольте мне дать вам несколько подсказок. Суперинтендант, у психопата потребность убивать не угасает, а становится только сильнее. Она растет с каждым разом. Но каждый раз для достижения удовлетворения ему требуется все больше и больше тех ощущений, которые он получает посредством совершения преступления. Поймите меня, прошу. Мы говорим о страшной угрозе — молодым мужчинам, подросткам, детям… мы даже не знаем точно кому, так, бога ради, примите мою помощь.

Линли наблюдал за Робсоном в зеркало заднего вида, а Хейверс — развернувшись на сиденье лицом к психологу. Тот выглядел так, будто страстная речь обессилила его, и, закончив говорить, он отвернулся от собеседников и уставился в окно.

— А какова ваша история, доктор Робсон? — спросил Линли.

Робсон смотрел влево, на живую изгородь, с которой на асфальт стекали потоки воды и собирались в лужи.

— Простите, — произнес он. — Не могу сдержаться, когда с детьми делают такое. Во имя любви. Или игры. Или наказания. Чего угодно.

Он замолчал. Только тихое шуршание «дворников» по лобовому стеклу и урчание двигателя «бентли» нарушали тишину. Наконец Робсон продолжил:

— В моем случае это был дядя по материнской линии. Он называл это борьбой. Только это была не борьба. Потому что шутливая борьба редко возникает между взрослым и ребенком по инициативе взрослого. Но конечно, ребенок не может этого понимать.

— Сочувствую, — сказал Линли. Он тоже развернулся на сиденье и посмотрел на психолога. — Но не делает ли это вас менее объективным в вашей оценке?

— Нет. Поверьте, это делает меня человеком, который лучше других знает, чего можно ожидать, — ответил Робсон. — Поэтому позвольте мне взглянуть на тело. Я поделюсь с вами своим мнением. Решение о дальнейших действиях принимать будете только вы.

— Боюсь, это невозможно.

— Господи, да…

— Тело уже увезли, доктор Робсон, — перебил негодующее восклицание психолога Линли. — А то, на что можно посмотреть, — это лишь упавшее дерево и яма на месте вырванных корней.

Робсон откинулся на сиденье. Он посмотрел на улицу, где в тот момент проехала карета «скорой помощи» — ее только что выпустили из-за полицейского заграждения. Она выехала на Вуд-лейн без сирены и маячка. Один из констеблей вышел на проезжую часть и остановил движение (уже и без того замедлившееся из-за любопытства водителей и пассажиров), чтобы выезду «скорой помощи» никто не препятствовал. Машина двигалась неторопливо — не было никакой необходимости торопиться, ее груз не нуждался в срочной доставке в больницу. Это дало фоторепортерам возможность запечатлеть карету для своих изданий. Возможно, именно при виде вспышек их камер Робсону в голову пришла новая идея:

— Ну хотя бы на фотографии мне дадут взглянуть?

Линли задумался. Полицейский фотограф закончил работу уже к тому времени, когда они с Хейверс прибыли на место, а место обнаружения тела, округу, само тело и деятельность вокруг него записали на видеокамеру. Микроавтобус с криминалистами находился не так уж далеко от того места, где стоял «бентли». Несомненно, в микроавтобусе уже готовы снимки, с которыми мог бы ознакомиться Робсон.

Какой от этого может быть вред, если психолог посмотрит на то, что у них есть: видеозапись, цифровые фотографии или другие материалы, собранные на данный момент криминалистами отдела убийств? Это можно будет рассматривать и как компромисс между тем, чего хотел Хильер, и тем, что Линли не собирался позволять помощнику комиссара.

С другой стороны, приезд психолога не был оправданным. Для работы над телом и для сбора улик его присутствия не требовалось, и он оказался здесь прежде всего из-за вмешательства Хильера и его желания скормить прессе что-нибудь позитивное. Если сейчас Линли уступит Хильеру, то в следующий раз тот пришлет экстрасенса. А потом кого? Гадалку по кофейной гуще? Или по внутренностям ягненка? Этого нельзя допустить. Кто-то должен взять в руки контроль над ситуацией, и для этого настал самый подходящий момент.

— Извините, доктор Робсон, — произнес Линли. Взгляд Робсона потух.

— Это ваше последнее слово? — спросил он.

— Да.

— Вы уверены, что поступаете верно?

— Я ни в чем не могу быть уверенным.

— И это самое трудное, не так ли?

Робсон вышел из машины и направился обратно к заграждению. На своем пути он миновал инспектора Уиддисона, но не сделал попытки заговорить с ним. Зато Уиддисон, как только увидел «бентли» с сотрудниками Скотленд-Ярда, поднял руку, что Линли истолковал как просьбу не уезжать. Он опустил окно, и Уиддисон бегом приблизился к автомобилю.

— Нам сейчас позвонили из участка на Хорнси-роуд, — сообщил Уиддисон, пригнувшись к открытому окну. — Туда вчера вечером поступило заявление об исчезновении подростка, от его родителей. Описание в целом соответствует нашей жертве.

— Мы займемся этим, — сказал Линли, и Хейверс вывалила на пол содержимое своей бездонной сумки в попытке найти блокнот, чтобы записать туда адрес.

Свежая информация привела их в район Аппер-Холлоуэй, в небольшой жилой квартал недалеко от Джанкшн-роуд. Там, за похоронным бюро и местным супермаркетом, они нашли извилистую полоску асфальта, названную Бовингдон-клоуз, — цель их поездки. Это была пешеходная зона, поэтому «бентли» пришлось оставить на Харгрейв-роуд. Бородатый бродяга с гитарой в одной руке и мокрым спальником в другой предложил Линли постеречь машину за стоимость одной пинты. Или бутылки вина, если будет на то желание господина и если он сочтет работу хорошо выполненной. А со здешним хулиганьем надо быть внимательным, особенно с «такой прекрасной машиной, как ваша, сэр». Бродяга вместо плаща кутался в большой зеленый мешок для мусора и говорил как персонаж из костюмированной драмы или как человек, который в юности слишком увлекался историческими спектаклями канала Би-би-си.

— Здесь полно эмигрантов, — поведал он Линли и Хейверс — Ничего нельзя оставить без присмотра, все приберут, сэр.

Он поднес руку к голове, как будто хотел почтительно снять головной убор. Каждый раз, когда он открывал рот, воздух становился тяжелым от запаха гнилых зубов.

Линли сказал мужчине, что будет признателен, если тот присмотрит за машиной. Бродяга тут же уселся на ступени ближайшего дома и, не обращая внимания на дождь, стал перебирать три струны своей гитары. По тротуару прошли нескольких чернокожих подростков с рюкзаками на спинах, и бродяга бдительно проводил их взглядом.

Линли и Хейверс оставили бродягу караулить, а сами направились на Бовингдон-клоуз. Туда они попали через похожий на туннель проем в кирпичной стене, являющейся частью жилого комплекса. Они искали дом номер тридцать и нашли его неподалеку от зоны отдыха, то есть треугольного газончика с розовыми кустами в каждом углу и скамейками вдоль каждой стороны. За исключением четырех саженцев, боровшихся за жизнь на этом газоне, в Бовингдон-клоуз деревьев не было, а дома, которые не выходили окнами на крошечную зеленую зону, смотрели друг на друга поверх полоски асфальта не более пятнадцати футов шириной. Летом, когда окна приходилось держать открытыми, все жители улочки поневоле знали, что делается в домах соседей.

Каждому дому был выделен клочок земли у парадного входа, и наиболее оптимистичные из домовладельцев расценивали эти клочки как садики. Перед домом номер тридцать на таком участке росла только пожухлая трава, валялся детский велосипед да стоял зеленый пластмассовый стул. Под стулом белел воланчик для игры в бадминтон, но выглядел он так, будто его долго жевала собака. Около входной двери стояли прислоненные к стене две ракетки, обе — почти без единой целой струны.

Когда Линли позвонил, дверь открыл миниатюрный мужчина. Он даже был ниже Хейверс, но очень крепкий физически. Судя по его виду, он занимался тяжелой атлетикой, пытаясь, как это часто бывает, компенсировать недостаток роста силой. С красными глазами и небритый, он переводил взгляд с полицейских на асфальт за их спиной, словно ожидал увидеть еще кого-то.

— Копы, — сказал он, и прозвучало это как ответ на вопрос, который никто не задавал.

— Да, мы из полиции.

Линли представил себя и Хейверс и ждал, когда мужчина (про которого они знали только, что его зовут Бентон) пригласит их войти в дом. За спиной Бентона Линли видел дверь в полутемную гостиную и фигуры людей, сидящих там. Жалобный детский голосок спросил, почему нельзя раздвинуть занавески и почему нельзя поиграть, и в ответ женский голос велел сидеть тихо.

Бентон крикнул тем, кто был гостиной:

— Ну-ка успокоились там! — Затем обратился к Линли: — Почему вы не в форме?

Линли проинформировал, что они не относятся к местному участку, они работают в другом подразделении, а именно в Скотленд-Ярде.

— Можно нам войти? — спросил он. — Это вы заявляли об исчезновении сына?

— С вечера его нет.

Бентон облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

Он отшагнул от двери и провел их в гостиную через коридор не более дюжины футов длиной. Там в полутьме на стульях, диване, пуфике и на полу сидели люди: два маленьких мальчика, две девочки постарше и женщина. Ее зовут Бев Бентон, сказала она. А ее мужа — Макс. А это их дети. Девочки Шерри и Бренда, мальчики Рори и Стиви. А Дейви вот пропал.

Все Бентоны, обратил внимание Линли, были необыкновенно малы. В той или иной степени все они напоминали мальчика, найденного мертвым в Куинс-вуде.

Мальчики должны были сейчас быть в школе, а девочки — работать в рыбных лавках на рынке Камден-Лок, продолжала говорить Бев. А она сама вместе с Максом должна была обслуживать покупателей — они торгуют рыбой с фургона, у них арендовано место на Чапел-стрит. Но ни один из них не выйдет из этого дома, пока они не получат новостей о Дейви.

— С ним что-то случилось, — сказал Макс Бентон. — Иначе к нам прислали бы обычных констеблей в форме. Мы не тупые, можем догадаться. Так в чем дело?

— Наверное, нам лучше будет поговорить без детей, — предложил Линли.

— О боже! — выдохнула Бев Бентон.

— Нечего нюни распускать! — рявкнул на нее Макс. И после сказал Линли: — Они останутся. Если из того, что они здесь услышат, может быть извлечен полезный урок, то я, богом клянусь, хочу, чтобы они его получили.

— Мистер Бентон…

— Никаких «мистеров Бентонов»! — оборвал Бентон суперинтенданта. — Говорите по делу.

Линли не собирался идти на поводу у властного Бентона.

— Нет ли у вас фотографии вашего сына? — спросил он.

На этот вопрос ответила Бев Бентон:

— Шерри, ласточка, принеси фотографию Дейви с холодильника.

Одна из двух девочек — блондинка, как и труп в лесу, и такая же белокожая, тонкокостная, с мелкими чертами лица — быстро вышла из гостиной и так же быстро вернулась. Глядя куда-то на ботинки Линли, она отдала ему карточку и затем уселась на пуфик, который делила с сестрой. Линли опустил взгляд на фотографию. На ней растянул губы в дерзкой улыбке мальчишка со светлыми волосами, приглаженными в прическу при помощи геля. Его нос был сбрызнут веснушками, а на шее поверх школьного костюма висела пара наушников.

— В последнюю минуту надел их, — прокомментировала Бев Бентон наличие наушников, которые вряд ли были частью школьной формы мальчика. — Так любит музыку. Особенно рэп. Знаете, который играют эти чернокожие из Америки, со странными именами?

Мальчик на фотографии был похож на того, чье тело нашли этим утром под деревом, но окончательным ответом будет только опознание, произведенное родителями. Невзирая на желание Макса Бентона преподать детям некий урок, Линли не собирался выступать в роли учителя.

— Когда вы в последний раз видели Дейви? — спросил он.

— Вчера утром. — Это ответил Макс — Он ушел в школу, как обычно.

— Но потом почему-то не вернулся домой, — добавила Бев Бентон. — Хотя была его очередь присмотреть за Рори и Стивом.

— Я сходил в местную секцию таэквондо — проверить, не там ли он, — сообщил Макс — В прошлый раз, когда он сбежал, не выполнив своих обязанностей, он утверждал, что там был.

— Утверждал? — переспросила Барбара Хейверс.

Она оставалась у входа в гостиную, где записывала ход беседы в новый блокнот.

— Однажды он должен был прийти в нашу автолавку на рынок Чапел, — объяснила Бев. — Чтобы помочь отцу. Но он не пришел, а потом сказал, что пошел посмотреть на тренировку таэквондо, увлекся и забыл о времени. Среди его знакомых есть один мальчик, с которым у него возникли неприятности…

— Энди Криклуорт, — вставил Макс — Этот гаденыш достает Дейви, хочет занять его место в группе, которую организовал Дейви.

— Только не подумайте, это не банда какая-нибудь, — торопливо добавила Бев. — Просто мальчики вместе собираются. Они все давно дружат.

— А этот Криклуорт — новенький. Когда Дейви сказал, что хочет пойти посмотреть на таэквондо, я подумал…

Макс стоял, но вдруг подошел к дивану, где сидела его жена; он практически упал на диван и сжал лицо руками. Младшие дети, испугавшись столь очевидного расстройства папы, подбежали к сестре; та обняла их за плечи и успокаивала. Макс взял в себя в руки.

— Да, так в той секции мне сказали, что не знают никакого Дейви, — продолжил он. — И никогда не слышали о нем. Никогда не видели. Тогда я позвонил в школу, вдруг он прогуливает, а нам ничего не говорит; но нет, там мне сказали, что он ходит на занятия каждый день. Сегодня первый день, который он пропустил. За целый год.

— У него раньше были проблемы с полицией? — спросила Хейверс — Когда-нибудь магистрат интересовался им? Не предписывал ему посещения занятий в группах для трудных подростков?

— Наш Дейви не трудный подросток, — сказала Бев Бентон. — Он никогда не пропускает уроки. И отлично успевает по всем предметам, вот так.

— Только он не любит, когда об этом говорят, мама, — проговорила еле слышно Шерри, словно мать этими словами выдала доверенную ей тайну.

— Он должен быть сильным, — добавил Макс — А сильные парни не очень-то переживают из-за оценок.

— Вот Дейви и играл эту роль, — объяснила Бев, — но на самом деле он такой.

— Значит, полиция к нему претензий не имела? И в социальной службе к нему не присматривались?

— Что вы такое говорите? Макс…

Бев повернулась к мужу, словно ища у него разъяснений. Линли не дал ей договорить, продолжая задавать вопросы:

— Вы звонили его друзьям? Тем мальчикам, о которых вы говорите?

— Никто не видел его, — ответила Бев печально.

— А тот, другой мальчик? Энди Криклуорт?

Никто в семье никогда его не видел. И никто не знал, где его искать.

— А ваш Дейви, случаем, не придумал его? — спросила Хейверс, подняв голову от блокнота. — Может, таким образом он прикрывал какие-то свои дела?

Ответом на это стало молчание. То ли никто в семье не знал, что сказать, то ли никто не хотел говорить. Любопытно, думал Линли, отметив, что Бев Бентон поглядывает на мужа. Эти расспросы ей явно неприятны. Линли терпеливо ждал; наконец тишину нарушил глава семьи.

— Хулиганы не задирали его, вот что я вам скажу. Они знали, что Дейви даст отпор, если они затеют ссору. Он был невысокий и…

Макс Бентон вдруг понял, что упомянул сына в прошедшем времени, и, потрясенный, замолчал. Его мысль закончила его дочь Шерри.

— Хорошенький, — сказала он. — Наш Дейви необыкновенно хорошенький.

Они все хорошенькие, думал Линли. Хорошенькие и миниатюрные, как фарфоровые куклы. Мальчикам это качество наверняка приходится как-то компенсировать. Например, яростно сражаться, если кто-то попробует их обидеть. Например, получать синяки и сопротивляться, если кто-то захочет придушить их, зарезать и выбросить в заброшенном парке.

— Вы не покажете нам комнату сына, мистер Бентон? — попросил Линли.

— Зачем?

— Возможно, там мы найдем какую-то подсказку, куда он делся, — ответила Хейверс — Иногда дети не все рассказывают родителям. Если у него есть приятель, о котором вы ничего не знаете…

Макс переглянулся с женой. Впервые за все время беседы с полицейскими он не выглядел как безусловный глава семьи. Бев кивнула ему, и Макс сказал, чтобы Линли и Хейверс следовали за ним.

Он провел их на второй этаж, где на квадратную лестничную площадку выходило три спальни. В одной из них у противоположных стен стояли две двухэтажные кровати, разделенные комодом. Над одной из верхних коек на стене была укреплена полка с коллекцией компакт-дисков и аккуратной стопкой бейсболок. Нижнюю кровать здесь убрали, и вместо нее было устроено что-то вроде берлоги. Часть ее была отдана под одежду: мешковатые брюки, кроссовки, джемперы и футболки с фотографиями американских рэпперов, о которых говорила Бев Бентон. Другая часть состояла из металлических стеллажей, на которых выстроились дешевые книжки — в основном фантастика, как выяснилось при ближайшем рассмотрении. В глубине «берлоги» стояла тумбочка. Все это, поведал полиции Макс Бентон, принадлежит Дейви.

Линли и Хейверс нырнули в мальчишечье логово, в разные углы, а тем временем Макс произнес — не властно, как раньше, а в отчаянии и со страхом:

— Вы должны рассказать мне. Вы бы не пришли, если б все было в порядке. Конечно, я понимаю, вы не хотели говорить при жене и детворе. Но теперь… К нам прислали бы констеблей, а не вас.

Линли проверял карманы первой пары брюк, когда Макс заговорил, но, услышав просьбу отца, вышел на середину комнату, оставив Хейверс в одиночку осматривать вещи мальчика.

— Вы правы, — сказал он. — Найдено тело подростка, мистер Бентон. Сегодня утром, в Куинс-вуде, в районе станции метро «Хайгейт».

Макс Бентон пошатнулся, но отмахнулся от Линли, когда тот протянул руку, чтобы поддержать его и отвести к нижней кровати в другой половине комнаты.

— Дейви? — спросил Макс.

— Мы хотели попросить вас взглянуть на тело. Это единственный способ исключить ошибку. Мне очень жаль.

Макс снова повторил короткий вопрос:

— Дейви?

— Мистер Бентон, возможно, это не он.

— Но вы думаете… А иначе зачем бы вам приезжать сюда, смотреть его вещи?

— Сэр… — раздался из «берлоги» голос Хейверс.

Линли обернулся и увидел, что она показывает ему какой-то предмет: на первый взгляд, наручники, только не совсем обычные. Они были сделаны не из металла, разглядел Линли, а из плотного пластика и в тусклом свете лампочки под верхней койкой светились.

— Это может быть… — начала Хейверс.

Но ее перебил Макс Бентон.

— Я же велел ему вернуть эти штуки, — резко произнес он. — И он сказал, что вернул. Даже поклялся мне, потому что не хотел, чтобы я сходил вместе с ним и проверил, отдал он их или нет.

— Кому отдал? — спросила Хейверс.

— Он заполучил их где-то в Стейблз-маркете. Это на Камден-Лок. Он сказал мне, что это подарок продавца, но какой продавец станет раздавать подарки мелюзге, которая толчется вокруг его товара? Ну, я и понял, что он стащил их, и велел вернуть туда, где взял, причем немедленно. А маленький хитрец, должно быть, припрятал их здесь.

— Что это за продавец, Дейви вам не говорил? — спросил Линли.

— Сказал, что это продавец фокусов. Не знаю, как его зовут. Дейви не говорил, а я не спрашивал. Просто сказал, чтобы вернул наручники обратно и раз и навсегда прекратил брать то, что ему не принадлежит.

— Продавец фокусов? — повторила Барбара Хейверс — Вы уверены в этом, мистер Бентон?

— Так он сказал.

Тогда Хейверс вышла из «берлоги» Дейви.

— Можно вас на пару слов? — сказала она Линли и зашагала из спальни на площадку, не дожидаясь ответа.

Когда Линли присоединился к ней на лестничной площадке, она заговорила негромко, но быстро:

— Черт возьми! Возможно, я ошибаюсь. Возможно, принимаю желаемое за действительное. Называйте это как хотите.

— Хейверс, сейчас не лучший момент, чтобы обсуждать ваши видения, — сказал Линли.

— Подождите. Я все время грешила на «Колосс». А про фокусы и не вспоминала. А какой мальчишка от пятнадцати и младше не любит фокусы? Нет. Сэр. Подождите… — заторопилась она, видя, что Линли не намерен более выслушивать ее монолог, поток сознания по сути своей. — «Облако Венди» находится на рынке Камден-Лок, а это совсем рядом со Стейблз-маркетом. Так вот, сама Венди вечно под кайфом, поэтому не помнит, кто и что у нее покупает и покупает ли вообще. Но в прошлом у нее была амбра — мы это знаем точно, — и когда я закончила разговаривать с ней и шла обратно к машине, то увидела того парня возле Стейблз…

— Какого парня?

— Он разгружал коробки. И относил их в свой киоск с фокусами или чем-то вроде того, и сам он фокусник. Так он мне сказал. Вряд ли на одном и том же рынке будет два киоска с фокусами, правда? И слушайте дальше, сэр. У него фургон.

— Красный?

— Фиолетовый. Но в свете фонаря в три часа ночи… Допустим, вы стоите у окна. Краем глаза замечаете фургон. Вы даже не думаете о нем, потому что, господи, это же огромный город, с чего бы вам обращать особое внимание на какой-то фургон, пусть он и едет по улице в три часа ночи?

— А надпись на его фургоне?

— Есть. Реклама его фокусов, что ли.

— Но мы ищем совсем другое, Хейверс. На пленке видеокамеры наблюдения с Сент-Джордж-гарденс есть фургон, но нет никакой рекламы.

— Но мы же не знаем, что за фургон был снят на пленку. Может, это сторож приехал, чтобы открыть ворота. Или кто-то приехал что-то починить.

— В три часа утра? Да еще с инструментом в руках, который, похоже, как раз годится для того, чтобы срезать замок? Хейверс…

— Ну погодите же. Прошу вас. Мы пока ничего про тот фургон не знаем, и вполне возможно, что буквально через час или два найдется самое логичное объяснение, почему он там оказался. Черт возьми, возможно, у того парня из фургона было самое что ни на есть благонадежное дело в парке, и то, что вы приняли за инструмент, на самом деле относится к этому делу. Он мог делать там все, что угодно: чинить что-то, мочиться, разносить утренние газеты, проверять новый график развоза молока. Что угодно. Я хочу сказать…

— Да, конечно. Я понимаю.

Она продолжала, как будто Линли еще нужно было убеждать:

— И я разговаривала с тем фокусником. Из Стейблз-маркета. Я видела его. Поэтому если тело в Куинс-вуде действительно Дейви и если тот парень, которого я видела, тот самый продавец, у кого Дейви стащил наручники…

Она остановилась, предоставив Линли закончить мысль. И он быстро справился с этой задачей:

— Тогда ему понадобится чертовски надежное алиби на вчерашний вечер и ночь. Да, все верно, Барбара. Я понимаю, как вы все это сложили.

— И ведь это он, сэр. Дейви. Вы тоже не сомневаетесь в этом.

— Вы про тело? Да. Я думаю, что это он. Но мы не можем двигаться дальше, пока не выполнены все формальности. Я займусь этим.

— А я?…

— А вы отправляйтесь в Стейблз-маркет. Найдите, что связывает Дейви и этого фокусника, если сможете. После этого везите его на допрос.

— Думаю, у нас первый настоящий прорыв, сэр.

— Надеюсь, вы правы, — ответил Линли.

Глава 17

Светящиеся в темноте наручники Барбара Хейверс взяла с собой в Стейблз-маркет, который, как и следовало из названия, раньше был огромной конюшней. Сложенное из кирпича здание длинной своей стороной выходило на Чок-Фарм-роуд, но Барбара вошла в него с торца — через площадь Камден-Лок — и приступила к расспросам о местонахождении киоска с фокусами. Первое заведение, куда она обратилась, оказалось магазином, где продавали мебель и ткани из бывших колоний. Воздух был пропитан запахом пачулей, а из динамиков, слишком маломощных для такой громкости, неслась восточная музыка.

Продавщица ничего не знала о киоске с фокусами, но предположила, что Тара Пауэлл из салона пирсинга наверняка подскажет Барбаре, кто, где и чем торгует.

— И еще она отлично делает пирсинг, — поделилась напоследок продавщица опытом. В ее нижней губе поблескивал серебряный гвоздик.

Найти салон пирсинга не составило большого труда; его хозяйка Тара Пауэлл оказалась жизнерадостной девицей двадцати с небольшим лет и с ужасным прикусом. В знак преданности своей профессии она проколола мочку уха в шести местах и вставила в левую бровь тонкое золотое кольцо. Когда Барбара вошла в салон, Тара прокалывала носовую перегородку у девочки-подростка. Рядом стоял бойфренд, держа наготове выбранное ювелирное изделие — тяжелое кольцо вроде тех, что вдевают в ноздри коровам. Да, красота будет необыкновенная, подумала Барбара.

Тара увлеченно болтала (кто бы мог ожидать?) о линии роста волос у премьер-министров. По-видимому, она тщательно исследовала тему бремени власти и ответственности и влияния всего этого на потерю волос. Возникла лишь одна проблема: леди Тэтчер никак не укладывалась в ее стройную теорию.

Когда Барбаре удалось на секунду остановить поток слов Тары, она спросила о местонахождении киоска фокусника, и Тара не задумываясь ответила, что он в аллее. Барбара захотела уточнить, в какой аллее, но в ответ Тара закатила глаза с видом: «Как в какой аллее? В той самой». Затем она обернулась к своей юной клиентке и предупредила:

— Сейчас будет укольчик. — И одним движением проткнула иглой носовую перегородку девочки.

Дальше Барбаре пришлось быстро ретироваться, потому что девочка ойкнула и обмякла на стуле, а Тара крикнула кому-то, чтобы несли нашатырь, быстро. До чего же нервная работа, думала Барбара, покидая салон.

Хотя Барбара жила недалеко от Камден-Хай-стрит и расположенных там рынков и бывала в Стейблз-маркете много раз, она понятия не имела, что узкий переулочек, в котором в конце концов отыскался киоск с фокусами, обладает именем. Это была не столько аллея, сколько просто проход между кирпичной стеной одной из старинных построек и длинным рядом торговых прилавков, хозяева которых выставляли на продажу все — от книг до ботинок.

Аллею освещали голые лампочки, подвешенные на проводе вдоль прилавков. Они с трудом разгоняли мрак, каковой усиливался из-за закопченной стены конюшни и темного металла, из которого были построены торговые ряды. Поскольку день был рабочий, многие прилавки были закрыты, но киоск фокусника работал. Подходя к нему, Барбара увидела того же странно одетого мужчину, чей фургон она караулила несколько дней назад. Он показывал фокус с веревкой группе зачарованных мальчишек, которые, вместо того чтобы сидеть на уроках, собрались возле его прилавка. Все они были примерно одного роста и возраста, что и мертвый мальчик в Куинс-вуде, прикинула Барбара.

Она встала таким образом, чтобы видеть и представление фокусника, и его киоск. Он был невелик — размером с платяной шкаф, — но в нем каким-то чудом разместилось множество товаров: наборы для фокусов и розыгрышей (вроде пластиковой рвоты, которую так здорово положить на мамин новый ковер), видеозаписи шоу иллюзионистов, книги о магии и старые журналы. Среди этого богатства были и наручники, как две капли воды похожие на те, что лежали в кармане Барбары. Они принадлежали к отдельной группе товаров — игрушкам для взрослых.

Барбара присоединилась к кольцу детворы, чтобы лучше разглядеть фокусника. Он был одет так же, как и при первой их встрече, и она обратила внимание, что красный колпак не только покрывает его волосы, но доходит почти до самых глаз. Дополненный темными очками, этот колпак полностью спрятал верхнюю половину головы и часть лица фокусника. При обычных обстоятельствах Барбара не стала бы придавать большое значение этой детали. Но в ходе поисков серийного убийцы чудной костюм вкупе с наручниками, телом мальчика и фургоном делали мужчину вдвойне подозрительным. Барбара хотела поговорить с ним наедине.

Она пробилась сквозь облепивших прилавок мальчишек и стала разглядывать предлагаемые на продажу наборы для фокусов. Предназначены они были по большей части для детей: книжки-раскраски о волшебниках, сцепляющиеся кольца, летающие монетки и тому подобное. Это напомнило Барбаре о Хадии и ее торжественно-печальном личике, когда та махала Барбаре по утрам из окна первого этажа Итон-виллас. А это, в свою очередь, напомнило об Ажаре и неприятных словах, которыми они обменялись в последнюю их встречу. С тех пор они тщательно избегали друг друга. Настало время выкурить трубку мира, только Барбара не очень понимала, кто должен ее разжечь.

Она взяла в руки набор «Волшебный карандаш» и изучила краткую инструкцию (попросите у зрителей пятифунтовую купюру, проткните ее карандашом посередине, потом дерните вбок, и — та-да! — пятифунтовая банкнота цела и невредима). Она обдумывала, насколько уместен будет этот наборчик в качестве метафорической трубки мира, когда фокусник объявил аудитории:

— На сегодня все. Давайте бегите по своим делам. Мне надо работать.

Кое-кто из детей запротестовал, выпрашивая еще один маленький фокус, самый последний. Однако фокусник был тверд.

— В следующий раз, — сказал он и махнул руками, прогоняя маленьких зрителей.

Барбара заметила, что он носит перчатки с обрезанными пальцами.

Дети убежали, только сначала мистер Фокус изъял у одного из них набор для фокуса с летающей монеткой, который стащили с прилавка в тот момент, когда все начали расходиться. Перед киоском осталась только Барбара. Не может ли он ей помочь чем-нибудь, спросил фокусник.

Барбара купила у него набор с волшебным карандашом, думая, что инвестирует два фунта в благородное дело установления добрососедских отношений.

— Вы умеете ладить с детьми, — сказала она. — Должно быть, они постоянно вокруг вас вьются.

— Фокусы, — сказал он, пожимая плечами, одновременно складывая в пакет приобретение Барбары. — Фокусы и мальчишки — понятия неразделимые.

— Как хлеб и масло.

Его губы изогнулись в самодовольной улыбке: я популярен, что тут поделаешь!

— Эта малышня не действует вам на нервы? — поинтересовалась Барбара. — Стоят у прилавка, просят показать фокус.

— Это полезно для бизнеса, — ответил мистер Фокус — Потом они идут домой, рассказывают папе и маме о том, что видели, и, когда наступает день рождения, они знают, какую потеху они хотят получить.

— Фокусы?

Он стянул с головы красный колпак и поклонился.

— Мистер Фокус, к вашим услугам. И к их услугам тоже. День рождения, бар-мицва, крестины, Новый год. И так далее.

Барбара захлопала ресницами, но успела оправиться, пока фокусник натягивал колпак обратно. Он носил его, как теперь поняла Барбара, по той же причине, по которой, наверное, носил и темные очки с перчатками. Потому что был альбиносом. Одетый так, как сейчас, он вызывает иной раз удивленный взгляд на улице. Но одетый как все — не пряча бесцветные волосы и красные глаза, — он вызывал бы всеобщее любопытство и был бы мучим теми же самыми детьми, которые восхищались им минуту назад.

Он вручил Барбаре визитку. Она ответила ему тем же и проследила за выражением его лица, вернее, открытой его части, чтобы увидеть реакцию.

— Полиция? — спросил он удивленно.

— Новый Скотленд-Ярд. К вашим услугам.

— А-а. Надо же. Но вряд ли вы хотите заказать представление с фокусами.

Поразительное хладнокровие, отметила Барбара. Она достала из кармана светящиеся в темноте наручники. Они были запечатаны в полиэтиленовый пакет, чтобы не стерлись отпечатки пальцев. Наручникам еще только предстояло попасть в руки экспертов.

— Это из ваших товаров, как я понимаю, — сказала Барбара. — Вы узнаете их?

— Я продаю такие вещи, — ответил фокусник. — Вы, наверное, сами уже видели. Тоже игрушки, но только для взрослых.

— Эти наручники были украдены у вас мальчиком по имени Дейви Бентон, по крайней мере так сказал нам его отец, когда мы пришли к ним домой. И он — отец — думал, что сын уже вернул украденное обратно, как ему было велено.

Темные очки скрывали от Барбары глаза альбиноса, и ей приходилось полагаться только на его голос. А голос был абсолютно ровным и любезным, когда фокусник ответил:

— Очевидно, что он этого не сделал.

— Чего не сделал? — уточнила Барбара. — Не украл или не вернул?

— Поскольку вы нашли наручники среди вещей Дейви, то я полагаю, что он не вернул их.

— Ну да, наверное, — сказала Барбара. — Только я вроде не говорила вам, где мы нашли наручники.

Фокусник повернулся к ней спиной и стал аккуратно сворачивать веревку, с помощью которой показывал фокус своим юным зрителям. Барбара мысленно улыбнулась, увидев это. Ага, попался, подумала она. Ее опыт показывал, что умелый полицейский может смутить даже самого хладнокровного человека.

Мистер Фокус снова встал лицом к ней.

— Возможно, что эти наручники — мои. Как видите, среди моего товара есть точно такие же. Но вряд ли я единственный человек в Лондоне, у которого можно купить такую вещь. Или стащить.

— Не единственный. Но кажется, ваш киоск — ближайший к дому Дейви.

— Это мне неизвестно. Что-нибудь случилось с этим мальчиком?

— Да, с ним что-то случилось, — ответила Барбара. — Он мертв.

— Мертв?

— Мертв. Но давайте не будем играть в эхо. Когда мы осматривали его вещи и нашли вот это, его отец рассказал нам, как они могли там оказаться. Он основывался на том, что ему, в свою очередь, рассказал Дейви… То есть вы понимаете, почему я решила осведомиться, известен ли вам этот предмет, мистер… Как ваше настоящее имя? Я знаю, что Фокус — не настоящее, мы ведь с вами уже встречались.

Он не спросил где и когда. Сказал, что его зовут Миншолл. Барри Миншолл. И да, все верно, похоже, что наручники принадлежали ему, раз мальчик так сказал своему отцу. Но тут уж ничего не поделаешь, дети вечно воруют по мелочи. На то они и дети, такова их природа. Они пытаются понять, где проходит граница. Без риска ничего не получишь, и поскольку местные копы только отругают мальчишку, если поймают его за подобные дела, то почему бы и не попробовать себя в ловкости рук? О да, он, Барри Миншолл, старается приглядывать за ними, но иногда липкие пальчики все же ухватывают что-нибудь с его витрины, например пару светящихся в темноте наручников. Иногда они бывают слишком шустры, чтобы можно было заметить пропажу.

Барбара слушала, кивала и изо всех сил старалась выглядеть доброжелательно и рассудительно. Но она слышала, что в голосе Барри Миншолла все усиливаются нотки беспокойства, и для нее эти нотки были как запах лисицы для своры гончих. У этого парня ложь сыплется изо рта, носа и ушей, думала она. Он из тех, кто считает себя непревзойденным артистом, но артистов иногда начинает нести.

— Как я помню, у вас есть фургон, — сказала она. — Я видела, как вы разгружали из него коробки некоторое время назад. Если вы не возражаете, я бы хотела взглянуть на него еще раз.

— Зачем?

— Давайте назовем это любопытством.

— По-моему, я не обязан показывать его вам. Во всяком случае, без ордера на обыск.

— Вы правы. Но если мы пойдем таким путем — что, разумеется, решать только вам, — то мне будет страшно интересно, что же такое находится в вашем фургоне, если вы не хотите мне его показывать.

— Я должен проконсультироваться со своим адвокатом.

— Конечно-конечно, консультируйтесь. Я даже дам вам свой мобильник, Барри, минутку.

Она сунула руку в объемистую сумку и принялась энергично там рыться.

— Не надо, у меня есть свой, — сказал Миншолл. — Послушайте, я не могу бросить киоск. Приходите попозже.

— Да зачем же бросать киоск, приятель, — сказала Барбара. — Дайте мне ключи, я сама посмотрю все, что мне нужно.

Он задумался, спрятавшись под темными очками и колпаком из романа Диккенса. Барбара представила, как лихорадочно вертятся колесики в его голове. Миншолл решал, каким путем пойти. Требование ордера на обыск и присутствия адвоката было грамотным и мудрым. Но люди редко поступают в соответствии с доводами разума, если им есть что скрывать и когда копы неожиданно начинают задавать неприятные вопросы и требовать ответы на них. В таких случаях человек чаще всего принимает идиотское решение действовать самостоятельно, на свой страх и риск, надеясь, что ему удастся пережить несколько трудных минут. Он ошибочно полагает, будто бы напротив него стоит инспектор Тупица, обхитрить которого не составит труда. Он думает, что если сразу начнет звать адвоката — как это часто делают в американских полицейских сериалах, — то тем самым навесит на себя табличку с красной буквой «В», что означает «виновен». На самом деле на табличке горела бы буква «У» в смысле «умный». Но под давлением опытного полицейского у человека нет времени все продумать, на что и рассчитывала в данном случае Барбара. Миншолл принял решение.

— Вы напрасно тратите свое время, — сказал он. — И мое, что еще хуже. Но раз вы считаете, что по каким-то причинам это необходимо…

— Поверьте мне, — улыбнулась Барбара. — Ведь из нас двоих именно я присягала служить, защищать и не причинять вреда.

— Ладно. Уговорили. Но вам придется немного подождать, пока я закрываю киоск, на это уйдет несколько минут. А потом я провожу вас к фургону. Надеюсь, вы не спешите.

— Мистер Миншолл, — сказала Барбара, — вам крупно повезло. Потому что как раз сегодня я никуда не спешу.

Когда Линли вернулся в Скотленд-Ярд, он увидел, что пресса уже разбивает лагерь в маленьком парке на углу Виктория-стрит и Бродвея. Там две команды телевизионщиков — различимые по ярким логотипам на машинах и оборудовании — активно сооружали нечто вроде переносного пресс-центра, а под мокрыми деревьями прохаживались журналисты. От своих собратьев по отрасли они заметно отличались манерой одеваться.

Линли с тяжелым сердцем наблюдал за ними. Он не тешил себя надеждой, что пресса прибыла сюда не в связи с убийством шестого подростка. Очередное убийство не могло не вызвать всплеска активности со стороны средств массовой информации. Не оставалось надежд и на то, будто на этот раз они согласятся воспринять и описать события в соответствии с пожеланиями отдела по связям с общественностью.

Он преодолел транспортный затор, вызванный деятельностью телевизионщиков, и затормозил у въезда на подземную парковку. Однако охранник в будке не поднял приветственно руку, как обычно, и не поднял шлагбаум для Линли. Вместо этого он приблизился к «бентли» и подождал, пока Линли опустит водительское окно.

— У меня для вас сообщение, — произнес охранник, наклонившись. — Вам следует незамедлительно пройти в кабинет помощника комиссара. Никуда не заходить, ни с кем не говорить и все такое. Помощник комиссара позвонил лично, дабы не возникло никакого недопонимания. И я должен позвонить ему, как только вы прибудете. Вопрос в следующем: сколько времени вы хотите? Можем назвать какое угодно, только не забудьте, что он просил вас не останавливаться в оперативном центре и не разговаривать с вашими людьми.

— О боже, — помолвил Линли. Подумав секунду, он решил: — Подождите десять минут.

— Договорились.

Охранник отступил, и Линли въехал на территорию Скотленд-Ярда.

Припарковавшись, он не вышел из машины, а потратил полученные десять минут на то, чтобы посидеть с закрытыми глазами, откинувшись на подголовник, в полумраке и тишине подземной стоянки.

Это всегда трудно, думал он. Ты видел уже столько ужасных происшествий и разыгрывающихся после них драм, что в какой-то момент начинаешь верить: они перестали тебя затрагивать, у тебя выработался иммунитет на чужие страдания. И вдруг снова происходит то, что напоминает: ты всего лишь человек, что бы ты о себе ни думал.

Так и случилось, когда он стоял рядом с Максом Бентоном, которому предстояло опознать тело старшего сына. Бентон наотрез отказался от предложенных компромиссов: посмотреть на фотоснимки тела или взглянуть на тело через стеклянную перегородку, с безопасного расстояния, которое скрыло бы отдельные подробности наступления смерти мальчика. Нет, он настоял на том, чтобы увидеть тело, и не сказал определенно, это его сын или нет, до тех пор, пока ему не показали все, через что пришлось пройти Дейви перед смертью.

Только тогда он произнес:

— Значит, он сопротивлялся. Как и должен был. Как я его и учил. Он боролся с этим подонком.

— Это ваш сын, мистер Бентон? — спросил Линли.

Его вопрос был не только обязательной формальностью, но и попыткой избежать взрыва сдерживаемых эмоций (а сдержать их выше человеческих сил), приближение которого он ощущал в человеке, который был рядом.

— Говорил с самого его рождения, что людям нельзя доверять, — ответил Бентон. — Говорил ему с самого рождения, что мир — жестокое место. Но он никогда не хотел слушать меня, нет. И вот что случилось. Вот что. Я хочу, чтобы они пришли сюда, остальные. Я хочу, чтобы они увидели. — Его голос дрожал, но он продолжал: — Мужчина старается изо всех сил, чтобы научить детей, что есть что за порогом дома. Мужчина живет ради того, чтобы внушить им: нужно быть внимательным, нужно быть осторожным, нужно знать, что может произойти… Вот что я говорил ему, нашему Дейви. И никаких нежностей со стороны Бев, потому что они должны быть крепкими, все они. С такой-то внешностью ты должен быть сильным, ты должен знать, должен понимать… Ты должен понимать… Слушай же меня, негодник. Разве ты не видел, что это для твоего же собственного блага… — И он разрыдался, уткнувшись лицом в стену, ударил по стене кулаком и сказал еле слышно, по одному выталкивая слова через сдавливаемое судорожными всхлипами горло: — Будь же ты проклят.

Утешения для него не было ни в чем. И Линли проявил уважение к скорби Бентона, не пытаясь утешить его.

— Искренне сочувствую вам, — лишь сказал он и увел убитого горем отца из смотровой.

Поэтому Линли и остался сидеть в машине — ему нужно было время, чтобы прийти в себя. Сцена, которой он стал свидетелем, потрясла с особой силой — ведь скоро он тоже пополнит ряды отцов. Скоро у него тоже появится сын, а порой отцы возлагают на сыновей слишком много надежд. Бентон был прав, и Линли понимал это. Обязанность мужчины — защищать своих детей. И когда он не справляется с этой обязанностью, тогда происходит катастрофа, потому что убитый ребенок — не что иное, как катастрофа; тогда чувство вины родителя может сравниться только с его горем по своей силе. В результате распадаются браки. Любящие семьи рушатся. И все, что у человека было дорогого и родного, рассыпается под ударом зла, от которого каждый отец стремится уберечь свое дитя, но приближение которого невозможно предугадать.

После такого нельзя оправиться. Никогда не наступит такое утро, когда солнце засияет как прежде. Ни одна ночь не принесет блаженного погружения в Лету. Такого не случается — никогда — с родителями ребенка, чью жизнь отобрал убийца.

Теперь их шестеро, думал Линли. Шестеро детей, шесть пар родителей, шесть семей. Шестеро, и каждый читатель газет в стране загибает пальцы, считая.

В соответствии с распоряжением Хильера он отправился прямо к нему в кабинет. К этому моменту Робсон уже наверняка сообщил помощнику комиссара, что Линли не позволил ему, психологу, осмотреть тело и место, где оно было найдено, и Хильер, несомненно, в ярости.

Помощник комиссара был занят беседой с главой пресс-бюро. Это сообщила Линли секретарь Хильера. Тем не менее он должен немедленно пройти в кабинет, как следовало из указаний помощника комиссара, оставленных на тот случай, если исполняющий обязанности суперинтенданта Линли появится во время совещания.

— Он испытывает… — Джуди Макинтош сделала паузу. Казалось, пауза потребовалась скорее для произведения пущего эффекта, чем для поиска нужного слова. — Он испытывает по отношению к вам некоторую враждебность, суперинтендант. Надеюсь, теперь вы предупреждены и так далее?

Линли лишь вежливо кивнул в ответ. Он часто удивлялся, как это Хильер умудрился подобрать себе секретаря, настолько полно соответствующего его стилю руководства.

На встречу с Хильером Стивенсон Дикон привел двух молодых помощников, как заметил Линли, входя в кабинет. Юношу и девушку. И оба они выглядели так, будто только вчера встали со студенческой скамьи: до блеска намытые, азартные, самоуверенные. Ни Хильер, ни сумрачный Дикон (который прибыл в кабинет помощника комиссара почему-то с литровой бутылкой газировки) не представили Линли незнакомых сотрудников.

— Вы уже видели этот цирк, полагаю? — начал Хильер без каких-либо вступлений. — Предложенные нами брифинги их больше не удовлетворяют. Мы сейчас продумываем способы, как их отвлечь.

Молодой помощник Дикона с религиозным рвением записывал каждое слово Хильера. А девушка, напротив, не отрывала от Линли пристального взгляда. Так, наверное, хищник выслеживает добычу, думал Линли, несколько озадаченный таким вниманием.

— Я думал, что в этих целях вы решили дать информацию в «Краймуотч», сэр, — сказал он.

— То решение было принято до того, как все тут встали на уши. Теперь будет недостаточно одного только сюжета в «Краймуотч».

— Тогда что? — Линли еще не сообщил помощнику комиссара о кадрах, обнаруженных среди записей видеонаблюдения, и не собирался делать это сейчас. Он хотел дождаться отчета Хейверс о поездке в Стейблз-маркет, — Надеюсь, мы не будем использовать ложную информацию.

Хильер недовольно поморщился, и Линли понял, что поспешил.

— У меня нет такой привычки, суперинтендант, — сказал помощник комиссара. И бросил главе пресс-бюро: — Скажите ему, мистер Дикон.

— Внедрение. — Дикон открутил крышку с бутылки газировки и сделал глоток. — И тогда этим паршивцам не на что будет жаловаться. Прошу прощения, мисс Клапп, — обернулся он к девушке, которая смутилась от своеобразного проявления светских манер.

Линли понял, о чем идет речь, но не хотел верить.

— Извините? — произнес он вопросительно.

— Внедрение, — повторил Дикон с раздражением в голосе. — Мы допустим журналиста в следственную группу. И он станет очевидцем работы полиции над преступлением такого масштаба. Такие вещи иногда делаются в военное время.

— Неужели вы не слышали об этом, суперинтендант? — спросил Хильер.

Разумеется, Линли слышал. Он просто не в силах был поверить, что пресс-бюро считает возможным повторять эту глупость.

— Мы не может так поступить, сэр, — обратился он к Хильеру. Линли старался говорить вежливо, что стоило ему больших усилий. — Это неслыханно и…

— Да, в полиции такого раньше не делали, суперинтендант, — сказал Дикон с неискренней улыбкой. — Но это не значит, что мы не можем так поступить. В конце концов, мы уже не раз приглашали прессу на запланированные аресты. А теперь просто сделаем следующий шаг. Допуск проверенного, тщательно отобранного журналиста из приличной — обратите внимание, мы не говорим о таблоидах! — газеты к материалам следствия остановит со стороны населения растущее недовольство полицией. И от этого выиграет не только данное расследование, но и вся столичная полиция в целом. Надеюсь, не нужно объяснять, сколь взволнована публика этими убийствами. Первая полоса сегодняшней «Дейли мейл», к примеру…

— Завтра попадет в чье-то мусорное ведро, — перебил Линли. Следующие слова он адресовал Хильеру и попытался быть столь же рассудительным, как Дикон. — Сэр, такой шаг создаст невообразимые трудности. Разве сможет команда свободно обсуждать детали дела, скажем, на утреннем совещании, при постороннем, который любое их слово может поместить в ближайший номер «Гардиан»? И как нам быть с положениями Закона о неуважении к суду?

— Это, — отчеканил Хильер, глядя прямо в глаза Линли, — проблема журналистов, а не наша.

— Вы хотя бы представляете, сколько имен мы называем по ходу дела? — Линли осознавал, что понемногу теряет контроль над эмоциями, но счел, что сейчас главное — донести суть возражений до Хильера, а не сохранить бесстрастность Шерлока Холмса. — Какой, по-вашему, будет реакция человека, который прочитает о себе в газете что-то вроде «сотрудничает с полицией»?

— И с этим будет разбираться газета, а не мы, — самодовольно вставил Дикон.

— А если упомянутым человеком окажется убийца, которого мы ищем? Если он после этого затаится?

— Вы же не хотите сказать, будто предпочли бы, чтобы он продолжал убивать, — сказал Дикон.

— Я хочу сказать, что это не игрушки. Я только что разговаривал с отцом тринадцатилетнего ребенка, чье тело…

— Об этом мы еще поговорим, — перебил Хильер. Он впервые за все время разговора оторвал взгляд от Линли и посмотрел на Дикона. — Подготовьте мне список имен, Стивенсон. С краткой биографией каждого. И с образцами статей. Мое решение я буду готов сообщить вам… — Он взглянул на наручные часы и сверился с ежедневником на столе. — Думаю, через сорок восемь часов.

— Не стоит ли пустить слушок там, где следует? — Это предложение поступило от молодого помощника Дикона, который на мгновение прекратил строчить. Девушка же хранила молчание и смотрела исключительно на Линли.

— Не сейчас, — сказал Хильер. — Я буду на связи.

— Тогда все, — поднялся с места Дикон.

Линли наблюдал, как трое сотрудников отдела по связям с общественностью собирают блокноты, папки, портфели и сумки. Они вышли из кабинета колонной, возглавляемые Диконом. Линли не ушел вслед за ними, а воспользовался затянувшимися сборами и уходом, чтобы успокоиться.

— Малькольм Уэбберли был кудесником, — сказал он наконец.

Хильер сел за стол и, уперев подбородок в сплетенные пальцы, посмотрел на Линли.

— Давайте не будем сейчас обсуждать моих родственников, — сказал он.

— А по-моему, это необходимо, — возразил Линли. — Я только сейчас начинаю понимать, каких усилий ему стоило удерживать вас в рамках.

— Вы, забываетесь.

— Нет, я слишком долго молчал, и, боюсь, ни одному из нас это не пошло на пользу.

— Вас могут снять с должности в любой момент.

— Чего вы не могли сделать с Уэбберли, верно? Потому что он ваш родственник и потому что ваша жена не стала бы молча смотреть, как вы увольняете мужа ее сестры. Ведь она понимает, что муж сестры — это единственное, что стоит между вами и концом вашей карьеры.

— Это переходит всякие границы.

— В этом расследовании вы все делали неправильно. Вероятно, так было всегда, но Уэбберли оберегал вас от…

Хильер подскочил со стула:

— Я сказал, хватит!

— Но теперь его здесь нет, и вы оказались на виду. И у меня остается выбор: наблюдать, как вы губите всех нас — или только себя самого. И что, по-вашему, я должен делать в такой ситуации?

— По-моему, вы должны выполнять приказы. Выполнять немедленно и беспрекословно.

— Бессмысленные приказы я выполнять не буду. — Линли постарался взять себя в руки и сумел сказать более сдержанно: — Сэр, я больше не могу допустить, чтобы вы продолжали вмешиваться. Я вынужден потребовать, чтобы вы раз и навсегда прекратили всякие попытки управлять следствием, или мне придется…

И тут Линли замолчал. На полуслове его оборвала торжествующая усмешка, промелькнувшая на лице Хильера. Он вдруг осознал, что близорукость вновь завела его в ловушку, расставленную помощником комиссара. И в следующий миг ему стало ясно, почему суперинтендант Уэбберли всегда давал понять своему родственнику, кто из офицеров должен заменить его, даже если эта замена будет временной. Линли мог в любой момент все бросить и уйти из полиции. И никак от этого не пострадать. Другие не могли. Только у Линли имелся доход, независимый от работы. Остальным инспекторам работа давала кров и пищу. И это обстоятельство раз за разом заставляло бы их подчиняться директивам Хильера без возражений, поскольку ни один не мог рисковать рабочим местом. Уэбберли видел Линли как единственного сотрудника, который мог хоть как-то противостоять помощнику комиссара.

Бог свидетель, он не может подвести суперинтенданта, думал Линли. Сколько раз Уэбберли с готовностью шел ему на помощь? Настал черед Линли ответить тем же.

— Или?

Голос Хильера был холоден.

Линли пришлось искать другой путь.

— Сэр, сейчас нам нужно бросить все силы на новое убийство. Мы просто не имеем возможности возиться еще и с журналистами.

— Да, — сказал Хильер. — Кстати, о новом убийстве. Вы действовали вопреки моему приказу, суперинтендант, и вам придется постараться, чтобы найти убедительное оправдание.

Наконец-то добрались, подумал Линли. До его отказа пропустить Робсона к телу. Он не стал делать вид, будто не понимает, о чем говорит Хильер.

— Я оставил соответствующие указания заграждению. Чтобы на сцену преступления пропускали только тех, кто предъявил удостоверение полиции. У Робсона такого удостоверения не было, и констебль из заграждения не имел ни малейшего представления, кто это такой. А это мог быть кто угодно, в частности — журналист.

— А потом, когда вы встретились? Когда вы поговорили? Когда он попросил посмотреть фотографии, видеозапись, то, что осталось, когда тело унесли?

— Я отказал ему, — ответил Линли, — но вам это уже известно, иначе вы не упомянули бы все эти детали.

— Да, мне это уже известно. И теперь вам предстоит выслушать, что думает Робсон о шестом убийстве.

— Сэр, прошу меня извинить, но люди ждут, нам нужно работать. Это куда более важно, чем…

— Моя власть выше вашей, — заявил Хильер, — и сейчас был дан прямой приказ.

— Я понимаю, — сказал Линли, — но если он не видел материалы, то нам придется впустую потратить время, пока…

— Он уже посмотрел видеозапись. Прочитал предварительные отчеты. — Хильер тонко улыбнулся, заметив удивление Линли. — Как я уже говорил, моя власть выше вашей, суперинтендант. Так что садитесь. Вам еще придется побыть здесь некоторое время.

Хеймишу Робсону достало совести выглядеть виноватым. И смущенным, как постарался бы выглядеть в данной ситуации всякий человек, обладающий интуицией. Он вошел в кабинет с желтым блокнотом и тонкой пачкой бумаг. Пачку он отдал Хильеру, а после улучил момент и бросил быстрый застенчивый взгляд на Линли, сообщающий: «Это не я».

Линли кивнул в ответ. Он не испытывал к психологу вражды. Если уж на то пошло, они оба всего лишь выполняют свою работу, будучи поставлены в исключительно трудные условия.

Хильер явно хотел подчеркнуть свое доминирующее положение: он не пересел из-за своего стола за круглый стол для совещаний, за которым проводил встречу с главой пресс-бюро и его помощниками; жестом предложив Робсону сесть рядом с Линли, он добился того, что они стали напоминать двух просителей перед троном фараона. Оставалось только упасть ниц.

— Что вы можете сказать нам, Хеймиш? — спросил Хильер, не сочтя нужным делать вежливое вступление.

Робсон пристроил блокнот на колено. Его лицо горело, и Линли на мгновение почувствовал сочувствие к психологу. Тот оказывается между молотом и наковальней в который уже раз.

— В предыдущих преступлениях… — начал Робсон неуверенно, по-видимому не зная, как вести себя в атмосфере неприязни, существующей между двумя офицерами полиции. — В предыдущих преступлениях убийца получал ощущение всемогущества, которого и добивался посредством различных действий по ходу убийства. Я имею в виду похищение жертвы, приведение ее в беспомощное состояние, связывание, ритуалы сжигания и надрезания. Но в последнем случае, в Куинс-вуде, этих действий стало уже недостаточно. Того, что ему давали прежние убийства — будем по-прежнему считать, что это власть, — на этот раз не удалось достичь. И это вызвало в нем ярость, ранее им не испытываемую. Я могу предположить, что эта ярость удивила его, поскольку он наверняка выстроил сложную философию, которая объясняет и оправдывает убийства мальчиков и в которой нет места ярости. Но он чувствует ярость, ведь ему посмели помешать в стремлении к власти, и поэтому он не справляется с внезапной потребностью наказать жертву за неповиновение. Шестая жертва видится им ответственной: из-за нее он не получил того, что получал от всех остальных жертв.

Робсон говорил, не поднимая взгляда от записей, но теперь поднял голову, словно нуждаясь в поощрении. Линли ничего не сказал. Хильер коротко кивнул.

— И поэтому он обращается к физическому насилию над мальчиком, — продолжил Робсон, — и делает это перед убийством. После этого он не испытывает сочувствия к жертве: тело не уложено в особую позу, напротив, оно брошено как попало. И брошено там, где его могли найти только случайно, то есть не сразу. Из этого мы можем сделать вывод, что убийца следит за ходом следствия и прикладывает усилия, чтобы, во-первых, не оставить улик, а во-вторых, не попасться никому на глаза, пока избавляется от тела. Возможно, вы уже с ним разговаривали. Он знает, что вы стягиваете кольцо, и не намерен больше давать ничего, что могло бы связать его с преступлениями.

— Именно поэтому конечности подростка в данном случае не были зафиксированы? — спросил Линли.

— Пожалуй, нет. Скорее тут дело в том, что раньше, до этого убийства, преступник решил, будто достиг уже того всемогущества, к которому стремился почти всю жизнь. Это ложное ощущение власти убедило его, что больше не нужно обездвиживать следующую жертву. Но оказалось, что несвязанный мальчик сопротивляется, а это потребовало особых мер по его умерщвлению. Вот почему вместо удавки убийца на этот раз душит голыми руками. Только через телесный контакт он может вернуть ощущение власти, потребность в которой и толкает его на убийства.

— И каково же будет ваше заключение? — поинтересовался Хильер.

— Это человек с неадекватной психикой. Он или находится в подчинении у кого-то, или думает, будто дело обстоит так. Он не представляет, как вести себя в ситуации, когда он себя ощущает более слабым, чем люди вокруг него. В частности, он не понимает, как вести себя в обстоятельствах, в которых он сейчас оказался.

— Вы имеете в виду шестое убийство? — уточнил Хильер.

— О нет! — возразил Робсон. — Он чувствует себя вполне способным водить полицию за нос еще сколь угодно долго. Но в его личной жизни что-то идет не так. И он не знает, что сделать, чтобы это исправить. Возможно, это работа, или неудачный брак, или такие отношения с родителями, где он вынужден нести больше ответственности, чем ему по душе, или такие отношения с родителями, где он постоянно находится на вторых и третьих ролях, или же финансовые проблемы, которые он скрывает от жены или другого близкого человека. Что-то в этом роде.

— Но вы говорите, будто он знает о том, что мы к нему приближаемся, — сказал Хильер. — То есть мы говорили с ним? Каким-то образом общались?

Робсон кивнул.

— Это в высшей степени вероятно, — подтвердил он. — И что касается последнего тела, суперинтендант, — обратился он к Линли, — все говорит о том, что вы подошли к убийце ближе, чем думаете.

Глава 18

Барбара Хейверс наблюдала, как Барри Миншолл, также известный под именем мистер Фокус, закрывает свой ларек в аллее. А он не спешил. Каждым движением он показывал, что эти легавые причиняют ему массу хлопот. Вытянув с оборудованных под крышей антресолей разобранные картонные коробки, он начал демонстративно бережно складывать товар. Один за другим в коробках исчезали наборы для розыгрышей, а вслед за ними и наборы юных фокусников. Каждая единица товара имела у Миншолла свое место, и он внимательно следил, чтобы все они были упакованы в определенной последовательности, известной ему одному. Но Барбара не испытывала ни малейшего нетерпения. Она готова была предоставить фокуснику столько времени, сколько тому захочется потратить на демонстрацию недовольства. И если он, может статься, использовал это время для того, чтобы состряпать правдоподобную историю о Дейви Бентоне и наручниках, она тоже не стояла без толку. Она изучала местность, готовясь к серьезному разговору с мистером Фокусом. А то, что такой разговор состоится, она не сомневалась. Этот парень, судя по всему, не будет молча смотреть, как она обыскивает фургон.

И поэтому, пока Миншолл возился с коробками, Барбара приметила то, что в дальнейшем может оказаться полезным, если понадобится надавить на фокусника: камеры наружного наблюдения, установленные в начале аллеи у прилавка с китайской едой, и продавца солей для ванны, который с расстояния в шесть ярдов с огромным интересом следил за происходящим в ларьке фокусника. Этот торговец, увлеченный наблюдением, одновременно ел самосу[5] и не замечал, что жир с пирожка стекает по запястью на манжету рубашки. Такие типы, подумала Барбара, всегда готовы рассказать пару-тройку историй про своих соседей.

Торговец в некоторой степени оправдал ожидания Барбары, когда несколькими минутами позже она вместе с Миншоллом выходила из аллеи. Он окликнул Барри:

— Никак ты завел себе дамочку, Бар? Что это с тобой? Я-то думал, ты мальчиками увлекаешься.

— Да иди ты знаешь куда, Миллер, — спокойно парировал Миншолл.

И двинулся дальше, не останавливаясь. А вот Барбара не стала спешить.

— Погодите-ка, — сказала она фокуснику и показала продавцу солей полицейское удостоверение. — Не могли бы вы взглянуть на несколько фотоснимков? Может, узнаете кого-нибудь из тех подростков, что останавливались у ларька фокусов в последнее время?

Миллер тут же насторожился.

— Каких таких подростков?

— Тех, которых убивают по всему Лондону.

Он бросил взгляд на Миншолла.

— Мне не нужны неприятности. Я не знал, что вы коп, когда сказал…

— А что это меняет?

— Ничего я не видел. — Он отвернулся и занялся товаром. — Здесь вообще темно. Я и не отличаю одного от другого.

— Еще как отличаешь, Миллер, — сказал Миншолл. — Ты же часами пялишься на них. Вы, кажется, хотели осмотреть мой фургон? — обратился он к Хейверс и зашагал дальше.

Барбара взяла на заметку фамилию продавца. Она понимала что замечание относительно пристрастий Барри Миншолла могло быть пустой болтовней — точно так же, как пустой болтовней могли оказаться и слова Миншолла о Миллере. Все это могло объясняться враждой, которая иногда возникает между двумя мужчинами. А может, дело в причудливой внешности Миншолла и мальчишеской реакции Миллера на это. Но в любом случае приглядеться стоило к ним обоим.

Барри Миншолл вел ее по направлению к главному входу Стейблз-маркета. Под звуки электрички, прогромыхавшей по виадуку над головами, они вышли на Чок-Фарм-роуд. В надвигающихся сумерках на мокром асфальте отражались огни фонарей, и дизельный грузовик, едущий мимо, изрыгнул в воздух букет тяжелых запахов — квинтэссенцию зимнего Лондона.

Из-за холода и сырости завсегдатаи местных тротуаров — готы в черном с головы до пят да старики пенсионеры, сетующие, что нынче вот какие времена-то настали, не то что раньше, — все они сидели по домам. Постепенно набирал мощь поток людей, возвращающихся с работы; торговцы начинали заносить товары с улицы в магазины. Барбара отметила, что Барри Миншолл вызывает у прохожих удивленные взгляды. Даже в районе, известном чудаковатостью своих обитателей, фокусник выделялся — то ли из-за солнцезащитных очков посреди зимы, то ли из-за длинного пальто и колпака на голове, то ли из-за эманации недоброжелательности, формирующих вокруг него негативную ауру. Барбара решила для себя этот вопрос. Лишенный ореола невинности, создаваемого наивными фокусами, Барри Миншолл являлся не самым приятным человеком.

— Скажите мне, мистер Миншолл, в каких местах вы обычно даете представления? — спросила она. — Я имею в виду ваши фокусы. Вряд ли вы прибегаете к ним только лишь с целью развлечь детишек возле вашего ларька. Так ведь и квалификацию потерять недолго, пальцы заржавеют без настоящей практики, я полагаю.

Миншолл глянул на нее искоса. Она поняла, что он оценивает не только сам вопрос, но и то, как она воспринимает его реакцию.

Она предложила варианты:

— Может, выступаете на вечеринках? Или в женских клубах? В частных организациях?

Он ничего не говорил.

— На днях рождения? Вот где, наверное, вы пользуетесь большим спросом. А как насчет школ — вас не приглашают на различные детские праздники? Или вот еще — церковные мероприятия? Бойскауты?

Он молча шел вперед.

— А приглашают ли вас на южный берег реки, мистер Миншолл? Вы там когда-нибудь выступали? Где-нибудь в районе Элефант-энд-Касл? В какой-нибудь молодежной организации? Случайно, не заглядывали в приюты или даже колонии для малолетних преступников?

Миншолл никак не реагировал. Он не стал обращаться к адвокату из-за требования осмотреть фургон, зато принял решение не говорить ни слова, дабы себе не навредить. Так что он был глупцом лишь наполовину, решила Барбара. Нет проблем. Половины вполне достаточно.

Фургон был припаркован на Джеймстаун-роуд, одним колесом на тротуаре. Барбара посчитала большой удачей, что Миншолл поставил фургон прямо под фонарем, и сейчас автомобиль оказался в круге желтого света. К тому же возле стоящего в пятнадцати футах дома зажглась лампа охранного освещения, и двух этих источников света вполне хватало, чтобы приступить к осмотру фургона.

— Ну что ж, давайте поглядим, что тут у вас, — сказала Барбара, кивая на задние двери машины. — Вы откроете или мне самой?

Она полезла в сумку и достала оттуда пару латексных перчаток.

Это действие побудило Миншолла нарушить молчание.

— Надеюсь, вы правильно трактуете оказываемое мною содействие, констебль.

— А как его следует трактовать?

— Как верный признак, что я хочу помочь. Я никому ничего плохого не сделал.

— Мистер Миншолл, я страшно рада это слышать, — ответила Барбара. — Открывайте же.

Миншолл достал ключи из кармана пальто. Отомкнул замок и отошел в сторону, позволив Барбаре подойти. Она так и сделала. Внутри фургона находились коробки. И еще коробки. И еще много-много коробок. Должно быть, на фокусника работала вся картонно-бумажная индустрия страны. Каждая коробка (которых было не менее трех дюжин, как сумела прикинуть Барбара) подписана фломастером. Надписи относились, скорее всего, к содержимому коробок: «Карты и монеты», «Стаканы, кости, шарфы и веревки», «Видео», «Книги и журналы», «Для взрослых», «Розыгрыши». В просветы между коробками было видно, что пол фургона застелен ковровым покрытием. Ковер был потертый, и из-под коробки с картами и монетами выглядывало странное темное пятно, очертаниями напоминающее оленьи рога. Это наводило на мысль, что, во-первых, большую часть пятна не видно, а во-вторых, его пытались заставить коробками.

Барбара отошла и захлопнула дверцы.

— Ну что, удовлетворены? — спросил Миншолл.

В голосе его прозвучало облегчение — так, по крайней мере, показалось Барбаре.

— Не совсем, — ответила она. — Давайте посмотрим еще и кабину.

Миншолл, похоже, хотел возразить, однако передумал. С недовольным ворчанием он отомкнул водительскую дверь и распахнул ее. Барбара же показала на пассажирскую дверь:

— Вот эту откройте.

Кабина, в отличие от кузова, была похожа не на склад, а на помойку. Барбара перебирала обертки, банки из-под лимонада, старые билеты, штрафы за неправильную парковку, рекламные листовки из тех, что всегда появляются под «дворниками» после стоянки на торговой улице. В общем и целом это был целый клад улик. Если Дейви Бентон — или кто-то другой из убитых подростков — бывал в этом фургоне, то здесь наверняка имелось тому с дюжину свидетельств.

Барбара сунула руку под пассажирское сиденье — проверить, какие сокровища там спрятаны, — но извлекла на свет лишь пластиковый номерок — из тех, что выдают в гардеробах, — карандаш, две шариковые ручки и пустую коробку из-под видеокассеты. Она перешла на другую сторону кабины, где возле водительской дверцы стоял Миншолл. Вероятно, он надеялся, что Барбара позволит ему сесть за руль и уехать куда глаза глядят. Напрасно. Она мотнула головой, и ему пришлось открыть дверь. Барбара сразу сунула руку под кресло водителя.

Ее пальцы и здесь нащупали несколько предметов. Она выудила ручной фонарик (действующий) и ножницы (такие тупые, что ими только масло резать). Последней находкой оказалась черно-белая фотография.

Она посмотрела на нее и перевела взгляд на Барри Миншолла. Развернув к нему снимок лицом, она спросила ласково:

— Не хотите рассказать, откуда у вас эта милая картинка, а Бар? Или мне попробовать угадать?

Ответ последовал мгновенно, и она заранее знала, каким он будет:

— Я не знаю, как эта…

— Барри, приберегите это на потом. Вам понадобится.

Она велела Миншоллу отдать ключи от машины, после чего нашла в сумке мобильник. Набрав несколько цифр, она стала ждать, когда Линли ответит на звонок.

— Пока мы не найдем тот фургон с видеозаписи, — говорил Линли, — и пока не узнаем, зачем он приехал к парку Сент-Джордж-гарденс посреди ночи, я не хочу выпускать информацию о нем в эфир.

Уинстон Нката оторвался от пометок, которые делал в своей аккуратной записной книжке в кожаном переплете.

— Хильер придет в ярость… — сказал он.

— Нам придется пойти на риск, — прервал его возражения Линли. — Иначе, если новость о фургоне будет обнародована преждевременно, риск увеличится вдвойне. С одной стороны, мы открываем карты преступнику, а с другой, если фургон находился там в силу самых невинных причин, мы настроим зрителей на поиск красного фургона, тогда как в действительности это могла быть совсем другая машина.

— Но то вещество на трупах, — сказал Нката, — оно же однозначно указывало на «форд транзит».

— Но цвет остается под вопросом. Поэтому пока я предпочел бы вообще ничего не говорить об этом.

Нкату эти доводы, похоже, убедили не до конца. Он пришел в кабинет Линли, чтобы окончательно утвердить перечень, что будет показано в выпуске «Краймуотч». Это задание он получил от помощника комиссара Хильера, который на время перестал вмешиваться в каждое движение подчиненных, занятый, по-видимому, вопросом, что же надеть на съемки телепрограммы через несколько часов. И теперь Нката смотрел на короткий список, который составил вместе с Линли, и раздумывал, как доложить о списке начальнику, не вызывая гнева.

Линли решил, что это не должно его беспокоить. Они уже предоставили Хильеру массу сведений для использования в «Краймуотч», и, кроме того, он был уверен, что Хильер, желающий выглядеть либеральным в расовых вопросах, воздержится от излияний на Нкату своего раздражения, если таковое появится. Тем не менее Линли произнес:

— Не волнуйтесь, я постараюсь взять огонь на себя, — и после этого добавил, словно желая укрепить позицию сержанта: — Пока мы не услышим, что скажет Барбара о встрече с фокусником, которого она видела возле рынка, про фургон будем молчать. Так что мы даем фоторобот человека, заходившего в «Сквер фор Джим», и инсценировку похищения Киммо Торна. Думаю, этого будет достаточно, чтобы надеяться на какой-то результат.

Резкий стук в дверь, и в кабинет Линли заглянул инспектор Стюарт.

— Томми, могу я зайти на пару слов? — Он приветственно кивнул Нкате, добавив: — Ну что, припудрились перед съемками? Говорят, ваши поклонницы пишут вам письма пачками.

Нката уже давно устал от поддразниваний коллег.

— Я переправляю всю почту вам, — ответил он Стюарту. — Жена от вас сбежала, так что вам не помешает. Кстати, тут пришло одно письмо — от дамочки из Лидса. Пишет, что в ней двадцать стоунов,[6] но вам такая женщина будет в самый раз.

Стюарт не улыбнулся.

— А не пошел бы ты…

— Взаимно.

Нката вскочил на ноги и вышел из кабинета. Стюарт сел на его место, на стул перед столом Линли, и принялся барабанить пальцами по бедру, как делал всегда, когда ему нечем было занять руки. Линли знал на собственном опыте, что над другими инспектор любит подшутить, но юмор в свой адрес абсолютно не воспринимает.

— Это была шуточка ниже пояса, — сказал Стюарт мрачно.

— Мы все теряем чувство юмора, Джон.

— Мне не нравится, когда моя личная жизнь…

— Это никому не нравится. Что вы хотели мне сказать?

Стюарт еще не был готов забыть обиду. Он посидел, пощипывая складку на брюках и снимая несуществующие пылинки с колена, но потом все же перешел к делу.

— У меня две новости, — сказал он. — Мы опознали тело с Квакер-стрит, и тут спасибо нужно сказать Ульрике Эллис. Она составила список ребят, бросивших занятия в «Колоссе». Звали его Деннис Батчер. Четырнадцать лет. Из Бромли.

— Он был в списке детей, находящихся в розыске?

Стюарт потряс головой.

— Родители в разводе. Папаша думал, что Деннис с матерью и ее любовником. Мамаша думала, что он с отцом, подружкой отца, двумя ее детьми и их общим ребенком. И поэтому в полицию никто не заявлял. По крайней мере, так они мне сказали.

— А на самом деле?

— На самом деле мне кажется, что они только рады были. Нам пришлось попотеть, чтобы хотя бы одного из них заставить опознать тело.

Линли отвернулся от Стюарта и посмотрел в окно, за которым горели огни вечернего Лондона.

— Я бы очень хотел, чтобы мне объяснили природу человека. Четырнадцать лет. — Он вздохнул. — За что направили в «Колосс»?

— Нападение с пружинным ножом. Поначалу им занимался отдел малолетних правонарушителей.

— Значит, еще одна душа, нуждающаяся в очищении. Как раз то, что ищет наш убийца. — Линли снова обернулся к инспектору. — А что за вторая новость?

— Мы наконец-то нашли магазин, где Киммо Торн покупал косметику.

— Неужели? И где же это? В Саутуорке?

Стюарт снова качнул головой.

— Мы пересмотрели все записи камер видеонаблюдения во всех магазинах «Бутс» вблизи его дома и потом около «Колосса». Ничего. Тогда мы еще раз перечитали досье и увидели, что он часто болтался в районе Лестер-сквер. Мы нарисовали круг радиусом в четверть мили с центром на Лестер-сквер, и тут же нашли на Джеймс-стрит то, что требовалось: магазин «Бутс». Там он был, покупал себе помаду, что ли, в компании с каким-то чудовищем. Бледная поганка, поросшая металлом.

— А, это Чарли Буров, — догадался Линли. — Хотя обычно он зовется просто Блинкер. Это приятель Киммо.

— В общем, он тоже был там. Оба видны как на ладони. Та еще парочка, Киммо и Чарли. Их трудно не заметить. Да-а… А обслуживала их девушка, кстати. И за ними стояла очередь. Четыре человека.

— Кто-нибудь из очереди подходит под фоторобот?

— Так сразу и не скажешь. Это же запись видеонаблюдения, Томми. Вы сами знаете, какое там качество картинки.

— А как насчет описания, составленного психологом?

— А что тут может быть? Оно туманно настолько, что под него попадет три четверти лондонцев до сорока лет. Как мне кажется, мы сейчас просто собираем информацию и проверяем, проверяем, проверяем. Пока не найдем того, кого ищем.

В его словах была правда: они переворачивали камни на бескрайнем галечном берегу. И нельзя пропустить ни единого камня. Потому что жизненно важная информация зачастую находится под самым неприметным камушком.

— Надо будет показать эту запись Хейверс, — сказал Линли.

— Хейверс? — нахмурился Стюарт. — Зачем?

— Она — единственный человек, который видел всех сотрудников «Колосса», интересующих нас.

— Значит, вы поддерживаете ее версию?

Стюарт задал вопрос как бы мимоходом, и это был вполне логичный вопрос, но инспектора выдал изменившийся голос и внимание, с каким он стал вдруг изучать нитку в шве брюк. Линли пригляделся к нему внимательнее.

— Сейчас я поддерживаю все версии, — ответил он. — Вам что-то не нравится?

— Да нет, все нравится, — сказал Стюарт.

— Тогда?…

Инспектор смущенно заерзал на стуле. Он, должно быть, обдумывал, как лучше сформулировать ответ, и наконец решился:

— Тут начали поговаривать насчет любимчиков, Томми. Среди наших людей. И еще… — Он замялся, и Линли даже подумал, что Стюарт собирается выдать совсем уж нелепое предположение, будто в команде поговаривают насчет его интереса к Барбаре как к женщине. Но Стюарт закончил объяснения иначе: — В общем, непонятно, почему вы ее так защищаете.

— Кому непонятно? Всем? — спросил Линли. — Или только вам? — Он не стал ждать ответа. Неприязнь инспектора к Хейверс была ему хорошо известна. Он сказал шутливо: — Джон, я козел отпущения. Я согрешил, и Барбара — мое чистилище. Если я смогу вылепить из нее копа, который сможет работать в команде, то буду спасен.

Стюарт невольно улыбнулся.

— Она, конечно, умная тетка, но как же она меня раздражает. И господи, до чего упряма.

— Все верно, — сказал Линли. — Но ее положительные качества в сумме перевешивают отрицательные.

— А ее манера одеваться! — не сдавался Стюарт. — По-моему, она берет шмотки в пунктах раздачи одежды для бедных.

— Она бы вам сейчас сказала, что в мире есть места и похуже, — заметил Линли.

В этот момент зазвонил телефон на столе, и он снял трубку. Стюарт поднялся, собираясь уходить. Как оказалось, стоило ему помянуть дьявола, и он тут как тут.

— Фургон Миншолла, — произнесла Хейверс без предварительных пояснений. — Это сладкая мечта любого эксперта, сэр.

Линли кивнул Стюарту, выходящему в коридор, и все внимание обратил на голос в телефонной трубке.

— Что вам удалось найти? — спросил он.

— Целый клад. В его фургоне столько хлама, что придется месяц разбираться. Но есть там одна вещица, которая вас особенно порадует. Нашлась под водительским сиденьем.

— И что это за вещица?

— Детское порно, сэр. Фотография голого подростка с двумя мужчинами: с одного конца берет, с другого дает. Остальное дорисуйте сами. Мое мнение: нужно брать один ордер на обыск в квартире и второй — на то, чтобы разобрать фургон на винтики. Засылайте сюда команду техников с частым гребешком.

— Где он сейчас? И где вы?

— По-прежнему в Камден-тауне.

— Тогда везите его в участок на Холмс-стрит. Посадите в комнату для допросов, узнайте домашний адрес. И ждите меня возле его дома.

— А ордер?

— С этим проблем не будет.

Совещание длилось бесконечно, и Ульрика Эллис теряла терпение и силы. Все тело зудело, нервные окончания на руках и ногах рассылали в разные стороны импульсы, колкие, как комариные укусы. Она старалась сохранять спокойный и профессиональный вид — воплощение лидерства, сообразительности, предвидения и мудрости. Но совещание совета попечителей тянулось и тянулось, и Ульрике с каждой минутой все тяжелее было сдерживать внутреннее напряжение.

Этот аспект работы она ненавидела всем сердцем: необходимость мириться с семью благодетелями, которые составляют совет попечителей. Эти семеро, очевидно, мучаются угрызениями совести из-за своего неприличного богатства и пытаются искупить вину, изредка выписывая чеки на различные благотворительные цели (в данном случае на счет «Колосса»). Заодно они побуждают своих столь же обеспеченных друзей делать то же самое. А потому считают, будто имеют полное право контролировать каждый шаг Ульрики. В результате ежемесячные совещания в Оксо-тауэр растягиваются на долгие часы: учитывается каждый потраченный пенни и до мельчайших мелочей обговариваются планы на будущее.

Сегодняшнее совещание было особенно тягостным для директора «Колосса»: вся их организация оказалась на краю пропасти, чего попечители еще не знали. А Ульрика всеми силами старалась, чтобы этот факт так и остался для них тайной. Потому что их давнишняя цель — собрать достаточно денег для открытия филиала в Северном Лондоне — окажется недостижимой, если «Колосс» будет вовлечен в какой бы то ни было скандал. А ведь появления филиала так ждут на другом берегу реки. Килбурн, Криклвуд, Шепердс-буш, Кенсал-райз. Никому не нужная молодежь живет там в окружении наркотиков, оружия, драк и воровства. «Колосс» мог бы предложить альтернативу тому образу жизни, который обрекает на наркотическую и алкогольную зависимость, венерические заболевания, тюремное заключение или раннюю смерть, и эти ребята имеют полное право воспользоваться тем, что предлагает «Колосс».

Но чтобы это стало реальностью, нужно любыми средствами доказать, что между организацией и серийным убийцей не существует никакой связи. Ее ведь действительно не существует, это простое совпадение, что пятеро трудных подростков погибли приблизительно в то время, когда они перестали посещать занятия в «Колоссе». Никакого другого объяснения Ульрика не допускала. Иначе как жить дальше?

И поэтому во время совещания она играла роль ответственного и исполнительного работника. Она кивала, записывала, произносила в нужные моменты фразы вроде «Отличная идея» и «Я займусь этим немедленно». Таким вот образом она сумела высидеть очередную встречу с попечителями до того благословенного момента, когда кто-то из них не выдвинул предложение закруглиться.

В Оксо-тауэр она приехала на велосипеде, поэтому сейчас снова села на седло. Путь до Элефант-энд-Касл не был дальним, однако узкие улочки и сгущающаяся темнота превратили его в опасное путешествие. В таких условиях Ульрика не заметила бы нового газетного киоска, появившегося на Ватерлоо-роуд, но заголовок «Шестое убийство!» буквально бросился в глаза. Нажав на тормоз, она остановилась и втащила велосипед на тротуар.

С замершим сердцем она подошла к киоску и взяла в руки свежий номер «Ивнинг стандард». Не отрываясь от статьи, нащупала в кармане мелочь и расплатилась с продавцом.

О боже, о боже. Она не верила собственным глазам. Еще один труп. Еще один мальчик. Куинс-вуд, Северный Лондон. Нашли этим утром. Его еще не опознали — по крайней мере, имя не называлось. То есть пока остается надежда, что это случайное убийство, что оно не имеет отношения к пяти предыдущим… Только вот надежда эта была очень слабой. Возраст похожий. Газета называет жертву «подростком», и, судя по заголовку статьи, мальчик погиб не от естественных причин и даже не в результате несчастного случая. То есть это убийство тинейджера, как и раньше. Но все же, вдруг это не…

Нельзя, чтобы это убийство оказалось связанным с «Колоссом». Ни в коем случае нельзя. Если же оно все-таки имеет какое-то отношение к организации, то Ульрика должна однозначно показать полиции, что она помогает следствию изо всех сил. Никаких других вариантов поведения здесь нет. Она могла бы тянуть время или откровенно мешать, но такие действия ни к чему хорошему не приведут. Лишь отсрочат неизбежное, если выяснится, что она по случайности наняла убийцу, а потом отказалась принимать меры по его выявлению. Потому что если это действительно так, то ей конец. Как и «Колоссу».

Добравшись до Элефант-энд-Касл, Ульрика направилась прямо к себе в кабинет. Переворошив содержимое верхнего ящика стола, она отыскала визитку, которую оставил детектив из Скотленд-Ярда, и набрала на телефоне номер. Однако там сказали, что нужный ей сотрудник на совещании и не может поговорить. Не хочет ли она оставить сообщение или кто-нибудь другой может ей помочь?

Да, ответила она констеблю и представилась. Упомянула «Колосс». Ей нужны все даты, когда были обнаружены тела убитых подростков. С их помощью она сможет сопоставить мальчиков с занятиями в «Колоссе» и узнать имена педагогов, которые проводили те занятия. Она хотела бы составить для суперинтенданта Линли более полный отчет, чем тот, что подготовила раньше, и в выполнении этой добровольно взятой на себя задачи ей помогут упомянутые даты.

Констебль попросил подождать несколько минут, несомненно, чтобы получить разрешение начальства на выдачу такой информации. Когда он снова взял трубку, то уже имел при себе все даты. Она записала их, дважды проверила, какое число какому имени соответствует, и на этом закончила беседу. Потом она задумчиво всмотрелась в список, оценивая его в свете чьего-то желания очернить и уничтожить «Колосс».

Если — если! — помимо очевидной связи между убитыми мальчиками и «Колоссом» есть еще что-то, думала она, то это означает только одно: кто-то хочет любой ценой разрушить организацию. То есть кто-то из сотрудников ненавидит направляемых сюда подростков во всех их проявлениях. А быть может, кто-то из сотрудников не получил желаемой позиции в структуре «Колосса», не добился желаемых перемен в методах или стиле работы, не достиг чрезвычайных успехов в перевоспитании… причин для вероятного недовольства, растущего изнутри, масса. А может, кто-то хочет занять ее место и выбрал для этого вот такой путь. А может, среди них затесался какой-то сумасшедший, который только ведет себя как нормальный человек. А может…

— Ульрика?

Она подняла голову от списка дат и календаря, который положила перед собой — хотела сравнить эти даты с планом занятий и местом их проведения. В двери кабинета просунул круглую голову Нейл Гринэм и стоял так, с почтительным выражением на лице.

— Да, Нейл? — сказала Ульрика. — Что случилось?

Он по какой-то причине залился румянцем: сначала пухлое лицо окрасилось непривлекательным оттенком розового, затем вспыхнул весь череп, отчего сразу стало заметно, какие жидкие у него волосы. Что это с ним?

— Хотел сказать, что завтра мне придется уйти пораньше. Маме нужно к врачу, показать бедро, а отвезти ее могу только я.

— На такси она не может поехать? — нахмурилась Ульрика.

Почтительность тут же исчезла с лица Нейла.

— Не может, знаешь ли. Это для нее слишком дорогое удовольствие. А на автобусе я не разрешаю ей ездить. Ребят я уже предупредил, чтобы приходили на два часа раньше. — И потом добавил: — Если ты не возражаешь.

Хотя по его виду было понятно, что он не собирается менять планы, даже если начальству они не нравятся.

Ульрика задумалась. Нейл подбирается к административной должности с тех самых пор, как пришел работать. Сначала нужно показать способности — таково общее правило, но наш Нейл не желает ему следовать. Он из тех людей, которые выше правил. И время от времени их надо ставить на место.

— Хорошо, Нейл, — сказала она. — Но в будущем, прежде чем менять расписание, сначала договорись со мной, ладно?

Она снова углубилась в список, показывая, что разговор окончен.

Он не понял намека или намеренно проигнорировал его.

— Ульрика, — повторил он.

Она снова посмотрела на него.

— Что еще?

Прозвучало нетерпеливо, но именно это она и испытывала сейчас — нетерпение. Тем не менее она попыталась смягчить резкость улыбкой и жестом в сторону разложенных перед ней бумаг.

Он серьезно оглядел бумаги и снова встретился с ней взглядом:

— Извини. Я думал, ты захочешь узнать про Денниса Батчера.

— Про кого?

— Про Денниса Батчера. Он ходил на курсы «Учимся зарабатывать», когда про… — Он запнулся и поправился: — Когда перестал приходить. Джек Винесс сказал, что, пока вы были на совещании с попечителями…

Ульрике выдохнула едва слышно:

— Боже мой!

— А сегодня нашли еще одного. И я тут подумал…

— Что? Что ты еще подумал?

— Может, ты согласишься…

Его паузы кого угодно могли свести с ума.

— На что соглашусь? Говори же! У меня куча дел, так что если ты хочешь что-то сказать, Нейл, то говори.

— Да. Конечно. Я просто подумал, что нужно собрать всех ребят и предупредить. Если жертвы отбираются из «Колосса», то единственно правильным решением…

— Ничто не указывает на то, будто убийца ищет жертв в «Колоссе», — отчеканила Ульрика, несмотря на то, о чем думала перед самым приходом Нейла Гринэма. — Это дети из групп риска. Они принимают наркотики и торгуют ими, они замешаны в драках, грабежах, нападениях, проституции. Они общаются с людьми из преступного мира каждый день, так что если они и погибают, то только из-за своего образа жизни, а не из-за того, что некоторое время провели в наших стенах.

Он удивленно смотрел на нее и молчал. В наступившей тишине стали слышны голоса из кабинета руководителей адаптационных групп, и среди них — голос Гриффа. Ульрика хотела избавиться от Нейла. Она хотела заняться списком и принять необходимые решения.

— Ну, если ты так считаешь… — сказал Нейл наконец.

— Да, я так считаю, — солгала она. — И если ты закончил…

Снова молчание и снова удивленный взгляд. Задумчивый. Многозначительный. Взгляд человека, прикидывающего, как использовать эту жесткость себе на пользу.

— Ну, — проговорил он, — это все, что я хотел сказать. Тогда я пошел.

Но он все стоял и смотрел. Ульрике хотелось его стукнуть.

— Желаю удачно съездить завтра к врачу, — ровным голосом сказала она.

— Да, — ответил он. — Постараюсь.

И после этого наконец-то оставил ее. Когда он ушел, она опустила голову на сплетенные пальцы рук. Господи. Господи. Деннис Батчер, думала она. Теперь их пятеро. А она ведь ничего не знала и вплоть до Киммо Торна даже не подозревала о том, что происходит под самым носом. Потому что ее нос в последнее время способен улавливать только одно: запах лосьона после бритья, которым пользуется Грифф Стронг.

Стоило Ульрике подумать о нем, как он тут же возник перед ней во плоти. Но он не встал нерешительно в дверях, как Нейл, а вошел в кабинет как к себе домой.

— Ульрика, ты уже слышала про Денниса Батчера? — спросил он.

Ульрика нахмурила лоб. Странно, почему в его голосе слышится удовлетворение?

— Да, Нейл только что рассказал мне.

— Вот как?

Грифф сел на единственный стул в кабинете (не считая того, на котором сидела сама Ульрика). На нем был тот самый молочного цвета вязаный свитер, который оттенял темные волосы и синие джинсы, а те в свою очередь подчеркивали микеланджеловские формы бедер.

— Хорошо, что ты уже в курсе, — добавил он. — Значит, это не то, что мы с тобой думали, да?

Она удивилась. «Мы? А что мы думали?»

— О чем? — проговорила она вслух.

— О том, что это как-то связано со мной. Что кто-то хочет подставить меня, убивая моих учеников. Деннис Батчер проходил адаптацию не у меня, Ульрика. Он был у другого руководителя. — Грифф улыбнулся. — Такое облегчение. Пока копы дышали мне в спину… Мне было неприятно, да и тебе, думаю, тоже.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему ты думаешь, что мне неприятно, когда полиция дышит кому-то в спину? Или ты предполагаешь, будто я замешана в убийстве этих детей? Или будто полиция думает, что я замешана?

— Господи, нет, конечно. Я просто хотел сказать… Ты и я…

С этими словами он совершил излюбленный свой жест — провел рукой по волосам. Его шевелюра симпатично взлохматилась. Нет никакого сомнения, что он специально делает такую стрижку — чтобы можно было вот так, по-мальчишески, ерошить волосы.

— Я думал, тебе не хочется, чтобы про нас с тобой… — продолжал он. — Некоторые вещи лучше хранить в тайне. Так что… — Он сверкнул белозубой улыбкой и осмотрел заваленный бумагами стол Ульрики. — Чем занимаешься? И кстати, как прошло совещание?

— Тебе лучше уйти, — сказала она.

— Почему? — растерялся он.

— Потому что мне надо работать. Может, твой рабочий день уже закончился, а мой — нет.

— Что не так?

Снова этот мальчишеский жест — рукой по волосам. Когда-то она находила его неотразимым. Когда-то она рассматривала это как приглашение прикоснуться к его шевелюре. Когда-то она так и делала: протягивала руку и гладила его кудри и от этого прикосновения возбуждалась — ее робкие пальцы, его великолепные локоны, прелюдия к поцелуям и жадным объятиям двух тел.

— Пятеро из наших ребят убиты, Гриф, — произнесла она. — Вероятно, уже шестеро, потому что сегодня утром найдено еще одно тело. Вот что не так.

— Но мы тут ни при чем.

— Как ты можешь быть в этом уверен? Пятеро мальчишек мертвы, и единственное, что их объединяло, помимо проблем с законом, — это участие в наших программах.

— Да-да, — сказал он. — Знаю. Я имею в виду ситуацию с Деннисом Батчером. Здесь-то мы точно ни при чем. Он не был в моей группе. Я его даже не знал. Так что мы с тобой… то есть не надо будет никому рассказывать.

Ульрика смотрела на него, недоумевая, как это она раньше не видела… Что же за сила такая в физической красоте? Почему в присутствии красоты человек становится тупым, глухим и слепым?

— Да. Разумеется, — сказала она. — Всего хорошего.

Взяла в руку карандаш и снова склонилась над бумагами.

Он произнес ее имя, но она не ответила и не посмотрела ему вслед, когда он уходил из кабинета. Но сказанное им осталось и после его ухода: эти убийства не имели к нему отношения. Она раздумывала над этим: не значит ли это также, что убийства не имеют отношения и к «Колоссу»? И если это на самом деле так, то попытками найти убийцу внутри организации Ульрика только привлекает к «Колоссу» ненужное внимание, заставляя полицию тщательно изучать прошлое и настоящее каждого сотрудника. А из этого следует, что полиция не занимается поисками реального убийцы, который продолжает тем временем убивать в свое удовольствие.

Вывод один: между мальчиками должна существовать какая-то связь — вне стен «Колосса». Пока полиция не разглядела этой связи, но скоро все выяснится. Обязательно выяснится. Главное — не давать им лишнего повода совать нос в «Колосс», и с этой задачей она справится.

На улице не было ни души, когда Линли свернул на Леди-Маргарет-роуд в Кентиш-таун. Он поставил машину на первое же свободное место, попавшееся на глаза, то есть почти на самом углу, и дальше пошел пешком в поисках Хейверс. Нашел ее перед домом Барри Миншолла. Вынув сигарету изо рта, она сообщила:

— Он попросил дежурного адвоката, как только я привезла его в участок, — и передала суперинтенданту фотографию, запечатанную в полиэтиленовый пакет.

Линли взглянул на снимок. Образное описание Хейверс вполне соответствовало истине: содомия и фелляция. Мальчику на вид было лет десять.

Линли стало тошно. Мальчик мог быть кем угодно, где угодно и когда угодно, а мужчин, удовлетворяющих с его помощью извращенные потребности, опознать было абсолютно невозможно. Но в этом-то и смысл. Можно дополнить пробелы любой фантазией, а что еще нужно этим чудовищам. Он вернул снимок Хейверс и, ожидая, пока желудок успокоится, оглядел дом.

Дом номер шестнадцать по Леди-Маргарет-роуд являл собой жалкое зрелище. Кирпичное трехэтажное здание с полуподвальным этажом от фундамента до крыши нуждалось в покраске. Ни на двери, ни на прямоугольных колоннах, обрамляющих вход, не было таблички с номером дома; вместо нее кто-то нацарапал на одной из колонн цифру «16» и буквы «А», «В», «С» и «D» со стрелочками вверх и вниз, указывающими расположение квартир на этажах. Во дворе рос типичный для Лондона старый платан. Толстый, как матрас, слой опавшей листвы покрывал все в диаметре десяти ярдов от дерева: крохотный палисадник, покосившийся низкий забор из кирпича перед домом, узкую дорожку, ведущую к крыльцу, и само крыльцо — все пять ступенек, поднимающихся к синей двери. В верхней половине двери были врезаны две вертикальные панели из полупрозрачного стекла, одна из которых треснула и ждала только повода, чтобы рассыпаться окончательно. Ручки на двери не было, только привинченный шурупом кусок дерева, отполированный прикосновениями тысяч рук.

Миншолл проживал в квартире «А», которая находилась в полуподвале, поэтому попасть туда можно было, спустившись по лестнице вниз, свернув за угол и обойдя дом по бетонной тропе, на которой скапливались лужи дождевой воды и процветала плесень. Рядом со входом в его квартиру стояла клетка для птиц. Голуби. Они тихо заворковали, почуяв присутствие человека.

Ордеры были у Линли, ключи — у Хейверс. Она передала ключи боссу, чтобы тот открыл дверь. Они шагнули в темноту.

Чтобы найти выключатель, им пришлось обшарить комнату, напоминающую на ощупь гостиную после визита воров. Правда, когда Хейверс воскликнула: «Нашла, сэр!» — и нажала на кнопку настольной лампы, то оказалось, что состояние комнаты объясняется всего лишь неопрятностью жильца.

— Чем это, по-вашему, пахнет? — спросила Хейверс.

— Немытым мужским телом, неисправной канализацией, спермой и плохой вентиляцией. — Линли натянул латексные перчатки, Хейверс сделала то же самое. — Тот мальчик был здесь, — сказал он. — Я это чувствую.

— Тот, что на снимке?

— Дейви Бентон. Что говорит об этом Миншолл?

— Он заткнулся. Я думала, у нас будут видеозаписи с камер наблюдения, которые я видела на рынке, но копы из участка на Холмс-стрит говорят, что это одна видимость. Пленки в них нет. Там же, на рынке, я приметила одного типа, по фамилии Миллер, который мог бы по фотографии Дейви сказать, видел он мальчика в обществе Миншолла или нет. Но не знаю, захочет ли он.

— Что ему помешает?

— Кажется, он и сам неравнодушен. К несовершеннолетним мальчикам, я имею в виду. У меня сложилось впечатление, что если Миллер укажет на Миншолла, то и Миншолл тут же укажет на Миллера.

— Прекрасно, — мрачно хмыкнул Линли.

Он пробрался на другой конец гостиной и нашел еще один источник света, у продавленного дивана. Щелкнув выключателем, он оглядел открывшуюся перед ними картину.

— Опа! Да это настоящая золотая жила! — воскликнула Хейверс.

С ней нельзя было не согласиться. Компьютер, который наверняка имел выход в Интернет. Видеомагнитофон и полки с кассетами над ним. Журналы с откровенными иллюстрациями, часть из них — садомазохистской направленности. Немытая посуда. Аксессуары для показа фокусов. Линли и Хейверс перебирали предметы в разных концах комнаты, когда Хейверс сказала:

— Сэр, это то, что я думаю? Нашла на полу, под столом.

Она держала в руках несколько кухонных полотенец. Местами они ссохлись и затвердели, как будто их использовали во время просмотра порносайтов в Сети — для целей, совсем не напоминающих вытирание стаканов и тарелок.

— Тот еще субъект, как я посмотрю.

Линли перешел в альков, служивший хозяину спальней. Кровать была покрыта простынями, похожими по состоянию на кухонные полотенца. Другими словами, тут имелись залежи материалов для анализов ДНК. Если Миншолл предавался порокам наедине не только с компьютером и своей рукой, но и с кем-то еще и если этот «кто-то» был несовершеннолетним подростком, то в этом жилище найдется масса улик, способных надолго отправить фокусника за решетку.

Под кроватью обнаружился еще один потрепанный журнал: похоже, его часто листали. Линли поднял его и просмотрел несколько страниц. Фотографии женщин — голых, с раздвинутыми ногами. Зовущие взгляды, влажные губы, знающие свое дело пальцы, соития, ласки. Это был секс, сведенный к низменным рефлексам, и ничего более. Линли, подавленный, быстро захлопнул журнал.

— Сэр, тут кое-что есть.

Линли вернулся в гостиную, где Хейверс проверяла содержимое ящиков письменного стола. Среди прочего она нашла стопку полароидных снимков, которые теперь показывала Линли.

Это была не порнография. На каждой фотографии был запечатлен подросток, одетый в костюм фокусника: накидка, цилиндр, черные брюки и рубашка. У некоторых для пущего эффекта под мышкой зажата волшебная палочка. Все они были заняты показом одного и того же фокуса: что-то связанное с шарфами и голубем. На тринадцати снимках было тринадцать разных подростков — белых, чернокожих, смешанной расы. Дейви Бентона среди них не было. Что касается остальных жертв, то их родителям придется взглянуть на фотографии.

— Что он сказал про снимок в фургоне? — спросил Линли, когда изучил полароидные снимки.

— Не знает, как он там оказался, — ответила Хейверс — Это не он его туда положил. Он абсолютно невиновен. Это какая-то ошибка. И так далее, и тому подобная чушь.

— Может, он говорит правду.

— Вы шутите?

Линли обвел взглядом квартиру:

— Пока мы не нашли здесь даже намека на детскую порнографию.

— Пока, — подчеркнула Хейверс. Она показала на видеомагнитофон и собрание кассет. — Не станете же вы говорить, что это мультфильмы Диснея, сэр.

— Не стану, верно. Но скажите мне: с какой стати он стал бы хранить тот снимок в фургоне, а не дома, где это было бы намного безопаснее? К тому же все, что мы здесь видели, указывает на увлечение женщинами.

— Потому что за детское порно его по головке не погладят. И он достаточно сообразителен, чтобы это понять, — ответила Хейверс. — Что касается остального, то дайте мне десять минут, и я найду у него в компьютере недостающее. Даже думаю, десяти минут будет много.

Линли дал добро Хейверс этим заняться. Сам он прошелся по коридору. Сразу за гостиной располагалась ванная с туалетом — и то и другое в запущенном состоянии, — а дальше кухня. Более тщательным осмотром помещений пусть займутся криминалисты и эксперты. Наверняка все покрыто отпечатками пальцев и свидетельствами пребывания здесь гостей Миншолла.

Он оставил Хейверс наедине с компьютером и вышел на улицу. Бетонная дорожка привела его обратно к передней двери. Там он поднялся по ступеням и позвонил в остальные квартиры дома. Только в одной из трех на звонок ответили. Судя по голосу, раздавшемуся из домофона, в квартире «С» на втором этаже проживала индианка средних лет. Она пригласила Линли подняться. Разумеется, она рада будет ответить на все вопросы суперинтенданта, только пусть он сначала просунет удостоверение под дверь квартиры.

Эта нехитрая мера открыла доступ в квартиру с видом на проезжую часть. Одетая в сари пожилая женщина впустила его в дом и с небольшим поклоном вернула удостоверение.

— Приходится быть осторожной, — сказала она. — В таком уж мире доводится нам жить. — Она назвалась миссис Сингх. Линли узнал, что она вдова, детей не имеет, находится в стесненных обстоятельствах и почти не видит возможности выйти замуж вновь. — Увы, мой детородный возраст миновал. Теперь я смогу пригодиться лишь для ухода за чужими детьми. Не выпьете ли со мной чаю, сэр?

Линли вежливо отказался. Зима тянется долго, женщина явно страдает от одиночества, и он задержался бы на час-другой для приятной беседы и чаепития. Но температура в квартире была тропической, хотя не она стала главной причиной отказа. Ему требовалось получить ответы на несколько вопросов, на что хватит двух-трех минут, а на светские разговоры у него времени нет. Он сказал, что хотел бы узнать о джентльмене, который живет в нижней квартире. По имени Барри Миншолл. Не знает ли она этого человека?

— Это тот странный мужчина с колпаком на голове? О да, знаю, — ответила миссис Сингх. — Его арестовали?

Она задала вопрос таким тоном, что прозвучал он как утверждение.

— Почему вы так решили? — спросил Линли.

— Из-за мальчиков, — сказала она. — Они все время приходили к нему в квартиру. Днем и ночью. Я три раза звонила в полицию. Говорила, что они должны проверить, что это за человек. С ним явно что-то не так. Но боюсь, меня сочли бестолковой женщиной, которая сует нос в чужие дела.

Линли показал ей фотографию Дейви Бентона, полученную от отца мальчика.

— Этот мальчик бывал здесь?

Она вглядывалась в фотографию. Потом отошла с ней к окну, выходящему на улицу, и посмотрела вниз, словно пыталась восстановить в памяти образ Дейви Бентона в обстановке, в которой могла его видеть: вот он идет по дорожке к крыльцу, сворачивает за дом, чтобы войти в квартиру в полуподвальном этаже.

— Да, — наконец сказала миссис Сингх. — Да. Я видела этого мальчика. Однажды тот мужчина встретил его на улице. Я помню. Он был в кепке, этот мальчик. Но лицо было видно. Я видела его.

— Вы в этом уверены?

— Да, можете не сомневаться. Я вспомнила его по наушникам, как на этом снимке. Он и тогда был в них. Это ведь от плеера, да? Тот мальчик тоже был невысоким и очень красивым, как этот, что на фотографии.

— Они с Миншоллом пошли в квартиру?

Они спустились по лестнице и завернули за угол, сказала она Линли. Она не видела, как они входили в саму квартиру, но можно предположить… Сколько мальчик пробыл у ее соседа, она не знала. Она ведь не сидит целыми днями у окна, пояснила миссис Сингх, смущенно смеясь.

Но и того, что она рассказала, было предостаточно, и Линли поблагодарил ее. Он отклонил еще одно приглашение выпить чаю и снова спустился в полуподвальный этаж. Хейверс встретила его в дверях.

— Я нашла все, что нужно, — заявила она и повела Линли к компьютеру.

На экране был выведен список сайтов, которые посещал Барри Миншолл. И не нужно было быть компьютерным гением, чтобы по названиям сайтов догадаться об их содержании.

— Вызывайте команду криминалистов, — сказал Линли.

— А что насчет Миншолла?

— Пусть потомится в участке до завтрашнего утра. Он не заскучает там, пока будет думать, как мы ползаем по его квартире и раскрываем тайну его грязного существования.

Глава 19

На следующее утро Уинстон Нката вовсе не спешил оказаться на работе. Он знал, что после появления в программе «Краймуотч» ему придется выслушать порцию свежих шуточек коллег, что его вовсе не радовало. Да и повода для шуток нет, потому что в результате выхода программы в эфир была получена информация, которая, вполне возможно, продвинет следствие далеко вперед. И прежде чем он, Нката, направится в Скотленд-Ярд, он проверит эту информацию и узнает, действительно ли это прорыв.

Телевизор в гостиной был настроен на канал Би-би-си — матушка любила послушать с утра новости. Дикторы читали обычную подборку: последние события, транспорт, погода и специальные репортажи, — повторяя каждые полчаса. В тот момент, когда в гостиной появился Нката, они как раз подошли к рассказу о том, что появилось сегодня на первых полосах национальных газет. И у Нкаты появилась возможность оценить температуру отношения прессы к серийным убийствам.

Как сообщали обозреватели Би-би-си, таблоиды делали основной акцент на трупе, найденном в Куинс-вуде, что на время оттеснило Брама Сэвиджа и его обвинительные речи в адрес полиции с первых полос. Но Сэвидж по-прежнему интересовал репортеров, а те журналисты, которые не занимались добыванием новых сведений об убитом подростке, казалось, брали интервью у всех подряд, лишь бы люди желали поделиться своим недовольством насчет работы полицейских. На первой полосе «Миррор», под статьей о теле в Куинс-вуде, появилась Навина Крайер — она рассказывала читателям печальную историю, что на нее не обращали внимания, когда она сообщила об исчезновении Джареда Сальваторе. Клеопатра Лейвери умудрилась дать другому изданию телефонное интервью из тюрьмы Холлоуэй. У нее накопилось много впечатлений от уголовно-процессуальной системы и много невысказанных слов о том, что система сделала с «ее дорогим Шоном». «Дейли мейл» взяла интервью у Сэвиджа и его африканской жены прямо в их доме и сопроводила репортаж фотографиями Оуни, играющей на необычном музыкальном инструменте под любящим взглядом мужа. «Один убийца против скольких копов?» — таков был риторический вопрос, который с изрядной иронией задавали печатные издания.

Именно поэтому «Краймуотч» и то, как в программе описывались усилия столичной полиции по раскрытию убийств, были столь важны. И именно поэтому помощник комиссара Хильер предпринял попытку узурпировать кресло режиссера во время съемки передачи прошлым вечером.

Он желает, чтобы передача шла в режиме «разделенного экрана», заявил Хильер. Предполагалось, что сержант Нката расскажет об убитых подростках, назовет имена и покажет фотографии. На одной половине экрана Нката будет все это говорить, а в это время на другой половине будут демонстрироваться фотографии жертв серийного убийцы; структурированная таким образом картинка как нельзя лучше донесет до зрителей мысль: столичная полиция серьезнейшим образом работает над поиском преступника. Разумеется, со стороны Хильера это была демагогия чистой воды. На самом деле он (а вместе с ним и отдел по связям с общественностью) хотел, чтобы вся страна как можно дольше лицезрела чернокожего полицейского в ранге более высоком, чем констебль.

Помощнику комиссара не позволили командовать съемками. У них на «Краймуотч» не увлекаются видеоэффектами и прочими техническими новшествами, сказали ему. Просто прокручивают видеозаписи, если таковые имеются, показывают фотороботы и фотографии, какие-то ситуации инсценируют, берут интервью у следователей. Визажисты проследят за тем, чтобы у людей, сидящих перед камерой, не блестела кожа на лице, а звукооператоры прикрепят микрофон таким образом, чтобы он не казался пауком, ползающим по шее ведущего. Но отбирать хлеб у Стивена Спилберга в их планы не входит. Тут у них малобюджетный проект, так что большое спасибо, никаких идей не требуется. Так кто и что будет говорить, кому и в каком порядке?

Хильер был недоволен, но поделать с этим ничего не мог. Однако он проследил, чтобы сержанта Уинстона Нкату представили как положено, и по ходу передачи сам дважды повторил его имя. В своем выступлении он описал совершенные убийства, назвал даты, показал на карте точки, где были найдены тела, и в общих чертах познакомил зрителей с ходом следствия. Сделал это таким образом, чтобы у зрителей сложилось впечатление, будто помощник комиссара Хильер и сержант Нката работают плечом к плечу. Вот это выступление, фоторобот, составленный по описанию бодибилдера из зала «Сквер фор Джим», инсценировка похищения Киммо Торна и информация Нкаты о жертвах и составили передачу.

Их труды принесли плоды. И таким образом, все хлопоты и неприятности, связанные с передачей, были оправданны. Даже неминуемые насмешки от приятелей по работе не казались такими уж невыносимыми, ведь Нката намеревался войти в оперативный центр с ценной информацией на руках.

Нката закончил завтрак, когда Би-би-си по второму кругу принялась извещать зрителей об утренних пробках и дорожных работах. Он вышел из квартиры под материнское «Будь осторожен на дороге!» и отцовское тихое «Я горжусь тобой, сын». Спускаясь по лестнице, он застегнул пальто, готовясь выйти в промозглое лондонское утро. По пути через жилой квартал никто не встретился, кроме мамаши, которая гнала выводок из трех малолетних детей в местную начальную школу. Он приблизился к машине и собрался было сесть в нее, когда заметил, что правое переднее колесо спущено.

Он вздохнул. Конечно, это не просто прокол. Прокол можно было бы объяснить чем угодно: то ли медленно выходил воздух из трещинки, то ли гвоздь воткнулся в резину где-то на проезжей части, а потом выпал. Такое неудачное начало дня огорчило бы Нкату; но колесо было вспорото ножом, и это заставило серьезно призадуматься. Колесо, вспоротое ножом, говорило о том, что владелец автомобиля должен ожидать нападения, и не только в те минуты, пока достает из багажника домкрат и запаску, но и вообще, когда просто идет по кварталу.

Нката машинально огляделся, перед тем как приступить к замене колеса. Естественно, вокруг никого не было. Ущерб был нанесен прошлой ночью, после возвращения со съемок «Краймуотч». Тому, кто это сделал, не хватало смелости встретиться с Нкатой лицом к лицу. Дело-то в том, что все в квартале знают: хоть он и коп и, следовательно, враг, но при этом еще и выпускник банды «Брикстонские воины», в рядах которой проливал кровь, свою и чужую.

Через пятнадцать минут он уже был в пути. Его маршрут пролегал мимо Брикстонского полицейского участка, камеры которого он изучил слишком хорошо во времена бурной юности. Дальше он свернул направо, на Эйк-лейн. К его радости, в направлении, куда он двигался, машин почти не было.

А двигался он в направлении Клапама, потому что телефонный звонок, поступивший в конце передачи «Краймуотч», был как раз из этого района. Звонивший представился Рональдом Ритуччи. Он сказал, что, кажется, располагает информацией, которая может оказаться полезной для полиции в расследовании убийства «того мальчика с велосипедом». Он и его жена смотрели передачу, даже не думая, что она может иметь к ним какое-то отношение, когда Гейл — «это моя жена» — заметила, что число, когда их дом ограбили, совпадало с датой смерти мальчика. И он — Рональд — видел лицо маленького воришки перед тем, как тот выпрыгнул из окна спальни на втором этаже. У него на лице определенно был макияж. И если полиции интересно…

Полиции было очень интересно. Утром к Ритуччи кого-нибудь пришлют.

Этим «кем-нибудь» оказался Нката, и дом семейства Ритуччи он нашел неподалеку от Клапам-Коммон. Дом стоял в ряду других типичных для Лондона постэдвардианских зданий, но в отличие от множества таких же построек на северном берегу реки здешние дома были особняками, и это в городе, где земля на вес золота.

Нката позвонил в дверь и услышал, как по коридору семенят детские ножки. С внутренней ручкой повозились — и безуспешно, — а потом раздался тонкий голосок:

— Мамочка! Звонят! Ты слышала?

Через мгновение заговорил мужской голос:

— Джиллиан, отойди отсюда. Сколько раз я говорил, что детям нельзя открывать дверь! Наверное, уже тысячу раз говорил…

Мужчина открыл дверь. Из-за его ног выглядывала маленькая девочка в лакированных туфельках для чечетки, колготках и балетной пачке.

Нката протянул удостоверение, но мужчина даже не взглянул на документ.

— Видел вас вчера по телевизору, — сказал он. — Я Рональд Ритуччи. Проходите. Вы не против, если мы поговорим на кухне? Гейл кормит малыша. Наша няня свалилась с гриппом, так неудачно сложилось.

Нката сказал, что не против, и проследовал за Ритуччи — но только после того, как хозяин дома закрыл дверь на ключ и на защелку и потом еще проверил, точно ли она закрылась. Все вместе они вошли в кухню, расположенную в глубине дома. Здесь недавно был проведен ремонт — все было по последнему слову архитектурной моды. В нише, образованной стеклянной перегородкой, стояли стол и стулья из сосны. За столом сидела женщина в деловом костюме; она с раздражением пыталась засунуть ложку с кашей младенцу в рот. На вид ребенку было не больше годика. Должно быть, это и есть Гейл, догадался Нката, которая в отсутствие няни делает героические попытки побыть матерью, перед тем как умчаться на работу.

— Я видела вас вчера по телевизору, — сказала она, повторяя слова мужа.

Девочка Джиллиан внесла свою лепту в беседу ясным и звонким, как колокольчик, голосом:

— У него черная кожа, да, папочка?

Ритуччи пришел в ужас, как будто расовая принадлежность Нкаты была сродни болезни, о которой вежливые люди никогда не стали бы говорить вслух.

— Джиллиан! — произнес он, — Это взрослый разговор, не мешай нам. — И обратился к Нкате: — Не хотите ли чаю? Я заварю вам. Это быстро.

Нката сказал, что спасибо, нет. Он только что позавтракал и ничего не хочет. Кивком он указал на один из сосновых стульев:

— Можно?

— Конечно, — сказала Гейл Ритуччи.

— А что ты ел? — не унималась Джиллиан. — Я ела яйцо всмятку и тосты.

— Джиллиан, — прикрикнул на нее отец, — что я тебе говорил только что?

Но Нката ответил на вопрос девочки:

— Я тоже ел яйца, только без тостов. Моя мама считает, что я уже слишком большой для тостов, но, думаю, если попросить ее как следует, она для меня их приготовит. Еще я ел сосиски. И грибы с помидорами.

— Столько всего? — воскликнула девочка.

— Я расту.

— Можно, я сяду к тебе на коленки?

Очевидно, это уже был предел. Родители хором выразили свое негодование по поводу поведения дочки, и отец подхватил девочку на руки и унес из кухни. Мать, сунув ложку каши в разинутый рот младенца, пояснила Нкате:

— Она такая… Дело не в вас, сержант. Мы пытаемся научить ее, как вести себя с незнакомцами.

— Мамы и папы должны быть особенно бдительны в этом отношении, — сказал Нката и щелкнул авторучкой, готовясь делать записи.

Очень скоро вернулся Ритуччи, оставив старшую дочку где-то в другой комнате, вне зоны видимости и слышимости. Как и его жена, он первым делом извинился перед Нкатой. Их смущение было столь велико, что Нкате хотелось как-то облегчить их страдания.

Он напомнил, что вчера вечером они звонили на передачу «Краймуотч». Кажется, они сообщили о том, что их ограбил подросток в макияже?…

Первую часть истории поведала Гейл Ритуччи. Она передала ложку и миску с кашей мужу, чтобы тот на время ее подменил в деле кормления младшего ребенка. В тот вечер их не было дома, рассказала Гейл, они ужинали в Фулхэме, вместе с друзьями и их детьми. А когда вернулись в Клапам, то не сразу смогли подъехать к дому, потому что по улице медленно ехал фургон. Сначала они подумали, что он ищет место для парковки, но тот проезжал одно свободное место за другим, так что они стали беспокоиться.

— Перед этим нас оповестили, что в районе участились кражи с взломами, — сказала Гейл и обратилась к мужу: — Когда это было, Рон?

Он замер с ложкой на полпути ко рту малыша, вспоминая.

— В начале осени? — предположил он.

— Да-да, так и было. — Она снова повернулась к Нкате. — И поэтому тот фургон показался нам очень подозрительным. Он как будто крался. И я записала его регистрационный номер.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны, — отметил Нката.

— Потом мы подъехали к дому, — продолжала она, — а тут воет сирена. Рон побежал наверх и увидел, как какой-то мальчишка выпрыгивает из окна спальни на крышу веранды. Конечно, мы сразу вызвали полицию, но его и след простыл, когда они наконец появились.

— Они добирались до нас два часа, — едко заметил муж. — Остается только гадать, каким путем они к нам ехали.

Гейл постаралась сгладить резкость мужа:

— Наверное, были важные дела и поэтому они задержались… может, несчастный случай или более серьезное преступление… для нас-то, конечно, все было очень серьезно, представляете: вы возвращаетесь домой, а тут кто-то ходит. Но для полиции…

— Не надо искать оправдания, — сказал муж. Он отставил миску и ложку и краем кухонного полотенца вытер измазанное кашей личико ребенка. — Органы правопорядка работают из рук вон плохо. И длится это уже давно.

— Рон!

— Никого не хотел обидеть, — сказал Ритуччи Нкате. — Вероятно, не вы в этом виноваты.

Нката сказал, что нисколько не обижен, и спросил, сообщали ли они в местный участок регистрационный номер того подозрительного фургона.

Да, так они и сделали, ответили супруги Ритуччи. В тот же вечер, вернее, ночь, когда все случилось. Полиция появилась только к двум часам ночи, причем в лице двух женщин-констеблей. Они оформили заявление и выразили сочувствие. Сказали, что будут держать пострадавших в курсе, и попросили зайти через несколько дней в участок, чтобы забрать подписанное полицией заявление — для обращения в страховую компанию.

— И на этом все закончилось, — сказала Гейл Ритуччи Нкате.

— Копы ни черта не сделали, — добавил ее муж.

Отправляясь в Аппер-Холлоуэй, где они с Линли договорились встретиться, Хейверс остановилась перед квартирой на первом этаже Итон-виллас, мимо которой все предыдущие дни проходила, старательно глядя себе под ноги. На этот раз она шла с предложением мира в виде приобретенного в ларьке Барри Миншолла набора юного фокусника: трюк с протыканием пятифунтовой купюры карандашом, предназначенный для того, чтобы развлечь и поразить друзей.

Она скучала и по Хадии, и по Таймулле Ажару. Она скучала по приятельским отношениям, по сложившейся между ними привычке заскакивать друг к другу поболтать, когда захочется. Они не стали для нее семьей. Барбара не могла бы даже утверждать, что они были по-настоящему близкими друзьями. Но они давали ей что-то… давали ощущение, что она не одинока. Барбара хотела вернуть это ощущение и готова была проглотить обиду и первой принести извинения, если это потребуется, чтобы вернуть былые отношения.

Она постучала в дверь и сказала:

— Ажар? Это я. Можно к вам на минутку?

Она отступила от двери. Сквозь занавески проникал неяркий свет, поэтому она знала, что они уже проснулись, вероятно, надевают халаты и потягиваются.

Никто не отвечал. Только музыка слышалась из глубины дома. Должно быть, сработал радиобудильник, но никто не проснулся и не выключил его. И наверное, она слишком тихо стучалась. Поэтому она сделала еще одну попытку, на этот раз более решительную. Прислушалась, пытаясь понять, не послышался ли ей звук раздвигаемых штор. Не выглядывают ли обитатели дома на улицу, недоумевая, кто это пожаловал в такую рань. Она посмотрела на окно; изучила складки ткани, завесившей стеклянную входную дверь. Ничего.

И потом ей стало неловко. Она отошла от дома на пару шагов, сказала чуть слышно:

— Ну что ж, ладно.

И пошла к машине. Раз он хочет, чтобы между ними все так и оставалось… Если она ранила его слишком сильно замечанием про сбежавшую жену… Но ведь это не что иное, как правда? И вообще тогда они оба играли нечестно, а вот он не подходил к ее коттеджу с намерением извиниться.

Барбара заставила себя выбросить из головы неприятные мысли, оставленные неудавшимся визитом к соседям, и решительно зашагала прочь. Она даже не оглянулась, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь ей вслед через щелку в занавесках. До машины идти было далеко — аж до самой Парк-Хилл-роуд, потому что вчера вечером не удалось найти свободного местечка поближе к дому.

В Аппер-Холлоуэе она отыскала среднюю школу, адрес которой продиктовал Линли, когда звонил этим утром. Барбара все еще лежала в постели, не в силах подняться даже при помощи незабвенных хитов Дайаны Росс, которыми разразился радиобудильник. Она взяла телефонную трубку, пытаясь говорить бодрым голосом, и записала адрес на внутренней стороне обложки романа «Терзаемый желанием», из-за которого она вчера полночи не спала, снедаемая жгучим вопросом, поддадутся ли герой и героиня овладевшей ими взаимной страсти или нет. Да уж, ответ на этот вопрос трудно было бы предугадать, с сарказмом думала невыспавшаяся Барбара на следующее утро.

Нужная школа находилась недалеко от Бовингдон-клоуз, где жила семья Дейви Бентона. Выглядела она как тюрьма средней строгости, слегка приукрашенная творениями уличных «художников».

Несмотря на то, что Линли в это утро пришлось преодолеть значительно большее расстояние, чем Барбаре, он уже ждал ее. Настроение у него было подавленным. Он объяснил, что встречался с Бентонами только что.

— Как они?

— Как и можно было ожидать. Как и любая другая семья в подобной ситуации. — Линли говорил еще более лаконично, чем ему было свойственно, и Барбара с удивлением взглянула на него, собираясь спросить, что произошло. Но он кивком головы указал на входную дверь школы. — Ну что, готовы? — спросил он.

Барбара была готова. Им предстояло поговорить с неким Энди Криклуортом, предположительно приятелем Дейви Бентона. Утром, во время телефонного разговора, Линли сказал Барбаре, что хочет как можно лучше подготовиться к беседе с Барри Миншоллом в полицейском участке на Холмс-стрит и что у него есть основания полагать, что Энди Криклуорт может в этом помочь.

Линли успел позвонить также и в администрацию школы, чтобы предупредить о предстоящем визите полиции и об интересе со стороны правоохранительных органов к одному из учеников школы. Поэтому буквально через несколько минут после появления в школьном коридоре они уже оказались в обществе директора школы, его секретаря и тринадцатилетнего школьника. У секретаря был усталый, замученный вид, а по внешности директора становилось ясно, что чем раньше он выйдет на пенсию, тем более счастливым будет. Что касается школьника, то он носил скобки на зубах, был прыщав и зачесывал волосы назад при помощи геля — примерно в стиле жиголо тридцатых годов. Войдя в кабинет, он слегка приподнял верхнюю губу, чтобы продемонстрировать всю глубину своего презрения к ожидающим его полицейским. Однако отрепетированная ухмылка не помогла справиться с нервами, и на протяжении всей беседы он прижимал кулаки к животу, словно очень хотел в туалет и боялся обмочиться прилюдно.

Директор школы, мистер Фэрберн, представил присутствующих друг другу. Их встреча проходила в комнате для совещаний; все, кроме секретаря, расселись за убогий стол на столь же убогих и неудобных стульях. Секретарь директора уселся в уголке и усердно записывал каждую реплику, как будто впоследствии его записи будут сравниваться с записями Барбары в неминуемом судебном разбирательстве.

Линли начал с того, что спросил у Энди Криклуорта, знает ли тот о смерти Дейви Бентона. Полиции еще только предстояло открыть прессе имя Дейви, но слухи, как известно, разносятся со скоростью света. Если родители Дейви уже проинформировали администрацию школы, что их сын погиб, то, скорее всего, эта новость уже облетела учеников.

— Ну да, — ответил Энди. — Все знают. По крайней мере, все восьмые классы. — В его голосе не прозвучало огорчения, и он почти сразу объяснил эту бесчувственность встречным вопросом: — Его ведь убили, да?

По его интонации стало понятно, что убийство рассматривалось им как наиболее привлекательный способ расставания с жизнью по сравнению со смертью в автокатастрофе или от болезни; а значит, погибший от руки убийцы обретал в глазах современного подростка ореол недосягаемой «крутизны».

Да, такую точку зрения разделит почти любой тринадцатилетний мальчишка, думала Барбара. Внезапная смерть для них была прикольным событием, которое случается с кем-то другим, но только не с тобой. Она сказала беспечным тоном, надеясь несколько пошатнуть эту позицию Энди:

— Сначала задушили, потом выбросили. Тебе ведь известно, что в Лондоне орудует серийный убийца?

— Так это он прикончил Дейви?

Да-а, как оказалось, слова Барбары не только не заставили Энди прозреть, а напротив, еще более его впечатлили.

— Ты должен просто отвечать на вопросы, Криклуорт, — сказал мальчику мистер Фэрберн. — Большего от тебя и не требуется.

Энди бросил на него красноречивый взгляд: «Пошел ты».

— Расскажи нам о Стейблз-маркете, пожалуйста, — попросил Линли.

— Да что рассказывать-то? — тут же насторожился Энди.

— По словам родителей Дейви, он частенько бывал там. А когда он идет куда-то, с ним идет и вся его компания. Ты тоже был в его компании, не так ли?

— Может, и ходили мы на рынок, — пожал плечами Энди. — Но ничего плохого не делали же.

— Отец Дейви сказал, что сын стащил наручники с прилавка фокусника. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Энди ушел в глухую оборону.

— Я ничего ни у кого не воровал, — сказал он. — А если Дейви и стащил что-то, то это его проблемы. Вообще-то он любил это дело, так что не удивлюсь, если так и было. Все время тырил что-нибудь. Видеокассеты в магазине на Джанкшн-роуд. Шоколадки в киоске. Бананы на рынке. Он думал, что это круто. А вот я говорил, что он напрашивается на неприятности, ведь рано или поздно поймают. Только он никого не слушал. Это ведь Дейви. Он хотел, чтобы все считали его крутым.

— А что насчет ларька фокусника? — остановила этот поток слов Барбара.

— В смысле?

— Ты ходил туда с Дейви?

— Эй, я же сказал, ничего я не…

— Речь не о тебе, — перебил его Линли. — Речь не о том, что именно ты украл или не украл и где это могло произойти. Это тебе понятно? Мы знаем от родителей Дейви, что он иногда ходил к ларьку фокусника в Стейблз-маркете, и это практически все, что мы знаем, кроме твоего имени. Его нам, кстати, тоже назвал мистер Бентон.

Энди вдруг запаниковал.

— Я даже не видел их!

— Да, это нам известно. Также нам известно, что у вас с Дейви не очень ладились отношения.

— Суперинтендант, — сказал мистер Фэрберн таким тоном, будто он осознавал, насколько быстро слова «не ладились отношения» могут привести к обвинениям, а он, мистер Фэрберн, не мог допустить, чтобы в этой комнате для приема посетителей звучали какие бы то ни было обвинения.

Линли поднял руку, останавливая дальнейшие возражения директора.

— Но сейчас все это не имеет никакого значения, Энди. Постарайся понять. Сейчас важно только то, что именно ты помнишь про ларек фокусника, про рынок и все остальное. Потому что это поможет нам в поисках убийцы Дейви. Тебе все понятно?

Энди неохотно буркнул, что да, ему все понятно, хотя Барбара в этом сомневалась. Драматизм ситуации настолько увлек подростка, что он никак не хотел видеть мрачной реальности.

— Ты когда-нибудь ходил вместе с Дейви к ларьку фокусника в Стейблз-маркете? — продолжил Линли.

— Да. Один раз, — кивнул Энди. — Мы все ходили. Только это не я придумал, учтите. Кто-то предложил, я уже не помню кто, и мы пошли.

— И? — подтолкнула рассказчика Барбара.

— И Дейви попытался стырить какие-то там наручники с прилавка того странного продавца. Его застукали, и тогда мы все убежали.

— Кто его застукал?

— Ну, тот продавец. Странный такой. По-настоящему странный. Вот кто мог бы… — Энди, похоже, сопоставил задаваемые ему вопросы с фактом гибели Дейви. Он округлил глаза и произнес: — Так вы думаете, что это тот урод убил нашего Дейви?

— Ты видел их когда-нибудь вместе после того случая? — спросил Линли. — Дейви и фокусника?

Энди затряс головой.

— Я — не-а. — Потом он нахмурился и добавил после секундной паузы: — Только все равно.

— Что «все равно»? — спросила Барбара.

— Все равно они встречались.

Он развернулся на стуле, чтобы оказаться лицом к Линли, и далее обращался только к нему. Он рассказал, что Дейви стал показывать в школе фокусы. Идиотские такие фокусы — да любой смог бы их показать, — но раньше, до того дня, когда вся их компашка ходила в Стейблз-маркет, за Дейви ничего подобного не замечалось. Он сначала показал фокус с мячиком — делал вид, будто мячик исчезает, хотя всякий, у кого есть голова на плечах, мог догадаться, в чем там дело. Еще он показывал фокус с веревкой: разрезал ее на две части, и потом оказывалось, что веревка целая. Может быть, конечно, он сам этому научился, по книжке или по телевизору, но, скорее всего, это тот фокусник научил его трюкам. То есть выходит, что Дейви видел его и не раз.

Энди умолк с гордым видом, под впечатлением от своих дедуктивных способностей, и оглядел взрослых, ожидая реакции вроде: «Гениально, Холмс!»

Вместо этого последовал очередной вопрос от Линли:

— До того случая с наручниками ты уже приходил к ларьку фокусника?

— Нет, — ответил Энди. — Никогда. Никогда. — Но словам противоречили жесты: он с новой силой прижал кулаки к паху и бросил косой взгляд на блокнот Барбары.

Врет, решила Барбара. Интересно, почему?

— Тебе самому фокусы нравятся, Энди?

— Ну да, прикольно. Только не эти детские штучки с мячами и веревками. Мне нравится, когда исчезают самолеты и все такое. Или тигры. А Дейви дерьмо какое-то показывал.

— Криклуорт! — одернул мальчика мистер Фэрберн.

Энди дернул плечом, не глядя на директора.

— Извиняюсь. В общем, то, что показывал Дейви, мне не нравилось. Это для малышни. Не по мне.

— Но Дейви нравилось их показывать? — уточнил Линли.

— Да Дейви сам еще мелюзга, — сказал Энди.

Как раз такие и привлекают мразь вроде Барри Миншолла, подумала Барбара.

Больше они ничего не смогли добиться от Энди. Но то, за чем они приехали в эту школу, они получили: подтверждение, что Миншолл и Дейви Бентон были знакомы. Если фокусник станет утверждать, будто наличие его отпечатков на наручниках объясняется тем простым фактом, что это его наручники, и будто он не видел, как Дейви воровал их с прилавка, полиция теперь сможет оспорить сказанное. Теперь у них есть свидетельство, что он не только видел, как Дейви пытается стащить наручники, но и поймал его за этим занятием. С точки зрения Барбары, Миншоллу теперь никак не отвертеться.

Когда они с Линли покинули школу, она произнесла довольным голосом:

— Ну, суперинтендант, сегодня у нас на завтрак будет Барри Миншолл.

— Если бы все было так просто.

Голос Линли был мрачен. Совсем не такой реакции ожидала Барбара.

— А в чем сложность? — спросила она. — Теперь у нас есть показания этого Энди, и если понадобится подкрепить их чем-то, то можно будет поговорить с остальной компанией. Потом, у нас есть свидетельство соседки-индианки, что Дейви бывал в квартире у Миншолла, и, думаю, в самой квартире мы найдем кучу доказательств. Так что мне кажется, мы кое-что нащупали. А вы как считаете? — Она присмотрелась к нему. — Что-то случилось, сэр?

Линли остановился возле своей машины. Автомобиль Хейверс стоял чуть дальше. Он не сразу ответил на вопрос, и Барбара поначалу решила, что ответа вовсе не последует. Но через некоторое время он с трудом, преодолевая себя, произнес одно слово:

— Изнасилован.

— Что? — не поняла она.

— Дейви Бентон был изнасилован, Барбара.

— Черт! — проговорила она, — Все так, как он и говорил.

— Кто?

— Робсон. Он говорил, что дальше будет хуже. Что убийце скоро не станет хватать того, чего раньше ему хватало. Что он захочет большего. Теперь мы знаем, в чем это будет выражаться.

Линли кивнул.

— Теперь мы знаем. — Потом он собрался с мыслями и добавил: — Я не смог сказать об этом его родителям. Я встречался с ними именно с этой целью — они ведь имеют право знать, что произошло с сыном. Но когда надо было произнести это вслух… — Он отвернулся от Барбары, посмотрел на пенсионера, ковыляющего по тротуару с продуктовой сумкой на колесиках. — Отец мальчика больше всего боялся именно этого. И, зная об этом, я не смог сказать ему. Мне не хватило духу. В конце концов они узнают, разумеется. По крайней мере, в суде это обязательно прозвучит. Но сегодня, когда я видел его лицо… — Линли мотнул головой, отгоняя воспоминания. — Хейверс, боюсь, я не смогу долго этим заниматься.

Барбара нашарила в сумке пачку сигарет и выбила из нее две сигареты. Одну она предложила Линли, надеясь при этом, что он устоит и откажется. Так и случилось. Тогда она закурила сама. Запах горящего табака был резок и горек в холодном зимнем воздухе.

— Вы не стали плохим копом из-за того, что остались человеком, — сказала она между затяжками.

— Тут дело в браке, — ответил он. — Дело в отцовстве. В таких обстоятельствах человек чувствует… — Он поправился: — В таких обстоятельствах я чувствую себя слишком уязвимым. Я вижу, сколь хрупка жизнь. Она может окончиться в любое мгновение, и это… то, чем вы и я занимаемся… еще более обостряет это чувство. И… Барбара, я никогда не думал, что узнаю это ощущение.

— Какое?

— Что я больше не могу. И даже если мы притащим этого мерзавца за яйца на скамью подсудимых, для меня это уже ничего не изменит.

Она сделала глубокую затяжку и задержала дыхание. Это же игра в кости, хотела она сказать. Жизнь дает много возможностей, но не дает гарантий. Хотя он и сам отлично это понимает. Каждый коп понимает. Точно так же каждый коп понимает, что одна лишь работа в полиции, каждодневная борьба со злом на стороне добра не спасет жену, мужа или семью полицейского. Дети отбиваются от рук. Жены заводят любовников. Мужья доводят себя до инфаркта. Все, что есть у человека, в одно мгновение может исчезнуть. Жизнь есть жизнь.

— Давайте постараемся прожить сегодняшний день, — сказала она. — Я так считаю. Мы не можем позаботиться о завтрашнем дне до тех пор, пока он не наступит.

Барри Миншолл выглядел как человек, которому плохо спалось прошлой ночью из-за тревожных мыслей. Примерно на такой эффект и рассчитывал Линли, когда решил отложить допрос фокусника до утра. Миншолл был взъерошен и сильно горбился. В помещение для допросов он вошел в сопровождении дежурного адвоката. Джеймс Барти, представился адвокат, когда провел клиента к столу и усадил на стул. Усевшись, фокусник зажмурился, отворачиваясь от яркого света, и попросил, чтобы ему вернули темные очки.

— Вы все равно ничего не увидите по моим глазам, если на это был ваш расчет, — уведомил он Линли и в качестве иллюстрации и в доказательство своих слов поднял голову. Его глаза были чуть темнее, чем дым от сухого горящего дерева, и они быстро и непрерывно двигались из стороны в сторону. Через секунду Миншолл снова опустил голову. — Нистагм и светобоязнь, — сказал он. — Так это называется. Или мне нужно принести справку от врача, чтобы вы мне поверили? Мне нужны очки, понятно? Я не выношу света и вообще ничего без очков не вижу.

Линли кивнул Хейверс. Она вышла из комнаты, чтобы принести темные очки Миншолла. Образовавшееся таким образом свободное время Линли потратил на то, чтобы подготовить магнитофон к записи и изучить подозреваемого. Раньше он никогда не сталкивался с настоящими альбиносами. Представлял он их, по незнанию, совсем иными. Оказалось, у альбиноса нет ни красных глаз, ни снежно-белых волос — глаза сероватые, а волосы грязно-желтого цвета и тусклые, как будто покрытые пылью или перхотью. Миншолл по каким-то соображениям отрастил волосы и убирал их от лица, стягивая на затылке резинкой. Пигментация на его коже отсутствовала. Ни веснушки на лице, ни пятнышка.

Когда Хейверс вернулась с очками Миншолла, тот сразу же нацепил их на нос. Поэтому он смог приподнять голову, хотя на протяжении допроса держал ее слегка склоненной, словно такая поза помогала контролировать непрестанный бег зрачков. Линли начал с формальностей, необходимых при записи допроса на магнитофонную пленку. Затем он зачитал Миншоллу его права — для того, чтобы заставить того полностью сосредоточиться на разговоре, а также на тот случай, если фокусник не до конца понимает серьезность положения. Хотя последнее, конечно, было маловероятно.

— Расскажите о ваших отношениях с Дейви Бентоном, — сказал Линли после всего этого.

Хейверс, сидящая рядом, раскрыла блокнот в дополнение к магнитофону, однако ответ Миншолла был малоинформативен:

— Учитывая обстоятельства, вряд ли я захочу что-либо вам рассказывать.

Он говорил гладко, как будто хорошо отрепетировал реплики.

Его адвокат откинулся на стуле, явно довольный ответом подопечного. У него была целая ночь, для того чтобы научить Миншолла пользоваться своими правами.

— Дейви мертв, мистер Миншолл, — сказал Линли, — как вам хорошо известно. Я бы посоветовал вам быть более разговорчивым. Итак, не скажете ли вы нам, как провели вечер два дня назад?

Наступила пауза, во время которой Миншолл пытался взвесить последствия молчания и ответа на вопрос.

— Какое время вас интересует, суперинтендант? — наконец проговорил он и жестом остановил адвоката, который хотел что-то сказать.

— Весь вечер, — был ответ Линли.

— А вы не можете быть более конкретным?

— Неужели у вас такой плотный график по вечерам?

Миншолл скривил губы. Для Линли было крайне непривычно допрашивать человека, чьи глаза были скрыты темными линзами, но он заставил себя сконцентрироваться на других источниках информации о внутреннем состоянии собеседника: на движениях адамова яблока, на подрагивании пальцев, на переменах позы.

— Ларек я закрыл как обычно — в половине шестого. Подтвердить это почти наверняка сможет Джон Миллер — он продает соли для ванны неподалеку и почти все время не спускает глаз с мальчишек, которые вертятся вокруг моего прилавка. С рынка я пошел в кафе рядом с домом, там я всегда ужинаю. Оно называется «Буфет Софии», хотя никакой Софии там нет, да и уюта, который имеется в виду под словом «буфет», тоже. Но цены там умеренные, и никто ко мне не цепляется, а больше мне ничего не надо. Из кафе пошел прямо домой. Потом ненадолго вышел — купить молока и кофе. Это все.

— А пока вы были дома в тот вечер?

— Не понял вопроса.

— Что вы делали? Смотрели кассеты? Сидели в Интернете? Читали журналы? Принимали гостей? Отрабатывали новые фокусы?

Миншолл не сразу ответил на вопрос.

— Ну, насколько я припоминаю… — протянул он и замолчал, очевидно, занятый припоминанием.

Слишком уж долго приходится ему ворошить свою память, подумал Линли. Сомнений нет, Миншолл занят не чем иным, как прикидками — что из возможных ответов полиция сможет проверить, а что нет. Телефонные звонки? Они все регистрируются телефонной компанией. Разговор по мобильному телефону? То же самое. Пользование Интернетом? В компьютере записываются адреса и даты посещения всех сайтов. Поход в местный паб? Найдутся свидетели. Учитывая состояние его жилища, утверждать, что он занимался уборкой, не представляется возможным. Остается телевизор, но тогда ему придется назвать какие-то программы. Тогда что? Кассеты? Журналы?

— Я рано пошел спать, — сказал он в конце концов. — Принял ванну и отправился прямиком в кровать. Обычно я плохо сплю, и иногда накапливается усталость, так что в такие дни стараюсь лечь пораньше.

— Один? — задала вопрос Хейверс.

— Один, — сказал Миншолл.

Линли достал полароидные снимки, найденные в квартире фокусника.

— Назовите имена этих мальчиков, мистер Миншолл, — попросил он.

Миншолл посмотрел на снимки и через несколько секунд сказал:

— По-моему, это победители.

— Победители?

Миншолл подтянул фотоснимки к себе.

— С дней рождения. Я зарабатываю на жизнь не только торговлей, но и выступлениями на праздниках, в том числе на днях рождения. Иногда я прошу хозяев дома подготовить для детей какую-нибудь игру, и на снимках вы видите собственно призы для тех, кто выиграл.

— Что является призом?

— Костюм фокусника. Я заказываю их в Лаймхаусе, если вам интересно.

— А как зовут мальчиков? И почему победитель всегда мальчик? Или перед девочками вы не выступаете?

— Как правило, девочкам не так нравятся фокусы, как мальчикам. Почему-то они их не привлекают. — Миншолл снова изобразил, будто внимательно изучает снимки. Он поднес их под самый нос, гораздо ближе, чем необходимо. — Возможно, когда-то я знал их имена, но сейчас совершенно не помню. А может, вообще не знал. Мне как-то не приходило в голову запоминать имена. Не думал, что мне придется кому-то называть их. Уж точно не полиции.

— Зачем же вы тогда их фотографировали?

— Чтобы показать родителям, когда буду договариваться о следующем выступлении, — ответил Миншолл. — Это же реклама, суперинтендант. Просто реклама, ничего зловещего в этих снимках нет.

Как гладко все у него получается, думал Линли. Нужно отдать этому Миншоллу должное: не напрасно он провел бессонную ночь в участке на Холмс-стрит. Но его гладкие ответы складываются в одно: «Виновен». Дело лишь за тем, чтобы найти в этой скользкой персоне трещинку.

— Мистер Миншолл, — сказал Линли, — нам известно, что Дейви Бентон приходил к вашему ларьку. Нам известно, что он пытался украсть у вас наручники. Также у нас есть свидетель, что вы поймали его. Поэтому я еще раз прошу рассказать нам о ваших отношениях с мальчиком.

— Вряд ли можно назвать отношениями то, что я поймал мальчика за руку, когда тот хотел что-то стащить с моего прилавка, — парировал Миншолл. — Дети то и дело пытаются что-нибудь у меня украсть. Иногда я ловлю их. Иногда нет. В случае с этим мальчиком… Вот этот констебль, — кивнул он в сторону Барбары, — сказала мне, что вы нашли некие наручники у него дома, и вероятно, что в какой-то момент он действительно стащил их с моего прилавка. Но если и так, то разве не следует сделать вывод, что я не поймал его на воровстве? Потому что если бы я его поймал, то не отпустил бы с миром и с наручниками.

— Может, у вас были на то свои причины.

— И что это могут быть за причины?

Линли не допускал, чтобы во время допроса вопросы задавал подозреваемый. В данном случае он понимал, что большего от Миншолла они пока не добьются, хотя узнали еще далеко не все. Поэтому он заявил следующее:

— Мистер Миншолл, вам следует знать, что в эту самую минуту в вашей квартире команда криминалистов собирает все возможные улики и свидетельства, и мы с вами знаем, что именно они там найдут. Другой наш специалист занимается вашим компьютером, так что можете не сомневаться: вскоре мы узнаем, какие именно сайты с какими красивыми картинками вы любите посещать. Одновременно наши эксперты обследуют ваш фургон. Ваша соседка по дому — полагаю, вы знакомы с миссис Сингх — дала показания, что она видела, как Дейви Бентон посещал вас в вашей квартире на Леди-Маргарет-роуд, а когда она получит возможность взглянуть на фотографии других убитых подростков… вы догадываетесь, что за этим последует. И мы еще даже не начали опрашивать ваших коллег по рынку. Вот уж кто с удовольствием начнет копать вам могилу, как только узнает последние новости.

— Какие новости? — спросил Миншолл, хотя он уже не выглядел таким уж самоуверенным и поглядывал время от времени на адвоката, словно ища поддержки.

— А вот какие: вы арестованы по обвинению в убийстве. Пока в одном убийстве. Допрос закончен.

Линли наклонился к микрофону, назвал дату и время и выключил магнитофон. Он вручил визитку Джеймсу Барти.

— Если ваш клиент пожелает уточнить или расширить какой-либо ответ из уже данных им сейчас, — сказал он адвокату, — я буду рад выслушать его, мистер Барти. А пока нам нужно работать. Уверен, дежурный сержант устроит мистера Миншолла в участке со всеми возможными удобствами — до тех пор, пока вашего клиента не переведут в отделение предварительного заключения.

Выйдя на улицу, Линли сказал Барбаре:

— Нам нужно узнать имена мальчиков с полароидных снимков. Если кто-то и сможет рассказать про делишки Барри Миншолла, то это будет один из них. И еще надо сравнить эти снимки с фотографиями убитых подростков.

Она оглянулась на здание участка.

— Грязный тип этот Миншолл. Сэр, я прямо чувствую это. А вы?

— Он во многом похож на портрет, который рисовал Робсон. Эта самоуверенность. У него серьезные проблемы, но это не слишком его волнует. Проверьте его биографию. Разузнайте все, что возможно. Я хочу знать все, даже о том, что в восемь лет он получил предупреждение за катание на велосипеде по тротуарам.

В этот момент зазвонил его мобильный, но Линли дождался, пока Хейверс не запишет указания в блокнот, и только потом ответил на звонок.

Звонил Уинстон Нката, и в его голосе звучало едва сдерживаемое возбуждение.

— Мы нашли фургон, босс, В ночь, когда погиб Киммо Торн, по улицам медленно ездил подозрительный фургон, как будто что-то выискивал. Информация о нем была передана в участок на Кавендиш-роуд, но там ее не смогли использовать. Связи с грабежом не обнаружено, сказали мне. И еще сказали, что, должно быть, свидетель неверно записал регистрационный номер.

— Почему?

— Потому что хозяин фургона имеет алиби. И его подтвердили монахини из группы матери Терезы.

— В их словах сомневаться не приходится.

— Но слушайте дальше. Фургон принадлежит человеку по имени Муваффак Масуд. Номер его телефона совпадает с цифрами, которые мы видим на борту того фургона с записи камер наблюдения в Сент-Джордж-гарденс.

— Где его можно найти?

— В Хейесе. Это в Мидлсексе.

— Давайте мне адрес. Встретимся там.

Нката продиктовал адрес, Линли жестом попросил Хейверс передать ему блокнот и ручку и записал улицу и номер дома. Потом закончил разговор с Нкатой и начал раздумывать, что дает новая информация. Щупальца, заключил он. Версии расползались во все стороны, как щупальца.

— Поезжайте в Ярд и займитесь там Миншоллом и всем остальным, — велел он Хейверс.

— Мы подошли к чему-то?

— Кажется, да, — честно ответил он, — хотя иногда мне кажется, что мы только-только подступаемся.

Глава 20

Чтобы попасть в Мидлсекс, Линли выехал на трассу А-40. Адрес, данный сержантом Нкатой, найти было непросто, и путешествие в Хейес оказалось чередой неверных поворотов, возвращений и поисков переправ через канал Гранд-Юнион. В конце концов искомый дом нашелся в небольшом жилом квартале, окруженном двумя спортивными комплексами, двумя игровыми площадками, тремя озерами и портом. Будучи частью Большого Лондона, район производил впечатление сельской местности, и даже самолеты, встречаемые и провожаемые вдалеке аэропортом Хитроу, не могли нарушить иллюзии, будто воздух здесь чище и обстановка безопаснее.

Муваффак Масуд жил на Телфорд-уэй — узкой улочке, состоящей из кирпичных малоквартирных домов желтоватого цвета. Когда Линли и Нката позвонили в дверь угловой квартиры в одном таком доме, неожиданным посетителям открыл сам хозяин жилища, с надкушенным тостом в руках.

Он удивленно замигал, уставившись на нежданных гостей. Масуд еще не успел облачиться в дневной наряд и встретил полицейских в халате того типа, что набрасывают боксеры перед выходом на ринг: с капюшоном и надписью «Убийца», вышитой на груди и спине, — все как полагается.

Линли предъявил удостоверение.

— Мистер Масуд? — спросил он и, когда мужчина нервно мотнул головой, продолжил: — Вы не могли бы ответить на несколько вопросов?

Он представил Нкату и назвал свое имя. Масуд перевел взгляд с Линли на сержанта и обратно на Линли; потом отшагнул от двери, впуская их в дом.

Они оказались в гостиной. Она была немногим больше, чем морозильная камера, и в дальнем углу выделялась деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Ближе к входу, напротив электрического камина, стоял диван, покрытый шерстяным пледом. В углу разместилась металлическая этажерка, на которой сконцентрировались немногочисленные декоративные элементы интерьера — дюжина фотографий, запечатлевших группы молодых людей и детей. Верхняя полка этажерки была отдана единственному портрету, украшенному шелковыми цветами и оправленному в хромовую рамку; это была фотография принцессы Дианы.

Линли задержал взгляд на этажерке, поначалу приняв ее за некий алтарь, а после снова повернулся к Муваффаку Масуду. Это был бородатый мужчина лет пятидесяти — шестидесяти. Пояс на его халате был завязан так, что становилось очевидным наличие под ним округлого брюшка.

— Это ваши дети? — спросил Линли, указывая на фотографии.

— У меня пятеро детей и восемнадцать внуков, — ответил мужчина. — Там они все. Кроме новорожденной малышки, третьего ребенка моей старшей дочери. Здесь я живу один. Моя жена умерла четыре года назад. Чем могу быть полезен?

— Вам нравилась принцесса?

— Для нее национальность не была препятствием, — вежливо произнес Масуд.

Он взглянул на тост, который держал в руке, с таким видом, будто у него пропал всякий аппетит. Он извинился и нырнул в дверной проем за лестницей, где обнаружилась кухня, по размеру еще меньше, чем гостиная. За кухонным окном чернели голые ветки деревьев, предполагая существование садика на заднем дворе.

Муваффак Масуд вернулся к полицейским, затягивая пояс на боксерском халате. Он произнес с подчеркнутой вежливостью и достоинством:

— Надеюсь, ваш визит не связан с той кражей в Клапаме. Ко мне уже приходили по этому вопросу. Тогда я сообщил офицерам то немногое, что знал, и, поскольку больше от них известий не поступало, решил, что дело закрыто. Но теперь я должен спросить: неужели никто из вас так и не позвонил монахиням?

— Вы не позволите нам присесть, мистер Масуд? — спросил Линли. — Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Мужчина заколебался, не зная, как себя вести. С одной стороны, Линли не ответил на вопрос, и тому могли быть некие причины. С другой стороны, законы гостеприимства никто не отменял. Помолчав, он все же сказал:

— Да, конечно, — и повел рукой в сторону дивана.

Другой мебели, чтобы сесть, в гостиной не было. Масуд сходил на кухню за стулом и поставил его прямо напротив дивана, где уселись гости. Он сел, широко расставив босые ноги. На одном пальце не хватало ногтя, заметил Линли.

— Должен сразу заявить, что я никогда не нарушал законы этой страны, — произнес Масуд. — Я говорил это полицейским, когда они приходили в прошлый раз. Я не знаю Клапама и вообще не знаком с районами к югу от Темзы. Даже если бы знал, все равно я там не бываю. В те вечера, когда я не встречаюсь с детьми, я езжу на набережную Виктории. Там я был и в тот день, когда произошла кража в Клапаме, о которой полиция меня уже расспрашивала.

— Набережная Виктории? — повторил Линли.

— Да-да. Это около самой реки.

— Я знаю, где это. Что вы там делаете?

— За гостиницей «Савой» круглый год спят бездомные люди. Я их кормлю.

— Кормите их?

— У меня есть кухня. Да. Я кормлю их. И я не единственный, кто занимается этим, — добавил он, очевидно, расслышав скептицизм в голосе Линли. — Там же работают монахини. И еще одна группа, которая раздает одеяла. Когда полиция спрашивала меня, не мог ли мой фургон оказаться в Клапаме в момент кражи, я объяснил, что это невозможно. С половины десятого и до полуночи я слишком занят, чтобы отвлекаться на грабежи, суперинтендант. Я следую канонам ислама, — пояснил он и добавил с едва заметным нажимом: — В их истинном виде.

Очевидно, последним замечанием Масуд хотел разделить традиционные верования и воинствующие формы ислама, возникающие в разных точках глобуса. Пророк — да будет благословенно имя его — призывает последователей заботиться о бедных, продолжил разъяснения Масуд. Передвижная кухня — это один из способов выполнить этот наказ; этот способ и взял на вооружение он, скромный слуга Аллаха. Круглый год он ездит на набережную Виктории, хотя зимой потребность в его кухне возрастает многократно — из-за холода, который к бездомным особенно немилосерден.

Первым отреагировал на эти слова Нката.

— Передвижная кухня? — повторил он. — Мистер Масуд, то есть вы готовите еду для бездомных не дома?

— Нет-нет. Разве я смог бы сохранить блюда горячими? Ведь мне приходится ездить от Телфорд-уэй почти в центр Лондона. Мой фургон оборудован всем необходимым для приготовления пищи. Плита, рабочий стол, небольшой холодильник. Это все, что требуется. Конечно, я мог бы подавать сэндвичи, которые сэкономили бы усилия по готовке еды, но им нужна горячая пища, бедным людям без крыши над головой, и холодный хлеб с сыром ее не заменит. Я благодарен небесам за то, что у меня есть возможность дать им необходимое.

— Давно ли действует ваша передвижная кухня? — спросил мужчину Линли.

— С тех пор, как я стал получать от «Бритиш телеком» пенсию. То есть уже почти девять лет. Вы должны спросить монахинь. Они скажут то же самое.

Линли верил ему. Не только потому, что все его слова, скорее всего, будут подтверждены монашками и всеми людьми, которые регулярно видели Муваффака Масуда на набережной. Но и потому, что мужчина производил впечатление честного человека, и было невозможно не испытывать доверия к нему. «Праведный» — вот каким словом описал бы собеседника Линли.

— Мы с коллегой хотели бы посмотреть на ваш фургон, — сказал он тем не менее. — Снаружи и внутри. Вы позволите?

— Конечно. Вы не подождете меня? Я только оденусь, а потом отведу вас в гараж.

Он быстро поднялся по лестнице, оставив Линли и Нкату молча обдумывать услышанное.

Через некоторое время Линли спросил сержанта:

— Какова ваша оценка?

— Говорит правду или социопат. Но взгляните-ка вот на это, босс.

Нката развернул на колене свою аккуратную записную книжку в кожаном переплете, чтобы Линли мог прочитать то, что там было написано несколькими днями ранее:

виж

ня

ваф

873-61

Ниже Нката приписал:

Передвижная

кухня

Муваффака

873-61

— Но вот чего я никак не могу понять, — горячо продолжал Нката, — какой смысл в его действиях? Сначала раздал еду за «Савоем», потом переждал сколько-то времени в Центральном Лондоне, после чего, уже в середине ночи, переместился к Сент-Джордж-гарденс, где его записали камеры скрытого наблюдения. Зачем?

— Встреча?

— С кем? С продавцом наркотиков? Но по-моему, из него такой же наркоман, как из нас с вами. Тогда с проституткой? Его жена умерла, он захотел поразвлечься, понятно, но зачем везти девушку к Сент-Джордж-гарденс?

— Может, встреча с террористом? — предложил Линли.

Это казалось совсем уж маловероятным, но он знал, что на начальных стадиях нельзя отбрасывать ни один вариант.

— Или с продавцом оружия? — перебирал возможности Нката.

— Или его ждал кто-нибудь, чтобы передать контрабанду?

— Или он встречался с убийцей, — сказал Нката. — Чтобы передать что-то. Оружие?

— Или взять что-нибудь у убийцы.

Нката покачал головой.

— Нет, скорее отдать что-нибудь. Или кого-нибудь, босс! Отдать мальчишку.

— Киммо Торна?

— Тогда все получается. — Нката бросил взгляд на лестницу. — Он ездит на набережную, но ведь это не так уж и далеко от Лестер-сквер. Например, от пешеходного моста Хангерфорд, если именно таким образом Киммо Торн и его приятель перебирались на другой берег. Этот Масуд мог знать Киммо уже сколько угодно времени, просто не торопился, решая, что с ним делать.

Линли обмозговывал эту версию и так и сяк, но она не укладывалась в голове. Если только благодетель бомжей не был социопатом, как справедливо заметил Нката.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — сказал Масуд, спускаясь по лестнице.

Он надел не традиционный арабский наряд, а свободные джинсы и фланелевую рубашку, поверх которой набросил кожаную куртку. На ногах у него были кроссовки. В европейской одежде он внезапно стал больше похож на англичанина, чем на своих земляков. Перемена была столь разительна, что нельзя было не задуматься, сколь далекой от истины может оказаться оценка, основанная лишь на внешнем виде человека.

Муваффак Масуд держал фургон в одном из гаражей, выстроившихся бок о бок в дальнем конце улицы. Гараж был узким, и рассмотреть автомобиль, не выгоняя его, было бы затруднительно. Поэтому Масуд, не дожидаясь, пока его об этом попросят, сел за руль и выкатил фургон на площадку перед гаражом, где Линли и Нката без помех приступили к осмотру. Фургон был красным, как и тот, который видела женщина из окна квартиры на Гандель-стрит. И это был «форд-транзит».

Масуд выключил двигатель и выпрыгнул из фургона, открыл дверцу кузова, чтобы продемонстрировать интерьер фургона. Он был оборудован так, как Масуд и описывал: у одного борта стояла плита, вокруг нее разместились шкафчики, рабочий стол, маленький холодильник. Такой автомобиль можно было бы использовать в туристических целях, так как в салоне нашлось место и для походной кровати. Здесь же можно было и убивать.

Но это был не тот «форд», который искали Линли и Нката. Это стало понятно еще до того, как Масуд открыл дверцу салона. Нужды разглядывать внутреннее устройство не было никакой. Потому что фургон был новый и на борту горела свежая яркая надпись: «Передвижная кухня Муваффака» и номер телефона.

Линли открыл рот, чтобы задать вопрос, но на долю секунды его опередил Нката:

— Раньше у вас был другой фургон, не так ли, мистер Масуд?

— О да, — кивнул Масуд. — Но он был старый, и несколько раз я не смог завестись. А мне нужно ездить каждый день.

— Что вы с ним сделали? — спросил Линли.

— Продал.

— Со всей начинкой?

— Вы имеете в виду плиту? И холодильник со столом? Да, там было все то же самое, что и в этой машине.

— Кто купил его? — В голосе Нкаты слышалась и надежда, и страх, что эта надежда не оправдается. — Когда?

Масуд подумал, прежде чем ответить на эти вопросы.

— Это было уже… месяцев семь назад. Где-то в конце июня. Кажется, да, примерно в это время… Джентльмен… К сожалению, не запомнил имени… Он хотел купить фургон к августу, к отпуску, так он сказал. Полагаю, он планировал поездку по стране, хотя дословно этого не прозвучало, насколько я помню.

— Как он расплатился?

— Ну, я, конечно, не просил за фургон много. Он был уже старый. И ненадежный, как я уже упоминал. Его нужно было ремонтировать и красить. Тот джентльмен хотел выписать чек, но поскольку я не знал его, то попросил заплатить наличными. Он уехал, но в тот же день вернулся с деньгами. Мы совершили сделку, и… и все. — Масуд сам сложил вместе кусочки информации, пока заканчивал объяснение. — Значит, вы ищете мой старый фургон. Конечно. Тот джентльмен, должно быть, намеренно купил его для противозаконных целей и поэтому не перерегистрировал на свое имя. А что именно он собирался делать… Неужели это и есть тот клапамский вор?

Линли отрицательно качнул головой. Вором был подросток, сказал он Масуду. А человек, купивший фургон, был, вероятно, убийцей того мальчика.

Масуд, потрясенный, отшатнулся.

— Мой фургон? — выговорил он и замолчал, не в силах произнести более ни слова.

— Вы можете описать покупателя? — спросил Нката. — Может быть, что-то бросилось вам в глаза, что-то особенное запомнилось?

Масуд выглядел так, будто не совсем еще пришел в себя, но ответ его был взвешенным и неторопливым.

— Боюсь, это было слишком давно. Джентльмен, как я его помню, был пожилым. Моложе, чем я, пожалуй, но старше вас. Белый. Англичанин. Лысый. Да. Да. Он был лысый, я помню, потому что день был жаркий и череп у него потел, а он протирал его носовым платком. И носовой платок был необычный. Необычный для мужчины. С кружевами по краям. Я даже что-то сказал по этому поводу, а он ответил, что платок дорог ему как память. Он принадлежал его жене. Она плела кружева.

— Фриволите, — проговорил Нката негромко. — Босс, это такие же кружева, как на куске ткани, которым был прикрыт Киммо.

— Он вдовец, как и я, — говорил Масуд. — Такой вывод я сделал из его слов про память. И вот еще что запомнилось: он был не очень здоров. Мы прошли от дома до гаража, тут ведь совсем недалеко, а он едва дышал. Вслух я не стал ничего говорить, но подумал еще, что мужчина в его возрасте не должен так запыхаться.

— А что-нибудь еще про его внешний вид вы помните? — продолжал спрашивать Нката. — Он был лысый, это мы поняли, а что еще? Борода? Усы? Толстый? Худой? Какие-то родимые пятна?

Масуд посмотрел на землю, будто надеялся увидеть там образ покупателя старого «форда».

— Бороды и усов не было, — сказал он, потом еще подумал, наморщив напряженно лоб, и наконец признал: — Больше ничего не могу припомнить.

Лысый и безбородый. С этим далеко не уйдешь.

— Мы бы хотели составить фоторобот этого человека, — сказал Линли. — Мы пришлем к вам специалиста, когда вам будет удобно.

— Чтобы нарисовать его лицо? — уточнил Масуд с сомнением в голосе. — Я сделаю все, что в моих силах, но боюсь… — Он замялся, словно подбирая вежливую формулировку, чтобы выразить мысль, — Для меня почти все англичане на одно лицо. А он был очень английский, очень… обыкновенный.

И это типичная характеристика большинства серийных убийц, подумал Линли. Это их особый дар: они сливаются с толпой, и никто не подозревает, какое чудовище шагает рядом. Только в фантастических триллерах убийцы рождаются в волчьем обличье.

Масуд завел фургон обратно в гараж. Линли с Нкатой подождали его, и все вместе они вернулись к дому. И когда уже начали прощаться, Линли вспомнил, что один вопрос остался незаданным.

— Мистер Масуд, а как он сюда добирался? — спросил он.

— Простите, что вы имеете в виду?

— Если он планировал вернуться домой на вашем фургоне, то ему нужен был транспорт, чтобы сначала к вам приехать. Железнодорожной станции поблизости, кажется, нет. Вы не обратили внимания, на чем он приехал?

— О да. Он приехал на такси. Пока мы разговаривали, оно ждало на улице — почти напротив моего дома.

Линли переглянулся с Нкатой.

— Вы случайно не разглядели водителя такси?

— К сожалению, нет. Он просто сидел в машине напротив дома и ждал. Никакого интереса к нашим делам он не проявил.

— Это был молодой человек или пожилой? — спросил Нката.

— Я бы сказал — моложе, чем любой из нас.

Фу не стал брать фургон, чтобы поехать на рынок Лиденхолл. В этом не было необходимости. Выезжать на нем со стоянки в дневное время Он не любил, и, кроме того, у Него есть возможность воспользоваться иным видом транспорта, который больше соответствует этой части города — по крайней мере, с точки зрения случайного наблюдателя.

Он убеждал Себя в том, что события последних дней наконец-то показали Ему всю Его силу. Но даже несмотря на то, что остальное человечество начало воспринимать Его так, как Он долго мечтал, Его не покидало ощущение, что ситуация ускользает из-под контроля. Никаких оснований для такого ощущения не было, но в общественных местах Фу все чаще ловил Себя на том, что Ему хочется выкрикнуть во весь голос: «Я здесь, Тот, кого вы ищете!»

Он хорошо понимал законы этой жизни. Чем шире распространялось знание, тем выше становился риск. С самого начала Он был готов к этому. Более того, Ему нравилось рисковать. Но вот чего Он совсем не ожидал, так это того, что факт Его признания распалит потребность внутри. Теперь она полностью поглотила все Его мысли и чаяния.

Он вошел в здание старого викторианского рынка с Лиденхолл-плейс. Торговые ряды давали надежное укрытие: Его присутствие здесь никого не удивит, и если одна из бесчисленных камер видеонаблюдения на пути уловит Его образ, то в такое время суток и в таком месте это не вызовет никаких вопросов.

Внутри рынка под арочным потолком раскинули серебряные крылья готовые к полету драконы: с длинными когтями и алыми языками, огромные твари сидели в каждом углу. А под ними была выложена брусчаткой центральная улица, которая днем закрывалась для транспорта. И магазинчики, расположившиеся по обе стороны, предлагали товары работникам Сити, а также туристам, которые — в другое, более милостивое время года — всегда заглядывали сюда по пути в Тауэр или на Петтикоут-лейн. Рынок пытался соответствовать запросам именно такой публики: в узких проходах можно было найти все, от пиццерии до фотосалона, но особенно часто здесь встречались мясные и рыбные лавки, где продавалась свежайшая продукция к грядущему ужину.

В зимнее же время эта территория почти идеально подходила для целей Фу. Днем она пустовала, за исключением того часа-двух, когда у служащих в Сити наступал обеденный перерыв, а поздним вечером, когда на концах улицы сдвигали тумбы, открывая проезд для транспорта, лишь изредка здесь появлялись машины.

Фу прогуливался по торговым рядам, двигаясь к главному выходу на Грейсчерч-стрит. Магазины работали, но людей в них почти не было. Наибольшую активность покупатели проявляли в таверне «Лэм»: в ее полупрозрачных окнах периодически возникали силуэты выпивающих. Перед питейным заведением пристроился чистильщик обуви. С отсутствующим видом он тер ботинки какому-то банкиру, который воспользовался несколькими минутами, чтобы почитать газету, пока занимаются его обувью. Фу присмотрелся к газете, когда проходил мимо. Вопреки Его ожиданиям, похожий на финансиста тип читал не «Файнэншл таймс», а «Индепендент», и первую полосу газеты украшал заголовок, обычно резервируемый журналистами для супердрам королевской семьи, политических скандалов и катастроф. Заголовок был короткий, но емкий: «Номер шесть». Сразу под ним на полполосы шла нечеткая фотография.

При виде статьи Фу испытал потребность совсем иного рода. Она побуждала не удовлетворять Его растущее желание, а броситься к банкиру, забрать газету и погрузиться в текст — как голодная колибри погружается в объятия цветка. Превознести Себя, заставить всех Его понять.

Но Он умеет контролировать чувства. Он отвел глаза от газеты. Прошло еще слишком мало времени, однако Он распознал в Себе то же самое ощущение, которое испытал, когда смотрел вчера вечером передачу, где говорили о Нем. Как странно было узнавать это ощущение, ведь Он вовсе не ожидал, что оно возникнет.

Гнев. Обжигающий гнев, опаляющий мышцы горла до боли, до крика. Потому что тот, кто искал Его, тот, кто вел остальных за собой в этом поиске, не появился перед телевизионными камерами. Вместо себя он послал миньонов, как будто Фу был всего лишь пауком, которого раздавить каблуком ничего не стоит.

Он смотрел на экран, и там-то, перед телевизором, Его нашел червь. Он вполз по стулу, на котором сидел Фу, скользнул в нос, развернулся за глазными яблоками, так что зрение Его замутилось, и потом устроился внутри Его черепа, устроился надолго. Чтобы язвить. Чтобы твердить: «Жалкий, жалкий, жалкий, жалкий. Безмозглый слюнтяй. Грязная свинья».

«Думаешь, ты — личность? Думаешь, из тебя что-нибудь получится? Кусок дерьма… Не смей отворачиваться от меня, когда я с тобой разговариваю!»

Фу отшатывался от него, отворачивался. Но червь не отставал.

«Ты хочешь огня? Я покажу тебе огонь. Дай мне руки. Я сказал, дай мне свои дрянные руки! Ну, как тебе? Похоже на огонь?»

Он вжал голову в спинку кресла; Он закрыл глаза. Червь жадно вгрызался в мозг, а Он старался не чувствовать этого и не признавать. Он старался оставаться тем, кем был, делать то, что Он, только Он мог делать.

«Ты слышишь меня? Ты знаешь меня? Сколько людей ты собираешься отправить в могилу, чтобы тебе наконец хватило?»

Столько, сколько потребуется для полного удовлетворения, ответил Он мысленно.

После Он открыл глаза и увидел на телеэкране рисунок. Лицо одновременно и Его, и не Его. Чья-то память попыталась вызвать Его образ из эфира. Он оценивал изображение и усмехался. Он расстегнул рубашку и подставился под поток ненависти, который направлялся на портрет со всех концов страны.

Давай же, сказал Он этой ненависти, ешь мою плоть.

«Так вот чего ты от них ждешь? Думаешь, они сделают это? Для тебя? Какое дерьмо, ты полон дерьма, мальчишка. Никогда не видел ничего подобного».

И никто не видел, думал Фу. Никто никогда больше не увидит. Это обещает Ему рынок Лиденхолл.

Он стоял напротив трех магазинов сразу у входа с Грейсчерч-стрит. Два мясных и один рыбный — сплошь золотые, красные, кремовые цвета, волей-неволей вспоминается Рождество. Над магазинами, по всей их длине, еще с прошлого века висели три ряда железных прутьев, утыканных мириадами крюков. Сто, двести лет назад на эти крюки торговцы вывешивали дичь — гроздья индеек, связки фазанов, — соблазняя прохожих сделать покупку. Теперь же они служат лишь напоминанием о давно прошедших днях. Однако они могли снова принести пользу — для Его целей.

Вот сюда Он привезет их — и доказательство, и свидетеля. Одновременно. Он решил, что устроит нечто вроде распятия — руки вытянуты в стороны на крюках, а тела свисают вниз, втиснутые между прутьями. Это будет самая публичная из Его экспозиций. И самая смелая.

Разрабатывая план, Он обошел окрестности рынка. Существовало четыре возможных пути для подъезда к рынку Лиденхолл, и каждый из них сопряжен с трудностями различного рода. Но при этом всех их объединяет общее свойство, и это же свойство объединяет их практически с любой улицей Сити.

Там повсюду висят камеры скрытого наблюдения. Те, что установлены на Лиденхолл-плейс, охраняют универмаг; на Уиттингдон-авеню они приглядывают за офисом страховой компании; на Грейсчерч-стрит оберегают банк. Наилучшим вариантом представлялся переулок Лайм-стрит-пэссидж, но даже там над входом в гастроном Он приметил небольшой прибор с темным глазком, а гастроном этот нужно будет миновать по пути на рынок. С тем же успехом Он мог бы выбрать крупнейший банк страны тем местом, где будет сделан Его следующий «вклад». Но сложность задачи — это всего лишь половина удовольствия. Вторая половина придет с исполнением самой операции.

Он воспользуется переулком Лайм-стрит-пэссидж, решил Он. Добраться до этой маленькой и дешевой видеокамеры и сломать ее не составит большого труда.

Придя к такому решению, Он почувствовал, как на Него нисходит покой. Он двинулся обратно к рынку, чтобы выйти на площадь Лиденхолл-плейс и к универмагу. Однако Его остановил чей-то оклик:

— Прошу прощения, сэр, погодите, пожалуйста.

Он остановился. Обернулся. К Нему приближался мужчина с фигурой в форме груши, с форменными эполетами на плечах. Фу ослабил мышцы лица, надевая маску расслабленности, которая обычно внушала Его собеседникам чувство безопасности. К этой маске Он добавил еще и недоумевающий взгляд.

— Простите, — повторил мужчина, догнав Фу.

Он запыхался, что при его весе было неудивительно. Форменный костюм охранника — рубашка и брюки — был ему тесноват; на груди висел бейджик с именем Б. Стрингер. С такой фамилией в детстве ему, должно быть, спасения не было от задир, подумал Фу. Хотя не факт, что это настоящая фамилия.

— Такие наступили времена, — сказал Б. Стрингер. — Вы уж простите.

— А что случилось? — Фу огляделся, словно ища ответ на Свой вопрос, — Что-то не так?

— Да просто… — Б. Стрингер состроил унылую гримасу. — Ну, мы увидели вас на мониторе… у себя в охране, понимаете? Вы как будто… Я говорил им, что, вероятно, вы ищете какой-то магазин, но они сказали… Короче, извините, но могу я помочь вам как-нибудь?

Фу отреагировал так, как в данном случае было бы естественно отреагировать. Он стал выискивать вокруг Себя видеокамеры, хотя только что их все осмотрел.

— А что? — спросил Он. — Меня записали на камеру наблюдения?

— Террористы, — пожал плечами охранник. — Ирландцы, мусульмане, чеченцы, прочие бандиты. Вы не похожи ни на кого из них, но когда мы замечаем, что кто-то бродит без дела…

Фу выпучил глаза, эдакий недалекий обыватель.

— И вы подумали, что я?… — воскликнул Он и растянул губы в улыбке. — Извините, я просто разглядывал здешние красоты. Вообще-то я каждый день бываю тут неподалеку, но на рынок никогда не заходил. Потрясающе, правда? — И Он стал показывать декоративные элементы здания, которые якобы наиболее сильно затронули Его чувство прекрасного: серебристые драконы, золотые надписи на густо-бордовом фоне, богатая лепнина. Чувствуя Себя последним идиотом, Он еще некоторое время расписывал красоты старинной архитектуры и закончил следующим образом: — Хорошо хоть, что не взял с собой фотоаппарат. А то вы бы меня в два счета за решетку упрятали. Но вы всего лишь выполняете свою работу. Я понимаю. Хотите взглянуть на мои права или страховое свидетельство? Правда, я уже собирался уходить.

Б. Стрингер поднял руки, словно говоря: «Хватит, хватит».

— Я просто должен был спросить у вас. Пойду скажу, что все чисто. — И потом добавил доверительно: — Параноики они, право слово. Мне по три раза в час приходится спускаться и подниматься по лестнице. Ничего личного.

— Я так и думал, — добродушно ответил Фу.

Б. Стрингер махнул на прощание рукой, и Фу в ответ кивнул. Он двинулся дальше, туда, куда держал путь до встречи с охранником, — на Лиденхолл-плейс.

Но там Он замедлил шаги. Он чувствовал, как напряжение сковывает шею, плечи, грудь, оно заливало все Его тело, опускаясь все ниже. Все было напрасно, столько времени потрачено впустую, а ведь время для Него критично… Он хотел рвануть вслед за охранником и сделать его Своим утешительным призом, хотя и отдавал Себе отчет в том, какой непростительной глупостью стал бы такой поступок. Но теперь Ему придется начинать все сначала, а это опасно — начинать сначала, когда Его потребность столь велика. В таких обстоятельствах Он поневоле мог поступиться осторожностью и здравым смыслом. Он не мог этого допустить.

«Ты думаешь, что ты особенный, кретин? Думаешь, в тебе есть что-то интересное для кого-нибудь?»

Он сжал челюсти. Он заставил Себя взглянуть на голые, холодные факты. Рынок Лиденхолл не подходит для Его целей, и сама судьба спасла Его, явившись в образе охранника, чтобы открыть Ему этот факт. Очевидно, в округе было куда больше видеокамер, чем Он смог разглядеть: спрятанные под самым потолком, укрытые складками серебряного крыла, замаскированные под декоративную лепнину… Но это уже не имеет значения. Главное лишь то, что Он узнал. И теперь может заняться поисками другого места.

Он вспомнил телепередачу, которую смотрел накануне. Вспомнил газетные статьи. Вспомнил фотографии. Вспомнил имена.

И улыбнулся — сколь простым оказался ответ. Он знает место, которое Ему нужно.

К тому времени, когда Линли и Нката вернулись в Скотленд-Ярд, Барбара Хейверс выполнила задание по изучению прошлого Барри Миншолла. Кроме того, она просмотрела запись, сделанную в магазине сети «Бутс», и изучила людей, стоящих в очереди за Киммо Торном и Чарли Буровом (Блинкером) — в поисках какого-нибудь знакомого лица, — и заодно всмотрелась в изображения остальной публики в магазине, попавшую в поле зрения видеокамеры. Там не было никого, доложила она, кто был бы похож на сотрудников «Колосса», с которыми она встречалась. И Барри Миншолла среди покупателей также не было, добавила она. Что касается фоторобота, полученного от завсегдатая спортзала «Сквер фор Джим», то трудно определить, имеется ли какое-то сходство между фотороботом и теми, кто оказался в «Бутс» одновременно с Киммо. Она с самого начала не очень-то рассчитывала на этот фоторобот.

— И вообще все это направление тупиковое, — заявила она Линли.

— Что удалось узнать про Миншолла? — спросил он.

— До сих пор он умудрился нигде не засветиться.

Фотографии мальчиков в костюме фокусника она передала инспектору Стюарту, а он распределил их между полицейскими, которые должны будут показать их родителям жертв для возможного опознания.

— Хотите знать мое мнение? — сказала она. — Это тоже будет бессмысленной тратой времени, сэр. Я сравнивала их с фотографиями убитых и не нашла ни одного похожего. — В ее голосе звучало разочарование. Она ведь уже почти была уверена в том, что убийца — Барри Миншолл.

Линли поручил ей проверить Джона Миллера, продавца солей для ванны из Стейблз-маркета, который был замечен в чрезмерном интересе к происходящему у прилавка фокусника.

Тем временем Джон Стюарт выделил пять констеблей (больше у него людей нет, сказал инспектор суперинтенданту) на работу с телефонными звонками, поступающими после выхода в эфир передачи «Краймуотч», где показали фоторобот подозрительного мужчины и обнародовали другую информацию об убийствах. Оказалось, что бесчисленное количество зрителей имеют знакомых, «удивительно похожих» на виденного у спортзала мужчину в кепке. Констеблям предстояло отделить зерна от плевел. К тому же среди звонивших всегда бывало много остряков, которые не могут упустить такую возможность обратить на себя внимание или ловко отомстить невзлюбившему их соседу. Что может быть лучше, чем сообщить в полицию: неплохо бы проверить такого-то, проживающего там-то?

Из оперативного центра Линли пошел к себе в кабинет, где на столе уже ждал отчет от экспертов седьмого отдела. Он вынул из нагрудного кармана очки и приступил было к чтению, но помешал телефонный звонок. Приглушенным голосом Ди Харриман сообщила, что к нему направляется помощник комиссара Хильер.

— С ним какой-то незнакомец, — шептала Харриман. — Не знаю, кто он, но на копа не похож.

Мгновением позже в кабинете появился Хильер.

— Говорят, вы кого-то задержали, — сказал он.

Линли снял очки. Перед тем как ответить, он глянул на спутника Хильера: мужчину лет тридцати, в синих джинсах, ковбойских сапогах и широкополом стетсоне. Определенно не коп, подумал Линли.

— Мы с вами не встречались?… — спросил он у мужчины.

Хильер нетерпеливо произнес:

— Это Митчелл Корсико, из «Сорс». Наш внедренный журналист. Что там у вас за подозреваемый, суперинтендант?

Линли аккуратно перевернул отчет экспертов лицевой стороной вниз.

— Сэр, я бы хотел переговорить с вами наедине…

— В этом, — сказал Хильер, — нет необходимости.

Корсико поспешно промямлил, переводя взгляд с одного офицера полиции на другого:

— С вашего позволения, я выйду.

— Я сказал…

— Благодарю. — Линли подождал, пока журналист не скроется в коридоре, и только тогда заговорил: — Вы сказали, что у меня будет сорок восемь часов до появления в команде репортера. Это время еще не истекло.

— С этим вам придется обращаться не ко мне, суперинтендант. Решение было принято на высшем уровне.

— Где же именно?

— Отдел по связям с общественностью сделал предложение. Я счел его подходящим.

— Я вынужден протестовать. Мы не только нарушаем все правила, но и неоправданно рискуем.

Хильеру эти слова удовольствия не доставили.

— Слушайте, что я вам говорю! — рявкнул он. — Пресса рвет нас на части. История с убийствами на первых полосах всех газет без исключения и на всех новостных каналах. Если только нам не повезет и какой-нибудь горячий араб не бросит бомбу на Гросвенор-сквер, нам не миновать скандала. Митч на нашей стороне…

— Вы не можете этого знать, — возразил Линли. — И вы заверили, сэр, что репортер будет из серьезного издания.

— И, — продолжал Хильер, демонстративно не обращая внимания на слова Линли, — у него есть неплохая идея. Его редактор позвонил в отдел по связям с общественностью, и те дали добро. — Он повернулся к двери и крикнул: — Митч! Зайдите к нам, пожалуйста.

Корсико вернулся. Сдвинув шляпу на затылок, он обратился к Линли его же словами:

— Суперинтендант, я понимаю, что мы нарушаем все правила, но вы не волнуйтесь. Я хотел бы начать с биографического очерка о каком-либо из офицеров — чтобы познакомить читателей с процессом расследования через рассказы о людях, занятых в нем. Начать я хочу с вас. Кто вы такой и что вы здесь делаете. Поверьте, в очерке не появится ни одной подробности о самом следствии, которую вы не разрешите включить.

— У меня нет времени на то, чтобы давать интервью, — сказал Линли.

Корсико вскинул руки.

— Так никто же и не просит у вас интервью, — сказал он. — Я уже обладаю массой сведений — благодаря помощнику комиссара, он был так любезен. У вас я прошу лишь разрешения быть мухой на стене.

— Я не могу его дать.

— А я могу, — заявил Хильер. — И даю. Я верю в вас, Митч. Вы ведь понимаете, насколько деликатная сложилась у нас ситуация. Пойдемте, я представлю вас остальным. Вы еще не видели наш оперативный центр? Думаю, вам будет интересно туда заглянуть.

С этими словами Хильер в сопровождении Корсико покинул кабинет. Линли, ошеломленный, смотрел им вслед. При появлении помощника комиссара он встал, но теперь медленно опустился на стул. Похоже, в отделе по связям с общественностью все окончательно лишились разума.

Кому звонить? Кому жаловаться? Первый, о ком подумалось, был Уэбберли. Не сможет ли суперинтендант повлиять на события, все еще пребывая в санатории? Нет, это не в его власти, понял Линли. Хильер теперь пляшет под дудку вышестоящих чинов, и весь авторитет Уэбберли в такой ситуации бессилен. Единственным человеком, который смог бы остановить это безумие, был сам комиссар, но чего Линли добьется обращением к нему? Скорее всего, его самого отстранят от дела.

Биографический очерк, повторил он про себя, все еще не веря своим ушам. Господи, что будет дальше? Глянцевые портреты в «Хеллоу!» или участие в каком-нибудь бессмысленном ток-шоу?

Понимая, что команда обрадуется новостям ничуть не больше его самого, он вновь взял в руки отчет из седьмого отдела. Надо наконец узнать, каковы результаты экспертизы, сказал себе Линли, отбросил эмоции и надел очки.

Под ногтями Дейви Бентона обнаружены фрагменты кожи — следы отчаянной борьбы с убийцей. Имевшее место сексуальное насилие подтверждалось наличием спермы. Проводятся анализы ДНК частиц кожи и спермы, что позволит получить первые фактические данные — чего не удалось сделать с пятью предыдущими трупами.

На шестом теле также обнаружен необычный волос. Сердце Линли подпрыгнуло, когда он прочитал слово «необычный», и он сразу же подумал о Барри Миншолле. Волос в настоящее время исследуется. Однако уже ясно, что это не человеческий волос, поэтому следует обдумать, не пристал ли он к телу, пока оно лежало на земле под деревом.

И в заключение — удалось идентифицировать найденные в Куинс-вуде отпечатки обуви. Это были ботинки марки «Черчс», модель называлась «Шаннон».

Последний пункт отчета заставил Линли тяжело вздохнуть. Полученная информация сузит круг поисков до каждого второго обувного магазина в центре Лондона.

Он набрал внутренний номер Доротеи Харриман. Не отправит ли она копию отчета из седьмого отдела Саймону Сент-Джеймсу, спросил он.

Расторопная Харриман, оказывается, это уже сделала. Но хорошо, что суперинтендант связался с ней — ему сейчас как раз звонят из участка на Холмс-стрит. Ответит ли он на звонок? И кстати, как ей вести себя с тем парнем Корсико, если он начнет расспрашивать, каково иметь боссом аристократа? Игнорировать? Хотя, добавила она, если уж речь зашла о начальниках-аристократах, то, кажется, можно было бы посадить помощника комиссара на его собственное… тут она запнулась, не зная, как сформулировать мысль.

— На его собственную петарду, — подсказал Линли. В ее словах был смысл. В них был ответ и была простота, не требующая обращений к начальству и конфликтов. — Ди, вы гений. Да. Подбросьте дровишек в их огонь. Там хватит сплетен не на один номер газеты, так что не стесняйтесь, подкладывайте. Упомяните Корнуолл. Фамильное поместье. Заговор слуг под руководством злоумышленницы экономки. Позвоните моей матери и попросите ее проследить, чтобы брат выглядел настоящим наркоманом, если вдруг заявится Корсико. Позвоните моей сестре и предупредите, чтобы запирала все двери на тот случай, если в поисках грязного белья Корсико занесет и в Йоркшир. У вас есть еще какие-нибудь идеи?

— Итон и Оксфорд? Гребные гонки в составе университетской команды?

— Хм. Да. Конечно, лучше бы регби, это как-то более мужественно. Но будем придерживаться фактов, пусть разбирается с ними и не сует нос в оперативный центр. Переписать историю мы не можем, даже если иногда нам этого очень хочется.

— Может, мне называть вас вашей светлостью? Графом? Еще как-то?

— Боюсь, это будет уж слишком. Он может догадаться о нашем замысле. На идиота вроде не похож.

— Понятно.

— Так, что там со звонком из участка на Холмс-стрит? Соедините меня, пожалуйста.

Харриман отключилась, переведя входящий звонок на его номер, и через пару секунд в трубке Линли раздался голос — не констеблей и сотрудников участка, а адвоката Барри Миншолла. Его сообщение было кратким и желанным.

Его клиент, сказал Джеймс Барти, обдумал ситуацию и готов к разговору со следователями.

Глава 21

Ульрика Эллис говорила себе, что у нее нет никаких оснований считать себя виноватой. Ее огорчила смерть Дейви Бентона, как огорчила бы смерть любого другого мальчика, чей труп, выброшенный, как мусор, был бы найден в таком месте. Но факт остается фактом: Дейви Бентон не был подопечным «Колосса», и она не могла не радоваться, что с «Колосса» снято наконец подозрение; а снималось оно потому, что последнее убийство не было совершено кем-то из сотрудников.

Конечно, полиция не сказала этого явным образом, когда Ульрика туда позвонила. Таково было ее собственное заключение. Но инспектор, с которым она разговаривала, произнес «очень хорошо, мэм» таким тоном, как будто вычеркнул из своего списка нечто очень важное, а это могло значить только одно: туча, сгущавшаяся над «Колоссом», растаяла. Под тучей Ульрика понимала подозрения со стороны всей следственной группы из Скотленд-Ярда.

Началось все с того, что она позвонила в столичную полицию и запросила имя мальчика, чье тело нашли в Куинс-вуде. Потом она снова позвонила, на этот раз чтобы сообщить восхитительную (хотя она всеми силами старалась скрыть это) новость, что администрация «Колосса» не располагает информацией, будто Дейви Бентон посещал или должен был посещать занятия в их организации. Между двумя этими звонками она перерыла всю документацию. Она проверила все папки с распечатками и просмотрела все файлы, хранящиеся на всех компьютерах «Колосса». Она даже вспомнила про анкеты, которые заполнялись ребятами, проявившими интерес к «Колоссу» в ходе ознакомительно-агитационных кампаний в других частях города. И в заключение она набрала номер социальной службы, где ее заверили: у них нет сведений, что мальчик по имени Дейви Бентон когда-либо направлялся в «Колосс» на перевоспитание.

И только проделав всю эту работу, она позволила себе вздохнуть с облегчением. Кошмар серийных убийств все-таки не имеет отношения к «Колоссу». Не то чтобы она хоть на миг поверила обратному…

Однако звонок от непривлекательной женщины-констебля со сломанными зубами и плохой прической несколько омрачил счастливое состояние Ульрики, впервые за много дней избавившейся от мучительной тревоги. Теперь полиция работает над другой версией. Констебль хотела знать, не организовывал ли «Колосс» какие-либо развлекательные программы для клиентов. В честь праздника или других особых дат?

Когда Ульрика спросила женщину (Хейверс, так ее звали), о каких развлекательных программах идет речь, та ответила:

— Например, о представлении с фокусами. Вы никогда ничего подобного не устраивали?

Надеясь передать голосом всю силу своего желания помочь полиции, Ульрика сказала, что ей надо уточнить. Потому что дети действительно участвуют в различных групповых мероприятиях — это входит в программу адаптационного курса, — но в основном все мероприятия так или иначе связаны с физической активностью: сплав по реке, пешая прогулка, поездка на велосипедах или ночевка в лесу. Но вполне возможно, что какая-то группа выбрала для себя нечто иное, и Ульрика хочет все проверить, чтобы полиция получила самые полные и точные сведения. Так что она перезвонит констеблю Хейверс, хорошо?

И она снова отправилась на поиски. Снова перетрясла документацию. Также она расспросила на эту тему Джека Винесса потому что если кто и знал, что происходит в каждом закоулке «Колосса», то только Джек: он был в «Колоссе» задолго до того, как здесь услышали имя Ульрики Эллис.

— Фокусы? — повторил Джек и саркастически изогнул рыжую бровь. — Это когда из шляпы выскакивает кролик? Эти копы что, совсем с ума посходили? — Он никогда не слышал, чтобы в «Колоссе» кто-нибудь показывал фокусы или чтобы одна из адаптационных групп ходила на подобное представление. — Эти ребята, — мотнул он головой в сторону классов и учебных помещений, — они не из тех, кто будет увлекаться фокусами, так ведь, Ульрика?

Конечно, не из тех, и Джеку совсем не обязательно было это говорить. И тем более лишней была ухмылка на его лице — то ли его так развеселила мысль, что ребята сидят полукругом, затаив дыхание, и смотрят представление фокусника, то ли позабавило, что она — Ульрика Эллис, предположительно душа и сердце организации, — могла подумать, будто прошедшие огонь, воду и медные трубы клиенты «Колосса» способны заинтересоваться подобным развлечением. Этого Джека нужно время от времени ставить на место, чтобы не забывался. И она незамедлительно его осадила:

— Это тебе кажется таким смешным — поиски серийного убийцы? С чего бы это?

Ухмылка тотчас исчезла, и ее место заняло выражение враждебности.

— Послушай-ка, Ульрика, а можно не бросаться на своих сотрудников? — огрызнулся Джек.

— Не забывайся, — лишь сказала она и пошла заниматься делами.

Ее дела состояли в выкапывании дальнейшей информации для копов. Но когда она позвонила в полицию с сообщением, что в «Колоссе» никто не заказывал представление с фокусами и ни одна группа не ходила на такие шоу, ее слова не произвели большого впечатления. Констебль, принявший ее звонок, эхом повторил то, что ранее уже говорил Ульрике его коллега: «Очень хорошо, мэм», — и сказал, что передаст информацию по назначению.

— Вы же понимаете, что это может означать только… — начала она, но констебль уже повесил трубку.

Ульрика восприняла это как необходимость собрать еще больше сведений, чтобы полиция оставила наконец в покое «Колосс». И она, Ульрика, ради этого готова на все.

Она искала способ так подойти к выполнению задачи, чтобы ее цели не были очевидными. Иначе впоследствии придется столкнуться с нехваткой сотрудников или даже групповыми выступлениями против нее. Разумеется, грамотный руководитель не станет беспокоиться о мнении подчиненных — Ульрика знала это, — но руководитель должен быть еще и тонким политиком и уметь так обставить предпринятое им действие, чтобы оно выглядело как шаг на благо организации, чем бы это действие на самом деле ни было. Однако, как ни ломала голову Ульрика, она не смогла придумать, чем замаскировать предстоящие разговоры с сотрудниками. Своими расспросами она явным образом продемонстрирует недоверие, и ничем этого не скроешь. От напряженных раздумий над задачей, оказавшейся неразрешимой, у Ульрики заболели зубы. Она так удивилась, что стала припоминать, не забыла ли она сходить к стоматологу в положенный срок. В ящике стола нашлась упаковка парацетамола, и она проглотила две таблетки, запив глотком холодного кофе, бог знает сколько простоявшего на столе. И после этого приступила к выполнению задачи, которую назвала «снятием подозрений». Не с себя, а с других… Обо всем, что удастся обнаружить, она немедленно сообщит в полицию, говорила она себе. В «Колоссе» убийцы нет, в этом не может быть никаких сомнений, но Ульрика понимала, что нужно исправлять последствия ее вранья насчет Джареда Сальваторе. Нужно доказать копам, что администрация «Колосса» не препятствует, а наоборот, изо всех сил содействует следствию. Нужно проявлять инициативу. Нужно показать, что «Колоссу» нечего скрывать. Нужно во что бы то ни стало заставить их убраться из «Колосса».

Джека Винесса она решила на время оставить в покое, а пока отправилась на поиски Гриффа. Через стеклянную дверь комнаты адаптационного курса она увидела, что он занимается с новой группой. Судя по записям на доске, они обсуждали результаты предыдущего занятия. Ульрика дождалась, когда Грифф взглянет в ее сторону, и кивком головы попросила его выйти. Ответом были пять поднятых вверх пальцев и полуулыбка, свидетельствующая, что он ошибочно оценивает тему разговора, о котором она его просит. Это неважно, подумала она. Пусть думает, будто она собирается снова заманить его в постель. С таким настроем он не будет излишне настороженным, а ей это только на руку. И, кивнув Гриффину, Ульрика пошла искать Нейла Гринэма.

Однако по пути она заглянула в учебную кухню и застала там Робби Килфойла — тот готовил кухню к уроку кулинарии. Он доставал из шкафов миски и сковороды, руководствуясь списком, составленным для него преподавателем. Вдруг до Ульрики дошло, что она ни черта не знает об этом Робби! Только о том, что давным-давно у него были неприятности с законом. Это выяснилось в ходе стандартной проверки, когда Килфойл оформлялся в «Колосс» в качестве волонтера, но Ульрика все равно взяла его. «Колоссу» отчаянно не хватало рабочих рук, а люди, готовые работать бесплатно, на дороге не валяются. Он был молод, глуп, а с годами взялся за ум, убеждала себя Ульрика в то время. Но сейчас она взглянула на Килфойла критическим взглядом и заметила, что у него на голове кепка… как у фоторобота серийного убийцы.

Боже, боже, боже, думала Ульрика. Неужели она сама привела в эти стены убийцу…

Но если она знает, как выглядит фоторобот преступника, то же самое может быть известно и Робби Килфойлу, ведь он, как и она, тоже мог прочитать «Ивнинг стандард» или посмотреть «Краймуотч». А если ему это известно и убийца — он, то как посмел он явиться сюда в своей излюбленной кепке «Евродисней»? Если только, конечно, он не сообразил, что будет очень и очень странно, если сразу после выхода в эфир той передачи «Краймуотч» он вдруг перестанет ее носить. Хотя возможен и другой вариант: он убийца, но при этом такой самоуверенный, что решил не снимать кепку и носит ее у всех на глазах, словно машет красной тряпкой перед быком… Или же, наоборот, он совсем тупой… или не смотрит телевизор и не читает газет… или… Боже, боже…

— Что с тобой, Ульрика?

Этот вопрос вернул ее к действительности. Боль в зубах сместилась ниже, в грудь. Снова сердце. Нужно как можно скорее сходить к врачу, обследоваться по полной программе…

— Прости, — сказала она, — я, кажется, задумалась.

— А-а… понятно.

Он расставлял миски на рабочем столе — с интервалом примерно в ярд, чтобы у каждого ученика было достаточно места.

— Сегодня будут готовить йоркширский пудинг, — сказал он, кивком указывая на список, который сунул между дверцами настенного шкафа. — Когда я был маленький, мама делала его каждое воскресенье. А твоя?

Ульрика с готовностью подхватила разговор:

— Я в первый раз попробовала пудинг, только когда мы приехали в Англию. В Южной Африке мама не готовила ничего английского. Уж и не знаю почему.

— Даже ростбиф?

— Честно говоря, не помню. Скорее всего, нет. Послушай, давай я тебе помогу.

Он обернулся. Предложение насторожило его, и Ульрика могла это понять. Ведь раньше она никогда не предлагала Килфойлу помощь. Она даже никогда не разговаривала с ним по-настоящему, за исключением того единственного случая, когда она принимала его на работу в «Колосс». Она мысленно пообещала себе, что отныне будет говорить с каждым сотрудником хотя бы раз в день.

— Да тут и делать особо нечего, — сказал Килфойл. — Но поболтать я бы не отказался.

Она подошла к списку. Так, что тут у нас? Яйца и мука. Масло. Сковородки. Соль. Да, очевидно, не требуется быть гением, чтобы состряпать йоркширский пудинг. Ульрика сделала еще одну мысленную пометку: поговорить с преподавателем кулинарных курсов, чтобы тот начал включать в учебную программу что-нибудь поинтереснее.

Она перебрала в уме возможные темы разговора, но их было немного, так как о Робби она знала только то, что раньше он любил заглядывать в чужие окна.

— Как дела на работе? — задала она единственный вопрос, который смогла придумать.

Он бросил на нее взгляд, полный сарказма.

— Ты про доставку сэндвичей? Нормально. На хлеб хватает. Ну, — улыбнулся он, — почти хватает. Я не прочь найти что-нибудь получше.

Ульрика видела, к чему клонит Килфойл. Он уже не раз закидывал удочку насчет постоянной занятости в «Колоссе», на платной основе. Что ж, Ульрика не могла винить его за это.

Робби как будто прочитал ее мысли. Он оторвался от пересыпания муки из пакета в большую посудину.

— Я отлично работаю в команде, Ульрика, — сказал он. — Если бы мне только дали возможность это доказать!

— Да. Твое желание нам известно. И мы его учитываем. Когда на другом берегу реки откроется филиал, ты будешь первым кандидатом на должность руководителя адаптационного курса.

— Серьезно? Ты не разыгрываешь меня?

— Разыгрываю? Зачем?

Он поставил пакет с мукой на стол.

— Послушай, я же не глухой. И не дурак. Я знаю, что здесь происходит. И полицейские со мной говорили.

— Они со всеми говорили.

— Ну да. Но они зачем-то и к соседям моим приходили с расспросами. Я там уже сто лет живу, поэтому мне сразу рассказали, что копы что-то про меня вынюхивали. Так что не удивлюсь, если за мной следить начнут.

— Следить? — Ульрика постаралась, чтобы в ее голосе не звучало беспокойство. — За тобой? Глупости. Неужели ты ходишь в такие места, чтобы им захотелось тратить на тебя время?

— Да в том-то и дело, что никуда я не хожу. Есть возле моего дома одна гостиница, а при ней бар. Туда я и сбегаю, когда мне нужно отдохнуть от отца. По-моему, ничего криминального в этом нет.

— Родители, — сказала она. — Иногда от них хочется бежать куда глаза глядят, да?

Робби нахмурился и замер, словно забыв о том, что делал. После секундного молчания он повторил слова Ульрики:

— Бежать? В каком это смысле?

— Э-э… да ни в каком. Просто мы с мамой порой ссоримся, вот я и подумала… возможно, дело в том, что мы обе — женщины. Или вы с отцом… Двое взрослых одного пола в одном доме? Со временем они начинают действовать друг другу на нервы.

— Мы с отцом вместе только телевизор смотрим, и тогда никаких проблем не возникает, — пожал плечами Килфойл.

— А-а. Повезло тебе. И что, часто вы этим занимаетесь? Телевизор смотрите?

— Ага. Всякие реалити-шоу. Мы их обожаем. Вот недавно вечером…

— Когда именно?

Она поняла, что задала вопрос слишком быстро. На лице Килфойла появилась жесткость, которой раньше Ульрика в нем не замечала. Он отвернулся к холодильнику, достал оттуда яйца и тщательно отсчитал нужное количество, будто хотел продемонстрировать свою старательность. Ульрика молча ждала ответа.

— Это было за день до того, как в парке нашли того парнишку, — наконец сказал он, и слова его прозвучали предельно вежливо. — Мы смотрели передачу про парусный спорт. Идет по кабельному. Мы с отцом делали ставки на то, кто вылетит из шоу, а кто останется. У тебя есть кабельное телевидение, Ульрика?

И она поневоле восхитилась его выдержкой — как он подавил негативные чувства, чтобы не портить с ней отношения. Это заслуживает награды.

— Извини, Роб, — сказала она.

Он не сразу ответил, но потом смягчился.

— Да ладно, все нормально. Но я удивился вначале, чего это ты вдруг зашла.

— Ты и вправду в списке кандидатов для работы в филиале.

— Посмотрим, — пожал он плечами. — Пока мне нужно поскорее тут закончить.

Ульрика оставила его в кухне заниматься приготовлениями к занятию. После беседы она чувствовала неловкость, однако отбросила лишние эмоции. Сейчас не время беспокоиться о чьих-то обидах. Позже, когда все вернется в нормальное русло, она постарается исправить ошибки и наладить отношения. Пока же на повестке дня стоят куда более острые проблемы.

Поскольку обходные маневры показали свою несостоятельность, с Нейлом Гринэмом Ульрика решила не ходить вокруг да около, а сразу взяла быка за рога.

Его она нашла в компьютерном классе, одного. Он редактировал веб-страничку одного из учеников, которая была выдержана в мрачных готических тонах — как и следовало ожидать от питомца «Колосса».

— Нейл, — спросила она, — что ты делал восьмого числа?

Он записал что-то в блокнот, лежащий рядом с компьютерной мышкой. Ульрика заметила, как заходили мышцы его мясистой челюсти.

— Правильно ли я тебя понял, Ульрика? — сказал он. — Ты, должно быть, интересуешься, не убивал ли я в тот день какого-нибудь несчастного ребенка в кустах?

Она не стала отвечать, предоставив Нейлу думать на этот счет все, что ему угодно.

— Остальных ты уже опросила? — продолжал он. — Или я один такой счастливчик?

— Ты не можешь просто ответить на мой вопрос, Нейл?

— Конечно могу. Только вот хочу ли я?

— Нейл, здесь нет ничего личного, — сказала она. — Я уже поговорила с Робби Килфойлом. И потом собиралась отыскать Джека.

— А как насчет Гриффа? Или его подозревать в убийстве ну никак невозможно? Знаешь, если уж ты взялась за полицейскую работу, то для начала попробуй быть более объективной.

Ульрика чувствовала, что краснеет. От унижения, не от злости. О да, в первые дни романа она уверяла себя, что будет соблюдать осторожность. Никто не должен догадаться, говорила она Гриффу. Но потом все это потеряло значение. А когда дурман страстей берет верх над благоразумием, плакаты и громкоговорители вовсе не нужны.

— Ты собираешься отвечать на вопрос или нет? — спросила она.

— Конечно, — сказал он. — Но только когда его зададут копы. Скорее всего, мне не придется долго ждать — ведь ты постараешься подогреть их интерес ко мне, да, Ульрика?

— Дело совсем не во мне, — сказала она. — Дело ни в ком по отдельности. Сейчас мы говорим о…

— О «Колоссе», — закончил он. — Конечно. Главное — это всегда «Колосс», и поэтому я буду благодарен, если ты позволишь мне вернуться к выполнению своих служебных обязанностей на благо «Колосса». А тебе могу дать подсказку: позвони моей матери. Она обеспечит мое алиби. Само собой, я ее сладкий голубоглазый мальчик, и она скажет все, что я попрошу ее сказать, в случае если начнут расспрашивать про меня дамы, которые суют нос не в свое дело. Но то же самое будет верно и в отношении остальных наших работников. Желаю хорошего дня.

Он отвернулся к компьютеру. Его румяное от природы лицо стало еще краснее. Ульрика видела, что на виске у него забилась жилка. Что это — невинность, негодующая в ответ на подозрения? Или что-то еще? Хотя неважно. Ладно, Нейл, пусть будет по-твоему.

С Джеком Винессом было проще.

— Бар «Миллер энд Гриндстоун», — сразу сказал он. — Ульрика, ты же знаешь, если я не здесь, значит, там. И вообще, какого черта ты этим занимаешься? Нам ведь и без твоих расспросов хватает неприятностей.

Действительно, хватает. Она только ухудшала ситуацию, но с этим ничего не поделаешь. Она должна найти для полиции хоть что-нибудь. И даже если ради этого придется самой проверять каждое алиби у отца Робби, у матери Нейла, у посетителей в любимом пабе Джека… Она готова. И способна на это. И не боится. Она сделает это, потому что на кону стоит столько…

— Ульрика! Что случилось? Мы же договорись: через пять минут.

В приемной появился Грифф. Он выглядел растерянным, что и понятно, ведь раньше Ульрика, как подвластный силам гравитации спутник, возникала на его орбите — орбите звезды! — ровно в назначенный им миг.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она. — У тебя есть время?

— Найдется. Моя группа сейчас работает над «кругом доверия». А что случилось?

В разговор встрял Джек:

— Ульрика вообразила себя полицейским.

— Тебя не спрашивают, Джек, — отрезала Ульрика, а Гриффу коротко велела: — Пойдем.

Она привела его в кабинет и плотно закрыла дверь. Ни обходные маневры, ни прямой вопрос не помогли избежать обид со стороны сотрудников, потому Ульрика не беспокоилась, какой избрать метод для разговора с Гриффом. Однако она не успела заговорить — Грифф опередил ее.

— Хорошо, что ты попросила о встрече, Рика, — сказал он, проводя пальцами по густой шевелюре. — Я и сам хотел поговорить с тобой.

— О чем? — спросила Ульрика, хотя уже через миг поняла, что он имеет в виду.

Рика. Он шептал это ей на ушко. Имя слетало с его губ вместе со стоном оргазма: Рика, Рика.

— Я скучал по тебе. Мне не нравится, как все между нами закончилось. Мне не нравится, что между нами все закончилось. Твои слова… что со мной здорово трахаться. Они больно меня задели. Я никогда не думал так, когда был с тобой. Это все не ради секса, Рика.

— Правда? Тогда ради чего?

Гриффин стоял возле двери, а она — у стола. Он двинулся, но не к ней, а к книжной полке, и как будто углубился в изучение корешков и фотографий. Наконец взял в руки снимок Нельсона Манделы, стоящего между Ульрикой — гораздо более юной и питающей множество иллюзий — и ее отцом.

— Ради этого, — сказал Грифф. — Ради этой девочки и всего того, во что она верила тогда и во что верит до сих пор. Ради ее страсти. Ради бьющей в ней жизни. Я надеялся прикоснуться и к одному и к другому: к страсти и к жизни, вот почему и ради чего все это было. — Он поставил снимок на место и обернулся к Ульрике: — В тебе они до сих пор есть, страсть и жизнь. Это и привлекло меня к тебе с самого начала. И влечет сейчас.

Он сунул руки в задние карманы синих джинсов. Джинсы, как обычно, были узкими и плотно обтягивали бедра. Она увидела холмик — там, где находится пенис, И отвела взгляд.

— Дома творится что-то несусветное, — продолжал Грифф. — Из-за этого я был сам не свой, прости. У Арабеллы бушуют гормоны, у малышки колики. Наша мастерская почти без заказов, дела идут неважно. Так что видишь, у меня забот полон рот, и я начал думать о тебе как еще об одной проблеме, которую приходится решать. Поэтому я и вел себя не самым лучшим образом.

— Да. Это так.

— Но это не означало… не означает, будто ты мне больше не нужна. Просто все эти сложности…

— Жизнь не должна быть сложной, — перебила она. — Это ты сделал ее такой.

— Рика, я же не могу уйти от нее. Пока не могу. У нас только что родился ребенок. Если бы я поступил так, то доказал бы, что не достоин ни Арабеллы, ни тебя. Разве ты этого не понимаешь?

— Тебя никто и не просил уходить.

— Все шло именно к тому, ты знаешь не хуже меня.

Ульрика замолчала. Она понимала, что давно уже пора задавать те вопросы, ради которых она и затеяла разговор, но темные глаза Гриффа отвлекали. Не только отвлекали, но и тянули обратно в прошлое. Туда, где он рядом с ней. Где его, тело пышет жаром. Где он входит в нее — о, этот головокружительный момент! То было не просто соединение плоти с плотью. То соединялись души.

Она отгородилась от наплыва воспоминаний.

— Да. Наверное, так и было, — сказала она.

— Ты знаешь, что мы шли к этому. Ты видела, что я чувствовал. Что я чувствую…

Он приблизился к ней. В горле у нее что-то быстро и легко запульсировало. В теле образовался жар, сконцентрировался в низу живота. Между ног стало влажно — совершенно против воли.

— Это все плотское, — попробовала Ульрика остановить происходящее. — Только дурак мог принять это за настоящее чувство.

Грифф был уже так близко к ней, что она уловила запах. Не запах лосьона. Не одеколона и не геля после бритья. Это был его запах, созданный из запахов волос, кожи и секса.

Он протянул руку и прикоснулся к ней. Пальцы скользнули по ее виску, спустились ниже. Задержались на мочке. Провели линию к подбородку. Потом Грифф уронил руку.

— Мы ведь по-прежнему вместе, да? — спросил он. — Ничего не изменилось между нами?

— Грифф, послушай… — произнесла она.

Но в голосе ее не было твердости. И он слышит это не хуже ее. И он понимает, что это означает. Потому что это может означать только одно… О, как он близко, этот запах, эта сила… Он опрокидывает ее, обеими руками прижимает ее ладони к кровати и целует, целует. Ее бедра подхватывают ритмичный танец и вскидываются, вскидываются, потому что все отступило, ничто больше не имеет значения, только желание, обладание и упоение.

Да, он чувствует то же самое. Она знала, что если опустит глаза (а она этого ни за что не сделает), то увидит доказательство под тканью узких джинсов.

Грифф хриплым голосом спросил:

— Что послушать, Рика? Мое сердце? Твое? Послушать, о чем они говорят? Я хочу, чтобы ты вернулась. Это безумие. Это глупо. Я ничего не могу предложить, лишь одно: я хочу тебя. Не знаю, что принесет завтрашний день. Может быть, мы завтра умрем. Я просто хочу, чтобы ты все это знала.

И когда он стал целовать ее, она не стала вырываться из объятий. Он нашел ее губы, и они раскрылись, покорные движениям его языка. Она отступила к столу, и он прижался к ней, чтобы в ее живот еще сильней вдавился его твердый и горячий холмик.

— Позволь мне вернуться, Рика, — шептал он.

Она обвила руками его шею и жадно поцеловала его. Со всех сторон подстерегают опасности, но больше ни о чем не нужно беспокоиться. Потому что от любых опасностей заслонит и защитит вот это — сыпучий шелк волос, в который она погружает пальцы, рот, впившийся в шею, ищущие ее грудь Руки, жаркие прикосновения тела, ее желание обладать им и полное равнодушие ко всему, даже к тому, что кто-нибудь может в любую минуту заглянуть в кабинет.

Они все сделают быстро, говорила она себе. Все равно невозможно будет расстаться, пока не…

Молнии, пуговки, все сброшено; оба застонали от наслаждения, когда он посадил ее на стол и вошел в нее. Вновь сомкнулись губы, ее руки скользят по мускулистой спине, а он обхватывает ее бедра и грубо, сильно пронзает ее, но хочется еще сильнее и грубее. И вот уже все внутри сжимается, волны поднимаются и… она летит куда-то… А мгновением позже и он достиг экстаза, прерывисто дыша. Они слились в одно, чувствуя безопасность и покой, хотя не прошло и шестидесяти секунд.

Медленно они оторвались друг от друга. Она видела, что Гриффин раскраснелся, и подумала, что ее лицо, должно быть, тоже горит. Он часто дышал и выглядел ошеломленным.

— Я не думал, что так случится, — сказал он.

— И я.

— Это оттого, что мы снова вместе.

— Да, я знаю.

— Я не могу остановиться. Пробовал уже, не раз. Не получается. Потому что, когда я вижу тебя…

— Знаю, — повторила она. — Со мной то же самое.

Она стала собирать и натягивать одежду, чувствуя, что его соки уже потекли из нее; она понимала, что вся пропиталась запахом страстного соития. Нужно было что-то с этим делать, но она не могла сейчас ни о чем думать.

Должно быть, Грифф чувствовал то же самое, потому что, одевшись, он снова прижал ее к себе и поцеловал.

— Я обязательно что-нибудь придумаю, — сказал он.

И Ульрика поцеловала его. «Колосс», большой и беспокойный, перестал существовать, не видный за дверью ее кабинета.

Наконец он со смехом оторвался от ее губ и прижал к своему плечу ее голову.

— Ты ведь всегда будешь со мной, да? — спросил он. — Ты всегда будешь здесь, правда, Рика?

Она подняла голову.

— Вроде бы я никуда исчезать не собиралась.

— Я рад. Теперь мы снова вместе. Навсегда.

— Да.

Он погладил ее щеку и снова прижал Ульрику к плечу.

— Так ты скажешь?

— Мм…

— Рика! Ты скажешь?

Ульрика оторвалась от его плеча и глянула на него.

— Что? — спросила она.

— Что мы вместе. Мы хотим друг друга; знаем, что это неправильно, но не можем остановиться. Поэтому каждый раз, когда нам выпадает такая возможность, ничто не имеет значения. Ни время суток, ни день недели. Ничто. Мы делаем то, что не можем не делать.

Она заглянула в его пытливые глаза — как же они близко! — и вдруг почувствовала холод, разлившийся в воздухе.

— О чем ты говоришь?

Грифф хохотнул — добродушно, как и подобает нежному и снисходительному любовнику. Она отодвинулась.

— Что-то не так? — спросил он тогда.

— Где ты был? — спросила Ульрика. — Скажи мне, где ты был?

— Я? Когда?

— Ты знаешь когда, Гриффин. Потому что теперь я понимаю, ради чего все это было, — Она обвела рукой комнату, имея в виду произошедший только что эпизод. — Ради тебя. Ты все делаешь только ради себя. Господи. Все вокруг тебя вертится. Хотел меня так одурманить, чтобы я сказала что угодно. Пришли бы копы, и я бы костьми легла, лишь бы они не приглядывались к человеку, с которым я трахаюсь.

Грифф изобразил на лице крайнее удивление, но она не поверила. Не тронул ее и вид оскобленной невинности, пришедший на смену удивлению. Где бы он ни был восьмого числа, ему нужно алиби. И, убежденный, что они судьбой предназначены любить друг друга, он ни на мгновение не усомнился, что она предоставит такое алиби.

— Ах ты, эгоистичный подонок! — выговорила она.

— Рика…

— Убирайся! Вон из моей жизни!

— Что? — пробормотал он. — Ты увольняешь меня?

Она хрипло рассмеялась, она хохотала над собой и над своей глупостью.

— Ты действительно не видишь ничего, кроме себя. Нет, не увольняю. Не надейся отделаться так просто. Я хочу, чтобы ты был здесь, у меня на глазах. Я хочу, чтобы ты прыгал, когда я скажу: «лягушка».

Невероятно, но он предпринял еще одну попытку добиться своего:

— Но ты скажешь копам?…

— Поверь мне, я скажу им все, что они захотят услышать.

Линли решил, что Хейверс заслужила право присутствовать на втором допросе Барри Миншолла, ведь это именно она его вычислила. Поэтому он зашел в оперативный центр, где она корпела над сбором информации о продавце солей для ванны из Стейблз-маркета. Он лишь сказал, чтобы она следовала за ним, и, уже спускаясь по лестнице на пути к подземной стоянке, посвятил коллегу в детали.

— Держу пари, он хочет предложить сделку, — сказала Хейверс, когда Линли рассказал, что Барри Миншолл готов говорить. — У этого типа рыльце в пушку и в грязи, захочет отмыться — не спасет и целая фабрика по производству стирального порошка. Попомните мои слова. Так вы пойдете ему навстречу, сэр?

— Это же подростки, Хейверс. Вчерашние дети. Я не стану умалять ценности отнятых жизней, позволив убийце избежать заслуженной участи — а именно пожизненного пребывания в очень неприятном заведении, чьи обитатели крайне недружелюбно относятся к растлителям малолетних.

— Не думаю, что меня это сильно огорчает, — заметила Хейверс.

Несмотря на то, что она была согласна с его точкой зрения, Линли все еще испытывал потребность в дальнейшей аргументации. Ему казалось, что только самые жесткие меры помогут излечить болезнь, поразившую общество.

— В какой-то момент, Хейверс, у нас не останется выбора, — сказал он. — Нам придется стать страной, в которой нет лишних детей. Нельзя жить так, будто всем все позволено и никого ничего не волнует. Поверьте мне, я буду только рад преподать на примере мистера Миншолла наглядный урок всем, кто считает двенадцати-тринадцатилетних детей такими же расхожими материалами, как картонные коробки из-под пиццы.

Линли остановился на лестничной площадке и посмотрел на Хейверс.

— Извините за проповедь, — сказал он виноватым голосом.

— Да ничего. Ваше право. — Она задрала голову, указывая на верхние этажи здания. — Но, сэр… — Она замолчала в нерешительности, что было абсолютно не в ее привычках. — Тот парень, Корсико.

— А-а, внедренный Хильером репортер? Мы ничего не можем тут поделать. В этом вопросе Хильер прислушивается к Доводам разума не более, чем обычно.

— Пока этот журналист держится в рамках, — успокоила его Хейверс — Дело не в этом. Его, похоже, ничего не интересует, кроме… вас. Хильер говорил, что Корсико будет делать очерки о тех, кто ведет расследование, но мне кажется…

Она явно испытывала неловкость. Линли видел, что ей очень хочется закурить, потому что табак помогает собрать мужество в кулак. Он сам закончил мысль:

— …что это не самая лучшая идея — рассказывать широкой публике об оперативниках.

— Об этом просто не может быть и речи, — подхватила Хейверс — Я не хочу, чтобы какой-то писака копался в моем белье.

— Я сказал Ди Харриман, чтобы она выложила как можно больше сплетен. Расчет таков, что выяснение всех деталей моего неприглядного прошлого надолго его займет. Ди получила инструкции не стесняться, расписывая мои приключения: Итон, Оксфорд, любовные похождения, аристократические хобби вроде парусного спорта, лисьей охоты…

— Ни черта себе, неужели вы…

— Конечно нет. То есть да, но только однажды, когда мне было десять лет, и того раза мне хватило, чтобы возненавидеть охоту всем сердцем. Но Ди может говорить и о затравленных лисах, и о десятках девиц, танцующих по мановению моего пальца, — лишь бы подействовало. Я хочу, чтобы некоторое время репортер не совался с расспросами к членам команды. И если будет на то воля небес — и если Ди хорошо выполнит свою задачу, а все остальные догадаются и подыграют, — то мы завершим следствие еще до того, как он приступит к следующему очерку.

— Но вы же не хотите увидеть свой портрет на первой полосе «Сорс»! — воскликнула Хейверс — «Граф, ставший копом» или тому подобную чушь.

— Такое может только в страшном сне присниться. Но если мой портрет в бульварной газетенке предотвратит утечку информации, я готов потерпеть.

На стоянке они разошлись каждый к своему автомобилю: рабочий день подходил к концу и было бы логично, чтобы Хейверс после разговора с Миншоллом отправилась прямо домой. Пережив несколько неприятных мгновений, когда казалось, что ее машина вообще не заведется, Барбара последовала за «бентли» шефа в своей чихающей «мини».

В участке на Холмс-стрит их ждали. Джеймс Барти — дежурный адвокат — должен был прибыть минут через двадцать, так что Линли с Хейверс получили возможность немного передохнуть. Они расположились в комнате для допросов, отклонив предложение выпить по чашке чая. Когда наконец появился Барти, с крошками песочного пирожного в уголках губ, то выяснилось: он понятия не имеет, с чего бы это клиент выразил желание говорить. Во всяком случае, адвокат Миншоллу этого не советовал. Он предпочел бы подождать, пока полиция не раскроет карты, поведал Барти детективам из Скотленд-Ярда. А то, что у полиции что-то есть, можно не сомневаться — иначе как объяснить столь быстро предъявленное обвинение в убийстве, а, суперинтендант?

Появился Барри Миншолл, так что Линли не успел ответить адвокату. Фокусника привел из камеры дежурный сержант. На этот раз Миншолл был в темных очках. Выглядел он так же, как и в прошлый раз, только щеки и подбородок покрыла белесая щетина.

— Ну что, обживаетесь в камере? — спросила Хейверс — Домой пока не хочется?

Миншолл проигнорировал это замечание. Линли включил магнитофон, назван дату, время и фамилии присутствующих.

— Мистер Миншолл, вы заявили о желании что-то рассказать, — сказал он. — Что именно вы хотите сказать?

— Я не убийца.

Кончик языка Миншолла высунулся и ящерицей пробежался по губам — бесцветная плоть лизнула бесцветную плоть.

— Неужели вы надеетесь, что в вашем фургоне мы не найдем ни отпечатков пальцев, ни других улик? — спросила Хейверс — А ведь есть еще и ваша берлога. Кстати, когда вы там последний раз убирались? Или хотели приберечь для нас побольше материала?

— Я не отрицаю, что знал Дейви Бентона. И знал других. Мальчиков, которые сфотографированы полароидом. Я знал их. То есть знаю. Наши пути пересеклись, и мы стали… друзьями, можно так сказать. Или, скажем, я учитель, а они — ученики. Я — наставник, а они… ну неважно. И я признаю, что они приходили ко мне в квартиру. Дейви Бентон и остальные мальчики с фотографий. Но приходили только для того, чтобы научиться делать фокусы. Меня ведь часто приглашают выступать на детских праздниках, и чтобы не возникало вопросов… — Он громко сглотнул. — Послушайте, вы и сами знаете, что люди сейчас подозрительны, и это объяснимо. Допустим, одетый Санта-Клаусом мужчина сажает к себе на колени девочку и запускает руку ей в трусики. Или клоун приходит в детское отделение больницы и уводит несмышленого малыша в подсобку. Такое встречается сплошь и рядом, поэтому я хотел показать родителям, что я не представляю угрозы для детей. А сопровождающий фокусника юный ассистент… это сразу внушает доверие. И Дейви мне нужен был именно для этого.

— Для того, чтобы быть вашим ассистентом, — повторила Хейверс.

— Верно.

Линли затряс головой и склонился над микрофоном.

— Я завершаю допрос… — Он глянул на часы и назвал время, затем выключил магнитофон и поднялся со словами: — Хейверс, мы напрасно потеряли время. Увидимся завтра утром.

Хейверс с удивлением взглянула на него, но тоже поднялась.

— Хорошо, — сказала она и двинулась вслед за Линли к двери.

— Постойте! — встрепенулся Миншолл. — Я не…

Линли развернулся к нему:

— Это вы подождите, мистер Миншолл. А заодно послушайте. Хранение и распространение детской порнографии. Совращение малолетних. Педофилия. Убийство.

— Я не…

— Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать сказки, как работает ваша школа для юных волшебников. Вас видели с этим мальчиком — на рынке, в вашем доме. И мы только начали вами заниматься, так что это далеко не все. Мы найдем его отпечатки повсюду, где бываете вы, и на нем самом найдем ваши отпечатки.

— Вы не найдете…

— Еще как найдем. И не позавидую адвокату — если кто-нибудь вообще согласится защищать вас в суде, — которому придется придумывать объяснения этим свидетельствам перед присяжными. Они будут гореть желанием поскорее засадить вас за решетку, потому что вы трогали своими грязными руками маленького мальчика.

— Они не были маленькими…

Миншолл оборвал себя и откинулся на спинку стула.

Линли не сказал ни слова. Хранила молчание и Хейверс. Внезапно в помещении стало тихо, как в усыпальнице сельской церкви.

— Вы не хотите проконсультироваться, Барри? — произнес Джеймс Барти.

Миншолл покачал головой. Линли и Хейверс замерли на том же месте, где стояли. Еще два шага, и они окажутся за дверью. Фокусник должен был действовать, и немедленно. Наверняка он это понимает, ведь он совсем не глуп, подумал Линли.

— Это слово ничего не значит, — заговорил Миншолл, будто в доказательство соображениям Линли. — Слово «не были». Это не такая оговорка, о чем вы подумали. Те мальчики, которые умерли, — другие, не Дейви, — не имели ко мне никакого отношения. Вы ничего не найдете, клянусь Богом. Я не знал их.

— Не знал в библейском смысле или как? — спросила Хейверс.

Миншолл бросил на нее яростный взгляд, что было видно даже через темные очки. «Вам не понять», — говорило выражение его лица. Линли почувствовал, как Хейверс ощетинилась. Он слегка прикоснулся к ее руке, давая знак, что пора возвращаться к столу.

— Что вы можете нам рассказать? — спросил он Миншолла во второй раз.

— Включайте магнитофон, — ответил тот.

Глава 22

— Это совсем не то, что вы думаете, — таковы были первые слова Барри Миншолла после того, как Линли вновь включил магнитофон. — Такие, как вы, вобьют себе в голову что-нибудь, а потом подтасовывают факты, чтобы все выглядело гладко. Но на этот раз все было совсем не так, как вы думаете. И то, как Дейви Бентон был… все тоже совсем не так. Только сразу должен предупредить: вы не сможете правильно воспринять, что я собираюсь рассказать, потому что смотрите на мир иначе, чем я, и не захотите понять мою точку зрения. Я хочу пить. В горле пересохло, а история длинная.

Линли ненавистна была даже мысль о том, чтобы удовлетворить просьбу — любую — этого человека, но он кивнул Хейверс, и она вышла, чтобы принести Миншоллу воды. Вернулась уже через минуту с пластиковым стаканчиком в руках, который выглядел так, будто она нашла его в женском туалете (так оно, скорее всего, и было). Она поставила его перед Миншоллом, и он заглянул внутрь, словно проверяя, не плюнула ли она в стакан. Убедившись, что вода на вид терпима, он сделал глоток.

— Я могу помочь вам, — сказал он, — но сначала давайте договоримся.

Линли потянулся к магнитофону, намереваясь в очередной раз выключить его и завершить беседу.

— Я бы на вашем месте не торопился, — остановил его Миншолл. — Вы нуждаетесь во мне не меньше, чем я — в вас. Я знал Дейви Бентона. Научил его нескольким простым фокусам. Я наряжал его как ассистента. Он ездил в моем фургоне и бывал у меня дома. Но это все. За все время нашего знакомства я пальцем к нему не притронулся — в вашем смысле этого слова, хоть он и напрашивался.

От гнева Линли бросило в жар.

— На что, черт возьми, вы намекаете?

— Я не намекаю, а говорю. Излагаю факты. Информирую. Называйте как хотите, сути дела это не меняет. Мальчишка имел склонность. Как минимум он думал, что имеет склонность, и искал доказательства. Хотел попробовать и понять, что это такое. Каково это — мужчина с мужчиной.

— Вы же не думаете, будто мы поверим…

— Да мне все равно, верите вы или нет. Я говорю вам правду. Более того, похоже, я был не первым мужчиной, с которым Дейви хотел проверить свою теорию, потому что подход его был самым что ни на есть прямолинейным. Только мы остались наедине, как он положил руку мне на лобок. Он счел меня одиночкой — я и есть одиночка, чего уж там, — и рассудил, должно быть, что со мною можно будет рискнуть и попробовать. Но я сразу сказал: с несовершеннолетними дела не имею. Возвращайся, когда исполнится шестнадцать лет.

— Вы лжете, Барри, — сказала Барбара Хейверс — Ваш компьютер чуть не лопается от детской порнографии. С грязными картинками вы даже за рулем не расставались. Каждый вечер перед монитором компьютера вы трахали свой кулак, а теперь хотите, чтобы мы поверили, будто это Дейви Бентон домогался вас, а не наоборот?

— Вы можете думать все, что вам угодно. Что вы и делаете, судя по всему. А почему бы и нет, ведь перед вами какой-то несчастный урод. Как будто я не знаю, что вы там себе думаете: он выглядит как чудовище, значит, он и есть чудовище.

— И часто вы пользуетесь этим приёмчиком? — спросила Хейверс — Полагаю, действует эффективно, в нашем-то обществе. Что может быть проще: направить неприязнь на самих себя. Должно быть, и на детях срабатывает. Да вы чертовски сообразительны, приятель! Получите приз — вы нашли очень ловкий способ обратить свою внешность себе на пользу.

— Видимо, вы не до конца осознаете всю сложность своего положения, мистер Миншолл, — заговорил Линли. — Разве мистер Барти, — кивнул он в сторону адвоката, — не объяснил вам, что случается с теми, кого обвиняют в убийстве? Всю процедуру, начиная с магистрата и вплоть до…

— В городской тюрьме вас встретят с распростертыми объятиями, — вставила Хейверс, — У них есть особый приветственный ритуал для совратителей детей вроде вас. Вы не знали этого, Барри? Вам придется нагнуться.

— Я не…

Линли щелкнул выключателем.

— Очевидно, ваш клиент нуждается в дополнительном времени на раздумья, — сказал он Джеймсу Барти. — А тем временем свидетельства против вас накапливаются, Миншолл. И как только мы убедимся, что вы были последним человеком, который видел Дейви Бентона живым, можете считать свою судьбу решенной.

— Я не…

— Попробуйте убедить в этом присяжных. Мы собираем улики, передаем дело в суд. После этого вы нас больше не интересуете.

— Я могу вам помочь.

— Думайте лучше о том, как помочь себе.

— Я могу предоставить важную информацию. Но вы получите ее, только заключив со мной сделку, потому что если я заговорю, то стану не самым популярным человеком.

— А если вы не заговорите, то окажетесь за решеткой как убийца Дейви Бентона, — сказала Барбара Хейверс — И на вашей популярности, Барри, это скажется не лучшим образом.

— Я предлагаю следующее, — решил Линли. — Выговорите, что знаете, и молитесь Богу, чтобы полученные от вас сведения заинтересовали нас больше, чем ваши грехи. Но прошу вас не заблуждаться, Барри, сейчас вам предъявлено обвинение как минимум в одном убийстве. Если в результате вашего рассказа о Дейви Бентоне окажется, что вы не виновны в его смерти, а виновны в чем-то другом, то тюремный срок не будет столь большим, как за убийство. Если только вы не сознаетесь в убийстве кого-то другого, конечно же.

— Я никого не убивал, — сказал Миншолл, но уверенности в его голосе поубавилось, и у Линли впервые появилась надежда, что они понемногу пробивают оборону фокусника.

— Убедите нас, — сказала Барбара Хейверс.

Миншолл ненадолго задумался, после чего попросил:

— Включайте магнитофон. Я видел его в тот вечер, когда он погиб.

— Где?

— Я отвез его в… — Он заколебался, затем снова отпил воды. — В гостиницу под названием «Кентербери». Там нас ждал клиент, перед которым мы должны были выступать.

— Что значит «выступать»? — спросила Хейверс — Что за клиент?

В дополнение к магнитофонной записи она делала пометки в блокноте и теперь подняла голову, ожидая ответа.

— Выступать — значит показывать фокусы. Клиент — наш единственный зритель. Закончив представление, я ушел, а Дейви остался в гостинице. С ним.

— С кем? — спросил Линли.

— С клиентом. И это был последний раз, когда я его видел.

— Как зовут вашего клиента?

Плечи Миншолла поникли.

— Понятия не имею. — И, словно ожидая, что полицейские снова прервут беседу, добавил поспешно: — Я знал его по номеру. Двадцать один шестьдесят. Имени он мне не называл. И я ему тоже. Меня он знал только как Снежка. — Он указал рукой на свои волосы. — Ни с кем не спутаешь.

— Как вы встретились с этим человеком? — спросил Линли. Миншолл опять отпил воды. Его адвокат поинтересовался, не хочет ли он посовещаться. Фокусник покачал головой.

— Через МИМ, — ответил он.

— Фокусники, мимы, — сказала Хейверс. — У вас там целый цирк собрался, что ли?

— «М», «И», «М», — по буквам произнес Миншолл. — Это не человек, а организация.

Линли задал наводящий вопрос:

— И эта аббревиатура означает?…

Миншолл понуро расшифровал:

— «Мужчины и мальчики». А полное название — «Мужчины и мальчики в любви».

— Охренеть, — пробормотала Хейверс, записывая его слова в блокнот. Она дважды подчеркнула аббревиатуру — с такой силой, что шуршание ручки по бумаге прозвучало как наждак по дереву. — Ни за что не догадаюсь, чем вы там занимаетесь.

— Где проходят собрания организации? — продолжал расспрашивать Линли.

— В полуподвальном этаже церкви. Дважды в месяц. Церковь бывшая, раньше называлась церковь Сент-Люси. Это на Кромвель-роуд, недалеко от станции метро «Глостер-роуд». Точного адреса не знаю, но это здание найти нетрудно.

— Конечно же, по запаху серы, — вставила Хейверс. Линли едва заметно повернул голову в ее сторону. Он испытывал к фокуснику и его истории не меньшее отвращение, чем она, однако Миншолл наконец заговорил, и нужно было сделать все, чтобы он не остановился.

— Расскажите нам о МИМе, — сказал он.

Миншолл медленно заговорил, подбирая слова:

— Это группа поддержки. Она предлагает… убежище для… — Было не так-то просто найти такие выражения, которые раскрывали бы суть деятельности организации и при этом описали бы ее членов в положительном свете. Почти невозможная задача, думал Линли, но не стал мешать фокуснику пытаться формулировать мысли. — Это такое место, где люди с одинаковым мировоззрением могут встретиться, поговорить и узнать, что они не одиноки. Наша организация создана для мужчин, которые считают, что любить юношей и подростков — это не грех и не должно вызывать порицания со стороны общества. Которые считают, что нужно знакомить мальчиков с мужской гомосексуальностью в безопасном и дружелюбном окружении.

— В церкви? — Хейверс не сумела сдержать переполняющих ее чувств. — И знакомство это проходит в форме человеческих жертвоприношений? Небось прямо на алтаре?

Миншолл снял очки и уставился на нее испепеляющим взглядом, пока протирал линзы о ткань брюк.

— Почему бы вам не заткнуться, констебль? — сказал он. — Именно такие люди, как вы, и устраивали охоту на ведьм.

— Слушай, ты, кусок…

— Достаточно, Хейверс, — пресек дальнейшую перепалку Линли. И обратился к Миншоллу: — Продолжайте.

Фокусник еще раз смерил Хейверс взглядом, потом развернулся на стуле, словно решив забыть о ее присутствии.

— Среди членов организации нет ни подростков, ни молодых людей, — сказал он. — МИМ предлагает только психологическую и моральную поддержку, ничего больше.

— Кого же она поддерживает? — продолжал подталкивать рассказчика Линли.

Тот надел очки и ответил:

— Мужчин, которые… находятся в конфликте с собственными желаниями. Те, кто уже сумел принять свою природу как данность, помогают тем, кто пока только пытается это сделать. Такая помощь оказывается в атмосфере понимания и терпимости.

Линли видел, что Хейверс вот-вот снова взорвется. Он постарался опередить ее:

— А как вы познакомились с «двадцать один шестьдесят»?

— Я заметил его сразу, когда он пришел к нам в первый раз. Он был совсем новичок. Не мог даже поднять глаз. Мне стало его жаль, и я предложил ему помощь. Этим я и занимаюсь.

— Какую именно помощь?

На этом рассказ Миншолла прервался. Фокусник помолчал и потом попросил несколько минут для консультации с адвокатом. Джеймс Барти все это время напряженно слушал, закусив нижнюю губу с такой силой, что казалось, будто он вознамерился ее откусить.

— Да-да-да, — подхватил он, и Линли остановил запись.

Он кивнул Хейверс, и они вместе вышли в коридор участка на Холмс-стрит.

— У него была целая ночь, чтобы выдумать все это, сэр! — воскликнула Хейверс.

— МИМ?

— Да, и этого типа номер двадцать один шестьдесят. Вы же не поверили, будто люди из отдела нравов, когда они нагрянут в эту церковь Сент-Люси, действительно застанут там очередное собрание МИМа? Да ни за что на свете, сэр. И у нашего друга Барри будет наготове прекрасное оправдание, не так ли? Я уже знаю, как это будет: «Среди членов МИМа есть и копы, знаете ли, и они успели узнать о планах полиции и предупредили остальных. Что может быть проще. И теперь они затаились. Ушли в подполье. Очень жаль, что вы не сумели их найти». И арестовать их всех до единого, — добавила она уже от себя. — Мерзкие педофилы!

Линли смотрел на нее — воплощение праведного гнева. Он полностью разделял ее чувства, но также и понимал, что нельзя позволить потоку информации, с таким трудом полившемуся из фокусника, иссякнуть. Единственным способом отделить ложь от правды было заставить его говорить дальше и как можно дольше, выискивая проколы, которые он обязательно совершит, — такова судьба всех лжецов.

— Вы же знаете правила, Хейверс, — сказал он. — Мы должны дать ему надежду.

— Знаю, знаю. — Она посмотрела на дверь, за которой сидел ненавистный Миншолл. — Но у меня от него мороз по коже. Он сидит там с Барти и придумывает, как оправдать совращение тринадцатилетних мальчишек, и мы с вами оба это понимаем. И что нам делать? Стоять здесь и тихо булькать негодованием?

— Да, — ответил Линли. — Потому что Барри Миншоллу очень скоро предстоит узнать: нельзя взобраться на елку, не исколовшись. Он не может утверждать, будто отказал Дейви Бентону на том основании, что тот слишком юн для любви, и в то же время рассказывать, как он предоставил мальчика убийце. Полагаю, именно это несоответствие он и пытается сейчас обговорить с мистером Барти.

— То есть вы верите, что МИМ существует? Что это не Миншолл убил Дейви Бентона и остальных?

Как и Хейверс минутой раньше, Линли направил взгляд на дверь комнаты для допросов.

— Думаю, это весьма вероятно, — ответил он. — Такая история объясняет один очень важный момент, Барбара.

— И что же за момент?

— Бентон — первый из убитых подростков, который никак не связан с «Колоссом».

Как всегда, Хейверс сразу уловила его мысль и развила ее дальше:

— Потому что убийце пришлось искать новую область поисков, после того как мы показались в районе Элефант-энд-Касл?

— Насколько мы можем судить, он весьма умен, — сказал Линли. — Как только мы добрались до «Колосса», он потерял возможность подбирать там жертв. А МИМ как замена «Колосса» подходит по всем статьям, Хейверс, потому что никто из членов организации не станет его подозревать, особенно Миншолл, который горит желанием взять новичка под крыло и подкладывать ему одного мальчика за другим, движимый, очевидно, верой в святость их дьявольского проекта.

— Нам нужно описание этого «двадцать один шестьдесят», — сказала Хейверс, кивком указывая на комнату для допросов.

— И не только, — дополнил Линли, как раз когда дверь открылась и Джеймс Барти пригласил их вернуться.

Миншолл допил воду и сосредоточился на уничтожении пластикового стаканчика. Он сказал, что хочет кое-что уточнить. Линли в ответ заявил о готовности выслушать все, что Миншолл пожелает сказать, и возобновил запись беседы на магнитофон. Хейверс села, громко скрипнув ножками стула по линолеуму.

— Мое первое знакомство с мужчиной произошло в кабинете педиатра, — тихо произнес Миншолл, опустив голову и уставившись — предположительно, потому что темные стекла очков не позволяли сказать точнее, — себе на руки, терзающие пластиковый стакан. — Он называл это осмотром моего «состояния». Я был ребенком, откуда мне было знать? Я верил, что щупанье между ногами действительно помогало врачу убедиться, что мое «состояние» не вызовет в дальнейшем сексуальных проблем вроде импотенции или преждевременной эякуляции. В конце концов он изнасиловал меня прямо в кабинете, но я никому об этом не рассказывал. Так я был напуган. — Миншолл поднял голову. — Ни одному мальчишке я бы не пожелал такого первого раза. Вы понимаете? Я хотел, чтобы это случалось как логичное следствие взаимной любви и чтобы на тот момент они были уже готовы. Чтобы они желали этого и понимали, что происходит и что это означает. Я хотел, чтобы для них это был позитивный опыт, вот я и подготавливал их.

— Как?

Линли сохранял ровную и спокойную интонацию, хотя на самом деле он готов был взвыть от негодования. Как же они поднаторели в приукрашивании своих действий! Педофилы живут в параллельном мире, не соприкасающемся с остальным человечеством, и ничто не может выбить их оттуда, столь прочно они укрепились за годы самооправданий и софистики.

— Говоря им правду, — ответил Барри Миншолл. — Тем, что я честно веду себя с ними.

Линли чувствовал, что Хейверс, находящаяся рядом с ним, борется с рвущимися наружу словами. Она делала записи с такой яростью, что ручка то и дело рвала бумагу.

— Я говорю с ними о сексуальных потребностях. Я объясняю, что их чувства и желания естественны, что им нечего стыдиться и нечего прятать. Я показываю, что необходимо показывать всем детям: сексуальность во всех ее проявлениях дана нам Богом, и нужно радоваться ей, а не скрывать. В мире до сих пор еще существуют племена, где дети проходят через сексуальную инициацию — это часть ритуала взросления — при помощи опытного взрослого, которому они доверяют. Это часть их культуры, и если мы сможем вырваться из оков нашего викторианского прошлого, то это станет и частью нашей культуры.

— В этом и заключается цель МИМа, да? — спросила Хейверс.

Миншолл не дал прямого ответа на этот вопрос.

— Когда они приходят ко мне домой, — сказал он, — я учу их показывать фокусы. Учу ассистировать мне. На это обычно уходит несколько недель. Когда они готовы, мы выступаем перед аудиторией из одного-единственного человека — моего клиента. Кого-то из членов МИМа. Прошу вас особо отметить, что ни один мальчик ни разу не отказался остаться с мужчиной после того, как мы заканчивали свое выступление. Более того, они хотели этого. Они были готовы — благодаря мне, как я уже говорил.

— Дейви Бентон… — начала Хейверс, и по дрожи в ее голосе Линли догадался, что ее нужно остановить.

— Где проходили ваши выступления, мистер Миншолл? — спросил он. — В церкви Сент-Люси?

Миншолл потряс головой.

— Это были частные встречи, я же говорил.

— Значит, в «Кентербери»? Там, где вы в последний раз видели Дейви? Где находится эта гостиница?

— На Лексем-гарденс. Недалеко от Сент-Люси, в районе Кромвель-роуд. Ее владелец — тоже один из наших членов. Разумеется, гостиница работает не только для моих встреч с клиентами и не для встреч мужчин с мальчиками. Это легальный бизнес.

— Ага, как же, — пробормотала под нос Хейверс.

— Расскажите нам подробно, что произошло во время того представления, — попросил Линли. — Это случилось в номере?

— Да, в обычном гостиничном номере. Я всегда прошу клиента заранее заказать номер в «Кентербери». Он встречает нас в вестибюле, и мы поднимаемся к нему в комнату. Показываем подготовленные фокусы — я и ассистирующий мне мальчик, — и я получаю плату.

— За мальчика?

Миншолл, разумеется, не собирался сознаваться в сутенерстве.

— За представление, показанное мной и мальчиком, — произнес он с негодованием.

— Что происходит потом?

— Потом я оставляю мальчика. Клиент сам отвозит его домой… позже.

— И все те мальчики, фотографии которых нашлись в вашей квартире… — начала Хейверс, глядя на Миншолла.

— Да, это мои бывшие ассистенты, — подтвердил Миншолл.

— То есть вы подтверждаете, что все они были переданы с рук на руки каким-то мужчинам, чтобы те поимели их в гостиничном номере?

— Ни один мальчик не возражал. Никто не оставался в гостинице против воли. Ни один из них не обращался ко мне после всего с жалобой, что с ним плохо обошлись.

— Обошлись, — повторила Хейверс — Обошлись?

Линли снова пришлось пресечь назревающий конфликт.

— Мистер Миншолл, Дейви Бентон был убит мужчиной, с которым вы оставили его в гостинице. Понимаете ли вы это?

Тот покачал головой:

— Я знаю только, что Дейви убили, суперинтендант. У меня нет оснований считать, будто это сделал мой клиент, по крайней мере до тех пор, пока я не услышу это от него самого. Я убежден, что Дейви Бентона доставили домой в целости и сохранности, но в тот же вечер он вышел на улицу уже по другому делу.

— Что значит «пока не услышу это от него самого», а? — спросила Хейверс — Вы ждете, когда серийный убийца наберет ваш номер и скажет: «Спасибо, приятель, давай-ка устроим еще одно шоу, и я прикончу еще одного мальчишку»?

— Вы считаете, что Дейви Бентона убил мой клиент, а я с этим не согласен. И — да, я ожидаю от него повторного заказа — сказал Миншолл. — Обычно так и бывает. А затем третий и четвертый, если только мальчик и мужчина не приходят к взаимному соглашению за моей спиной.

— Что за соглашение? — спросил Линли.

Отвечать на этот вопрос Миншолл не торопился. Он глянул на Джеймса Барти, по-видимому силясь припомнить, какие факты адвокат рекомендовал открыть, а от каких признаний воздержаться.

— МИМ превыше всего ставит любовь, — осторожно сказал он. — Любовь между мужчинами и мальчиками. Большинство детей к этому и стремятся — к любви. Да к этому стремится большинство людей. Так что совращение здесь вовсе ни при чем.

— Только сутенерство, — сказала Хейверс, очевидно больше не в силах сдерживаться.

— Ни один мальчик, — упрямо продолжал Миншолл, — не почувствовал, будто его использовали или даже изнасиловали в ходе встреч, которые я организую через МИМ. Мы хотим их любить. И действительно любим.

— А что вы говорите себе, когда они вдруг оказываются мертвы? — спросила Хейверс — Что вы залюбили их до смерти?

Миншолл адресовал свой ответ Линли, как будто молчание суперинтенданта означало, что он тайно одобряет деятельность фокусника.

— У вас нет доказательств, что клиент… — Он вдруг решил сменить тактику: — Никто не хотел смерти Дейви Бентона. Он был готов к…

— Дейви Бентон сопротивлялся, — перебил его Линли. — Вопреки вашим представлениям о характере мальчика, мистер Миншолл, он не имел склонности к гомосексуальности, он не был готов, не хотел и не стремился. Поэтому я сомневаюсь, что он остался после представления наедине с убийцей по собственной воле.

— Он был жив, когда я оставил их одних в тот вечер, — глухо произнес Миншолл. — Я клянусь. Я в жизни не обидел ни одного ребенка. И ни один клиент не тронул и волоса на голове мальчика.

Линли предостаточно наслушался о клиентах Барри Миншолла, о МИМе и о великом проекте любви, в который так верил, по-видимому, фокусник.

— Как он выглядит? — спросил Линли. — Как вы поддерживали связь друг с другом?

— Он не…

— Мистер Миншолл, в данный момент меня не волнует, убийца он или нет. Я хочу найти и допросить его. Так как вы связывались друг с другом?

— Он мне звонил.

— По городскому телефону? По мобильному?

— По мобильному. Он позвонил мне, когда был готов. Его номера я не знаю, он его никогда не давал.

— Тогда как он узнал, что вы подготовили все для представления?

— Я знаю, сколько понадобится времени. И сказал, когда ему можно снова позвонить мне. Так мы и поддерживали связь. Закончив с подготовкой, я просто стал ждать его звонка, а когда дождался, сказал, где и когда встретимся. Он приехал в гостиницу первым, заплатил за номер наличными, и потом подъехали мы с Дейви. Все остальное было так, как я уже рассказывал. Мы выступили, и я оставил Дейви с клиентом.

— И Дейви не задавал никаких вопросов? Спокойно остался в номере с незнакомцем?

«Такое поведение не соответствует тому, что рассказывал о Дейви Бентоне его отец, — подумал Линли. — В том, как описывает историю Миншолл, какой-то детали определенно не хватает».

— Вы заставили мальчика принять наркотики? — спросил он.

— Я никогда не даю мальчикам наркотики, — сказал Миншолл.

Линли уже привык к манере фокусника отвечать на прямые вопросы уклончиво, поэтому спокойно продолжал:

— А ваши клиенты?

— Я не даю мальчикам…

— Хватит, Барри, — прервала Барбара. — Вы отлично понимаете, о чем спрашивает суперинтендант.

Миншолл глянул на то, что осталось от пластикового стакана, который он так старательно и долго терзал.

— В номере мы обычно предлагали напитки. Мальчики могли либо принять предложение, либо отказаться.

— Что за напитки?

— Алкоголь.

— Но не наркотики? Конопля, кокаин, экстези и тому подобное?

В ответ на этот вопрос Миншолл прямо-таки вскинулся в негодовании:

— Разумеется, нет! Мы не наркоманы, суперинтендант Линли.

— Всего лишь растлители детей, — сказала Хейверс. Затем бросила извиняющийся взгляд на Линли: «Простите, сэр».

— Так как же выглядит ваш клиент, мистер Миншолл? — повторил вопрос Линли.

— «Двадцать один шестьдесят»? — Миншолл задумался над ответом. — Обыкновенно, — сказал он наконец. — У него были усы и бородка. На голове кепка, деревенская какая-то. И еще очки.

— И вам ни разу не пришла в голову мысль, что все это маскировка? — спросил Линли. — Все эти волосы на лице, очки, кепка?

— Ну, сначала я не думал о… Видите ли, к тому моменту, когда человек готов перейти от фантазий к действиям, не нужна никакая маскировка.

— Если только он не планирует кого-то убить, — заметила Хейверс.

— Какого он возраста? — спросил Линли.

— Не знаю. Среднего? Точно не молодой, потому что состояние здоровья у него было не очень. Выглядел он как человек, далекий от физической активности.

— Как вы думаете, могут ли у него быть проблемы с дыханием? Например, вы не замечали, что ему трудно дышать, когда он поднимается по лестнице?

— Возможно. Но послушайте, он не маскировался. Да, признаю, некоторые члены МИМа, когда они только начинали ходить на собрания, пытались изменить внешность — париками, бородами, тюрбанами, чем угодно, — но когда наконец… Мы строим доверительные отношения. И нельзя быть одним из нас, не чувствуя доверия. Потому что я, например, мог оказаться полицейским. Я мог быть кем угодно.

— И они тоже, — вставила Хейверс — Но в отношении клиента вам такая мысль не приходила в голову, а, Барри? Вы просто передали Дейви Бентона серийному убийце, помахали на прощание ручкой и уехали с деньгами в кармане. — Она повернулась к Линли: — Кажется, на сегодня хватит, сэр?

Линли быт полностью с ней согласен. Они получили от Миншолла достаточно сведений. Теперь нужно составить список входящих звонков на его мобильный телефон, нужно наведаться в гостиницу «Кентербери», составить фоторобот и показать его в спортзале «Сквер фор Джим» — не признают ли в описанном Миншоллом человеке того подозрительного посетителя. Хотя из устного описания клиента «двадцать один шестьдесят» следовало, что фоторобот совпадет не с человеком, замеченным в спортзале, а с тем мужчиной, который купил фургон у Муваффака Масуда. Правда, в последнем случае борода и усы отсутствовали. Но возраст совпал, плохая физическая форма совпала, и лысина, которую запомнил Масуд, вполне могла быть скрыта знакомой Миншоллу кепкой.

Впервые за время следствия Линли пришла в голову совершенно новая идея.

— Хейверс, — обратился он к констеблю, когда они покинули комнату для допросов, — можно ведь взглянуть на дело совсем по-иному.

— Как это? — спросила она, пряча блокнот в сумку.

— Два человека, — ответил он. — Один обеспечивает жертву, второй убивает. Один работает на то, чтобы второй получал возможность убить. Лидер и подчиненный.

Она подумала над этим.

— Такие примеры бывали, — сказала она. — Вариация на тему Фреда и Розмари или Хиндли и Брейди.

— И даже больше, — уточнил Линли.

— В каком смысле?

— Версия с двумя участниками объясняет, почему один человек покупает фургон в Мидлсексе, а второй ждет его в машине перед домом Муваффака Масуда.

Когда Линли добрался до дома, было уже довольно поздно. Он заезжал на Виктория-стрит, в девятый отдел, чтобы поговорить насчет МИМа. Там он передал в группу защиты детей всю имеющуюся у него информацию об организации. Рассказал, что ее штаб-квартира находится в церкви Сент-Люси, рядом со станцией метро «Глостер-роуд», и поинтересовался, каковы шансы, что деятельность группы будет прекращена.

Ответ он получил неутешительный. Встречи единомышленников, желающих обсудить волнующие темы, сами по себе не являются нарушением закона. Происходит ли в полуподвальном этаже Сент-Люси нечто помимо разговоров? Если нет, то у отдела нравов мало сотрудников и много дел более важных, связанных с предотвращением явно противозаконных действий.

— Но это же педофилы! — возмущенно воскликнул Линли, выслушав от коллег их мнение о ситуации.

— Возможно, — последовал ответ. — Но на основании одних лишь разговоров дело никогда не дойдет до суда, Томми.

Тем не менее ему пообещали, что девятый отдел пошлет кого-нибудь из офицеров на собрание МИМа под видом участника, но только когда бремя других забот станет хоть немного полегче. В отсутствие заявления и конкретных улик это лучшее, что девятый отдел мог сделать.

Поэтому Линли был мрачен, подъезжая к Итон-террас. Он поставил машину в гараж и побрел по выложенной брусчаткой аллее к дому. Дневные события оставили неприятный осадок. Он чувствовал себя грязным и душой и телом.

В доме на первом этаже его встретили тишина и темнота, только на лестнице падал сверху неяркий свет. Он поднялся по ступенькам и прошел в спальню — посмотреть, не улеглась ли жена спать. Но постель стояла не разобранная, поэтому он продолжил поиски — сначала в библиотеке, потом в детской. Там-то он и нашел Хелен. Она купила для этой комнаты кресло-качалку, заметил Линли, и теперь заснула, сидя в нем с необычной формы подушкой в руках. А-а, эту подушку они купили, когда в очередной раз приходили в магазин для будущих матерей. Ее предполагалось использовать во время кормления: подушку кладут на колени, на нее — ребенка, и он оказывается прямо под материнской грудью.

Хелен шевельнулась, когда Линли прошел по комнате и подошел к ней. Удивительно ясным голосом, как будто в продолжение разговора, она произнесла:

— Да, я решила потренироваться. То есть мне захотелось почувствовать, как это будет. Конечно, не как кормить, этого мне совсем не представить, а хотя бы как это — держать его на руках. Странно, если задуматься, да?

— Что именно?

Кресло-качалка стояло у окна, и Линли облокотился о подоконник, не сводя с жены любящего взгляда.

— То, что мы фактически создали новое человеческое существо. Нашего собственного Джаспера Феликса, и сейчас он счастливо плавает внутри меня и ждет, когда мы откроем перед ним мир.

Линли содрогнулся, задумавшись над последними словами Хелен — о том, что они откроют перед сыном мир, который преисполнен жестокости и который при всем желании нельзя назвать безопасным местом.

Должно быть, Хелен это почувствовала, потому что тут же спросила:

— В чем дело?

— Тяжелый день, — сказал он.

Она протянула руку, и он взял ее ладонь в свою. Ее кожа была прохладной, и он уловил легкий цитрусовый аромат.

— Томми, сегодня мне звонил некто по имени Митчелл Корсико, — сказала она. — Он сказал, что представляет «Сорс».

— Господи! — простонал Линли. — Прости, Хелен. Он действительно из «Сорс». — Он посвятил жену в свой план противостояния Хильеру и рассказал, что пытается переключить внимание журналиста на подробности своей личной жизни. — Ди должна была предупредить тебя, что он будет звонить. Но мы не ожидали, что он проявит такую прыть. Надеялись, что на первое время ему хватит сведений, которые выложит Ди, и он забудет про оперативный центр.

— Понятно. — Хелен потянулась и зевнула. — Когда он назвал меня графиней, я догадалась, что все не так просто. А еще он успел пообщаться с моим отцом, как оказалось. Не представляю, как этот Корсико его разыскал.

— Что он хотел узнать?

Она начала подниматься с кресла. Линли помог ей встать. Она положила подушку в детскую кроватку и усадила сверху плюшевого слона.

— Дочь графа, замужем за графом. Очевидно, он ненавидел меня всей душой. Я попробовала смягчить его своим невероятным легкомыслием. И еще предприняла несколько жалких попыток пофлиртовать с ним по рецептам девичьих журналов, но журналист не выказал того восхищения, которого я ожидала. В основном вопросы были о том, почему «голубая кровь» — это ты, милый, — вдруг пошел служить в полицию. Я сказала, что об этом не имею ни малейшего понятия, но предпочла бы, чтоб ты был свободен и каждый день возил меня на ланч в Найтсбридж. Он попросил разрешения приехать сюда в сопровождении фотографа, но тут уж моему ангельскому терпению пришел конец. Надеюсь, я поступила правильно.

— Конечно.

— Хорошо. Разумеется, мне трудно было упустить такой шанс — сфотографироваться для «Сорс» в элегантной позе на диване в гостиной, но я справилась с собой. — Она обняла мужа за талию, и вместе они пошли к двери. — Что еще?

— Хм? — вопросительно промычал Линли, целуя ее в макушку.

— Я про твой тяжелый день.

— Боже. Я бы не хотел говорить об этом.

— Ты ужинал?

— Аппетита нет, — сказал он. — Сейчас я мечтаю только об одном — упасть. Предпочтительно на что-нибудь мягкое и относительно упругое.

Она посмотрела на него и улыбнулась:

— Я знаю, что тебе нужно.

Она взяла его под руку и повела в спальню.

— Хелен, сегодня у меня просто нет сил, — взмолился он. — Боюсь, я выдохся. Прости.

— Вот бы не подумала, — засмеялась она, — что когда-нибудь услышу от тебя такие слова, но не бойся. Я имею в виду нечто совсем другое.

Она велела ему сесть на кровать, а сама ушла в ванную комнату. Он услышал, как чиркнула спичка. Увидел сквозь полупрозрачную дверь, как вспыхнуло пламя. Секундой позже в ванну полилась вода, а потом Хелен вернулась к мужу.

— Не шевелись, — сказала она. — Постарайся не думать, если получится. Просто сиди.

И начала раздевать его.

В ее действиях было что-то церемониальное. Наверное, потому, что она снимала с него одежду очень медленно. Аккуратно отставила ботинки в сторону, сложила брюки, рубашку, пиджак. Когда он был полностью обнажен, она повела его в ванную, где вода благоухала тонкими ароматами и горели свечи, создавая мягкое сияние, умноженное зеркалами.

Он шагнул в ванну, погрузился всем телом в воду, улегся так, чтоб только голова осталась на поверхности. Хелен подложила ему под голову надувную подушечку и сказала:

— Закрой глаза. Расслабься. Ничего не делай. Старайся не думать. Аромат тебя расслабит. Сосредоточься и вдыхай.

— Что это? — спросил он.

— Особое зелье Хелен.

Он слышал, как она двигается вокруг ванны: захлопнулась Дверца шкафчика, с шорохом упала на пол одежда. И Хелен оказалась рядом, ее рука окунулась в воду. Он открыл глаза: она переоделась в мягкий махровый халат, оливковый цвет которого бросал на кожу теплые блики. В ее руке была мягкая губка с лужицей геля для душа.

Хелен начала легонько тереть мужа губкой.

— Я не спросил тебя про твой день, — проговорил он.

— Тсс, — шепнула она.

— Нет. Расскажи мне. Это поможет мне отвлечься от Хильера и следствия.

— Тогда ладно, — сказала она, но голос ее был тих; она с легким нажимом провела губкой по его руке. От этого прикосновения Линли снова закрыл глаза. — Сегодня у меня был день надежды.

— Рад слышать.

— Проведя глубокие исследования, мы с Деборой выбрали восемь магазинов, где можно найти хорошую крестильную одежду. Мы договорились встретиться завтра и посвятить весь день экскурсии.

— Прекрасно, — сказал он. — Конфликт исчерпан.

— Мы надеемся. Кстати, можно будет взять «бентли» на завтра? Наверняка у нас покупок наберется больше, чем влезет в мою машину.

— Но ведь речь идет об одежде для младенца, Хелен! Новорожденного младенца. Сколько места может для этого понадобиться?

— Да. Конечно. Но ведь есть и другие вещи, Томми…

Он издал добродушный смешок. Она принялась за вторую его руку.

— Ты можешь устоять перед всем, кроме соблазна, — сказал он.

— У меня высокая цель.

— Разумеется, разве может быть иначе?

Но тем не менее он сказал жене, чтобы она брала «бентли» и насладилась поездкой по магазинам. А сам он полностью отдался наслаждению, которые доставляли действия Хелен.

Она помассировала ему шею и размяла мышцы плеч. Попросила чуть нагнуться вперед, чтобы потереть ему спину. Потом занялась его грудью и пальцами надавила на какие-то точки на лице супруга, отчего все напряжение, скопившееся в нем за день, куда-то исчезло. После этого она то же самое проделала с его стопами, и он превратился в теплый кисель. А то, что было у мужа чуть повыше, она оставила напоследок.

Губка скользила по ногам все выше, выше, выше. И вот губка уплыла, а рука Хелен продолжала делать что-то под водой, и Линли вдруг застонал.

— Да? — проговорила она.

— Да. О да.

— Еще? Сильнее? Как?

— Просто делай, что делаешь. — Он выдохнул. — Бог мой, Хелен. Ты очень шаловливая девочка.

— Я перестану шалить, если хочешь.

— Ни в коем случае.

Линли открыл глаза и встретился с ней взглядом. Она улыбалась, глядя на него сверху.

— Снимай халат, — потребовал он.

— Хочешь посмотреть на меня и вдохновиться? По-моему, тебе это уже не нужно.

— Не нужно, я ко всему готов, — ответил он. — Просто сними халат.

И когда она выполнила просьбу, Линли сменил позу, чтобы жена могла присоединиться к нему. Она вошла в ванну, намеренная оседлать мужа, и он потянулся к Хелен, помогая ей опуститься в воду.

— Ну-ка, скажи нашему Джасперу Феликсу, пусть подвинется, — сказал он.

— Думаю, он будет совсем не против, — ответила Хелен.

Глава 23

Барбара Хейверс включила телевизор, чтобы во время утреннего ритуала (кофе, сигареты и печенье с мармеладом) он составил ей компанию. В комнате стоял жуткий холод, и она подошла к окну, чтобы посмотреть, не выпал ли за ночь снег. Оказалось, что не выпал, но бетонную дорожку перед домом покрыл черный покров льда, который зловеще поблескивал в свете фонаря, свисающего с крыши. Барбара вернулась к смятой постели, борясь с желанием забраться туда и дождаться, пока электрический обогреватель не разгонит стужу. Однако она знала, что времени на это нет, поэтому стянула с кровати одеяло и замоталась в него. И в таком вот виде, все еще зябко подрагивая, Барбара смогла добраться до кухни и включить чайник.

За спиной у нее новостная программа потчевала зрителей последними сплетнями из жизни знаменитостей. По сути своей они состояли из сообщений, кто с кем нынче спит — вопрос, волнующий британскую публику с неизменной остротой, — и кто кого бросил ради кого.

Барбара поморщилась и налила вскипевшую воду в кофеварку, нагнулась над раковиной и постучала пальцем по сигарете, зажатой между губ, чтобы стряхнуть столбик пепла, по возможности поближе к сливному отверстию. Кошмар какой-то, думала она, все с ума посходили. Сошелся с этой, сошлась с этим. Хоть кто-нибудь в этом мире оставался в одиночестве хотя бы на пять минут — кроме самой Барбары, разумеется? Казалось, вся нация, каждый человек занимается только тем, что заканчивает отношения с одним и с максимальной скоростью переходит к следующему. Одинокая женщина воспринимается безусловно и однозначно как неудачница, и, куда ни глянешь, этот ярлык преследует тебя повсюду.

Она положила на стол пачку печенья и вернулась к кофеварке. Направив пульт дистанционного управления на экран, выключила телевизор. Чувства сейчас были слишком расстроены, чтобы задумываться об одиночестве. В ушах до сих пор звучали слова Ажара о том, повезет ли ей когда-нибудь стать матерью, и в нынешнем состоянии лучше держаться от размышлений на эту тему как можно дальше. Поэтому она откусила добрую половину печенья и решила отвлечься от мыслей о соседе и о замечании относительно ее семейного положения, а еще не вспоминать об одной входной двери, которую не открыли, когда Барбара постучалась. Разумеется, никто не мог развлечь лучше, чем ее любимый мужчина из Люббока. Она вставила диск в музыкальный центр и повернула ручку громкости на максимум.

Бадди Холли услаждал слух и душу, а она доедала второе печенье и допивала третью чашку кофе. Он воспевал радости своей короткой жизни с такой страстью — и так громко, — что она едва расслышала телефонный звонок, когда направлялась в ванную принять утренний душ.

Она приглушила Бадди и сняла трубку, где знакомый голос назвал ее по имени.

— Барбара, дорогуша, это вы?

Это была миссис Фло (в более официальных случаях — миссис Флоренс Маджентри), возглавляющая дом для престарелых в Гринфорде, где последние пятнадцать месяцев находилась мать Барбары в компании с несколькими пожилыми дамами, столь же нуждающимися в профессиональном уходе.

— Я, и не кто иной, как я, — сказала Барбара. — Доброе утро, миссис Фло. А вы ни свет ни заря уже вся в делах? С мамой все в порядке?

— О да, все в порядке, — ответила миссис Фло. — Она у нас большой молодец. Сегодня утром попросила на завтрак кашки и как раз уплетает сейчас за обе щеки. Чудный аппетит сегодня у мамочки. И все про вас говорит, со вчерашнего дня.

Не в правилах миссис Фло было заставлять родственников ее подопечных мучиться угрызениями совести, но Барбаре все равно стало стыдно. Она уже несколько недель не ездила навестить маму. Сверившись с календарем, она подсчитала, что последний раз была в Гринфорде пять недель назад, и почувствовала себя эгоистичной коровой, бросившей теленка. Поэтому она начала оправдываться перед миссис Фло:

— Я сейчас работаю над теми убийствами… Где подростки… Вы, наверное, читали в газетах. Дело сложное, и нам приходится спешить. А мама…

— Барби, дорогуша, не переживайте вы так, — сказала миссис Фло. — Я только хотела, чтобы вы знали: у мамочки было несколько хороших дней. Все это время она была с нами, вплоть до сегодняшнего дня. Так вот, я подумала, не свозить ли ее на обследование — проверить, что там у нас по женской части. Раз она немного лучше воспринимает реальный мир, то мы сможем обойтись без седативных средств, а я считаю, что это всегда предпочтительнее.

— Да уж, куда лучше, когда она в сознании, — согласилась Барбара, — Если вы запишете ее на прием, я вырвусь и отвезу ее в клинику.

— Только помните, дорогуша, нет никакой гарантии, что она по-прежнему будет в себе, когда вы поедете на осмотр. Да, несколько хороших дней подряд — это добрый знак, но вы знаете, как это бывает.

— Знаю, — сказала Барбара. — Но все равно запишите ее. Даже если придется накачивать ее успокоительным, я переживу.

Надо быть мужественной, говорила она себе, но в голове уже возникла почти невыносимая картина: мама, обмякшая на заднем сиденье «мини», уставившаяся пустым взглядом в никуда. Пусть на ничтожно малую величину, но все же так лучше, чем втолковывать матери, теряющей способность мыслить и понимать, что с ней вот-вот произойдет, когда ее попросят сесть в гинекологическое кресло и положить ноги на эти ужасные подставки.

В результате Барбара и миссис Фло пришли к соглашению, которое сводилось к перечню дней недели, когда Барбара может прибыть в Гринфорд. После они попрощались, и Барбара положила трубку с тягостным ощущением, что на самом деле она не столь бездетна, как это кажется внешнему миру. Потому что ее мать вполне соответствует роли беспомощного чада. Это не совсем то чадо, о котором иногда мечтала Барбара, но выбирать не приходится. Космические силы, управляющие вселенной, вечно подсовывают не то, что ты ждешь от жизни, а некую вариацию на тему твоих чаяний.

Она направилась в ванную, но телефон снова зазвонил. На этот раз она решила не снимать трубку, предоставив все разговоры автоответчику. Она вышла из комнаты и включила душ. Сквозь шум воды донесся мужской голос. Наверное, в расследовании появились какие-то новые данные, подумала Барбара и поспешила обратно, чтобы самой снять трубку. В гостиной ее встретил голос Таймуллы Ажара: «…по этому номеру вы сможете связаться со мной в случае надобности».

— Ажар? — схватила она трубку. — Алло? Вы еще там?

Где это — там, интересно, успела подумать она.

— А, Барбара, — ответил он. — Надеюсь, я не разбудил вас? Мы с Хадией сейчас в Ланкастере. Меня пригласили на университетскую конференцию. Я только сейчас сообразил, что до отъезда никого не попросил забирать нашу почту. Вы не могли бы…

— А разве она не должна ходить в школу? Или у нее каникулы? Посреди полугодия?

— Да, конечно, — сказал он. — То есть она должна ходить в школу. Но я не мог оставить ее одну в Лондоне, и мы решили взять с собой школьные учебники и тетради. Она занимается сама, в номере, пока я хожу на заседания. Я понимаю, что это не лучшее решение, но по крайней мере здесь дочь в безопасности. Без меня она никому не открывает дверь.

— Ажар, ей не следует… — Барбара прикусила язык. Подобные формулировки ведут к спору. Поэтому она переиначила фразу: — Вы могли бы оставить ее у меня. Я была бы только рада компании. Я всегда с удовольствием за ней присмотрю. На днях я хотела зайти к вам, постучалась в дверь. Никто не открыл.

— А-а, мы уже были в Ланкастере, — сказал Ажар.

— Да? Но я слышала музыку…

— Это мои жалкие попытки ввести воров в заблуждение.

Эти слова сняли с души Барбары огромную тяжесть.

— А вы не хотите, чтобы я проверила квартиру? Ключи не оставили? Потому что я могу забрать почту и заодно заглянуть в дом…

До Барбары в этот момент дошло, как счастлива она была слышать его голос и как сильно ей хочется сделать ему приятное. Это открытие Барбаре не понравилось, и она не стала заканчивать фразу. Ведь Таймулла по-прежнему оставался тем человеком, который считает ее никому не нужной неудачницей.

— Вы очень любезны, Барбара, — говорил он тем временем. — Пожалуйста, проследите за нашей почтой, а больше ничего не нужно, спасибо.

— Ладно, договорились, — бодро ответила она. — Как поживает моя подружка?

— По-моему, она скучает по вам. Она еще не проснулась, а то бы я передал ей трубку.

Барбара была благодарна ему за эту откровенность. Ведь он мог бы и не говорить этого.

— Ажар, насчет того диска, из-за которого мы поспорили, — сказала она, — ну, вы знаете… когда я сказала, что ваша… что мать Хадии ушла… — Барбара не очень-то представляла, что говорить дальше, а перечислять все, что было тогда сказано, и таким образом напоминать, за что именно она извиняется, не хотелось. Поэтому она сразу перешла к главному: — Я была не права. Извините.

В трубке было тихо. Она представила себе, как он сидит в безликом гостиничном номере где-то на севере, у заиндевевшего окна. Там наверняка две кровати, и тумбочка между ними, и он сидит на краю постели, а Хадия — маленький комочек под одеялом — напротив. Горит настольная лампа, но он передвинул ее с тумбочки, чтобы свет не разбудил дочку. Он одет… в халат? В пижаму? Или уже переоделся к выходу? Сидит ли он еще босой или в носках? В ботинках? Причесал ли свои темные волосы? Побрился? И… Черт возьми, девочка моя, возьми себя в руки, бога ради!

— Как оказалось, я тогда не отвечал на ваши слова, а только реагировал эмоционально, — сказал он. — Так нельзя было делать. Я чувствовал… Нет, я думал: «Эта женщина не понимает и не может понять. Она судит, не имея фактов, и я вправлю ей мозги». Это было неправильно, и я прошу прощения.

— Что я тогда не понимала?

Барбара слышала, как в ванной плещется вода, и знала, что нужно пойти и выключить кран. Но она не хотела перебивать его, боясь, что он не захочет дожидаться ее возвращения и закончит разговор.

— Не понимали того, что так взволновало меня в поведении Хадии…

Он замолчал, и в тишине Барбара расслышала, как чиркнула спичка. Ага, он решил закурить — очевидно, чтобы отсрочить ответ на вопрос, используя прием, которому учит нас общество, культура, фильмы и телевизор. Наконец он произнес очень тихо:

— Барбара, это началось… Нет. Анджела начала с обмана. Куда она идет и с кем. Обманом и закончила. Поездка в Онтарио, к родственникам. Вернее, к крестной матери, которая заболела и которой она была стольким обязана. Вы догадались, я полагаю, что на самом деле ничего этого не было, а был другой, как раньше кем-то другим для Анджелы был я… Поэтому, когда Хадия солгала мне…

— Я понимаю. — Барбара больше не хотела ничего слышать, хотела только одного: остановить боль, которую слышала в его голосе. Ей совсем не нужно знать, что сделала мать Хадии и с кем. — Вы любили Анджелу, а она вас обманула. Вы не хотите, чтобы Хадия тоже научилась лгать.

— Потому что женщина, которую любишь больше всего на свете, — выговорил Ажар, — женщина, ради которой бросил все, которая родила тебе ребенка… третьего твоего ребенка, а первых двух ты потерял навсегда…

— Ажар, — остановила его Барбара. — Ажар, Ажар. Простите меня. Я не подумала… Вы правы. Как мне было понять ваши чувства? Проклятье. Хотела бы я…

«Чего?» — спросила она себя. Чтобы он был здесь, в этой комнате, пришел ответ из глубины сердца, и чтобы она могла обнять его. Обнять, чтобы утешить. Утешить, но не только, подумала она. Никогда в жизни она не чувствовала себя более одинокой, чем в этот миг.

— Жизнь — нелегкая штука, вот что я понял за прожитые годы, — сказал он.

— Боюсь, от этого понимания легче не стало.

— Не стало. А, вот и Хадия зашевелилась. Хотите…

— Нет, не надо. Просто передайте привет от меня. И, Ажар, в следующий раз, когда вы поедете на конференцию или еще куда-нибудь, вспомните обо мне, хорошо? Как я уже говорила, я с радостью присмотрю за Хадией, пока вы в отъезде.

— Спасибо, — проговорил он. — Я часто вспоминаю о вас — И положил трубку.

А Барбара на своем конце провода еще несколько минут сидела с трубкой в руке. Она прижимала ее к уху, словно это могло вернуть ее соседа к разговору. Наконец Барбара сказала в пустоту:

— Тогда пока, — и положила трубку на рычаг, но руки с нее не убрала.

Она постояла, ощущая, как в кончиках пальцев бьется пульс. Ей стало легче и теплее. Добравшись наконец до душа, она напевала уже не «Haining in My Heart», a «Everyday», и это гораздо больше соответствовало ее изменившемуся настроению.

Последующая поездка в Скотленд-Ярд не составила для нее труда. Она преодолела привычный путь с удовольствием, и не понадобилось ни единой сигареты, чтобы подбодриться. Но весь этот жизнерадостный настрой исчез, как только она вошла в оперативный центр.

Там стоял тревожный гул. Люди группами столпились вокруг газет, разложенных на трех столах. Барбара присоединилась к группе, где стоял Уинстон Нката. Он, следуя своей привычке, находился позади всех, со скрещенными на груди руками, но все же склонился в сторону газеты, как и остальные, чтобы разглядеть написанное.

— Что случилось? — спросила Барбара.

Нката кивнул головой на стол:

— В газете напечатана статья про босса.

— Уже? — воскликнула она. — Черт. Быстро. — Оглядывая комнату, она заметила мрачность на лицах коллег. — Ведь план состоял в том, чтобы занять этого Корсико на неделю, а то и на две. Не получилось? Или что?

— Он и был занят, еще как, — сказал Нката. — Даже успел отыскать дом босса и сфотографировать для статьи. Точный адрес не называет, но пишет, что это в Белгрейвии.

Барбара пришла в ужас от этой новости:

— Придурок! У него что, совсем мозгов нет?

Увидев и прочитав все, что хотели, оперативники один за другим отходили от стола, и вскоре Барбара оказалась у газеты. Она перелистала ее и посмотрела первую полосу, где в глаза бросался заголовок: «Его высочество коп». Чуть ниже шел снимок, на котором Линли и Хелен стояли, обнимая друг друга за талию, с бокалами шампанского в руках. Хейверс сразу вспомнила, где была сделана эта фотография — на двадцатипятилетнем юбилее свадьбы Уэбберли и его жены, всего за несколько дней до того, как виновник торжества стал жертвой покушения на убийство.

Она пробежала глазами начало статьи. Да, Доротея Харриман на все сто выполнила поручение Линли: снабдить Корсико всевозможными сплетнями и байками из истории семейства, чтобы тому было где копать. Но они не учли одного момента, а именно: с какой скоростью репортер сумеет найти недостающую информацию и превратить ее в захватывающую дух прозу, обычную для желтой прессы. Более того: в статью журналист включил факты, которые ни в коем случае нельзя было доводить до сведения широкой публики.

В частности, примерное указание, где находится дом Линли, думала Барбара. Последствия такой болтливости страшно даже представить.

Фотографию дома на Итон-террас она нашла на четвертой странице, где было напечатано продолжение статьи. Там же, вдобавок ко всему, был помещен снимок фамильного поместья Линли в Корнуолле, а еще два портрета суперинтенданта в юношеские годы — в тоге Итонского колледжа и в компании с товарищами по гребной команде в Оксфорде.

— Чтоб его подняло и не опустило, — пробормотала она. — Как, черт побери, он сумел разыскать все это?

— Можно только догадываться, что он раскопает, когда примется за остальных, — ответил негромко Нката.

Барбара оторвалась от газеты и посмотрела на сержанта. Если бы тот мог позеленеть, то позеленел бы. Уинстону Нкате меньше всего на свете хотелось, чтобы его прошлое обсуждалось на страницах газет.

— Босс не даст ему добраться до тебя, Уинни, — сказала она.

— Насчет босса я не волнуюсь, Барб, — ответил он.

Хильер — вот кто его беспокоит. Потому что если Линли стал прекрасным объектом для огромной статьи, то нетрудно представить, как возрадуется репортер, когда ему удастся поспекулировать на тему «Бывший член банды исправился». Нката даже в узком кругу коллег старался не упоминать о своей юности, проведенной в брикстонских бандах. А если над историей поработает опытный газетчик да поместит статью в популярный таблоид…

Внезапно в комнате наступила тишина, и Барбара оглянулась — узнать, в чем дело. Оказалось, пришел Линли. Выглядел он подавленным, и Барбара задумалась, не корит ли он себя за то, что сделался жертвенным агнцем, которого «Сорс» положил на алтарь повышения продаж.

— По крайней мере, пока они не добрались до Йоркшира, — были его первые слова, и в ответ раздались нервные смешки.

Речь шла о единственном, но нестираемом пятне на карьере и репутации Линли: убийстве его родственника и той роли, которую Линли сыграл в последующем расследовании.

— Пока. Но они доберутся, Томми, — сказал Джон Стюарт.

— Нет, если мы предложим нечто более интересное.

— Линли подошел к стене и изучил фотографии, приколотые к ней, а также список заданий, распределенных между членами команды.

— Что мы имеем? — начал он совещание традиционным вопросом.

Первыми отчитались оперативники, собиравшие информацию о горожанах, которые приезжали на Вуд-лейн на личном транспорте, оставляли там машины, а дальше шли пешком к станции подземки на Арчуэй-роуд. Ни один из этих людей не видел ничего необычного по пути на работу утром того дня, когда в парке нашли тело Дейви Бентона. Некоторые из них припомнили одного мужчину, одну женщину и еще двух мужчин — все они выгуливали собак, — но больше у них ничего не удалось узнать.

Ничего не добавили к информации, уже имеющейся у полиции, и обитатели домов на Вуд-лейн, выходящих окнами в парк. По ночам эта округа практически вымирала, и, похоже, в ту ночь, когда был убит Дейви Бентон, ничто не нарушило привычной тишины. Известие о бесплодности поисков удручающе подействовало на всю команду, однако настроение улучшилось, когда настала очередь констебля, получившего задание опросить всех жильцов Уолден-лодж — небольшого здания на десяток квартир, стоявшего на самом краю Куинс-вуда.

Повода для особой радости, конечно, нет, сказал оперативник, но: один тип по имени Беркли Пирс держит терьера, и вот эта собачка в три сорок пять интересующей нас ночи начала лаять.

— Происходило это внутри квартиры, а не на улице, — добавил констебль. — Пирс подумал, что кто-то проник к нему на балкон, поэтому он взял большой нож и пошел проверять. Он уверен, что видел ниже по склону свет фонарика — тот загорелся, погас и снова вспыхнул. Тогда Пирс пришел к выводу что это теггеры ищут не помеченные еще деревья либо кто-то двигается к Арчуэй-роуд. Он успокоил собаку, и это все.

— Три сорок пять ночи. Это объясняет, почему прохожие ничего не видели, — сказал Джон Стюарт, обращаясь к Линли.

— Да. Хотя мы с самого начала знали, что действует он рано утром или даже ночью, — заметил Линли. — Что-нибудь еще удалось узнать, Кевин?

— Женщина по имени Джанет Касл говорит, что, кажется, около полуночи она слышала крик или вопль. Прошу обратить внимание на слово «кажется». Она сутками напролет сидит перед телевизором, смотрит криминальные сериалы и тому подобное. У меня сложилось впечатление, что дама воображает себя великой сыщицей.

— Только крик, и все?

— Так она утверждает.

— Мужской, женский, детский?

— Этого она не помнит.

— Те двое мужчин в парке… которые выгуливали собаку утром… Возможно, тут что-то есть. — Линли не стал пояснять свою мысль, только велел оперативнику, занимавшемуся этим вопросом, еще раз опросить прохожих, которые видели двух мужчин и собаку. — Что еще? — продолжил он.

— Да, тот старый дед, которого мальчишка-теггер видел на огородах… — Это заговорил один из констеблей, работавших в Куинс-вуде. — Ему семьдесят два года, и на убийцу он никак не тянет. Едва ходит. Зато говорит без умолку, я еле сбежал.

— А он видел что-нибудь? Или кого-нибудь?

— Только теггера. И говорить хотел исключительно о нем. Похоже, он постоянно звонит в полицию, сообщая о маленьком хулигане, но, как он утверждает, никто даже пальцем не пошевелил, потому что у них есть занятия поприятней, чем ловить вандалов, портящих муниципальное имущество.

Линли с живостью обернулся к констеблю, обходившему квартиры в Уолден-лодж:

— Кто-нибудь из жильцов заметил этого теггера, Кевин?

Кевин покачал головой. На всякий случай сверившись с записями, он добавил:

— Но я поговорил с жильцами только восьми квартир из десяти. Что касается двух оставшихся — одна недавно освободилась и сейчас выставлена на продажу, а владелица второй уехала в ежегодный отпуск. В Испанию.

Линли и здесь разглядел возможность дальнейших поисков:

— Найдите местные агентства недвижимости. Узнайте, кому в последнее время показывали ту свободную квартиру.

Потом Линли оповестил команду о содержании нового отчета седьмого отдела — два листа печатного текста дожидались на столе, когда он пришел на работу. Волос с тела Дейви Бентона принадлежал коту, сказал он. Кроме того, шины фургона, принадлежавшего Барри Миншоллу, не соответствуют отпечатку, найденному в Сент-Джордж-гарденс. Но фургон существует, и его нужно найти. Потому что факты говорят о том, что купили его с определенной заранее целью: использовать как передвижное место убийства.

— Выяснилось, что на момент смерти Киммо Торна фургон был зарегистрирован еще на имя предыдущего владельца, Муваффака Масуда. Итак, сейчас мы ищем человека, купившего фургон.

— Я правильно вас понял, Томми: вы хотите обнародовать информацию о нем? — Этот вопрос поступил от Джона Стюарта. — Если мы расскажем, что нам известно об этом фургоне…

Он не закончил фразу, справедливо полагая, что Линли в состоянии сделать выводы из посылки.

Тот, конечно, такие выводы сделал. То, что фургон будет до краев напичкан уликами, не вызывает сомнений. Найдешь фургон — найдешь убийцу. Но проблема в том, что с тех пор, как фургон впервые попал в поле их зрения, ситуация не изменилась: сообщение в прессе о цвете фургона, номере и надписи на кузове могло помочь найти фургон, но также могло и послужить убийце предупреждением. Раскрывая карты, полиция давала бы ему возможность спрятать автомобиль в одно из тысяч убежищ в любой точке города, вычистить его или даже выбросить в глухом месте. Поэтому в данном случае лучше будет выбрать нечто среднее.

— Передайте приметы фургона во все полицейские участки города, — сказал он.

В завершение совещания Линли распределил задания между оперативниками, и Барбара выслушала свое, почти не поморщившись, хотя первая часть задания состояла в написании отчета обо всем, что удалось выяснить относительно Джона Миллера, продавца из Стейблз-маркета. Зато вторая половина давала возможность покинуть душные комнаты и выйти на улицу, где Барбара и предпочитала находиться. Ее цель: гостиница «Кентербери» на Лексем-гарденс. Задача: найти ночного портье и узнать, кто снимал номер на одни сутки в тот день, когда погиб Дейви Бентон.

Линли еще не закончил раздавать поручения — от получения списка входящих и исходящих звонков с мобильного телефона Миншолла до идентификации лиц, присутствующих на последнем заседании организации МИМ в Сент-Люси, по отпечаткам пальцев, если понадобится, — когда Доротея Харриман ввела в оперативный центр Митчелла Корсико.

У нее был виноватый вид. «Приказ сверху, ничего не могла поделать», — было написано на ее лице.

— А, мистер Корсико, — произнес Линли. — Пройдемте со мной, пожалуйста.

И он оставил команду выполнять задания.

Барбара достаточно долго проработала вместе с Линли, чтобы расслышать сталь в его голосе. Да, не хотела бы она сейчас оказаться на месте Корсико.

Линли располагал собственным экземпляром свежего номера «Соро» когда он прибыл в Скотленд-Ярд, охранник на входе протянул ему газету. Он прочитал статью и понял, что допустил ошибку. Самонадеянный слепец, он предположил, что сможет перехитрить таблоид, на хитростях съевший собаку. Журналисты желтой прессы выживают и процветают благодаря тому, что раскапывают и вытаскивают на свет божий никчемную информацию, и он предвидел, что на страницах газеты появятся сведения о его аристократическом происхождении, о событиях в Корнуолле, о его подвигах в Оксфорде и Итоне. Но отнюдь не ожидал увидеть наряду с этим фотографию своего лондонского дома и теперь ни за что не допустит, чтобы подобное случилось с подчиненными.

— Вы нарушили все существующие правила, — заявил Линли Корсико, когда остался с репортером наедине.

— Вам не понравилась статья? — спросил молодой человек, подтягивая джинсы. — Но ведь там нет и намека на оперативный центр и ни полслова о том, что вы уже разузнали про убийцу. Или о том, чего вы еще не знаете, — добавил он, сочувственно улыбаясь.

У Линли чесались руки стереть улыбку с лица Корсико.

— У этих людей есть жены, мужья, семьи, — сказал он. — Не смейте даже приближаться к ним.

— Да не надо так волноваться, — дружелюбно хмыкнул репортер. — Пока вы самый интересный персонаж из всех. Сколько копов могут похвастаться адресом в километре от Итон-сквер? Кстати, сегодня утром мне позвонил из Йоркшира один сержант. Не могу поделиться с вами его именем, но он сказал, что есть информация, которая станет отличным продолжением сегодняшнего очерка.

Ну, это не кто иной, как сержант Найс из полиции Ричмонда подумал Линли. Уж он-то с удовольствием нашепчет на ухо журналисту о том, как вместе с графом Ашертоном сидел в каталажке. Да и остальные подробности неприглядного прошлого Линли польются из Найса как из рога изобилия: вождение в пьяном виде, автокатастрофа, покалеченный друг…

— Послушайте меня, мистер Корсико… — начал он, но его прервал телефонный звонок. Он схватил трубку, поднес к уху: — Линли. Что?

В ответ раздалось:

— Между прочим, я совсем не похож на ваш фоторобот. — Это был мужской голос, уверенный и дружелюбный. Где-то на заднем плане звучала танцевальная музыка. — Тот, что показывали по телевизору. И еще вопрос: какое обращение вы предпочитаете — суперинтендант или милорд?

На Линли снизошло предельное спокойствие. Ни на миг не забывая о присутствии Митчелла Корсико в кабинете, он произнес в трубку:

— Вы не могли бы подождать немного? — и хотел было попросить Корсико выйти на несколько минут, но телефонный собеседник перебил его:

— Только попробуйте, и я прерву разговор, суперинтендант Линли. Ага. Кажется, я уже принял решение, как вас называть.

— Попробуйте что? — спросил Линли.

Он глянул на дверь, ведущую в коридор, — к сожалению, она была закрыта, так что взмахом руки или взглядом никого нельзя привлечь. Тогда что? Записка! Он придвинул к себе блокнот, чтобы написать необходимые несколько слов.

— Прошу вас не считать меня идиотом. Вы не сможете проследить за мной по звонку, потому что я не стану здесь дожидаться вас. Так что просто сидите и слушайте.

Линли жестом подозвал Корсико к столу. Тот изобразил полное непонимание, ткнув себя пальцем в грудь и нахмурившись. Линли готов был придушить этого паяца. Он еще раз махнул ему. На листке, который он наконец сумел вручить журналисту, было всего три слова: «Приведите констебля Хейверс».

— Срочно! — шепотом скомандовал он, прикрыв ладонью микрофон трубки.

— Я понимаю, вы получите адрес и номер телефона, с которого я звоню, — звучал в трубке невозмутимый голос — Таковы ваши методы. Но на это требуется время, и я успею преподнести вам новый сюрприз. И это будет поистине головокружительный сюрприз. Да, чуть не забыл: примите мои поздравления, ваша жена — настоящая красавица.

Хотя Корсико уже пошел на поиски Хейверс, Линли сказал:

— У меня в кабинете находится журналист. Будет лучше, если я провожу его, и прошу вас подождать буквально несколько секунд.

— Бросьте, суперинтендант Линли, вы же не думаете, будто меня так легко провести.

— Я могу передать ему трубку, чтобы вы убедились сами. Его зовут Митчелл Корсико, и…

— И к сожалению, я не могу сейчас взглянуть на его удостоверение личности, хотя, я уверен, вы бы с удовольствием предоставили мне такую возможность. Нет. Нет никакой необходимости выпроваживать журналиста, если он действительно существует. Я буду краток. Это я послал вам письмо. За подписью «Фу». О том, что мною двигало, сейчас говорить не будем; я сообщаю вам эту информацию лишь для того, чтобы вы поняли, кто я такой. Надеюсь, у вас не осталось сомнений? Или мне стоит назвать недостающие части тел у жертв?

— У меня нет сомнений, — ответил Линли.

Факты, о которых говорил собеседник, не попали в газеты, а значит, он действительно убийца или некто, очень близкий к расследованию. Но в последнем случае Линли непременно узнал бы голос, а он не узнавал. Нужно во что бы то ни стало проследить, откуда звонок. Однако одно неверное слово с его стороны, и убийца даст отбой еще до того, как в кабинете появится Хейверс.

— Прекрасно. Тогда слушайте, суперинтендант Линли. Я потратил массу времени, чтобы найти место для моего нового действа. Это было непросто, но рад вас заверить, что такое место найдено. Чистое вдохновение. Немного рискованно, зато произведет поистине грандиозный эффект. Я готовлю представление, которое надолго вам запомнится.

— Что вы?…

— Кроме того, я уже сделал выбор. Думаю, вы имеете право знать об этом, чтобы игра была по-настоящему справедливой.

— Не могли бы вы подробнее об этом рассказать?

— Вынужден отказать в вашей просьбе.

— Тогда почему вы…

— Меньше слов, больше дела, суперинтендант. Уж поверьте моему опыту, это золотое правило.

С этими словами он повесил трубку. Как раз в тот миг, когда дверь открылась и появилась Хейверс. За ее спиной маячил Корсико.

— Выйдите, — сказал Линли Корсико.

— Подождите. Я же сделал то, что вы…

— То, что будет здесь дальше, вас не касается. Выйдите.

— Помощник комиссара…

— Помощник комиссара как-нибудь переживет известие, что я выпроводил вас из кабинета. — Линли взял репортера за локоть. — Предлагаю заняться информацией, поступившей из Йоркшира. Можете не сомневаться, ее хватит с лихвой на очередной ваш… очерк. — Он вытолкал репортера в коридор и захлопнул дверь, а Хейверс сказал: — Звонил он. Она поняла сразу.

— Когда? Только что? Поэтому вы…

Она мотнула головой в направлении двери.

— Нужно проследить, откуда был сделан звонок, — сказал Линли. — Мы должны найти место. Он уже выбрал следующую жертву.

— И захватил? Сэр, чтобы проследить вызов… На это уйдет…

— Музыка, — не дал ей закончить Линли. — Я расслышал в трубке какую-то легкую музыку. Точно: легкую танцевальную музыку.

— Танцевальную… С утра? Или вы думаете…

— Возможно, ретро? Тридцатые или сороковые годы. Хейверс, что нам это может дать?

— Что он звонил из какого-нибудь лифта, оборудованного музыкальным сопровождением. И это может быть в любой точке города. Сэр…

— Он знает о Фу. Сам мне сказал. Господи, да еще этот писака торчал в кабинете… Это ни в коем случае не должно попасть в газеты. Он хочет именно этого. Убийца хочет. Ну и Корсико тоже, разумеется. Они оба мечтают о том, чтобы эта новость появилась на первых полосах. С соответствующим заголовком. И у него уже есть следующая жертва, Хейверс. То ли он ее выбрал, то ли уже захватил. И место есть. Господи, мы не можем просто сидеть и ждать!

— Сэр. Сэр!

Линли остановился и взял себя в руки. Побледневшая Хейверс беспокойно смотрела на него.

— Вы сказали мне не все, верно? — спросила она. — В чем дело? Что еще? Скажите мне. Пожалуйста.

Линли не хотел произносить это вслух, потому что тогда прозвучавшие в трубке слова станут неумолимой реальностью. И ему придется признать эту реальность и взять на себя ответственность.

— Он упомянул Хелен, — наконец сказал он. — Барбара, он говорил о Хелен.

Глава 24

Что-то случилось. Нката сразу увидел это по выражению лица Барбары Хейверс, когда она вернулась в оперативный центр. Его догадка тут же подтвердилась: Барбара подошла к инспектору Стюарту, произнесла несколько слов, после которых инспектор буквально выскочил из помещения. А тот факт, что несколькими минутами раньше из кабинета Линли за Хейверс заходил Корсико, только подкрепляли выводы Нкаты.

Он не стал торопиться и просить Хейверс рассказать, что происходит, а продолжил наблюдать. Она тем временем уселась за компьютер и попыталась вернуться к работе, от которой ее оторвали, вызвав в кабинет Линли, — к сбору информации о торговце из Стейблз-маркета. И у нее почти получилось поработать, как видел Нката с другого конца комнаты: она села, положила руки на клавиатуру и уставилась в монитор. Однако дальше дело не продвинулось. Минуты через две полной неподвижности Барбара заставила себя взять в руки карандаш, но после опять замерла перед экраном. В конце концов она прекратила бесплодные попытки и поднялась из-за стола. Перекинула сумку через плечо и направилась к выходу из оперативного центра, нащупывая в карманах сигареты. Перекур на лестничной площадке, понял Нката. И это неплохой момент, чтобы поболтать немного.

Однако Хейверс не повернула к лестнице в конце коридора, а остановилась вместо того у автомата с напитками. Скормив машине несколько монет, она рассеянно смотрела, как набирается коричневая жидкость в пластиковый стакан. В руке она по-прежнему держала пачку сигарет, но закуривать пока не собиралась.

— Не против, если я составлю тебе компанию? — спросил Нката.

И проверил карманы на предмет мелочи для кофе. Она обернулась и без особого энтузиазма приветствовала коллегу:

— Уинни. Что-нибудь нашел?

— Ничего, — качнул он головой. — А ты?

— Тоже ничего, — призналась она. — Этот торговец солями — Джон Миллер — чист как младенец. Платит налоги вовремя, кредит по карточке оплачивает вовремя, за телевизионную антенну и то не забывает заплатить. У него есть дом, ипотечная ссуда, кошка, собака, жена и трое внуков. Он водит десятилетний «сааб» и страдает плоскостопием. Спроси меня что угодно про этого Миллера, и я тебе отвечу. Я стала его личным биографом.

Нката улыбнулся. Он набрал нужную сумму на чашку кофе с молоком и сахаром. Кивая в сторону оперативного центра, спросил:

— Этот Корсико зачем за тобой приходил? Выбрал тебя героем следующего очерка? Шутка. Дело в другом, я понимаю. Он позвал тебя в кабинет Линли.

Барбара не стала вилять и таиться, и это была одна из тех черточек характера, которые Нкате были в ней симпатичны.

— Он позвонил Линли, — прямо сказала она. — Когда я пришла, они как раз закончили говорить.

Нкате не нужно было уточнять, о ком идет речь.

— Этим звонком и занимается сейчас Стюарт? — спросил он.

Барбара кивнула.

— Он добывает записи телефонной компании. — Она отпила кофе и, несмотря на горечь, не поморщилась, как обычно. — Хотя будет ли от них толк, еще неизвестно. У этого типа соображалка работает. Со своего мобильного телефона он не стал бы нам звонить и с домашнего тоже. Наверняка отъехал подальше от дома да от работы — куда-нибудь, где никогда не бывает, — и зашел в первую попавшуюся телефонную будку.

— Все же проверить нужно.

— Разумеется.

Она вертела в пальцах сигарету, которую выбила из пачки во время разговора — должно быть, выбила машинально, судя по удивлению, с которым на нее воззрилась. Подумав, она решила, что курить не хочет, и сунула сигарету в карман. Она разломилась надвое, одна половинка упала на пол. Барбара посмотрела на нее и ногой задвинула под автомат.

— Что еще? — спросил Нката.

— Он говорил про Хелен. Босс дико расстроен, но оно и понятно.

— Это из-за той статьи. Он пытается нас деморализовать.

— Да. И у него неплохо получается. — Барбара допила кофе и с хрустом смяла стаканчик. — А кстати, где он?

— Корсико? — Нката пожал плечами. — Наверное, копается в чьем-нибудь личном деле в отделе кадров. Или набирает в поисковике наши фамилии и смотрит, что выдаст Всемирная паутина. Да бог с ним, Барб. Скажи лучше, что он сказал о ней, тот тип с красным фургоном?

— О Хелен? Я не знаю подробностей. Но сама идея печатать в газете сведения о людях, причастных к расследованию убийства… Это опасно. Опасно и лично для нас, и для расследования в целом. Кстати, как ты справляешься с Хильером, Уинни?

— Стараюсь не попадаться на глаза.

— Неплохая стратегия.

Неожиданно у автомата с напитками возник Митчелл Корсико — Сержант Нката, — жизнерадостно воскликнул он, — а я вас искал!

— Прости, друг, но я смываюсь, — шепнула Барбара Нкате.

Она двинулась обратно в оперативный центр, стараясь не встретиться взглядом с репортером. Не успел Нката оглянуться, как остался с Корсико наедине.

— Я бы хотел побеседовать с вами, — сказал Корсико, покупая себе чай с молоком и двойной порцией сахара.

Когда стаканчик наполнился, журналист шумно, с присвистом отхлебнул. Элис Нката такие манеры не одобрила бы.

— Мне надо идти работать, — сказал Нката и тронулся с места, собираясь уйти.

— Вообще-то я хотел спросить про Гарольда. — Голос Корсико оставался дружелюбным. — Мне было бы интересно узнать, что вы о нем думаете. Этот контраст между двумя родными братьями… Отличное начало для статьи. Вы следующий, как уже, должно быть, догадались. С одной стороны — ваша история, и с другой — история Линли. Как вы пришли к одному и тому же, стартовав из двух совершенно разных точек. Такие вещи читателям нравятся.

Услышав имя брата, Нката окаменел. Он не станет говорить о Стоуни. Что он о нем думает? Да что бы он ни думал, вслух этого никогда не произнесет. Потому что в любом случае проиграет. Станет защищать Стоуни — и все воспримут это как круговую поруку среди черных. Будет порицать — и тогда его обвинят в предательстве своего прошлого и родной семьи.

— Гарольд… — проговорил Нката. Имя брата так странно прозвучало в устах. Ведь он никогда не называл его так, только по прозвищу: Стоуни. — Да, это мой брат.

— И вы бы не могли…

— Все, что мог, я только что сделал, — перебил Нката. — Я подтвердил, что он мой брат. А теперь, если позволите, мне пора возвращаться к работе.

Корсико проследовал за ним по коридору и дальше, в оперативный центр. Там он подтащил к столу Нкаты свободный стул, уселся, достал записную книжку и открыл страницу, испещренную значками, похожими на стенографические символы.

Журналист вновь взялся за Нкату:

— Должно быть, я неправильно начал. Тогда попробую еще разок. Вашего отца зовут Бенджамин. Он водитель автобуса, правильно? Давно ли он работает в системе общественного транспорта Лондона? И на каком маршруте он ездит, сержант Нката?

Нката плотнее сжал челюсти и стал перебирать бумаги, с которыми работал до появления встревоженной Хейверс. Корсико помолчал секунду и продолжал:

— Ага. Понятно. Ну а живете вы где? В Южном Лондоне, да? И сколько лет вы уже там проживаете?

— Всю жизнь.

Нката процедил это, по-прежнему не глядя на репортера. Каждое его движение говорило: «Я страшно занят!»

Правда, Корсико этот спектакль не смутил. Поглядывая в записную книжку, он сыпал вопросами:

— А ваша мать? Элис? Чем она занимается?

Нката развернулся на стуле. Еще в силах сдерживать ярость, он произнес довольно вежливо:

— Благодаря вам о жене босса теперь всякий может прочитать в газете. С моей семьей такого не случится. Ни за что.

Корсико, по-видимому, воспринял замечание как иллюстрацию к характеру и чувствам Нкаты, что и было истинным предметом его интереса.

— Что, трудно быть полицейским с таким прошлым, как ваше, сержант? — спросил он сочувственно. — Я правильно понял?

— Я не хочу, чтобы про меня писали в газетах, — ответил Нката. — По-моему, яснее выразиться невозможно, мистер Корсико.

— Просто Митч, — сказал репортер. — Вы воспринимаете меня как врага, кажется. Но так не должно быть. Я здесь, чтобы оказать столичной полиции услугу. Вы читали статью про суперинтенданта Линли? Там нет ни единого негативного слова. Я описал его в самом привлекательном ключе, насколько это было в принципе возможно. Да, еще много чего можно о нем написать… То дело в Йоркшире и смерть брата… Но нет никакой необходимости обращаться к этим материалам, по крайней мере до тех пор, пока остальные служащие отдела готовы идти на сотрудничество, в тех случаях, когда мне требуется задать несколько вопросов для очередного очерка.

— Подождите-ка, — сказал Нката. — Вы угрожаете мне, что напишете о боссе, если я не буду играть в вашу игру?

Корсико улыбнулся и с легкостью отмахнулся от вопроса:

— Нет. Что вы, сержант! Но я получаю информацию через отдел новостей нашей газеты. Это значит, что, если я не воспользуюсь информацией, воспользуется кто-то другой. И тогда редактор сообразит, что мой сюжет не исчерпывается одной статьей, которую я уже напечатал, и он захочет знать почему. А потом потребует, чтобы я писал продолжение. Взять хотя бы ту йоркширскую ситуацию. Редактор непременно спросит меня: «Почему ты не развил тему с убийством Эдварда Дейвенпорта, Митч?» Допустим, я скажу, что есть более горячий сюжет — о взлете из самых низов почти до самого верха, или, если точнее, из «Брикстонских воинов» в полицию Лондона. «Поверьте мне, — скажу я ему, — когда вы увидите мой новый очерк, то поймете, почему я оставил Линли». Как вы получили шрам, сержант Нката? Это след от удара ножом?

Нката ничего не сказал: ни об уличной драке, которая закончилась для него изуродованным лицом, ни, разумеется, о «Брикстонских воинах», которые к югу от реки были активны в те дни как никогда.

— Кроме того, — не умолкал Корсико, — вы ведь понимаете, что инициатива исходит не от меня, а от куда более высоких инстанций? Стивенсон Дикон, не говоря уже о помощнике комиссара Хильере, оказался в очень трудной ситуации. И эта ситуация станет еще труднее, если вы не согласитесь уделить несколько минут и помочь с написанием очерка.

В ответ Нката сумел кивнуть, якобы соглашаясь. Встав из-за стола, он взял свою записную книжку и сказал, стараясь сохранить остатки достоинства:

— Митч, меня ждет босс. Я должен доложить об этом… — Он обвел рукой лежащие на столе бумаги. — Так что нам придется… нам придется отложить разговор на потом.

Он вышел из оперативного центра. Линли совсем не ждал срочного отчета о собранной информации (да от нее в любом случае не было пользы), но сидеть рядом с репортером и выслушивать вежливые и тем не менее явные угрозы Нката тоже больше не мог. И пусть Хильер хоть взорвется, узнав об отказе давать интервью Корсико, Нкате все равно.

Дверь кабинета Линли была открыта, а сам суперинтендант говорил по телефону. Завидев Нкату, Линли кивком пригласил сержанта войти и указал на стул перед столом. Тем временем он слушал, что говорят в телефонную трубку, и делал в блокноте пометки.

Когда он закончил разговор по телефону, тут же спросил, удивив Нкату своей проницательностью:

— Корсико?

— Он начал прямо со Стоуни. Босс, я не хочу, чтобы этот тип копался в прошлом моей семьи. У мамы и так забот выше головы, а если Стоуни снова попадет в газеты…

Страсть, с которой он произнес эту короткую тираду, была неожиданна и для самого Нкаты. Он не предполагал, что те чувства еще живы в нем: обида, гнев… Точнее разобраться в чувствах он не мог, вернее, не хотел — слишком тяжело будет возвращаться к прошлому.

Линли снял очки и сжал лоб пальцами.

— Уинстон, что я могу для вас сделать? — спросил он.

— Уберите Хильера, — ответил Нката. — Для начала будет достаточно.

— Пожалуй, — согласился Линли. — Так вы отказали Корсико?

— Более или менее.

— Это было верное решение. Хильеру оно, конечно, не понравится. Само собой, он скоро все узнает, и его хватит удар. Но это произойдет не сразу, а когда все-таки произойдет, я постараюсь взять огонь на себя. Жаль, что большее не в моих силах.

Нката был благодарен. Тем более что сам босс уже стал героем очерка.

— Барб говорит, вам звонил «Красный фургон»… — сказал он.

— Это он так разминается, — ответил Линли. — Своего рода психологическая атака. А что у вас?

— С покупками, сделанными по кредитным карточкам, — ничего. Это тупиковая ветка. Единственная связь между «Хрустальной луной» и «Колоссом» — Робби Килфойл. Разносчик сэндвичей. Может, установить за ним наблюдение?

— Из-за связи с «Хрустальной луной»? Не получится. Нам и так не хватает людей, те, что есть, работают по шестнадцать часов в сутки, а выделить для нас дополнительные силы Хильер не разрешит, — Линли взглянул на блокнот, лежащий перед ним. — Седьмой отдел только что сообщил о результатах экспертизы. Они сравнили все, что было в фургоне Миншолла, с фрагментами резины, найденными на велосипеде Киммо Торна. Ничего. И кузов у Миншолла выстелен старым ковром, а не резиновой обивкой. Но вот отпечатки Дейви Бентона просто рассыпаны по всему фургону. А также множество других отпечатков.

— Остальных жертв?

— Сейчас проводят сравнение.

— Но вы не думаете, что они там были, да?

— Другие мальчики? В фургоне Миншолла? — Перед тем как ответить, Линли снова нацепил на нос очки и посмотрел в записи. — Не думаю, — наконец сказал он. — У меня складывается ощущение, что Миншолл говорит правду, хотя мне и не хочется верить столь извращенному человеку.

— Что означает…

— Наш убийца сменил сцену действия: раньше выбирал жертв из «Колосса», а потом, когда на Элефант-энд-Касл появились мы с расспросами, перешел на МИМ. Теперь же, после задержания Миншолла, он передвинется в другое место в поисках нового источника жертв. Мы должны вычислить его прежде, чем он найдет такой источник, потому что бог знает, что убийца еще придумает, а защитить каждого лондонского подростка мы не в состоянии.

— Тогда нам нужно узнать даты и время прошлых заседаний этого МИМа. Нужно проверить алиби всех членов.

— То есть мы вернулись к началу… если не на поле номер один, то на номер пять или шесть. Но вы правы, Уинни, — со вздохом согласился Линли, — все это должно быть сделано.

Остается только общественный транспорт, иного выбора нет, Ульрика это понимала. Расстояние от Элефант-энд-Касл до Брик-лейн неблизкое, а двухчасовую поездку на велосипеде туда и обратно она не могла себе позволить. Подозрительно уже и то, что она оставляет «Колосс» так внезапно — ни в расписании, ни в календаре, который висит у Джека Винесса в приемной, на это время не было записано никаких дел или встреч, требующих отъезда директора. Поэтому пришлось выдумать звонок на мобильный — Патрик Бенсли, президент совета попечителей, хочет встретиться с Ульрикой и потенциальным Денежным Мешком, сказала она Джеку, так что некоторое время ее не будет на месте. Если что, пусть Джек звонит ей на мобильный. Она не будет его выключать.

Джек Винесс смотрел с полуулыбкой, которая то появлялась, то исчезала в жидкой поросли на лице. В ответ на сообщение Ульрики он лишь многозначительно кивнул. Похоже, его снова пора поставить на место, но вот как раз сейчас-то и нет времени говорить с сотрудником об отношении к начальству и о переменах, которые ему необходимо совершить, если он планирует продвижение по служебной лестнице. Ладно, в следующий раз, решила Ульрика, схватила с вешалки пальто, шарф и шапку и выскочила за дверь.

На улице стоял невозможный холод. Она сначала замигала, смаргивая выступившие на глазах слезы, а потом поежилась и замотала шарф повыше. Такой холод бывает лишь в Лондоне: напитанный влагой настолько, что каждый вдох причиняет боль. Чуть ли не бегом Ульрика добралась до спасительного тепла подземки и втиснулась в поезд, следующий до станции «Набережная Виктории». В вагоне она пыталась держаться подальше от женщины, которую сотрясал кашель.

На пересадочной станции Ульрика вышла на платформу. Ее тут же поглотило бесконечное море пассажиров. Здесь, в центре города, они отличались от тех, к которым она привыкла: чернокожее большинство сменилось белой, куда более богато одетой публикой. В одном из переходов Ульрика бросила фунтовую монетку в раскрытый футляр из-под гитары. Уличный певец исполнял что-то из репертуара Нейла Янга, но звучал при этом как Клифф Ричард с аденоидами. Но надо отдать ему должное: он не сидел на чужой шее, а пытался заработать себе на жизнь.

Выходя из метро, Ульрика купила номер «Бит исью» — третий за последние два дня — и заплатила пятьдесят центов сверх цены, к чему побудил ее жалкий внешний вид парня, продававшего благотворительное издание.

Оказалось, Хоуптаун-стрит находится совсем недалеко от станции «Брик-лейн». Довольно скоро Ульрика нашла и дом Гриффина — напротив небольшого скверика, в тридцати ярдах от общинного центра, из окна которого доносилось пение детского хора в сопровождении плохо настроенного рояля.

За кирпичным забором, окружающим нужный дом, прятался крохотный садик. Войдя в калитку, она остановилась. Все здесь было опрятно и ухожено. Хотя иного и нельзя было ожидать. Грифф редко говорил об Арабелле, но то немногое, что Ульрика знала о ней, как раз и предполагало аккуратно подстриженные растения и безупречно чистую брусчатку.

А вот сама Арабелла стала для нее сюрпризом. Жена Гриффа вышла из дома как раз, когда Ульрика зашагала по дорожке к двери. Перед собой та толкала коляску, а крохотный пассажир в коляске был так плотно укутан по случаю холодного дня, что из одежды торчал только носик.

Ульрика думала, что замотанная уходом за младенцем женщина совершенно забросит себя и забудет про внешность. Но Арабелла выглядела весьма элегантно в черном берете и сапогах. Костюм дополняли серый свитер с высоким горлом и черный кожаный жакет. В бедрах она была широковата, но наверняка уже работает над этим. Еще пару месяцев, и она снова будет в форме.

Прекрасный цвет лица, отметила Ульрика, когда Арабелла подняла голову. Вот что значит провести всю жизнь в Англии, во влажном воздухе. В Кейптауне такую кожу не увидишь. Да, Арабелла — типичная английская роза.

— О, такое со мной в первый раз, — сказала Арабелла. — Гриффа нет дома, если вы ищете его, Ульрика. И если мужа нет на работе, то его можно поискать в нашей мастерской, хотя я бы не стала сильно рассчитывать на успех — учитывая, как идут дела в последнее время. — И, прищурившись, словно желая перепроверить догадку, она добавила с сарказмом в голосе: — Вы ведь Ульрика, я не ошиблась?

Ульрика не стала спрашивать, как Арабелла узнала ее.

— Я пришла не к Гриффу, — сказала она, — а к вам.

— И такое тоже впервые. — Арабелла перекатила коляску через единственную ступеньку, исполняющую роль переднего крыльца. Закрыла дверь на замок, поправила гору детских одеялец в коляске. И только потом сказала: — Не представляю, о чем нам с вами разговаривать. Я знаю, что Грифф никаких обещаний давать не мог, поэтому если вы надеетесь, что мы сейчас будем обсуждать развод, прикидывать, не поменяться ли нам на время местами и тому подобную чушь, то сразу скажу: напрасно теряете время. И не только со мной, но и с ним.

Ульрику, несмотря на холод, обдало жаром. Ей захотелось изложить Арабелле Стронг несколько фактов, начиная с самого простого. «Теряю время? Да только вчера он трахал меня на рабочем столе, милая!» Но она справилась с детским порывом, сказав только:

— Я пришла не за этим.

— Неужели? — хмыкнула Арабелла.

— Совсем не за этим. На днях я выставила его маленькую крепкую задницу из моей жизни. Он снова весь ваш, — ответила Ульрика.

— Ну что же, прекрасно. Да было бы только хуже, если бы он навсегда остался с вами. Жить с ним совсем не просто. Его… внешние интересы очень быстро могут утомить. Приходится учиться их не замечать.

Арабелла прошла по садику и приблизилась к калитке. Ульрика отошла в сторону, но калитку для жены Стронга не открыла, а осталась стоять, наблюдая, как Арабелла сама с этим справится. Потом вышла вслед за ней на улицу. Присмотревшись к Арабелле, Ульрика поняла, что эта женщина из тех, которые живут ради того, чтобы о них заботились, которые заканчивают в шестнадцать лет школу и устраиваются на такую работу, где можно побыстрее найти мужа. Они абсолютно не способны к самостоятельному существованию, поэтому развод становится для них настоящей катастрофой. Арабелла обернулась и сказала Ульрике:

— Я иду в булочную. Это в начале Брик-лейн. Можете прогуляться со мной, если хотите. Я буду рада компании. Так хорошо бывает поболтать по-нашему, по-женски. И к тому же я могу показать вам кое-что весьма интересное.

Она зашагала дальше, не волнуясь, идет Ульрика за ней или нет. Ульрика же поспешила догнать Арабеллу, чтобы не тащиться сзади, подобно нежеланной спутнице. И она все-таки спросила:

— Как вы узнали, кто я такая?

Арабелла окинула ее взглядом.

— Сила характера, — ответила она. — То, как вы одеваетесь, выражение лица. Как двигаетесь. Я видела, как вы подходили к калитке. Грифф всегда любил сильных женщин, по крайней мере на начальной стадии общения. Соблазняя сильную женщину, он как будто сам становится сильным. На самом деле это не так. Вам-то это хорошо известно. Грифф никогда не был сильным. У него не было такой необходимости. То есть сам-то он думает как раз наоборот, так же как думает, будто успешно держит в секрете все свои… свои серийные совокупления. Но он слаб, как слабы все красивые мужчины. Мир склоняется перед его внешностью, и Грифф думает, что должен доказать миру, будто он стоит чего-то большего, чем его красота, но ничего не получается, потому что к своей цели он идет, используя все ту же внешность. Бедняжка, — добавила она. — Иногда мне его очень жалко. Но все же, несмотря на все недостатки Гриффа, мы научились жить вместе.

Они свернули на Брик-лейн и дальше двинулись в северном направлении. Перед угловым магазином, где продавались сари, из грузовика выгружали рулоны яркого шелка. Витрины все еще мигали рождественскими гирляндами и огнями и, скорее всего, так и будут мигать до следующего декабря.

— Я думаю, поэтому вы и взяли его на работу, да? — спросила Арабелла.

— Из-за его внешности?

— Полагаю, вы проводили собеседование, были очарованы его задушевными манерами и не стали проверять рекомендации. Таков и был его план. — Арабелла одарила собеседницу взглядом, который показался Ульрике хорошо отрепетированным. Что ж, у жены Гриффа было достаточно времени, чтобы потренироваться перед зеркалом в надежде, что когда-нибудь ей выпадет шанс сказать свое слово любовницам мужа.

Ульрика не хотела лишать Арабеллу триумфа. Тем более что триумф был заслуженным.

— Признаю себя виновной, — сказала она. — Он грамотно себя вел во время собеседования.

— Не знаю, как он переживет наступление старости, — сказала Арабелла. — Хотя у мужчин все иначе.

— Срок годности длиннее, — согласилась Ульрика.

Они негромко рассмеялись и вдруг отвернулись друг от друга, смутившись. Некоторое время они молча шли по Брик-лейн. Напротив магазинчика пуговиц и ниток, который стоял на этом месте, похоже, еще во времена Диккенса, Арабелла остановилась.

— Вот. Это я и хотела показать, Ульрика.

Она кивнула на другую сторону улицы — на ресторан «Бенгальский сад», соседствующий с древним магазином товаров для шитья. Окна и двери ресторана были закрыты решетками до наступления темноты.

— А что это? — спросила Ульрика.

— Тут работает она. Зовут Эмма, но вряд ли это настоящее имя. Скорее всего, при рождении ее нарекли каким-то непроизносимым сочетанием букв, начинающимся с «М». И потом добавили «а», чтобы звучало по-английски. Или она сама это придумала. Эм — а. Эмма. Наверное, родители все еще зовут ее настоящим именем, но она изо всех сил старается быть настоящей англичанкой. Грифф собирается помочь ей. Она официантка. Для Гриффа это совершенно новый опыт, потому что раньше он не увлекался этническими типами. Но я думаю, что усилия Эммы выглядеть и вести себя по-английски, да еще вопреки воле родителей… — Арабелла снова посмотрела на Ульрику. — Все это он расценивает как проявление силы характера. Или хочет в это верить.

— Как вы про нее узнали?

— Я всегда про них знаю. Такова доля жены, Ульрика. Существует масса признаков. Что касается этого случая — недавно он повел меня в ресторан на ужин. И знаете, какое выражение было у нее на лице, когда мы вошли? Он, очевидно, раньше уже бывал там без меня, заложил фундамент. Я стала фазой номер два: демонстрация жены, чтобы Эмма своими глазами убедилась в семейном статусе ненаглядного.

— А о каком фундаменте вы говорите?

— А-а, это. У Гриффа есть свитер, который он надевает каждый раз в начале знакомства с женщиной. В общем-то, это обычный свитер грубой вязки. Но его цвет как-то по-особому оттеняет глаза Гриффа. Вы не помните? Он не надевал его, когда у вас было назначено деловое совещание или что-то в этом духе? Когда вы должны были остаться вдвоем и больше никого? Ага! Вижу, что носил. Он раб привычек. Но зачем что-то менять, если и так все получается? Так что вряд ли можно осуждать Гриффа за отсутствие изобретательности.

Арабелла двинулась дальше. Ульрика пошла за ней, бросив прощальный взгляд на «Бенгальский сад».

— Почему вы не расстанетесь с ним? — спросила она Арабеллу.

— У Татьяны должен быть отец, — последовал незамедлительный ответ.

— А как же вы сами?

— Мои глаза открыты. Гриффин таков, каков есть.

Они перешли улицу и продолжили движение на север, мимо старой пивоварни и скопления магазинов кожаной одежды. Ульрика задала наконец вопрос, ради которого пришла к Арабелле, хотя к этому моменту уже осознавала, сколь глупо надеяться на честный ответ.

— Ночью восьмого числа? — задумчиво повторила Арабелла, чтобы Ульрика поверила, будто услышит сейчас правду. — Ну как же, Ульрика, отлично помню. Он был дома, со мной. — А потом добавила нарочито медленно: — Или с Эммой. Или с вами. Или провел всю ночь до рассвета в трафаретной мастерской. Я готова подписаться под всем, что скажет Грифф. Он, вы, все остальные могут безусловно рассчитывать на это, — Она остановилась у витрины большой булочной. За стеклом толпилась очередь покупателей, а над головами висела доска с перечнем кондитерских изделий и цен. — А по правде говоря, я понятия не имею, где он был в тот день, но полиции я никогда в этом не признаюсь, даже не надейтесь. — Она отвернулась от Ульрики и посмотрела на витрину с видом человека, вдруг осознавшего, где он находится, — Ну вот мы и пришли. Вы не хотите рогалик, Ульрика? Я угощаю.

Он нашел место для парковки — такое, лучше которого не найти. Подземная стоянка при универмаге «Маркс энд Спенсер». Разумеется, она оборудована камерами скрытого наблюдения, но в этой части города ничего другого не приходится ожидать. Однако даже если Его образ окажется записанным на пленку, присутствию на стоянке есть логичное объяснение.

В универмаге есть туалет. Там есть продуктовый магазин. И первое, и второе — вполне невинные поводы оставить машину на подземной стоянке, не так ли?

Чтобы играть наверняка, Он зашел в универмаг и посетил оба заведения. В супермаркете купил шоколадку и постоял в мужском туалете над писсуаром, широко расставив ноги. Этого должно хватить, подумал Он.

Тщательно помыв руки — в это время года нужно быть особенно осторожным, чтобы уберечься от очередной эпидемии, — Он покинул здание универмага и пешком пошел к площади. Там сходилось с полдюжины улиц и улочек, и по одной из них Он и шагал. Она была самой оживленной в этом районе. На проезжей части яблоку некуда было упасть между такси и частными автомобилями, стремившимся попасть с юго-запада на северо-запад. Он вышел на площадь, перешел дорогу на зеленый свет светофора, вдыхая выхлопные газы автобуса номер одиннадцать, и оказался в сквере, разбитом посреди площади.

Со времени провала на рынке Лиденхолл Он был подавлен и зол, однако теперь Его настрой изменился. На Него снизошло вдохновение, и Он ухватился за него, корректируя планы без чьего-либо вмешательства. В результате — избежал потока издевок от червя. А все потому, что в один прекрасный момент Он осознал, что перед Ним открылся совершенно новый путь. И о пути этом кричали все до единой газеты в газетных киосках на каждом углу, который Он миновал.

В сквере Он подошел к фонтану. По странной причуде архитектора фонтан поместили не в центре сквера, что было бы логично, а в южном углу. Туда Он и направился. Постоял молча, глядя на женщину, вазу и струйку воды, изливаемую в идеальный овал фонтана. Хотя неподалеку росли деревья, в воде не было ни опавших листьев, ни обломанных веток. Весь мусор своевременно убирался и вывозился, и поэтому журчание падающей воды было таким звонким, без хлюпанья, которое подразумевало бы разложение. В этой части города такое было просто немыслимо: смерть, разложение, гниение. Именно поэтому Его выбор столь безупречен.

Он отошел от фонтана и осмотрел остальной сквер. В целом это будет неимоверно рискованное предприятие, сделал Он вывод. Позади аллеи, ведущей к мемориалу времен войны, стояли в ряд такси, ждущие пассажиров, чуть дальше станция подземки изрыгала на поверхность пешеходов. Они расходились по банкам, магазинам, пабам. Они рассаживались за столиками кафе или вставали в очередь в билетную кассу театра.

Это вам не рынок Лиденхолл, где оживленно утром, в полдень и в конце рабочего дня, но в остальное время суток, да еще посреди зимы, пустынно. Здесь же людская толпа кипела начиная с самого раннего утра. Но все когда-нибудь заканчивается. Паб закроется, вход в подземку перегородит решетка, водители такси поедут домой спать, а автобусы станут ходить реже. К половине четвертого утра площадь останется в Его полном распоряжении. И Ему остается, по сути дела, только ждать.

Да и ждать Ему долго не придется: подготовка к тому, что Он планирует для данного места, не займет много времени. Конечно, жаль, что не удалось использовать крюки для дичи, которые Он приметил на рынке Лиденхолл, но нашелся еще более эффектный способ сделать следующее заявление. Вдоль аллеи, ведущей от фонтана к мемориалу, стоят скамьи — из дерева и кованого железа, поблескивающего в молочных лучах зимнего солнца, — и Он уже видел, как все будет.

Он видел их тела на этой площади: один из них прощен и освобожден, а второй нет. Один наблюдатель, а второй — тот, за кем наблюдают. Один будет уложен, а второй усажен в позу… заботливого внимания. Но при этом оба они будут восхитительно, бесповоротно мертвы.

В голове план прокручивался снова и снова, и Он, как всегда в такие моменты, чувствовал всю полноту жизни. Он чувствовал себя свободным. Сейчас никакой червь не мог вторгнуться в Его мир. Он пятился, скукоживался, прятался как от сияния солнца, каковым представлялись ему Его присутствие и Его планы. «Вот видишь, видишь?» — хотелось воскликнуть Ему. Но с этим придется подождать, подождать до тех пор, пока в кругу Его власти не окажутся эти двое — наблюдатель и наблюдаемый.

Теперь Ему остается только ждать. Ждать, когда наступит идеальный момент для нанесения удара.

Линли изучал новый фоторобот, полученный на основе воспоминаний Муваффака Масуда о человеке, который летом купил у него фургон. Он разглядывал изображение уже добрые десять минут, пытаясь найти сходство с наброском человека, которого видел один из завсегдатаев спортзала «Сквер фор Джим» в дни, предшествующие смерти Шона Лейвери. Наконец, придя к какому-то решению, он оторвал от портрета взгляд, снял телефонную трубку и попросил произвести в обоих рисунках изменения — добавить кепку, очки и бородку. Он хотел посмотреть, как это повлияет на внешность двух мужчин. Линли понимал, что это как пальцем в небо, но иной раз даже такие пальцы попадали в цель.

Завершив разговор, Линли не спешил приступать к другому делу. Он улучил момент, чтобы позвонить Хелен. Он много думал о разговоре с серийным убийцей. Повинуясь импульсу, он сначала хотел было послать за Хелен двух вооруженных констеблей, чтобы они положили конец походу по магазинам и эскортировали ее домой. Но он хорошо знал жену: маловероятно, что она благосклонно отнесется к такому повороту событий. А кроме того, Линли знал, что излишняя горячность в действиях послужит на руку убийце. В настоящий момент преступник пока не знает, где на самом деле находится дом Линли Гораздо правильнее будет установить за Итон-террас наблюдение — с соседних крыш, из паба напротив — в надежде, что убийца попадет в раскинутую таким образом сеть. Однако на организацию потребуется несколько часов. Так что сейчас Линли мог лишь убедиться, что разъезжающая по всему городу Хелен проявляет должную бдительность.

Он дозвонился, когда она находилась в каком-то шумном месте — в трубке слышался перезвон посуды, стук столовых приборов, женские голоса.

— Где ты? — спросил он.

— В универмаге «Питер Джонс», — ответила она. — Мы сделали перерыв — подкрепиться. Я не думала, что поиски крестильного костюма могут быть столь утомительны.

— «Питер Джонс»? Похоже, вы продвинулись не слишком далеко.

— Дорогой, ты глубоко заблуждаешься. — Хелен, обращаясь, вероятно, к Деборе, пояснила: — Это Томми, интересуется нашими успехами… Да, скажу. — И потом обратилась уже к Линли: — Дебора говорит, что ты мог бы с большим оптимизмом оценивать наши способности. Мы уже побывали в трех магазинах и планируем заехать еще в Найтсбридж, Мейфэр, Мэрилебон и в один миленький магазинчик в Южном Кенсингтоне, который отыскала Дебора. Там торгуют дизайнерской одеждой для младенцев. Если уж там мы не найдем ничего подходящего, значит, того, что нам нужно, просто не существует.

— У вас планы на целый день.

— А когда закончим, мы хотим выпить чаю в «Кларидже». И это предложение Деборы, а не мое. Она считает, что я недостаточно часто выхожу в свет. И, дорогой, мы ведь уже нашли один костюмчик, чуть не забыла сказать.

— Рад слышать.

— Он такой хорошенький. Хотя… есть вероятность, что твою тетю Августу хватит удар, когда увидит, как ее двоюродный внук — или кем ей приходится наш Джаспер Феликс? — вступает в христианство в миниатюрном фраке. Зато штанишки просто неотразимые, Томми. Разве они могут кому-то не понравиться?

— Разумеется, не могут, — согласился Линли. — Но ты же знаешь тетю Августу.

— М-да… Ну что ж, будем искать дальше. Но я все равно хочу показать тебе этот крохотный фрак. Мы сейчас покупаем все, что выглядит более-менее подходящим, чтобы ты потом помог нам сделать окончательный выбор.

— Отлично, дорогая. Я бы хотел сказать пару слов Деборе. Передай ей телефон, пожалуйста.

— Томми, ты ведь не собираешься попросить ее меня сдерживать?

— Как такое возможно? Конечно нет, дорогая. А теперь дай мне поговорить с Деборой.

— Мы хорошо себя ведем… почти.

Это сказала Дебора, когда Хелен передала ей мобильный телефон.

— Я очень на это рассчитываю. — Линли помедлил, обдумывая, как сформулировать просьбу. Дебора, как ему было отлично известно, не способна лицемерить. Достаточно одного намека на убийцу, и все чувства отразятся на ее лице — прямо на виду у Хелен. И он искал другой подход. — Проследи, пожалуйста, за тем, чтобы сегодня, пока вы в городе, никто к вам не приближался, — сказал он. — Разные прохожие… Не вступайте ни с кем в разговоры. Обещаешь?

— Конечно. А в чем дело?

— Не волнуйся. Просто как-то не по себе, когда Хелен уезжает без меня. Сейчас по городу ходит грипп. Все простужены. А в таком положении… Просто будь внимательна и присмотри за ней.

Дебора на другом конце линии молчала. Линли слышал, что Хелен с кем-то разговаривает.

— Постарайтесь держаться подальше от людей, — добавил Линли. — Мне бы не хотелось, чтобы она сейчас слегла с простудой, ведь у нее только что прошла утренняя дурнота.

— Ну конечно, Томми, — сказала Дебора. — Я буду расталкивать всех зонтиком.

— Обещаешь? — спросил он.

— Томми, скажи мне, в чем…

— Да нет же, все в порядке.

— Точно?

— Абсолютно. Желаю хорошо провести день.

Он отключился, полагаясь на благоразумие Деборы. Даже если она дословно передаст Хелен их разговор, его жена, скорее всего, воспримет его слова как проявление чрезмерной заботливости о ее здоровье.

— Сэр?

Он поднял голову. В дверях стояла Хейверс, с блокнотом в руках.

— Да? Что у вас?

— Ни черта, — сказала она. — Миллер чист.

Она подробно отчиталась, что сумела выяснить о жизни и привычках продавца солей для ванны. В целом все сводилось к нулю, как она и заявила с самого начала. Закончила Барбара словами:

— И вот что я тут подумала. Возможно, следует использовать его как возможный источник сведений о самом Барри Миншолле. Если сказать Миллеру, за что конкретно взяли Миншолла, это поможет его разговорить. И даже если он ничего толком не знает, то хотя бы поможет идентифицировать мальчиков на полароидных снимках, которые нашлись в квартире Барри. А если мы найдем мальчиков, то получим возможность расколоть и весь этот МИМ.

— Но МИМ совсем не обязательно приведет к убийце, — заметил Линли. — Нет. Передайте информацию о МИМе в девятый отдел, Хейверс. А также материалы по Миллеру и как с ним связаться. А они уже займутся этим в рабочем порядке, как делом по совращению малолетних.

— Но если мы…

— Барбара, — сказал он, останавливая коллегу, прежде чем она увлечется спором, — это лучшее, что мы можем сделать.

Ворчание Барбары, недовольной тем фактом, что часть расследования приходится отдавать в другие руки, прервало появление в кабинете Доротеи Харриман. Секретарша держала в руках несколько листов бумаги. Она передала их Линли и пояснила:

— Новые фотороботы, суперинтендант. Меня просили немедленно вручить их вам. И еще передали, что сделано несколько вариантов, поскольку вы не уточнили, какие именно очки нужны и как выглядит борода. А кепка у них везде одинаковая.

Линли поблагодарил Ди, и она удалилась, окутанная ароматом духов. Хейверс же подошла к столу, чтобы вместе с боссом посмотреть на портреты предполагаемых подозреваемых. Теперь они выглядели иначе: обзавелись кепками, очками и бородками. Для дальнейшей работы это было немного, но все лучше, чем ничего.

Линли поднялся из-за стола.

— Поедете со мной, — сказал он Хейверс — Пора нам наведаться в «Кентербери».

Глава 25

— Я же говорил вашим людям еще в самый первый раз! — возмущался Джек Винесс — Я был в пабе «Миллер энд Гриндстоун». Я не знаю, до которого часа, потому что иногда остаюсь там до закрытия, а иногда нет; а дневник я, черт возьми, не веду, понятно? Но я был там, и после этого мы с приятелем зашли в кафе купить чего-нибудь на ужин. И сколько бы вы меня ни спрашивали, ответ будет один и тот же. Так какой смысл доставать меня?

— Смысл в том, — ответил Уинстон Нката, — что мы узнаем все больше и больше фактов, Джек. А чем больше узнаем, кто что делал, тем больше нужно проверять, не делал ли кое-кто попутно и еще кое-что. И в какое время. Вот этим-то мы и занимаемся, приятель.

— Занимаетесь вы тем, что шьете дело тому, кто первый попадется под руку, а до настоящего преступника вам дела нет. Крепкие же у вас нервы, приятель! Люди проводят в тюряге по двадцать лет, потом оказывается, что их подставили, а вы ничего не желаете менять в своих «методах».

— А вы боитесь, что такое может случиться и с вами? — спросил его Нката. — И какие на это у вас основания?

Разговор происходил в вестибюле здания, где Нката столкнулся с Винессом, возвращавшимся с парковки. Администратор «Колосса» покидал рабочее место, чтобы стрельнуть сигарет у двенадцатилетних мальчишек, околачивающихся на заднем дворе. Одну он сразу закурил, другую спрятал в карман, третью засунул за ухо. Сначала Нката принял Джека за одного из «клиентов» воспитательной организации, и только когда сам Винесс остановил его со словами: «Эй, вы! Что вам тут надо?» — он понял, что неряшливый и лохматый парень — это сотрудник «Колосса».

Нката спросил Винесса, не найдется ли у него нескольких свободных минут, и предъявил удостоверение. С собой у Нкаты был список дат, когда проводились собрания МИМа (составленный Барри Миншоллом по совету адвоката); на эти дни и нужно было получить алиби Джека Винесса. Проблема заключалась в том, что алиби Джека оставалось неизменным на каждый день, о чем тот и заявил, кипя негодованием.

Теперь Джек важно прошествовал в приемную, словно гордясь своим положением в «Колоссе» и, как ни странно, вниманием, проявленным к его персоне со стороны полиции. Нката последовал за ним. В приемной на одном из облезлых диванов развалился подросток. Он безуспешно пытался пускать под потолок кольца из сигаретного дыма.

— Марк Коннор! — прикрикнул на него Винесс — Тебе дать пинка под зад или что? Во внутренних помещениях «Колосса» курить запрещается, и ты в курсе. Чего это тебе в голову взбрело?

— Да здесь же никого нет, — со скукой в голосе протянул Марк Коннор. — И никто не узнает, если только ты меня не сдашь.

— Здесь есть я, ясно тебе? — отрезал в ответ Винесс — Проваливай отсюда или туши хабарик.

Марк пробурчал: «Дерьмо», — перекинул ноги через подлокотник дивана, поднялся одним рывком и вразвалочку пошел к выходу в своих джинсах, промежность которых болталась у колен по моде хип-хопа.

Джек сел за компьютер и начал набирать что-то на клавиатуре.

— Ну, что там еще? — спросил он у Нкаты. — Если хотели поговорить с остальными, то никого нет. Никого, кроме меня.

— А Гриффин Стронг?

— У вас что, проблемы со слухом?

Нката не ответил. Не сводя глаз с Винесса, он ждал ответа. И секретарь сдался, но всем своим видом демонстрировал крайнее недовольство.

— Его с утра еще не было, — ответил он. — Наверно, записался в косметический салон, брови выщипать.

— А Гринэм?

— Кто знает? Он думает, что обеденный перерыв не длится менее двух часов. А то и трех. Чтобы успеть свозить мамочку к доктору, говорит.

— Килфойл?

— А он и не появляется здесь до тех пор, пока не развезет сэндвичи. Лично я очень надеюсь, что это произойдет уже скоро, потому что я заказал багет с салями и ветчиной, а жрать уже давно хочется. Ну что, все?

Он взял карандаш и стал многозначительно постукивать по телефону. Словно по сигналу, телефон зазвонил.

— Нет, — сказал в трубку Винесс, — ее нет. Что-нибудь передать? — Потом со значительностью в голосе он произнес: — Сказать по правде, я думал, что она как раз сейчас и встречается с вами, мистер Бенсли. Так она мне сказала, когда уходила. — С видом человека, чья теория только что неожиданным образом подтвердилась, Винесс заверил собеседника, что передаст информацию по назначению.

Записав под диктовку несколько слов и цифр на бланке для принятых сообщений, он закончил разговор и положил трубку. Вы все узнали, что хотели? — спросил он Нкату. — У меня много дел, как видите.

Все биографические данные Винесса Нката знал наизусть, как и данные остальных работников «Колосса», вызвавших у полиции особый интерес. Он знал, что у молодого человека есть причины испытывать беспокойство. Когда случается преступление, первыми под подозрение попадают бывшие осужденные, и Винесс это понимает. В свое время он уже отсидел срок (и совсем неважно, что обвинялся он за поджог) и вряд ли хочет повторить опыт. И он прав, говоря о склонности копов концентрировать внимание на тех, с кем уже сталкивались на почве защиты закона. По всей Англии сидят в кабинетах краснолицые шерифы и лепят из добытых грязными методами сведений обвинения на любой вкус: от взрыва самодельных бомб до убийств.

Очевидно, Джеку Винессу хватает ума, чтобы ожидать худшего от любой встречи с полицией. Но с другой стороны, это все могло быть и ловкой маскировкой с его стороны.

— На вас лежит большая ответственность, — сказал Нката. — Особенно когда остаетесь один.

Джек не сразу ответил. Перемена в поведении Нкаты несомненно вызвала у него подозрения. Наконец он решился на нейтральное:

— Я справляюсь.

— Кто-нибудь замечает?

— Что?

— То, как вы справляетесь. Или все слишком заняты своими делами?

А вот эта тема нашла отклик в душе Винесса. Он уже с большей охотой ответил:

— Да никто почти и не замечает. Я тут в самом низу лестницы, если не считать Роба. Если он уйдет, мне конец. Стану ковриком для ног.

— Вы имеете в виду Килфойла?

Джек с сомнением уставился на него, поэтому Нката сделал вывод, что слишком поторопился задать такой вопрос.

— Ну нет, этого вы от меня не дождетесь. Роб нормальный парень. У него были проблемы, о чем вы и без меня прекрасно знаете, как знаете и о том, что я тоже кое-где побывал. Но это не значит, что кто-то из нас — убийца.

— Вы общаетесь с Килфойлом вне работы? Не ходите вместе в паб, например? В ваш «Миллер энд Гриндстоун»? И кстати, это не он — тот приятель, с которым в тот вечер вы заходили в кафе?

— Послушайте, я не собираюсь доносить на Роба. Сами делайте свою грязную работу.

— Да я не про него, а про всю ту же ситуацию с пабом, — пошел на попятный Нката.

— Мне так не показалось, но… хрен с вами, ладно. — Джек схватил лист бумаги и нацарапал имя и номер телефона, потом протянул его Нкате. — Вот. Это тот человек, который вам нужен. Позвоните, и он скажет вам то же самое, что и я. Мы были в пабе, потом зашли купить что-нибудь поесть. Спрашивайте его, поспрашивайте в пабе, поспрашивайте в той китайской забегаловке. Она напротив Бермондси-сквер, кстати. И все они повторят мои слова, и только.

Нката аккуратно перегнул листок пополам и вложил в блокнот, а потом произнес:

— Одна беда, Джек.

— Что? Какая беда?

— Когда изо дня в день делаешь одно и то же, события начинают сливаться, верно? Спустя несколько дней или даже недель после некоего события разве кто-нибудь сможет точно сказать, когда именно ты был в пабе, когда покупал карри, а какой вечер пропустил, занимаясь какими-то своими делами?

— Какими такими делами? Поехал прикончить пару ребятишек, что ли? Да пошел ты, мне плевать…

— У тебя проблемы, Джек?

В приемную вошел мужчина — полноватый, с волосами, слишком жидкими для такого возраста, и лицом, слишком красным даже для человека, пришедшего с мороза. У Нкаты мелькнула мысль, не подслушивал ли этот человек под дверью.

— Чем могу помочь? — спросил вошедший, окидывая сержанта взглядом с ног до головы.

Джек не проявил особой радости при появлении коллеги. Он считал, что и сам бы отлично справился с ситуацией и что спасать его нет нужды.

— Привет, Нейл, — сказал он, — у нас гости из полиции.

Значит, это Гринэм, заключил Нката. Вот и прекрасно. С ним тоже нужно поговорить.

— Снова хотят алиби, — продолжал Джек. — Только на этот раз не на один день, а на неделю. Надеюсь, ты в своем дневнике отмечаешь каждый шаг, потому что сейчас все это потребуется. Познакомься с сержантом Вахахой.

Нката представился Гринэму:

— Уинстон Нката, — и потянулся за удостоверением в карман.

— Не беспокойтесь, — сказал Нейл. — Я верю вам. И очень хотел бы, чтобы вы тоже мне поверили. Сейчас я пойду в кабинет, — он указал на дверь, ведущую во внутренние помещения «Колосса», — и позвоню адвокату. Потому что я прекращаю отвечать на вопросы и дружески болтать с офицерами полиции. Все общение — только через профессиональных юристов. Вы переходите все границы со своими расспросами, — Он повернулся к Джеку: — А ты будь поосторожней. Они не уймутся, пока не возьмут одного из нас. Передай всем, чтобы были начеку.

И с этими словами он вышел из приемной, направляясь в кабинет.

По-видимому, на этом берегу реки больше нечего делать, только зайти в паб «Миллер энд Гриндстоун» и в китайское кафе. Если это Джек Винесс бродит по городу в предутренние часы и раскладывает мертвые тела неподалеку от мест обитания своих коллег, то он не станет распространяться об этом среди приятелей по пабу или знакомых официантов в кафе. И все же, если новым источником юных жертв он выбрал МИМ, то, возможно, отсутствие Винесса в пабе или кафе по определенным дням могло вызвать интерес окружающих. Зацепка слабая, но все-таки следует проверить.

Нката вышел из «Колосса», попросив Винесса сообщить Робби Килфойлу и Гриффину Стронгу, что в Скотленд-Ярде ожидают от них звонка. Он прошел по стоянке машин на заднем дворе и сел в «эскорт».

С другой стороны парковки пытались вести бизнес четыре авторемонтные мастерские, служба такси и доставки и магазин велосипедов. Они были втиснуты в прокопченные и сплошь покрытые граффити арки железнодорожного виадука, который шел от вокзала Ватерлоо за город. Перед этими шарашкиными конторами околачивалась местная молодежь. Пока Нката наблюдал за вялыми перемещениями подростков от одного забора к другому, из магазина велосипедов вышел хозяин азиатской наружности и стал гнать молодежь прочь от витрины. Они попытались спорить, но торговец стоял на своем, тогда подростки стронулись с места и двинулись к Нью-Кент-роуд.

Нката поехал вслед за ними и увидел под железнодорожным виадуком еще нескольких парней, болтающихся без дела, и чем дальше ехал, тем больше их попадалось. Словно раскатившаяся горсть бисера, они по двое, по трое, по четверо стояли у стен унылого торгового комплекса, занявшего целый угол площади Элефант-энд-Касл. Они бесцельно слонялись по тротуару, усеянному окурками, жвачками, коробками из-под сока, обертками, мятыми банками из-под кока-колы и недоеденными кебабами. Почти в каждой группе по рукам ходила сигарета или, что было гораздо вероятнее, косяк — хотя, сидя в машине, Нката не мог разглядеть точно. Но в любом случае в этой части города парни могли не опасаться, что их поймают за руку, что бы они ни делали. Их было больше, чем недовольных граждан, которые хотели бы помешать им делать все, что хочется. А в данный момент им хотелось слушать на оглушительной громкости рэп и задирать продавца кебабов, чье крохотное заведение приютилось между пабом «Чарли Чаплин» и мексиканским продуктовым магазином. Подросткам нечем было заняться, некуда пойти: школу они закончили или бросили, надежды устроиться на работу нет, и остается лишь ждать, когда течение жизни подхватит и понесет — куда-нибудь.

Но ведь никто из них, размышлял Нката, не был таким поначалу. Каждый был чистым листом, и все дороги были открыты. Это заставило его вспомнить о собственной счастливой судьбе: случайно совпавшие во времени и пространстве человеколюбие и обстоятельства привели туда, где он сейчас и оказался. И все то же самое привело Стоуни туда, где был теперь он…

Нет, он не будет думать о брате, помочь которому уже не в силах. Надо оказывать помощь там, где она возможна и где ее ждут. Поступает ли он так в память о Стоуни? Нет. Он поступает так в знак благодарности небесам за то, что они дали ему шанс на спасение и способности воспользоваться этим шансом.

Гостиница «Кентербери» расположился в одном из отреставрированных домов из белого камня, выстроившихся от Лексем-гарденс до Кромвель-роуд, в самом сердце Южного Кенсингтона. В давным-давно прошедшие времена это было элегантное здание среди других элегантных зданий в престижной части города, поблизости от Кенсингтонского дворца. Теперь же эта улица мало кого привлекала. Она стала приютом для иностранцев с очень скромными запросами или очень скромным бюджетом, а также для пар, ищущих место на час или два, где можно было бы удовлетворить сексуальные потребности и где не задают лишних вопросов. Гостиницы здесь носят парадные названия, среди которых часто встречаются такие слова как «корт» или «парк», а еще широкоизвестные исторические названия, но интерьеры и сервис отнюдь не соответствуют заявленной в названиях роскоши.

С улицы гостиница «Кентербери» выглядела так, что даже невзыскательная Барбара без энтузиазма думала о предстоящем визите. Грязно-белая вывеска в двух местах была продырявлена, так что гостиница оказалась переименованной в «Кен бери», а на ступенях мраморного крыльца не хватало примерно трети плиток. Барбара остановила Линли, когда тот уже потянулся к дверной ручке.

— Вы же понимаете, о чем я? — Она помахала перед лицом босса листками с исправленными фотороботами. — Это единственное, что мы с вами еще не обсуждали.

— Я же не возражаю, — сказал Линли. — Но за неимением большего…

— Мы имеем Миншолла, сэр. И он начинает сотрудничать.

Линли кивком указал на дверь в «Кентербери».

— Следующие несколько минут покажут, так это или не так. А сейчас мы знаем только, что ни Муваффаку Масуду, ни нашему свидетелю из спортзала нет никакой выгоды обманывать. Что касается Миншолла, то ситуация здесь прямо противоположная, и мы с вами оба это знаем.

Они говорили о фотороботах. Барбара утверждала, что на них нельзя полагаться. Муваффак Масуд описывал человека, который покупал у него машину много месяцев назад. Посетитель спортзала «Сквер фор Джим» видел человека, который следил за Шоном Лейвери почти месяц назад («Но ведь он же не на сто процентов уверен, действительно ли тот следил за Шоном или просто гулял, признайте это, сэр», — горячилась Барбара). То есть их осведомленность о внешности подозреваемого сейчас зависит целиком и полностью от возможностей памяти двух мужчин, которые в момент встречи с предполагаемым преступником не имели ни единой причины запоминать черты его лица или обращать на него особое внимание. Таким образом, высока вероятность, что составленные по их описаниям фотороботы яйца выеденного не стоят, тогда как портрет, нарисованный с помощью Барри Миншолла, мог вывести полицию на нужного человека.

Только в том случае, возражал Барбаре Линли, если Барри Миншоллу можно было бы доверять. Кто знает, насколько верно данное им описание? И сомнения будут оставаться до тех пор, пока они не убедятся, что в других показаниях, например в рассказе о событиях в гостинице «Кентербери», Барри Миншолл был честен.

Линли открыл дверь. Вестибюля за входной дверью не оказалось, только узкий коридор с потертым ковриком и окошко регистрации в стене, за которым был виден скромный кабинет администратора. Несколько неожиданными стали для Барбары и Линли звуки распыления аэрозоля и едкий запах, от которого у них немедленно заслезились глаза. Источник и звуков, и запахов находился, по-видимому, за окошком регистрации. Весьма подозрительно, решили они, не сговариваясь, и поспешили разобраться, что происходит.

Оказалось, то, что происходит, никак не связано с бумажными пакетами и вдыханием токсичных субстанций. Все было совершенно невинно: девушка примерно двадцати пяти лет со свисающим с мочки левого уха предметом, который напоминал небольшую люстру, сидела на корточках у расстеленной газеты и опрыскивала водоотталкивающим составом пару сапог. Своих собственных, судя по необутым ногам девушки. Линли показал полицейское удостоверение, но девушка и не взглянула на него. Она осталась сидеть на полу, окутанная ядовитыми парами и, несомненно, уже испытывая на себе их воздействие.

— Подождите, — сказала она и продолжила поливать сапоги аэрозолем, раскачиваясь на пятках из стороны в сторону.

— Идиотка! Надо срочно проветрить.

Барбара метнулась к входной двери и настежь распахнула ее. Когда она вернулась к окну регистрации, то девушка уже сумела подняться.

— Ого! — сипло рассмеялась она. — То есть это не шутка, когда пишут, что заниматься этим стоит в хорошо вентилируемом помещении. — Она достала из картонной коробки регистрационную карточку и шлепнула ее на стойку вместе с авторучкой и ключом от номера. — Пятьдесят пять за ночь или тридцать в час. Или пятнадцать, если вы не брезгливы в отношении постельного белья. Лично я не стала бы рекомендовать пятнадцатифунтовый вариант, но не говорите никому, что я вам так сказала.

И только после всех этих слов девушка удосужилась взглянуть на парочку, с которой разговаривала. О том, что посетители были из полиции, она так и не догадалась, хотя Линли по-прежнему держал удостоверение у нее на виду. Ее внимание теперь было полностью поглощено сравнением двух посетителей — она переводила взгляд с Барбары на Линли и затем снова на Барбару с выражением глубочайшего удивления. Кто поймет этих мужчин, было написано на лице девушки.

Барбара спасла Линли от необходимости объяснять, что предположения о цели их визита в гостиницу ошибочны. Нащупывая в сумке документы, она сказала:

— Этим мы предпочитаем заниматься на заднем сиденье автомобиля. Конечно, тесновато, но зато дешево. — Она сунула удостоверение девице под нос — Скотленд-Ярд, — объявила она. — Мы восхищены вашим стремлением помогать горожанам утолять их всепоглощающие страсти. А это, да будет вам известно, суперинтендант Линли.

Наконец до девушки дошло, что это за удостоверения ей так настойчиво показывают. Она подняла руку к уху и стала теребить висюльки на своей люстре («Неужели это все-таки сережка?» — недоуменно подумала Барбара).

— Ой, извините, — протянула девица. — Я сразу так и подумала, что вы двое не можете…

— Вот и молодец, — перебила ее Барбара. — Давайте начнем с вашего рабочего графика. В какие часы вы работаете?

— А что?

— В ночную смену здесь сидите? — уточнил Линли.

Она покачала головой:

— Я заканчиваю в шесть вечера. А в чем дело? Что-то случилось? — Похоже, она хорошо вызубрила, что нужно делать в случае, если в гостиницу нагрянут легавые: ее рука потянулась к телефону. — Я вызову мистера Татлисеса, он ответит на все вопросы.

— Значит, он ночной администратор?

— Нет. Он управляющий. Эй, что вы делаете?

Этот вопрос был адресован Барбаре, которая перегнулась через стойку регистрации и нажала на рычаг телефона, прерывая соединение.

— Нас вполне устроит обычный администратор, который работает по ночам, — сказала она девушке. — Где он сейчас?

— Он легальный, — сказала та. — У всех, кто здесь работает, есть все необходимые документы. У нас ни одного нелегала, и мистер Татлисес следит, чтобы все занимались на курсах английского.

— Какой примерный гражданин, надо же, — сказала Барбара.

— Где нам найти вашего ночного клерка? — спросил Линли, — Как его зовут?

— Он спит.

— Такого имени я еще не слышала, — заметила Барбара. — Какой он национальности?

— Что? У него здесь комната. Вот почему… Послушайте, он не любит, когда его будят после смены.

— Не волнуйтесь, мы сами его разбудим, — заверил Линли. — Так где же он?

— На верхнем этаже, — ответила девушка. — Сорок первый номер. Там всего одна кровать, поэтому он не должен платить. Мистер Татлисес вычитает из его зарплаты… Половину стоимости…

Она выпаливала эти сведения одно за другим, как будто таким образом могла помешать полицейским найти ночного клерка. Когда же Барбара и Линли двинулись к лифту, девица снова схватилась за телефонную трубку. Барбара не сомневалась, что администратор либо хочет вызвать подкрепление, либо звонит в сорок первый номер, чтобы предупредить о грядущем визите полиции.

Допотопный лифт, заставший на своем веку еще Первую мировую, спустился с приличествующим возрасту неторопливым достоинством. Решетчатая клеть вмещала двух пассажиров без багажа; впрочем, багаж постояльцам данного заведения обычно и не требовался. Барбара и Линли медленно вознеслись на верхний этаж.

Дверь в искомом номере была приоткрыта. Его обитатель стоял у входа, поджидая их, — в пижаме и с заграничным паспортом в руках. Выглядел он лет на двадцать максимум.

— Хеллоу, — сказал он. — Как вы поживаете. Я Ибрагим Сельджук. Мистер Татлисес — мой дядя. Я говорю английский маленький. Мои документы в порядке.

Как и все то, что говорила девица-администратор, слова юноши были выученным наизусть текстом: вот что вы должны говорить, если коп станет задавать вопросы. Должно быть, здесь настоящее гнездо нелегальных иммигрантов, но в данный момент их волновало другое. И Линли постарался объяснить это перепуганному Ибрагиму:

— Мы не занимаемся вопросами иммиграции. Восьмого числа в вашу гостиницу привезли мальчика. Его спутником был необычного вида мужчина — с белесыми волосами и в темных очках. Мы называем таких альбиносами. Его кожа бесцветная. Мальчик совсем юный, светловолосый… — Линли показал Сельджуку фотографию Дейви Бентона, которую вынул из кармана вместе с полицейским снимком Барри Миншолла, сделанным в участке на Холмс-стрит. — Ушел он из гостиницы, скорее всего, с другим мужчиной, который и заказывал для всех них номер.

— И вся эта схема, возможно, разыгрывалась здесь не раз и не два, — добавила Барбара, — когда мальчишки приходят с альбиносом, а уходят позже с другим мужчиной, так что, Ибрагим, не пытайся убедить нас, будто ничего не видел. — Она сунула под нос ночного клерка два фоторобота со словами: — Он может выглядеть вот так. Тот мужчина, с которым ушел светловолосый мальчик. Да? Нет? Ты узнаешь его?

— Мой английский маленький, — повторил юноша нервно. — У меня есть паспорт. — При этом он переминался с ноги на ногу, словно ему срочно нужно было бежать в туалет. — Люди приходят. Я даю им карточку заполнить и ключи. Они платить деньги, это все. — Он сжал в худеньком кулаке подол пижамы и бросил взгляд через плечо. — Пожалуйста.

— Черт бы его побрал, — буркнула Барбара. — Должно быть, на курсах английского не учат, как сказать: «Я вот-вот обмочусь», — сказала она, обращаясь к Линли.

Комната за спиной юноши была погружена во мрак. В свете падающем из коридора, виднелась смятая постель. Он определенно спал перед их приходом, но кто-то научил его, как нужно общаться с полицией: отвечать как можно короче, ни в чем не признаваться. Барбара собиралась предложить Линли в качестве отчаянной меры подержать парня с полным мочевым пузырем минут эдак двадцать, авось и разговорится, но тут в коридор из-за угла вывернул низкорослый мужчина в костюме и засеменил к ним.

Должно быть, сам мистер Татлисес пожаловал, подумала Барбара. Его визитной карточкой могло служить выражение несгибаемого оптимизма на лице. С сильным турецким акцентом он сказал:

— Это мой племянник, его английский пока слаб. Я мистер Татлисес, и я буду рад помочь вам. Ибрагим, я разберусь. — Он затолкал юношу в номер и закрыл за ним дверь. — Итак, — воскликнул он, широко улыбаясь, — вам что-то нужно, да? Но не номер. Нет-нет. Мне уже сказали.

Он засмеялся и посмотрел на Линли с выражением «Мы, мальчики, знаем, с кем развлекаться». Барбаре нестерпимо захотелось врезать как следует мерзкому типу и сказать ему: «Как будто с тобой кто-то захочет развлекаться, старый хрыч! Ага, как же!»

— Насколько нам известно, этот мальчик пришел сюда в сопровождении вот этого мужчины. — Линли показал Татлисесу соответствующие фотографии. — А ушел он вместе с мужчиной, который, как нам кажется, может выглядеть примерно вот так. Хейверс? — обратился он к Барбаре, и она показала управляющему фотороботы. — На данный момент мы только просим вас подтвердить, так ли все было.

— И потом? — поинтересовался Татлисес.

На снимки и фотороботы он едва взглянул.

— Вы не в том положении, чтобы задавать подобные вопросы, — сказал Линли.

— Тогда я не вижу, как…

— Слушай-ка, приятель, — вмешалась в разговор Барбара. — Полагаю, та девица в сапогах уже ввела тебя в курс дела. Мы не из вашего местного участка. Мы не два ловких копа, которые выискивают новую кормушку среди твоих сородичей, хотя, не сомневаюсь, ты именно так и подумал. Наш вопрос будет чуть поважнее, так что, если тебе известно, что творится под этой крышей, советую открыть варежку и начать говорить, ясно? Мы знаем вот от этого человека… — она ткнула пальцем в полицейский снимок Барри Миншолла, — что один из его приятелей из некоего общества МИМ встречался в вашей гостинице с тринадцатилетним мальчиком. Миншолл утверждает, что такие встречи здесь происходят регулярно, поскольку кто-то из персонала гостиницы тоже состоит в МИМe. И что-то мне подсказывает, что речь идет о тебе. Ну, что скажешь на это?

— МИМ? — переспросил Татлисес и для пущей убедительности похлопал ресницами. — Это кто-то…

— Уверен, вы отлично знаете, что такое МИМ, — сказал Линли. — Также я уверен в том, что если мы проведем очную ставку, то мистер Миншолл без колебаний укажет на вас как на члена МИМа, того самого, который здесь работает. Можно будет избежать неприятной процедуры, если вы подтвердите слова Миншолла, опознаете мальчика и скажете, не похож ли мужчина, с которым этот мальчик ушел, на один из этих фотороботов. В противном случае мы можем продлить удовольствие от общения и на время поселить вас в участке на Эрлс-Корт-роуд.

— Если мальчик действительно ушел с ним, — уточнила Барбара.

— Я ничего не знаю, — упорствовал Татлисес.

Он забарабанил в дверь сорок первого номера. Ибрагим открыл ее так быстро, будто стоял за ней и прислушивался к каждому слову беседы полицейских с дядей. Татлисес затараторил на своем языке с невероятной скоростью и невероятной громкостью. Он подтащил юношу за пижаму к полицейским, выхватил снимки и рисунки и поднес их к самому носу племянника.

Отличное представление, отметила про себя Барбара. Из кожи вон лезет, чтобы убедить зрителей, будто педофил не он, а племянник. Она глянула на Линли, испрашивая разрешение. Он кивнул, и она приступила к делу.

— Послушай, мелкий гаденыш, — сказала Барбара Татлисесу, хватая его за руку. — Если ты думаешь, будто мы хотя бы на секунду поверили тебе, то ты еще тупее, чем кажешься. Оставь парня в покое и скажи ему, чтобы он ответил на наши вопросы, на которые, кстати, мы от тебя тоже еще не получили ответов. Ты меня понял? Или мне придется встряхнуть тебе мозги, чтобы лучше соображали? — Она отпустила его, но прежде заломила ему руку, в такт последнему вопросу.

Татлисес сыпал проклятиями на своем языке, во всяком случае, так она интерпретировала страстную тираду, от которой несчастный Ибрагим окончательно перетрусил. Наконец управляющий перешел на английский:

— Я сообщу о вашем поведении.

На это заявление Барбара ответила:

— Прям описалась от ужаса. А теперь переводи своему «племяннику», или кто он на самом деле. Вот этот мальчик… Он был здесь?

Татлисес тер руку, на примере которой Барбара пыталась донести мысль о необходимости сотрудничать. Она ожидала, что управляющий продолжит завывания о насилии и травме, ему причиненной, но он, не прекращая усиленно реанимировать поврежденную конечность, сказал:

— Я не работаю по ночам.

— Чудесно. Но Ибрагим же работает. Скажи, чтобы он ответил.

Татлисес кивнул своему так называемому племяннику. Молодой человек посмотрел на фотографию и тоже кивнул.

— Ну вот, можете, если хотите. Теперь пойдем дальше, хорошо? Вы видели, как он покидал гостиницу?

Племянник снова кивнул.

— Он уходит с другим. Я вижу это. Не альбин, как вы звали его…

— Не с альбиносом, то есть не с тем мужчиной, у которого белесые волосы и белая кожа.

— Другой, да.

— И вы видели это? Их обоих? Вместе? Мальчик шел? Говорил? Он был жив?

Последнее слово по какой-то причине заставило двух турок с новой силой залопотать на своем наречии. Наконец младший повалился на колени.

— Я не делал! Я не делал! — закричал он, и на пижамных штанах расползлось темное влажное пятно. — Он уходит с другим. Я вижу это. Я вижу.

— Что происходит? — потребовал объяснений Линли, обращаясь к Татлисесу. — Вы обвинили его…

— Недостойный! Недостойный! — вопил Татлисес, осыпая голову племянника ударами. — Какими гадостями ты занимаешься в моей гостинице? Ты не догадывался, что поймают?

Юноша закрывал голову руками и причитал:

— Я не делал!

Линли оттащил управляющего в сторону, и Барбара встала между двумя турками.

— Объясняю в последний раз, вы оба, так что запишите себе на лбу, что сейчас скажу, — прикрикнула она. — Вот этот тип привел мальчика в гостиницу, а вот этот ушел с ним. Вы сколько угодно можете обвинять один другого, но учтите, что в этой дыре мы пересажаем всех, вплоть до последней крысы, за сводничество, сутенерство, педофилию, да за что угодно, уж найдем за что. Поэтому предлагаю взяться за ум, а не то в ваших документах появится жирная красная печать наискосок.

Она увидела, что эти слова не пропали даром. Татлисес оставил племянника в покое. Тот вжался в стену возле своей комнаты. Оба они будто переродились в одно мгновение. Возможно, Татлисес действительно имеет договоренность с дружками из МИМа об использовании гостиницы «Кентербери» в сомнительных целях, возможно и то, что он собрал целый сундук добра, сдавая номера для гомосексуальных контактов с несовершеннолетними, но, похоже, убийства не входили в его список допустимых прегрешений против закона.

— Этот мальчик… — сказал он, показывая на фотографию Дейви Бентона.

— Так, хорошо, — подбодрила его Барбара.

— Мы почти уверены в том, что он ушел отсюда живым и здоровым, — сказал Линли управляющему. — Но все же существует вероятность, что его убили в одном из ваших номеров.

— Нет-нет! — Познания племянника в английском языке чудесным образом улучшились. — Не с альбиносом. С другим мужчиной. Я вижу это.

И он повернулся к своему так называемому дяде и что-то долго втолковывал на понятном им обоим языке.

Татлисес перевел. Мальчик на фотографии пришел с альбиносом, и они вместе поднялись в тридцать девятый номер, который был заказан ранее другим человеком. Он к тому времени уже был там. Мальчик ушел с этим вторым мужчиной позднее. Часа через два, не больше. Нет, мальчик не выглядел больным, пьяным, одурманенным или каким-то еще, хотя, сказать по правде, Ибрагим Сельджук не приглядывался, у него не было на это никаких причин. И это был не первый раз, когда альбинос приводил мальчика, который после этого уходил с другим мужчиной.

Ночной клерк добавил, что мальчики были разными, и мужчины, оплачивающие номер, были разными, но мужчина, сводивший их вместе, всегда был одним и тем же: тем самым альбиносом, который изображен на полицейском снимке.

— Это все, что ему известно, — закончил Татлисес.

Барбара еще раз попросила Ибрагима посмотреть на фотороботы. Похож ли человек, который заказывал номер в последний раз, на одного из мужчин, изображенных на рисунках?

Сельджук изучил портреты и выбрал тот, где был изображен мужчина помоложе.

— Может быть, — сказал он. — Это похоже немного.

Итак, необходимое подтверждение получено: Миншолл говорит правду — по крайней мере о том, что касается гостиницы «Кентербери». Поэтому существовала вероятность, пусть невысокая, что в гостинице может обнаружиться еще что-нибудь. Линли попросил, чтобы ему показали тридцать девятый номер.

— Там вы ничего не увидите, — засуетился Татлисес — Комнату тщательно убрали. У нас все номера убираются после каждого постояльца.

Однако Линли был тверд, и всей компанией — за исключением Сельджука, которому было дозволено вернуться в кровать, — они опустились этажом ниже. Татлисес извлек из кармана ключ и открыл для Линли и Хейверс номер, в котором Дейви Бентон встретил своего убийцу.

Это было жалкое подобие покоев для сладострастных утех. Центральным элементом комнаты была двуспальная кровать, покрытая стеганым покрывалом цветочной расцветки, которая прекрасно скрывала следы человеческих слабостей — от пролитого алкоголя до физиологических выделений. У стены стоял светлый деревянный комод, исполняющий при надобности и функции письменного стола: к нему был приставлен стул от другого гарнитура. На комоде, сдвинутые в угол, разместились чайные принадлежности, в том числе сомнительной чистоты заварочный чайник и еще более грязный электрический чайник. На узком окне висели занавески — то ли выцветшие, то ли пыльные, то ли и выцветшие, и пыльные; пол покрывал коричневый, весь в разномастных пятнах ковер.

— «Савой», должно быть, бьется в агонии из-за такого конкурента, — заметила Барбара.

— Первым делом пришлем сюда команду криминалистов, — сказал Линли. — Я хочу, чтобы здесь изучили все до последнего квадратного дюйма.

— Эту комнату убирали, — протестовал Татлисес — Вы ничего не найдете. И здесь не было ничего такого, что…

Линли повернулся к управляющему.

— Меня не интересует ваше мнение по этому вопросу, — отчеканил он. — И буду признателен, если вы оставите его при себе. — И Барбаре: — Вызывайте экспертов. Оставайтесь в комнате до их приезда. Затем найдите регистрационную карточку, заполненную при сдаче этого… — Он затруднился сразу подобрать верное слово. — Этого… места, и уточните, что там за адрес указан. Сообщите в участок на Эрлс-Корт-роуд обо всем, что здесь происходит, если они еще не в курсе. Говорите только с их суперинтендантом, ни с кем младшим по званию.

Барбара кивнула. Она почувствовала прилив возбуждения — и от понимания, что расследование движется, и от ответственности, возложенной на нее. Это было почти как в былые времена.

— Будет сделано, сэр, — сказала она и вынула из сумки мобильный телефон, глядя, как Линли выпроваживает Татлисеса в коридор.

Линли остановился, выйдя из гостиницы. Он никак не мог избавиться от ощущения, что они бестолково размахивают кулаками, целясь во врага, который уворачивается куда более ловко, чем наносятся удары.

Он позвонил в Челси. К этому времени Сент-Джеймс уже, должно быть, успел прочитать и проанализировать очередную порцию отчетов, которые пересылали ему из Скотленд-Ярда. Возможно, надеялся Линли, Сент-Джеймс обнаружил то, что придаст следствию новый импульс. Но на звонок ответил не старый друг, а автоответчик, который голосом Деборы сообщил, что дома никого нет. Оставьте, пожалуйста, сообщение после гудка.

Линли прервал связь, не оставив сообщения, и сразу набрал номер мобильного телефона друга. На этот раз повезло. Сент-Джеймс ответил и сказал, что у него вот-вот начнется встреча с банкиром. Да, он прочитал отчеты, и там есть два интересных момента… А вот через полчаса у него будет время побеседовать… Не подъедет ли Том на Слоун-сквер?

Договорившись о встрече, Линли двинулся в путь. От того места, где он сейчас находился, до площади было пять минут езды — при условии, что движение не застопорилось. Оказалось, что нет, и Линли без особых проблем двигался к реке. Со Слоун-авеню он свернул на Кингс-роуд и, пристроившись за автобусом одиннадцатого маршрута, медленно, но верно стал продвигаться к площади. Там тротуары были сплошь заполнены пешеходами, спешащими из одного магазина в другой. Людно было и в «Ориель Брассери», где Линли удалось занять столик, из-за которого как раз в момент его появления в кондитерской поднялись три женщины, нагруженные двумя дюжинами пакетов.

Он заказал кофе и стал ждать, когда Сент-Джеймс закончит дела Его столик стоял у окна, поэтому он заметит друга, когда тот будет пересекать площадь и шагать по аккуратной, обсаженной деревьями дорожке, ведущей мимо фонтана к военному мемориалу. В это время суток в центре площади было пустынно, и только голуби выискивали под скамьями съедобные крошки.

Пока Линли ждал, позвонил Уинстон Нката. Джек Винесс предоставил координаты приятеля, который сможет подтвердить его алиби, а Нейл Гринэм отныне будет общаться с полицией только через адвоката. Сержант оставил для Килфойла и Стронга сообщение, чтобы они перезвонили, но, несомненно, их предупредят коллеги по «Колоссу», что полиции потребовались новые алиби, и они сумеют подготовиться до того, как свяжутся со Нкатой.

Линли сказал, чтобы сержант продолжал делать все, что в его силах. Он в три глотка выпил принесенный кофе. Обжигающая жидкость кинулась в гортань с рвением ножа хирурга. Линли было все равно.

Наконец он увидел Сент-Джеймса, шагающего по площади. Он подозвал официанта и заказал еще два кофе — чашку для себя и вторую для друга. Напитки прибыли одновременно с Сент-Джеймсом, который оставил пальто на вешалке при входе в кондитерскую и пробрался мимо столиков и стульев к Линли.

— Лорд Ашертон отдыхает, — произнес Сент-Джеймс с улыбкой, выдвигая стул и с осторожностью усаживаясь.

Линли поморщился.

— То есть ты уже в курсе?

— Трудно было остаться в неведении. — Сент-Джеймс подвинул к себе сахарницу и приступил к традиционной процедуре превращения обычного кофе в несъедобный для любого другого человека продукт. — Твой портрет вывешен в каждом газетном киоске.

— Продолжение следует, — сказал Линли. — Если я не сумею предложить Корсико и его редактору что-нибудь поинтереснее собственной персоны.

— А что будет в продолжении?

Сент-Джеймс добавил в чашку молока — для цвета — и начал размешивать ложечкой получившуюся смесь.

— По-видимому, с ними связался Найс. Из Йоркшира.

Сент-Джеймс оторвался от кофе. С момента своего появления он все время улыбался, но теперь посерьезнел.

— Ты должен остановить их.

— Я должен уберечь остальных членов команды. Особенно Уинстона. Они планируют заняться им сразу после меня.

— Оберегая Уинстона, ты готов выставить на всеобщее обозрение свое грязное белье, Томми? Я не в восторге от этой идеи. Это несправедливо по отношению к тебе и, даже в большей степени, по отношению к Джудит. Да и про Стефани нельзя забывать.

Родная сестра, родная племянница, думал Линли. Йоркширское убийство самым непосредственным образом касается и их, ведь у одной оно отняло мужа, у другой — отца. Спасая команду от ненасытных репортеров, он подвергал публичному унижению не только себя, но и своих близких.

— Другого выхода я не вижу. Могу только предупредить, чтобы они были готовы. Надеюсь, справятся. Им уже довелось через это пройти.

Сент-Джеймс хмуро смотрел на кофе. Он помолчал, раздумывая, покачал головой и сказал:

— Переведи стрелки на меня, Томми.

— На тебя?

— Моя история на некоторое время отвлечет газетчиков и от Йоркшира, и от Уинстона. Я тоже член команды и принимаю участие в расследовании, пусть и не такое активное, как остальные. Разыграй мою карту, пусти по моему следу.

— Ты представляешь, что это значит?

— Да, поэтому эта перспектива у меня энтузиазма не вызывает. Но нельзя допустить, чтобы семейные дела твоей сестры обсуждались в желтой прессе. А через меня они выйдут лишь на…

— Вождение в пьяном виде и твою травму. — Линли оттолкнул от себя чашку с кофе. — Господи, сколько же ошибок я совершил!

— Только не в тот раз, — сказал Сент-Джеймс — Мы оба были пьяны. Давай не будем об этом забывать. И кроме того, я очень сомневаюсь, что твой репортер из «Сорс» посмеет коснуться темы моего… физического состояния, скажем так. Это было бы в высшей степени неполиткорректно. Только представь: «Зачем вы носите на ноге это приспособление, сэр?» Это столь же немыслимо, как поинтересоваться у мужчины, когда он перестал бить жену. И вообще, если репортер настолько толстокож, что поднимет эту тему, я скажу, будто кутил с другом — и вот результат. Наглядный урок для нынешних сумасбродных подростков.

— Нет. Ты же не хочешь, чтобы они на тебя набросились.

— Конечно нет. Меня засмеет вся родня, и я уж не говорю о том, что скажет матушка в своей неподражаемой манере. Но давай посмотрим на это вот с какой точки зрения: я ведь и внутри расследования, и вне его, и обстоятельство это можно использовать как угодно, особенно при общении с Хильером. Можешь стоять на том, что я член команды — а ведь он сам хотел, чтобы про всех членов команды написали в газете, не так ли, сэр? — а можешь доказывать, что я, будучи независимым ученым и законченным эгоистом, готов идти по головам ради славы, достичь которую в таком положении можно только через освещение моей великой личности в прессе. Говори ему, что хочешь. — Тут он снова улыбнулся. — Я знаю, смысл всей твоей жизни — в том, чтобы мучить несчастного бездаря. В ответ Линли тоже невольно улыбнулся.

— Это великодушный поступок, Саймон. Так мы действительно уведем их от Уинстона. Хильеру это не понравится, само собой, но с ним-то я уж как-нибудь справлюсь.

— А к тому времени, когда журналисты высосут из меня все, что можно, и вспомнят про Уинстона и остальных, то, бог даст, это дело уже будет закончено.

— У тебя для меня что-то есть? — спросил Линли, кивая на портфель, который Сент-Джеймс принес с собой.

— Да, пришлось сгонять за бумагами домой. Я нашел кое-что, но у меня был целый ряд преимуществ.

— Ты хочешь сказать, что я что-то проворонил. Ладно. Постараюсь пережить этот факт.

— Не то чтобы проворонил… Я бы не так выразился.

— Ну а как бы ты выразился?

— Я бы сказал, что, во-первых, положение внешнего консультанта позволяет взглянуть на дело со стороны, тогда как ты полностью в него погружен. И во-вторых, на меня не давит Хильер, не давит пресса и бог знает кто еще, требуя немедленного результата.

— Хорошо, я почти оправдан. Признателен за это. Так что ты нашел?

Сент-Джеймс потянулся к портфелю и поставил его на свободный стул, который подтащил от соседнего столика. Открыв замок, он вынул из портфеля стопку свежих отчетов, присланных для изучения.

— Вы узнали, откуда убийца получал амбру?

— У нас есть два возможных источника. А что?

— Она у него закончилась.

— Амбра?

— На теле, оставленном в Куинс-вуде, амбры не обнаружена всех остальных жертвах она есть, не всегда в одном и том же месте, но тем не менее присутствует. А вот на последнем нет.

Линли обдумал эту деталь. Ему на ум пришло возможное объяснение отсутствию амбры на теле Дейви Бентона.

— Тело было обнажено. Может, амбра была на одежде.

— Но тело в Сент-Джордж-гарденс тоже было обнажено…

— Тело Киммо Торна.

— Да. Однако следы амбры на нем имелись. Нет, мне кажется, что одно из возможных объяснений состоит в том, что у преступника закончились запасы амбры, Томми. Ему понадобится пополнить их, и, если вы нашли два места, где можно купить такое масло, я бы сосредоточился на них. Одно из них может стать ключом к разгадке.

— Ты говоришь, что это одно из возможных объяснений, — сказал Линли. — Тогда какое второе? Ты нашел что-то еще, да?

Сент-Джеймс задумчиво кивнул. Он, очевидно, испытывал сомнения, будет ли польза от следующей находки.

— Что-то нашел, да, Томми. Я расскажу тебе, но и только. Никаких интерпретаций я не буду предлагать, чтобы не ввести тебя в заблуждение.

— Принято. Договорились. Так что это?

Сент-Джеймс вынул еще одну пачку бумаг.

— Это содержимое желудков, — сказал он. — Вплоть до последнего тела, того, что нашли в Куинс-вуде…

— Дейви Бентона.

— Да. Так вот, до него все мальчики ели примерно за час до смерти. И во всех случаях содержимое желудков было идентично.

— Идентично?

— Вот именно. Во всех случаях, Томми.

— Кроме Дейви Бентона?

— Он ел задолго до момента гибели. По крайней мере восемью часами ранее. Если учесть еще и отсутствие амбры на теле… — Сент-Джеймс наклонился вперед и положил руку на документы, лежащие между ним и Линли, чтобы подчеркнуть следующие слова: — Тебе ведь не нужно подсказывать, что это означает?

Линли отвернулся и посмотрел в окно. Там, за стеклом, серый зимний день неуклонно двигался к ночи и ко всему, что ночь несла с собой.

— Нет, Саймон, — наконец сказал он. — Подсказывать не нужно.

Глава 26

На регистрационной карточке значилось имя Оскар Уайльд. Когда Барбара Хейверс прочитала его, она посмотрела на девушку с серьгой-люстрой, ожидая, что та в ответ закатит глаза: мол, что еще ожидать от наших клиентов. Но по невозмутимому выражению ее лица Барбаре стало ясно, что девица принадлежит к поколению недавних школьников, чье образование сводится к просмотру музыкальных клипов и чтению глянцевых журналов. Для нее имя писателя значило не больше, чем для ночного клерка, зарегистрировавшего клиента, но у того хотя бы было оправдание — он иностранец. Вероятно, Уайльд не слишком популярен в Турции.

Барбара взглянула на строку с адресом: Коллингхэм-роуд. У окна регистрации лежал потрепанный атлас Лондона — очевидно, к его помощи часто прибегают останавливающиеся здесь туристы, — и Барбара отыскала нужную улицу. Чудесным образом оказалось, что находится она совсем недалеко от Лексем-гарденс — с другой стороны Кромвель-роуд. Пешком она дойдет туда за десять минут.

Перед тем как спуститься в вестибюль, Барбара дождалась прибытия в гостиницу группы технических экспертов, вызванных ею из тридцать девятого номера. Мистер Татлисес удалился куда-то: не иначе, связаться с приятелями по МИМу и сообщить, что грядут перемены. А после этого, предположила Барбара, он займется инвентаризацией имущества с целью выявить и уничтожить все, что хотя бы отдаленно напоминает детскую порнографию. Безнадежный кретин, думала Барбара. Он не в силах удержаться, чтобы не загрузить из Интернета мерзкие картинки на свой компьютер (ни один из них не в силах), а о том, что клавиша «Удалить» означает лишь, что файл из одного места перемещается в другое и на самом деле не удаляется, он и не подозревает. Спецы из участка на Эрлс-Корт-роуд зависнут тут на целый день. Когда Татлисес попадет к ним в оборот, уж они выжмут все, что только можно: и о МИМе, и о том, что делается в гостинице, и о маленьких мальчиках и передаче денег из рук в руки, и о многом другом. Конечно, есть одно условие: если только кто-то из офицеров участка не является членом МИМа… Но Барбара не хотела в это верить. Полицейские, священники, врачи, учителя. Человеку нужно если не верить, то хотя бы надеяться, что мораль еще существует.

Действуя в соответствии с приказом Линли, она поговорила со старшим суперинтендантом участка на Эрлс-Корт-роуд. Тот запустил машину в действие, и, когда команда техников-экспертов прибыла, Барбара со спокойным сердцем передала дело в их надежные руки.

Переписав из регистрационной карточки адрес и отдав саму карточку копам из местного участка для снятия отпечатков пальцев, Барбара прошла по Кромвель-роуд и двинулась на восток, по направлению к Музею естественной истории. Через сотню ярдов она оказалась на углу Коллингем-роуд. Барбара повернула и стала искать указанный в гостиничной регистрации номер дома в ряду высоких белых зданий.

Учитывая имя, которое было вписано в карточку, она не питала особых надежд, что адрес не окажется еще одной пустышкой. И в своих предположениях она ушла недалеко от истины. Там, где Коллингем-роуд пересекалась с Кортфилд-гарденс, стояла старинная каменная церковь. На заборе из кованого железа висела табличка, оповещающая всех, кому это было интересно, что здесь находится общинный центр Сент-Люси. Чуть ниже был указан точный адрес. Он до буквы соответствовал адресу, списанному Барбарой с регистрационной карточки «Кентербери». Вот так сюрприз, думала Хейверс, толкая калитку и входя на церковный двор. Адрес на карточке оказался адресом группы МИМ: та самая бывшая церковь Сент-Люси неподалеку от станции подземки на Глостер-роуд, о которой говорил Барри Миншолл.

Миншолл упоминал, что МИМ проводит собрания в полуподвальном помещении, вот на его поиски Барбара и пустилась первым делом. Она обошла здание церкви вокруг, шагая по бетонной дорожке, проложенной вдоль границы маленького кладбища. Покосившиеся надгробия и увитые плющом склепы стояли чуть не вплотную друг к другу, все как один неухоженные.

Каменные ступени с тыльной стороны церкви, к которым привела дорожка, вели в полуподвал. Табличка на ярко-синей двери именовала эту часть общинного центра «Детский сад "Божья коровка"». Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился гомон детских голосов.

Барбара вошла и оказалась в вестибюле, где на длинном ряду крючков, вбитых в стену на уровне талии взрослого человека, висели крохотные пальтишки, курточки и плащи, а под ними на полу выстроились резиновые сапожки, терпеливо дожидаясь маленьких хозяев. Из холла двери вели в две комнаты: в одну побольше и во вторую поменьше, но обе заполненные детишками, увлеченно рисующими «валентинки» (в меньшей комнате) и энергично галопирующими под звуки веселой песенки (в большой комнате).

Барбара стояла в нерешительности, не зная, в какую комнату лучше обратиться за информацией, когда из не замеченной ею ранее двери, ведущей в нечто вроде кухни, вышла крупная женщина лет шестидесяти в очках на золотой цепочке. В руках она держала поднос с имбирным печеньем. Свежеиспеченным имбирным печеньем, судя по поднимающемуся аромату. Желудок Барбары издал одобрительное бульканье.

Женщина, увидев Барбару, сразу же перевела взгляд на дверь. По ее лицу стало понятно, что дверь эта должна была быть заперта, и Барбара в душе согласилась, что мысль эта неплохая. Женщина спросила, чем она может быть полезна.

Барбара показала удостоверение и сказала женщине (которая представилась как миссис Макдональд), что она хотела бы поговорить о МИМе.

— О миме? — удивилась миссис Макдональд. — Но у нас нет мимов ни в штате, ни по контракту.

Нет, это не человек, а группа мужчин, которые по вечерам проводят в полуподвале церкви собрания, пояснила Барбара. МИМ — это сокращенное название организации.

А, понятно. Миссис Макдональд ничего об этом не знает. Для информации такого рода констеблю лучше обратиться к агентству недвижимости, через которое сдаются здешние помещения. Компания «Таверсток энд Перси», сообщила она Барбаре. Находится на Глостер-роуд. Да, все, кто снимает помещения в общинном центре, заключают договоры найма при посредничестве этой компании. И программа «Двенадцать шагов», и женский клуб, и курсы писательского мастерства, все.

Барбара попросила у миссис Макдональд разрешения осмотреть помещения полуподвального этажа. Она не рассчитывала найти что-нибудь полезное для следствия, но ей хотелось почувствовать атмосферу места, где извращение не только допускалось, но и приветствовалось.

Просьба Барбары не вызвала у миссис Макдональд восторга, но тем не менее она сказала, что проведет для Барбары небольшую экскурсию, но сначала нужно доставить поднос с печеньем по назначению — утомленной беготней детворе. Она внесла поднос в большую комнату и передала его одной из воспитательниц. Миссис Макдональд еще не успела выйти, а дети за ее спиной уже слетелись к подносу и приступили к имбирному пиршеству. Барбаре оставалось смотреть и облизываться. Пообедать она сегодня не успела, а время уж близилось к вечернему чаю.

Она послушно следовала за миссис Макдональд из комнаты в комнату. Повсюду она видела детские лица — смеющиеся, болтающие, свеженькие, невинные. У нее тоскою сводило сердце при мысли, что вечерами, когда дети уже лежат в кроватках, в этих же стенах собираются педофилы, загрязняя своим дыханием, своим существованием воздух детского сада.

Но осматривать было почти нечего. В большой комнате — невысокая сцена у дальней стены, задвинутая в угол трибуна, составленные один на другой стулья, разрисованные яркими красками стены — радуга, эльфы и огромный горшок золота. В маленькой комнате — крошечные столики, за которыми воспитанники детского сада мастерят поделки, и полки вдоль стен, где поделки эти впоследствии выставляются напоказ, создавая буйство красок и фантазии. Кухня, туалет, кладовая. Все. Барбара попробовала представить в этих комнатках сборище растлителей детей, что для ее воображения оказалось нетрудной задачей. Оно сразу же нарисовало картинку, где мерзкие извращенцы истекали слюной при одной только мысли о детях, проводящих в этих комнатах день за днем, пока какое-нибудь чудовище не похитит их.

Она поблагодарила миссис Макдональд и вышла из церкви. Хотя это направление, похоже, зашло в тупик, она не могла не проверить «Таверсток энд Перси» — кто знает.

Агентство недвижимости, как вскоре стало известно Барбаре, находилось тоже вблизи от Кромвель-роуд, только по Другую сторону улицы. По пути она миновала отделение банка «Барклейс», на ступенях которого развалились пьяные бродяги, действующую церковь и цепочку отреставрированных зданий девятнадцатого века, а потом оказалась в малоэтажной торговой зоне. Там-то Хейверс и нашла офис «Таверсток энд Перси», зажатый между магазином полезных мелочей и старомодной закусочной, где подавали жареные сосиски и картофель в мундире. В закусочной выстроилась очередь из дорожных рабочих, прервавших на время утомительный процесс выкапывания ямы посреди проезжей части.

В агентстве Барбара попросила проводить ее к человеку, который занимается арендой помещений в церкви Сент-Люси, и через несколько минут оказалась в кабинете молодой женщины по имени Мисти Перрин, которая пришла в неописуемый восторг, приняв Барбару за потенциального арендатора. Она схватила бланк заявления и готова была уже заполнять его, предупредив, однако, что существуют определенные требования к тем, кто хотел бы арендовать площади в бывшем культовом здании, даже если речь идет всего лишь о полуподвальном помещении.

Разумеется, подумала Барбара. Туда ни один подонок не проник, и все благодаря «определенным требованиям».

В который раз за день она показала полицейское удостоверение и представилась. Хотелось бы поговорить об организации МИМ, пожалуйста, сказала она.

Мисти отодвинула бланк заявления, но неожиданный визит полиции ее не встревожил, по-видимому.

— А, да, конечно, — сказала она. — Когда вы спросили про Сент-Люси, я подумала… В общем, неважно… МИМ. Да.

Она выдвинула один из ящиков стола и выбрала из его содержимого тонкую бумажную папку. Раскрыв ее на столе, она один за другим просмотрела хранящиеся там документы и по окончании инспекции удовлетворенно подытожила:

— Вот, если бы все наши арендаторы были столь же пунктуальны и ответственны, как этот. Арендная плата вносится ежемесячно, точно в срок. Никаких жалоб, что помещения после собраний остаются неубранными. Никаких проблем с соседями из-за нарушения правил парковки. Хотя с нашими штрафами и так мало нарушителей. Так что именно вас интересует? — Что это за организация? Мисти снова заглянула в разложенные перед ней документы.

— Группа поддержки, кажется. Мужчины после развода, что ли. Я, к сожалению, не знаю, что означает название МИМ. Это ведь сокращение? Может, «Мужчины ищут…». Чего?

— Материальной помощи после разорительного бракоразводного процесса? — предложила Барбара. — Кем подписан контракт?

Мисти нашла эту информацию: Дж. С. Милл. И заодно прочитала указанный там же адрес, А после поведала Барбаре, что у группы МИМ все-таки есть одна странная особенность: аренду они оплачивают только наличными, и приносит деньги каждый раз лично мистер Милл, первого числа каждого месяца.

— Он говорит, что деньги на оплату помещений собираются прямо на собраниях — кто сколько может дать. Поэтому и наличка. Да, это несколько необычно, но в Сент-Люси сказали, что им все равно, лишь бы деньги поступали вовремя. И они поступают, каждый месяц первого числа, уже на протяжении пяти лет.

— Пяти лет?

— Да. Вот тут написано… А что?

Тут Мисти забеспокоилась, не закралась ли в ее записи ошибка.

Барбара лишь махнула рукой: ничего. Что тут скажешь? Девушка столь же невинна, как и дети в детском саду «Божья коровка». Тем не менее Хейверс показала Мисти оба фоторобота, при этом отдавая себе отчет, что ее старания, скорее всего, здесь ни к чему не приведут.

— Ваш Дж. С. Милл, случайно, не похож на одного из этих людей? — спросила она.

Мисти посмотрела на рисунки и отрицательно покачала головой. Мистер Милл гораздо старше, чем нарисованные здесь мужчины, сказала она, ему уже лет семьдесят. И бороды у него нет, и даже усов. Зато он всегда носит огромный слуховой аппарат, может, это пригодится полиции?

Барбара в душе содрогнулась. Господи, ведь это же чей-то дедушка, подумала она. Ей захотелось найти и задушить грязного старикашку.

Офис агентства недвижимости Хейверс покинула с адресом Дж. С. Милла в кармане. Конечно, адрес не настоящий, она не усомнилась ни на мгновение. Но все равно нужно будет передать информацию в девятый отдел. Кто-то когда-то должен будет заняться членами организации, и тогда все может пригодиться, даже ненастоящий адрес.

Она возвращалась на Кромвель-роуд, когда на мобильный позвонили. Это был Линли, он хотел знать, где Хейверс в данный момент находится.

Она ответила, заодно посвятила и в то немногое, что удалось выяснить, проверяя имя и адрес, указанные в регистрационной карточке гостиницы «Кентербери».

— А у вас какие новости? — спросила она.

— Сент-Джеймс считает, что нашему парню могут понадобиться новые запасы амбры, — сообщил Линли и поделился дальнейшими выводами Сент-Джеймса по материалам последних результатов экспертизы. — Так что настало время вновь наведаться в «Облако Венди», констебль.

Нката оставил машину на некотором удалении от Манор-плейс. Его мысли по-прежнему были заняты теми толпами праздно шатающихся чернокожих подростков, которых он видел в районе Элефант-энд-Касл. Им абсолютно некуда податься и почти нечего делать. Если уж быть до конца честным, это не совсем так — как минимум они могли бы не бродить по улитам а сидеть на занятиях в школе, — но сами они воспринимают свое положение именно таким образом, приученные к этому старшими товарищами, вечно раздраженными и разочарованными в жизни, и родителями, которые ограничены малыми возможностями и измотаны избытком соблазнов. И в результате парни поняли, что проще махнуть на все рукой. Нката думал о них всю дорогу до Кеннингтона. И в конце концов печальная судьба подростков стала удобным предлогом для этой встречи.

Хотя предлога и не требовалось. Поездка представляла собой не что иное, как исполнение долга. И ждать с исполнением этого долга было просто нельзя.

Он вышел из автомобиля и за несколько минут прошел расстояние до магазинчика париков. Это скромное заведение виделось Нкате флагом надежды среди прогоревших и заколоченных предприятий. Пабы, естественно, вели прибыльную торговлю спиртным, но помимо них во всей округе только салон Ясмин Эдвардс да угловой продуктовый магазин с решетками на окнах открывали для покупателей двери.

Нката вошел и сразу увидел, что Ясмин как раз занимается клиентом. Это была тощая как скелет чернокожая женщина с лицом, напоминающим маску смерти, и абсолютно лысым черепом. Она полулежала в кресле перед зеркалом во всю стену. Рядом с женщиной, придвинув к себе рабочий столик, сидела Ясмин. На столике были расставлены косметические средства и принадлежности, на стойке висели три парика: один — состоящий из целой охапки косичек, второй — коротко подстриженный, наподобие прически Ясмин, третий — из длинных прямых волос, которыми нередко щеголяют модели на подиумах.

Ясмин глянула на Нкату и тут же вернулась к работе, словно ожидала его и ничуть не удивлена его приходу. Он кивнул в ответ, хотя она уже не смотрела на него. Она полностью сконцентрировалась на клиентке и кисточке, которой наносила румяна из круглой жестяной банки.

— Я как-то не представляю, как это будет выглядеть, — говорила женщина. Голос звучал устало — в полном соответствии изможденному виду. — Не стоит и пытаться, Ясмин.

— Ты не волнуйся, — нежно возразила Ясмин. — Пока я делаю макияж, можешь спокойно выбрать, какой парик тебе нравится больше остальных.

— Да уже никакой разницы, тот парик или другой, — сказала женщина. — Не знаю, зачем я вообще пришла.

— Потому что ты красавица, Руби, и все должны это видеть.

Руби слабо отмахнулась.

— Какая из меня теперь красавица, — проговорила она.

Ясмин не ответила на это замечание. Она встала перед женщиной, чтобы изучить ее лицо. Выражение лица самой Ясмин было сугубо профессиональным, без следа жалости, которую Руби, несомненно, сразу распознала бы. Ясмин нагнулась над женщиной и подчеркнула кисточкой линию скул. Потом добавила тон на подбородке.

Нката терпеливо ждал. Он наблюдал, как Ясмин работает: взмах кисти, еще — и глаза, подчеркнутые тенями, становятся ярче, выразительней. Ясмин докончила макияж, нанеся тонкой кисточкой на губы клиентки помаду. Сама она помадой не пользовалась — это было невозможно из-за распустившегося розой шрама на верхней губе, подарка бывшего мужа.

Она отступила на шаг и оценила результат своих трудов.

— Вот теперь другое дело. Так какой парик ты выбрала, Руби?

— Ох, Ясмин, я не знаю.

— Что за разговоры! Твой муж отправил тебя сюда не за тем, чтобы получить обратно лысую даму с красивым новым лицом. Хочешь, мы еще раз их примерим?

— Нет. Может, короткий?

— Ты уверена? В длинном ты похожа на одну модель, как же ее зовут?

Руби усмехнулась:

— Ага, конечно, меня уже ждут на Неделе моды. С бикини наготове. Наконец-то фигура стала как раз подходящей. Нет, пусть будет короткий. Мне он понравился.

Ясмин сняла с подставки короткий парик и аккуратно водрузила его на голову Руби. Потом отошла, осмотрела со всех сторон, вернулась что-то подправить, снова отошла.

— Ну вот, готово. Теперь хоть на бал поезжай, — сказала она. — Главное, пусть твой мужчина увидит тебя во всей красе.

Она помогла Руби встать с кресла и взяла талончик, который протянула женщина. Десятифунтовую банкноту, приложенную к талончику, она легонько оттолкнула, несмотря на желание Руби вручить дополнительную плату.

— Не надо, — сказала Ясмин. — Лучше купи себе цветов.

— На похоронах цветов будет достаточно.

— Да, но тому, кто умер, уже не до цветов.

Они дружно рассмеялись. Ясмин проводила клиентку до двери. У обочины ждала машина. При появлении женщин распахнулась дверь; опираясь на руку Ясмин, Руби уселась, и машина уехала.

Ясмин вернулась в салон и сразу же направилась к креслу перед зеркалом — стала собирать в чемоданчик косметику и инструменты.

— Что с ней? — спросил Нката.

— Поджелудочная железа, — коротко ответила Ясмин.

— Тяжелый случай?

— Поджелудочная железа — это всегда тяжелый случай, сержант. Ей делают химиотерапию, но тебя это не касается. Чего тебе надо, приятель? Я занята.

Он приблизился к ней, сохранив, однако, достаточное расстояние, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

— У меня есть брат, — сказал он. — По имени Гарольд, но мы зовем его Стоуни. Потому что он был упрям, как камень. Как камень в Стоунхендже, который ни за что с места не сдвинешь, как ни старайся.

Ясмин оторвалась от косметики и с кисточкой в руках обернулась к Нкате.

— И что? — спросила она, нахмурясь.

Нката на мгновение сжал губы, но все же сказал:

— Он в тюрьме. Пожизненное.

Ясмин отвела взгляд, помолчала. Когда снова взглянула на него, он увидел, что ей понятен смысл сказанного. Убийство.

— Он и вправду это сделал?

— Да. Стоуни… Да. Таков уж он был, наш Стоуни. Раздобыл где-то оружие — так и не признался у кого и как — и прикончил одного человека в Баттерси. Брат с приятелем пытались угнать «БМВ», а владелец сопротивлялся. Стоуни выстрелил ему в затылок. Намеренно. А приятель сдал его.

Она постояла не двигаясь, словно оценивая услышанное. Потом вернулась к работе.

— Дело в том, — продолжал Нката, — что я мог пойти по той же дорожке. Да я и пошел, только вовремя сообразил, что я умнее, чем Стоуни. Я лучше дрался, и угон автомобилей меня не интересовал. И я присоединился к банде, и те парни были как братья, больше чем братья. Во всяком случае, ближе, чем Стоуни. И мы дрались все вместе, банда на банду. Из-за территории. Это наш тротуар, это ваш. Это наш киоск, это ваша табачная лавка. Финал: я в «скорой помощи» с порезанным лицом. — Он поднял руку, показывая на свою щеку и шрам, пересекающий ее. — И мама, увидев меня, падает в обморок прямо в приемном покое. Я смотрю на нее, смотрю на отца, понимаю, что он собирается надрать меня, когда приедем домой, с зашитым я лицом или нет. И я понимаю — это все происходит сразу, как вспышка, — что он бьет меня не потому, что я дерусь, а потому, что доставляю боль маме, как раньше это делал Стоуни. И потом, я вижу в первый раз в жизни, как они обращаются с мамой — врачи и медсестры в больнице. Обращаются, как будто это она виновата, что один из ее сыновей в тюрьме, а второй — «брикстонский воин». Вот так. — Нката развел руки в стороны. — Потом со мной говорит коп — это после того, как мне порезали лицо, и все меняется. Я держусь за него, держусь, потому что не хочу делать маме больно, как это делал Стоуни.

— Вот так легко? — спросила Ясмин. Он слышал в ее голосе недоверие.

— Вот так быстро, — вежливо поправил Нката. — Я бы никогда не сказал, что это было легко.

Ясмин закончила складывать косметику. Она захлопнула крышку чемоданчика, сняла его с рабочего столика и отнесла в дальний угол салона, на полку. Потом, подбоченившись, спросила:

— Ты закончил?

— Нет.

— Ладно. Что еще?

— Я живу с мамой и папой. В Лохборо-истейт. И я собираюсь жить с ними, что бы ни случилось, потому что они стареют, а чем старше становятся, тем опаснее там жить. Для них. Я не хочу, чтобы их доставали всякие наркоманы, хулиганы и сутенеры. Все эти типы ненавидят меня, боятся и держатся от меня как можно дальше, а значит, и от моих родителей, пока я живу с ними. И меня это устраивает, и я сделаю все, чтобы так все и оставалось.

Ясмин склонила голову набок. На ее лице сохранялось недоверчивое, насмешливое выражение, то самое, с которым она смотрела на него с самого начала их знакомства.

— Ну? Зачем ты все это мне рассказываешь?

— Потому что я хочу, чтобы ты знала правду. И дело в том, Яс, что правда — это не прямая и гладкая дорога. Так что ты вправе знать, что — да, меня тянет к тебе с того момента, как я увидел тебя. И — да, я хотел, чтобы ты разошлась с Катей Вольф, но не потому, что считал, будто ты создана для любви с мужчиной, а не с женщиной, ведь я не знал этого, верно, откуда мне было знать? А потому, что я хотел, чтобы у нас с тобой был шанс, а этот шанс мог появиться, только если бы я доказал, что Катя Вольф недостойна получить то, что ты могла дать. Но в то же время, Яс, мне очень понравился Дэниел, понравился с самого начала. И я ему тоже понравился, ты сама это видишь. И я отлично знаю — знал раньше и знаю сейчас, — что случается с мальчишками на улице, когда слишком много времени, которое они не знают, куда деть, особенно с мальчишками вроде Дэниела, без мужчины в семье. И я говорю так не потому, что считаю тебя плохой матерью, нет, я вижу, ты прекрасная мама. Но мне кажется, что Дэну нужно больше, вот почему я сейчас пришел. Чтобы сказать это.

— Что нужно Дэниелу…

— Нет. Чтобы сказать все, Яс, от начала до конца.

Он оставался на некотором расстоянии, но казалось, что он различает, как напряглись мышцы под темной кожей ее шеи. Казалось, что он видит, как бьется тонкая вена на ее виске. Но при этом он понимал, что может ошибаться. Надежда заставляет принимать желаемое за действительное, при этом искажая реальность. Не думай, говорил он себе. Пусть все будет так, как будет.

— И что же ты хочешь от меня? — наконец спросила Ясмин.

Она вернулась к креслу и сняла с подставки два оставшихся парика.

Нката пожал плечами.

— Ничего, — сказал он.

— Ты говоришь правду?

— Тебя, — признался он. — Тебя. Но я не уверен, что и это правда, вот почему я не сразу произнес это вслух. Спать с тобой? Да — Я хочу спать с тобой. В одной постели. А все остальное? Я не знаю. Так что вот какая она, правда, и я должен был сказать тебе все. Ты заслуживаешь честного отношения, но тебя обманывали. Сначала муж, потом Катя. Не знаю, честен ли с тобой твой нынешний мужчина, по крайней мере я — честен. Ты для меня с самого начала стоишь на первом месте, и потом — Дэниел. И все никогда не было так просто, как ты думала: будто я использую Дэниела, чтобы получить тебя, Ясмин. Все совсем не просто.

Он все сказал. Он чувствовал себя опустошенным, излитым на линолеум у нее под ногами. Она могла перешагнуть через него или вымести веником на улицу, выкинуть в мусор или… она могла делать с ним все, что угодно. Он стоял перед ней обнаженный и беспомощный, как в день своего появления на свет.

Они смотрели друг на друга. В нем поднималось желание, такое, которого не было раньше, как будто этот долгий взгляд увеличил его в десять раз, и теперь оно снедало его целиком, грызло, как зверь, засевший внутри.

Потом она заговорила. Произнесла она лишь два слова, и сначала он не понял, что она имеет в виду.

— Какой мужчина?

— Что?

Говорить было трудно — во рту пересохло.

— Какой такой нынешний мужчина? Ты говорил: твой нынешний мужчина.

— Тот парень. Который был здесь, когда я заходил в прошлый раз.

Она нахмурилась, посмотрела на окно, словно надеясь разглядеть на стекле отражение прошлого. А потом снова взглянула на него, вспомнив.

— Ллойд Бернетт, сказала она.

— Его имени я не слышал. Он пришел…

— Чтобы забрать парик своей жены, — перебила она.

— О! — лишь сказал он.

И почувствовал себя полным идиотом.

В этот момент Нкате на мобильный позвонили, и это спасло его от необходимости что-то еще говорить. Он ответил на звонок, сказав коротко:

— Минуту, — и решил воспользоваться этой счастливой случайностью как предлогом для побега.

Он достал визитную карточку и подошел вплотную к Ясмин. Она стояла, держа в каждой руке по парику, и то, что она не подняла их в оборонительном жесте, Нката счел за благоприятный знак. Как обычно, Ясмин была в коротком свитере, без единого кармана, поэтому Нката вложил визитку в передний кармашек ее джинсов. При этом постарался ее не коснуться.

— Мне нужно ответить на звонок. Надеюсь, однажды позвонишь и ты.

Он стоял к ней ближе, чем когда-либо; так близко она еще не подпускала к себе. Он вдыхал ее запах. Он ощущал ее страх.

Яс. Имя рвалось с его губ, но он промолчал. Так же молча вышел из магазина и пошел к автомобилю, поднеся к уху телефон.

Женского голоса на другом конце линии он не узнал, не вспомнил и имени, когда девушка представилась:

— Это Гиги. Вы просили связаться с вами.

— Гиги? — переспросил он.

— Ну да — Гиги, — сказала она. — Из Гейбриелс-Варф. «Хрустальная луна».

Этой информации хватило, чтобы Нката отбросил личные переживания и включился в работу. Чему был весьма рад.

— Ах да, — сказал он. — Гиги. Конечно. Да. Что случилось?

— Заходил Робби Килфойл, — Она перешла на шепот. — И кое-что купил.

— У вас остался кассовый чек или что-нибудь еще?

— Да, кассовый чек. Лежит передо мной.

— Не выпускайте его из рук, — велел ей Нката. — Я выезжаю.

Попрощавшись с Сент-Джеймсом, Линли сразу связался с Митчеллом Корсико: независимый эксперт, занятый в расследовании, станет отличным героем для очередной статьи в «Сорс», сказал он репортеру. Это не только ученый с международным именем и лектор Королевского колледжа, но и друг Линли. Они вместе учились в Итоне и с тех пор поддерживают близкие отношения. Не кажется ли мистеру Корсико, что беседа с Сент-Джеймсом может оказаться полезной для газеты? Мистеру Корсико казалось именно так, и Линли продиктовал номер телефона Саймона. Этого будет достаточно, чтобы избавиться от Корсико, его стетсона и ковбойских сапог, надеялся Линли. Репортер займется Сент-Джеймсом и оставит остальную команду в покое. По крайней мере на время.

После этого Линли вернулся на Виктория-стрит, прокручивая в голове факты, полученные за последние несколько часов. Мысли постоянно возвращались к одной детали — той, о которой рассказала Хейверс, отчитываясь по телефону о выполнении задания.

Барбара сказала, что договор об аренде помещений в церкви Сент-Люси от имени МИМа подписал некий Дж. С. Милл. Это было единственное имя, помимо Барри Миншолла, которым следствие располагало в связи с МИМом. Но Дж. С. Милл, добавила Барбара, хотя в этом не было необходимости, потому как Линли и сам сразу так подумал, может расшифровываться как Джон Стюарт Милл.[7] Что отлично вписывается в тему, заданную остряком, который зарегистрировался в гостинице «Кентербери».

Линли хотел бы думать, что все это действительно сводится к литературной шутке, разыгрываемой группой педофилов. Что-то вроде пощечины по лицу немытого, неграмотного и невежественного поколения. Оскар Уайльд на регистрационной карточке в гостинице «Кентербери». Дж. С. Милл на договоре аренды с «Таверсток энд Перси». Кто знает, что еще предстоит увидеть на документах, связанных с МИМом. А. А. Милн, вероятно. Г. К. Честертон. А. К. Дойл. Вариантов бесконечное множество.

Нельзя не учитывать, что каждый день случаются миллионы самых невероятных совпадений. И тем не менее, это имя преследовало Линли. Дж. С. Милл. Поймай меня, если сможешь, дразнило оно. Джон Стюарт Милл. Джон Стюарт. Джон Стюарт.

Нет никакого смысла обманывать самого себя: когда Хейверс назвала это имя, Линли действительно почувствовал дрожь в руках. Эта дрожь означала, что он снова вернулся к вопросам полицейской работы — да и жизни в целом, — которыми не мог не задаваться любой мудрый человек: хорошо ли мы знаем тех, кто работает и живет рядом с нами? Как часто мы позволяем внешним признакам — речи и поведению — влиять на наши заключения о сущности человека?

«Тебе ведь не нужно подсказывать, что это означает?» Перед мысленным взором Линли стояло лицо Сент-Джеймса — серьезное и озабоченное.

Ответ, который Линли мог дать на этот вопрос, заводил в такие дебри, куда он предпочел бы не соваться. Нет, подсказывать не нужно.

На самом же деле в Линли говорило желание передать сию чашу кому-нибудь другому, однако этого не случится. Он увяз слишком глубоко, как говорится — по уши, и не в его власти вернуться хотя бы на шаг назад. Необходимо довести расследование до самого конца, найти вершину, куда бы ни тянулись ветви. А таких ветвей было много, сомневаться в этом уже не приходится. Каждый день предлагал новые и новые.

Человек, страдающий навязчивой идеей? Да, отвечал сам себе Линли. Обуреваемый дьяволами? Этого нельзя сказать наверняка. Эта нетерпеливость, вспышки гнева, сказанные сгоряча слова. Как он воспринял новость, что должность суперинтенданта получил — опережая других — Линли, когда Уэбберли сбила машина? Поздравил с удачей? В дни, омраченные тревогой за жизнь Уэбберли, никто никого не поздравлял. Такое никому и в голову не могло прийти, все мысли и силы были направлены на поимку преступника, покусившегося на жизнь суперинтенданта. Значит, этот момент можно откинуть. Он в данных условиях ничего не означает. Кто-то должен был занять опустевший пост, и таким человеком был избран Линли. И это временное замещение, так что вряд ли кто-то мог настолько вознегодовать, чтобы захотеть… решить… испытать потребность… Нет.

Ход рассуждений привел Линли к его первым дням и месяцам в рядах полиции. Коллеги в общении с ним выдерживали дистанцию, которая так и осталась. Он так и не стал одним из них. Что бы он ни делал, стараясь стать ровней, они всегда помнили о том, что стояло между ними: его титул, его земля, образование, богатство и привилегии, которые, по общему мнению, такое богатство несло с собой. И вроде никому до всего этого нет никакого дела, но в конце концов оказывается, что все до единого помнят об этом и всегда будут помнить.

Однако задумываться о чем-то большем (большем, чем неприязнь, со временем переросшая в невольное признание и даже уважение) было нельзя. В каком-то смысле это уже граничило бы с настоящим предательством. В любом случае подобные мысли могут привести только к взаимному недоверию и негативно сказаться на работе.

Но тем не менее Линли с тяжелым сердцем отправился в отдел кадров, чтобы поговорить с заместителем помощника комиссара Черсоном. Черсон выписал ему разрешение на временную выдачу личного дела сотрудника. Линли прочитал все, что лежало в папке, и сказал себе, что для подозрений нет серьезных оснований. Есть только факты, которые можно интерпретировать каким угодно образом: тяжелый развод, запутанная ситуация с опекой над ребенком, дисциплинарный выговор за сексуальные домогательства, больное колено, благодарность за хорошо выполненную работу. Все это ничего не означает. Ни-че-го.

Пытаясь игнорировать неприятное ощущение, будто он совершает предательство, Линли записал то, что узнал. «У всех нас есть свои секреты, — говорил он себе. — И мои секреты пострашней, чем у других».

Он вернулся к себе в кабинет. Достал из стопки документов на столе психологический портрет убийцы. Перечитал его. Обдумал. Взвесил все детали, начиная от полных и пустых желудков жертв и заканчивая неожиданным разрядом электричества, которым были обездвижены мальчики. Он не пришел ни какому выводу и не сделал никакого заключения. Вместо этого он набрал номер мобильного телефона Хеймиша Робсона.

Психолога он застал между двумя лечебными сеансами, в кабинете у культурного центра «Барбикан», где тот принимал частных клиентов — когда не был занят в психиатрической больнице для преступников. Робсон пояснил, что таков его побочный заработок — помощь обычным людям, переживающим временный кризис.

— Общение с преступниками можно вынести только в ограниченном объеме, — признался он. — Но полагаю, вы, как никто другой, осведомлены об этом.

Линли спросил Робсона, не мог бы тот встретиться с ним. В Скотленд-Ярде или в каком-то другом месте. Где, не имеет значения.

— К сожалению, сегодня у меня весь вечер расписан, — сказал Робсон. — Может, достаточно будет телефонного разговора? У меня есть десять минут до прихода следующего клиента.

Линли обдумал предложение, но понял, что требуется личная встреча. Он хотел большего, чем просто обмен вопросами и ответами.

— У вас какие-то новые… — сказал Робсон. — Вы в порядке, суперинтендант? Я могу помочь? В вашем голосе… — На другом конце линии послышался шорох бумаги. — Послушайте, я мог бы отменить один или два приема или немного сдвинуть график. Вас это устроит? Или другой вариант: сегодня мне нужно купить продуктов, и я выделил на это время в конце дня. Это недалеко от моего офиса. Уайткросс-стрит, почти на самом углу с Дафферин. Там есть небольшой рыночек, и мы могли бы встретиться около лотка с овощами. Пока я делаю покупки, будет время поговорить.

Хотя бы так, подумал Линли. А предварительные моменты можно уладить прямо сейчас, по телефону.

— Во сколько? — спросил он.

— В половине шестого подойдет?

— Прекрасно. Я смогу подъехать.

— Если вы не возражаете, я хотел бы узнать… чтобы подготовиться немного к нашей встрече. У вас появились новые данные?

Линли не сразу сообразил, что ответить. Новые данные? И да и нет, решил он.

— Насколько близок к действительности составленный вами психологический портрет убийцы, доктор Робсон?

— Разумеется, это не точная наука. Но портрет может быть очень близок к оригиналу. Если вспомнить, что он основан на сотнях и сотнях подробных бесед… если вспомнить, сколь тщательно анализировались и интерпретировались результаты этих бесед… Собрано огромное количество информации, выделены закономерности, отсеяны случайные совпадения и единичные случаи. Да, это не отпечаток пальца. Не ДНК. Но как подсказка, психологический портрет может стать важным инструментом.

— Вы настолько уверены в нем?

— Да, я уверен. Но почему вы спрашиваете? Я что-то упустил? Или получена новая информация, которую мне следует учесть? Я могу работать только с тем, что вы даете.

— Как бы вы оценили тот факт, что пятеро первых убитых мальчиков ели в течение последнего часа своей жизни, тогда как последний мальчик полдня не имел и крошки во рту? Возможно ли сделать из этого какие-то выводы?

Между ними повисло молчание, пока Робсон думал над ответом.

— Не хватает контекста, — проговорил он в конце концов. — Я бы не стал делать выводов.

— А если я скажу, что еда, употребленная первыми мальчиками, была идентична?

— Это могло бы быть частью ритуала.

— Но почему эта часть опущена в шестом случае?

— Этому можно найти дюжину объяснений. Позы, в которых были найдены мальчики, в той или иной степени были отличными. Не у всех мальчиков был удален пупок. Не у всех имелся символ на лбу. Мы ищем признаки, объединяющие все эти преступления, но одно убийство не может быть точной копией другого.

Линли не успел ничего сказать: он услышал, как к Робсону обратились с вопросом, и тот ответил куда-то в сторону: Скажите, пусть подождет немного». Похоже, прибыл следующий клиент. Приходилось заканчивать разговор. — Фред и Розмари Уэст. Йен Брейди и Майра Хиндли. Насколько типична подобная схема преступлений? — спросил Линли. — Могла ли полиция ее предвидеть?

— Мужчина и женщина, убивающие в паре? Или двое убийц в команде?

— Двое убийц, — уточнил Линли.

— Ну, прежде всего, в приведенных вами примерах проблема заключалась в отсутствии тел. Полиции не с чего было начать. Когда люди просто исчезают — когда тела зарывают в подвалах, прячут на болотах, где-нибудь еще, — то интерпретировать нечего. В случае с Брейди и Хиндли психологические портреты еще не умели составлять. Что касается Уэстов, то в их паре был доминирующий партнер и подчиненный, и это верно для всех пар серийных убийц. Один убивает, второй наблюдает. Один начинает процесс, второй заканчивает. Но могу ли я спросить… В расследовании появились данные, подтверждающие подобную версию?

— Вы имеете в виду мужчину и женщину в паре? Или двух мужчин?

— Любой вариант.

— На этот вопрос ответить должны вы, доктор Робсон, — сказал Линли. — Так как: может у нас быть двое убийц?

— Вам нужно мнение профессионала?

— Разумеется.

— Тогда нет. Мне так не кажется. Я останусь при мнении, которое уже высказал.

— Почему? — спросил Линли. — Почему вы остаетесь при том мнении, ведь я предъявил два факта, о которых вам не было известно ранее. Разве они ничего не меняют?

— Суперинтендант, мне кажется, вы обеспокоены. Я понимаю, какая ответственность…

— Нет, — перебил его Линли. — Вы не понимаете и не можете понять.

— Хорошо. Согласен. Давайте встретимся в половине шестого, как договаривались. Угол Уайткросс и Дафферин. У лотка с овощами. Он идет первым в торговом ряду. Я буду ждать.

— Уайткросс и Дафферин, — повторил Линли.

Он дал отбой, положив трубку на рычаг.

Линли вдруг осознал, что вспотел. Ладонь оставила на пластике телефонной трубки влажный след. Он достал носовой платок и промокнул лицо. Обеспокоен. Да. В этом Робсон совершенно прав.

— Суперинтендант Линли?

Ему не нужно было поднимать опущенную на ладони голову, чтобы узнать голос Доротеи Харриман.

— Да, Ди? — отозвался он.

Она не ответила, и тогда пришлось взглянуть на нее. С несчастным выражением на лице она, казалось, просила за что-то прощения. Линли нахмурился.

— В чем дело, Ди?

— Помощник комиссара Хильер. Он спускается сюда, чтобы поговорить с вами. Он лично позвонил мне и сказал, чтобы я не позволяла вам никуда уйти. Я пообещала, но если хотите, могу притвориться, будто вы ушли до того, как я успела вас остановить.

Линли вздохнул.

— Не рискуйте своим положением. Я дождусь.

— Вы уверены?

— Уверен. Небольшая приятная беседа мне сейчас совсем не повредит.

Когда Барбара Хейверс вторично наведалась в магазинчик Венди на рынке Камден-Лок, там ждал ее сюрприз: на этот раз его владелица не витала в облаках. Более того, Барбара готова была поспорить, что стареющая хиппи со времени первой их встречи чудесным образом исцелилась. Конечно, Венди, возвышающаяся посреди крохотного заведения, по-прежнему выглядела как черт на трехколесном велосипеде — столь несуразной была комбинация ее длинных седых косм, пепельно-серой кожи и разноцветного балахона, пошитого на скорую руку из стеганых покрывал. Но по крайней мере, у нее был осознанный взгляд. Тот факт, что она не помнила о предыдущем визите Барбары, вызывал определенное беспокойство, однако Венди с готовностью поверила своей сестре, когда та сказала из-за магазинного прилавка:

— Ты была в отключке, дорогуша.

Венди пожала мясистыми плечами.

— Хо-хо. Извините, дорогая, — сказала она Барбаре. — Должно быть, тяжелый был день.

Петула с нескрываемой гордостью рассказала, что Венди записалась на программу двадцати шагов, снова. Она уже пробовала раньше, но тогда как-то «не взялось», однако на этот раз семья надеется, что у нее получится.

— Встретила мужика, который выставил ей ультиматум, — шепотом добавила Петула. — А наша Венди на все готова ради этого дела. Всегда была такой. Жадная до секса как коза.

Не важно ради чего, лишь бы получилось, подумала Барбара.

— А скажите, вы не продавали кому-нибудь амбру? — спросила она у Венди. — Недавно, буквально на днях?

Венди затрясла седыми космами.

— Массажное масло литрами уходит, — сказала она. — У меня в постоянных клиентах шесть СПА-салонов. Вот они скупают релаксанты типа эвкалипта. Но амброй никто не интересуется особо. Что, в общем-то, и к лучшему, если хотите знать мое мнение. Подумать только, какие вещи проделывают с животными ради этого масла! С нами сделают то же самое, вот увидите. Прилетят инопланетяне или еще кто-нибудь. Может, им наш жир понравится — как нам нравится китовое сало, — уж не знаю, для каких целей. Но все равно так и будет, попомните мои слова.

— Венди, дорогуша, — остановила сестру Петула, выразительно глядя на нее: мол, оставим эти истории на потом. Сама она не сидела без дела: вооружившись тряпкой, протирала канделябры и полки, на которых те были расставлены. — Тебя спросили про амбру.

— Я даже не помню, когда последний раз заказывала амбру, — сказала Венди Барбаре. — Когда у меня кто-нибудь спрашивает ее, я говорю им все, что думаю по этому поводу.

— Значит, амбру кто-то спрашивал? — Барбара извлекла из сумки два фоторобота подозреваемых. Эту часть полицейской работы она находила крайне утомительной, но ведь никогда не знаешь, где обнаружится заветная золотая жила. — Может, один из этих парней?

Наморщив лоб, Венди обратила взгляд на рисунки. Через полминуты напряженного разглядывания она зашевелилась и извлекла откуда-то из-под пышной груди очки в проволочной оправе. Одна из линз оказалась треснутой, поэтому Венди обошлась второй, использовав ее как монокль. Нет, сообщила она Барбаре, ни один из двух этих парней не был похож на покупателей «Облака Венди».

Барбара не слишком полагалась на точность сведений, полученных от Венди, учитывая ее недавнее пристрастие к наркотикам, поэтому показала фотороботы и Петуле.

Петула изучила их. Сказать по правде, на рынок приходит масса народу, особенно по выходным. Она не может утверждать, что кто-то из этих двух мужчин заглядывал к Венди, но в то же время разве можно с уверенностью настаивать, что ни один из них здесь никогда не бывал? Они слегка похожи на поэтов-битников, правда? Или на кларнетистов из джаз-банда таких чаще всего ожидаешь увидеть в районе Сохо, да? Конечно, что и говорить, сейчас-то уже нет, но вот раньше…

Барбара попыталась остановить поток реминисценций, задав вопрос о Барри Миншолле. Фокусник-альбинос вызвал у Петулы живой интерес — и даже у Венди, так что Барбара на долю секунды поверила, будто имя и описание внешности Миншолла могут принести долгожданный результат. Но нет, фокусника-альбиноса, одетого в черное, в темных очках и с красным колпаком на голове, они бы запомнили, если бы увидели хотя бы один раз, заявили хором сестры, уж слишком приметная фигура даже для рынка Камден-Лок.

Барбара поняла, что дерево «Облака Венди» не собирается плодоносить, сколько бы она его ни опыляла. Она убрала фотороботы в сумку и ушла, оставив двух сестер запирать магазины на ночь. На тротуаре она остановилась на секунду, чтобы достать и закурить сигарету, а заодно обдумать, что делать далее.

Время было позднее, и она могла бы с полным правом отправиться домой, однако неисследованной оставалась еще одна ниточка в следствии. Барбара устала от того, что все переворачиваемые ею камни оказывались пустышками, поэтому приняла решение и направилась к машине. От Камден-Лок до Вуд-лейн относительно недалеко. И если что, если ей повезет и она обнаружит что-то интересное, то всегда можно будет заехать в участок на Холмс-стрит и попытаться вытрясти из Барри Миншолла необходимые уточнения.

Объездными путями, чтобы избежать самые ужасные из вечерних пробок, она добралась до Хайгейт-хилл. На это ушло даже меньше времени, чем она предполагала, а преодолеть путь оттуда до Арчуэй-роуд не составляло особого труда.

По дороге Барбара сделала одну остановку. Предварительно позвонив в оперативный центр, она узнала название агентства недвижимости, которое продавало свободную квартиру в Уолден-лодж (о ней Барбара слышала на одном из совещаний). В рамках теории о переворачивании камней, как видела ее Барбара, это агентство, вероятнее всего, окажется мелкой галькой, под которой ничего не скрывается, но тем не менее она съездила туда и переговорила с агентом, помахав перед ним и фотороботами, тоже на всякий случай. Все старания свелись к кукишу с маслом. Она начинала чувствовать себя глупо — как продавщица пирожков на собрании общества «Худеем вместе».

Продолжая, однако, надеяться на успех, Барбара свернула на Вуд-лейн. Там, по обе стороны проезжей части, от начала и до конца улицы выстроились два ряда припаркованных автомобилей. Барбара сделала вывод, что это личный транспорт жителей северных графств, которые оставляют здесь машины, а дальше едут на метро. Полиция до сих пор искала среди этих людей такого человека, кто мог видеть хоть что-нибудь ранним утром того дня, когда в парке было найдено тело: Дейви Бентона. Под «дворниками» каждого автомобиля, заметила Барбара, лежал листок — вероятно, как раз с просьбой связаться с полицией, если автовладелец вспомнит хоть что-то, связанное с теми событиями. Возможно, такие сведения приведут к разгадке. Возможно, окажутся бесполезными.

К Уолден-лодж вела подъездная дорожка, которая заканчивалась у въезда в подземный гараж. Барбара въехала на нее и остановилась возле дома, понимая, что загородила проезд. Ничего не попишешь, подумала она, запирая «мини».

Когда она поднялась на крыльцо приземистого кирпичного строения, так не похожего на соседние узкие старинные коттеджи, то обнаружила, что входная дверь распахнута и подперта ведром, чтобы не захлопнулась случайно. На ведре красовался логотип «Чистюля». Вот и ставьте современные замки и навороченную сигнализацию, подумала Барбара, а в дом все равно может войти кто угодно. Лично она так и сделала.

В ответ на ее приветственное «Хеллоу!» в вестибюль из-за угла высунул голову молодой человек. В руке он держал швабру, а в поясе для инструментов внушительно поблескивали разнообразные приспособления для уборки. Один из «чистюль», догадалась Барбара. Где-то в здании загудел пылесос.

— Вы к кому? — спросил молодой человек, поправляя тяжелый пояс — Нам не разрешают никого впускать.

Барбара показала удостоверение. Она работает по делу о трупе, найденном в Куинс-вуде, пояснила она уборщику.

Он торопливо заверил, что об этом ему ничегошеньки не известно. Они с женой всего лишь уборщики. Здесь они не живут, а работают по контракту — приезжают раз в неделю, чтобы произвести влажную и сухую уборку в зонах общего пользования. И еще они моют окна, но только четыре раза в год, и сейчас окна мыть еще было рано.

Уборщик вывалил на нее массу информации, которой и не просили, но Барбара отнесла излишнюю разговорчивость на счет нервов. Живет себе человек, никого не трогает, и вдруг на горизонте возникает коп. И тогда все, что угодно, может оказаться подозрительным, так что лучше уж сразу выложить всю свою жизнь до мельчайших подробностей.

Барбара знала номер квартиры, в которой проживает господин, видевший в лесу свет фонарика в ночь убийства Дейви Бентона. Его имя также было ей известно — Беркли Пирс, и для нее оно звучало как марка консервированных фруктов. Распрощавшись с «чистюлей», Барбара направилась к лестнице, чтобы найти этого фигуранта по делу.

Когда она постучалась в квартиру Пирса, за дверью мгновенно раздался собачий лай. По глубокому убеждению Барбары, такой лай свидетельствовал о плохом воспитании собаки, и это мнение только окрепло, когда щелкнули четыре разных замка и из-за открывшейся двери вылетел терьер и бросился прямо к ее лодыжкам. Она отскочила и приготовилась отбиваться от бешеного животного сумкой, но вслед за терьером появился мистер Пирс, и свистнул в какой-то странный свисток: Барбара не услышала звука, а вот собака, по-видимому, получила какой-то сигнал, потому что тут же плюхнулась на пол и задышала, весело и гордо поглядывая на людей.

— Отлично, Перл, — похвалил Пирс злобное создание. — Хорошая собака. Угощение?

Перл завиляла хвостом.

— Она должна была бросаться на меня? — спросила Барбара недоуменно.

— Это фактор неожиданности, — пояснил хозяин.

— Но ведь я могла стукнуть ее сумкой. Она могла пострадать.

— У нее отменная реакция. Она достала бы вас раньше, чем вы ее. — Он раскрыл дверь пошире и скомандовал: — Миска, Перл! Бегом! — Собака молнией метнулась в квартиру, предположительно — дожидаться награды возле миски. — Чему обязан? — поинтересовался Беркли Пирс у Барбары, — Кстати, как вы попали в здание? Я думал, вы из жилищного комитета. Нам предстоит серьезное сражение в суде, и они пытаются уговорить нас пойти на попятный.

— Полиция. — Барбара помахала удостоверением. — Констебль Барбара Хейверс. Я могу задать вам пару вопросов?

— Это по поводу мальчика в лесу? Я ведь уже рассказал все немногое, что мог.

— Да. Знаю. Но одна голова — хорошо, а две… Никогда не знаешь, что может всплыть во второй раз.

— Что ж, — сказал он. — Заходите, раз вы так настаиваете. Перли! — Это было произнесено в сторону кухни. — Иди сюда, милая.

Собака притрусила обратно, послушная и действительно милая, как будто и не была всего минуту назад смертельно опасной зубастой тварью. Она вспрыгнула на руки хозяина и уткнулась носом в нагрудный карман рубашки в цветную клетку. Он, посмеиваясь, достал из другого кармана угощение для собаки, которое та проглотила, не разжевывая.

Беркли Пирс был тот еще фрукт, определила Барбара. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он из тех людей, которые надевают модельные кожаные ботинки и плащи с вельветовыми воротниками каждый раз, когда выходят на улицу. Барбара иногда встречает таких в подземке. Вооруженные сложенными зонтиками, которыми пользуются как тростями, они читают «Файнэншл таймс», словно что-то в ней понимают, и не отрывают от газеты глаз до тех пор, пока не прибудут к месту назначения.

Он проводил ее в гостиную: гарнитур мягкой мебели из трех предметов, кофейный столик с несколькими экземплярами журнала «Сельская жизнь» и художественным альбомом «Сокровища галереи Уффици», современные светильники с металлическими абажурами, установленные точно под углом, обеспечивающим наилучшее освещение для чтения. Все здесь было на своем месте, и Барбара полагала, что иного хозяин не потерпел бы… если не считать трех желтоватых пятен на ковре. Значит, все же Перл иногда позволяет себе маленькие шалости.

— Я бы ничего и не заметил, как вы понимаете, если бы не Перл, — сказал Пирс — И было бы логично предположить, что мне скажут хотя бы простое человеческое спасибо, но все, что я слышу: «Собак держать не позволено». Как будто кошки доставляют меньше неприятностей. — Он произнес слово «кошки» так, как люди обычно произносят слово «тараканы». — А между прочим, это животное из пятой квартиры и днем и ночью орет так, будто его на вертел насаживают. Сиамец. М-да. И что за люди? Она неделями оставляет кота одного, представляете, а я вот не бросаю Перл даже на час. Даже на час, подчеркиваю, но разве кого-то это волнует? Нет. Только раз она залаяла ночью, и я не смог сразу ее успокоить — и все. Кто-то написал жалобу, хотя почти все держат тайком животных, и ко мне пришли из жилищного комитета. «У нас собак держать не позволено. Уберите собаку из дома». Но нас так просто не возьмешь. Мы будем бороться не на жизнь, а на смерть. Если Перл выгонят, уйду и я.

Не исключено, на это и рассчитывает жилищный комитет, подумала Барбара. Она попыталась вклиниться в монолог любителя животных.

— Что вы видели в ту ночь, мистер Пирс? Как все было?

Пирс сел на диван, взял на руки терьера — как заботливая мамаша ребенка — и стал чесать ему животик. Барбаре он указал на кресло.

— Сначала я подумал, что ко мне ломятся воры. Перл зала… Нет, это можно описать только одним словом: истерика. Да, у нее началась истерика. Она разбудила меня, хотя я сплю крепко, и напугала до смерти. Она кидалась на балконную дверь — поверьте мне, она именно кидалась, другого слова не подберешь, — и лаяла, как никогда раньше. Так что неудивительно, что я…

— Что вы сделали?

Он слегка — но только слегка — смутился.

— Я, надо признаться, весьма… В общем, я вооружился. Ножом, потому что ничего другого у меня нет. С ножом я подошел к балконной двери и попытался разглядеть через стекло, что там. Ничего не увидел, открыл дверь, и это было ошибкой, потому что Перл выскочила на балкон и продолжила лаять как дьяволица, и я не мог успокоить ее, потому что в одной руке держал нож, так что все это продлилось некоторое время.

— А что в лесу?

— Там была вспышка света. Несколько вспышек. Это все, что я видел. Пойдемте, я покажу.

Выход на балкон был из гостиной, через огромную стеклянную дверь, прикрытую жалюзи. Пирс поднял жалюзи и открыл дверь. Собака спрыгнула с его рук на балкон и зашлась в лае, примерно так же, как только что описывал ее хозяин. У Барбары чуть не лопались барабанные перепонки. Она прекрасно понимала, почему остальные жильцы дома жаловались на Пирса. Ни одна кошка не идет ни в какое сравнение с этим оглушительным лаем.

Пирс схватил собаку и сжал ей морду ладонями. Она все равно умудрялась лаять.

— Вспышка была вон там, — сказал он, — за этими деревьями чуть ниже по склону. Должно быть, именно тогда тело… Ну, вы сами знаете. И Перл знала. Она может чувствовать такие вещи. Это единственное объяснение. Перл. Милая. Все, успокойся.

Пирс вернулся обратно в квартиру, унося с собой терьера, и ждал, когда Барбара тоже уйдет с балкона и можно будет закрыть дверь. Но Барбара не спешила. Сразу за Уолден-лодж, увидела она, начинался лес, спускаясь вниз по склону холма, однако, если смотреть на дом с улицы, об этом невозможно было догадаться. Деревья стояли здесь густо, создавая летом сплошной зеленый ковер, а зимой превращались в непролазное переплетение черных веток. Под деревьями, подступая к кирпичному забору вокруг дома, вольготно разросся кустарник, создавая непреодолимую преграду для того, кто захотел бы из леса забраться в Уолден-лодж. Злоумышленнику пришлось бы продираться сквозь чертополох и папоротник, чтобы дойти до того места, где было брошено тело, чего не стал бы делать ни один убийца в здравом уме (а тем более такой преступник, который сумел убить шестерых подростков, не оставив ни единого следа). Ведь на своем пути он бы пригоршнями рассыпал улики. Тогда как на самом деле за ним этого не водилось.

Барбара задумчиво озирала окрестности. Она размышляла обо всем, что рассказал Беркли Пирс. В его рассказе не было никаких странностей, но одну деталь Барбаре захотелось уточнить.

Она вернулась с балкона в гостиную и закрыла за собой дверь.

— Кто-то из ваших соседей, — сказала она, — в ту же ночь слышал крик. Около двенадцати часов, если быть точнее. Мы получили эту информацию, когда делали поквартирный обход. Вы ничего не сказали об этом крике.

— Я ничего такого не слышал, — покачал Пирс головой.

— А что Перл?

— А что она?

— Если она смогла расслышать, что в лесу…

— Я бы сказал, что она не слышит, а чувствует, — поправил Пирс.

— Хорошо, пусть будет по-вашему. Она почувствовала, что в лесу происходит что-то неладное. Но почему же она ничего не почуяла, когда в здании в полночь кто-то вскрикнул?

— Возможно, потому, что на самом деле никто не вскрикнул.

— Но крик слышали. После полуночи. Чем вы это объясните?

— Желанием помочь полиции, сном, ошибкой. Просто ничего этого не было. Потому что если бы что-то действительно случилось — что-то необычное, — то Перл обязательно отреагировала бы. Да что я вам доказываю, вы же сами видели, как она бросилась на вас.

— Она всегда так реагирует на стук в дверь?

— При определенных обстоятельствах.

— И что это за обстоятельства?

— Незнакомый человек за дверью.

— А если она его знает? Если она слышит голос или чует знакомый запах?

— Тогда она не издаст ни звука. Вот почему, позвольте вам заметить, лай без четверти четыре утра так меня обеспокоил.

— То есть если она не лает, это значит, что ей знакомо то, что она видит, слышит или чует?

— Вот именно, — сказал Пирс — Но я не очень понимаю, к чему ведут все эти ваши рассуждения, констебль Хейверс.

— А вот это как раз неважно, мистер Пирс, — ответила Барбара. — Главное, что я это понимаю.

Глава 27

Поразмыслив, Ульрика решила идти до конца. Выбора-то у нее не было. Когда она вернулась с Брик-лейн, Джек Винесс вручил ей записку с информацией, что звонил Патрик Бенсли, президент совета попечителей. Протягивая листок бумаги и коварно ухмыляясь, Джек спросил:

— Ну что, хорошо потолковали с президентом?

— Да, очень хорошо, — ответила Ульрика и только после этого опустила глаза на сообщение от человека, который звонил как раз в то время, когда она, по ее словам, ушла из «Колосса», чтобы с ним увидеться.

Она не стала притворяться. Все мысли Ульрики были направлены на то, чтобы решить, что делать со сведениями, полученными от Арабеллы Стронг, и она не могла мгновенно перестроиться на ситуацию с Джеком и выдумать объяснение, почему мистер Бенсли звонил ей, пока с ней же встречался. Поэтому Ульрика просто сложила записку в карман и смерила Джека взглядом.

— Что-нибудь еще? — спросила она и получила в ответ очередную несносную ухмылку. Нет, больше ничего, заверил он.

Итак, Ульрика решила, что должна продолжать, как бы ни выглядели ее действия в глазах полиции и какой бы ни была реакция Скотленд-Ярда, когда она передаст собранную информацию. Она по-прежнему надеялась, что столичная полиция, в благодарность за сотрудничество, воздержится от упоминания о «Колоссе» при общении с прессой. Хотя к этому моменту уже не имеет такого уж значения, как поступит полиция, потому что Ульрика просто не может не продолжить начатое. Только в таком случае у нее останется шанс как-то объяснить свою поездку к жене Гриффина Стронга совету попечителей, если тем станет что-то известно.

А что касается самого Гриффина — что касается обещания Арабеллы солгать ради него, — то Ульрика не желала задумываться над этим, и поведение Джека предоставило ей удобный предлог заняться другим. А именно Джеком. Теперь он оказался в верхней строчке списка дел.

Покидая «Колосс» второй раз за день, она не стала выдумывать оправданий. Она молча прошла мимо Винесса на улицу, взяла велосипед и поехала по Нью-Кент-роуд. Джек живет в переулке Грандж-уок, примыкающем к Тауэр-Бридж-роуд, то есть в десяти минутах езды от Элефант-энд-Касл. Грандж — уок оказался узким проулком рядом с Бермондси-сквер. Одна его сторона состояла из относительно нового жилого массива, тогда как напротив стояли дома, возведенные еще в восемнадцатом веке.

В одном из этих старинных зданий и обитал Джек Винесс: точнее, в доме номер восемь, который отличался от остальных домов резными ставнями. Они были окрашены синей краской, как и все деревянные детали потемневшего от времени и копоти строения, а в верхней половине каждой створки было вырезано отверстие в форме сердечка, через которое в помещение мог проникать свет, когда ставни закрыты. Сейчас же они были распахнуты, открывая взору прохожих окна, занавешенные плотными тюлевыми занавесками.

Звонка у входа в дом не было, поэтому Ульрика воспользовалась дверным молотком, исполненным почему-то в форме старинной кинокамеры. Чтобы быть услышанной за шумом, Доносящимся со стороны Тауэр-Бридж-роуд, она постаралась ударить посильнее. Когда никто не ответил, она склонилась к щели медного почтового ящика в середине двери, приподняла крышку и заглянула в дом. Она увидела старую даму, медленно спускающуюся по лестнице: ей приходилось двигаться боком и останавливаться на каждой ступеньке, чтобы передохнуть, держась за перила обеими руками.

Очевидно, старушка заметила, что Ульрика подглядывает в щелку почтового ящика, потому что она негодующе крикнула;

— Пардон! По-моему, это частное владение.

Пристыженная, Ульрика отпрянула от двери и стала ждать, когда ей откроют.

Когда дверь наконец распахнулась, то взору Ульрики предстала сморщенная и очень недовольная старушка. Тугие белые кудряшки, обрамляющие лицо, да и вся ее сгорбленная фигура тряслись от возмущения. Во всяком случае, так Ульрике показалось сначала, но потом она опустила глаза и увидела металлическую трость, на которую опиралась старая дама Тогда до нее дошло, что, возможно, дрожь вызвана не гневом, а старческой слабостью, или болезнью Паркинсона, или чем-нибудь другим.

Она поспешно извинилась и представилась, упомянув «Колосс» и Джека Винесса. Она будет очень признательна, если миссис?… Здесь Ульрика запнулась. Кто вообще эта женщина? Как же это она упустила? Надо было разузнать подробности, прежде чем вваливаться сюда.

Мэри Элис Аткинс-Уорд, сказала старая дама. И не миссис, а мисс, чем весьма горда. Она говорила со старомодной чопорностью — пенсионерка, должно быть, которая помнила старые времена, когда люди на автобусных остановках выстраивались в вежливые очереди, а джентльмены уступали дамам места в подземке. Мисс Аткинс-Уорд открыла дверь пошире и с заметным трудом передвинулась в сторону, чтобы дать Ульрике пройти в дом. С благодарностью Ульрика так и сделала.

Она очутилась в узком коридорчике, большую часть которого занимала лестница. Стены были густо увешаны фотографиями, и, следуя за мисс А-У (так Ульрика стала называть про себя старушенцию) в гостиную, выходящую на улицу, она успела разглядеть некоторые. Почти все они, как оказалось, были кадрами из телевизионных спектаклей, в основном костюмированных драм и нескольких полицейских историй в постановке канала Би-би-си.

Как можно дружелюбнее Ульрика спросила, чтобы завязать разговор:

— Вы поклонница телевидения?

Мисс А-У в тот момент усаживалась в деревянное кресло-качалку с прямой спинкой и без единой подушечки. Она окинула непрошеную гостью высокомерным взглядом:

— Ради всего святого, о чем это вы?

— О… о фотографиях в коридоре. — Никогда еще Ульрика не чувствовала себя такой беспомощной в разговоре.

— А, вот вы о чем. Да я сама их написала, дурочка, — последовал резкий ответ.

— Написала?

— Написала. Я сценарист, чего тут непонятного. И все это мои спектакли. Так чего вы от меня хотели?

Мисс А-У ничего не предложила Ульрике: ни поесть, ни попить, ни воспоминаний о славном прошлом. Крепкий орешек эта старушка, подумала Ульрика. Обвести такую вокруг пальца будет ох как непросто.

Тем не менее нужно хотя бы попробовать. Альтернативы нет. И Ульрика сказала, что хотела бы поговорить о ее жильце.

— Каком таком жильце? — спросила мисс А-У.

— О Джеке Винессе, — напомнила Ульрика. — Он работает в «Колоссе». Я его… его начальник, так можно сказать.

— С чего вы взяли, что он мой жилец? Это мой внучатый племянник. Никчемное создание, но должен же он был где-то жить, если мать вышвырнула его из дома. Он помогает мне по хозяйству и с покупками. — Она устроилась поудобнее в кресле. — Послушайте-ка, мисси, я собираюсь закурить. Надеюсь, вы не из тех сумасшедших, что проклинают табак и размахивают флагами. А если и так, то вам же хуже. Это мой дом, мои легкие, моя жизнь. Подайте мне коробок спичек, пожалуйста. Да нет, не там, дурочка. Вот же он лежит, прямо перед вами.

Спички Ульрика нашла среди разнообразного хлама, наваленного на кофейном столике. Коробку украшал логотип гостиницы «Парк-лейн». Должно быть, мисс А-У держала гостиничный персонал в ежовых рукавицах, и те пытались умилостивить ее, снабжая бесплатными спичками.

Ульрика подождала, пока старая дама извлечет пачку сигарет из кармана вязаного кардигана и закурит. Сигарету без фильтра, что вполне вписывалось в общую картину, мисс А-У держала, как кинозвезда довоенных фильмов. Вдруг она вынула сигарету изо рта, сняла табачную крошку с языка, рассмотрела ее и выбросила через плечо.

— Ну, так что с Джеком? — спросила она.

— Мы сейчас подумываем над тем, чтобы повысить его, — ответила Ульрика с заискивающей улыбкой. — А перед тем, как назначить кого-то на более ответственную должность, мы стараемся поговорить с теми, кто знает нашего кандидата лучше других.

— Интересно, почему это я знаю его лучше других? А вы сами плохо его знаете?

— Ну… он ведь живет здесь… И это всего лишь для начала, понимаете.

Глаза у мисс А-У были такие проницательные, что Ульрика поежилась под их взглядом. Эта леди прошла огонь и воду и медные трубы, подумала она. Ей лгали, ее обманывали, у нее крали, да что угодно. Должно быть, таков результат работы на британском телевидении, которое славится тем, что там собираются самые бессовестные люди. Хуже может быть только в Голливуде.

Мисс А-У продолжала курить и изучать Ульрику. Затянувшееся молчание, похоже, ее ничуть не смущало.

— И что ему светит? — наконец спросила она.

— Простите? — растерялась Ульрика.

— Что за повышение светит Джеку?

Ульрика быстро прикинула, какой ответ может сойти за правду.

— Видите ли, мы открываем новое отделение «Колосса» на другом берегу реки. Северный филиал. Может, он рассказывал вам об этом? Мы бы хотели поручить ему вести адаптационный курс.

— Да что вы говорите! Но ведь он этого не хочет. Его больше интересует работа по привлечению новых ребят. И я полагаю, вам это должно быть известно. Или вы еще не разговаривали об этом?

— Конечно, разговаривали. — Ульрика импровизировала. — Но внутри организации существует определенная иерархия, о чем Джек вам, несомненно, говорил. И мы стараемся ставить людей на тот участок, где, по нашему мнению, они… ну, раскроются в полной мере. Возможно, Джек со временем дорастет до программы привлечения новичков, но пока… — Она закончила фразу неопределенным жестом.

— То-то Джек раскричится, когда услышит об этом, — сказала мисс А-У. — Он такой. Считает, что его все ущемляют. Ну да, выходка мамаши сказалась на его характере не лучшим образом. Но все-таки почему вы, молодежь, не можете просто делать дело, вместо того чтобы ныть, когда не получаете, чего хотели и когда хотели? Вот что я хотела бы знать. — Она сложила ладонь лодочкой и стряхнула в нее пепел, а потом растерла его по деревянной ручке кресла-качалки. — Ну а чем он будет заниматься, если вы назначите его вести этот ваш адаптационный курс?

Ульрика объяснила, в чем суть этой должности, и мисс А-У сразу ухватила главное.

— Работать с подростками? — переспросила она. — Учить их доверию? Джеку это совсем не подходит. Я бы посоветовала вам обратить внимание на кого-нибудь другого, если вы действительно ищете человека на эту работу, но если вы скажете Джеку, что это я вам дала такой совет, то знайте: я назову вас грязной лгуньей.

— Почему? — спросила Ульрика, вероятно, чуть быстрее, чем следовало. — Что он скажет, если узнает о нашем разговоре?

Мисс А-У сделала глубокую затяжку, насыщая свои прокопченные легкие дымом, и выдохнула то, что осталось, в воздух гостиной. Ульрика старалась не дышать. Старая дама обдумывала вопрос, судя по ее сосредоточенному виду и молчанию. Наконец она проговорила:

— Он может быть неплохим человеком, когда захочет, но по большей части его мысли заняты другим.

— Чем, например?

— Например, собой. Например, судьбой. Как и у всех людей в его возрасте. — Мисс А-У взмахнула сигаретой, подчеркивая свои слова. — Молодые люди нынче сплошь и рядом нытики, и проблема нашего мальчика именно в этом, мисси. Послушать его, так можно подумать, будто он единственный несчастный ребенок на земле, выросший без отца. И к тому же с матерью, у которой трусы на месте не держатся и которая прыгала от мужика к мужику с самого рождения сына. Еще и до того, если уж на то пошло. То есть, еще сидя в утробе, Джек наверняка слышал, как она старается вспомнить имя парня, с которым спала днем ранее. Так что удивительного в том, что из него ничего путного не вышло?

— Ничего путного?

— Да бросьте. Вы же знаете, что он за человек. Пришел в «Колосс» из колонии, ради всего святого. Мин — так зовут его мать — говорит, что все это из-за того, что она так никогда и не выяснила, кто же на самом деле отец Джека. Она говорит: «Ну почему он не может просто жить? Я же могу». Но в этом вся Мин: готова обвинить всех и каждого, только не себя. Всю жизнь она гонялась за мужчинами, а Джек — за неприятностями на голову. И к четырнадцати годам столько всего натворил, что Мин не выдержала, и мать ее не захотела возиться с ним, так что они послали его ко мне. Это было еще до того поджога. О небеса, что за болван!

— Как вы с ним ладите? — спросила Ульрика.

— Живи и не мешай жить другим — вот мой девиз, мисси.

— А как насчет остальных?

— Каких таких остальных?

— Его друзей. Какие у него отношения с ними?

— Раз они друзья, то и отношения у них хорошие, разве нет? — поддела Ульрику язвительная старушенция.

— Хм, да, конечно, — улыбнулась Ульрика. — А вы часто их видите?

— Зачем вам это?

— Ну, затем, что… Умение Джека общаться с людьми определенным образом характеризует его потенциал как воспитателя. Понимаете, мы именно…

— Нет, не понимаю, — перебила мисс А-У. — Если вы его начальник, то каждый день можете видеть, как он общается с людьми. Вы сами с ним общаетесь. Вам вовсе не нужно узнавать мое мнение по этому вопросу.

— Да, но социальный аспект его жизни помог бы нам узнать… — Что? Ульрика не знала, что говорить. Подходящий ответ никак не приходил в голову, и она не нашла ничего лучшего, как перейти прямо к сути: — Часто ли он встречается с друзьями? Например, по вечерам? Чтобы сходить в паб или еще куда-нибудь?

Глаза мисс А-У едва заметно сузились. Она уклончиво ответила:

— Не чаще и не реже, чем все молодые парни.

— Каждый вечер?

— Какая вам разница, ради всего святого?

Мисс А-У явно что-то подозревала, но Ульрика уже не могла ничего поделать, кроме как идти напролом:

— И ходит он только в паб?

— Вы хотите знать, не пьяница ли он, мисс… как?

— Эллис, Ульрика Эллис. Нет, дело не в пьянстве. Но он говорил, что каждый вечер ходит в паб, и поэтому…

— Раз он так сказал, значит, так оно и есть.

— Но вы не думаете, что это правда?

— Я не понимаю, какое это имеет значение. Он приходит и уходит, когда захочет. Я не слежу за ним. С чего вдруг? Иногда он идет в паб, иногда встречается с девушкой, иногда к мамаше, когда не ссорятся, что случается каждый раз, когда Мин хочет, чтобы он что-нибудь сделал для нее. Но мне он не докладывает, и я не спрашиваю. Зато я спрашиваю у вас: почему вас это интересует? Он что-то опять натворил?

— Значит, он не каждый вечер бывает в пабе? А вы не могли бы припомнить, когда он ходил вечером в другое место? Например, к матери? И кстати, где она живет?

Тут Ульрика поняла, что зашла слишком далеко. Мисс А-У зажав сигарету в губах, с усилием приподнялась с кресла. Несмотря на возраст, она умудрялась выглядеть внушительно — как человек, с которым нужно считаться.

— Не держите меня за дуру, — провозгласила старая дама. — Я же вижу: вы вынюхиваете информацию, и не надо притворяться, будто это не так. Так что берите руки в ноги и покиньте мой дом, пока я не позвала полицию и не попросила ее помочь вам найти выход.

— Мисс Аткинс-Уорд, прошу вас. Если я нечаянно расстроили вас… Это всего лишь моя работа.

Ульрика понимала, что беспомощно барахтается в луже, в которую села по собственной глупости. Нужно быть более деликатной, а она этого совсем не умеет. Ну нет у нее макиавеливской жилки, которая порой так необходима для исполнения обязанностей директора «Колосса». Она слишком честна говорила она себе. Слишком откровенна с людьми. Нужно изживать это качество или, по крайней мере, уметь на время прятать его поглубже. Нужно практиковаться врать, если она хочет хоть что-нибудь разузнать.

У нее не было никаких сомнений, что мисс А-У непременно расскажет Джеку о ее визите. Как бы Ульрика ни старалась, помешать этому она уже никак не сможет, если только не стукнет старуху настольной лампой по голове — так, чтобы та загремела в больницу.

— Если я обидела вас… — сказала она, запинаясь, — я выбрала неверный подход… надо было мне по-другому…

— Вы хорошо меня слышите? — вопросила мисс А-У, потрясая тростью. — Уходите, или мне придется принять меры.

И ведь примет, Ульрика видела это. Она, несмотря на провал операции, не могла не восхищаться старой женщиной. Мисс Аткинс-Уорд приняла вызов жизни и преуспела, никому не задолжав.

Итак. Ульрике ничего не оставалось, кроме как со всей возможной поспешностью покинуть владения мисс А-У. Она так делала, сопровождая отступление извинениями, в надежде, с их помощью поколеблет решимость мисс А-У звонить в полицию или рассказывать Джеку о том, что его начальница приходила наводить справки. Но надежда была призрачной, Ульрика отдавала себе в этом отчет. Случится если не первое, то второе обязательно. Слова мисс А-У не расходятся с делом, такой она человек, судя по всему.

Ульрика выскочила из дома на улицу, проклиная и свой план, и свою неспособность его выполнить. Сначала Грифф, теперь Джек. Две попытки — два грандиозных провала. Осталось еще две, и кто знает, сколько еще неприятностей найдет она себе на голову.

Она вскочила на велосипед и, яростно крутя педали, поехала к Тауэр-Бридж-роуд. На сегодня хватит, решила она. Пора домой. Нужно выпить, и как можно скорее.

День угасал, и натянутые крест-накрест над Гейбриелс-Варф гирлянды уже мигали огоньками, когда Нката подъехал туда. Холод заставлял горожан сидеть по домам, поэтому на торговой площади было пустынно, только торговец галантереей подметал тротуар перед своим заведением. Однако большинство магазинов еще работали, и в том числе, заметил Нката, «Мистер Сэндвич», несмотря на часы работы закусочной, указанные на вывеске при входе; за стеклом витрины виднелись две белые женщины средних лет в безразмерных фартуках, которые занимались уборкой.

Хозяйка «Хрустальной луны» Гиги дожидалась его. Она уже закрыла магазин, но на стук Нкаты выскочила из подсобки в глубине магазина и, оглядываясь, словно опасаясь повсюду шпионских засад, подошла к двери и отперла ее. Заговорщически подмигнув, она впустила его и снова закрыла дверь на замок.

То, что она затем сказала, заставило Нкату усомниться в целесообразности своего визита.

— Петрушка.

— Какая петрушка? — спросил он. — Вы же говорили…

— Идите сюда, сержант. Я вам все объясню.

Она подвела его к прилавку, где стоял кассовый аппарат, и указала на лежащий там увесистый том. Нката узнал древний фолиант, который видел во время своего первого посещения «Хрустальной луны», когда в роли хозяйки выступала бабушка Гиги.

— Сначала я ни о чем таком и не думала, когда он пришел, — сказала Гиги. — Потому что масло петрушки — а он купил масло петрушки — где только не используется. Видите ли, это просто чудодейственная трава: и мочегонное средство, и спазмолитическое, она стимулирует мышцы матки, освежает дыхание. Если посадить петрушку рядом с розами, то они будут сильнее пахнуть. Я не шучу. Я уж не говорю о кулинарии, там без петрушки ни шагу не сделаешь. И поэтому, когда он купил это масло, я не подумала… я только помнила, что вы интересуетесь им, ведь правда, поэтому чем больше я думала… хотя про амбру он ни полсловечка не сказал. В общем, я решила посмотреть в справочнике, что еще делают с петрушкой. Я ведь не помню наизусть про каждую траву, вы понимаете. Наверное, мне следовало бы выучить, но их такое количество, что в одной голове все эти растения просто не уместятся.

Она зашла за прилавок и развернула фолиант так, чтобы Нката мог прочитать статью про петрушку. Однако все равно ей казалось, что сержант нуждается в некоторых объяснениях перед тем, что ему предстоит узнать через минуту.

— Может, я зря вас позвала, — сказала Гига, — скорее всего, что зря, поэтому вы должны поклясться, что не расскажете Робби, будто я звонила. Мы ведь работаем рядом, а что может быть хуже, чем обиды между соседями? Так вы пообещаете мне, что не скажете ему? О том, что в курсе о масле петрушки? И о том, что это я вам сказала?

Нката отрицательно покачал головой.

— Если этот парень и есть наш убийца, я ничего не могу обещать, — сказал он со всей откровенностью. — Если у вас есть информация, которую мы можем использовать в судебном процессе, то мы передаем ее в уголовный суд, а там захотят допросить вас как потенциального свидетеля. Таков порядок. Но я пока не понимаю, какое отношение к следствию имеет петрушка, так что предоставлю вам решать, что вы будете рассказывать, а что нет.

Гиги удивленно склонила голову набок.

— Вы мне нравитесь, — сказала она. — Другой копу соврал бы, и все. Хорошо, я расскажу.

Она показала место на странице, где начиналась статья про масло петрушки. Нката узнал из нижеследующего текста, что в травяной магии оно используется для триумфа. Также с его помощью отгоняют ядовитых тварей. Петрушка, посеянная в Страстную пятницу, противостоит всяческому злу. Ее сила — в корнях и семенах.

Но это было не все.

— Ароматическое масло, — читал Нката. — Жидкий жир, и бальзам, медицинское средство, кулинарная приправа, благовоние и парфюмерный ингредиент.

Нката задумчиво почесал подбородок. Конечно, все это страшно интересно, но как соотнести петрушку с шестью убийствами, он пока не видит.

— Ну? — В голосе Гиги звучало едва сдерживаемое возбуждение. — Что вы думаете? Я правильно сделала, что позвонила? Он уже сто лет не заходил, понимаете, и, когда он вошел в магазин, я… по правде говоря, я дико струхнула. Я же не знала, что он собирается делать, поэтому пыталась вести себя как ни в чем не бывало, но все время наблюдала за ним и все ждала, когда же он пойдет к витрине с амброй, и тогда я бы точно в обморок грохнулась. Потом, когда он купил только масло петрушки, я успокоилась и почти не думала о нем. Пока не прочитала про триумф, и демонов, и зло, и… — Она передернула плечами. — Тогда я сразу поняла, что нужно вам сказать. Потому что если бы я не сказала, а потом что-то случилось бы с кем-то и оказалось, что это Робби… само собой, я вообще не думаю, что это он, и, господи, умоляю вас, не говорите ему, ведь мы с ним даже несколько раз ходили вместе выпить, помните, я рассказывала?

— У вас остался чек, кажется? — спросил Нката.

— Да, точно, — сказала Гиги. — Он заплатил наличными и купил только масло, больше ничего. Вот тут у меня кассовый чек.

И она нажала какую-то кнопку, чтобы кассовый аппарат открылся, вытащила снизу ящик, в отделениях которого лежали банкноты, рассортированные по номиналу. Из-под банкнот она достала бумажку и протянула Нкате. На обратной стороне чека было надписано: «Роб Килфойл, масло петрушки». Слова «масло петрушки» были подчеркнуты дважды.

Нката так и не придумал, какую пользу можно извлечь из того факта, что один из подозреваемых купил масло петрушки, однако он взял у Гиги чек и спрятал его в своей кожаной записной книжке. Он поблагодарил девушку за бдительность и попросил, чтобы она обязательно связалась с ним, если Робби Килфойл или кто-то другой купит амбру.

Он уже собирался уходить, когда ему в голову пришла одна мысль, и он остановился в дверях магазина, чтобы задать Гиги последний вопрос:

— А не мог он стащить бутылек с амброй, пока был здесь?

Гиги затрясла головой. Она глаз с него не спускала все то время, что он провел здесь, заверила она Нкату. Нет, он ничего не брал, она бы увидела; все, к чему притрагивался, он принес к прилавку и оплатил. А именно — масло петрушки.

Нката задумчиво кивнул, но слова ее не сумели полностью развеять сомнения. Он вышел из магазина и остановился на тротуаре, поглядывая в сторону «Мистера Сэндвича», где по-прежнему горел свет и видны были две женщины. На двери теперь появилась табличка «Закрыто». Нката вытащил удостоверение и подошел к входу в закусочную. Приобретение масла петрушки могло иметь одно невинное объяснение, и его нужно проверить.

Он постучал, и женщины оторвались от своего занятия. Дверь ему открыла дама покрупнее. Он спросил, не найдется ли у них пары минут, и она ответила: да, конечно, пожалуйста, заходите, офицер. Они как раз собирались идти домой, так что ему повезло, что он их застал.

Он вошел и сразу же увидел большой желтый ящик, стоящий в углу. Одну из его стенок украшали надпись «Мистер Сэндвич» и логотип закусочной: фигурка багета с румяным лицом, цилиндром, тонкими витыми ручками и ножками. Ага, вот и профессиональное оборудование Роба Килфойла. Сам же курьер вместе со своим велосипедом, должно быть, давно закончил рабочий день.

Нката представился двум женщинам, которые в свою очередь назвались Кларой Максвелл и Вэл. Вэл оказалась дочерью Клары, и этот факт стал для Нкаты неожиданностью, поскольку обе женщины выглядели скорее как сестры, а не как мать и дочь. И причиной тому была не моложавая внешность Клары — о моложавости в данном случае не могло быть и речи, — а бесформенная фигура и неказистая одежда Вэл. Нката переварил эту информацию и кивнул, дружелюбно улыбаясь. После церемонии знакомства Вэл ретировалась за прилавок, где не столько убиралась, сколько прислушивалась к разговору матери и сержанта, переводя взгляд с одного собеседника на другого и обратно. Представительские функции целиком легли на Клару.

— Я бы хотел задать пару вопросов о Робби Килфойле, — начал Нката. — Он ведь работает с вами, верно?

— С ним все в порядке, — сказала Клара.

Произнесла она эту фразу не как вопрос, а как утверждение и при этом взглянула на Вэл, которая в ответ утвердительно кивнула.

— Он развозит сэндвичи, если я правильно понимаю?

— Да. Уже… сколько лет, Вэл? Три года? Четыре?

Вэл снова кивнула. Ее брови сошлись, отражая какую-то озабоченность. Она отвернулась, достала из узкого шкафчика метлу и совок и стала подметать пол за прилавком.

— Значит, уже почти четыре года, — сделала вывод Клара из телодвижений дочери. — Прекрасный юноша. Он доставляет заказы нашим клиентам — помимо сэндвичей мы продаем жареный картофель, маринованные овощи и салаты, — а потом возвращается с выручкой. И ни разу не было недостачи, все сходится до пенни.

Вэл внезапно выпрямилась. Ее мать спохватилась:

— Ах да, совсем забыла. Спасибо, Вэл. Один случай все-таки был.

— Когда? — спросил Нката.

— Незадолго до того, как умерла его мама. То есть примерно в декабре прошлого года. Тогда я недосчиталась десяти фунтов. Оказалось, что он взял их в долг, чтобы купить маме цветов. Ее отправили в приют, понимаете. — Клара постучала по голове. — Альцгеймер, бедняжка. Он купил ей… не помню что… тюльпаны? Хотя разве в декабре продают тюльпаны? Может, не тюльпаны, а что-то другое. Во всяком случае, Вэл права. Я и позабыла об этом. Но он признался во всем, как только я спросила, правда же, Вэл? И на следующий день все мне вернул. И после этого ничего. Золотой юноша, одно слово. Без него нам бы было не справиться, потому что мы в основном получаем заказы на доставку, а у нас только Роб может этим заниматься.

Вэл снова оторвалась от пола и метлы. Она отвела от лица жидкую прядь волос.

— Ну что ты, что ты, все так и есть, ты же знаешь, — мягко пожурила ее Клара. — У тебя не получилось бы, дорогая, что бы ты там себе ни думала.

— Он помогает вам закупать необходимые припасы? — спросил Нката.

— Припасы? В смысле бумажные пакеты и все такое? Упаковку для сэндвичей? Горчицу? Нет, в основном все привозят сами поставщики.

— Я имел в виду несколько иное… ингредиенты, например, — уточнил вопрос Нката. — Вы когда-нибудь просили его купить масло петрушки?

— Масло петрушки? — Клара посмотрела на Вэл, очевидно, чтобы поделиться своим недоумением. — Масло петрушки? Я даже не знала, что такое существует. Хотя почему бы и нет, верно? Оливковое масло, кукурузное масло, льняное, арахисовое… Значит, может быть и масло петрушки. Но нет, я никогда не просила его об этом. У нас в «Мистере Сэндвиче» оно ни к чему.

Вэл издала звук, похожий на бульканье. Ее мать, услышав это, немедленно перегнулась через прилавок и, оказавшись лицом к лицу с дочерью, спросила: она что-то знает про масло петрушки и Робби Килфойла? Если да, то нужно обо всем рассказать сержанту, дорогуша.

Взгляд Вэл метнулся к полицейскому.

— Нет, — сказала она.

И это был единственный вербальный комментарий, поступивший с ее стороны за все время визита Нкаты в закусочную. Нката выдвинул предположение:

— Может, он добавляет масло, когда готовит себе еду. Или пользуется им как освежителем дыхания. У него свежее дыхание?

Клара засмеялась.

— Вот уж на что никогда не обращала внимания. Но наша Вэл могла кое-что учуять, она-то пару разочков была совсем рядышком с Робби, а, Вэл? Скажи нам, дорогуша, есть у него запах изо рта? Или нет?

Вэл надулась обиженно и скрылась в каком-то подсобном помещении. Клара поведала Нкате, что ее дочь одно время «сохла» по Робу. Конечно, ничего бы из этого не вышло, что тут говорить. Возможно, сержант обратил внимание: у Вэл проблемы с общением.

— Да и я сама думала поначалу, что Робби Килфойл может стать тем самым человеком, который ее слегка растормошит, — призналась Клара чуть тише. — Потому я и взяла его на работу. У него ведь ни опыта не было, ни рекомендаций — это из-за того, что мама у него болела, — но я решила, что как кавалер он очень может подойти. Вряд ли он рассчитывает найти принцессу, думала я, он же не такой, как другие парни, которые на Вэл, бедняжечку, скажем прямо, и не взглянут. Но из этого так ничего и не вышло. Не вспыхнуло между ними той искорки, понимаете. Потом, когда его мама скончалась, я думала, что он станет немного повеселее, что ли. Но нет. Парень прямо как мертвый. — Она оглянулась в ту сторону, где скрылась дочь, и добавила почти шепотом: — Депрессия. Если ничего с ней не делать, может и в могилу свести. У меня у самой была депрессия, когда умер отец Вэл. Это случилось не внезапно, так что у меня, по крайней мере, было время подготовиться. Но все равно ты подавлен, когда умирает кто-то близкий, правда? Такая пустота появляется, и никуда от нее не денешься. Просто смотришь в нее днями напролет. Из-за этого мы с Вэл и открыли эту закусочную.

— Из-за?…

— Из-за того, что отец умер. Он оставил нам достаточно средств, так что мы бы прожили и так. Но невозможно сидеть дома и смотреть на стену. Надо жить дальше. — Она остановилась, чтобы перевести дыхание, и заодно развязала и сняла фартук. Аккуратно сложив, она убрала его под прилавок и с важным видом, словно придя к какому-то решению, поделилась с Нкатой: — Вы знаете, пожалуй, мне стоит поговорить с Робби. О том, что жизнь продолжается. — Она снова украдкой посмотрела туда, где укрылась дочь. — А она, между прочим, очень хороший повар, наша Вэл. Молодой человек с намерением жениться не должен отмахиваться от такого. Только лишь из-за того, что она у нас тихоня… В конце концов, что важнее в семейной жизни: разговор или вкусная еда? Вкусная еда, ведь так?

— Не стану с этим спорить, — сказал Нката.

— Правда? — улыбнулась Клара.

— Мужчины в большинстве своем любят поесть, — сказал он.

— Вот именно, — подхватила Клара, и тут он понял, что она стала смотреть на него в совершенно ином свете.

И это подсказало, что пора поблагодарить за время и помощь и удалиться восвояси. О том, что сказала бы мама, если бы он появился на пороге дома под ручку с Вэл, не хотелось даже думать.

— Я требую объяснения!

Такими были первые слова помощника комиссара, когда он вошел в кабинет Линли. Он не стал дожидаться, чтобы Харриман объявила о его приходе, и миновал приемную не останавливаясь, бросив лишь короткое: «Он у себя?» — и получив утвердительный кивок секретарши.

Линли сидел за столом, сравнивая отчеты экспертов о теле Дейви Бентона с теми, что были получены в связи с первыми пятью убийствами. Он отложил бумаги в сторону, снял очки для чтения и поднялся.

— Ди предупредила, что вы хотите поговорить со мной. Он указал рукой на стол для совещаний, стоящий у противоположной стены.

Хильер не принял или вовсе не заметил этого приглашения без слов.

— Я говорил с Митчем Корсико, суперинтендант, — сказал он.

Линли молча ждал продолжения. Пресекая попытки Корсико написать очерк о Нкате, он понимал, что неприятный разговор с Хильером почти неминуем, и столь же хорошо понимал, что придется выслушать все, что Хильер захочет сказать, — таков уж характер у помощника комиссара.

— Объяснитесь.

Пока Хильер держал эмоции в узде, и Линли не мог не отдать ему должное: он спустился на вражескую территорию с намерением вести себя настолько корректно, насколько это будет в его силах.

— Сент-Джеймс является ученым с международным именем, сэр, — сказал Линли. — Тот факт, что для работы над расследованием дела столичная полиция привлекает лучшие силы страны, следовало бы подчеркнуть, как мне кажется.

— Такова ваша идея? — спросил Хильер.

— Да, в двух словах. Когда я подумал, какое позитивное влияние на общественное мнение могла бы оказать обширная статья о Сент-Джеймсе…

— Такие решения принимаете не вы…

Линли продолжал:

— И когда я сравнил эффект от статьи о Сент-Джеймсе с тем, который мог быть получен от очерка, где описывается сержант Нката…

— Так вы признаете, что ваши маневры вызваны желанием перекрыть доступ к Нкате?

— …то пришел к выводу, что в политическом смысле мы выиграем гораздо больше, если покажем населению, что в наших рядах трудится известный эксперт, чем если выставим на всеобщее обозрение чернокожего сержанта и станем перебирать его грязное белье.

— Корсико и не собирался…

— Он начал сразу с вопроса о брате Уинстона, — не дал ему договорить Линли. — И, как я понял, он уже был в курсе дела, то есть ему уже подсказали, под каким углом он должен раскрыть тему, когда будет писать статью. Сэр.

Лицо Хильера приобрело устрашающий оттенок. Краска поднималась от шеи к щекам и выше, как рубиновая жидкость в стакане.

— Я не желаю слушать ваших инсинуаций.

Линли сделал над собой усилие, чтобы говорить, не повышая голоса.

— Сэр, позвольте мне объяснить. На вас оказывается давление. На меня оказывается давление. Население волнуется. Пресса безжалостна. Необходимо что-то делать, чтобы создать правильное, более благоприятное мнение о работе полиции, я отлично это понимаю; но в то же время я не могу допустить, чтобы бульварная газета вынюхивала сенсационные подробности прошлого моих подчиненных.

— Вы не смеете обсуждать и тем более отменять решения, которые приняты вышестоящими лицами. Вам понятно?

— Я буду обсуждать и отменять все, что сочту необходимым. Я буду поступать так каждый раз, когда принятые вышестоящими лицами решения будут мешать моим людям выполнять работу. Статья об Уинстоне, наполовину состоящая из рассказа о его пропащем брате, — ведь мы с вами, сэр, знаем, что «Сорс» собирается поместить фотографию Гарольда Нкаты рядом с портретом Уинстона… Каин и Авель, Исав и Иаков, блудный сын и… Статья об Уинстоне, как раз в то время, когда ему и так приходится нелегко, участвуя с вами в пресс-конференциях… Она просто недопустима, сэр.

— Как вы смеете говорить мне, будто лучше специалистов разбираетесь, как обращаться с прессой? Будто вы, воображая себя вознесенным на высоту, недоступную остальным смертным…

— Сэр. — Линли вовсе не желал быть вовлеченным помощником комиссара во взаимное поливание грязью. Он отчаянно искал выход. — Уинстон обратился ко мне сам.

— Он что, попросил вас вмешаться?

— Вовсе нет. Он командный игрок. Но он упомянул, что Корсико планирует писать статью в ключе «плохой брат — хороший брат», и его беспокоило, что родители…

— Да мне плевать на его родителей! — Голос Хильера гремел. — О нем есть что писать, и я хочу, чтобы это было написано. Я хочу, чтобы так и было, и я хочу, чтобы вы проследили, чтобы все было выполнено в соответствии с моим приказом.

— Я не могу этого сделать.

— Еще как можете…

— Подождите. Я неточно выразился. Я не стану этого делать. — И Линли продолжал, не давая Хильеру шанса ответить и изо всех сил стараясь сохранять хотя бы внешнее спокойствие: — Сэр, когда я позволил Корсико копаться в моем прошлом, это одно дело. Он делал это с моего разрешения и может продолжать в том же духе, если это действительно требуется для повышения авторитета столичной полиции. Но совсем другое дело, когда он принимается за одного из моих людей, и особенно — за того, кто не желает, чтобы о нем или о его семье писали в газетах. Я обязан уважать это желание. И вы тоже.

Он знал, что последние слова были лишними. Он знал это, еще не успев их произнести. Хильер, по-видимому, только и ждал подобной фразы.

— Вы переходите все границы! — завопил он.

— Это ваша точка зрения. Моя же такова, что Уинстон Нката не хочет быть частью пропагандистской кампании, направленной на умиротворение тех самых людей, которых столичная полиция предает раз за разом. Я не виню его за это. Я не считаю, что он не прав. И я не отдам ему приказ сотрудничать с прессой. Если «Сорс» хочет опозорить его семью, перемывая кости Нкаты в одном из выпусков, тогда…

— Достаточно! — Хильер был на грани срыва. Сорвется ли он в пропасть ярости, нервного припадка или действия, о котором они оба пожалеют, еще предстояло узнать. — Вы чертов вероломный, дерзкий… Вы, никчемный выходец из привилегированного сословия, еще смеете… да как вы смеете… вы… указывать мне…

В этот момент они оба увидели бледную как смерть Харриман. Она возникла у двери, которая так и осталась распахнутой после вторжения Хильера. Ужасно, подумал Линли, что весь этаж вынужден слушать перепалку между ним и помощником комиссара.

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери! — заорал Хильер. — Совсем не соображаете?

Он двинулся к двери, собираясь захлопнуть ее перед лицом Харриман. Невероятно, но Харриман выставила руку, чтобы помешать ему.

— Я займусь вами позже… — начал он.

Однако она перебила его еле слышно:

— Сэр. Сэр. Мне нужно сказать вам кое-что.

Линли не поверил своим глазам, увидев, что она говорит не с ним, а с Хильером. Женщина определенно сошла с ума, думал он. Она хочет вмешаться.

— Ди, в этом нет необходимости, — сказал он.

Она даже не взглянула на него, когда проговорила:

— Есть. — Ее взгляд оставался направленным на Хильера. — Это необходимо. Сэр. Пожалуйста.

Последнее слово она выговорила с трудом, еле вытолкнув его из горла.

Хильер тоже увидел, что происходит нечто неординарное. Он схватил Харриман под руку и вышел вместе с нею из кабинета Линли.

Дальнейшие события развивались быстро и непостижимо.

За дверью кабинета послышались взволнованные голоса, и Линли решил пойти посмотреть, что же такое происходит, в конце концов. Он успел сделать лишь два шага, потому что дверь снова распахнулась и вошел Саймон Сент-Джеймс.

— Томми, — произнес он.

И Линли понял. Понял, хотя не хотел понимать. Не хотел признавать за Сент-Джеймсом права входить в его кабинет без предварительного объявления Харриман — потому что такое право дается только чрезвычайными, крайними обстоятельствами…

Он услышал, как где-то недалеко вскрикнули: «О господи!» Сент-Джеймс болезненно поморщился. Он смотрел на Линли, не сводя глаз.

— В чем дело? — спросил Линли. — Что случилось, Саймон?

— Тебе надо поехать со мной, Томми, — сказал Сент-Джеймс — Хелен…

И тут он запнулся.

Линли навсегда это запомнит: его друг, когда настал решительный момент, запнулся. Он дрогнул. Эта пауза многое говорила об их дружбе и о женщине, которую они оба так сильно любили.

— Она в больнице Святого Фомы, — сказал Сент-Джеймс. Его глаза покраснели, он хрипло откашлялся, — Томми, ты должен срочно поехать со мной.

Глава 28

Оказавшись за пределами квартиры Беркли Пирса, Барбара Хейверс обдумывала свой следующий шаг. Все складывалось в пользу краткого визита к Барри Миншоллу в участок на Холмс-стрит. Может, ей повезет и она сумеет выудить что-то полезное в той выгребной яме, что служит Миншоллу мозгом.

Сказано — сделано, и она зашагала по коридору в сторону лестничной площадки. Ее остановил чудовищный звук. Это было нечто среднее между воплем и предсмертной агонией человека, которого душат. Барбара застыла. Она ждала, не повторится ли этот крик, и через некоторое время снова получила возможность услышать его. Горловой, надсадный… Она не сразу сообразила, что кричит не человек, а кот.

— Черт бы побрал этих котов, — пробормотала она.

Так похож был этот звук на… Она сопоставила его с описанием крика, который слышал кто-то из жильцов дома в ночь гибели Дейви Бентона, и, когда два кусочка мозаики сложились, она пришла к безрадостному выводу, что поездка в Уолден-лодж грозит оказаться бессмысленной во всех отношениях.

Снова взвыла кошка. Барбара мало что знала о семействе кошачьих, но этот надтреснутый голос, скорее всего, принадлежит сиамцу. Сиамские кошки. Брр. Злобные комки шерсти, да, но и у них есть право…

Комки шерсти. Барбара посмотрела на дверь, из-за которой в очередной раз донесся душераздирающий вопль. Кошачья шерсть, думала она, кошачий волос. На теле Дейви Бентона был найден кошачий волос.

Она отправилась на поиски правления дома. Кстати подвернувшийся «чистюля» показал нужную квартиру на первом этаже. Она постучалась.

Через несколько секунд послышался женский голос:

— Кто там?

Судя по настороженной интонации, женщине не раз приходилось открывать дверь незваным гостям.

Барбара назвалась. Один за другим проскрежетали несколько открываемых замков, и перед ней предстала управляющая зданием: Мораг Макдермотт, к вашим услугам. Что опять понадобилось полиции? Она же рассказала все, что только смогла вспомнить, еще в прошлый раз, когда полицейские приходили с расспросами о «том чудовищном происшествии» в лесу.

Барбара увидела, что своим приходом она нарушила послеобеденный сон Мораг Макдермотт. Несмотря на время года, управляющая была одета в тонкий халат, под которым угадывалось костлявое тело, а волосы с одной стороны головы слежались в блин. На правой щеке, похожий на целлюлит, отпечатался бугристый рисунок пледа.

Мораг добавила, с подозрением всмотревшись в Барбару:

— А как, позвольте просить, вы попали в здание? Я бы хотела взглянуть на ваши документы.

Барбара выудила из сумки удостоверение и объяснила ситуацию с входной дверью и «чистюлями». Выслушав, управляющая схватила со столика блок желтых стикеров и принялась что-то строчить на верхнем. Барбара восприняла эти действия, за неимением лучшего, как разрешение войти, а тем временем Мораг Макдермотт прилепила записку на стену у двери. Там уже висело полсотни таких же записочек. А что, интересный Дизайн, подумала Барбара.

Это она собирает материал для ежемесячного отчета управляющей компании, пояснила Мораг Барбаре, убирая блок стикеров на место. А теперь, если констебль соблаговолит проследовать в гостиную…

Подобное приглашение было бы уместно во дворце аристократа, а не в тесной квартирке, где входную дверь от гостиной отделяло не более пяти футов. Расположение комнат здесь было таким же, как в жилище Беркли Пирса, только повернуто не в сторону леса, а на улицу. А вот убранство являло собой разительный контраст тому, что Барбара видела десятью минутами ранее: в квартире Беркли Пирса царил идеальный порядок, который удовлетворил бы самого строгого сержанта-инструктора по строевой подготовке, Мораг же воплощала собой беспорядок и откровенно плохой вкус. Основу последнего составляла любовь к лошадям, которых были сотни — на каждой поверхности, всех размеров и из всевозможных материалов, от пластика до резины. Это был какой-то алтарь поклонения лошадям.

Барбара пробралась мимо этажерки, где замерли арабские скакуны, готовясь к демонстрации выездки, и встала на единственную тропу, проложенную в этом конском царстве — ведущую к дивану. Диван, естественно, был завален подушками с вышитыми пони. Барбара рискнула присесть. Она чувствовала, что начинает потеть, и поняла, почему Мораг в разгар зимы носит такой легкий халатик. В квартире стояло африканское лето, а пахло так, будто здесь не проветривали с тех пор, как Мораг впервые ступила в здание.

Инстинкт выживания подсказывал Барбаре, что лучше всего будет сразу взять быка за рога, и она послушалась его, заговорив о коте. Она пояснила, что уже собиралась выходить из здания, когда услышала вопль животного. Не знает ли Мораг, что это могло быть? Животное испытывало невыносимые страдания — так показалось Барбаре, малознакомой с животным миром, надо признать, ведь она никогда не держала домашних животных, за исключением хомячка. Однако и ее познаний хватает, чтобы определить, что истошный вопль принадлежит сиамскому коту. Ну как, есть ли у Мораг предположения? Кажется, все происходит за дверью квартиры номер пять, добавила Барбара.

— Это Мэнди, — сразу сообразила Мораг Макдермотт. — Кошка Эстер. Она сейчас в отпуске. Я имею в виду Эстер, разумеется, а не кошку. Вскоре она успокоится — когда сын Эстер придет ее покормить. Вам совершенно не стоит волноваться за кошечку.

Меньше всего Барбару волновала судьба кошечки, но она не стала разубеждать в этом Мораг и развила тему. Все равно нужно заглянуть в квартиру, и так не хочется тратить время на получение ордера. А Мэнди так вопит, так вопит, говорила Барбара с проникновенным видом. Да, в кошках она не очень разбирается, но ей кажется, надо проверить несчастное животное. И кстати, Беркли Пирс сказал, что в доме не разрешается держать кошек. Так ли это, или он несколько согрешил против правды?

— Этот человек скажет все, что угодно, — ответила Мораг. — Конечно, кошек держать можно. Кошек, птиц и рыбок.

— А собак нельзя?

— Он знал об этом еще до того, как въехал сюда, констебль.

Барбара кивнула. Да, ох уж эти любители четвероногих… Каких только чудаков не бывает. И она вновь вернула разговор к пятой квартире.

— Эта кошка… Мэнди? Ага. А не может ли такого быть, что сын хозяйки не заходил, чтобы покормить ее? Вы видели лично, как он приходит или уходит?

Мораг задумалась, теребя воротник халата. Она признала, то в последнее время не встречала сына в здании, но это совсем не означает, что он не приходил. Он полностью предан матери. О таком любая женщина может только мечтать.

И тем не менее… Барбара сложила губы в улыбку, надеясь, что улыбка получилась располагающая. Может, все-таки стоит заглянуть туда… ради кошки? Разве с сыном не могло случиться что-то такое, что помешало выполнить материнское поручение, не так ли? Автомобильная катастрофа, сердечный приступ, похищение инопланетянами?…

Какой-то пункт в импровизированном списке Барбары, похоже, достиг цели, потому что Мораг согласно закивала:

— Да, пожалуй, проверить можно… — и подошла к угловому шкафчику.

Она открыла дверцу, и внутри обнаружилась панель с крючками. На каждом крючке висело по ключу.

По-прежнему одетая в полупрозрачный халат, Мораг проследовала к квартире номер пять. Когда они подошли, за дверью стояла тишина, и Барбара уже забеспокоилась, что ее уловка, направленная на проникновение в пятую квартиру, не сработает. Но только Мораг начала говорить, что лично ей ничего подозрительного не слышно, Мэнди пришла Барбаре на выручку и издала вопль.

— Батюшки! — ахнула управляющая и торопливо сунула ключ в замок.

Едва она открыла дверь, как в коридор выскочила Мэнди, словно отбывающий пожизненный срок зэк, увидевший дырку в заборе. Ее хвост исчез за поворотом коридора. Очевидно, кошка мчалась к лестнице, чтобы через входную дверь вырваться наконец на свободу.

Требовалось предотвратить побег, и Мораг рванулась вслед за кошкой. А Барбара беспрепятственно вошла в квартиру.

Первое, что бросилось в глаза, вернее — в нос, был запах мочи. Кошачьей мочи, предположила Барбара. Наполнитель в туалете бедной Мэнди не меняли уже много дней. Все окна были закрыты и плотно затянуты шторами, что еще более усугубляло ситуацию. Неудивительно, что кошка как сумасшедшая бросилась на улицу. Наверное, она уже была готова на что угодно ради глотка свежего воздуха.

Невзирая на вонь, Барбара закрыла входную дверь — чтобы по скрежету ключа в замочной скважине заранее узнать о возвращении Мораг. В связи с этой мерой предосторожности в квартире стало совсем темно, и Барбара раздвинула шторы. Оказалось, что квартира номер пять, как и жилище Беркли Пирса, выходит окнами на лес.

Она отвернулась от окна и обвела взглядом комнату. Мебель сюда попала прямо из шестидесятых годов: виниловые диван и кресла, приставные столики, когда-то считавшиеся остромодными, слащавые статуэтки, изображающие животных с человеческими выражениями на мордах. Сосуды с сушеными лепестками цветов (безуспешно борющиеся со зловонными признаками обитания кота в доме) стояли на кружевных салфеточках, и при виде последней детали сердце Барбары забилось в счастливом предвкушении: набедренная повязка Киммо Торна! Кажется, удача поворачивается к ней лицом.

Она стала искать приметы недавнего пребывания в доме человека — убийцы. И первый из них обнаружился на кухне: одна тарелка, одна вилка, один стакан, все составлено в раковину.

Значит, ты накормил его перед тем, как изнасиловать, подонок? Или ты сам немного подкрепился, пока мальчонка развлекал тебя очередным фокусом, которому ты рукоплескал со смехом и за который пообещал наградить одним замечательным призом? Подойди-ка ко мне поближе, Дейви, вот молодчина. Боже, до чего ты симпатичный мальчик. Тебе это уже говорили? Нет? Почему же? Это же очевидно.

На полу в углу стоял контейнер с разбросанным вокруг кошачьим кормом и рядом — большая миска для воды, теперь пустая. Обернув края кухонным полотенцем, Барбара отнесла миску к раковине и наполнила ее водой. Кошка-то ни в чем не виновата, сказала она себе. Зачем заставлять ее мучиться и дальше? А Мэнди намучилась будь здоров, ведь ее не навещали с той самой ночи, когда погиб Дейви Бентон. Ведь убийца ни за что на свете не сунулся бы после смерти Дейви на эту улицу и в этот дом, где каждый закоулок осматривался полицейскими и где каждого жителя опросили и попросили проявлять бдительность.

Она вернулась из кухни в гостиную, выискивая следы убийства. Должно быть, именно здесь, в квартире, он насиловал и убивал Дейви Бентона, а уж остальное довершил уже после того, как оттащил тело в лес.

Потом Барбара осмотрела спальню, где, как и в гостиной, пришлось сначала раздвинуть шторы. В свете догорающего дня она оглядела комнату: кровать, застеленная покрывалом; тумбочка со старомодным механическим будильником и лампой под абажуром; комод, на крышке которого стоят две рамки с фотографиями.

Все такое заурядное, ничего подозрительного… За исключением одной детали: дверь гардероба слегка приоткрыта. Внутри Барбара разглядела банный халат в цветочек, косо свисающий с плечиков. Она достала его. Пояса не было.

Хочешь, я научу тебя одному фокусу с секретным узлом, предложил он. Барбара слышала его сахарный голос. Это единственный фокус, который я знаю, Дейви, но поверь мне, приятели сразу зауважают тебя, когда увидят, как легко ты можешь выпутаться, даже если связаны за спиной руки. Вот. Сначала ты меня свяжи. Видишь, как просто? Теперь я свяжу тебя…

Что-то в таком духе, думала она. Да, так он и сделал. А потом положил мальчика на кровать. Не кричи, Дейви. Не дергайся. Хорошо, хорошо. Договорились. Только не паникуй. Я развяжу тебе руки. Но обещай, что не будешь вырываться, потому что теперь… Проклятье, ты поцарапал меня, Дейви. Черт, ты поцарапал меня, так что мне придется… Я же говорил, чтобы ты молчал, а, Дейви? Говорил или нет? Я спрашиваю, говорил я или нет, ты, грязный волчонок?

А может, он надел на мальчишку наручники. Светящиеся в темноте наручники, такие же, как те, что Барри Миншолл дал Дейви. А может, вовсе не пришлось связывать его, или он решил, что этого не потребуется, потому как Дейви был такой хрупкий, гораздо меньше, чем его сверстники, да и на запястьях у него не было следов, как у других жертв…

Эта мысль отрезвила Барбару. И она призналась себе, что в этой квартире на Вуд-лейн она пытается найти — любым способом — разгадку. Она поняла, что поддалась опасному соблазну подогнать версию под существующие факты, и это худшее, что может случиться с полицейским. Такая, мягко говоря, небрежность и приводит к тому, что за решеткой оказываются невинные люди — из-за того, что копы слишком устали и слишком хотят успеть к ужину хотя бы один раз в десять дней, потому что жена непрестанно жалуется, а дети отбились от рук, нужно серьезно ими заняться, и зачем ты вообще женился на мне, Фрэнк, или Джон, или Дик, если я тебя месяцами не вижу ни днем ни ночью…

Так оно и происходит, Барбара знала это не понаслышке. Так копы и совершают фатальные ошибки. Она повесила халат обратно в гардероб и стерла нарисованные воображением картины.

Со стороны прихожей послышался скрежет — это Мораг вставляла в замок ключ. Времени больше ни на что не оставалось, можно только приподнять одеяло и глянуть на простыни, уловив слабый запах лаванды. Постельное белье не раскрыло Барбаре никаких ужасных тайн, поэтому она перешла комоду у противоположной стены спальни.

И там нашла все, что искала. На одной фотографии женщина в свадебном платье позировала под руку с женихом в очках. На другой — та же женщина, только уже сильно постаревшая, стояла на причале. Рядом с ней стоял молодой мужчина. Как и его отец, он тоже был в очках.

Барбара сняла с комода второй фотоснимок и поднесла его к окну, чтобы получше рассмотреть.

— Вы здесь, констебль? — раздался голос Мораг из гостиной.

А Мэнди издала фирменный сиамский вопль.

Барбара пробормотала, глядя на свою находку:

— Черт возьми! — Она торопливо сунула снимок в сумку, постаралась собраться с мыслями и откликнулась на зов Мораг: — Извините. Решила осмотреться. Здесь все так напоминает о моей матери. Она тоже обожала шестидесятые.

Чистой воды ложь, но ведь никто не пострадал. Правду сказать, мама в ее нынешнем состоянии не отличит шестидесятые от мешка картошки.

— У нее закончилась вода, — сказала Барбара услужливо, когда вернулась в гостиную, где ждала управляющая. В кухне Мэнди с шумом лакала воду. — Я наполнила миску. А вот еды достаточно. Думаю, некоторое время она продержится.

Мораг смотрела с подозрением, очевидно, не полностью убежденная в чистосердечности заботы, проявляемой констеблем по отношению к кошке. Но свои мысли она решила оставить при себе, так что их знакомство закончилось вежливым прощанием; после этого Барбара бегом покинула здание и запустила руку в сумку, нащупывая мобильный телефон.

Он зазвонил, когда она подносила палец к кнопкам — набрать телефон Линли. Высветился номер Скотленд-Ярда.

— Конс… Конс. Констебль Хейверс?

Это был голос Доротеи Харриман, но Барбара с трудом узнала ее.

— Я, — ответила она. — Ди, что с тобой?

— Конст… Хейв… — выговорила Харриман.

И Барбара поняла, что секретарь рыдает.

— Ди, Ди, возьми себя в руки. Ради бога, говори, что случилось?

— Его жена, — всхлипнула Доротея.

— Чья жена? Какая жена? — Барбара чувствовала, как страх затапливает ее, потому что была только одна жена, о которой она могла сейчас подумать, только одна женщина, рассказать о которой ей могла секретарша отдела. — Что-то случилось с Хелен Линли? Она потеряла ребенка, Ди? Что?

— В нее стреляли, — выдавила Харриман. — В жену суперинтенданта стреляли.

Линли увидел, что Сент-Джеймс приехал за ним не на своем старом ровере, а на полицейской «панде», которая примчалась от больницы Святого Фомы с мигающим маячком и воющей сиреной. О последней детали Линли догадался, потому что именно таким манером они переехали реку обратно к больнице, сидя вдвоем на заднем сиденье; на переднем сидели два хмурых констебля из Белгрейвии. Поездка заняла всего несколько минут, которые Линли показались часами. Движение перед ними расступалось, как воды Красного моря перед народом Израиля.

Старый друг держал его за руку всю дорогу, словно боясь, что Линли выскочит из машины.

— Сейчас с ней работают реаниматоры, — говорил он. — Переливают кровь. Сказали, у нее первая группа, резус отрицательный. Самый распространенный тип. Но что я говорю, ты ведь это и так знаешь, да?

Сент-Джеймс прокашлялся, и Линли посмотрел на него. В этот момент он почему-то вспомнил, что когда-то Сент-Джеймс любил Хелен и в течение многих лет надеялся стать ее мужем.

— Где? — Говорить было больно. — Саймон, я же просил Дебору… Я просил, чтобы она…

— Томми.

Пальцы Саймона сжались.

— Тогда где? Где?

— На Итон-террас.

— Прямо перед домом?

— Хелен устала. Они подъехали к дому и разгрузили перед входом пакеты. Дебора поехала в гараж. Поставила «бентли», а когда вернулась к дому…

— И она ничего не слышала? Ничего не видела?

— Хелен была на крыльце. Сначала Дебора подумала, что у нее обморок.

Линли поднес ладонь ко лбу. Он сжал пальцами виски, будто это помогало думать.

— Как она могла так подумать… — проговорил он.

— Крови практически не было. И у нее — у Хелен — темное пальто. Какое — темно-синее? Черное?

Оба они понимали, что цвет пальто не имеет значения, но подробности отвлекали, а им необходимо было отвлекаться, чтобы не думать о немыслимом.

— Черное, — ответил Линли. — У нее черное пальто.

Кашемировое, доходящее почти до лодыжек, и она любила носить его с сапогами на таких высоких каблуках, что сама смеялась над собой в конце дня, когда едва могла доковылять до дивана и упасть, утверждая, что она — бездумная жертва итальянских дизайнеров, которые воплощают в обуви свои нездоровые фантазии о женщинах с плетками и цепями. «Томми, спаси меня от меня самой, — шутила она. — Только китайцы издевались над женской ногой изощреннее, чем нынешние производители обуви».

Линли посмотрел в окно. Тротуары были заполнены пешеходами, и он догадался, что они уже пресекают реку по Вестминстерскому мосту. Люди, мимо которых они проезжали, были замкнуты внутри собственных мирков; звук сирены и пролетающая стрелой полицейская «панда» вызвали у них лишь краткое удивление: кто? что? И потом они забывали о машине, потому что на этот раз несчастье коснулось не их.

— Когда? — спросил он Сент-Джеймса. — Во сколько?

— В половине четвертого. Они собирались выпить чаю в «Кларидже», но так как Хелен устала, передумали и поехали домой. Решили, что попьют чай там. Купили по дороге… Я не знаю… кексов? Пирожных?

Линли с трудом воспринимал информацию. Сейчас было без пятнадцати пять.

— Час? — спросил он. — Больше, чем час? Как так получилось?

Сент-Джеймс не сразу ответил, и Линли, обернувшись, отметил, что лицо Саймона осунулось — осунулось куда сильнее, чем обычно, хотя друг от рождения был сухопарым человеком.

— Саймон, как так получилось? — повторил он. — Почему прошел целый час?

— «Скорая помощь» подъехала только через двадцать минут.

— Господи, — прошептал Линли. — О господи. О боже.

— А потом я не позволил, чтобы тебе позвонили и сообщили обо всем по телефону. Мы ждали, когда приедет вторая «панда» — прибывшие на первой констебли должны были оставаться в больнице… чтобы поговорить с Деборой…

— Она там?

— Еще там. Да. Конечно. Поэтому пришлось ждать. Томми, я не мог допустить, чтобы тебе позвонили. Я не мог, подумай… чтобы по телефону сказали, что Хелен… сказали, что…

— Да. Я понимаю. — Линли помолчал и потом, решившись, яростно выпалил: — Скажи мне! Скажи все. Я хочу знать.

— Когда я уезжал, вызвали торакального хирурга. Больше мне ничего не сказали.

— Торакального? — переспросил Линли, — Торакального? Сент-Джеймс снова сдавил пальцами руку Линли.

— Пуля попала в грудь, — сказал он.

Линли закрыл глаза и так и просидел до того момента — наступившего милосердно скоро, — когда машина остановилась у больницы.

У пологого въезда в отделение «скорой помощи» стояли две полицейские машины, и два констебля выходили из больницы, когда туда направились Линли и Сент-Джеймс. Дебору они увидели сразу. Она сидела на металлическом стуле с коробкой салфеток на коленях. С ней разговаривал средних лет мужчина в мятом плаще и с блокнотом в руках. Офицер из участка в Белгрейвии, подумал Линли. Он не знал этого полицейского, но процедура была ему известна.

Два других констебля в форме стояли поодаль, давая возможность офицеру поговорить со свидетельницей наедине. Они, по-видимому, знали Сент-Джеймса — разумеется, ведь он уже был в больнице, — поэтому позволили ему и Линли беспрепятственно приблизиться к Деборе и старшему офицеру.

Дебора при их появлении повернулась к ним. Ее глаза покраснели, нос распух. У ног валялись мятые мокрые салфетки.

— О Томми… — сказала она.

Он видел, что она изо всех сил старается не разрыдаться. Он не хотел думать. Он не мог думать. Он смотрел на нее, и душа его оставалась бесчувственной, как дерево. Детектив из Белгрейвии обратился к нему:

— Суперинтендант Линли?

Линли кивнул.

— Она сейчас в операционной, Томми, — сказала Дебора.

Линли снова кивнул. Все, на что он был сейчас способен, — это кивать. Он хотел схватить ее, встряхнуть, встряхнуть так, чтобы из нее зубы посыпались. Его мозг кричал, что она не виновата, — как можно винить эту несчастную женщину? Но он хотел обвинять, ему нужно было обвинять, и пока не было никого, кроме нее, не было здесь, поблизости…

— Рассказывай, — произнес он.

Ее глаза наполнились слезами.

Детектив (в какой-то момент мозг Линли зарегистрировал тот факт, что его зовут Файр, Теренс Файр, но, наверное, это ошибка, что за имя такое — Файр, в конце концов?) сказал, что делом уже занимаются, пусть суперинтендант не беспокоится, делается все возможное, потому что весь участок знает не только, что случилось, но и кто она такая, кто жертва…

— Не называйте ее так, — сказал Линли.

— Мы будем с вами на связи, — сказал Теренс Файр. И потом, замявшись: — Сэр… Если позволите… Я вам искренне…

— Да, — сказал Линли.

Детектив ушел. Констебли остались. Линли обернулся к Деборе, рядом с которой присел Сент-Джеймс.

— Что случилось? — спросил он.

— Она спросила, не могу ли я поставить «бентли» в гараж. Всю дорогу вела она сама, но стало холодно, и она устала.

— Вы слишком долго ходили по магазинам. Если бы вы не… о, эти дурацкие крестильные наряды…

Слеза перекатилась через нижнее веко Деборы и змейкой поползла по щеке. Она смахнула ее рукой и продолжала:

— Мы остановились перед домом и достали из багажника покупки. Она попросила меня быть осторожней с машиной, потому что… Ты же знаешь, как Томми любит свой «бентли», сказала она. Если мы хотя бы поцарапаем его, он нас обеих съест на ужин. Приглядывай за левым бортом, когда будешь взъезжать в гараж. Поэтому я была осторожна. Я никогда не водила… Понимаешь, «бентли» такой большой, и я не с первой попытки заехала как надо… Но все равно на это ушло не больше пяти минут, Томми, даже меньше. И я решила, что она сразу пойдет в дом или позвонит, чтобы дверь открыл Дентон…

— Он уехал в Нью-Йорк, — зачем-то сообщил Линли. — Его нет на Итон-террас, Дебора.

— Она мне не сказала. Я не знала. И я не думала… Томми, это же Белгрейвия, там спокойно, там…

— Сейчас нигде не спокойно. — Его голос был груб. Он видел, как шевельнулся Сент-Джеймс. Друг поднял руку: предупреждение, просьба. Но Линли было все равно. Для него существовала только Хелен. Он говорил: — Я расследую дело об убийстве. Серии убийств. А убийца один. Так с чего ты взяла, что где-то на всей этой проклятой планете может быть спокойно?

На Дебору этот вопрос подействовал как удар. Сент-Джеймс пытался что-то сказать Линли, но она остановила его кивком головы. Она смотрела на Линли и продолжала рассказывать:

— Я поставила машину. Пошла от гаража к дому.

— Ты не слышала…

— Я не слышала ни звука. Я вышла из-за поворота на Итон-террас, и первое, что увидела, — это наши пакеты. Они были разбросаны по асфальту, и потом я увидела ее. Она упала… Я подумала, что у нее обморок, Томми. Вокруг никого не было, совсем никого, ни единой души. Я подумала, что у нее обморок.

— Я же просил тебя смотреть, чтобы никто…

— Я знаю, — сказала она. — Знаю. Знаю. Но как мне было догадаться, что ты имел в виду? Я тогда решила, что ты говоришь о гриппе, о том, что кто-то может чихнуть на нее, подумала, что Томми волнуется по пустякам, потому что я не догадалась, понимаешь, Томми? Как я могла догадаться, ведь мы же говорим о Хелен, и все это происходит не где-нибудь, а в Белгрейвии, и оружие… Мне и в голову не могло прийти, что ты говоришь об оружии! Откуда?

Тут она не выдержала и разрыдалась, и Сент-Джеймс стал успокаивать ее, говоря, что все, хватит, она сказала достаточно. Но Линли знал, что она никогда не скажет достаточно, чтобы объяснить, как его жена, как женщина, которую он любит…

— Что потом? — спросил он.

Сент-Джеймс поднял на него обеспокоенный взгляд:

— Томми…

— Не надо, Саймон, — сказала Дебора. — Прошу тебя. — И посмотрела на Линли: — Она была на верхней ступеньке, в руке держала ключ. Я попыталась поднять ее. Я думала, что она потеряла сознание, потому что крови не было, Томми. Крови не было. Совсем не похоже на то, что можно было бы ожидать, когда кого-то… Я никогда не видела… я не знала… Но потом она застонала, и тогда стало понятно, что произошло что-то ужасное. Я позвонила в «Службу спасения» и потом обняла ее, чтобы она не замерзла, и вот тогда… У себя на руке я заметила кровь. Я решила, что порезалась, и стала искать где, но потом увидела, что это не я, и испугалась, что это ребенок, но у нее на ногах, на ногах Хелен… то есть крови не было там, где должна быть, когда… И вообще это была другая кровь, не такая, потому что я знаю, Томми…

Даже в пучине собственного отчаяния Линли почувствовал ее горе, и тогда онемение спало с его души. Она бы поняла, выкидыш у Хелен или нет, она знает, какая кровь бывает при выкидыше, потому что она сама перенесла… сколько? Он не знал. Он сел, не рядом с Деборой и ее мужем, а напротив, на стул, на котором раньше сидел Теренс Файр.

— Ты подумала, что она потеряла ребенка, — сказал он.

— Сначала. Но потом я наконец разглядела кровь на ее пальто. Слишком высоко для выкидыша, вот здесь. — Она показала на точку под левой грудью. — Я снова набрала три «девятки» и сказала, что у нее идет кровь. Чтобы они торопились. Но полиция приехала раньше.

— Двадцать минут, — сказал Линли. — Боже, двадцать минут.

— Я звонила трижды, — говорила Дебора. — Спрашивала, где же они. У нее идет кровь. Идет кровь. Но я и тогда не знала, что в нее стреляли, понимаешь, Томми, если бы я знала… Если бы я им сказала… Потому что я представить не могла, только не в Белгрейвии… Томми, как в Белгрейвии могут стрелять?

«Ваша жена — настоящая красавица». Эта гнусная статья в «Сорс». Снабженная фотографией улыбающегося суперинтенданта и его очаровательной жены. Титулованный парень, этот ваш суперинтендант, не то что другие.

Линли, ничего не видя, поднялся. Он найдет его. Он его найдет.

— Томми, нет, — сказал Сент-Джеймс — Пусть полиция Белгрейвии… Сядь.

И только тогда Линли понял, что говорил вслух.

— Не могу, — ответил он.

— Ты должен. Ты нужен здесь. Ее скоро повезут из операционной. С тобой захотят поговорить. Ты будешь ей нужен.

Линли все равно пошел к дверям, но, по-видимому, именно на этот случай у входа стояли два констебля. Они остановили его, говоря:

— Делом уже занимаются, сэр. Лучшие силы. Все под контролем.

И тут к ним подоспел Сент-Джеймс.

— Томми, пойдем со мной, — сказал он. — Мы не оставим тебя одного.

Забота друга неподъемной тяжестью опустилась ему на грудь. Он задыхался. Ему нужно было ухватиться за что-нибудь.

— Боже мой. Я должен позвонить ее родителям, Саймон.

Как я им скажу, что случилось?

Барбара никак не могла заставить себя уйти, хотя понимала, что здесь она не нужна и, возможно, не желанна. Вокруг нее сидели, стояли, ходили люди, каждый — в своем личном аду ожидания.

Родители Хелен Линли, граф и графиня какие-то там (Барбара не помнила, слышала ли она когда-нибудь их полный титул), сжались от горя и выглядели хрупкими, старше своих семидесяти лет и совершенно не готовыми к тому, что уготовила им судьба.

Сестра Хелен Пенелопа примчалась из Кембриджа с мужем и пыталась утешить их — после того, как сама с плачем кинулась к ним при встрече: «Как она? Мама, боже, как она? Где Сибил? Дафна едет?»

Да, все они были в пути, все четыре сестры Хелен, включая Айрис, которая уже летела из Америки.

А мать Линли мчалась из Корнуолла вместе с младшим сыном, в то время как сестра его ехала из Йоркшира.

Семья, думала Барбара. А она не нужна и не желанна здесь. Однако уйти почему-то не могла.

Другие приходили и уходили: Уинстон Нката, Джон Стюарт, остальные члены команды, констебли в форме и сыщики в гражданском, с которым Линли доводилось работать. Приезжали копы со всех участков города. Казалось, что все, за исключением Хильера, побывали в тот вечер в больнице.

Барбара прибыла, совершив худший в жизни переезд из Северного Лондона. Сначала машина отказалась заводиться, и Барбара в панике залила двигатель, пытаясь заставить чертов агрегат работать. Она проклинала «мини». Она клялась превратить автомобиль в гору металлолома. Она душила руль. Она звонила в мастерскую и просила совета. Наконец двигатель ожил, затарахтел, и Барбара как нажала на сигнал, так и не отпускала руку, сгоняя машины со своего пути.

В больницу она вбежала как раз тогда, как Линли сообщали о состоянии Хелен. Барбара видела, как к Линли подошел хирург, и наблюдала, как Линли воспринимает известия. Они убивают его, думала она.

Она хотела подойти к нему, хотела сказать, что, как друг, сняла бы с его души груз, но понимала, что такого права не имеет. Поэтому ей оставалось только смотреть, как к Линли приблизился Саймон Сент-Джеймс, и как они разговаривают, и как Сент-Джеймс возвращается к жене и делится с ней тем, что узнал. Линли и родители Хелен удалились вместе с хирургом, куда — только богу известно, и Барбара знала, что последовать за ними нельзя. Тогда она решила поговорить с Саймоном. При ее приближении он кивнул, и она была страшно благодарна за то, что он не исключил ее из круга близких Линли и не спросил, что она здесь делает.

— Насколько все плохо? — спросила она.

Он вздохнул, готовясь ответить. По выражению его лица Барбара заключила, что следует ожидать худшего.

— Выстрел попал под левую грудь, — сказал он. Его жена стояла, прислонившись к нему, уткнувшись лицом в его плечо, и слушала вместе с Барбарой, — Пуля, вероятно, прошла через левый желудочек, правое предсердие и правую артерию.

— Но ведь крови не было, крови почти не было.

Это произнесла Дебора, не отрывая лица от куртки, в которую был одет муж.

— Как это могло случиться? — спросила Барбара Сент-Джеймса.

— У нее сразу произошел коллапс правого легкого, — ответил Сент-Джеймс, — поэтому кровь стала заполнять полость, которая образовалась в груди.

Дебора начала плакать. Она не стенала. Не выла от горя. Только сотрясалось тело от немого плача, и Барбара видела, как Дебора изо всех сил сдерживается, и не могла не уважать ее за это.

— Когда врачи осмотрели рану, они вставили трубку ей в грудь, — объяснял Сент-Джеймс Барбаре. — И откачали кровь. Литр или два. И после этого сразу стало понятно, что нужно немедленно делать операцию.

— Ну, правильно. Это же хирургия.

— Ей зашили левый желудочек, артерию и выходное отверстие в правом предсердии.

— А пуля? У нас есть пуля? Она была там?

— Да, застряла под правой лопаточной костью, между третьим и четвертым позвонком. Пуля у нас.

— Значит, раз ее зашили, — спросила Барбара, — то это хорошо, правда? Значит, все будет хорошо, Саймон?

Она видела, как его взгляд уходит в себя, в глубину, которую ей не суждено понять или хотя бы представить.

— Она слишком долго ждала врачей, Барбара, — сказал он.

— Что это значит? Слишком долго? Почему?

Он мотнул головой. Она видела, что глаза его увлажнились. Она не хотела слышать ответа, но они уже зашли так далеко, откуда не было возврата.

— Она потеряла ребенка? — спросила Барбара.

— Еще нет.

— Слава богу хотя бы за это, — сказала Барбара. — Так, значит, в принципе все не так и плохо? — повторила она вопрос.

Сент-Джеймс спросил у жены:

— Дебора, ты не хочешь присесть?

— Перестань.

Она подняла голову. Бедная женщина, подумала Барбара, она выглядит как смертельно больной человек. Боже, кажется, она думает, будто это она нажата на курок!

— Некоторое время, — выговорил Сент-Джеймс так тихо, что Барбаре пришлось склониться к нему, чтобы разобрать слова, — в ее организм не поступал кислород.

— И что это значит?

— Ее мозг был лишен кислорода, Барбара.

— Но теперь, — упорствовала в своем оптимизме Барбара, — теперь-то все в порядке, да? Что с ней теперь?

— Сейчас ей делают вентиляцию легких. Мониторинг сердечной деятельности. Разумеется, внутривенные вливания.

— Хорошо. Это ведь хорошо, да?

Конечно, это же замечательно, это повод радоваться, момент был ужасный, но они пережили его, и теперь все придет в норму. Правильно? Да. Скажи слово «да».

— В коре головного мозга не наблюдается активности, — сказал Сент-Джеймс — И это значит…

Барбара ушла. Она не хотела больше ничего слышать, потому что слышать означало знать, знать означало чувствовать, и вот как раз чувствовать… черт бы побрал эти чувства. Уткнув глаза в линолеум, она быстрым шагом вышла из больницы в холодный ночной воздух, и ветер хлестнул ее по щекам с такой силой, что она задохнулась и с удивлением подняла голову. И увидела их. Стервятников. Журналистов. Не дюжины, нет, не в таком количестве, в каком она видела их у заграждений перед туннелем на Шанд-стрит и в конце Вуд-лейн. Но достаточно много, и ей захотелось броситься на них.

— Констебль! Констебль Хейверс! На одно слово!

Барбара думала, что ее зовет кто-то из тех, кто ждет в больнице, кто-то захотел поделиться с ней последними новостями, поэтому она обернулась, но это был Митчелл Корсико. Он приближался с блокнотом в руках.

— Вы должны покинуть это место, вы все, — сказала она, — но вы в первую очередь. Вы уже достаточно наделали дел.

Он наморщил лоб, как будто не совсем понимая, что она ему говорит.

— Вы же не думаете… — Он замолчал и через миг уже перестроился. — Констебль, нет никаких оснований считать, будто случившееся имеет хоть какую-то связь с моим очерком о суперинтенданте.

— Мое мнение вы слышали, — сказала Барбара. — А теперь убирайтесь с моего пути.

— Но как себя чувствует его жена? Она поправится?

— Убирайся к чертовой матери! — прорычала она. — Или я не отвечаю за последствия!

Глава 29

Настало время последних приготовлений, и Он приступил к ним с присущей Ему тщательностью. Он работал не спеша. Несколько раз поймал Себя на том, что улыбается. Измеряя размах рук взрослого мужчины, Он даже начал напевать что-то под нос. Пел Он, само собой, едва слышно, потому что бессмысленный риск на столь продвинутой стадии был бы с Его стороны не чем иным, как идиотизмом. На ум Ему приходили самые неожиданные мелодии, и, когда из Его уст полились слова религиозного гимна «Мощная крепость есть наш Господь», Он не мог не рассмеяться. Потому что внутри фургона Он действительно был как в крепости: здесь Он был надежно укрыт от мира, тогда как миру укрыться от Него было негде.

Второй комплект кожаных ремней он прикрепил к задней дверце фургона. Для этого Ему понадобились дрель и болты, а надежность конструкции Он проверил, повиснув на ремнях так, как будет висеть наблюдатель, и дергаясь и извиваясь так, как будет дергаться и извиваться наблюдатель. Результат Его удовлетворил, и Он перешел к инвентаризации припасов.

Газовый баллон плитки полон. Клейкая лента нарезана на куски и подвешена так, чтобы до нее было легко дотянуться. В фонарик вставлены свежие батарейки. Инструменты для освобождения души заточены и лежат наготове.

Фургон заправлен бензином, полный бак. Доска, к которой будет привязано тело, безупречно чиста. Бельевая веревка свернута аккуратными кольцами. Бутылка с маслом на месте. Да, это будет Его высочайшим свершением.

«Ну да, как же. Ты что, правда так думаешь? Господи, до чего же ты глуп!»

Задней частью языка Фу надавил на свод горла, чтобы давлением на барабанные перепонки заглушить хотя бы на время голос червя, вероломно сеющего зерна сомнения. Сглатывая, Он услышал, как хрустнуло что-то в черепной коробке, и, расплющенный давлением о какую-то часть среднего уха, червь исчез.

Только для того, чтобы вернуться в следующее мгновение.

«Сколько еще времени ты собираешься занимать место на этой планете? Ты знаешь, что в истории человечества еще не было существа более бесполезного, чем ты, недоумок? Стой и слушай, когда я говорю с тобой. Будь мужчиной, или сгинь с глаз моих долой».

Фу ускорил темп. Чем скорее Он закончит работу, тем быстрее сбежит от червя.

Он выбрался из фургона в поисках спасения. Таких мест, где червь не достал бы Его, нет, но можно отвлечься. Всегда есть возможность найти, чем себя занять. Надо только сообразить чем. Быстрее, быстрее, быстрее. В фургоне Его орудием были суд, наказание, искупление, освобождение. В остальных случаях Он пользовался более традиционными инструментами.

«Займись чем-нибудь полезным, бездельник».

Займется, еще как займется.

Добравшись до дома, Он бросился к телевизору и включил его на такую громкость, что все остальное просто перестало существовать. На экране Он увидел вход в здание, снующие туда-сюда фигуры, журналистку, которая открывала и закрывала рот, издавая слова, которые Он никак не мог сопоставить с их значением, потому что червь упорно засел в Его мозгу.

Он поедал Его сущность. «Ты слышишь меня, недоумок? Понимаешь, что я тебе говорю?»

Еще увеличить громкость. Он начал улавливать обрывки фраз: «Вчера днем… больница Святого Фомы… критическое состояние… на пятом месяце беременности…» И потом Он увидел его, того самого полицейского — свидетеля, наблюдателя…

Его лицо мгновенно избавило Фу от червя. Он смог сосредоточиться на телевизионном экране. Этот человек, Линли, выходил из больницы. По обе стороны от него шагали констебли в форме, прикрывая от репортеров, налетевших на него с вопросами.

— …какая-нибудь связь…

— Вы сожалеете…

— Возможно ли, что эти события вызваны каким-то образом статьей в «Сорс»?

— …решение допустить журналиста…

Линли шел через них, мимо них, вне их. Лицо его застыло как камень.

Ведущая репортаж журналистка сказала что-то о состоявшейся несколькими часами ранее пресс-конференции, и на экране замелькали кадры, снятые там. На трибуне пресс-центра стоял хирург в зеленом халате и щурился от вспышек фотокамер. Он рассказал об извлечении пули, о произведенных оперативных мерах, о том, что плод шевелится, но что на данный момент он больше ничего сказать не может, и, когда невидимые слушатели засыпали его вопросами, он действительно и рта не раскрыл, а просто сошел с трибуны и покинул помещение. Затем снова включилась камера, снимающая дрожащую на ветру журналистку.

— Это первый случай, — взволнованно произнесла она, — когда в ходе полицейского расследования совершается нападение на члена семьи одного из участников следствия. Тот факт, что преступление было совершено почти сразу после публикации в прессе статьи о том самом полицейском и его жене, заставляет задуматься, насколько мудрым было принятое Скотленд-Ярдом беспрецедентное решение допустить к следствию представителя средств массовой информации.

Репортаж она на этом закончила, но образ Линли оставался с Фу, даже когда телезрители вернулись в студию, где дикторы печальными голосами продолжили читать утренние новости. Они могли не стараться — Фу не услышал ни слова из того, что они говорили, потому что Он думал только об одном: тот полицейский. Как тот шел, как выглядел. Фу поразило то, что детектив не проявлял опаски или хотя бы настороженности. Он был совершенно беззащитен.

Фу улыбнулся. Щелчок, и телевизор, более ненужный, смолк. Фу прислушался: в доме ни звука. Червь изгнан.

Обязанности Линли на время перешли к инспектору Джону Стюарту, но Нкате казалось, что тот лишь механически выполняет их, потому что мыслями он был в другом месте. Мысли всей команды были в другом месте: или в больнице Святого Фомы, где лежала жена суперинтенданта на грани жизни и смерти, или в полицейском участке в Белгрейвии, который вел расследование нападения на Хелен Линли. Разделяя во многом чувства коллег, Нката все же понимал, что в данной ситуации существует лишь одна разумная линия поведения — выполнять свою работу, и он заставлял себя идти этим путем, говоря, что таков его долг перед Линли. Но душа не слушалась рассудка, и состояние это было чертовски опасно. Очень просто было упустить мелкий, но критический факт, когда он, как и все остальные, был поглощен внешними событиями.

Руководствуясь тщательно расчерченным и размеченным Цветными карандашами графиком, инспектор Стюарт раздал подчиненным задания и затем, в свойственной ему манере, стал контролировать каждый шаг. Он кругами ходил между столов оперативного центра, заглядывая детективам через плечо, в их блокноты и мониторы, отрываясь лишь для того, чтобы позвонить в участок в Белгрейвии. Цель его звонков состояла в том, чтобы узнать, какой прогресс был достигнут в расследовании покушения на жену суперинтенданта. Тем временем следственная команда в оперативном центре составляла и печатала отчеты. Время от времени кто-нибудь спрашивал полушепотом:

— Какие новости? Как она там?

Новостей не было. Состояние Хелен описывалось одним словом: критическое.

Нката предположил, что Барбара может знать больше, но пока она не появлялась в Скотленд-Ярде. Никто до сих пор не прокомментировал этот факт, из чего он заключил, что Барб либо до сих пор в больнице, либо выполняет задание, полученное от Стюарта ранее, либо самовольничает, в каковом случае он желал бы, чтобы она связалась с ним. Прошлым вечером он мельком видел ее в больнице, но тогда они толком не поговорили, лишь обменялись парой коротких фраз.

Нката попытался направить мысли в более продуктивном направлении. Было ощущение, будто он бьется над порученным ему заданием уже много дней. Заставить себя думать о деле было так же трудно, как плыть через застывший мед.

Список дней, в которые проводились собрания МИМа (услужливо предоставленный Джеймсом Барти, который желал продемонстрировать горячее желание его клиента мистера Миншолла помогать полиции), охватывал последние шесть месяцев. Используя этот список как отправной пункт, Нката уже поговорил по телефону с Гриффином Стронгом и получил ничего не значащие заверения Стронга, что он был с женой — не отходил от нее ни на шаг, и она первая подтвердит это, сержант, — во все дни, на которые потребуется алиби. Поэтому Нката поговорил с Робби Килфойлом, который сказал, что не записывает, как и где он проводит вечера; вариантов все равно немного, потому что помимо просмотра телепередач его развлечения сводятся к пинте пива в баре «Отелло», и, возможно, завсегдатаи или персонал бара подтвердят это, хотя он очень сомневается, будто кто-то сможет припомнить, в какой день он заходил, а в какой нет. Следующим действием Нкаты стал звонок адвокату Нейла Гринэма, самому Нейлу Гринэму и наконец матери Нейла, которая заявила, что ее мальчик — хороший мальчик, и если он сказал, что был с ней в тот или иной день, то, значит, так оно и было, и неважно, какой день вас интересует, сержант. Что касается Джека Винесса, то администратор в приемной «Колосса» возмущенно провозгласил, что если слов его двоюродной бабушки, его приятеля, персонала паба «Миллер энд Гриндстоун» и индийского ресторанчика, вместе взятых, недостаточно, чтобы снять с него подозрения, то пусть фараоны арестовывают его к чертовой матери и хватит уже морочить ему голову.

Нката первым делом отбросил все алиби, представленные родственниками, в результате чего претендентами на роль члена МИМа остались Гриффин Стронг и Нейл Гринэм. Проблема Нкаты состояла в том, что Джек Винесс и Робби Килфойл куда точнее соответствовали психологическому портрету убийцы, составленному Робсоном несколько недель назад, — насколько Нката помнил содержание этого документа. То есть налицо имеется необходимость освежить память и внимательнее перечитать описание потенциального убийцы.

Нката собрался сходить в кабинет Линли и найти нужные ему бумаги, но в этот момент в оперативный центр вошел Митчелл Корсико, сопровождаемый одним из ассистентов Хильера (Нката встречался с последним во время пресс-конференций). Вошедшие обменялись приветствиями с Джоном Стюартом, после чего ассистент удалился в неизвестном направлении, а журналист прошествовал к столу, где Нката изучал записи. Он без приглашения придвинул свободный стул и уселся.

— Я тут поговорил со своим боссом, — сказал Корсико. — Он зарубил очерк по Сент-Джеймсу. Так что извините, сержант, но вы — мой следующий герой.

Нката посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Что? Вы в своем уме? После того, что случилось?

Корсико достал из кармана куртки миниатюрный диктофон, а также блокнот, который раскрыл на чистой странице.

— Я уже решил заняться тем ученым, независимым экспертом, который сотрудничает с Ярдом, но большие чины на Фаррингдон-стрит завернули проект. И я снова к вам. Послушайте, я знаю, вам все это не слишком нравится, и я готов предложить компромисс. Если я смогу зайти в гости к вашим родителям и поговорить с ними, то Гарольда Нкату я оставляю за кадром. Как, идет?

Все это звучало как решение, принятое Хильером и его дружками из отдела по связям с общественностью, а Корсико лишь получил соответствующие указания и нашептал уже своему редактору о… как это у них называется? «Сюжет, который цепляет»? Читательский интерес к истории Уинстона Нкаты гарантирован, так, должно быть, сказал он редактору, не думая о том, к чему этот интерес уже привел.

— Я никому не позволю разговаривать с отцом и матерью, — сказал Нката. — Я не позволю, чтобы их портреты печатались в газетах. Не позволю, чтобы их беспокоили в нашем доме.

Корсико отрегулировал громкость в диктофоне и задумчиво кивнул.

— То есть мы возвращаемся к Гарольду, так? Он ведь убил того парня выстрелом в затылок, как мне сказали. Заставил опуститься на колени на тротуаре, а потом приставил к его черепу ствол.

Нката молниеносно протянул руку к диктофону и, вырвав его у репортера, бросил на пол и наступил на него ногой.

— Эй! — воскликнул Корсико. — Я не несу ответственности…

— Слушайте, вы! — прошипел Нката. Несколько голов повернулись в их сторону. Нката не обращал ни на что внимания. — Пишите статью. Со мной или без меня: я вижу, вас не остановишь. Но если там будет хоть полслова о моем брате, если я увижу фотографию матери или отца в вашей паршивой газетенке, если там будет упомянут квартал Лохборо-истейт… Я вас достану, понятно? Думаю, вы уже достаточно много обо мне знаете, чтобы внимательно отнестись к моим словам.

Корсико улыбнулся, ничуть не смущаясь. Нката понял, что репортер именно такой реакции и добивался.

— Вашей специализацией был нож, как мне говорили, да, сержант? — сказал он. — Сколько вам было? Пятнадцать лет? Шестнадцать? Нож казался вам менее… приметным, что ли, по сравнению с огнестрельным оружием? По сравнению с пистолетом, который был у вашего брата?

Нката на этот раз не клюнул на наживку. Он встал из-за стола.

— Я не собираюсь принимать в этом участие, — сказал он репортеру. Он сунул в карман куртки карандаш, планируя заняться теми делами, которые для себя наметил.

Корсико тоже поднялся, вероятно с намерением последовать за Нкатой. Но ему помешала Доротея Харриман, которая в этот момент вошла в оперативный центр, обвела всех взглядом и остановилась на Нкате.

— А констебль Хейверс?… — спросила она.

— Здесь ее нет, — сказал Нката. — Что-то случилось?

Харриман глянула на Корсико и многозначительно произнесла, обращаясь к репортеру:

— Если вы позволите… Нам нужно поговорить наедине, — и подождала, пока он не отошел в другой конец помещения. Потом она сказала Нкате, трогая его за рукав: — Только что звонил Сент-Джеймс. Суперинтендант ушел из больницы. Нужно, чтобы он отправился домой и отдохнул, но мистер Сент-Джеймс опасается, что в какой-то момент он приедет сюда. Он не уверен, когда это будет.

— Он собирается вернуться к работе?

Нката не мог поверить, что такое возможно.

Харриман затрясла головой.

— Если он приедет сюда, то для того, как полагает мистер Сент-Джеймс, чтобы поговорить с помощником комиссара. И ему кажется, что нужно, чтобы кто-нибудь… — Она запнулась, поднесла руку к губам, не решаясь повторить слова эксперта, но потом закончила более твердым голосом: — Мистер Сент-Джеймс думает — нужно, чтобы кто-нибудь был готов присмотреть за суперинтендантом Линли, если он действительно сюда приедет.

Барбара Хейверс немного отдохнула в участке на Холмс-стрит, потому что пришлось ждать, пока прибудет адвокат, защищающий интересы Барри Миншолла. Когда она вошла в участок, добросердечный констебль в приемной бросил на нее взгляд и спросил: «Черный или с молоком?» — и теперь она сидела с чашкой кофе с молоком, обхватив горячий фаянс ладонями. На чашке был нарисован карикатурный портрет принца Уэльского.

Она пила, не чувствуя вкуса. Ее язык говорил лишь «горько, горячо». И все. Она смотрела на руки, на то, как побелели суставы, и попыталась ослабить хватку на чашке. Барбара не обладала нужной информацией, и блуждать в темноте ей очень не нравилось. Сегодня утром она с трудом дождалась часа, когда прилично было позвонить, и набрала номер Саймона и Деборы Сент-Джеймс, В ответ пришлось выслушать записанное на автоответчик сообщение, что дома никого нет. Это означало, заключила Барбара, что либо они не покидали больницу всю ночь, либо вернулись туда еще до рассвета, чтобы дожидаться дальнейших новостей о состоянии Хелен. То, что даже отец Деборы не снял трубку, она объяснила тем, что он выгуливает собаку. Она отключилась, не оставив сообщения. У Сент-Джеймсов хватало забот и без того, чтобы перезванивать и делиться последними известиями. Она ведь сможет разузнать их и другими путями.

Но звонок в больницу оказался бесплодным. Пользоваться мобильной связью там запрещалось, поэтому Барбаре пришлось разговаривать с кем-то, владеющим лишь самой общей информацией, от которой не было почти никакого толку. Состояние леди Ашертон без изменений, сказали ей. Она спросила, что это значит. И что с ребенком, которого она носит? На это ответа не последовало. Пауза, шуршание бумаг, а потом: «Извините, но внутренние правила больницы не разрешают…» Барбара повесила трубку, не желая слышать сочувственный голос — в основном потому, что он был сочувственным.

Работа — вот лучшее средство от беспокойства, сказала она себе, поэтому собрала сумку, оделась и вышла из своего коттеджа. Однако перед зданием Итон-виллас она остановилась, потому что в окнах квартиры на первом этаже горел свет. Она не стала взвешивать все за и против, а просто двинулась к двери, как только заметила за занавесками движение. Она постучалась в дверь, ни о чем не думая, просто зная, что ей необходимо общение, нормальное человеческое общение, пусть и краткое.

Дверь открыл Таймулла Ажар — с канцелярской папкой в одной руке и портфелем в другой. Где-то в квартире шумела вода и слышался голосок Хадии, напевавшей фальшиво, но с чувством, а для пения больше ничего и не нужно: «Иногда мы вздыхаем, иногда мы плачем…» Бадди Холли, узнала Барбара слова. Она пела одну из песен Бадди Холли. Барбара чуть не разрыдалась.

— Барбара, — произнес Ажар. — Как я рад видеть вас. Доброе утро… Что с вами?

Он отложил портфель и папку. К тому моменту, когда он снова посмотрел на нее, Барбара уже взяла себя в руки. Возможно, он еще ничего не знает, подумала Барбара. Если он не читал еще утреннюю газету, если не включал радио и не смотрел новости…

Она не смогла заговорить о Хелен. Поэтому просто сказала:

— Много работы. Плохо спала. Толком не отдохнула. — Она вспомнила о подарке, который купила в знак примирения — казалось, это было в другой жизни, — и с головой нырнула в сумку, роясь среди вещей, пока не нашла его — набор для фокуса с пятифунтовой банкнотой для Хадии. Удиви друзей. Позабавь родственников. — Я купила это для Хадии. Подумала, ей может понравиться. Потребуется пять фунтов одной бумажкой, чтобы показать фокус. Если у вас есть. Она не порвет деньги, не испортит… По крайней мере, когда научится. Поэтому поначалу можно брать что-нибудь другое. Для тренировки. В общем, разберетесь.

Ажар перевел взгляд с пластиковой упаковки на Барбару. Он улыбнулся и сказал:

— Вы так добры. По отношению к Хадии. Это очень важно для нее. Я раньше не говорил этого, Барбара, простите. Подождите, пожалуйста, я сейчас позову ее, чтобы вы…

— Нет!

Они оба удивились тому, как взволнованно прозвучало это слово. Они несколько растерянно смотрели друг на друга. Барбара понимала, что озадачила соседа. Но она была не в силах объяснить Ажару, чем его великодушные и вежливые слова ее напугали. На самом деле она почувствовала себя в опасности. Не из-за того, что именно эти слова несли в себе, а из-за того, как она на них реагирует.

— Простите, — сказала она. — Пожалуй, мне надо идти. Куча дел, и двадцати четырех часов катастрофически не хватает.

— А, то дело, — сказал он.

— Ага. Чудный способ зарабатывать себе на пропитание, да?

Его темные глаза внимательно смотрели на нее.

— Барбара… — произнес он.

Ей пришлось прервать его:

— Поговорим потом, ладно?

Несмотря на непреодолимое желание убежать от его доброты, она потянулась и сжала его руку. Через ткань аккуратной белой рубашки она чувствовала тепло и жилистую силу.

— Я дико рада, что вы вернулись, — сказала она внезапно охрипшим голосом. — Еще увидимся.

— Конечно, — ответил он.

Она повернулась, уходя, но спиной чувствовала, что он смотрит вслед. Барбара закашлялась, шмыгнула носом. «Господи, да я совсем расклеилась», — подумала она.

А потом проклятая «мини» никак не хотела заводиться. Мотор чихал, из глушителя валил дым. Машина жаловалась, что масло не менялось слишком долго и артерии в системе забились. Барбара видела, что Ажар все еще наблюдает за ней у дверей и даже сделал в ее сторону пару шагов. Она взмолилась, и автомобильные боги услышали. Двигатель наконец ожил, взревев, и Барбара задним ходом выехала на проезжую часть.

Теперь она ждала в комнате для допросов, когда появится Барри Миншолл и ответит на один вопрос. «Да» — это все, что от него нужно. «Да» — и она уедет отсюда. «Да» — и будет произведен арест.

Наконец дверь открылась. Барбара отодвинула в сторону кружку с принцем Уэльским. В комнату вошел Джеймс Барти, за ним следовал его клиент.

На Миншолле были его темные очки, но остальной наряд состоял из тюремной робы. Вот и хорошо, пусть привыкает думала Барбара. Ему предстоит провести в этой одежде не один год.

— Мы с мистером Миншоллом все еще ждем ответа от уголовного суда, — заявил адвокат вместо приветствия, — Слушание в магистрате…

— Вы с мистером Миншоллом, — перебила его Барбара, — должны благодарить звезды за то, что он все еще нужен нам в этой части города. В следственной тюрьме, куда его скоро переведут, компания будет далеко не такая приятная, как здесь.

— Вплоть до настоящего момента мы оказывали полиции содействие, — сказал Барти. — Но вы не можете ожидать, что это будет длиться бесконечно, констебль.

— Я тут не для того, что предлагать вам сделку, и вы это знаете, — сказала Барбара. — Ситуацией мистера Миншолла занимается девятый отдел. Ваша единственная надежда заключается в том, — теперь Барбара адресовала свою речь непосредственно Миншоллу, — что тем мальчикам, чьи снимки мы нашли в вашей квартире, так понравилось общение с вами, что им в голову не придет давать показания против вас или ваших приятелей. Но я бы не стала на это рассчитывать. И вообще, Барри, нужно смотреть фактам в лицо. Даже если те мальчики не захотят проходить через процедуру суда, вы все равно свели убийцу с тринадцатилетним подростком, и за одно только это вы точно загремите на приличный срок. На вашем месте я бы из кожи вон лезла, чтобы уголовный суд и все остальные заинтересованные инстанции знали, что я начала помогать следствию с того самого момента, как фараоны спросили мое имя.

— Это всего лишь ваше мнение, будто мистер Миншолл предоставил подростка человеку, который впоследствии убил его, — сказал Барти. — Наша позиция в данном вопросе иная.

— Отлично, — сказала Барбара. — Занимайте любую позицию, которая вам нравится, но как веревочке ни виться, все равно она когда-нибудь закончится.

Из сумки она вытащила фотографию в рамке, которую взяла в квартире номер пять в Уолден-лодж. Она положила ее на стол, за которым они все сидели, и пододвинула к Миншоллу.

Он опустил голову. Темные очки скрывали его глаза, зато Барбара слышала, как он дышит — почти ровно, однако дается ему это с определенным трудом. Ей хотелось верить, что это означает нечто важное, но она одернула себя — торопиться с выводами нельзя. Поэтому она молчала, секунды шли, а в голове звучало одно и то же: «Ну давай. Давай. Давай же».

В конце концов он покачал головой, и тогда она сказала:

— Снимите очки.

— Вам же известно, что состояние здоровье моего клиента не… — возразил адвокат.

— Заткнитесь! Барри, снимите очки.

— Мои глаза…

— Снимай свои поганые очки сейчас же!

Он послушался.

— А теперь смотри на меня внимательно, — Барбара дождалась, когда ее глаза встретились с его — блекло-серыми, практически бесцветными. Она хотела бы прочитать в них правду, но еще больше ей нужно было просто видеть их и быть уверенной, что он знает об этом, — В данный конкретный момент никто не утверждает, будто ты приводил клиентам мальчишек Для того, чтобы их убивали. — Эти слова дались Барбаре с трудом, но она тем не менее вытолкнула их из горла, потому что если заставить Миншолла двигаться в нужном направлении можно только хитростью, обманом и лестью, то она будет хитрить, лгать и льстить так, как не снилось и лучшим лицемерам в мире. — Ты не делал этого с Дейви Бентоном и не делал с остальными. Когда ты оставил Дейви с этим… этим типом, то ожидал, что игра будет разыграна по старым правилам, как разыгрывалось уже много раз. Совращение, содомия, не знаю что…

— Они не говорили мне, что…

— Но… — оборвала она, потому что в ее намерения не входило выслушивать его оправдания, протесты, отрицания или отговорки; нужна была только истина, и Барбара была решительно настроена, чтобы добыть ее до того, как настанет время уходить. — Ты не хотел, чтобы их убивали. Чтобы ими воспользовались — да. Чтобы какие-то грязные типы прикасались к ним, даже насиловали их…

— Нет! Их никогда не…

— Барри, — вставил свое слово адвокат, — вы не должны…

— Заткнитесь, оба. Барри, ты за деньги приводил этих мальчишек своим мерзким дружкам по МИМу, но сутью сделки всегда был секс, а не убийство. Может, ты сам сначала пользовал подростков, а может, твоя пробка выскакивала уже от одной мысли, что все другие уроды зависели от того, подгонишь ты им свежатинки — побаловаться — или нет. Пока основной пункт — то, что ты не желал никому смерти. Однако так случилось, и ты либо подтвердишь мне, что этот тип на фотографии и есть твой знакомый под номером двадцать один шестьдесят, либо я выйду отсюда, пожелав тебе счастливого пребывания за решеткой с целым букетом статей: за педофилию, сутенерство и убийство. Усек? Ты будешь сидеть, Барри, и с этим уже ничего не поделать. Но тебе решать, сколько времени ты собираешься провести за решеткой.

Она не сводила взгляда с его глаз, бешено скачущих в глазницах. Она хотела спросить, как он стал тем, чем стал, — какие силы в прошлом принудили его к этому. Однако это не имеет значения. Дурное обращение в детские годы. Растление. Изнасилование и содомия. Что бы ни превратило его в грязного поставщика детей для педофилов, это давно уже стало водой под мостом. Мальчики мертвы, и правосудие должно свершиться.

— Посмотри на снимок, Барри, — сказала она.

Он еще раз склонил голову над снимком и теперь уже всматривался в него долго и напряженно. Наконец сказал:

— Я не уверен на сто процентов. Это ведь старый снимок? Бородки нет. Даже усов нет. У него… у него другая прическа.

— Да, все верно. Но посмотри на остальное. Посмотри на глаза.

Он надел очки, взял фотографию в руки.

— Кто это с ним? — спросил он.

— Его мать, — ответила Барбара.

— Где вы взяли эту фотографию?

— Из ее квартиры. В Уолден-лодж. Это почти рядом с тем местом, где было найдено тело Дейви Бентона. Так это он, Барри? Это «двадцать один шестьдесят»? Это тот мужчина, к которому ты привел Дейви в «Кентербери»?

Миншолл опустил снимок.

— Я не…

— Барри, — перебила она, — посмотри хорошенько.

Он послушно уставился в снимок. В третий раз. А Барбара переключилась от мысленного «давай» к горячей молитве. Наконец он проговорил:

— Кажется, да.

Она выдохнула. «Кажется, да» не оправдывало ее ожиданий. «Кажется, да» недостаточно для обвинения. Но этого хватит, чтобы провести очную ставку. А значит, можно двигаться дальше.

Мать приехала только к полуночи. Она взглянула на него и без слов обняла. Она не спросила, как чувствует себя Хелен, потому что по пути из Корнуолла в больницу уже кто-то позвонил и ввел ее в курс дела. Он понял это по ее лицу и по тому, как его брат топчется сзади, отодвигая момент, когда надо будет поздороваться, и кусая ноготь большого пальца. Все, что Питер сумел выдавить, было: «Мы сразу позвонили Джудит. Она приедет завтра утром, Томми».

Предполагалось, что он найдет в этом какое-то утешение — в том, что его семья и семья Хелен собрались в больнице, чтобы ему не пришлось пройти через все это в одиночку, — но утешение было немыслимо. Как немыслимо было думать даже о простейших физиологических потребностях тела — от еды до сна. Все вдруг стало второстепенным, когда сознание сузилось до точки света во мраке мозга.

Хелен на больничной койке почти терялась среди различного оборудования. Ему объясняли, как называются все эти приборы, но в памяти отложились лишь выполняемые ими функции: это для дыхания, это для мониторинга сердечной деятельности, это для гидратации, для измерения уровня кислорода в крови, для наблюдения за плодом в матке. В палате было тихо, если не считать гудения всех этих сложных механизмов. И за дверью, в коридоре, царила тишина, как будто вся больница уже знала.

Он не плакал. Он не метался по палате. Он не пытался разбить стену кулаком. Наверное, поэтому, когда приход нового утра застал их всех по-прежнему в больничных коридорах, мать сумела настоять, чтобы он съездил домой. «Ванна, душ, завтрак, что угодно, — сказала она. — Мы будем с ней, Томми, не волнуйся. Я, Питер, все мы. А ты должен хоть немного отдохнуть. Пожалуйста, поезжай домой. Если хочешь, кто-нибудь проводит тебя».

На это тут же вызвались добровольцы: сестра Хелен Пен, его брат, Сент-Джеймс. Даже отец Хелен, хотя всем было очевидно: сердце старика разбито и он никому не сможет помочь, пока его младшая дочь находится в таком состоянии… Поэтому сначала Линли сказал, что нет, он останется в больнице. Он не может оставить ее, разве они не понимают?

Но в конце концов, когда уже начало светать, он уступил. Доехать до дома, принять душ и переодеться. Это не займет много времени. Два констебля провели его через небольшую толпу репортеров, чьи вопросы он не понимал и даже почти не слышал. Полицейская машина отвезла его в Белгрейвию. Невидящим взглядом он смотрел на пролетающие мимо улицы.

Возле дома констебли спросили, не хочет ли он, чтобы они остались. Он покачал головой. Он справится, сказал он. У них в доме живет прислуга. Дентон приготовит что-нибудь поесть.

Линли не сказал им, что Дентон уехал в отпуск, которого так долго ждал (яркие огни большого города, Бродвей, небоскребы, театры каждый вечер). Он лишь поблагодарил констеблей за заботу и, как только они отъехали, вытащил из кармана ключ.

В доме побывала полиция. Он увидел оставленный ими обрывок клейкой ленты, которой огораживают место преступления. Дверь посыпана порошком для снятия отпечатков пальцев. Дебора говорила, что крови не было, но он нашел пятнышко на одной из мраморных плит, которыми была облицована верхняя ступенька. До двери оставался один шаг.

Лишь с третьей попытки сумел он вставить ключ в замок. Когда он открывал дверь, у него закружилась голова. Ему казалось, что теперь в доме все будет иначе, но ничего не изменилось. С последнего букета, составленного ею, несколько лепестков упало на инкрустированную крышку комода в прихожей, только и всего. Все остальное было как прежде: ее зимний шарф перекинут через перила лестницы; на диване в гостиной лежит раскрытый журнал; ее стул выдвинут из-под стола и не поставлен на место после того, как она посидела на нем; чашка в раковине на кухне; ложка на столе; папка с образцами тканей для детской комнаты. Вероятно, где-то в доме лежат пакеты с костюмами для крестин. Слава богу, он не знал где.

В ванной он встал под душ. Струи воды били по спине, но он не чувствовал этого, и, даже когда они попадали в глаза, он не мигал и не щурился, не ощущая боли. В голове прокручивались моменты из прошлого, и он взывал к Богу, в которого не слишком верил, умоляя, чтобы ему дали шанс повернуть время вспять.

К какому дню? К какому часу? К какому решению, которое привело их всех туда, где они оказались?

Он стоял под душем до тех пор, пока в бойлере не закончилась горячая вода. Он не имел представления, сколько времени провел в ванной. Мокрый и дрожащий от холода, он не вытирался и не одевался, пока зубы не застучали внутри черепа барабанной дробью. Ему не хватало воли, чтобы войти в спальню, раскрыть шкаф и найти там чистую одежду. Он почти высох к тому моменту, когда нашел в себе силы взять полотенце.

Он двинулся в спальню. Как ни смешно, но без Дентона они были беспомощны как младенцы. Кровать так никто и не убрал с прошлого утра, и на подушке остался отпечаток головы Хелен. Он отвернулся, чтобы не видеть его, заставил себя подойти к комоду, но там на глаза попалась свадебная фотография: жаркий июньский день, аромат тубероз, скрипки играют Шуберта. Протянув руку, он повернул фотографию к стене. На краткое мгновение это помогло: он не видел ее лица, ему полегчало. Но потом его настигла агония — невозможно было не видеть ее, и он снова развернул фотографию.

Он оделся. К этой простой процедуре он отнесся с тщанием, которое проявила бы к ней сама Хелен. На время он занял мысли подбором цветов и тканей, поиском подходящей обуви и галстука — как будто это был обычный день и она лежала в кровати с чашкой чая на животе, наблюдая за тем, чтобы он не совершил ужасной ошибки против вкуса. Его проблемой были галстуки. Он никогда не умел их подбирать. «Томми, дорогой, ты абсолютно уверен насчет синего галстука?»

Он ни в чем не был уверен. То есть в одном он не сомневался: в том, что он ни в чем не уверен. Механически выполняя привычные действия, он каким-то образом оказался одетым и встал перед зеркальными дверцами шкафа, раздумывая, что должен делать дальше.

Побриться? Нет, этого он не мог. Только что он пережил душ — душ, который отныне и навсегда будет именоваться «первым душем после Хелен», — и на большее не готов. Он не вынесет, чтобы еще одно действие стало первым после Хелен. Это убьет его. Первая еда после Хелен. Первая заправка бензином после Хелен, первая газета, упавшая в щель почтового ящика, первый стакан воды, первая чашка чая. Бесконечная череда «первых после Хелен» событий только началась, но он уже чувствует себя погребенным под ними.

Он вышел из дома. Кто-то — скорее всего, кто-то из соседей — оставил цветы на крыльце. Нарциссы. Да, сезон уже наступил. До чего же они жизнерадостные, говорила Хелен. Нарциссы, дорогой, — цветы с характером.

«Бентли» стоял там, где его аккуратно припарковала Дебора, и, когда он открыл дверцу, навстречу ему выплыл запах Хелен. Цитрусовый. И она снова оказалась рядом.

Он сел в машину и захлопнул дверь. Опустил голову на руль и вдохнул неглубоко, потому что, казалось ему, глубокое дыхание растратит запах быстрее, а он хотел сохранить этот аромат как можно дольше. Он не мог заставить себя перенастроить высоту кресла, опущенного Хелен, повернуть зеркала, не мог делать ничего, что стерло бы следы ее присутствия. И он спрашивал себя: если он не в силах делать даже эти простые и насущные вещи, ведь, во имя всего святого, это даже не была машина Хелен, потому что она почти никогда не ездила в «бентли», как он сможет пройти то, что ему предстоит пройти?

Он не знал. Последние часы он действовал в полуавтоматическом режиме и надеялся, что таким образом сумеет и дальше двигаться от одного мига к следующему.

В данный момент это означало завести машину — он так и сделал. «Бентли» заурчал и, повинуясь водителю, выехал из гаража. Каждое движение требовало огромного усилия воли, поэтому все происходило как в замедленной съемке.

Мимо него проплыли гаражи, показалась их улица и их дом. Он не смотрел на входную дверь, потому что не хотел представлять (а он знал, что эта картина будет возникать в его мозгу) то, что предстало перед взором Деборы Сент-Джеймс, когда она вывернула из-за угла после того, как поставила машину в гараж.

Он ехал в больницу и думал о том, что следует тем же маршрутом, которым «скорая помощь» везла Хелен в реанимацию. Знала ли она, что происходит с ней и вокруг нее: в вены воткнуты иглы аппаратов внутривенного переливания крови, в нос подается кислород, Дебора где-то неподалеку, но не так близко, как те люди, которые прослушивают ее грудь и говорят, что сейчас дыхание в левой половине затруднено и что другое легкое не работает вовсе. Должно быть, она была в шоке. Она не могла знать. Вот она стоит на крыльце дома, ищет ключ от замка, а в следующий миг в нее выстрелили. С короткого расстояния, сказали ему. Менее чем с десяти футов, а скорее всего — с пяти. Она видела его, значит, и он видел ужас на ее лице, удивление, когда она поняла, что оказалась вдруг такой уязвимой.

Окликнул ли он ее по имени? Миссис Линли, можно вас на минутку? Графиня? Леди Ашертон, не так ли? И она обернулась со смущенным смешком, как всегда в таких случаях. «Вот ведь! Все эта глупая статья в газете. Это была идея Томми, но мне следовало тверже стоять на своем, а не соглашаться».

И потом увидела оружие: автоматический пистолет, револьвер, да какая разница? Медленное, размеренное нажатие на курок, на этот великий уравнитель людей.

Ему вдруг стало трудно думать и еще труднее дышать. Он стукнул ладонями по рулю, чтобы прийти в чувство, чтобы вернуться в реальность, а не в те моменты, которые уже остались в прошлом. Он стукнул по рулю, чтобы отвлечься, чтобы причинить себе боль, чтобы сделать хоть что-нибудь, лишь бы не рассыпаться на осколки под ударами памяти и воображения.

Только больница могла спасти его, и он заспешил к спасению. Он проскакивал между автобусами и подрезал велосипедистов. Затормозил он только перед отрядом дошкольников, выстроившихся перед «зеброй», чтобы перейти дорогу. Он представил среди этих детей их малыша — его и Хелен: гольфы, разбитые коленки, крошечные боты, шапочка на голове, на шее болтается ярлычок с именем. Этот ярлычок надписали для него воспитательницы, но разрисовал табличку он сам на собственный вкус. Он выбрал бы динозавров, потому что они — папа и мама — в прошлое воскресенье водили его в Музей естественной истории. Там он стоял с открытым ртом среди костей тираннозавра и удивлялся. «Мамочка, — спрашивал он, — что это? Он же невероятно огромный, да, папа?» Он любил бы употреблять слова вроде «невероятный». Он уже знал бы названия созвездий, он уже знал бы мускулатуру лошади.

Где-то прогудел автомобильный сигнал. Он очнулся. Дети уже шагали по другой стороне улицы, продолжая путь: подскакивали вразнобой, шаркали по асфальту башмачки, трое взрослых — во главе, в середине и в хвосте — внимательно приглядывали за отрядом.

Да, только это и требовалось от него, а он не справился: нужно было приглядывать. Вместо этого он чуть ли не сам вложил в руку убийце адрес своего дома. Фотографии его самого. Фотографии Хелен. Белгрейвия. Трудно ли было вычислить остальное? Или достаточно было такой мелочи, как несколько вопросов соседям?

И теперь он пожинает результаты собственной самонадеянности. Есть вещи, о которых мы не знаем, сказал хирург.

Но разве вы не можете сказать?…

Некоторые состояния можно оценить, проведя определенные анализы, а некоторые нельзя. Все, что мы можем, — это сделать обоснованное предположение, отталкиваясь от того, что нам известно о мозге. Мы можем экстраполировать. Мы можем представить вам факты в том виде, в каком они известны нам, и затем показать, что из этих фактов может следовать. Но и только. Мне очень жаль. Увы, но более точных методов не существует…

Он не мог. Не мог думать об этом, принять это, жить с этим. Не мог ничего. Бесконечная череда грядущих дней. Меч, пронзающий его сердце каждое утро, но никогда удар не станет смертельным, быстрым, окончательным. Лишь кончик острия сначала, а потом все глубже и глубже, с каждой неделей, складывающейся из дней, с каждым месяцем, который неизменно сложится из недель, и все это время он будет ждать, когда свершится, как ему это известно заранее, худшее.

Человеческое существо может привыкнуть ко всему, так? Человеческое существо может научиться выживать, потому что, пока есть воля жить, мозг приспособится и велит телу сделать то же самое.

Но привыкнуть к такому — нет, думал он. Никогда.

Перед больницей, увидел он, журналистов больше не было. Для них это не самая горячая новость, которую нужно освещать двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Поначалу само происшествие и его связь с расследованием серийных убийств мобилизовали их интерес, но теперь они будут лишь спорадически наводить справки. Их внимание отныне будет направлено на преступника и полицию, а о жертве будут упоминать вскользь, сопровождая — по требованию продюсера — ранее снятыми кадрами больницы: например, окна, за которым предположительно томятся раненые. Вскоре и это посчитают никому не интересным переливанием из пустого в порожнее. Нам нужно что-то свежее, а если твоя история не получила нового развития, то пристроим ее в глубине номера. Пятая или там шестая страница будет в самый раз. В принципе, самые соки ты уже выжал: сцена преступления, пресс-конференция врачей, портрет мужа — броский, реалистичный, ситуативный, — выходящего из больницы несколькими часами ранее. Затем наладится контакт с офицером пресс-службы полицейского участка в Белгрейвии, так что этим, пожалуй, можно и закончить. История сама себя допишет. Займись другими новостями. Нам нужно думать о тираже и о том, как его увеличивать от номера к номеру. Это же бизнес, бизнес чистой воды.

Он остановил машину на стоянке. Вышел. Двинулся к входу в больницу, внутри которой его ждала не изменившаяся и неизменяемая ситуация, семья, друзья и Хелен.

Решай, Томми, дорогой. Я во всем на тебя полагаюсь. То есть… во всем, кроме галстуков. И это всегда было для меня загадкой, потому что в остальном ты мужчина с безукоризненным вкусом.

— Томми.

Он снова вырвался из плена мыслей. Навстречу шла его сестра Джудит. С каждым днем она становилась все более похожей на мать: высокая, гибкая, с коротко подстриженными светлыми волосами.

Он увидел, что она держит свернутый в трубку таблоид, и позднее он решит, что именно это послужило толчком. Потому что это был не свежий номер, а тот, в котором была напечатана статья о нем, о его частной жизни, его жене и его доме. И вдруг его охватил стыд — окатил как волной, так что он чуть не задохнулся, чуть не утонул в нем, и выплыть на поверхность можно было, только поддавшись гневу.

Он взял у нее газету.

— Сестра Хелен случайно нашла ее у себя в сумке, — сказала Джудит. — Я еще не прочитала. И даже не знала о статье, так что когда Сибил и Пен сказали… — Но что-то она уже видела, какой-то фрагмент, потому что подошла к нему вплотную и обняла его. — Это не из-за статьи так вышло. Ты не должен так думать. Если ты будешь верить…

Он пытался ответить. Горло ему не повиновалось.

— Ты должен быть рядом с ней, — сказала Джудит.

Он слепо затряс головой. Он развернулся на каблуках и вышел из больницы, вернулся к машине. Он слышал, как она зовет, и через мгновение послышался голос Сент-Джеймса, который, наверное, был где-то рядом во время его разговора с Джудит. Но остановиться и объяснить им все он уже не мог. Он должен был двигаться, ехать, делать то, что должно было быть давно уже сделано.

Он поехал к мосту. Ему хотелось скорости. Хотелось действия. На улице было холодно, серо и сыро, по всем признакам надвигался ливень, но когда первые капли наконец полетели с неба, он уже сворачивал на проспект, и для него они стали лишь мелкой помехой, эти брызги на лобовом стекле. В его жизни уже разворачивалась драма, в которой он не хотел быть ни зрителем, ни участником, но…

На въезде в Скотленд-Ярд охранник махнул рукой: «Проезжайте», Линли кивнул и спустился на подземную парковку, где оставил «бентли» и на некоторое время задержался без движения в полумраке, чтобы отдышаться, потому что вдруг понял, что всю дорогу от больницы он не дышал, не дышал с тех пор, как вернул сестре роковой таблоид.

Он направился к лифту. Его целью был корпус Тауэр, это орлиное гнездо, откуда открывался вид на Сент-Джеймс-парк, такой разный в разные времена года. Он шел туда как в тумане, из которого выныривали лица и голоса, но ни слов, ни людей он не различал.

Когда он оказался у кабинета помощника комиссара Хильера, путь ему преградила секретарша. Джуди Макинтош проговорила:

— Суперинтендант… — своим самым официальным голосом, но потом что-то прочитала в его лице или поняла что-то впервые в жизни, потому что продолжила совсем другим тоном: — Томми, боже мой, — и в голосе ее было столько сочувствия, что он едва это вынес — Ваше место не здесь. Возвращайтесь в больницу.

— Он там?

— Да. Но…

— Тогда отойдите, пожалуйста.

— Томми, я не хочу никого звать…

— И не надо. Джуди, прошу вас, отойдите в сторону.

— Позвольте мне хотя бы предупредить его.

Она отступила к столу, где стоял телефон, хотя на ее месте любая разумная женщина бросилась бы вперед Линли в кабинет Хильера. Но она все делала в соответствии с правилами, и это ее подвело, потому что, видя перед собой свободный путь, Линли сделал шаг к двери и вошел внутрь.

Хильер говорил по телефону.

— Сколько уже? — говорил он. — Хорошо. Я хочу, чтобы делалось все возможное… Разумеется, этим должен заниматься особый оперативный отряд. Никто не смеет напасть на жену… — И тут он увидел Линли. — Я перезвоню. Продолжайте.

Он положил трубку, поднялся и вышел из-за стола.

— Как она?

Линли не отвечал. Его сердце бешено билось о грудную клетку.

Хильер указал на телефон.

— Это был участок в Белгрейвии. Они набирают со всего города добровольцев из полицейских, которые сейчас в отпуске, сменились с дежурства и так далее. Все просят, чтобы их подключили к расследованию. Оперативная группа уже действует. Со вчерашнего дня на это дело брошены все силы.

— Это неважно.

— Что? Присядьте. Сюда. Я принесу вам что-нибудь выпить. Вы сумели поспать? Поесть?

Хильер потянулся к телефону. Он набрал номер и сказал, чтобы принесли сэндвичи, кофе, все равно какой, любой, просто принесите в кабинет как можно скорее. Сначала кофе. И снова спросил у Линли:

— Как она?

— Ее мозг мертв. — Он впервые произнес эти слова вслух. — Мозг Хелен мертв. Мозг моей жены мертв.

Лицо Хильера посерело.

— Но мне сказали, что это пулевое ранение в грудь… Как такое может быть?

Линли сообщил ему все подробности, ощутив странную потребность в боли, которую причиняло ему перечисление каждой детали, одной за другой.

— Диаметр раны был маленький. Сначала они не увидели, что… — Нет. Это можно сказать иначе. — Пуля прошла прямо через артерию. Затем через отделы сердца. Я не знаю порядок, точный маршрут, но полагаю, вы получили общее представление.

— Не…

Надо. Надо.

— Но, — продолжал он с нажимом, — ее сердце еще продолжало биться, поэтому в груди стала собираться кровь. В карете «скорой помощи» этого еще не знали. Было потеряно слишком много времени. Поэтому когда её наконец доставили в больницу, у нее уже не было пульса, не было кровяного давления. Ей в рот сунули трубку, еще одну в грудь, и тогда из нее полилась кровь… хлынула… Только тогда они поняли, только тогда…

Когда он делал вдох, то слышал, как воздух со скрежетом проникает в его легкие; очевидно, это слышал и Хильер. И Линли трясло при мысли, что он выставляет свои чувства напоказ, которые затем так легко будет использовать против него.

— Присядьте, — сказал Хильер. — Пожалуйста. Будет лучше, если вы сядете.

Не то, думал Линли. Совсем не то.

— Я спросил, что сделали ей в реанимации. Естественный вопрос, не правда ли, все об этом спрашивают. Мне сказали, что они вскрыли грудную клетку и увидели отверстия, проделанные пулей. Врачу пришлось просунуть палец в одно из них, чтобы остановить кровотечение, только представьте, и я тоже хотел представить себе это, потому что я должен был знать. Я должен был понять, потому что если она дышала хотя бы слабо… Но мне сказали, что приток крови к мозгу был недостаточен. И к тому времени, когда они восстановили снабжение кислородом… О, сейчас она дышит при помощи аппарата, и сердце ее бьется, но ее мозг… Мозг Хелен умер.

— Господи всемогущий! — Хильер прошел к столу для совещаний, вытащил стул и жестом показал Линли, что этот стул для него. — Я искренне вам сочувствую, Томас.

Только не по имени, думал Линли. Он не вынесет звука своего имени.

— Он нашел нас, понимаете? — сказал он. — Вы это понимаете? Нашел ее. Хелен. Он нашел ее. Он нашел ее. Вы сами видите. Вы знаете, как это все случилось.

— Что это значит? О чем вы говорите?

— Я говорю о статье, сэр. Я говорю о журналисте, внедренном в следственную группу. Я говорю о наших жизнях, вложенных в руки…

— Нет!

Хильер возвысил голос. Но сделал это не столько в гневе, сколько от отчаяния. Это было последней попыткой сдержать неумолимо накатывающий поток.

— Он звонил мне после выхода статьи. Он упомянул ее имя. Мы дали ему ключ, карту, что угодно, и он нашел мою жену.

— Это невозможно, — сказал Хильер. — Я сам читал статью. Там не было ничего, что могло бы навести…

— Там было все, что нужно. — Теперь и его голос зазвучал громче, гнев питался отказом Хильера признать его правоту. — И начало всему положили вы, когда стали заигрывать с прессой. Телевидение, таблоиды, радио, газеты. Вы с Диконом — вы оба — думали, что сможете использовать средства массовой информации в своих целях, как ловкие политики, но посмотрите, к чему это привело. Вы видите, к чему это привело?

Хильер поднял руки ладонями кверху — понятный всем язык жестов, просьба остановиться.

— Томас, Томми, — сказал он. — Это не… — Он замолчал. Он посмотрел на дверь, и в его глазах Линли прочитал вопрос: где этот чертов кофе? Где сэндвичи? Сейчас так необходимо перевести тему разговора на что-то другое, нужно же как-то отвлечь этого сумасшедшего. Я не хочу спорить. Вы должны вернуться в больницу. Вы должны быть со своей семьей. Вам нужна их поддержка…

— Господи, да нет у меня больше семьи! — В конце концов его эмоции прорвались наружу. — Она умерла. А ребенок… ребенок… Они хотят продержать ее на аппаратах два месяца, а то и дольше. Если получится. Вы понимаете? Ни живой, ни мертвой, а мы все будем наблюдать за этим… А вы… Будьте вы прокляты! Это из-за вас все случилось. И я никогда…

— Остановитесь. Хватит. Хватит. Вы сейчас сам не свой от горя. Ничего не делайте и ничего не говорите… Потому что потом вы будете жалеть…

— О чем? О чем еще мне жалеть?

Его голос предательски сорвался, и он возненавидел себя за это, за то, что обнажил израненную душу. Он больше не мужчина, а жалкое подобие, червяк, беспомощный перед солнцем, ветром и стихиями, который может только корчиться и страдать, потому что это конец, это конец, и он никогда не ожидал…

Ему не оставалось больше ничего, кроме прыжка на Хильера. Достать его, схватить, заставить его…

Сильные руки остановили его. Откуда-то из-за спины, значит, это не Хильер. Над ухом послышался голос:

— О господи, босс. Вам надо уходить. Пойдемте со мной. Полегче, полегче, босс.

Уинстон Нката, подумал он. Откуда он взялся? Или он все время находился здесь, незамеченный?

— Уведите его.

Это говорил Хильер, с платком, прижатым к лицу, и рука, которая держала платок, дрожала.

Линли обернулся на сержанта. Все, в том числе и Нкату, скрывало дрожащее марево. Но даже сквозь эту непонятную дымку Линли видел выражение лица Нкаты, когда тот обнял его.

— Пойдемте со мной, босс, — проговорил Нката ему на ухо, — пойдемте.

Глава 30

День уже клонился к вечеру, когда Ульрика наконец определилась, как действовать дальше. Встреча с тетушкой Джека Винесса в Бермондси показала, что обходные пути не приведут к цели. Ульрика начала со списка дат, которые раньше получила от Скотленд-Ярда. На его основе она построила таблицу, ряды и колонки которой вмещали даты, имена жертв и имена тех, кого подозревает полиция. Ячейки таблицы были широкими, чтобы туда можно было вписать все относящиеся к делу факты, которые в том или ином свете освещают ее работников.

Сначала она написала: «10 сентября». Потом: «Антон Райд».

После этого на листке появилось: «20 октября. Джаред Сальваторе».

Дальнейшие строчки возникали быстрее, одна за другой:

«25 ноября. Деннис Батчер.

10 декабря. Киммо Торн.

18 декабря. Шон Лейвери.

8 января. Дейви Бентон».

К счастью, последний мальчик был не из «Колосса», и за это Ульрика возблагодарила Бога. Не имела к ним отношения и жена суперинтенданта, если уж на то пошло, а ведь это тоже нужно учитывать.

Но допустим — только допустим, не более того, — что последние два факта означают лишь, что убийца перешел на другое поле, потому что в «Колоссе» стало слишком жарко. Это объяснение было весьма правдоподобным, и Ульрика не могла скидывать его со счетов, так как со стороны такой шаг выглядел бы как попытка отвести подозрения. К чему она, собственно, и стремилась, но никто не должен был об этом догадаться.

Она поняла, что с ее стороны было совершенно нелепо притворяться, будто цель ее визита к Мэри Элис Аткинс-Уорд состоит в том, чтобы выяснить в разговоре с пожилой родственницей, подходит ли Джек Винесс для назначения его на более высокую должность в новом филиале «Колосса» или нет. Как такой дикий план мог вообще прийти ей в голову, недоумевала Ульрика. И нет ничего сверхъестественного в том, что мисс А-У не поверила ей. Поэтому отныне следует действовать открыто, и опробована новая стратегия будет на Нейле Гринэме — единственном, кто прибегнул к помощи адвоката. Она решила приступить к делу немедленно, пока он, по ее расчетам, находился в классе. У него по расписанию сейчас индивидуальные занятия.

Она застала его наедине с темнокожим мальчиком, чье имя не сразу вспомнилось Ульрике. Не заходя в класс, она прислушалась к их разговору и разобрала, что Нейл называет мальчика Марком. Речь шла о посещаемости занятий.

Марк Коннор, сообразила она. Он появился у них по направлению отдела по работе с несовершеннолетними нарушителями в Ламбете. Участвуя в обычной уличной драке, Марк нечаянно толкнул старую леди, а та упала, сломав бедро. Как раз такой мальчишка, ради которых и создавался «Колосс».

Ульрика наблюдала, как Нейл кладет руку на худое плечо мальчика. Тот отступил с недовольным видом. Ульрика тут же пришла в состояние боевой готовности.

— Нейл, мы можем поговорить? — спросила она, входя в класс.

Во все глаза она следила за тем, какова будет его реакция. Она искала любые знаки, которые можно было бы так или иначе интерпретировать. Но Нейл, похоже, постарался, чтобы по его лицу ни о чем нельзя было догадаться.

— Мы уже заканчиваем, — ответил он. — Я подойду к тебе сразу после занятия. Ты будешь у себя?

— Да. Договорились.

Она бы предпочла поговорить прямо здесь, но сойдет и ее собственный кабинет. Она отправилась восвояси.

Нейл появился через пятнадцать минут с чашкой чая в руках.

— Я не знал, принести ли тебе… — сказал он и приподнял чашку, чтобы пояснить свою мысль.

Такое вступление говорило о мирных намерениях с его стороны, что Ульрика могла только приветствовать.

— Да нет, Нейл, не надо, — сказала она, — но все равно спасибо. Заходи и присаживайся.

Когда он сел, она сама встала и закрыла дверь. Он смотрел на нее, вопросительно изогнув бровь.

— У нас секретное совещание? — предположил он, когда она вернулась на свое место, и беззвучно пригубил чаю. Разумеется, беззвучно, ибо Нейл Гринэм был не из тех людей, что не умеют вести себя в обществе. — Должен ли я чувствовать себя польщенным оказанной мне честью или, напротив, насторожиться?

Ироничный вопрос Ульрика предпочла проигнорировать. Она раздумывала, как построить предстоящий разговор, и определила для себя приоритеты: главное — это добиться цели, средства сами по себе не важны. Конечная цель — добиться от Нейла сотрудничества. Время взаимных уколов и угроз прошло.

— Настал момент побеседовать на очень важную тему, Нейл, — сказала она. — Мы вплотную приблизились к открытию филиала в Северном Лондоне, как тебе, должно быть, хорошо известно.

— Трудно было бы оставаться в неведении.

Он спокойно смотрел на нее поверх краев кружки. У него были голубые глаза. Странно, но раньше Ульрика не обращала внимания, какие они холодные.

— На пост директора филиала мы предполагаем назначить кого-нибудь из сотрудников организации, о чем ты тоже наверняка знаешь.

Он пожал плечами, не говоря ни да ни нет.

— Это было бы разумно, — сказал он. — Человек должен быть в курсе, как работает система, и не тратить время на знакомство и обучение.

— Само собой, и мы исходим именно из этого положения. Но помимо соображений практичности есть еще одно: преданность делу.

— Преданность делу. — Это не было вопросом. Нейл повторил ее слова, будто размышляя над их значением.

— Да. Очевидно, что новому филиалу и организации в целом нужен человек, который уже доказал свою преданность. Это обязательное условие. У нас много противников, и для борьбы с ними нам потребуются не просто профессионалы, но в первую очередь бойцы. Смею предположить, что ты понимаешь, о чем я.

Нейл ответил не сразу; поднеся чашку к губам, он задумчиво — и беззвучно — пил чай.

— Боюсь, не совсем, — сказал он, поразмыслив.

— Что?

— Не совсем понимаю, что означают твои слова, будто вам понадобятся в первую очередь бойцы. Они меня несколько смутили.

Она издала негромкий смешок, но насмешка была адресована не Нейлу, а ей самой — этакий образчик самоиронии.

— Прошу прощения. Я имела в виду образ воина, покидающего дом — жену и детей — ради того, чтобы отправиться на бой. Я говорила о той готовности, с которой воин отставляет все личное в сторону, как только труба призовет под боевые знамена. Другими словами, нужды северного филиала «Колосса» для его директора должны всегда стоять на первом месте.

— А как насчет южного филиала? — поинтересовался Нейл.

— Что?

— Как насчет нужд нашего, южного отделения, Ульрика?

— Директор северного филиала не будет нести ответственности…

— Я говорю не об этом. Мне просто интересно, осуществляется ли руководство действующим отделением «Колосса» в соответствии с моделью, которую ты нарисовала сейчас для северного филиала.

Ульрика воззрилась на него, не понимая, к чему он клонит. Враждебности в выражении его лица она не видела. Правда, по виду Нейла всегда было трудно определить, что он думает, сейчас же под пухлым, мальчишеским лицом она угадывала твердую, как кремень, сущность. И твердость эта, по ощущениям Ульрики, не сводилась лишь к проблеме несдержанности, которая стоила Нейлу предыдущего места работы. Там было что-то еще.

— Ты не мог бы выразиться яснее? — спросила она.

— Я говорю непонятно? Извини, — сказал Нейл. — Попробую объяснить. Дело в том, что все это несколько попахивает лицемерием.

— Что все?

— Все эти слова о преданности и «Колоссе», стоящем на первом месте. Я… — Он умолк, но Ульрика видела, что пауза взята не из-за нерешительности, а ради эффекта. — В иных обстоятельствах я был бы в восторге оттого, что мы с тобой ведем такой разговор. Я бы даже стал тешить себя надеждой, что ты в самом деле обдумываешь мою кандидатуру на пост директора в отделении в Северном Лондоне, когда оно откроется.

— Я считала, что так и следовало из моих…

— Но рассуждения о преданности «Колоссу» выдали тебя с головой. Твоя собственная преданность в последнее время вызывает некоторые сомнения.

Она знала, что Нейл ждет, когда она попросит уточнить последнее заявление, но решила не доставлять ему такого удовольствия.

— Нейл, у любого человека бывают такие моменты, когда он вынужден на время отвлечься от своей главной заботы. Невозможно ожидать от администратора любого уровня, что он будет отдавать служебным обязанностям сто процентов времени и внимания.

— Какая удобная отговорка, Ульрика. Особенно если вспомнить, на что ты отвлекаешься от главной задачи, если воспользоваться твоими же словами.

— Что ты сказал?

Она захотела забрать свой вопрос обратно в тот же миг, когда он сорвался с ее губ, но было уже поздно. Нейл вцепился в него, как рыбак в наконец-то попавшую на крючок форель.

— Секреты — дело такое: хорошо хранить их наедине с собой, а когда ты весь день находишься на глазах у сотни человек… Тогда от секретов ничего секретного не остается. Это одна из тех ситуаций, когда хотели как лучше, а вышло как всегда. Да и вообще, как ни планируй, что-нибудь всегда пойдет не так. Опять же, если планируешь бросаться камнями в доме, то сначала лучше удостовериться, что живешь не в стеклянном доме, верно? Надеюсь, теперь ты уловила смысл моих слов, Ульрика? Или я должен высказаться еще более откровенно? Кстати, где Грифф? Он ведь тоже взят полицией на заметку, кажется. Это не с твоей подачи?

Ну вот, теперь все карты открыты, подумала Ульрика. Они подошли к решающему моменту. Что ж, возможно, настало время. Ее личная жизнь его не касается, но сейчас ему предстоит узнать, что это правило действует только в одну сторону.

— Избавься от адвоката, Нейл, — сказала она. — Я не знаю, зачем ты нанял его, и не хочу знать. Но сейчас ты должен немедленно отказаться от его услуг и поговорить с полицией.

Лицо Нейла побагровело, но по тому, как он подобрался, Ульрика поняла, что он вспыхнул не от смущения или стыда.

— Я верно расслышал? — произнес он.

— Да, верно.

— Какого черта… Ульрика, ты не имеешь права говорить мне… Уж кто-кто, но никак не ты…

— Я хочу, чтобы ты сотрудничал с полицией. Я хочу, чтобы ты сказал им, где был в те дни, о которых они будут спрашивать. Если хочешь, я готова упростить эту задачу: ты можешь сказать все это мне, а уж я передам полиции. — Она взяла ручку и приготовилась писать. Ее рука замерла над листом бумаги, где она построила таблицы с тремя колонками. — Начни с прошлого сентября. С десятого сентября, если быть точнее.

Нейл встал.

— Дай-ка мне взглянуть. — Он потянулся к листку, но она закрыла его локтем. — А себя ты тоже вписала? — спросил он. — Или твое алиби на все дни и ночи будет одно — трахалась с Гриффом? И вообще, как ты умудряешься совмещать все это: с одной стороны, спишь с подозреваемым, а с другой — играешь роль стукача?

— Моя жизнь… — начала она, но он не дал ей договорить.

— Твоя жизнь. Твоя жизнь. — В его голосе звучала неприкрытая издевка. — С утра до ночи один только «Колосс» у тебя на уме. Так все должно выглядеть, да? Вся такая преданная делу, а при этом не знаешь, что наших ребят убивают одного за другим. Копы-то уже добрались до этой интересной детали? А совет попечителей? Потому что мне кажется, что их это весьма заинтриговало бы, а?

— Ты угрожаешь мне?

— Я констатирую факт. Воспринимай это как хочешь. И запомни: не надо указывать мне, как себя вести, когда полиция начинает совать нос в мою жизнь.

— Как ты смеешь, ты нарушаешь…

— Ох, брось.

Он подошел к двери и рывком распахнул ее.

— Винесс! — проорал он в коридор. — Зайди-ка сюда!

Тогда Ульрика тоже встала. Она чувствовала, что лицо у нее стало таким же красным, как у Нейла, но то, что происходило, было недопустимо.

— Кто позволял тебе командовать персоналом? Если это образец того, как ты собираешься вести себя в качестве администратора, то поверь мне, все это будет учтено. Это уже учтено.

Он развернулся к ней лицом:

— Неужели ты думаешь, будто я в самом деле поверил, что ты собираешься назначить меня на более высокую должность? Как же, я знаю, что здесь мне до самой пенсии предстоит подтирать задницы. Джек! Где ты?

В этот момент появился Джек с вопросом:

— Что тут у вас происходит?

— Просто хотел, чтобы ты тоже знал: Ульрика доносит на всех нас фараонам. Я только что потолковал с ней, теперь, наверное, и твоя очередь подошла.

Джек посмотрел на Ульрику, потом его взгляд упал на стол и таблицу, лежащую на нем. Он произнес с выражением:

— Ну и дерьмо, Ульрика!

Нейл продолжал:

— Она нашла свое второе призвание. — Он подвинул к Джеку стул, на котором сидел ранее, и повторил: — Твоя очередь, Джек. Присаживайся.

— Хватит, Нейл, — сказала Ульрика. — Возвращайся в приемную, Джек. Нейл поддался своей предрасположенности к приступам ярости.

— Ну да, а Ульрика уже давно поддается своей предрасположенности к…

— Я сказала, хватит! — Пора было брать контроль в свои руки. Единственный способ сделать это — прибегнуть к власти, данной ей должностью, даже если в результате Нейл выполнит угрозу и поведает совету попечителей о ее отношениях с Гриффом. Она сказала, обращаясь к Нейлу и Джеку: — Если вы не хотите пополнить ряды безработных, то предлагаю вам немедленно вернуться к своим обязанностям.

— Эй! — запротестовал Джек. — Я ведь зашел только…

— Да, я знаю, — спокойно ответила ему Ульрика. — Мои слова в большей степени относились к Нейлу. И не забудь, что я сказала, Нейл: делай, что считаешь нужным, только откажись от адвоката.

— Сначала ты окажешься в аду.

— И что же ты такое скрываешь, что без помощи адвоката тебе не выпутаться?

Джек переводил взгляд с Ульрики на Нейла и обратно, наконец выругался: «Ни хрена себе!» — и оставил их выяснять отношения.

— Я этого не забуду, — такой была последняя фраза Нейла.

— Очень надеюсь, — парировала Ульрика.

Нката испытывал отвращение к ситуации, к тому, что он делал, и к самому себе, сидящему бок о бок с Хильером перед собранием вновь активизировавшихся журналистов. Только трагедия может с такой силой возбудить их интерес. Только трагедия с человеческим лицом может хотя бы на время заставить их с сочувствием отнестись к столичной полиции.

Он догадывался, что именно так рассуждает Хильер, который уже выступил с заявлением и теперь отвечает на вопросы из зала. Вот теперь пресса ведет себя так, как нужно, всем своим видом и поведением говорил помощник комиссара. Теперь они хорошенько подумают, прежде чем наброситься с упреками на полицию, ведь как раз сейчас в больнице жена одного из сотрудников полиции борется за свою жизнь.

Только она не борется за свою жизнь. Она вообще ни за что не борется, потому что ее больше нет.

Он сидел без движения. Он не прислушивался к тому, что говорят, но для Хильера это не имеет ровно никакого значения. Все, что от Нкаты требуется, — это сидеть с видом свирепого и готового броситься в бой воина. Большего никто и не просит. И Нката ненавидел себя за то, что исполняет требуемое.

Его уговорил Линли. Нката вывел его из кабинета помощника комиссара, обхватив суперинтенданта за плечи, и то объятие выражало не только настойчивое требование, но и преданность. В тот миг Нката осознал, что готов на все ради этого человека. И испугался, потому что уже долгие годы говорил себе, что единственно важным фактом в жизни является успех. Выполняй свою работу, а все остальное пусть течет мимо — как вода. Не обращай внимания на то, что думают другие, это не имеет значения. Имеет значение только то, что ты знаешь и кто ты такой.

Казалось, что Линли всегда понимал и принимал такую позицию Нкаты, хотя они ни разу не заговаривали о ней. И Линли понимал и принимал ее даже сейчас, в своем полубезумном от горя состоянии.

Нката вывел его из кабинета Хильера. Выходя, он услышал, как помощник комиссара снимает телефонную трубку. Скорее всего, Хильер собирался вызвать охранников, чтобы те выпроводили Линли из здания, поэтому Нката, по-прежнему обнимая Линли за плечи, направился в такое место, куда охрана не догадается заглянуть, — в библиотеку на двенадцатом этаже здания, откуда открываются панорамные виды на город и где всегда безлюдно и тихо. В этой тишине Линли рассказал Нкате самое худшее.

В обрушившейся на него трагедии было нечто еще более страшное, чем смерть жены. Худшее состояло в том, что от него хотели врачи.

Он рассказал об этом, уставив невидящий взгляд в окно.

— Аппараты могут поддерживать в ней дыхание еще много месяцев. Столько, сколько потребуется, чтобы произвести жизнеспособного… — Он замолчал. Потер ладонями глаза. Выглядел он кошмарно. Это такое расхожее выражение — выглядеть кошмарно, думал Нката, стоя рядом с Линли. Но суперинтендант не просто выглядит кошмарно, осознал он, а живет в кошмаре. — Не существует способа измерить вред, который нанесло мозгу младенца отсутствие кислорода. Но вред был нанесен. Врачи уверены на… сколько же? На девяносто пять процентов уверены в том, что нарушения будут, потому что Хелен слишком долго не дышала — двадцать минут или даже больше, и если это разрушило ее мозг, то вполне логично предположить, что…

— Босс, это же… Вы не должны…

Нката не знал, что еще можно сказать в такой ситуации.

— Узнать заранее невозможно, Уинстон. Можно только выбрать. Держать ее на искусственном дыхании еще два месяца, хотя три было бы идеально… если только сейчас вообще можно говорить об идеальном, а потом посмотреть, что можно сделать с ребенком. Вскрыть ее, вынуть младенца, а потом похоронить тело. Потому что ее больше нет. Только тело. Дышащий труп, если угодно, из которого можно вырезать живого, пусть и необратимо искалеченного ребенка. Вы должны принять это решение, сказали мне врачи. Подумайте над этим, говорят. Не надо торопиться, конечно, потому что это решение на труп никак не повлияет.

Нката понимал, что, скорее всего, врачи не использовали слово «труп». Линли сам намеренно повторял его снова и снова, потому что такова была жестокая реальность. И еще он понимал, какой сенсацией станет или уже стала эта новость: жена графа мертва, ее тело превращено в инкубатор растущего в нем зародыша, последующее рождение (можно ли это назвать рождением?), когда оно наконец свершится, будет описано на первых страницах всех газет, потому что разве можно упустить такой сюжет, а потом, периодически, продолжения, возможно — раз в год, по договоренности, на которую придется пойти с прессой («Не лезьте в нашу жизнь, дайте нам шанс справиться с ситуацией, и тогда время от времени мы будем сообщать вам, как дела у ребенка, даже разрешим сфотографировать, только оставьте нас в покое, пожалуйста, оставьте нас в покое»).

Все, что Нката сумел выговорить, было:

— О! — и даже этот короткий звук вырвался из его горла с трудом, как стон.

Линли взглянул на него.

— Я сделал из нее жертвенного агнца. Как мне жить с этим?

Нката знал, о чем говорит Линли. Хотя сам он в глубине души не верил своим словам, он все-таки сказал:

— Босс, это не вы. Вы не должны так думать. Вы не виноваты.

Потому что если Линли поверит в то, что трагедия свершилась по его вине, то неумолимая логика скует цепь, кольца которой приведут к Нкате, а он этого не вынесет, он ясно понимал, что не вынесет. Ведь план суперинтенданта занять Митчелла Корсико эпизодами из жизни аристократа частично был направлен на то, чтобы отвлечь внимание репортера от остальных членов команды, и в первую очередь — от Нкаты, у которого было самое впечатляющее прошлое из всех, кто имел отношение к следствию.

Словно читая мысли Нкаты, Линли ответил:

— За все это отвечаю только я. Не вы, Уинстон.

Потом он ушел. Сказал только напоследок:

— Выполняйте свои обязанности. Дело должно быть раскрыто. И не нужно принимать мою сторону. Все кончено. Ясно?

Нката попытался протестовать:

— Я не могу…

Но Линли не дал ему договорить.

— Не взваливайте на меня ответственность еще и за это, ради бога. Обещайте мне, Уинстон.

Вот поэтому-то он и сидел сейчас под боком у Хильера и играл назначенную ему роль.

Его тяжелые раздумья прервал шум, свидетельствующий о том, что пресс-конференция приблизилась к завершению. Хильер был внешне спокоен, и его внутреннее состояние проявилось, лишь когда он послал подальше Митчелла Корсико пожелавшего что-то сказать. Репортер может возвращаться на отведенные прессе места, в редакцию своей газеты, под крыло редактора, может идти куда угодно и делать что ему заблагорассудится. Но больше он не будет писать очерки об участниках следствия.

— Но вы же не думаете, будто это моя статья о суперинтенданте стала причиной несчастья с его женой? — протестовал Корсико — Боже правый, да тот тип никак не смог бы найти ее. Никак. Я же специально обращал на это внимание. Вы сами знаете. Мой очерк только что Папа Римский в печать не благословил, а так его прогнали через все инстанции.

— Вы слышали, что я сказал? Больше мне добавить нечего, — отрезал Хильер.

Помимо этого краткого разговора с репортером он ни словом не обмолвился о Линли и о том, что произошло в его кабинете. Он лишь кивнул Нкате, сказал:

— Возвращайтесь к своим делам, — и, еще раз кивнув, ушел.

На этот раз он был один. Ни один из его ассистентов не семенил за ним следом.

Нката вернулся в оперативный центр. Там его ждало сообщение от Барб Хейверс с просьбой срочно перезвонить ей на мобильный, и он сделал мысленную пометку связаться с ней. Но сначала он хотел вспомнить, чем был занят так недавно (хотя столько всего произошло с тех пор!), от чего его оторвало предупреждение Доротеи Харриман о возможном появлении суперинтенданта на Виктория-стрит.

Психологический портрет убийцы, вспомнил он. Он собирался еще раз взглянуть на составленное психологом описание убийцы в надежде, что какая-то деталь укажет на одного из подозреваемых… Если этих людей вообще можно было считать подозреваемыми, потому что с убийствами их всех пока связывала только относительная близость к жертвам, и чем дальше, тем тоньше становилась эта связь, так что строить на ней что-либо было рискованно. В основании дела сейчас лежит не прочный фундамент, а лед, грозящий треснуть под бременем доказательств.

Он прошел в кабинет Линли. На рабочем столе суперинтенданта стояла фотография — его самого и его жены. Они сидели где-то на залитой солнцем балюстраде. Он обнимал ее одной рукой, она положила голову ему на плечо, и оба они смеялись в камеру на фоне искрящегося синего моря. Медовый месяц, подумал Нката. Они ведь были женаты всего около года.

Нката отвел глаза. Заставил себя приняться за стопку документов, сложенную на столе. Он прочитал заметки Линли. Прочитал последний отчет Хейверс. И наконец нашел то, что искал, на фирменном бланке психиатрической клиники для преступников. Нката вытащил заключение психолога из стопки, в которую поместил его Линли, и отнес к столу для совещаний. Там он сел и попытался сосредоточиться.

«Суперинтендант, — было написано аккуратным почерком на бланке, — надеюсь, в приложенном заключении вы найдете полезную для себя информацию, хоть вы и не верите в психоанализ». Без подписи, но, несомненно, автор этих строк — сам психолог, потому что кто еще мог бы это написать?

Прежде чем углубиться в чтение прилагаемого заключения, Нката обратил внимание на адрес психиатрической клиники, указанный на бланке. Он признался себе, что по-прежнему думает о Стоуни. Все в его жизни в той или иной степени случилось из-за брата. Психиатрическая клиника… Был бы от нее прок для Стоуни? Избавила бы она от той злобы, что в нем кипела? Излечила бы его безумие? Освободила бы от потребности набрасываться на людей с кулаками и даже убивать?

Нката осознал, что перечитывает заголовок бланка снова и снова. Он нахмурился. Он сосредоточился. Прочитал еще раз. Его учили, что в жизни не бывает совпадений, и ведь буквально минуту назад он видел заметки Линли и отчет Хейверс. Он потянулся к телефону.

В кабинет ворвалась Барбара Хейверс и сразу набросилась на Нкату:

— Ты что, не получил моего сообщения? Черт бы тебя побрал, Уинни! Я же звонила. Просила тебя перезвонить. У меня… Проклятье, что тут происходит?

Нката протянул ей заключение психолога.

— Прочитай вот это, — сказал он. — Не торопись.

У всех у них были основания не только хотеть его общества, но и нуждаться в нем. Линли принимал это, хотя отдавал себе отчет, что не в силах сейчас помочь кому-либо. Он и себе-то не в силах помочь.

Он вернулся в больницу. Его мозг с трудом воспринимал внешнюю информацию. Их семьи — его и Хелен — сидели там, где он их оставил, там же находились Дебора и Сент-Джеймс. «Стоят на посту», — вспомнилось ему выражение, неуместное в данных обстоятельствах. Здесь нечего было охранять и стеречь.

Сестра Хелен Дафна приехала из Италии. Еще одна сестра, Айрис, летела из Америки и могла появиться в больнице в любой момент, хотя никто не знал, когда этот момент наступит. Сибил и Пен утешали как могли своих родителей, а сестра и брат Линли находились рядом со своей матерью, для которой такое вот бдение в больницах, в том числе и в случаях внезапной насильственной смерти, стало привычным делом.

Комната, которую им выделили, была мала, и они сгрудились в ней, пристроились кто как на стульях и табуретах, которые удалось раздобыть по коридорам. Их увели сюда, в это помещение, чтобы оградить от семей других пациентов, из-за их числа, из-за деликатности ситуации, из-за того, кем они являются. Не из-за того, кем они являются в классовом отношении, а по роду занятий одного из них — его самого. Они родственники копа, чью жену застрелили на улице. Линли отметил про себя иронию этого обстоятельства: уединение им предоставили благодаря его карьере, а не его происхождению. Он не мог припомнить другого момента во всей своей жизни, который целиком и полностью определялся бы его работой. Все остальное время он был графом, тем странным парнем, который отказался от жизни в загородном поместье и от общения с себе подобными ради неблагодарной и трудной профессии. Объясните нам почему, суперинтендант Линли. Он не смог бы этого сделать, особенно сейчас.

К нему приблизилась Дафна, последняя из прибывших. Джанфранко, сказала она, тоже хотел приехать. Но тогда им пришлось бы оставить детей с…

— Даф, все в порядке, — сказал он. — Хелен не захотела бы… Спасибо, что приехала.

Ее глаза, темные, как у Хелен (неожиданно он заметил, что Хелен очень сильно походила на свою старшую сестру), заблестели, но Дафна не заплакала.

— Мне рассказали о… — произнесла она.

— Да, — ответил он.

— И что ты…

Он мотнул головой. Она прикоснулась к его руке:

— Мой дорогой.

Потом он подошел к матери. Его сестра Джудит подвинулась, уступая ему место на диванчике.

— Поезжай домой, — сказал он. — Нет никакой нужды, чтобы ты сидела здесь час за часом, мама. Гостевая комната свободна. Дентон в Нью-Йорке, то есть еду готовить некому, но ты можешь… на кухне… Я помню, там что-то было. Мы ведь сами пытались вести хозяйство, так что в холодильнике стоят какие-то картонки.

— Нет, я и здесь неплохо устроилась, — негромко возразила леди Ашертон, — Мы все здесь неплохо устроились, Томми. Нам ничего не нужно. Мы поели в кафе. И Питер принес всем кофе.

Линли глянул на младшего брата. Питер по-прежнему не мог смотреть ему в глаза дольше чем секунду. Он понимал. Ведь глаза тоже говорят. Они видят и говорят. Линли и сам с трудом выносил присутствие брата.

— Когда приедет Айрис? — спросил Линли. — Кто-нибудь знает?

Мать покачала головой.

— Она сейчас неизвестно где. Не представляю, сколько пересадок ей придется сделать. Мы даже не в курсе, села ли она в самолет. Все, что она успела сказать Пенелопе, — что она уже едет и будет здесь, как только сможет. Но как попасть сюда из Монтаны? Я даже не знаю, где находится Монтана.

— На севере Штатов, — сказал Линли.

— Путь неблизкий. Перелеты займут кучу времени.

— Да. Но какая разница?

Мать взяла его за руку. У нее была теплая, но сухая ладонь, что казалось ему необычным сочетанием. И еще она была очень мягкой, и это тоже было странно, потому что она любила возиться в саду и играла в теннис каждый день, когда позволяла погода, играла круглый год, так почему же у нее до сих пор такие мягкие руки? Боже праведный, почему его это волнует?

Оставив Дебору на другом конце комнаты, к Линли подошел Сент-Джеймс.

— Я говорил с полицией, Томми, — сообщил старый друг. Он бросил короткий взгляд на леди Ашертон и спросил: — Ты не хотел бы…

Линли поднялся и первым вышел за дверь, в коридор. «Готов узнать все худшее», — всплыла откуда-то строчка. Из какой-то песни? Нет, вряд ли.

— В чем дело? — спросил он.

— Полиция теперь знает, куда он отправился после выстрела. Не откуда пришел, хотя работают и над этим, но куда он пошел потом. То есть куда пошли они, Томми.

— Они?

— Похоже, их было двое. Оба мужчины, судя по всему. Пожилая женщина выгуливала собачку в конце Уэст-Итон-плейс. Она как раз вывернула из-за угла с Чешем-стрит. Ты представляешь, где это место?

— Что она видела?

— Расстояние было довольно большое. Два человека выскочили на перекресток со стороны Итон-террас. Они как будто заметили женщину и сразу же нырнули в переулки. Там у кирпичного забора стоял припаркованный рейнджровер. У него на капоте появилась вмятина. Полиция Белгрейвии считает, что эти парни вскочили на рейнджровер и перепрыгнули через забор в сад. Ты знаешь то место, о котором я говорю?

Да, он знал это место. Позади кирпичной стены тянется полоса садиков, каждый из которых тоже огорожен забором. Они принадлежат жильцам Кадоган-лейн, которая в свое время представляла собой конюшни, как и десятки других переулков в районе, принадлежавшие внушительным поместьям поблизости. Потом эти конюшни были переоборудованы в гаражи, а гаражи впоследствии превратились в жилые дома. Вся округа состояла из сложного переплетения улочек и переулков. Здесь легко можно было скрыться от излишне любопытного взгляда. Или убежать от преследования.

— Это еще не все, Томми, — сказал Сент-Джеймс.

— Что еще? — спросил Линли.

— Девушка, работающая няней в одном из домов на Кадоган-лейн, сообщила в полицию о взломе, вскоре после того, как Хелен… вскоре после того. Примерно через час. Она сейчас дает показания. Она была в доме, когда туда вломились.

— Что уже известно?

— Только то, что кто-то проник в дом. Но если это связано — а я уверен, это должно быть связано — и если те, кто проник в дом, вышли оттуда через переднюю дверь, тогда нас ожидают хорошие новости. Потому что на одном из домов Кадоган-лейн установлены камеры скрытого наблюдения, и на них видна вся улица.

Линли смотрел на Сент-Джеймса. Он отчаянно хотел, чтобы эти сведения взволновали его, потому что их значение было ему понятно: если потревоживший покой няни взломщик вышел из дома в нужную сторону, то есть шанс, что его засняли видеокамеры. И если его засняли камеры, то это большой шаг вперед к свершению правосудия. Но какое значение имеет правосудие теперь, когда ничего не изменишь?

Однако он кивнул. От него ожидали этого.

Сент-Джеймс продолжал:

— И это еще не все, Томми. Этот дом с няней находится на приличном удалении от помятого рейнджровера в переулке.

Линли старательно думал, что следует из этого факта. У него не было никаких идей.

Тогда Сент-Джеймс рассказал дальше:

— Их — дом и машину — разделяют восемь или девять садов. Это означает, что тот, кто перепрыгивал через стену, где стоял рейнджровер, должен был продолжать в том же духе — перелезать через один забор за другим. Так что сейчас полиция Белгрейвии обыскивает все эти сады. Там обязательно должны быть улики.

— Понятно, — сказал Линли.

— Томми, они обязательно что-нибудь найдут. И довольно скоро.

— Да, — сказал Линли.

— Как ты? В порядке?

Линли задумался над вопросом. Снова посмотрел на Сент-Джеймса. «В порядке». Что значит это выражение? Дверь открылась, и вошла Дебора.

— Ты должна поехать домой, — сказал Линли. — Ты больше ничего не можешь сделать.

Он понимал, как прозвучали его слова. Он понимал, что она неверно истолкует их, услышит обвинение, которое там было, хотя направлено было не на нее. Но когда он видел ее, то сразу вспоминал, что она последней видела Хелен, последней слышала, как Хелен говорит, последней смеялась вместе с ней. И он не мог вынести этого слова «последней». Точно так же, как не выносит теперь слова «первый».

— Если ты так хочешь, Томми, — сказала Дебора. — Если тебе это поможет.

— Поможет, — сказал он.

Она кивнула и пошла забрать свои вещи. Линли сказал Сент-Джеймсу:

— Я сейчас иду к ней. Хочешь со мной? Я знаю, ты не видел…

— Да, — ответил Сент-Джеймс — Я хотел бы пойти с тобой, Томми.

И они пошли к Хелен. Она казалась маленькой по сравнению с приборами, которые поддерживали ее в статусе матки. Она казалась ему восковой куклой — все еще Хелен, но уже и не Хелен, больше не Хелен. А в это время внутри ее, неизлечимо поврежденный, но кто знает, насколько сильно…

— Они хотят, чтобы я решил, — сказал Линли. Он поднял безжизненную руку жены. Сжал ладонью ее вялые пальцы. — Я не вынесу этого, Саймон.

За руль сел Уинстон, и Барбара Хейверс была благодарна ему за это. Целый день она не позволяла себе думать о том, что происходит в больнице Святого Фомы, и теперь новость о Хелен Линли подействовала на нее как удар в живот. Разумеется, она не рассчитывала, что прогноз будет оптимистичным, но, думала она, люди сплошь и рядом выздоравливают после пулевых ранений, да и современная медицина достигла неслыханных высот, так что шансы Хелен наверняка довольно высоки. Но оказывается, медицина так и не научилась излечивать мозг, который долгое время оставался без кислорода. Хирург не может взять и исправить такое повреждение, если только он не волшебник и не мессия, который лечит наложением рук. То есть после того как к жизни стало применимо слово «вегетативная», назад уже не повернешь. Поэтому Барбара привалилась боком к дверце машины Уинстона и сжала зубы с такой силой, что к моменту прибытия на место, уже в полной темноте, ее челюсти пульсировали болью.

Забавно, думала она, пока Нката парковал машину со свойственной ему квазинаучной точностью. Она никогда не думала о районе Сити как о месте, где люди живут. Они работают здесь, естественно. Они приезжают на концерты в «Барбикан». Туристы приходят посмотреть на собор Святого Павла. Но когда закроются все деловые и культурные учреждения, это место должно бы превратиться в город-призрак.

Однако на углу улиц Фанн-стрит и Форчун-стрит дело обстояло иначе. Жилой комплекс Пибоди-истейт — приятная, фешенебельная многоквартирная застройка с видом на безупречно ухоженный сквер с подрезанными на зиму розами, кустарником и газонами, — ждал своих обитателей домой после рабочего дня.

Предварительно они позвонили. Они решили, что на этот раз не будут вырваться в дом, а подойдут к делу иначе — поговорить как профессионалы с профессионалом. Им нужно проверить кое-какие факты, и они пришли только за этим.

Первое, что сказал Хеймиш Робсон, открыв дверь, было:

— Как состояние у жены суперинтенданта Линли? Я видел новости. Говорят, что у полиции уже есть свидетель. Вы слышали? И еще какая-то видеозапись, хотя я не понял откуда. В новостях сказали, что вскоре покажут портрет…

Он подошел к двери в резиновых перчатках, что выглядело очень странно, пока он не провел их на кухню, где полным ходом шло мытье посуды. Похоже, он был заядлым кулинаром, если судить по удивительному разнообразию кастрюль и мисок на рабочей поверхности; в сушилке над мойкой уже влажно поблескивали тарелки, столовое серебро и бокалы — в таком количестве, что их хватило бы как минимум на четырех человек. Мойку заполняла мыльная пена. Кухню Робсона вполне можно было снимать для рекламы моющего средства.

— Ее мозг мертв, — ответил Уинни. Барбара не могла заставить себя произнести это вслух. — Она подключена к аппаратам, которые поддерживают в ней жизнь. Это потому, что она беременна. Вы ведь знаете, что она беременна, доктор Робсон?

Робсон стоял, погрузив руки в пенную воду, но, услышав это, вынул их из воды и оперся ими о край раковины.

— Мне очень жаль.

Это прозвучало искренне. Может, на каком-то уровне ему действительно жаль Хелен Линли. Некоторые люди умеют при надобности разделять свою личность на части.

— А как сам суперинтендант? Мы с ним договорились встретиться в тот день… когда все это случилось. Он так и не пришел.

— Он держится, — сказал Уинстон.

— Я могу как-то помочь?

Барбара достала из сумки заключение о возможном характере и внешности серийного убийцы, составленное Робсоном. Она спросила:

— Вы позволите? — указывая на аккуратный стол из хрома и стекла, который стоял в обеденной зоне, в некотором отдалении от мойки.

— Конечно, — сказал Робсон.

Она положила заключение на стол и выдвинула стул.

— Вы к нам не присоединитесь? — поинтересовалась она.

— Если вы не против, я бы продолжил мыть посуду, — ответил Робсон.

Барбара обменялась взглядами с Нкатой, который усаживался рядом с ней за стол. Тот едва заметно шевельнул плечом. Она ответила Робсону:

— Ладно. Мы поговорим с вами отсюда.

Когда они расселись, беседу продолжил Уинстон.

— Мы тут перечитали разок-другой ваше заключение, — сказал он Робсону, который вернулся к чистке кастрюли, извлеченной из сугроба мыльной пены. Психолог был одет в вязаный кардиган, но почему-то не позаботился о том, чтобы закатать рукава, поэтому там, где перчатки заканчивались, шерстяная ткань намокла и тяжело провисла. — И еще я просмотрел записи босса. Обнаружились кое-какие противоречия, которые мы и пришли с вами обсудить.

— Что за противоречия?

Лицо Робсона блестело, но Барбара отнесла это на счет поднимающегося от мойки пара.

— Пожалуй, я бы начал вот с какого вопроса, — сказал Нката. — Почему вы определили возраст серийного убийцы как двадцать пять — тридцать пять лет?

— С точки зрения статистики… — начал Робсон, но Нката перебил его.

— Давайте оставим статистику в стороне. Вот, к примеру, Уэсты не укладываются в эту графу статистических данных. И графа эта далеко не единственная.

— Предположения о характере убийцы никогда не дадут вам стопроцентной точности, сержант, — сказал Робсон, — Но если мой анализ вызывает у вас сомнения, то обратитесь к кому-нибудь другому. Пригласите американца, кого-нибудь из ФБР. Я готов поспорить, что результат — их заключение — почти дословно совпадет с моим.

— Но вот это заключение… — Нката показал на документ, лежащий на столе, и Барбара подвинула листки к нему. — У нас ведь есть только одно — ваше слово, что оно более или менее достоверно. Правильно?

Очки Робсона блеснули под лампочкой подсветки, когда он вопросительно смотрел на обоих полицейских.

— Я просто интерпретировал данные ваших же отчетов. И зачем мне писать в заключении что-либо, кроме правды?

— А вот это, — сказал Нката, подняв указательный палец, чтобы подчеркнуть свои слова, — очень хороший вопрос.

Робсон снова принялся натирать бок кастрюли, хотя по виду она была не настолько закопченной, чтобы так стараться. Барбара спросила его:

— Почему вы не хотите присесть рядом с нами, доктор Робсон? Нам было бы проще общаться.

— Мне нужно помыть… — проговорил он.

— Ну да, это понятно. Только одного в толк не возьму: отчего у вас столько грязной посуды? Вы же один живете? Что вы такого готовили на ужин?

— Признаюсь: я не каждый день мою посуду.

— На мой взгляд, этими кастрюлями вообще не пользовались. Снимите перчатки и сядьте за стол, пожалуйста. — Барбара обернулась к Нкате: — Ты когда-нибудь видел, чтобы мужчина мыл посуду в резиновых перчатках, Уинни? Дамы — да, иногда надевают. Даже я иногда надеваю, будучи дамой. Надо же беречь маникюр, и все такое. Но мужчины? Им-то зачем?… Ага. Спасибо, доктор Робсон. Так гораздо приятнее.

— Я берегу от воды порез, — сказал Робсон. — Это не противозаконно, я надеюсь?

— Он порезался, — сказала Барбара Нкате. — Как это случилось, доктор Робсон?

— Что?

— Как вы порезались? Позвольте-ка нам взглянуть, кстати. Сержант Нката, между прочим, почти что эксперт по порезам, как вы и сами, наверное, догадались по его лицу. Свой порез он заработал… Как ты его заработал, Уинни?

— В драке, — ответил Нката. — Ножевой. То есть у меня был нож. А у того парня бритва.

— Ой, вот больно-то было! — воскликнула Барбара и снова повернулась к Робсону: — Так как, вы говорите, порезались?

— Я не говорил. И по-моему, вас это не должно касаться.

— Ну, вряд ли вы поранились, подрезая на зиму розы, потому что сезон не совсем подходящий для этого, верно? Значит, было что-то другое. Что?

Робсон ничего не говорил, но теперь, когда он сидел за столом без резиновых перчаток, его руки оказались на виду. То, что он называл порезом, на самом деле было царапиной, и даже не одной. Судя по розовой новой коже, царапины были глубокими и, вероятно, инфицированными, однако дело шло на поправку.

— Не могу понять, доктор Робсон, почему вы отказываетесь ответить на такой простой вопрос? — спросила Барбара. — Что происходит? Язык проглотили?

Робсон облизнул губы. Он снял очки и протер их тряпочкой, которую достал из кармана. Психолога никак нельзя было назвать глупцом. Как минимум, он чему-то научился, пока общался с психически нездоровыми преступниками.

— Понимаете ли, — подхватил эстафету Нката, — мы с констеблем так смотрим на дело: заключение ваше может быть полной лажей, и нам приходится полагаться только на ваше слово, что это не так.

— Как я уже говорил, если мне вы не доверяете…

— И нам тут пришло в голову — констеблю и мне, — что мы можем до упаду бегать в поисках человека, который подходит под ваше описание. Но что, если — так подумали мы с констеблем, потому что иногда мы думаем, знаете ли, — что, если тот человек, который нам действительно нужен, придумал способ заставить нас думать, будто нам нужен кто-то совсем другой? Если бы нас… — Он обернулся к Барбаре: — Что там было за слово, Барб?

— Ввели в заблуждение, — подсказала она.

— Ага. Если бы нас ввели в заблуждение по поводу того, как он выглядит, когда на самом деле он выглядит совсем иначе? Мне так кажется, что тогда убийца мог бы продолжать заниматься любимым делом, зная, что мы тем временем ищем человека, вовсе на него не похожего. Вот было бы умно с его стороны, а?

— Вы хотите сказать…

Лицо Робсона по-прежнему блестело. Но кардиган он упорно не снимал. Должно быть, набросил его перед тем, как впустить их в квартиру, подумала Барбара. Он хотел спрятать руки.

— Царапины, — стала рассуждать она вслух. — Всегда так долго заживают. Кто же вас так поцарапал, доктор Робсон?

— Послушайте, — сказал он, не выдержав ее настойчивости, — у меня есть кошка…

— Уж не Мэнди ли? Такая милая сиамская кошечка? Любимица вашей матери? Сегодня, когда мы с ней познакомились, она страшно мучилась от жажды. Но я позаботилась об этом, так что вы за нее не волнуйтесь.

Робсон молча выслушал эту информацию.

— Знаете, где вы ошиблись с Дейви Бентоном? Вы не приняли в расчет, что он окажется таким борцом, — продолжала Барбара. — Да и кто бы мог подумать, он ведь не выглядел боевым мальчишкой. Он такой же, как его братья и сестры, то есть вылитый ангелочек, да? Он выглядел таким свежим. Таким нетронутым. Так и хочется отведать этой свежатинки. Я почти понимаю, почему больной подонок вроде вас захотеть пойти немного дальше и изнасиловать его, доктор Робсон.

— У вас нет ни единой улики, чтобы выдвигать подобные обвинения, — сказал Робсон. — И я предлагаю вам покинуть мою квартиру незамедлительно.

— Да что вы говорите? — делано удивилась Барбара. — Уинни, доктор хочет, чтобы мы ушли.

— Боюсь, это никак невозможно, Барб. Без его ботинок мы никуда не уйдем.

— А, точно. Между прочим, на месте преступления осталось два ваших следа, доктор Робсон.

— Даже сто тысяч следов ничего бы не значили, и вам это прекрасно известно, — заявил ей Робсон. — Как по-вашему, сколько людей ежегодно покупают одинаковую обувь?

— Миллионы, наверное, — сказала Барбара. — Но только один из них оставил свой след рядом с телом — мы сейчас говорим о Дейви, доктор Робсон, — под ногтями которого обнаружена ДНК. Это будет ваша ДНК, я полагаю. Не зря же он так славно вас поцарапал. Да, и ДНК кошки тоже, кстати. Это тоже пригодится. Так что вам будет очень трудно отговориться от причастности к этому убийству. — Она подождала, какой окажется реакция Робсона, и дождалась: его адамово яблоко дрогнуло. — Вам будет интересно узнать, что на теле Дейви найден кошачий волос, — сказала она. — Когда мы свяжем его с маленькой горластой Мэнди — о, эта сиамская штучка поднимает просто адский вой, когда хочет пить, — вам конец, доктор Робсон.

Робсон молчал. Отлично, думала Барбара. У него оставалось все меньше и меньше аргументов. Да, он подстраховался, подбросив следствию подкорректированный портрет убийцы, а когда поменял «Колосс» на МИМ, то вместо имени назвал Барри Миншоллу лишь номер двадцать один шестьдесят. Но на фирменном бланке психиатрической клиники для преступников, в самом его верху, был указан телефон, заканчивающийся на эти четыре цифры: два, один, шесть и ноль. Чтобы дозвониться до клиники, легковерные инспекторы Тупицы (а именно они, по убеждению доктора Робсона, работали в столичной полиции) должны были набрать именно их.

— Двадцать один шестьдесят, доктор Робсон, — сказала она. — Мы попросили Барри Миншолла, известного вам как Снежок, некоторое время пожить в участке на Холмс-стрит. И недавно навестили его там, чтобы показать вот это. — Она положила перед ним фотоснимок Робсона и его матери, который обнаружила в квартире Эстер Робсон. — Наш Барри — то бишь ваш Снежок, помните? — вертел его и так и сяк, но все равно приходил к одному и тому же выводу. Это тот самый парень, которому я сдал с рук на руки Дейви Бентона, так он нам говорит. И было это в гостинице «Кентербери», что на Лексем-гарденс. Кстати, на карточке регистрации должны сохраниться очень интересные отпечатки пальцев, а администраторы будут только рады…

— Нет. Послушайте меня. Я не…

— Ну конечно. Я так и знала, что вы не…

— Вы должны понять…

— Замолчите, — сказала Барбара.

Она рывком встала из-за стола, не желая больше находиться с ним рядом, и вышла из кухни. Удовольствие зачитать Робсону его права она предоставила Уинстону Нкате. После чего отвратительный негодяй был арестован.

Сначала Он смотрел с другой стороны улицы. Пока Он ехал сюда, прошел дождь, и теперь свет уличных фонарей перед больницей отражался на тротуаре. Он рассыпался на золотистые сполохи, и если прищуриться, то можно было подумать, что в город вернулось Рождество: золото отраженного света и красные стоп-сигналы проезжающих мимо машин.

«Да только Санта-Клаус не приходит к ничтожным людишкам вроде тебя, даже не мечтай».

Он застонал сквозь зубы. Он проделал все необходимые действия с языком, создавая давление на барабанные перепонки. Клик-клик. Снова в безопасности, червя нет. Он снова мог нормально дышать. Тот, кто ведет себя нормально, и есть нормальный.

Репортеры покинули свой пост, увидел Он. И разве это не чудесно? Разве это не признак того, что все предопределено свыше? Происшествие все еще оставалось сенсацией, но теперь о нем можно было писать издалека. Или подробнее остановиться на основных действующих лицах. Потому что о недвижном теле на больничной койке много не напишешь. Мы находимся перед больницей Святого Фомы, на такой-то день после трагедии, жертва все еще лежит в палате, так что мы возвращаемся в студию, чтобы послушать прогноз погоды, который для широкой публики куда интереснее, чем эта чушь, так почему бы, черт возьми, вам не дать мне новое задание, пожалуйста. Или что-то в этом роде.

Но для Него ситуация была бесконечно увлекательной. События складываются таким образом, чтобы снова и снова показать миру: превосходство дается не только по рождению. Превосходство — это еще и чудо точного выбора времени, достигнутое благодаря воле уловить момент. А Он — бог моментов. Более того, Он создает моменты. Это качество, помимо многих других, отличает Его от остального человечества.

«Так ты думаешь, будто ты особенный? Ты так думаешь, дрянь?»

Он снова нажал языком на нёбо. Клик, еще раз клик. Ослабить давление, чтобы проверить…

«Отойди от него, Шарлин. Господь свидетель, ему пора выучить урок, потому что особенные люди — это те, кто делает что-то особенное, а он, он сделал хоть что-нибудь за всю свою ничтожную жизнь… Я сказал, отойди от него. Да что ты мне суешь, кому это надо? Отвяжитесь вы от меня, оба. Убирайтесь отсюда, чтобы я вас не видел!»

А Он видел будущее. Оно лежало перед Ним в блестках золота, падающих с больничных фонарей. Они падали, и один из них, Его противников, тоже пал. Он был разбит. Уничтожен. Один из них был раздавлен: его скорлупа сначала треснула, а потом рассыпалась на сотни обломков. И раздавил это яйцо Он, всего лишь наступив на него ногой. Он и никто другой. Смотрите на Меня теперь. Смотрите. На. Меня. Теперь. Торжествующий крик рвался из Его груди, но это было опасно. И столь же опасно было соблюдать молчание.

«Внимание? В этом все дело? Ты хочешь внимания? Сначала нужно стать личностью, и тогда получишь столько внимания, сколько влезет, раз тебе так хочется».

Он легонько ударил Себя кулаком по лбу, чтобы воздух изнутри надавил на уши. Клик-клик. Если Он не будет осторожен, червь съест Его мозг.

По вечерам, перед тем как заснуть, Он приучил себя затыкать все отверстия в Своем теле, опасаясь вторжения червя: вату в уши и ноздри, пластырь поверх заднего прохода и на конце члена. Но не дышать Он не мог, и это стало слабым местом в предпринятых профилактических мерах. Червь проник в Него с воздухом, который попадает в Его легкие. Из легких он вполз в Его кровеносную систему и плавал в ней, как смертоносный вирус, пока не попал в череп. Там он засел и стал грызть, и нашептывать, и грызть.

Идеальные противники. Вы и Я, и кто бы мог подумать, когда все только начиналось? Червь пожирает слабого, но Он… Он выбрал достойного оппонента для борьбы за превосходство.

«Вот что, значит, ты напридумывал о себе, мелкий гаденыш?»

Черви едят. Они больше ничего не умеют делать, это их предназначение. Они действуют исключительно инстинктивно, а их инстинкт приказывает им есть, пока они не превратятся в мух. Мясных мух, трупных мух, комнатных мух, навозных — неважно каких. То есть Ему нужно лишь переждать период питания червя, а потом он улетит и оставит Его в покое.

Только нельзя исключать возможность, что вот именно этот червь не был аберрацией. Такое ведь может быть. Вдруг это существо никогда не расправит крылья, а в таком случае Он никогда не избавится от него.

Но Он не потому приступил к свершениям. И совсем не из-за этого Он здесь, напротив больницы, стоит тенью, ожидающей, когда ее растворит свет. Здесь Он потому, что должна произойти коронация, и произойти скоро. Он проследит за этим.

Он пересек улицу. Это было рискованно, но Он был готов пойти на риск. Показать Себя означало бы нанести во времени и месте первую метку Своего превосходства, и Он хотел сделать это: приступить к вырубанию истории в камне сегодняшнего дня.

Он вошел внутрь. Он не искал противника и даже не пытался найти помещение, в котором тот находится. Если бы Он захотел, то мог бы пройти туда с легкостью, но не в этом состояла цель Его прихода.

В час, когда ночь еще не уступила утру, в больничных коридорах почти не было людей, а те, кто были, даже не видели Его. И тогда Он понял, что Он невидим для людей — как невидимы боги. То, что Он перемещается среди обычных людей и может в любой момент сразить их насмерть, неопровержимо доказывает, кто Он есть и всегда будет.

Он дышал. Он улыбался. Червь безмолвствовал в Его мозгу.

Превосходством обладает тот, кто им обладает.

Глава 31

Прошла ночь, утро сменилось днем, а Линли все сидел рядом с ней. На протяжении этих часов он пытался отделить ее лицо — такое бледное на подушке — от того, чем она теперь стала, от тела, до состояния которого она была низведена. Этим он хотел убедить себя, что он смотрит сейчас не на Хелен. Хелен больше нет. В тот миг, когда для них обоих в жизни все изменилось, она исчезла. Та Хелен, которую он знал, покинула конструкцию из костей, мышц, крови и тканей, и после нее осталась не душа, которая определяла ее, а только субстанция, которая ее описывала. И одна эта субстанция не была и не могла быть Хелен.

Но у него ничего не получалось, потому что все попытки приводили к одному — к наплыву воспоминаний. Слишком долго он знал ее, в этом все дело. Ей было восемнадцать лет, она не принадлежала ему ни в каком смысле, напротив, она была избранницей его лучшего друга. «Познакомься с Хелен Клайд, — сказал Сент-Джеймс — Я собираюсь жениться на ней, Томми».

«Ты думаешь, из меня получится жена? — спросила она. — У меня нет ни единого таланта, необходимого хорошей жене». И она улыбнулась так, что его сердце раз и навсегда было покорено. Но то была еще не любовь, а дружба.

Любовь пришла позже, через много лет, а между дружбой и любовью была трагедия. Та трагедия, принесшая перемены и горе, до неузнаваемости переделала всех. Хелен больше не та сумасбродка, которой была, Сент-Джеймс больше не задорный игрок в крикет, а Линли обременен знанием, что это он виноват во всем. И прощения ему быть не может. Нельзя сломать людям жизнь и уйти от этого как ни в чем не бывало.

Когда-то ему сказали, что в каждый конкретный миг наша жизнь такова, какой должна быть. В мире, созданном Богом, ошибок не случается, сказали ему. Но он не мог в это поверить. Ни тогда, ни сейчас.

Он вспомнил ее на Корфу, на берегу, лежащую на полотенце. Голова закинута назад, чтобы солнце попадало на лицо. «Давай переедем в солнечные края, — сказала она. — Или по крайней мере, скроемся в тропиках на год».

«Или на тридцать лет? Или даже на сорок?»

«Да. Чудесно. Будем жить простой жизнью. Что скажешь?»

«Что ты будешь скучать по Лондону. Во всяком случае, по обувным магазинам».

«Хм, а ведь верно, — сказала она. — Я пожизненная жертва своих ног. Идеальная мишень для мужчин-модельеров, помешанных на лодыжках и каблуках. Готова первой признать это. Но неужели в тропиках нет обуви, Томми?»

«Есть, но, боюсь, не такая, к какой ты привыкла».

Эта милая болтовня, которая всегда вызывала у него улыбку. Эта головокружительная искрометность.

«Не умею готовить, не умею шить, не умею наводить чистоту, не умею создавать уют. Честно, Томми, почему я нужна тебе?»

Но почему один человек нужен другому? Потому что с тобой я улыбаюсь, я смеюсь над твоими шутками, цель которых, как нам обоим хорошо известно, именно в этом и состоит… заставить меня смеяться. А получается у тебя это потому, что ты понимаешь и понимала с самого начала, кто я такой, что я такое, что не дает мне покоя и как прогнать гнетущие мысли. Вот почему.

И вот она в Корнуолле, стоит в галерее перед портретом, рядом с нею — его мать. Они смотрят на деда с таким количеством приставок «пра», что никто точно не знает, сколько поколений отделяет его от ныне живущих потомков. Но не это ее волнует, а генетика. Она спрашивает у матери: «Как вы думаете, этот ужасный нос может снова выскочить где-нибудь в последующих поколениях?»

«Чрезвычайно неприятная черта», — негромко соглашается мать.

«Он, конечно, дает одно преимущество: бросает тень на грудь в солнечный день. Томми, почему ты не обратил моего внимания на этот портрет до того, как сделал предложение? Я его никогда раньше не видела».

«Мы прятали его на чердаке».

«Как это мудро с вашей стороны».

Ах, эта Хелен. Его Хелен.

Если ты знал человека восемнадцать лет, то с ним тебя будет связывать бессчетное количество воспоминаний. И теперь Линли казалось, что они убивают его. Не тем, что существуют, а тем, что новых воспоминаний больше никогда не появится, и тем, что есть такие, которые он уже навсегда позабыл.

У него за спиной открылась дверь. Мягкая рука опустилась на его руку, вложила в пальцы горячую кружку. Запахло супом. Он поднял глаза на любящее лицо матери.

— Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Скажи, что мне делать.

— Я не могу, Томми.

— Если я позволю, чтобы ее… Мама, как я могу позволить, чтобы ее… их? И если я так поступлю, то не будет ли это эгоизмом? Или эгоизм — не сделать этого? Чего бы она хотела? Как мне понять?

Она встала рядом. Линли вновь повернулся к жене. Мать обвила рукой его голову, прижала ладонь к его щеке.

— Родной мой Томми, — проговорила она. — Я бы помогла тебе, если бы это было в моих силах.

— Я умираю. С ней. С ними. И это хорошо. Я хочу умереть.

— Поверь мне, я знаю. Никто не может почувствовать то, что чувствуешь ты, но все мы знаем, что ты чувствуешь. И, Томми, ты должен прожить это. Убежать или спрятаться невозможно. Не получится. Но я хочу, чтобы ты старался ощутить и нашу любовь. Пообещай мне, что ты постараешься.

Она нагнулась и поцеловала его в голову, и этот жест, для него почти невыносимый, нес в себе выздоровление. Но выздоровление было даже хуже, чем то, что лежало перед ним в ближайшем будущем. Это еще хуже — перестать в какой-то день чувствовать эту боль. Господи, как ему жить?

— Саймон вернулся, — сказала мать. — Ты поговоришь с ним? Кажется, есть новости.

— Я не могу оставить ее.

— Я посижу. Или пришлю Саймона к тебе. Или передам тебе, что он скажет, если хочешь.

Он оцепенело кивнул. Она молча ждала, когда он сделает выбор. Наконец он отдал ей кружку, так и не прикоснувшись к супу.

— Я схожу к нему, — сказал он.

Мать заняла его место возле кровати. У двери он обернулся и увидел, как она склонилась к голове Хелен и прикоснулась к темной пряди, упавшей на белый висок. Мать заняла пост у постели его жены. Он вышел.

Сент-Джеймс ждал с другой стороны двери. Выглядел он не таким измученным, как в последний раз, когда Линли видел его; это говорило о том, что он побывал дома и немного поспал. Линли был рад этому. Остальные существовали за счет нервов и кофеина.

По настоянию Сент-Джеймса они отправились в кафе при больнице, и, когда они вошли туда, запах лазаньи заставил Линли предположить, что времени было где-то между часом дня и восемью вечера. В больнице он утратил всякое представление о времени. Там, где находилась Хелен, царил полумрак, но в других больничных помещениях стоял вечный флуоресцентный день, и только меняющиеся лица врачей и персонала, когда одна дежурная смена заступала вместо другой, подсказывали ему, что для остального мира часы шли как обычно.

— Который час, Саймон? — спросил Линли.

— Половина второго.

— Не ночи, дня, я полагаю.

— Да, половина второго дня. Я возьму тебе что-нибудь поесть. — Он кивнул в сторону буфетной стойки из стекла и стали. — Ты что будешь?

— Не знаю. Сэндвич? Я не голоден.

— Смотри на это как на лекарство. Так будет проще.

— Тогда с яйцом и майонезом, если у них есть. На ржаном хлебе.

Сент-Джеймс ушел за едой. Линли нашел свободный столик в углу. Вокруг него сидели врачи и медсестры, родственники пациентов, священники и за одним столом — две монахини. Атмосфера, царящая в кафе, отражала безрадостный характер того, что происходит в здании: приглушенные голоса, серьезные лица, осторожное постукивание посуды и приборов.

Никто не посмотрел в его сторону, и Линли был благодарен за это. Он чувствовал себя так, будто с него содрали кожу и выставили напоказ. Ему казалось, что он ничем не защищен от осведомленности и суждения других людей о его жизни.

Вернулся Сент-Джеймс с двумя сэндвичами на подносе. Один он купил для себя и еще взял порцию нарезанных фруктов, шоколадный батончик и две упаковки сока.

Сначала они поели, храня молчание. Они знали друг друга столько лет — фактически с первого их дня в Итоне, — что слова были бы сейчас лишними. Сент-Джеймс понимает, что происходит в его душе, Линли видел это по лицу друга. Ничего говорить не нужно.

Сент-Джеймс одобрительно кивнул, увидев, что Линли доел сэндвич, и придвинул к нему тарелку с фруктами, за которыми последовал и шоколадный батончик. Когда Линли съел того и другого столько, сколько смог, его друг наконец рассказал, что удалось узнать.

— У полиции Белгрейвии есть оружие. Они нашли его в одном из садов между переулком, где стоял помятый рейнджровер, и домом, где няня сообщила о незаконном вторжении. Им пришлось перепрыгивать через дюжину заборов, чтобы скрыться. И где-то по дороге они обронили оружие. Времени на то, чтобы возвращаться и искать его, у них, по-видимому, не было, если они вообще заметили пропажу.

Линли отвернулся в сторону от внимательного взгляда Сент-Джеймса, потому что знал: его друг наблюдает за ним и отмеряет каждое слово. Он хочет убедиться, что сказанное им не послужит причиной нового срыва у Линли. То есть, делал вывод Линли, Сент-Джеймс знает о том, что произошло в кабинете Хильера… когда? Казалось, в одной из прошлых жизней.

— Я не брошусь штурмовать участок в Белгрейвии, — сказал он. — Можешь говорить все.

— Они практически уверены, что найденное оружие и есть то, из которого… был произведен выстрел. Разумеется, будет сделана баллистическая экспертиза пули, извлеченной из… Хелен, но оружие…

Линли снова взглянул на него.

— Что это за оружие?

— Револьвер двадцать второго калибра, — сказал Сент-Джеймс.

— Купленный на черном рынке.

— Похоже на то. Он недолго пролежал в саду. Домовладельцы уверяют, что ничего о нем не знают, и, судя по свежесломанным кустам, они говорят правду. В других садах растительность тоже помята.

— Отпечатки ног?

— Повсюду. Полиция Белгрейвии поймает их, Томми. Скоро.

— Их?

— Их было точно двое. Один смешанной расы. Другой… Насчет другого пока мало что известно.

— А няня?

— Полицейские взяли у нее показания. Она говорит, что была с порученным ей ребенком, когда услышала, что на первом этаже дома разбилось окно, со стороны сада. К тому времени, когда она спустилось вниз посмотреть, что происходит, они уже были внутри. Она чуть не столкнулась с ними в прихожей. Они уже открывали дверь, чтобы убежать. Она закричала и попыталась остановить их, бог знает зачем. Один из них потерял головной убор.

— Уже занялись составлением фотороботов?

— Я не думаю, что в этом будет необходимость.

— Почему?

— Помнишь, я говорил, на одном из больших зданий на Кадоган-лейн установлены камеры видеонаблюдения? Они попали в кадр. Пленку сейчас обрабатывают. Полиция Белгрейвии собирается показать ее по телевидению, а лучшие кадры напечатают в газетах. Это… — Сент-Джеймс запрокинул голову кверху. Линли понял, как трудно приходится его другу. Трудно не только знать о том, что случилось с Хелен, но и собирать информацию, чтобы затем передать мужу Хелен и ее родственникам. Усилия, которые он затрачивал, не оставляли ему времени на собственные чувства. — Они бросили на это все силы, Томми. Сейчас у них больше добровольцев, чем нужно, потому что они приходят со всех участков в городе. Газеты… Ты ведь не читал последние выпуски? Все это вызвало огромный резонанс. Из-за того, кто ты такой, из-за того, кто она такая, из-за ваших семей, все вместе.

— Как раз то, что обожают таблоиды, — с горечью заметил Линли.

— Но они поднимают за собой все население, Томми. Кто-нибудь из тех, кто знает этих мальчишек, обязательно увидит кадры скрытого наблюдения и сообщит в полицию.

— Мальчишек? — спросил Линли.

Сент-Джеймс кивнул:

— По крайней мере один из них совсем юный. Няня говорит, что на вид ему лет двенадцать.

— О боже…

Линли спрятал лицо в ладони, словно это могло помешать его мозгу сделать неизбежные умозаключения. Все равно Сент-Джеймс произнес это вслух:

— Возможно, один из воспитанников «Колосса»? В компании с серийным убийцей, правда, не догадываясь о том, кто это?

— Я сам дал ему — им — приглашение в свой дом. Прямо на страницах «Сорс», Саймон.

— Но там не было ни номера дома, ни названия улицы. Если бы убийца стал искать тебя, то не смог бы найти тебя только по тому, что было напечатано в статье. Это невозможно.

— Он знал, кто я такой и то, как я выгляжу. Он мог проследить за мной из Ярда до дома в любой день. И потом ему оставалось лишь построить план и дождаться подходящего момента.

— Если так, то зачем было брать с собой мальчика?

— Чтобы тот согрешил. Тогда, убив Хелен, он смог бы стать следующей жертвой.

Они решили, что Хеймишу Робсону будет полезно провести ночь под замком. Пусть опробует, каким будет его будущее. Поэтому они отвезли психолога в полицейский участок на Шепердесс-уок, который, хоть и не был ближайшим от его квартиры возле «Барбикана», позволил им выбрать маршрут, не заводящий их так глубоко в Сити, как дорога к участку на Вуд-стрит.

Получив с утра необходимые ордеры, большую часть следующего дня они провели в квартире Робсона в поисках улик, которые подкрепили бы их обвинение против психолога. Первую порцию таких улик они нашли в содержимом памяти ноутбука, извлеченном из глубины буфета. Барбаре не потребовалось много времени, чтобы проследить путь Робсона во Всемирной сети по электронным следам, им оставленным.

— Детское порно, — сообщила она Уинстону, когда на экране открылись первые изображения. — Мальчики и мужчины, мальчики и женщины, мальчики и животные, мальчики и мальчики. Тот еще извращенец, наш Хеймиш.

Со своей стороны, Уинстон нашел карту города, на которой кружком было отмечено местонахождение церкви Сент-Люси на углу Кортфилд-роуд. И между страницами карты был вложен один листок с названием и адресом гостиницы «Кентербери» и другой, где под словом «Снежок» был указан телефонный номер.

Эти находки, вместе с тем фактом, что ранее Барри Миншолл опознал Робсона по фотографии, и с учетом того, что телефонный номер клиники, где работает доктор Робсон, заканчивается цифрами два-один-шесть-ноль, послужили достаточным основанием для того, чтобы одна команда техников-криминалистов была направлена в квартиру Робсона, а вторая — в Уолден-лодж. Задачей первой команды было найти дальнейшие свидетельства в машине Робсона. Вторая команда должна была собрать все, что будет иметь к делу, в квартире его матери. Вероятность того, что Робсон привозил Дейви Робсона или других подростков в свое жилище возле «Барбикана», была мала. Но, предполагая, что Дейви Бентон бывал с Робсоном на улице Вуд-лейн, следствие рассчитывало обнаружить подтверждающее это улики в квартире Эстер Робсон.

Обеспечив Робсону срок как минимум за педофилию, Барбара и Нката вернулись в участок на Шепердесс-уок. Оказалось, что Робсон уже связался со своим адвокатом. После нескольких минут ожидания, когда адвокат прибудет из магистрата, Барбара и Нката встретились с адвокатом и его клиентом в комнате для допросов.

Робсон поступил весьма грамотно, взяв себе адвоката-женщину, отметила Барбара. Звали юриста Эми Стрэнн; судя по выражению ее лица, главным достоинством адвоката она считала бесстрастность. Отсутствие всякой эмоциональной реакции она подчеркнула строгой короткой стрижкой и столь же строгим черным костюмом. Ворот белой шелковой блузки был затянут черным мужским галстуком. Она достала из портфеля новенький блокнот, а также папку с бумагами, которые сочла нужным перелистать перед тем, как начать беседу.

— Я уведомила клиента о его правах, — заявила она. — Он выразил желание оказывать вам содействие на этом допросе, поскольку считает, что в расследовании есть ряд важных аспектов, которые вам неизвестны.

Ну разумеется, подумала Барбара. Черт бы побрал его маленькое черное сердце! Психолог, несомненно, догадывается, что ему грозит не один год заключения. Подобно Миншоллу, этот гадкий слизняк уже пытается выторговать себе смягчающий приговор.

— В настоящий момент криминалисты обследуют ваш автомобиль, доктор Робсон, — сказал Нката. — Также производится обыск квартиры вашей матери. Целая команда из Ярда ищет ваш тайник где-то в городе, потому что мы предполагаем, что там вы прячете фургон. И дюжина полицейских разбирает по ниточкам ваше прошлое и настоящее, проверяя, не упущено ли еще что-нибудь.

Осунувшееся лицо Робсона говорило о том, что ночь, проведенная в камере полицейского участка, не была приятной.

— Я не… — начал он.

— Прошу вас, — перебила его Барбара. — Если вы не убивали Дейви Бентона, то мы будем счастливы услышать, что же случилось на самом деле между тем, как вы изнасиловали его, и тем, как его бездыханное тело было найдено в лесу.

Робсон поморщился от грубой формулировки. Этого Барбара и добивалась. Она хотела показать, что благообразные описательные конструкции не изменят того, что случилось с тринадцатилетним подростком.

— Я не хотел причинять ему вред, — сказал Робсон.

— Ему?

— Мальчику. Дейви. Снежок говорил, что они всегда идут на это добровольно. Говорил, что они уже хорошо подготовлены.

— Подготовлены? — повторила Барбара. — Как кусок мяса к обжарке? Посолены и поперчены?

— Он сказал, что они готовы к этому и хотят этого.

— Чего «этого»? — захотел уточнить Нката.

— Контакта.

— То есть изнасилования, — поправила Робсона Барбара.

— Этого не было!..

Робсон посмотрел на адвоката. Эми Стрэнн делала записи в блокноте, но каким-то образом почувствовала взгляд, направленный на нее, и подняла голову.

— Поступайте, как считаете нужным, Хеймиш, — сказала она клиенту.

— У вас на руках следы от недавних царапин, — развила свою мысль Барбара. — А под ногтями Дейви Бентона обнаружены частицы кожи. Также у нас есть доказательства насильственной содомии. Так что же в этом сценарии мы должны понимать как добровольный сексуальный контакт? Кстати, половой акт с тринадцатилетним подростком сам по себе является нарушением закона. Но мы готовы на время оставить этот момент в стороне, хотя бы для того, чтобы выслушать вашу версию романтического соблазнения, которое, по-видимому…

— Я не хотел причинять ему вред, — сказал Робсон. — Просто я запаниковал. Вот и все. Сначала он не сопротивлялся. Ему нравилось… Возможно, он колебался, но не просил меня остановиться, клянусь. Не просил. Ему было приятно. Но когда я развернул его… — Лицо Робсона посерело. Его жидкие волосы прилипли ко лбу. В уголках рта, обрамленного аккуратной бородкой, засохла слюна. — После этого я только хотел, чтобы он не шумел. Я сказал ему, что в первый раз всегда немного страшно, даже чуть-чуть больно, но что ему нечего бояться.

— Ах, какой добрый дядя, — вставила Барбара.

Она хотела выдавить негодяю глаза. Рядом шевельнулся Нката. Она приказала себе охладить пыл, и то же самое, несомненно, пытался внушить ей Нката, используя язык жестов. Но она не хотела, чтобы этот мерзкий человечишка думал, будто их молчание (ее молчание!) подразумевает одобрение, хотя при этом отдавала себе отчет, как важно было сейчас молчать и не мешать Робсону говорить. Она плотно сжала и для пущей надежности прикусила губы.

— Нужно было мне тогда остановиться, — сказал Робсон. — Я знаю. Но в тот миг… Я думал, что если он не будет мешать, то все быстро закончится. И я хотел… — Робсон посмотрел в сторону, но в комнате не было ничего, на чем можно было бы задержать взгляд, за исключением магнитофона, который записывал его слова. — Я не собирался убивать его, — повторил он. — Я только хотел, чтобы он не кричал, пока…

— Пока вы не кончите, — подсказала Барбара.

— Вы задушили его голыми руками, — вступил Нката. — Вы это имеете в виду, когда говорите, что хотели…

— Я не знал, как еще заставить его замолчать. Он сначала только вырывался, а потом закричал, и я не знал, как его успокоить. И потом, когда стал приближаться… когда эмоции взяли верх… Я не понял, почему он вдруг стал таким тихим и вялым. Я думал, что он помогает.

— Помогает. — Барбара не справилась с собой, — Помогает содомии. Изнасилованию. Тринадцатилетний мальчишка. Значит, вы решили, что он вам помогает. И тогда вы закончили свое дело, но потом обнаружили, что трахали труп.

Глаза Робсона покраснели.

— Всю жизнь, — проговорил он, — я пытался не обращать внимания… Я говорил себе, что все в прошлом. Дядя, шутливая борьба, прикосновения. Моя мать, которая хотела, чтобы ее маленький мужчина спал с ней, и возбуждение, которое естественно в любом мальчике… только разве это естественно, если она вызывала его? И вот я сказал себе, что это ничего не значит, я даже женился, но никогда не хотел ее, понимаете, не хотел женщину — полностью сформированную и требующую от меня исполнения супружеского долга. Потом я решил, что мне помогут фотографии. Видео. Такие, которые смотрят в одиночку.

— Детское порно, — сказала Барбара.

— Я даже достигал возбуждения. Поначалу быстро. Но потом, со временем…

— Хочется большего, — сказал Нката. — Всегда хочется большего, это как наркотик. Как вы вышли на МИМ?

— Через Интернет. Узнал на одном форуме. Первый раз я пошел, чтобы посмотреть, просто побыть среди людей, которые чувствуют то же, что и я. Я нес это бремя слишком долго. Эту непристойную потребность. Я думал, что излечусь, если пойду и посмотрю на тех мужчин, которые… которые действительно это делают. — Он вытащил из кармана салфетку и отер лицо. — Но они оказались такими же, как я. Вот что самое ужасное. Они были такие же люди, обыкновенные, только счастливее меня. Им было спокойно. Они достигли той точки, где смогли понять: в физическом наслаждении нет греха.

— Уточним: в физическом наслаждении с маленькими мальчиками, — сказала Барбара. — А как они пришли к тому, что в этом нет греха?

— Потому что мальчики учатся тоже получать от этого удовольствие.

— Да что вы? А как вы и ваши… товарищи определяют, получают мальчики удовольствие или нет, доктор Робсон?

— Я вижу, вы мне не верите… вы думаете, что я…

— Чудовище? Выродок? Генетический мутант, которого нужно стереть с лица земли вместе с подобными вам? Да с чего бы мне думать такое?

Все-таки она не выдержала. Для нее это было уже слишком.

— Барб, — остановил ее Нката.

Совсем как Линли, подумала Барбара. Способен оставаться спокойным, когда требуется, а она этого никогда не умела. Где-то на подсознательном уровне ей всегда казалось, что, сдерживая гнев, она отдает душу на растерзание тому ужасу, который испытываешь, общаясь с нравственными уродами вроде Робсона.

— Рассказывайте, что было дальше, — сказал Нката Робсону.

— Больше нечего рассказывать. Я выждал, сколько смог, до середины ночи. Отнес тело в лес… Было часа три… четыре утра. Никого не заметил.

— Обожженные ладони, нанесение увечий. Расскажите об этом.

— Я хотел, чтобы все выглядело как с теми подростками. Когда я понял, что нечаянно убил его, то эта мысль засела мне в голову, я больше ни о чем не мог думать. Хотел, чтобы все было похоже на те пять убийств, чтобы вы заключили, будто Дейви умер от рук того же серийного убийцы.

— Погодите-ка. Вы хотите сказать, что не убивали остальных подростков? — спросила Барбара.

Робсон нахмурился.

— Вы же не подумали… Неужели вы сидели здесь и думали, будто я серийный убийца? Да это же полная ерунда! Как бы я нашел тех, других подростков?

— А вот это вы нам скажите.

— Я же вам сказал. Все, что я знаю о них, я прочитал из ваших отчетов.

Полицейские молчали. Психолог сам сделал вывод, который подразумевался их молчанием.

— Боже, мое заключение было настоящим! Зачем мне было выдумывать что-то?

— На это у вас есть одна очевидная причина, — ответил Нката. — Чтобы отвести от себя след.

— Но я даже не знал тех мальчиков, тех убитых мальчиков. Я попросту никогда не встречал их и ничего о них не слышал. Вы должны поверить мне…

— А что скажете о Муваффаке Масуде? — спросил Нката. — Его вы знаете?

— Муваф?… Я никогда… Кто это такой?

— Один человек, с которым мы вам очень скоро устроим очную ставку, — сказал Нката. — Прошло довольно много времени с тех пор, как он видел человека, купившего у него фургон, но надеюсь, что личная встреча освежит его воспоминания.

Тогда Робсон воззвал к адвокату.

— Они же не могут… — начал он, запинаясь. — Разве они могут это делать? Я же помогал. Я рассказал все.

— Это вы так говорите, доктор Робсон, — вставила Барбара. — Но мы, пока работаем здесь, узнали, что лжецы и убийцы зачастую слеплены из одного теста, так что не обижайтесь, если ваши слова не кажутся нам абсолютной истиной.

— Но хотя бы послушайте меня, — протестовал Робсон. — Один мальчик — да. Но это был несчастный случай. Я не хотел, чтобы так вышло. Но вот другие… Я не убийца. Вам надо искать кого-то… Прочитайте мое заключение. Прочитайте внимательно. Я не тот человек, кто вам нужен. Я знаю, что на вас давят, чтобы вы поскорее закрыли дело, а теперь, когда на жену суперинтенданта напали…

— Жена суперинтенданта мертва, — напомнил Нката. — Почему-то вы забыли об этом…

— Вы же не думаете… — Он обернулся к Эми Стрэнн. — Уведите меня отсюда, — сказал он. — Я отказываюсь разговаривать с ними. Они стараются обвинить меня в том, чего я не совершал.

— Все вы так говорите, доктор Робсон, — сказала ему напоследок Барбара. — Стоить вас прижать — типов вроде вас, доктор, — как все вы начинаете петь одну и ту же песню.

Два члена совета попечителей явились к ней с визитом, и это заставило Ульрику прийти к выводу, что серьезные неприятности не на подходе, они уже в дверях. Президент совета, одетый как на парад (только что золотую цепь не повесил на груди в знак своей власти), привел с собой секретаря совета. Разговор вел исключительно Патрик Бенсли, тогда как его спутница пыжилась изо всех сил, чтобы выглядеть как нечто более значительное, чем пустоголовая жена предпринимателя, и демонстрировала свежую подтяжку лица в наиболее выгодных ракурсах.

Ульрике не пришлось долго думать, чтобы понять: угрозы Нейла Гринэма, высказанные во время последнего разговора, не оказались пустыми словами. Это стало ясно, как только Джек Винесс уведомил ее о внезапном появлении в приемной мистера Бенсли и миссис Ричи, желающими переговорить с директором «Колосса». Что ей еще предстояло вычислить, так это то, какую именно из своих угроз выполнил Нейл. За что ее призовут к ответу: за роман с Гриффином Стронгом или за что-то другое?

В последние несколько дней она почти не видела Гриффа. Он активно работал со своей новой группой на курсе адаптации, а когда не был занят с группой, то в «Колоссе» не засиживался, энергично занимался привлечением новых подростков, трудился в трафаретной мастерской и с готовностью выполнял социальную работу, от которой до сих пор успешно отлынивал. Раньше он был якобы слишком занят в «Колоссе», чтобы уделять время этому аспекту своих обязанностей — посещать семьи трудных подростков. Поразительно, с какой наглядностью трагедия показывает людям, сколько времени и возможностей у них на самом деле было для того, чтобы предотвратить эту трагедию. В случае Гриффа нужно было встречаться с родственниками воспитанников вне учебных часов «Колосса». Теперь он серьезно взялся за это, по крайней мере так он сам утверждает. Правда, никто же не знает на самом деле, что именно он делает в те часы, когда его нет в «Колоссе»: возможно, ублажает Эмму-официантку из ресторана на Брик-лейн. Во всяком случае, Ульрика этого не знала и не очень-то хотела знать. Сейчас ее волновали куда более важные вещи. И все-таки — какой интересный поворот в ее судьбе, эта связь с Гриффом. Мужчина, ради которого она готова была пожертвовать почти всем, на поверку оказался никчемным существом.

Однако это прозрение стоило Ульрике многого. Ведь выяснилось, что мистер Бенсли и миссис Ричи пришли к ней из-за Гриффа. В принципе разговор с ними не был бы таким тяжелым, но перед этим ее посетила полиция, выжав из нее все душевные силы.

На этот раз это была Белгрейвия, а не Скотленд-Ярд. Участок прислал своих представителей в лице угрюмого инспектора по фамилии Янсен и констебля, который оставался безымянным и бессловесным на всем протяжении беседы. Янсен первым делом протянул Ульрике фотографию, предложив посмотреть на нее.

Снимок был нечетким, но кое-что разобрать на нем все же было возможно. На нем были запечатлены два человека, которые бежали по узкой улице. Два ряда идентичных домов по сторонам улицы — все двух-трехэтажные — заставляли предположить, что действие происходит среди бывших конюшен. А отсутствие мусора, граффити и пожухлых растений на окнах говорило, что два бегущих человека находятся в фешенебельном районе.

Ульрика догадывалась, что от нее хотят услышать, знакомы ли ей лица людей, бегущих под камерами скрытого наблюдения (качество и сюжет снимка не оставляли сомнений, что это кадр из видеозаписи). И поэтому она вгляделась в лица.

Более высокий из двух человек — ей он показался мужчиной — как-то сумел вычислить, что их снимает видеокамера, и предусмотрительно отвернул лицо. Вдобавок он натянул шапку почти до подбородка. Воротник куртки был поднят, на руках перчатки, и одет он был с головы до ног в черное. Он вполне мог быть густой тенью, а не человеком.

Его спутник поменьше не отличался такой же сообразительностью. Его лицо, хотя не во всех деталях, было достаточно различимо, чтобы Ульрика могла с уверенностью — и облегчением — сказать, что она его не знает. Он даже смутно никого не напоминал, а она видела, что сразу признала бы его, если бы они были знакомы, из-за прически — незабываемой пышной шапки кудрявых волос — и крупных пятен, усеявших его лицо. Ульрика оценила его возраст в тринадцать лет или даже меньше. И по ее мнению, он был смешанного происхождения. Она вернула фотографию Янсену.

— Я его не знаю, — сказала она. — Мальчика. То есть не знаю их обоих, хотя про высокого не могу сказать наверняка, потому что у него закрыто лицо. Похоже, он заметил камеру. Где она была?

— Их было три, — ответил Янсен. — Две на доме, одна через дорогу напротив. Этот снимок сделан одной из камер, что установлены на доме.

— А почему вы ищете их?

— Застрелили женщину на пороге дома. Возможно, это дело рук вот этих двух типов.

Больше он ничего ей не сказал, но Ульрика догадалась об остальном. Она видела газеты. Жена суперинтенданта, того самого, который приходил в «Колосс», чтобы поговорить с Ульрикой о смерти Киммо Торна и Джареда Сальваторе, была застрелена на ступеньках перед собственной входной дверью в Белгрейвии. Крик стоял по этому поводу оглушительный, особенно надрывалась бульварная пресса. Преступление было неслыханное для такого района, и его жители стремились поведать миру о своих чувствах всеми возможными способами.

— Он не из наших, этот подросток, — сказала Ульрика инспектору Янсену. — Я никогда не встречалась с ним.

— А насчет второго вы уверены?

Он что, шутит? Высокого мужчину никто не сможет опознать, думала Ульрика. Если это вообще мужчина, а не женщина. Тем не менее она еще раз изучила снимок.

— Сожалею, — сказала она, — но здесь просто нечего рассматривать.

— Мы хотели бы походить тут у вас, показать снимочек, если вы не возражаете, — сказал Янсен.

Ульрике не понравилось то, что подразумевалось под такой просьбой: будто она, директор, не в курсе того, что происходит в «Колоссе». Но выбора у нее не было. Перед уходом полицейских она успела спросить, как обстоят дела у жены суперинтенданта.

Янсен покачал головой.

— Плохо, — сказал он.

— Мне так жаль. Вы… — Наклоном головы она указала на фото. — Вы думаете, что поймаете его?

Янсен глянул вниз, на листок бумаги, кажущийся таким тонким в его больших ладонях.

— Пацана? Без проблем, — ответил он. — Сейчас этот снимок уже опубликован в «Ивнинг стандард». К завтрашнему утру он появится во всех газетах, его покажут в вечерних новостях сегодня и завтра утром. Мы поймаем его, и, думаю, очень скоро. А когда поймаем, он начнет говорить, и тогда второй тоже окажется у нас. Никаких дурацких сомнений на этот счет.

— Я… это хорошо, — сказала она. — Бедная женщина.

Она действительно сочувствовала жене суперинтенданта. Никто — сколь угодно богатый, привилегированный, титулованный, удачливый — не заслуживает того, чтобы быть убитым на улице. Но даже говоря себе это и убеждаясь, что человеческая доброта и способность к сопереживанию еще не до конца высохли в ее душе, когда дело касалось высших классов закоснелого общества, в котором довелось ей жить, Ульрика не могла не испытывать облегчения, что к этому преступлению «Колосс» не причастен.

Но теперь в ее кабинете сидели мистер Бенсли и миссис Ричи (стул для которой пришлось принести из приемной) и желали поговорить о том самом предмете, который она всеми силами старалась от них скрыть.

Беседу, разумеется, вел Бенсли.

— Расскажите нам о погибших подростках, Ульрика, — сказал он.

Притвориться несведущей и непонимающе переспросить: «О каких подростках?» — она не могла. Ей оставалось только признать, что пятеро воспитанников «Колосса» были убиты в период сентября прошлого года по настоящее время, а их тела брошены в разных частях Лондона.

— Почему нам не сообщили об этом? — спросил Бенсли. — Почему эта информация поступила к нам окольными путями?

— То есть от Нейла Гринэма, вы хотите сказать. — Ульрика не могла удержаться от этого замечания. Она разрывалась между желанием показать им, что осознает свое предательство, и необходимостью оправдать себя. — Я сама об этом ничего не знала вплоть до убийства Киммо Торна. Он стал четвертой жертвой. Только тогда к нам наведались полицейские.

— Но сами вы… — Бенсли поправил узел галстука одним из своих фирменных жестов, которые предназначены проиллюстрировать его недоверчивое удивление, которое иначе, если не поправить галстук, может просто задушить его. Миссис Ричи поддержала эту демонстрацию, клацнув зубами. — Как вы могли оставаться в неведении о том, что гибнут наши дети?

— Или хотя бы что они пропали, — добавила миссис Ричи.

— Наша организация не ставит целью следить за местонахождением воспитанников, — сказала Ульрика, как будто не объясняла им этого уже тысячу раз или даже больше. — После того как юноша или девушка закончили адаптационный курс, они могут остаться или уйти, как им будет угодно. Они могут принять участие в программах, которые мы предлагаем, а могут навсегда покинуть «Колосс». Контроль осуществляется только за теми подростками, которые были присланы к нам органами опеки или отделом малолетних правонарушителей.

Но даже в таких случаях «Колосс» не сразу начинал бить в набат и звонить в полицию. После прохождения адаптационного курса ребятам предоставлялась определенная степень свободы.

— Именно такого ответа мы от вас и ожидали, — заявил мистер Бенсли.

Или вам подсказали, чего ожидать, подумала Ульрика. Нейл отлично поработал: она будет искать оправдания, но факт остается фактом — директор «Колосса» должен, черт возьми, знать о том, что происходит с детьми, которым «Колосс» призван помогать, вы не согласны? То есть так ли уж трудно и хлопотно сделать это: заглянуть на занятия, узнать у преподавателей, все ли подростки посещают занятия или кто-то отпал? И разве не разумно было бы со стороны директора «Колосса» сделать один-два телефонных звонка и попытаться найти ребенка, который бросил курсы, которые созданы — и финансированы, давайте не будем об этом забывать, — специально для того, чтобы дети их не бросали? О, он все сделал правильно, этот Нейл Гринэм. Ульрика готова была это признать.

На заявление мистера Бенсли она ничего не сумела ответить, поэтому молча ждала, когда президент и секретарь попечительского совета заговорят о том, что было истинной целью встречи. Смерть подростков, полагала она, имела лишь косвенное отношение к этой цели.

— Возможно, — сказал Бенсли, — вы были слишком заняты, чтобы заметить исчезновение мальчиков.

— Я была занята не более чем обычно, — сказала Ульрика. — Как вам отлично известно, мы работаем над открытием северного филиала «Колосса» и собираем необходимые для этого средства.

«И это было ваше указание, кстати». Эту фразу она не произнесла вслух, но постаралась, чтобы она прозвучала в ее тоне.

Однако Бенсли, вопреки ее расчетам, не пожелал увидеть скрытый смысл в ее словах.

— Нам ситуация видится несколько иначе, — произнес он. — По-видимому, вас отвлекло от выполнения обязанностей что-то другое.

— Как я уже говорила, мистер Бенсли, занимаемая мною должность многогранна. Я делаю все возможное, чтобы уделять равное внимание всем аспектам деятельности, которую должен осуществлять директор такой организации, как «Колосс». Если я упустила тот факт, что несколько подростков перестали приходить на занятия, то только из-за большого количества проблем, связанных с руководством «Колосса», которые мне приходится решать в настоящее время. Честно говоря, я ужасно чувствую себя из-за того, что никто из нас… — Она сделала несильное, но явное ударение на слове «никто». — Никто из нас не заметил того…

— Позвольте мне быть откровенным с вами, — прервал ее Бенсли.

Миссис Ричи шевельнулась на стуле. Движение ее красноречиво говорило: наконец-то мы переходим к делу. Ульрика сложила руки на груди.

— Да?

— Ваше положение шатко, так бы я выразился за неимением лучшего слова. Мне жаль, что приходится говорить вам это, Ульрика, потому что в целом ваша работа в «Колоссе» казалась безупречной.

— Казалась? — переспросила Ульрика.

Да. Казалась.

— Вы увольняете меня?

— Я этого не говорил. Но считайте, что ваша деятельность внимательно изучается. В ближайшее время мы проведем… Пожалуй, назовем это внутренним расследованием.

— За неимением лучшего слова?

— Если угодно.

— И как вы намерены провести это внутреннее расследование?

— Поговорим с сотрудниками. Изучим документацию. Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что, по моему глубокому убеждению, вы прекрасно справлялись с обязанностями директора «Колосса». Также я хотел бы выразить надежду, что вы с честью выдержите эту проверку вашей деятельности и личных отношений с сотрудниками.

— Личных отношений с сотрудниками? Как я должна это понимать?

Миссис Ричи улыбнулась. Мистер Бенсли кашлянул. И Ульрика поняла, что ее часы в «Колоссе» сочтены.

Она проклинала Нейла Гринэма. И проклинала себя. Она понимала, что нависший над ее головой приговор смягчится, только если она сумеет кардинальным образом изменить текущее положение дел.

Глава 32

— Устройте ему две очные ставки, — так Стюарт приветствовал новость, что Хеймиш Робсон признал свою вину в отношении Дейви Бентона, но от всего остального отказывается. — Пусть на него посмотрят и Миншолл, и Масуд.

Как представляла себе Барбара Хейверс, две очные ставки будут напрасной тратой времени, поскольку Барри Миншолл более или менее узнал Робсона на фотографии, которую она стащила из квартиры матери психолога. Но она приложила усилия, чтобы взглянуть на дело с точки зрения инспектора Стюарта: две очные ставки — это не следствие маниакальной педантичности инспектора, которая превратила его в посмешище всего Скотленд-Ярда и в человека, очень трудного в общении и работе, а скорее дополнительное сотрясение почвы под ногами Робсона, призванное оказать на него давление и побудить к дальнейшим признаниям. Несомненно, стояние в ряду людей и ожидание, когда невидимый свидетель укажет на тебя как на преступника, нервирует. А если приходится делать это дважды, понимая, будто, оказывается, есть еще один свидетель, и кто знает, что он видел… В общем и целом не такая уж и плохая идея, вынуждена была признать Барбара. Поэтому она договорилась, чтобы Миншолла привезли в участок на Шепердесс-уок, и сама стояла за двусторонним зеркалом, наблюдая, как фокусник мгновенно выбрал Робсона:

— Это он. «Двадцать один шестьдесят».

Барбара с нескрываемым удовольствием сообщила Робсону:

— Первый шар в твою лузу, приятель.

Пусть помучается в тревожном ожидании, дополнительная нервозность не помешает. Затем ей пришлось сидеть и тоже ждать, пока из Хейеса до Сити доберется Муваффак Масуд, на пути которого растянулся вечный затор на Пикадилли-лайн. Даже понимая игру, которую вел Стюарт в отношении Робсона, сейчас она бы предпочла, чтобы он вел ее с кем-то другим вместо нее. Она даже предприняла попытку выбраться с Шепердесс-уок, чтобы не ждать прибытия Муваффака Масуда: позвонила инспектору и сказала, что Масуд все равно скажет то же самое, что и Миншолл, так, может, ей лучше не болтаться тут без толку, а поискать место, где Робсон прячет фургон? Если фургон удастся обнаружить, там будут просто залежи улик против подонка, не так ли?

Ответ Стюарта был краток:

— Выполняйте то, что вам поручено, констебль.

После чего он, разумеется, уткнулся в список дел. Вот ведь любитель составлять списки, этот Стюарт. Барбара так и представляла его дома, допустим, утром: небось даже зубы чистит только после того, как сверится с расписанием.

Ее же утро прошло как обычно: в компании с утренним выпуском новостей. Телевизионщики показали в эфире запись, сделанную камерой скрытого видеонаблюдения где-то неподалеку от Итон-террас, и добавили к этому менее четкие кадры, полученные от службы безопасности станции метро «Слоун-сквер». Так выглядят люди, которых разыскивает полиция в связи с покушением на Хелен Линли, графиню Ашертон, пояснили дикторы своей утренней аудитории. Всех, кто знает что-либо об этих лицах, просят немедленно связаться с полицейским участком на Белгрейвия-стрит.

Один раз назвав имя Хелен, телеведущие как будто забыли его и дальше говорили о ней только как о графине Ашертон. Как будто личность, которой она когда-то была, полностью поглотилась замужеством. Когда они в пятый раз упомянули титул, Барбара выключила телевизор и забросила пульт в угол дивана. Не может она больше этого слышать и видеть.

Настало привычное время завтрака, но есть не хотелось. Ей становилось тошно даже при одной мысли о чем-либо съедобном, однако отправляться на работу натощак было бы неразумно. Поэтому она заставила себя съесть банку консервированной кукурузы, которую заела половинкой рисового пудинга в пластиковом контейнере.

Когда беспокойство и тревога Барбары достигли критической точки, она сняла трубку телефона, чтобы попытаться узнать о реальном состоянии Хелен. О том, чтобы поговорить с Линли, не могло быть и речи, да и дома его, конечно, не было, поэтому она набрала телефон резиденции Сент-Джеймсов. На этот раз повезло — она попала не на автоответчик, а на человека. Этим человеком была Дебора.

Вроде этого она и хотела — поговорить с близким другом Линли, но, стоя с трубкой у уха, Барбара мучительно соображала, что спросить. «Как она?» звучит нелепо. «Как ребенок?» — ничуть не лучше. Вопрос «Как справляется суперинтендант?» казался единственным более или менее допустимым, но при этом он был излишним. Какие могут быть варианты ответа на такой вопрос? Как, черт возьми, суперинтендант может справляться, когда перед ним стоит такой выбор: оставить тело жены в больнице еще на несколько месяцев, чтобы машины продолжали вдувать в него кислород и вливать жидкость, пока их ребенок, превратившийся… Врачи даже не знают во что. Они знают, что нарушения будут. Только не могут сказать, насколько тяжелыми будут эти нарушения.

Барбара так и не придумала ничего, поэтому сказала как есть:

— Это я. Хотела узнать, как дела. Он?… Не знаю, что спросить.

— Все приехали, — сказала Дебора. Ее голос был еле слышен. — Айрис — это средняя сестра Хелен, которая живет в Америке, — прилетела последней. Добралась только вчера вечером. Из Монтаны было не улететь, там все засыпало снегом. Обе семьи сидят в больнице, в маленькой комнатке, которую им отвели. Это недалеко от ее палаты. По очереди ходят есть и спать. Не хотят оставлять ее одну.

Само собой, она говорила о Хелен. Никто не хочет оставлять Хелен одну. Для них это стало бессрочным дежурством. Разве человек может решать такое? Этот вопрос она задать не могла, поэтому спросила о другом:

— Он разговаривал с кем-нибудь? Со священником, проповедником, раввином… Не знаю с кем, да с кем угодно?

В трубке было тихо. Барбара подумала, что, возможно, вторглась на запретную территорию. Но Дебора наконец ответила, только голос ее стал еще тише и напряженнее. Она плачет, поняла Барбара.

— Саймон с ним почти все время. Дейз, его мать, тоже там. Сегодня ожидают прилета какого-то специалиста, то ли из Франции, то ли из Италии, я точно не помню.

— Специалиста? В какой области?

— Неонатальная неврология. Что-то в этом роде. Это Дафна захотела его пригласить. Она говорит, что если есть хотя бы малейший шанс, что малыш не пострадал… Она очень тяжело это переживает. Поэтому она подумала, что эксперт по мозгу младенцев…

— Но, Дебора, как даже самый лучший эксперт по младенцам поможет Линли пережить все это? Кто-то должен помочь ему справиться с тем, что ему выпало.

Дебора едва слышно согласилась:

— Я знаю. — Потом она слабо рассмеялась. — Между прочим, Хелен это больше всего ненавидела. Сжать зубы и «идти вперед во что бы то ни стало». И не дай бог захныкать или проявить слабость. Она ненавидела это, Барбара. Она бы предпочла, чтобы он влез на крышу и завыл. По крайней мере, это настоящее, сказала бы она.

Барбара почувствовала, что ее горло сдавило. Больше она не могла говорить. Поэтому закончила разговор:

— Если увидите его, скажите…

Что? Что она думает о нем? Молится за него? Делает все необходимое, чтобы довести до финала то, что для него только начинается? Что она хочет передать ему?

Она напрасно беспокоилась.

— Я скажу ему, — проговорила Дебора.

Шагая к машине, Барбара заметила, что из окна на первом этаже за ней наблюдает Ажар. Она подняла руку, но не остановилась. Не остановилась, даже когда рядом с ним появилось серьезное личико Хадии. Его рука легла на ее худенькие плечи. Эта картина любви между родителем и ребенком сейчас была слишком болезненна для Барбары. Она прибавила шагу.

Когда спустя несколько часов в участок на Шепердесс-уок вошел Муваффак Масуд, Барбара догадалась, что это нужный ей свидетель, в основном по его неуверенному и обеспокоенному виду. Она встретила его в приемной, представилась и поблагодарила за то, что тот согласился проделать столь длинный путь для помощи следствию. Он машинально разгладил бороду (Барбаре еще предстояло узнать, что он часто это делает) и, пройдя вместе с Барбарой в комнату, где за стеклом выстроилась шеренга мужчин, старательно протер очки.

Он смотрел на них долго и напряженно. По его просьбе они поворачивались, то один, то другой. Затем он попросил, чтобы трое из них шагнули вперед, в том числе Робсон, и еще дольше всматривался в их лица. Наконец он помотал головой.

— Джентльмен в центре напоминает его, — сказал он, и сердце Барбары радостно екнуло, поскольку в центре стоял Робсон. Но радость была недолгой, так как Масуд продолжал: — Но я должен сказать, что похожи они только формой головы и строением тела. Оба такие… коренастые. Мужчина, которому я продал фургон, был, как мне кажется, старше. И лысый. И еще на лице у него не было растительности.

— Попробуйте представить этого парня без бородки, — сказала Барбара.

Она не добавила, что Робсон мог и сбрить свои жидкие волосы, перед тем как отправиться в Хейес за фургоном.

Масуд выполнил ее просьбу, но и через дополнительные две минуты вглядывания его вывод остался неизменным: он не может с уверенностью сказать, что смотрит сейчас на того же человека, который летом купил у него автомобиль. Он глубоко сожалеет, констебль. Он всей душой желал бы оказать более действенную помощь.

С этими новостями Барбара вернулась в Скотленд-Ярд. Ее отчет Стюарту был краток. Миншолл признал Робсона, а Масуд нет, сказала она инспектору. Нужно найти этот проклятый фургон.

Стюарт с тяжелым вздохом покачал головой. Он просматривал чей-то отчет — с красным карандашом в руке, как издерганный плохими учениками учитель, — но, отвечая Барбаре, оттолкнул его в сторону.

— Как выяснилось, эта версия не подтвердилась.

— Почему? — спросила Барбара.

— Робсон говорит правду.

Она уставилась на него:

— Как это?

— А так. Это имитация, констебль. И-ми-та-ци-я. Он убил парнишку и подстроил все так, чтобы выглядело как предыдущие убийства.

Барбара рявкнула:

— Какого дьявола? — и схватилась за волосы. — Я четыре часа провела, выгуливая этого типа перед свидетелями. Может, вы объясните, на кой черт вы заставили меня гробить время, если знали…

Она даже не могла закончить из-за переполнявшей ее ярости.

Инспектор сказал с присущей ему деликатностью:

— Да что ж вы сразу на стенку-то лезете, Хейверс? Никто и ничего от вас не скрывает, успокойтесь. Сент-Джеймс буквально час назад позвонил и сообщил детали. Он говорил Томми, что такая возможность существует, не более того. А потом это нападение на Хелен, и Томми так и не успел передать информацию.

— Какую информацию?

— О расхождениях, обнаруженных в ходе посмертных вскрытий.

— Но мы с самого начала знали, что расхождения есть: удушение совершено руками, шокером не пользовались, имело место изнасилование. Сам Робсон объяснял это тем, что эскалация…

— Мальчик не ел как минимум полдня, констебль, и на нем не нашли следов амбры.

— Но все это можно объяснить…

— Все остальные подростки ели за час до смерти. Они все до единого ели одинаковую еду: говядину, немного хлеба. Робсон не знал этого. И еще он не знал про амбру. То, что он сделал с Дейви Бентоном, полностью совпадает с тем, что прочитал в первых отчетах о пяти убийствах, а те отчеты были предварительными. Вот и все.

— Значит, Миншолл не имеет никакого отношения… Робсон не имеет никакого отношения…

— Они ответственны за то, что произошло с Дейви Бентоном. И только.

Барбара плюхнулась на стул. В оперативном центре стояла тишина. Очевидно, все уже знали о тупике, в который они все только что влетели со всего разбега.

— И с чем мы теперь остались? — спросила она.

— Снова проверка алиби, сбор информации, предварительные задержания. Снова Элефант-энд-Касл, другими словами.

— Да мы там уже все перетрясли…

— Значит, перетрясем заново. Плюс проверим всех, чье имя хоть раз всплывало в ходе следствия. Поместим под микроскоп всех и каждого. Принимайтесь за дело, констебль.

Она оглядела комнату.

— А где Уинни? — спросила она.

— В участке в Белгрейвии, — ответил Стюарт. — Его попросили посмотреть запись, сделанную камерами видеонаблюдения на Кадоган-лейн.

Никто не пояснил Барбаре, почему именно Уинстона попросили это сделать, но это было и не нужно. Нката смотрел запись, потому что Нката был чернокожим, а на пленке оказался снятым подросток смешанной расы. Боже, до чего же все шито белыми нитками, думала Барбара. Взгляните-ка на снимки этих стрелков, Уинни. Вы же понимаете. Для нас они все на одно лицо, кроме того, если они окажутся членами какой-то банды… Ну вы же сами все знаете, да?

Она подошла к телефону и набрала мобильный Нкаты. Он ответил. Барбара слышала в трубке гул голосов.

— Масуд говорит, что Робсон не наш парень, — сказала она. — Хотя тебя, наверное, уже просветили на этот счет.

— Никто не знал про это, Барб, пока Стюарту не позвонил Сент-Джеймс. Когда же это… Думаю, часов в одиннадцать утра было. Ничего личного.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Все мы люди, Барб.

— Ну а твои как дела? Что они надеются услышать?

— После просмотра записи? Похоже, они сами не знают. Просто делают все, что возможно. Я лишь еще один источник.

— И?

— Пусто. Парнишка смешанной расы. По большей части белый, немного африканской крови и что-то еще. Не знаю, что именно. А тот второй парень, что был с ним, он может быть кем угодно. Он-то знал, что делает. Отворачивался, грамотно оделся.

— Что ж, твое время было потрачено с максимальной пользой.

— Они не виноваты, Барб. Делают все, что могут. Но тут у них, кстати, появилась хорошая зацепка, буквально перед твоим звонком. Тоже позвонили.

— Какая зацепка? Откуда звонили?

— Из Западного Килбурна. У ребят из участка на Харроу-роуд есть свой человек в районе, они частенько прибегают к его помощи, это какой-то чернокожий, с богатой биографией и скверным характером, так что с ним никто особо не ссорится. Так вот, этот парень увидел портреты в газете, узнал одного из нападавших и позвонил в участок, чтобы сообщить имя. Они считают, что стоит проверить. Возможно, говорят, мы и найдем стрелка.

— Кто он?

— Имени я не знаю. Ребята с Харроу-роуд поехали за ним. Но если это он, его расколют. Сто процентов. Он заговорит.

— Почему? Откуда такая уверенность?

— Потому что ему двенадцать лет. И это не первая его встреча с полицией.

Сент-Джеймс снова пришел к Линли с новостями. На этот раз они встретились не в коридоре, а в маленькой комнате, которую две семьи занимали, казалось, уже долгие месяцы. Родителей Хелен уговорили не сидеть больше в больнице, и в компании Сибил и Дафны они уехали в свою лондонскую квартиру на Онслоу-сквер; когда-то там жила Хелен. Пенелопа вернулась в Кембридж, чтобы проведать мужа и троих детей. Родственники Линли на несколько часов уехали на Итон-террас — отдохнуть и сменить обстановку. Мать уже звонила ему оттуда: «Томми, что нам делать с цветами?» На крыльце, сказала она, лежат горы букетов, целое покрывало, которое спускается по ступеням до самого тротуара. У него не было никаких пожеланий относительно цветов. Что делать с проявлениями сочувствия, он не знал.

В больнице оставалась только Айрис, несгибаемая Айрис, из четырех сестер — самая непохожая на Клайдов. В ней не было ни намека на элегантность. Прямые волосы она убирала от лица двумя заколками в форме подков, не пользовалась косметикой, на лице — морщины от долгого пребывания на солнце.

Она заплакала, когда впервые увидела младшую сестру.

— Здесь такого не могло случиться, — неистово повторяла она. — Только не здесь.

Он понимал, что она говорила о насилии и смерти от вооруженного нападения. Это порождения Америки, а не Англии. Где та Европа, которую она знала?

Она слишком долго прожила вдали от родины, хотел он сказать Айрис. Та Англия, которую она знала, исчезла десятки лет назад.

Несколько часов она безмолвно просидела у постели Хелен и только потом тихо спросила у Линли:

— Ее здесь нет, да?

— Да. Ее здесь нет, — согласился он.

Потому что душа Хелен покинула тело, переместилась дальше, в следующую часть существования — какой бы она ни была, эта часть. Здесь осталось лишь былое вместилище души, предохраняемое от разложения сомнительными чудесами современной медицины.

Когда пришел Сент-Джеймс, Линли отвел его во временно опустевшую комнату, оставив Айрис с Хелен. Он выслушал новости из участка на Харроу-роуд, но из всей информации воспринял только одну деталь: «не первая его встреча с полицией».

— А что за ним уже числится, Саймон? — спросил он.

— Поджог и воровство, как сообщил нам отдел несовершеннолетних правонарушителей того района. Некоторое время с ним пыталась работать социальная служба, и я поговорил с ними.

— И что?

— Боюсь, почти ничего. Старшая сестра на общественно-полезных работах за драку, а о младшем брате мало что известно. Все они живут с теткой и ее приятелем в муниципальной квартире. Это все.

— Несовершеннолетний правонарушитель, — повторил Линли. — Так ты говоришь, с ним работала социальная служба?

Сент-Джеймс кивнул. Его взгляд не сходил с лица Линли, и Линли чувствовал, что друг изучает его, оценивает, даже когда собирает и стягивает факты, как нити паутины, к единому, сходящемуся в одном, навечно неизменном центре.

— Подросток из группы риска, — сказал Линли. — Из «Колосса».

— Не изводи себя.

Он тускло рассмеялся.

— Поверь мне, это не обязательно. Вместо меня с этим прекрасно справляется реальность.

Для Ульрики в сложившихся обстоятельствах не существовало более неприятных слов, чем «внутреннее расследование». Плохо уже то, что совет попечителей намерен собирать о ней информацию. Гораздо хуже, что делать это будут посредством собеседований. Сейчас в «Колоссе» у нее полно врагов, а трое из них будут несказанно счастливы бросить пару помидоров в тот имидж, который она так усердно создавала.

Список возглавлял Нейл Гринэм. Вероятно, он копил гранаты из гнилых овощей месяцами, поджидая удобного момента, чтобы швырнуть их. Потому что Нейл борется за полный контроль на «Колоссом», и, к сожалению, Ульрика не осознавала этого вплоть до того момента, как к ней в кабинет пожаловали Бенсли и Ричи. Конечно, командным игроком он не был никогда (куда там; достаточно вспомнить тот факт, что он умудрился потерять учительскую должность в эпоху, когда правительство на коленях умоляет педагогов пойти работать в школу!). Этот факт бросался в глаза, как красный флаг, но, признавала Ульрика, она не обратила на него должного внимания. Однако индивидуализм Нейла не шел ни в какое сравнение с его вероломством, которое выплыло наружу только после неожиданного появления на Элефант-энд-Касл членов попечительского совета, а заиграло всеми красками после того, как они задали Ульрике свои вопросы. Так что Нейл не упустит шанса измазать ее дегтем. Наверное, держал кисть наготове с тех пор, как она впервые вызвала его неудовольствие.

После Нейла шел Джек. И о чем она только думала? Ее ошибки с Джеком не ограничивались бесславным походом к его тетушке. Прежде всего, как ее угораздило дать ему оплачиваемую должность в штате «Колосса»? О да, такой шаг как нельзя лучше вписывался в общую концепцию организации: развивать в правонарушителях чувство удовлетворения собой, чтобы им больше не хотелось нарушать закон. Но она упустила из виду одну черту, которая, как ей было всегда известно, присуща личностям вроде Джека: они в штыки встречают подозрения в свой адрес и болезненно реагируют, если кто-то донес на них или собирается это сделать (даже если на самом деле ничего такого не было). Значит, Джек ищет случая, чтобы отплатить той же монетой, и этот случай ему вот-вот представится. Ему не хватит ума, чтобы продумать ситуацию до конца и понять, что содействие в ее изгнании из «Колосса» может обернуться для него пинком под зад, когда на место придет новый человек.

Грифф Стронг, с другой стороны, понимал это как нельзя лучше. Он сделает все, что потребуется, лишь бы сохранить свое место в структуре организации. То есть, если потребуется якобы вынужденно намекнуть на сексуальные домогательства со стороны начальницы, которая не могла устоять перед его восхитительным, хотя и женатым и — ох, таким сопротивляющимся — телом, он так и поступит. И то, что Нейл посеет в умы совета попечителей, а Джек Винесс польет, Грифф удобрит. На собеседование он наденет свой проклятый свитер крупной вязки, как же иначе. А ей, Ульрике, если и скажет что-нибудь, то только список причин, по которым они пришли к отношениям «каждый за себя», и первыми в этом списке будут стоять Арабелла и Татьяна. «Рика, ты же знаешь, я несу за них ответственность. Ты всегда это знала».

Только один человек во всем «Колоссе» смог бы выступить на ее стороне, и этим человеком был Робби Килфойл, заключила Ульрика. И то лишь потому, что был он не сотрудником на зарплате, а добровольным помощником. Ему придется проявить особую осторожность во время беседы с попечителями и выдержать строжайший нейтралитет, так как у него попросту нет другого способа обеспечить свое будущее и продвинуться в том направлении, которое кажется ему привлекательным, то есть к полной занятости и зарплате. Не может же он мечтать о карьере пожизненного развозчика сэндвичей, правда? Но нужно помочь ему определиться с позицией. Роб должен видеть себя как игрока ее команды, а не какой-нибудь другой.

Она отправилась на его поиски. Было уже довольно поздно. На время она не взглянула, но темнота за окном и пустота в здании сказали ей, что шесть часов уже давно минуло и, скорее всего, время приближается к восьми. Робби часто работал до позднего вечера, приводя классы и другие помещения в порядок. Кто знает, может, и сегодня он задержался, возится где-то в кладовой. А если нет, она все равно отыщет его, даже если придется ехать на другой конец города.

В «Колоссе» Робби не было, выяснила Ульрика. На складе царил идеальный порядок (надо будет не забыть похвалить его за это при встрече, подумала Ульрика). А на учебной кухне можно проводить хирургическую операцию, так чисто там было. В компьютерном классе все убрано и сложено на места, как и в классе, где проводятся занятия адаптационных групп. Везде видны были следы аккуратности Роба.

Здравый смысл подсказывал Ульрике, что лучше подождать до завтрашнего дня. Робби, как всегда, придет около трех часов дня, закончив развозить сэндвичи. Тогда и можно будет поговорить с ним, наладить контакт. Однако тревога нашептывала, что нужно приниматься за укрепление обороны прямо сейчас, поэтому она нашла в документах номер домашнего телефона Роба и набрала его. Если же он не дома, то она оставит сообщение его отцу, решила Ульрика.

В трубке раздавались долгие гудки. Ульрика слушала добрые две минуты, прежде чем прервала соединение и перешла к плану Б.

Конечно, она действует наугад и прекрасно осознает это. Но ту ее часть, которая говорила: «Успокойся, поезжай домой, прими ванну, выпей вина, все это ты сможешь сделать и завтра», — заглушила другая, восклицающая, что время уходит, а враги тем временем вовсю строят козни и плетут интриги. Да и вообще у нее почти весь день кусок не лез в горло. Она в принципе не сможет ни есть, ни пить, ни спать, ни дышать, пока не предпримет что-нибудь.

К тому же она всю жизнь была борцом, ведь так? Никогда она не сидела сложа руки, ожидая, как повернутся события.

Итак, сейчас ей нужно так обработать Робби Килфойла, чтобы тот был готов встать на ее сторону. А как это можно сделать? Только сев на велосипед и найдя единственного потенциального союзника.

Для этого ей понадобилось прибегнуть к помощи карты города, поскольку она понятия не имела, где находится Гранвиль-сквер (адрес Килфойла она выписала на бумажку). Нужная площадь отыскалась к востоку от Кингс-Кросс-роуд. А это серьезный плюс. Ульрике придется всего лишь доехать до Блэк-фрайерс-бридж, пересечь реку и дальше двигаться на север. Маршрут — проще не бывает, и его простота стала еще одним доказательством, что она поступает правильно.

Выйдя на улицу и преодолев на велосипеде первую сотню ярдов, Ульрика увидела, что было гораздо позже, чем она думала. Вечерний час пик почти закончился, так что поездка по Фаррингдон-стрит — даже в окрестностях Ладгейт-серкус — не была столь изматывающей, как обычно.

Неожиданно быстро она добралась до Гранвиль-сквер — четырехугольной площади со старинными домами в различной стадии разрушения или обновления, что типично для многих районов Лондона. В центре площади — обязательный в таких случаях кусочек природы, только в отличие от подавляющего большинства столичных садиков этот не был огорожен, заперт на замок и доступен для пользования только проживающим в окрестных домах гражданам. Здесь всякий прохожий мог гулять, читать, играть с собакой или наблюдать за детской возней на миниатюрной игровой площадке, приютившейся в углу садика. Дом Робби Килфойла стоял как раз напротив этой площадки. Его фасад был темен, как склеп, но Ульрика все равно остановила велосипед у ограды и поднялась на крыльцо. Возможно, Роб в одной из дальних комнат, и вообще, раз уж она проделала весь этот путь, то не уедет, не сделав попытки вытащить его оттуда, если он действительно где-то внутри. Она постучала, но безрезультатно. Тогда она нажала кнопку звонка. Потом попыталась разглядеть что-нибудь через окна первого этажа. Несмотря на все это, ей пришлось смириться с тем фактом, что поездка по вечернему Лондону в этот пограничный между Сент-Панкрасом и Айлингтоном уголок была полезна лишь в качестве физической нагрузки, не более того.

— Его нету дома, нашего Роба, — провозгласил женский голос у нее за спиной. — Что неудивительно. Бедный парень.

Ульрика обернулась. На тротуаре стояла женщина с фигурой, напоминающей бочку, и на поводке держала такого же бочкообразного сипящего английского бульдога. Ульрика спустилась к ней с крыльца и представилась как работодатель Роба.

— Вы, случайно, не знаете, где он?

— А, вы хозяйка кафе? — Женщина сказала, что ее зовут Сильвия Пуччини. — Кстати, я не родственница того Пуччини, если вы любительница музыки. Живу через три дома отсюда. И знаю нашего Роба с младенческих лет.

— Нет, я с другой работы Робби, — уточнила Ульрика. — Из «Колосса».

— Не знала, что у него есть другая работа, — сказала миссис Пуччини, приглядываясь к Ульрике. — Откуда, вы сказали?

— Из «Колосса». Мы воспитательно-образовательная организация для подростков из групп риска. Строго говоря, Роб не состоит у нас в штате. Он приходит помогать на добровольной основе. После обеда, когда заканчивает развозить сэндвичи. Но мы все равно считаем его одним из нас.

— Никогда не рассказывал про это.

— Вы близко его знаете?

— Почему вы спрашиваете?

В голосе миссис Пуччини зазвучало подозрение, и Ульрика почувствовала, что если она будет продолжать в том же духе, то разговор неизбежно свернет в то же русло, что и в случае с Мэри Эллис Аткинс-Уорд. Тогда она улыбнулась и сказала:

— Да так, просто поинтересовалась. Подумала, что это возможно, раз вы знаете его так давно. Стали ему кем-то вроде второй мамы.

— Хм. Да. Бедняжка Шарлин. Упокой, Господи, ее несчастную душу. У нее была болезнь Альцгеймера, но Роб вам, наверное, рассказывал. Она ушла от нас в начале прошлой зимы, страдалица. Под конец родного сына от сапога не отличала. Вообще никого не узнавала, что уж говорить. А потом ушел и отец. Нелегко ему пришлось в последние несколько лет, нашему Робу.

Ульрика нахмурилась:

— И отец?

— Рухнул как камень. В сентябре это было, да. Пошел на работу, как всегда, и вдруг упал замертво. Прямо вон там, на спуске с площади. — Она указала на юго-западный край площади. — Умер, еще не коснувшись земли.

— Умер? — переспросила Ульрика. — Я не знала, что отец Роба тоже… Он умер? Вы уверены?

В свете уличного фонаря миссис Пуччини одарила ее взглядом, в котором ясно читалось, сколь диким показался ей последний вопрос.

— Если он не умер, милочка, то значит, что мы все стояли и смотрели, как в печь крематория отправили кого-то другого. А такое трудно представить.

Да, не могла не согласиться Ульрика, такое представить трудно.

— Да, конечно, просто… — проговорила она. — Понимаете, Роб никогда не говорил, что его отец скончался.

А совсем наоборот, добавила она про себя.

— Ну что тут такого странного? Роб не из тех, кто побежит плакаться в чью-то жилетку, как бы он ни горевал о папиной кончине. Вик, тот терпеть не мог плакс и нытиков, а вы знаете поговорку: яблочко от яблоньки недалеко падает. Но не поймите меня превратно, моя дорогая. Этот мальчик глубоко переживал, оказавшись один-одинешенек на белом свете.

— А других родственников у него нет?

— О, есть у него сестра, она намного старше Роба, но давно уже куда-то уехала и не показывалась ни на одних похоронах. Муж, дети, живет где-то в Австралии или кто ее знает где. Я лично не видела ее с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет. — Миссис Пуччини оценивающе посмотрела на Ульрику. Следующие слова объяснили причину этого пристального взгляда: — А с другой стороны, милочка, только пусть это останется между мною, вами и Трикси… — Она указала на собаку, тряхнув поводком, и животное, сидящее у ее ног, восприняло это как команду продолжить прогулку: с сопением, неуклюже поднялось на лапы. — Он не был таким уж приятным человеком, этот Виктор.

— Отец Роба.

— Вот именно. Конечно, мы все были в шоке, когда он вот так вот скончался, но среди соседей не много сердец было разбито от горя, доложу я вам.

Ульрика слушала соседку Роба краем уха, потому что все еще пыталась переварить первую часть информации: о том, что отец Робби Килфойла на самом деле уже умер. Она сравнивала это с тем, что совсем недавно говорил ей сам Робби… Смотрят вместе кабельное телевидение? Какую-то передачу про парусный спорт, кажется? Миссис Пуччини она ответила лишь:

— Жаль, что он мне ничего не сказал. Иногда это помогает — высказаться.

— Ой, да ему есть с кем поговорить. — Миссис Пуччини вновь кивнула в сторону ступеней, ведущих с площади вниз. Ульрика сначала не поняла, что означал этот жест. — За деньги-то слушателя всегда можно найти.

— За деньги?

Слушатель за деньги… Это могло означать одно из двух: либо проститутку, что вписывается в образ Робби Килфойла не лучше, чем вооруженное ограбление, либо психотерапевта, что столь же маловероятно.

Миссис Пуччини, должно быть, догадалась, о чем думала Ульрика, потому что гулко рассмеялась и объяснила:

— Гостиница. Внизу, где кончаются ступени. Он часто ходит туда в бар. Наверное, и сейчас там.

Так и оказалось, когда Ульрика распрощалась с миссис Пуччини и Трикси, пересекла площадь и спустилась по лестнице. Там перед нею предстала непритязательная высотка послевоенной постройки, судя по шоколадного цвета кирпичу и минимуму внешних украшений. Однако вестибюль был оформлен в стиле ар-деко, и на стенах висели полотна, изображающие состоятельных мужчин и женщин, беззаботно проводящих время на вечеринках между двумя мировыми войнами. Дверь в одном углу вестибюля вела в гостиничный бар «Отелло». Ульрике показалось странным, что Роб — да и любой другой местный житель — ходит пропустить стаканчик в гостиницу, когда на углу есть нормальный паб. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что бар «Отелло» имеет как минимум одно преимущество перед пабом: посетителей здесь почти не было, по крайней мере — в это время суток. Если Робби хотел поделиться своими невзгодами с умудренным опытом барменом, то этот джентльмен был полностью в его распоряжении. К тому же перед барной стойкой стояли высокие стулья — еще одно отличие, которое делает «Отелло» более привлекательным, чем паб на углу.

На одном из этих стульев Ульрика заметила Робби Килфойла. За двумя столиками сидели бизнесмены, которые, прихлебывая пиво, работали за ноутбуками. Еще один столик занимали три женщины, чьи огромные зады, белые кроссовки и варварский выбор напитка в столь поздний час (белое вино) однозначно выдавали их происхождение: туристки из Америки. И больше посетителей не было. Из динамиков под потолком лилась негромкая музыка тридцатых годов.

Ульрика скользнула на стул рядом с Робби. Он глянул в ее сторону раз, отвернулся, потом еще раз глянул, когда сообразил, кто это. Его глаза расширились.

— Привет, — сказала она. — Твоя соседка сказала мне, что ты можешь быть здесь.

— Ульрика! — воскликнул он, все еще не придя в себя от неожиданности, и оглянулся, словно проверяя, одна она пришла или с кем-то.

Одет он был в черный трикотажный свитер, отметила Ульрика, который подчеркивал его телосложение таким образом, как отутюженной белой рубашке никогда не удавалось. От Гриффа научился, что ли? А у него совсем неплохая фигура, подумала она.

Бармен услышал удивленное восклицание Роба и подошел, чтобы принять у нее заказ. Она сказала, что выпьет бренди, и, когда перед ней появился бокал, сообщила Робби, что это миссис Пуччини надоумила поискать его в «Отелло».

— Она сказала, что ты часто стал заходить сюда после кончины отца, — добавила Ульрика.

Робби отвел взгляд в сторону, но потом, когда снова посмотрел на нее, не стал увиливать, за что Ульрика не могла не уважать его.

— Я не хотел говорить тебе об этом, — сказал он. — О том, что он умер. Я не мог придумать, как это сказать. Мне казалось, что это выглядело бы… — Он помолчал, задумчиво поворачивая между ладонями кружку с пивом. — Это выглядело бы, как будто я прошу особого отношения. Как будто я рассчитываю, что меня пожалеют и что-нибудь сделают для меня.

— Что привело тебя к таким мыслям? — спросила Ульрика. — Надеюсь, в «Колоссе» ты не сталкивался ни с чем таким, что заставило бы думать, будто у тебя там нет друзей.

— Нет-нет, — сказал он. — Я так не думаю. Может, я просто не был готов говорить об этом.

— А сейчас?

Ульрика увидела, что ей предоставляется возможность установить с Робби доверительные отношения. Пусть у нее теперь были более серьезные проблемы, чем смерть человека, которая случилась несколько месяцев назад (человека, которого она даже не знала!), тем не менее нужно дать понять Робу, что в «Колоссе» у него есть друг и этот друг сидит сейчас рядом с ним в баре «Отелло».

— Готов ли я говорить об этом сейчас?

— Да.

Он покачал головой.

— Не думаю.

— Слишком больно?

Взгляд в ее сторону.

— С чего такой вопрос?

Она пожала плечами.

— Мне кажется, это очевидно. Вы, похоже, были близки с отцом. Вы вместе жили, в конце концов. Должно быть, ты проводил с ним немало времени. Помню, ты говорил мне, как вы вдвоем смотрели теле… — Она остановилась. До нее дошло, что означают эти слова. Медленно покачивая в бокале бренди, она заставила себя закончить: — Вы вдвоем смотрели телевизор. Ты ведь так говорил: что вы вдвоем смотрели телевизор?

— Так и было, — подтвердил он. — Мой папа был тяжелым человеком, но если был включен телевизор, он обычно никого не трогал. Я думаю, телевизор его гипнотизировал. Поэтому, когда мы оставались наедине — особенно после того, как маму отправили в больницу, — я включал телик, чтобы он меня не доставал. Это, наверное, я по привычке сказал тебе тогда, что мы смотрели с ним телевизор. Мы больше ничего вместе не делали. — Он допил пиво и спросил: — Так зачем ты пришла?

Зачем она пришла? Внезапно причины, побудившие ее примчаться сюда, потеряли свою актуальность. Ульрика перебрала темы в поисках такой, которая бы и не показалась надуманной, и была бы безобидной.

— В общем, чтобы поблагодарить тебя, — нашлась она наконец.

— За что?

— Ты столько делаешь в «Колоссе». Не думай, что это останется незамеченным. Просто не всегда есть время…

— И ты приехала сюда только ради этого?

Робби посмотрел на нее с недоверием, как сделал бы на его месте любой разумный человек.

И здесь почва под ногами была непрочной, поэтому Ульрике оставалось лишь открыть истинную цель этого разговора.

— На самом деле есть кое-что еще. Сейчас у меня… то есть… в отношении меня ведется расследование, Роб. Поэтому я хочу понять, кто мой друг, а кто нет. Ты, наверное, в курсе.

— В курсе чего? Кто твой друг?

— Нет, в курсе того, что ведется расследование.

— Ну да, я знаю, что к нам приходила полиция.

— Я говорю не про это дело.

— Тогда про что?

— Совет попечителей расследует мою деятельность в качестве директора «Колосса». Ты ведь знаешь, что сегодня в «Колосс» приходил президент совета?

— Интересно, почему это?

— Почему что?

— Почему ты думаешь, что я об этом знаю? Там у вас меня даже за человека не считают. И никто ни о чем не рассказывает.

Робби произнес это спокойно, но она видела, что он… разъярен? Обижен? Огорчен? Ну почему она раньше ничего этого не замечала? И что делать с этим теперь? Только извиниться, туманно пообещать, что в «Колоссе» многое изменится, и уйти восвояси?

— Я собираюсь изменить такое положение дел, Роб.

— Если я встану на твою сторону?

— Я не говорю…

— Да ладно, все нормально. — Он оттолкнул от себя пустую кружку, отрицательно мотнул головой, когда бармен предложил повторить. Он заплатил за себя и за Ульрику и сказал: — Я понимаю, это игра. Все эти политические штучки для меня не тайна за семью печатями. Не идиот же я.

— Я не имела в виду, что ты…

— Никаких обид, Ульрика. Ты делаешь то, что должна. — Робби встал со стула. — Как ты добралась сюда? — спросил он. — Неужели на велосипеде?

Ульрика подтвердила, что действительно приехала на велосипеде. Допив бренди, она тоже поднялась и сказала:

— Ну, мне пора отправляться.

— Уже поздно. Я подвезу тебя до дому, — предложил Робби.

— Подвезешь? Я думала, что ты сам на велосипеде ездишь.

— На работе да, — сказал он, — а так нет. Мне от отца достался фургон. Вот ведь не повезло ему. Он только купил себе фургон, чтобы было чем заняться на пенсии, а через неделю свалился замертво. Даже ни разу не посидел за рулем. Ну, пошли. Твой велосипед поместится в кузове. Я так уже делал.

— Спасибо, но это совсем не обязательно. Для тебя это так хлопотно, и…

— Не говори ерунды. Никаких хлопот.

Робби взял ее за руку.

— Доброй ночи, Дэн, — сказал он бармену и повел Ульрику не к той двери, в которую она вошла, а к коридору напротив. Коридор этот, как ей стало ясно через секунду, вел к туалетам и дальше к кухне, куда они и вошли. Там оставался только один повар, и он кивнул вместо приветствия, когда они миновали его. Ульрика увидела, что в дальнем углу кухни есть еще один выход — запасной, чтобы поварам было куда бежать в случае пожара. Туда-то и направился Робби. Дверь выходила на узкую парковку позади гостиницы: с одной стороны парковка упиралась в здание, а с другой ее поджимал склон холма, на котором лежала площадь Гранвиль-сквер. В дальнем темном углу парковки стоял фургон — старый и безобидный на вид, покрытый пятнами ржавчины и с выцветшей белой надписью на боку.

— Мой велосипед… — начала Ульрика.

— Наверху, на площади? Мы с этим разберемся. Садись. Я знаю, как туда быстро подъехать.

Она оглядела пустынную стоянку. Освещение было скудным. Она бросила вопросительный взгляд на Роба. Тот ответил ей улыбкой. Тогда она подумала о «Колоссе» и о том, как много она работала и что все ее труды пойдут прахом, если ей придется передать бразды правления в другие руки. Например, в руки Нейла. Или в руки Гриффа. В чьи угодно руки.

Иногда нужно просто довериться судьбе, подумала она. И сейчас как раз такой случай.

Подойдя к фургону, Робби открыл для нее пассажирскую дверцу. Она забралась внутрь. Он захлопнул дверь. Ульрика стала нащупывать ремень безопасности, но не находила его. Когда Робби тоже сел в машину и увидел ее безуспешные поиски, то завел двигатель и сказал:

— Ой, извини. Ремень тут так сразу и не найдешь. Он ниже, чем обычно. У меня есть фонарик, сейчас я тебе посвечу.

Робби опустил руку к полу рядом со своим сиденьем. Ульрика увидела, что он извлек оттуда фонарик.

— Теперь найдешь, — сказал он.

И она снова повернулась в сторону дверцы, чтобы найти наконец ремень безопасности.

Все произошло менее чем за три секунды. Она ждала, когда зажжется свет фонарика.

— Роб? — произнесла она, не понимая, почему требуется столько времени на простейшую операцию.

И вдруг ее тело пронзило током. От боли она задохнулась.

Первый разряд сотряс ее. Второй привел в полубессознательное состояние. Третий подвел ее к краю, с которого она провалилась во мрак.

Глава 33

Репутация полицейского участка на Харроу-роуд была не из лучших, но здешним копам, надо признать, приходилось несладко. В Западном Килбурне они занимались всем — от обычных социально-культурных конфликтов на межэтнической почве до воровства, наркотиков и процветающего черного рынка. Также их не оставляли в покое бандитские группировки. В микрорайоне, где преобладали жилые комплексы и мрачные кварталы высоток, построенные в шестидесятые годы и славящиеся своим унылым архитектурным вкусом, до сих пор жили легенды о том, как нарушители оставляли копов в дураках, когда те гонялись за ними, например, по сложной системе похожих на туннели коридоров квартала Моцарт-истейт. В этой части города полицейские всегда были в меньшинстве. Они знали это, что не лучшим образом сказывалось на их характере и не помогало в деле обеспечения и защиты интересов общества.

Когда Барбара и Нката прибыли в участок, там назревал небольшой скандал. Уроженец Ямайки в сопровождении беременной женщины с огромным животом и двух детей требовал немедленных действий от дежурного констебля:

— Я хочу, чтобы мою машину вернули прямо сейчас, чувак. Ты думаешь, эта женщина хочет рожать на улице?

Несчастный констебль повторял, что «это вне моих полномочий, сэр. Вам нужно поговорить с одним из офицеров, которые работают над вашим делом».

— Дерьмо, — наконец сказал ямаец и развернулся на каблуках. Он схватил женщину под локоть и двинулся к двери. Проходя мимо Нкаты, он кивнул: — Брат.

Нката представил дежурному констеблю себя и Барбару. Они пришли к сержанту Старру, сказал он. По поводу подростка, который в настоящий момент содержится в участке на Харроу-роуд в качестве подозреваемого по делу о вооруженном нападении в Белгрейвии.

— Сержант ждет нас, — добавил Нката в конце.

Харроу-роуд сообщил в участок в Белгрейвии, а Белгрейвия передала в Скотленд-Ярд, что осведомитель в Западном Килбурне оказался надежным источником. Он назвал имя мальчика, который показался ему похожим на того, что виден на записи камеры видеонаблюдения с Кадоган-лейн, и копы без особых хлопот нашли его. Он даже не пытался скрыться. Выстрелив в Хелен Линли, он спокойно поехал домой, сев для этого на электричку подземки (камеры на станции «Уэстбурн-парк» тоже зафиксировали его физиономию, правда уже без его высокого спутника). Проще и быть не могло. Все, что оставалось, — это сличить его отпечатки пальцев с теми, что остались на оружии, найденном недалеко от места преступления.

Заняться мальчиком Джон Стюарт поручил Нкате. Нката попросил Барбару сопровождать его. Когда они появились на Харроу-роуд, было уже десять часов вечера. Они могли бы подождать до утра — оба сбивались с ног от усталости, отработав по четырнадцать часов, — но ни один из них не хотел ждать. Существовала возможность, что Стюарт поручит это дело кому-то другому, чего они не могли допустить.

Сержант Старр оказался чернокожим мужчиной; был он чуть ниже, чем Нката, но крепкий, почти как борец-профессионал, только с приятным лицом.

— Мы уже занимались этим молодцем по поводу воровства и поджога, — сказал он. — Тогда он сумел выкрутиться. Вы знаете таких ужей. «Это был не я, козлы поганые». — Он посмотрел на Барбару, словно прося прошения за грубость. Она устало махнула рукой. Он продолжал: — Но там вся семейка один другого чище. Папашу застрелили насмерть, наркотики не поделил с приятелями. Мамаша какой-то отравой сварила себе последние мозги и уже некоторое время вообще ничего не соображает. Сестра пыталась затеять драку, что в конце концов привело ее в магистрат. Но вот тетка, с которой они живут, и слышать ничего не желает, что дети уже встали на кривую дорожку. У нее магазинчик на той же улице, что и квартира, и она работает там с утра до вечера, а с вечера до утра ее развлекает молодой дружок, так что ей некогда взглянуть даже на то, что происходит под самым носом. В таких делах обычно все упирается в отсутствие времени. Мы пытались объяснить ей это, еще когда парень первый раз к нам попал, но она уперлась: он в порядке, и все тут. Вечно одно и то же.

— Вы сказали — раньше он говорил? — спросила Барбара. — А что сейчас?

— Как воды в рот набрал.

— Совсем ничего? — уточнил Нката.

— Ни слова. Он бы нам и имени своего не сказал, хорошо, что мы и так его знаем.

— Как его зовут?

— Джоэл Кэмпбелл.

— Возраст?

— Двенадцать лет.

— Напуган?

— Еще как. Я так понимаю, он знает, что сядет за это дело. Но он знает и как выкрутиться — прикинуться психом. Кто теперь, черт возьми, не знает этого? Шесть лет игр в кубики, рисования пальцами и бесед с психотерапевтом — и он попрощается с системой правосудия.

В его словах была правда. Такова морально-этическая дилемма времени: что делать с малолетними убийцами? Двенадцатилетними убийцами. И младше.

— Нам нужно поговорить с ним.

— Ну, попробуйте, хотя я не уверен, что будет толк. Мы как раз ждем, когда появится его инспектор из социальной службы.

— Его тетка приходила?

— Да, была и уже ушла. Она хочет, чтобы его немедленно выпустили отсюда, или пусть ей скажут точно, в чем дело. Мы его, конечно, никуда отпускать не собираемся. В общем, нам с ней особо нечего было обсуждать.

— Адвокат?

— Думаю, тетка как раз этим сейчас и занимается.

Он пригласил их следовать за ним. По пути в комнату для допросов встретилась женщина с измученным лицом, в свитере, джинсах и кроссовках. Это была инспектор, приписанная к Джоэлу Кэмпбеллу. Ее звали Фабия Бендер, и она сообщила сержанту Старру, что мальчик просит чего-нибудь поесть.

— Он сам попросил или это вы ему предложили? — поинтересовался Старр. Что означало, разумеется: открыл ли он наконец рот, чтобы произнести хоть слово.

— Он сам, — ответила Бендер. — Более или менее. Сказал только: «Голоден». Я бы хотела найти для него сэндвич.

— Сэндвич я организую, — решил сержант. — Вот этим двоим нужно поговорить с мальчишкой. Займитесь ими.

Отдав эти распоряжения, Старр оставил Нкату и Барбару с Фабией Бендер, которая мало что могла добавить к тому, что они уже услышали. Мать мальчика, рассказала она, находится в лечебнице для душевнобольных в Букингемшире, и это не первый ее визит туда. Пока мать проходит очередной курс лечения, дети обычно живут с бабушкой. Однако недавно бабуля перебралась на Ямайку, вслед за своим дружком, которого депортировали. И детей поручили тете. Право же, условия их жизни ужасны; ничего удивительного, что они нашли дорогу в уголовный мир.

— Он вот здесь, — сказала она и плечом толкнула дверь, одну из многих в длинном коридоре. Со словами «Спасибо, Шерри» она первой вошла в помещение.

Ее благодарность была обращена к констеблю в униформе, которая, очевидно, присматривала за Джоэлом в ее отсутствие.

Констебль удалилась, и Барбара вслед за Фабией Бендер вошла в комнату. За ней последовал Нката. Они оказались лицом к лицу с человеком, который обвиняется в убийстве Хелен Линли.

Барбара посмотрела на Нкату. Тот кивнул. Это был тот самый мальчик, которого он видел на видеозаписях системы наблюдения, сделанных на Кадоган-лейн и на станции подземки «Слоун-сквер»: та же шапка кудрявых волос, те же гигантские веснушки, пятнами рассыпавшиеся по лицу. Худой, невысокий, с обгрызенными до крови ногтями — он выглядел не опаснее, чем олененок, выскочивший на дорогу в свете автомобильных фар.

Джоэл Кэмпбелл сидел за казенным столом, и трое взрослых присоединились к нему, Нката и Барбара — с одной стороны стола, мальчик и инспектор социальной службы — с другой. Фабия Бендер сказала ему, что сержант Старр скоро принесет ему поесть. Перед ним уже стояла принесенная кем-то банка кока-колы, но он к ней не прикоснулся.

— Джоэл, — сказал мальчику Нката, — ты убил жену копа. Ты это знаешь? Недалеко от того места мы нашли оружие. Мы проверим отпечатки пальцев на нем, и они окажутся твоими. Баллистическая экспертиза докажет, что выстрел был сделан из этого револьвера. Камеры скрытого наблюдения сняли тебя на месте преступления. Тебя и другого парня. Так что ты скажешь на это, братишка?

Мальчик на миг задержал взгляд на Нкате. Казалось, шрам от бритвы, пересекающий щеку полицейского, привлек его особое внимание. Когда Нката не улыбался, его лицо могло напугать кого угодно. Но мальчик сделал вдох (как будто вобрал в себя храбрость откуда-то из другого измерения) и ничего не ответил.

— Нам нужно имя, мэн, — сказал Нката.

— Мы знаем, что ты был не один, — добавила Барбара.

— Второй парень — взрослый, так? От тебя нам нужно его имя. Для тебя это единственный шанс.

Джоэл молчал. Он потянулся к банке с колой, сжал ее в ладонях, хотя открыть не пытался.

— Чувак, ты как думаешь, что тебе светит за это дельце? — спросил Нката у мальчика. — Думаешь, тебя пошлют на каникулы в Диснейленд? Тебя посадят за решетку, вот что делают с такими, как ты. А на сколько, это будет зависеть от того, как ты поведешь себя.

На самом деле все могло оказаться немного не так, но мальчишка мог и не знать этого. Им нужно было, чтобы он назвал имя, и они добьются этого.

Беседу прервал сержант Старр, принесший упаковку с треугольным сэндвичем внутри. Он разорвал пластик и протянул сэндвич мальчику. Тот взял его, но даже не поднес ко рту. На его лице была написана неуверенность, и Барбара видела, что он изо всех сил ищет решение. Ей казалось, что альтернативы, приходившие ему на ум, были таковы, что ни один из них, четырех взрослых, не смог бы их понять. Когда он наконец поднял глаза, взгляд был направлен исключительно на Фабию Бендер.

— Я не доносчик, — сказал он и откусил кусок сэндвича.

Вот к чему все свелось: к уличному кодексу чести. И не только к уличному, в обществе этот кодекс был принят повсеместно. Дети впитывали его с молоком матери, потому что это был урок, необходимый для выживания, какой бы ни оказалась их дальнейшая судьба. На друга не доносят. Но даже эта короткая фраза многое сказала полицейским Скотленд-Ярда: они теперь знали, что тот человек, который был вместе с Джоэлом в Белгрейвии, скорее всего, считается другом мальчика. То есть кем бы он ни был по роду занятий, он должен принадлежать к кругу близких знакомых Джоэла.

Барбара и Нката вышли из помещения, где доедал сэндвич Джоэл Кэмпбелл, в сопровождении Фабии Бендер. Старр остался с мальчиком.

— Думаю, что рано или поздно он начнет говорить, — заверила Фабия Бендер. — Это его первый день здесь, а в колонии для малолетних он вообще еще не бывал. Когда он туда попадет, у него будет шанс по-новому взглянуть на то, что случилось. Он сообразительный мальчик.

Барбара раздумывала над услышанным.

— Он ведь уже бывал здесь за поджог и что-то еще, не так ли? — спросила она, пока все они задержались в коридоре. — Чем тогда все закончилось? Строгий дяденька судья отругал его, или даже до этого не дошло?

Фабия покачала головой.

— Обвинения против него так и не были выдвинуты. Похоже, не было достаточно улик. Его допрашивали, но в обоих случаях отпустили.

И это делает Кэмпбелла идеальным объектом для вмешательства общества, подумала Барбара, а как раз для этого и созданы организации вроде той, что обосновалась в районе Элефант-энд-Касл.

— А что было потом? — спросила она.

— Простите, не поняла вас.

— Что было после того, как его отпустили? Вы не направили его для прохождения какой-нибудь воспитательной программы?

— Какого рода программы?

— Такие, которые помогают подросткам не искать проблем себе на голову.

На помощь Барбаре пришел Нката:

— Вы когда-нибудь посылали подростков в организацию под названием «Колосс»? — спросил он. — Это на том берегу реки, на Элефант-энд-Касл.

Фабия Бендер снова покачала головой.

— Я слышала о «Колоссе», само собой. Их люди даже приезжали к нам с презентацией.

— Но?…

— Но мы никогда не направляли туда детей.

— Не направляли, — повторила Барбара утвердительно.

— Нет. Это ведь слишком далеко отсюда. Мы ждем, когда они откроют филиал в нашей части города.

Линли был один с Хелен. Он оставался с ней наедине уже более двух часов. Это будут последние часы. Перед этим он опросил членов обеих семей, и все согласились. Возражала только Айрис, но она прибыла в больницу позже всех, поэтому он понимал, сколь невозможным кажется ей требование расстаться с сестрой.

Специалист по неонатальной неврологии приезжал и уже уехал. Он просмотрел диаграммы, отчеты, заключения. Он изучил показания мониторов и датчиков. Он ознакомился с тем немногим, с чем можно было ознакомиться. После этого он встретился со всеми, потому что этого хотел Линли. Если можно сказать, что один человек принадлежит другому, то Хелен принадлежала ему, как жена мужу. Но помимо этого она была любящей дочерью, горячо любимой сестрой, дорогой невесткой. Ее уход затронул каждого. Он не один страдал от этого чудовищного удара, не мог он и утверждать, будто скорбит в одиночестве. Поэтому все они сели перед врачом из Италии, специалистом по неонатальной неврологии, который сказал им, что они уже знали.

Двадцать минут — это отнюдь не много времени. Двадцать минут — это период, за который в жизни почти ничего не успеваешь сделать. Да что там, бывали дни, когда двадцати минут не хватало даже на то, чтобы Линли доехал от их дома на Итон-террас до Виктория-стрит. Можно, конечно, уложиться в этот срок, когда принимаешь душ и одеваешься, или завариваешь и пьешь чай, или моешь посуду после ужина, или обрываешь сухие цветки роз, но треть часа не давала необходимого пространства для свершения чего-либо значительного. Однако для человеческого мозга двадцать минут — это вечность. Это необратимо, потому что такова природа воздействия, которое мозг окажет на жизнь, зависящую от его нормального функционирования. А его нормальное функционирование зависит от постоянного доступа кислорода. Посмотрите на жертву пулевого ранения, сказал доктор. Посмотрите на свою Хелен.

Трудность, само собой, состояла в невозможности узнать, которая в свою очередь порождалась невозможностью увидеть. На Хелен можно смотреть — ежедневно, ежечасно, минуту за минутой, — как она лежит, неподвижная на больничной койке. На младенца — на их сына, в шутку называемого Джаспером Феликсом, пока не принято окончательное решение, — нельзя было посмотреть. Все, что они знали, равнялось тому, что знал невролог, а он знал лишь то, что было общеизвестно о деятельности мозга.

Если Хелен не получала кислород, то и ребенок не получал кислород. Можно надеяться на чудо, но только и всего.

Отец Хелен спросил:

— Какова вероятность такого «чуда»?

Доктор только пожал плечами. Он сочувствовал. Он казался добросердечным и щедрым человеком. Но лгать не стал.

Когда специалист ушел, они поначалу не могли даже смотреть друг другу в глаза. Бремя легло на всех, но только один из них нес груз необходимости принять решение. Линли остался с ощущением, что все зависит только от него. Они могли любить его (и они любили его, и он знал это), но не могли взять чашу из его рук.

Каждый поговорил с ним перед тем, как разойтись вечером, потому что каждый каким-то образом почувствовал то, что чувствовал Линли: время пришло. Его мать задержалась дольше всех. Наконец и она собралась уходить и подошла к нему. Она опустилась на колени перед стулом, на котором он сидел, и заглянула в его лицо.

— Все, что случается в нашей жизни, — негромко сказала она, — ведет ко всему остальному, что случится дальше. И значит, каждый момент настоящего связан с каким-то моментом в прошлом и с каким-то моментом в будущем. Я хочу, чтобы ты знал: ты — такой, какой ты есть сейчас и каким когда-либо будешь, — полностью готов к этому моменту, Томми. Так или иначе. Что бы он ни принес.

— Я никак не могу понять, как я могу знать, что делать, — сказал он. — Я смотрю на ее лицо и пытаюсь увидеть ответ, увидеть по лицу, что бы она от меня сейчас хотела. Потом я спрашиваю себя: может, и это ложь? Может, я всего лишь говорю себе, будто я смотрю на нее и пытаюсь увидеть, что она хочет, тогда как на самом деле я просто смотрю и смотрю на нее, потому что не могу представить себе миг, когда уже никогда ее не увижу. Потому что ее не будет. Не будет не только души, но и плоти. Потому что вот сейчас, понимаешь, даже хотя бы так, она дает мне силы жить дальше. Я продлеваю это время.

Мать протянула руку и погладила его по щеке.

— Из всех моих детей ты всегда был самым строгим к себе, — сказала она. — Ты всегда старался вести себя правильно, всегда так боялся совершить ошибку. Но, дорогой, ошибок нет. Есть только наши желания, наши действия и последствия того и другого. Есть только события, то, как мы с ними справляемся, и то, какой урок мы из них извлекаем.

— Это слишком просто, — сказал он.

— Напротив. Это непостижимо трудно.

Она ушла, и он вернулся к Хелен. Он сел на край кровати. Он знал, что, как бы он ни напрягал сейчас память, образ жены, какая она была сейчас, померкнет со временем, так же как уже начал тускнеть образ ее такой, какой она была раньше, пока наконец в его визуальной памяти не останется ничего. Если он захочет увидеть ее, придется полагаться только на фотографии. Однако, закрыв глаза, он не увидит ничего, кроме темноты.

Он боялся этой темноты. Он боялся всего, что эта темнота собой являла. И в центре этого была Хелен. И не Хелен, которая возникнет в тот самый миг, когда он поступит так, как, понимал он, только и могла пожелать его жена.

Она говорила ему это с самого начала. Или даже это было ложью?

Он не знал. Он опустил голову на матрас и стал молить небо о знаке. Он знал, что ищет нечто, что облегчило бы путь, который ему предстоит пройти. Только знаки существуют не для этого. Они существуют, чтобы показывать путь, но они не сглаживают и не спрямляют его.

Ее рука была прохладна, когда он нащупал ее, вытянутую вдоль бока. Он обвил вокруг нее пальцы, призывая шевельнуться, как шевельнулась бы она, если бы была такой, какой казалась, — спящей. Он представил, как трепещут ее ресницы, и он услышал, как она пробормотала: «Привет, дорогой», — но, когда он поднял голову, она была прежней. Дышащая, потому что медицина развилась до такого уровня. Мертвая, потому что дальше этого уровня медицина не развилась.

Они были едины. Воля человека хотела бы изменить это. Воля природы не была такой неоднозначной. Хелен поняла бы это, хотя, наверное, выразила бы это другими словами. «Отпусти нас, Томми» — так бы она сказала. Когда речь идет о самом главном, мудрее и практичнее нет женщины на свете.

Когда дверь открылась, что произошло некоторое время спустя, он был готов.

— Пора, — сказал он.

Он чувствовал, что сердце налилось болью, как будто его вырывают из груди. Мониторы погасли. Вентилятор умолк. В комнату вступила тишина расставания.

К тому времени, когда Барбара и Нката вернулись в Скотленд-Ярд, туда уже поступили последние новости. На стволе и рукоятке найденного в кустах револьвера имелись отпечатки Кэмпбелла, а баллистическая экспертиза показала, что именно из этого револьвера вылетела пуля, попавшая в Хелен. Они отчитались Джону Стюарту о результатах визита на Харроу-роуд, который выслушал их с каменным лицом. Судя по его недовольно поджатым губам, он был уверен, что сам лучше справился бы с этим заданием и вытряс бы из мальчишки имя другого преступника. Да что он знает, подумала Барбара и передала инспектору информацию, полученную от Фабии Бендер о биографии мальчика и о «Колоссе».

В конце она заявила:

— Я хочу рассказать об этом суперинтенданту, сэр. — Заметив по выражению лица Стюарта, что тон ее ему не нравится, она несколько иначе сформулировала свою просьбу: — То есть мне бы хотелось это сделать. Он думает, что нападение на Хелен связано со следствием, что та статья в «Сорс» помогла убийце найти ее. Ему нужно сказать… Может, так ему станет хоть немного легче.

Стюарт долго раздумывал над этой просьбой, но все же согласился. Но, сказал он, она должна составить все необходимые отчеты, связанные с визитом в участок на Харроу-роуд, причем сделать это нужно до того, как она отправится в больницу Святого Фомы.

Вот почему на парковку она спустилась уже в половине второго ночи. А потом проклятый автомобиль не стал заводиться. Он чихал и глох. Она уронила голову на руль, мысленно умоляя чертов двигатель поработать еще немного. В ответ в ее голове из какого-то метафизического автомобильного измерения раздался призыв все-таки показать машину механикам, прежде чем ее узлы окончательно развалятся. Она пробормотала: «Завтра. Хорошо? Завтра», — надеясь, что этого обещания будет достаточно.

Ее надежды сбылись. Двигатель наконец завелся. В это время суток улицы Лондона были практически безлюдны. Ни один здравомыслящий таксист не пытался найти пассажира в Вестминстере, автобусы ездили гораздо реже, чем днем. Изредка Барбаре попадались навстречу машины, но по большей части проезжая часть была столь же пуста, сколь и тротуары, и только силуэты бездомных темнели под заборами и дверями. Поэтому до больницы Барбара доехала быстро.

Пока она ехала, ей пришло в голову, что, возможно, его там нет, что он мог уйти, чтобы попытаться немного поспать, в каковом случае будет лучше его не беспокоить. Но когда она выехала к больнице со стороны Ламбет-Палас-роуд, то в дальнем углу парковки увидела его «бентли». Значит, он с Хелен. Как она и думала.

На мгновение в голове возникла мысль, что рискованно глушить «мини» после того, как с таким трудом получилось завестись, но она решила пойти на этот риск, потому что хотела, чтобы о Джоэле Кэмпбелле Линли узнал от нее. Она мечтала избавить его хотя бы от малой части той вины, которая давила на него сейчас, поэтому без дальнейших колебаний повернула ключ зажигания и подождала, пока двигатель не перестанет икать.

Она забрала с пассажирского сиденья свою объемистую сумку и вышла из машины. И, только собравшись двинуться в сторону входа, увидела его. Он вышел из больницы, и его фигура — то, как он шел, как держал плечи, — говорила о том, как непоправимо изменили его последние дни. Тогда она засомневалась. Как говорить с горячо любимым другом… Как говорить с ним в такое горькое время? И она пришла к выводу, что лучше не надо и пытаться. Потому что, если подумать, разве может новость что-то исправить, когда вся его жизнь лежит в руинах.

Тяжело передвигая ноги, он шел через стоянку к «бентли». Там он вдруг поднял голову, но посмотрел не в ее сторону, а в какую-то точку, находящуюся вне поля ее зрения. Как будто кто-то позвал его. И потом из темноты возникла фигура человека. Дальше события стремительно сменяли одно другое.

Барбара увидела, что человек этот одет во все черное. Он приблизился к Линли. В руке он что-то держал. Линли оглянулся. Потом он тут же отвернулся, пошел дальше к машине. Но не успел сделать и шага. Потому что человек в черном протянул руку и прижал предмет, который держал, к боку Линли. Не прошло и секунды, как суперинтендант оказался на земле, рука с предметом снова вжалась в его тело. Оно дернулось. Мужчина в черном поднял голову. Даже на расстоянии Барбара узнала его: Робби Килфойл.

На все ушло три секунды, возможно, и еще меньше. Килфойл подхватил Линли под мышки и быстро потащил к… Черт, как же она не заметила сразу! Если бы только она не была так поглощена мыслями о Линли, то увидела бы, что в глубокой тени стоит фургон с открытой боковой дверью. Через миг Линли оказался внутри.

«Черт, черт, черт!» — пронеслось в мозгу Барбары, безоружной и на мгновение абсолютно растерявшейся. Она посмотрела на «мини», прикидывая, что могла бы использовать… Ага, у нее же в сумке мобильный телефон, надо вызвать подмогу. Когда она нажала первую «девятку», фургон в другом конце парковки, загудев, ожил.

Она метнулась обратно к машине, бросила на сиденье сумку и телефон, не завершив звонок. Оставшиеся две «девятки» она наберет чуть позже, а сейчас нужно ехать, нужно сесть ему на хвост, нужно следовать за ним по пятам и по телефону сообщать о направлении, в котором двигается фургон, чтобы за ним был послан вооруженный отряд, потому что фургон, проклятый фургон больше не стоит, он двигается, он уже пересекает стоянку. И он красный, как они и подозревали, и на его борту полустершаяся белая надпись, которую они видели на видеозаписи.

Барбара вставила ключ в замок зажигания и повернула его. Двигатель натужно заскрежетал и — не завелся. А фургон уже был далеко, почти у самого выезда на проезжую часть. В повороте свет его фар упал на «мини». Барбара пригнулась, так как во что бы то ни стало он должен думать, будто все чисто, и ехать медленно, аккуратно, ни о чем не подозревая. Тогда она могла бы поехать за ним и вызвать полицейских с чудесными большими ружьями, чтобы они смели с лица земли этот ничтожный кусок человеческих экскрементов, прежде чем он сделает что-нибудь человеку, который был для нее всем, который был ее другом, наставником и который в этот момент не станет сопротивляться, не захочет бороться за свою жизнь, подумает лишь: «Делай со мной что хочешь», — а она не могла допустить, чтобы с Линли такое случилось.

Машина не заводилась. Не заводилась, хоть ты тресни. Барбара услышала собственный отчаянный вскрик. Она выскочила из «мини». Захлопнула дверь. Бегом бросилась через стоянку. В ее голове проигрывалась картина того, как он шел к «бентли», как он почти дошел, так что был шанс…

Да, он уронил ключи, когда падал. Он уронил ключи. Она схватила их, благодарно всхлипывая, но подавила слезы и через миг уже сидела за рулем «бентли». Ее руки тряслись. Целая вечность ушла на то, чтобы вставить в замок зажигания ключ, но вот машина заурчала, и она стала настраивать чертово кресло под себя, а то было не достать до педалей газа и тормоза, ведь его ноги были длиннее, потому что он выше на целый фут. Она рывком дала задний ход и выехала с парковочного места, не переставая молиться, чтобы убийца ехал медленно, медленно, медленно, ведь ему меньше всего сейчас хочется привлечь к себе чье-то внимание неаккуратным вождением.

Он повернул налево. Она тоже. Нажатие педали газа, и мотор взревел, огромная машина рванулась вперед как вышколенный скакун, и она выругалась. Она должна совладать с «бентли», совладать со своими эмоциями, совладать с усталостью, которая из усталости превратилась в безудержный поток адреналина и дикое желание остановить мерзавца, устроить подонку маленький сюрприз, бросить на него сотню копов, если потребуется, и все с оружием, чтобы они могли штурмом взять его отвратительную передвижную бойню, ведь он ничего не мог сделать с Линли, пока фургон в движении, так что она знала: пока они не остановились, еще не поздно. Но нужно сообщить копам, куда она едет, поэтому, как только она увидела, что Килфойл въехал на Вестминстерский мост, она потянулась за телефоном. И поняла, что он остался в «мини» вместе с сумкой, остался там, куда она бросила его, когда намеревалась поехать на своей машине. И она так и не закончила набирать три «девятки».

— Черт! Черт! — закричала Барбара.

Она поняла, что теперь, если не случится какое-то чудо, она может рассчитывать только на себя. «Ты и я, крошка». А на весах — жизнь Линли, потому что… «Все верно, ведь это и будет гвоздем твоей программы, да, ублюдок? Вот как ты хочешь вписать свое грязное имя в историю? Ты собираешься убить копа, который искал тебя, и ты сделаешь с ним то, что делал с другими, а в таком состоянии, как сейчас, он не станет бороться за свою жизнь, и ты это знаешь, конечно, как знал, где его искать, ублюдок, потому что ты просто открыл газету и включил телевизор, а теперь ты собираешься повеселиться на славу!»

Она не знала, где они находились. Килфойл был на высоте, когда дело касалось крысиных гонок, но это и понятно, он же ездит на велосипеде и знает все улицы, знает все проезды, знает весь этот чертов город.

Они двигались куда-то на северо-восток. Это все, что она смогла понять. Она держалась так далеко, как могла, на грани риска потерять его из виду. Она не включала фары, чего и он не мог себе позволить, потому что он хотел выглядеть ничем не примечательным автовладельцем, который просто едет из пункта А в пункт Б, весь такой невинный, несмотря на бог весть какой час, должно быть около двух или больше. Она не отваживалась остановиться около телефонной будки или поймать пешехода (если бы такой вообще попался ей на глаза) и потребовать у него мобильный. Все, что она могла сейчас, — это не упускать его из виду и судорожно думать, что будет делать, когда приедет туда, куда этот проклятый Килфойл направляется, потому что он, конечно же, направляется туда, где убил свои предыдущие жертвы. И затем уже отвез их тела в другие места. Так куда же ты собираешься отвезти тело Линли, сволочь? Но нет, этого не случится, даже если суперинтендант в своем нынешнем состоянии был бы только рад, потому что она этого не допустит, потому что, хотя на стороне этого отморозка оружие, на ее стороне — внезапность, и она не преминет ею воспользоваться, дудки. Только в чем выразится эта внезапность помимо того, что сама она предстанет перед убийцей, на что ему будет в высшей степени наплевать, с его-то шокером, его ножами, его скотчем, его ремнями, его проклятыми идиотскими маслами и метками на лбу?

Баллонный ключ в багажнике «бентли». Вот и все оружие, которое она могла придумать, и что, черт возьми, ей с этим делать? «Не смей прикасаться к нему, или я сейчас метну эту штуковину в твою поганую голову, только сначала увернусь от электрошокера, а ты пока не прыгай на меня с ножом»? Дьявол, что же делать?

Фургон повернул еще раз, и, как показалось Барбаре, это был финальный поворот. Они ехали и ехали, уже минут двадцать, если не дольше. Перед поворотом они пересекли реку, которая ну никак не могла быть Темзой здесь, на северо-востоке, потому что они-то ехали на этот богом забытый северо-восток. Затем вдоль северного берега реки потянулся комплекс складских помещений, и Барбара подумала: «Здесь у него тайник, точно, здесь он и делает свои черные дела, как мы и догадывались на каком-то этапе расследования, которое в конце концов привело нас к этому ужасному моменту». Но он проехал мимо комплекса, состоящего из ряда аккуратных контейнеров, который повторял контуры речного берега, и въехал на парковку сразу за последним складом. Она была просторной, особенно по сравнению с узкой полоской асфальта, служившей стоянкой для больницы Святого Фомы. Над въездом в нее висел указатель, который наконец помог Барбаре понять, где она находится. «Ледовый комплекс "Ли-Вэлли"». Это Эссекс-Варф. Они на реке Ли.

Ледовый комплекс представлял собой закрытый каток, снаружи похожий на собранный из старинного конструктора «Квонсет» параллелепипед. Он стоял ярдах в пятидесяти от дороги, и Килфойл поехал в левый угол стоянки, где за крутым поворотом обнаружился закуток, обладающий двумя значительными преимуществами для убийцы: со всех сторон он зарос кустарником, и фонарь, стоящий там, был разбит. Припаркованный в этом закутке автомобиль невозможно было заметить с проезжей части. Его не увидит ни один случайный автомобилист.

Огни фургона погасли. Барбара выжидала, стараясь понять, собирается Килфойл выходить или нет. Если он обычно вытаскивает жертв наружу и уже в кустах… Только как он может в кустах поджаривать их ладони? Нет, подумала она. Он все это делает внутри. Ему нет никакой нужды покидать мобильный эшафот. Достаточно только найти место, где никто не услышит звуки, доносящиеся из машины, место, где даже сам фургон вряд ли кто заметит. Он сделает свое дело внутри и потом поедет дальше.

И это значит, что она должна действовать немедленно.

«Бентли» стоял у поребрика на холостых оборотах, но теперь Барбара тоже въехала на парковку. Она наблюдала и ждала какого-нибудь знака, например легкого покачивания фургона, что означало бы, что Килфойл внутри передвигается. Она вышла из машины, хотя двигатель оставила работать. Она искала что-нибудь… что-нибудь, чем можно воспользоваться. Внезапность — это единственное, что у нее есть, напомнила она себе. И как же можно максимально эффективно обратить ее на пользу себе и против этого выродка?

Она прокручивала в голове все, что они знали об убийствах. Все, что было им точно известно, и все, о чем они пытались догадаться. Он обычно связывает жертву, значит, сейчас он этим и занят. Пока они ехали, он поместил Линли так, чтобы можно было время от времени разряжать в него шокер — каждый раз, когда он начинал приходить в себя. Но сейчас Килфойл связывает его. И в этом Барбара нашла надежду на спасение. Потому что, привязанный, Линли был ограничен в движении, но эта ограниченность в движениях и защитит его. Что ей и нужно.

Защищенность Линли дала ответ, который она искала.

Сначала Линли осознал неспособность приказать своему телу двигаться. Что-то случилось с системой передачи сигналов от мозга другим органам тела. Все было неестественно. Чтобы шевельнуть рукой, он должен был подумать об этом — вместо того, чтобы просто шевельнуть ею. То же самое с ногами. Голова казалась непривычно тяжелой, и мышцы наотрез отказывались сокращаться. Ощущение было такое, будто нервные окончания развязали междоусобную войну.

Потом он понял, что вокруг темно, и ощутил движение. Когда ему удалось сфокусировать взгляд — на чем, пока не было понятно, — пришло ощущение теплоты. Тепло связалось с движением — не его, к сожалению, — и сквозь туман он разглядел, что не один. В полутьме лежало чье-то тело, и Линли был распростерт поперек этого тела.

Он понял, что он в фургоне. Он понял, что он в том самом фургоне. В тот миг, когда из тени кто-то негромко окликнул его по имени, когда он обернулся, думая, что это журналист, сумевший первым найти бывшего мужа и бывшего отца, которым он только что стал, какая-то часть подсознания подавала сигналы, что что-то не так. Потом он увидел фонарик в руке незнакомца и вот тогда понял, кто перед ним. После этого его пронзил электрический разряд, и все закончилось.

Линли не знал, сколько раз его било током во время этой поездки неизвестно куда, пока наконец фургон не остановился. Но его почти омертвевшие органы чувств донесли, что удары тока следовали через регулярные промежутки времени, а это предполагало опытного пользователя электрошокера, который знает, сколько времени продлится эффект от одного разряда.

Когда фургон остановился и двигатель смолк, человек, называющий себя Фу, перебрался с переднего сиденья внутрь фургона, с шокером в руке. Он еще раз разрядил его в Линли — деловито, словно врач, делающий инъекцию, — и когда Линли в очередной раз пришел в чувство и дождался, когда мышцы вновь признают в нем хозяина, то обнаружил, что привязан к внутренней стенке фургона. Удерживаемый фиксаторами за подмышки и запястья, он висел с полусогнутыми ногами, подвернутыми так, чтобы лодыжки тоже можно было привязать к стенке за его спиной. Судя по ощущениям, фиксаторы были, скорее всего, кожаными, но проверить это он не мог. Он их не видел.

Зато он видел женщину, источник тепла, которое он раньше чувствовал. Она лежала привязанная к полу, с руками, разведенными в сторону, будто горизонтальное распятие. На самом деле это и было распятие, в качестве креста выступала доска, на которой лежала женщина. Ее рот был заклеен скотчем. Глаза широко раскрыты от ужаса.

Ужас — это хорошо, сумел оформить мысль Линли. Ужас гораздо лучше, чем смирение с неизбежной участью. Пока он глядел на нее, она как будто почувствовала взгляд и повернула голову. А, это та женщина из «Колосса», узнал он, но в своем полубессознательном состоянии не смог вспомнить имени. То есть Барбара Хейверс была права с самого начала, неподражаемая, упрямая, неисправимая Хейверс. Убийца, поместивший их в фургон, был одним из работников «Колосса».

Человек по имени Фу занимался подготовкой, в основном — себя. Он зажег свечу и разоблачился, потом обмазал обнаженное тело некой субстанцией — должно быть, это и есть амбра? — которую наливал в ладонь из маленькой коричневой склянки. Рядом с ним, освещенная пламенем свечи, виднелась плита, о которой им рассказывал Муваффак Масуд в Хейесе. На плите разогревалась большая сковорода, и от нее поднимался слабый запах подгорелого мяса.

Линли слышал, как человек напевает. Ему предстояла восхитительная ночь. Они находились в его власти, а проявление власти и применение власти были единственно важными элементами в его жизни.

Женщина на полу фургона издала из-под скотча жалобный звук. Фу обернулся, и Линли разглядел черты его лица. Они были ему смутно знакомы и являли собой квинтэссенцию типично английского лица: крупный нос, округлый подбородок и мясистые щеки. Он мог бы быть одним из сотен тысяч мужчин, живущих в городе, но под воздействием чудовищного напряжения в нем что-то мутировало, поэтому он не стал безликим человечком, занимающим обыкновенную должность и спешащим по вечерам к жене и детям, в домик в тихом пригороде. Нет, обстоятельства жизни так изменили его, что он стал человеком, которому нравится убивать людей.

— Я бы не выбрал тебя, Ульрика, — сказал Фу. — Ты мне даже симпатична. Просто я совершил ошибку, когда упомянул при тебе об отце. Но когда ты стала выспрашивать про алиби — а то, что ты выспрашивала именно про алиби, было весьма очевидно, кстати говоря, — мне нужно было дать что-то такое, что тебя удовлетворит. Сидел один дома? Нет, это бы тебе не подошло, верно? Это слово «один» не давало бы тебе покоя. — Он смотрел на нее сверху вниз дружелюбно и спокойно. — Ты бы места себе не находила и, кто знает, даже сказала бы копам. И к чему бы это привело?

Он взял в руки нож, лежащий рядом с газовой плитой, которая без устали нагревала уже не только сковороду, но и весь фургон. Линли ощущал потоки тепла, исходящие от нее.

Фу продолжал свой монолог:

— На твоем месте должен был быть один из мальчишек. Я подумывал насчет Марка Коннора. Ты ведь знаешь его, да? Любит болтаться в приемной вместе с Джеком. Будущий насильник, если хочешь знать мое мнение. Его бы нужно проучить как следует, Ульрика. Их всех нужно проучить. Это ведь настоящие бандиты. Таким требуется строгая дисциплина, а никто этим не занимается. Остается только гадать, что за родители у этих детей. Как тебе известно, в развитии детей основную роль играют именно родители. Извини, я отвлекусь на минутку.

Фу повернулся к плите. Он взял в руки свечу и поднес ее к разным частям своего тела. До Линли дошло, что перед его глазами совершается культовый обряд. А ему отведена роль наблюдателя. Он должен наблюдать за Фу, как прихожанин в церкви наблюдает за священнодействием.

Он хотел заговорить, но его рот тоже был залеплен куском скотча. Тогда он проверил крепость ремней, которыми был привязан к стене, но не смог даже шевельнуться, такими тугими они были.

Фу вновь обернулся. Он совершенно спокойно стоял перед ними обнаженный. Те участки тела, которые он помазал маслом, поблескивали в дрожащем сиянии свечи. Он заметил, что Линли наблюдает за ним. Тогда он снова взял что-то со стола.

Линли думал, что это будет шокер, чтобы снова лишить его чувств, но вместо этого в руках Фу оказалась небольшая бутылочка темного стекла, не та, из которой он лил на себя амбру, а другая, он достал ее из настенного шкафчика и держал так, чтобы Линли все хорошо видел.

— Кое-что новенькое, суперинтендант, — сказал он. — После Ульрики я перейду на масло петрушки. Потому что она означает триумф, и для него будут все основания. Для триумфа. Моего триумфа. А что касается вас… Честно говоря, не думаю, что настоящее положение дел дает вам возможность торжествовать, вы согласны? Но вам все равно любопытно, и никто вас за это не осудит. Вы хотите знать, правда? Вы хотите понять.

Он опустился перед Ульрикой на колени, но взгляд при этом не сводил с лица Линли.

— Прелюбодеяние. Сегодня это не тот грех, за который она бы отправилась в тюрьму, но мне прекрасно подойдет. Она ведь прикасалась к нему — интимно, да, Ульрика? Разумеется, интимно, какие могут быть вопросы. И значит, как все остальные, она должна нести на себе пятно греха. — Он взглянул на Ульрику. — Должно быть, тебе очень стыдно, дорогая? — Он погладил ее по волосам, — Да-да, тебе стыдно, ты раскаиваешься. За это тебя ждет освобождение. Обещаю тебе. Когда все закончится, твоя душа полетит на небеса. Но маленький кусочек тебя я оставлю себе… чик-чик, и ты моя… но ты уже не почувствуешь этого. Ты уже ничего не будешь чувствовать.

Линли увидел, что девушка начала плакать. Она бешено дергалась, стараясь вырваться из ремней, но усилия только истощили ее. Фу наблюдал за ней, невозмутимый, и, когда она затихла, снова разгладил ей волосы.

— Это должно случиться, — сказал он ласково. — Попробуй понять. И знай, что ты действительно мне нравишься, Ульрика. По правде говоря, они все мне нравились. Ты должна пострадать, конечно же, но такова жизнь. Страдание через то, что нам суждено свыше. Тебе суждено вот это. А суперинтендант станет свидетелем. После чего заплатит за свои собственные грехи. Так что ты не одинока, Ульрика. Может, это соображение тебя утешит, а?

Это заигрывание, заметил Линли, доставляло мужчине удовольствие, реальное физическое удовольствие. Однако Фу и сам это заметил и, похоже, смутился. Такая реакция немедленно низводила его в ряды «остальных», а ему это не могло понравиться, ведь это свидетельство, что он принадлежит к тому же испорченному человеческому материалу, как и другие психопаты, орудовавшие до него, что он тоже получает сексуальное удовольствие от ужаса и боли своей жертвы. Он взял брюки и быстро натянул их.

Казалось, что осознание факта возбуждения изменило его. Манеры стали деловитыми, дружеской болтовне положен конец. Он заточил нож. Он плюнул в сковороду, чтобы проверить степень нагрева. С крючка на стене снял кусок веревки. Взяв по концу веревки в руки, он дернул ее, словно проверяя на прочность.

— Теперь за работу, — сказал он, когда приготовления были полностью завершены.

С противоположного угла стоянки, с расстояния в шестьдесят ярдов, Барбара изучала фургон. Она старалась сообразить, как он обустроен изнутри. Если там он убивал мальчиков и там же вспарывал им животы (что практически не вызывало у нее сомнений), то ему требовалось пространство, достаточное для того, чтобы разложить человека во весь рост. Значит, оно могло находиться только в задней части фургона. Вроде очевидно. Но она не представляла себе, как эти чертовы фургоны построены. Где их самые уязвимые места, а где самые крепкие? Она не знает этого. И времени на то, чтобы узнать, нет.

Она забралась в «бентли» и снова стала менять настройку кресла, на этот раз отодвигая сиденье как можно дальше. В таком положении управлять машиной будет трудно, но она не собирается далеко ехать.

Она пристегнула ремень безопасности.

Она нажала на педаль газа.

— Простите, сэр, — сказала она, и машина рванула с места.

— Итак, суд состоялся, приговор вынесен, — сказал Ульрике Фу. — И в твоих слезах я вижу и признание, и раскаяние. Поэтому мы перейдем прямо к наказанию, дорогая. Только через наказание, понимаешь ли, приходит очищение.

Линли следил, как Фу снимает сковороду с плиты. Он видел, как преступник ласково улыбается извивающейся у ног девушке. Он тоже попытался вырваться из пут, но безрезультатно.

— Не надо, — сказал им обоим Фу. — Так будет только хуже. — И потом уже только Ульрике: — И вообще, дорогая, поверь, мне это причинит гораздо больше боли, чем тебе.

Он сел перед ней на колени и поставил сковороду на пол.

Он потянулся к ней, отвязал один ремень у запястья, крепко сжал ее руку. Подумал, глядя на тонкие пальцы в своей ладони, и поцеловал.

И тут боковая стена фургона взорвалась.

Сработала подушка безопасности. Машина наполнилась дымом. Барбара кашляла и судорожно пыталась отстегнуть ремень. Она сумела наконец нащупать защелку, освободилась и вывалилась из автомобиля — с ноющей грудью и задыхаясь от нехватки кислорода в легких. Когда отдышалась — оглянулась на «бентли». И сообразила: то, что она принимала за дым, на самом деле было какой-то пылью. Из подушки безопасности? Кто знает. Самое главное сейчас убедиться, что ничто не горит, ни «бентли», ни фургон, хотя, увидела она, оба автомобиля уже никогда не будут такими, какими были секунду назад.

Она целилась в водительскую дверцу. И попала прямо в середину. Тридцати восьми миль в час вполне хватило, чтобы разрушить капот «бентли» и отбросить кувыркающийся фургон в кусты. Теперь из зарослей торчала только задняя дверь фургона, посреди которой зияло чернотой окошко.

У него было оружие, зато у нее была внезапность. Она двинулась вперед — узнать, что эта внезапность принесла.

Боковая раздвижная дверь располагалась со стороны пассажира. Она была открыта. Барбара проорала в темноту:

— Полиция, Килфойл! Тебе конец! Выходи!

В ответ ничего. Должно быть, он без сознания.

Она осторожно двинулась вперед, осматриваясь по сторонам. Было темно, как в угольной яме, но ее глаза постепенно привыкали к темноте. Кусты росли густо, так что каждый шаг давался с трудом, но Барбара добралась до открытой дверцы.

Внутри она разглядела две фигуры и валяющуюся на полу свечу. Подняв ее, она смогла в неверном свете пламени найти Линли. Привязанный за руки и за ноги, притороченный, как кусок мяса, он неподвижно висел на стене фургона. На полу лежала привязанная к доске Ульрика Эллис. Она обмочилась. В воздухе резко пахло мочой.

Барбара перешагнула через нее и добралась до Линли. Он в сознании, увидела она и послала небесам невнятную, но горячую молитву благодарности. Она сорвала с его рта скотч, восклицая:

— Он ранил вас? Где больно? Где он, сэр?

— Линли выговорил:

— Посмотрите девушку, девушку.

И Барбара оставила его на минуту, чтобы осмотреть Ульрику. На полу рядом с самодельным распятием лежала тяжелая сковорода. Барбара сначала решила, что подонок ударил Ульрику сковородой и прикончил ее. Но когда она склонилась, чтобы проверить пульс, то поняла по его ровному и быстрому биению, что с Ульрикой все в порядке. Барбара сорвала скотч и с ее лица, отвязала левую руку.

— Сэр, где он? — спросила она, занимаясь Ульрикой. — Где он? Где…

Фургон покачнулся.

— Барбара, сзади! — крикнул Линли.

Да, это вернулся он. Снова влез в фургон и двигается к ней, и в руке у него, проклятье, что-то есть. Что-то похожее на фонарик, но она понимала, что это не фонарик, потому что он не горит, и Килфойл уже надвигается…

Барбара схватила единственную вещь, которая оказалась у нее под рукой. Когда он бросился вперед, она вскочила на ноги. Он промахнулся, упав лицом вперед.

Она была более удачлива.

Она размахнулась сковородой и огрела его по затылку.

Он дернулся и обмяк поверх Ульрики, но это не имело значения. Барбара огрела его второй раз — для пущей надежности.

Глава 34

Нката домчался до полицейского участка на Лоуэр-Клэптон-роуд, что недалеко от Хакни-марш, в рекордно короткое время. Это была часть города, где он раньше никогда не бывал. Участок разместился в старинном викторианском здании из красного кирпича, которое выглядело так, будто из него в любой момент мог выйти кто-нибудь вроде Бобби Пила.[8] В этот ранний час оно было освещено в ночном режиме, и уличные фонари слепили светом потенциальных террористов, о которых в начале девятнадцатого века и слыхом не слыхивали.

Его ночной сон был нарушен трезвоном мобильного телефона. Звонила Барб Хейверс. Она сказала коротко:

— Это Килфойл, Уинни. Мы взяли мерзавца. Если тебе интересно, мы на Лоуэр-Клэптон-роуд. Ну так как?

— Что? — не понимал спросонок Нката. — Что? Я думал, ты поехала к суперинтенданту, сказать…

— Килфойл был там. Он похитил его со стоянки. Я поехала следом… черт возьми, я разбила «бентли», Уин, но это был единственный способ…

— Ты говоришь, что видела, как босса похищают, и не вызвала помощь? Барб, ты совсем…

— Я не могла.

— Но…

— Уинни, заткнись на минутку, будь другом. Если хочешь присоединиться, лети сюда. Они держат его в камере, пока ждут прибытия Джона Стюарта, но нам разрешат поговорить с ним первыми, если быстро найдут дежурного адвоката. Так ты едешь или как?

— Еду.

Торопливо одеваясь в темноте, он так шумел, что разбудил мать. Она решительно вышла из спальни с крючком для вязания кружева в руке — и кого она только собиралась напугать? — и, когда увидела его, потребовала объяснить, что, во имя Ямайки, он тут делает в половине пятого утра?

— Неужели ты только что вернулся? — ужаснулась она.

— Нет, я уже ухожу, — ответил он.

— Не позавтракав? Так, сиди и жди, пока я не приготовлю нормальный завтрак.

— Не могу, мам. Дело закрывается, и я хочу быть там. Времени совсем немного, а то потом меня ототрут в сторону шишки поважнее.

Поэтому он сдернул с вешалки пальто, чмокнул мать в щеку и выскочил из квартиры. Рывок по коридору, полет вниз по лестнице, и финишная прямая от подъезда до машины. Общее представление о том, где находится участок, он имел. Лоуэр-Клэптон-роуд — это к северу от Хакни.

И вот он ворвался в приемную, где назвал свое имя и показал удостоверение. Дежурный констебль позвонил куда-то, и менее чем через две минуты в приемную вышла Барбара, чтобы вместе с ним отправиться в камеру к Килфойлу.

По дороге она быстро обрисовала ему картину: что она увидела на стоянке перед больницей Святого Фомы, как ее растреклятый автомобиль в самый нужный момент отказался заводиться, как она присвоила «бентли» Линли, как приехала на стоянку у ледового комплекса «Ли-Вэлли», как пришлось въехать машиной Линли прямо в фургон, как она нашла внутри Линли и Ульрику Эллис и что последовало за этим, когда появился сам убийца.

— Он не учел сковородку, — закончила Барбара. — Я бы его еще раз шесть грохнула, но босс крикнул, что он и так уже в отключке.

— Где он?

— Босс? В больнице, в отделении «скорой помощи». Нас всех туда отправили, когда три «девятки» прислали туда этих парней. — Она широким жестом обвела стены коридора, имея в виду участок на Лоуэр-Клэптон-роуд. — Килфойл столько раз бил его током, что врачи хотели подержать его у себя некоторое время. То же самое с Ульрикой.

— А Килфойл?

— У этого выродка голова как кирпичная стена, Уинни. Я ему ничего не пробила, как ни жаль. Наверное, у него сотрясение или какая-нибудь контузия, но его голосовые связки в целости, так что с ним все в порядке, насколько это касается нас. О, и я вжарила ему шокером. — Она ухмыльнулась. — Не смогла удержаться.

— Жестокость при исполнении.

— Пусть так и напишут на моей могиле. Вот мы и пришли.

Она толкнула дверь комнаты для допросов. Внутри сидел Робби Килфойл и сбоку от него — дежурный адвокат, который что-то настойчиво ему втолковывал.

Первая мысль Нкаты была о том, что Килфойл не очень-то похож на фотороботы, которые удалось составить в ходе расследования дела. Он имел отдаленное сходство с портретом мужчины, которого видели в коридорах спортзала «Сквер фор Джим», где тренировался Шон Лейвери, и не имел ничего общего с человеком, который купил у Муваффака Масуда фургон прошлым летом, хотя он мог вовсе не быть тем человеком. Так что память человеческая — ненадежная штука, заключил Нката.

А вот Робсон, несмотря на все свои грехи, почти не ошибся, составляя портрет серийного убийцы, и те скудные факты, что они смогли выудить из Килфойла (когда дежурный адвокат не прерывал его просьбой внимательнее следить за своими словами или вообще замолчать), подтверждали это. Возраст Килфойла — двадцать семь лет — с запасом попадал в предложенный Робсоном интервал, и его семейные обстоятельства также совпадали с предсказаниями психолога. С тех пор как умерла мать, он жил вдвоем с отцом, пока не умер и тот, примерно полгода назад. Это и стало источником стресса, прикинул Нката, так как вскоре после этого начались убийства. Им уже было известно, что его прошлое также не противоречило составленному психологом заключению: за ним числились проблемы с прогулами в школе, обвинения в подглядывании и самовольные отлучки в армии. Но в то краткое время, что имелось в их с Барбарой распоряжении до появления в участке Джона Стюарта, который потом возьмет дальнейший ход дела в свои руки, они выяснили из разговора с Килфойлом, что остальные детали поступят только вместе с уликами. Улики же эти следует искать в его доме, вероятно — в окрестностях ледового комплекса и в его фургоне.

Фургон ожидал прибытия команды экспертов-криминалистов. Окрестности ледового комплекса ожидали наступления светового дня. Значит, оставался дом на Гранвиль-сквер. Нката предложил съездить взглянуть на него. Барбара не хотела «оставлять гада без присмотра», но всё же согласилась. Выходя из участка, они столкнулись с Джоном Стюартом. Он уже держал в руках разлинованный лист, готовый делать пометки, а пробор в волосах он, должно быть, проводил по линейке. На волосах еще видны были следы расчески.

Он кивнул им обоим и обратился к Барбаре:

— Отличная работа, Хейверс. Теперь вас, несомненно, восстановят в ранге. Как он?

Разумеется, инспектор интересовался состоянием не Килфойла, а суперинтенданта.

— Он в больнице, — ответила Барбара. — Ненадолго. Говорят, что через несколько часов отпустят. Я звонила его матери, она заберет его. Или сестра. Они обе в Лондоне.

— А в остальном?

— Он почти ничего не говорит, — покачала головой Барбара.

Стюарт кивнул и мрачно воззрился на здание полицейского участка. По изменившемуся выражению лица Барбары Нката видел, что она почти любит инспектора за то мгновение, в котором он сумел проявить толику сочувствия.

— Бедняга, — проговорил Стюарт. И обычным тоном велел: — Возвращайтесь к делам. Поешьте. До встречи в Ярде.

Еда их не интересовала. Вместо ближайшего кафе они отправились на Гранвиль-сквер. Когда они прибыли на место, там уже кипела жизнь. Припаркованный перед домом микроавтобус говорил о том, что команда экспертов уже внутри, а на тротуаре собрались любопытствующие соседи. Нката помахал перед констеблем у парадного входа удостоверением и объяснил, кто такая Барбара и почему у нее нет документов. Их пропустили.

В доме, как и ожидалось, нашлись дальнейшие подтверждения, что Килфойл — убийца. В полуподвале хранилась аккуратная стопка газет и журналов, описывающих все подвиги Килфойла, рядом с ними лежала карта города, в которой были отмечены крестиками все точки, где были найдены тела убитых мальчиков. В кухне обнаружилось большое разнообразие ножей (их поместили в пакеты, пометили и отправили на экспертизу), а на стульях в гостиной лежали кружевные салфетки, одна из которых, очевидно, и пригодилась для того, чтобы смастерить для Киммо Торна подобие набедренной повязки. Повсюду царил порядок. Можно сказать, что дом являл собой воплощение порядка и опрятности. Только в одной из комнат имелись признаки (помимо газет и карты Лондона) того, что здесь обитает человек с крайне неустойчивой психикой, — в спальне на втором этаже. Там стояла обезображенная старинная свадебная фотография: длинноволосый жених на ней был выпотрошен посредством пера и чернил, а на лбу его стоял тот же символ, которым подписался Килфойл, отправляя письмо в Скотленд-Ярд. И в гардеробе кто-то очень нервный продырявил ножом всю мужскую одежду.

— Да, не очень-то он любил своего папаню, как я посмотрю, — сказала Барбара.

В дверях появился один из одетых в белое членов команды экспертов-криминалистов.

— Подумал, вам будет интересно взглянуть, — сказал он, протягивая ковчежец, который, судя по виду и размеру, служил вместилищем человеческого праха.

— Что там? — спросил Нката.

— Его сувениры.

Эксперт поднес урну к комоду, на котором стояла неугодная Килфойлу свадебная фотография, и приподнял крышку. Они склонились над содержимым.

Человеческий прах составлял большую часть содержимого, но в нем находилось еще несколько покрытых пеплом комков. Барб первой догадалась, что это такое.

— Пупки, — сказала она. — Как ты думаешь, чей это пепел? Папани?

— Хоть королевы-матери, — заметил Нката. — Мы его уже не упустим.

Теперь можно было оповестить семьи. Никакое правосудие не станет для них утешением. Но это хотя бы поставит точку.

Нката отвез Барб обратно к больнице Святого Фомы, чтобы она договорилась об эвакуации машины в ремонтную мастерскую и ее дальнейшей починке. Там они расстались, при этом ни один из них не взглянул на больницу.

Нката поехал в Скотленд-Ярд. Время уже перевалило за девять часов, и движение было медленным. Он окончательно застрял на Парламент-сквер, когда зазвонил мобильный. Он думал, что это Барб, нуждающаяся в поддержке и совете по поводу машины. Но взгляд на экран телефона опроверг его предположение, потому что высветился незнакомый номер. Поэтому он сказал в микрофон только:

— Нката.

— Значит, вы его арестовали. Сегодня утром слышала новости. По радио.

Говорил женский голос, знакомый, но по телефону Нката его еще никогда не слышал.

— Кто это?

— Я рада, что дело закрыто. И я знаю, что ты желал ему только добра. Желал нам обоим. Я знаю это, Уинстон.

Уинстон?

— Яс! — воскликнул он.

— Я знала это и раньше, просто не хотела думать, что это значит, понимаешь? Я до сих пор не хочу. В смысле, не хочу думать об этом.

Он взвесил ее слова, взвесил тот факт, что она позвонила.

— А хотя бы глянуть один разок сможешь?

Она молчала.

— Один взгляд — это не много, так ведь. Движение глаз, и все. Даже не нужно смотреть на самом деле. Просто бросить один коротенький взгляд. Вот и все.

— Не знаю, — наконец сказала она.

Что было гораздо лучше, чем прежде.

— Когда будешь знать, позвони мне, — попросил он. — Я подожду, сколько надо будет, не волнуйся.

Линли считал, что одной из причин, по которой его заставили задержаться в больнице, было опасение, что он, будучи отпущен, может что-нибудь сделать с Робби Килфойлом. И правда в том, что он действительно сделал бы кое-что, только не совсем то, чего от него, очевидно, ожидали. Нет, он просто задал бы ему один вопрос: зачем? И возможно, этот вопрос привел бы к другим: почему Хелен, а не я? И почему таким образом, в компании с подростком? Что он хотел этим сказать? Показать свою власть? Равнодушие? Садизм? Удовольствие? Чтобы разрушить как можно больше жизней одним быстрым ударом, потому что он знал, что конец неизбежен и близок? Поэтому? А теперь он станет известным, он прославится, вокруг него поднимется шум и суматоха. Он окажется на самом верху, среди лучших, среди таких, как Хиндли, которые вечно будут сиять на небесах преступного мира. Жадные до сенсаций обозреватели криминальных событий будут стаями слетаться на суд, писатели будут документировать его жизнь в книгах, и он никогда не сотрется из памяти рода людского, подобно заурядному обывателю или, раз уж на то пошло, подобно невинной женщине и ее неродившемуся ребенку. Сейчас они оба мертвы и вскоре станут вчерашними новостями.

Скорее всего, вышестоящее начальство считало, будто Линли рванется в атаку, вновь оказавшись лицом к лицу с чудовищем. Но чтобы рваться в атаку, нужна внутренняя жизненная сила, которая только и может двигать человека вперед. В нем такой силы больше нет.

Ему сказали, что сдадут его с рук на руки родственникам, и, поскольку одежду куда-то спрятали, он был вынужден ждать до тех пор, пока не прибудет кто-нибудь из его семьи. Линли не сомневался, звонок на Итон-террас с информацией о нем и его состоянии содержал и пожелание не торопиться с приездом в больницу, так что неудивительно, что мать приехала уже только поздним утром. С ней был Питер. Такси, сказала она, ждет у входа.

— Что случилось?

Она показалась ему старше, чем в предыдущие дни. Они все сейчас живут в хаосе, и это, понял он, сказывается и на ней тоже. Раньше он об этом не задумывался. Есть ли какой-то особый смысл в том, что сейчас вот задумался?

Позади матери стоял брат Линли, худой и неловкий, как всегда. Когда-то они были близки, но то было много лет назад. Между тем временем и сегодняшним днем маячили, как привидения, кокаин, алкоголь и отказ от братских отношений. Слишком много болезней накопилось в роду, часть из них пожирают тело, остальные — душу.

— Ты в порядке, Томми? — спросил Питер. И Линли увидел, как рука брата тянется вперед, но потом падает безвольно вниз. — По телефону нам ничего не сказали… просто сказали, что нужно тебя забрать. Мы подумали… Нам сказали, что тебя привезли откуда-то с реки. Но там… Какая река? Что ты…

Брат боится, понял Линли. Еще одна возможная потеря в жизни, и Питер не знает, как справиться с ней, не имея привычного когда-то костыля: порошок в нос, укол в вену, глоток из бутылки, что угодно. Питер, может, и не хотел ничего такого, но раз это так легко взять, раз оно так манит, почему бы и нет.

— Я в полном порядке, Питер, — ответил Линли. — Никаких глупостей я не делал. И не буду пытаться.

Однако последнее утверждение, как отдавал себе отчет Линли, не было ни обещанием, ни ложью.

Питер закусил губу по детской привычке. Нервно кивнул.

Линли объяснил, что случилось, двумя простыми предложениями: он встретился с убийцей. Барбара Хейверс выручила его.

— Примечательная женщина, — сказала леди Ашертон.

— Да, — подтвердил Линли.

Он узнал, что Ульрику Эллис переправили в полицейский участок несколькими часами ранее, чтобы взять показания. Она была потрясена, сообщили ему, но больше никак не пострадала. Килфойл ничего не успел с ней сделать, только несколько раз разрядил в нее шокер, заклеил рот скотчем и привязал к доске. Да, неприятные ощущения, но по сравнению с тем, что могло бы произойти, было нелепо переживать из-за их последствий.

В такси он устроился в углу заднего сиденья, мать села рядом, а брат притулился на откидном сиденье напротив.

— Скажи ему, чтобы заехал в Скотленд-Ярд, — сказал Линли Питеру.

На что мать пыталась возражать:

— Ты немедленно едешь домой, Томми.

Он потряс головой.

— Скажи: Скотленд-Ярд, — и кивком указал на водителя. Питер потянулся к окошечку в стенке, разделяющей водителя от пассажиров, и сказал:

— Виктория-стрит. Скотленд-Ярд. А потом Итон-террас. Такси вывернуло на проезжую часть, влилось в транспортный поток и направилось в сторону Вестминстера.

— Вчера мы должны были остаться вместе с тобой в больнице, — проговорила леди Ашертон.

— Нет, — сказал Линли. — Вы поступили так, как я попросил. — Он посмотрел в окно, — Я хочу похоронить их в Хоуэн-стоу. Думаю, она бы тоже так хотела. Мы никогда это не обсуждали. Как-то не приходило в голову. Но я бы…

На его руку легла ладонь матери.

— Конечно, — сказала она.

— Когда… еще не решил. Надо было спросить, когда отдадут… тело. Там масса каких-то формальностей…

— Мы займемся этим, Томми, — сказал брат. — Всем займемся. Разреши.

Линли посмотрел на него. Питер наклонился вперед, оказавшись ближе, чем когда-либо за долгие-долгие годы. Линли кивнул, соглашаясь.

— Хорошо. Кое-что я попрошу тебя сделать. Спасибо.

Остаток пути они проехали в молчании. Когда такси повернуло с Виктория-стрит на Бродвей, леди Ашертон заговорила:

— Ты позволишь кому-нибудь из нас пойти с тобой, Томми?

— В этом нет нужды, — сказал он. — Я справлюсь, мама.

Он подождал, пока они уедут, и только тогда вошел в здание, где направился не в корпус Виктория-блок, а в Тауэр-блок. Его целью был кабинет Хильера.

При его появлении Джуди Макинтош оторвалась от работы. Как и его мать, она сумела безошибочно догадаться о его состоянии: он пришел сюда не для конфронтации.

— Суперинтендант, я… — произнесла она. — Мы все… Невозможно представить, через что вам приходится…

Она сжала пальцами горло, словно умоляя освободить ее от необходимости договаривать. — Спасибо, — сказал он. Сколько еще ему придется благодарить людей в ближайшие месяцы? Да и за что он их, собственно, благодарит? Привитые ему хорошие манеры требовали говорить в таких случаях спасибо, когда на самом деле ему хотелось запрокинуть голову и взвыть в бесконечную ночь, что наступает на него. Он вдруг возненавидел хорошие манеры. Но и ненавидя их, он прибег к ним, когда попросил у Джуди:

— Вы не сообщите ему, что я здесь? Я бы хотел кое-что сказать, буквально несколько слов.

Она кивнула. Однако вместо того, чтобы позвонить Хильеру, она прошла в кабинет и аккуратно прикрыла за собой дверь. Прошла минута. Другая. Очевидно, они вызывают кого-нибудь на подмогу. Опять Нкату. Или Джона Стюарта. Кого-нибудь, кто вывел бы его из здания.

Джуди Макинтош вернулась и сказала:

— Проходите, пожалуйста.

Хильер не сидел на своем обычном месте — за письменным столом. Не стоял он и у одного из окон. Вопреки всем обычаям, он пошел Линли навстречу, и на полпути между дверью и столом они встали лицом к лицу. Он сказал негромко:

— Томас, вы должны поехать домой и постараться отдохнуть. Вы не можете продолжать…

— Я знаю.

Линли не мог припомнить, когда он последний раз спал. Он столько времени жил на нервах и адреналине, что уже и забыл, как может быть иначе. Он достал полицейское удостоверение и все остальные свидетельства его принадлежности к Скотленд-Ярду, которые имел при себе. Он протянул все это помощнику комиссара.

Хильер посмотрел на них, но не взял.

— Я не приму этого, — сказал он. — Вы не могли рассуждать здраво. Вы и сейчас не способны на это. Я не позволю вам принять подобное решение, потому что…

— Поверьте мне, сэр, — прервал его Линли. — Я принял куда более трудные решения.

Он прошел мимо Хильера к письменному столу и положил туда документы.

— Томас, — сказал Хильер, — не делайте этого. Отдохните некоторое время. Возьмите отпуск. После всего, что случилось, вы не в том состоянии, чтобы определять свое будущее или чье-нибудь.

Линли почувствовал, как внутри его поднимается горький смех. Он может. Он решил. Он мог бы сказать, что больше не знает, как быть, а уж тем более — кем быть. Он мог бы объяснить, что сейчас он ни для кого и ни для чего не пригоден и не знает, изменится ли что-нибудь в будущем. Вместо всего этого он сказал лишь:

— Я хочу извиниться за то, что произошло между нами. Глубоко сожалею о своем поведении.

— Томас…

Интонации в голосе Хильера (неужели это боль?) заставили Линли остановиться у двери и обернуться. Хильер спросил:

— Что вы будете делать?

— Поеду в Корнуолл, — сказал он. — Отвезу их домой.

Хильер кивнул. Он произнес что-то еще, когда Линли уже открывал дверь. Точные слова помощника комиссара он не расслышал, но позже они вспоминались ему как: «Идите с богом».

В приемной Хильера ждала Барбара Хейверс. Она выглядела измотанной до предела, и это напомнило Линли, что она, должно быть, провела на ногах уже более суток.

— Сэр… — сказала она при виде Линли.

— Барбара, вам не нужно было приходить.

— Мне сказали отвезти вас.

— Куда?

— Ну… Имелось в виду, что я отвезу вас домой. Мне дали машину на время, пока моя в ремонте, так что вам не придется втискиваться в «мини».

— Что ж, поехали, — согласился Линли.

Она положила ладонь на его локоть и повела из приемной Хильера в коридор, к лифту. Пока они шли, она рассказывала о результатах дня. Из ее слов он понял, что собрано множество улик, подтверждающих причастность Килфойла к убийствам подростков из «Колосса».

— А остальные? — спросил он, когда двери лифта открылись и они оказались на подземной стоянке. — Что насчет остальных?

И она рассказала о Хеймише Робсоне и потом о мальчике, задержанном полицейскими из участка на Харроу-роуд. Преступление Робсона было непреднамеренным, сказала она. Что касается мальчишки на Харроу-роуд, то он пока молчит.

— Но между ним и «Колоссом» нет никакой связи, — сказала Барбара, когда они подошли к машине. Они продолжали говорить поверх крыши, стоя каждый со своей стороны: Барбара у водительской двери, Линли — у пассажирской. — Складывается впечатление… Сэр, у нас у всех складывается такое впечатление, что это было случайное преступление. Он не говорит… тот мальчишка. Но мы думаем, это какая-то банда.

Он смотрел на нее и слышал как будто сквозь толщу воды.

— Банда? И что им было нужно?

Она пожала плечами:

— Не знаю.

— Но у вас есть какие-то предположения. Наверняка есть. Говорите.

— Машина открыта, сэр.

— Барбара, говорите.

Она открыла дверь, однако не полезла в машину.

— Это могло быть… ритуалом посвящения, сэр. Он должен был доказать что-то кому-то, и Хелен была там. Она просто… там была.

Такой ход событий должен был снять с него неподъемный груз вины, Линли понимал это, но ничего не почувствовал.

— Тогда отвезите меня на Харроу-роуд, — сказал он.

— Вам не нужно…

Она попыталась остановить его.

— Отвезите меня на Харроу-роуд, Барбара.

Она задержала на нем взгляд и потом села в машину. Завела двигатель и, вспомнив кое о чем, произнесла:

— «Бентли»…

— Вы с толком воспользовались им, — сказал он. — Прекрасная идея, констебль.

— Теперь снова сержант, — сказала она. — Наконец-то.

— Сержант. — Он повторил это и почувствовал, что его губы чуть дрогнули в подобии улыбки. — Прекрасная идея, сержант Хейверс.

В ответ ее губы задрожали, и подбородок сморщился.

— Да. Вот так.

И она выехала со стоянки и поехала на Харроу-роуд.

Если она опасалась, что он может совершить какой-то необдуманный поступок, то не подала виду. Вместо этого она рассказала, как Ульрика Эллис оказалась в обществе Робби Килфойла, и потом продолжила сообщением о том, что объявить о произведенном аресте в средствах массовой информации поручено Джону Стюарту — после того, как Нката отказался это делать.

— Это будет звездный час Стюарта, сэр, — так она закончила рассказ. — Думаю, он ждал его не один десяток лет.

— Старайтесь сохранять с ним хорошие отношения, — сказал Линли. — Я не хотел бы думать, что в будущем вы станете врагами.

Она бросила на него непонимающий взгляд. Он догадывался, чего она боится, и хотел бы сказать, что она боится напрасно. Но…

В участке на Харроу-роуд Линли объяснил ей, чего хочет. Она выслушала, кивнула и не стала даже пробовать отговаривать его, и он был благодарен за это проявление дружбы. Когда все необходимые ниточки были дернуты и договоренности достигнуты, она пришла забрать его из приемной. Так же как на Виктория-стрит, она шла рядом с ним, придерживая под локоть.

— Он здесь, — сказала она и открыла дверь в слабо освещенную комнату.

Там, по другую сторону двустороннего зеркала, сидел убийца Хелен. Ему дали пластиковую бутылку сока, но он не открыл ее, а просто сидел, зажав ее в руках и ссутулив плечи.

Линли выдохнул. Все, что он сумел сказать, было:

— Юный. Какой же он юный, господи праведный!

— Ему двенадцать лет, сэр.

— Почему?

На этот вопрос ответа не было, и он знал, что Барбара понимает: он не ждет ответа.

— Что с нами случилось, Барбара? — проговорил он. — Что с нами такое происходит?

На этот вопрос он тоже не ждал ответа.

Тем не менее Барбара спросила:

— Теперь вы позволите мне отвезти вас домой?

— Да. Теперь отвези меня домой, — сказал он.

Наступление вечера застало его на Чейни-роу. Дверь открыла Дебора. Без слов она отодвинулась, давая ему войти. Они стояли друг против друга — когда-то, в давно прошедшие времена, любовники, — и Дебора вглядывалась в его лицо внимательно, словно изучая, после чего, придя к какому-то решению, расправила плечи.

— Проходи, Томми, — сказала она. — Саймона нет дома.

Он не сказал Деборе, что пришел встретиться с ней, а не с ее мужем, потому что, как ему показалось, она сама догадалась об этом. Она провела его в столовую, где однажды — тысячу лет назад? в другой жизни? — они заворачивали подарок для Хелен. На столе — каждый на том пакете, в который был упакован в магазине, — лежали крестильные наряды. Их купили Дебора и Хелен в тот самый день.

— Я подумала, что ты захочешь, может быть, посмотреть на них, прежде чем я… прежде чем я верну их в магазины, — проговорила Дебора. — Не знаю, откуда у меня такая мысль. Но так как это было последнее, что она сделала… Надеюсь, что я не ошиблась.

По нарядам сразу было видно: выбирала Хелен. С их помощью она с юмором, но твердо декларировала, что действительно важно, а что нет. Здесь был крошечный фрак, о котором она говорила, миниатюрный клоунский костюмчик, рядом — белый вельветовый комбинезон, невероятно маленький, но настоящий костюм-тройка, столь же крохотный костюм зайчика… В ассортименте нашлась бы одежда для любого события, кроме крещения, но этого-то Хелен и добивалась. Мы начнем свою собственную традицию, дорогой. Ни одна из наших подспудно соперничающих семей не сможет почувствовать себя обиженной стороной.

— Я не смог согласиться на то, о чем меня просили, — произнес Линли. — Я бы не вынес этого. Она стала для них подопытным кроликом. Несколько месяцев искусственного поддержания жизни, сэр, а потом мы посмотрим, что получится. Может, плохо, может, еще хуже, но в процессе мы расширим горизонты медицины. Это будет материал для научных конференций. Для монографий. — Он посмотрел на Дебору. Ее глаза блестели, но она оберегала его от вида слез. — Я не мог позволить, чтобы с ней такое делали, Дебора. Я не мог. Поэтому я остановил это. Все.

— Прошлой ночью?

— Да.

— О Томми…

— Не знаю, как мне жить с самим собой.

— Без чувства вины, — ответила она, — Вот как ты должен жить.

— И ты тоже, — сказал он. — Обещай мне это.

— Что?

— Что ты никогда, ни на секунду, не будешь думать, будто так вышло из-за тебя, будто ты могла помешать тому, что случилось, предотвратить или что-то в этом роде. Ты ставила машину в гараж. Это все, что ты делала. Ставила машину. Я хочу, чтобы ты видела это так, потому что это правда. Так обещаешь?

— Я постараюсь, — сказала она.

Приехав вечером к дому, Барбара Хейверс еще полчаса кружила по соседним улицам в поисках свободного места, чтобы оставить машину. Но час был такой, что большинство людей уже обосновались дома до следующего утра. Поэтому, когда свободное местечко все-таки обнаружилось на Винчестер-роуд, почти в Южном Хэмпстеде, она не раздумывая припарковалась, несмотря на то, что оттуда до Итон-виллас было добрых полчаса пешком. Она закрыла машину и побрела к дому.

Каждый шаг давался ей с трудом. Мышцы ныли от головы до шеи, но самым больным участком были плечи. Столкновение «бентли» с фургоном сказалось на теле Барбары сильнее, чем она почувствовала сразу после удара. Яростное избиение Робби Килфойла сковородой не улучшило ситуацию. Будь она женщиной иного склада, то решила бы, что заслужила сеанс массажа. С парилкой, сауной, джакузи — полный набор. И маникюр с педикюром туда же. Но она не была такой женщиной. Она сказала себе, что душ — это то, что надо. И долгий, крепкий сон, поскольку она умудрилась просуществовать без сна… сколько же? Да уже тридцать семь часов.

Она думала только о плане действий. Плетясь по Феллоуз-роуд и дальше, она представляла, как примет душ и упадет в кровать. Она решила, что даже не будет включать свет в жилище, чтобы не сбиться случайно с намеченного маршрута, который начинался от входной двери, следовал к обеденному столу (бросить сумку), от обеденного стола — в ванную (включить воду, скинуть одежду на пол, подставить горячим струям измученные мышцы), и наконец вел прямо в постель (упасть в объятия Морфея). И тогда у нее не будет времени думать о том, о чем она думать не хотела: он ей не сказал. Ей пришлось услышать об этом от инспектора Стюарта.

Она ругала себя за эмоции, которые овладели ею при этом известии, а именно ощущение собственной ненужности и потерянности. Она внушала себе, что его частная жизнь — это его частная жизнь, и к ней, Барбаре, она не имеет никакого отношения. Она говорила себе, что его боль невыносима и что говорить об этом — о том, что он остановил приборы и с ними свою жизнь, какой он ее знал и в которой строил планы для себя, для нее, для их растущей семьи, — он просто не мог. Но все эти самовнушения привели лишь к тому, что первоначальные ощущения покрылись пленкой чувства вины. А чувство вины лишь на мгновение заставило умолкнуть ребенка, живущего в ней, который обиженно твердил, что они же были друзьями. Друзья рассказывают друг другу, что с ними происходит, о важных делах в жизни. Друзья опираются на дружеское плечо, потому что они друзья.

Но новость пришла в оперативный центр с Доротеей Харриман, которая попросила инспектора Стюарта уделить ей одну минуту, после чего он сделал для всех печальное объявление. О похоронах пока ничего не известно, сказал он в заключение, но он сообщит, как только что-нибудь узнает. А вы тем временем продолжайте работать. Необходимо предоставить массу документов в уголовный суд, так что займитесь ими, потому что я хочу, чтобы все было оформлено, подписано, запечатано и доставлено по назначению в таком виде, чтобы ни у кого не осталось ни единого сомнения относительно того, каким должен быть обвинительный приговор.

Барбара сидела и слушала, наполовину оглушенная. Она не могла запретить себе думать о том, что они же были вдвоем, на всем пути из кабинета Хильера до участка на Харроу-роуд и затем от Харроу-роуд до Итон-террас, а Линли так и не сказал, что отключил аппараты, поддерживающие основные жизненные функции в теле жены. Она знала, что так думать неправильно. Она знала, что его желание оставить эти сведения при себе не равнялось нежеланию делиться ими. И все равно огорчение и обида не оставляли ее. Ее внутренний ребенок настаивал: мы же считались друзьями.

В том, что на самом деле это было не так и что это в принципе было невозможно, винить нужно было не то, кем они были (мужчина, женщина, коллеги), а то, чем они были по сути, на самом глубинном уровне. А это было определено задолго до того, как оба они впервые увидели свет дня. Она могла до посинения протестовать и спорить, но изменить этого она не могла. В ткани бывают такие нити, которые делают эту ткань неразрывной.

Наконец она добрела до Итон-виллас, свернула на подъездную дорожку и вошла в калитку. Перед домом она увидела Хадию, которая тащила по дорожке мешок к мусорным контейнерам на заднем дворе. Собравшись с силами — душевными и физическими, — Барбара окликнула девочку:

— Привет, дружок. Тебе помочь?

— Барбара! — Голосок был, как всегда, чист и звонок. Девочка подняла голову, взмахнула косичками. — Мы с папой чистили холодильник. Он говорит, что скоро весна и что это наш первый шаг ей навстречу. В смысле, чистый холодильник — это первый шаг. Потому что вообще-то мы еще будем делать генеральную уборку во всей квартире, а я не очень люблю убираться. Он составляет список, что нам нужно сделать. Список, представляешь, Барбара? И мытье стен стоит на самом верху.

— Веселого мало.

— Мамочка мыла их каждый год, поэтому мы тоже их вымоем. Чтобы, когда она вернется домой, все было чисто и красиво.

— Так она возвращается? Твоя мама?

— Ой, ну конечно. Вернется в конце концов. Нельзя же всю жизнь ездить где-то.

— А, да, ты права.

Барбара отдала сумку девочке, а сама взяла у нее мешок. Забросив его за спину, она потащилась к бачкам. Вместе они сумели перевалить мешок через край, где он присоединился к остальному мусору.

— А я буду ходить на занятия чечеткой, — поведала Хадия, пока они отряхивались. — Папа сегодня сказал мне. Я так рада, так рада, потому что я давно уже хотела научиться. Ты придешь посмотреть, когда у нас будет концерт?

— Сяду в первый ряд, — пообещала Барбара. — Обожаю ходить на концерты.

— Здорово, — чирикала Хадия. — Может, уже и мамочка приедет. Если я буду хорошо себя вести, она приедет. Я знаю. Спокойной ночи, Барбара. Мне пора домой, папа будет волноваться.

Она поскакала вприпрыжку к входной двери, за угол дома. Барбара постояла, дожидаясь, когда стукнет дверь, чтобы убедиться, что ее маленькая подружка в целости и сохранности, под защитой стен. Потом она подошла к своему жилищу и открыла замок. Верная принятому решению, она не включала свет. Просто прошагала к столу, бросила на него вещи и повернулась, чтобы идти в душ, сулящий блаженное тепло.

Ее остановил своим миганием проклятый автоответчик. Первой мыслью Барбары было проигнорировать его, но, тут же поняла она, неизвестность потом не даст покоя. Она вздохнула и проследовала к телефону. Нажав нужные кнопки, она услышала знакомый голос.

— Барби, дорогуша, я договорилась о приеме гинеколога. — Миссис Фло, подумала Барбара, ангел-хранитель матери. — Мой бог, это было непросто, с нашей-то системой здравоохранения. Да, я должна сказать, что ваша мама опять ушла в себя, но только не надо волноваться из-за этого. Если нужно будет дать успокоительное, значит, нужно, дорогуша, и тут уж ничего не поделать, и думать, значит, не о чем. Ее здоровье…

Барбара остановила сообщение. Она выслушает остальное в следующий раз, поклялась она. Только не сегодня вечером.

Раздался нерешительный стук в дверь. Она прошла по комнате, чтобы открыть. Внутри ее коттеджа не горел ни единый светильник, поэтому о том, что она вернулась наконец домой, мог знать только один человек. Она распахнула дверь, и перед ней действительно возник он, со сковородой в руке.

— Я уверен, что вы сегодня не ужинали, Барбара, — сказал Ажар и протянул ей сковородку.

— Хадия мне сказала, что вы разбирали холодильник. Полагаю, это остатки еды, забытые и теперь вот найденные? Если ваши остатки похожи на мои, то я буду рисковать жизнью, соглашаясь отведать их.

Он улыбнулся.

— Я только что приготовил это. Плов, и я еще добавил туда курицу.

Он приподнял крышку. В полумраке она не могла разглядеть сковороды, но почувствовала аромат. Рот наполнился слюной. Часы, дни, недели прошли с тех пор, как она в последний раз нормально поела.

— Спасибо! — сказала она. — Взять у вас сковородку?

— Давайте я сам поставлю.

— Конечно.

Она открыла дверь шире, впуская его, но свет по-прежнему не включала. Только теперь ее любовь к темноте объяснялась не желанием заснуть поскорее, а вечным беспорядком в ее жилище. Ажар, как ей было хорошо известно, являлся ярым поборником чистоты. Барбара сомневалась, что широты его сердца хватит на то, чтобы не возненавидеть ее при виде захламленной квартиры.

Он прошел в кухню и поставил сковородку на плиту. Она ждала у входной двери, предполагая, что после этого он уйдет. Но он не ушел.

— Ваше дело закрыто, я слышал, — сказал он. — В новостях только об этом и говорят.

— Да, сегодня утром. Или ночью. Или где-то посредине. Я точно не знаю. В какой-то момент просто все кусочки сложились один к одному.

Он кивнул:

— Понятно.

Она ждала продолжения. Продолжения все не было. Молчание затягивалось. Наконец он нарушил тишину:

— Вы долго работали с ним вместе, да?

В его голосе было столько доброты… Внутренний голос послал предупреждение. Она сказала с притворной беспечностью:

— С Линли? Да. Несколько лет. Приличный мужик, если только привыкнуть к его произношению. Он говорит как те франты, которые только и умеют, что ездить в мировые турне и охотиться на лис в своих поместьях.

— Ему пришлось очень нелегко.

Она не ответила. Перед глазами был Линли, стоящий перед входом в свой дом на Итон-террас. Она видела, что дверь открылась прежде, чем он успел вставить в замок ключ. В прямоугольнике света возник силуэт его сестры. Барбара ждала: не обернется ли он, чтобы помахать ей на прощание. Но сестра обняла его за плечи и увлекла в дом.

— С хорошими людьми порой происходят ужасные вещи, — сказал Ажар.

— Э-э… Да. Бывает.

Она не могла — и не хотела — говорить об этом. Слишком свежа рана, слишком болит, и каждое слово — как капля уксуса на разорванную плоть души. Она провела рукой по кое-как подрезанным волосам и изобразила многозначительный вздох: усталая женщина нуждается в отдыхе, всем большое спасибо. Но Ажар сглупил только один раз в жизни и с тех пор, наученный опытом, стал только мудрее. Поэтому спектакль не выгнал его за порог. Она должна быть более откровенной или стоять и выслушивать то, что он хотел сказать.

— Такая утрата. После нее жизнь уже никогда не вернется в прежнюю колею.

— Да уж. Конечно. Не вернется. Непростая задачка ему выпала, не позавидуешь.

— Его жена. И ребенок. Кажется, в газетах писали что-то про ребенка.

— Угу. Хелен была беременна.

— А ее вы близко знали?

Она. Не. Заплачет.

— Ажар, — сказала она и прерывисто вздохнула. — Понимаете, я с ног валюсь. Не могу рукой шевельнуть. Измотана до предела. Вот-вот упаду замертво…

Слово. Одно это слово, и она споткнулась на нем. Она подавила стон. К глазам подступили слезы. Она поднесла ко рту кулак.

Уходи, думала она. Пожалуйста, уходи. Уходи, черт бы тебя побрал.

Но Ажар этого не сделал, и Барбара видела, что он поступает так осознанно, что он пришел сюда с целью, которую пока, в этот момент, ей было не понять.

Она махнула рукой, махнула, прогоняя его, надеясь, что хотя бы это заставит его уйти, но он не уходил. Наоборот, он прошел по комнате, подошел к ней, сказал: «Барбара» — и обнял.

Вот тогда она заплакала по-настоящему. Заплакала как ребенок, каким была, и как женщина, какой стала. Оказалось, что плакать в его объятиях совсем не страшно.

Elizabeth George

WITH NO ONE AS WITNESS

2005

Примечания

1

Modus operandi (лат.) — образ действия.

2

Кора — струнный щипковый инструмент с 21 струной, распространенный в Западной Африке. По строению и звучанию кора близка к лютне.

3

«Краймуотч» — телепередача, в которой рассказывается о наиболее громких преступлениях и о том, как они расследуются. Берутся интервью у полиции, свидетелей, экспертов, а также реконструируются сами преступления.

4

Тег (англ. tag — метка) — вид граффити, представляющий собой быстрое нанесение подписи автора (теггера) на какие-нибудь поверхности, зачастую в общественных местах. Личный знак художника, «тег», служит как метка места.

5

Самоса — пирожок с овощами (индийская кухня).

6

Примерно 125 кг.

7

Милл (Милль) Джон Стюарт (1806–1873) — английский философ и экономист.

8

Бобби (Роберт) Пил — британский премьер-министр, основатель Скотленд-Ярда, в честь которого британских полицейских прозвали «бобби».

Content

Элизабет Джордж
БЕЗ ЕДИНОГО СВИДЕТЕЛЯ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания