Ги де Мопассан

Любовь

Три страницы из записной книжки охотника...

Только что прочитал в Хронике происшествий заметку о любовной драме. Он убил ее, затем себя — значит, любил эту женщину. Но разве дело в Нем или в Ней? Мне есть дело только до их любви, и не потому, что она умиляет меня, или кажется необыкновенной, или глубоко волнует, или погружает в раздумье, а потому, что приводит на память случай, которому я был свидетелем в юности, поразительный случай на охоте, когда я воочию увидел Любовь, как древние христиане воочию видели крест на небесах.

Я унаследовал все инстинкты и страсти первобытного человека, охлажденные здравым смыслом и чувствами человека цивилизованного. До безумия люблю охоту и, когда вижу окровавленную дичь, когда вижу кровь на ее перьях и кровь на своих руках, сердце у меня начинает так бешено колотиться, что темнеет в глазах.

В том году к концу осени внезапно ударили холода, и Карл де Ровиль, мой двоюродный брат, пригласил меня к себе пострелять на заре уток на болотах.

Мой милейший брат, мужчина лет сорока, рыжий бородач и силач, чистопородный сельский дворянин, до некоторой степени животное, но весьма симпатичное, весельчак, с той щепоткой галльской соли, которая делает привлекательной любую посредственность, жил в своем поместье — полуферме, полузамке — посреди просторной речной долины. Справа и слева ее окаймляли лесистые холмы, и в этих древних господских лесах сохранились дивные по своей мощи деревья и редчайшая для этой части Франции пернатая дичь. Там случалось подстрелить орла; там перелетные птицы, из тех, что почти никогда не появляются в наших перенаселенных краях, почти неизменно опускались на вековые ветви, точно знали или узнавали этот лесной клинышек, сохранившийся от стародавних времен как бы для того, чтобы дать им убежище во время краткого ночного привала.

В долине широко раскинулись пастбища, изрезанные сточными канавами, разделенные живыми изгородями; а за ними река, до этого места искусственно углубленная и судоходная, разлившись, образовала огромное болото. В жизни я не видел угодий благодатнее для охоты, и мой родич обихаживал их, точно какой-нибудь парк. Через необозримые камышовые заросли, которые наполняли болото дыханием, шелестом, трепетом, охотники плыли по узким просекам на плоскодонках, отталкиваясь и правя шестами, беззвучно скользя по недвижной воде, шурша камышами, и рыбы прыскали от них, скрываясь в тине, а болотные курочки ныряли и прятали под воду свои черные, островерхие головки.

Я люблю воду необузданной страстью: люблю и море, хотя оно слишком большое, слишком всегда подвижное, только самому себе принадлежащее, люблю и реки, такие прелестные, но уходящие, убегающие, ускользающие, особенно же люблю болота, где скрытно бьется жизнь всяческой водной твари. Болота — это особый мир на земле, непохожий ни на какой другой, он существует по собственным законам, у него свои постоянные обитатели и залетные гости, свои голоса и шумы и, главное, своя загадка. Ничто на свете так не смущает душу, так не тревожит, а порою и пугает ее, как болота. Но откуда берется этот страх, парящий над покрытой водою низиной? И что уподобляет ее некой созданной воображением стране, грозной стране, хранящей непостижимую и смертоносную тайну — глухое ли бормотание камыша, или фантастические блуждающие огоньки, или нерушимое молчание, царящее там в безветренные ночи, или причудливые лохмотья тумана, которые цепляются за высокие камышины, точно саваны покойниц, или тот еле различимый плеск, такой тихий, такой мелодичный, но иной раз более жуткий, чем грохот людских пушек или небесных громов?

Нет. Тайна, которую источают болота, которую всосали в себя их густые испарения, куда глубже, куда значительнее — это, быть может, тайна самого творения! Ибо не в этой ли стоячей, илистой воде, не в этой ли насквозь пропитанной сыростью вязкой земле шевельнулся под знойным солнцем, и весь напрягся, и раскрылся навстречу дню первый зародыш жизни?

Я приехал к Карлу вечером. Было зверски холодно.

Мы уселись обедать в огромной столовой, где и стены, и буфеты, и потолок были увешаны чучелами птиц; одни как бы летели, распахнув крылья, другие сидели на прибитых гвоздями жердях, — перепелятники, цапли, совы, козодои, сарычи, ястребки, грифы, соколы, — и за трапезой Карл, обряженный в куртку из тюленьей шкуры и сам похожий на диковинного полярного зверя, подробно рассказывал мне, какие распоряжения он сделал насчет охоты, предстоявшей нам нынешней же ночью.

Мы выйдем из дому в половине четвертого и в половине пятого будем на месте. Там сложена изо льда хижина, в ней мы будем спасаться от жестокого предрассветного ветра, который словно заряжен холодом и вгрызается в кожу, как пила, режет, как острый нож, прокалывает, как ядовитое жало, щиплет, как щипцы, обжигает, как огонь.

— Ну и холодище, — говорил мой хозяин, потирая руки. — Просто не помню такого: шесть часов вечера — и уже двенадцать градусов ниже нуля.

Сразу после обеда я забрался в постель и уснул при свете пламени, пылавшего в камине.

Ровно в три меня разбудили. Теперь уже и я надел на себя овчинную шубу, а Карл — медвежью доху. Мы выпили по две чашки обжигающе горячего кофе, сопроводили их двумя рюмками коньяку и вместе с лесником и двумя нашими псами, Плонжоном и Пьерро, отправились в путь.

Не успел я выйти на улицу, как тут же продрог до костей. В такие ночи кажется, будто на земле все вымерло от холода. Ледяной воздух так упруг и неподатлив, что причиняет острую боль; он неподвижен, он застыл и смерзся, он кусает, пронизывает, иссушает, насмерть разит деревья, кусты, насекомых, даже пичуги падают с веток на окаменевшую почву и сами тут же окаменевают, убитые морозом.

Луна в своей последней четверти побледнела, поникла и до того, чудилось, обессилела в своей выси, что от слабости уже не способна двигаться и теперь навеки останется там, над нами, тоже сраженная, парализованная безжалостным холодом небес. Она лила на мир тусклый, безрадостный свет, то мертвенно-голубое сияние, которым озаряет нас каждые четыре недели к концу своего воскрешения.

Мы шли с Карлом бок о бок, ссутулившись, руки в карманах, ружья под мышкой, шагали совершенно бесшумно — наша обувь была обмотана шерстяными тряпками, чтобы не скользить на речном льду. Взглядывая на собак, я всякий раз видел белый пар их дыхания.

Довольно быстро добравшись до болота, мы свернули на проложенную меж сухих камышей тропку, которая шла, углубляясь в этот низкорослый лес.

Мы задевали локтями длинные перепутанные стебли, нам все время сопутствовал их легкий шорох, и глубокое, ни с чем не сравнимое волнение, которое всегда рождают во мне болота, овладело мной с особенной силой. Это болото было мертво, убито холодом, иначе мы не шли бы по нему среди иссохших камышей.

За поворотом одной из тропок я неожиданно увидел сложенную для нас ледяную хижину. До пробуждения перелетных птиц оставалось еще около часу, поэтому я тут же вошел туда и, завернувшись в одеяло, попытался согреться.

Растянувшись на спине, я разглядывал перекошенную луну, которая сквозь полупрозрачные стены нашего полярного жилища казалась четырехрогой.

Но холод, исходивший от замерзшего болота, от этих стен, от бескрайнего небосвода, до того меня пробрал, что я никак не мог унять кашель.

Карл встревожился.

— Лучше уж нам распугать дичь, чем тебе простудиться, — сказал он. — Сейчас мы разведем огонь.

Он велел леснику нарезать камыша.

Мы сложили его кучей посреди хижины, в которой вверху было оставлено отверстие для дыма и, когда багряное пламя заиграло на блестящих, как стекла, стенах, они начали подтаивать, чуть-чуть, еле заметно, словно покрылись потом.

— Иди-ка сюда, взгляни! — крикнул снаружи Карл.

Я вышел и остолбенел от изумления. Наше конусообразное жилье превратилось в гигантский алмаз с огненной сердцевиной, неведомо как возникший на замерзшем болоте. Внутри этого алмаза чернели два причудливых силуэта — наши собаки, разлегшиеся у костра.

Но тут над нами пронесся крик — щемящий, затерянный, бесприютный: отблеск пламени разбудил птиц.

Меня всегда глубоко волнует этот первый возглас пробуждающейся, еще незримой жизни, который так мгновенно возникает и далеко отдается в мглистом воздухе, прежде чем на горизонте забрезжит первый луч зимнего утра. Когда в ледяной рассветный час я слышу ускользающий на птичьих крыльях крик, мне неизменно кажется, будто это вздох души самого мироздания!

— Погасите костер. Рассветает, — сказал Карл.

Небо и впрямь уже побледнело, и по нему, как длинные, быстро исчезающие тени, проносились стаи диких уток.

Сумрак прорезала вспышка — это выстрелил Карл; собаки рванулись на поиск.

И с этой минуты, стоило появиться над камышовыми зарослями расплывчатому пятну пролетающей стаи, мы оба — то он, то я — поочередно стреляли, а Пьерро и Плонжон, запыхавшиеся и довольные, притаскивали нам окровавленных птиц, чьи глаза порою все еще глядели на нас.

Занялся день, ясный, лазурный; на край небосклона в долине уже выкатилось солнце. Мы стали подумывать, не пора ли возвращаться, и тут над нами зачертили две птицы; они летели, распахнув крылья, вытянув в прямую линию шеи. Я выстрелил. Одна из них упала почти у самых моих ног — чирок с серебристым брюшком. И тогда в вышине раздался крик, птичий крик. Он все время повторялся, отрывистый, жалобный, душераздирающий, а сама птица, оставшаяся в живых птаха, кружила в лазури, глядя на мертвую свою подругу, которую я держал в руке.

Стоя на коленях, ружье к плечу, Карл жадно следил за ней, выжидая, чтобы она спустилась пониже.

— Ты убил самку, — сказал он, — теперь самец уже не улетит.

И он не улетал, все кружил в небе, все плакал. Я просто не помню, чтобы меня когда-нибудь так пронзал стон боли, как вот этот отчаянный призыв, этот горестный упрек несчастной птицы в небесном просторе.

Порою чирок пытался ускользнуть от наставленного на него безжалостного ружья, готов был, казалось, продолжить в одиночестве свой путь по поднебесью. Но это было свыше его сил, и он снова возвращался, клича подругу.

— Положи ее на землю, — сказал мне Карл, — увидишь, он спустится к ней.

И он, правда, начал спускаться, забыв об опасности, обезумев от безотчетной птичьей любви к другой птице, которую я убил.

Карл выстрелил и как будто рассек веревку, что держала чирка на весу. Я увидел падающий черный комок, услышал стук падения в камыше. Пьерро принес птицу.

Я положил обоих чирков, уже застывших, в ягдташ... и в тот же день вернулся в Париж.

Примечания

Напечатано в "Жиль Блас" 7 декабря 1886 года.

Content

Ги де Мопассан
Любовь

Примечания