Филипп Эриа

Время любить

Часть I

Началось все в тот самый день, когда мой сын вернулся из города, получив по математике плохую отметку. Впрочем, я должна была ждать этой неприятности: математика и он... Но тогда еще я не могла предвидеть, что все это будет иметь продолжение и будет тянуться долго, по сей день.

Как и всегда, в положенный час я услышала шаги Рено, он прошел через весь дом, никуда не заглядывая, только шагал не так легко, как всегда, и, проходя мимо кухни, крикнул:

– Мама дома?

Вот уже год, нет, пожалуй, даже два, как он перестал звать меня "мамми", а я его "Рокки".

– В саде,– ответила Ирма со своим варским акцентом.

Я обернулась. И увидела сына. Он вышел из полутьмы зала и сразу попал в зеленый сумрак, под тень шелковиц, где я сидела, и по его лицу я тотчас догадалась: что-то неладно, но я притворилась, что ничего не замечаю.

– Уже? Присядь-ка.

Я притянула его к себе и усадила в плетеное кресло. Полулежа в шезлонге под сводом ветвей, куда каждый вечер из долины наползал поток необъяснимой прохлады, я не шевелилась, было лень. И произнесла самую банальную фразу, какой обычно подбадривают собеседника:

– К вечеру стало все-таки полегче. А днем просто ад какой-то. И ведь только-только начался май, а жара как в июне. Непременно свезу тебя завтра к морю.

Но Рено не клюнул на мое предложение, хотя мне самой оно казалось заманчивым.

– Не собралась даже посмотреть, что делается у меня на стройке, они там никак не раскачаются. Впрочем, сегодня суббота! Баста!

В этот спокойный час, когда птицы уже замолкают, мой голос звучал особенно четко. Чуть слышное эхо, отбрасываемое стеной фасада, выходившего на восток,– она первая к вечеру отдавала накопленный за день зной, подчеркивало каждое мое слово. Потом я не раз припоминала это вечернее эхо, еще долго оно перекатывалось волной в моей памяти, и пришлось признать, что оно было неким предупреждением. Как могла я тогда же не насторожиться? Но в тот момент я была как глухая, как слепая; день кончался привычно и счастливо, я увидела сына, и это-то усыпило мои предчувствия.

Рено упорно молчал, стиснув губы, чуть вздернув подбородок; его черные как агат глаза утратили обычную живость взгляда, что служило у него признаком великой озабоченности. Но этот загадочный и важный вид был для Рено вполне естественным, перешел к нему по наследству от настоящего отца и вовсе не означал, что мой сын размышляет о чем-то не по возрасту серьезном. Я сильно подозревала, что во всех его секретах есть немалая доза школярства.

– А ты, значит, вполне в форме и выдержал по такой жаре зубрежку?

Рено сел, и я поняла, что сейчас он заговорит.

– Знаешь, я по математике последний в классе.

Вот оно что, оказывается, дело только в этом.

– Что ж, бывает. Возьми, к примеру, меня. Я была самой последней из тридцати восьми. Правда, я была моложе тебя, мне было лет тринадцать.

– Что тут общего? А потом, девочкам...

Голос уже стал мягче. Неужели он боится святого материнского гнева? Но, слава богу, я, столько натерпевшаяся в свое время от материнского да и отцовского гнева, жившая по родительской указке, – такой глупости не совершу! А Рено тем временем совсем отмяк.

– Ты пойми, через три месяца мне сдавать экзамен. Если дело пойдет так же, меня из-за математики не допустят.

– Значит, нужно что-то предпринимать. Я-то знаю что, а ты?

– Потому что ты тоже беспокоилась, да? А ведь мне ничего никогда не говорила.

– Ждала, когда ты сам скажешь.

Но он хранил молчание. Его зрачки, их вновь застывшая чернильность впились мне в лицо. Взмахнув рукой, я порвала невидимую нить, протянувшуюся между нами. Запретить сыну так смотреть я не имела права, но не любила, когда он так на меня смотрит. Он замыкался в этой неподвижности, и он, такой близкий мне душой и телом, в какой-то миг, всего на один миг вдруг приобретал надо мной грозную власть мужской отчужденности, присущей даже подросткам.

– А знаешь, ты обращаешься со мной совсем не так, как другие матери.

Я вздрогнула. Уж, кажется, давно пора было привыкнуть к неожиданным поворотам его мысли, и все-таки всякий раз они заставали меня врасплох.

– Я знаю, что говорю. Мальчики часто рассказывают о своих матерях. Я же вижу разницу.

Мне была воздана дань уважения, и я радовалась тому, что минутная неловкость исчезла. Обращалась с ним совсем не так, как другие матери...

Немало я для этого постаралась! Но я уважала своего сына и его непосредственность, не видя в ней ничего смешного. Через мгновение я уже овладела собой.

– Пойди скажи Ирме, чтобы она дала нам по стакану холодного оршада. Будем как провансальцы, упьемся миндалем. И приходи скорее обратно, поболтаем! – бросила я ему вслед.

Рено вернулся уже в шортах и сандалиях и без дальних слов сообщил мне, что давно отставал по математике.

– Но теперь мне окончательно каюк, теперь не догнать. Разве что чудом смогу выбраться. А чудеса...

– Представь, я тоже не очень-то верю в чудеса. Предпочитаю земное вмешательство. Кого-нибудь, кто сумеет нам помочь.

– Значит, ты это имела в виду?

Да, именно это. Мысль эта уже давно пришла мне в голову. Рено успешно шел по латыни, греческому и особенно по французскому языку, и отчасти поэтому мы перебрались в город, расположенный неподалеку от университета, славящегося своим филологическим факультетом. Но математика, математика... Еще мальчиком на нашем уединенном острове он с трудом научился считать. И я не могла упрекать сына в антиматематическом направлении ума, напротив, видела в этом своеобразное подражание, если только не прямую наследственность. Все мои ученические годы, и Рено это знал, прошли под знаком отчаянной ненависти к математике, к которой я не имела никаких способностей, а главное, и не стремилась ее понять из чувства противоречия, так как вся наша семья превозносила математику, превознося ее главным образом за то, что в ней есть цифры, а цифры, как известно, насущный хлеб бережливости. Двадцать лет спустя, когда я нежданно-негаданно сделалась декоратором, потом специализировалась на восстановлении местных старинных зданий, я убедилась, что существенный пробел одностороннего образования мешал мне в спорах с подрядчиками, да и сейчас мешает.

– Понимаешь,– проговорил Рено (это "понимаешь", которым он начинал почти все свои фразы, вошло у него в привычку, и я догадывалась, что с помощью этого "понимаешь" он старается установить между нами более тесное понимание).– Понимаешь, как бы я ни старался, какие бы отметки в течение года ни получал по французскому языку, по латыни, по греческому, по английскому, даже по истории, все равно в конце концов в день экзаменов алгебра и геометрия меня загубят.

– А мы не дадим тебя загубить.

Он улыбнулся впервые после возвращения из лицея, но тут же снова вспомнил что-то неприятное и покачал головой.

– Брать уроки у учителя математики – это же скучища.

– Почему же именно у учителя?

– А у кого же тогда?

– У ученика, только старших классов.

– У математика?

– Хотя бы. Есть же у вас в лицее какой-нибудь ученик, который дает уроки, чтобы улучшить свое материальное положение.

– Есть,– согласился он.– Но предупреждаю, все математики воображают, будто вышли прямо из ляжки Юпитера.

– Попытаемся найти такого, который не воображает, будет еще забавнее. А как, по-твоему, разве не интереснее тебе заниматься с приятелем семнадцати-восемнадцати лет, чем с тридцатилетним стариком?

Рено повернулся, посмотрел на меня, потом на сосновую рощу, идущую вверх по косогору, после чего с серьезным видом отхлебнул глоток ледяного оршада и, очевидно, взвесив все за и против, сказал:

– Это идея.

Молчал ли он, говорил ли, все носило на себе следы его одинокого детства. С первого дня его рождения мы жили только вдвоем, и я нередко с опаской думала, не сказалось ли это постоянное одиночество на его характере, не расслабило ли его. Но он был настоящим мальчишкой и постепенно на моих глазах мужал, рос. И теперь отрочество брало свое. Не было в Рено ни каких-то особенных талантов, ни тщеславных притязаний, зато в нем чувствовалось "noli me tangere" (Не тронь меня (лат.)), что равно относилось как ко мне, так и ко всем прочим. Самым редкостным благом, пожалуй единственно надежным в нашей с ним уединенной жизни, был врожденный инстинкт моего сына, не позволявший ему прибегать в отношениях со мной к ребяческой дешевой разнеженности и мелкотравчатой откровенности, которая сплошь и рядом у единственных сыновей, воспитанных матерью, становится как бы вторым дыханием, дыханием психического свойства. И он сам не слишком держался за свое детство, да и я тоже не пыталась продлить его. Он удачно избежал опасности стать слишком зависимым от меня, а я – опасности слишком распоряжаться им, к чему у меня, несомненно, имеется склонность. Далось мне это не без труда, но, стремясь уважать его натуру, я несколько утратила свою и, как многие женщины, нашла в этом удовлетворение: забыла о себе.

Но как только мы заговорили о лицее, я увидела, что Рено рассеянно смотрит куда-то вдаль на сосновую рощу – то ли он надеялся обнаружить среди стволов силуэт неведомого репетитора, то ли думал о контрольной работе, которую ему вернули в присутствии всего класса и под которой красным карандашом была выставлена отметка, отбросившая его на последнее место. Я встала.

– А знаешь что? Давай-ка поужинаем пораньше и сходим вдвоем в кино. Хоть отвлечемся немного.

– Ох уж ты! – И Рено, на чьих губах я не могла вызвать даже улыбки, расхохотался во все горло.– Нет, они правы, твои деятели, когда говорят, что ты всегда всех обойдешь. Только я в шортах, пойду надену джинсы.

– Оставайся в шортах, вас, таких, что показывают голые ляжки, хватает. А гляди-ка, по-моему, они у тебя за последнее время здорово окрепли.

– По-моему, тоже,– охотно согласился Рено.– Это из-за баскетбола.

Он согнул колени, чтобы нам обоим удобнее было разглядывать его ноги, потом вытянул их, расставил в виде ижицы, напряг мускулы и сам пощупал их не без удовольствия.

Прошло много лет, а до сих пор я помню, какой фильм давали тогда в нашем любимом кинотеатре. Главную роль играл американский актер новейшей кинематографической школы, и, если судить по стечению публики, местная молодежь, очевидно, многого ждала от этого зрелища. Не будь у меня тайного замысла во что бы то ни стало развлечь своего сына, пожалуй, я пожалела бы о том, что мы сюда пришли; чем меньше я буду придавать значения его неудаче с математикой, тем легче он согласится на предложенное мною средство спасения. Но с другой стороны, я была не прочь еще раз вникнуть в яростную жажду жизни нынешних юнцов в ее кинематографическом воплощении, сидя рядом с сыном и зная, что пока сумела его уберечь.

Мы уселись на свои места, и, как только погас свет, Рено завладел моей рукой. Это уж никак не было в его привычках. Я разрывалась между чувством радостного волнения и гордостью при мысли, что могу вести сына куда захочу. Но осторожность, осторожность! Не должен он, недоверчивый как жеребенок, видеть мое оружие, а уж тем паче мое торжество. Когда после кинохроники снова зажегся свет и я хотела было принять руку, он вцепился в нее еще крепче. Взглядом, движением подбородка я, улыбаясь, показала ему на соседей. Но он только пожал плечами.

– Плевать мне на них с высокого дерева.

– Тебя же примут за моего возлюбленного.

– А разве я тебя не люблю?

Во время фильма, который показался мне бесконечно длинным в этом душном зале, Рено выпустил мою руку, но когда именно? Однако, вспоминая об этом сейчас, я еще чувствую на запястье это нежное касание, такое, казалось бы, банальное в темноте кинотеатра, но никогда этим минутам не суждено было повториться.

После нарочитого нагнетания кинокадров и тесноты при выходе из кинотеатра взбурлил людской водоворот, растекся по тротуарам и мостовой, вскипел, разбился на отдельные ручейки, и вот уже затрещали мотороллеры, стреляя, несомненно, в честь тех самых мотоциклов, что бороздили экран.

– Давай переждем на террасе кафе и закажем мороженое. Неохота в такой давке садиться за руль.

Под сводами платанов, освещенных электричеством, помещалось миленькое кафе, зеленое с золотом, славящееся на весь бульвар и в сезон закрывающееся позже других. Здесь можно было подышать воздухом ночной прохлады и воздухом студенческой молодежи, уже давно вытеснившей прежнего завсегдатая – буржуа. Порывы ветерка налетали, играли моими волосами. Рено уже не говорил о фильме: очевидно, то, что показали нам, его не задело. Он смотрел на снующую вокруг нас публику, кланялся товарищам, а я наслаждалась минутой счастья. Да и как же не быть мне безоблачно счастливой? Я уже успела сжиться с тем, что лишена, как принято говорить, женской жизни, перестала интересоваться мужчинами моего возраста или старше, и вот сумела же в сорок лет добиться подлинной близости с юношей, который принадлежит мне целиком, с мальчиком, с собственным своим сыном.

Мне захотелось посмотреть на него, отдохнуть душой, глядя на дорогое мне лицо, но тут он сказал:

– Сейчас на бульваре стало потише. Пустишь меня за руль?

Наша машина одним махом промчалась по боковой улице, и после внешнего бульвара навстречу нам понеслись просторы. Городская жизнь отступилась от нас, мы возвращались в наше царство. Всякий раз, будь то ночью или днем, покидая город этим более коротким путем, через окраину, я как бы попадала в чужую, новую страну. Она не обманывала моих ожиданий и, когда вечерами я возвращалась домой к сыну, с первыми же оборотами колеса становилась мне наградой за долгий день работы. Порывы ветра, налетавшие сразу же за акведуком, выметали из головы нудные разговоры с агентами по продаже недвижимого имущества, с подрядчиками, поставщиками, клиентами – уже совсем невыносимыми спорщиками. Тогда я забывала замороженную стройку, отсутствующих или отлынивающих от работы каменщиков, их вечное стремление отложить сегодняшние дела на завтра – такова оборотная сторона провансальской медали. Домой я приезжала с ясной головой, с радостной усмешкой на губах и ничем не давала понять Рено, что у меня, кроме забот о нем, есть еще и свои дела, свои нерешенные вопросы, усталость, нелегкий заработок, о чем он, очевидно, догадывался и был мне за это благодарен. В основу его воспитания я положила золотое правило – избавить сына от того, в чем я пробарахталась все свое детство или, проще говоря, что искалечило мне всю жизнь. Программе этой стараются следовать многие родители, но редко кто из них выполняет ее с неукоснительной точностью. Кроме, пожалуй, одного ее пункта – ненужного попустительства.

Нынче ночью при свете луны, такой яростно яркой, что дорога превращалась в туннель, сплетенный из густых теней, этот процесс перехода в чужую страну произошел, по-моему, еще быстрее и был еще резче. Машину вел Рено, поэтому я могла без помех наслаждаться минутой. Мы миновали сосновую рощу, бугристую, беспорядочную, задавленную серыми утесами, казавшимися при луне совсем белыми, выбрались на знакомую дорогу и замолчали. Я думала. Итак, типично парижское животное, превращенное старанием семьи и самой жизнью в медведицу, я окончательно осела в этих далеких краях со своим медвежонком. Я жаждала, искала, но не сразу обнаружила теперешнее свое убежище. По правде сказать, я просто кочевала с места на место с тех пор, как покинула свой остров. Тот самый остров, где скончался мой муж, где родился Рено, где мы прожили с ним более десяти лет, тот самый остров, в почву которого, как мне казалось, я пустила глубокие корни. Изгнанная оттуда происками родной матери, я укрылась в маленьком городке, возвышавшемся над морем, где надеялась найти себе тихий приют; но через три года старый городок стал потихоньку выживать меня, когда его с боя взяли картинные галереи, антиквары и ночные клубы, а довершили дело моего изгнания деятели кинематографии, разбившие неподалеку свой стан.

Но гнала меня также и мысль о том, что поблизости от нашего жилья должен находиться хороший лицей, куда Рено мог бы ездить один, без провожатого, на мопеде, потому что дела мои ширились и я не могла каждый день отвозить в школу сына и встречать его после окончания уроков. Поэтому-то я и старалась уйти подальше от смертоубийственных шоссе. Странная это была погоня за новым очагом, предпринятая женщиной, вырванной из родной почвы и таскавшей за собой своего ребенка, свою служанку и свою мебель. Иной раз я говорила себе: "Такова расплата за твое происхождение, дочь моя, не надо было бежать из наших ленных владений". Но я и думать не могла о том, чтобы туда вернуться. Я опасалась парижского воздуха и климата Парижа для Рено, выросшего под легким крылом мистраля, да и приобретенный мною профессиональный опыт вряд ли пригодился бы в столице. Не говоря уже о том, что мне отвратительно было жить вблизи от нашей семьи, пусть даже я буду избегать с ними встреч. Приходилось снова пускаться на поиски.

Портовые города, отравленные, изуродованные, отталкивали меня еще и потому, что в каждом таком городе берег моря сжат кольцом вновь отпочковывающихся кварталов. Одно время я подумывала о долине, расположенной напротив моего острова и хорошо мне известной, где с незапамятных времен разводили фрукты и добывали соль, но я знала: она тоже заражена зудом строительства жилых кварталов. Постепенное опошление Лазурного берега, непрерывное размножение огромных зданий-муравейников, которые залезают в сосновые рощи, сползают к самому берегу, превращают порты и бухты в миниатюрные Бразилиа, их несметные полчища, которые, чем ближе к сердцу Ривьеры, тем становятся гуще, погнали меня теперь уже с востока на запад. Все эти Ниццы, Эстерели и Моры были не для меня. Меня соблазнило селение, расположенное неподалеку от моря на крутом склоне, потому что я люблю крутизну; мне нравились тесные домики эпохи Возрождения, которые там можно было приобрести. Но я узнала, что внизу, у подножия, буквально на расстоянии человеческого голоса решено в ближайшее время построить площадку для посадки вертолетов. Тогда я остановила свой выбор на маленькой ферме, прилепившейся к склону холма, откуда открывался вид на море и на бухточки, пригодные для купания. Но я уже была начеку и, расспросив виноградарей и рыбаков, скоро узнала о надвигающейся на них беде. Крупное общество химических препаратов решило спускать отбросы производства прямо в море напротив селения. В борьбе против этой багровой грязи образовался целый фронт сопротивления, люди забили тревогу, собирали подписи под петициями, где ссылались на загрязнение вод, на гибель планктона и фауны; меня тоже попросили подписаться. Я подписалась и отказалась от маленькой фермы.

А между тем время не ждало. Приближались каникулы, и, если я хотела отдать Рено в другой лицей, надо было его туда записать, но прежде всего определить, куда записывать. Тогда я решила: будь что будет. Постепенно удаляясь от берега моря, я отступала в глубь страны и очутилась в главном городе провинции, издавна пользующемся доброй славой университетского центра, и сумела записать сына в тамошний лицей. К октябрю я наняла в городе квартиру и думала: "Раз надо, дом-то я всегда найду".

Рено со своей способностью, а может, и привычкой довольствоваться в повседневной жизни собственным обществом уже акклиматизировался в новом лицее, у меня тоже после нашего порхания с места на место стала появляться клиентура, а дома я все еще не нашла. И продолжала кружить по окрестностям. Я упрекала себя за свои маниакальные идеи, а возможно, под влиянием профессии я стала слишком разборчивой в выборе местности. По опыту я уже знала, что дома реставрировать можно, а вот местность нет. Я пересмотрела десятки поселков и в каждом обнаруживала один и тот же порок. Огромный индустриальный комплекс с его марсианским пейзажем широким фронтом наступал на этот край, дышавший древней культурой и историей; газгольдеры, нефтепроводы, домны, терриконы, клубы грязной охры штурмовали горизонт, и, когда за углом деревенского дома подлинной провансальской постройки или за завесой кипарисов я не видела их воочию,– я их себе воображала. Поганя всю прелесть вечернего часа, ядовитое дыхание выдавало присутствие завода, о котором я и не подозревала. Повсюду я видела лишь угрозу и грубое вторжение в оскорбленную природу. Повсюду я натыкалась на бога практицизма.

– Мадам, я прекрасно знаю, что могло бы вас устроить,– сказал мне как-то директор главного агентства по продаже недвижимого имущества, к которому я иногда обращалась по делам моих клиентов и которому я надоедала своими собственными заботами. – Я знаю, что вам подошло бы: я имею в виду особнячок в Фон-Верте, каким он был сорок лет назад. Я видел его еще в детстве, но, боюсь, он уже не существует.

– Фон-Верт?

– Да. И я сказал: особнячок, а не сельский дом. Вам это различие понятно.

– А он имеет ярко выраженный архитектурный характер?

– Больше чем характер – стиль.

– А какая эпоха?

– Середина восемнадцатого века. Но, ради бога, не разжигайте зря свое воображение. Вряд ли от дома что осталось.

– Вы сделали все, мсье Рикар, чтобы разжечь мое воображение. Покажите мне, пожалуйста, по карте, где он находится.

– Где находился, – поправил меня мсье Рикар и развернул карту масштаба 1:50 000. – Вот здесь, смотрите. Ого, всего двенадцать километров езды, не считая двух-трех километров проселками, которые идут вверх и налево, вот здесь, смотрите.

Первый визит в Фон-Верт я нанесла одна и, сидя за рулем, твердила себе: "Только не увлекайся. Прежде всего будем реалистичны". Мне пришлось бороться против этой любви с первого взгляда, вспыхнувшей во мне еще на подъезде к Фон-Верту. А вспыхнула она из-за местоположения, пустынности и кругозора, из-за развалин стен, полоненных плющом,– лишь только я их обнаружила, я тут же нашла, вернее, пожелала найти, что они полны изящества. Больше того, я почувствовала укол реставраторской страсти, которой, признаюсь, мне не всегда хватало, когда клиенты делали мне малопривлекательные предложения. Я навела в городе справки, перерыла все архивы, отыскала два карандашных рисунка без подписи, на которых мой особнячок был изображен уже ветхим и полуразвалившимся, с вылезавшими из-под обсыпавшейся штукатурки камнями, уже сведенным к рангу бедной фермы, но еще с четырьмя квадратными башенками, еще крытый круглой черепицей, с множеством дверей и окон, заложенных кирпичом, но еще различимых на фасаде, как следы плохо зашитых ран; словом, и этого вполне хватало, чтобы в моем воображении он поднялся из руин с непогрешимостью мечты. Самым трудным оказалась не покупка, гораздо труднее было добраться до тех, кому принадлежали земля и руины, согласовать людей и вещи. Но тут я вдруг обнаружила в себе ловкость и тактический дар опытного нотариуса.

Воскрешение из мертвых моими собственными трудами и на моих глазах этого зданьица, которое словно бы само вышло из земли, из минувших веков, мне показалось сказкой. Получилось даже так, что восстановленная сообразно чертежам постройка вдруг приобрела неожиданный облик, пробудив во мне скрытые мечты. Карандашные рисунки, безусловно набросанные рукой женщины, носившие на себе след девятнадцатого века, склонного обуржуазить даже хижины, развенчивали ли они свою модель, сохраняя в неприкосновенности все ее пропорции и линии? Теперь, когда Фон-Верт был восстановлен во всей суровой наготе своих камней, со вновь открывшимися, как глаза, окнами, он предстал передо мной как некий каприз, и по мере восстановления он под беспрерывно менявшимся здесь освещением проходил всю гамму от изящного до причудливого, а иной раз в вечерних сумерках подступал даже к той грани, где начинается фантазия. Тогда гравюра из фамильного музея становилась творением Леду. Я-то считала, что отстраиваю для себя просто приятное жилище, и вдруг стала владелицей крошечного, ни на что не похожего замка, понятно, снабженного всеми современными удобствами.

Наконец настал день, когда все было готово, леса сняты, рабочие разошлись, и я привезла весь свой генеральный штаб, другими словами сына и молоденькую Ирму, полюбоваться детищем моего терпения и трудов; и вот тогда я подумала, что, возможно, мы уже прошли еще один этап и начинается иная эра. Сияло солнце, ветер шевелил верхушки платанов, шелковиц, крапивных деревьев, которые я сохранила, уважая их как современников той бывшей фермы, а может быть, посаженных еще раньше; справа над нами вершина горы таранила небо, а за нашей спиной лежала долина без деревень, без жилищ – во всяком случае, их отсюда не было видно; и пока Рено с нашей молоденькой служанкой Ирмой бегали вокруг дома, я стояла неподвижно перед этим еще необитаемым, но теперь уже живым Фон-Вертом, и в памяти у меня возникли слова моей покойной подруги, меткие, как афоризм. Как-то я сказала ей, что вообще я люблю дома, но чувствую недоверие к тем, которые не приглянулись мне с первого взгляда. А главное, недоверие к людям, которые обязательно выбирают себе среди всех прочих домов именно такие, лишенные души дома или получают их по наследству и, поселившись в них, ничего не меняют, до того не меняют, что и через двадцать лет жилье кажется необитаемым. И моя подруга тогда сказала: "А знаете, Агнесса, тут нет никакой тайны: у каждого тот дом, которого он заслуживает".

Значит, я заслужила свой Фон-Верт? Без ложной скромности я могла ответить: да, заслужила. Во всяком случае, Фон-Верт меня принял. Уже на второй день жизни там, когда я переходила из комнаты в комнату, дверные ручки как-то особенно мягко ложились в углубление моей ладони. Казалось, мы давно ждали друг друга.

В тот вечер, когда мы вернулись из кинотеатра, дом встретил меня, как всегда встречал – каким-то капризно-затаенным ликом, голубоватым от луны, светившей в конце платановой аллеи.

– Чувствую, что спать я буду хорошо,– сказала я Рено, поставив машину под навес, а он запер за мной ворота; и я знала, что мой сын тоже будет спать хорошо, раз мы приняли с ним разумное решение, и его уже не будут мучить математические кошмары.

В понедельник утром я отвезла Рено в лицей, прошла к старшему надзирателю и изложила ему свое дело. Разумеется, этот чиновник поначалу попытался подсунуть мне одного из своих подчиненных, надзирателя в интернате, но, так как я заупрямилась, он согласился поискать среди учеников. Он предложил мне заглянуть в лицей во время большой перемены. Тут старший надзиратель указал в толпе двух-трех учеников с математического отделения, которые, по его сведениям, могли мне подойти, и велел их позвать. Все они держались куда смелее меня, представились мне и отвечали на вопросы просто, без комплексов, зато я чувствовала себя как покупательница на псарне, ничего не понимающая в собаках. Я боялась ошибиться и торопилась покончить с делом. Один из юношей показался мне симпатичнее других, я намекнула на это инспектору и поискала взглядом Рено. Сын издали следил за всеми фазами этого состязания, затеянного в его честь. Гримаской, движением плеча он давал мне знать, что тот ли, этот ли – все равно... Он был прав: выбор был обычным школьным делом, а я придавала ему слишком большое значение. Я сделала знак Рено подойти ко мне...

Два юноши произнесли: "Привет-привет!", подали друг другу руки, обменялись взглядами, один проделал все это с любопытством, а другой держался начеку. Старший надзиратель счел за благо удалиться, и я очутилась одна в обществе двух мальчиков, которые стояли каждый сам по себе, и у меня было такое ощущение, будто из нас троих я, пожалуй, конфузилась больше всех. Я отлично понимала, что классическая роль заботливой матери – роль неблагодарная не так в глазах учителей, как самих учеников.

Стоя рядом с этими двумя мальчиками, я чувствовала себя до ужаса взрослой. И до ужаса непрошеной на этом школьном дворе. До сих пор я знала лицей лишь по его старым воротам, выходившим на улицу тихого квартала, застроенную старинными особняками. Здесь, у этих ворот, под бахромой тени, падавшей на узенький тротуар, я иногда сюрпризом для Рено поджидала его выхода из класса, когда, конечно, мне позволяли мои дела. Не терпевший толкотни Рено под этим предлогом обычно пользовался боковым выходом, а вся основная масса учащихся предпочитала ворота главного двора, находившиеся на противоположной стороне. И этот главный двор, где мы сейчас стояли, я тоже открывала для себя впервые во всей его протяженности, без клочка тени для защиты от полуденного небесного огня, в зигзагах беготни, в ребяческих криках, не заглушавших грохот автобусов и машин, проходивших по бульвару. Именно здесь должна при моем содействии возникнуть близость между двумя мальчиками, но я чувствовала, что не так взялась за дело... Я сразу пошла в наступление, стараясь быть как можно любезнее.

– Вам удобно начать в ближайшие дни? Пускай сперва будет только до конца месяца, а там посмотрим. Сколько, по-вашему, потребуется часов в неделю?

Не ответив на мой вопрос, юный математик повернулся к Рено:

– Ты не успеваешь или совсем слабак?

– Спросите у нашего учителя.

Мяч был отбит, и Рено тут же добавил:

– Мама, мне пора идти в класс.

И Рено своей солидной походкой направился к подъезду. Я крикнула ему вслед:

– Увидимся вечером дома!

Как только Рено удалился, я, неизвестно почему, почувствовала облегчение. Итак, я осталась наедине с незнакомым мальчиком, мне надо было заставить его разговориться, условиться о плате, и все это удалось мне без труда. Условиться надо было также и о месте уроков, вернее, речь шла о повторении всего курса с самого начала; в этом мы оба были согласны.

– Место? – переспросил он.– Ну, это пустяки. Будем заниматься где-нибудь здесь, в классе, после окончания занятий. Я попрошу разрешения.

Тут только я заметила его провансальский акцент.

И к этому провансальскому говору примешивалась еще какая-то неуловимая интонация, которую я тогда не могла связать с определенной местностью. Странствуя по этому краю, где что ни шаг, то свой микроклимат, я уже давно убедилась, что в горах здесь говорят иначе, чем в долине, даже чуть ли не в каждом поселке существует свой говор, и я почти безошибочно определяла местожительство своих собеседников. Но в голосе этого мальчика пело какое-то неизвестное мне эхо.

– Если бы мы не жили за городом,– сказала я,– я попросила бы вас давать уроки у нас, но дорога идет все время в гору.

– На велосипеде не страшно, но я в интернате и не могу уходить. К тому же у меня велосипеда нет,– добавил он весело.

Интернат. Меньше всего я ждала этого слова, которое сразу изменило облик моего собеседника, и я старалась припомнить, не сказали ли мы с Рено чего-нибудь такого, что могло бы его задеть. Рено был приходящий, а я мать приходящего: значит, оба мы принадлежим к чужой ему породе, и конечно, к породе антипатичной. Однако мой собеседник, бросив это слово, сразу же о нем забыл. Его родные, пояснил он, живут не в городе, а в поселке на небольшой горушке, это отсюда к северу. По воскресеньям он ездит туда автобусом; он сообщил мне кое-какие подробности о своих родных, подчеркнул, что люди они совсем простые. Было сказано это так умно, с таким явным желанием до конца быть правдивым, что я совсем пленилась им и вдвойне пожалела, что Рено обошелся с ним не очень любезно.

– Мой сын будет говорить вам ты, вот увидите. Он у меня немножко дикарь.

– Это заметно.

И он снова улыбнулся.

– Он у вас один?

– А это тоже заметно?

– А как же!

– Я одна его растила. Отец его умер еще до того, как он родился.

Подвижное лицо моего собеседника сразу приняло серьезное выражение.

– Да вы не расстраивайтесь, все обойдется. Главное – начать.

Он хотел меня приободрить, хотя я сама уже приободрилась. Старше моего Рено на два, может быть, на полтора года, но какая поразительная разница! Этот уже переступил порог. Вдруг я заметила, что двор опустел.

– Боже мой, все ученики в классе, у вас будут неприятности.

– Да нет, как-нибудь выкручусь.

Глядя мне в лицо, он отступил на три шага.

– Ну, пока. Я поговорю с вашим сыном, когда он будет уходить.

Он повернулся и хорошим ходом бегуна помчался к зданию лицея.

Звали его Пейроль.

Итак, жребий брошен. Но шли дни. Уроки проходили в лицее, и, таким образом, я оставалась в стороне, впрочем, я всегда старалась держаться так, чтобы не очень навязывать себя сыну. Правда, система эта в области математики не увенчалась особым успехом, но разве больше дала пользы моя неусыпная бдительность, которую я стала практиковать в последнее время, и не лучше ли, чтобы Рено по собственному почину осознал свою слабость и грозящие ему неприятности? За мной тоже водилась слабость, присущая обычно папам и мамам, которые, приняв какое-нибудь основополагающее решение, с облегчением вздыхают и уже ни во что больше не вмешиваются. И даже думать о том не желают. Я сделала то, что необходимо было сделать. Всего на короткий миг – от субботы до понедельника – нашу добрую близость с сыном омрачили заботы, но близость тут же восстановилась.

Как-то, когда мне по делам пришлось отправиться с утра в город, примерно в полдень, я оказалась вблизи лицея; как обычно, я поставила машину в соседнем переулочке, Рено не ждал меня и, когда уже садился на свой мопед, я незаметно махнула ему рукой.

– Смотрите-ка, прикатила!

– Как видишь, прикатила. И даже подумала, что с моей стороны было бы весьма мило пойти поздороваться с Пейролем.

– Это еще зачем?

– Хотя бы из простой вежливости, он ведь с тобой достаточно возится.

Ни слова, ни ответа. Я терпеливо ждала. Не особенно долго.

– Понимаешь, мама, не стоит тебе мешаться, если ты, конечно, хочешь, чтобы у нас с ним все получилось гладко.

Даже не сами эти слова, а тон, каким они были произнесены, уколол меня. Рено стоял возле машины, и мне достаточно было нагнуться к рулю, чтобы видеть его всего. Он, очевидно, догадался о моем неудовольствии, потому что тут же сказал потише:

– Прости меня.

Я махнула рукой, давая знать, что мне его извинений не требуется. Всякие "прости" и "извини" были не в нашем обычае. Когда Рено был еще совсем крошкой и совершал серьезный проступок, как-то: злился, нарочно что-нибудь портил или ломал, дерзил, что было, впрочем, вполне естественным для того уже истекшего периода,– я никогда его не наказывала, я молча уходила, так что у него хватало времени одуматься и самому прибежать ко мне. "Мамми, я пришел просить у тебя прощения".– "А мне этого не нужно. Мне твои извинения не важны. Мне важно, чтобы ты не повторил сегодняшнего. А главное, ничего не обещай, слышишь? Не велика заслуга не делать чего-то по принуждению". Мои слова всякий раз озадачивали его, смущали. И как-то раз он прямо выразил свои чувства: "Понимаешь, если я попрошу у тебя прощения, то потом не стану об этом думать". Сообразил-таки, что именно поэтому. В тот день, глядя на его надутые губенки, я еле удержалась от смеха. А ему шел всего шестой год.

Тем временем Рено погрузил свой мопед на заднее сиденье машины, а сам устроился рядом со мной. Я включила мотор. В глубине души я придерживалась того же мнения – нечего мне вмешиваться в их занятия.

– И потом еще одно, мама, если тебе, конечно, все равно...

На сей раз Рено благоразумно ждал моего вопроса.

– Да?

– Когда ты за мной заезжаешь, как вот сегодня, мне это очень, очень приятно, заметь! Но не стой перед воротами. Будто я в младшем классе.

– К вашим услугам, мсье Буссардель... Ваш шофер будет вас ждать... ну хотя бы вот на той миленькой площади, кстати, здесь тихо, а разминемся – не беда. Ну-ка поосторожней, вы, невежа, из-за вас я руль выверну.

Услышав "ваш шофер", Рено размяк, фыркнул и выразил свои чувства, довольно сильно толкнув меня локтем в бок.

После полудня у Рено была намечена спортивная программа, а мне пришлось поехать на стройку. Я задержалась. Когда я к вечеру возвратилась домой, мой сын возился в саду возле подножия башенок, залитых закатными лучами. Приближалась пора весенних посадок, и сад – довести его до идеального состояния оказалось труднее, чем дом,– требовал от нас решения множества проблем. Рено тоже их решал. Я с ним то и дело советовалась, потому что у него был хороший вкус и еще потому, что мне хотелось развить его вкус. Так год за годом я постепенно перешла от диалогов с самой собой к диалогам с живым существом. В тот день нам предстояло решить вопрос о вьющихся растениях; я придерживалась того мнения, что если они хорошо разрастутся, то это весьма кстати нарушит слишком строгие пропорции дома. Наш новенький Фон-Верт легко мог превратиться в декорацию, в макет, тем более что архитектура у него несколько нарочитая, а размеры невелики. Рено советовал мне посадить у дома вьюнки в память о нашем острове, буквально утопавшем во вьюнках; я склонялась к самому обычному плющу. Вопрос обсуждался детально, со всех сторон, после чего мы могли остававшиеся до ужина два часа поработать вместе...

С тех пор как мы поселились в Фон-Верте, Рено взял себе привычку приходить ко мне в комнату, как только замечал, что к концу дня я усаживаюсь за работу, и пристраивался за маленьким столиком. Комната его, точно такая же, как моя, была расположена рядом, и ему вполне бы ее хватило, да и вообще в его распоряжении в нижнем этаже находилась еще зала со сводчатым потолком – там в дальнем уголке мы обедали и ужинали. Но Рено уверял, что когда он видит меня за работой, то ему тоже припадает охота трудиться; и мы садились друг к другу спиной, чтобы не отвлекаться, каждый под своей лампой: я, уткнувшись в бесконечные сметы, а он зубря латынь. Когда в комнату входила Ирма, неся на подносе наш каждодневный аперитив из томатного сока с лимоном, она всякий раз говорила одно и то же, лишь изредка варьируя слова:

– Эге! Посмотрите-ка, как они подходят друг к другу. Ну чисто парочка.

Эта шутка приводила Рено в восторг, а я хоть и находила ее несколько вульгарной, однако что-то в ней было мне по душе. Ирма, которая была еще совсем девчушкой, когда Рено исполнилось два года, фактически воспитала его. Она была в курсе всех моих бед, принимала их к сердцу так близко, что следовала за мной во всех моих скитаниях, оставив родную мать на том острове, откуда меня изгнали.

В вечер дискуссии о плюще и вьюнках я при появлении Ирмы с двумя запотевшими стаканами положила на стол очки, поднялась, потянулась и села рядом с Рено.

– Ну, хватит, я кончила.

– А я уже давным-давно. Это Тацит. Знаешь, я очень люблю Тацита. Когда ухватишь главное, то все само дальше пойдет, вроде как ребус. А что это такое?

– Конверт, а в нем деньги для Пейроля. Уже конец месяца. Ты не хочешь передать ему конверт, смущаешься? За твое здоровье!

– Твое здоровье! Нет, почему же. Боюсь, скорее смутится он. Потому что он до смешного хочет дать почувствовать свое превосходство.

– Странно. А мне он вовсе не показался таким тщеславным. Рассказал мне о своих родителях.

– Родители здесь ни при чем.

– Нет уж, дружок. Пейроль не скрыл от меня, что родители его – люди совсем простые. Каменщики. Он тебе об этом не говорил?

– Будто мы об этом разговариваем!

– Братья его уже работают каменщиками, а сестра только окончила начальную школу. А у него, по его собственному выражению, была тяга к учебе, и, по совету учителя, родители послали его учиться дальше. Правда, здорово?

– Оказывается, ты знаешь о нем кучу вещей!

– Твоя вина: не надо было оставлять нас одних.

При этих словах Рено взял конверт. На следующий день он сказал мне:

– Пейроль тебя благодарит.

– У него был сконфуженный вид?

– Еще чего! Засунул конверт в карман, даже не посмотрел, сколько там денег.

Наступило молчание. А потом я вдруг услышала свой голос:

– А почему бы тебе не пригласить его к нам в воскресенье к обеду? К тебе домой. Если, по-твоему, он корчит из себя сноба, после этого визита он, может, и перестанет.

Рено молча взглянул на меня. Он явно не ожидал, что я сделаю такое предложение, и, честно говоря, я и сама не ожидала. Но слово, как говорится, не воробей, а Рено уже спросил:

– В это воскресенье?

– Да нет, только не в это: он не успеет предупредить домашних. Но почему бы не в следующее?

И вот теперь я наблюдала за обоими мальчиками, сидящими один справа, другой слева от меня за садовым столом, куда мы перешли пить кофе. По случайности мы оказались все трое друг напротив друга, как листья трилистника, в полной симметрии, словно готовясь начать какую-то игру. Но игра явно получалась вялая. Во время обеда разговор еще кое-как клеился, и впервые в жизни я поощряла вмешательство Ирмы, подававшей на стол, в наши разговоры. А теперь, когда мы перестали жевать, надо было чем-то заполнить неприятные паузы. Сидя напротив этих двух юнцов, я не без удивления почувствовала, что снова нахожусь в том же двусмысленном положении, как тогда во дворе лицея. Я смущалась. Как бы со стороны я видела нас троих, пленников нашего Фон-Верта, под густым шатром шелковицы.

Кофе был выпит, а время тянулось все так же, нудно. Я поняла, что остался классический выход, пригодный в любом обществе и при любых обстоятельствах:

– А что, если мы послушаем пластинки? Какую музыку вы любите, Пейроль?

– Бельканто.

Ответ вырвался сам собой, и так же неожиданно за ним последовала улыбка в двойном озарении зубов и глаз. За столом Пейроль сидел напротив меня и был у меня перед глазами. Месяц назад в лицейском дворе лицо его как-то не удержалось в моей памяти: только сейчас я по-настоящему увидела Пейроля. Типичнейший из типичных провансальцев, круглоголовый, но с четкими и в то же время мягкими чертами. С первого взгляда чувствовалось, что по натуре он человек скорее серьезный, но улыбался он легко, и, когда на какой-то миг улыбка трогала его губы, все лицо, чисто провансальского типа, хотя и довольно обычное, приобретало определенность, почти резкость. Именно в улыбке выражался его характер, как характер иных лиц выражает себя в момент плача. Я сидела в недоумении. Для меня его лицо перестало быть заурядным лицом юноши. Рено улыбался редко. Особенно в тот день.

Теперь оба мальчика стояли у стола и выбирали пластинки, так как уже успели притащить из дома проигрыватель и стопку долгоиграющих пластинок. Пейроль был ниже моего сына на полголовы, но, на мой взгляд, сложен лучше. Мой Рено чуточку тонковат ("вовсе я не тонковат,– всякий раз протестовал он,– просто я длинноват"), и поэтому требовалось еще время, когда его быстрый рост дополнится возмужанием. Этот этап у Пейроля был уже позади.

Наконец пластинки были выбраны, мы слушали и даже разговаривали, сравнивали. Рено тоже постепенно увлекся. Мальчики заспорили. Рено, с детства приученный к музыке, и Пейроль, главным образом руководствовавшийся своей южной интуицией, спорили совсем в стиле дискуссий на страницах "Женес мюзикаль" и, в сущности, были согласны друг с другом. Но я заметила, что порой Рено, сам того не замечая, отстаивает свои мнения с чересчур многозначительным видом, изрекает довольно-таки избитые истины; и тогда в карих глазах Пейроля зажигается веселый огонек, что вполне позволяло мне оценить его чувство юмора, но в то же время уязвляло мою материнскую гордость.

Я опасалась насмешек. Уже не помню, в ответ на какое именно замечание моего сына, ломившегося, как говорится, в открытую дверь, на лице Пейроля промелькнула полуулыбка, он открыл было рот, собираясь возразить, но тут наши глаза встретились, и он заметил в них страх. Подняв брови, он пристально посмотрел на меня, потом улыбнулся, но уже во весь рот и опустил веки, как бы говоря: "Ладно, все понятно, не беспокойтесь". Никто так и не остановил моего краснобая, и он продолжал краснобайствовать. Но это столь быстро установившееся между нами понимание за спиной Рено изумило меня, теперь я была спокойна, но чувствовала себя чуточку виноватой.

И однако я поняла, что в конце концов посещение Пейроля, наш обед, болтовня втроем в чем-то благодетельны для моего сына. Он выходил из своего одиночества. Ни на нашем острове, что и понятно, ни в том лицее, где он раньше учился, ни в этом, ни во время каникул, где бы мы их ни проводили,словом, нигде Рено не заводил себе друзей. А мне очень этого хотелось; и стоило мне заметить первые признаки товарищеской близости, как я всячески старалась способствовать укреплению этих отношений; но что бы я ни делала, как бы ни надеялась, ни разу приятель не превратился в друга.

Как-то зимой на курорте – по совету врачей я при любой возможности старалась увезти Рено в горы – мой сын необыкновенно привязался к одному мальчику, своему ровеснику, которому после падения на лыжах запретили вставать. Было им тогда обоим по тринадцать-четырнадцать лет. Презрев все соблазны залитой солнцем лыжни, Рено целыми днями в течение трех недель просиживал у шезлонга больного и даже водил его по террасе отеля, подставив плечо и поддерживая за талию. Когда в первый раз я увидела Рено в роли сиделки, у меня захолонуло сердце. Я узнала себя. В памяти моей ярче, чем когда-либо, возник образ кратковременного супружества, на которое я пошла в пору далекой моей любви или, быть может, далеких моих приключений, взяв себе в мужья слабого юношу, вернее, раненного жизнью, доверчиво опиравшегося на меня. Однако двое этих мальчиков среди снегов больше подходили друг к другу, хотя бы по возрасту.

Они еще переписывались некоторое время, и на пасхальных каникулах я предложила Рено провести две недели на побережье, где, как мы узнали, будет отдыхать его друг. В ответ на мое предложение Рено скорчил гримасу.

– Значит, ты не хочешь увидеться с Жан-Реми?

Он неопределенно пожал плечами. Я не отставала:

– Тебе неинтересно? Почему?

– Он выздоровел.

Глубинный смысл этих слов, разумеется, ускользал от него, зато от меня – нет. Именно здесь сказалось в Рено мое пристрастие к слабым созданиям, к неравным союзам, а, возможно, также тайное желание не привязываться к человеку. Так или иначе, мой пример и моя участь чересчур тяжело легли на плечи Рено, и это наследие, переданное мною сыну, уже проявляло себя самым гнетущим образом. До десяти лет Рено слишком жил мною, а затем слишком собою и мною, только в этом и была вся разница. Он сжился с одиночеством, но не по тем причинам, по каким сжилась я. В моем случае главенствующую роль играли воля и желание найти себе прибежище, защиту против палачества нашей семьи; но благодаря судьбе и благодаря моим стараниям чаша эта миновала Рено. Мое одиночество вооружило меня против жизни, а сына, наоборот, разоружило. Я не обманывалась на сей счет, хотя в мое отсутствие он нередко говорил знакомым, дивившимся тому, что такие слова произносит мальчик: "Одиночество? Я совсем как мама, я обожаю одиночество". Но нет. Ведь как я ни любила своего сына, как ни дружно мы с ним жили, он принадлежал к иному поколению, и я знала, как современная молодежь боится одиночества, как ищет общества и часто бывает при этом недостаточно разборчива. Не здесь ли разгадка их неустроенности и множества недоразумений? Надо было, действуя осторожно, отвести сына от моей колеи, уберечь его от этого вечного подражания и повторения моих ошибок. Возможно, единственным выходом было завести нам с ним общего друга или даже друзей. Но так как не могло быть и речи о том, чтобы отягчать его еще обществом друзей моего возраста, которых, впрочем, у меня и не было, я считала, что стоит немножко помучиться с Пейролем.

Часов в шесть мы на машине, как было договорено, отвезли нашего гостя в поселок. Мы заранее условились, что воскресный вечер он сможет провести со своей семьей. Я редко бывала в этих краях и получила от нашего путешествия огромное удовольствие. Едва только мы вырвались из первой цепи холмов и углубились в гористую местность, как навстречу нам вышли прохлада и ветер. В долине, в городе, в нашем Фон-Верте весна уже обретала летние пометы, а здесь она была совсем свежая, цеплялась за высоты. На первых домиках поселка еще играли отблески заката, горбатые улочки тонули в полумраке, но было еще достаточно светло, чтобы полностью насытить мою любовь к таким вот лепящимся к горе деревушкам, где я долгое время пыталась воплотить в жизнь свою мечту об уединенном убежище, найти себе ковчег, спасение. Пейроль попросил высадить его перед мэрией на площади, разбитой на выступе горы, и, прощаясь с ним, я предложила ему в следующее воскресенье съездить к морю, причем сделала вид, что эта мысль только-только пришла мне в голову.

– Мы часто ездим на уик-энд к морю, у меня там есть хибарка всего в нескольких метрах от воды, и сразу же идет глубокое место, так что можно понырять. Если погода будет такой, как сегодня, непременно искупаемся.

Рено одобрил мой проект. Он, словно амфибия, вырос на воде, поэтому как пловец не боялся соперников, и я это знала. Пейроль согласился.

– Ладно,– сказал он,– решено. Я возьму плавки. Спасибо вам за сегодняшний прекрасный день.

И пока я разворачивала машину, он, ярко освещенный фонарем, горевшим на площади, улыбнулся нам на прощание. Через несколько минут, когда мы уже выехали на шоссе, я сказала Рено:

– А знаешь, я не видела родных Пейроля, но готова спорить, что его родители, деды, прадеды и прапрадеды – все родом отсюда. Он настоящий юный лигуриец.

– Ох, и ты туда же!

– Куда туда же?

– А как же: все учителя в нашем богоспасаемом заведении твердят с утра до ночи о лигурийцах, первых обитателях этого края, о Лигурийской расе, которая до сих пор не перевелась, о Лигурийской крови, которая ни с чем не смешивалась. Кстати и некстати они бубнят об этом. Придумай что-нибудь поинтереснее...

– Чего это ты на меня так напустился? Я вовсе не собиралась читать тебе лекций по этнографии: я просто сказала о том, какое лицо у Пейроля, имела в виду его внешность.

Здесь я предпочла замолчать. Лигуриец Пейроль или не лигуриец, он произвел на меня хорошее впечатление, а это главное. И поэтому я возлагала большие надежды на следующее воскресенье.

Неделя выдалась для меня удачная. Мне сразу предложили два очень интересных заказа, поэтому к текущим моим делам прибавились еще и эти. Весна для меня самое урожайное время в смысле заказов, так что второй свой сезон я заканчивала более чем благополучно. И вообще по всей стране, в самых различных слоях общества чувствовалась тяга к природе, люди искали себе мирного приюта для отдыха или работы подальше от городов. Тот же самый панический страх перед механизацией и бизнесом, прогнавший меня, гнал и других, и именно это давало мне хорошо оплачиваемое занятие, хотя я никогда прежде и не предполагала, что предназначена к теперешней своей профессии. И если я все-таки преуспевала в своем ремесле, то лишь потому, что отдавала на службу другим мою эгоистическую любовь к одиночеству, мою способность создавать для этого нужные условия. Моя нелюдимость обеспечивала меня клиентурой, кормила нас обоих с сыном. Справедливое воздаяние!

Скажу не хвалясь: я постепенно научилась преодолевать различные трудности, возникавшие в процессе работы, и отлично усвоила, чем именно можно компенсировать пробелы своего образования. Ведь я не проходила стажа у архитектора, я работала на чистой интуиции. Но я не щадила себя, у меня был недурной вкус, я всегда старалась убедить клиентов не отступать от правил местного деревенского зодчества, а оно само по себе уже служило мне прекрасным руководителем; и главное – беря подряды и руководя стройками, я не падала духом перед специфическим, вековым, перед упоительным и доводящим до отчаяния провансальским наплевательством.

– В отношении с клиентами,– заявил мне как-то наш златоуст мсье Рикар,– вы умеете в равной степени пользоваться как вашим обаянием, так и вашим авторитетом: короче, вместо того чтобы разыгрывать из себя делового человека, вы пускаете в ход женское оружие.

Хорошо ухоженный вдовец, в костюме строгого покроя, классический тип провинциального красавца-сердцееда, мсье Рикар покидал свой кабинет лишь ради немногих клиентов и скорее из принципа слегка за мной волочился. А я не отвергала его ухаживаний, так как они сдабривали наши хорошие отношения.

– И в вашем лице, мадам Агнесса, клиентам и подрядчикам делает мат женщина, да-да, именно женщина берет над ними верх.

Еще в давние времена, когда я жила на острове, я довольно скоро приучила своих соседей, крестьян и рыбаков, не называть меня мадам Буссардель, и здесь, на работе, я добилась того же. На моих фирменных бланках было напечатано: "Агнесса, декоратор, убранство помещений, реставрация". И дальше мой адрес, телефон, а также номер, под которым я была внесена в коммерческий реестр. И без краски стыда признаюсь, что порой, перечитывая свою почту и только что отпечатанные моей машинисткой новые сметы, я рассеянно проводила пальцем – ну, скажем, не так уж рассеянно – по идущим слева направо выпуклым буквам моего имени, ставшим как бы названием фирмы.

Как раз одно из предложений, которые я получила на этой неделе, было сделано мне через посредство мсье Рикара. Мне предстояла классическая работа по реставрации старой хижины в нашей округе для одного инженера из знаменитого индустриального комплекса. Моя неприязнь к промышленным пейзажам не достигала все-таки таких размеров, чтобы я отказала в помощи человеку, желающему вечерами удрать куда-нибудь подальше.

Второе дело порекомендовал мне один из прежних клиентов, тут речь шла о том, чтобы превратить группу старых домишек в один жилой массив, дома эти приобрели недавно его друзья на Корсике. Я согласилась участвовать в перестройке, но с оговоркой: я потребовала, чтобы вместе со мной работал тамошний архитектор, дабы не задеть местного самолюбия, кроме того, я не смогла бы бывать на этой стройке так часто, как это потребуется. Заказчики согласились, но в свою очередь выставили контртребование, чтобы вся работа была выполнена в "стиле Агнесс"; формулу эту изобрел мсье Рикар из чистой любезности, она привилась, и только я одна не могла слышать ее без усмешки.

Подписав два контракта, которые позволяли мне хотя бы на несколько месяцев не хвататься за другие предложения, я почувствовала, что вправе в субботу почить от дел. И так как погода благоприятствовала моим планам, я после окончания уроков, в четыре тридцать, усадила обоих мальчиков в машину и доставила на берег моря.

Народу было немного. На протяжении примерно пятнадцати километров пляж честно служил нам для купания и рыбной ловли, публика съезжалась главным образом во время каникул, и тогда маленькие бухточки, приспособленные для водного спорта, кишели народом. А не в сезон владельцы вилл или сарайчиков, где они держали моторки, сидели у себя дома за сосновой рощей и скалами.

Здесь-то я и приметила год назад и приобрела себе сарайчик для лодки и вместе с ним две комнатки-кабинки под одним навесом, а перед ними узкую полоску садика, отгороженного живой изгородью – двумя рядами канн. С берега до нас можно было добраться только вплавь. Машину приходилось оставлять довольно далеко, у тропки, вьющейся среди сосняка – она упиралась в сарайчик, и таким образом получался как бы тупик, а с остальных трех сторон к моим скромным ста двадцати квадратным метрам примыкали изгороди соседних участков. Пути туда было всего полчаса; прибыв на место, мы отпирали темный сарайчик, где мирно почивала наша лодка, делали несколько шагов в полной темноте, и, когда наконец распахивали обе створки двери, в нашем распоряжении оказывалось и солнце на небе, и солнце в воде, и мирное хлюпанье волн о прибрежные утесы, и запах сосен вперемешку с запахом рыбы в укропном соусе, которую жарили где-то неподалеку.

Летом в море, даже в пятидесяти метрах от берега, слышалось стрекотание цикад. Правда, приходилось защищать свои уши от транзисторов, но мы с Рено разработали метод контратаки. Из Фон-Верта был доставлен старый проигрыватель и при первых же попытках радиоманьяков мы смело пускали в ход заслуженного инвалида и без передышки жарили одну и ту же пластинку – арию Доницетти, которую распевала весьма бравурно и на полную мощность какая-то оперная дива. Эффект сказывался незамедлительно: через несколько минут мы уже снова слышали море и цикад. Таким образом на условиях, вполне понятных каждому, хоть и не сформулированных в параграфы, был заключен с лимитрофами мирный договор.

В эту последнюю субботу мая, едва только мы все трое очутились в сарайчике и поспешили распахнуть створки двери на небо и огненное море, как оба мои мальчика, словно по команде, сбросили с себя одежду. Пейроль в мгновение ока был в полном купальном облачении: под брюками оказались плавки, и поэтому для переодевания ему не пришлось отходить в сторону. Я никак не ожидала такой быстрой метаморфозы, совершившейся буквально в двух шагах от меня, все трое мы толклись в сарайчике, и из-за лодки я не могла отстраниться. Я не смотрела в его сторону и все-таки успела его разглядеть. Никогда бы я не поверила, что юноша, фактически семнадцатилетний мальчик, может выглядеть таким мужественным. Тело его было словно изваяно и, если только можно так сказать, не имело юношеского выражения, и мне пришло в голову, что в их поселке Пейроль уже "просветился". Я принадлежу к тому поколению, для которого нагота не есть нечто нейтральное и невинное по последствиям, а наоборот, весьма красноречивая штука. Я отвернулась. И что же я увидела? Моего Рено, бродившего нагишом по сарайчику, перешагивающего через лодку: он искал свои плавки, которые забыл здесь прошлый раз. И я, женщина крупного, тяжеловатого сложения, одетая с головы до ног, вдруг ощутила всю странность этой сцены, очутившись между двух этих близнецов цвета амбры и слоновой кости, толкавших меня в потемках.

– Пожалуйста, не стесняйся, будь как дома. Людей, правда, кругом нет, но зато мы здесь.

Рено удивленно оглянулся, и я подумала: тонковат он или длинноват, ему следовало бы набраться мускулов. Он ничего не ответил, спокойно посмотрел на меня, даже не сделал попытки прикрыть свою наготу, и это спокойное бесстыдство, это молчание еще усилило мое смущение. Слишком часто за последнее время у меня возникало чувство, будто я совершаю в отношении сына какую-то бестактность; но такой неловкости, как сейчас, я еще никогда не ощущала, и она нарушила гармонию нашего общения. Как? Не будет же ни с того ни с сего Рено разыгрывать перед родной матерью стыдливую Диану лишь потому, что здесь находится его приятель, с которым они вместе ходят в душ.

Внимательно следя за моим сыном, да и за мной, возможно, тоже, Пейроль стоял неподвижно, и я сочла уместным сказать ему:

– Не удивляйтесь, на нашем острове он все детство бегал нагишом.

И юный лигуриец, воспользовавшись случаем, одарил меня своей улыбкой и бросил в ответ:

– Не бойтесь! Я в таком костюме щеголять не собираюсь, если вы этого опасаетесь.

Я не знала, что сказать, я даже чуть задохнулась, а Рено невозмутимо продолжал все в том же виде свои поиски и высокомерно бросил нам, что во времена Перикла на палестре атлеты вообще ходили голые. Я видела, что Пейроль ждет его, чтобы вместе идти в море. Мы с Пейролем стояли рядом и оба молчали. Предзакатный свет, врывавшийся в двери сарайчика, золотил его кожу в этом полумраке, к которому уже успели привыкнуть мои глаза. От его тела веяло жаром.

Мне не терпелось прервать это молчание, я вышла на маленький причал и поглядела на море.

– Не ждите его,– сказала я не оборачиваясь.– Солнце уже садится.

Не успела я дать этот назидательный совет взрослой дамы, как мимо меня пронеслись мои мальчики – сначала один, за ним другой, оба во вполне пристойном виде, и в десяти метрах передо мною от их двойного нырка взлетел фонтан искр и воды.

В специальных термосах я привезла приготовленную Ирмой еду: ужин на сегодня и завтрак на утро. Поэтому мне оставалось только накрыть на стол, и я решила сделать это под навесом, который освещался фонарем "летучая мышь": вечер выдался на редкость мягкий. Но после купания до ужина оставался еще целый час, и каждому надо было чем-то заняться. Рено возился с лодкой. Сначала он окрестил ее "Агнесса", но, когда я категорически запротестовала, предложил назвать ее "Морской орел", и из двух зол я выбрала меньшее.

– Помочь тебе? – предложил Пейроль.

– Спасибо, я уже привык.

Пейроль не настаивал, взял журнал и углубился в чтение. Я заметила, что дружба между ними не клеится, и, хотя я старалась не вмешиваться в их отношения, пришлось все-таки заговорить с ними о ночлеге.

– А ну, скажите, мальчики, как мы устроимся на ночь?

Рено, с ожесточением полировавший хромированные части лодки, казалось, не расслышал вопроса, и тогда я пояснила:

– Потому что, Пейроль, у нас наверху, на антресолях, две комнаты, а в комнате у Рено раскладная постель на двоих. Но можно также положить матрас на дно лодки, постелить простыни – словом, все, что требуется: очень удобно получается, я там несколько раз ночевала.

Так как теперь не ответила мне и другая заинтересованная сторона, я взглянула на Пейроля, который, отложив журнал, поднял брови на манер двух запятых, что стало у нас своего рода знаком понимания, и показал на своего приятеля, как бы говоря: "Слово за ним!". Рено, вооружившись куском замши, продолжал наводить красоту на свою лодку.

– Рено,– обратилась я к сыну,– а ты как считаешь? Мне-то совершенно все равно, я просто хочу знать, кому где стелить.

– Как ему угодно,– не оборачиваясь, бросил Рено.– Только, Пейроль, предупреждаю, спать на двуспальной кровати все равно что спать на одной. А я ночью брыкаюсь. Так что ты рискуешь получить удар в бок.

– Если только в ударах дело, так я тебе их с лихвой возвращу,добродушно ответил Пейроль и тут же добавил: – Я отлично могу спать в лодке, мадам.

– Чудесно.

После чего мы плотно поужинали и разошлись довольно рано. Застольной беседы, как и в Фон-Верте, не получилось. Нет, Рено решительно не желал поддерживать разговора, так что общество Пейроля пока не сулило никаких надежд. Неужели я, как и десятки раз, слишком доверилась силе обстоятельств? Лежа у себя на антресолях, прислушиваясь к близкому дыханию моря, нагонявшему на меня смутные мечты, я не без скептицизма взирала на завтрашний день.

А потом пришло обычное утреннее умиротворение. Прекрасная погода, жара, наступившая до времени, на что, оказывается, я не зря рассчитывала, многократное купание, наша лодка, бывшая "Агнесса", давшая все, что от нее ждали, а главное, солнце, солнце довершило дело. Подобно тем закоренелым горожанам, которые в деревне вдруг обнаруживают чудесную протяженность каждого часа при неестественно быстро проходящем дне, я каждый раз получала от солнечных ванн заряд спокойствия и здоровья и всякий раз не переставала этому дивиться. Когда лежишь вот так, в темных очках, расслабленная и подпекаемая солнцем, когда под веками мелькают фантастические образы, когда замирает лукавое воображение, цепляются друг за друга минуты, и пустые и полные, и нет нужды тогда подкреплять их словами. Я знала, что такое оцепенение успокаивает беспокойных, что людям неустойчивым уже не нужна тогда опора. Как-то раз незнакомая дама, лежавшая рядом со мной на пляже, заявила: "А я вот должна все время непременно что-нибудь делать, иначе я с ума сойду!" И в этой невысокой дамочке с быстрыми дробными движениями я сразу распознала маньячку, одержимую жаждой деятельности; но тут на моих глазах небесный огонь сразил ее, и она часами валялась на своем лежаке в состоянии безмятежного спокойствия... Нет, все-таки я хорошо сделала, что привезла сюда Рено и Пейроля. Время продолжало свой бег, солнце – свой путь, и если судить по мне, то и мальчишкам моим должно быть здесь хорошо. Они не разговаривали, но это молчание уже не удручало. Я затеяла всю поездку только для них, в интересах их дружбы, а я хотела этой дружбы, потому что Пейроль был мне симпатичен. Я подступала к рубежам полного блаженства. Оно рождалось само по себе из моего единения с водой, из моего единения с солнцем. Меня несло, меня засасывало почти животное забвение, оно возвращалось ко мне из глубин моей молодости, из глубин застарелого моего одиночества.

Очевидно, уже после полудня я приподнялась, увидела рядом два юных тела – каждый лежал на своем надувном матрасике, таком же, как у меня, и терпеливо подставлял бока под солнечные лучи, и я снова улеглась. Все трое мы были заключены уже не в Фон-Верт, а в оболочку расплавленного золота. К чему же мне тревожиться? Наша совместная жизнь с Рено, вечно с глазу на глаз, пожалуй, уже превосходила меру, и этот юный незнакомец явился очень кстати, явился со своим внушавшим доверие лицом, со своей улыбкой, словом, как третий персонаж пьесы, великолепный и желанный. Я была на двадцать лет старше Рено; если приплюсовать к его годам года Пейроля, то разница в возрасте более или менее уравновесится.

– До чего же хорошо! – вздохнула я под своей соломенной шляпой, надвинутой на нос, и услышала, как два неразличимо схожих голоса, обесцвеченных жарой, ответили хором где-то очень близко, где-то очень далеко: "Да".

Я вытянулась, раскрыла ладони словно затем, чтобы поглубже впитать в себя солнце, вобрать его целиком; лежа на своем тоненьком матрасике, я попыталась добиться полной мускульной расслабленности, я распростерлась, погружаясь в физическую инертность; мое сознание окутывала, все сильнее окутывала золотая дымка, и, когда во мне на миг пробуждалась способность думать, я чувствовала себя на той ступени блаженства и иллюзий, когда женщины забывают о своей усталости, о своих годах. Я твердила про себя: "Ну вот сейчас ты живешь той жизнью, какую сама себе выбрала, сама себе создала; прежняя Агнесса с вечными своими тревогами, та Агнесса, которую тянул назад мертвый груз детства и семьи, Агнесса, терпящая поражение за поражением, преодолевавшая испытания, но не забывшая их, с приглушенными, но еще не умершими обидами, ты же сама видишь, та Агнесса бесконечно от тебя далека; ты пустилась в открытое море, и родной берег уже скрылся".

– А как насчет завтрака?

– Что?

Я рывком поднялась, шляпа свалилась мне на грудь, и я вынырнула на поверхность.

– Прости, мама. Ты спала?

– Почти.

Путь до поселка, куда мы отвезли Пейроля, занял больше времени, чем в прошлый раз, хотя ехали мы по прямой дороге. Мои пассажиры не разговаривали, что нередко бывает свидетельством и продолжением хорошо проведенного дня. Подобно мне, мальчики зарядились изрядной порцией своего привольного воздуха, своего привольного солнца, оно еще и сейчас стучало у нас в висках, но из-за вечерней прохлады пришлось поднять стекла, и наша машина, став оттого еще более гулкой, лишь одна жужжала в тишине, догоняя сумрак. Рено сидел, привалившись к моему плечу, и по тому, как постепенно мне становилось все тяжелее, я поняла, что он дремлет. Я бросила быстрый взгляд на Пейроля и в отсветах распределительного щитка убедилась, что он тоже заснул; в те минуты, когда давление на мое плечо ослабевало, я догадывалась, что мальчики спят, прислонившись друг к другу. Это сонное оцепенение передавалось и мне, подобно току, идущему от плеча к плечу; пришлось включить приемник, но негромкое бормотание музыки не нарушило их покоя. При виде этих юнцов, которые, набегавшись и наигравшись, как щенки, совсем раскисли и поддались усталости, я умилилась и почувствовала гордость, уравнявшую их в моем сердце.

Когда Пейроль вышел все на той же площади, Рено окончательно проснулся. Но он молчал, пока перед нами не замелькали первые огни города, который мы решили объехать. И там, на шоссе, когда пришлось сбавить скорость, попав в поток машин, Рено вдруг ни с того ни с сего брякнул – эта его способность предвосхищать мои мысли, будто на какой-то миг в нем начинал работать внутренний слух, вечно ставила меня в тупик.

– Понимаешь, я никогда не бросаюсь на шею тому, с кем только недавно познакомился!

Попалась! Я судорожно глотнула воздух и с безразличным видом ответила сыну, что он совершенно прав.

А затем через два дня меня срочно вызвали на Корсику мои новые клиенты. Когда я дала согласие, они сразу выехали на место и теперь ждали меня там. Получив телеграмму, я в первую минуту огорчилась: я никак не предполагала, что дело пойдет такими темпами, да к тому же не хотелось расставаться с обоими моими мальчиками. Но уже давно моя профессия сбила с меня спесь: я научилась поступаться своими личными интересами, иначе к чему бы я пришла? Или, вернее, где бы застряла? И потом, я по опыту знала, что в тех случаях, когда клиентам очень уж не терпится, мне легче провести в жизнь то, что я задумала, да и они охотнее раскошеливаются. Мне стоило немало труда стать настоящей деловой женщиной, а деловая женщина не имеет права поступаться своим гонораром из-за личных желаний или нежеланий.

Заказав по телефону билет на самолет, я после ужина устроила под нашими шелковицами небольшое совещание с Рено и Ирмой. Оставляла я их одних не в первый раз, но теперь в нашу жизнь вошел новый элемент.

– Я хочу, чтобы все шло так, как будто я и не уезжала. Здесь ли – с Ирмой, или в лицее – с Пейролем. Я рассчитываю вернуться примерно в пятницу, но, если я задержусь и вам, мальчикам, захочется съездить к морю, поезжайте без меня: я оставляю вам ключи от сарайчика. Я вовсе не намерена лишать вас удовольствия поплавать только потому, что сама томлюсь на Корсике.

– А машину ты нам оставишь?

– Конечно, не оставлю, на чем же я завтра поеду на аэродром?

– Не могу же я добираться до моря на мопеде, да еще с Пейролем на багажнике!

– А Ирма на что? А ее малолитражка, на которой она ездит за покупками?

– Не люблю я водить малолитражку.

– А я и не хочу, чтобы ты ее водил, особенно без меня. Тебе только пятнадцать.

– Ты же сама говоришь, что я выгляжу старше своих лет.

– А если будут проверять документы? Нет-нет, вас довезет Ирма. Согласна?

– С удовольствием. И сварю им там рыбацкую уху.

– А ты дразнить ее не будешь?

Рено пожал плечами.

– Ты же сама знаешь, что не буду. Раз тебя нет, какой мне интерес ее дразнить?

– Чего ты надулся?

– Я тебе уже говорил: не люблю, когда ты уезжаешь.

– Почему?

– Здрасьте! – сказал он, подняв на меня глаза, удивленный тем, как это можно не понимать таких простых вещей.– Я все время думаю, а вдруг с тобой что-нибудь случится.

– Да что случится? Слава богу, я уже десятки раз летала. И мы с тобой тоже летали.

– Так то вместе, а когда мы вместе, ничего с тобой случиться не может... Даже не так, просто я об этом не думаю, раз я тоже лечу.

Он знал такие слова, которые обладали тайным даром и пронзать меня, и давать пищу моему уму. Бывало, я порой думала, уж не лукавит ли Рено, уж не разыгрываем ли мы с ним некую условную комедию, где ему отведена роль сына-обольстителя. Но нет. Рено действовал, только подчиняясь своим инстинктам, и его отличала от ровесников редкая черта – что у другого могло показаться нарочитым, у него как раз шло от неумения рассчитывать, от отсутствия сдерживающего начала, а подчас и от отсутствия стыдливости.

Конечно, он был неглуп, но интуиция во многом превосходила ум. Как мать, я отдавала себе в этом отчет. И тревожилась.

Так я и прожила последние сутки под обаянием этих слов. Вплоть до отъезда и даже после отъезда. Все время перелета я думала только о Рено, ведь мы так редко расставались. Высоко, высоко над пламенеющим морем я не видела ничего, кроме своего сына: вот он раскинулся в плетеном кресле, вытянул длинные голые ноги, на ступни его из глубины листвы падает электрический свет, а неподалеку, в дверях кухни, стоит наша Ирма, внимательно следит за нами и слушает, о чем мы говорим.

За те несколько дней, что я провела вне дома, так как пришлось на месте все решать, все уточнять, сделать чертежи и только после этого дать зеленый свет, я исстрадалась в разлуке с сыном. При любой передышке в работе я уносилась мыслью к нему. Во время поездок, когда меня возили по острову, я или погружалась в созерцание пейзажа, или, сделав вид, что устала, сидела с закрытыми глазами, лишь бы ни с кем не разговаривать и видеть его. Я представляла себе Рено, мечтала о нем. То он виделся мне с Пейролем в пустом классе, таившийся от других, как таился от меня, ибо, храня верность своему слову, я никогда не вмешивалась в их занятия. То видела, как они катят на Ирминой малолитражке к морю, как по очереди ныряют с моста, как уплетают наперегонки рыбацкую уху. Короче, мне их недоставало.

Только одна тень омрачала эти картины: неприятие моим сыном своего товарища, его отказ завязать дружбу. И до того сильно омрачала, что в следующую субботу я решила ускорить свой отъезд, тем более что на совещании с моими клиентами все нерешенные вопросы наконец благополучно разрешились, и я, не связавшись даже предварительно с континентом по телефону, что отняло бы много времени, вечерним самолетом вылетела домой к своим мальчикам.

В ночной тишине наш темный, запертый на замок Фон-Верт жил своей тайной жизнью. Я плохо выспалась и волновалась, как школьница накануне первого дня каникул. Да еще мне не терпелось увидеть своих мальчиков, неожиданно появившись в нашем сарайчике.

Ночи стали короче. Я выехала рано на рассвете, еще в темноте, чтобы избежать воскресного затора на шоссе, ведущем к морю, и легко добралась до цели. Наш сарайчик еще спал, я осторожно открыла дверь и с первого взгляда убедилась, что в лодке на ночлег устроилась Ирма. Я решила, что Рено спит в моей комнате, а Пейроль в соседней; оказалось, нет – моя каютка была пуста, ее оставили мне, а оба мальчика спали на раздвижной постели. Я смотрела, как они просыпаются, как радостно здороваются со мной, и по их восклицаниям, которые подкреплялись тумаками, по тому, как они толкались, торопясь в одних трусиках быстрее попасть под душ, устроенный на свежем воздухе, по тому, как спорили, как побежали на мостки, как щупали ступней воду, я поняла, что Рубикон перейден: Рено сдался, дружба началась.

– Жюстен!– крикнул мой сын, и так я узнала, что Пейроля зовут Жюстеном.

– Да, Рено? – отозвался Пейроль, он из вежливости решил остаться со мной.

– Поплывем наперегонки. До бакена и обратно. Даю тебе двадцать метров фору.

– Хитренький ты! Ты же знаешь, что выиграешь, я ведь только брассом плаваю.

– А я тоже брассом поплыву.

– Идите, идите, Пейроль,– сказала я.– Да идите же.

Кончилось тем, что, толкаясь, пихаясь, оба плюхнулись в море и вдосталь нахлебались воды, выкрикивая что-то непонятное. Солнце уже встало. "Что ж, прекрасно! – думала я, сидя на берегу.– Лед все-таки тронулся, значит, я вовремя испарилась".

Все утро я бродила вялая, сказались десять дней, посвященных строительным работам, и нынешняя бессонная ночь. Купаться совсем не хотелось. После завтрака я решила прилечь и благословляла сосны, укрывавшие своими ветвями крышу сарайчика, так как становилось жарко. Когда я снова сошла вниз, я увидела, что оба мальчика, лежа на надувных матрасах, которые они оттащили в тень под навес, о чем-то болтают. При моем появлении оба замолчали.

– Я вам помешала?

– Мы о математике говорили.

– Значит, тогда действительно помешала.

И я повернула назад.

– Да нет же, нет, побудь с нами.

Я присела на лежак. Снова наступило молчание. Мальчики смотрели на меня.

– Скажем ей, Жюстен, или нет?

– Как хочешь.

– Тогда скажи ты.

– Лучше ты скажи. Ведь это тебя касается.

– Ладно, скажу.

Рено заговорил не сразу, как будто, уже открыв рот, вдруг осознал всю важность того, что ему предстояло мне сообщить.

– Ну... ты все равно не поверишь.

– О чем в конце концов идет речь? Не томи.

– Ладно. У нас была контрольная по математике. Угадай, какое я занял место.

– Откуда же я знаю? Очевидно, предпоследнее вместо последнего, если ты так сияешь.

– Слышишь, слышишь, Жюстен? Вот уж не угадала. Двадцать третье, мама, а всего сорок.

– Да не может быть! Это же успех! Ты здорово взлетел!

– Я же тебе говорю. Учитель даже не поверил.

– И все благодаря вам, Пейроль.

– Главное, благодаря ему самому,– ответил Пейроль.– Вы же знаете, стоит только по-настоящему взяться...

– Но это целое событие! Я очень, очень рада! Если, Рено, ты и впредь пойдешь такими темпами, можно будет рассчитывать на удовлетворительную отметку?

– На экзаменах? – спросил Пейроль.– Не исключено.

– А сколько осталось до экзаменов?

– Шесть или семь недель,– ответил Рено.– Еще точно не установлено.

– Еще целых семь недель! А как, по-твоему, ты не выдохнешься ?

– Послушай, что я тебе скажу, – проговорил Рено, стараясь быть объективным. – Видишь ли, это началось вдруг. Не очень давно, с неделю назад. Он мне объяснял. А я понял. Знаешь, Жюстен у нас по математике молоток.

– А я ведь вовсе не первый в классе,– сказал Пейроль.– Вовсе не первый. И мне тоже осталось шесть недель.

– Ну разве можно сравнивать. У вас такая программища! По-моему, вы уже всю высшую математику превзошли! Не беспокойся за него, мама, он сверх головы готов. А это не так-то просто. Потому что в интернате сосредоточиться трудно. Ты бы посмотрела, как у них в дортуарах, в классных комнатах.

– Верно,– подтвердил Пейроль.– В интернате никогда не бываешь один, а по-настоящему всегда одинок.

Сообщил ли Рено мне все эти сведения с целью сделать в моих глазах Пейроля еще симпатичнее? Я как-то никогда не задумывалась о жизни Пейроля в интернате. Для меня он был Пейролем вне стен лицея, Пейролем в Фон-Верте, в сарайчике или – в минуту прощания – на маленькой площади их поселка; кроме этой площади, я там ничего и не видела. И вдруг разом разодралась завеса, и я увидела Пейроля – пленника в четырех стенах лицея, одинокого мечтателя за пюпитром в классной комнате, набитой учениками, или ночью вслушивающегося у открытого окна в спящий город. Эта картина сделала для меня образ Пейроля более рельефным, осязаемым, а его слова об одиночестве среди людей, казалось, на миг подняли из глубин его существа того Пейроля, каким был он на деле и какого я не знала. Господи, до чего же бедное у меня порой воображение!

Опершись на локоть, он задумчиво молчал, а я глядела на него. Казалось, он, позируя художнику, нарочно застыл в позе озабоченного юноши, и забота эта, напряжение мысли, расслабляла мускулы тела. Несмотря на возраст, сложение уже мужское, но в нем все-таки чувствуется еще обаяние подростка, я ощутила это особенно сильно сейчас, видя его полуобнаженным. Невольно приписывая ему собственные мысли, я твердила себе, что он измеряет в уме своем тот путь, который ему еще осталось пройти, чтобы получить диплом, такой далекий от исходной точки, а его происхождение... мысль вполне буржуазная, более естественная для меня, чем для него. И та, другая дистанция, социальная, отделявшая его от Рено, делала его мне еще более близким. Я была счастлива, что я попалась ему на пути, мечтала, чтобы представился случай, когда я смогу оказать ему серьезную поддержку. Но тут Жюстен вышел из своей задумчивости, поднял глаза на друга, и я проследила его взгляд. Рено, тоже думавший о чем-то своем, все с той же радостной улыбкой на губах играл в камешки. До сих пор у него сохранилась детская привычка выуживать из песка для своей коллекции маленькие разноцветные камешки, которые он называл солеными конфетками.

– Ох, мальчики,– сказала я.– Как жаль, что нам придется расставаться в воскресенье вечером еще до ужина! А то бы мы непременно спрыснули такое событие.

– Но, мама, тебя же здесь не было, значит, в свой поселок он попасть не мог и предупредил домашних, чтобы его не ждали.

– В таком случае ура! Останемся здесь и выедем завтра на заре, вас это устраивает? Ирма, Ирма, иди сюда. Рено стал хорошо учиться. Отыщи-ка нам бутылочку шампанского к ужину, пошарь по окрестностям. Только, смотри, марочное, а не какое-нибудь пойло. Я бы сама съездила, но тогда я не успею с ними искупаться, а купаться мне хочется. А ну, пошли в воду!

На следующий день, вечером, сидя наедине с Рено, я подала ему новую мысль: до экзаменов пригласить Пейроля жить у нас. В смысле работы это будет выгодно обоим (меня и мою диковатость мы, конечно, в расчет не брали), и, раз уж взята первая математическая твердыня, успех следует закрепить. Рено слушал, что-то соображая про себя, что-то мямлил, пока я не сказала ему: "Если ты согласен, то сам его пригласишь, предложение, в сущности, исходит от тебя. Знаешь, эта мысль пришла мне в голову вчера вечером у моря, когда ты оставил его ночевать". Роль гостеприимного хозяина, видимо, польстила Рено, но важно другое – я заметила между ними все признаки зарождающейся дружбы, без чего совместное проживание под одной крышей вряд ли было бы особенно приятным.

На переговоры с лицеем и поселком ушла неделя; я взяла напрокат второй мопед сроком на два месяца, и юный лигуриец с картонным чемоданчиком обосновался у нас в Фон-Верте в нижнем этаже, в так называемой комнате для гостей. Находилась она прямо под моим кабинетом, попадали в нее из залы, а примыкала к ней одна из наших четырехугольных башенок, переоборудованная под душевую. Впрочем, в смысле гигиенических навыков Пейроль был безупречен, что я сумела заметить в первый же день и вывела отсюда заключение, что в наши дни неравенство бытовых условий стирается благодаря занятиям спортом и связанными с ним водными процедурами; и таким образом люди, живущие в деревнях, догнали в смысле гигиены горожан. Во всяком случае, молодежь.

Не сразу мы нашли свой "модус вивенди" или, скорее, как выражался склонный к школьному педантизму Рено, "модус лаборанди". Поначалу Рено разрывался между залой, где его репетировал Пейроль, и моим кабинетом на втором этаже, где мы обычно работали вдвоем. Но выяснилось, что это неудобно. И не слишком вежливо в отношении нашего гостя.

– Давайте-ка устраивайтесь оба внизу. Зала – самая прохладная комната во всем доме, недаром же там сводчатый потолок. А мне, хочешь не хочешь, придется остаться на втором: тут все мои дела, бумаги, чертежная доска. А работать там втроем невозможно, слишком тесно.

Я, конечно, не добавила, что присутствие Пейроля будет мешать мне работать.

– Сколько я причинил вам беспокойства,– сокрушался Пейроль.

– Даже думать так не смейте! Я счастлива, что вы поселились у нас. Спросите-ка у Рено, в моем ли это стиле – приглашать к себе на жительство людей, с которыми мне скучно...

– Верно, Жюстен, можешь ей поверить. Когда она хочет, чтобы кто-нибудь смотался поскорее, она, конечно, в глаза не скажет, потому что она у нас вежливая, но по ее лицу сразу чувствуется. Притворяться не умеет. Ни с кем она так не обращается, как с тобой.

Еще одна перемена: с переездом Пейроля в Фон-Верт настала эпоха серьезных бесед. К этому я готова не была. В течение многих лет наши разговоры с Рено шли, как то обычно бывает, довольно бестолково, касались в основном злобы дня, да и сама я остерегалась говорить с ним поучительным тоном. Надо полагать, эти примитивные беседы уже не устраивали Рено, и он ждал партнера более искушенного, чем я, дабы поднять их уровень. И теперь между двумя приятелями в моем присутствии разгорались настоящие споры. Уже давно ушли в прошлое те немые и достаточно тяжелые сцены, которые разыгрывались в дни наших первых встреч. За столом или после ужина, наконец, в минуты передышки между нашими трудами я не без опаски прислушивалась к этим чисто лицейским спорам, повторявшим вперемешку высказывания учителей и идеи плохо усвоенных книг, прислушивалась к этому краснобайству, когда два школьника, почуяв первый зуд мысли, поддразнивают друг друга и утверждают себя как два молодых оленя, оттачивающие в стычках рога. И в такие минуты именно я чувствовала себя непрошеной гостьей, да еще некомпетентной, что было бы полбеды, веди они спор о своих школьных занятиях, но они затрагивали любые вопросы, в том числе вопросы о профессиональной деформации своих учителей, о том, суррогат ли джазовая музыка или нет, о близости к природе, проповедуемой Руссо, и просто о близости к природе, о нашествии варваров и о нашествии кибернетики. А я, начисто лишенная способности мыслить отвлеченно, только наблюдала со стороны за двумя спорщиками, и, когда я пыталась перевести Рено, склонного к безапелляционным высказываниям, на более земные рельсы, мои слова явно его разочаровывали.

– Ты вообще-то не умеешь спорить! – говорил он мне с гримаской превосходства, видимо отказываясь от дальнейших разговоров со мной.

Спорить! Вот он, идеал! Ключевое слово, которое в устах этого еще не достигшего шестнадцати лет юнца звучало торжественно, будто под сводами Эколь Нормаль. Одним словом, Рено взрослел, умнел.

Однако все это в ущерб занятиям не шло. И мне не было нужды справляться о его успехах в той области науки, которая, несмотря на все, оставалась до сих пор его слабым местом. Он сам об этом заявлял. Как-то вечером, за ужином, в присутствии Пейроля, когда Рено в болтовне старался разрядить напряжение школьного дня и заодно освободиться от наваждения, каким стало для него ожидание приближавшихся экзаменов, я, не удержавшись, заметила, что все пройдет хорошо, раз он полюбил науку, и зря не удержалась, так как мои слова разбудили в сыне и дух противоречия, и роковую склонность к "дискуссиям".

– Ничего я не полюбил! Я о науках мнения не меняю. Когда я ничего в них не понимал, они внушали мне ужас, и что же, оказалось, мой инстинкт меня не обманул. А теперь, когда я кое-как в них разобрался, я по-прежнему ими не увлекаюсь.

– Ого-го! А чем же ты тогда увлекаешься? Может, сообщишь нам?

– Всем прочим – литературой, искусством, чувствами, творческим воображением.

– Что же, по-твоему, в математике отсутствует элемент воображения? воскликнул Пейроль.

– Какое же это воображение, это абстракция.

– Не играй словами, просто ты не любишь математику. И заметь, это твое право.

– Извини, я просто рассуждаю. Когда я чего-нибудь не люблю, я всегда могу объяснить, почему не люблю: науки – это нечто бесплодное, это сизифов труд. Они лишь раздвигают границы познания, все время раздвигают, громоздят один закон на другой и не способны найти первопричину. Тогда скажи, пожалуйста, на что же они нужны?

– Вот, например, мне,– кротко начал Пейроль, и в его глазах, обращенных ко мне, блеснула лукавая искорка.– Вот мне они послужат для того, чтобы не быть простым деревенским каменщиком, как мой отец и брат. Я буду изучать архитектуру и, возможно, когда-нибудь стану архитектором.

Рено согласился, что в практическом плане это, конечно, так. Но тут же добавил, что поиски Грааля сильнее воздействовали на чувства человека, чем теория относительности, и что он лично больше хотел бы быть Рембо, чем Анри Пуанкаре. Я выслушала его слова без особого удовольствия. В парадоксах Рено, в его зажигательных речах, увлекавших только его самого, я без труда распознавала некоторую примитивность его, да отчасти и моего ума, но присутствие Пейроля меняло все, присутствие того самого Пейро-ля, который терпеливо, день за днем восполнял пробелы знаний нашего общественного обвинителя. Актерское самодовольство моего сына начинало меня раздражать, равно как и его презрение к мнениям противника. Но Пейроль с улыбкой пропускал слова Рено мимо ушей.

– Единственное, что, по моему мнению, еще может представлять интерес в развитии науки, так это новые мифы,– продолжал оратор, вышедший из моего чрева.– Я имею в виду современные научные мифы. Да и то корабль аргонавтов мне дороже всех искусственных спутников...

Это уж было чересчур.

– Хватит, мальчики, вы меня совсем загоняли. Вы весь день работали, я весь день работала, и к тому же сейчас безумно жарко. Чего вам еще нужно: сидим под сенью дерев, на столе великолепное заливное мясо, так давайте же наслаждаться жизнью.

– Но, мама, мы спорим! Видишь, видишь, Жюстен, она не умеет спорить.

– Согласна, не умею. Поэтому сжальтесь над несчастной непросвещенной рабыней.

Пейроль расхохотался. Я удивленно взглянула на него: ничего смешного я вроде не сказала. Неужели и он тоже выступит против меня? Сидит себе, хохочет, блестя зубами и глазами.

– Простите мой идиотский смех,– наконец проговорил он, и его провансальский акцент показался мне каким-то особенно певучим. – Рабыня? Хороша несчастная рабыня, стоит только посмотреть на вас,– вся золотая, в легком платьице, да еще держит на зубцах вилки корнишон...

И в самом деле я так и сидела с корнишоном, подцепленным на вилку.

– Ого,– сказал Рено.– Ну, если ты еще за ней ухаживать начнешь!..

И он жестом застолбил те рубежи, за которые не полагалось выходить их здоровым спорам.

И вот наступил тот день, который я называла, да еще и сейчас называю, вспоминая о нем, днем морских ежей.

Настоящая наша жизнь все-таки начиналась только в прибрежном сарайчике. Целую неделю я была занята выше головы, мои мальчики тоже, готовясь каждый к своим экзаменам, и я не принимала никакого участия в их работах, равно как и они в моих. Зато на берегу моря для нас троих наступала передышка, и там мы были постоянно вместе; на тридцать шесть часов время как бы останавливалось, и мы забывали обо всем, что не было солнцем, морем, спортом, нами, вернее, нашими загорелыми телами.

Я считала делом чести приноравливаться к мальчикам, принимать на равных участие в их играх. В этом помощницей мне стала вода. Я и сейчас еще недурно плавала, и хотя уступала в скорости сыну, зато побивала Пейроля. Стараясь не отстать от их спортивных соревнований, которые они изобретали сами, я чуточку форсировала свои силы, зато с наслаждением забывала свой возраст и свой пол. В воде мы играли в чехарду, под водой боролись. Пейроль восхищался моим дыханием, и действительно, я не утратила с молодости привычки правильно дышать в воде.

Рено решил проверить, сможет ли он и теперь, как в детстве, взобраться мне на плечи – я должна была стоять по шею в воде – и нырнуть словно с помоста. Он меня подначивал, я его подначивала, и в результате я с честью выдержала испытание и даже, хотя толчок был довольно сильный, устояла на ногах. Пейроль смотрел на меня с улыбкой, мне было приятно его удивить. Ко мне постепенно возвращалась любовь к диким играм, где присутствует дух соревнования, эксгибиционизм, хотя кончаются они обычно болью в пояснице. Особенно когда в мальчишеских забавах принимает участие женщина.

– Вот видишь, Рено, я еще не гожусь в пенсионерки.

– По-моему, ты просто потрясная! – крикнул он, хотя я была совсем рядом, потому что пловцы обычно не говорят, а кричат.

Но тут меня словно черт за язык дернул, и я добавила:

– Уверена, что я и Жюстена на плечах удержу.

Тут наши взгляды – мои и Жюстена – встретились, и я услышала его благоразумный ответ, что он предпочел бы забраться на плечи Рено. И он вскарабкался ему на плечи. После чего мы все трое, кто кролем, кто брассом, поплыли в открытое море.

– Посмотри, видно ли дно? – крикнул мой сын, обогнавший нас, и я не поняла, к кому из нас двоих он обращается.

Лучи, преломленные массой воды, нелепо искажали линии наших тел, а сама вода под нами была бутылочного цвета, не синяя, не зеленая, и даже яркий полуденный свет, казалось, добираясь до самого дна, не высветлял ее... По прямой от нас линии на глубине двух, а может быть, и пяти метров определить я не сумела – лежала прогалина светлого песка среди мшистого хаоса водорослей, и она манила к себе, прельщала взоры, до того казалась она гладкой. Рено подпрыгнул и нырнул, как дельфин.

– Мирово! – крикнул он, вынырнув на поверхность свечечкой.– Достигаешь дна, там поворачиваешься вверх головой, сильно отталкиваешься пятками от песка и выныриваешь совсем прямо, только нужно вытянуть обе руки по швам. Смотри, я снова нырну.

И нырнул. Опустив в воду лица и приставив ладони к глазам, мы следили, как он опускается, словно лот, весь в жемчужной кольчуге пузырьков, тянущихся вверх; прошла секунда, другая, и он вынырнул на поверхность, словно его выбросило из воды. Он отдышался немножко на солнышке и лег неподвижно на спину.

– Это надо уметь, предупреждаю. Сделай глубокий вдох перед спуском. А когда будешь выныривать, главное, старайся посильнее оттолкнуться от дна. Жюстен, попробуй.

Жюстен попробовал, но попытка его не сразу увенчалась успехом, когда наконец он появился на поверхности, он восторженно крикнул:

– Никогда бы не поверил, что это так здорово!

Рискнуть или нет? А рискнуть ужасно хотелось.

– Мама, не решаешься? Хочешь, я нырну с тобой? Начинаем.

– Не стоит!

Я сделала глубокий вдох, но с первой попытки тоже не достигла дна. И всплыла наверх, помогая себе ногами. Очевидно, было много глубже, чем мне сначала показалось. При второй попытке я коснулась руками дна, сделала кульбит, дважды с силой ударила ногами о песок, и вдруг произошло что-то ужасное – сумасшедшая, острая боль. Я инстинктивно вскрикнула и наглоталась воды.

– Я наступила на морского ежа!

Я вынырнула, я задыхалась и, чтобы прийти в себя, легла на спину.

Оба мальчика шумно подплыли ко мне, подымая фонтаны брызг, меня относило в сторону. Они осмотрели мои ступни, и глаза их стали огромными.

– У тебя их тысячи! И на обеих ногах!

– Ой-ой, словно подушечка для иголок. Видно, там была целая колония ежей!

– Меня как током ударило.

– Плыви к берегу...

– Ладно...

Я поплыла между ними. Боль не унималась, ноги сводила судорога.

– Но как же я выйду из воды?.. Ведь я не могу наступить на ногу... колючки совсем вопьются... тогда их не вытащить...

– Молчи, а то задохнешься...

– У вас потому было шоковое состояние, что вы наступили на них всей подошвой.

– Я уже стою,– крикнул Рено.– Плыви к берегу на спине. А мы тебя донесем на руках.

Они встали один против другого, взяли друг друга за запястья, переплели руки; и я обхватила одной рукой шею сына, другой – шею Пейроля и уселась на импровизированных носилках.

Они шли мелкими шажками, нащупывая ступней надежное место среди осыпи гальки. Здесь как раз начинался крутой подъем к берегу. Под тяжестью ноши они спотыкались, мы чуть было не рухнули все трое. Я судорожно цеплялась за них, впивалась пальцами им в плечи.

– Как все это глупо...

Оказывается, эти слова произнесла я. Голова у меня кружилась. Никто уже не смеялся.

Наконец мальчики выбрались на песчаную косу. Но не спустили меня на землю; оба, отдуваясь, постояли с минуту, связанные моими руками.

– Я один ее донесу, Рено,– вдруг сказал Пейроль,– а ты беги за шезлонгом, он удобнее, чем лежак...

Я запротестовала, я слишком тяжелая, Пейроль меня не донесет, но, так как он не соблаговолил ответить, я обхватила его шею. Он чуть откинулся назад, ловко высвободил свои запястья из рук Рено, взял меня одной рукой за талию, а другой под коленки, напрягаясь под моей тяжестью, и меня крепко сжали его сильные объятия. Жюстен слегка нагнулся, потом выпрямился, и я почувствовала, как он силен. Я старалась приноровиться к его движениям, всем телом прильнув к нему. Неужели с нас так быстро стекла вода? Прижимаясь к Жюстену, я ощущала жар его тела; видела совсем рядом его лицо, все в жемчужинках пота. Он смотрел на меня, чуть расширив глаза, но на сей раз не позволял себе улыбнуться. На покрывавшем его торс пушке блестело несколько капелек, что это – море или пот? Время шло, а Рено все не возвращался с шезлонгом, мне чудилось, будто каждая последующая минута становится длиннее предыдущей, замирает, вовсе останавливается. Меня охватила слабость, мой лоб клонился все ниже, ниже и наконец уперся во что-то теплое и влажное, в нежное и плотское, в нежность его кожи.

Когда я очнулась, я лежала на шезлонге, под щиколотки мне была подсунута подушка. В тени, под нашим навесом.

– Ты совсем побелела,– произнес Рено.– Тебе нехорошо?

Он наклонился надо мной.

– Да, Пейроль прав, подошва ужасно чувствительное место. Нет, до чего же глупо!

Пейроль, не спросив моего разрешения, налил мне виски. Я протянула руку. Пока я пила, он не отрываясь глядел на меня.

Рено притащил домашнюю аптечку.

– Я взял еще из твоего несессера два пинцета.

Я уже знала, какие легкие у него руки, в кабинете естественной истории он всегда шел первым или вторым. Поэтому я не раздумывая протянула ему ногу.

– Это долго,– сказал он, принимаясь за работу.– Их там тысячи. Я начну с самых легких, только не смотри на меня.

Я откинулась на подушку, я ничего не чувствовала. Время от времени Рено, стоявший возле шезлонга на коленях, чертыхался, и это значило, что колючка сломалась или ушла в мясо. Но мало-помалу пальцы его утрачивали свою природную ловкость, я поняла, что Рено нервничает; я охнула, тогда он отложил пинцет, поднялся на ноги. Согнутой в локте рукой он каким-то странно звериным жестом утер свое потное лицо и с трудом перевел дыхание.

– Не могу больше, у меня руки трясутся, боюсь сделать ей больно.

Так он и стоял передо мной, бессильный, ужасно несчастный.

– Бедные мои ребятишки! Я испортила вам все воскресенье! А вам так нужно сейчас хорошенько отдохнуть.

– А что, если попробовать смолу? – вполголоса спросил Рено, обращаясь к Жюстену.

– Здешние сосны для этого не пригодны, из их смолы нельзя сделать подходящего шарика, чтобы вытащить иголки.

Это были первые слова, которые произнес Пейроль после того, как меня уложили на шезлонг.

– Тогда давай отвезем ее к доктору, только где они здесь? – продолжал Рено.

Пейроль, взяв у меня из рук пустой стакан из-под виски, все еще держал его, потом поставил на землю, обошел кругом шезлонг, встал на колени в его изножье и, чуть не тычась носом, осмотрел мои несчастные подошвы.

– Есть у тебя тоненький стальной ножик? – спросил он Рено.

– Ясно,– буркнул тот в ответ.

Пейроль даже не счел нужным спросить мое мнение. Они хлопотали вокруг меня, а я слушала их разговоры. И ответила, что в аптечке есть специальный ящичек и там должен быть ножик для надсечки нарывов, а также все, чтобы прокипятить инструменты. Пейроль взял ящик, раскрыл его.

– Только смотри, чтобы ей не было больно, – попросил мой сын.

– Ты лучше не позволяй ей шевелиться, это куда полезнее, чем давать мне такие советы. Ты же сам видишь, она не боится.

Мне захотелось им помочь.

– Сядь мне на ноги, Рено. Плотнее, еще плотнее. Я могу дернуться просто рефлекторно и помешать. Вот так, хорошо. И не говори с ним, не отвлекай его.

И тут я узнала руки Пейроля. Не такие легкие, как руки моего сына, зато уверенные, точные в движениях. И это не удивило меня. Я заметила их раньше, уже не помню когда, оценила их бросающуюся в глаза силу, чуть-чуть тяжеловатую, привыкшую к более грубым работам, чем препарирование лягушек на уроках естественной истории. Но тут началось самое тяжкое испытание. Рено вытащил только самые поверхностные иголки, теперь приходилось удалять ушедшие глубоко под кожу. Пейроль обрабатывал мне свод ступни. Я вцепилась в ручки шезлонга, искусала себе изнутри все щеки. И не так от боли, как от злости, от отчаяния. Я заорала бы в голос, как тогда в море. Меня снова охватила слабость, разбежавшаяся множеством точек по всему телу, а тут еще это ощущение непереносимой щекотки на манер китайских пыток – словом, меня будто всю исхлестали. Я не желала кричать, я плакала, сжимая веки, чтобы не выкатилась слеза, так как Рено, следивший за мной, видел мое смятение.

А потом что-то произошло, что именно, я не поняла. Порог был перейден, я перестала чувствовать боль, связывать ее с какой-нибудь определенной точкой – словом, перестала вообще что-либо ощущать. Впрочем, нет, я еще чувствовала руки, руки Пейроля. Так по крайней мере мне казалось. И доверилась им. Теперь он мог вспороть мне всю подошву, до крови, коснуться кости: я бы и стона не издала. Между мною и им установилось понимание. Он тоже, не знаю по каким признакам, догадался о моей покорности; я слышала, как он сказал, что я молодчина, что другая бы орала во всю глотку. И хотя я находилась под воздействием этой анестезии, я ощущала всю прелесть предвечерья. Море, гнавшее перед собой небольшие волны, что-то говорило мне; по воде бежало гудение моторок, то приближаясь, то удаляясь; все запахи летнего дня трепетали в воздухе, солнце лило струи света, где-то крикнул ребенок, ко мне полностью вернулось сознание. Я открыла глаза и увидела не встревоженное лицо Рено, а только его голую спину. Убедившись, что я совсем спокойна, он смотрел на хирургические подвиги Пейроля; два загара различного оттенка – медь и бронза – почти касались друг друга. По поведению мальчиков я поняла, что самое страшное уже позади.

Мне показалось, будто ноги мои окутывают влажным, прохладным куском марли.

– Кончено?

Избавление совершилось.

– Ну как, долго показалось? – спросил Пейроль и стал объяснять, как прошла операция, сколько иголок он вытащил, причем вытащил все до одной, и чем теперь надо лечить ноги, но я слушала плохо.

Я только поблагодарила его, мысли мои путались, затылок налился свинцом. Веки сами смежались. Сквозь неплотно сомкнутые ресницы я различала силуэты моих мальчиков, стоявших рядом, и заметила, что Пейроль смотрит на меня, распростертую перед ними. Оба молчали. Рено наблюдал за нами, глядел на нас, его взгляд переходил от меня к Пейролю, от Пейроля ко мне, и он ждал – чего ждал? Вдруг он быстро опустился на колени, поцеловал мою лодыжку и поднялся, бросив на Жюстена хмурый взгляд. Но я уже снова закрыла глаза.

Они дали мне поспать, и я только потом догадалась, что они поели, они действовали абсолютно бесшумно. Потом оба легли отдохнуть на своих надувных матрасах неподалеку от меня, и солнце, просвечивая сквозь щели навеса, окрашивало их тела уже в оранжевый цвет. По мерному дыханию Пейроля я догадалась, что он спит, но спит ли Рено, в этом я была не так уверена.

То, что в последующие недели удерживало меня, исстрадавшуюся, в Фон-Верте, были не только мои израненные ноги. На следующий день после моих злоключений я отправилась в город к своему врачу, который, осмотрев раны, назначил только дальнейшее лечение. Я передала Пейролю хвалы, которые расточал по его адресу специалист, но скомкала фразу, хотя и улучила момент, когда Рено стоял к нам спиной.

Нет, я поддалась состоянию общей расслабленности. И под тем предлогом, что лучше мне не обуваться, отложила все деловые встречи и прочно облюбовала себе шезлонг. Приближались экзамены, становилось все жарче, и оба мои мальчика нуждались во мне. В полдень и вечерами они являлись домой, разбитые и неспокойные. Причем у Пейроля это сказывалось на свой особый лад, и теперь я сразу научилась догадываться, в каком он настроении. Еще долго после ужина я лежала в саду на шезлонге, наслаждаясь вечерней прохладой, и, бывало, вопреки своей привычке не вмешиваться в их занятия бросала: "Ну как, мальчики, дело идет на лад? Ничего не нужно?" – и поворачивала голову к освещенным окнам, открытым во мрак, к окну Рено во втором этаже и к окну Пейроля – на первом. На последнем этапе подготовки к экзаменам они занимались врозь и ожесточенно трудились поодиночке: они словно бы стали членами какой-то масонской ложи. А я измеряла продолжительность их занятий по большим стенным часам с боем, составлявшим Пейролю компанию в сводчатом зале, их басистый голос, раздававшийся каждые полчаса, не мешал Жюстену и доносился сюда ко мне, под шелковицы.

Нередко мне приходилось напоминать им, что уже поздно. Услышав мой зов, мальчики решали, что они достаточно наработались, и до меня доносился стук отодвигаемых стульев, и затем оба появлялись вместе, с блуждающими от усталости взглядами, подходили ко мне и жадными глотками выпивали холодный напиток, приготовленный Ирмой. А мне в такие минуты чудилось, будто рядом со мною два больших живых плода, полные соков, только вот этот из той же плоти, что и я, а тот из другой; лишь в этом и была вся разница. Потом они возвращались в дом, снова расходились по своим углам и заваливались спать. Свет в окнах гас. А я еще медлила, мне чудилось, будто я слышу их сонное дыхание, раздававшееся в унисон под нашей кровлей.

Утрами из города приезжала моя машинистка, потом мальчишки являлись к обеду минута в минуту, с чисто школьной пунктуальностью, и после их второго отъезда вплоть до возвращения уже к вечеру я ленилась, ждала их, мечтала, как еще никогда не мечтала за всю свою жизнь.

И вот именно в такой день я попалась на телефонный звонок, более чем нежелательный. Меа culpa (Моя вина (лат.)): если бы я была, как мне и полагалось быть, на работе, у поставщиков или где-нибудь на стройке, умница Ирма сумела бы избавить меня от этого звонка с присущим ей искусством, инстинктивно чуя ненужных мне людей; ответила бы, что, когда я буду дома, неизвестно, а я попросила бы ее сообщить, что уехала, скажем, на неделю. А тут я сама сняла телефонную трубку – благо аппарат стоял рядом с диваном, на котором я отдыхала, и мне оставалось только принять удар на себя.

По правде говоря, удар не слишком сильный. Куда менее чувствительный, чем, очевидно, полагала та, что назвала в телефон свое имя. Во всяком случае, менее чувствительный, чем если бы был нанесен он несколькими неделями раньше. Тот случай с морскими ежами привел меня поначалу в шоковое состояние, а затем дни в Фон-Верте, дни полного безделья, подействовали на меня как успокоительное средство. Об этой неделе, когда само время словно остановилось, когда я забыла про работу, всей душой предавшись своим мальчикам, я вспоминаю как о самых светлых минутах этого не очень-то гладкого периода моей жизни. Одна из тех передышек, дарованных судьбой, когда душа переполнена радостью удачи, достигнутой гармонии, забрезжившим счастьем, когда говоришь себе: "Да будь что будет, пускай все идет к черту". И когда не думаешь, что затишье это только временное, что ждет тебя суровое завтра.

К тому же диссонанс был слишком велик между моим миром и тем миром, откуда ко мне дошел, долетел сквозь толщу пространства голос той, что находилась на другом конце провода. Ибо это моя прежняя семья, неотвратимо моя семья, согласно официальным документам, говорила со мной устами Анриетты.

Услышав ее имя, я сказала, что закрою дверь, а то здесь шумно; и это, конечно, было выдумкой. Не поднимаясь с дивана, я засунула трубку под подушку и, пользуясь последней передышкой, с наслаждением обвела взглядом залу со сводчатым потолком, пустынную, прохладную, защищенную от солнца. Но та, другая, очевидно, начала беспокоиться, и я поднесла трубку к уху.

Эта Анриетта звонила мне не из Парижа, а из отеля нашего города, куда она только что прибыла утренним курьерским поездом, и, по ее словам, специально приехала в Прованс вместе со своей невесткой Жанной, чтобы повидаться со мной. Анриетта, Жанна?.. Обе эти женщины были оттуда, из моей прежней жизни, и раньше их называли, да и теперь, должно быть, называют Анриетта-Гастон и Жанна-Поль, прибавляя к имени жены имя мужа по старинному обычаю Буссарделей. Значит, супруги моих двоюродных братьев, мои невестки. Я не могла опомниться.

Поначалу я наотрез отказалась их принять, но они ожидали этого, и я почувствовала, что мое упорство для них лишь ничтожное и последнее препятствие после утомительного нудного пути, а особенно после бурных споров, борьбы самолюбий, что решение предпринять этот демарш, очевидно, дорого обошлось не только им двоим, а, возможно, и всей нашей семье. Анриетта громоздила аргумент за аргументом, и я догадывалась, что это не импровизация, что дамы не уедут, не повидавшись со мной; я должна понять, раз они прибыли сюда, то, значит, на то имелась серьезная причина; они не забыли, что я окончательно порвала с семьей уже десять лет назад, и их визит не имеет ничего общего с "продолжением прежней юридической процедуры", как я могла подумать, добавила Анриетта с чисто нотариальной точностью, какую я сразу уловила даже по прошествии стольких лет; наконец, она чуть что не обрушилась на "тетю Мари", другими словами, на мою мать, единственную, дескать, виновницу этой распри, жертвами которой стали я и мой сын. И когда я посоветовала им обратиться к моему поверенному, Анриетта возразила, что нецелесообразно втягивать в такие дела адвокатов и тем задала мне загадку.

Короче, я почувствовала, что Анриетта знает назубок свою роль и полна решимости, но я также знала, что и я полна не меньшей решимости не примиряться с ними и не вмешиваться в их дела, словом, не делать того, что они от меня попросят, и в голове у меня была только одна мысль: поскорее отделаться от назойливых родственниц. Я боялась, что в город прибыла также и моя мать, а с ней мне особенно не хотелось встречаться; в конце концов я высчитала, что до возвращения мальчиков я успею их принять: сегодня такая жара, что Рено с Пейролем обязательно задержатся – пойдут в бассейн.

Когда я наконец положила трубку, я встряхнулась. Поднялась на второй этаж, не беспокоясь, что гости могут застать меня в пляжном халатике, который я накидывала почти на голое тело, а после несчастного случая с ногами ходила в нем с утра до вечера. Я пошла в душ, помассировала себе затылок, во рту у меня было горько.

– Принеси мне виски! – крикнула я Ирме, открыв окошко.– И ради бога похолоднее.

Мне необходимо было самомобилизоваться, ощутить себя достойной противницей, хочешь не хочешь, стать Буссардель потому, что обе мои невестки явились именно к Буссардель и надо было противостоять им тоже по-буссарделевски. Иного выбора у меня не было. Но вернуться мне, теперешней, к той оставшейся где-то далеко Агнессе, снова пойти с ней об руку и снова сжиться с ней, возможно, было бы мне не под силу, если бы меня вовремя не поддержала мысль, что к концу дня я снова буду со спутниками моей подлинной жизни.

Но я была слишком встревожена, как и всегда, когда мне чудилась угроза интересам моего сына, однако оказалось, что речь шла совсем о другом... То, чего ждали от меня мои родственницы, не могло повредить Рено; больше того, они намекнули, что все может рикошетом обернуться к его выгоде. Но то, чего они требовали, было столь немыслимо с моей стороны, даже непристойно, так противоречило моему характеру и всей линии моего поведения, что я с первых же их слов поняла, что откажусь наотрез. Как только они смели надеяться? Одним лишь Буссарделям могла прийти в голову подобная мысль.

Тем не менее это доказывало, что в их клане на Плэн-Монсо появилась первая трещина. Я догадалась даже, что красные их деньки миновали, но неужели вместе с ними ушел и простой здравый смысл? И достоинство? В былые времена они готовы были на все – на жертвы, на испытания, на личные и общесемейные муки, даже на банкротство,– лишь бы их уважаемое имя не было запятнано. Лучше пустить себе пулю в лоб, как некогда говаривали отец и дядя – биржевые маклеры, когда речь заходила о каком-нибудь банкроте, нежели по доброй воле выставлять на свет божий свои гнусные секреты.

А теперь они хотели именно этого, и хотели этого от меня. Один из молодых Буссарделей, а именно Патрик, младший сын моего брата Симона, погибшего в немецких лагерях, выросший без отца, избалованный матерью мальчик, попал в скверную историю. Насколько я поняла, дело шло о краже автомобиля, за ним ночью гналась полиция, а кончилось тем, что он насмерть задавил человека. Нашему юному герою, еще до суда заключенному в тюрьму, грозило самое худшее; и вся семья встала под ружье, надеясь вызволить его из беды; они готовы были открыть огонь по первому знаку, лишь бы уменьшить долю его ответственности. Самым действенным средством в делах такого рода считалась ссылка на плохое окружение, на губителные примеры.

А какая мне во всем этом отводилась роль? Очень простая. Выступить в качестве общественного обвинителя всего клана Буссарделей, потому что никто лучше меня не мог справиться с этой задачей. Никто лучше не мог изобличить их, доказав, что ради корысти они способны на все. Достаточно мне рассказать судьям о нашем конфликте, заявить, что они действовали всем скопом против троих родственников из соображений наживы, добились полного успеха, не посрамив уважаемого имени Буссарделей, и все это происходило на глазах самого Патрика, тогда еще совсем мальчика.

Когда после моего калифорнийского приключения я, беременная тем, кто стал теперь Рено, согласилась выйти замуж за моего кузена и поверенного моих тайн Ксавье, родственники скрыли и от меня и от него, что он бесплоден, так как еще в детстве перенес туберкулез половых органов; и скрыли лишь потому, что брак двоих самых "непутевых" Буссарделей устраивал всю семью. Когда родным стало известно, что я беременна, чего они никак не ожидали, они поспешили открыть моему мужу глаза с целью устранить незаконнорожденного ребенка. Ксавье, натура в высшей степени впечатлительная, после этого неожиданного удара упал – случайно, нет ли из окна. В результате этого падения он скончался. Я увезла его, умирающего, из нашего особняка на авеню Ван-Дейка. А много лет спустя наша старая родственница, знавшая тайну моего мужа, перед смертью сделала своим единственным наследником Рено – "сына Ксавье", по собственному ее выражению, но моя мать добилась непризнания Рено законным сыном и лишила его наследства. Вот какую миленькую историю могла бы я рассказать судьям, и об этом просили меня Буссардели. А уж если бы я привела все драматические перипетии этого дела, представила бы доказательства, сослалась бы на неоспоримые свидетельства, сенсация была бы полной. Одна лишь я в силах выставить на всеобщее позорище наше могущественное семейство, ввергнуть его в такие пучины, что положение юного преступника сразу же облегчится, снимет с него ответственность за свои поступки. Таким образом, я представляла собой единственный шанс на оправдание Патрика, на смягчение его участи.

Анриетта с помощью Жанны опытной рукой обнажила передо мной все пружины своего замысла, и обе женщины, объединенные общим усилием продемонстрировать его, напомнили мне двух злоумышленников, которые, задумав hold up (Грабеж (англ.)), набросав предварительный план, сами подвергают его всесторонней критике, и в конце концов вся эта сложнейшая система начинает казаться им простейшей и безотказной. Когда я возразила, что эта махинация бессмысленна хотя бы уже потому, что она разрушит то, что желают сохранить,– семью, Анриетта, снисходительно улыбнувшись, поведала мне: все это разработано защитником Патрика, одним из "душек-теноров" адвокатуры. Он ссылается на прецеденты, делает ставку именно на теперешнюю тенденцию – судьи весьма охотно обвиняют родителей в грехах детей – и, наконец, так уверен в выбранном им способе защиты, что прибыл из Парижа вместе с двумя моими невестками, откомандированными сюда в качестве послов; он теперь сидит в городе, в отеле, и ждет результатов наших переговоров.

– Вы сами понимаете, Агнесса, что он не мог приехать сюда, к вам,– это было бы серьезным профессиональным промахом. Адвокат не имеет права встречаться со свидетелями. А мы не желаем совершить ни малейшего нарушения.

– Однако это в ваших возможностях,– Жанна указала на стоявший рядом телефонный аппарат.– Вам-то ничто не мешает ему позвонить.

– Но...– начала я.– А мать?

– Нет. Тетя Мари не приехала. Впрочем, вы, должно быть, не знаете того, что мы вам сейчас сообщим: у нее неважно со здоровьем – коллибацилоз.

– Вы не поняли моего вопроса. Я спрашиваю: согласна ли она?

– На ваше вмешательство в судебный процесс? Агнесса! Разве иначе мы бы приехали сюда для переговоров? Полностью согласна. Вы же знаете, как она привязана к своим внукам.

Верно. Моя мать перенесла на детей Симона всю силу своей страстной любви, какую питала к нему. Возможно даже, что именно матери, которой на суде я должна была нанести самый сильный удар, которая была полностью в курсе дела моего предполагаемого выступления на процессе,– возможно, ей первой пришло это на ум.

– Вы только представьте,– продолжала Анриетта,– при одной мысли, что ее внук, в котором она видит как бы живого Симона... а вы знаете, до чего Патрик похож на отца!.. Так вот, при одной мысли, что бедному мальчугану придется еще месяцы и месяцы находиться в предварительном заключении, что он рискует на долгие годы попасть в тюрьму, при этой мысли несчастная тетя Мари совсем перестала спать, грызет себя и окончательно разболелась. И ничего удивительного – с тех пор как произошла эта драма, она отказывается лечиться.

– Не забудьте еще,– вставила Жанна,– что состояние Патрика – он ведь несовершеннолетний, и мать назначена его опекуншей – будет урезано, так как придется выплатить значительную сумму сиротам полицейского, который попал под машину. А придется еще возмещать убытки всем, кому вздумается предъявить иск, едва эксперты возьмутся за дело. Словом, сумма получится огромная. Я сужу по тем деньгам, что уже затребованы в счет будущих платежей. И уже уплачены.

Невестка бросила на Жанну весьма выразительный взгляд, чтобы та замолчала, но я уже успела все понять. Значит, в деле замешаны-таки денежные интересы. Я вновь очутилась в родной стихии.

Я сидела оглушенная, растерянная, я задыхалась. Словно даже крошечный глоток этой атмосферы Буссарделей стал для меня ядом, особенно после того, как я так долго не дышала этим воздухом. Голова моя склонилась на грудь. Гулкий стук маятника, заключенного в деревянную клетку, вдруг стал слышен особенно отчетливо. Кусок пола, отделявший меня от моих невесток, уплыл куда-то далеко, каменные плиты заскользили, стали раздваиваться, полезли друг на друга.

– Ирма!

Голоса я не повысила, но у нас в Фон-Верте зала сообщается с прихожей аркой без дверей, а к прихожей примыкает кухня, и, возможно, Ирма, которую я предупредила, каких жду гостей, была начеку; так и есть, она тут же явилась на мой зов.

– Виски, Ирма!

– Не беспокойтесь, пожалуйста,– сказала Анриетта, светскость брала у нее верх надо всеми прочими чувствами при любых обстоятельствах жизни, но она неправильно истолковала мою просьбу: – Нам ничего не надо.

– А мне надо.

И я подняла голову. Взглянув на невесток, я по выражению их лиц догадалась, что вид у меня, должно быть, довольно странный. Я увидела себя их глазами. И первая же удивилась своей реакции, вернее, отсутствию реакции, чисто физической несложности этого приступа дурноты.

Ирма принесла виски, и как раз в эту минуту мне почудились за окном знакомые звуки. Кровь снова заструилась по жилам. Дружественный гул двух моторчиков становился все громче; мне показалось, будто мопеды сейчас ворвутся прямо в залу; но шум стих, и я услышала два юных голоса, прозвучавших в терцию и крикнувших в окно: "Это мы!"

Я совсем отдышалась.

Когда мальчики показались в прихожей и встали, упершись плечами в свод арки, я протянула к ним руки.

– Вот и вы!.. Нет, нет! – Я махнула им, чтобы они не входили.– Я к вам потом приду... Какими судьбами вы так рано вернулись? Я думала, вы в бассейне...

– Нам захотелось искупаться с плотины.

– Почему? – радостно спросила я, и уже всем телом ощутила объятия ледяной воды, первую дрожь и блаженную расслабленность.

– Почему? Еще спрашиваешь! Мы ведь туда все втроем пойдем!

Я даже не старалась скрыть улыбки.

– Но вы же знаете, что с плотины купаться запрещается.

– Если старик увидит, что ты с нами, он пикнуть не посмеет.

– Не уверена! Ну ладно, только переоденьтесь.

Я хохотала от души. Но говорила я с ними издали. И даже не сделала вида, что собираюсь кого-то кому-то представлять. Мальчики, разочарованные, ушли. Я не извинилась перед своими гостьями. Не то чтобы я с умыслом вела себя так невежливо, но они, должно быть, решили, что нарочно. Главное, их сразило то, что предложение их не произвело на меня никакого впечатления, прошло мимо, не задев. Жанна доверительно нагнулась ко мне, не желая упускать последнего шанса:

– Этот блондин, да?

– Что?

– Я его сразу узнала,– произнесла она тоном матери, обращающейся к матери, ибо во время войны в Индокитае погиб ее сын, и мне было известно, что с тех пор она задрапировалась в тогу неутешного горя.– Словом, шатен?

– Да, тот, который посветлее и повыше. – Я не стала объяснять им, кто этот второй. Мне так не терпелось выпроводить своих невесток, что я сказала:

– Мне необходимо подумать.

– Что? Подумать? Ну да, конечно, конечно.

Подняв брови, они обменялись вопросительными взглядами. Было слишком очевидно, что обе подготовились к длительному, но результативному для них турниру, где одолеть меня можно только вдвоем; каждой отводилась своя роль, каждая подхватывала реплику союзницы на лету, но и ту и другую поддерживало высокое мнение о себе. Однако на помощь мне пришло мое полуобморочное состояние, так что я, сама того не желая, нашла наиболее надежный ход природа помогла мне найти,– и солидный арсенал убеждений, мелкого барышничества рухнул прямо к моим ногам.

Я сделала вид, что подымаюсь с кресла, надеясь, что они догадаются уйти.

– Ну что ж, пусть подумает, коли надо! – произнесла Анриетта тоном уступки, что было признанием отступления; однако с места она не тронулась.

– Верно,– подтвердила Жанна; она меньше говорила и поэтому была посвежей.– Надо только, чтобы вы хорошенько поняли...

– Я все прекрасно поняла. Но и вы тоже поймите, что застали меня врасплох. И в таких случаях следует хорошенько подумать, надеюсь, вы с этим согласны?

Я с нетерпением слушала собственные терпеливые разъяснения. А в висках стучало: пусть уходят, пусть убираются! Пусть покинут мой дом! Я поднялась. Мои гости вынуждены были последовать примеру хозяйки. Но в последнем порыве они запротестовали, обе о чем-то разом заговорили и вдруг замолчали. Я обернулась, проследив направление их взглядов. На том самом месте, под сводом арки, где несколько минут назад появились оба мальчика, они снова стояли, как в рамке; но рядом с Рено, уже успевшим надеть шорты, торчал Пейроль, все в том же костюме, в котором приехал из лицея.

– Он собирался влезть в окно, чтобы попасть в свою комнату,– пояснил Рено,– но там заперто.

– Так пускай пройдет здесь, он у себя дома.

И я сделала знак Пейролю. Он сразу почувствовал нацеленные на него взгляды двух незнакомых дам и прошел мимо, не подымая головы. Дверь за ним захлопнулась. Рено исчез. Всем своим поведением, молчанием я побуждала гостей уйти. Они еще что-то бормотали, и хотя я пыталась перебить их: "Я подумаю, дайте мне время поразмыслить",– чувствовалось, что их великое доверие к моим обещаниям уже испарилось, но тут в рекордный срок вернулся Пейроль, – оказывается, я не зря предлагала ему чувствовать себя у нас как дома,– на сей раз в таком же виде, как Рено, в шортах, и пересек зал в обратном направлении.

Мы слегка посторонились, я и обе горожанки в темных туалетах, чтобы дать ему дорогу, и юный лигуриец прошел мимо. Чувствуя, что за ним наблюдают, теперь, когда он сменил на шорты свой костюм, бывший его единственным социальным отличием, он прошествовал мимо нас с каким-то непередаваемым видом: в нем была некая смесь бесстыдства и скромности, придававшая ему в эту минуту осанку юного чемпиона на стадионе. Шел он подтянувшись, и его голые пятки незвонко шлепали по плитам пола.

Наконец, все трое мы очутились перед домом, на площадке, выложенной речной галькой, и Анриетта, поняв, что пора менять тему, похвалила, как она выразилась, эту "мозаику". Жанна махнула шоферу, поджидавшему на скамейке. Тут Анриетта подняла на меня глаза.

– Физически, Агнесса, вы совсем не изменились. Странное дело, будто и года не прошло с тех пор, как мы с вами виделись.

Увы, я не могла ответить им тем же. Теперь, когда меня не отвлекали ни наши разговоры, ни собственная моя тревога, я при ярком свете дня вдруг совсем по-новому увидела их и нашла, что десять лет спустя со дня нашей последней встречи обе выглядели старше на добрых двадцать. Они ли сами вдвое постарели или просто отстали от века? Они явились в темных туалетах, юбки были длиннее, чем требовала современная мода, в шляпках какого-то прошлогоднего фасона, на лицах ни капли косметики, кожа серовато-грязная обычная расплата за пуританское презрение к лосьонам. Драгоценностей они не носили, хотя я отлично знала, что им по наследству досталась куча дорогих побрякушек.

В ответ на сдержанное, но лестное замечание Анриетты я вскинула подбородок, чуть опустила плечи, выпрямила ноги, чтобы продемонстрировать их длину, именно благодаря этому я без ущерба для фигуры могла носить сандалии без каблуков. Пусть полюбуются моим еще свеженьким сорокалетием. Всего четверть часа назад кончился бой между тремя врагинями: теперь остались просто три женщины. Мы вернулись к будничной жизни.

– Зато характер ваш изменился,– продолжала Анриетта.– Разрешите вам это сказать прямо. Мы предлагаем вам блестящий реванш. Но я не настолько дурнотонна, дабы уточнять, какие именно преимущества вы могли бы извлечь...

Я остановила ее движением руки.

– Да-да. Вы изменились. И... разрешите узнать причину такой поразительной перемены?

– Но, Анриетта, вы же сами видели,– ответила я каким только сумела простым тоном и кивнула головой на наш дом, где меня ждали два моих мальчика.

Жанна уже сидела в такси.

– Раз она нам обещала, она подумает. Садитесь, Анриетта. Завтра мы позвоним, мы еще не уезжаем сегодня вечером.

Я смотрела, как машина удаляется, становится все меньше, как дырявит она то полосу тени, то полосу света, лежащие рядами в платановой аллее, как потом, обогнув две большие тумбы, указывающие границы моих владений, она, вильнув, покатила по грейдерной дороге. Сколько раз в своей жизни после оскорбительных встреч с семьей или после тщетных попыток примирения я стояла вот так и смотрела, как исчезает с моих глаз машина или железнодорожный вагон, или постепенно меркнут огни лодки в ночи, или отступает вдаль жилище, откуда я сама сбежала...

Когда я обернулась, я вдруг заметила за углом у подножия правой башенки два голых торса и два мальчишеских лица с вытаращенными от любопытства глазами, причем одна физиономия торчала чуть выше другой, совсем как в сцене из итальянской комедии.

Пока мы спускались к плотине по козьей тропке, шедшей почти отвесно и где идти можно было только цепочкой, я молчала о сегодняшнем визите.

– Ну как? – спросил меня украдкой Рено.

– Все в порядке. Я тебе потом расскажу.

Но инстинктивно он тревожился за меня, а, возможно, вместе с ним и Пейроль. Несмотря на то что нам, на наше счастье, удалось обмануть бдительность сторожа, который действительно нас заметил и ничего не сказал, несмотря на то что каждый, влезая в ледяную воду, задыхался и громко хохотал, несмотря на все это, наш поход к искусственному водоему получился каким-то невеселым, хотя оба мои кавалера заранее предвкушали удовольствие порадоваться вместе со мной.

Вернувшись домой, Пейроль сразу же устроился работать в зале, где Ирма успела навести порядок: ничто уже не напоминало о непрошеных гостях; а Рено прошел со мной на второй этаж. Когда я, переодевшись, вошла в свою комнату, он уже сидел у моего письменного стола. Он просто ждал меня, даже не сменив мокрых трусов, и следил за мной взглядом.

– Ладно. Я сейчас тебе все объясню в нескольких словах, – сказала я, садясь с ним рядом.– Ты их узнал?

Да, оказывается, узнал, во всяком случае, добавил Рено, ошибиться нельзя, "по стилю" видно, что это наши родственники. Сыну было известно и о моем конфликте с семьей и то, что сам он невольно стал причиной ссоры и главной ставкой в этой игре. В раннем возрасте он узнал, что рожден не в законе, не как все, знал также о враждебных действиях своей бабки, то, что я не могла бы от него скрыть; знал, что ее стараниями и стараниями прочей родни его лишили состояния, завещанного ему моей тетей Эммой; наконец, пятью годами раньше мы вместе с ним пережили изгнание с мыса Байю, так что все последующие судебные дела были для него вполне конкретными эпизодами. Память об этом жгла его. Все первые десять лет жизни он обожал свой родной остров, и думаю, что даже сейчас мечтал о нем, хотя мы никогда с ним на эту тему не говорили. Насколько я считала разумным как можно раньше ознакомить его с самой мрачной стороной событий – я имею в виду его незаконное происхождение,– настолько по мере сил и возможностей я старалась скрыть от него развязку, печальную череду фактов, вызванных этим обстоятельством. С редкостной непогрешимостью инстинкта Рено, подражая мне, тоже хранил молчание, и ни разу ни одного легкомысленного слова по адресу нашей семьи не слетело с его губ. Только изредка, когда разговора о семье уже нельзя было избежать, он говорил "Буссардели", но это было вполне естественно, так как я сама их так называла в уме и поэтому не считала себя в праве запрещать это сыну.

Итак, из посольской миссии теток Рено я пересказала сыну только самое существенное. Меня приехали просить свидетельствовать против нашей же семьи, чтобы добиться смягчения участи одного из молодых Буссарделей, которому грозит уголовная ответственность; это объяснение, по-видимому, вполне устроило Рено. Однако, к великому моему удивлению, он сразу разгадал их маневр и даже нашел его вполне естественным и логичным: "А то как же, вали все на родителей, так оно вернее получается, так нынче все делают". Но по-настоящему возмутило его то, как они посмели обратиться ко мне с такой просьбой.

– Хитренькие какие нашлись! Будто уже не нагрели тебя в свое время! Если у них с полицией нелады, пускай сами и выкручиваются. А если им требуется, чтобы их вызволяли, родных, слава богу, и без тебя хватает!

– Дело в том, что лучшую кандидатуру для этой роли, чем моя, им не найти. Как бы они друг другу ни пакостили, все это пустяки по сравнению с тем, что я могу о них порассказать.

Слушая ответы сына, говоря с ним, я всматривалась в его лицо, стараясь угадать ход его мыслей, я ждала вопросов, любопытства. Но из всех моих рассказов Рено извлек лишь одно: "Я тебя знаю, тебе же будет плохо". Это-то его и заботило, он хотел уберечь меня от этой истории, и в первых его попытках покровительствовать мне уже чувствовался тот, кто в один прекрасный день станет главой дома.

– Хорошо, что ты не согласилась. Сиди спокойно дома со мной. Не тебе мириться с ними... потому что все их вонючие махинации, по-моему, неизвестно еще к чему приведут.

– Они намекнули, что это, мол, будет великолепный реванш.

– А тебе плевать на все реванши! Ты же сама мне говорила.

– Ты прав, на реванш ради реванша я плюю. Но в данном случае можно извлечь кое-какие выгоды – я точно цитирую их слова.

– Господи, и ты им веришь! – Рено воздел руки к небесам.– Но они опять найдут средство обернуть этот трюк против тебя же. Нет, ты, я вижу, совсем неисправима.

– Мне пришла в голову мысль, что они, очевидно, имели в виду пересмотр дела о завещании.

– Завещании тети Эммы? В мою пользу? Тогда уж мне на них наплевать!

– А знаешь, там довольно много денег.

– Их деньги меня не интересуют.

– Зато ты был бы обеспечен на всю жизнь. Такие вопросы с кондачка решать не стоит.

– Я уже решил: я не капиталист.

– Что это еще значит? – улыбнулась я.

– То, что я против. Тебе же известны мои взгляды: я против частного капитала. Но не против собственности вообще, видишь разницу? Словом, спорить тут не о чем. Теперь я все понимаю. Поскольку речь идет о моих интересах, последнее слово остается за мной, усекла? Чудесно. И я не желаю, чтобы ты туда ездила, ясно? Если ты моя мать, ты не поедешь.

Я смотрела в его горящие глаза и понимала, что горят они главным образом не от злости на теток, а от радостного ощущения власти надо мной.

– Поцелуй меня,– вдруг сказала я.

Мгновенно перейдя от роли опекуна к роли мальчишки, Рено вспрыгнул мне на колени, обхватил меня обеими руками, уперев подбородок мне в плечо.

– Пойми, Рено, если я им сказала: "Я хочу подумать",– это значит, что я просто решила с тобой посоветоваться... А главное, мне ужасно хотелось послать их ко всем чертям,– добавила я и расхохоталась, чтобы прогнать неизбежную минуту умиления, по крайней мере моего.– Но я очень дорожу твоим мнением.

– А это доказывает, что ты fair play! (Честный игрок (англ.)) воскликнул он, вскакивая на ноги.– И я тоже. Обедать скоро будем?

Желая сделать вид, что мне действительно требуется время на размышление, я сообщила Жанне и Анриетте о своем отказе только на следующий день. Их посещение было для меня как удар бича и в конечном счете пробудило меня от недельной вялости, якобы связанной с моим выздоровлением. Когда ровно в половине восьмого мои мальчики по холодку упорхнули в лицей – шли последние дни занятий перед экзаменами,– я тоже стала готовиться к поездке на стройку, но, прежде чем вывести машину, крикнула Ирму.

– Сначала не за покупками поедешь, а отвезешь эту записочку вчерашним дамам. В город, в отель, где они остановились. Скажешь, что тебе необходимо их увидеть лично, вручишь им конверт и можешь смываться. А если они будут сюда звонить среди дня, скажешь, что меня нет и не будет... выдумай сама, сколько дней не будет. Подожди, мы выедем вместе, а пока подходи к телефону ты.

"Я внимательно рассмотрела вопрос со всех точек зрения,– гласило мое послание.– Я не сумею выступить в желаемом вами плане. Для меня это неприемлемо. Я действительно ничего не смогу для вас сделать ни в этом отношении, ни в каком-либо другом. Больше о моем отказе говорить не будем, приношу свои сожаления, что вам пришлось побеспокоиться".

Я заперла дом, и, когда Ирмина малолитражка покатила перед моей машиной, я поняла, что просто даю тягу: "Теперь, сударыни, можете звонить по телефону сколько вашей душе угодно, трезвоньте себе на здоровье, справляйтесь в бюро повреждений: Шон-Верт не отвечает".

Все утро я посвятила работе, побывала на четырех стройках и, признаюсь, была довольна тем, как идут дела, потом заехала к мсье Рикару, чтобы сообщить о своем согласии взять на себя по его просьбе еще один новый заказ.

Впрочем, дело и впрямь интересное: речь шла о том, чтобы ферму или, вернее, просто бывшую овчарню, грубо сложенную из камня в виде нескольких сводчатых помещений, отремонтировать, привести в пригодное для жилья состояние, покрыть крышу, настелить пол и даже обмеблировать; главное же, мне давалась полная свобода действий, словом, самый приятный для меня вариант заказа. Новый владелец овчарни был известный кинодеятель и путешественник, выступавший с лекциями,– по-моему, я даже читала его статьи,– он решил накрепко осесть в этом уединенном уголке. Но не раньше, чем через несколько месяцев, потому что сейчас он скитался где-то по Океании. Хотя на этот сезон я набрала уже полную норму заказов, я согласилась ваять эту дополнительную работу, исходя из указанных выше условий: нет спешки, полная свобода действий и к тому же отсутствие, и долгое, самого клиента.

Все это я объяснила за завтраком моим мальчикам.

– Оправдаться стараешься! – заметил Рено. – Если ты взяла заказ, то лишь потому, что ни в чем своему возлюбленному отказать не можешь...

– Не слушайте его, Жюстен. Дядюшка Рикар никакой мой не возлюбленный. Поглядели бы вы на него! Словно сошел с довоенной открытки, душится лавандой, и ему уже сильно за пятьдесят. До этого я еще не дошла. Поверьте мне, если бы уж я выбирала себе возлюбленного, то...

– Смотри-ка,– Рено локтем подтолкнул Жюстена, – так и рвется, так и рвется!

Жюстен тоже ввязался в игру.

– Я отлично знаю, что мадам ни с кем в городе не флиртует. У нее и так дома двое: мы с тобой. Уж если ей этого мало для счастья, хорош же у нее аппетитец!

– Видишь, мама, как он тебя поддел! Если бы ты только видела, какое у тебя сейчас лицо!

Рено прыснул и поперхнулся кофе. А Жюстен с полуулыбкой наблюдал за мной, готовый в случае необходимости отказаться от своих слов. Но я вовсе не собиралась вступать с ними в спор.

Сразу же после кофе я укатила по делам. И когда вечер снова свел нас всех троих под крышей дома, еле живых от зноя и усталости, выяснилось, что итог прожитого дня весьма недурен, а главное – две посланницы из другого мира мне не звонили. Просто исчезли.

До ужина оставалось еще больше часа. Мальчики стали проверять друг друга по различным предметам, но их пыл меня не увлек. День, отданный работе, первый после целой недели приятного ничегонеделания, незаметно привел меня к постели, и я задремала. Позже, сидя вокруг стола, накрытого для ужина, под лампой, подвешенной высоко в листве шелковицы, навстречу которой снизу, со скатерти, поднимались огоньки свечей, мы – Пейроль, Рено и я – почти не разговаривали, зато уплетали за обе щеки. За столом мы всегда сидели в одном и том же порядке: справа от меня – наш гость, слева мой сын, словом, получалось что-то вроде трилистника, как и в тот день, когда юный лигуриец впервые очутился в Фон-Верте. Но нынче вечером, в слитой игре огней, оба глядели на меня, и я не могла сообразить, почему глядели.

– У вас, ребятки, усталый вид. Хоть бы скорее кончилась эта безумная гонка!

– А я как раз хотел сказать, что у тебя вид хорошо отдохнувшего человека. Верно, Жюстен?

– Верно. Я тоже заметил. Вы умеете держать форму.

Мой сын набросился на овощной паштет, но взгляд Пейроля задержался на моем лице.

– Ну, особой моей заслуги тут нет. До ужина я вздремнула.

– Beauty sleep (Сладкий сон (англ.))? – спросил Рено.

– Вот именно.

– Устала?

– А главное, мне вовсе не улыбалось навязывать вам чахлую соседку по столу. Коль скоро флиртую-то я с вами.

– Ого! – с полным ртом буркнул Рено, который ел с таким щенячьим аппетитом, что совсем уткнулся в тарелку.– Ты еще годишься, еще держишься. А что ты, Жюстен, об этом думаешь?

– Ты же знаешь, что я думаю.

Сказал он это совсем серьезным тоном, а я не хотела прерывать молчания, чтобы не попасть в неловкое положение. Первым заговорил мой сын:

– Если хочешь знать, он считает, что ты очень красивая. Наслышался, что о тебе говорят.

– Это еще что за глупости? Никто никогда не говорил, что я красивая.

– А я? Я тебе тысячу раз не говорил?

Он изумленно рассматривал меня, не слишком довольный, с таким видом, будто хотел сказать: "Значит, мое мнение не в счет?" Жюстен продолжал молчать. Я глядела только на сына, который снова уткнулся в тарелку, и вместо ответа улыбнулась.

– Однажды,– начал Рено с полным ртом,– нас водили на экскурсию в музей. Учитель нас совсем замытарил, такое плел, будто выхваливал залежалый товар.

– Вы тоже ходили, Пейроль?

– Нет. Они математики, их по музеям не водят. Перед одной картиной Энгра учитель как заведет: "Господа, перед вами тип женской красоты, уже не встречающийся в наши дни". А я сказал совсем громко: "Извиняюсь, мсье, она похожа на мою мать".

– Господи, неужели так и сказал?

– Ясно, сказал. Тут ребята начали отпускать всякие идиотские шуточки. Но я даже не ответил.

– Ты мне никогда об этом случае не рассказывал.

– А я ему рассказал. Правда, Жюстен? Жюстен, я с тобой говорю.

– Рассказал,– бросил Жюстен.

– Ладно, мама, надо уж все тебе открыть до конца; на следующий день я увидел на вертушке в книжной лавке открытку с этой картины. И показал ее Жюстену.

– Ну и что оказалось? – спросила я, не обращаясь ни к одному из них прямо.– Похожа я в конце концов на ту энгровскую даму или нет?

Как бы уступая честь ответа своему другу, Рено старательно накручивал на вилку спагетти, но, так как друг промолчал, заявил:

– Жюстен мне сказал...

Тут он замолк, дожевал спагетти и проговорил, подражая акценту Пейроля:

– "А скажи-ка, Рено, ты чуточку не того? Да неужели твоя мать похожа на эту вот кормилицу?"

Мы все трое посмеялись каждый своему. Я чувствовала, что Пейролю не по себе. А мой сынок счел необходимым пояснить, что в здешних местах это значит "бабуся". Я имела глупость сказать:

– Ну ладно, ты мне как-нибудь покажешь репродукцию. Чтобы я сама могла разобраться.

Наш пожиратель спагетти отставил свою пустую тарелку.

– Это его спрашивай. Он обратно открытку в турникет не поставил. Купил ее.

– Не помню, куда я ее задевал,– протянул Пейроль.

– Вот-то врун! Ты же засунул ее в логарифмические таблицы. Я сам видел.

На сей раз никто из нас троих не засмеялся. В полночь я все еще не спала, помешал, видимо, beauty sleep. Рено, совсем разомлев от принятой пищи и усталости, сразу же из-за стола отправился в постель, и я пожелала Пейролю спокойной ночи. Но, сидя за письменным столом и просматривая парижские газеты, я еще часа два слышала в открытое окно, как он работает в своей комнате, расположенной под моим кабинетом. Слышала, как он работает, в буквальном смысле слова: он повторял что-то наизусть, потом вслух долбил какие-то формулы, и эта детская зубрежка открыла мне еще жившего в этом кончающем курс математике деревенского школяра. Вот эта сторона его характера особенно привлекала меня, я имею в виду скромное его происхождение, и его мужественная решимость восторжествовать над ним. Ни за какие блага мира я не хотела бы, чтобы он догадался о том, что я его слышу. На цыпочках я прошла к себе в спальню, потихоньку разделась и легла.

С тех пор как ночи перестали приносить прохладу, я спала без рубашки, укрывшись только простыней. В моей спальне поселилась бессонница, худшая из всех существующих бессонниц – оцепенение до того тяжелое, что вы уже не способны отбросить покровы полудремоты и бодрствовать по-настоящему, но недостаточно плотное, дабы оно могло полностью заслонить дневные дела, которые преследуют вас, превращаются в фантастические образы, движутся, говорят. А в тот день, после того как я отправила своим родственницам письмо с отказом, столько всего всколыхнулось во мне и вне меня... Я была взбудоражена, встревожена, готова к любым сюрпризам. Бывает, машина жизни среди обычного течения будней вдруг ни с того ни с сего ускоряет ход свой и нагоняет за короткое время часы опоздания, этой обманчивой неподвижности.

Десятки раз я переворачивалась с боку на бок, таща за плечом простыню, и в зависимости от того, ложилась я на правый или на левый бок, я, приоткрыв глаз, видела то окно, заполненное воздушным светом луны, то будильничек, стоявший у изголовья, и его фосфоресцирующая стрелка двигалась так медленно, что мне казалось, будто часы стоят. Уже давно я не слышала снизу бормотания моего соседа-зубрилы, изредка прерываемого ритмическим шлепаньем босых пяток по плитам пола. Все в доме спало. Я зажгла лампу, пренебрегши нашествием ночных бабочек – единственное, чего мы могли опасаться, так как относительная высота расположения Фон-Верта защищала нас от москитов. Я открыла книгу на середине и добросовестно углубилась в чтение, но именно эта добросовестность стирала слово за словом прочитанную только что страницу, а мысль по-прежнему бродила совсем по иным тропам. Я снова потушила лампу. В конце концов я встала. С минуту постояв обнаженная в темной спальне, я накинула пеньюар. И очутилась внизу на пороге сада.

Свод шелковиц, где уже потушили в листве лампу, врезался в лиловатый мрак полосой еще более густого мрака. Я шла этим зеленым гротом. Через тоненькую соломенную подметку сандалий я на ощупь узнавала маленькие, тут же лопавшиеся овальные тутовые ягоды, падавшие с ветвей, их отметали только от обеденного стола. Я шла в глубь сада, туда, где лунное озерцо, растекаясь, подступало к рубежам сосновой рощи. Там стояла каменная скамья, и на скамье я обнаружила Пейроля. Тенниска и шорты из светлой ткани слабо белели в темноте, а загорелые руки, ноги, лицо, волосы – все это только угадывалось.

Очевидно, он видел, как я вышла из дома, но не выдал себя ни словом, ни жестом, да и я не слишком удивилась нашей встрече, нашей общей бессоннице, тем, что нам обоим пришло в голову искать здесь от нее прибежища. Ни он, ни я не сказали друг другу: "Смотрите-ка, вам тоже не спалось". Я присела рядом с Жюстеном и сразу же начала не оконченный за ужином разговор:

– Не сердитесь на Рено. Он ужасный дразнилка. Эта глупейшая история с открыткой просто завела его слишком далеко. Признаюсь, что и я тоже не поостереглась. Но он говорил все это без малейшего умысла вас обидеть.

Пейроль ответил не сразу.

– Он просто не отдает себе отчета,– сказал он после минутного молчания.

Я плотнее закутала пеньюаром грудь, колени.

– Вам холодно?

– Нет.

Говорили мы спокойно. В паузы между нашими вопросами и ответами проскальзывало дыхание ночи. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь я отчетливо различала черты его лица. Видела руки, раскинутые по спинке скамейки. Видела также, что он босиком.

– А знаете,– начал Пейроль,– думаю, что в конце концов он выцарапает себе диплом.

– Для меня это будет большой радостью. Вовсе я не считаю, что это дело государственной важности,– я не из таких матерей. Но когда он благополучно минует этот риф, вернее, два рифа, так как впереди еще маячит философия кстати, она меня меньше беспокоит, по-моему, Рено в ней успевает... тогда у него не будут так забиты мозги. Можно будет подумать и о его дальнейшей судьбе.

Пейроль покачал головой.

– Ну, тут ему и карты в руки.

– Как сказать... Да вдобавок еще довольно мерзкий гандикап. Вы же ничего не знаете. Если только Рено вам не рассказывал, что было бы вполне естественно, ведь вы его друг. Первый за всю его жизнь.

– А ведь еще три месяца назад мы даже не были знакомы.

– Даже меньше трех месяцев... Верно. Как быстро идет время! Словом, он так вам доверяет. Да и я, я тоже, вы сами знаете... Так вот, мой Рено незаконнорожденный. Вы возразите – подумаешь, в наши дни... Но, увы, пока еще это имеет значение. Для ребенка. Для мужчины, каким он скоро станет и который по-особому, под этим углом будет видеть весь мир, от этого не отделаться до конца жизни. Мне лично известны подобные примеры. А другие, кто не находится в таких обстоятельствах, не обращают на это ни малейшего внимания. Но если бы наши с Рено беды ограничивались только этим!..

И я заговорила. Неодолимая тяга к откровенным излияниям, неодолимая приманка, склон, по которому скользишь, не слишком веселое удовольствие... В нескольких фразах – я и сама удивилась, как можно переворошить такую уйму событий, уйму людей за несколько минут,– я поведала Жюстену, чужому мальчику, сыну крестьянина, всю свою буржуазную сагу, начиная с моей калифорнийской любви к настоящему отцу Рено и кончая рассказом о том, как моя мать добилась опротестования отцовства и отмены завещания: о грубом нарушении воли покойных, о похищенном состоянии, о трясине богатства. Все прошлое, все эти тени, все эти призраки, которые, как мне казалось, я окончательно стряхнула с себя уже давно и которые со вчерашнего утра вновь ожили в памяти,– всю эту нежить уносило прочь словами, как уносится грозовая туча, разразившись дождем. Жюстен слушал. А я испытывала не просто облегчение – мне необходимо было показать ему себя такой, какова я на самом деле: слабая, ранимая, виновная, способная ошибаться, любить, ненавидеть. Между ним и ложным моим образом – а я не сомневалась, что Жюстен по неведению непременно создал себе мой ложный образ,– я без колебаний поставила другую Агнессу, настоящую Агнессу, и, поставив, вздохнула свободно, с таким ощущением, будто кончилась нечестная игра, какую я вела с ним до этой минуты. Теперь он меня знает. Если бы даже я и захотела вернуть ему иллюзии, это уже не в моей власти.

– Знаете, о чем я в первую очередь думаю?

– Нет.

Я не посмела спросить, о чем.

– Так вот, я считаю, что нашему миленькому Рено ужасно повезло, раз у него такая мама. Еще сильнее повезло, чем я раньше думал.

Всем своим существом я впивала это неожиданное признание. Лица Пейроля я почти не видела; на глаза ему падала полоска тени, луна стояла очень высоко и серебрила только его волосы на макушке. Сидел он не шевелясь. Но все его существо излучало скрытую в нем жизнь, и я впитывала ее в себя как благотворное испарение.

Я вновь почувствовала соблазн говорить с ним. Застарелая молодость, что жила во мне, та, что не могла целиком выразить себя с Рено, потому что он был моим сыном, моя неистребимая и химерическая молодость изливалась на этого юнца. Впервые мы были с ним вдвоем, без посторонних, впервые говорили с глазу на глаз, если, конечно, не считать первой встречи в лицее; и за этот промежуток времени какой путь молчаливо пролег от него ко мне, от меня к нему!

– Раз уж мы с вами, Жюстен, мирно беседуем нынче ночью, хочу открыть вам один свой проект. Возможно, это несколько преждевременно, но коль скоро он касается вас...

Пейроль ждал.

– Так вот, я представления не имею, что вы на самом деле думаете о моих занятиях. Занятие не слишком обычное, скажете вы, вроде ни то ни се, но оно нам – мне и Рено – служит довольно неплохо. Возможно, Рено, глядя на меня, тоже войдет во вкус. А так как вы мечтаете стать архитектором... Так вот,– продолжала я, потому что Жюстен все еще молчал,– так вот, мы могли бы со временем работать все трое вместе. Создать артель, что ли. Вот было бы хорошо.

Тут только он проявил признаки жизни.

– Ну-у,– скептически, со вздохом протянул он, даже руки воздел к небу, и тут я почувствовала, что из нас двоих он куда взрослее.– Ну-у, уж очень вы торопитесь! Пока еще я получу диплом... если мне вообще удастся его получить... столько лет пройдет, столько всего случится. А вы в это время... Разве можно предвидеть? Нет,– продолжал он впоголоса,– будем довольствоваться настоящей минутой. Теми тремя месяцами, что мы прожили здесь общей жизнью. И которые я никогда не забуду, доживи я даже до ста лет.

– Я тоже,– менее уверенным тоном подтвердила я.– Я тоже не забуду.

Тут он произнес очень медленно:

– Будем довольствоваться сегодняшней прекрасной ночью.

При этих словах я почувствовала, как его рука потянулась к моей. Он схватил мою руку. Сами мы не шевелились. Другая его рука была заброшена за спинку скамейки, а моя левая лежала у меня на коленях. Ток побежал лишь от его ладони по моей правой руке. Я погрузилась в какое-то беспокойное оцепенение, я безмолвствовала, безмолвствовал и Пейроль; только в голове проносились бессвязные мысли, вроде: в детстве я боялась лунного света; Пейроль, вернувшись в свой поселок на каникулы, опять станет сыном каменщика и будет класть дома собственными руками; лучше бы посадить здесь метиолы, они прелестно пахнут вечерами. Мы сидели так, не обменявшись ни словом, и соединяли нас только наши руки, слившиеся в одну, неподвижную и удовлетворенную.

– Кто это болтает в саду, вы, что ли?

Голос Рено раздался так близко, что мы оба подумали, будто он стоит рядом, всего в нескольких метрах от нас. Но нет, в саду никого не было. Однако дом, весь залитый светом луны, казалось, вдруг приблизился к нам. Я перевела дух и только тогда ответила полным голосом:

– Да, мы. Нам обоим что-то не спалось.

Сердце толчками билось в груди. Окно спальни Рено не было освещено. И нижний этаж тоже.

– Идите же домой, что это такое в самом деле!

Слова его доносились сверху, из его спальни, я не ошиблась.

– Расходитесь по своим комнатам,– снова крикнул он.

Пейролю пришлось помочь мне подняться со скамьи.

– Ты прав,– сказал он, и я восхитилась его умением взять нужный тон.После полуночи луна вообще спать не дает. Я-то, во всяком случае, иду домой, и прости меня, если я тебя разбудил.

До самого рассвета я не сомкнула глаз, меня била дрожь. Когда мальчики отправились утром на занятия, я бросилась в спальню к Рено. Из окна плохо было видно каменную скамейку, мешали ветки. Под тем предлогом, что я, мол, обронила там носовой платок, я послала Ирму на то самое место. Велела ей сесть, чтобы мне были, видны ее ноги, но жесты едва различала; потом спросила через окошко, не нашла ли она моей пропажи; но не расслышала ответа и попросила ее повторить.

Правда, у Ирмы голос хоть и пронзительный, но на расстоянии он почти неслышен.

Все последующие дни я видела, что Рено нервничает, но надеялась, что причина этого – школьные дела... Классные занятия у него кончились. И у Пейроля тоже. Мы вступили в страшную для учеников и родителей полосу – в затишье между концом занятий и началом экзаменов, на ничейную землю школьных битв.

– Ох, скорее бы уж провели эту реформу с дипломом! – сетовал Рено.– Уж сколько времени обещают, а главное, все ведь согласны. А мы, ученики, в первую очередь. Ну к чему вся эта волынка? И ты такого же мнения, Жюстен?

Нет, у Жюстена, очевидно, было не совсем такое же мнение. Ответил он уклончиво, но по его словам я поняла, что звание бакалавра звучит для него по-прежнему заманчиво. Оно как бы пропуск в обетованную землю. Он вспомнил и рассказал нам без ложного стыда – это качество я особенно в нем ценила,что его дедушка с боязливым почтением говорил об этой "бумаге", как о некоем символе восхождения вверх по социальной лестнице, как об эмблеме, о которой и мечтать не смели такие люди, как они, по крайней мере их поколение. Жюстен унаследовал этот взгляд, и он-то, очевидно, служил ему маяком в его школьных занятиях, и, разумеется, он не сочувствовал этой пресловутой реформе, боялся, что она придет слишком рано и лишит его столь чтимого документа.

Занятия в лицее окончились, а он остался у нас. Его книги, тетради, логарифмическая линейка, перекочевавшие из интернатского шкафа в шкаф нашей комнаты для гостей, уже три месяца гостили в Фон-Верте. Так же, как и он сам. До экзаменов осталась только одна, зато скверная неделя, ну так мы проведем ее вместе. Не могла же я выбрать как раз этот момент, чтобы отослать Пейроля снова в интернат, к другим пансионерам – его и его незатейливый багаж. Но я не желала решать этот вопрос без Рено, хотя бы для формы, а Рено не возражал:

– Мне лично он не мешает.

– Как так не мешает? Он же может тебе помочь! Повторит с тобой перед экзаменами пройденное.

– Ну, знаешь, забивать себе башку накануне экзамена даже вредно. И потом я, в сущности, уже подготовился.

Этот слишком развязный тон не рассеял моих подозрений.

Письменный экзамен должен был первым сдавать мой сын. А через два-три дня – Жюстен. Рено явился после французского сочинения в состоянии крайнего возбуждения, он твердил, что поступил здорово, выбрав тему, которую почти никто не взял, а главное, развил ее так, как наверняка никто не развивал: "Тут я тебе ручаюсь".

– Они все набросились на выигрышную тему. А я взял другую тему и написал все наоборот – в основном о жестокости великих классиков Расина и Мольера. Больше того, две страницы посвятил садизму Мариво, усекла?

Этот отчет меня скорее напугал, но в ответ я услышала, что мои представления о классическом театре ужасно устарели, а их экзаменаторы известны широтой взглядов. Мой сын кичился своим антиконформизмом: "Лично я веду и буду вести беспощадную войну против любых условностей, любых общепринятых мнений",– заявил он со всем пылом житейской неопытности. Но я, прожив жизнь, давшую мне слишком большой опыт, о чем Рено, кстати сказать, знал,– была ли я достаточно подкованной, дабы оспаривать его убеждения? Напротив, я радовалась, что он, находившийся в особом положении, не тянется к благонравию. Но этот антиконформизм был у него лишь одним из способов приспособляться ко мне. По мере того как утверждалась его личность, по мере того как на моих глазах каждые полгода или, вернее, непрерывно он сбрасывал свою предыдущую кожу, подобно животному, проходящему линьку, моя ответственность тоже дробилась, множилась. Уже прошли те времена, когда ответственность эта ограничивалась вопросами гигиены, питания, здоровья, завтрашнего дня.

Жюстен после письменного экзамена проявил меньше оптимизма, хотя, по-моему, это скорее предвещало успех. Рено тем временем допустили до следующего экзамена, но, зная свое слабое место – математику, он боялся устного, и я тоже его боялась. К тому же нам не было известно, какую отметку он получил за сочинение и давала ли она ему преимущество, и какое именно. Можно было, конечно, успокоиться тем, что на устном экзамене по языку он, несомненно, получит отличную отметку, так как, храня верность его американскому происхождению, я приучила Рено с самого раннего возраста говорить со мной по-английски и он фактически одинаково свободно владел двумя языками, но с годами это стало казаться мне столь естественным, что я уже не видела в этом никаких преимуществ в смысле учебы. Словом, сложный механизм чрезмерных страхов, который при приближении экзаменов особенно усиленно заработал в умах юных лицеистов, непомерное значение, придаваемое испытаниям, ложные представления в конце концов взбудоражили и меня, особенно потому, что оба мальчика были все время у меня перед глазами.

В тот день, когда мой сын должен был сдавать математику, свой последний устный экзамен, я решила пораньше удрать со стройки, чтобы быстрее узнать окончательный результат. А как прошел экзамен у Жюстена, мы узнаем только завтра. Я не стала ждать их у выхода из лицея среди лихорадочно возбужденной толпы выдержавших и провалившихся, а присела на придорожную тумбу под платанами у рубежа наших владений, надеясь увидеть их издали. Услышав жужжание мопедов, я вскочила. Наконец они показались из-за последнего поворота грейдерной дороги, идущей среди высокого вереска.

– Ну как?

Оба мальчика стояли передо мной рядком, упершись ногами в землю. Немота Рено свидетельствовала о катастрофе, о провале. Первым заговорил Жюстен.

– Результаты экзаменов сообщат только завтра, слишком большой наплыв.

– Ох, – вздохнула я, одновременно испуганная и уже вновь начавшая надеяться.– Но тебе хоть попался вопрос, который ты знаешь? По-твоему, ты отвечал хорошо?

Рено промолчал. А тот, другой, которого я вопрошала взглядом, пожал плечами, как бы говоря, что сам ничего не знает. Мы двинулись по аллее к дому, мальчики шли рядом со мной, ведя за руль свои мопеды. Обезоруженный моим настороженным молчанием, наш недоверчивый Рено решился: то, чем он отказывался делиться с Пейролем, человеком компетентным, он снизошел объяснить мне, несведущей, и сообщил о том, какие вопросы ему задавали и как он отвечал.

– Но если ты так отвечал, это же прекрасно,– Жюстен даже остановился.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом,– воскликнул Рено.– Хватит и того, что они целый день из меня жилы тянули, эти старые задницы. Хоть здесь-то не будем продолжать.

Впервые я услышала от сына такие грубые слова, но не сделала ему замечания и спросила, боюсь, с некоторым запозданием:

– Ну, а вы как, Жюстен? Как ваши экзамены? Довольны?

– Пока и я тоже ничего не знаю.

Моя тревога перелетела от одного к другому. Мы подошли к дому.

– Вот что, ребятки, я иду к себе в кабинет. Полная свобода. Встретимся за ужином.

Но работала я плохо, то и дело смотрела на часы, прислушивалась. В конце концов мне показалось, что каждый сидит, закрывшись у себя. Отделенная от них запертыми дверями, стенами, сводом, я вся была с ними, с их неотступными мыслями, и эти мысли объединяли нас через все преграды; я-то чувствовала это сообщество, а вот мальчики? Словом, целых три часа я провела в глубоком одиночестве.

Всех троих нас свел час ужина еще задолго до призывного удара колокола. Эти ужины были нашим вечерним сбором после по-разному проведенного дня.

Мы встречались за столом, мы становились настоящей семьей. Когда, пройдя через холл, я вошла под наши шелковицы в уверенности, что явилась первая, я увидела, что справа мимо дома сюда идет Рено, неся в руках овощи, и Жюстен тоже появился из глубины сада, где солнечный свет омывал еще подножие сосен. Каждый из них покинул свою комнату, не интересуясь ни друг другом, ни мною.

– Знаешь, мама, я был в огороде и нарезал артишоков. Будем есть их сырыми с солью. Я вчера и сегодня утром не мог их есть из-за устного экзамена: от сырых артишоков начинаешь мямлить. Но сейчас, когда экзамены кончились...

– Прекрасная мысль – подать их к ужину. Отнеси-ка свои артишоки Ирме, пускай она их хорошенько помоет. Правда, я никогда не слышала о таких особенностях сырых артишоков, ну да ладно, будем мямлить хором. Ох, нет-нет, вы, Жюстен, их не ешьте! У вас завтра утром экзамен.

– До утра я еще успею отмямлиться. Не говоря уже о том, что у нас на устном экзамене рта не открывают – стоят у доски с куском мела в руке.

– Не будем говорить об экзаменах,– бросила ему я, заметив, что Рено возвращается из кухни.– Скажи Ирме,– крикнула я сыну,– пусть приготовит нам томатного сока.

Наши слова как-то удивительно сочетались с дыханием вечера, который, как и всегда в этот час, наплывал к нам снизу, из долины, и я с облегчением убедилась, что Рено немного оттаял. Я чуть ли не с удовольствием услышала его вопрос, есть ли какие известия от "тетушек", хотя, как мне казалось, эта тема уже канула в вечность. Но я хорошо знала своего мальчика: если он о них спросил, как спросил бы о моей работе или еще о чем-нибудь другом, меня касающемся,– то сделал это с целью загладить свою грубость и смягчить мое недовольство, которое не мог не заметить. Я поймала брошенный мне мяч.

– Нет, от тетушек никаких новостей. Полнейшее молчание. Хочу тебе сказать, что после нашего с тобой разговора тогда вечером я велела отнести им в гостиницу мой отказ, изложенный в самой категорической форме. После чего им уже невозможно было вернуться к этому вопросу... Но ведь Жюстен не в курсе дела! Секретов у нас от него нет. Вот о чем идет речь.

Рассказ о демарше моих родственниц не потребовал много слов, но и этого хватило Жюстену, чтобы понять суть дела, поскольку он уже знал о наших прежних распрях. Удивился он их намерению – переложить ответственность с Патрика на родителей – куда больше, чем мой сын, и упирал главным образом на юридический парадокс, что снова убедило меня в правильности моих первоначальных реакций. Не раз я замечала, что мы с нашим лигурийцем почти всегда сходились во мнениях, хоть и принадлежали к разным поколениям и разной социальной среде.

– Славная сцена получится в суде, сцена что надо. Дочь пригвождает свою семью к позорному столбу, указывает перстом на родную матушку... И как начнет разоблачать!

Он представил себе эту картину. Гримаса омерзения скривила юношеские губы, Жюстен, должно быть, мысленно измерял тот поток ужасов, который хлынет из моих уст, и вдруг я заметила, что мы оба попались в ловушку. Рено с серьезным встревоженным выражением лица пристально смотрел на старшего друга, а тот под этим взглядом сразу осекся. Наступило молчание.

– А откуда ты-то знаешь, что она гадости будет говорить? И что это главным образом будет направлено против бабушки?

– Подробностей я, конечно, не знаю,– ответил Жюстен после паузы, которая, надеюсь, показалась длинной только мне одной.– Но, насколько я понял, это именно так. Разве нет? Разве я ошибся?

– Мы с мамой никогда не говорили об этом. Ни при тебе, ни наедине друг с другом.

– Предположим, я догадался. Не могу даже объяснить почему, но догадался, что у вас были неприятности и что вы имеете все основания жаловаться на эту семью.

И, продолжая свои упражнения в гибкости мысли, мой сообщник добавил:

– Пойми, когда очень любишь каких-нибудь людей, ими интересуешься, о многом догадываешься, это же естественно.

– Ах так? – бросил Рено, не спуская с него глаз. Я почувствовала его подозрения, его тревогу насчет тех признаний, которые я могла сделать Жюстену в отсутствие сына, и неизвестно еще, что я такого нарассказа-ла? Сердце сильно заколотилось. Это было у меня уже не в первый раз, и, не решаясь резко переменить тему разговора, я постаралась понезаметнее свернуть на боковую тропинку.

– Но ведь и в самом деле я тебе еще не сказала, почему именно они просили меня пойти на этот шаг.

– Не сказала.

– Из-за Патрика.

– Из-за моего двоюродного брата? Из-за того, который еще в детстве был таким зловредным?

– Да,– подтвердила я смеясь, почти успокоенная тем, что его любопытство так легко сделало оборот на сто восемьдесят градусов.Вообрази, приятели вовлекли его в банду.

– Когда кто-нибудь попадается, всегда валят на приятелей. Чего проще вообще в банду не вступать. Если хочешь, у нас в лицее тоже такие есть, только ты их не знаешь.

– Не то чтобы Патрик был постоянным членом банды. Во всяком случае, так говорят. Но когда его дружки попадали в беду, они просили у него совета. Или помощи. Конечно, это ему льстило, и он не мог им отказать.

– Знаем мы таких парней. Только потому, что родители отваливают им без счета карманные деньги, они фигуряют перед теми, кто победнее. Воображают себя барами.

– А где он учится? – спросил Жюстен.

– В классе философии – ответила я.– Только он отстал. Ему скоро уже восемнадцать. Словом, когда у его дружков не было под рукой машины, Патрик возил их, куда им понадобится. А так как эти вылазки не всегда кончались благополучно...

– Знаю,– отозвался Рено.– Виражи, бешеная гонка. Это уж классика. А еще что-нибудь было? Они грабили, что ли?

– Да. Тетки этого от меня не скрыли.

– Шикарно! Отпрыск Буссарделей – налетчик! Этого только не хватало! Ну если они попались, это еще не так страшно. Только бы убитых не было.

– Не перебивай. Дело этим не ограничилось, мне рассказали все подробности. Как-то ночью, после какого-то налета в пригороде Патрик вез всю банду на "кадиллаке".

– На "кадиллаке"? Вот это да!

– Он упивался тем, что ведет такую шикарную машину, превысил скорость, проехал на красный свет, ему свистели, он не остановился, началась погоня. Полицейские перекрыли дорогу, он врезался прямо в них, в результате трое раненых, один убит.

– Ой!..

Рено застыл с открытым ртом, да и Жюстен тоже, совсем забыв о своей недавней оплошности. Приключения Патрика намного превосходили то, что мог предложить их воображению наш мирный городок.

– Ну, если полицейский загнулся, дело дрянь,– наконец опомнился мой сын.

– А все остальные полицейские выступят свидетелями, если даже ровно ничего не видели,– добавил Жюстен.

– Да будет вам известно, убит человек женатый. Отец семейства. На суд явятся также вдова и сироты. Видите, как все складывается. Адвокаты даже не надеются. Эта корпорация посильнее буссарделевской. Буссарделей я ничуть не жалею, но признаю, что судьба против них.

– Самое ужасное во всем этом деле,– твердил Жюстен,– то, что остались сироты...

– Конечно.

– Одного только я не понимаю,– сказал Рено.

– При чем здесь я, да?

– Да нет. Это я усек. Хоть глупо, но еще куда ни шло. Другое: "кадиллак". Неужели у Патрика есть "кадиллак"? По-моему, это не в стиле нашего семейства – дарить восемнадцатилетнему парню "кадиллак".

– Я и не говорила, что это его машина, я сказала только, он ее вел.

– Значит, не его?

– Ясно, не его. Это-то и осложняет дело. Он ее угнал. Такая уж у него специальность – угонять машины. И надо сказать, по этой части он силен. В лицее сидит по два года в каждом классе, зато может часами говорить о любых моторах, о любых марках автомобилей. У него целый набор всевозможных ключей, и, когда его банде нужно куда-нибудь отправиться, он с превеликим удовольствием добывает им машину ad hoc (На случай (лат.)). Но, желая набить себе цену, угоняет все более роскошные, и в тот день угнал "кадиллак".

– Ого! – крикнул Рено.– В таком случае он вырос в моих глазах, я начинаю его уважать, вот уж не думал, что он на это способен.

– Что? Что?

– Я думал, он просто сноб дурацкий, которого ничего не интересует, и тратит-то он все свои денежки на галстуки да зонтики. Правда, я его уже тыщу лет не видел: должно быть, он здорово переменился. Приношу ему свои извинения.

– Потому что он ворует "кадиллаки"? И убивает полицейских?

– Потому что, раз он помешан на машинах, он в моих глазах приобрел человеческие черты.

Я ничего не сказала и только подумала про себя, какого мнения придерживается на сей счет Жюстен, который поглядывал на Рено, улыбался и молчал.

– Слушай, сынок, я не хочу тебе противоречить, но вряд ли страсть к машинам может оправдать убийство! Или даже воровство.

– Нет, ты только вообрази себе эту сцену! Поставь себя на его место. Ночь, на хвосте мотоциклисты, свистки, сирены, фары, а он за рулем шикарнейшей машины, которая рвет сто пятьдесят – тут действительно все на свете можно забыть! У него все смягчающие обстоятельства.

Редко когда я видела своего сына в таком возбуждении, и, глядя на это восторженное лицо, я обнаруживала другого Рено, который был вовсе не моим. Надеясь обрести душевное равновесие, я снова оглянулась на Жюстена. Он улыбался, и в этой улыбке я не уловила ни капли снисхождения к моему сыну. Заметив, что я смотрю на него, он согнал улыбку с губ. На этот раз взгляды всех нас троих встретились и замкнули треугольник. И вовремя. Рено сам понял, что совершил неловкость, и, быстро поднявшись с места, подошел ко мне с лукавой миной – он знал, что против нее я безоружна,– чмокнул меня, бросив на лету:

– А знаешь, ты очень красивая, когда на меня злишься.

Он опять сел и заговорил как ни в чем не бывало.

– Ты даже представить себе не можешь, мама, что для всех нас значит машина, скорость, что значит ощущать себя повелителем мотора, который отзывается на каждое нажатие твоей ноги.

– Почему же не могу? Вожу я машину подольше, чем ты. И получше.

– Да не в том дело. Тут вопрос поколения. Ты пришла к этому слишком поздно. Ты же сама мне рассказывала, что в детстве видела на улицах Парижа фиакры и лошадей. А мы, мы родились, когда автомобиль уже был. Все наше детство мы мечтали только о том, чтобы водить машину – а их кругом были тысячи,– нестись с бешеной скоростью, стать владыкой дороги. Вспомни-ка наш старый "джип", мне было всего десять, а ты ставила меня между колен и давала мне руль. Я научился вести машину не учась, как научился плавать. Вот такие-то вещи и вырывают пропасть между поколениями. Спроси Жюстена, мы с ним одного поколения.

– Ну-у,– протянул Жюстен, привлеченный в свидетели и старавшийся действовать как можно осмотрительнее.– Я, конечно, не против. И сам хотел бы иметь малолитражку, даже, скажем, "дофина". Но все эти бешеные виражи, как в гангстерских фильмах...

– Потому что ты – человек холодный. И, главное, сейчас не решаешься принять ни ту, ни другую сторону. А я вот отстаиваю свои убеждения. Каждой эпохе свойствен ее романтизм и тот, о котором я говорил,– это наш романтизм. Я же тебе тысячи раз объяснял, мама: теперь существуют новые мифы.

– Ради бога, уволь! Не говори, пожалуйста, о мифах и романтизме в связи со всей этой грязной историей и с золотой молодежью.

– Да все это совсем не так. Ты совсем не о том. Для Патрика это вовсе не грязная история. Тебе рассказывали, что он и сам грабил? Что он участвовал в налетах? А вот и нет, он бескорыстный. И пожалуйста тебе доказательство – он вполне мог бы в тот вечер удовольствоваться машиной достаточно мощной, но поскромнее, и на него никто и внимания бы не обратил. А он нет: угнал машину редкой марки. Из любви к искусству, из любви к приключениям. А теперь против него все общество: понимаешь, почему я говорю о романтизме... Послушай, разве я сказал, что одобряю Патрика?

– Слава те, господи!

– Просто я пытаюсь его понять. Рассматриваю в общей связи со всем...

– Пусть так... Во всяком случае, его ответственность, его казус, то, чем он рисковал, меня не касается. Словом, никакого отношения к нам это не имеет, ты сам запретил мне вмешиваться в эту историю...

– Извиняюсь. Тогда я еще не знал подлинной подоплеки. Теперь узнал, и это все меняет. Теперь мне ясна психология Патрика. Нельзя оставлять его в беде. Ты должна поехать.

– Вот еще новое дело!

– Если нужно, я с тобой поеду.

– К следователю? На разбор дела? К счастью, твои показания не будут учтены: ты, мой мальчик, еще несовершеннолетний.

– А я переговорю с моим опекуном, он ведь из их лагеря. Что, не ожидала? И ты не сможешь мне в этом помешать!

Он бросил эту фразу мне в лицо как вызов. Тон его изменился. Вернее, наш тон. Под моим гневным взглядом мой сын и не подумал сдаться, но тот, другой, посмотрел на меня так, что я поняла – еще одно слово, и он разочаруется во мне.

– Предпочитаю говорить о чем-нибудь другом,– уже спокойнее произнесла я.– Простите, пожалуйста, Жюстен. Ирма! Почему ты до сих пор не накрыла на стол?

Судя по тому, что Ирма сразу же появилась на мой зов со скатертью и с посудой, уже приготовленной на столике на колесах, я догадалась, что она была начеку и, разумеется, слышала наш разговор из кухни. Я избегала смотреть на нее: Ирма явно была на моей стороне, но я не желала выступать общим фронтом против моего сына.

Ужин наконец начался. Мы не разговаривали. Ледяное гаспашо с полагающимся набором пряностей, которые приходилось передавать соседу, отвлекло наше внимание, как бы снова связало нас. Спор не лишил моего сына аппетита, да и меня тоже. Мне хотелось пить, и я нарочно подставила Рено стакан, а не налила сама себе, чтобы он не подумал, будто я на него сержусь; он не торопясь стал наливать вино, в это мгновение мой взгляд упал на его голую руку. Рука эта описала над столом такую гибкую и мягкую дугу, что у меня сердце захолонуло. Тут я вспомнила весь сегодняшний день, и меня охватило отчаяние.

– Мы все немножко нервничаем,– начала я.– И все потому, что ждем завтрашнего дня.

Мой сын, не столь гибкий, как его руки, промолчал.

– Пойми, милый, вовсе еще не доказано, что мое вмешательство пойдет на пользу Патрику.

– Ведь мы о другом решили говорить...

– Ты отлично знаешь, что я не желаю затыкать тебе рот. Или навязывать свою точку зрения.

Он взглянул на меня, и в глазах его неожиданно промелькнула чисто мужская ирония.

– Но, мама, навязывать мне свою точку зрения бесполезно. Впрочем,добавил он, решив больше не дуться или же слишком уверенный в своей правоте,– в этом пункте ты все равно не можешь заставить меня изменить точку зрения. Я вовсе не считаю, что эти две тетеньки такие уж симпатичные, но они ведь не глупенькие девочки, смотри – я объективен. Если бы вся эта махинация была ни к чему, они не стали бы выдумывать ее, да еще вместе с адвокатом. Если не ошибаюсь, тетя Анриетга – это та самая, что все время повторяет: "Не забывайте, что я в своем праве"?

– Как? Ты, оказывается, ее помнишь! – сказала я весело, обрадовавшись его шутливому тону.

– Видишь, значит, эта дама хорошо подкована. Да и другая тоже на свой манер. По-моему, это мать Алена, она приезжала к нам и говорила с тобой. Верно?

– Совершенно верно. Я вижу, ты их хорошо знаешь. Выслушайте, Жюстен, еще одну миленькую историйку. Теперь вы уже по уши влезли в анналы Буссарделей.

– Мне не хотелось бы быть нескромным,– сказал он.

Я поняла, что ему главным образом хотелось соблюсти нейтралитет, но не могла же я пренебречь предоставившимся мне случаем перевести разговор.

– Нескромным? Вы отлично знаете, что это к вам не относится. И ваше беспристрастное мнение может нам очень и очень пригодиться. Рено подтвердит вам, что я больше дорожу мнением молодых, чем своих ровесников. Ну так вот: моя кузина Жанна-Поль, наиболее примечательная из двух дам, которых вы видели здесь, явилась ко мне в качестве mater dolorosa (Скорбящая мать (лат.)) номер один нашего семейства. С целью бросить свою траурную вуаль на чашу весов. Уже лет пять она разыгрывает эту роль. С тех самых пор, как ее сын пошел на верную смерть в Индокитай в том возрасте, когда полагается протирать штаны в Сорбонне. Кстати, неплохой мальчик! Единственный его грех: имел в качестве... даже не друга, а просто соученика одного студента, которого тоже привлекали к судебной ответственности... совсем по другому делу,– добавила я, не пояснив, что тогда речь шла об аборте.– Следователи допрашивали его, Алена, только для проформы, так же как и всех прочих его товарищей по лицею Жансона. Но для отца с матерью это было событием чрезвычайным. Чтобы сын Буссарделей да не был, как жена Цезаря, вне подозрений!.. Короче, в отцовском кабинете разыгралась сцена суда с тремя участниками: "Сын мой, единственное, что тебе остается сделать, это завербоваться в армию!" Бедняге ничуть этого не хотелось, и он прямо об этом заявил. Но ему устроили дома такую жизнь, что он предпочел завербоваться. А через четыре месяца его убили где-то на рисовой плантации.

– Но вы рассказываете нынче вечером истории, относящиеся к прошлому веку...

– Нет, просто к другому миру, к тому, откуда я вышла. Короче, уже на следующий день моя кузина начала репетировать роль матери, у которой родина отняла сына... И, слушая ее здесь, я подумала: может, она сама в конце концов стала верить, что ее сын добровольно пожертвовал собой,– так долго и так много она об этом говорила. И она еще имела наглость сказать мне: "Мы должны делать все, Агнесса, запомните, все, лишь бы спасти наших сыновей, когда они еще, на наше счастье, с нами; я предпочла бы, чтобы мой сын стал бездельником, подонком, лишь бы мне его вернули, лишь бы он был жив!"

Как бы заклиная опасность, я положила руку на руку Рено и, когда опомнилась, все равно руки не отняла. И в то же время я подумала о сходстве между этими двумя случаями, Патрика и Алена, о существующем, видимо, законе, который приводит к одинаковым катастрофам в лоне семьи.

– Да ну их! – заметил Жюстен.– Если даже пойти рассказать судьям всю эту историю про то, что его силком отправили в Индокитай, все равно другому этим не поможешь. Еще возьмут и его тоже пошлют на бойню.

– Я не об этом стала бы говорить. А о том, как они поступили со мной. Тем паче что делалось это все на глазах и с ведома этого самого Патрика, и имя Патрика фигурировало во всех письмах истцов, которыми нас буквально засыпали. Он лично извлек выгоду из того процесса, который нас разорил.

– Да разве в этом дело? – упрямо крикнул Рено. Подперев голову руками, Жюстен сказал:

– А знаешь, все это похоже на кетч в грязи с двенадцатью участниками, который как-то передавали по телеку из Америки. Не могу представить себе вас вышедшей на ринг, чтобы нанести удар кулаком: вы же выберетесь оттуда вся в грязи.

– Прекрасно сказано. Слышал, Рено?

– Но это же не есть решение проблемы.

– Ты же видишь, Жюстен говорит весьма разумно, и он тоже считает, не будучи ни судьей, ни одной из заинтересованных сторон, что мое вмешательство немыслимо.

– Он уже не в первый раз поддерживает твое мнение, просто чтобы за тобой поухаживать.

– Что это ты несешь! – недовольно остановил его Жюстен.

– Возможно, это потому, что он,– начала я и махнула Жюстену, чтобы он успокоился,– потому что он не возводит в культ из голого принципа парадоксы и желание противоречить.

– Вот уж тебе-то не пристало говорить о желании противоречить. В последнее время стоит мне только рот открыть, и ты сразу же начинаешь возражать, что бы я ни сказал. Да и он тоже, впрочем.

– Послушай, Рено,– заговорил Жюстен, который из нас троих держался наиболее спокойно,– уж не воображаешь ли ты...

– Тебе-то что, ты ведь здесь ни при чем, значит, заткнись!

– А ты, пожалуйста, не груби! Жюстен наш гость. Вы, кажется, хотели что-то сказать, Жюстен? Мне интересно вас послушать.

– Да так, ничего. Короче, значит, надо все эти гнусности, которые они на вас обрушили и с которыми вы сумели благополучно разделаться,– надо по той или иной причине снова собрать в одну кучу и публично швырнуть в лицо вашей семье. По-моему, это подло.

– Подло другое,– крикнул Рено,– оставлять в беде Патрика! Более чем подло – это трусость.

Я поняла, что он хочет вывести меня из терпения.

– Ты уже сам не понимаешь, что говоришь.

– Правду,– возразил он, не глядя мне в лицо,– от нее требуется проявить храбрость, а храбрости-то у нее как раз и нет. Твердит, что она, мол, далека от предрассудков, а сама – обыкновенная буржуазка... Да-да, я правильно угадал, видишь, она обозлилась.

Я взяла его за руку и сильно тряхнула, чтобы он взглянул на меня.

– Хватит об этом, ладно? Раз ты не можешь говорить на эту тему спокойно и не грубить. И заруби себе на носу, я не буду выступать свидетельницей на этом процессе, говорю тебе раз и навсегда. Теперешний наш спор только укрепил меня в моем решении. А Жюстен сумел великолепно сформулировать причины, по которым мне не следует выступать.

Чернильно-черный глаз Рено метнул на Жюстена порцию самых ядовитых своих чернил, но никто из нас не тронулся с места.

– Можно встать из-за стола? – сдавленным голосом спросил Рено.

– Если хочешь. Возьми фрукты и съешь их, где тебе будет угодно.

Он захватил целую гору фруктов и побрел прямо к склону, где начиналась сосновая роща.

Жюстен из-за стола не встал.

Когда я поднялась на второй этаж, собираясь ложиться, я потихоньку открыла дверь спальни Рено и неслышно приблизилась к постели. Он спал или притворился, что спит. В окно вливался свет луны и ночной воздух. Через минуту я уже различила черты его лица, пушистую щеточку ресниц, к которой я приглядывалась сотни раз, стараясь угадать еще с его младенчества, спит он или нет, и которая сейчас, как и прежде, скрывала уголки век, наглухо запечатывала его тайну. Мой сын, этот незнакомец... Я нагнулась и, не опираясь о край кровати, чтобы его не разбудить, еле коснулась поцелуем его лба. Я тогда ломала себе голову, да и сейчас еще ломаю, – спал он или нет.

На следующее утро я отправилась на стройку только после того, как дождалась от Рено телефонного звонка из города: он прошел. Отметка довольно хорошая. Точно так же, как и накануне, я не хотела являться к лицею и на людях целовать его; звонил Рено из лицейского автомата, откуда слышно каждое слово, поэтому он на подробности поскупился, хотя именно их я и ждала. В ту же самую минуту, еще не положив трубки, я дала себе слово рассеять неприятный осадок, возможно, оставшийся у Рено после вчерашнего спора. К тому же кое-какой заранее приготовленный сюрприз – награда, ожидавшая только своего часа,– сумеет, я-то знала это, вернуть на его губы улыбку и на чело безоблачную радость.

Когда Рено изложил мне суть дела, оба мы помолчали, разделенные проводом, и мой сын сам ответил на незаданный мною с умыслом вопрос:

– Жюстен тоже прошел. Отметка такая же, как и у меня.

– Тогда браво!

– Он помчался в горы сообщить своим старикам. Вернется домой попозже.

– А ты что будешь делать?

– Охота пойти в бассейн. Знаешь, как в таких случаях кроль помогает.

– Чудесно. А я, очевидно, запоздаю к обеду. Так что не торопись, располагай своим временем, мне нужно заняться новой стройкой, там не все еще в порядке.

Это была чистая правда. Речь шла о той развалюхе, которую я взялась привести в христианский вид для знаменитого путешественника, он же киношник и лектор. Эта самая овчарня лежала ниже и севернее старинного полуразрушенного поселка, охраняемого законом как исторический памятник, и таким образом тоже попадала в зону, подвластную царству искусства: здесь нельзя было ничего строить, не согласовав с соответствующими инстанциями, даже восстанавливать старинные стены, если это нарушало первоначальную архитектуру. А чтобы провести моему клиенту канализацию и поставить бак для мазута, следовало расширить бывший свинарник, вплотную примыкавший к главному зданию, и на это тоже требовалось получить разрешение. Зависело это от мэра и учителя, председателя общества "Друзей древнего поселения", людей культурных и весьма красноречивых, с которыми я договорилась о встрече, и беседа наша могла затянуться.

Но дело стоило труда. На сводчатой арке главного входа красовалась дата 1600 год, и все здание тремя своими сторонами напоминало блокгауз, возведенный против мистраля; зато четвертая – фасад, обращенный к югу и выходивший во внутренний двор, получал свою порцию сладостного тепла, недаром в стене, грубо сложенной из неотесанных камней, были без всякого намека на симметрию пробиты окошки. Единственная уцелевшая часть "ансамбля" в кадастре и по словам старожилов звалась Ла Рок, скала,– и овчарня, превращаемая в жилье, сохраняла это название. И в самом деле, повсюду в ландах проступал камень, и его белесые шероховатые горбы губили чахлую растительность и представляли немалую опасность для пешехода. Подлинное царство голого камня. Как нередко в этих краях, пейзаж был скорее греческий, чем романский, чему способствовало чередование зеленой растительности и скал на заднем плане, игра солнечных бликов, какая-то удивительная свежесть и легкость воздуха, что-то одновременно очень живое и очень суровое.

Но после вчерашнего спора в моей душе, несомненно, остался более горький осадок, чем в душе Рено. Я и всегда-то была чрезвычайно уязвима, подвержена печальной склонности возвращаться мыслью к тому, что сделала, что сказала, что мне сказали. Хотя за последние пять лет я научилась целиком брать на себя всю ответственность за свое дело, достигнутые мною удачи на избранном поприще все равно не избавили меня от этих пут. Все утро, которое я провела в Ла Роке и в соседнем поселке, несмотря на увлеченность делом, я все время слышала слова Рено, его упреки, брошенные мне за ужином. Пусть эти упреки были незаслуженными, но сказанного не сотрешь. Мой сын произнес эти слова вслух, а может быть, и думал так.

Истина заключалась в том, что сердце мое целиком, без остатка билось ради него. Моя лучшая подруга, умершая в немецком лагере, о которой я думала часто еще и потому, что она, правда с запозданием и на очень уж короткое время, заменила мне мать, ведь матери у меня фактически не было, не раз говорила: "Знаете, чем вы хороши, Агнесса? Тем, что вкладываете в ваши отношения с людьми подлинную страстность". Это, видимо, и вправду хорошо, но также, пожалуй, и гораздо чаще, очень плохо. Во всяком случае, хуже всего от этого бывало мне.

Прежде чем возвратиться к обеду в Фон-Верт, раз уж я и так опаздывала, я заехала в город и оторвала от трапезы владельца гаража. Он погрузил в мой автомобиль два оставленных у него на хранение мотороллера, совсем новенькие, еще в упаковке, так что трудно было разобраться, что внутри; да я еще укрыла их сверху брезентом, каким покрывала при транспортировке мебель.

Я проехала платановую аллею, остановила машину у подъезда, но Рено нигде не было видно.

– Рено! – крикнула я так громко, что он мог меня услышать, где бы ни находился.– Рено, иди помоги мне разгрузить машину! Нет-нет, не ты,обратилась я к Ирме, вышедшей мне навстречу.

– Сейчас я вам его пришлю,– сказала она и, вернувшись в кухню, выглянула в окно, очевидно зная, где искать Рено.

Рено принимал солнечные ванны и явился в одних трусах. Он не только не разыгрывал роль торжествующего бакалавра, но даже делал вид, что сегодняшний день ничем не отличается от прочих.

– Вытащи-ка вот это,– сказала я, не вылезая из машины, и подняла брезент.

– А что это такое?

Он вытащил мотороллер, окутанный бумагой.

– Сама не знаю. По-моему, это тебе.

Он не сразу понял. Потом испустил дикий вопль, и крики его вместе с обрывками бумаги носились в воздухе.

– На ходу?

– Думаю, что да.

Рено уже вскочил в седло, нажал на педаль сцепления, его добыча зарычала, и вдруг мой юный обнаженный бог оказался уже в двадцати метрах от меня и пронесся по полосатой от солнца аллее. У наших тумб он сделал поворот, уверенно ведя машину, потом помчался в мою сторону, резко затормозил – ну будто только этим и занимался все последние месяцы,бросился ко мне, сжал в объятиях и, ей богу же, поднял от земли.

Но он еще не насладился своей игрушкой, снова вскочил в седло и стал описывать вокруг дома гулкие крути, затерялся где-то в лабиринте аллей фруктового сада. Этот юный механизированный кентавр то появлялся, то исчезал среди зелени деревьев.

– Так и рвет! А как рычит-то!

Он пронесся мимо меня, словно подгоняемый выхлопами машины.

– Ну, что я могу тебе сказать? – начал он, наконец усевшись за стол, уже одетый; мы обедали с ним обычно в зале, где было прохладнее.– Таких, как ты, больше нету.

И он обескураженно развел руками.

– Да нет...

– Нет, да: есть у тебя какое-то умение. Стиль есть. А я, знаешь, рад, что не сел без тебя лопать.

Он действительно уплетал за обе щеки. Но часовые стрелки в самом деле приближались к трем часам. После кофе я поняла, что мне не совладать с искушением отдохнуть немного, и, когда Рено, как бы сросшийся со своей машиной, отправился пробовать ее на департаментском шоссе, я сдалась, но решила подремать в кресле, потому что в нем было не так уютно, как на диване, а у меня в городе остались дела. Перед отъездом я успела еще с помощью Ирмы вытащить из автомобиля второй мотороллер. Мы поставили его в тени у дома с таким расчетом, чтобы тот, кому предназначался этот дар, мог сразу же его обнаружить, прибыв к ужину. На клочке бумаги я огромными буквами вывела: "Жюстену".

Я постаралась поскорее закруглить переговоры в супрефектуре, где надо было получить разрешение на производство работ в Ла Роке. Теперь, успокоившись насчет Рено, я могла без помех думать о Жюстене. Я воображала себе его удивление, потом молчаливый вопрос – ему ли это?, – его улыбку, так неужели я лишу себя этого! – а также признательный взгляд, который он бросит на меня, подняв глаза от новой машины. Скажу без ложного стыда: я раньше намеченного часа отправилась в Фон-Верт.

Проезжая через долину, я несколько превысила скорость; ведь Жюстен мог, сообщив добрую весть своим родным, сразу вернуться к нам. Солнце уже не припекало так сильно. Не снижая скорости, я свернула на нашу грейдерную дорогу и увидела пограничные тумбы. Хоть бы он меня не опередил. Я снова сделала поворот, и уже в самом начале платановой аллеи что-то привлекло мое внимание. Я бы не сумела сказать, что именно, только знала – что-то здесь не так. Я подъехала к дому и обнаружила у стены куски металла, промасленную бумагу, а вокруг большую лужу бензина, опоганившую нашу площадку, в луже почил вечным сном сраженный ударами ног, камнями, уж не знаю чем еще, мотороллер Жюстена. Сначала я как-то не поняла, что случилось, вернее, старалась не понимать. Но тут из кухни вышла, прихрамывая, Ирма с забинтованной ногой, и я сразу же заметила на ее щеке синяк и не спросила, откуда он: я уже представила себе разыгравшуюся здесь сцену.

– Вы подрались, ты хотела ему помешать...

– Скажете тоже, помешать! Поди помешай такому сумасшедшему!

Она приложила руку к щеке и так стояла передо мной, словно маленькая девочка. Говорила она по-детски плаксиво, с большим акцентом, чем обычно.

– Где он?

– Ищи свищи! Натворил делов и смылся.

На долю секунды я почувствовала облегчение. Я даже обрадовалась, что его нет, я боялась его гнева, а также своего гнева, от которого дрогнул мой голос.

– Тебе больно?

– Еще чего! Пустяки. Лягнул несколько раз по ноге и еще кулаком двинул: разве он разбирается? Нет, не больно мне, а обидно. Больно стало только сейчас, когда я об этом говорю. Горе-то какое, расколошматить такую красавицу машину, да еще совсем новенькую!

Я проследила за ее взглядом и увидела у наших ног обломки, а тем временем образ устойчивого мира очевидности рухнул: все, чем я дорожила,моя беспечность, неосторожность, опасности... При этой мысли я бегом бросилась к машине, села за руль с единственной мыслью: "Жюстен!" Мне пришло в голову, что Рено помчался к Жюстену, я видела уже, как они сцепились, дерутся словно псы. Сделав полукруг, я затормозила и крикнула в окошко:

– А давно он ушел?

– С полчаса назад.

Полчаса! Меня как ветром сдуло.

Бешеная скорость, ветер, рвущийся в опущенные окна машины, чуть утишили мою лихорадочную тревогу. Никогда еще голова моя не работала так ясно. Две мысли, сначала слившиеся в одну, растекались в двух направлениях, накладывались как контрапункт на въедливый бас мотора. Две мысли? Нет, три, четыре: мысль о машине и дороге – это уже чисто автоматически, а потом погоня, поиски сына, всматривание в каждый мчавшийся впереди меня силуэт на колесах. И стремительный обзор этих последних недель. И мои комплексы, приведшие меня к тому, к чему я сейчас пришла. Эта склонность в течение двадцати с лишним лет к неравной любви – любви, заранее обреченной на провал из-за неудачного выбора партнера. Склонность, тем более обманчивая, что в действительности никак не соответствовала моему целомудренному образу жизни. Вот до чего докатилась. Но зато у меня есть время все обдумать. Самое главное – мое дитя, мой сын, которого я должна вернуть, который убежал из дому в припадке ревности. Сын, которого я заставила страдать. Теперь во мне заговорила совесть.

Всеми силами души я заклинала, чтобы мне поскорее попался какой-нибудь поселок с почтовым отделением. Наконец-то. Но у телефонной кабинки ждали до меня еще три человека, ждали с чисто провансальским терпением, которым я увы! – не обладала. Я бросилась в первое попавшееся кафе, гудевшее мужскими голосами, телефонный аппарат стоял на прилавке. Нацепив наушники, я наконец разобрала слова Ирмы.

– На чем он уехал? На новом мотороллере?

– Нет, мотороллер в сарае. Он сразу его туда завел, пока еще не увидел второго.

– Значит, на мопеде?

– Нет, и мопед здесь.

– Тогда на чем же он уехал?

– Да не уехал он, а исчез. Я вам говорю: исчез.

Я снова села в машину, но решила подождать с минуту, подумать, успокоиться. Что именно, какой рефлекс отвратил его от новой машины, да и от старой тоже? Неужели то, что обе он получил от меня? И тем не менее я знала, я чувствовала, что он покинул дом, убежал. Ирма правильно сказала: исчез.

Все-таки я продолжила свой путь: я находилась на половине дороги от Пейроля, и он наверняка где-то впереди. Разговаривая с Ирмой по телефону, я следила сквозь шторку из деревянных шариков, не проедет ли он мимо, ничего не подозревая о случившемся, направляясь прямо в Фон-Верт.

В поселке я попросила показать мне дом его родителей, стоявший в стороне. На звук мотора навстречу вышел один из сыновей каменщика. Это оказался Жюстен, но я не сразу узнала его. Я поняла, что ему еще ничего не известно, так он удивился моему неожиданному появлению, так радостно заулыбался. Не вылезая из машины, я в нескольких словах рассказала ему о случившемся. Лицо его помрачнело.

– Бедный! Бедный малыш...

Одним этим словом он увеличил разницу в их возрасте. Долгое молчание, одна и та же мысль сближали нас, связывали, разъединяли. Я не подымала на Жюстена глаз, но чувствовала, что он тоже избегает смотреть на меня. Наконец я еле слышно проговорила:

– Не надо приезжать к нам.

– Положитесь на меня.

Я стала разворачивать машину. И услышала настойчивый вопрошающий голос:

– Надеюсь, вы сообщите мне, что будет нового? И у вас, и у него.

Я ответила его же словами, хотя получилось это само собой:

– Положитесь на меня.

И все. Я думала о том, что оставляю его одного в этот великий день его жизни, когда сбылись все его желания, мечты, стремления, и день этот безнадежно испорчен! И этого тоже я сделала несчастным. Я снова покатила по дороге, но уже не так быстро. И постаралась убедить себя, что, раз Рено не бросился прямо к Пейролю в первом порыве гнева, он не будет искать с ним ссоры.

Ссора будет со мной, и, я чувствовала, ссора жестокая. Возвратившись домой после этой стокилометровой гонки, я даже не спросила Ирму, вернулся ли Рено. Я знала, что не вернулся. И когда перед ужином Ирма поинтересовалась, где накрывать, я ответила:

– Нигде не накрывай. Ты же знаешь, он к ужину не вернется. И ночевать тоже. Дай мне только чашку чая.

Ирма принесла мне сюда, под шелковицы, чашку чая с тостами и конфитюр из апельсиновых корок; она унаследовала секрет его изготовления от своей матери и выдавала его нам лишь по торжественным случаям. Когда Ирма пришла взять поднос, она заметила, что я выпила только чай и больше не прикоснулась ни к чему. Ирма уже не хромала.

– Поешьте вы. Ну прошу вас. Ведь нам с вами теперь всю ночь бодрствовать придется, а на пустой желудок оно тяжелее. Я себе суп подогрела.

И она присела на скамеечку у стены в двух метрах от меня фамильярность, ей отнюдь не свойственная. Ради Ирмы я съела один тост, проглотила ложечку конфитюра. Мы молчали. Вечерело.

Ни этой ночью, ни на следующий день я не сообщала о происшедшем в жандармерию. Да и в дальнейшем, повинуйся я своему внутреннему голосу, я поступала бы точно так же. И если я все-таки обратилась в жандармерию, то сделала это для очистки совести и зная, что служители ее склонны к оптимистическим прогнозам, кстати, часто оправдывавшимся в наших местах. Я без труда убедила жандармского унтер-офицера не предпринимать никаких поисков. Не пошла я также вниз к плотине вопрошать прозрачность вод. А в лицей обращаться было бессмысленно: он уже закрылся на каникулы. С каждым днем моя проницательность обострялась, я как бы получила в дар второе зрение. Мы с Рено так глубоко изучили друг друга, что я, хоть и не успокоилась окончательно, знала, однако, что он хотел только одного: убежать от меня. Порвать со мною. И попутно меня наказать. То, что он разбил на куски мотороллер, было просто стихийным порывом гнева, но страдал он не от того. При своей гордыне, бывшей одной из главных пружин всех его поступков, ему с каждым днем становилось все труднее выйти из штопора упрямства, из лабиринта, куда могло завлечь его это затянувшееся отсутствие. Я ломала голову, но не могла найти способа вернуть его домой, обезоружить его. Я твердо решила, что встречу сына с распростертыми объятиями, никогда не упрекну его ни за поломанный мотороллер, ни за бегство, но он-то не мог этого знать, и я мечтала, чтобы каким-нибудь чудом это стало ему известно.

При этой мысли я горько усмехалась. Просто смешно. Это я должна признать себя виноватой по всем линиям, сказать себе, что с первого же дня не заслуживала снисхождения; а я-то вообразила, будто проявляю материнское милосердие, хочу успокоить сына! Если бы даже я нашла какое-нибудь средство связаться с Рено, поговорить с ним хотя бы по телефону, все равно таким путем его не вернешь. Сначала он должен изжить в одиночестве все свои обиды, нанесенные мною. Счастье еще, если он их не осознает, если не называет настоящим именем свою мать и то чувство, какое его мать питала к семнадцатилетнему лицеисту.

Мы оба с ним жили на слишком зыбкой почве, это я приучила сына жить так и сама так жила. Впервые я, которая во всех случаях жизни заклинала сына не скрывать от меня даже своих мыслей, я, которая утверждала, что все недоразумения идут не от того, что произнесено, а от того, что не высказано вслух, очутилась вместе с ним в тупике невозможности откровенного разговора. Из всех измышленных мною выходов объяснение, открытое объяснение на эту тему между мной и сыном казалось мне наименее приемлемым. Значит, остаются пустые слова? Пусть убережет нас от этого судьба, наша звезда, которая доныне хранила нас – мать и сына!

С каким лицом предстану я перед Рено? Ведь я ничего не скрыла от сына, рассказала ему о разногласиях, раздиравших нашу семью, об ее позорных страстях, скаредности, безрассудстве, отравлявших атмосферу отчего дома. Он знал, сколько я от них настрадалась, как боролась с ними, и вот теперь в свою очередь предлагаю ему такую же мать. Бессонными ночами я без конца перебирала в уме эти мысли. Со дня его бегства я как бы обрела иное, второе я, и оно-то заводило меня в бредовые лабиринты логики, и я понимала, отлично знала, что сбилась с пути, зашла слишком далеко, и, как всегда, слишком высоко поднимала тональность своих грехов, и слишком глубоко раскапывала слои обид сына, хотя, разумеется, все это было много проще. Временами я твердила себе: "Да нет, вовсе это не так серьезно, и не такая уж я преступница, я просто играла с огнем". Я сводила драму к более скромным пропорциям. Но эти старания не могли вернуть мне душевного покоя. А также вернуть мне моего Рено.

Где он скрывается? Где спит? Что ест? Он и вообще-то носил при себе только карманные деньги и теперь, когда вдруг убежал из дому, очевидно, нуждается буквально во всем (после его бегства я обнаружила нетронутой в ящике его стола небольшую сумму денег, все его сбережения). Любая другая мать сходила бы с ума именно из-за этих материальных лишений, но я, хорошо изучившая своего мальчика, знала, что для него это последнее дело; однако и я все же не могла прогнать этой мысли. Мой бедняжка Рено, так заботившийся о своем теле, менявший рубашки, к великому неудовольствию Ирмы, чуть ли не по три раза в день... Ох, я как-то сразу разлюбила мыться под душем, сидеть перед столом, накрытым белоснежной скатертью, ложиться в постель на чистые простыни, не ощущала потребности ни во сне, ни в пище. Муки эти не оставляли меня, преследовали неотступно, оттеснили все прочее, освободили меня от другого наваждения.

Именно в эти дни, в эти ночи юный лигуриец исчез окончательно, ушел из моего сердца. Но я не находила успокоения в нашем застывшем в недоумении доме. Его заполняло другое отсутствие.

Я вступила в один из самых тяжелых периодов своей жизни. Я познала часы тревоги и отвращения, когда даже работа, единственное занятие, о котором я еще могла сказать: "Это ради сына", и та мне осточертела. Меня вдруг оставила профессиональная сноровка, терпение; я пропускала назначенные встречи или забывала о них; можно было подумать, что делаю я это нарочно.

И в довершение всего мой новый заказчик Поль Гру, владелец Ла Рока, выбрал как раз эти дни, чтобы появиться в наших краях; между нами отнюдь не возникла с первого взгляда взаимная симпатия. И уж тем более это не отвлекло меня от моих мыслей. Судя по его профессии, я ожидала увидеть бойкого, энергичного этнолога, этакого джунглепроходца, а передо мной стоял мужчина, довольно высокий и плотный, в летах, так сказать, международный тип регбиста, правда бывшего регбиста. Он прочно стоял посреди двора, уперев кулаки в бока, слушал мои объяснения и, казалось, считал делом чести ничему не удивляться и мелко склочничать – иных слов для его описания найти не берусь. Мы не обменялись и десятком фраз, а он уже намекнул мне, что у него отвратительный характер, будто речь шла о некоем общеизвестном похвальном свойстве. Разглядывая столбики и веревки, намечавшие план перестройки свинарника, он, по-моему, не слишком одобрил мою мысль о баке для мазута, который должен был служить для отопления, а когда я произнесла слово "канализация", он расхохотался во все горло, но с явной натугой. Потом, повысив голос, заявил, что ненавидит комфорт, что выбрал Ла Рок именно из-за его дикой прелести; я возразила ему, сказав, что существует еще гигиена и удобства, и тогда он спросил меня с наигранным изумлением, неужели я не слышала, из каких слаборазвитых экономически стран он прибыл сюда.

– Ну если вам это доставляет удовольствие, тогда пожалуйста,– добавил он, пожимая плечами, обтянутыми грубым свитером.

И так как я открыла рот, чтобы огрызнуться, он быстро проговорил:

– Нет-нет. Не будем спорить!.. Я дал вам полную свободу действий. Я своих слов обратно не беру: именно полная свобода действий.

Он взмахнул рукой, отводя в сторону пустые споры, так, будто отгонял дурной запах, и в заключение раскланялся:

– Сударыня!

Хорошенькое начало! К счастью, он сообщил мне, что нынче вечером вылетает в Лондон. А из Лондона через неделю в Дарвин. В другие времена, угадав под личиной медведя и позера человека скорее искреннего, чем циничного, я непременно подумала бы: "Ничего, я тебя живо приручу". И возможно, эта игра позабавила бы меня. А теперь я чуть было не послала этот заказ к дьяволу. Вместе с заказчиком.

День выдался знойный, и вечером после скромного обеда, потому что надо же есть, я перетащила свой шезлонг на ничем не засаженную площадку между шелковицами и подножием сосновой рощи; именно сюда, прежде чем в любой другой уголок наших скромных угодий, долетал в сумерках манящий зов вечерней свежести, составлявшей одну из главных прелестей Фон-Верта. Полулежа я глядела на вершину холма, где ночной мрак уже укоротил бахрому сосен и откуда взойдет луна, только попозже. Я с умыслом повернулась спиной к каменной скамье. Я слышала, как Ирма возится в доме, как убирает посуду и тарелки после моей одинокой трапезы. И от этого мирного позвякивания, которому суждено скоро прекратиться и которому сводчатый потолок кухни придавал какую-то особую закругленность, мучительно сжалось сердце. Где-то они, наши былые ужины, сопровождавшиеся смехом и болтовней троих? Впервые после злосчастного происшествия с мотороллером я на мгновение вспомнила о Пейроле, и вспомнила лишь потому, что в подсказанной памятью картине возникли образы обоих мальчиков.

И тут же упрекнула себя за это. Вдруг меня что-то насторожило, дыхание прервалось: я почувствовала близость своего сына.

Он был здесь. Мой инстинкт подсказал мне, что он здесь, что он на меня смотрит. Где-то там, на склоне, поросшем сосной, невидимый между стволами, он стоит, боясь поскользнуться на сосновых иглах, и наблюдает за мной, я это знала, чувствовала. Я застыла, будто где-то рядом был дикий зверек и надо было подпустить его поближе. Мой зверек не приблизился, но я знала, что не ошиблась. Шло время. Встала луна. Ирма закончила уборку, я услышала, как щелкнула дверца кухонного шкафа. Затем все стихло. Должно быть, Ирма ждет, когда я вернусь домой и лягу. Боясь, что она подойдет ко мне, я встала и, ничем себя не выдав, не спеша направилась к дому. Шла я нарочно медленно, поднялась на крыльцо, вступила в коридор, но и здесь продолжала свою игру. Проходя мимо кухни, я почувствовала рядом присутствие Ирмы, еле слышно шепнула ей, зная, что звук в Фон-Верте разносится очень далеко:

– Иди за мной. Только молчи.

Я вышла на площадку с противоположной стороны дома. Сделала несколько шагов влево. И тут только перевела дух. Я без сил рухнула на скамью. Потом привлекла к себе Ирму, прижалась к ней. Нас надежно защищала вся толща нашего дома.

– Вернулся.

– Где он?

– В сосновой роще. Говори тише.

– Вы его видели?

– Нет, но он там. Слушай, что нужно сделать. Жди здесь, пока я подымусь наверх, и старайся не показать вида, будто о чем-то догадываешься. В кухне не гаси свет. Забудь на столе хлеб, сыр, фрукты. В холодильник поставь начатую бутылку красного. Не торопись. Когда пойдешь спать, погаси свет, но, смотри, не раньше. Открой пошире дверь, выходящую на шелковицы, и подопри, чтобы ее ветром не захлопнуло.

– Будет сделано.

Мы по-прежнему шептались.

– Если услышишь ночью шум, не выходи из своей комнаты.

– Ясно.

Даже в спальне я продолжала игру, не потушила лампы до обычного часа. Потом, несмотря на жару, закрыла ставню и даже чуть стукнула ею. И погасила свет.

Я дождалась, когда сквозь щели ставни пробился первый утренний свет, и только тогда позвонила Ирме. Она мгновенно очутилась у моей постели.

– Ничего не тронуто.

Она закрыла дверь, распахнула ставни, обернулась ко мне.

– Боже ты мой! Да мадам совсем не спала. Вид– то какой!

– И у тебя тоже, бедная моя девочка. Если бы ты на себя посмотрела...

– А то как же, я ведь всю ночь слушала.

Ирма глядела на меня, опустив руки.

– Что будем теперь делать?

– Вечером повторим все сначала.

Каждый вечер мы повторяли все сначала. Ирма ставила свежий хлеб, фрукты. Лишь с трудом я отговорила ее добавить вестфальскую ветчину и паштет из дроздов.

– Вы же знаете, что он это больше всего обожает!

– Правильно. Но надо сделать вид, будто мы оставили продукты случайно, по небрежности.

– Очень на нас похоже!

– Ничего не поделаешь.

Ирма страстно хотела, чтобы наша затея удалась, но она сомневалась в удаче. Возможно, она вообще сомневалась, что Рено действительно был в роще.

– Тогда предложи что-нибудь другое.

– Куда там, у меня мысли и так путаются. Да и у вас небось тоже! накинулась она на меня с жаром, и голос ее дрогнул: от тоски? От обиды?

Я не смела взглянуть ей в лицо. А она продолжала:

– Ну ладно, я эти тарелки забуду. Мы вот с вами сидим как две разнесчастные дурочки, даже жалость берет, а все-таки я вам верю.

Я догадалась, что она сейчас разревется. И жестом я попросила ее избавить меня хотя бы от этого испытания.

На пятое утро Ирма ворвалась ко мне в спальню, прежде чем я успела позвонить, и, даже не открыв еще ставню, крикнула:

– Хлеб исчез!

– Только хлеб?

– Да. Зато это наверняка он взял. Я узнала отпечатки его сандалий на плитках пола.

Я села в постели.

– Иди сюда, поцелуй меня.

Обхватив мою шею руками, Ирма разнюнилась:

– Только хлеб и взял... словно нищий какой... – Она высморкалась, я тоже. – Теперь я вам могу сказать: не верила я. Не хотела вам противоречить, уж больно мне вас жалко было: не думала я, что это он в роще был.

При бледном свете утра я гордо улыбнулась. Он приходил каждую ночь в течение целой недели. Иной раз Ирма радостно сообщала:

– Помылся. В кухонной раковине. Мыло наполовину измылил и лужу на полу плохо подтер.

Наконец как-то вечером я решила сыграть ва-банк. Я демонстративно отправилась спать. Но в темноте спустилась в кухню. Я на ощупь нашла соломенный стул Ирмы, стоявший в стороне от стола, и села. Ирму я попросила в кухню не заходить, что бы ни произошло. Началось бдение. И сразу же царившим вокруг безмолвием завладел стук маятника, хотя часы находились в прихожей за закрытой дверью. Четкое резкое тиканье упорствовало, натянутое до предела, не сдавалось: это билась в тревоге душа дома. Но уже через час это неумолчное эхо свело меня с ума. Я поднялась, подошла к часам, открыла дверку и остановила маятник. Но очевидно, нетвердой рукой, потому что он снова застучал. Наконец мне удалось остановить часы.

И опять возобновилось бдение. Бесконечное, долгое. Когда мрак, наполнявший кухню, начал сереть, до моего слуха донесся из сада слабый звук, ритмично повторявшийся, будто кто-то через равные промежутки нажимал на педаль: его шаги. Этот бесплотный шум все приближался и приближался. Пока шум нарастал, возвещая долгожданное появление сына, я успела сообразить, что услышала его шаги совсем издалека; до того обострили все мои чувства бессонница, надежда и мрак.

В рамке двери появилось привидение. Оно приблизилось к оставленной нами приманке, нащупало ее рукой, присело в углу у стола; и я поняла, что эти движения стали для него уже привычными. Сердце мое стучало так сильно, что я сама слышала его удары и, конечно, он их сейчас услышит. Вдруг я увидела, что он перестал есть, весь сжался в комочек. Он повернул голову в мою сторону. Он почуял меня здесь, как почуяла его я в сосновой роще. Он догадался, где я, отскочил, готовый защищаться. Или бежать. Я не пошевелилась.

Думаю, он увидел мои глаза, устремленные на него. Я молча протянула к нему руки. Он стоял в нерешительности, он окаменел, только чуть покачивался на длинных своих ногах. Рассветало. Я по-прежнему не произнесла ни слова. Протянутые к нему руки были знаком прощения, того, что я несла ему, того, что просила у него. Я боялась слов. От этой минуты зависело все наше будущее, от этой минуты, таившей самую подлинную опасность, более страшную, чем эти сводившие с ума дни, когда я ничего не знала о сыне.

Время множилось. Все это я прозрела в какую-то ничтожную долю секунды. Он был моей жизнью, он был совсем рядом, но вне моей досягаемости, вне моей власти. Я догадывалась, что в нем вскипает какое-то иное чувство: не удивление, нет, и чувство это было направлено на меня, сейчас оно прорвется наружу, прорвется, конечно, в слове, а я так боялась слов... Нет, оно прорвалось в жесте: рука сделала взмах и что-то толкнуло меня в плечо. Удар повторился, сначала я ничего не поняла. Но после следующего удара поняла: мой сын меня бьет. Вот этого-то я и не могла себе вообразить. Он молотил по мне, как выбивают ковер, со всего размаха, длинными своими ручищами, бил неуклюже от злости, бил по-детски, но в ударах уже чувствовалась мужская сила. Вдруг после одного ловко нацеленного удара я пошатнулась и упала вместе со стулом, который громко стукнул об пол. С губ моих слетел стон, первый стон за все это время, но он пронзил моего сына, потряс его. Он бросился на пол, обхватил меня, прижал к себе, прикрыл меня своим телом, обвил руками, бормотал, хоть я и не была уверена, мне казалось, что я разобрала слова: "Мамми... Мамми, злая... Мамми, любимая..."

Лежа обнявшись на полу, мы оба плакали, и эти одинаковые затяжные всхлипы смыли горечь тех дней и ночей, когда мы столько настрадались.

Он все еще плакал, да и я тоже, когда я уложила его в постель. Я сняла с него сандалии, брюки. Подоткнула одеяло. Благодарение богу, мы ничего не сказали друг другу связного, только бросили какие-то отрывочные слова. Он лежал под одеялом не шевелясь, словно после перенесенной операции. Хмурил брови, но глаз не открывал, чтобы не видеть меня: то ли ему было стыдно, то ли он еще не сдался окончательно. Я разгладила его лоб ладонью, он схватил мою руку и не выпустил. Пришлось присесть на край его постели. Он задремал. Но запоздавшая зыбь рыданий еще сотрясала его тело, баюкала его.

Когда Рено затих, я потихоньку высвободила руку и постояла несколько секунд у его постели. Меня шатало как пьяную, я была сломлена усталостью. Он здорово избил меня. Я наталкивалась на стены, цеплялась за притолоки. У меня не хватало духу заняться своими синяками, впрочем, я и не чувствовала боли. Меня манила кровать; я рухнула как подкошенная на подушки, совсем рядом с Рено, от которого меня отделяла лишь перегородка, мне казалось, будто мы с ним делим одно ложе. И вскоре, когда сон затуманил мой рассудок, к его прерывистому дыханию присоединилось и мое.

Все последующие дни я из-за своих синяков вынуждена была щеголять в провансальских рубашках даже в городе, впрочем, по сезону они подходили больше, чем обычные блузки. Рено, знавший о моей не слишком горячей любви к местному стилю, не сделал по этому поводу ни одного замечания. Ни разу с наших губ не сорвалось ни одного намека ни на тот мутный рассвет, следы коего я все еще носила на себе, ни на то, что предшествовало этой сцене. Наконец как-то вечером Рено дал мне знак. Но под покровом темноты и молчания. После обеда мы отправились в наш сарайчик на берегу моря. Я вела машину, Рено сидел со мной рядом, а Ирма с нами не поехала. Вдруг я почувствовала, как чья-то легкая ладонь гладит мой рукав от плеча до локтя, где было больше всего синяков. Я сделала вид, что ничего не замечаю. Поняв это как поощрение, ладонь снова ласково прошлась по моей руке, и вдруг у плеча я ощутила более жаркое, более живое прикосновение. Стараясь не прерывать этого поцелуя, я чуть наклонила голову и коснулась щекою его густых мягких волос. Таково было наше единственное объяснение, скрепившее мирный договор.

Теперь он не отходил от меня ни на шаг. Сейчас, на каникулах, Рено сопровождал меня на стройки, отказывая приятелям поехать куда-нибудь всей компанией, раз я не могла принять участие в этой поездке. Мы относились друг к другу как двое равно пострадавших в катастрофе, как двое выздоравливающих, еще связанных между собою узами общей болезни.

После того утра, когда я впервые узнала о появлении Рено на кухне, я поспешила успокоить Пейроля, заказав телефонный разговор с их деревней. Хотя говорила я из своего кабинета, я невольно понижала голос, будто нас мог услышать мой ночной гость, а ведь я отлично знала, что сейчас он забрался в самую гущу сосновой рощи. После того как Рено вернулся насовсем, возвратился под родной кров, я послала Пейролю коротенькое письмецо. Я решила заглянуть к нему через неделю-другую; теперь мне требовалось окончательно оторваться от него и выбрать такое время, чтобы поехать в их деревню, не привлекая внимания Рено. Мне хотелось уладить все с Пейролем как можно чище. Ведь в конце концов не он был виновен во всем случившемся.

А пока надо было отослать Жюстену его вещи, возможно, они ему нужны. Таясь от Рено, я собрала одежду, книги, тетради – все, что принадлежало ему в комнате для гостей. Заходить туда раньше я запрещала себе. Вещи Пейроля, его школьные тетради и книги – все здесь было уложено в порядке, но не так, как складывают их перед отъездом, а просто, чтобы все было завтра под рукой. Все это брошенное владельцем имущество, еще дышавшее жизнью, напоминало о том времени, когда длилось наше доброе согласие, и о внезапности разыгравшейся маленькой драмы.

Я не знала, как взяться за дело, это я-то, которая хвасталась своим умением укладывать вещи, но в его чемодан ничего не влезало. Ясно, что постепенно, от недели к неделе Пейроль, несмотря на присущую ему деликатность, стаскивал понемножку в Фон-Верт свое имущество и из лицея и из деревни: где тебе хорошо живется, там и держишь свое добро. То, что не влезло в картонный чемоданчик, я завернула в кусок полотна и связала все в один узел. Глядя на этот тюк, я на минуту задумалась. Меня охватило искушение: узнать, лежит ли, как уверял Рено, в логарифмических таблицах открытка, воспроизводящая картину Энгра, там ли она еще, найдет ли ее Пейроль, разбирая свои вещи. Когда я укладывала эту небольшую книжицу в общую стопку, я как-то забыла об открытке и вспомнила только, когда багаж был уже уложен, готов к отправке. Я отняла протянутую было руку, меня удержала неделикатность этого поступка. Нет, если говорить начистоту, удержало его тщеславие. Я крепче затянула ремни.

Я попросила Ирму передать Жюстену не только вещи, но и сообщить ему, что если я сумею выбрать свободный часок, то непременно загляну к нему. Ирма укатила тайком от Рено на своей малолитражке, а мне пришлось ждать до следующего утра, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз. Она открыла ставни, распахнула окно в моей спальне.

– Ну, видела его?

Я говорила с ней, лежа в постели, и вдруг меня поразило сходство этого разговора с недавними нашими утренними беседами, когда Ирма сообщала мне о ночных визитах Рено. Но на сей раз лицо моей юной служанки, моей юной подружки отнюдь не светилось радостью, которую она хотела бы со мной разделить. Была в Ирме какая-то особая чуткость без наигрыша, дающаяся без усилий деликатность сердца, интуиция, безусловно унаследованная от матери или перенятая от нее; привычка держаться со мной фамильярно и в то же время сдержанно – свойство глубоко провансальское, что бы ни утверждали на этот счет, – делало наши отношения на редкость легкими, без всякого стеснения с обеих сторон. Мы с Ирмой понимали друг друга с полуслова, как женщина женщину. Она начала:

– Он вас очень благодарит.

Потом рассказала, что встретила их у мэрии – отец Пейроля ремонтировал пристройку, а Жюстен помогал ему, чтобы "на каникулах не заскучать".

– А все-таки он такой же остался, как был.

– Не понимаю, о чем это ты?

– А о том, что по сравнению с братьями, даже когда он раствор замешивал, у него все равно вид барчука. Сразу видно, что городской.

Ирма понимала, что меня интересуют подробности, вот она и старалась мне их сообщить. Сообщила и еще кое-какие детали. Когда она замолчала, я догадалась, что главное еще не сказано и Ирма оттягивает время, желая меня пощадить. Впрочем, длилось это не больше минуты.

– А за ваше посещение он тоже благодарит. Только просит, чтобы вы зря не беспокоились.

– Почему же? Освобожусь как-нибудь на несколько часов, могу же я для него это сделать.

– Вот этого-то он и не желает. Просит вас не приезжать.

И так как я промолчала, Ирма решилась довершить начатое.

– Он говорит, что и без того уже много плохого случилось со всеми. И то, что он вас увидит, ничему не поможет. Пусть будет так, как сейчас. Я вам его слова передаю.

Я не остановила Ирму, и она вышла из спальни.

Часть II

Пометы исчезли. Пометы на руках. Но жизнь моя в Фон-Верте и трудовая моя жизнь на стройках никак не налаживались, не были такими, как прежде. С полным основанием я могла сказать: «Где они, те времена?», имея в виду то время, когда я умела сочетать эти обе жизни так, что шли они без толчков в дружном ритме, чему я тогда ничуть не удивлялась. Я колебалась, прежде чем принять любое решение, взять на себя ответственность, а тут еще меня сковывала новая тревога. Причиной тому был не Рено: он вошел в колею, разве что пережитое заставило его призадуматься. Это у меня самой не все шло гладко.

Словом, я впервые усомнилась в своем великом проекте, и как раз тогда, когда случай благоприятствовал моей деятельности. А ведь он был сама простота и логичность – все та же моя работа, доведенная до своего естественного завершения. Вместо того чтобы по заказу на деньги своих клиентов приводить в христианский вид здания, находящиеся в более или менее пригодном состоянии, я подумала, что разумнее самой находить старинные постройки, расположенные в красивой местности, приобретать их в собственность, восстанавливать по своему вкусу и потом продавать уже готовыми, даже обставленными – словом, пригодными для жилья. Ничего нового я, в сущности, не изобрела. В других краях архитекторы, декораторы, даже каменщики занимались такого рода делами, а здесь у нас условия мне особенно благоприятствовали: и конкуренция была слабее, и больше было старинных построек, древних домиков, разных развалюшек, "амбаров" и заброшенных голубятен, и все это продавалось по сходной цене. Таким образом, я могла быть более разборчивой, принимая предложения клиентов, отказываться от неприятных и довольствоваться в год всего тремя-четырьмя заказами, требующими размаха, где я следовала бы собственным своим вкусам и получала бы соответствующий доход; имела бы дело только с солидными людьми, добилась бы более высокой оплаты, твердо встала на ноги. Мои былые удачи, накопленный опыт – все это сослужило бы мне добрую службу. В конце концов вытащила же я наш Фон-Верт, что называется, из небытия; я не могла сдержать улыбки, слушая, как мсье Рикар предлагал мне каждые полгода новые и все более высокие до нелепости цены за мое владение.

Как раз в это время я случайно обнаружила лежавшее в руинах строеньице, куда никто никогда не заглядывал, кроме пастухов, площадки, ступени и арки доказывали, что постройка относится к XVII веку, к тому же здесь была пахотная земля, вода – словом, все, и тем не менее я колебалась. Я имела глупость нанести не один, а несколько визитов владелицам этих развалин, жившим в соседнем городке, двум глухим восьмидесятилетним старушкам; пыталась достать у них планы, виляла, хитрила, словом, прибегала к несвойственным мне приемам; короче, я до того дохитрилась, что однажды, завернув по дороге к своим развалинам, наткнулась на новенькую надпись: "Частное владение". Я навела справки: оказывается, престарелые сестрицы, вспугнутые мною, начали болтать, пошли слухи, и кто-то перебил у меня сделку.

Это был удар, над которым стоило задуматься, уж не говоря о том, что неудача сама по себе доставила мне несколько неприятных минут. Словом, все стояло под вопросом. Раз усомнившись в своем великом проекте, я стала сомневаться и в нашем будущем. Видела его в черном свете. Разве я не стала уставать теперь гораздо быстрее, чем раньше? Разве годы не дают себя чувствовать? Дают. Сколько еще времени смогу я поддерживать в себе дух трудолюбия, особенно сейчас, когда мне открылось все изнуряющее однообразие моей работы? А Рено сможет зарабатывать себе на жизнь еще очень и очень не скоро. И подготовила ли его к этому наша уединенная независимая жизнь?

А что, если со мной случится несчастье? Я решила увеличить сумму, в какую была застрахована моя жизнь.

И тут опять во мне поднялась злоба против матери, против интриги семьи, лишившей моего сына наследства. Деньги, завещанные ему тетей Эммой, создали бы ему обеспеченную жизнь; и ее завещание снова стало в моих глазах самой естественной вещью на свете, ничуть не противоречившей моим теперешним взглядам. Задним числом я с умилением вспоминала свою старуху тетку, праздную богачку, которая, пренебрегши принципами клана Буссарделей, посмела самолично распорядиться своими капиталами. Именно сейчас или никогда меня можно было назвать буржуазкой. В трудные минуты моей жизни, к счастью довольно редкие, я всегда становилась буржуазкой.

Итак, нам требовался отдых. Нам обоим. Но порознь. Впрочем, так оно всегда и получалось. В это время года в моих делах обычно наступал мертвый сезон.

Два лета подряд Рено, гостил в Англии в одной семье. Ему это нравилось, хотя, к великому моему сожалению, он и там не нашел себе друга. Оттуда я получала от своего мальчика длинные письма, не лишенные литературного щегольства и кое-каких стилистических красот; я храню их до сих пор. Уезжал он только на три недели, а я тем временем жила одна где-нибудь на побережье, в отеле. Больше я без сына не выдержала бы. Затем мы заканчивали лето в нашем лодочном сарайчике, и я постепенно втягивалась в работу. А там снова наступала зима.

Наконец настал день, когда Рено должен был сообщить о своем приезде английским знакомым, но он решил отказаться.

– Если, мам, ты не против, я в нынешнем году к ним не поеду.

– Почему? Разве тебе прошлый раз в Шотландии не понравилось?

– Нет, понравилось.

– А нынче летом, когда экзамен уже позади, тебе будет там еще веселее. Никаких забот, голова свободна.

– Да нет. Просто не хочется, вот и все.

– Ну что ж, прекрасно. После твоих успехов спорить с тобой не стану. Но какой предлог ты выставишь в качестве извинения? Ведь Литтлфилды на тебя рассчитывают.

– Нет, не рассчитывают. Я их уже предупредил.

Я подняла голову, Рено смотрел куда-то вбок. Мы сидели в моем кабинете в ожидании ужина. До того неожиданным был для меня его отказ, что я не успела даже отложить расписание рейсов, где я как раз подыскивала для него наиболее подходящий самолет: он явился ко мне в шортах, прямо из сада, где полол лаванду. И принес с собой ее аромат. Рено полулежал в кресле, обтянутом красной с золотом тканью: "Это кресло мое,– обычно говорил он,оно идет мне, такой же цвет", но, почувствовав мой взгляд, сел попрямее и тоже посмотрел на меня. Этот направленный на меня луч, это молчание отбило у меня охоту задавать дальнейшие вопросы. На красном фоне ткани торс моего сына не стал бледнее, он словно бы вбирал в себя вечерние отблески и казался изваянным из какого-то еще неизвестного материала.

– Как ты окреп за последнее время,– сказала я, помолчав, и об Англии разговоров больше не было.

– Давай поговорим мало, зато хорошо,– начала я на следующее утро, когда мы завтракали с Рено в нашем сарайчике.– Вот что я хочу тебе предложить. Не можем же мы сиднем сидеть здесь все втроем: через неделю тут начнется самая толкотня. К тому же я не желаю лишать Ирму ее ежегодной поездки к матери.

– А как Викторина, хорошо?

– Очень. Она собирается, как и обычно, ненадолго приехать к нам в Фон-Верт, но попозже, когда на острове похолодает. Она мне на днях писала.

– Ой, как здорово!

С младенчества храня верность этому нашему божеству домоводства и свидетельнице всех моих горестей, Рено страшно радовался каждому приезду Викторины.

– По-моему, тебя не очень интересует, какие планы у меня на лето.

– Единственное, что я хочу этим летом,– остаться здесь вместе с тобой. Впрочем, не хитри, ты все отлично поняла. Ну? – снисходительно спросил он.Какие же у тебя планы?

– Корсика.

– А почему бы и нет? Ведь это остров. Я никогда не бывал на Корсике.

– Я как раз вспомнила, что там есть один курортный городок. Их называют по местному "марина". Приглядела его, еще когда взяла заказ на восстановление дома в старом поселке, и тогда же подумала: "Вот где бы отдохнуть". Что ж, случай представился.

– И ты можешь одновременно взглянуть на свою стройку, вот путешествие и окупится.

– Ты становишься, как я погляжу, практичным человеком.

– Я долго обо всем раздумывал после экзаменов. Не все же время ты будешь возиться со стройкой. Я считаю, что ты слишком много вкалываешь, это не жизнь.

– Для меня?

– Для нас. Во всяком случае, там я буду за тобой смотреть.

– Да не выдумывай бог знает что, просто мне необходимо отдохнуть, вот это правда.

– Значит, когда двинемся?

– Надо сначала найти комнаты. Раз уж ты согласен. Боюсь только, что мы запоздали. Свяжусь с поселком по телефону.

Мне повезло. Небольшая, только что открывшаяся гостиница, так сказать последнее детище этой "марины", была еще не полностью заселена. Дама, сидевшая у телефона, пообещала оставить два номера, и, когда мы явились, коридорный провел нас в две келейки. По теперешней манере, в прилегающей к ним ванной оказалось больше всяких гигиенических устройств, чем в комнатах, претендующих на звание спален, самой необходимой мебели. Но не возвращаться же обратно. "Как в спальном вагоне",– восхитился Рено. Но куда лучше, чем спальня и даже ванная комната, оказалась большая, отгороженная от соседей лоджия, имевшаяся при каждом номере, где можно было принимать солнечные ванны. Здесь же был прибит к стене маленький индивидуальный холодильничек, щедро заставленный бутылками и удостоившийся восторженного восклицания моего сына.

– Мне ужасно нравится Корсика! – объявил он, облокотившись о перила лоджии и любуясь безбрежным пейзажем, открывавшимся отсюда: лежащая глубоко внизу долина выходила на эвкалиптовую рощу, пляж, генуэзскую башню, море.

Я тоже залюбовалась. Рено повернул ко мне свое сияющее радостью лицо.

– Скажи, правда нам здесь будет хорошо?

Обхватив меня за плечи, переступая с ноги на ногу, он вовлек и меня в какой-то танец. Некоторая натянутость, холодок, которые вносил Рено в наши отношения последний месяц, после своего злополучного бегства, с чем мне приходилось считаться, растаяли здесь у меня на глазах, и на душе стало спокойнее. Наша близость с Рено уцелела среди всех испытаний, если только не стала еще теснее. Возможно ли это? Значит, то, что произошло, не оставило иного следа?

От сердца у меня отлегло. Однако тяжесть все-таки осталась. Я думала, как легко спало с меня мое влечение к Пейролю и Пейроля ко мне, и испытывала какое-то неудовлетворение. О нет, вовсе не в том смысле, как можно было подумать. В конце концов, в этой игре я не проиграла. Кара, понесенная мною от сына, урок, данный мне Пейролем, не пожелавшим проститься со мною: за все это я заплатила не так уж дорого. И то, что я сама считала преступным чувством, рассеялось в течение одного дня, словно пролетел ветер и наморщил поверхность воды. В этом было что-то разочаровывающее. Я разочаровалась сама в себе.

А Рено тем временем в моей лоджии уже намечал программу действия.

– Когда ты еще в постели – первый завтрак. Или будем завтракать в твоей лоджии? А потом ты снова немножко поспишь. Да-да! Посмотри-ка, отсюда ты можешь видеть меня на пляже. Ты тоже потом придешь на пляж, но не раньше одиннадцати.

– Значит, ты хочешь, чтобы я разжирела?

– Пойми, тебе это можно, я возражать не буду. Если после сорока лет женщина хочет держаться, ей необходимо набрать мяса.

И Рено провел свою программу в жизнь. Через неделю я уже убоялась подойти к весам. О линия, линия! Этот фетиш, уравнивающий всех нас, женщин! Я могла с улыбкой вспоминать еще не слишком далекие времена, когда заметила первую угрозу полноты и узнала в ней, так сказать, фабричную марку Буссарделей, их месть, настигавшую инакомыслящую, как бы надежно она ни скрылась. Заботы, недоедание во время оккупации, а главное, тот пыл, с каким я взялась за работу, вроде бы устранили эту опасность. Но надолго ли? В конце концов, отдавая должное нынешним обстоятельствам, я решила больше об этом не думать.

Вновь обретенное счастье да еще отдых расширили пропасть между мной и моими тревогами. Оставшись вдвоем, мы с Рено вновь обрели то состояние равновесия, которое было нашей тайной и которое, однако, лучилось вокруг нас явственнее, чем сама очевидность. Когда я появлялась на пляже, шагая сквозь отблески полуденного солнца, которые море, казалось, гонит ко мне, как огненные волны, мальчики, игравшие с Рено в волейбол или водное поло, поздоровавшись со мной, удалялись прочь и никто ни разу не позволил себе иронической улыбки в наш адрес. Просто они возвращали мне мое добро. Я отказалась от попыток отсылать Рено к ним, доказывать ему, что он свободен. Как-то он ответил мне так резко, что я прикусила язык: "Да знаю, что свободен! Если тебе скучно со мной, так и скажи!" Потом, буркнув что-то, растянулся рядом с моим лежаком. Эта откуда-то взявшаяся резкость, эта власть надо мной также были новым веянием.

И все-таки я потихоньку подыскивала третье действующее лицо на время нашего пребывания на Корсике, конечно, что-нибудь не угрожавшее нашим отношениям; но долгие поездки на автомобиле не облегчали дело. Эти поездки никого, кроме нас, не соблазняли. Когда мы приземлились в аэропорту, я первым делом взяла напрокат машину, так как свою мы оставили дома – я знала, что она плохо приспособлена к здешним узким и извилистым дорогам. Мы уезжали сразу же после второго завтрака и таким образом избавлялись от тягостной сиесты. Как только дорога отступала от берега, она сразу же очень круто шла вверх, а горный ветер, свистевший вокруг машины, прогонял дремоту. Возвращались мы поздно, когда спадала жара, когда на небе и на море разыгрывалась феерия заката, лившего расплавленное золото, а иногда и глубокой ночью. Сам Рено каждый день требовал этих эскапад, и в конце концов они стали как бы основным ритмом, даже рутиной наших каникул. Ну как же я могла сопротивляться?

Вечерами в отеле или утром на пляже мы никогда не говорили о своих вылазках и своих открытиях. Мы хранили их про себя, ревниво отдавая предпочтение своим маленьким чудесам перед официальными чудесами, отмеченными на всех картах и куда каждый мог без труда поехать. Да и увидели бы другие то же, что мы? Мы добирались до расположенных чуть ли не на краю света ущелий, мы подымались среди строевого леса на головокружительные склоны, мы достигали перевалов на высоте в полторы тысячи метров, где стояли редкие березки, такие тонкоствольные, с такой легкой листвой, что, казалось, они цепляются ветвями за воздушный купол. Наше продвижение останавливала куща каштанов, насчитывавших, по уверению старожилов, тысячу лет. Мы ехали дальше и попадали в хаос скал, изглоданных ветром, отточившим их в форме химер, украшающих водосточные трубы, раковин, драпировок, то кроваво-красных, то позлащенных солнцем, в зависимости от часа дня. Десятки раз на день меня словно осеняло, что здесь высекаются, формируются, пускают корни, набираются силы, чтобы жить, воспоминания. Я молчала, и мне вторила немота моего спутника, хотя всего месяца два назад он непременно бы крикнул, что пейзаж "потрясный".

В такие минуты на память мне приходила наша злополучная ссора из-за Патрика с его "кадиллаком", но вспоминала я лишь о том, что спор причинил мне боль, а не самую его причину, ей теперь я уже не придавала значения. Если эта одержимость Буссарделями и бросала свою зловещую тень на наш медовый месяц, то лишь в качестве контраста, дабы я могла полнее оценить наше счастье! Но тень быстро уходила, и я молчала. И ехала дальше.

Единственно, кто попадался нам по пути – машины на этих дорогах мы редко встречали, так как курортная толкучка сосредоточивалась в северной части острова,– единственно, кого мы встречали по пути, были черные свиньи, свободно разгуливавшие по горам, ослики, неизвестно кому принадлежавшие, низкорослые коровы, которые, заняв всю идущую по крутому карнизу дорогу, не желали нас пропускать. Как-то в деревне, где мы остановились выпить холодной воды, к нам подошел пес и обнюхал Рено. Мой сын, большой любитель собак, но не имевший их после того, как мы покинули остров и поселились в Фон-Верте, ответил на его авансы, заговорил с ним. А в машине спросил:

– Какой он породы?

– По-моему, просто очаровательный кабысдох.

– Тоже скажешь! Здесь таких очень много. И все одной крови.

Что верно, то верно. Нечто вроде немецкой овчарки, только меньшего размера, шерсть бледно-рыжая, ясно, какая-то помесь, но с течением времени путем скрещивания вывелась некая новая островная порода.

– Это корсиканская овчарка,– постановил мой сын.– Я просто уверен, что это особая порода. Похожа на лайку.

На следующий день я, сославшись на то, что хочу взглянуть на стройку, удрала из гостиницы и помчалась в поселок.

– Собаками не торгуем,– таков был заслуженный мною ответ, изреченный на столь чистейшем языке, без всякого провансальского акцента, что даже уши мои возрадовались.

Но через некоторое время мы снова сделали привал в том чудесном местечке, и тот же пес снова начал ластиться к Рено, которому я ничего не сообщила о своей неудачной попытке. Крестьянка, спровадившая меня в тот раз, подошла поближе. Она стояла, гордо выпрямившись, и молча смотрела на нас, скупясь на слова и улыбки... Потом заявила, что обычно собака дичится посторонних.

– У меня есть щенки,– добавила она.– Это их отец. Раз уж собаки вас так любят, я решила доставить вам удовольствие и подарить одного.

Я почувствовала, что, если мы заставим себя упрашивать, мы оскорбим ее не меньше, чем если предложим ей за щенка деньги. Глаза моего Рено заблестели. Он выбрал себе маленького кобелька, который был точной копией папаши, только в щенячьем издании.

– Зовите его Пирио,– объявила дарительница.– Так его отца зовут, и его так надо звать.

Она взяла веревочку и нацепила на шею щенку, который безропотно пошел за нами. Теперь женщина глядела нам вслед с улыбкой. Я тут же решила послать ей с континента сувенир, какой-нибудь подарок, какую-нибудь безделицу, чтобы не оскорбить ее гордости.

Песик привязался к Рено так же быстро, как Рено к песику, и каждый принимал горячее участие в играх другого. Но собака все-таки была только пародией на того, кто, по моей мысли, должен был стать третьим между мной и сыном. Напротив, Пирио стал лишь еще одним связующим звеном. Теперь мы были словно та супружеская пара, которая за неимением детей заводит себе собачку.

Утром, вместо того чтобы дремать в кровати, откуда и в самом деле я видела Рено на пляже, я размышляла о нас двоих гораздо хладнокровнее, чем в Фон-Верте, и мысли мои не приносили мне успокоения. И видела я лишь опасности, чересчур классические, которым подвергнется Рено из-за нашей близости, из-за нашей слишком тесно спаянной жизни. Предоставив сыну возможность устраивать по своему выбору свое юношеское счастье, вместе со мной конечно, не уготовила ли я ему тем самым тяжелую мужскую долю? Я старалась не быть чрезмерно навязчивой мамашей, настоящим бичом и бедствием для сыновей, выросших без отца, и незаметно для себя соскользнула на противоположный склон. Слишком я любила своего Рено и не желала выбираться на обычную дорогу. Впрочем, мне это все равно не удалось бы.

Из-за этой навязчивой идеи я совершала неловкие поступки, не те слова, что нужно, срывались с моих губ. Как-то утром, выйдя на пляж, я заставила его кончить начатую партию в волейбол и после спросила:

– Разве в вашей компании нет девочек? Я что-то никогда их не вижу.

– Девочки не умеют играть. Орут, падают, болтают о постороннем. Это уже не игра.

– Ого, к барышням надо относиться снисходительно. Разве они не прелесть?

Сначала Рено никак не отозвался на мои слова, он лежал на надувном матрасе, посвятив всего себя богу солнца, потом, с немалым запозданием, приподнялся, оперся о локоть и посмотрел мне прямо в лицо.

По моей просьбе он носил на пляже темные очки, и они скрывали от меня его взгляд.

– Вижу, вижу, к чему ты клонишь,– произнесли губы, намазанные жиром: Хочешь спровадить меня к девочке. Тебе бы лестно было. А что тут лестного, не понимаю. Если бы ты только их знала!..

Я, которая пережила свое первое любовное приключение в Калифорнии, когда мне было уже за двадцать, и которая считала тогда, что, отдаваясь молодому человеку, не жениху, я совершаю неслыханный по последствиям поступок, чуть ли не бросаю вызов всему свету, и в самом деле не могла теперь обнаружить себя, ту прежнюю, в теперешних девушках, которые уже в пятнадцать-шестнадцать лет спят с кем попало.

– Я знаю. Просто они не считают нужным защищаться.

– Защищаться? Ну и сказанула. Они первые переходят в атаку. Если мальчик и девочка ровесники, то девочка ведет первую партию, а мальчик всего лишь ученик. Ну я до сих пор и... Ты же знаешь, ненавижу, когда меня силком за ручку тащат.

Разговор этот вели две маски, два блестевших от жира лица, оседланные к тому же огромными темными очками, и я надеялась поэтому, что мое смущение будет не так заметно. Рено пожал плечами.

– Заметь, что если это доставит тебе удовольствие...

– При чем здесь я, мне все равно. Если я об этом говорю, то...

– Ладно,– прервал он.– Не усердствуй. Давай-ка лучше пойдем поплаваем. Идешь, Пирио?

Я плавала и думала. Правильно ли я поступила, бросив этот пробный шар? Только бы после этого разговора Рено не приставал ко мне со своими признаниями! Я твердо решила прервать их на первом же слове.

Но прерывать ничего не пришлось. На второй или на третий день, спустившись утром на пляж, я не обнаружила там своего сына. Лодочник, которому он оставил своего песика, сказал, что Рено укатил на морском велосипеде в соседнюю бухточку, куда попасть можно только морем.

– С приятелем?

– С девушкой.

Вернулись они поздно, самыми последними, когда все прочие велосипеды уже сохли на гальке и пляж опустел с приближением часа обеда. Девочка была прехорошенькая, именно в том юном возрасте, как я и предполагала, но меня несколько удивило, что она оказалась прекрасно воспитанной, в чем я смогла убедиться, когда Рено представил мне свою подружку и она со мной заговорила.

Я поднялась с лежака, закрыла зонтик и собрала свои пожитки. Потом сунула руку в пляжную сумку, но Рено схватил меня за запястье.

– Не смей платить за прокат велосипеда... Я с вами завтра рассчитаюсь! – крикнул он лодочнику.

Я предложила девочке довезти ее до места, так как она опаздывала к обеду, ее семья, жившая не в нашей, а в другой гостинице, очевидно, уже за столом.

– Я сяду раньше вас, ведь вам выходить первой,– сказал Рено, открыл дверцу и уселся между мной и девочкой.

С первого же дня нашего пребывания здесь я отказалась ходить с пляжа даже сокращенным путем по жаре, особенно после морских купаний; поскольку долина и берег моря лежали гораздо ниже стоявших в ряд отелей, я без труда съезжала на пляж, а после купания мы не парились в машине, так как она ждала нас в тени эвкалиптов.

Итак, мы катили втроем, и Рено не открывал рта. Он взял щенка к себе на колени и молча гладил его, целовал в мордочку, в лобик, в глаза, прижимался к нему щекой, снова целовал.

Когда девочка сошла у подъезда своей гостиницы и поблагодарила меня, нам оставалось проехать всего метров пятьсот до нашего отеля. Рено, по-прежнему прижимавший к себе песика, свободнее развалился на сиденье.

– Ну что, довольна? – тихо бросил он, и голос его прозвучал так глухо, так мрачно, что я ничего не ответила и поняла, что никаких признаний не воспоследует.

Через час, уже к концу обеда на террасе отеля, где у нас был свой столик, Рено завел со мной разговор о дальней экскурсии к югу, где можно осмотреть порт-цитадель; ему уже давно хотелось там побывать, да нам все как-то не удавалось выбраться.

– Ладно, поедем завтра,– согласилась я.– Выедем пораньше утром. Иначе мы к полуночи не вернемся, дорога все время петляет.

– Нет, едем сейчас же, скажи, чтобы тебе подали кофе. Возьмем только по смене белья и зубные щетки. В случае чего там и переночуем.

– Послушай, я не против, но, по-моему, не стоит зря рисковать. А вдруг не будет свободных номеров.

– Переночуем в машине.

– Это по такой-то жаре?

Он протянул руку, прикрыл ладонью мою кисть, лежавшую на скатерти, и устремил на меня взгляд, которому я так плохо умела сопротивляться. И я услышала его слова, произнесенные не его обычным тоном, а таким же, как в машине:

– Мама, ну прошу тебя.

Мы вернулись только через два дня.

Когда наступил конец нашего пребывания на Корсике, а наступил он скоро, мы не смогли вернуться домой на самолете из-за Пирио: нам жалко было сдавать его в багаж. Но перспектива поездки по морю радовала Рено, она смягчала горечь возвращения. Отплывали мы из того же города, где на аэродроме месяц назад приземлился наш самолет. Перед посадкой на судно мы пообедали в ресторане на набережной, на открытом воздухе, и это как-то приблизило нас к дому. Толпа непривычных для нашего глаза людей обтекала наш столик. Рено заметил в толпе множество юношей и девушек, своих сверстников.

– Может, здесь есть университет?

– Университет – не думаю, но лицей есть наверняка. И по-моему, даже превосходный лицей.

Рено удивили мои слова, слишком стремительно вторглись наши фон-вертовские будни в ту жизнь, какую мы вели на курорте. Я догадывалась, что сердце его осталось здесь, хотя воспоминание о той девушке, которую он, возможно, никогда больше не увидит, было тут ни при чем. В памяти Рено останется наш отель, прилепившийся высоко на горе, наш полинезийский пляж, наши поездки по пустынным дорогам, наши возвращения уже при луне, в любой час ночи, наши завтраки в лоджии, где висел холодильник,– словом, весь этот удивительный бивуак нашего перемирия, разбитый на горе над морем и над временем.

– Надо будет вернуться сюда,– задумчиво произнес он и, свесив руку, вслепую нашарил морду своего песика.

Наша каюта на пароходе так накалилась в течение дня, что никак не желала охлаждаться. И пахло здесь, как в танке, из-за всех этих металлических перегородок, трубок, болтов. Когда пароход отчаливал, мы вышли на палубу. Промелькнули огни города, потом описали полукруг, словно бы дрейфуя в ночном мраке, словно бы слал нам прощальный привет далекий уже берег, смотревший вслед нам, уезжавшим. Мы дали себе месяц жизни на курорте, мы возвращались из дальнего путешествия.

У нас не хватило духу спуститься в каюту. Нам выдали шезлонги, мы выбрали себе укромное местечко, накинули на ноги пледы, так как открытое море уже слало нам свое свежее дыхание, и это придавало романтический характер нашему путешествию, словно мы действительно собирались пересечь океан. Я даже не развернула парижскую газету, хотя нарочно купила ее в порту, а ведь света лампочки хватило бы для чтения. Я размечталась. Целых двадцать лет я не ездила по морю, и Рено тоже не знал этого способа передвижения, как и большинство его сверстников. Пять дней, что провела я на пароходе, когда возвращалась из Нью-Йорка в Гавр, столь памятные дни моей жизни, вышли мне навстречу. Они говорили мне о той, прежней Агнессе, которую я совлекла с себя, о том времени, когда Рено еще не было на свете, когда общая наша судьба существовала лишь как одна из возможностей, но когда не поздно было еще вмешаться, может быть, даже переиначить ее. Оба эти столь различные морские путешествия, тогдашнее и сегодняшнее, как бы обрамляли всю историю нашей жизни; в их раму был заключен и тот день исходный день моей подлинной жизни, начавшейся с первым биением сердца ребенка у меня под сердцем.

Я смотрела на Рено, уже почти юношу, он был здесь, рядом со мной, плед на его коленях оттопыривался, обрисовывая тельце щенка; как раз в эту минуту Рено открыл глаза.

– Спал, Рено?

– Нет, не спал.

– Я хочу тебе сообщить одну вещь.

Он перекатил голову по спинке шезлонга, взглянул на меня.

– Я все обдумала. Только глупцы не способны пересматривать свои решения. Я выступлю свидетелем на процессе Патрика. В том самом плане, который устраивает моих родственников.

– Шутишь!

Рено не шевельнулся. Я почувствовала, что воспоминания об истории с "кадиллаком" были далеки от него, того, что он думал за минуту до этого, но достаточно оказалось моей коротенькой фразы, что бы все снова всплыло в его памяти.

– Хочешь сделать мне приятное?

– Да. Но не только поэтому. Возможно, я была не права, не дав своего согласия. В конце концов твоя теория оправдывается.

Я тоже не отрывала головы от спинки шезлонга, так мы и разговаривали, не поворачиваясь друг к другу, просто мирно беседовали под размеренное пыхтение парохода. И теперешний тон, так не похожий на тот, в каком велся наш спор в Фон-Верте, показал мне, как мы оба постарели с тех пор или, вернее, как возросла наша уверенность друг в друге.

– И если хочешь, Рено, можешь со мной поехать.

– Тебе так будет лучше?

– Дело не в этом. Но мысль мне подал ты. Помнишь?

– Да, но это было так давно.

– Всего два месяца назад.

– Я вот что тебе скажу... Нет, я на тебя полагаюсь. И буду ждать тебя дома.

– Впрочем, это не так-то скоро. У тебя будет самый разгар учения.

Мой сын снова закрыл глаза. И добавил, не подымая век, что в конце концов я была права. Через несколько минут я убедилась, что ритм его дыхания замедлился. Я бесшумно поднялась с шезлонга. Даже песик не шелохнулся. Я сложила газету и ухитрилась потихоньку подсунуть ее за край иллюминатора, откуда на нас падал свет, и глазницы Рено стали в полумраке как два темных пятна.

Мне пришлось быстро окунуться в действительность. Те слова, что я сказала Рено, стоили мне не так уж дорого, но это было еще не все, вернее, это было просто ничто. Мне говорили о сроках, сообщали об этапах, которые предстояло пройти: начало расследования, вызов к следователю, которому нанесет визит по этому поводу адвокат Патрика, а для этого надо еще сообщить адвокату, что я переменила мнение. Теперь, когда решение было уже принято, я предпочла бы кончить все эти процедуры как можно скорее. Телефонный звонок моему адвокату из Фон-Верта, тому самому, который вел мое первое дело против семейства Буссарделей, охладил мое нетерпение. Оказывается, поймать его можно где-то далеко от Парижа: он отдыхал. Хорошо еще, что я условилась о дне встречи, оживила давно почивший механизм, словом, сделала первый шаг, который повлечет за собой и другие. После этого телефонного звонка надо было действовать дальше.

Мой советчик, с которым я не имела за все эти годы дела, был далек от мысли, что я все еще думаю о том опротестованном завещании. Но он сразу догадался, что я мечу на наследство. Слова, оброненные моей невесткой Анриеттой, о том, что я смогу извлечь выгоду из своего вмешательства, мало-помалу пустили ростки в моем мозгу, хотя я запрещала себе об этом думать, слова эти вели свою подспудную работу, а моя тревога за будущее сына, умиление, с каким я теперь вспоминала предсмертную волю его двоюродной бабки, все это вместе взятое сделало свое дело. Когда в свое время против меня возбудили процесс, чтобы аннулировать завещание тети Эммы, ссылаясь на непризнание отцовства Ксавье, я, жалкая невежда, ничего не смыслившая в юридических тонкостях, буквально парализованная неожиданностью и отвращением, меньше всего думавшая тогда о материальной стороне жизни и не привычная к делам, была защищена куда хуже, чем теперь, и сознавала это.

– Ага, посмотрим, посмотрим,– ответил мне с того конца провода мой адвокат, одновременно и клюнувший на предложение, и готовый в случае чего отстраниться.– Я не слишком хорошо помню все обстоятельства дела, надо будет порыться в бумагах. На первый взгляд уже то, что к вам обратились, заставляет задуматься. Дело открывает возможность если не для мировой сделки, то во всяком случае для пересмотра. Позвоните-ка мне в контору в первых числах октября.

А пока что я снова взялась за работу, потом Рено пошел в лицей в класс философии. Начал он неплохо. В его интересах произошел определенный сдвиг, теперь они даже превосходили школьные требования. Он притаскивал домой самые неожиданные для меня журналы, расширял круг чтения. В разговорах с ним я нередко упоминала имя Поля Гру, и однажды вечером Рено, к великому моему изумлению, подсунул мне под нос его статью.

– Прочти и скажи, что ты по этому поводу думаешь.

Мне что-то не так уж не терпелось упиваться опусами своего ворчливого клиента. Словом, статью я не прочла, и на следующий день Рено, привыкший к тому, что я все больше и больше считаюсь с его мнением, удивился такому отсутствию рвения с моей стороны.

– У меня времени не было. Неужели это действительно так интересно?

– Ясно, интересно, раз я тебе рекомендую прочесть.

Мы сидели за столом, теперь накрывали уже в комнатах. Летний сезон кончился, и наши обеды под шелковицами возобновятся не раньше будущей весны, когда проклюнутся первые листочки. Скоро начнем отапливать дом, в нижнем этаже толстые своды долго хранили дневное тепло, но, если я поздно засиживалась за работой у себя в кабинете на втором этаже, приходилось включать радиатор. Рено до сих пор спал с открытым окном, он любил, чтобы ночью было свежо. Хотя по общему мнению осень – пора печальная, я полюбила нынешнюю осень за то, что мне было особенно приятно возвращаться к нашим старым привычкам.

Мне казалось, будто меня увлекает какое-то глубинное течение. Но я беспрерывно прислушивалась к себе. Не было ли безумием с моей стороны вновь искушать судьбу, живя вот так, по-прежнему в тесной близости с сыном? Но что же делать, с другой стороны? Могла ли я изгнать его, перевести в другой лицей только по той причине, что мы слишком любим друг друга?

Вместе с Ирмой, которая несла на вытянутых руках суповую миску, в столовую ворвалось благоухание супа с зеленью.

– Первый раз в сезоне! – заявила она.– Пусть мадам загадает желание. И ты тоже, философ.

Ирма гордилась тем, что тот, за кем она присматривала еще в те времена, когда он только-только начал играть в песочек, достиг таких высоких степеней науки, будто формирование его личности началось именно с их далеких игр в прятки.

– Ну? – спросила я, наливая себе суп.– Что же такое он рассказывает в своей статье?

– Он не рассказывает, а обличает. Представь себе... – Рено, усердно поглощавший суп, отложил свой отчет, потом снова приступил к рассказу, не утеряв нити. – Представь себе, некоторые породы животных вот-вот исчезнут.

– В наших широтах? – рассеянно спросила я.

– Я тебе не о наших широтах говорю, потрудись, пожалуйста, слушать... Хотя Поль Гру указывает на этот факт мимоходом, но и в наших тоже. Слыхала о ягнятнике бородатом? Это хищная птица, он даже больше орла... Передай мне, пожалуйста, пармезан... Так вот, ягнятников осталось всего несколько пар в Пиренеях и две на Корсике: их выследили, мы могли бы с тобой их увидеть. Но самое страшное положение создалось в Новой Зеландии, на Борнео и на Суматре.

– Действительно, твой Поль Гру специально ездил изучать этот вопрос на месте по поручению какой-то международной организации.

– Ага, видишь... Почему же ты мне об этом ничего не говорила? Это так интересно.

– Могу сказать тебе лишь одно: этого господина я знаю только как клиента. И вертеть им нелегко. И угодить ему тоже.

– Ничего удивительного. Это же личность. Пускай он ткнет носом те правительства, которые за это отвечают.

Весь вечер разговор шел только о Поле Гру. Рено приставал ко мне, когда я снова его увижу.

– В конце месяца. Он сообщил мне, что вернется в Европу на какой-то конгресс в Швейцарии. И специально заглянет сюда – посмотреть, как идут работы над его домом. Значит, мы с ним встретимся.

– Мам, будь добренькая, привези его тогда к нам ужинать.

Эта перспектива мне не слишком улыбалась. С меня лично хватало тех трех-четырех часов на стройке, в течение которых мы спорили с Полем Гру. Но мне не хотелось глушить новые зоологические увлечения Рено. Поэтому-то в один прекрасный день мы все трое очутились в нашей столовой; гость сидел по правую мою руку, Рено – по левую, и поначалу все шло хорошо. Поль Гру, еще не прокатавший перед публикой свой будущий доклад на конференции, не заставил себя просить, когда Рено заговорил о его статье. Чувствовалось, что он очень рад высказаться перед этой случайной аудиторией, пусть даже состоящей из лицеиста и его мамы. Должна признать, что он великолепно владел материалом и, не задумываясь, приводил кучу нужных цифр. Впрочем, перед лицом нашего невежества он много выигрывал.

– Двести двадцать семь видов млекопитающих,– перечислял он,– триста двадцать один вид птиц находится под угрозой полного вымирания или близки к тому.

– Ой! – воскликнул Рено, мысленно представив себе эти гекатомбы.

– ...И по самым различным причинам. Главное, из-за беспечности и преступного отношения. Конечно, известную роль играет также и свойственная человеку мания разрушения, однако основное – это страсть к наживе, корысть, желание шикануть, тщеславие – все измышления мужчин. И женщин тоже.

– Ого! – заметила я с довольно дешевой иронией.– Не сомневаюсь, что это именно наша вина.

– Да, мадам, ваша. Сначала птичьи перья служили украшением диких племен, но с расцветом цивилизации эту привилегию вы взяли себе. И шли от победы к победе. Шиншилла в диком состоянии теперь не встречается или почти не встречается. А раньше районы, примыкающие к Андам, буквально кишели этими зверьками. Некоторые разновидности исчезли, другие исчезают. И все из-за вас.

– Но, по-моему, сейчас их разводят искусственно.

– Да, разводят, но они вырождаются. Новое бедствие. Стоит только человеку приложить свою руку... Но зло повсюду. На Яве насчитывается в наши дни всего двадцать экземпляров носорогов. На острове Уджунг-Кулон.

– Ой! – снова воскликнул Рено.– А где это?

– У западного берега Явы. И эти-то существуют лишь потому, что на них запрещена охота, а иначе бы... Мне это лично известно: я только что оттуда.

– Ну хотя бы в уничтожении носорогов женщины неповинны.

– Совершенно верно, мадам. Непосредственно в банде, простите на слове, они не участвуют. Но рог носорога содержит весьма ценное возбуждающее вещество. Если бы нас не слушали столь юные уши, я мог бы привести вам весьма любопытные подробности.

– Неужели вы думаете, что я не знаю, что такое возбуждающие средства? – с видом человека искушенного заявил Рено.

Смутное раздражение, которое я испытывала в тот вечер с первой же минуты, объяснялось не одним только ворчливым нравом нашего гостя, его тяжеловесностью, его манерой снисходительно перешагивать через все трудности, могущие смущать глупцов. Мне было неприятно, что он так легко завладел вниманием моего сына. Когда на пароходе я объявила Рено о своем намерении выступить свидетелем в защиту Патрика, меня несколько разочаровала его умеренная радость и столь же умеренное удивление. Неужели он так скоро распрощался с романтикой? Потому что в случае с Патриком его интересовала только романтическая сторона дела. А сейчас, в том внимании, с каким он слушал статистические выкладки Поля Гру, я видела лишь тягу к реализму. И я билась в противоречиях. Как же так! Рено развивается, отходит от того мальчика, каким был прежде. Словом, я чуть ли не с сожалением вспоминала его ребячество и детские парадоксы, с которыми еще так недавно боролась.

А Поль Гру все разглагольствовал об орангутангах с острова Борнео, о мадагаскарских лемурах и мексиканских черепахах. Не без труда мне удалось отвлечь его внимание на себя, вернее, на нашу стройку в Ла Роке. Я знала, что на этой территории он покажет себя с менее выгодной стороны и что слева от меня перестанут считать его очень симпатичным, стоит ему завести со мной мелочной спор. Рено не колеблясь противоречил мне по любым вопросам, но свято верил в мою профессиональную компетентность.

Так оно и получилось. Причина спора: осенние посадки.

– Мсье Гру, мы еще с вами ни разу не коснулись этого вопроса, но вокруг вашего дома необходимо посадить немного зелени. Участок совершенно голый, и давайте не откладывать дела до следующего года.

– Только никаких цветников! – воскликнул Поль Гру, воздевая руки к небу.– Не лишайте мою хибару ее стиля.

Он теперь еще чаще, чем я, употреблял слово "хибара", которому я же его и научила. Я расхохоталась.

– Успокойтесь. На таком участке нечего и думать разводить цветники: там сплошной камень, я о другом. В нескольких местах я обнаружила слой земли, достаточно мощный, чтобы посадить ряд кипарисов.

– Браво! Браво! Тут мы полностью согласны.

– Да нет, просто у меня другого выбора нет. Не судите только по тем деревьям, что видите у нас: здесь совсем другая почва. Оливковое дерево, миндаль, кипарисы – вот примерно и все, что может приняться на вашем участке, потому что он слишком открытый. Или, на худой конец, алепская сосна, растет она очень быстро. Но ряд кипарисов, только не пирамидальных, похожих на веретено, вовсе не придаст вашему участку сходства с почтовой открыткой, чего вы, очевидно, опасаетесь, к тому же кипарисовая аллея преградит путь мистралю.

– Ну, знаете, мадам, мистралем меня не запугаешь.

– К этой теме мы еще вернемся после того, как вы проведете здесь первую зиму. Через несколько лет вы сможете совершенно спокойно сидеть на своем участке под защитой кипарисовой завесы. Кстати, кипарисы укроют посадки лавандена, которые, по моему мнению, неплохо было бы расположить справа от дома.

– Лаванды? Н-да! Ну что ж, если это необходимо.

– Да нет, не лаванды вовсе. А лавандена, садовую разновидность для более низкой местности.

– Низкой? Я же все-таки не на равнине. У меня из окон самый широкий вид на всю округу.

– Ваш участок всего-навсего примыкает к северному краю старого поселка, который в самой своей высокой части не подымается выше двухсот метров. Так что, дорогой мсье, побольше скромности.

Поль Гру взглянул да меня, изумленный моим тоном, который, кстати, удивил и меня самое. Теперь уж я выступала в роли мелкой склочницы и вещала как школьная учительница.

– Прекрасно! Озеленяйте меня, дорогая сударыня. Украшайте меня клумбами и гирляндами. Вам предоставлена полная свобода действий. Полная свобода делать, что вам угодно.

– По-моему, с ним интересно,– заметил Рено, когда Поль Гру уехал.– Но как он с тобой разговаривает!

– Таков его жанр. Нечто вроде тика.

– Почему ты принимаешь так близко к сердцу его стройку? Раз он тебя раздражает?

– Но... по профессиональной добросовестности. И еще потому, что Ла Рок стоит труда. Ты и представить себе не можешь. Нет, верно, верно, мне редко когда приходилось работать в такой красивой местности. О, он счастливчик.

Мой адвокат вернулся из отпуска, но если я отправилась в Париж, чтобы повидаться с ним, а не ограничилась телефонным разговором, как он мне советовал, то причиной этого был Рено. Разговаривая по телефону из Фон-Верта, даже когда мой сын в лицее, я все равно чувствовала бы, что он здесь, рядом: весь дом дышал его присутствием.

А ведь если Рено и знал, что я хочу посоветоваться с адвокатом насчет своего выступления на суде, то он и не подозревал истинной цели моего демарша, а я хотела скрыть ее от него. В мои планы входило подороже продать свой свидетельский голос, но я вовсе не желала, чтобы мой сын видел свою мать столь быстро вошедшей в роль достойной дочери прирожденных крючкотворов. Удастся ли мне этот ход, не удастся ли, адвокат посоветует, что мне говорить и что мне делать на этом торжище; если я добьюсь успеха, Рено узнает результаты много позже, только вступив в права наследства.

Мы с сыном не могли судить об этих вещах одинаково, он – потому что не хранил зла против Буссарделей, я – потому что была отягощена своим прошлым. Официально числясь законным сыном отца и матери, носивших одинаковую фамилию, Рено лишь наполовину был нашей крови. Зато во мне Буссардели оживали очень легко, и оживали полностью, зверь еще был жив. При одной только мысли о них, еще только заказывая в городском агентстве билеты на самолет с таким расчетом, чтобы вернуться в тот же день, я уже чувствовала себя вооруженной до зубов.

Однако Париж меня оглушил, утомил, ошеломил. Я принадлежала к тому поколению, которому еще довелось испытать все средства передвижения. Помню выезды всей семьей на каникулы в наше поместье в Солони, куда мы добирались сначала по главной железнодорожной магистрали, потом ехали еще по ветке, а когда выходили из игрушечных вагончиков, нас ждало ландо или повозка. На козлах восседал Бувье, оказывается, его имя еще сохранилось в моей памяти. Он совмещал в нашем Блотьере в одном лице три должности: кучера, привратника и главного садовника. Весь этот дорожный ритуал, эти посадки и пересадки превращали нашу семейную поездку чуть ли не в дальнюю экспедицию и множили дорожное очарование. Я приезжала в Блотьер, трепеща от нетерпения и усталости, жадно мечтая о долгих неделях, когда под предлогом свободы деревенской жизни ослабнет контроль родителей и гувернанток. Тогда я была еще совсем крошка, все описываемое мною происходило вскоре после первой мировой войны; появление автомобилей и шоферов все изменило даже у Буссарделей, чей образ жизни значительно отставал от нравов века; но ничто для меня не может сравниться с очарованием тех прежних путешествий. Возвращение в Париж точно повторяло все этапы долгого пути, но я ехала уже не с чувством радости, а с чувством какого-то мрачного наслаждения. Теперь, через сорок лет, меня обступали тамошние запахи и даже вкусовые ощущения. В такси, который вез меня с аэродрома Орли по новому адресу моего адвоката, я сидела озабоченная; достаточно мне хотя бы в течение нескольких минут сосредоточиться мыслями на нашей семье, как меня тут же захлестывают воспоминания. И достаточно мне было отчалить от нашей теперешней жизни, полной солнца и ветра, тишины, деревенских привычек, прочно вошедших в быт, чтобы понять при первом же появлении выстроившихся вдоль автомагистрали доходных домов, предвестников столицы, что я очутилась в совсем ином мире.

В мире точности. Иной раз меня раздражала провансальская безалаберность, но со временем я сама чуточку ею заразилась. Секретарша моего адвоката была смущена тем, что я прибыла на свидание с таким опережением; патрон вернется из суда только через час; когда я спросила, могу ли я его здесь подождать, секретарша ужасно удивилась, а я удивилась ее удивлению. Хотя теперь адвокат жил неподалеку от Елисейских полей и мне достаточно было пройти всего сотню шагов, чтобы увидеть перед собой знакомую перспективу, я спокойно осталась сидеть в его кабинете.

Судя по убранству квартиры, мой адвокат преуспел за эти годы. На стенах висели картины, подобранные со вкусом и, видимо, дорогие, хотя были и другие, плохо с ними гармонировавшие, а также множество всяких статуэток и ваз, никак не связанных между собой узами стиля, короче, все те произведения искусства, которыми осыпает модных врачей и юристов благодарная клиентура. Наконец пришел и сам хозяин; он тоже изменил стиль. Нет, решительно я явилась из прошлого.

Хорошо, что я заранее предупредила его о своем визите: он подготовился к нему, уже встречался с другим адвокатом, с тем, который сопровождал моих кузин в Прованс как некий невидимый дух. Оба законника пришли к соглашению.

– До самого последнего момента, дорогая сударыня, все будет проходить без вас. Мой коллега защитник, узнавший от меня о вашем согласии, переговорит с судьей, который будет слушать дело. Он заявит, что ему стали известны новые смягчающие обстоятельства, которые по самой своей природе могут облегчить участь юного обвиняемого. Он выразит надежду, что судья соблаговолит вас вызвать и расспросить о тех особых фактах, в силу которых мальчик сбился с пути. А именно: те поступки, какие ребенок мог наблюдать вокруг себя, те разговоры, какие мог слышать, добавив, что поступки эти не умаляли престижа тех, кто их совершал, другими словами, его родителей. Короче, при определенных обстоятельствах, когда их действия должны были показаться ему вполне естественными. Во всяком случае, он так может утверждать, но вам этого утверждать не следует. И ваши свидетельские показания могут быть такими короткими, как вы сами того пожелаете. Не забывайте, что после вашей встречи со следователем защитник получит доступ к делу. Таким образом, он ознакомится с вашими показаниями и, возможно, даст дополнительные сведения, выставив в черном свете даже тех, о ком вы не говорили. Ясно? – спросил он так, будто нарисовал передо мной весьма радужную перспективу.

– Думаю, я все поняла.

– Добавлю, что и другие члены семейства могут быть затронуты вами в ваших показаниях. Например, бабка. Бабка, другими словами, ваша мать, главный вдохновитель и организатор всех совершенных против вас неблаговидных поступков.

– Но к чему тогда вся эта сложная механика? Коль скоро моя мать согласна, почему бы ей самой не изложить все это следователю?

– Невозможно!

– Но в ее устах показания прозвучат еще более убедительно.

Мой милейший адвокат, улыбаясь, отрицательно покачал головой несколько раз подряд и, наставительно подняв указательный палец, произнес:

– У нас – законников – существует такое присловие: никто не имеет права ссылаться на собственные подлости.

– Как, как?

– Я же вам сказал: никто не имеет права ссылаться на собственные подлости. В данном случае бабка может только слушать и не возражать... подтверждать правоту своим молчанием.

Он начертил рукой в воздухе весьма красноречивую завитушку, и теперь замолчала я. Против своей воли я представила себе сцену, из которой моя мать сумела бы выпутаться без труда, но я лично предпочла бы не присутствовать при этом. Адвокат неправильно истолковал мое молчание и, очевидно считая, что дает точный ответ на мои раздумья, добавил, что касательно мировой сделки с наследством тети Эммы мои прежние противники прекрасно понимают, чего я от них жду.

– Мой коллега меня даже уверял, будто они первые об этом подумали. Пускай говорят, я промолчал.

– Вы совершенно правы. Не мне первой пришла в голову эта мысль.

– Во всяком случае, с самого начала нашего с ним разговора это обстоятельство скрытно подразумевалось. Но я воздерживаюсь от получения гарантий.

Он сказал еще, что теперь мне остается только ждать вызова от следователя. Я взглянула на свои часики и поднялась.

– Могу ли я вас попросить, мэтр, повторить еще раз ту формулу, ну, то присловие, которое вы мне только что сообщили? Боюсь, как бы его не забыть. Значит, никто...

– Никто не имеет права ссылаться на собственные подлости.

Я поблагодарила и вышла.

"Рено... Фон-Верт... Ирма... Пирио... Рено",– твердила я как заклинание под шуршание шин таксомотора, отвозившего меня в аэропорт Орли.

Я уже не переносила себя в Париже, не переносила самого Парижа, который больше, чем когда-либо, казался мне неким рассадником, питательным бульоном, на котором жиреют культуры этой "подлости" и в которых так прекрасно ориентируется мой адвокат. До вылета оставалось еще два часа, и я постаралась хоть как-то убить время. Бродила перед витринами аэропорта, подыскивая сувениры для Рено и Ирмы; купила даже каучуковую кость для нашего Пирио. После чего мне осталось только отправиться в специальный зал, где показывали кинофильм. Я уселась в кресло и положила на колено открытую ладонь, так мне было легче воображать себе, что рядом сидит мой мальчик и держит меня за руку. А на самом деле я опасалась его вопросов и того, что я расскажу ему в ответ.

Я так упорно думала о Рено во время всего перелета – впрочем, я привыкла думать только о нем,– что ничуть не удивилась бы, обнаружив его при выходе из самолета: не более сорока километров отделяет Фон-Верт от нашего местного аэродрома. Но меня поджидала только моя машина, пустая, брошенная мною на стоянке полсуток назад, и я не мешкая покатила по залитой луной дороге; мерцание звезд и привычный путь ускорили процесс врастания в родную почву. Несколько раз я останавливала машину на обочине, опускала оба стекла и вслушивалась в ночь, вдыхала тишину. Во время одной из этих остановок я услышала пение цикады, которая еще упорствовала, хотя стояла глубокая осень. Мне чудилось, будто я покинула эту вселенную уже давным-давно, а не сегодня утром.

Но ни на призывные сигналы фар, ни на мои гудки никто не выбежал на платановую аллею, никто не вышел из дому. Нет, вышел: женщина из поселка, которая приходила помогать Ирме по хозяйству. Я предчувствовала драму: стоит только мне уехать...

– Боже, что случилось? Почему вы здесь задержались до самой ночи?

– Пес убежал. Потерялся. Мсье Рено с Ирмой ищут его по такой темноте, они в разные стороны пошли.

Я перевела дух, однако, представив себе отчаяние Рено из-за пропавшей собаки, я встревожилась за него:

– Рено не ужинал?

– Какое там! Вернулся из школы, а пса нету. Тогда Ирма сбегала за мной, чтобы я постерегла дом.

Я отказалась от первоначального проекта броситься за ними в лес: мы только бегали бы по кругу и шансов это не увеличило бы. Я отпустила служанку домой и стала ждать в одиночестве; и вдруг мне стало радостно на душе: я увидела, как из темноты весело выскочил наш корсиканский песик. Он обежал все комнаты в поисках своего друга, вопросительно посмотрел на меня, свесив голову на бок, потом буквально рухнул от усталости на пол. Но я не стала его журить, я оставляла за Рено право применить к виновнику переполоха необходимые санкции.

Машину я поставила на площадке и несколько раз подходила к ней и сигналила условным образом: раз, раз-два-три-четыре, раз-два! Гудок, отбрасываемый стеной фасада, терялся в светлой ночи, и в конце концов Рено появился, очевидно поняв мою сигнализацию.

– Пирио здесь! – крикнула я, заметив в конце аллеи мигание его ручного фонарика. Рено подбежал ближе.

– Высечь что ли этого подлеца? – С трудом переводя дыхание, он смотрел, как песик вьется у его ног.

– Не советую, ты посмотри, как он старается свою покорность показать. По-моему, наказывать его сейчас не стоит, а то следующий раз он побоится вернуться домой.

– Сколько я из-за него себе крови перепортил. Думал, что он утонул у плотины, что его раздавила машина, что его у меня украли.

Мой сын смотрел на пса, вертевшегося у его ног, и держал руки за спиной, он буквально умирал от желания успокоить его, поласкать, снова почувствовать, что Пирио его собственность. Тут появилась Ирма и обрушилась на это "чудище неблагодарное". Я сказала Рено, что я бы на его месте ограничилась тем, что до утра делала бы вид, что сержусь на Пирио.

– По-моему, это наиболее разумный способ, и он наверняка запомнит наказание.

– Ты думаешь? – неохотно протянул Рено.– Да, ты права, я с ним даже разговаривать не стану. Я на тебя сержусь! – добавил он громким басом, и пес действительно залез на брюхе под кресло.

Волнение и поздний час совсем истощили моего мальчика, за ужином он не ел, а глотал пищу, хотя чуть не засыпал за столом.

– Слава богу еще, что завтра у меня контрольной нет, повторять нечего.

Когда после ужина мы подымались по лестнице, а сзади нас на почтительном расстоянии плелся бедняга Пирио, Рено сказал:

– А может, все-таки пусть переночует у меня в комнате? На полу, на подстилке.

– Что ж, прекрасно.

– Да, кстати, у адвоката все прошло благополучно?

– Да, не беспокойся.

– О Патрике никаких известий нет?

– Я ничего не слышала.

Потом на пороге его спальни мы обменялись прощальным поцелуем, и я очутилась одна в своем кабинете, чувствуя себя неспособной взяться за работу, хотя могла бы, потому что до полуночи было еще далеко. И неспособной почитать в постели. И даже неспособной уснуть.

Сегодняшний скоростной полет туда и обратно все-таки проветрил мне мозги. Почему, в сущности? Ведь тут все смешалось: усилие, которое мне пришлось над собой сделать, полуправда, которую я сообщила Рено, главное, почти полное отсутствие любопытства с его стороны, хотя все затевалось только ради сына, только потому, что он этого хотел. Я чувствовала смутное разочарование, хотя я знала, что это скоро пройдет, но у меня было такое ощущение, будто Рено от меня отходит. И это было неплохо; иной раз я испытывала острую потребность в глотке свежего воздуха. Избыток нежности и существующая между нами взаимозависимость не всегда действовали в одном направлении – от него ко мне,– и я походила на те чересчур любящие души, которые слишком преданы тому, кого любят, и для которых время от времени полезно испытать легкое разочарование, полезно мимоходом напомнить, что тот, кого они любят, не такое уж чудо из чудес.

Меня охватил рабочий зуд, и я решила, что в этом месяце непременно приступлю к осуществлению своего великого проекта. Я взяла это обязательство перед самой собой и произнесла его вслух. Такова была моя незатейливая хитрость, мой тайный трюк; я прибегала к нему в тех случаях, когда колебалась перед началом не слишком приятных дел, перед скучными визитами, перед письмом, которое принуждаешь себя написать. А пообещав себе сделать то-то или то-то, произнеся свое обещание полным голосом, я верила, что непременно его выполню. Согласна, хитрость не бог весть какая: просто самодисциплина одиночества.

Я не забыла старинную хижину на склоне горы, которую недавно упустила, и теперь, подстрекаемая голосом раскаяния, отправилась к старушкам владелицам. Как то часто бывает в наших краях, где решения принимаются без спешки, сестры еще не подписали акта о продаже. Они снова начали мяться, заспорили, потом разругались; покупатель дал им передохнуть. Так что мое предложение о пожизненной ренте, пожалуй слишком крупной по их расходам, им больше подошло, и я ускорила ход событий. А то обстоятельство, что рента должна была перейти к той, что переживет другую, пробудила у каждой надежду похоронить свою сестрицу и, возможно, придала смысл этим угасающим жизням. Нотариус мсье Рикара довершил мою победу. И я набросилась на реставрацию хижины как раз в то время, когда работа в Ла Роке подходила к концу; другие стройки тоже благополучно подвигались.

Итак, после своего блиц-путешествия в Париж я искусно поддерживала в себе дух делового дерзания, но тут пришел вызов от следователя. Откровенно говоря, гораздо раньше, чем я ждала. Я отправилась по вызову, и беседа со следователем оказала на меня менее угнетающее действие, чем визит к моему парижскому адвокату. Тогда в беседе с адвокатом, в его квартире, на меня нахлынули воспоминания и я вся, как говорится, выложилась, а здесь, в помещении суда, в безликом служебном кабинете мне легче было излагать свои мысли, тем более что следователь взял в отношении меня вежливо-холодный тон и не выражал своих личных чувств, какие бы вопросы мы с ним ни затрагивали. С этим партнером я не сыграла той прежней сцены. Я выправила свой текст, запретила себе увлекаться, уходить в сторону; моей единственной заботой было выказать себя такой же объективной, как и мой собеседник.

Уже одна его манера спрашивать, слушать и лишь в редких случаях перебивать, помогла мне отбросить то, что несущественно. Следователь старался обнаружить тайные пружины, движущие Буссарделями, с момента их заговора молчания о физическом пороке Ксавье до позднейшего опротестования отцовства, что и послужило отправной точкой атаки моих родных на завещание.

– Но, сударыня, ваш племянник Патрик Буссардель был тогда слишком мал. Только много позже он мог узнать все те факты, которые вы мне сообщили.

– Не так уж поздно, господин следователь. В нашей семье детей с малолетства, чуть ли не с пеленок воспитывают в духе корысти и приучают их разбираться в судебных вопросах. И потом... на память мне пришла одна деталь...

Я замолчала и молчала несколько секунд вовсе не с умыслом, просто перед моим взором возникла картина из прошлого, озаренная струящимся солнцем мыса Байю, озвученная пением волн.

– Слушаю вас,– сказал следователь, и я снова очутилась в его кабинете.

Стараясь не тратить лишних слов, я рассказала следователю, как в первое же лето, когда было начато дело об аннулировании завещания, на моем острове, на моей собственной территории высадились юные Буссардели, расположились там лагерем и держались крайне вызывающе, ссылаясь на то, что в ближайшее время мыс Байю будет поделен между мною и другими членами семьи, что в действительности и произошло.

– Это были подростки, господин следователь, почти дети, но они уже знали свои права. Родители преподали им хороший урок, объяснили, какую шутку собираются со мной сыграть. И истина обязывает меня сообщить вам, что среди этой компании был и мой племянник Патрик.

Следователь утвердительно кивнул, и, хотя смотрел он прямо мне в лицо, казалось, сквозь меня видит мою мать, мою невестку, моих опекунов – всю эту семейную когорту, сомкнувшую свои ряды вокруг юных созданий, уже с самого нежного возраста вовлеченных в игру крючкотворства и распри. На мое замечание, что, по-видимому, этот факт имеет весьма отдаленное отношение к делу о похищении "кадиллака", следователь махнул рукой, и я поняла, что это дополнительное сорвавшееся с моих губ свидетельство приобрело силу. Мрачная формулировка присловия, которое сообщил адвокат, пришла мне на память. Когда следователь отпустил меня и я шла по коридорам, я твердила про себя, надеясь окончательно отделаться от этого наваждения, что следователь, который ни разу не издал ни одного восклицания, ни разу не вскинул удивленно бровей, не ждал – и он тоже не ждал – моих показаний, дабы проникнуть в черные дела и подлости, имеющие хождение в той среде, откуда я вышла.

Но напрасно я разыгрывала из себя этакую энергичную и свободную от предрассудков особу. Я-то считала, что вступила на путь инициативы и действия, а убедилась, что вошла в полосу смятения чувств редкой для меня интенсивности, и я особенно остро ощутила свое одиночество. Глупо сказать, но мне захотелось с кем-нибудь посоветоваться относительно нашего семейного дела, с человеком моих лет или даже постарше. В конце концов, я только женщина. То обстоятельство, что Рено постепенно отстал от своей страсти к противоречиям и парадоксам и с юной увлеченностью ушел с головой в свои новые школьные занятия и в свою дружбу с Пирио, отдаляло меня от сына, но не сближало ни с кем другим.

В сущности, теперь, когда Рено становился юношей, в моей душе все сильнее росло чувство одиночества. Обычно утверждают, что дружба или любовь уменьшают разницу лет двух людей, принадлежащих к разным поколениям; не думаю, чтобы это было верно в отношении матери и сына. А уж между нами с Рено и подавно. Приноравливаясь к его детству, я как бы отошла от себя самой, но, по мере того как рос мой сын, он не только не приближался ко мне, а уходил за пределы моей досягаемости, и мне оставалось лишь вернуться к самой себе.

И вот поэтому-то все свое внимание я отдала Ла Року, тому самому Ла Року, где меня наверняка ждали споры с Полем Гру. Наконец-то он переселился туда, вернее, помимо той обстановки, что я подобрала для него на месте, он пригнал только грузовик, набитый своими личными вещами и книгами. Так или иначе, он обычным своим тоном обратился ко мне с просьбой привести его жилье в порядок, признав за нами, женщинами, хотя бы умение расставлять вещи по местам.

За все это время у нас в Фон-Верте он был всего один раз, и то вышло это случайно. Мне удалось убедить его по телефону – вот уж воистину чудо неслыханное! – посадить несколько цветущих растений позади дома, где они будут укрыты от мистраля. Они обязательно примутся, уверяла я, при условии, если сажать их в хорошо унавоженную землю и непременно в колоду.

При слове "колода" он, должно быть, забеспокоился – все, чего он не знал, вызывало в нем подозрение. Я объяснила ему, что под словом "колода" в наших краях подразумевается буквально все: чан, кормушка, даже сточный желоб, делают их из молласа – местного камня.

– Теперь крестьяне уже не пользуются колодами. Во всей округе только чужаки, то есть мы, разыскиваем их, где можем, и употребляем в качестве садового украшения Я беру их повсюду, где только обнаруживаю, и у меня всегда есть несколько штук в запасе. Особенно одна – создана специально для вас.

– Я за ней заеду,– буркнул он и повесил трубку.

– Но вам не удастся погрузить ее в свою машину,– заявила я Полю Гру, когда он явился в Фон-Верт.– Вы не дали мне времени, а то я объяснила бы вам по телефону, что это за громадина. Пойдите взгляните сами.

Колоду он одобрил. Это был великолепный экземпляр, бело-золотистый, из известкового песчаника, отлакированный и временем и долгой своей службой, и ждал он хозяина уже целый год, валяясь в траве в углу нашего огорода. Выдолбленный посередине чуть ли не в длину человеческого роста, он походил на саркофаг, куда еще не успели поставить гроб.

– Ну и что же?.. – сказал Поль Гру.– Багажник у меня достаточно большой. Не буду его закрывать, и все тут.

– Я вам не о размерах толкую, а о весе. Вы даже представления не имеете, какая это тяжесть. Когда я свозила сюда колоды, я всякий раз звала на помощь своего механика с подъемным краном.

Он ничего не ответил и молча разглядывал колоду.

– Поленья у вас есть?

– Поленья? Ах да, чтобы сделать катки? Есть. Рено,– обратилась я к сыну, только что вернувшемуся из лицея,– пойди принеси для мсье Гру пять-шесть небольших кругляков, только выбери совсем ровные и прямые. Но все равно ничего не получится, предупреждаю вас.

– И доску покрепче, если таковая найдется! – крикнул мой клиент вдогонку Рено.

Ладонью он ощупал камень, попытался сдвинуть его с места. Потом выпрямился – я решила было, что отказался от своей затеи,– но он ушел, ничего мне не сказав, и задним ходом подогнал свою старенькую машину. Затем открыл багажник, подпер палкой крышку, чтобы не захлопнулась, и она торчала вверх, как створка огромной раковины.

– Подождите-ка,– сочла я за благо снова вмешаться.– Как-то раз я хотела помочь механику поднять колоду, ровно в половину меньше этой, и заработала себе прострел.

Поль Гру презрел мое замечание, он аккуратно укладывал поленья. Потом зажал конец колоды между колен, обхватил ее обеими руками, качнул один, другой, третий раз так, что низ колоды очутился на крайнем полене, и вдруг она послушно сдвинулась с места, оставив после себя на траве лысый бледный рубец, где копошились насекомые.

– Вот это да!.. – протянул Рено, потрясенный маневрами нашего гостя, и, скинув свитер, бросился ему помогать.

Поль Гру молча поднял голову, молча взглянул на Рено.

– Разрешите? – обратился он ко мне и, не дожидаясь ответа, стянул с себя рубашку и остался голым по пояс.

Я смотрела на все эти манипуляции без особого удовольствия, но и без иронии. Колода, это-то я отлично понимала, не войдет с такой легкостью в багажник, с какой шла она по земле. Но Поль Гру вместе с Рено подкатили ее как можно ближе к машине, поставили вертикально у заднего моста, нагнулись, взялись...

– Ой, осторожнее! Берегитесь прострела!

– Может, ты не будешь нам мешать? – крикнул Рено.

– Отойдите-ка,– посоветовал напарник моему сыну. Он согнулся, уселся верхом на колоду, чтобы ее закрепить. Его голая спина, которая торчала перед моими глазами, вдруг от усилий как бы изменилась в размерах, на самых неожиданных местах заиграли мышцы, явственно проступили под кожей, вздулись, да и сам Поль Гру вроде стал шире. Я смотрела на эту спину, завороженная страхом, близким к дурноте: я боялась, сама не знаю чего, чего-то страшного, и поспешно отвернулась. Когда я снова подняла глаза, я увидела, что колода уже лежит, опершись на край багажника, потом она шатнулась, пошла, полезла. Катки, перемещенные в открытое жерло багажника, помогали ее продвижению, и вот она вошла наполовину, на две трети и остановилась.

Поль Гру, не желая злоупотреблять своим триумфом, распрямился. По-прежнему стоя ко мне спиной, он глубоко вздохнул, перевел дыхание, сетка мышц расслабилась, приняла свои нормальные размеры, и я заметила, что, когда этот торс находится в спокойном состоянии, он чуть полноват, как у древнего римлянина. Рено в пылу уже излишнего сейчас усердия засовывал старые тряпки между стенками багажника и каменной колодой. Более практичный Поль Гру подложил под колоду доску, чтобы защитить камень от острого металлического бортика багажника.

– Должно быть, эти камешки бьются как стекло,– пробормотал он.

Я прикусила губу, как это на меня похоже. Кстати и некстати я давала никому не нужные советы и забыла предупредить о том, как хрупок известняк, а Поль Гру с первого взгляда догадался об этом.

– Может, вы хотите умыться? Или принять душ?

– Да что вы! Из-за таких пустяков. – Он уже натянул на совсем сухой лоб грубый шерстяной берет; потом примял его, приладил, заправил пятерней коротко остриженные, тронутые сединой волосы.

Но в тот день, когда он попросил меня помочь при переезде, я знала, что буду ему полезна. Я не захватила с собой даже своего обойщика, мастера на все руки, он уже достаточно потрудился в Ла Роке. Я выехала сразу же после полудня, и по дороге меня захватил дьявольский мистраль. Когда я спускалась от старого поселка по грейдерной или, вернее, по булыжной дороге, описывающей полукруг, я почувствовала, что от этих лобовых и фланговых атак мою тяжелую машину сносит вбок, как тонущую в море лодку: я испугалась, что автомобиль перевернется. Очутившись наконец под защитой стены, где не так свирепствовали вихри, я вышла из машины, шатаясь, добралась до порога нижней залы, распахнула дверь, запыхавшаяся, растрепанная.

Поль Гру, вскрывавший ящик, поднял голову, увидел перед собой такую растрепу и, к моему великому удивлению, даже не улыбнулся.

– Выпейте-ка. Чтобы прийти в себя.

Он налил мне виски, подошел к радиатору и включил еще одну секцию, а потом проверил, хорошо ли заперта дверь, которая под порывами ветра ходила на петлях. Я отнесла в его актив то, что виски он подал мне без льда. Комнаты были уже прибраны.

– Подходит вам или нет та женщина, что я подыскала в поселке?

– Слишком уж она любит порядок. Настаивает, чтобы стаканы и тарелки хранились вот в этой штуковине.

– И она совершенно права, это горка. Ардешская.

– Возможно, только горка мне не нравится... Какие-то переплеты, похоже на исповедальню. Каждый раз, когда я буду лазить за стаканом, мне все будет казаться, будто я совсем ханжа.

– Можно сдать ее в антикварный магазин. Нет, не стоит, давайте-ка поставим ее вот сюда, так будет лучше.

– Старинная? – спросил он, приглядываясь к горке.

– Все, что я для вас достала,– старинное. Все до девятнадцатого века. Разумеется, деревенское, иногда даже починенное, зато добротное. Не та мебель в сельском стиле, которую выпускают партиями и которая обошлась бы вам вдвойне. А в этих комнатах под сводчатым потолком я как-то плохо представляю себе теперешний марсианский стиль.

– Опять она права! Я так ее ждал, чтобы поругаться из-за этого хламья, а она дает мне уроки декоративного искусства. Ладно, давайте условимся, я в обстановке ничего не смыслю. Оставим эту тему, перейдем к делу.

Я уже успела за это время приглядеться к нему и знала, что ворчит он только ради самозащиты. Очутившись в своей сфере, где он не нуждался в поучениях, он убрал когти. И если я была женщиной, он был всего только мужчиной.

Мы проработали с ним больше трех часов без передышки, отыскивая подходящее место не только для той мебели, что я для него приобрела, но и для всех его вещей, запакованных в ящики; старались как можно выгоднее разместить экзотические ткани, звериные шкуры. Большую часть мы пока что положили прямо на пол у перегородок. Я решила, что попозже велю приделать металлические прутья и стойки, без шлямбура в стену нельзя было вбить ни одного гвоздя, так как сразу же под штукатуркой шел сплошной камень.

Из хаоса чемоданов и ящиков мы извлекали на свет божий самые различные вещи, привезенные из дальних стран, здесь мирно соседствовали ткани Ближнего Востока и Океании. Все это было подобрано умело, со вкусом, чего я никак не ожидала. Пусть этот вечный бродяга плохо разбирается в стилях французской мебели, зато он безошибочно выбирал ковры и старинную колумбийскую керамику. И среди всех этих забавных и неожиданных для меня вещиц дешевки не было: я не обнаружила ни одной из тех безделушек, примелькавшихся пустячков, которые сплошь и рядом слабодушно хранят в качестве сувениров многие путешественники. Были тут носы полинезийских пирог, действительно красивейшие. Я не удержалась и сделала ему комплимент.

Но главное чудо было в том, что все эти чужестранцы сразу прижились здесь; образчики далекого искусства на диво подошли к этим сводам, к этим французским потолкам, к этой сельской мебели. Ла Рок сразу принял в лоно свое Поля Гру и его бутафорию, как некогда принял меня наш Фон-Верт.

Мистраль не унимался, хотя день уже клонился к закату. Мы решили немножко передохнуть.

– Чашечку крепкого чая? – спросил он.– Что вы на это скажете? Вы потрудились на славу.

Я хотела было сама приготовить чай. Но Поль Гру отказался от моих услуг, заявил, что прекрасно умеет заваривать чай, и исчез. Залу на втором этаже, с балками на потолке, где я ждала своего хозяина, он решил превратить в рабочий кабинет. Огромный стол был обращен к западу, и как раз в этой стене я велела пробить рядом два одинаковых окна – единственное мое отступление от классического провансальского зодчества, которое признает лишь малое количество окон, да еще в глубоких нишах,– в качестве защиты как от зноя, так и от мистраля. Рядом с письменным столом, тоже лицом к окнам, мы, пока еще в виде пробы, поставили турецкий диван. Я присела на этот диван. Солнце садилось чисто, мистраль прогнал все облака, и волшебство красок изливало себя на эту гряду каменистых холмов, почти мне не известных.

Когда Поль Гру вернулся, неся в руках поднос, я успела разглядеть термос с горячей водой в виде кувшина и благодаря этой изящной безделушке, свидетельствовавшей о любви к комфорту именно этого человека, моего клиента, мне впервые захотелось присмотреться к нему внимательнее. Как к личности на сей раз, а не как к совокупности тех или иных поступков. До сих пор я только говорила с ним, отвечала ему, выносила его дурное настроение, пыталась его понять. Тогда, в Фон-Верте, при погрузке колоды я отвела от него глаза, а теперь я их от него не отводила. Характер его внешности определялся именно этим контрастом между чуть грубоватой тяжеловесностью его черт и грустным взглядом, между загорелым, почти кирпичного цвета лицом и коротко подстриженными волосами, тронутыми сединой. Но он был, так сказать, изваян из этих контрастов. Этот мужчина лет сорока пяти, а может, сорока восьми двигался с какой-то неожиданной легкостью, словно бы сбросив с себя груз, если можно так выразиться. Будь черты его лица потоньше, он походил бы как две капли воды на одного американского киноактера, которого я видела, уж не помню в каком фильме, специализировавшегося на роли стареющих дон-жуанов; по ходу действия он попадает в компанию молодых людей, они зовут его танцевать, он сначала отказывается, отбивается, потом входит в круг танцующих и танцует, как юный стиляга.

Поль Гру налил мне чаю; вдохнув аромат, подымавшийся от чашки, я успокоилась.

– А вы умеете заваривать чай. Что правда, то правда.

– А вы как думали? Что и чай нужно заваривать в стиле Агнесс?

– Почему вы заговорили о стиле Агнесс?

– Потому что этот стиль уже стал классикой, освящен гласом народным, и вы его силком мне навязали,– проговорил он, обводя комнату широким жестом. – Если бы мне когда-нибудь кто-нибудь сказал!..

– Пожалуйста, не подумайте, что здесь есть хоть капля стиля Агнесс. И запомните, скорее уж это стиль, так сказать, причудливый. Вот, к примеру, стены, они достаточно характерны, и приходилось им повиноваться. А иначе... Если уж говорить начистоту, то я лично считаю просто глупым, чересчур уж дачно-парижским слепо подражать провансальскому стилю просто из принципа, под тем предлогом, что дом-де находится в Провансе.

– Возьмите-ка лучше кусочек кекса, дорогая моя разумница.

– Не подшучивайте над моими словами, все это гораздо сложнее, чем вы воображаете. Вы когда-нибудь задумывались вот над каким вопросом: почему нашим современникам нравится стеганая мебель, керосиновые лампы, тарелки с виньетками? Потому что они тоскуют о прошлом, вздыхают втайне об утерянном стиле ушедших веков.

– Ого, вы мне тут целую теорию изложили. Помолчите-ка лучше, мадам. Уже не принимаете ли вы меня за клиента из Америки? Стиль Агнесс не нуждается в исторических экскурсах и давным давно имеет название: это стиль буржуазный.

– Боже, что за несносный человек! – Он снова заговорил со мной тем тоном, который я терпеть не могла и надеялась, что это уже в прошлом. – Да, да, несносный, с вами невозможно разговаривать, вы и святую из себя выведете,– проговорила я уныло, почти в отчаянии и отвернулась к окну.

Я готова была расплакаться, а ведь я плачу лишь в исключительных случаях, но тут я была не в силах сдерживаться. Полдня я возилась, устраивала ему жилье, вкладывала в работу всю свою изобретательность и терпение: мне удалось установить между нами своего рода трудовое содружество, а теперь вдруг после того, как я с открытой душой... Да и усталость сказывалась.

Мой хозяин замолчал, внимательно следя за тем, как на его глазах в мгновение ока все круто повернулось. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд, но избегала смотреть ему в лицо. Мы провели безоблачный день, а теперь я вдруг провалилась в открывшуюся между нами воздушную яму с чувством, близким к головокружению, я откинулась на подушки дивана, закрыв ладонями глаза от больно режущих лучей солнца.

Долго я оставалась в этой позе. От радиатора веяло жаром, и я совсем разомлела. Я не шевелилась, и мне было все равно, что может подумать о моем поведении этот человек. Я достигла высших степеней безразличия, фатализма. Со мной могло случиться любое.

Когда рядом прогнулись диванные подушки, именно благодаря этому, а не настоящему прикосновению, я поняла, что около меня очутилось чье-то тяжелое тело, но я не сделала никакого движения: не выразила ни досады, ни возмущения. Я считала себя вне посягательств. Но умные руки не обхватили меня, а тихонько скользнули по моим плечам, слегка задержались на талии, словно бы затем, чтобы поддержать, остановить на краю головокружительной бездны, хоть я и не предчувствовала ее близости, не дать мне рухнуть туда.

И тогда-то я рухнула.

И чувство, которое постепенно росло в моей душе, возвращало меня к жизни, наполняло меня всю – было удивление, безграничное удивление! Я удивлялась, именно удивлялась себе, ему, дню, который почти не клонился к закату, необъяснимой легкости случившегося. Но у меня все еще не хватало сил подняться, встать, пройти в маленькую комнату, которую я сама оборудовала, где можно освежиться, поправить прическу. Я чувствовала себя на той последней грани бессилия, слабости, когда человек уже не может рассчитывать на себя. Хорошо еще, что я сумела накинуть на мое смятое платье край леопардовой шкуры, покрывавшей диван.

И как только я опустила руку, мужчина, лежавший рядом со мной, обнял меня, и мое удивление еще усилилось, круги его расходились все шире, прорвали рубежи моего сознания, ибо я сделала движение, казалось, совсем забытое в моей жизни, самое далекое от меня: положила голову на мужское плечо.

Мистраль по-прежнему яростно бросался на стены дома, и я радовалась тому, что его волна, разбиваясь о каменную преграду, способна извлечь из нее такой сильный гул. Целую симфонию гиканья и воя. Однако ни одно дуновение не проникало в эту комнату, где рабочие по моему указанию аккуратно законопатили окна и двери. Этот человек и я, мы оба покоились здесь, мы стали как бы частью этого корабля, прочно стоявшего на якоре среди бушующего пространства. Нас, неподвижных, несло вдаль против течения. Я физически ощущала, как угол дома рассекает ветер, словно форштевень, блистательно оправдывая тысячелетнюю традицию здешнего зодчества, придающего домам такие вот очертания. Только рука профана, моя рука, поднялась, чтобы пробить отверстия в этих высоких защитных стенах под тем предлогом, что так, мол, будет светлее.

Солнце вырвалось из рамки окна, оно уже не било мне прямо в лицо, и, когда я подняла свободное веко – другое было прижато к чужому плечу, откуда доходило до меня биение второй жизни,– я увидела лишь океан золота с вкраплением пурпура, что предвещало на завтра опять мистраль. Комната, залитая непрямым источником света, который, казалось, сочится прямо из стен, тоже вся алела. Мой компаньон непринужденным жестом – я только недавно обнаружила в нем это свойство – вылил горячую воду в чайник для заварки, и над ним снова поднялся легкий парок. Он закурил сигарету, и эти смешанные испарения – запах звериных шкур, еще какой-то неизвестно откуда идущий аромат – стали благоухающей душой этого часа.

Она окутывала меня, проникала мне прямо в сердце, в сознание, врезалась в память. Мысленно я видела вокруг нас зияющие пасти чемоданов, этот восточный базар, эти предметы, ждущие часа, когда в доме все образуется. И столько предугаданных присутствий, наслаивавшихся на присутствие этого почти незнакомого и такого близкого мне человека; эти отблески чистого золота, пробегающие в прозрачности мистраля, тепло, нерешительно расползающееся по этому ветронепроницаемому кубу, прилепившемуся к склону горы,– все это словно бы сливалось воедино, облекая меня своим покровом, поддерживая меня, превращая меня в живой цветок, хранивший в себе пыл, и покой, и забвение. А весь прочий мир развеяло ветром.

Я скосила глаза, не поворачивая головы. Он уже не курил, он смотрел на меня. Я видела его со слишком близкого расстояния, то есть видела в укрупненных размерах: и я узнала, что у него есть еще одно лицо, мне не знакомое, со своими особыми пометами. Рубец на лбу, похожий на трещину в глиняной облицовке; густые брови; глубокая борозда, идущая прямо от виска к верхней челюсти; щетина на не бритом со вчерашнего дня подбородке. Я вдыхала обеими ноздрями, я долго принюхивалась. Это пахло от него. Odor di uomo (3апах мужчины (итал.)). Чуть-чуть мускусом, чуть-чуть виргинским табаком и завитками волос на груди, и – еще один оттенок – человеком, явившимся из другого мира, ворвавшимся в мое существование. Словно бы в ответ на мою мысль он моргнул, и вдруг я осознала, что после тех его насмешливых реплик, которые я по глупости принимала всерьез когда-то очень, очень давно, где-то в далекой дали прошлого, ни одно слово еще не сорвалось с его губ. И вдруг губы шевельнулись; улыбнувшись мне глазами, он улыбнулся уже по-настоящему, сейчас он заговорит... Я оробела.

По вполне определенному поводу. Если он обратится ко мне на "ты" по обычной манере мужчин после таких минут, больше я его никогда не увижу, я знала твердо. Подымусь, уеду и в жизни его больше не увижу, просто сбегу. Если я хочу помешать ему произнести это "ты", надо заговорить первой, и как можно скорее. Но что сказать? Я уже набрала воздуха... скажу любое, что подвернется на язык...

– Не говорите.

Это произнес он. Я с трудом расслышала его слова, скорее поняла их по движению губ. Мой взгляд не отрывался от губ, прошептавших эти слова, от этих губ, за которыми отныне я признала иную власть в минуты молчания.

– Не говорите. Я вас и так слышу.

Огромная благодарность затопила меня. Слава богу. Я улыбнулась. Опустила веки.

А когда я их снова подняла, в комнате было уже темно, темно за окнами. И я поняла, что задремала. К вечеру мистраль, как и обычно, затих, зато ночью он разгуляется вовсю. Теперь я уже не боялась ни наших вопросов, ни ответов, не боялась неловкого слова; не чувствовала даже – и, осознав это, удивилась,– что нужно подыскивать какие-то слова, думать, каким тоном их произнести; у меня было такое ощущение, будто все, что произошло, произошло очень-очень давно и уже нет больше необходимости приноравливаться друг к другу. Первоначальное мое удивление растаяло во сне. Сколько я спала, полчаса, целую осень? Я заговорила первая:

– Вам еще не поставили телефон?

– Нет. Когда нужно позвонить, я хожу в поселок... В табачную лавку. Там автомат, открыто до десяти часов вечера. Вам надо позвонить?

– Я должна предупредить своих.

– Вы запоздали?

– Я не успеваю вернуться к ужину.

– Да сколько же езды отсюда до вас? Минут сорок пять?

– Даже меньше. Я успела бы. Но я предпочитаю вернуться сегодня попозже, когда сын уже ляжет.

С минуту он постоял среди комнаты, потом подошел и прижался лицом к оконному стеклу, даже ладони к глазам приставил щитком, как бы вглядываясь в темноту, но на самом деле, чтобы не стеснять меня.

– Ладно, пойдемте позвоним из табачной лавки.

В поселке кабинки не оказалось, телефонный аппарат просто висел на стене в коридоре. Мне уже были знакомы такие кафе, обычно носящие название "Прогресс" или "Будущее" с многочисленными клиентами, сплошь мужчинами, не слишком щедрыми на заказы. К счастью, в Фон-Верте трубку сняла Ирма.

– Меня задержали клиенты, Ирма. Садитесь за стол без меня. Рено вернулся из лицея?

– Вернулся, сейчас я его кликну.

– Нет-нет, не отрывай его. А что он делает?

– Они дотемна с Пирио в прятки играли. Весь вечер вокруг дома носились, а потом оба пошли наверх. Надо полагать, один спит, другой зубрит. Раз ничего не слышно, значит, так оно и есть.

Я молчала. Ирма решила, что нас прервали.

– Нет-нет, я у телефона. Сделай ему ужин повкуснее. Пусть ужинает на кухне, если захочет.

– Открыть паштет из дроздов?

– Чудесно. И не ждите меня, ложитесь спать. У меня есть ключ.

Поль Гру повез меня ужинать куда-то очень далеко, в противоположном от Фон-Верта направлении. К подножию холмов. Ресторан держали его друзья: муж – бывший стюард авиационной компании, жена – бывшая стюардесса; они поселились здесь, в тиши олив и дубов, здесь же родились их дети.

Мои рассуждения о восстановлении провансальских жилищ не прошли мимо ушей моего спутника, и, ставя машину на стоянке, он сказал, что за внутреннее убранство помещения ответственности не несет. И в самом деле, толкнув дверь, я словно бы попала на старинное ночное бдение, вернее, на своего рода имитацию бдения; в очаге пылал хворост, несколько свечей, и то не на всех столиках, темные своды и все прочие аксессуары в том же духе. Электричество, если и есть, то скрытое, музыки никакой, даже из невидимого источника. Только мерное стакатто гудящего пламени под сдержанный аккомпанемент разговора. Но глаза постепенно привыкли к потемкам; стюард со стюардессой оба оказались красавцами; они сами обслуживали клиентов, причем без фартуков, а их детишки – девочка в душегрейке и ее братишка в пижамке переходили от столика к столику и желали посетителям спокойной ночи. Словом, мизансцена весьма удачная и неназойливая.

– Какие красавцы! – сказала я.

– Кто? Дети?

– И родители тоже.

– А как же иначе. Гражданская авиация жестко отбирает свой персонал. И, опустившись на землю, они среди гор и лесов хуже не стали.

– И я уверена, что у них все очень хорошо.

На лице моего соседа по столу – мы сидели наискосок друг от друга – в отблеске свечей заиграла двусмысленная улыбка, хотя и не предвещавшая пока саркастических выпадов. Правда и то, что я чувствовала себя готовой все принять, все одобрить, и думаю, что впервые в жизни отведала здесь – надо признать, меню было обильное, зато единственное в своем роде – такие изумительные колбаски, зажаренные на углях виноградных лоз, таких перепелов, кормившихся в можжевельнике, я даже попросила себе вторую порцию в ущерб запеченной в тесте бараньей ноге – следующему номеру нашей программы.

Мое гурманство развеселило Поля Гру; впрочем, я поспешила ему сообщить, что вообще-то я не такая уж обжора и что обычно... Он сидел слева от меня, упершись локтями в стол, и, видимо, ждал, какой оборот я придам нашему разговору. Кистью руки он чуть прикрывал полоску огня, бьющую от свечи и как бы образующую экран, мешавший нам смотреть друг на друга, но мы и не смотрели и одинаковым движением повернулись к пламени, которое плясало на театральных подмостках камина. Полагаю, мирная атмосфера, царившая в ресторане, объяснялась именно тем, что со всех столиков можно было любоваться игрой огня. Зрелище это сковывало языки самых болтливых. Еще недавно сердце мое переполняла радость, а теперь она наполовину сникла. Все мои предыдущие любовные романы, если только можно применить слово любовь к тому, что было между мной и тем или другим мужчиной, мои предыдущие связи ни разу не дали мне того, что я испытала нынче вечером. Шум в зале доносился как сквозь вату, вокруг свечей дрожали светящиеся нимбы, время как бы застыло. Склонившись к своему соседу – на нем была серая вельветовая куртка,– я, не удержавшись, погладила его по предплечью, пожалуй чересчур мощному, и тут же поняла, что это половодье нежности, подымающееся во мне, идет от него.

– А теперь,– проговорил он,– расскажите о себе.

Наконец-то он, столь страстно жданный конфидент, был у меня под рукой. Мне стоит только заговорить, и он сразу, возможно, откажется от своего мнения обо мне как о буржуазке. Конечно, нравы хищников с Плэн-Монсо не будут для него, исследователя, видевшего и не таких зверей, каким-то откровением. Но еще ни разу в жизни Буссардели не были так далеки от моих мыслей.

Он повторил свой вопрос. Глядя ему в лицо, я несколько раз отрицательно качнула головой.

– Нет, лучше вы. Не думайте, что я вам не доверяю. И возможно, я еще удивлю вас, рассказав о себе и своих. Но сегодня вечером меня больше интересуете вы, чем я.

Он скривил губы.

– Боюсь, вы будете разочарованы.

– Что ж, рискну. И вы рискните.

– Ну ладно, берегитесь. С моим невозможным характером... Смотрите-ка, почему это она смеется?

– Так и знала, что вы это скажете. Когда мы с вами познакомились, вы первым делом заявили мне, что у вас невозможный характер. И даже сегодня вечером начали разговор с этого заявления. Неужели вы так уж дорожите своим невозможным характером?

– Просто считаю необходимым предупреждать сразу.

– А откуда он у вас? Семья наградила?

– Семья? Бог мой, вовсе нет. По-моему, на всем свете нет человека, более далекого от своей семьи, чем я.

– Золотые слова.

– Но не подумайте, люди они славные. Если вам требуется моя родословная, пожалуйста: отец работал в таможне. Он уже умер. Мать стареет, живет на вдовью ренту. В какой-то богом забытой дыре.

– Итак, если плохой характер не семейный дар, то...

– Дар других. Всех подряд. Вы принимаете людей? Вам разве не известно, что люди в основном подлы?

– Ого! Альцест?

– Если угодно, Альцест. Они еще существуют. Правда, их немного, и я об этом сожалею. Я чувствовал бы себя не таким одиноким.

– А я-то думала, что вы любите одиночество.

– Только потому, что люди мне обрыдли!

Он замолк, но, видимо, от этой темы не отказался.

– ...Ну я и бегу от них. К дикарям и хищникам.

– Можно бежать от людей, не забираясь в такую даль.

– Поверьте мне, чтобы найти то, что тебя может заинтересовать, приходится рыскать по свету.

Наша беседа шла в спокойном тоне, и лишь изредка мы замолкали, вглядываясь в орифламму, высоко подымавшуюся над горящим хворостом, и так от паузы к паузе – иная музыка, возможно только во мне одной, текла и текла непрерывно, сплошным потоком. Но я считала себя достаточно искушенной и не давала себе слишком много воли. Сидя вдвоем за этим столиком, в этих потемках, вскоре после разыгравшегося в Ла Роке мистраля, я упорно думала, что мы уже не дети.

– И постепенно,– снова заговорила я,– вы полюбили продолжительные экспедиции, чувство оторванности от родной почвы. Откуда у вас это пристрастие?

– Вы задаете мне совсем такие же вопросы, как журналисты.

– А вы скажите мне то, что от них скрываете.

Хмурый лоб его разгладился, он улыбнулся.

– Я ни разу не сказал им, откуда действительно у меня эта склонность. Потому что началось все с ужасных пустяков. С коллекционирования марок. Мальчишкой я их буквально обожал, причем долгие годы. И потом, когда все эти манипуляции с картинками мне надоели, моя страсть переместилась с них на то, что они изображали: пейзажи, животных, народы.

– А сколько вам тогда было лет?

– Лет четырнадцать-пятнадцать.

– Я вас отлично представляю себе в этом возрасте.

– Да, а я нет... Короче, я пристрастился к чтению. Читал книги о путешествиях, статьи, доклады – словом, все подряд. Типичная мешанина самоучек. А когда подрос, стал бегать по журналам, просил их использовать меня в качестве репортера. А потом взял взаймы деньги и купил себе кинокамеру. Так что волей-неволей ко мне стали относиться серьезнее.

– Пока еще я не вижу причин для особой мизантропии.

– Поначалу нет. Но вскоре пришлось столкнуться с трудностями, и они-то определили мой взгляд на вещи. Трудности не материального порядка. Из своих путешествий, если только меня посылали, я привозил кинофильмы, словом, как-то выкручивался. Но сколько же мне ставили палок в колеса, сколько раз приходилось улаживать проклятый вопрос с козой и капустой! С тех пор как для изучения тех или иных проблем созданы международные комиссии, началась настоящая карусель при рассмотрении соответствующих вопросов. Это уже политика, и самая коварная из всех – политика международная.

– Не будете же вы меня уверять, что в этих высоких организациях...

– Вы судите о них с вашей колокольни, с трибуны для публики. А я ежеминутно наталкиваюсь на тайные интересы, на стену молчания, на различные табу. Стоит только вложить персты в рану, как тут же подымается какой-нибудь делегат, какой-нибудь тип и орет: "Вето! Молчок!" Ведь политика – это всего-навсего люди. Частные интересы, лицемерие на всех ступенях, особенно на самых высоких. А уж когда ставится вопрос о биологическом равновесии, о сохранении флоры и фауны... Подумаешь, велико дело: прежде всего двойная игра, отмена решений втихомолку, скрытый шантаж! И со стороны тех, кого меньше всего опасаешься. Люди с престижем как раз самые фальшивые и есть... Улыбаетесь? Очевидно, я кажусь вам наивным?

– Нет. Просто кого-то напоминаете.

– Ох, я знаю, что я наивен. Но что вы хотите, я до сих пор не разучился возмущаться. Постойте-ка, я знаю, кто я. Я – человек возмущенный. Возмущенный зрелищем нашего времени и зрелищем себе подобных. Словом, в моем деле приходится играть без козырей.

– Возможно, вы метили слишком высоко,– произнесла я медленнее, чем обычно.

– Не знаю,– ответил он с великолепной искренностью, не без скептицизма и тут же переменил тон: – Ну а теперь вы. Впервые в жизни я о себе так разболтался, а я этого не люблю. Ну-ка, рассказывайте о себе.

– Нет. Не сегодня. Как-нибудь потом.

– Тогда, значит?..

Он вопросительно взглянул на меня, готовый подняться со стула.

– Да. Уже поздно, а мне еще ехать и ехать. Я оставила свою машину в Ла Роке, и он непременно захотел проводить меня до дома.

– Да ни за что на свете. Я в эскорте не нуждаюсь, я привыкла.

– А я вашего мнения и не спрашиваю. Я поеду за вами следом: мало ли что может случиться – женщина одна в такой поздний час на дороге... И не пытайтесь от меня удирать.

Я и не пыталась. Дружественный взгляд его фар присматривал за мной, отражаясь в смотровом зеркале, терялся на виражах, снова догонял. На повороте дороги, ведущей в Фон-Верт, я затормозила. А он ограничился тем, что, догнав меня, сделал перед самой моей машиной поворот на магистраль и, проезжая мимо, бросил на ходу: "Спокойной ночи!" Грубовато, но я была благодарна ему за эту грубость.

На следующий день я ждала вопросов от Рено или Ирмы. Но нет: мой сын против обыкновения не осыпал упреками моих капризных или слишком требовательных клиентов, задержавших меня допоздна. Так что на какое-то мгновение меня даже встревожила его сдержанность, а возможно, и притворное безразличие. Такой ли у меня вид, как всегда? Усилием воли, желая быть до конца искренней перед самой собой, я принудила себя вспомнить, что иной раз в прошлом я отваживалась на независимый шаг, в частности такой, как вчера. Вряд ли стоит играть комедию и делать вид, будто в течение пятнадцати лет и на нашем острове, и здесь я ни разу не уступила искушению и что Фон-Верт видел меня вечерами все с тем же невинно-чистым челом, с каким я выехала утром из дома. Я женщина самая нормальная, а жизнь любит устраивать сюрпризы. Но все то в прошлом было лишь случайными приключениями; приключения на день, на месяц, и столь малочисленные, что их можно было перечесть по пальцам одной руки, отстоящие далеко друг от друга по времени, а главное, делалось все это по-холостяцки, без иллюзий, без раскаяния и ничем не осложняло моего существования. Так что три-четыре часа, проведенные наедине с мужчиной, на сей раз интересным и моих лет, на сей раз моим ровесником, не так уж терзали мою совесть. Никогда не следует упускать из виду, что все, в сущности, очень просто. В конце концов и моя близость с сыном тоже угрожала равновесию.

Однако на следующий день после посещения Ла Рока, послезавтра и послепослезавтра я, уезжая по делам, к своей классической фразе, обращенной к Ирме: "Если будут звонить, скажи, что ты не знаешь, когда я вернусь, и запиши, кто звонил", теперь добавила: "Даже если позвонит мсье Поль Гру". А когда возвращалась: "Никто не звонил?" – "Никто, мадам".– "Чудесно, отвечай так и впредь. Мне нужно еще поработать". И я запиралась в своей комнате. Одна. Как раз в эту осень Рено отвык располагаться в моем кабинете со своими тетрадями. Таким образом, руки у меня были развязаны. Рано или поздно такая минута должна была наступить. Не могли же мы до бесконечности продолжать игру в совместную работу.

Мой план был таков: дотянуть до того времени, когда Поль Гру, как я знала, отправится в Женеву на сессию ООН, а до тех пор с ним не видеться. Пока что я и сама плохо разбиралась, почему после нашей первой близости мне хочется держаться от него на известном расстоянии, перевести дыхание. Во всяком случае, я не явлюсь к нему в первые же сутки, не брошусь ему на шею под тем предлогом, что, мол, в один прекрасный день, когда бушевал мистраль...

Целую неделю он не давал о себе знать, что казалось мне, пожалуй, хамством. Конечно, я не ожидала встретить его на лугу с тремя дюжинами алых роз, но все-таки... Когда он наконец позвонил, я возилась с машиной. И услышала, как Ирма повторила его имя. "Я подойду!" – крикнула я, стягивая на ходу перчатки. Мне было любопытно послушать, как он выпутается из положения.

Он вернулся из Женевы, и это объяснило мне все; его вызвали туда на неделю раньше. Но и сейчас он в Ла Роке только проездом до следующего самолета, ему нужно взять с собой фильм, который его просили показать на сессии.

– Вы могли бы позвонить мне. Я заехала бы к вам, нашла пленку и отправила бы с надежным человеком.

– Неужели сделали бы?

– Разумеется. Я знаю, что такое работа, а ваша работа стоит того, чтобы из-за нее побеспокоиться.

– Возьму это на заметку для следующего раза. Впрочем, это неважно, суточные-то все равно идут.

Эта прозаическая концовка несколько меня расхолодила. Я подождала у аппарата, не воспоследует ли разговора на несколько иную тему. Но нет.

– Что ж, желаю вам счастливого пути. И успеха в вашем деле.

– Спасибо. Я предупрежу вас о дне моего приезда.

Вид у меня был, очевидно, довольно дурацкий. Уже вечерело. Я предложила Рено съездить в город в кино.

Он не захотел.

Поль Гру позвонил мне в следующую субботу из Женевы. Утром.

– Я возвращаюсь.

– Все прошло благополучно?

– Почти. Потом расскажу.

– Хорошо, расскажете, когда будете здесь, мне это очень интересно.

– Сейчас еду на аэродром. Я не предлагаю вам встретиться завтра в Ла Роке: воскресенье принадлежит вашему сыну. Скажем, в понедельник?

– Хорошо, в понедельник. Приеду после завтрака.

Я повесила трубку, и весь день окрасился в иные тона. До чего же все-таки я по-прежнему легко ранима! По мне прошли годы, прошли по лицу, по телу, и вот нате вам... Оказывается, взрослая женщина не выпускает из своей руки руку юной девушки, какой она когда-то была. Рено в пижаме бездельничал у себя в комнате.

– Скажи, у тебя есть на эту субботу какие-нибудь планы?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что хочу съездить в город к своему парикмахеру. Мне уже давным-давно пора сделать шестимесячную завивку. А в понедельник закрыто.

– Поезжай тогда сегодня, по-моему, это ничему не помешает. Но с твоими стройками на ветру у тебя опять через день на голове будет грива. Как в последний раз.

– В таком случае мне вообще бесполезно делать прическу.

Я назначила свидание с парикмахером после полудня. И вернулась сообщить об этом Рено, который отправился в душ. Из-за клеенчатой занавески под аккомпанемент жемчужной россыпи с шумом извергавшейся воды неслось неистовое "аллилуйя" негритянских спиричуэлз. Когда концерт окончился вместе с поворотом крана, я спросила:

– А какие у тебя на завтра планы, Рено?

– Никаких. А у тебя?

– Тоже никаких.

– Дай мне полотенце.

Последнее время мой сын начал стесняться. Из-за занавески высунулась рука, схватила вслепую мохнатое полотенце, которое я протянула. Через минуту занавеску отдернули, и передо мной предстал юноша в целомудренной набедренной повязке. Я перешла в его спальню, и мы продолжали болтать через открытую дверь.

– А ты не видишься больше с теми мальчиками, с которыми ходил охотиться на куропаток, когда вы решили отпраздновать окончание экзаменов?

– Смотри-ка, правда, уже давно не виделся. Смотри-ка, ты подала мне блестящую идею, завтра же можно и отправиться. А ты поедешь с нами?

– О нет. Ты же знаешь, я ненавижу охоту. Вам всем уже по шестнадцати лет, и провожатых вам не требуется. Постарайся организовать все по телефону. Доедете до того плато – помнишь? – где нарочно сеют рожь и овес, иначе все куропатки разлетятся.

– А я тебе куропаток принесу. Стрелять не любишь, а вот зато лопать их горазда. Пойди-ка сюда, посмотри.

Стоя над умывальником, он тянул подбородок к зеркалу, словно желая поцеловать свое отражение...

– Скоро нужно будет бриться каждый день. Полюбуйся, какая щетина. С позавчера не брился.

– Ничего не вижу,– сказала я, чуть не уткнувшись носом в его щеку.

– Может, очки тебе подать? Раз не видишь, пощупай. Колется.

Но мои пальцы коснулись только свежей упругой кожи, разве что чуточку шершавой, как еще не совсем спелый абрикос.

Рено с утра укатил на своем мотороллере, ясно, не на заре, как полагается охотникам: надо же лицеисту выспаться хотя бы в воскресенье; но все-таки раньше, чем я предполагала. У меня уже была мысль без предупреждения нагрянуть к Полю Гру, не дожидаясь понедельника: и теперь я могла не ждать даже полудня. Однако, не желая нарушать чувства меры, я выехала лишь около одиннадцати. По дороге меня не настиг мистраль. Благодарение небу, в воскресенье он не собирался осаждать Ла Рок и не уничтожил трудов моего парикмахера. Поселок, через который я проезжала, жил обычной для зимнего воскресенья жизнью, то есть жил на улице; мужчины в чистеньких рубашках играли в шары, за исключением старых мудрецов, сидевших на лавочках; я успела заметить, что многие женские головы украшены перманентом, и улыбнулась про себя. Очевидно, Поль Гру работал, и двор Ла Рока без него купался в солнечных лучах. Но дверь в залу с низким потолком была гостеприимно распахнута, значит, он там. Я вошла и, стоя под сводом, крикнула с местным акцентом, даже голос изменила:

– Есть кто-нибудь живой?

Мне пришлось повторить свой вопрос.

– Кто там? – раздался со второго этажа, откуда-то издалека голос Поля Гру.

– Агнесса-декораторша.

Ничего забавного не произошло, но я от неожиданности вдруг начала смеяться, несколько беглых слов, которыми обменялись наверху, долетели до меня. "Я ему помешала, боже, какая глупость!" Но я уже здесь, и не могу же я просто сбежать. Внезапно я увидела на нижней ступеньке лестницы Поля Гру.

– А я и не знал, что вы такая любительница сюрпризов.

Вид у него был не слишком довольный. Я сочла, что это уже чересчур, но в конце концов это его право. И я превратилась в настоящую любезную гостью.

– Я вам помешала. У вас кто-то есть.

– Да.

Он смотрел на меня насмешливым взглядом, но я уловила в его глазах еще какой-то оттенок, только не могла разгадать какой. Я повернулась к двери.

– Я должна была позвонить. Ухожу.

– Нет-нет. Раз уж вы здесь, идемте.

Он поднялся на несколько ступенек, остановился на полпути, обернулся и, стоя выше меня, предупреждающе поднял палец.

– Только смотрите, будьте откровенны.

Он понизил голос, очевидно из-за своих гостей на втором этаже; я последовала его примеру, и этот заговорщический полушепот на миг ослабил напряжение.

– А почему бы и нет? По-моему, я всегда с вами откровенна.

– Потому что на сей раз речь идет не о стилях мебели.

Пора уже было понять его намеки. Я чуть откинула голову и посмотрела на него снизу вверх.

– А о чем же идет речь?

– Ведь вы явились сюда без предупреждения и не без задней мысли, так я вас понял?

– Да вы просто сумасшедший! Абсолютно сумасшедший и фат к тому же. Очень мне нужно знать, кто там у вас сидит наверху.

Я начала быстро спускаться с лестницы.

– Возможно, я совершила нескромность, явившись без предупреждения, признаюсь. А главное, ужасно глупо было вообразить, будто вас обрадует этот сюрприз. Но успокойтесь: вашей независимости – ни профессиональной, ни личной – ничто не грозит. До чего же мужчинам не хватает скромности! Так вот, я сейчас еду домой, мы перезвонимся.

Если бы он согласился на мое предложение, тогда всему конец, исход наших отношений зависел только от него. Он взял меня за плечи отнюдь не ласково, втолкнул в соседнюю комнату, расположенную на одном уровне с залом, и закрыл двери.

– Сидите там и ждите.

Я покорилась. Но прежде чем закрыть дверь, он взглянул на меня, как и раньше, – иронически.

– Главное, не высовывайте носа, а то вы все испортите.

И он оставил меня. Я чувствовала, что губы мои складываются в улыбку, и улыбка эта идет от сердца. Я все еще улыбалась, сидя одна в тесной комнатушке, когда наконец он открыл дверь.

Позавтракали мы поздно, должно быть уже после трех. Дома. В воскресенье в эти часы не к чему было ездить по окрестным ресторанам. А о маленькой харчевне в их поселке Поль Гру не заговорил, и я тоже. Возможно, у него уже создались свои неведомые мне привычки, и я не желала нарушать их, не желала вмешиваться в обычный распорядок его дня. Слава богу, минута неловкости прошла. Я получила от него хороший урок и поняла, с какой карты не следует ходить, играя с ним. Когда визит окончился, Поль Гру явился, выпустил меня из комнатки, где я ждала, и начал было туманно мне что-то объяснять, сказал, что меня в конце концов сам бог послал сюда в такую минуту, что эта встреча помогла прояснить ситуацию, ускорить решение, которое...

– Не говорите мне ничего! А главное, избавьте меня от отчетов. Ваша частная жизнь меня не касается.

Он глядел на меня с открытым ртом, с губ его готово было сорваться признание в том, что выбор сделан, что там наверху произошел разрыв. Но я не позволила Полю взять надо мной верх, что, несомненно, случилось бы, если бы я согласилась выслушать его хвалу, адресованную мне. Теперь все утряслось. И все-таки мне было бы очень любопытно посмотреть на ее лицо, лицо той женщины, причиной бегства которой стала я.

Я открыла холодильник и устроила импровизированный завтрак. В низком зале. Поль Гру не ворчал. Я уже успела заметить, что он переставал брюзжать в часы, следовавшие за определенным событием. Как будто это обезоруживало его, подбадривало и, как это ни парадоксально, то, что он натворил там, наверху, оказало на него точно такое же действие.

Болтали мы о разных пустяках, обо всем и ни о чем, через пятое на десятое. Впервые я услышала, как он смеется, и сама смеялась, так как хохотал он заразительно, весело, даже как-то несолидно молодо для своего возраста, что было для меня новостью. После того, что произошло между ним и той незнакомкой, мы оба чувствовали себя непринужденно и радостно. Хотя не сумели этого добиться в наш первый день. Правда, я подметила в нем остатки уже знакомого мне лицедейства, но эта хмурость, которую он нарочно преувеличивал, не носила агрессивного характера. Он давал мне, да и себе тоже, спектакль, где ему выпала роль смеющегося человека, и, по-моему, первый этому радовался. Несомненно, смех был ему полезен, к сожалению, смеялся он редко.

Мы поспорили, кому мыть посуду. По воскресеньям служанка не приходила, а я не желала оставлять в квартире беспорядок, что, впрочем, более беспокоило меня, чем его. Повязавшись полотенцами, мы оба топтались у мойки; я вырывала у него стаканы, которые он вытирал недостаточно тщательно, а он отстранял меня голым локтем, так как засучил рукава рубашки. Мы толкались, как школьники, и я подумала, что нам вместе уже за восемьдесят. Однако замечание это оставила при себе. Но тут же заговорила, держа в руках губочку для мытья посуды.

– Со всей этой возней вы ничего мне не рассказали.

– О чем?

– О вашей поездке в Женеву.

– Вам интересно? Еще успеем поговорить. – И, не обманываясь на свой счет, добавил: – Коль скоро я не числюсь на сей раз в занудах.

Я поняла, что рассказа мне ждать придется недолго. Он вздумал проводить меня, но не на своей машине, а на моей.

– Но как же вы, Поль, вернетесь домой?

– Автобусы-то на что?

– Сегодня воскресенье, не знаю, удастся ли вам попасть в автобус. Их и по расписанию меньше, и неизвестно, куда они ходят: вы рискуете очутиться у черта на куличках.

– А я прибегну к автостопу. Вы меня высадите в городе на развилке, где начинается шоссе, ведущее к вам, и я как-нибудь устроюсь. В чем дело? спросил он, заметив, что я подняла на него глаза: – Вам это неудобно? Может, вас это стесняет?

– Боже мой, нет, конечно!

Я не добавила, что он вдруг показался мне этаким романтиком – ведь только ради удовольствия побыть со мной еще несколько лишних минут он рисковал попасть домой с солидным запозданием.

По дороге Поль Гру по собственному почину начал рассказывать мне о том, как дважды летал в Женеву, как завязал там отношения с одним постоянным комитетом, занимающимся вопросами охоты на китов в международном масштабе, о том, что намечается послать его в скором времени для специального обследования. Речь шла о том, чтобы обуздать слишком интенсивную охоту на китов, что грозит уничтожением вида, поднять тревогу не через официальные каналы, а в качестве частного лица, насторожить общественное мнение, печатать статьи, устраивать конференции, снять, наконец, специальный кинофильм. И хотя я заинтересовалась этим проектом, главное, что занимало меня,– это перспектива разлуки, расставания.

Мы добрались до окраины города, и, не спросив своего спутника, я свернула в сторону, но не на дорогу в Фон-Верт, а к поселку. Просто крутила, сворачивала направо, сворачивала налево. Направо – под предлогом взглянуть на старинную романскую часовенку, ведь он еще не видел ее, налево – полюбоваться пейзажем, так как отсюда горная цепь, которую он видит из своих окон, открывается совсем под другим углом и иначе благодаря дальности расстояния. Здесь мы задержались. Спускался вечер, и Поль Гру молчал.

Мы снова покатили вперед, чтобы избежать возвращения в город, и проехали еще мимо одного поселка. Я понимала, что, чем позже я высажу его на автобусной остановке, тем больше я осложню его обратный путь, но я не желала расхолаживать порыва любезности с его стороны, да и сама не хотела с ним расставаться. Мы ехали сейчас по узенькой дороге между двумя рядами высоких и тесно посаженных кипарисов, защищавших посевы от мистраля. Никто нам не встретился на пути – ни пешеходы, ни машины, ни даже тракторы, так как был воскресный день. Закат теперь разгорелся, заливая все небо. Я старалась избегать шоссейных магистралей, что мне не всегда удавалось; и на каждом перекрестке, освещенном жестким, режущим глаза ртутным светом, флуоресцентные фонари, похожие на неграненый изумруд, свисая с высоких столбов, и спорили и сливались на шафрановом фоне небес. Иногда нам приходилось подолгу ждать, пока не пройдет поток машин, бороздивших шоссе своими фарами, и затем все снова погружалось в сумерки.

Поль Гру догадывался, что я оттягиваю минуту прощания.

– Когда я мальчишкой жил в Париже,– сказал он,– у меня был товарищ, которого я предпочитал прочим. Друг. В те времена мы не любили слова "старик". Так вот, с ним у нас бывало так же, как с вами сегодня. Жили мы на разных улицах и вечерами без конца провожали друг друга. Туда и обратно, как это бывает: "Ты меня проводи... Я тебя доведу до подъезда..." Очевидно, то же самое было и с девчонками в вашем кругу, когда они еще не ездили на машинах.

– Когда я была девчонкой, у меня не было подруг.

– Да неужели?

– Вы даже представить себе не можете, какая одинокая выпала мне на долю юность.

– Даже в семье?

– Особенно в семье.

Я покатилась по наклонной плоскости. Наконец-то я рассказала Полю Гру о себе, о своем прошлом, о Нессовом плаще, который намертво прилип к моей коже уже в раннем детстве, и до сих пор я все еще чувствую его ожоги. Когда говорил мой спутник, я могла слушать его, не выпуская руля; а теперь я так следила за каждым своим словом, что остановила машину. Мы стояли на открытом месте, где еще держались последние отблески заката. Поль Гру не ахал даже в тех местах, которые, по моему мнению, должны были особенно поразить человека, столь далекого от нашей среды. Только когда я рассказала ему, как опротестовали отцовство Ксавье, он впервые перебил меня:

– Надеюсь, после этого вы взорвали все мосты и теперь все кончено, по-настоящему кончено?

Я оказалась трусливее, чем думала, и сказала:

– Пора ехать.

Поль Гру сошел на автобусной остановке, в ярком свете фонарей среди плеска фонтанов. И потребовал, чтобы я немедленно ехала домой.

– Не жалейте заблудившегося ребенка. Времени у меня достаточно, а вас ждут. К ужину.

– Господи, уже? Бедняга вы бедняга, меня замучает совесть.

Я сняла перчатки и протянула ему обе руки. Он обошел машину, нагнулся, опершись плечом об оконную раму,– стекло я опустила, и на его склонившемся ко мне лице мелькнула лукавая усмешка.

– А все-таки я заставил вас рассказать о себе.

С этими словами он шутливо откинулся назад, будто опасаясь пощечины. Но я улыбалась. И когда машина тронулась с места, вслед мне долетел юношеский смех.

Шли недели, и все постепенно образовалось. Между ним и мною и во мне самой тоже. И жизнь в Фон-Верте от этого не пострадала. Как я и надеялась, Рено довольно удачно справлялся со школьной программой, даже с теми предметами, в которых он был слабее. Его былое предубеждение против точных наук не исчезло, но сам он стал благоразумнее. Что же касается таких предметов, как психология, этика, логика, философия, тут он чувствовал себя словно рыба в воде, и я заметила даже, что он сидит над греческим и латынью, которые в классе философии были факультативными предметами.

По-видимому, он стал не так дичиться. Иногда он оставался заниматься в городе с товарищами, иногда привозил кого-нибудь к нам, чтобы переписать конспекты, порыться в справочниках, которые имелись только у Рено. Так было просто удобнее заниматься, дело тут было не в дружеской помощи, не в личных симпатиях, хотя приятелей у Рено было много.

Рено ни разу не представился случай увидеться с Полем Гру, который после дня великого мистраля избегал являться в Фон-Верт. А вскоре мой путешественник снова, правда ненадолго, умчался, захватив свою кинокамеру, на сей раз он отправился на китобойном судне. И надо же было случиться, что в один прекрасный день...

Как раз в то время я восстанавливала старую хибарку с голубятней для инженера, работавшего в одном из тех индустриальных комплексов, которые вызывали у меня нервную дрожь. Было это довольно далеко от Фон-Верта, в самом конце равнины, которая тянулась от заводов до большого морского порта, и здешняя атмосфера, сам здешний дух были совсем иными, чем в главном городе нашей провинции. Как-то на следующий день после грозы я убедилась, что крыша моей очередной стройки протекает, и после общего осмотра поврежденных мест я должна была признать, что дело это вне моей компетенции: вопрос строительной техники. У мсье Рикара я навела справки, где помещается контора самого солидного архитектора, договорилась с ним по телефону о встрече и часам к пяти уже прибыла в небольшой городок, о котором знала лишь то, что он славится своим рынком, где торгуют ранними овощами и фруктами. Уже темнело.

Контора помещалась на одной из главных улиц городка в нижнем этаже, с виду она напоминала магазинчик средней руки; стекла, до половины забеленные мелом, не позволяли видеть с улицы внутренности конторы. Я толкнула дверь, и первый, кого я увидела, был Пейроль.

В комнате, служившей одновременно приемной и мастерской, справа, где стояли два кресла, столик, заваленный журналами, никого не было. Но в левой половине лицом к посетителям трудились трое юношей, и один из них оказался Пейролем; все трое сидели на высоких табуретах, перед каждым – чертежная доска, синька, а в руках карандаш и линейка.

Пейроль заметил меня в ту же минуту, что и я его, он, очевидно, поднял голову, услышав стук двери, но на лице его ничего не отразилось. А я, как вкопанная, остановилась на пороге, тысячи мыслей одновременно с быстротой молнии пронеслись у меня в голове: я не ожидала его здесь увидеть, но он-то ожидал... он заметил мою фамилию в книге записи посетителей... может, это он тогда говорил со мной по телефону, а я не узнала его голоса... Как разгадать этот взгляд, прикованный ко мне, чуть печальный, отнюдь не удивленный? Я с трудом и то чисто автоматически выдавила из себя: "Добрый вечер, господа!" Слова эти были у меня на языке, когда я только еще бралась за ручку двери. Мне ответили все трое, но я слышала лишь один голос. К великому моему счастью, не он занимался посетителями, а один из тех двоих, самый молоденький, он-то и слез со своего насеста. Я назвала ему свою фамилию, он вышел, вернулся, указал мне на кресло; и тут только мне стало стыдно своего молчания, как будто так легче было делать вид, что я незнакома с Пейролем.

– Ну как дела, Пейроль?

– Все в порядке, мадам Агнесса. А как вы? Как Рено?

Его горский акцент ударил мне в лицо, и я узнала его в этой реплике: Пейроль давал мне знак, оставлял первое слово за мной. Что тут удивительного для его коллег, если он случайно встретился и поздоровался с матерью своего соученика по лицею. Два других мальчика из деликатности или равнодушия снова взялись за работу.

А меня при мысли о лицее вдруг осенило: раз Пейроль работает в конторе, значит, он бросил учение? Я села, радуясь, что мне приходится ждать и что я могу хоть немного привести в порядок свои мысли. Я не отворачивалась от Пейроля, но поглядывала на него лишь украдкой, сбоку. Под вертикально падающими лучами лампы Пейроль снова углубился в работу, он зацепил ступни ног за перекладину высокой табуретки, словно повис над чертежной доской, за которой можно работать и сидя и стоя, и в этой его позе было что-то рискованное, ненадежное. Мне почудилось, будто он оторван от родной почвы, от близких и учителей, что он уже пустился наугад в открытое море жизни, которая, возможно, не сулит ему ничего. А ведь еще совсем мальчик! Я даже как-то забыла, что он такой молоденький.

Я повторяла, я все твердила про себя, что он бросил лицей, отказался от продолжения учения. И по какой причине? Ясно, чтобы избежать столкновений с моим сыном, чтобы наша с ним дружба прошла без последствий... После его отъезда из Фон-Верта, а особенно в октябре, с началом учебного года, я жила, не смея сказать об этом никому, даже самой себе не смея признаться, под личиной беспечности, делая вид, что все уже забыто, а сама все время тряслась, как бы мальчики не встретились. Я ни разу не решилась спросить об этом Рено, а он ничего мне не говорил: чего только я не навоображала себе за это время! И что два бывших друга подрались на дворе лицея или, еще хуже, помирились за моей спиной и таятся от меня. И вот вам: оказывается, этот милый мальчик всем пожертвовал, заплатил за все только он, и как дорого заплатил.

Меня провели в кабинет. И когда я изложила архитектору свое дело, и когда мы условились о консультации по поводу крыши, я сказала, уже поднявшись с кресла:

– Мсье Кост, среди ваших чертежников работает бывший и лучший друг моего сына. Я его узнала – Пейроль.

– Жюстен? – воскликнул архитектор; и это имя, которое сама я не произнесла, а услышала из чужих уст, сразило меня силою заложенных в нем воспоминаний.– Вы с ним знакомы, мадам?

– Ну да. И по-моему, он вполне достоин всяческого поощрения! Я лично очень его уважаю.

– Ого! Это действительно работяга! – проговорил мсье Кост. Как и подобает жителю юга, превыше всех человеческих качеств он ставил именно эту достойную удивления черту.

– До чего же я рада, что его оценили в таком солидном заведении, как ваше! К сожалению, я не смогла заняться его будущим так, как бы мне хотелось, но вы лучше, чем кто-либо другой...

Он открыл дверь в соседнюю комнату.

– Жюстен, мадам Агнесса дала о тебе самый лучший отзыв, а это уже немало значит.

Во время этой провансальской битвы цветов Пейроль, как всегда, держался вполне естественно и сдержанно. Он стоял теперь у угла чертежной доски, смотрел на нас с легкой улыбкой и молчал.

– Проводи мадам до машины. После того, что я тут о тебе наслушался, это самое меньшее, что ты можешь сделать.

Уже темнело, и мне показалось, что стало очень свежо. Из окон магазинов на улицы, уже освещенные фонарями, лился свет, мимо нас бесшумно проносились машины. Нашу встречу укрыли сумерки, и завершалась она в банальной обстановке среди неонового света и вечерней прохлады.

И тут Пейроль снова выказал свой такт: он не поблагодарил меня за то, что я так похвально отозвалась о нем перед его патроном. Я сочла своим долгом сообщить Жюстену, что Рено идет неплохо, что при изучении точных наук сказывается прежняя хорошая подготовка.

– Я знаю.

– Вы виделись с Рено? Он мне об этом ничего не говорил.

– Нет, я его не видел. Ни разу. Но я справлялся у своих товарищей. Они мне рассказывали. Поэтому-то я и знаю, что дела его хороши.

Я решила продемонстрировать самой себе свою храбрость.

– Скажите, Жюстен, вы прервали учение из-за нас?

– Почему прервал? Что я, дурак, что ли?

Брови его поднялись над карими глазами в виде двух скобок, и всем своим видом он, казалось, говорил: "Да бросьте вы преувеличивать!", очевидно считая, что я чуточку помешалась. Еще не поняв, я вздохнула с облегчением. И тут же услышала, как он уважительно говорит о другом местном лицее – "еще посильнее по части наук, чем тот, ваш, уж поверьте",– куда после каникул он поступил учиться. У мсье Коста он работает только вечерами, после окончания занятий, да и то не каждый день: "Я прохожу стажировку без вознаграждения, словом, как говорится, учусь ремеслу, чтобы потом легче было".

– Но все равно в чем-то вам стало труднее, чем раньше, я имею в виду переезды.

Заподозрил ли он, что я говорю это с умыслом? Не вспомнил ли он при моих словах злополучный мотороллер, который так и не получил и о котором мне пришлось ему рассказать в тот день, когда разыгралась драма?

– У меня есть мопед,– быстро проговорил он.– Мне его подарили родные в день рождения, когда мне исполнилось восемнадцать. Все семейство сложилось,– добавил он самолюбиво.

Я почувствовала себя какой-то неуклюжей, тяжеловесной. После этих слов мне осталось одно – уйти.

– До свидания, Жюстен.– Я нашарила в сумочке ключи от машины.– Я была очень, очень рада вас увидеть.

Он ничего не ответил, он смотрел, как я влезаю в машину, сажусь, захлопываю дверцу – он все еще смотрел на меня,– как включаю зажигание.

– Нет, правда, очень, очень рада...

Ложь! Эта встреча оставила в моей душе тяжелый осадок. Но не из-за Пейроля, стоящего у машины, рот мой был полон горечи. Из-за меня самой. Я снова увидела его, но главное, я увидела за ним силуэт той Агнессы, какой я не была сейчас и даже не представляла себе теперь, что могла быть такой.

На повороте от шоссе к нашему грейдеру, у больших, таких знакомых тумб я вынуждена была остановить машину: я чувствовала, что еще не пришла в себя. И я, я, которая научилась смело, с улыбкой на губах идти навстречу поджидавшему меня дома Рено, возвращаясь из Ла Рока, я теперь вылезла из машины у поворота, быстро прошла мимо вековых платанов и проникла в дом через кухню.

– Ирма, я сейчас пойду к себе и запрусь в своей комнате.

Я старалась говорить негромко.

– Займись машиной... И не беспокойте меня... Скажи об этом Рено.

– Вам нездоровится?

– Нет. Просто мне необходимо побыть одной... Я не спущусь к ужину.

На следующий день за завтраком я прочитала на лице своего мальчугана тревогу за исход вчерашнего визита.

– Расклеилась? А теперь тебе лучше?

– Да. Ты меня знаешь. Когда у меня бывает плохой день, я предпочитаю переварить свои незадачи в одиночестве. Совсем одна. А назавтра все уже кончено.

Рено подождал, когда подававшая на стол Ирма уйдет на кухню.

– Что-нибудь не ладится с Полем Гру?

Я вздрогнула.

– Почему ты заговорил о Поле Гру?

– Потому что ты сама сказала, что у тебя был плохой день. Ну я и подумал, что ты виделась с Полем Гру, который все время бузит. Ты же сама на него жаловалась.

– Верно, жаловалась. Но, по-моему, это у него проходит. Впрочем, сейчас он в плавании, ты же знаешь.

– Верно, теперь ты о нем мне реже рассказываешь!

– Нет, дело не в нем. И не ломай себе голову, я все уже забыла.

– Успокойся. Молчу, молчу.

Почта приходила в Фон-Верт раз в день по утрам, в самые различные часы, как то часто бывает в сельской местности, особенно в такой, как наша. После полудня мне доставляли с нарочным из поселка только заказные письма и бандероли, то есть деловую корреспонденцию. А телеграммы передавали по телефону с центрального городского почтамта.

Как-то утром я сидела у себя в кабинете со своей машинисткой. В городе сегодня был базарный день, и Ирма отправилась туда рано утром. Еще издали узнав треньканье мопеда, на котором разъезжал наш почтальон, я попросила молоденькую машинистку пойти взять у него корреспонденцию. Она принесла мне пачку писем, и я тщательно просмотрела их, надеясь найти хотя бы открытку от Поля Гру. Письма от него приходили из самых отдаленных широт, оттуда, где стоит лето, пока мы мерзнем здесь зимой; я долго рассматривала марки на конвертах, не сразу разбиралась, какая откуда, и представляла себе детские годы Поля, когда именно из-за таких вот разноцветных картинок судьба властно позвала его за собой.

На сей раз от него ни строчки. Я разобрала корреспонденцию, отложила в сторону письма, напечатанные на машинке, так как обычно это были письма деловые и ответы на них я диктовала машинистке, как вдруг в глаза мне бросился крупный почерк, и я сразу его узнала. Я отодвинула письмо, прижала его своим любимым пресс-папье – красивым эолийским камнем, который как-то притащил мне с равнины Рено. И стала диктовать деловые письма.

Конверт притягивал к себе мои взгляды, завораживал. Когда машинистка спустилась в нижний зал, где стояла машинка, я подняла камень и схватила письмо. Сколько же долгих лет я не видела этого почерка! И к какому ничтожному количеству сводились письма, полученные мною за всю мою жизнь от этой корреспондентки! Отношения наши были отнюдь не эпистолярными, они не выражались на бумаге обыкновенными буквами. И однако ни один почерк не говорил мне столько. Почерк наших родителей, особенно какой-нибудь один, отцовский или материнский, который мы якобы выбираем себе, тогда как в действительности он сам нами завладевает, навеки врезает свой узор в нашу детскую душу. Со временем мы начинаем путать все почерки, приходит такой день, когда, найдя старое письмо, мы первым делом смотрим на подпись, чтобы узнать некогда любимое существо, мы в недоумении взираем на инициалы, уже ставшие для нас загадкой, но почерк родителей навечно выгравирован на сетчатке нашей памяти, до того прочно выгравирован, что много позже он сам воскресает под нашим пером: к нашему величайшему удивлению, мы начинаем подражать ему.

У нашей матери никогда не было того, что еще в моем детстве звалось "красивым почерком", но у нее было нечто большее. Добродушно-слащавые манеры, голос, взгляды искусно маскировали ее подлинную сущность, но она полностью раскрывалась в этом почерке. Жажда власти, самообладание, жестокость, хитрость, алчность, даже страсть читались в нем. И странное дело, эта женщина, никогда не умевшая одеваться, носившая шляпки, которые не надела бы ее кухарка, нацеплявшая на себя драгоценности, красивые сами по себе, но уродливые на ней, этими буквами выдавала всю черноту своей души, писала некрасиво, зато в нажиме ее пера чувствовался размах. Изящества никакого, зато размах почти дерзновенный... Помню, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, я буквально была помешана на графологии и как-то показала своей учительнице французского языка, утверждавшей, что она разбирается в этом деле, несколько строчек, написанных рукой матери. Догадалась ли она, что я хочу узнать ее мнение об особе, мне близкой? Учительница молча вернула мне листок и посмотрела на меня так, как смотрит хиромантка, отталкивая от себя ладонь, в линиях которой прочла что-то страшное.

– Писал человек незаурядный,– сказала мне учительница.– Но у нас мало времени.

– Скажите мне только одно,– я замялась,– любит ли меня этот человек?

– Такие вещи определить по почерку нельзя...

– Почему?

– А это тебе адресовано?..

– Да, мадемуазель.

Моя учительница, поддавшись соблазну, взяла отложенный было листок и, помнится, повернула его вверх ногами, потом подержала боком, еще раз посмотрела и вернула мне.

– Это останется между нами?

– Конечно, мадемуазель. Обещаю вам.

– Все, что я могу тебе сказать, раз уж ты так настаиваешь: человек, написавший эти строки, хотя я и не вдумывалась в их содержание, лжет тебе...

Наконец я распечатала конверт, хотя с умыслом его отложила, неприятно задетая тем, что этот почерк настиг меня даже в Фон-Верте.

На листке почтовой бумаги был отпечатан на самом верху адрес бальнеологического курорта, расположенного в горах, и название отеля.

"Дорогая Агнесса,

Я узнала о твоем решении содействовать в меру твоих возможностей делу нашего Патрика, и мне только что сообщили, что ты с этой целью уже была у следователя. Раньше меня об этом в известность не поставили. Я теперь просто больная женщина, от которой отказались врачи, лечат наугад разными средствами и которой Париж уже ничем помочь не может.

Вряд ли стоит говорить, какое глубокое удовлетворение доставил мне твой шаг. Я вижу в нем не только шанс, возможно шанс решающий, облегчить судьбу несчастного мальчика, но также знак того, что наши былые недоразумения миновали. Если, как нас обнадеживают, мой дорогой Патрик выпутается из этого дела без особого ущерба, ты, понятно, можешь рассчитывать на мою благодарность. А такие слова я на ветер не бросаю. Как написал мне твой брат Симон из лагеря для военнопленных в Кольдице, откуда ему, увы! не суждено было вернуться: "Время и разлука – великие учителя". Не правда ли, прекрасно сказано!

Анриетта и Жанна-Поль говорили мне, что ты по-прежнему цветешь, прекрасно устроилась и преуспеваешь в своем деле. Я этому порадовалась. Знаю также, что тебе приходится много разъезжать. Если ты случайно по делам попадешь в те края, где я сейчас нахожусь и где меня будут держать до нового распоряжения врачей, я буду очень рада повидаться с тобой. Но не знаю, входит ли это посещение в твои планы.

С искренними пожеланиями

твоя мать

Морпен-Буссардель.

P. S. Меня также очень порадовали хорошие известия о моем внуке Рено".

Вертя в пальцах письмо, которое с головой выдавало мне мою мать вплоть до того, что читалось между строк, вплоть до устаревшего обычая жен крупных буржуа подписывать письма двумя фамилиями, даже без инициалов, я улыбалась в душе, а может, улыбка тронула и мои губы! «Нет, ты меня больше не проведешь». Прошли те времена, когда Агнессу можно было взять голыми руками. Я поймала себя на том, что подчеркиваю красным карандашом отдельные слова и фразы письма – те, которые мне могут впоследствии пригодиться, потом спрятала его в особую папку, где хранились другие семейные документы. Вечером я сама отстукаю на машинке копию и пошлю ее своему адвокату, коль скоро моя не бог весть какая услуга возымела, и столь быстро возымела, такие последствия. Я ответила на демарш своей семьи, мать ответила на мой ответ, первое звено уже было выковано отчасти моими собственными руками.

А тем временем вращающаяся книжная полка, до которой я могла дотянуться, не подымаясь с кресла, уже поползла вбок. Моя рука привычным жестом нащупала папку с дорожными картами, чтобы подсчитать расстояние, отделяющее меня от матери. Не более четырехсот километров. Значит, можно обернуться за один день; я покрывала и бульшие расстояния. Я уже представила себе, как я возвращаюсь в Фон-Верт ночью, подымаюсь наверх, чтобы поцеловать того, ради которого и затевалась вся эта авантюра, ради моего сына, спокойно сидевшего дома.

Склонившись над картой, я разрабатывала маршрут – занятие, давно уже ставшее привычным. По роду работы мне приходилось много ездить, личные мои дела тоже требовали разъездов, и я легко разбиралась в этих трассах, расходившихся во все четыре стороны красными или желтыми лучиками. Хибарки в долинах, хибарки в горах, наш сарайчик на берегу моря, потом поездки в поселок к Пейролю, а теперь и в Ла Рок, не говоря уже о дороге в аэропорт,все эти маршруты деловые, приятные и неприятные, равно влекли меня. Я могла ехать туда, сюда, я сама лучеобразно расходилась во все стороны; я была в центре этой звезды. Куда-то она меня заведет?

И вот внезапно открылся еще один, новый магнитный полюс, присоединивший свой зов к прежним.

Я не желала таиться от сына. Даже не скрыла того, что если я решила повидаться с матерью, то не из простого любопытства, а ради его же пользы. Все это я изложила сыну в двух словах, но его заинтересовало лишь то, что, судя по некоторым признакам, у Патрика появились кое-какие шансы выпутаться из этой истории.

– Выпутаться, не более того. Твоя бабушка имеет в виду, что он не получит максимального срока. А будь он другой среды, он непременно получил бы все сполна, как ни грустно в этом признаться. Но я не тревожусь о нашей семье; она поставит на ноги всех от мала до велика...

– И лучшее доказательство этому, что ты сама попалась...

Я уехала, а вслед мне несся смех Рено, которым он подчеркнул свои слова.

Та местность, где ждала меня мать, оказалась довольно неприглядной. Плохо уже то, что из Фон-Верта туда можно было попасть только через город и его не слишком привлекательные окраины. А оттуда надо было катить через пустынное плато, где мне еще не доводилось бывать. По мере моего приближения к цели природа становилась все банальнее, теряла всякую самобытность. Горы были, но типичные для плоскогорий – без вдохновенных очертаний, а место для бальнеологического курорта, куда я наконец добралась, казалось, было выбрано врачами по печальному недоразумению. Центр курорта помещался не там, где полагается, и вся жизнь, довольно вялая, сосредоточивалась где-то в стороне, у четырех или пяти стоявших по соседству больших отелей из категории тех разномастных зданий, что, будучи даже поставлены в ряд, вызывают в памяти старинные поезда, где спальные вагоны первого, второго и третьего классов решительно всем разнились друг от друга. Единственная общая черта объединяла все эти постройки, напоминавшие не то караван-сарай, не то клинику: полнейшее отсутствие всякой привлекательности и радушия. Каждый отель принимал клиентов по назначению врача и только на определенный срок; значит, не к чему тратить зря деньги, дабы привлечь публику или удержать ее. Перед входом голые клумбы, так как весна еще не пришла,– экономия на всем, даже на зелени; полусонный персонал, холлы без цветочных ваз, без журнальных столиков. Здесь был тоскливый неуют, обычный для мест ожидания, контрольных пунктов и связанных с ними неприятностей.

Моя мать выбрала себе не самый богатый, но и не самый бедный отель. Отчаянно гремевший лифт, вызывавший, очевидно, в разгар сезона бесполезные жалобы клиентов, доставил меня на нужный, словно вымерший этаж. "Войдите",послышался из-за двери, куда я постучалась, голос ждавшей меня; я открыла дверь и увидела мать.

Она мало изменилась. Вопреки моим ожиданиям. Почти пятнадцать лет прошло со времени нашей последней встречи, и я считала, что скорбь по моему покойному брату, а также болезнь наслоились на печальные пометы времени. Но нет. Вернее, не совсем так. Моя мать обладала редкостной способностью к самозащите, почти органическим свойством собирать свои силы в кулак, чему дивились все: родственники, союзники, просто знакомые, даже ее жертвы. А она с притворной скромностью называла это умением владеть собой.

Сейчас моя мать, полусидевшая на железной кровати, провисшей под ее тяжестью, с грудой подушек под спиной, предстала передо мной во всем своем величии; по правую ее руку лежало вязание, спицы и клубок шерсти, по левую – ее дорожная сумочка, ее записная книжка, ручка с неснятым колпачком, очешник. Она сказала, что хочет поблагодарить меня за то, что я к ней заглянула, и этот голос вернул мне прежнюю женщину, вернул мою мать. В комнате было тепло, и она лежала без ночной кофточки. В глубоком вырезе рубашки были видны плечи и верхняя часть груди, даже за время нашей долгой разлуки оставшиеся столь же роскошными; и, глядя на нее, я невольно воссоздала в памяти давно забытую картину: в раззолоченном особняке Буссарделей, еще до моего замужества, стоят и глядят друг на друга в зеркало две женщины, одетые к приему гостей, уже начавших съезжаться: мать, в вечернем платье красно-лиловых тонов, щедро обнажив то, что сама она с гордостью женщины некрасивой именовала "своим декольте", и я в зеленоватом атласе, молоденькая и тоненькая, с еще не сошедшим калифорнийским загаром. Платья для нас, женщин, служат как бы вехами минувшего.

Больше часа я сидела в комнате больной, а моя мать даже не намекнула, зачем меня вызвала. На мои расспросы о здоровье она отвечала довольно кратко: у нее разыгрался коллибациллоз, впрочем, видно было, что она не совсем верит этому диагнозу; потом мы поговорили о том о сем, и она намекнула мне, что наша семья немного забросила ее, впрочем, я поняла это еще из письма. "Но я поддерживаю с ними связь, я еще держу бразды правления",– сказала она, похлопав пальцами по письменным принадлежностям, лежавшим с ней рядом, и улыбнулась одной из своих добродушных улыбок, в которых давно поднаторела. И очевидно, сказала правду, раз сообщила, также кратко, что весь план защиты Патрика, свидетельство дочери, порвавшей с семьей, целиком созрели в ее мозгу. Больше об этом деле ни слова, и я тоже предпочла промолчать. Задай я ей какой-нибудь вопрос, она решила бы, что я, справляясь о шансах Патрика на успех, хочу таким образом выведать, какие шансы имею сама на вознаграждение. Ведь бросила же мать коротенькую фразу: "Если он благополучно выпутается, всем будет хорошо". Зачем же тогда это письмо?

Устав от безмолвной борьбы, я заговорила об отъезде, взглянула на свои часики.

– И правда пора,– согласилась мать.– Не пренебрегай ради меня своими делами. Знаю, знаю, дела важнее всего. В сущности, Агнесса, ты продолжаешь семейную традицию: занимаешься недвижимым имуществом, землей.

После этих слов она сделала паузу и кинула на меня проницательный взгляд, хотя на лице ее застыла маска простодушия. Я никак не реагировала на эти слова.

– К тому же,– продолжала она,– я ведь о тебе осведомлялась. Ты устроилась совсем близко от прелестного города. Мне говорили, что там прекрасные бальнеологические заведения, великолепные врачи. Соответствует это истине или нет?

– Вполне. Кроме того, там прославленный филологический факультет. А для матери взрослого сына это не последнее дело.

В свою очередь она выдержала мой взгляд, мое молчание. Тут я решилась:

– Мама, ты действительно хотела, чтобы я к тебе приехала?

– Конечно, Агнесса. И я очень тебе благодарна за твой визит.

Она ждала вопроса, которого я не задала. Мать никогда меня не любила, зато всегда очень хорошо меня понимала. Сейчас лицо ее было лишено всякого выражения, но я-то знала, что у этой женщины, преуспевшей в искусстве притворства, это есть свидетельство полнейшей искренности.

– Я хотела тебя видеть, Агнесса. Просто увидеть тебя.

Она хотела увидеть, какой я стала. И я немедленно удовлетворила ее желание. Я поднялась с места со всей доступной мне гибкостью. Мать с постели протянула мне руку, хотя при встрече не сделала этого. И, пожимая эту руку, слегка нагнувшись к ней, я узнала запах ее любимого гелиотропового мыла, которому она до сих пор хранила верность. И, выпрямляясь, я еще лучше рассмотрела эту по-прежнему полную грудь семидесятилетней женщины, эту грудь, на которую я молоденькой девушкой не могла глядеть без того, чтобы память упрямо и горько не подсказывала мне, что вскормлена я ее молоком. Ибо мать кормила меня грудью, следуя традициям Буссарделей, хотя после нее эта традиция уже перестала существовать.

Думая о своем, я открыла дверь. И остановилась: забыла перчатки! Я снова приотворила дверь и увидела мать. За какие-нибудь две секунды она рухнула. Утомленная двухчасовыми усилиями продержаться, расточать улыбки, она вся как-то осела, словно из нее вынули душу, и она покоилась на своих подушках без взгляда, без дыхания, опустив веки, щеки одрябли, и даже великолепная грудь кормилицы и та вдруг опала.

Я решила махнуть рукой на перчатки и бесшумно закрыла за собой дверь.

А тем временем мною овладевала любовь. И особенно сильно тогда, когда я оставалась одна. Каждый или каждая, независимо от возраста, одинаково снисходительно наблюдают себя, участника любовной игры, видят себя как бы со стороны в этом своеобразном процессе отчуждения, так и я видела себя подругой мореплавателя, которая ждет на берегу его возвращения из дальних стран. Я не знала, когда вернется Поль. Знала, что он не собирается ждать конца навигации на китобойном судне, принявшем его к себе на борт. В большей или меньшей степени это будет зависеть от собранных им фактов и документов, а также от долготерпения капитана и команды, согласившихся взять с собой этого наблюдателя по просьбе международной комиссии. Но все было предусмотрено. Поль мог в любой момент свернуть свои исследования и возвратиться на сторожевом судне или вертолете.

Он завладел всеми моими помыслами. В его отсутствие я тщательно восстанавливала его облик – так художник дописывает на память портрет. Будет ли похож на этот портрет вернувшийся оригинал? Не раз, даже после нескольких дней разлуки, я обнаруживала, что он не совсем такой, как мне казалось. Когда я думала о нем, меня заносило в сторону; увидев его вновь, я понимала, что требуются поправки, но не испытывала при этом разочарования, и я должна была бы догадаться, что это знамение. Тут только я обнаружила вполне банальную истину, а именно: калька, наложенная на того, кого любишь, и на того, каков он есть в действительности, смещается и дрожит под твоими пальцами. Два контура совпадают лишь на краткий миг или для того, кто плохо видит. "Ох, сдвинулось!" -вот какое восклицание должно было бы срываться с наших уст при каждой встрече. Так сдвигается клише, когда его делает неспокойная рука. Но мы молчим. И в сердце своем уже вносишь тысячи поправок и без устали, без передышки подгоняешь свои контуры под оригинал, и не будет этим поправкам конца. Да еще требуется узнать в этих чертах того, кого любишь. По-моему, величайшие минуты любви – это не минуты наслаждения, ни даже блаженного оцепенения вдвоем, наступающего вслед за тем, а первые полчаса одиночества после разлуки. Ничто тогда не искажает того образа, какой ты себе создал, даже сама модель. Истинные мгновения моих восторгов, как вехами, отмечали мой путь из Ла Рока в Фон-Верт.

Помню, когда мсье Рикар спросил меня, как прошла моя первая деловая встреча с Полем Гру, я вздохнула: "Это же медведь". "Ну в таком случае вы прекрасно поладите, мадам, ведь вы у нас тоже медведица". Но нет. Мы ладили именно благодаря разделявшим нас различиям. Я поняла и другую очевидную истину: любить – это вовсе не значит чувствовать себя близкой другому и походить на него, любить – значит чувствовать, что эта жизнь, совсем чужая, порой прямо противоположная твоей жизни, становится тебе необходимой. Любовь – это значит быть мишенью для другого. А для женщины – соглашаться на эту роль.

Мои чувства высвобождали во мне лишь молодую девушку и неудовлетворенную молодую женщину, ту, которую до смешного неупорядоченные романы отметили своей метой, и мету она до сих пор носит на своем мятежном челе. Подчас я удивлялась, даже пугалась той женщины, какой становилась в присутствии Поля, в его объятиях. Мне казалось тогда, что из самых тайников моего существа подымается нечто темное, дикое, какая-то еще незатронутая сердцевина, джунгли моей души.

Я воздерживалась говорить с Рено об отсутствующем, старалась перехватывать почту, прибывавшую в Фон-Верт, тем более что мой сын был увлечен этим китобойным походом. Для него, как и для меня, Поль Гру словно бы распахнул окно: он звал нас обоих в широкий мир, дышавший совсем по-иному, чем тот, где я так настрадалась и где сформировался Рено; нам обоим был живителен глоток свежего воздуха, но я боялась выдать себя. Я уже не раз испытала на себе проницательность Рено, его инстинктивное понимание меня, обострявшееся в минуты моих радостей.

Я с удовольствием видела, что учится он легко и на сей раз не боится попасть в число отстающих. Время от времени к свойственным его возрасту взглядам добавлялись еще новые увлечения, где философия окрашивалась трансцендентальной политикой, а великодушие – некомпетентностью. Я слушала, как беспорядочно и громогласно слетали с его губ слова о жажде власти, о слаборазвитых странах, ждала, когда прозвучит слово "деколонизация", и оно прозвучало. Преподаватель философии, поборник этого движения, несшего в себе тогда огромную разрушающую силу, не то чтобы беседовал об этом со своими учениками, но его статьи ходили по рукам, и одно присутствие такого человека в лицее воспламеняло мальчиков.

– Знаешь, звонил Поль Гру! – крикнул мне как-то вечером из своей комнаты Рено, услышав, что я вернулась домой.

Стояли предвесенние дни. Рено снова работал при открытых окнах, я вошла в прихожую, пройдя под сводом шелковиц, еще только набиравших почки.

– Что ты болтаешь?

– Звонил Поль Гру. Из Женевы, я сам к телефону подходил. Он приедет в субботу, их самолет прибывает в семь часов вечера; я сказал, что мы его встретим.

– Он тебя об этом просил?

– Нет, я сам предложил.

Моя радость сразу померкла, перспектива встречи втроем мне не улыбалась, и я спросила, в какой гостинице он остановился в Женеве.

– Я-то откуда знаю?

Рено удивленно глядел на меня сверху из окна своей комнаты. Я отвернулась.

– Час от часу не легче! Значит, я не могу ему позвонить? Как же ты мог распоряжаться моим временем, не посоветовавшись со мной?

– Тебе неприятно его видеть?

– Нет, но у меня весь день загружен.

– В субботу?.. Знаешь что, постарайся как-нибудь отвертеться. Он такого хлебнул на китобойном судне, что можно для него это сделать.

И вот мы снова встретились за столом. Сидели все трое и ужинали. В обычной форме трилистника. Поль ел с отменным аппетитом. Уже спала первая горячка рассказов об этом плавании-экспедиции. Все время пути с аэродрома до Фон-Верта наш путешественник говорил без умолку, Рено со своей стороны так бурно и в таком бешеном темпе подавал ему реплики, что я сочла за благо выйти из игры. Я не стала расспрашивать о том, что меня занимало, хотя были вопросы, которые одна я могла задать Полю и за которые он был бы мне признателен: о выводах, сделанных на основании его доклада, об иных трудностях не физического порядка, о возможно враждебном отношении к нему со стороны экипажа судна, об одиночестве на борту. Рено избрал себе иную тему – его интересовала хроникальная киносъемка, охота на китов, работа гарпунеров, гигантская бойня. Поль упомянул, что зловоние от китовых туш пропитывает все судно, проникает в легкие, в желудок, въедается в кожу, выделяется вместе с потом.

– Ого! – восхищенно воскликнул Рено.– Как же вам удалось отделаться от такой вони? Ведь от вас сейчас совсем не пахнет. Спросите хоть маму.

Если судить по многословию Поля в тот вечер, он, по-моему, натерпелся от отсутствия собеседников, от долгого молчания. По крайней мере я узнавала его по этой болтливости. Как большинство людей, живущих одиноко и объявляющих себя мизантропами, Поль Гру, едва только он замечал, что его слушают с интересом, легче, чем кто-либо другой, изливал свои чувства. Он уже ступил на иную тропу, и она уводила от борозды, оставляемой на морской глади китами, которым грозит полное истребление. Во время длительного полета на "Боинге" его соседом оказался профессор этологии и психологии животных из Амстердамского университета, и он произвел на Поля огромное впечатление.

– Удивительнейший человек, не дилетант вроде меня, а, уж поверьте, ученый такого масштаба, что рано или поздно ему присудят Нобелевскую премию. Он мне сообщил, я этого как раз не знал, что последние работы с антропоидами, на которых изучают действие сыворотки протеина и хромосом...

– Понимаешь, мама?

– Конечно, не мешай.

– ...доказали следующее: ближайшие родичи человека – шимпанзе и горилла, а вовсе не орангутанг или гиббон. Ископаемые, обнаруженные в Африке, позволяют утверждать, что человек имеет общего предка с шимпанзе и гориллой, предка, жившего на нашей земле миллионы лет назад.

– А сколько миллионов? – спросил Рено.

– Тридцать, сорок.

– Ого!

Рено не один попался в ловушку столь заманчивого рассказа. Вилки праздно лежали на столе, и Поль Гру сделал паузу. Тут к нему приступила я:

– Ну а дальше?

– А дальше, вот вам гипотеза моего друга профессора. В отдаленные, доисторические времена, в третичную эпоху предки современных шимпанзе, обитавшие в этих самых саваннах, приобрели кое-какие знания и навыки, даже механические приемы, изобрели удары палкой, швыряние камней. Словом, были на пути превращения в человека; и некоторые из этих особей прошли более быстрый путь эволюции, расширили свои знания и технические приемы, так что в конце концов истребили более слабых индивидуумов и оттеснили выживших после бойни в лесные чащи. А мы знаем, что лес задерживает развитие личности или даже отбрасывает ее назад. Шимпанзе так и остались тем, чем были,– шимпанзе. Два родственных вида пошли разными путями.

– Теперь все понятно! – воскликнул Рено.– Слава богу, нам хоть повезло.

– Так вот,– продолжал наш гость.– За гипотезой идет проверка гипотезы. Хотите, я сообщу вам главную мысль профессора, его концепцию, он мне о ней рассказал; с тех пор я просто мечтаю принять участие в этой проверке. Если только он не отвергнет моей помощи.

– Конечно, скажите... Ирма, подожди вынимать жаркое из духовки. Я тебя кликну.

– Остров,– проговорил Поль с жестом режиссера, поясняющего мизансцену.– Остров на озере, выбор уже сделан, это где-то на экваторе. Туда поселяют группу шимпанзе. А также инструкторов, обязанность коих вернуть животных к образу жизни древнего палеолита.

– Древнего палеолита,– как зачарованный повторил Рено, вернее, повторил как попугай.

– А делается это, как вы уже догадались, с целью вновь вызвать к жизни утраченные за миллионы лет навыки и рано или поздно подвести шимпанзе к тому порогу, переступив который человек вошел в историю цивилизации.

Он сделал выжидающую паузу, и я велела подать жаркое.

– И вы хотите принять участие в этой поистине фантастической авантюре?

– Еще бы, а фильм? Неужели вы думаете, что я упущу случай снять такой фильм? В принципе профессор не против того, чтобы его опыты были подтверждены документально, к тому же он видит, что меня увлекла его идея. Скажу не хвалясь, по-моему, я ему не слишком антипатичен. О, конечно, проект еще в самом зародыше, международный комитет, содействующий прогрессу науки, еще будет его изучать, потребуется время и время. Но... ха-ха-ха! рассмеялся он и откинулся на спинку стула.– Вот-то было бы здорово найти новые или более полноценные решения, чем наши философы. Уже давным-давно философы барахтаются в проблеме появления homo sapiens (Человек как разумное существо (лат.)).

– Философы? – взволнованно переспросил Рено. И дернуло же Поля заговорить на эту тему! С началом учебного года для Рено слова "философия", "философ" стали священными словами. – Барахтаются?

– В решении этой проблемы, как и во всех прочих.

Рено даже в лице изменился. Плавание на борту зловонного китобойного судна вдруг отступило на задний план, хотя минуту назад Рено как зачарованный следил за каждым шагом нашего друга. Но хуже всего было, когда Рено в качестве примера привел их учителя Паризе, который никогда ни в каких проблемах не барахтается, и я узнала две вещи одновременно: во-первых, что слава этого самого Паризе перешла границы нашего департамента и что, во-вторых, Поль Гру не ставит его ни во что.

– И вы попались на удочку этого лицедея?

Я толкнула под столом ногой своего соседа справа, надеясь его образумить; напрасный труд. По игре случая эти два человека, работающие в двух противоположных областях, встретились на каком-то симпозиуме, беседовали и не понравились друг другу. По своему опыту Поль Гру был более склонен восхищаться коллегами американской школы, изучавшими все путем практической работы и опытов, нежели пожирателями дипломов, победителями всех научных конкурсов, так что в лице профессора Паризе он бичевал университетский снобизм как таковой. По его словам выходило, что Паризе типичный всезнайка, который сам опровергает собственные взгляды, подписывая антиправительственные манифесты и исправно получая жалованье из государственной казны.

Захваченный врасплох, зажатый как в тиски этими рассуждениями, Рено сидел с горящим взором, но немотствующими устами, однако во мне вид его не вызывал желания посмеяться, а главное, я не знала, как прервать речь Поля. Я вытянула вперед руку и развела их жестом арбитра на ринге.

– Предлагаю вернуться к китам и шимпанзе.

– Ага! – буркнул Поль Гру.– Хозяйка дома не желает, чтобы ей портили ужин.

– Совершенно верно. Не сомневаюсь, что у вас в запасе есть и другие увлекательные рассказы.

Поль кинул на меня взгляд, в котором читалось и сострадание, и досада, и сожаление: Рено или, вернее, Паризе пробудили в нем дух разоблачений, в сущности никогда до конца не засыпавший. Он вяло рассказал несколько историек, столь же вяло выслушанных публикой. Вдруг Рено, выйдя из состояния немоты, брякнул ни с того ни с сего:

– А я утверждаю, что Паризе выдающийся человек.

– Рено...

– И если он лицедей, то не в большей степени, чем кто-либо другой,закончил он, глядя прямо в лицо Поля Гру, который в ответ расхохотался.

– Будь добр, Рено, не провоцируй нашего гостя.

– Вправе я иметь свое мнение или нет? И высказывать его?

– Вот ты его и высказал. Ты же видишь, твой противник тебе не противоречит. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Но Рено уперся и продолжал молчать. И когда зашел разговор о том, чтобы отвезти нашего гостя домой на машине (свою он, уезжая на китобойном судне, оставил в гараже), Рено отказался ехать с нами. Желая избежать прямой невежливости, мой сын не поднялся к себе в комнату, а заявил, что ему необходимо прогулять собаку, и вышел. Мы с Полем остались в зале вдвоем и молча стояли, глядя друг на друга. Из-за моего сына мы вынуждены были кончать сегодняшний вечер вдвоем, и я спрашивала себя, уж не усугубила ли дурное настроение Рено какая-нибудь иная мысль. Мне показалось, что садовую калитку открывали как-то особенно долго, и наконец появился Рено со своим Пирио. Мой сын сразу заметил наше молчание и то, что мы со времени его ухода не тронулись с места.

– Рено, я требую, чтобы ты поехал со мной проводить нашего друга. Мне не хочется возвращаться одной, в конце концов путь не близкий. Мало ли что может случиться ночью.

– Боишься? Вот уж не в твоем стиле. Однако ты ездила к своей матери, а это еще дальше и в совсем уж незнакомом месте... Возьми с собой Пирио.

– Очень мило. Но я предпочитаю, чтобы со мной поехал сын.

– Ладно,– проворчал он, словно уступая после долгих препирательств.Так и быть. Поеду.

Но весь путь, и туда и обратно, он не раскрыл рта. Моя смутная тревога не улеглась, и однако, сама не зная почему, я была благодарна Рено за это молчание. Возможно, я была благодарна ему за то, что он в качестве третьего лица помешал нам с Полем. Так закончился этот первый вечер после возвращения Поля, вечер, о котором я столько мечтала.

В начале недели мне представился случай вырваться в Ла Рок. Я предупредила о своем визите Поля по телефону и на сей раз без всяких околичностей. Во время его отсутствия ему наконец поставили телефон, и сразу же, с первого моего звонка мы выработали условный код. Поскольку я дома не одна, я сказала: "У телефона Агнесса, господин эксперт. Не могли бы мы с вами встретиться на стройке в два часа?" Он сразу все понял и, не пускаясь в дальнейшие разговоры, ответил: "Да". При встрече Поль первым делом предупредил меня, что, когда будет звонить мне, то, если сниму трубку не я, он не станет менять голоса и называть какие-то вымышленные имена.

– Но кто вас об этом просит? Дело проще простого. Скажите, чтобы я вам позвонила, а я позвоню не вам, а эксперту.

– О, господи, сколько хитрости!.. Просто удивительно, до чего женщины упиваются любыми ложными положениями.

– Поль, только без благородного негодования, особенно в первый день нашей встречи. Слава богу, что вы можете упрекнуть меня только в этом! У меня достаточно веские основания щадить чувства моего сына. Давайте лучше поговорим о вас. Из Женевы новостей пока нет?

Он не очень вслушивался в мои слова, а больше смотрел на меня, готовый в любую минуту дать разговору иной оборот. Но из деликатности сдержался, и мое смятение возросло, потому что я почти физически ощутила, как подавил он свое желание. Он дал мне отчет в своих делах, более подробный, чем у нас в Фон-Верте, потом спросил:

– Ну, а вы как? Что за это время у вас было нового?

Мы пили чай в зале со сводчатым потолком, но сидели в креслах честерфильд; окон, выходящих на горную цепь, еще не коснулся закат.

– Что нового? Да ничего. Все одно и то же, работа.

– Нет, есть и новое. Вы виделись со своей матерью.

Слова, случайно оброненные Рено в субботу, дали росток.

– Моя мать серьезно больна, она сейчас лечится на бальнеологическом курорте и чувствует себя очень одиноко, в письме она дала мне понять, что будет рада моему посещению, я поехала к ней и считаю, что поступила правильно.

– Я и не говорю, что неправильно, но я никак не мог предвидеть...

Он не закончил фразы, он ждал хотя бы краткого объяснения. А я, вместо того чтобы дать это объяснение, продолжить свой рассказ с того места, на каком его оборвала, вдруг как-то пала духом. Странно все-таки – так долго мечтать о человеке, которому можно излить все свои навязчивые до маньячества мысли о нашей семье, и вот, когда такой человек нашелся, не рассказать ему сразу же всего. Уехал наперсник и стал моим наваждением, вернулся наперсник, и все как рукой сняло.

– Возможно, вы сочтете меня нескромным...

– Если уж не вам, Поль, мне довериться, то кому же еще? И потом, мои семейные дела теперь вышли на публичную арену.

– Что?

Он откинулся на спинку кресла жестом более красноречивым, чем любые слова, и, не спуская с меня глаз, с силой раздавил сигарету о дно пепельницы, чтобы ничем не отвлекаться.

– На чем же я остановилась?

Я поймала убегающий кончик рассказа и перешла к тем разоблачениям, какие меня попросили сделать в суде в пользу Патрика; сообщила, что сначала отказалась наотрез, потом дала согласие и явилась по вызову следователя.

– Но это же чудовищно!

Огромные руки Поля судорожно сжали подлокотники кресла.

– Не правда ли? Но если бы вы только знали, как эта ловкая махинация на них похожа!

– Нет! Чудовищно с вашей стороны! Вы не сделаете этого, это неправда!

Он поднялся с кресла, встал во весь рост. Я сохраняла полное спокойствие. Возможно, эта вспышка с его стороны не застигла меня врасплох.

– Нет, Поль, именно так. Сделаю непременно. Меня об этом просили, и я дала согласие. Было бы по меньшей мере глупо с моей стороны отказаться участвовать в их игре и быть большим роялистом, чем сам король. На суде я буду отвечать только на вопросы и буду говорить только правду.

– Ага, из желания отомстить? Потому что ветер подул в другую сторону, и вы хотите взять реванш?

– Нет. Скажи я, что это так, я солгала бы.

– Тогда почему же, почему? Что вас толкает на этот шаг? Ведь вы же сами сказали, что вначале отказались.

– Я переменила решение, чтобы сделать приятное сыну. Он целиком на стороне своего кузена. Это не значит, что они дружат, но если мальчик теряет голову, просто опьянен машиной, то нынешнее молодое поколение смотрит на это иначе, чем мы с вами.

– Этот болван меня не интересует.

– Как? Как?

– Я не о вашем говорю, успокойтесь, а о том, что попал в тюрьму. Хотя если ваш действительно чувствует себя с ним заодно... Ради бога, прошу вас, не сидите с видом жертвы! Как? Вы хотите, чтобы я молчал, чтобы я скрыл от вас то, что думаю об этой идиотской истории?

– Я хочу, чтобы вы не кричали, Поль.

– Тысячу извинений! Но я не умею спорить шепотком. Когда я злюсь, я ору, а сейчас я злюсь потому, что меня тошнит от всех этих судейских махинаций, куда хотят вовлечь женщину. Раз вы находите все это для себя приемлемым, значит, вы еще носите на себе клеймо своего семейства. Для меня, человека иной формации, все это просто тошнотворно. Кажется, уж я ли не навидался любых мерзостей и по своей работе, и в нецивилизованных странах, но чтобы дойти до такого!.. Простите, сударыня, за выражения. Но если я говорю, я говорю на своем языке. Могу, если угодно, проглотить язык,– крикнул он так, что было слышно во дворе, и утер носовым платком лицо, потому что его даже в пот бросило от негодования.

Но я молчала. Я сидела, опустив голову под еще не затихшей грозой, и думала, что чувство этого человека ко мне достаточно сильно, раз он так разбушевался из-за дела, касающегося только меня. Но эта мысль не утешала меня, мне было горько. Я измеряла пропасть, лежавшую между нами, которая не уменьшится хотя бы потому, что он взрослый мужчина, а я взрослая женщина, и всегда будет лежать между нами. Что бы ни уготовило нам будущее, ничто не в силах стереть следов этого сегодняшнего столкновения, куда более серьезного, чем наши первые стычки; ничто не изгладит в памяти это неудачное свидание после разлуки, когда я горела как в огне.

Столь долгожданный день преподнес мне сюрприз, стал ловушкой: я пережила одну из тех минут, которую женщины, умеющие видеть, а возможно также и мужчины, узнают с первого взгляда, ту минуту, когда ловишь первое предупреждение, тишайший треск. Еще ничего не разрушено, ни слова, ни жесты, ни взгляды не предвещают разрыва, но где-то уже пролегла трещина, и вскоре мы ее обнаружим. Я принадлежала, да и сейчас принадлежу, к тому сорту людей, насчет которых обычно обманываются,– такие, мол, любят жизнь, мужественны, оптимистичны, настоящие философы, но на самом деле их ни на день не покидает внутренняя тревога. В глубине души я была из беспокойных. Раздражающее беспокойство, как, бывает, раздражает левша.

Я оглядела этот зал, где месяц, а то и меньше назад решилась моя судьба; по крайней мере, я так считала. Не прерывая своего друга, но и не слушая его,– да и к чему? что бы это изменило? – я вспоминала все меты того золотого вечера, когда бушевал мистраль, как нечто уже ушедшее в прошлое. Звериные шкуры, восточные ткани, инкрустированное черное дерево, дерево с мраморными прожилками. Нос пироги, которым я так восхищалась, когда впервые увидела его, четко вырисовывался на окрашенной охрой стене, и он, свободно подвешенный на двух кронштейнах, чуть наклоненный вперед, говорил о стольких загадках, о стольких приключениях, что я даже забылась, глядя на него. Поль заметил это и замолчал. В последующие минуты, хотя стояла полная тишина, я почувствовала, что расстояние между нами увеличивается.

– Вы даже не слушаете меня, Агнесса!

– Простите, пожалуйста. Я забылась на минуту. И к тому же я отлично знаю, что вы можете мне сказать...

– Верно, я плохо взялся за дело. Когда человек негодует, он обычно действует неловко. Но я никак не возьму в толк, что подвигло вас на этот шаг. Даже если принять в расчет, что это будет выгодно вам, вашему сыну, пусть не в прямую...

– Поль, я уже не могу отступать. Я была на допросе у следователя. Сказала ему все, что могла сказать. Теперь это уже стало официальным документом.

– Откажитесь от ваших показаний, постарайтесь как-нибудь отделаться. Ваш адвокат научит вас, что следует предпринять. Обещайте мне, что вы с ним поговорите... Ну, что я могу еще вам сказать! Если вы решились на подобный шаг, значит, вы не та женщина, какой я вас себе представлял.

– Боюсь, Поль, что вы создали себе мой несколько абстрактный образ. Вам кажется, вы знаете, но вы не знаете, какой может быть женщина, пусть даже прожившая только половину своей жизни, если она рождена в той среде, в какой родилась я, если прошла через то, через что прошла я. Все это заводит очень далеко.

Поль обогнул сзади мое кресло и встал у двух пробитых рядом окон. Стоял он ко мне спиной и, говоря то, что ему еще осталось сказать, скрывал от меня свое лицо. Не торопясь, он четко проговорил:

– Я встретил вас, Агнесса. Это было для меня огромное событие. Я даже и не надеялся на такое. Ну я и поверил... что и в главных вопросах тоже... мы будем думать одинаково.

Он попал в цель. Впервые за весь этот день я могла бы сказать как фехтовальщик: "Туширован". И я услышала свой собственный ответ:

– Я еще подумаю. Видите, вы не напрасно со мной говорили.

Почему произнесла я эти слова? От усталости? Или пожалела о том, что слишком раскрылась перед ним, или просто хотела дать себе отсрочку? И конечно, из малодушия, так как я сама чувствовала свою неискренность. Но Поль подошел ко мне с просиявшим лицом. Отсветы заката, еще неяркие в эту пору года, проникли в комнату. Я поднялась, Поль хотел меня обнять, но, так как я не ответила ему, он не стал настаивать, не желая воспользоваться своей полупобедой, которая, возможно, удивила его самого.

Я сослалась на поздний час, на обратный путь, на сына, чье присутствие, порожденное этими словами, я вдруг явственно ощутила. Сумею ли я отныне отделять его от этих мест, от этого часа? Нет, надо возвращаться.

Поль проводил меня до машины. Самым естественным тоном мы сказали друг другу до свидания. И, разворачивая машину, чтобы выехать на грейдерную дорогу, я на прощание помахала ему, стоявшему сзади, левой рукой, высунув ее из окна. Дорога делала крутой поворот, мне пришлось проехать совсем рядом с домом. Еще раз я могла взглянуть на очаровательный фасад, сложенный из белесого камня, на фоне которого резко выделялись окна верхнего зала, освещенные изнутри своим собственным солнцем. Я притормозила, я колебалась, я готова была броситься обратно. Но в эту минуту я увидела лицо Поля, уже успевшего подняться на второй этаж, словно заключенное в узкую рамку оконницы, и вдруг этот портрет улыбнулся. Поль следил за мной, ждал, что я вернусь. Я уехала.

Моим первым впечатлением от суда были стены. Я снова почувствовала себя в среде крупных буржуа. Я попала в зал заседаний, номер которого значился в моем вызове, а каменные галереи и холлы, где я ориентировалась не без труда, как раз и были частью Дворца правосудия между Тур де л'Орлож и Сент-Шапель, и вот наконец передо мной открылся зал, очевидно служивший при Третьей Республике для парадных приемов. Не случайно мне вспомнились просторные частные особняки минувшего века нелепых, на наш современный взгляд, размеров, которым ныне уготована иная судьба; их превращают либо в торговую палату, либо там размещается мэрия. Впрочем, дело Буссарделей и не могло быть представлено в ином обрамлении. Наше семейство явилось сюда прямо с Плэн-Монсо вместе со своим оружием, своими обозами и перетащило с собой все свои декорации.

Но я не успела оглядеться как следует. Едва только меня ввели в зал, едва только я подошла к барьеру, отделяющему судей от публики, как мне уже начали задавать вопросы, ко мне обратился судья, сидевший между двух заседателей. И тон его был тоже тоном крупного буржуа; правда, чуть более сдержанный, чем некогда у моих родных, чье замечание, пусть даже о погоде, звучало так же громогласно, как речь оратора, обращенная к толпе. Все эти соображения промелькнули у меня в голове беспорядочно и быстро, как бы аккомпанируя первым процедурным вопросам, на которые я отвечала машинально. Я сняла перчатки, чтобы принести присягу.

Но тут председатель суда движением вытянутой руки прервал меня, любезно извинился и начал вполголоса обсуждать что-то с заседателями, очевидно что-то выясняя, и потребовал предъявить ему какую-то статью, какую – я не разобрала. И я догадалась, что люди в мантиях, сидевшие рядом и сзади, быстро и дружно залистали свод законов. Передышка, необходимая мне, чтобы разобраться в своих мыслях, взять себя в руки. Как долго я готовилась к этой минуте! Так долго и так фальшиво. В течение этих трех недель я вела в Фон-Верте обычную жизнь с сыном, свою трудовую жизнь и даже нашу жизнь с Полем Гру, для которого внешне я оставалась все той же Агнессой; получив вызов в суд, я никому ничего не сказала, вылетела только утром в день суда; все это время я беспрерывно воображала себе сцену суда, репетировала для себя самой жесты и слова, а все шло совсем не так, как я себе рисовала,будто бы в насмешку над моими опасениями, в салонных терминах, вроде как на подмостках любительского театра с партнерами, которые и говорят не так, как профессиональные актеры. Всю жизнь действительность издевалась над тем, что создавало мое воображение.

Нужный для справок документ переходил из рук в руки, и судья снова обратился ко мне. И я вдруг поняла, что ничего нового я ему сказать не смогу. Уж не пригласили ли меня сюда просто для проформы? Каждый заданный мне вопрос уже нес в себе ответ; это были, если так можно выразиться, вопросы утвердительные, без полагающегося вопросительного знака. Судья требовал от меня подтверждения наших маленьких семейных гнусностей таким тоном, как если бы спрашивал: "Вы живете в Провансе?" Все происходило тускло, и именно это успокаивало, умаляло все. Я держала ухо востро; мне явно облегчали задачу, щадили меня. Эти люди закона, казалось, направляли все свои усилия на то, чтобы мои свидетельские показания против нашей семьи не превращались в вульгарное сведение счетов, чего я так опасалась. Даже адвокат гражданского истца, представляющий вдову и троих сирот, который будет, как сообщил мне мой адвокат, требовать возмещения ущерба – крупную сумму вдове полицейского, крупную сумму каждому из его детей – и, безусловно, раздует цифры, учитывая положение Буссарделей, даже этот человек, склоняясь с любезной улыбкой в мою сторону, и тот воздержался от вопросов. А ведь мог бы, однако, воспользоваться моим присутствием на суде как свидетельницы, извлечь из моих показаний то, что пошло бы на пользу его клиентам, чего я заранее боялась. Нет, вопросов к свидетельнице у него не было. И вдруг все кончилось, меня поблагодарили и отпустили.

Я удалилась со сцены. Принуждена была удалиться. Но не через ту дверь, какой меня ввели. Поклонившись суду, я обернулась лицом к залу и вдруг обнаружила, что публики гораздо меньше, чем я предполагала. Когда я шла к выходу, никто на меня не набросился – ни фоторепортеры, ни журналисты и ни один член нашей семьи, что было бы еще хуже. Я решила рискнуть. Сделав свое дело, я не желала прятаться. Прятаться от моего крохотного мирка в Провансе – это да; но здесь я хочу ходить с открытым забралом. В Париже я вновь ощутила себя членом семьи Буссарделей.

В глубине зала, на местах для публики, народа было мало. Я остановилась, повернулась, оперлась о притолоку двери, готовая улизнуть в любую минуту, и теперь взглянула на зал, который отсюда, из угла, показался мне более просторным. Меня сменил другой свидетель, которого я не знала, и говорил он о делах, не касающихся нашего семейства. Я разобрала название лицея. Обо мне уже забыли. Зрители, сидевшие возле меня на скамьях, казалось, забрели сюда случайно, просто чтобы убить время, и на всех лицах застыла гримаса пресыщения. Но каким это чудом слушание дела собрало такую жалкую аудиторию, почему не поднялась вокруг него шумиха? Какой нажим, какие дипломатические шаги были предприняты в отношении прессы? При первом соприкосновении Буссарделей с уголовным судом были найдены средства избежать публичной огласки. Будь Патрик на несколько месяцев моложе, дело слушалось бы в суде для несовершеннолетних при закрытых дверях, но и сейчас сумели добиться если не закрытых, то полузакрытых дверей. Из чего я сделала заключение, что наш клан и до сих пор еще сохранил свое могущество. Во всяком случае – и это знамение времени,– в новом Париже Буссардели тоже не утратили своей привилегии мобилизовать общественное мнение.

Я наблюдала за публикой. Ни матери Патрика, пусть даже забившейся в самый темный угол, ни его теток, нагрянувших в Фон-Верт для переговоров, никого из родственников. Я узнала только, да и то с трудом, а имени и вовсе не вспомнила, старого поверенного в делах, изредка появлявшегося на авеню Ван-Дейка и в конторе и сидевшего сейчас позади адвокатов. И это демонстративное отсутствие родных или союзников тоже, безусловно, задумано заранее. Не окружать обвиняемого крепостным валом респектабельности и богатства, не подчеркивать контраста между этой семьей и жертвой, не "выставляться на показ". А также прикидываться, будто они умирают от стыда, коль скоро это бесспорно выигрышная карта, козырный туз: семья первая несет всю ответственность. Сюда, в суд, были делегированы все сливки юриспруденции – я разглядела на скамье защиты душку-тенора от адвокатуры, прославившегося своими победами на судейской арене, и бывшего старшину адвокатского сословия, весьма почтенного и опытного юриста по гражданским делам, а сами Буссардели сидели взаперти дома, ожидая решения суда, как некогда на моей памяти сидели они в погребе, ожидая освобождения Парижа, которому грозило превратиться в руины.

Видимо, и самого Патрика, сидевшего на скамье подсудимых, научили, как следует себя вести. Ибо я наконец-то решилась посмотреть на него, а раньше избегала встречаться с ним глазами, боясь увидеть его улыбку сообщника, и зря боялась. Вымуштрованный надлежащим манером, очевидно быстро усвоивший урок и сломленный, надо полагать, предварительным заключением, он, сидя рядом с другими обвиняемыми, между двух часовых, уже не выглядел этаким play boy, юным пиратом, берущим на абордаж "кадиллак" и "бентли", он втянул голову в плечи, опустил веки, и вряд ли в этом смиреннике мой сын обнаружил бы хоть каплю романтизма.

Я начала яснее понимать то, в чем уже давно сомневалась в глубине души: в эффективности моего выступления. Для председателя суда и так было ясно, что между моим гнусным конфликтом с родными, о котором я рассказала или, вернее, подтвердила наличие такового, и делом Патрика, абсолютно непохожим на мое, существует непосредственная связь, выразившаяся в дурном влиянии на подсудимого. Судьи не могли не признать в моем лице оскорбленную, преследуемую, ограбленную. И если лагерь Буссарделей разыграл как по нотам этот процесс, то я явно очутилась в лагере жертв. Примерно на одной линии со вдовой полицейского. И на одной линии с Патриком, на что надеется защита. И возможно, еще и с другими, о которых здесь не упоминалось. Статисты из потерпевших уже продефилировали согласно замыслу режиссера, и, чтобы прорепетировать сцену при свете – конечно относительном,– не хватало только меня, фигурантки. Я могла бы не являться на суд, могла бы прислать свидетельство о болезни, сказать, не солгав, Полю Гру: "Я отказалась!.." Как бы не так, если бы я не явилась, я вышла бы из игры, потеряла бы свои права. Дураков нет! Достаточно мне было попариться в буссарделевской бане, и те несколько попавших на меня брызг, которые я до сих пор стираю с себя, как-то сразу меня омолодили. Зверь еще не умер. Нет, не умер. Я хорошо сделала, что приехала сюда. И все это было вовсе не таким мучительным. Вот в тот первый день, когда в Фон-Верт явились две мои кузины, тогда я почувствовала, что бремя чересчур тяжело. А с той поры, от кузин к своему адвокату, от адвоката к следователю, от следователя в суд, все как-то уменьшилось в масштабах, пошло на убыль, и снова я ощутила себя почти что легко.

Прежде чем уйти из зала суда, я бросила вокруг прощальный взгляд. Здешняя декорация меня позабавила. Как-никак я профессионал. Потолок был вогнутый, с безвкусным орнаментом, где повторялись розетки и лепнина, где сочетались лазурь и золото, Ренессанс и Вторая Империя. В центре его, в овальной рамке, аллегория в виде актрисы из "сосьетеров" Комеди Франсэз, сидевшей в не слишком удобной позе, босоногой, зато пышно задрапированной, и что означает сия аллегория, понять было трудно; запомнила же я ее лишь потому, что дама сильно походила на одну из моих бретонских теток. Лицо Республики тоже напомнило мне кого-то из нашей семьи. Голова Республики, в венке из колосьев, больше натуральной величины, была изображена в соседнем овале и исполнена, очевидно, Далу. Но за столом судей две довольно миленькие карсельские лампы под матовыми зелеными абажурами стиля Луи-Филипп, уже чуть устаревшего, а здесь устаревшего окончательно.

И из всей этой мешанины: стиль и безвкусица, яркий свет и полумрак, скандальное дело и соблюдение тайны – складывался некий порядок. Таков аппарат правосудия. Когда наконец я вышла из зала, обитая войлоком дверь с противовесом медленно, со вздохом захлопнулась за мной, глухо, как в церкви.

Почему я внутренне улыбалась чуть ли не на всем обратном пути? Виноват аэропорт Орли, порог, откуда начинаются мои перелеты из одной вселенной в другую; безличные такси, которые подзываешь не выбирая, откуда выходишь бездумно и где за двадцать минут поездки по парижским улицам я передумала в тысячу раз больше, чем на своей старенькой машине за целый день езды. Даже ожидание на аэродроме показалось мне коротким, и я невольно стала подсчитывать в уме, сколько дней, сколько недель придется ждать гонорара за мои свидетельские показания. В какую форму он выльется, кто подпишет бумагу? А пока что день прошел удачно, как говорят вечерами мои друзья антиквары, когда им удается сделать ценное приобретение или выгодно продать какую-нибудь вещь. Я сделала то, что должна была сделать: в сущности, была испита совсем крошечная чаша.

Никто в Фон-Верте не узнает о сцене в суде, не узнает даже о моем блицпутешествии в Париж: я раз и навсегда предупредила Ирму, что, если я опаздываю против обычного нашего распорядка больше чем на полчаса, пусть меня не ждут и садятся за стол. Да, никто в Фон-Верте, а уж тем паче в Ла Роке. Тем более что мы с Полем словно по молчаливому уговору ни разу не возобновляли разговора ни о деле Патрика, ни о той роли, которую мне предстоит в нем сыграть. Полное молчание, что может быть лучше. А также и проще. Так что прерывать его было мне не с руки. И мой поступок подкрепился еще одним тайным соображением, полностью оправдывавшим меня: я была Буссардель, а они нет.

Перед посадочной площадкой в вестибюле я попросила стюардессу предоставить мне переднее кресло, мне хотелось чувствовать себя во время короткого перелета в одиночестве, полнее им насладиться. Путешествие всегда приносило мне ощущение счастья, и не только классическое удовольствие от перемены места, от прибытия в неведомые города, знакомства с удивительными нравами, а просто мне нравилось само движение. Если в молодости я пускалась в путь, я тем самым удалялась от нашей семьи.

Так что мою юность сформировали путешествия. И теперь, через двадцать с лишним лет, я, путешественница, еще ощущала в себе знакомое чувство освобождения. Раньше стук колес по рельсам или подрагивание судна, плывущего по волнам, теперь – полет: все это проветривало мозги, заставляло сильнее биться мысль, открывало забытые закоулки памяти. А когда самолет отрывался от земли, когда я уже не чувствовала, как подо мной шуршат на взлетной дорожке огромные шины, когда земля вдруг куда-то проваливалась за окном и крыши домов бежали под нашим ковром-самолетом, я первое время невольно подносила к губам руку. "Вам нехорошо?" – спросила меня как-то моя спутница с самыми добрыми намерениями. "Напротив, дорогая, простите меня, но при взлете самолета меня охватывает буйное веселье". Все та же спутница объяснила мне, что таково общеизвестное действие взлета на солнечное сплетение; однако это объяснение показалось мне вульгарным и плоским. Потом, попривыкнув, я научилась сдерживать свою радость, но всякий раз ее ощущала.

После такого дня теперешний полет был мне вдвойне приятен. Даже темное пятно – наши недоразумения с Полем Гру, чей характер я уже успела хорошо изучить,– вдруг показалось мне вовсе не таким угрожающим; я с отменным аппетитом пообедала в самолете, попросила у стюардессы еще один бокал шампанского и выпила его одна за свое здоровье.

Когда я вернулась домой, Рено уже лег, но не спал. На постели были разбросаны газеты, какие-то листки. Пирио, играя, растащил их по всей спальне. Бросив мне рассеянно: "Ну как прошел день? А ты поздно!", Рено тут же спросил, не привезла ли я вечернюю газету. Я вздрогнула, но, оказалось, что Рено имеет в виду местное издание, которое попадало в город к вечеру, и эту газету я могла бы привезти.

– А что тебе понадобилось в газетах? Ах ты поросенок этакий, смотри, все простыни типографской краской измазал.

– Как, ты ничего не знаешь? Хотя верно, ты ведь с утра была на стройке. Весь город об этом говорит. Мы-то узнали только вечером, думали он заболел: уж два дня в лицее ходила эта официальная версия. Так вот, Паризе вызывали к министру. Газеты об этом молчат, но дело, видно, плохо. Завтра философию нам будет читать сам ректор.

– А что такое натворил твой Паризе?

– Написал в журнал статью. О войне в Алжире. Подстрекательскую! Обвиняет во всем правительство. Разошелся вовсю.

– У тебя есть этот журнал?

– Да нет, откуда! Он по рукам ходит. В книжных киосках не осталось ни одного экземпляра. Но я читал отклики. Потому что уже есть отклики.

– Расскажи-ка мне, в чем дело.

– Ага, и тебе интересно, даже глаза заблестели. За то я тебя и люблю, что ты так же, как я, думаешь.

Я слушала его, я счастливо смеялась, я смотрела на сына, собирая листы газет, и твердила про себя: "Ты, малыш, ничего не подозреваешь, но я отвоевала тебе твое добро". А Рено, истощив весь свой энтузиазм в восторженном рассказе, позволил мне переменить ему простыню, протереть черные от типографской краски пальцы полотенцем, смоченным одеколоном, и тут я заметила, что его сморил сон. Он провалился в забытье, на подушке вырисовывался его профиль; я нагнулась, поцеловала его, и он, полусонный, схватил мою руку и поднес ее к губам. А когда Рено заснул, он буквально преобразился у меня на глазах, и лицо его в течение доли секунды стало прежним лицом маленького мальчика. Вот тогда я поняла, что получила свою мзду.

Мне не пришлось долго ждать, чтобы увидеть, чем меня еще наградит судьба. На следующий день утром зазвонил телефон. Звонила мать, и голос ее звучал так четко и близко, что я удивилась такой прекрасной слышимости.

– Но я уже не там, я удрала из этого ужасного места, Агнесса. Я остановилась в отеле "Консул Марий". В десяти минутах езды от тебя, как мне объяснили.

– Совершенно верно, это у въезда в город. Я каждый день мимо проезжаю. А когда ты переехала?

– Я тебе все объясню.

– А как ты приехала?

– Я тебе все объясню,– повторила она.

– Хочешь, я к тебе заеду?

– Конечно, Агнесса. Я должна тебе кое-что вручить. Найдется у тебя свободная минутка сегодня?

Когда я приоткрыла дверь в комнату, где меня ждала мать, лежа в постели, я в первое мгновение подумала, что ошиблась номером – так она изменилась. Передо мной была совсем не та женщина, с которой я два часа беседовала в далеком курортном городке; но, оправившись от первого изумления, я вновь приоткрыла дверь и тут в спускавшихся сумерках узнала в этой лежавшей в постели полумертвой женщине свою мать.

– По-твоему, я очень изменилась? – спросила мать, прочитав, как и всегда, мои мысли.

– Да, похудела.

– Садись же.

Сказала она это потому, что я стояла у изголовья постели, не решаясь поцеловать мать, а она предложила мне сесть лишь для того, чтобы избежать поцелуя; мы уже давным-давно отвыкли от этого родственного обряда. Мать придала своему лицу неуловимое выражение иронии и добавила:

– Я уже давно начала...

– Что начала?

– Худеть. Я всегда знала, что именно у меня,– добавила она просто.Люди обычно утверждают, будто можно извлечь какое-то благо, зная, что у тебя. При желании можно, конечно. Если прятать, как страус, голову в песок! – заключила она презрительно.

Мать подняла руку к ночному столику и позвонила. Понимая, что нас сейчас прервут, я перевела разговор на нейтральную почву и снова спросила, как она сюда добралась.

– Одна. Наняла машину, и, ей-богу же, шофер прекрасно меня довез. Пересадки по железной дороге теперь мне уже не под силу, а санитарную машину я не хотела брать, чтобы не произвести на директора отеля плохого впечатления.

– Надо было позвонить мне. Я бы за тобой приехала. У меня большая машина, на заднем сиденье можно расположиться со всеми удобствами.

Вошел метрдотель и принес чай, значит, мать заранее его заказала. Она словно бы и не заметила чужого присутствия.

– Неужели перевезла бы?

– Ну конечно.

– Вот как? Но если бы даже я могла это предвидеть, я все равно не попросила бы тебя. Это преждевременно,– добавила она, глядя мне в лицо, и смысл этого "преждевременно" я могла истолковывать, как мне угодно.

– А ты здесь давно?

– Уже неделю.

– И совсем одна?

– Я тебе уже говорила.

– Ты хочешь здесь остаться?

– Да.

Метрдотель, налив нам чай, удалился. Его присутствие стесняло только меня, и я вернулась к прерванному разговору.

– Ты лечишься? Кто за тобой ухаживает?

– О!

Мать еле заметно пожала плечами, не поднимаясь с подушек, и изменила тон. Она с легкостью признавалась, что физически она в плохом состоянии.

– Врачи говорят, что не нужно меня больше мучить. Я прекрасно понимаю, что это значит. Чудаки эти доктора, считают, что, если человек болен, он непременно глупеет. А на самом деле все наоборот. Но в конечном счете оно и лучше. Я вовсе не так уж рвусь попасть в лапы этим господам. Хочу окончить свою жизнь где угодно, лишь бы не в клинике. На мой взгляд, в этом есть что-то непристойное. А если я вернусь в Париж, меня обязательно положат в больницу.

– А ты потребуй, чтобы тебя оставили на авеню Ван-Дейка.

– Да существует ли еще авеню Ван-Дейка? И кто будет при мне? Врачи от меня отступились, но не только одни врачи. Я не стыжусь тебе в этом признаться, Агнесса. Мы с тобой не созданы, чтобы ладить друг с другом, но я хоть знаю, что ты человек не мелочной. Знаю также, что могу доверить тебе кое-что, и ты не будешь злорадствовать. Короче, я совсем одна. Я не нашла второго Симона ни в его детях, ни в его жене.

Произнесла она имя моего брата, как-то особенно налегая на последний слог, в каком-то порыве, потрясшие ее существо, и я увидела, как в ней снова зажглась дикая неукротимая страсть, сжигавшая ее жизнь.

– Все, что я могла сделать в интересах его детей, я делала не ради них, а ради Симона,– продолжала она.– Из верности, как я ее понимаю. Верность – это вот что такое: думать о другом, говорить: "Я бы поступила именно так, будь он здесь". Может быть, ты знаешь какое-нибудь иное средство, чтобы тот, кого нет, оставался для тебя всегда живым? Вот я и чувствую себя ближе к нему, когда я совсем одна и действую ради него издали.

– Значит, ты сама решила приехать сюда?

– Поближе к тебе? Тебя это удивляет? Ясно, удивляет. Но ты сейчас все поймешь, Агнесса. Мне все равно – что видеть тебя, что не видеть. Я не испытываю ни радости, ни неприязни: ничего. А вот они надрывают мне сердце.

По легкой дрожи ее голоса я почувствовала, что сейчас она скажет неправду.

– К тому же, если они узнают, что я здесь, неподалеку от тебя, они предпочтут остаться дома.

Я ничего не ответила. Я догадывалась, что здесь что-то не так, но не могла догадаться, что именно. Несомненно, мать услышала мои мысли и не стала настаивать.

– Но я просила тебя приехать,– продолжала она,– не затем, чтобы вести такие беседы: я слишком увлеклась. Я сказала по телефону, Агнесса, что хочу тебе кое-что вручить.

Она протянула мне мешавшую ей чашку и положила ладонь на свою дорожную сумку, стоявшую рядом на постели, ту, что я видела еще в прошлый раз. Я успела заметить, что, хотя стояли теплые весенние дни, мать была в ночной рубашке без выреза и с длинными рукавами, застегнутыми у кисти; и теперь, когда она двигалась, я не видела ни ее груди, ни ее рук, тоже в свое время округло прекрасных. Она щелкнула замочком, раскрыла сумочку, вынула из одного отделения незапечатанный белый конверт довольно большого формата.

– Это тебе. Документ мне продиктовал мой нотариус. С его помощью все, что было сделано в свое время против тебя и твоего сына, аннулируется или может быть аннулировано. Твой сын будет признан наследником тети Эммы. Здесь все необходимые документы. Прочти.

Я отрицательно покачала головой.

– Агнесса, все это было готово уже давно, но я ждала вчерашнего звонка, когда мне сообщат о ходе процесса. Так что не сомневайся. Прочти. Не хочешь? Ну хотя бы взгляни на то, что написано моей рукой.

– Нет. Запечатай конверт сама. А я перешлю его в таком виде своему адвокату.

– Ах так?

Мать посмотрела мне в лицо. Мы померялись взглядами. Я знала, что расстроила ее планы. Она заранее смаковала эту минуту, слова благодарности, которые я вынуждена буду произнести. И я тоже прочла все это на ее лице, подметила ее разочарование, смешанное с удивлением, и оно-то в мгновение ока вознаградило меня за целую полосу моей жизни. И это ей пришлось опустить глаза.

– Как тебе угодно.

Она высунула свой толстый язык, провела им по треугольному краю конверта, не спуская с меня глаз, разгладила его, заклеила.

– А теперь можешь уйти. Я чувствую, что устала.

Так оно, очевидно, и было. С той минуты, когда я отказалась взглянуть на документ, мать стала задыхаться. Я положила конверт себе в сумочку. Поднялась со стула. На сей раз я решила ее поцеловать. Я подошла, нагнулась над постелью; но мать оттолкнула меня.

– Больных не целуют! – жестко бросила она и, когда я была уже у двери, добавила: – Будем перезваниваться. Спокойной ночи.

Мой поступок имел для меня ряд последствий. Первое из них уже сказалось – я имею в виду своих вчерашних врагов. А в отношении Поля Гру поступок этот завел меня в тупик. Я не смогла скрыть от него, что моя мать находится в городе, и весь Фон-Верт был предупрежден, что больная, сильно сдавшая за столь короткое время, может вызвать меня с минуты на минуту. О деле Патрика я рассказала Рено только самое главное и скрыла, какие оно будет иметь результаты, так как именно эти результаты окончательно вывели бы из себя Поля Гру, а я боялась, как бы мой сын случайно не проговорился при нем. Наш уговор с Полем о телефонных звонках продолжался недолго, и случалось, что, позвонив, он заставал дома одного Рено и у него справлялся, как здоровье бабушки.

Всю свою жизнь не умевшая притворяться, я вдруг теперь вошла в полосу сознательного умалчивания, полулжи, мысленных оговорок. В этом лабиринте, где так легко ориентируются женщины, находя в этой игре даже некоторую пикантность, я чувствовала себя потерянной, неловкой. Под взглядом кого-нибудь другого, а не Поля Гру, я, возможно, еще как-нибудь и выкрутилась бы, но под этим прямодушным взглядом я становилась совсем беспомощной.

Шли дни, и я продвигалась вперед ощупью и как ясновидящая, хотя на каждом шагу меня подстерегали недоразумения, и тем сильнее цеплялась за иллюзию счастья, чем сильнее, казалось мне, над ним нависала угроза. А угрожало ему несходство наших характеров; я еще не понимала тогда, что это если не всеобщая, то весьма распространенная беда; угрожал мой возраст, но и это не такой уж исключительный случай. Мне доводилось наблюдать позднюю любовь у женщин, которые, пройдя через множество увлечений и всякий раз влюбляясь словно впервые, встречали новую любовь и подпадали под ее чары, но на этот раз не в лихорадке страсти, а в сознании того, что это их последняя любовь. Этих-то хоть воспитало их прошлое: они похожи на актрису, которая сумеет сыграть вам комедию Мариво, даже если ее лицо уже изглодано возрастом. А я, я не знала роли, у меня не было текста. В сущности, я полюбила впервые в жизни, и полюбила слишком поздно.

Все эти мысли я передумывала вдали от Поля между двумя посещениями Ла Рока, когда я туда ехала, когда я оттуда возвращалась; и даже порой в его присутствии, в минуты молчания.

Помню, как-то вечером я задержалась у Поля дольше обычного. Я всегда старалась не уйти слишком внезапно, слишком быстро после минуты близости. Я вышла к нему в зал, но в этот вечер он уселся за письменный стол.

– Разрешите, Агнесса? Я хочу поправить два-три места в статье, на которые вы мне указали, когда я вам ее читал.

– Я вам не помешаю?

Поглощенный работой, он не ответил: нет, я ему не мешала. Я присела неподалеку, я смотрела на него. Ситуация, для меня совершенно новая, новая вот в каком смысле: я смотрю на другого. Рено, о котором я подумала в эту минуту, так как он всегда находился в орбите моих мыслей,– так вот Рено часто смотрел, как я работаю, вот так же, сидя под лампой, и я уже привыкла к этому. Но сама-то я ни для кого еще не была нестесняющим свидетелем, на чье присутствие соглашается тот, другой, поглощенный работой. Когда статья, подготовленная для журнала, где ее ждали, была выправлена, Поль поглядел на часы.

– Лучше передать статью по телефону сейчас же, номер выходит завтра. Уже поздно, и меня соединят сразу.

Не дожидаясь моего ответа, он снял трубку. Я вслушивалась вторично в текст статьи, и каждое уже знакомое слово вызывало целую череду образов и картин. Дело касалось охоты на китов, а всякий раз, когда речь заходила о ней, в моей памяти невольно возникали недели ожидания на берегу, самые высокие минуты моей любви. Слушая, как Поль диктует статью стенографистке журнала, особенно четко выговаривая каждое слово, чтобы избежать возможных при передаче ошибок, я обнаружила в себе новую ипостась терпения, о которой и не подозревала. От этого человека, склонившегося над столом и освещенного только отблесками света, падавшими на перепечатанные листки рукописи из-под желтого абажура,– от этого человека до меня доходило излучение властности. Поль терпел мое присутствие, я чувствовала его. Какая жалость, что он не может следовать за ходом моих мыслей так же покорно, как следовала я за его мыслями! Я была рядом с ним, здесь, в этой комнате, и я видела картину домашней гармонии, доступной другим, заказанной мне. И мешала ей главным образом дальность расстояний между нашими внутренними мирами. А особенно Рено. Потому что после их спора о профессоре Паризе я чувствовала, что они действуют друг другу на нервы. Но, сидя возле этого человека с телефонной трубкой в руках, я отпустила себе полчаса иллюзий. Обжигающий вкус счастья, которое еще вкушаешь, зная, что оно обречено, торопишься выпить последние его капли. Я с грустью услышала, что статья приближается к концу.

Когда Поль кончил диктовать, он откинулся на спинку кресла, потянулся всем своим могучим телом и заявил, что в такой поздний час – было уже начало одиннадцатого – он поедет меня провожать. Мне не удалось его отговорить, и всю дорогу, как в тот первый день, фары его машины следовали за моим автомобилем, и, как в тот первый раз, на перекрестке, где от шоссе отходил наш грейдер, он сделал полукруг и крикнул: "Спокойной ночи!"

Я свернула, проехала между нашими тумбами, и сразу же передо мной из мрака возник Фон-Верт, освещенный, как театральная декорация. Что бы это могло значить? Два генуэзских фонаря, висевшие справа и слева от входа, скрещивали свои лучи. В дверях показалась Ирма, я подъехала чуть ли не вплотную к ней. Горло мне сдавил страх. Все говорило мне, что на сей раз дело много серьезнее, чем тогда, когда сбежал наш корсиканский песик.

– Да что случилось?

– Малыш не вернулся. Уже два раза звонили из полиции.

– Из полиции или из жандармерии?

– Из полиции.

– Ладно. Значит, это не несчастный случай на дороге. Что же тогда? Ну говори же, Ирма. Пирио, замолчи!

– Да-а, говори. Рено арестовали.

– Что? Что?

– В городе учащиеся устроили манифестацию и...

– И ты мне сразу не могла сказать? Вот дуреха-то!

Я без сил рухнула на каменную скамью, будто мне перебили обе ноги.

– Ясно, дуреха, это вы правильно сказали. Трижды дуреха... Значит, я во всем виновата?

Ирма потерла себе запястье, очевидно, я слишком сильно сдавила его.

– Все в порядке, не хнычь. Пойми, могло быть гораздо хуже, несчастный случай, например. Соедини меня с полицией. Номер семнадцать.

– А вы точно знаете?

– Но ведь во всей провинции у них одинаковый номер.

Сраженная этим открытием, Ирма соединила меня с полицейским участком; я выхватила у нее трубку и узнала, что, выйдя из лицея, примерно сотня школьников двинулась по улицам города, они орали как оглашенные, дошли до центра, собрались перед старым зданием университета, вырывали булыжники из мостовой и швыряли их в окна ректорского кабинета. Полиция устроила облаву, двадцать мальчиков арестовали и посадили за решетку под предлогом выяснения их личности. Одно было для меня ясно во всей этой истории: останься я дома (на сей раз решение принято безоговорочно, я рву с Полем), меня бы немедленно поставили в известность, и я сразу выцарапала бы Рено из их лап. А теперь они держат его уже семь часов.

Пирио кружил у моих ног, умоляюще повизгивая, и, когда я снова направилась к машине, инстинкт подсказал псу, что я еду на помощь его хозяину: через окно он впрыгнул прямо на сиденье. Отъезжая, я крикнула Ирме:

– Приготовь ему ужин!

Чаша терпения Ирмы переполнилась:

– Ужин? А еще чего приготовить? Фанфары, может?

Перед полицейским участком на площади, под холодным светом фонарей, царило спокойствие. Я даже удивилась, но потом нашла объяснение: уже за полночь, большинство родителей успели выполнить свой долг гораздо раньше, чем я. Толкнув двери, я вошла в залу и увидела пять-шесть мальчиков, сидевших на скамье в скучливых позах ожидания, и среди них своего сына.

Под глазом у него черный синяк, пуловер порван. Увидев меня, он встал. Я бросилась к нему.

– Эй, эй, мадам...

– Простите, пожалуйста.

Я остановилась, на душе у меня стало спокойно: я бы заметила, если бы у Рено было бы что-нибудь сломано. Я подошла к барьеру, за которым сидели полицейские, самые обычные регулировщики уличного движения, возведенные на сегодняшний вечер в ранг усмирителей мятежа.

– Это все-таки полицейский участок, мадам. А не проходной двор.

У полицейского был резкий провансальский акцент.

– Вы родственница арестованного? Пришли удостоверить его личность, его местожительство? Первым делом зайдите к господину комиссару. Это на втором этаже. Дежурный вас вызовет.

Я ласково помахала рукой Рено: пусть поймет, что я не смотрю на все это дело трагически, впрочем, он меня и без того хорошо знал. На площадке никто, кроме меня, не ждал, я сразу же вошла в кабинет господина комиссара и вытерпела его скучнейшую проповедь, которую он, по-моему, успел заучить наизусть: уже раз пятнадцать он произнес ее с поправкой на отца или мать, на работницу или даму из общества. Говорил он с притворным изнеможением и унынием, чем я не преминула воспользоваться, говорил о том, что уходят былые традиции, что город утратил свои благородные нравы. Хоть этот говорил без акцента и говорил красно!

Улучив минуту, я позволила себе заметить, что еще не знаю сути дела.

– Как? А мятежные выкрики, а булыжники, вывороченные на городских путях сообщения, а покушение на общественное здание, вам этого мало?

– Но, господин комиссар, я хотела бы знать мотив, так сказать, цель этой манифестации. Словом, чего они требовали?

– Ничто не может оправдать беспорядков такого масштаба. Эти бесноватые юнцы устроили манифестацию, потому что сняли какого-то их преподавателя.

– Господина Паризе? За его статью о войне в Алжире? Удалили его за несколько месяцев, за несколько недель до экзаменов?

– Вот оно как! Вы, выходит, придерживаетесь их мнения. Они слово в слово то же самое говорят. Ну если уж и родители туда же...

Он сдержался, я тоже. И отпустил меня. В нижнем этаже все формальности были выполнены быстро. О дальнейшем меня известят. Наконец-то меня допустили к арестованным. Рено, которому ни чрезвычайные обстоятельства, ни благородное клеймо под глазом (ничего серьезного, я это сразу определила...) не помешали быть таким же, как всегда, представил мне своих товарищей.

– Это моя мать,– и добавил,– она декоратор. И очень поздно задерживается на работе.

Все они, за исключением одного, учились экстернами и жили далеко от города. Понизив голос, я спросила, не могу ли я чем-нибудь им помочь. Дома у них телефона не было, поэтому, как я поняла, родители и не пришли; они ровно ничего не знали, а комиссар известит их только завтра, через жандармерию. Я взяла адреса и пообещала сделать все, что смогу.

– Мам, мы уже шесть часов здесь сидим, жрать охота.

– Тебя ждет ужин.

– А они?

Полицейские поворчали, но отпустили меня купить сандвичи и крем-соду. Только не пиво: алкогольные напитки здесь распивать воспрещается... Рено ждал вместе с ребятами моего возвращения. Я вернулась, и мы устроили пир. Но тут явился пожарный, работавший до полуночи, и забрал своего отпрыска; он поначалу схватился с полицейскими, правда в ином стиле, чем я, но с тем же провансальским акцентом, что и они. Воспользовавшись этим обстоятельством, мы с Рено улизнули.

Пирио ждал нас в машине и тоскливо вздрагивал всем телом.

– Привезла его! Нет, решительно ты – это ты. Посмотри на него, клянусь, он все понимает,– добавил Рено, устраиваясь на сиденье рядом с Пирио, который от волнения вился ужом у него на руках.– Подожди-ка минутку!

И, откинув чуточку голову из-за своего синяка, мой сын обнял меня так крепко, что у меня даже дыхание перехватило.

С минуту мы ехали молча. Рено чего-то ждал. Я спросила, больно ли ему.

– Глазу? Пустяки, я ничего не чувствую.

– Тебя полицейский ударил?

– Ага... Но не беспокойся, я в долгу не остался. Как двину его в поясницу... Он так и взвился. Хорошо, что я свои мокроступы надел, посмотри-ка.

И в самом деле, я только сейчас заметила, Рено был в грубых охотничьих ботинках.

– Значит, бал-маскарад готовился заранее?

– Раз надо, так надо. Если хочешь добиться успеха... Ну надел ботинки и надел, кому какое дело. Значит, когда мы с тобой с глазу на глаз говорим, ты считаешь, что мы не правы?

– По существу правы. По-моему, непозволительно снимать преподавателя чуть не накануне экзаменов... Надеюсь, хоть это не обернется для тебя плохо? Ты к экзаменам подготовился? Ты ни разу со мной об этом не говорил.

– Не моя вина, что я больше не говорю с тобой об этом! Мы с тобой и видимся только раз в месяц, и то тридцать второго числа. Нет, не волнуйся, подготовился!

Эти слова убедили меня лишь наполовину. Но сейчас не время было углублять этот разговор, отложим на после.

– А вот в чем я вас действительно обвиняю, так это в том, что вы повредили прекрасное здание семнадцатого века.

– Не беспокойся о кариатидах: только кусочек откололи.

– И все?

– А тебе мало?

Мы оба расхохотались. Но что-то в душе меня мучило, и я решила сразу же привести все в ясность.

– Рено!

– Да?

– Только не воображай, пожалуйста, что я с умыслом приехала за тобой так поздно, потому что хотела дать тебе время одуматься.

– Ей-богу, она с ума сошла! Вот уж на тебя это непохоже.

– Я вернулась домой после ужина. Около полуночи. И только тогда узнала, что ты арестован.

– То же самое я и подумал, когда увидел, что ты не пришла с первой группой родителей. Не кретин же я в самом деле, я сразу понял. Понял, что тебя задержали.

Дома Рено жадно набросился на еду, хотя съел уже пару сандвичей, а Ирма смотрела, как он ест, неодобрительно и восхищенно.

– Ты нам потом все расскажешь,– заявила я, чувствуя, что сейчас начнется подробный рассказ о событиях этого дня.– Ирме надо идти спать, она себе и без того сегодня немало крови попортила.

– Да уж верно, дьяволенок! Мать тебе все с рук спускает. Если бы я ее не боялась, так бы и прихлопнула тебя на месте.

И она влепила в щеку Рено звучный поцелуй.

– Ну ладно,– сказала я.– Доедай свой компот, подымайся к себе, вымойся, а я положу тебе компресс. А сама попытаюсь съездить по тем пяти адресам...

– Я тоже с тобой поеду.

– Сделай мне удовольствие, посиди спокойно дома. Ты уже сегодня отличился, хватит.

– Ой, как же ты ночью поедешь одна,– затянул Рено и покачал головой уже в новой роли.– Я буду беспокоиться.

– Вот и будет тебе наказание,– бросила по-прокурорски Ирма, подливая Рено компоту.

Но когда наконец Рено лег, когда от компресса, который я сделала, ему стало лучше, он уже был более склонен ко сну, чем к беспокойству. Однако, уходя, я услыхала далекое:

– Скажи.

– Что?

– Правда нам с тобой будет что вспомнить?

Все-таки пришлось пообещать ему взять с собой Пирио.

И я уехала. Удар был весьма чувствительный. Удар был нанесен пережитым страхом за Рено, и удар не меньшей силы наносило решение порвать с Полем Гру. Все равно мне не удалось бы заснуть, и эта ночная гонка пришлась весьма кстати. Составив заранее маршрут и строго его придерживаясь, я предупредила все пять семейств – кого в поселке, кого в деревне – и должна прямо сказать, что в трех из этих семейств спали сном праведников. Когда наконец я вернулась домой, выполнив свою миссию, потушила фары, а Пирио поднял лапку, заря еще не занялась, но какая-то пепельная дымка наползала все выше с небосвода и уже тушила звезды.

Спала я недолго. В девять часов мне позвонили из отеля "Консул Марий".

– Матери хуже?

– Нет, мадам, все так же. Как и в последние дни. Но мы предпочли бы знать, приедете вы к ней сегодня или нет. Нам хотелось бы с вами поговорить.

Я поняла все. И, приехав в отель, не поднялась к матери. Меня ждала сама хозяйка, мы с ней виделись редко, но немного знали друг друга. Она провела меня в свои апартаменты, пожалуй самые немодерновые в этом модернизированном заведении. Но едва только эта милая дама открыла рот, я ее перебила, желая избавить от неприятной беседы, а также в силу внезапной стыдливости, удивившей меня самое. В отеле обеспокоены состоянием здоровья моей матери, ее одиночеством, за ней приходится ухаживать особо, соседи недовольны. Было и еще одно соображение, но его мне воздержались сообщить.

– Я вас прекрасно понимаю. "Консул Марий" – отель, а не больница.

– У нас в городе есть отличная больница, мадам. Лечебное заведение Софораса.

Я отрицательно покачала головой.

– Есть также больница францисканок.

– Дело не в том, чтобы выбрать подходящую больницу. Скажите, мадам, моя мать не давала вам парижского номера телефона, чтобы в случае надобности предупредить кого-нибудь из родных? Пожилые или больные люди, останавливаясь в отеле, принимают такие меры предосторожности.

– В Париже – никого.

– Даже врача?

– Тоже нет. Но, мадам, я сама ходила навестить ее в номер, и она так сильно изменилась... Я ведь видела ее, когда она приехала: верно, она переменилась?

– Да. Действительно переменилась. Это тревожный признак. Болезнь быстро прогрессирует.

– Я ее спросила... О, не беспокойтесь, самым деликатным образом. "У меня здесь дочь",– вот и все, что она сказала. "Я приехала сюда, потому что у меня здесь дочь". Вот поэтому, мадам, имея честь быть с вами знакомой, я и позволила себе...

– Она вам так сказала?.. Что ж, прекрасно. Я возьму ее к себе.

– О, в таком случае...

– Возьму ее немедленно. Скажем, завтра. Надеюсь, вы можете подождать до завтра?

– О, сколько вам угодно! Особой срочности нет, я никогда этого и не думала... И поверьте, я желаю ей только самого хорошего... Иногда бывают удивительные случаи улучшения.

– Я попрошу вас только об одном, мадам. Пусть наш разговор останется между нами. Больше того... сейчас я не зайду к матери. По ряду причин. И ничего ей не говорите. Я сама предупрежу ее по телефону.

Все прояснилось. Все разом. Выйдя на крыльцо отеля, я с минуту постояла неподвижно. В голове у меня, как на том послегрозовом небе, которое фабрикуется в фильмах с помощью особого монтажа и ускоренной съемки, кружились, распадались, таяли облака. Все прояснилось как будто этим светоносным утром. Все равно, что бы я ни делала, Поль Гру не одобрит моего решения перевезти мать к себе в Фон-Верт, и таким образом наш разрыв облегчится. Меня охватило предчувствие, что я на пути к решению, что найден выход из всех моих трудностей и что, быть может, для того, чтобы решение это сопровождалось удачей, надо принести вдобавок еще и жертву.

Именно благодаря этому чувству душевной раскованности я не отменила очень важного свидания у дядюшки Рикара, назначенного на это субботнее утро. Один любитель одиночества желал приобрести домик, принадлежавший двум глухим старушкам, который я как раз реставрировала: полным ходом шли малярные работы, а я подбирала мебель. Цена, которую мне предложили в кабинете мсье Рикара, за какие-нибудь десять минут поднялась так высоко, что я решила пока прекратить дальнейшее обсуждение условий. До того дня, покуда в кухне не будет вмазан последний таган и названа последняя цифра. Я только обещала этому клиенту дать преимущество перед другими, так как я уже понимала, что получу прибыль двести на сто одним махом.

За обедом я объявила Рено и Ирме одновременно, чтобы нейтрализовать реакцию одного реакцией другого, о переезде к нам моей матери; ее привезут завтра в санитарной машине. Мои слова были встречены двойным изумлением. Я поспешила добавить:

– Спасибо вам обоим, что вы не начали вопить, не завели споров. Я понимаю, от этого никому не весело. Но я рада, что могу это сделать.

Так как оба мои собеседника продолжали молчать, я снова их похвалила и добавила, что больная еще ничего не знает и что я, прежде чем предложить ей перебраться к нам, решила посоветоваться с ними.

– А она, по-вашему, согласится? – спросила Ирма.

– Уверена, что согласится.

– А кто вам сказал?

– Просто уверена...

Ирма ушла к себе на кухню. А Рено не спускал с меня глаз – один был меньше другого и лиловый из-за опухоли,– но мне не казалось смешным, что эти два глаза разного цвета смотрят на меня так пристально. Что-то он скажет?

– Это твое дело,– сказал мой сын, и загадка так и осталась загадкой.

Я позвонила матери по телефону. Предложила ей переехать. На другом конце провода наступило молчание, такое долгое, что я решила – нас прервали.

– Алло? Алло?

Никакого ответа. Наконец я расслышала голос, слабый, но четкий:

– Согласна.

После кофе Рено объявил мне, что сейчас он отдохнет, а потом пойдет в бассейн, он по субботам часто туда ходил. В этих словах я увидела перст судьбы. В отношении Поля Гру у меня были развязаны руки.

Я предпочла не предупреждать его заранее о своем приезде. Иначе это облегчило бы мой шаг, значительно снизило бы цену того, что стоило мне так недешево. Я решила ехать самым длинным путем, по лесной дороге, которую у нас здесь называют Римским мостом, по очень красивой, но очень разбитой дороге. Ее мне показал Поль Гру. Рессоры машины жалобно скрипели, но я твердила себе, что еду здесь в последний раз. Никогда больше я не вернусь сюда, где над ракушечником, пересеченным рытвинами и пересохшими ручейками, гуляет ветер, где в рощицах еще доживают свой век одинокие патриархи-кедры.

Я остановила машину на маленькой площади старого поселка, бросила ее здесь и пошла дальше пешком. Мне не хотелось ехать по грейдерной дороге, делавшей здесь такой крутой поворот, что машина шла чуть ли не вплотную к фасаду дома. Теперь дом был мне виден сверху, и я остановилась. Приют Поля Гру стоял среди высоких, источенных временем стен, и, если бы хозяин даже выглянул в окошко второго этажа, меня все равно скрыли бы от его глаз каменистые осыпи и самшитовые кусты. Я присела. Старая овчарня ожила в короткий срок. Еще когда мы только начали восстановительные работы, я велела посадить серебристый кавалерник, который, как я сумела убедиться, особенно хорошо переносит мистраль; и теперь его кружево уже обтягивало фундамент, цепляясь за каменную кладку. Только стенку дворика – отсюда, сверху, она казалась очень низенькой – я оставила в суровой ее наготе. Не только старики и старухи, но и многие деревенские жители уверяли меня, что эти стены, окружающие овчарню, в наши дни прекрасная защита от ветра, а раньше были верной защитой от волков. Я все как-то позабывала рассказать об этом Полю, который или пришел бы в восторг, или молча пожал бы плечами: с ним никогда ничего не угадаешь, а теперь уже поздно рассказывать.

Сейчас стенка охраняла главным образом цветы. Те, которые он, по моему совету, посадил в колодах. "Совет вы мне дали хороший,– говаривал он, видя, как дружно принялись растения,– одно с ней плохо – всегда-то она права". С того места, где я сидела, я не могла их разглядеть, но вспомнила по прежним посещениям Ла Рока, что они уже распускались. В частности вербена многоцветная – лиловая, желтая, рыжеватая, белая; но Полю особенно нравилась зензолиновая. Услышав впервые от меня это слово, он дико хохотал. "Но, Поль, не я же это слово выдумала, а те вербены, которые вам нравятся, и есть как раз зензолиновые, другими словами, лилово-красные". Он заявил, что я презабавная, что нет мне равных по части определений, но я стояла на своем. А он все хохотал. Оба мы хохотали.

Во всяком случае, дом, который я для него соорудила, получился удачным. Все, что вложила я сюда своего, не унизит меня в его памяти. На спуске пыльной дороги, всего в пятидесяти метрах от голых ланд, сразу за воротами, во дворе возник заповедник зелени; он радовал глаз, удивлял, да и попав в комнаты, человек испытывал то же чувство изумления. Трудно было поверить, что за этими простыми деревенскими стенами царит атмосфера богатой личной жизни, каких-то воспоминаний, путешествий, мечты. У каждого тот дом, какого он заслуживает... Эти слова моей покойной подруги вполне относились также и к Полю.

Ну да ладно! Я и так совсем раскисла от умиления, тянула. "Еще только одну минуточку, господин палач!" Я дала себе слово порвать, и порву. Локтем я опиралась о каменную осыпь. Начну с самого первого жеста, не сяду, а там все пойдет само собой. Причин у меня много, с добрый десяток. Вернее, всего одна, до того простая и до того убедительная, что содержит в себе прочие: я как была, так и осталась Буссардель, я слишком Буссардель для этого человека. Буссардель – дочь своей матери, Буссардель – мать своего сына Рено.

Рено, мальчик мой... Я призывала его на помощь, я искала в нем опоры. И словно для того, чтобы громче зазвучала во мне и его мысль, откуда-то издалека донеслось жужжание мотороллера, напомнившее мне его машину. Все эти моторчики гудят одинаково. Невидимый мотороллер приближался, я следила за его бегом среди необъятной сельской тишины. На мгновение шум повторили стены домов, но, судя по звуку, мотор снова зажужжал на улице поселка и вылетел на грейдерную дорогу, лежавшую у моих ног. Рено! Это он, это Рено. Я вскочила.

Он ворвался прямо во дворик Ла Рока, держа в руках руль мотороллера, словно автомат. Я вспомнила его слова, сказанные накануне: "Я не кретин, я понимаю!" Мой крик все равно не долетел бы до него. Когда он свернул с дороги и стенка скрыла его от моего взгляда, какая-то сила бросила меня вперед. Я побежала. И уже через пятьдесят метров отдала себе отчет в дурацком поступке: надо было дойти до деревни, сесть в машину; а так я явлюсь слишком поздно. И все-таки я бежала, меня несло вниз, непонятно, как я не свалилась. Меня держала, вела, несла одна навязчивая мысль, одно видение: Рено подерется с Полем. На сей раз со взрослым мужчиной, а я знала его силу. Хорошо еще, что я бежала по склону, хорошо еще, что мне помогало дыхание "как у классной пловчихи", по уверению Рено. Из глаз катились слезы, но тут же сохли на ветру. Наконец моя нога коснулась твердо утрамбованной земли дворика, я толкнула дверь, в зале – никого. Я знала дом наизусть. Лестница. В проходной комнате ни души. В верхнем зале – они!

Они были здесь, сидели напротив друг друга в креслах, я прервала их мирную беседу.

– Откуда ты взялась?

Рено опомнился первым, Поль посмотрел на Рено, на меня, потом снова на Рено. Это была минута равновесия, когда среди бела дня никто из троих не понимал, что делает здесь третий. Теперь мы все трое стояли.

Я еще не отдышалась, сердце билось как бешеное: все-таки мне не двадцать. Меня усадили.

– Отдышитесь! – сказал мужчина. Только это и сказал! Рено вынул из кармана свою гребенку и протянул мне.

– Причешись, а то у тебя вид безумный.

Теперь они оба стояли передо мной – Поль, еще более смущенный, чем Рено, и Рено, очевидно, почувствовал это.

– Она понятия не имеет, почему я сюда явился,– сказал Рено, обращаясь к Полю, как бы побуждая его заговорить, но, так как Поль молчал, мой сын пожал плечами и повернулся ко мне: – Я пришел спросить, чего он ждет. Почему ждет и не попросит тебя...

Что означал сей ребус? Я вопросительно взглянула на Поля, у него был жалостный вид разоблаченного преступника; и вдруг я все поняла, мне стало легко дышать, и я начала смеяться, смеяться... Чересчур громко смеяться... Рено сразу все понял.

– А ну расслабься, мама.– И так как я все еще хохотала, он добавил: Расслабься, тебе говорю.

Тут я закрыла лицо руками, и теперь даже Поль не мог сомневаться, что мой дикий смех кончился слезами.

Я попросила отвести меня в соседнюю комнату и оставить одну. Вытянувшись на постели, я заставила себя пролежать четверть часа неподвижно, расслабиться физически, душевно, мускульно. Как раз в эту минуту запел мистраль, ангел-хранитель этого дома, или я услышала его только в эту минуту. Он, как эолова арфа, аккомпанировал простым обыденным словам, которые только что произнес Рено и которые теперь я повторяла про себя. Спросить, чего он ждет... что он ждет, почему не просит тебя... Я слишком долго задержалась в спальне, в дверь постучали. Голос Поля спросил, не прислать ли мне моего сына.

– Нет, не надо, я сейчас к вам выйду.

Сначала я прошла в ванную, вымыла лицо, навела красоту. И только потом присоединилась к мужчинам. Оба смотрели на меня, как будто к ним приближалась совсем новая для них женщина, и оба заговорили разом. Но тут я, улыбаясь, жестом остановила их.

– Нет, не надо, все уже сказано.

Лицо Поля расцвело, он был вдвойне доволен, что я своими словами выразила согласие и что ему не придется просить моей руки.

– Сходите, Поль, вниз и посмотрите, нет ли у вас в холодильнике бутылки шампанского. Сейчас самый случай ее распить.

– Еще бы! – подтвердил Рено.

Оставшись наедине с сыном, я без сил опустилась в прекрасное кожаное кресло. Рено присел рядом со мной на подлокотник. Я взяла его руку и поднесла к губам. Сначала я почувствовала, что его смутил мой жест, но потом он провел по моим волосам кончиками пальцев. К горлу мне подкатывало счастье. Какая же я и была и есть, в сущности, фантазерка. Мне хватило всего нескольких минут, чтобы перевернуть страницу, пойти на риск, потому что с этим человеком я рисковала всем, если не сейчас, так через пять, через двадцать лет. Там посмотрим. Я была в том возрасте, когда важно одно – настоящий момент.

Рено, уважая мое молчание, удержался от вопросов. Но я сама ответила ему:

– Пойми меня: когда вы встретились в тот раз, вы сцепились как два петуха.

– А-а, это по поводу Паризе, что ли?

– Вот я и подумала, что вы никогда не найдете общего языка.

– Глупость какая. Можно придерживаться противоположных мнений и не... Особенно между мужчинами. А он личность. Старики... то есть, я хочу сказать, люди в таком возрасте, всегда меня интересовали, сам не знаю почему.

– Тише!

Вернулся Поль.

– Мне было бы любопытно знать,– начал он, сдирая с пробки металлическую нашлепку,– как вы сами-то относитесь...

Я снова остановила его движением руки. Как это по-мужски, все им нужно подтвердить вслух, выяснить до конца! Я поняла, что эта минута, быть может, несвободна от опасности, все может испортить вульгарная тяжеловесность или столь же вульгарные излияния. Поэтому я предпочла отделаться шуткой.

– Ох, Поль, после решительного демарша со стороны этого молодого человека, взявшего на себя инициативу... Вы же знаете, он – единственная власть, от которой я завишу. А главное – постараемся не разнюниться.

Я заметила, что он невольно шагнул ко мне. Но тут же спохватился и стал покорно вертеть нахлобучку на горлышке бутылки. Рено незаметно протянул мне свой носовой платок: оказывается, та, что призывала других не разнюниваться, сама прослезилась. Пробка вылетела, и мы выпили шампанского.

– Кстати, Поль, о нашей семье,– начала я, желая переменить тему.Предупреждаю вас заранее, что в ближайшие дни произойдет нечто, что вас удивит. Только не пытайтесь меня отговаривать: слишком поздно.

– Знаю. Вы берете к себе мать.

– Рено уже сообщил вам? Оказывается, вы оба не теряли зря времени.

– Могу сказать, что, задавая мне один весьма существенный вопрос, он обошелся полуфразой... А что касается вашей матери, это ваше дело. Если вам есть о чем с ней беседовать...

Поль имел в виду наши переговоры, он, как, и Рено, не знал, что они уже увенчались успехом, скреплены документом, смысл коего растолковал мне мой адвокат. Как-нибудь потом я расскажу Полю о достигнутых результатах, в конце концов, я не первая и не последняя скрою от своего будущего мужа кое-какие события добрачного периода.

– Поль, я ведь и сама толком не знаю, почему я беру к себе мать. Но можете мне верить, тут нет расчета. Что-то между мной и ею, я это чувствую, переменилось. Я, пожалуй, не смогу определить того, что именно произошло во мне, когда я увидела, как катастрофически она изменилась у меня на глазах, но что-то произошло. Да и мать вряд ли сумела бы вам объяснить, почему она решила умереть возле меня. А вот решила.

Разговор о моей матери, самый ее образ, столь естественно возникший здесь, где сидели мы втроем, казалось, был необходим нам не только, чтобы уберечься от излишнего умиления и банальностей...

– А я,– заявил Рено,– я не могу даже тебе объяснить: она моя бабушка, а я вроде ее и не знаю.

Стоя в зале у окна, Поль смотрел на предгорье; когда он стоял так, это означало, что он размышляет.

– Ну а я,– медленно проговорил он,– я думаю, что понял. Хотя бы то, почему вы, именно вы, берете ее к себе.

– Нет, правда, Поль? Так скорее скажите, откройте мне глаза.

– Как-нибудь потом. Я еще и сам не очень уверен в своей догадке. Но если она правильна, вы тоже поймете, убедитесь сами раньше, чем я вам скажу.

Тут Рено встряхнулся, потянулся, фыркнул как щенок, которому надоело сидеть спокойно, и, подойдя к стене, произвел смотр висящим на ней предметам, громко восхищаясь трофеями и божками. Я взглянула на часы, теперь я могла сослаться на то, что мне необходимо приготовиться к приему больной.

На дворе я остановила Поля и показала ему на стенку с чуть покачивающимся на ветру кавалерником.

– Говорила ли я вам, Поль, или нет, для чего раньше служили эти стенки? Для чего их клали? Представьте себе, как защиту от волков.

– От нее с ума сойти можно,– буркнул Поль.– Все-то она знает...

– О-го-го! – подтвердил его напарник.– Это же личность. Она у нас башковитая.

Я отвела матери весь нижний этаж нашего Фон-Верта. Оказалось, что моя кровать шире всех прочих, имеющихся в доме: мы снесли ее в комнату для гостей, а себе я взяла ту, на которой спал Пейроль. Если к матери приедут из Парижа родственники, в их распоряжении будет большая зала со сводчатым потолком, смежная со спальней. Маленькая душевая Пейроля тоже пригодится при уходе за больной. Мы с Рено решили обедать на кухне, а если позволит погода, то и в саду.

Когда мать прибыла в Фон-Верт, когда ее прямо из санитарной машины перенесли на кровать, аккуратно укрыли одеялом, когда в окно, распахнутое на уже зазеленевшие шелковицы, до нее долетели не шумы дома, ибо дом молчал, а все звуки сада и соседней сосновой рощи, где копошились птицы, она глубоко вздохнула и сказала, что чувствует себя здесь гораздо лучше, чем в гостинице. Она согласилась даже, чтобы на ночь мы приглашали сиделку, когда я не без умысла намекнула, что это облегчит нам уход. Ирма бралась ухаживать за ней днем, и я попросила женщину, приходившую по утрам помогать нам по хозяйству, оставаться до вечера. В день прибытия больной мы устроили с Ирмой маленькую конференцию, где и разработали все эти мероприятия: мы удалились в кухню, чтобы никто не мог нас слышать.

– Ой, господи! – воскликнула Ирма со своим провансальским акцентом, который хоть и сгладился немного за годы совместного проживания с нами, но проявлялся вновь в минуты душевной тревоги, она даже за щеки схватилась.Господи, до чего же она истаяла! Верно и то, что я с оккупации ее не видела. Но даже когда с едой было туго, и то она была солидной дамой. Что от нее осталось! Будто ее бедная родственница.

В рекордный срок мне удалось поставить дополнительный телефонный аппарат в спальне матери, и она могла пользоваться им, не вставая с постели. Мне пришлось довольно настойчиво поговорить с ней, чтобы она предупредила своих родных с авеню Ван-Дейка или еще каких-нибудь. Я боялась, что они с обычной своей подозрительностью решат, что я с умыслом поселила мать у себя. Но я убедилась, что она действительно не желает видеть у своей постели никого из родных. И подробно объяснила мне причину этого, так что мне довелось присутствовать при крахе иллюзий и гордыни главы матриархата.

– Твой брат Валентин? Вот уже десять лет как он вышел из нашего дела. А их контора строит доходные дома. Он теперь совсем погряз – строит доходные дома, как будто сроду лучшего не видывал. Показывал мне как-то проекты, которыми, видно, сам гордится. Ну и ну. Какие-то отвратительные муравейники, кубы, коробки для обуви, нагроможденные одна на другую. Словом, ужас. Как тут не вспомнить наши дома на Плэн-Монсо... Даже доходные дома напоминали особняки, только что побольше размерами. Так что в каком-то плане Валентин, возможно, больше всех и отошел от нас. Кто же меня навестит? – продолжала она.– Мои племянницы, которые приезжали к тебе, помнишь, тогда-то они вели себя вполне прилично. Но они мне никто. Нет у меня больше родственников, просто компаньоны. Жанна, твоя золовка, жена Симона, воспитывает детей вопреки здравому смыслу; результаты ты сама видела. А если кто-нибудь позволит себе сделать ей замечание по этому поводу, она, вообрази, еще огрызается. Кричит: дети мои, и все. Просто сумасшедшая. Все-таки что ни говори, это дети Симона! – добавила мать, повысив голос.

– Успокойся, мама. Тебе станет хуже.

– Как и всегда, когда я о ней думаю. Подозреваю даже,– добавила мать, погрозив указательным пальцем,– подозреваю, что она мечтает снова выйти замуж. А если захочет, то и выйдет рано или поздно, хотя у нее четверо детей на руках. Ведь она по-прежнему очень богата. Пока мы после войны теряли наши деньги, ее благополучно множились. Ее дед и бабка имели поместье в Сен-Брис-су-Форе, примерно гектаров в двести, а Сен-Брис примыкает к Сарселлю, понятно? Хочешь знать правду? Жанна-Симон никакая не вдова. Ах да,– добавила мать по ассоциации,– сейчас я тебя удивлю. Теперь, когда я осталась в полном одиночестве, мне больше всего не хватает твоего отца. Обычно-то мы не производили впечатления слишком дружной пары. Он, твой отец, если помнишь, всегда был немного разиней. И мне вечно приходилось его подстегивать. После его смерти прошло уже шесть лет, а мне его недостает. Проживи он еще немного, думаю, по крайней мере старость сблизила бы нас.

Когда я услышала слова матери о моем покойном отце, я подумала о нем с горечью и печалью. Я знала, до меня долетали слухи, ходившие в нашей семье, что очень-очень давно моя мать, молодая девушка, дурнушка и бесприданница, вышла замуж по расчету за моего отца, своего родственника. Ради капиталов Буссарделей, маячивших за этим молодым человеком, тоже не слишком привлекательным – я видела его портреты, снятые еще до моего рождения,– она отказала своему жениху, так как он был небогат, хотя любила его. Несогласие между супругами, источник недоразумений двух связанных между собою жизней, проистекало именно отсюда.

Мать назвала еще три-четыре имени, все так же равнодушно.

– А тетя Луиза? Ее ты не вспомнила, а ведь она такая добрая. И всегда была доброй.

– О конечно, бедняжка Луиза непременно приедет! Примчится, стоит мне только кивнуть. Но чего от нее ждать!

Презрительной гримасой мать отбросила свою золовку, урожденную Буссардель, на самое дно нашего клана, отбросила ту, что проявила больше мужества, чем наша мать, так как вышла замуж за человека по собственному выбору – за архивиста и отнюдь не рантье; тетю Луизу, которая, единственная из всей нашей семьи, жила накоротке со счастьем и которую у нас неизменно величали бедняжкой. Так под ударами матери, отсекавшей одну за другой ветви фамильного дерева, перед моими глазами прошла вся наша семья.

– Но мне никого и не надо! – бросила она и усталым жестом, в котором чувствовалось отвращение, отвернулась к стене.

– Во всяком случае, ты непременно должна сообщить им, что ты у меня. И сообщить лично. Мне это очень важно. Я ухожу, вот тебе телефон, Париж можно получить в любое время дня.

– Ладно. Только чтобы доставить тебе удовольствие. Но я предупрежу лишь кого-нибудь одного. А он уж пускай передаст другим. Телефонные разговоры меня утомляют.

Приехали они довольно быстро. Будучи официально поставлены в известность, они не желали дать другому фору. Если в доме Буссарделей слышалась поступь смерти, они по старинному обычаю клана тут же объявляли себя мобилизованными. Я уже не раз наблюдала, что для Буссарделей, не так любивших друг друга, как державшихся сплоченно, кончина кого-либо является более сильным магнитом, нежели крестины и свадьбы. Не обязательно людей сближают счастливые события.

В Фон-Верте они, искренне, нет ли, охали и ахали над плачевным состоянием больной. И Анриетта-Гастон, славившаяся в нашем кругу своим красноречием, заявила мне в присутствии свидетелей:

– Но это же худосочие! Она в последней стадии худосочия. Как вы могли, Агнесса, держать нас в неведении.

Голос ее звучал не слишком убежденно. Она утащила меня и еще двух-трех родственниц к сосновой роще, подальше от открытого окна комнаты, где лежала мать. На моих глазах Фон-Верт подвергся набегу. Черные туалеты, дамские шляпки, темные мужские костюмы до ужаса не гармонировали с моим солнцем, оскорбляли мою зелень и мои светлые стены. Я ответила, стараясь не повышать голоса:

– Давайте условимся сразу, Анриетта, во избежание недоразумений. Мать велела перевезти ее в отель "Консул Марий", не посоветовавшись со мной, даже не предупредив. Я только через неделю узнала, что она там. И она не скрыла от меня, что и до того чувствовала себя несколько одинокой и покинутой родными.

Тут к нам подошла Ирма.

– Мадам Буссардель просит всех к себе в комнату, но пусть мадам Агнесса останется здесь.

– Ей хуже? – торопливо воскликнула моя кузина.

– Да нет, думаю, она просто хочет поговорить с вами.

– А мое мнение такое,– сказала Ирма, когда мы остались с ней вдвоем,по-моему, она поняла, о чем вы тут говорили.

– Ты была в спальне и слышала? Неужели мы так громко орали?

– Слышать-то не слышала, да ей и слышать не надо. Люди перед смертью и не слушая чувствуют, о чем разговор идет.

Мой брат, золовка, обе мои двоюродные сестры вернулись из спальни матери, но ничего мне не сказали. Что говорила им мать, так я никогда и не узнала. Тут явился мой врач; после того как он осмотрел больную, я представила ему своего брата и оставила их одних.

– Ну как? – дружно спросили дамы Валентина, когда врач уехал.

– У мамы оказалось как раз то, что она всегда подозревала.

– Да, таков диагноз,– уточнила наша педантка.– Мы и сами догадывались. Но какой прогноз?

– Мрачный.

– Еще бы! – бросила моя золовка.– При такой-то страшной болезни. Ваше семейство поостереглось мне об этом сообщить. Так или иначе, у нас ни одного такого случая не было. Бедные мои дети! А когда можно ждать самого худшего?

– Может, через три недели, может, через три месяца,– ответил Валентин.

– Ах, они вечно так говорят. До чего же несносные эти врачи!

– Говорят они так из-за профессионального долга.

– Или по невежеству.

– Вот это верно. Просто непонятно, какая польза от всех их исследовательских институтов. Потому что в этой области пока никаких успехов что-то не видно.

Пусть себе говорят, я решила не вмешиваться. Мне лично доктор сказал: "Если удастся поддержать ее еще дней пятнадцать-двадцать, я могу сказать, что выполнил свой долг".

– Что же тогда мы решим? – спросил кто-то из дам.– Останемся?

– Да, но на сколько времени? – проговорила Жанна-Симон.– У меня в Париже дети. И я должна поддерживать связь с Патриком. Кстати, Агнесса, я надеюсь на благоприятный исход. Мы подали на пересмотр, сейчас как раз началась медицинская экспертиза, так что дело идет к тому, что его освободят.

– Нет, правда?

– Во всяком случае, таково мнение старшины сословия адвокатов, а старшина слов на ветер не бросает.

– Счастлива за вас. А вы сообщили об этом бабушке Патрика?

– Самые последние новости – нет. Еще не сообщила.

– Вы обязаны были сообщить.

– Вы правы. Еще будет время. Но ведь мы же возвращаемся в Париж. Вы известите нас заблаговременно, Агнесса?

– Разумеется. Кстати, вы можете поддерживать с Фон-Вертом связь по телефону.

– Потому что, когда это произойдет, мы должны быть здесь.

Валентин взглянул на часы.

– Эх, если бы завтра утром не было административного совета... А он как раз завтра будет. Еще счастье, что есть самолеты.

– Отсюда до аэродрома на такси всего минут двадцать,– пояснила я.– И ты можешь вызвать машину по телефону.

– А я ни за что не поеду на "Мистрале",– заявила Жанна-Поль.– Всегда ездила и буду ездить только на обычном скором поезде. В "Мистрале" кондиционированный воздух, а от кондиционированного воздуха у меня начинается синусит.

– Летите и вы самолетом. Отсюда в Париж не меньше десятка рейсов.

– Да бог с вами, Агнесса. Я никогда не пользуюсь самолетом, и это вы советуете лететь мне, матери семейства...

Признаков синусита я не ощутила, но, когда они снова появились в нашем городе, у меня определенно началась тошнота. На сей раз они пробыли всего три дня, Валентин успел еще слетать за это время в Париж и вернуться, а остальные его ждали. Остановились они в отеле и целыми днями торчали в Фон-Верте. Приходилось кормить их завтраком и самой с ними завтракать. Рено всячески старался не попадаться на глаза непрошеным гостям.

– Будто я в чужом доме. Даже противно.

– Оставь. Оставь их в покое. Как раз все очень хорошо.

Тогда он попросил у меня разрешения завтракать с Ирмой. Я только улыбалась, видя, с каким устрашающим пылом он рвется в лицей. Все остальное время Рено занимался у себя в комнате или уходил с псом в самый дальний конец участка. Пирио с непогрешимым собачьим талантом подражать хозяину тоже избегал этих странно одетых людей, даже не позволял им себя погладить. А я видела воочию, как воплотился, даже слишком воплотился в жизнь мой давнишний сон, долгое время мучивший меня, тот сон, что я про себя называла "кошмаром чужаков в доме": будто бы я возвращаюсь к себе и нахожу там толпу незнакомых людей и они не желают уходить прочь; уговоры, гнев, даже крики о помощи – никак нельзя их прогнать, и я просыпалась с тревожно бьющимся сердцем. И когда эта безвкусно одетая толпа заполнила Фон-Верт, любимый мой приют, вовсе не их ссоры, не борьба, а просто каждое их слово, уже тысячи раз слышанное, даже самое обыденное, отбрасывало меня в прошлое, которое я совлекла с себя с такими муками, и вновь меня поражал прежний недуг, хотя я надеялась, что успела от него исцелиться.

Заботиться о матери мне было легко, а ей принимать эти заботы и того легче. Принимая мои услуги, мать с каждым днем, видимо, испытывала все большее удовлетворение. И я тоже. Одинаковое чувство удовлетворения, да, но какое? Вечерами мать с неудовольствием встречала сиделку. Я возилась с ней днем. Я полностью забросила работу, что при моем ремесле и в наших краях было не так уж сложно, особенно на тот срок, что отпустил нам врач. Моя секретарша и мой телефонный аппарат с приглушенным звонком доставляли мне самые необходимые сведения; после каждого звонка я возвращалась и снова усаживалась у дверей спальни матери, в зале, готовая войти к ней, как только она меня кликнет. Колокольчиком, который я поставила на ее ночном столике, она не пользовалась.

Сначала она предпочитала оставаться одна, а в скором времени одна, но со мной. Мое присутствие ее не стесняло. Она продолжала свой внутренний, нескончаемый диалог с моим покойным братом, даже не чувствуя постороннего присутствия. Вольнодумка, как и вся ее семья, как вся, или почти вся, ее среда, она никогда не переступала порога церкви, разве чтобы присутствовать на отпевании или свадьбе, и то просто ради приличия. "Никакого притворства. Но и никаких скандалов",– говаривала она нам раньше, еще во времена своего царствования. Поэтому, когда я предложила ей принять доминиканца, моего знакомого, работавшего в городской библиотеке, славящейся своими инкунабулами, мать отказалась.

– Нет,– сказала она, перекатывая по подушке голову.– Нет, не надо. Если суждено предстать перед судилищем, то подобной беседой дела не исправишь.

Ей нравилось произносить такие слова, какие можно было истолковывать и так и эдак, многое не договаривая, и главное, сохраняя видимость искренности. Она даже добавила:

– В сущности, ты тоже так думаешь.

Если бы мать верила в Бога, если бы была непоколебимо убеждена, что воссоединится на том свете со своим ушедшим из жизни сыном, неотступные мысли о нем, возможно, не причиняли бы ей такой муки, какая подымалась в ней сейчас. Конца своего она ждала без страха и без печали, и терзало ее главным образом то, что отныне она перестанет мучиться от любви, перестанет любить. Настанет такой час, когда оборвется эта страсть, та, что жгла ее, трепетала в ней, но которой она жила. И оборвется без надежды на продолжение. Пытка эта длилась без слов, без признаний. Мать покорно вручала мне для забот свое тело, к счастью не слишком страдавшее, но вот эта геенна огненная, где сгорала ее душа, принадлежала безраздельно лишь ей одной.

– Дай мне чем-нибудь прополоскать рот, Агнесса. У меня после еды во рту отвратительный вкус.

Я подымала ей голову. А она сплевывала теплую воду, куда я обильно подливала зубной эликсир, и подчас до меня доходил затхлый запах смерти, гнездившейся в ней.

Приезд тети Луизы стеснил нас обеих. Приходилось ею заниматься, сидеть вечерами с ней в зале или в саду, лишь бы избавить мать от теткиной кроткой болтовни... "Эта бедняжка Луиза" продолжала стариться в воспоминаниях о своем обожаемом муже, полностью отказываясь принимать наше время, пребывая в туманной дымке прошлого; она чуточку заговаривалась. Иной раз с губ ее слетали достаточно жесткие замечания по адресу нашей семьи, и это неслыханное ранее явление свидетельствовало о том, как изменился тетин нрав под воздействием одиночества, возраста, хотя перемены эти не так явственно сказались на ее лице, не слишком изрезанном морщинами. Она, казалось, чувствовала себя превосходно для восьмидесятилетней старухи, хотя, согласно нашей другой фамильной присказке, "бедняжка Луиза всегда была слабого здоровья". Приехала она в сопровождении бывшей секретарши своего мужа, очень к ней привязанной, и остановилась в отеле "Консул Марий", "раз там так хорошо приняли твою бедную мамочку". Когда собрались все наши остальные родственники, тетя раздула целую историю с выбором гостиниц. Мне приходилось выслушивать длительные вариации на эту тему, жалобы на Буссарделей молодого поколения.

– Нет, ты только вообрази, все они остановились в разных отелях. Анриетта считает, что Жанна-Симон поселилась в слишком дорогом. Валентин, так он прямо заявил, что только тот отель, где он живет, соответствует его положению в обществе. В такую минуту и все разбрелись кто куда, ну скажи, разве это видано?

– Это не так уж существенно, тетя Луиза.

– Нет, детка, существенно. Это своего рода знамение. Семья распалась. Раньше... раньше – надо было бы сказать не раньше, а давным-давно,– мы образовывали единый клан, мы стояли плечом к плечу, а при случае умели приносить жертвы. Вот, скажем, я,– добавила она, понизив голос, хотя мы сидели в платановой аллее на значительном расстоянии от дома,– один бог знает, сколько мне на авеню Ван-Дейка пришлось проглотить оскорблений. А я молчала. В общих интересах. Этим все определялось. Когда требовалось вложить в наше дело деньги, все Буссардели участвовали в этом косвенно или прямо. Каждый вносил свой пай. Вот это была семья.

– Но ты взгляни только, как они сплотились, как дружно бросились на помощь Патрику.

– "Они"! Кто это они? Ты. Тебя попросили выступить в качестве свидетельницы, ну ты и выступила. А просили тебя по двум причинам: во-первых, надо было спасать деньги, а во-вторых, это была идея твоей матери. О, она-то осталась Буссардель, хотя в ее жилах нет ни капли буссарделевской крови. Но и ее скоро не станет.

Мы сидели на поваленном стволе, я велела подтащить его сюда, в тень, чтобы не ставить лишних скамеек, и он, сплошь обросший мхом, служил прекрасным сиденьем.

– Особняк на авеню Ван-Дейка! – проговорила тетя Луиза, молитвенно складывая руки.– Большая галерея, сколько же я по ней бегала девчонкой; красный двор, зимний сад, подъезд-ротонда, выходящий к парку Монсо. Целая вселенная была. Ох, и мы сами ее разрушим. Рано или поздно. И воздвигнется на ее месте доходный дом... Как это теперь говорят, standing. Все снесут, сровняют с землей, как Бастилию. А ведь наш особняк – это часть старого Парижа... Помнишь большие рауты, наши семейные обеды?

Я решила воспользоваться тем, что тетя переменила тему.

– Еще бы не помнить! Севрский сервиз с двумя Б, а также веджвудский.

– Как сейчас его вижу. Бледно-голубой с лиловато-розовым, самое ценное из веджвудского фарфора. Поди теперь скажи, что я теряю память.

– А стряпня Сидони!

– Ну, эта посильнее всех прочих,– проговорила тетя с таким уважением, будто речь шла о главе государства.– Головой выше тех, что были после нее.

– Если я не ошибаюсь, коронным ее номером был фазан а ля Священный Союз?

– Совершенно верно.

– Скажи, вероятно, существует какой-нибудь анекдот, какое-нибудь историческое предание, связанное с этим самым фазаном?

– А как же!

– Помнишь его, тетя Луиза?

– Еще бы не помнить. Это, так сказать, основа основ нашей семейной истории. Случай, столь же для нас знаменательный по своим последствиям, как земельные операции. Отсюда-то все и пошло: богатство, уважение, влияние. Так вот, слушай. Происходило это при оккупации Не при нынешней, а при бывшей, старинной, после Ватерлоо. Потому что мы уже тогда, даже чуть раньше, считались парижанами. Героем этого события был твой пра... пра... пра... словом, какой-то твой предок. Ну так вот, в один прекрасный день он привел позавтракать в знаменитый ресторан...– название не помню, но название никакой роли не играет,– значит, привел всех своих домашних жену, детей и служанку. И вот, значит... да, да, именно тогда в ресторане начали готовить знаменитое фирменное блюдо – этого самого фазана. В тот день фазана подавали всем посетителям подряд, а в зале сидели союзники в парадной форме – тут тебе и англичане, и русские, и австрийцы, и уже не знаю, кого только не было. Когда твой прапрапрадед увидел такое, а он был истый парижанин, парижанин-патриот... так вот, твой прапрапрадед, которому подали фазана, отказался от него наотрез, отказался, да еще и добавил какую-то хлесткую фразу, хотя она могла дорого ему стоить. В зале воцарилось гробовое молчание, а твой предок без обиняков заявил директору директор, конечно, сразу же прибежал,– заявил... сказал перед всеми союзниками...

Тетя застыла на месте, вытянув шею, смотря куда-то вдаль вопрошающим взглядом, словно ожидала подсказки от суфлера, не успевшего подать ей реплику.

– А дальше, детка, не помню,– сокрушенно призналась она.– Ох, до чего же обидно. Сама теперь видишь, до чего дошло, великая семейная традиция, историческое словцо, которое повторяли в течение полутора веков; и я ведь одна могла рассказать об этом, я последняя. И на тебе! Вылетело из головы.

С тех пор как уход за матерью перешел в интимную сферу, я все с более легким сердцем ухаживала за ней. Боли теперь сосредоточились в области желудка, понос почти не прекращался, и нередко больная не успевала позвать на помощь. После каждого такого случая приходилось менять постельное белье, так что в конце концов я даже прикупила простыней – наших уже не хватало; надо было обмыть больную, мне принять душ, продезинфицировать кое-какие вещи, хорошенько проветрить комнату, где стояло зловоние. Мать не жаловалась и не извинялась. Впрочем, нет! Извинялась перед сиделкой, которая дежурила ночами. А передо мной нет; ни разу она не выразила сожаления о том, что с ней случаются неприятные инциденты. Я догадывалась, что ни эта беспомощность, ни полная зависимость от меня не унижают ее в моих глазах, узнавала ее нрав, а возможно, смутно понимала, что мать не без уважения относится к моему нраву.

Когда постель бывала приведена в порядок, комната проветрена, когда в окно снова входили ароматы весеннего сада, мать просила меня побыть с ней.

– Только не садись у изголовья, а то мне приходится голову поворачивать. Сядь лучше в то кресло. Подтащи его к изножию постели. Чтобы я тебя видела.

Она вперяла свой взгляд в мои глаза и долго лежала так, не говоря ни слова. Я выдерживала ее взгляд, хотя мало что могла прочесть в нем. Последний раз в нашей жизни мать снова задавала мне загадку. А я сидела перед ней, и мне было столько же лет, сколько было ей в годину наших самых тяжких раздоров, такое же у меня было лицо, тело. Уже не та ее дочь, юная девушка, не та ее дочь – молодая женщина, обе не слишком любимые,– перед ней находилась сорокалетняя Агнесса, какой я стала, и теперь мать изучала эту не известную ей особу.

В этих пристально смотрящих на меня глазах было что-то необъяснимое. Я тоже смотрела на нее, стремилась удовлетворить ее желание, я видела ее такой, какою ей хотелось видеть меня, и узнавала ее все меньше и меньше.

С того дня, когда я взялась ходить за ней, и по мере того, как я за ней ходила, она менялась на глазах, словно бы от прикосновения моих рук, и переменам этим не было конца. Ее некогда грузное тело уже не продавливало в тюфяке ямку, и лицо ее истаяло, как совершенно справедливо подметила Ирма. Первым делом пропали щеки, затем двойной подбородок, выпуклости стали плоскими, мать катастрофически худела. Когда кожа лица плотно обтянула кости, процесс исхудания не остановился; теперь, казалось, истаяли и кости. Как перезревший плод вдруг обнаруживает совсем непохожую на него сердцевину, так на моих глазах мать, иссыхаясь, становилась неким существом, жившим где-то в глубине ее, и никто – ни я, ни другие – даже не подозревал о наличии такого существа. Словно где-то там, за этими пухлыми щеками, скрытый жирами, зажатый тугой оболочкой, издавна таился хрупкий недоразвившийся двойник, но он не умирал, он ждал этих последних дней, чтобы проглянуть на свет божий. Всю жизнь мать прятала от нас свои фотографии, снятые до замужества; даже не позволяла вставить их в фамильный альбом. "Нет, нет, я хорошенькой никогда не была". Теперь я усомнилась в этом.

Моя мать, та, от кого я столько настрадалась, столько с ней воевала, наша матушка Буссардель теперь, когда ей пришлось отказаться от своей роли, уступила место молоденькой девушке, которую всю жизнь душила в себе, предавала, а может, и просто забыла. In extremis (В последние минуты (лат.)) мать стушевалась перед юной Мари Морпэн, той, что существовала когда-то очень давно, ходила в шляпе коробочкой, в платье с пелеринкой и с косой, переброшенной через плечо.

Голос ее слабел, дикция стала хуже. Она говорила: "Чуточку пить", или "Мне зайко", или "Опять несчастье" тоном маленькой девочки, я не удивлялась, слыша, как по-детски лепечет эта иссохшая старуха, и я откидывала ее одеяло, делала все, что требуется. Одна, без посторонней помощи: так я предпочитала. На миг отведя глаза от этого лица, помолодевшего в часы агонии, я оказывала матери такие услуги, какие женщина может принять только от другой женщины и редко – от дочери, и скользила взглядом по истокам моей жизни. При виде этой увядшей наготы, завораживавшей меня и даже тревожившей, поскольку я выросла в начале века, когда имели хождение иные нравы, и я всегда видела мать только тщательно одетой, при виде этого живота, где, как я знала, зрел очаг бедствия, я думала о том, что сорок лет назад другое паразитическое тело формировалось там, другая опухоль, поменьше, быстрее растущая: я. Впервые в жизни я без возмущения признала, что вышла из этого живого гнезда.

Когда больная потеряла сознание и начала хрипеть, я удалилась из комнаты и уступила свое место другим, так как теперь матери уже не могла помешать их назойливость. Она была уже далеко, Рено я услала из Фон-Верта. Поль звонил, и я просила его не приезжать, а ждать дома, пока я сама ему не позвоню. Не то чтобы я хотела быть наедине со своей матерью, ее уже не было здесь, я хотела быть наедине с самой собой, и я подымалась в нашу рощу и садилась на ковер сосновых иголок. Я начинала понимать. Сама того не подозревая, я взяла на себя непосильный, даже запретный труд и преуспела в нем: исправить прошлое. А моя мать помогла мне в этом. Теперь она могла уйти.

Она задержалась еще на два дня. В течение двух дней организм, предоставленный самому себе, еще боролся, и хрип становился громче, спускался до басовых нот, снова был голосом старухи, гневливой и протестующей. Я слышала этот хрип через двери. Все прочие, сбившиеся в ее спальне, в первую очередь тетя Луиза, не могли слышать его без ужаса. А я нет. Уже было не время.

И потом вдруг под вечер в спальне все стихло.

Сейчас они увезут ее. Остальные поедут поездом или самолетом. Так как в похоронном фургоне по обычаю должен ехать кто-нибудь от родни, компаньонка тети Луизы вызвалась совершить этот далекий путь. Анриетта позаботится о тете и посадит ее в поезд. А через два дня я прилечу на похороны в Париж и вернусь в тот же день самолетом. Я решила, что Рено не поедет, и предупредила об этом родных. Они с Полем проводят меня до аэродрома и вечером встретят.

Поль потихоньку от меня приехал рано утром к выносу тела. Гроб вынесли из главного подъезда, поместили в фургон, а Рено с Полем стояли тем временем за утлом дома. Частная машина – ее наняли потому, что это респектабельнее, чем ехать просто в такси,– увезет "семью", чтобы все успели отдохнуть в своих отелях до отъезда.

По платановой аллее медленно проехали одна за другой две машины. Я пошла проводить их до поворота, чтобы помочь шоферу фургона развернуться, потому что машина была слишком длинная для нашего грейдера. И встала напротив двух моих тумб, на границе Фон-Верта.

Фургон развернулся удачно. Теперь похоронная машина беззвучно катила вниз по наклонной дороге между зарослями вереска. Следом за ней вторая, и оттуда мне помахали рукой. Скоро обе машины, каждая со своим грузом, расстанутся чуть подальше, у развилки шоссе, без всякой помпы. И через несколько минут я увидела сквозь ветви, как удаляется вся моя бывшая семья, живая и мертвая.

Я пошла обратно по лиственному тоннелю, окрашенному весною и утренним светом в золото и зелень. Но тут же ускорила шаги: я заметила в конце аллеи две фигуры, там стояли по обе стороны двери и ожидали меня двое, двое мужчин моей жизни.

Content

Филипп Эриа
Время любить

Часть I

Часть II