Ги де Мопассан

Моххамед-Бестия

— Кофе будем пить на крыше? — осведомился капитан.

— Разумеется, — поддержал я.

Он поднялся. В комнате уже царил полумрак, как во всех мавританских домах, свет проникал туда лишь из внутреннего дворика. Высокие стрельчатые окна были затенены лианами, свисавшими с плоской кровли, где проводят душные летние вечера. На столе оставались только фрукты, огромные африканские фрукты, виноград, величиной со сливу, спелые, с лиловой мякотью фиги, продолговатые мясистые бананы, туггуртские финики в плетенках из альфы.

Смуглолицый слуга распахнул дверь, и я направился вверх по лестнице, на голубых стенах которой лежал слабый отблеск угасавшего дня.

Еще мгновение — и у меня вырвался глубокий блаженный вздох: я очутился на крыше. С нее открывался вид на весь Алжир — город, порт, рейд, уходящие вдаль берега.

Дом, приобретенный капитаном, представлял собой старинную арабскую постройку и был расположен в самом сердце старого города, среди лабиринта улочек, где кишит пестрое население африканского побережья.

Внизу, под нами, квадраты плоских кровель гигантскими ступенями спускались к островерхим крышам европейского города. А дальше — мачты стоящих на якоре судов и море, открытое море, такое безмятежное и синее под синим безмятежным небом.

Подложив под голову подушки, мы разлеглись на циновках, и, неторопливо прихлебывая кофе — оно здесь неслыханно вкусное, — я глядел в потемневшую лазурь, где слабо проступали первые звезды: далекие, бледные, они еще не успели разгореться.

Легкое, крылатое тепло ласкало нам кожу. Иногда оно сменялось более осязаемым и знойным дуновением, приносившим с собой из-за вершин Атласа еле уловимый запах Африки, дыхание соседней пустыни. Капитан, растянувшись на спине, восторгался:

— Что за страна, дорогой мой! Как легко в ней живется! Здесь даже отдых — и тот как-то особенно сладок! А ночи!.. В такие только мечтать!

А я в блаженной полудремоте лениво и в то же время пристально следил, как над нами одна за другой вспыхивают звезды.

Наконец я негромко попросил:

— Расскажите мне что-нибудь из вашей жизни тут, на Юге.

Капитан Марре, бывший спаги, один из ветеранов нашей африканской армии, выбился в офицеры только с помощью собственной сабли.

Благодаря его знакомствам и связям мне удалось совершить замечательное путешествие по пустыне, и в этот вечер, перед отъездом во Францию, я зашел выразить ему свою признательность.

Он спросил:

— Что именно вас интересует? За двенадцать лет жизни в песках со мной было столько всякого, что я ничего толком не помню.

Я не отставал:

— Расскажите об арабских женщинах.

Капитан молчал. Он лежал, вытянувшись во весь рост, закинув руки за голову, и время от времени я чувствовал аромат его сигары, дым которой поднимался прямо в небо, — ночь была безветренная.

Неожиданно он рассмеялся.

— Надумал! Я расскажу вам одну забавную историю из первых лет, прожитых мною в Алжире.

Тогда в африканской армии попадались прелюбопытные типы, каких больше не увидишь, — теперь они повывелись, типы до того своеобразные, что вы лишь ради них одних согласились бы навсегда осесть в здешних краях.

Я был рядовым спаги, юным двадцатилетним спаги, белокурым, ловким, сильным, отчаянным, словом, настоящим алжирским солдатом, дорогой мой. Службу я проходил в богарской комендатуре. Вы знаете, что такое Богар, прозванный Форпостом Юга: вы сами видели с высоты форта окраину этой раскаленной земли, изглоданной ветрами, выжженной солнцем, каменистой, голой и красной. Она — преддверие пустыни, грозный огненный рубеж беспредельного и безмолвного царства желтых песков.

Так вот, на весь Богар нас было человек сорок спаги, рота колониальных стрелков да эскадрон африканских конных егерей, и однажды мы получили известие, что племя Улед-Берги прикончило путешественника-англичанина, неизвестно как попавшего туда. Эти британцы чертовски непоседливы!

Убийство европейца требовало, конечно, возмездия, но комендант не торопился с карательной экспедицией, справедливо полагая, что из-за какого-то англичанина не стоит слишком беспокоиться.

Он как раз толковал об этом с капитаном и лейтенантом, когда пришедший на доклад вахмистр спаги неожиданно вызвался наказать провинившееся племя — пусть ему только дадут полдюжины людей.

Вы сами знаете, Юг — это не то что городские гарнизоны: служебные отношения здесь куда более непринужденны, и офицера соединяет с солдатом своего рода товарищество, какого вы нигде больше не встретите.

Капитан расхохотался;

— А справишься, приятель?

— Справлюсь, господин капитан, а если прикажете, то и все племя под конвоем сюда пригоню.

Комендант, большой оригинал, поймал его на слове:

— Отберешь себе шесть человек и выступишь завтра утром, но смотри: не сдержишь обещания — берегись!

Вахмистр ухмыльнулся в усы:

— Не беспокойтесь, господин майор. Пленники будут здесь, самое позднее, в среду, к полудню.

Вахмистр Мохаммед, по прозвищу Бестия, был в самом деле примечательной личностью: турок, натуральный турок, он поступил на французскую службу после бурного и, без сомнения, достаточно темного прошлого Он исколесил немало стран — Грецию, Малую Азию, Египет, Палестину — и, вероятно, совершил на своем пути не одно злодеяние. Это был форменный башибузук: храбрец, гуляка, весельчак, жестокий и по-восточному невозмутимый. Тучный, очень тучный, он отличался тем не менее обезьяньей ловкостью, а как наездник, не знал себе равного. Усы его, до не правдоподобия густые и длинные, всегда пробуждали во мне смутные мысли о полумесяце и ятагане. Он люто ненавидел арабов, которых преследовал беспощадно, свирепо и коварно, вечно расставляя им ловушки и строя всяческие козни.

К тому же он был невероятно силен и фантастически смел.

Комендант разрешил:

— Выбирай людей, приятель.

Я тоже попал в их число. Мохаммед поверил в меня, и я тут же проникся к нему безграничной преданностью: внимание храбреца польстило мне тогда не меньше, чем впоследствии крест Почетного легиона.

Итак, на рассвете, всемером, всего всемером, мы выступили из лагеря. Сотоварищами моими оказались сущие разбойники, те сухопутные пираты, которые, пошатавшись по всевозможным странам и вдоволь там нашкодив, поступают наконец в какой-нибудь иностранный легион. В ту пору наша африканская армия изобиловала такими подонками, людьми без намека на совесть, хотя и отличными солдатами.

Мохаммед роздал каждому по десятку метровых веревок. На меня же, самого молодого и легкого, навьючил дополнительно целый моток веревки длиной метров в сто. Когда мы спросили, для чего вся эта снасть, Мохаммед, как всегда бесстрастно и загадочно, ответил:

— Для того, чтобы ловить арабов на удочку.

И хитро подмигнул нам — он перенял эту манеру у одного старого африканского егеря, парижанина родом.

Мохаммед ехал впереди отряда, щеголяя красным тюрбаном, который всегда надевал в поход, и самодовольно ухмыляясь в огромные усы.

Этот пузатый, широкоплечий, несокрушимо спокойный здоровяк-турок выглядел действительно великолепно. Лошадь под ним была белая, крепкая, но некрупная, и всадник-колосс казался раз в десять больше нее. Узкой лощиной, каменистой, голой и желтой, мы спускались в долину Шелиффа, обсуждая на ходу предстоящую экспедицию. Спутники мои говорили каждый с особым акцентом: в отряде на двух французов приходилось двое греков, один испанец и один американец. Сам Мохаммед-Бестия безбожно картавил.

Солнце, страшное южное солнце, о котором не имеют даже представления на другом берегу Средиземного моря, обжигало нам плечи, и двигались мы шагом — другим аллюром в этих краях не поедешь.

За целое утро нам не попалось ни деревца, ни араба.

Около часа пополудни мы сделали привал у ручейка, бежавшего между камнями, достали из переметных сум хлеб и вяленую баранину, а еще через двадцать минут снова тронулись в путь.

Наконец, часов в шесть вечера, совершив по приказу Мохаммеда большой обходный марш, мы увидели за бугром арабское кочевье. Низкие коричневые шатры, темными пятнами распластанные на желтом песке, казались исполинскими грибами, внезапно выросшими в пустыне у подножия докрасна опаленного солнцем холмика.

Это и была цель наших поисков. Чуть поодаль, на лужке, поросшем темно-зеленой альфой, паслись привязанные лошади.

— Галопом марш! — скомандовал наш предводитель, и мы ураганом влетели в становище. Обезумевшие женщины в белых развевающихся лохмотьях бросились к своим холщевым норам, заползая туда на четвереньках и воя, как затравленные звери. Мужчины, напротив, сбегались со всех сторон с явным намерением защищаться.

Мы устремились прямо к палатке аги, самой высокой из всех.

Сабель мы не обнажали, следуя примеру нашего начальника, державшегося как-то очень странно. Он совершенно неподвижно и прямо восседал на своей лошадке, которая бешено рвалась из-под гигантской туши турка, и хладнокровие усатого верхового забавно контрастировало с ретивостью коня.

Из шатра навстречу нам вышел туземный вождь, высокий худой темнокожий мужчина с блестящими глазами, выпуклым лбом и бровями дугой. Он крикнул по-арабски:

— Что вам нужно?

Мохаммед, круто осадив коня, спросил на том же языке:

— Это ты убил английского путешественника?

Ага повысил голос:

— Не тебе меня допрашивать.

Вокруг уже бушевала буря: отовсюду, тесня и беря нас в кольцо, с воплями спешили арабы.

Горбоносые, костлявые, тощие, в широкой одежде, разлетавшейся от малейшего движения, они напоминали собой хищных птиц.

Глаза Мохаммеда сверкали под съехавшим набок тюрбаном; он улыбался, и мне было видно, как подрагивают от наслаждения его обвисшие, мясистые, изборожденные морщинами щеки.

Громовым голосом, покрывшим все выкрики, он воскликнул:

— Смерть за смерть!

И навел револьвер на смуглое лицо аги. Я видел, как из ствола вырвался дымок, и на лбу араба вспузырилась розовая пена — мозг пополам с кровью. Вождь, раскинув руки, рухнул навзничь, и полы его бурнуса взметнулись вверх, словно крылья.

Кругом поднялся такой рев, что я уже решил — настал мой последний час.

Мохаммед выхватил саблю. Мы последовали его примеру. Молниеносно вращая клинком, он отбросил тех, кто напирал особенно рьяно, и прорычал:

— Кто сдался, тому пощада! Остальным — смерть!

Затем сгреб своей геркулесовой пятерней ближайшего туземца, перекинул его через седло, связал ему руки и гаркнул:

— Делай, как я! Сопротивляются — руби!

За каких-нибудь пять минут мы захватили человек двадцать, крепко скрутили им руки и бросились в погоню за остальными, потому что при виде обнаженных сабель арабы пустились наутек. Пленных пригнали еще десятка три.

Вся равнина была усеяна белыми фигурами бегущих. Женщины, визжа, тащили за собой детей. Желтые, похожие на шакалов собаки с лаем метались вокруг нас, щеря сероватые клыки.

Мохаммед, казалось, потерял от ликования голову. Он спрыгнул с седла, схватил привезенный мною моток веревки и рявкнул:

— Слушай команду, ребята! Двоим — спешиться!

И тут он сделал нечто чудовищное и смешное — четки из пленных, нет, из удавленников. Он взял конец веревки, скрутил руки первому арабу, набросил ему на шею петлю из той же веревки, потом повторил это со вторым, с третьим. Вскоре вся полусотня наших пленных была связана тем же манером, так что при малейшем поползновении к бегству любой из них непременно удушил бы себя, а заодно обоих своих соседей. От каждого движения петли затягивались, и арабам поневоле приходилось держать строй — тот, кто нарушил бы его, тут же упал бы замертво, как заяц, угодивший в силок, Завершив эту диковинную операцию, Мохаммед беззвучно расхохотался: живот у него трясся, но губы оставались сжатыми.

— Вот вам арабское ожерелье! — выдавил наконец он.

Мы тоже помирали со смеху, глядя на жалкие, боязливые лица пленников.

— А ну, ребята, — бросил наш предводитель, — забейте-ка с двух сторон по колу да привяжите к ним этот сброд!

Мы живо заколотили колья с обоих концов цепочки пленных, которые в своих белых одеждах смахивали на призраков, и туземцы, словно окаменев, застыли в неподвижном ожидании.

— А теперь обедать! — распорядился турок.

Мы развели костер, зажарили барана и съели его, раздирая мясо руками. Затем отведали фиников, найденных в палатках, попили молока, добытого тем же способом, и подобрали кое-какие серебряные украшения, брошенные беглецами.

Мы спокойно заканчивали обед, когда на пригорке напротив я заметил странное сборище. Это были удравшие от нас женщины, одни женщины И они бежали в нашу сторону. Я указал на них Мохаммеду-Бестии.

Он ухмыльнулся и объявил:

— А это десерт!

Вот именно, десерт!

Женщины приближались. Они неслись, как угорелые, и через минуту на нас градом обрушились метаемые на ходу камни, мы увидели также, что туземки вооружены ножами, палаточными кольями, всякой старой утварью.

Мохаммед скомандовал:

— По коням!

И вовремя! Атака была отчаянной. Женщины пытались перерезать веревку — они задумали освободить своих мужчин. Турок оценил опасность и, придя в бешенство, загремел.

— Руби их! Руби! Руби!

Растерявшись перед лицом столь непривычного противника и не решаясь убивать женщин, мы топтались на месте, и тогда он сам ринулся навстречу нападающим.

Он в одиночку контратаковал целый батальон оборванок. Он рубил их, скотина, рубил, как одержимый, с такой яростью, с таким самозабвением, что каждым взмахом клинка валил с ног еще одну белую фигуру.

Он был страшен, и перепуганные женщины исчезли с такой же быстротой, с какой появились; на поле боя осталось лишь десяток убитых и раненых, белая одежда которых пестрела алыми пятнами крови.

Мохаммед с искаженным лицом подскакал к нам и заорал:

— Отходим, ребята! Сейчас они вернутся.

И мы медленно отошли, уводя с собой пленных, парализованных страхом удушья.

На другой день, ровно в полдень, мы привели в Богар вереницу наших удавленников. По дороге умерло только шестеро.

Петли, правда, пришлось частенько ослаблять по всей длине колонны: при каждом толчке веревка сжимала горло целому десятку арабов разом.

Капитан смолк. Я тоже не проронил ни слова. Я думал об удивительной стране, где возможны подобные происшествия, и глядел на несметную россыпь звезд, поблескивавших в черном небе.

Примечания

Напечатано в "Голуа" 20 сентября 1884 года.

Content

Ги де Мопассан
Моххамед-Бестия

Примечания