Кремлёв Сергей

Русская Америка: Открыть и продать!

СЕРГЕЙ КРЕМЛЁВ

(Сергей Брезкун)

Русская Америка: ОТКРЫТЬ И ПРОДАТЬ!

От автора

Русским людям, «передовщикам»-землепроходцам, шедшим к Тихому океану и к Русской Америке, подвижникам русского дела в дальних, но «нашенских» концах Родины, русским морякам и патриотам посвящает автор эту книгу с восхищением их жизнью, их делами и славой и с презрением к тем, кто обесценивал и обесценивает завоевания русского духа, предавая славу, мощь и будущее Державы

Уважаемый читатель!

Мои первые три книги были посвящены отношениям России и Германии на протяжении длительного исторического периода. Основной их мыслью была та, что у России не могло (и не может) быть во внешнем мире более конструктивного партнера, чем Германия. Стратегический союз Российской и Германской империй, мирные и широкие отношения (намного более возможные, чем это обычно представляется) между социалистическим СССР и националистическим Третьим рейхом автоматически разрушали бы все планы англосаксонского Запада по инициированию двух мировых конфликтов. Зато противостояние России и Германии автоматически же программировало реализацию планов по постепенному установлению мировой гегемонии Империи Зла — Соединенных Штатов.

Россия — при всех изломах ее истории и противоречиях русского национального характера — это извечная носительница идеи Мирового Добра, это Держава Добра. Именно поэтому злые силы в мире так старательно стараются сорвать ее возможные союзы с ее естественными стратегическими партнерами и ее глобальные геополитические перспективы.

Одной из таких давних диверсий стала история с постепенным системным отторжением от России ее важнейшего территориального и геополитического приобретения конца XVIII — начала XIX века — обширнейших и богатейших земель по ту, «американскую», сторону Берингова пролива и Берингова моря. Причем русское освоение этих земель не сопровождалось тем намеренным геноцидом, который был характерен для освоения англосаксами атлантического побережья Американского континента.

Появление русских на Алеутах и Аляске было естественным шагом в великом русском движении на восток, к Солнцу. И это движение началось намного раньше, чем рыльский купец Григорий Шелихов основал первое постоянное поселение на Аляске…

Да, естественные границы России на востоке — это даже не берега Амура и Приморье, не Курилы и Командоры, а та Северо-Западная Америка, которая в свое время именовалась Русской Америкой и которая естественным образом входила в состав России.

История ее формирования, расцвета и бесславной продажи описана в этой книге. Утратив Русскую Америку, Россия все более утрачивала и свои великие тихоокеанские перспективы. Противостояние же с Японией еще более подорвало их…

О дальневосточном аспекте проблемы автор написал еще одну книгу— «За высоким берегом Амура…», которая, как он надеется, увидит свет в ближайшем будущем. Ведь история России в ее взаимосвязи с историей народов и государств Дальнего Востока — Китая, Японии, Кореи, тоже исследована недостаточно, неполно, а нередко — и просто недобросовестно…

Знание и понимание прошлого не только помогает избежать ошибок, но и может помочь в выработке верной линии поведения народов.

Россия обязана преодолеть кризис, порожденный как двухвековой подрывной деятельностью внешних злых сил против нее, так и нашим собственным неразумием.

С надеждой на это автор и рекомендует читателю свой новый труд!

Сергей Кремлёв (Сергей Брезкун)

Предисловие-экспликация

ЭКСПЛИКАЦИЕЙ называют краткое пояснение — например, на картах. И поскольку ту книгу, которую я предлагаю вниманию уважаемого читателя, хорошо читать, беря время от времени в руки карту, употребление в заголовке слова «экспликация» мне кажется вполне уместным.

Такой вариант представляется мне уместным и потому, что мне, автору, действительно необходимо кое-что читателю хотя бы кратко пояснить. Скажем, пояснить то, почему была написана эта книга и почему она написалась так, а не иначе.

Порой задумываешь одно, а получается иное… И дело тут не в неспособности справиться с материалом, а в самом материале… Когда начинаешь рассматривать его внимательно, детально, то вдруг открывается такая объемная и непривычная картина давно знакомых — казалось бы — исторических событий и ситуаций, что проскочить «галопом по европам» (впрочем, в данном случае — по «азиям» и «америкам») уже невозможно.

Невозможно — если уважаешь себя и своего читателя, с которым хочется поделиться всем интересным и важным, что открылось тебе самому…

Вот так и возникло это повествование о тихоокеанском аспекте мировой и российской истории.

И автор сразу хочет предупредить читателя, что не намерен «выстраивать» некую интригу повествования, однако она выстроится сама собой — на просторах Восточной Сибири и на тихоокеанских островах, под парусами экспедиций англосакса Джеймса Кука и русских Крузенштерна с Лисянским.

Эту интригу двигали планы основателей Русской Америки и американских политиканов, тайны лондонского и петербургского дворов и «русские» займы европейских банкиров, «японские» приключения адмирала Головнина и драма императора Александра Первого.

Русские передовщики и кормщики, уходившие на Алеуты, и декабрист Завалишин, капитан Сарычев и капитан Гагемейстер, Екатерина Великая и ее сын Павел Первый, купцы Шелихов, Кусков и революционер Франсиско де Миранда, камергер Резанов и легенда Русской Америки правитель Баранов — это лишь часть тех фигур и судеб, о которых сказано в книге. Великое движение русских к Тихому океану и его логичный результат — Русская Америка, были преданы высшей знатью Российской империи. Вместо «внутреннего» Берингова пролива и моря с обоими русскими берегами, вместо русской Калифорнии и вполне возможных русских Гавайских островов Россия лишь теряла свои восточные перспективы…

МОИ первые книги: «Россия и Германия: стравить!», «Россия и Германия: вместе или порознь?» и «Россия и Германия: путь к пакту» в целом составили своего рода трилогию о прошлом российско-германских и советско-германских отношений. Отправным пунктом тут было желание получить ответ на вопрос о том, мог ли Советский Союз Сталина избежать войны с Третьим рейхом Гитлера…

«Был ли конфликт запрограммирован автоматически?» — спрашивал я сам себя.

Затем вопрос расширился: «А были ли вообще поводы для раздора еще монархических России и Германии?»

Желая разобраться с этим, я в конце концов выработал вполне свой (и, надеюсь, вполне правомерный и концептуально состоятельный) взгляд на историю Европы с момента краха Второй империи Наполеона Третьего в 1871 году под Седаном до начала германо-польской войны 1939 года, быстро переросшей в общеевропейский конфликт, а затем — во Вторую мировую войну.

Так были написаны три первые «российско-германские» книги.

После этого автор намеревался реализовать давний свой замысел и подробно рассмотреть такую виртуальную ситуацию, когда вторая война между русскими и немцами не стала бы фактом. Сейчас, закончив новую книгу по теме: «Кремлевский визит фюрера (Визит судьбы)», я еще более уверен, что в таком подходе нет профанации.

Я помню, конечно, расхожую фразу о том, что история-де «не терпит сослагательного наклонения». Однако интересно и полезно понять — какие факторы, какие силы и обстоятельства не позволили реализоваться разумным началам в истории народов и государств. Я хотел создать (а сейчас и создал) виртуальную, нереализовавшуюся «точку ветвления» исторического процесса и посмотреть — как начали бы развиваться события дальше. Такой точкой — на мой взгляд — могла бы стать личная встреча рейхсканцлера Германии Гитлера и Генерального секретаря ЦК ВКП(б) Сталина…

Картина мира могла бы выглядеть тогда совершенно иначе., В этом мире и сейчас процветал бы могучий, счастливый, свободный и обильный Советский Союз. А партнерство СССР и Германии наложило бы глубокий и положительный отпечаток на историю и судьбы всех народов Земли.

НО ДЛЯ того, чтобы понять, как это могло бы произойти, надо знать и то, какой была не только реальная история русских и немцев, но также и история других народов в то время, да и ранее. В том числе — история наших дальневосточных соседей, Китая и Японии, рассмотренная через призму российских (да и не только российских) отношений с ними.

И, наконец, последнее по счету, но первостепенное по значению… Нельзя упускать из виду и такой важнейший фактор, как фактор США.

А если говорить о США как о тихоокеанской державе, то надо знать историю Русской Америки. То есть той русской земли, которой Россия лишилась не волей Екатерины (как уверены сегодня некоторые наши соотечественники), а по небрежению «царя-освободителя» Александра Второго, «освободившего» Россию от этой, очень нам пригодившейся бы части национальной территории…

Без знакомства с историей движения русских на восток — к Тихому океану, без знакомства с историей таких древних стран, как

Китай, Япония, Корея, без знания взаимосвязей в отношениях этих стран с Россией, с Европой и США, без анализа эпопеи Русской Америки невозможно дать полноценную картину истории мира XVIII–XXI веков.

Лишь поняв, как легли на эту картину «тихоокеанские» краски, мы сможем сказать, что понимаем ее достаточно полно.

ПРИЗНАЮСЬ, я осознал это не сразу, уважаемый мой читатель!

И потому не могу не покаяться, что вначале рассчитывал ограничиться лишь одной «дальневосточной» главой в первой книге давно задуманной виртуальной трилогии «Кремлевский визит фюрера»..

Но тут в мои первоначальные планы властно вторгся сам материал — ошеломляюще новый (уверен — не только для меня) и первоклассно значительный. Как и в случае с «европейской» историей отношений России и Германии, я с удивлением обнаружил, что и тихоокеанскую историю отношений России и внешнего мира мы «знаем» лишь в кавычках, на самом деле ее не зная…

Увы, и тут пришлось убедиться, что, знакомясь с ней по испытанным учебникам и классическим монографиям, чаще всего приходится иметь дело с клише, а не с реконструкцией событий и ситуаций.

Приходится убеждаться и в злостной современной системной фальсификации сути тех давних процессов, причем порой — в фальсификации, прикрытой «академической» тогой.

Я был просто-таки обескуражен, когда, исследуя «дальневосточную» историю России, понял, что не только с Германией нас, русских, стравили на ровном, что называется, месте, но и с японцами нам устроили «развод» по той же, собственно, схеме, что и с немцами.

И сделано было это в тех же целях, что и в Европе, и в интересах тех же самых сил и даже — теми же фигурами, наиболее гнусной из которых представляется мне граф «Полусахалинский» Витте… Этот гороподобный исторический прощелыга с тонким голосом сумел поссорить нас с немцами, сохранив при этом у историков репутацию германофила.

И он же — взрезав «саблей» КВЖД (Китайско-Восточной железной дороги) долгосрочные российско-японские отношения — изловчился выставить себя в глазах потомства «миротворцем», обеспечившим России мир с Японией.

При более внимательном рассмотрении оказалось также, что те или иные повороты в русско-японских отношениях не могут быть верно поняты, если мы не будем брать в расчет ту ненависть и злобу, которую вызывал у Золотой Элиты мира факт выхода России к Тихому океану и масштабного перехода через него на Американский материк.

НАШЕ движение к Тихому океану было не просто походом за «мягкой рухлядью» — сибирским мехом, а потом — за мехом морских бобров и котиков. Это было великое движение нации, о котором мы сегодня чаще всего вспоминаем по именам Хабарова и Дежнева, но которое на самом деле освящено сотнями славных русских имен как в допетровскую, так и в петровскую и послепетровскую эпоху, в эпоху Екатерины Второй и позднее…

Рассказ об этих временах увлек меня — как, надеюсь, он увлечет и читателя. Об истории Российско-Американской компании, о ее роли для России, об «американской» эпохе Александра Первого и связи его судьбы с Русской Америкой, о давних отношениях простодушной России и русофобских Соединенных Штатов можно и нужно написать еще не одну книгу, нужную и полезную для русского самосознания и самоосознания…

Да, пожалуй, приходит время окинуть наше тихоокеанское прошлое взором если не беспристрастным, то — честным и внимательным.

Пора понять, чего лишилась Россия, лишив себя Русской Америки… Понять, почему такими разными к началу XX века оказались судьбы Китая и Японии…

Скажем, Япония к концу тридцатых годов двадцатого века выросла в мощную державу, а древний Китай полностью растратил серьезный политический вес, был разодран внутренней смутой и японской интервенцией и никем не рассматривался как серьезный партнер.

А сегодня уже Россия, раздираемая внутренней смутой и истощаемая ползучей интервенцией внешнего мира, оказывается в примерно том же положении. Но мы все же по-прежнему русские — спокойно прошедшие за два века «от Москвы до самых до окраин» через сибирские реки и затем так же спокойно шагнувшие через Тихий океан на северо-запад Американского континента. И я не советовал бы никому (и прежде всего — нам самим) так уж лихо сбрасывать Россию с исторического счета.

Но для того, чтобы обрести новое понимание самих себя и увидеть исторические перспективы всего мира, России надо — кроме прочего — знать свою «русско-американскую» историю (а не муляж ее).

Надо знать, замечу я также, и историю наших тихоокеанских соседей.

Знать историю нашей несбывшейся тихоокеанской мощи…

У высоких берегов Амура все еще стоят часовые Родины…

А за высокими этими берегами все так же простирается огромный Китай.

И все так же узкой полоской выходит к границам России древняя земля народа Корё.

За проливом Лаперуза лежит Япония…

А за Беринговым проливом начинаются земли бывшей «Русской Америки», безволием и преступным равнодушием царей превращенные в американский штат Аляска…

Да. Это — прошлое.

Но ведь будущее начинается в прошлом…

ДУМАЯ о будущем, я и предлагаю тебе, уважаемый читатель, отправиться в давнее и не очень давнее прошлое Восточной Сибири, Русской Америки и русского Тихого океана.

В то прошлое предков, которое — как и настоящее их потомков, то есть нас — не раз пытались и пытаются замутить враждебные России и ее соседям силы.

Глава 1

Капитан Головин, Курбат Иванов, «горький пьяница» штурман Петров и капитан Кук

24 СЕНТЯБРЯ 1864 года в Нью-Йорке восторженно встречали русскую крейсерскую эскадру, пришедшую в Америку из Кронштадта через Атлантический океан.

Ударные силы Балтийского флота под флагом младшего флагмана контр-адмирала Степана Степановича Лесовского включали в себя фрегаты «Александр Невский», «Пересвет», «Ослябя», корветы «Варяг» и «Витязь», а также клипер «Алмаз».

Спустя три дня — 27 сентября уже к тихоокеанскому Сан-Франциско подошла эскадра контр-адмирала Андрея Александровича Попова (позднее знаменитого своим проектом абсолютно круглого броненосца береговой обороны — «поповки»).

Отряд судов Тихого океана, пришедший из Владивостока, состоял из корветов «Богатырь», «Калевала», «Рында» и клиперов «Абрек» и «Гайдамак».

В Соединенных Штатах тогда шла война, временно сделавшая эти Штаты скорее Разъединенными, то есть знаменитая Гражданская война Севера и Юга 1861–1865 годов.

По разным причинам Англия и Франция противодействовали центральному правительству США (северянам), и англичане начинали готовить блокаду тех американских городов, которые стояли за объединение страны и отмену рабства в южных штатах.

Блестящий, скрытный, совместный маневр русского флота напрочь сорвал планы англо-французов относительно Америки. А сама операция во всем мире была признана классическим примером мирной военной демонстрации.

Честно говоря, Россия тут не совсем таскала каштаны из огня только лишь для янки. Наши отношения с Англией и Францией тоже были далеки от идеальных из-за обострения польского вопроса ввиду Польского восстания. И американские экспедиции Лесовского и Попова имели одной из целей возможное развертывание крейсерской войны против английского и французского торгового судоходства.

Однако, в чем-то помогая себе, мы помогли Америке намного больше… Демонстративный визит русских эскадр, затянувшийся до 1864 года, был ей более чем кстати.

И лондонская «Таймс» кисло констатировала: «Муниципалитет и высшая буржуазия Нью-Йорка осыпают всевозможными почестями русских офицеров. Процессии, обеды, балы, серенады, все средства пущены в ход, чтобы показать, до чего рады американцы…»

До чего они были рады (а рады они были, как мы сейчас увидим, до слез), рассказал уже в 1913 году великому князю Александру Михайловичу (двоюродному дяде Николая Второго, знаменитому «Сандро») его американский друг Мирон Геррик.

Геррик во время Гражданской войны был мал, но помнил, что «это был самый трагический момент в истории нашего Союза, и мать ходила с глазами, полными слез».

Однажды Геррик играл на заднем дворе их фермы и вдруг услышал крик матери:

— Мирон, Мирон, поди сюда сейчас же!

Сын подумал, что с матерью случилось что-то ужасное, но, ворвавшись в комнату, увидел ее с газетой в руках и со слезами радости на щеках.

Мать беспрестанно повторяла:

— Мирон, мы спасены! Русские прибыли! Мирон, мы спасены! Мирон знал о коварных англичанах, которых надо остерегаться, знал о французах, написавших плохие книжки… Но русские — это что еще за новость? И мальчик спросил:

— Мама, они похожи на индейцев? Скальпируют ли они людей? А у мамы все катились из глаз слезы счастья…

Такие «американские» экспедиции русский флот предпринял еще два раза — в 1870–1871 годах и в канун Русско-турецкой войны 1876–1877 годов. Каждый раз политическая выгода от этих акций дипломатического использования морских сил хотя и была обоюдной, но янки выигрывали больше, чем мы.

Однако уже к концу 70-х годов XIX века подобные акции отошли в область истории дипломатии — США односторонне свернули военно-морское сотрудничество с Россией. И удивительного в том ничего не было — янки получили от нас то, что хотели, и теперь можно было уже обходиться без обедов, балов, серенад и совместных морских демонстраций.

В полной мере оправдалась трезвая оценка капитана 2 ранга П.Н. Головина, знавшего Соединенные Штаты не понаслышке, а в силу своей причастности к проблемам Русской Америки. В докладе великому князю Константину (сыгравшему в деле «освобождения» России от ее американских владений ведущую роль) 20 октября 1861 года он писал: «Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединенными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно».

Как в воды Тихого, а заодно — и Атлантического, океана смотрел капитан Головин. Все вышло так, как он и предупреждал.

Что же произошло?

А вот что…

30 марта 1867 года государственным секретарем США Уильямом Генри Сьюардом и посланником России Стеклем был подписан Договор о продаже русских владений в Америке.

В обмен на 7 миллионов 200 тысяч долларов (сумма ничтожная и для России и тем более для США) Россия уступала Соединенным Штатам владения Российско-Американской компании и ее архивы.

Даже архивы!

Видно, задолго до появления ренегатов типа генерала Волкогонова кое-кто хорошо понимал важность уничтожения таких документов, которые могут стать со временем очень уж неудобными — для кое-кого…

Даже архивы прикупили у нас американцы.

И даже архивы побоялись сохранить — как свидетельство славного прошлого — дипломаты «царя-освободителя» Александра Второго!

Царя, бестрепетно «освободившего» нас и от огромной части пусть и дальней, но российской земли, и от грандиозных перспектив, вытекающих из нашего владения ею.

Между прочим, приведенная мной выше фраза из доклада Головина при печатании его в первом номере «Морского сборника» за 1862 год была опущена, как было опущено и замолчано и многое другое — тогда и потом.

И поэтому начать нам придется издалека…

НАЧАЛЬНЫЙ толчок русскому движению в сторону Тихого океана дал, если вдуматься, Иван IV Грозный.

Великий патриот, великий русский и истинно русский человек, именно поэтому он был не раз потом оклеветан историками. Оклеветан за рубежом и, как водится на Руси, еще более — на родине.

Родившись в 1530 году, оставшись сиротой в три года, оказавшись в том же нежном возрасте свидетелем зверских боярских дворцовых расправ, поощряемый подростком теми же боярами к жестокости, он правил далеко не как идеальный «просвещенный» монарх.

Однако именно он в семнадцать лет венчался на царство впервые как «царь и великий князь всея Руси». И именно Грозный много поспособствовал тому, чтобы этой «всея Руси» к концу его царствования было поболее, чем к его началу.

Не все у него получалось на западе. Но вот на восток к 1584 году (в котором Грозный скончался) Русь продвинулась значительно. И направление движению было задано с перспективой — на века вперед и в нужную сторону.

Впрочем, движение на восток было движением всей складывающейся русской нации. Это было стихийное, то есть неосознанное, но исторически вполне закономерное продвижение России к своим естественным восточным рубежам.

Уже в 1555 году хан сибирского ханства Едигер признает себя данником Русского государства. Поход же Ермака Тимофеевича 1581–1584 годов подготовил окончательное присоединение Западной Сибири к России.

Сибирь — понятие емкое…

Мы привычно произносим: «Покорение Ермаком Сибири», но Ермак 26 сентября 1581 года занял лишь столицу хана Кучума — Кашлык, именуемую также Сибирью… Сейчас в этом месте, у слияния Тобола и Иртыша, стоит Тобольск.

Только впереди, в историческом далеке, маячили будущие Омск, Томск, Канск, Енисейск, Красноярск, Иркутск, Якутск, Охотск…

Велика Сибирь, а за ней — еще и Амур, Приморье…

Сибирь — это и Чукотка, и Камчатка…

А дальше — Аляска…

Впрочем, историческое «далёко» оказалось не таким уж и далеким. Даже во время первой Русской смуты (вторую переживаем уже мы), когда поляки занимали Московский Кремль, русский торговый человек с северной Двины Кондратий Курочкин плавал по Енисею.

А еще раньше, в 1601 году, в Западной Сибири возникает легендарная Мангазея. Этот торговый город-порт в 180 километрах от устья реки Таз, впадающей в ответвление Обской губы — губу Тазовскую, был заложен как крепость-«острог» и быстро превратился в оживленный центр меновой торговли и соболиного промысла с двумя тысячами жителей.

По нынешним понятиям — село, но в этом «селе» ни один из его населяющих лаптем щи не хлебал. Это был отборный русский народ, отсортированный тысячекилометровыми походами, ветрами, вьюгами и отмеченный умением, сметкой и удалью.

И в Мангазее кипели отнюдь не сельские страстишки, решались отнюдь не сельские проблемы и задумывались дела далеко не сельского масштаба.

Конечно, Мангазея — это всего лишь выход вдоль полуострова Ямал в Карское море, в Северный Ледовитый океан. От Ямала до

Чукотки — добрых четыре тысячи километров… Но от Мангазеи путь лежал на Таймыр, на Енисей и дальше — на Лену.

А Верхняя Лена — это уже, считай, мы у океана Великого, Тихого… Тысяча километров, и вот оно — Охотское море.

В 1940 году советская гидрографическая экспедиция на судне «Норд» на одном из островов группы Фаддея в районе Таймыра нашла старинное походное снаряжение, а еще — русские серебряные монеты чеканки не позднее 1617 года, а на берегу бухты Симса — останки трех человек, развалины избы, обрывок жалованной грамоты, личные вещи и два именных ножа. На ножах угадывались имена — Акакий и Иван Муромцы… Славные, богатырские земляки и потомки русского богатыря Ильи Муромца из села Карачарова…

Но это был пока еще «только» Таймыр. На очереди стояла Лена.

В 20-е годы XVII века русские люди там уже «гуляли», а в районе нижней Ангары, которую русские вначале называли Верхней Тунгуской, они бывали с 1618 года, когда был основан Енисейский острог.

Однако о тех временах, о походах «гулящего человека» Пянды сохранились на бумаге одни легенды, записанные через сто лет участником академического отряда Великой Северной экспедиции Герардом Фридрихом Миллером.

Зато документально известно, что первый поход Мартына Васильева северным путем с Енисея на Лену относится к 1630 году. И в том же году на Лену приходит енисейский сотник Петр Иванович Бекетов.

В 1632 году на правом берегу Лены Бекетов закладывает Якутский острог. Сегодня под острогом понимается тюрьма, но тогда «острогами» называли небольшие городки, обнесенные защитным частоколом из заостренных, «остроганных» бревен.

Итак, в 1632 году русские обосновываются уже на Лене. Причем это — не движение казацкой вольницы, неподотчетной Москве и не подкрепляемой высшей властью. Это процесс, к которому власть проявляет постоянное внимание. В 1638 году учреждается новое Якутское воеводство.

Первые воеводы — Петр Петрович Головин и Матвей Богданович Глебов прибыли на Лену с отрядом в четыреста человек в 1640 году. Однако уже до этого Якутск становится удобной отправной базой для новых поисковых экспедиций — к реке Шилкару, ныне известной нам как Амур, и к Теплому морю, то есть к Тихому океану. А в 1644 году новые воеводы Василий Никитич Пушкин и Кирилл Осипович Супонев отправляли казенные бумаги в Москву в сопровождении «ленских служилых людей»… То есть уже было устоявшееся «канцелярское» понятие — «ленские служилые люди»!

ДОРОГОЙ мой читатель! Это ведь все наши прямые предки, а мы — их прямые потомки.

Вот лишь некоторые имена тех, кто так или иначе, но вошел хотя бы в малотиражные монографии: Поздей Фирсов, есаул Богдан Брязга, служилый человек Василий Бугор, атаман Иван Галкин, десятник Андрей Дубина, Степан Корытов, казачий пятидесятник Илья Перфильев, Иван Иванович Робров, Елисей Юрьевич Буза, Посник Иванович Губарь, Селиван Харитонов, Иван Родионович Ерастов, Андрей Горелый, Фтор Гаврилов, сын боярский Иван Похабов, атаман Дмитрий Епифанбвич Копылов, казаки Иван Юрьевич Москвитин и Нехорошко Иванович Колобов, Антон Захарьевич Маломолка, Харитон Лаптев, казачий пятидесятник Курбат Афанасьевич Иванов…

И, конечно же, вечный «неизвестный солдат» России — Иван Безымянновеликий.

Какая звучность, какой — порой — беззлобный юмор в именах и прозвищах… Какой простор и сила русской души, какие судьбы!

Какие свершения!

И в каких краях… Топи, гнус, неизвестность, стена тайги, волоки и переправы, душная жара и удушающий холод. А они шли и шли… И одни продолжали путь других.

Иван Юрьевич Москвитин — казак из отряда атамана Дмитрия Копылова, в 1638 году пришел из Томска на Лену, а потом двинулся в бассейн Алдана к реке Мае с группой товарищей. Там волоком прошел к Улье, а уж та впадает прямо в Охотское море (поселок Улья на его берегу есть и на современной карте России). Так русский человек впервые вышел к «Большому морю-окияну».

В Якутск Иван Юрьевич вернулся в 1642 году, а через четыре года его путем ушел отряд якутского служилого человека Алексея Филиппова. «Показания» Филиппова, данные им по возвращении в 1652 году в Якутске, стали первым официальным документом о плавании русских вдоль северного берега «Ламского», то есть Охотского, моря. Но еще в 1642 году Курбат Иванов по собственным географическим данным и данным, собранным Иваном Москвитиным, составил первую карту Дальнего Востока. Иногда Курбата Иванова и другого Иванова, Константина Иванова Москвитина, историки соединяют в одну фигуру, но это, пожалуй, символично. Много в истории Сибири и Дальнего Востока было их — Иванов, Ивановичей, Ивановых…

Французский писатель Жюль Берн в написанной им трехтомной «Истории великих путешествий», в книге первой — «Открытие земли», об этой вековой эпопее открытия и освоения русскими людьми доброй одной девятой части суши не сказал ни слова. И не потому, думаю я, что относился к нам пренебрежительно.

Неуважительно, пренебрежительно — с некоторых недобрых пор — начали относиться мы к себе сами, не умея и ленясь прославить если не себя, так хоть дела предков…. А ведь Великая Екатерина называла нашу Россию «Вселенной»…

Сумбурный ее сын Павел русской гордостью не пренебрегал. Забегая далеко вперед, сообщу, что именно его указом от 8 (19) июня 1799 года и под его высочайшим покровительством было создано великое и ныне почти забытое явление русской жизни XIX века — Российско-Американская компания.

«Хитрый византиец», «плешивый щеголь, враг труда» Александр Первый? Ну, он самим ходом истории, одной лишь «грозой 12-го года» был обречен быть русским патриотом. Да и был им, но, увы, — колеблющимся и слишком часто бездеятельным.

О нем и его времени у нас будет обстоятельный рассказ…

Николай Первый был, напротив, деятелен. Поэт и дипломат Тютчев не без оснований отказал ему в служении России, но Николай званию русского был все же по-своему предан. Хотя в конце концов он и обесславил позором Крымской войны свою же немалую внешнеполитическую работу во имя державы.

Нет, пожалуй, патриотом был и Николай… Иначе не было бы ни постепенного его сближения с Пушкиным, ни массового героизма генералов, адмиралов, офицеров, солдат и матросов на бастионах Севастополя и на камчатских холмах… Не было бы удали и инициативы Невельского и его товарищей…

Увы, Николай не изгнал Нессельроде, не воспитал патриотами сынов своих, Александра и Константина, которые и сдали янки огромные наши территории…

Вот с них-то, с двух средней руки бар Романовых, пожалуй, и началось небрежение русской славой и результатами, ей добытыми.

Да, с этого началось — с «продажи Аляски»! С тех пиров по случаю тезоименитства «Его Императорского Величества Александра II» во время Русско-турецкой войны 1877 года, когда под льющееся рекой шампанское в виду поля битвы бесполезно лилась ручьями русская кровь — в ходе спешно подогнанного к «дате» штурма Плевны.

Чуждая интересам России, война эта стала логическим продолжением той антинациональной политики, которая наиболее ярко проявилась в продаже Русской Америки…

АМЕРИКУ открывали много раз и с разных сторон. Но вот со стороны ее западной оконечности честь открытия принадлежит исключительно русским. Собственно, первооткрывателями стали геодезист Михаил Спиридонович Гвоздев и подштурман Иван Федоров, плававшие на боте «Святой Гавриил». И они заслуживают отдельных слов о них.

Но можем ли мы не вспомнить тут вначале Семена Ивановича Дежнёва? И не только потому, что волей судьбы самая восточная точка России — мыс Дежнёва, носит его имя, а и потому, что вот какой ценой давались эти открытия:

«Пошли мы все в гору, сами пути себе не знаем, холодны, голодны, наги и босы. А шел я, бедный Семейка, с товарищи до Анадыря-реки ровно десять недель, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И вверх… ходили двадцать ден, людей и… дорог иноземских не видали. И воротились назад, и, не

дошед, за три днища до стану, обночевались, почали в снегу ямы копать»…

Все это было уже на обратном пути, после того как Дежнёв и его сотоварищ Федот Попов, выйдя со спутниками 20 июня 1648 года из Колымы в Ледовитый океан на семи кочах, направились на восток и впервые прошли морем в Тихий океан.

Коч Попова на обратном пути забросило на Камчатку, но оттуда кочевщики не вернулись, и сведения о них Дежнёв получил значительно позднее от якутов.

Экспедиция Дежнёва и Попова, по сути, замкнула континентальные маршруты русских «крепких людей». И теперь оставалась хотя и тяжкая, однако уже более-менее понятная работа по освоению пройденного и открытого. Начинаются те континентальные «одиссеи» Пояркова, Хабарова, Бекетова, Атласова, о которых читателю уже кое-что известно…

Впрочем, открытие Дежнёва в полном смысле этого слова открытием, пожалуй, не стало. И сам он был надолго забыт, и не было у русского первопроходца точных данных о том, что же он и его товарищи совершили. Подлинная география восточной оконечности Русской земли ложилась на карту медленно, ценой не только больших трудов, но и — многих жизней.

Даже капитан-командор российского флота, датчанин Витус Беринг, чьим именем назван пролив между Россией и Америкой, не сразу понял, что он прошел теми водами, которые разделяют два материка. Беринг вообще-то искал перешеек, их соединяющий. И лишь в ходе 2-й Камчатской экспедиции Северо-Западная Америка как отдельный материк была открыта достоверно.

Но я пишу не историю географических открытий, и эта первоначальная ошибка Беринга не так уж для нас и важна. Важно то, что он, отправленный к Тихому океану прямым наказом Великого Петра, и 1-я и 2- я Камчатские экспедиции Беринга сыграли в будущей судьбе Русской Америки роль немалую.

А вот то, что за границу попало разными (но равно нелегальными, незаконными) путями не менее десяти копий итоговой карты 1-й Камчатской экспедиции — это уже не по части географии, а по части историко-политического шулерства.

Так же как афера с первой европейской публикацией карты путешествия Беринга. Впервые ее опубликовал Жан дю Альд в Париже в 1735 году. Дю Альд сообщал, что карту, мол, получил от польского короля, а тому ее преподнесли-де неизвестные доброжелатели.

Правда, французский же историк Каен признается, что к дю Альду эта карта попала от видного французского географа д'Анвиля. А уж д'Анвилю ее передал некто Делиль, с 1726 по 1747 год работавший в России и переправивший оттуда в Европу несколько сотен русских карт.

Как видим, шулеры случаются не только за карточным, но и за картографическим столом.

ПОЭТОМУ пора, да и к месту, рассказать о русских первооткрывателях Русской Америки и северных тихоокеанских «окрестностей». Одновременно это будет продолжением рассказа о приоритетах.

Впрочем, вначале небольшое вводное отступление…

Петровскую эпоху я бы не стал определять как эпоху открытий. Она сама — вся открытие, потому что лишь с нее начинается соединение русской сметки и отваги с европейским знанием.

И поэтому одним из главных достижений этой эпохи надо считать новый массовый тип русского человека, созданного волей и гением Петра.

Деятельные русские люди в Сибири и на Дальнем Востоке были не в диковинку — других там и не было. А вот образованные деятельные русские люди…

Такие пришли в глухие восточные места впервые.

И новые, ученые, петровские геодезисты начали огромную работу по уже научной съемке территории восточной России. А также — по освоению морских пространств Восточного, Тихого океана, которые тоже надо было обойти в вёдро и в ненастье. Обойти, изучить и положить на карты.

Петр Чичагов, Алексей Кушелев, Михаил Зиновьев, Петр Скобельцин, Петр Чаплин, Василий Шетилов, Иван Свистунов, Дмитрий Баскаков, Иван Евреинов, Федор Лужин…

Все — молодые ребята.

Все имена — русские.

И все — петровские питомцы.

Два последних из этого списка в июне 1721 года впервые достигли центральной группы Курильских островов до Симушира включительно и четырнадцать из них нанесли на карту. В конце 1722 года Евреинов в Казани лично представил царю-труженику сводную карту Сибири, Камчатки и Курильских островов. Это, уважаемый мой читатель, было почти три сотни лет назад!

На Дальний Восток их послал непосредственно Петр, приказавший, чтобы геодезисты Иван Михайлов Евреинов и Федор Федоров Лужин досрочно сдали экзамен за полный курс Морской академии, в которой они обучались, и во главе отряда из двадцати человек отправились на выполнение дальнего секретного задания.

Кормщиком у них был архангельский помор Кондратий Мошков, посланный по распоряжению опять же Петра из Архангельска в Охотск… Позднее он плавал с Берингом и Чириковым, а в 1732 году вместе с Федоровым и Гвоздевым достиг северо-западного «носа» Америки.

Маршрут Евреинову и Лужину определил сам царь: «До Камчатки и далее, куды вам указано, и описать тамошние места, где сошлася ли Америка с Азией…»

Это — еще до появления на дальних берегах регулярных экспедиций…

А в шестидесятые-семидесятые годы на Курилах русские люди бывали уже как в месте знакомом. Сотник Иван Черных с отрядом побывал на девятнадцати островах, в 1767 году зимовал на Симушире, в 1768-м — на Урупе…

Иркутский посадский Дмитрий Яковлевич Шебалин после гибели его бригантины во время сильнейшего землетрясения на Урупе пробыл там два года и лишь потом на байдарах со своими спутниками добрался до Камчатки.

1-я Камчатская экспедиция была задумана Петром в конце 1724 года — незадолго до смерти. Причем есть основания предполагать, что Петр о проливном разрыве между Азией и Америкой знал или, по крайней мере, догадывался.

Так или иначе, в соответствии с инструкциями уже скончавшегося царя в 1725 году начинается первая русская научная морская экспедиция Беринга.

Лейтенант Алексей Ильич Чириков и выходец из Дании лейтенант Мартын Петрович Шпанберг были у Беринга помощниками.

Чириков оказался на высоте, Шпанберг — не очень. Но Шпанберг на этих страницах должен быть помянут уже потому, что его отдельный отряд прошел северным путем от Камчатки к Японии и проследил всю Курильскую гряду от Камчатского Носа до японского Хоккайдо.

И было это в 1739 году. Дух петровской эпохи на паркете петербургских гостиных уже во многом выветрился, это была мрачная пора бироновщины… Но дух Петра жил в этих веселых и крепких ребятах — заросших бородами, пропахших табачищем, противоцинготной черемшой и противокручинной водкой…

Алексей Чириков позднее ходил и далеко к востоку, добираясь в 1741 году до залива Аляска. Его отчет в Адмиралтейств-коллегию о плавании в этих местах стал первым в истории описанием северозападных берегов Америки.

А, к слову, первую исторически доказанную зимовку русских на Аляскинском полуострове провел на его юго-западном берегу зимой 1760/61 года промышленник-мореход Гавриил Пушкарев.

Эти ребята (тоже ведь — птенцы гнезда Петрова!) не только шли по океанским волнам на легких судах, но еще и изобретали! Мартын Шпанберг был человеком без полета фантазии, подозрительным и завистливым. И его помощник штурман Петров имел у него репутацию горького пьяницы. А вот же Петров сочинял навигацию и придумывал новый инструмент для определения долготы на море.

Инструмент у него вышел «неудачный». Однако исторически удачным был его новый взгляд на мир и на себя в этом мире — совершенно иной, чем у его терпеливо-выносливых, упорных, но таких невежественных предшественников.

В отряде Шпанберга был и геодезист Михаил Гвоздев. Он уже был упомянут мной ранее. А сейчас мы вернемся к нему, а заодно и к вопросу о приоритетах…

Между 1-й и 2-й экспедициями Беринга, 23 июля 1732 года, от берегов Камчатки отошел много повидавший бот «Святой Гавриил». За четыре года до этого на нем плавал сам Беринг. Теперь плаванием руководил Гвоздев, а штурманом был Иван Федоров. С ними было на борту еще 37 человек.

Гвоздев и Федоров пришли на Охотское море с экспедицией якутского казачьего головы Афанасия Федотовича Шестакова. Назначенный в 1727 году главным командиром Северо-Восточного края, он прибыл с штурманом Яковом Генсом как для новых открытий в Тихом океане, так и прежде всего для сбора пушного ясака с местного населения.

Уж не знаю, насколько последнее дело у него шло успешно, но был он, похоже, крут, потому что, как сообщает блестящий коллективный труд 1952 года «Русские мореплаватели», был убит в марте 1730 года в Пенжинской губе «во время зимнего завоевательного похода».

Шестаков построил два судна, да два бота он получил от Беринга (в том числе и «Гавриил»). Теперь за главного остался Генс, но летом 1732 года из-за тяжелой болезни он передал командование «Гавриилом» Федорову (в октябре 1737 года Генс, состоя при 2-й Камчатской экспедиции Беринга, умер в Тобольске, а 8 декабря 1741 года во время зимовки на Командорских островах умер от цинги и капитан-командор Беринг).

Федоров сам уже был болен цингой (в феврале 1733 года он умер). Но имя свое Иван успел обессмертить, хотя и был снесен на бот «против воли».

15 августа «Гавриил» вошел в Берингов пролив, а 21 августа с попутным ветром он подошел к Большой земле… Гвоздев на ней высадился, осмотрел и собрал все материалы, нужные для того, чтобы позднее положить эти берега на карту.

СЕГОДНЯ эта крайняя на запад земля Америки называется мысом Принца Уэльского. Назвал ее так знаменитый английский мореплаватель капитан Кук. И назвал 9 августа 1778 года.

В своем последнем, третьем плавании Кук добирался и до Берингова пролива. Причем на карте северного плавания Кука, выпущенной тогда же в Лондоне, крупными буквами обозначено — «Bhering Strait». Кук, а чуть позднее и заменивший его после его гибели Чарльз Кларк заходили и существенно севернее — за пролив. Места эти были тогда изучены плохо, и где-то Кук на своем «Резолюшн» побывал первым.

По праву первопроходца он мог, конечно же, нарекать открытые им земли так, как считал нужным. Но — лишь открытые им, а не посещенные им…

Кук был в тех же местах, что и Иван Федоров с Михаилом Гвоздевым и Кондратием Мошковым, через пятьдесят шесть лет после них. И, уважаемый мой читатель, знал об этом.

В своем плавании в тех водах он пользовался — в числе других картой беринговского мичмана Петра Чаплина, описаниями ломоносовского любимца Степана Крашенинникова и картой уже известного нам академика Герарда Миллера. Обзорная работа Миллера «Описание морских путешествий по Ледовитому и по Восточному морю с российской стороны учиненных» была впервые напечатана в Петербурге в 1758 году на русском и немецком языках. В 1761 году она была переведена на английский язык и издана в Лондоне.

Была там и карта, в правом верхнем углу которой в виньетке-картуше значилось «A Map of The DISCOVERIES by the RUSSIANS of the North West Coast of AMERICA. Published by the Royal Academy of Science at Peterburg» («Карта исследования русскими северо-западного берега Америки. Издана императорской Академией наук в Петербурге»).

Со стороны Азии, то есть России, карта Миллера уже сильно напоминает современную, а вот со стороны Америки все намного более предположительно — что вполне объяснимо.

Но там, где мы привыкли видеть мыс имени английского наследного принца, на английском издании карты Миллера четкими (правда, не русскими, а английскими же) буквами написано: «Coast Discovered by surveyor Gvozdev in 1730», то есть: «Берег, открытый геодезистом Гвоздевым в 1730».

А в тексте обзора Миллера прямо сообщалось: «Ведомо, что геодезист Гвоздев в 1730 году между 65-м и 66-м градусами северной широты в малом расстоянии от Чукоцкой земли был на берегу чужестранной земли да нашел там людей».

Собственно, со времен Беринга, Чирикова, Гвоздева и начало входить в употребление понятие «Русская Америка».

Миллер был несколько неточен лишь в дате. Но координаты были указаны точно. Кук в своем дневнике 9 августа пометил: «Мыс, который я назвал мысом Принца Уэльского, весьма примечателен тем, что он является западной оконечностью всей до сих пор известной части Америки. Он лежит в широте 65° 46 N и в долготе 191° 45 О».

Но англичанин видел эту землю в августе 1778 года. А русские — в августе 1732 года. При этом Кук книгу с картой Миллера (собственно — Гвоздева) имел.

Не кичливы мы, не заносчивы. Это — хорошо. Но вот еще бы нам простоты поменьше. Той, что, может быть, и не хуже воровства, но очень уж способствует чужому воровству у нас.

Воровству приоритетов, трудов, славы.

А в конечном счете и земель.

И — судьбы…

Хорошо, нашелся честный немец Петр Симон Паллас, вступившийся за честь своей второй родины, который в 1781 году прямо и публично заявил, что Кук грубо нарушил научную этику и наименовал оконечность Американского материка неправомерно. Что ж, как видим, своего рода борьба с низкопоклонством перед Западом началась в России далеко не в сороковые годы двадцатого века.

Паллас возмутился, конечно, законно. Да уж поздно было… Да и черта ли нам в том названии, если через сто лет мы не приоритет потеряли, а и саму Русскую Америку.

Вместе с мысом Принца Уэльского…

На этом не пошедшую нам впрок «науку» с Куком можно было бы и отставить в сторону, но вот попался мне в руки энциклопедический словарь «Всемирная история», изданный в 2003 году научным (!) издательством «Большая Российская энциклопедия».

И из статьи о Джеймсе Куке на странице 443-й я с удивлением и

злостью узнал: среди прочих несомненных заслуг Кука это научное издательство числит и ту, что Кук-де окончательно доказал наличие пролива между Азией и Америкой. Эх, Петр Симон Паллас, где ты?

РОДИНА Джеймса Кука ко времени его третьего (!) кругосветного плавания была могучей морской державой. Ее адмирал (и по совместительству — пират) Фрэнсис Дрейк совершил первое английское (и второе в мире после Магеллана) кругосветное плавание за двести (!) лет до Кука, в 1577–1580 годах.

В 1579 году он достиг зоны 45-го градуса северной широты у берегов, тогда еще не называемых калифорнийскими, и наименовал их Новый Альбион.

А теперь Кук уходил с задачей подняться много севернее Дрейка. «Секретная инструкция капитану Джеймсу Куку, командиру шлюпа Его Величества «Резолюшн», подписанная первым лордом Адмиралтейства Сандвичем, графом Монтегю, лордом Адмиралтейства Чарльзом Спенсером и адмиралом Хью Паллисером, начиналась словами: «Поскольку граф Сандвич передал нам пожелание Его Величества о необходимости поисков Северного морского прохода из Тихого океана в Атлантический…»

И эта вводная фраза вроде бы определяла весь смысл предстоящего предприятия, далее конкретизированный еще более: «поиски Северо-Восточного или Северо-Западного прохода, ведущего из Тихого океана в Атлантический или в Северное море».

Выходило, что все остальное было лишь попутно — мыс Доброй Надежды, открытые и еще не открытые тихоокеанские острова, включая острова Сандвичевы (о них у нас будет речь много позднее)…

Если уж быть точным, то инструкция также предписывала Куку, выйдя к Новому Альбиону, проследовать до 65-го градуса и «тщательнейшим образом заняться поисками тех рек или проливов (и их обследованием), которые в той или иной мере могут вести к Гудзонову или Баффинову заливу».

Простой взгляд на карту показывает, что эта часть инструкции была составлена вроде бы в духе основной заявленной цели экспедиции — поисков Северного прохода в Атлантический океан или в его окраинное Северное море между Великобританией и Скандинавским полуостровом.

Гудзонов залив — это огромная (до тысячи километров в поперечнике) водная чаша внутри Канады, по сути — внутреннее море в Северной Америке со стороны Атлантического океана, соединяющееся с последним Гудзоновым же проливом. Логично было предположить, что в этот залив-море можно пройти с запада Америки по рекам и озерам.

А Баффиново море — тоже атлантическое полярное море между Канадой и Гренландией.

Эти места англичанам были неплохо знакомы, но точное знание накладывалось на ходившие между мореплавателями легенды о неком Американском Средиземном море (очевидно, питаемые наличием реального Гудзонова залива и реальных Великих озер).

И тут инструкция вроде бы не противоречила цели поиска межокеанского прохода. Однако если кроме карты посмотреть на маршрут Кука, то мы увидим, что Кук шел-то путем вроде бы и «инструктивным», но тщательно ничего в среднеширотной зоне не исследовал. Хотя, например, река Колумбия (сейчас это граница штатов Вашингтон и Орегон) должна была бы его заинтересовать, да и пролив Хуан-де-Фука между островом Ванкувер и полуостровом Олимпия, да и ряд других узких заливов и проливов — тоже (все это чуть позднее действительно тщательно исследовал англичанин Ванкувер).

Конечно, забравшись в такую даль, грешно было бы не провести какие-то съемки и там — хотя бы как исходный материал для следующих экспедиций (Ванкувер ушел в те же места через десяток лет после возвращения кораблей Кука в Англию).

Но стремился Кук явно в другое место!

Куда?

А вот это мы вскоре и увидим!

Инструкция была секретной. Спрашивается: почему? В ней Куку позволялось перезимовать в русском Петропавловске-Камчатском, так что от русских скрывать цели экспедиции было вроде бы незачем. А кто еще мог встретиться англичанам в пустынных высоких северных широтах?

И все же инструкция была секретной, и Куку строго предписывалось по окончании плавания,

«прежде чем покинуть шлюп, потребовать у офицеров и унтер-офицеров все вахтенные журналы и дневники, которые они могли вести в ходе плавания, и в опечатанном виде доставить эти бумаги нам, а также поставить их и всю команду в известность, что никому не дозволено упоминать, где они были, до тех пор пока на то не будет дано надлежащего разрешения».

Инструкция была секретной… В таких документах лицемерить нужды нет — если они пишутся исключительно для внутреннего употребления. Инструкция была очень подробной (в некоторых местах — даже мелочно подробной). Но тон ее при этом был таким, как будто Кук шел на север в полную неизвестность.

А ведь составителям инструкции и самому инструктируемому — как и нам с тобой, уважаемый читатель, — было известно, что завесу северных приполярных туманов над водами Тихого океана для Кука уже немного раздернули русские мореходы и исследователи. Вот достаточно типичная «аляскинская» запись в дневнике Кука от пятницы, 22 мая, — воскресенья, 24 мая 1778 года: «Мыс расположен в широте 58°13 N и в долготе 207°42 О, и на основании того, что я узнал из отчета о путешествии Беринга и карты, приложенной к его английскому изданию, это должен быть мыс Св. Гермогена…»

Так один ли «Северный проход» искали англичане? И искали ли они его на самом деле?

Может, на самом деле они хотели сами убедиться: верно ли, что русские действительно открыли широкий проливный разрыв между русской Чукоткой и Америкой? Ведь если такой разрыв существует, то и русское движение в Америку будет этим очень затруднено.

А если — нет?

А если русские блефуют?

Сами мастера блефа («bluff» и есть по-английски «обман»), англичане вполне могли заподозрить в этом и нас. Что если русские блефуют, а сами уже бодрым шагом шагают через сушу по Северо-Западной Америке?

Не это ли и было подлинной главной целью экспедиции Кука — разобраться в ситуации на месте?

Ведь, выйдя из Тихого океана в Чукотское море Ледовитого океана, ни Кук, ни позже Кларк, заменивший Кука после его гибели в 1778 году, не двинулись куда-то вдоль американских берегов на восток — как было бы логично поступить в целях поиска Северного прохода… Они очень основательно — туда-сюда, справа налево, слева направо, взад-вперед — проутюжили всю зону к северу за Беринговым проливом, то есть всю южную часть Чукотского моря.

Они вот уж действительно тщательнейше избороздили весь этот морской треугольник, вершиной которого был Берингов пролив, а основанием — граница ледовых полей.

Весь — от американского мыса, названного Куком Айси-Кейп (Ледяной мыс), до чукотского мыса, названного Куком же Северным (нынешний мыс Шмидта).

Зачем они поступили так, если им действительно был нужен Северный проход? Источники сообщают, что Кларк-де искал проход на север в ледяных полях… Но зачем ему было идти на север? К полюсу он шел, что ли?

Кук, а потом Кларк уже доходили до аляскинского мыса АйсиКейп. Ну и шли бы вдоль берега к мысу Барроу и дальше. У них, конечно, не хватило бы ни сил, ни запасов, но в принципе, идя так, они и прошли бы в Англию своим — лишь значительно позже открытым — пресловутым Северным проходом.

И знали ведь Кук и Кларк, что «налево» от Берингова пролива прохода в Атлантический океан не будет. В Атлантику — это «направо».

А они раз за разом сворачивали «налево», хотя то направление вело вдоль чисто русских северных берегов — далеко не в Атлантический океан.

Нет, создается впечатление, что англичане хотели с максимально возможной достоверностью выяснить: нет ли где азиатско-американского перешейка севернее, за Беринговым проливом?

Или нет ли если не перешейка, то такой вытянутой от России к Америке плотной цепи островов, по которой русские могли бы без

особого труда перебираться в Америку — как с камушка на камушек?

Кук и до этого, еще в молодые годы, выполнял деликатные, секретные поручения британского адмиралтейства. И, я сейчас в этом уверен, его экспедиция была прежде всего акцией дальней стратегической разведки с целью прояснения как общей ситуации в районе возникающей Русской Америки, так и сбора конкретной информации на сей счет.

И только после того как они не нашли ничего похожего на сухопутный русский проход на Американский континент, англичане «любезно» «поделились» с нами полученными ими результатами «заберинговых» исследований 1778 года. Капитан ставшего флагманом второго шлюпа экспедиции — «Дискавери», Кларк весной 1779 года во время отдыха в Петропавловске-Камчатском перед своим новым походом на север передал «главному командиру Камчатки» премьер-майору Бему сводную карту открытий экспедиции.

Честный и энергичный служака, лифляндец Магнус Карл Бем правил Камчаткой шесть лет. Жаль, его труды на благо России до сих пор недооценены. Приняв Камчатку в пакостном небрежении, он сдал своему преемнику капитану В.И. Шмалеву — как раз в 1779 году — наличный капитал в сорок тысяч рублей и все управление в полном порядке. А в придачу — заведенные им соляные копи, железный завод, скотный двор, строгую отчетность по ссудам местным купцам из казенных денег и новую Тагильскую крепостцу…

Сам же он увез в далекую Лифляндию, в Ригу, жестокий ревматизм, потому что в инспекционных походах нередко проходил сотни верст пешком в метель и стужу.

Ну мог ли простодушный Бем (хоть и немец, но русский) не отблагодарить «любезных» англичан? В ответ на жест Кларка он ознакомил его с нашими картами. И англичане еще перед заключительным своим походом в Арктику получили дополнительную информацию, доказывающую, что нежеланный им перешеек и на русских картах отсутствует.

Считается, что главным результатом третьей экспедиции Кука

стало открытие Сандвичевых (Гавайских) островов. Но не стал ли им для Англии вывод — легкого пути для русских в Америку нет?

И не было ли в секретной инструкции по-настоящему секретным лишь ее окончание, процитированное выше? То есть не был ли секретным сам факт жесткого намерения Англии заранее засекретить всю информацию по северной экспедиции Кука и тем скрыть свой интерес именно к Русской Америке?

Ведь первое издание дневников Кука по горячим (с учетом географии экспедиции, может быть, более верным было бы сказать — по «холодным»?) следам в 1783 году оказалось очень уж подчищенным их редактором, виндзорским каноником Дж. Дугласом.

Только в 1967 (!) году, почти через двести лет (!!) после «дугласовского» издания, в Англии вышло новое издание дневников Кука, вроде бы соответствующее оригиналу.

Но не было ли подчищено и оно?

Что же до секретности инструкции, то, возвращаясь к ней еще раз, зададим себе вопрос: всегда ли разумно и допустимо даже в секретной инструкции указывать истинную цель деликатного дела? А вдруг эта инструкция в дальних заморских краях да не в те руки попадет?

Так что, насчет того, куда и как идти, какие бусы и сколько кому дарить — насчет этого можно и нужно написать правду.

А вот насчет того — за чем идти?

Зачем? Проще и надежнее обозначить как цель «поиск Северного прохода», и — точка! За которой на самом деле следует многозначительное многоточие…

УВАЖАЕМЫЙ читатель! Версии, высказанной мной выше, ты в литературе не найдешь. Да и у меня она возникла далеко не сразу… Я ведь — человек русский, значит, в чем-то неистребимо простодушный. Мне за «коварный Альбион» думать сложно… Но уж очень нас сейчас крепко учит внешний мир, а англосаксы — особенно…

И учит так, что волей-неволей начинаешь при необходимости постигать их иезуитскую логику, где место простодушию если и есть, то — фальшивому, напускному, коварному.

Внешний мир к нам веками относился свысока. В каких только несуществующих пороках и грехах нас, русских, не обвиняли и не обвиняют! А русские слишком часто боялись и боятся обидеть иностранцев необоснованными подозрениями.

А стоит ли бояться? Тем более что оснований для подозрений у нас намного больше, чем у них!

Лишь вторая — «синяя», «сталинская» — БСЭ о последнем плавании Кука высказалась с некоторой долей здорового скептицизма и иронии:«Третья экспедиция К. (1776–1779) была снаряжена для поисков сев. — зап. прохода и для захвата земель в сев. части Тихого ок., «не открытых» другими державами, но фактически известных британскому адмиралтейству. Эти «неоткрытые» земли К. усиленно искал в водах, омывающих зап. берега Канады, а также близ Аляски и Камчатки».

Возможно, здесь сказалось мнение знаменитого советского океанолога, профессора МГУ, инженер-контр-адмирала (и цусимского минного героя-мичмана) Николая Николаевича Зубова, который считал, что «самое появление англичан на севере Тихого океана было вызвано успехами, которых достигли русские мореплаватели».

ДА ВЕДЬ и с сутью последовавшей за английской экспедицией Кука — Кларка французской экспедиции Лаперуза не все так уж и понятно…

Источник, к французам не предубежденный, — «История великих путешествий» француза Жюля Верна, сообщает нам: «О последнем путешествии Кука еще ничего не было известно, кроме смерти великого мореплавателя, когда французское правительство, не желая уступить первенство англичанам, решило снарядить экспедицию в Тихий океан».

Гм, странно… О маршруте Кука и о его северных открытиях — настоящих и мнимых, еще ничего не известно, а французы уже «не желают уступить первенство англичанам». Откуда сыны Галлии знают, что им надо уступать то, о чем им еще не известно?

Вернемся опять же к Жюлю Верну: «Инструкции (ох уж эти инструкции! — С.К.), полученные Лаперузом при отплытии, предписывали ему исследовать побережье Америки, часть которого до горы Святого Ильи (за исключением залива Нутка) была лишь усмотрена капитаном Куком».

Ну, во-первых, район горы Святого Ильи уже был не то что «усмотрен», а не раз к тому времени посещался русскими промышленниками. Другое дело, что делать там им особенно было нечего — бобров и котиков хватало пока в местах Америки, к Сибири более близких. Скажем, на тех же островах Прибылова.

Да и Витус Беринг эту гору «усмотрел» почти на сорок лет раньше Кука.

Но интереснее другое… Интересно, почему Лаперуза отправляли к этой приметной с моря горе? И откуда о ней в тогдашнем Париже знали? И знали ли?

Залив Нутка — это западный берег острова Ванкувер, который почти сросся с материком на границе современных Канады и США. Нутка — это значительно южнее горы Святого Ильи.

А гора Святого Ильи находится почти в центре залива Аляска, на почти равном расстоянии от лежащего южнее горы архипелага Александра и лежащих севернее ее нижних, «коренных» Алеутских островов.

Так вот, Кук, когда добрался до северных широт, начал в 1778 году с того, что подошел к западному берегу Северной Америки в районе Ванкувера и пошел вдоль материка вверх на север. Дошел до середины залива Аляска, «усмотрел» в соответствии с имевшейся у него русской картой, составленной Миллером, гору Святого Ильи и двинулся далее на север, мимо острова Кадьяк к Алеутам, руководствуясь опять-таки картами своих русских предшественников.

Обогнув Алеуты, он действительно открыл (тут уж спору нет!) Бристольский залив, русским тогда неизвестный — промышленники успевали вдоволь набить бобров и котиков, до него не добираясь.

Пройдя затем Берингово море, Кук прошел Беринговым заливом в Ледовитый океан, поутюжил его в целях, мной выше предположенных, и пошел на юг, на зимовку в тропики. Пересекая Алеутскую гряду, он, между прочим, встретился с русским мореходом

Измайловым. Тот разъяснил Куку, каково истинное положение этой гряды, дал ценные сведения о русских плаваниях на Севере и у берегов Америки, в том числе и — к Кадьяку.

Так плавал англичанин Кук…

А теперь можно вернуться к французу Лаперузу…

ДОБРАВШИСЬ до Америки, Лаперуз в отличие от Кука сразу двинулся к середине залива Аляска, к горе Святого Ильи. И лишь оттуда стал спускаться вдоль материка к Ванкуверу, повторив маршрут Кука наоборот.

Почему же так вышло?

Почему все это выглядит так, как будто Лаперуз, еще не выходя из французского Бреста, уже знал не только о смерти Кука, но и о северо-западной части его плавания?

Не будет ли логичным предположить, что французам было известно много больше, чем думал Жюль Верн?

«Ну, — может улыбнуться читатель, — а почему бы и нет! Автор ведь сам сообщил, что первое издание дневников Кука, пусть и подчищенное, было выпущено каноником Дугласом уже в 1783 году. А «Буссоль» Лаперуза и «Астролябия» де Лангля вышли в море в 1785 году. Познакомиться с записями Кука время было».

Так-то оно так, но что тогда имел в виду француз Жюль Верн, когда писал, что Лаперуза начали снаряжать, когда «о последнем путешествии Кука еще ничего не было известно, кроме смерти великого мореплавателя»?

Что, писатель не знал об издании Дугласа? Не думаю…

Да и почему Лаперуз, тщательно повторив маршрут Кука от «Ильи» вниз до Ванкувера, даже не пытался пройти путем Кука вверх, на север?

Не потому ли, что о севере ему уже было известно из русских источников?

Я уже писал о северной карте, изданной французом дю Альдом в Париже в 1735 году на счет то ли польского, то ли (вспомним гоголевского Хлестакова!) «датского» короля, а на самом деле переданной во Францию из Петербурга шпионом Делилем.

Во времена же Лаперуза французам в Петербурге и шпионить не было нужды — Екатерина к ним относилась вполне лояльно.

На север Лаперуз не сунулся… Видно, в Париже уже поняли, что там Франции конкурировать с Россией не под силу. А западный берег Канады обозреть надо было, что Лаперуз и сделал.

Это уже потом он пересек Тихий океан, зашел в Китай и лишь потом вновь пошел на север — к Сахалину. И эта часть его маршрута тоже, похоже, выдает его осведомленность о состоянии тогдашних русских дел в той зоне.

Мы ведь тогда и на Сахалине бывали, но так — «факультативно», так сказать, без особых претензий. Вот Лаперуз — на всякий случай — и прошел на Сахалин. И оттуда двинулся не куда-нибудь, а к ближайшему русскому порту Петропавловску-на-Камчатке.

И тут уж он не открытий искал, а хотел с русской Камчатки надежным путем, через Россию, отправить в Париж свой экспедиционный отчет. Он его и отправил — с Жаном Батистом Лессепсом, французским вице-консулом в России.

Но как оказался консул Лессепс в дикой российской восточносибирской глуши? А так, что он до этого сопровождал Лаперуза от самого Бреста (и, к слову, оказался единственным участником экспедиции, завершившим кругосветное путешествие, потому что все остальные позднее потерпели кораблекрушение и полностью погибли у берегов тропического острова Ваникоро).

Нет, не из издания Дугласа знали французы о том, как обстояли дела в северной и — уже тогда — русской части Тихого океана.

МНЕ ОСТАЕТСЯ сказать здесь несколько слов еще и о Джордже Ванкувере. Капитан Ванкувер был с Куком во втором и третьем кругосветном плавании, а в 1791 году был направлен Лондоном, как пишет Жюль Берн, «к берегам Америки для того, чтобы положить конец спорам, возникшим с испанским правительством из-за залива Нутка, и добиться от испанских властей официальной уступки этой бухты, имевшей важное значение для торговли мехами».

Опять странно — обычно такие дела поручаются не обветренным стужей и обожженным тропиками судоводителям, а дипломатам. Логичнее было бы не затевать кругосветный тарарам, а провести переговоры в Мадриде.

Но и тут нам кое-что может разъяснить реальный маршрут Ванкувера… Выйдя из Англии, он, как и Кук, прошел к южной оконечности Африки — мысу Доброй Надежды… Там он, говоря языком современным, «бункеровался», а говоря языком инструкции Куку, взял «в нужном количестве съестные припасы и воду».

Даже от мыса Доброй Надежды до Нутки ближе будет идти «направо» (по карте — «налево», мимо мыса Горн), а Ванкувер пошел «направо», по маршруту Кука. Но — с одним принципиальным отличием! Он отвернул к западным берегам Австралии, и отвернул неспроста… Как сообщается в «Очерках по истории географических открытий» Иосифа Петровича и Вадима Иосифовича Магидовичей, Ванкувер спешил сделать официальную заявку на Западную Австралию, так как англичане «подозрительно относились к активности французов в Океании и в австралийских водах».

К слову… Советским исследователям умалчивать об этом «финте Ванкувера» смысла не было. А вот француз Жюль Верн тут на информацию скуп: «Мы не будем останавливаться на плавании Ванкувера вдоль юго-западного берега Австралии, так как оно не дало ничего нового».

Что ж, оно и понятно — ловко выхваченный англосаксами из-под французского носа континент всегда несоблазнителен, подобно «зеленому» винограду из басни.

Но как, уважаемый читатель, умели в Лондоне «секретными» инструкциями истинные свои цели прикрывать!

Затем Ванкувер через Гавайские острова действительно прошел к Америке и в апреле 1792 года в длинном морском рукаве пролива Хуан-де-Фука встретился с двумя небольшими кораблями испанца Бодега-и-Куадры (он нам потом тоже еще встретится). Капитаны обменялись данными, назвав открытый ими огромный остров совместным именем Ванкувер-Куадра. Ход дальнейших событий оставил от этого наименования лишь его англосаксонскую часть.

А вскоре Ванкувер начал бороздить вверх-вниз прибрежную зону от острова Ванкувер-Куадра к русским американским владени-

ям — до тех мест, где через полтора десятка лет появится наш Ново-Архангельск, и даже дальше — к Алеутам. Он был в районе Кенайской губы, на островах Кадьяк и Чириков. Но уже тогда там русских хватало — и на воде, и на суше.

Ванкувер плавал тут, производя съемки, долго и тщательно, часто контактируя с русскими промышленниками и моряками. И нам будет нелишним узнать, что англичанин был поражен тем «спокойствием и добрым согласием, в каком они (то есть мы, русские. — С.К.) живут между самыми грубыми сыновьями природы… приобретая любовь их благосклонным обращением».

Между прочим, Жюль Верн и об этой части плавания Ванкувера умудрился не сказать почти ничего, что тоже объяснимо. Когда великий француз писал свою «Историю открытий», французская Канада уже отошла в область истории, как и Русская Америка, хотя и по иным причинам.

А вот отец и сын Магидовичи сообщают нам, что в своем аляскинском плавании Ванкувер широко использовал указания и сведения русских и что в его распоряжении были копии секретных карт, добытые британским адмиралтейством через тайных агентов и британцев, близких ко двору Екатерины (в частности, через ее лейб-медика Д.С. Роджерсона)…

Русских секретных карт!

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ английские мореходы времен Кука, Кларка и Ванкувера оставались английскими мореходами, то есть первыми моряками мира.

Однако вторая половина XVIII века не могла не быть плодотворной и для русских исследователей западных окраин Америки, а главное — для укрепления там российского присутствия.

Причин тому было, по крайней мере, две…

Во-первых, с 1758 года — еще при «дщери Петровой» Елизавете — Географический департамент Академии наук был передан в «особливое усмотрение» Михайле Васильевичу Ломоносову.

Пока что, слава богу, это имя в России в особых представлениях не нуждается, хотя почему-то начинает выпадать из некоторых энциклопедических (?!) словарей.

Ломоносов четко заявлял, что надо нам «завесть поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов».

Ему же принадлежит и другой тезис, который у нас когда-то цитировали многократно, но — стыдливо урезая его окончание, мной приводимое и выделенное: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».

В первых песнях поэмы «Петр Великий» Ломоносов даже в стихах проводил мысль о значении Америки для России и писал:

Тогда пловущим Петр на полночь указал,

В спокойном плаваньи сии слова сказал:

Какая похвала российскому народу

Судьбой дана пройти покрыту льдами воду

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь отворят на Восток,

И наша досягнет Америки держава…

Между прочим, последнюю ломоносовскую строку тоже, как правило, при цитировании опускают…

И уж как прямой то ли наказ Михайла Васильевича монархам, то ли — как прямой его упрек им, врезаны были в эпоху следующие слова: «Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что, имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем все втуне».

Оба концы!

Да, уважаемый мой читатель, имели мы Сибирского океана оба концы, имели…

К слову! Петр явно не просто так интересовался — «сошлася ли Америка с Азией?» и спешно отправлял Евреинова и Лужина для выяснения этого вопроса. Думаю, что если бы он еще прожил хотя бы с десяток лет и вовремя узнал, что нет — «не сошлася», то судьба Русской Америки могла быть совсем иной — как раз в том роде, о котором писал великий наш помор, мечтавший, что называется, в духе задумок Петра.

Основательный наш историк Сергей Михайлович Соловьев (теме движения России к водам Великого океана не посвятивший, увы, и десятка строк) объяснял, правда, внимание Петра к восточной окраине тем, что надо было, мол, «удовлетворить требованию науки, выставленному Лейбницем, узнать, соединяется ли Азия с Америкою».

Ох уж эти историки-классики! Они если и видели историю России дальше собственного носа, то дальше Чукотского Носа их интересы — в отличие от Ломоносова, который и историком был отменным, — не простирались…

Отправляя Беринга на поиски северного пути в Америку, Петр писал: «Не будем ли мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались обыскивать берегов американских».

А впервые Петр заинтересовался проблемой еще в молодости, после знакомства с донесениями Владимира Атласова о Камчатке.

Не склонный к легкости мысли, зато склонный к основательности, славный наш академик Владимир Иванович Вернадский — академик еще с 1912 года, в своих «Очерках по истории естествознания в России» третью главу назвал так: «Петр Великий — инициатор науки в России».

Там Вернадский писал:

«Хотя Петр исходил из идей государственной полезности, он в то же время обладал поразительной любознательностью, заставлявшей его обращаться к научным вопросам, тратить средства на научные предприятия и тогда, когда прямая государственная полезность была неясна…

Не раз проявлялись в словах и действиях Петра указания на яркую идейность, которая им руководила в этой работе…

Любопытно, что определенные научные вопросы, поставленные Петром, определили на долгие годы, на несколько поколений после него, научную работу русского общества. Петр выдвинул вопросы географического характера, и главным образом исследование крайних восточных пределов Русского царства. Исследование азиатской

России, в частности Сибири, получило такое значение, какое нам теперь кажется странным и непонятным (это писалось в 1912 году, в бескрылой, вконец запутавшейся царской России Николая II. — С.К.). На составление географической карты этих мест, познание ее природы были истрачены средства и использованы силы, не имевшие ничего общего с тем, что было сделано для этого в XIX столетии (а Вернадский знал, что писал! — С.К.). Великая Сибирская экспедиция 1730—1740-х годов, как и более ранняя экспедиция Беринга, была предприятием, финансирование которого должно было заставить призадуматься и другие государства с более прочным бюджетом, чем Российская империя того времени».

Нет, вряд ли одни лишь многомудрые наставления Лейбница побудили Петра двинуть к «Тихому морю» вначале двух молодых русских парней-геодезистов, а затем — и Витуса Ионассена Беринга.

Да и Михайла Васильевич, при всем своем уважении к светилам европейской науки, не идеями Лейбница тут вдохновлялся…

Итак, Ломоносов — это было «во-первых»…

Во-вторых, с 1762 года на российском престоле воцаряется Великая Екатерина.

Уже в начале царствования, в 1764 году, она получила доклад сибирского губернатора Дениса Ивановича Чичерина об открытии «неизвестных мест и нового промысла» в «Бобровом» (то есть Беринговом) море. Речь шла об Алеутских островах.

ВООБЩЕ-ТО вдоль Алеутской гряды странствовали уже Беринг и Чириков, а геодезист, устюжанин Михаил Васильевич Неводчиков зимовал на самом ее «кончике» — Ближних островах в зиму 1745/46 года (похоже, он-то и назвал острова Алеутскими).

На соседних Крысьих островах в 1752 году был наш мореход Петр Башмаков, а через пять лет он с купцом Андреем Всевидовым (фамилия-то какая подходящая!) из Тотьмы плавал у центральной Алеутской группы.

В 1762 году «августа 3 дня в канцелярии Охоцкого порта тотемский купец Стефан Яковлев сын Черепанов» показал «скаску» о его

пребывании на «острове Командорском» и на «Алеуцких островах» с 1759 года.

Еще экспедиция Чирикова принесла весть, что «дальше за Камчаткою море усеяно островами, за ними лежит твердая земля; вдоль берегов тянутся плавучие луга солянки, а на них кишмя кишит всякий зверь, среди которого есть один — ни бобер, ни выдра, больше того и другого, мех богаче собольего и одна шкурка стоит до 400 рублей…»

Самобытный русский геополитик начала XX века генерал-майор Алексей Ефимович Вандам (Едрихин), имя которого я упоминаю здесь впервые, но потом еще вспомню, написал о последовавшем за русскими тихоокеанскими открытиями так: «Эта весть точно кнутом хлестнула по воображению сибирских промышленников. Открытие Алеутских островов и Северо-Западной Америки явилось для них тем же, чем для искателей золота могло бы явиться нахождение новых приисков, состоящих из одних самородков… Вскоре на Алеутских островах работало уже семьдесят семь компаний, собиравших с моря ежегодно миллионную дань».

Русские промышленники, что называется, раз за разом натыкались на разные земли у Американского континента — и прямо прилежащие к Алеутам по обе стороны гряды, и лежащие ближе к полуострову Аляска. Так, одним из первых на острове Кадьяк юго-восточнее Аляски побывал и зимовал там в 1761 году подштурман-промышленник Дмитрий Павков. А добираясь до Кадьяка, он почти неизбежно шел в виду Алеут.

В 1760 году добрался до более близких к Аляске Андреяновских островов Андреян Толстых (почему они и были названы впоследствии Андреяновскими)… И в том же 1760 году на Ближних Алеутах был еще один тотемский купец — Степан Яковлевич Черепанов, о котором уже было сказано.

Через шесть лет, 2 октября 1766 года, Толстых погиб у берегов Камчатки, возвращаясь из плавания вдоль Курильской гряды, где искал мифическую «Землю Жуана-да-Гамы»…

А промышленник-передовщик Степан Гаврилович Глотов в 1759–1762 годах бывал даже у берегов Северной Америки, на островах Умнаке, Уналашке и других. Там было много лисиц, и русские

назвали эти острова Лисьими, приведя жителей Умнака и Уналашки в русское подданство («через оную их ласку и привет… приведено ими со всеми компанейщиками под высокодержавную е.и.в. руку в подданство и в платеж ясака тамошних народов…»).

Последние слова взяты из «Изъяснения» Глотова и его «компанейщика» казака Савина Пономарева, составленного еще одним их компаньоном, тотемским посадским Петром Шишкиным в 1762 году.

Интересен перечень из этого «Изъяснения»:

«Звание островам и на них имеющих зверей и протчаго, о том явствует ниже сего, а имянно:

1. Умнак. 2. Науналашка, лисицы на которых промышляли.

Дальние острова: 3. Уналга, лисицы есть. 4. Акутанак морские сиучи. 5. Акутанак бобры. 6. Акугыст, лисицы есть. 7. Кыгылгыст, лисицы есть. 8. Унимак, лисицы на нем. 9. Алахшак, лесу стоячего много, лисицы, медведи, олени, по признакам куницы, кабаны есть. 10. Прямо ево Кучюк сиучи, отчасти бобры. 11. Танилак сиучи, бобры. 12. Кадияк в боку с полдни, лисицы, сиучи, лес стоячей, которой толщиной охватов до пяти. 13. Шугачь Таны, зверей есть: медведи, олени, лес, а мужики платье носят, рубашки портяные, а при них палаши и копье… 14. Остров Улигись все бобры, а мужики приезжают с Жугачь Таны, который приедет з бабой перебудет и пропадет; весь женской пол имеют на себе платье женское. 15. Атахтак, люди на нем одноглазые, однорукие, одноногие (сказки, конечно, но честно пояснено, что это записано со слов «мужика»-алеута Кашмака с Уналашки. — С.К.). 16. Чихмиль остров невелик, судно выкинуто, иностранное по приметам, двоемачтовое, а про людей неизвестны (долго же его несло откуда-то из теплых тихоокеанских вод. —С. К.)».

Мореход-промышленник Гавриил Гаврилович Пушкарев тоже зимовал на Алеутах еще за десять лет до доклада Чичерина.

А в год представления этого доклада, то есть в год 1764-й, устюжский купец Василий Шилов составил карту Алеутских островов (позднее он же их активно осваивал, почему и получил от Екатерины медаль «за усердие о взыскании за Камчаткою новых островов»).

И в тот же год промышленник-передовщик Иван Максимович

Соловьев плавал с отрядом в 55 человек к Лисьим Алеутским островам на промысел и для сбора ясака. Он вернулся на Камчатку в 1766 году, потеряв 28 человек, но представив 28 июля «Благородному и почтенному господину прапорщику Тимофею Ивановичу Шмалеву компании иркуцкаго купца Якова Уледникова с товарыщи прибывшего с морских островов судна, именуемого Святых апостол Петра и Павла, от морехода и передовщика тобольского посадского Ивана Соловьева Репорт»…

Впрочем, буквально за два дня до «репорта» Соловьева — 26 июля прапорщик Шмалев получил подобный же «репорт» от «морехода и передовщика города Ваги Верховажской четверти Кьянской десятины дворцового крестьянина Ивана Коровина с товарыщи», вернувшегося с Уналашки и Умнака на судне «Святые Живительноначальные Троицы»…

Да, доклад губернатора Чичерина сообщал об открытии «неизвестных мест» не совсем точно… Русским людям, гордо именовавшим себя «передовщиками», эти места были известны уже неплохо.

Но теперь то, что знали русские промышленники-охотники, стало «высочайше» известно и в русской столице.

Реакция Екатерины была мгновенной: она повелела Адмиралтейств-коллегии (президентом которой в то время был, между прочим, великий князь Павел Петрович, будущий император) снарядить «секретную» экспедицию для исследования, описания и закрепления за Россией новооткрытых островов. Официально она была названа «Экспедицией по описи лесов по рекам Каме и Белой».

Ах, умница была все же в молодости немецкая принцесса Софья-Фредерика Августа, ставшая в России императрицей Екатериной! Вот стиль ее приказа: «Отправить немедленно, по своему рассуждению сколько надобно, офицеров и штурманов, поруча над оными команду старшему, которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было».

Обращаю внимание уважаемых читателей на оборот «по своему рассуждению сколько надобно»…

Сколько надобно!

Это вам не Владимир Путин со своим вечным — «денег нет, денег нет…».

Выбор пал на боевого командира бомбардирского судна «Юпитер» капитан-лейтенанта Петра Кузьмича Креницына, которого Екатерина тут же произвела в капитаны 2 ранга и наградила золотыми часами.

Помощником себе Креницын взял известного ему по общей боевой работе двадцатидвухлетнего мичмана Михаила Дмитриевича Левашова.

История экспедиции Креницына — Левашова оказалась непростой, а порой и трагичной… Часть судов ее погибла еще на переходе из Охотска к Камчатке, в том числе и командорская бригантина «Святая Елизавета».

Однако в 1768 году Креницын уже на галиоте «Святая Екатерина» и Левашов на гукоре «Святой Павел» дошли до Унимака — самого крупного из Алеутских островов и самого дальнего от России (но самого близкого к Аляске).

Неделя ушла на описание Унимака, осмотр аляскинских берегов и открытие узкого Исаноцкого пролива, отделяющего Унимак от материка.

Затем они разошлись для съемок, а потом зазимовали — Креницын на Унимаке, а Левашов на другом алеутском острове, Уналашке.

Закончилась тяжелая, цинготная зимовка, во время которой умерли шестьдесят человек и среди них — первооткрыватель Уналашки Степан Глотов.

Лето 1769 года прошло в новых съемках. Была описана вся Алеутская гряда. И это были первые плавания европейцев в юго-восточной части Берингова моря. Кук тогда еще грелся в водах Новой Зеландии, Лаперуз вообще был всего лишь строевым офицером в европейском французском флоте.

Увы, даже Жюль Верн в своей толстенной «Истории великих путешествий», посвятив полторы страницы экспедициям Беринга и Чирикова, далее сообщает: «Путь был найден. По нему настойчиво устремились авантюристы, купцы, моряки. Совершенные ими открытия относились главным образом к Алеутским островам и Аляске».

И все!

Андреян Толстых, Василий Шилов и их товарищи были купцами и отличными мореходами, но авантюристами они не были уже потому, что были родом из основательных российских мест.

Толстых был — да, купцом, но отнюдь не стяжателем, а скорее — мечтателем. Он искал неведомые земли, спасал потерпевших крушение товарищей и плавал на собственном судне с названием, говорящим о хозяине больше романов — «Андреян и Наталья»… Это имя корабля, пожалуй, уникально и по конструкции, и по выразительности, и — по силе взаимной любви…

Иван Коровин и Иван Соловьев уже в первых своих строках своих «репортов» давали объяснение цели своих походов, и это были не авантюрные цели и не мелочные побуждения своекорыстных купчишек.

Ссылаясь стандартно лишь на «ея императорскаго величества указ из Камчатской Большерецкой канцелярии от такого-то числа», далее они писали о своих задачах схоже, но каждый своими словами…

И я, уважаемый мой читатель, вчитываясь в эти строки, написанные отнюдь не мастерами художественного слова, поражался их простому величию и…

И вдруг ощутил прилив мгновенной, распирающей грудь гордости за нашу Россию, простые сыны которой могли выражаться так державно в силу русского чувствования и естественного русского патриотизма.

Ведь не прапорщик Шмалев диктовал им эти слова, а сами их души и сердца…

Зачем уходил в бурный холодный океан Иван Коровин? А вот зачем:

«для распространения Российской ея императорского величества империи и уповаемой государственной пользы к приращению высочайшего ея императорского величества интереса, к приведению в подданство под высоко самодержавную ея императорского величества руку живущего на сысканных морских островах неясашного народа в ясашный платеж, а особливо и ко изысканию некоторых полезно подобных к государству прибытков…»

Иван же Соловьев писал: «для искания полезно добраго, к ползе государства, к распространению Российской ея императорского величества империи интереса, к промыслу зверей и для обыскания незнаемых островов и на них живущих неясашных народов приводу под высокосамодержавную ея императорского величества руку…»

А Петр Креницын и Михаил Левашов? А их офицеры и матросы? Они были настоящими моряками и русскими-патриотами, но и они авантюристами не были. Однако они шли к новым землям, открывали их для России и готовы были идти от них к землям еще не открытым.

В 1770 году перед новым походом произошло несчастье… Креницын утонул в реке Камчатке — опрокинулся челнок. Заменив старшего товарища, дело экспедиции довел до конца Михаил Левашов.

Заметим, что все это было за восемь лет до появления в северных тихоокеанских водах первой европейской экспедиции сюда — экспедиции Кука, за пятнадцать лет до второй — экспедиции Лаперуза и за двадцать с лишком лет до плавания Ванкувера.

Вернувшись 22 октября 1771 года в Петербург, Левашов был сразу произведен Екатериной в капитаны 2 и 1 ранга. Остался доволен им и Павел, назначил командиром корабля «Борис и Глеб».

Но жизненных сил у Миши Левашова хватило лишь на Алеуты. В 1773 году тридцати лет от роду он скончался. Вечная ему слава и светлая память!

ЕСЛИ мы посмотрим на карту, уважаемый мой читатель, то увидим, что трудами Креницына, Левашова и их соратников-подчиненных Россия завершила создание своего могучего — в потенциале — геополитического бастиона на восточных рубежах.

Берингово море фактически становилось Русским морем. По-хозяйски распорядившись этими, исторически оправданными и законными нашими приобретениями, мы, «имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения», могли бы войти в XIX, а затем — и в XX век «с добрыми успехами».

Во второй половине XVIII века к тому вроде бы и шло…

Идейную базу дали Петр и Ломоносов, верховная власть была настроена соответственно. В чем проблема? Работайте, друзья!

Увы, огромность расстояния от столицы до «театра геополитических действий» создавала огромные же трудности в реализации любых идей — пусть даже и самых насущных.

Требовались люди, которых не надо понукать и подталкивать, которые были бы без приказа предприимчивы и инициативны.

И такие люди нашлись. А лидером и знаменем их стал Григорий Иванович Шелихов.

Глава 2

Эпоха Григория Шелихова, ее «подколодные» «камни» и «Предтеча» Франсиско де Миранда

Григорий Шелихов родился в 1747 году в местах донельзя русских и донельзя сухопутных — в городе Рыльске Курской губернии. Разбирался в мехах — ими торговал отец.

В 1773 году, в двадцать шесть лет, Шелихов поступает на службу к иркутскому купцу Ивану Голикову, а через два года, уже как его компаньон, организует с ним и его племянником Михаилом купеческую компанию для пушного и зверобойного промысла в Тихом океане и на Аляске.

Капитан Кук Аляску тогда еще и в подзорную трубу не видал…

Через шесть лет, в августе 1781 года, Шелихов и Голиковы учреждают прообраз будущей Российско-Американской компании — Северо-Восточную компанию. Затем Григорий переезжает из Иркутска в Охотск, строит три галиота (флагман — «Три святителя») и вместе с женой, двумя детьми и двумя сотнями работных людей отправляется на Аляску.

Его «шелехиада» длилась пять лет… Он бороздит Бобровое-Берингово море, промышляет зверя, организует исследования — от Алеут до Курил, в 1784 году ставит на острове Кадьяк первое постоянное русское поселение на американской земле, обучает местных жителей ремеслам и земледелию…

В 1786 году его люди ставят крепости на острове Афогнак у юго-восточных берегов Аляски и на аляскинском полуострове Кенай.

А в 1789 году по его приказу границы Русской Америки обозначаются пятнадцатью металлическими знаками…

Державин назвал Григория Ивановича русским Колумбом. Что ж — по заслугам и по значению!

Собственно, Шелихов реализовывал программу Ломоносова, хотя и вряд ли был с ней знаком. Он не просто «срывает деньгу», не противопоставляет промысловую и колонизаторскую деятельность деятельности исследовательской и цивилизаторской, а проводит их в единой связке. Он даже разрабатывает план деятельности миссионерской. Позднее этот план будет реализован православными монахами, и — весьма успешно. Православных на Аляске есть немало даже в XXI веке.

Кто-то может заметить, что примерно так, как Григорий Иванович, поступали и голландские, и английские негоцианты. Так, да не так! Европейцами двигала в первую очередь корысть, ну и уж во вторую — национальная спесь.

Шелихов радел о пользе государства, и двигала им — в первую голову — национальная гордость.

Разница, думаю, есть…

Вот передо мной его портрет… Умный, внимательный и одновременно открытый взгляд, красивое, интеллектуальное, располагающее к себе лицо, ладно сидящий европейский костюм, кружевной галстук, маленький парик.

Личность, натура заявлены вполне. И видно, кроме прочего, что, говоря языком современным, был Григорий Иванович «человеком команды». Да и могло ли быть иначе, если среди его сотрудников и сподвижников были такие выдающиеся организаторы, как Михаил Матвеевич Булдаков, Александр Андреевич Баранов, Николай Петрович Резанов? О всех них я потом расскажу.

А в морских соратниках у него были такие выдающиеся, опытные мореходы, как подштурман Гавриил Логинович Прибылов (его именем Шелихов назвал острова, Прибыловым открытые), как немного известный уже нам Герасим Григорьевич Измайлов…

В те же годы, когда в северной части Тихого океана трудился Шелихов, до нее добрался и Джеймс Кук. В своем дневнике 15 октября 1778 года он записал: «Вечером 14-го, когда я с мистером

Веббером был в индейском селении неподалеку от Самгунудхи (это — на алеутском острове Уналашка. — С.К.), здесь высадился русский, которого я счел главным среди своих соотечественников на этом и соседних островах. Его имя было Ерасим Грегорев Син Измайлов; он прибыл на каноэ, в котором было три человека, в сопровождении 20 или 30 одиночных каноэ».

У Кука был океанского класса «Резолюшн», а у Измайлова — каноэ. На каноэ через океан не ходят, но Кук-то был гостем, а Измайлов — хозяином, и хозяином радушным: снабдил гостя ценнейшими данными об этих водах, исправил ошибки на его картах, да еще и дал скопировать две русские карты Охотского и Берингова морей.

Я с удовольствием познакомлю читателя с извлечениями из «Рапорта в Камчатскую Большерецкую Канцелярию Штурманского ученика Герасима Измайлова» от 14 (25) октября 1778 года…

«По прибытии моем к здешним Алеутским островам, — докладывал Измайлов, — сего 1778 года, августа 14 числа, но по задолженности моей в реченной канцелярии должности к переписи здешних народов, имел я отбыть из гавани с острова Уналашки сентября 2-го числа на остров Умнак, Четырех сопок и протчие (это мимоходом брошенное «протчие» выделю особо — мол, чего там, дело обычное. — С.К.). А по прибытии моем, сентября 23 числа, прибыли на тот же остров Уналашку, и стали не в дальнем расстоянии от гавани моей, на полуношной стороне в бухту два пакет бота с острову Лондону, называются агличанами. А я, по исправлении своей должности, имел к ним прибыть в крайней скорости, а по прибытии находился трои суток, оказывая к ним ласковость и приветствие. Служил, что было собственного, притом приказал алеутам ясашным плательщикам, в бытность их промышлять рыбу и довольствовать…

На большем пакет боте, называемом Резулюшон, господин полковник называется Дем Кук, лейтенантов трое: первый — Жион Гор, второй — секунд Дем Скин, третей — Жион Вилимсын (Джон Гор, Джеймс Кинг и Джон Уильямсон. — С.К.); всего комплекту, что состоит на пакет боте 110 человек, в том числе все афицеры. На другом пакет боте, называемом Ескадре (это, естественно, — «Дискавери». — С.К.), на нем командир в ранге маиора Чир Тлярк, лейтенантов двое: первый — пример Димск Борин, второй — секунд Жион Рикман (Чарльз Кларк, Джемс Барни и Джон Рикмен. — С.К.), всех числом на Ескадре 70 человек, в том числе и афицеры…»

Весь тон этого документа — предельно деловой и конкретный, и видно, что русские в районе Алеут и Аляски к тому времени обосновались уже прочно и, я бы сказал, рутинно… Жили-жили, не тужили. Вот и аглинские корабли пожаловали… Что же — хлеб-соль, а я ем, да свой!

Младшему сверстнику Шелихова (на два года моложе), воспитаннику «Иркутской навигацкой» школы Герасиму Григорьеву сыну Измайлову было тогда тридцать три года. В двадцать три он участвовал в экспедиции Креницына — Левашова, в двадцать шесть попал в плен к польскому ссыльному Морису Беньовскому. Тот поднял мятеж на Камчатке, захватил судно и бежал во Францию. До Франции было далековато, Измайлов там ничего не потерял, и кончилось тем, что поляк высадил его и камчадала Паранчина на пустынном берегу курильского острова Симушир. Однако Герасим не пропал, добрался до Сибири и вскоре опять ушел в море.

В 1788 году Измайлов и Дмитрий Иванович Бочаров на галиоте «Три святителя» завершили открытие северного берега залива Аляска от Кенайского полуострова до залива Якутат. По результатам съемки Бочаров составил карту «полуострова Алякса»… Тогда Аляску русские называли и так…

Вот кто был у Шелихова в товарищах и соратниках. С такими людьми можно было и горы сворачивать, и дел наворотить.

Они и сворачивали.

Планы Шелихова ширятся. Он уже и с Филиппинами готов торговать, тесня на рынках Тихого океана европейцев и янки… И ходатайствует перед Екатериной о беспроцентной ссуде в 200 тысяч рублей на 20 лет…

Словарь Брокгауза и Ефрона ложно сообщает, что Шелихов вместе с Иваном Куликовым эти деньги из Коммерц-коллегии получил вместе с похвальной грамотой.

В действительности же императрица отказала, сопроводив доклад Комиссии о коммерции рядом язвительных замечаний (мол, просители займа напоминают ей того, «который слона хотел выучить говорить за тридцать лет» в расчете на то, что за такой срок умрет или слон, или он, или дающий деньги).

Историки считают, что отказала она потому, что резонно была не готова пойти на обострение тихоокеанской ситуации. Мол, хватало проблем в Европе. Шла война с Турцией, непросто было со Швецией.

К тому же в Америке английские колонии восстали против метрополии.

Что ж, возможно, историки и правы — в начале 1780 года, в связи с насильственными действиями английского флота по отношению к нейтральной торговле с североамериканскими колониями, Россия выдвинула принцип вооруженного нейтралитета и обратилась с соответствующей декларацией к Англии, Франции и Испании.

Франция и Испания признали его де-юре, Англия — де-факто. В1780—1783 годах с учетом этого принципа образовалась система союзных договоров России с Данией, Швецией, Голландией, Пруссией, Австрией, Португалией и Королевством обеих Сицилий.

Равновесие было неустойчиво, и историки утверждают, что Екатерина-де не захотела рисковать, а только наградила Шелихова и его компаньона Ивана Голикова золотыми медалями и шпагами.

Но вряд ли дело было только в политике, и вряд ли все действия женщины, даже на троне, можно и нужно объяснять государственным расчетом. В момент отказа Шелихову фаворитом Екатерины был ничтожный Дмитриев-Мамонов. А на носу у стареющей монархини был роман с не менее никчемным Платоном Зубовым. Ее былой державный масштаб постепенно усыхал до размеров спальни…

Еще впереди были взятие Очакова и Измаила, суворовские Фокшаны и победы Ушакова при Тендре и Калиакрии. Но это были всё дела, так сказать, налаженные, привычные. А к новому и рисковому бывшая умница Софья-Фредерика уже была, похоже, неспособна.

Когда-то мгновенно снарядив экспедицию Креницына, она через четверть века равнодушно пометила на полях перспективнейшего доклада: «Многое распространение в Тихое море не принесет твердых полз. Торговать дело иное, завладеть дело другое».

Хотя…

Хотя, уважаемый мой читатель, тут кое-что кое с чем не вяжется! Примерно в то же время, когда Екатерина на инициативу Шелихова отреагировала вот так, она же санкционировала две экспедиции (состоявшуюся — Биллингса и сорвавшуюся — Муловского), целями которых было как раз «завладеть», да еще и как завладеть! Об этом в своем месте будет сказано…

Но почему таким разным оказался царицын подход к сходным проблемам? Почему она не заинтересовалась идеями Шелихова?

Что ж, тут, как я уже сказал, кроме государственных интересов имело значение, пожалуй, и другое…

«Записные» историки, идя за писаными бумагами и будучи привержены «строгим фактам» (как будто бы они следили за каждым шагом основных фигур в любой эпохе), не учитывают того, что зарубить на корню русские перспективы в Русской Америке было жизненно необходимо и Лондону, и Парижу, и Мадриду, и новым хозяевам Североамериканского континента, и много еще кому…

Так вот, используя всяких там мамоновых и зубовых и верно их настропалив (чем-чем, а хорошей памятью, кроме еще кое-чего, они обладали оба), можно было настроить Екатерину практически любым образом.

Искать же в самых закрытых архивах протоколы «ночных заседаний» в монарших спальнях — дело гиблое. Хотя в их «ходе» порой решались такие вопросы, что потом лишь сокрушенно пожимали плечами любые коммерц-коллегии. Тем более что та же, скажем, Англия уже имела в Петербурге достаточный опыт прямого скрытого влияния на придворную элиту… Вспомним того же императрицыного лейб-медика Роджерсона…

А мутные фигуры англофилов до мозга костей Александра и Семена Воронцовых? Эти два брата-графа отворачивали Россию к Англии на протяжении добрых тридцати лет! Первый из них был назначен послом в Лондон еще в 1762 году — двадцати одного года. Второй пребывал там в том же качестве с 1784 по 1800-й год. Отставил его уже император Павел.

И вряд ли одной только новой государственной ленью Екатерины можно объяснять то положение, в каком — по свидетельству уже помянутого мной в предыдущей главе декабриста барона Штейнгеля — «флот и морская служба, равно как и самый Кронштадт, в последнее время царствования Екатерины находились…»

Штейнгель был тогда кадетом Морского корпуса, и вот что запомнила его молодая память: «Число кораблей хотя значительно было, ибо, помнится, считалось до 40 линейных кораблей в Кронштадте и Ревеле, но они большею частию были ветхие, дурной конструкции, с таким же вооружением и не обшивались медью, от чего большею частию ходили дурно. Капитаны любили бражничать. Офицеры и матросы были мало практикованы… Офицеры любили куликать, и вообще людей образованных было мало… В порте был во всем недостаток, и воровство было непомерное, как в адмиралтействе, так и на кораблях…».

«Со вступлением на престол Павла, — пишет далее Владимир Иванович, — все переменилось. В этом отношении строгость его принесла великую пользу».

Вспоминал моряк-декабрист и жизнь свою в Морском корпусе. При Екатерине и директоре Голенищеве-Кутузове кадеты жили впроголодь и «впрохолодь»… Но: «не стало «матушки», воцарился Павел Петрович, и переменилось с первых дней положение кадет… Государь отечески занялся заброшенными. Посещения были часты и внезапны. Заботливость гласная и разительная…»

Расхлябанность в государстве была не только удобна дворянству и чиновничеству. Она была очень на руку всем тем, против кого мог бы обратиться флот, заботливо обшитый медью… Именно им, внешним недругам России, смертельно угрожали и сильный русский флот, и сильная Русская Америка…

И именно они мощно влияли на императрицу. Но Екатерина недаром прозывалась Великой, и великая часть ее натуры все еще была способна порой подвигнуть ее на великие решения и замыслы.

Вот только желающих сорвать их было немало — как внутри державы, так и вне ее…

И много было разных способов мешать здесь России. И вот в связи с только что сказанным я расскажу об одной занятной исторической биографии…

В СУТЬ давно прошедших лет мы входим, как в неосвещенную ночную комнату со света… Вначале не видно ничего и лишь чувствуется, что тут что-то есть — какие-то предметы и прочее… Но постепенно глаз привыкает, адаптируется, и даже слабых, отраженных лучей хватает для того, чтобы порой увидеть не только истинные размеры и очертания окружающей обстановки, но и отдельные детали…

Примерно так, уважаемый читатель, получилось у меня с историей Иосифа Иосифовича Биллингса, капитана-командора русского флота, год рождения которого в справочниках не указывается по причине «неизвестности»…

Однако имя это вошло в русскую историю достаточно прочно и даже в идейно выдержанной сталинской БСЭ о Биллингсе есть небольшая статья…

Она действительно невелика, и ее-то я приведу полностью:

«БИЛЛИНГС, Иосиф (г. рожд. неизв. — ум. 1806) — офицер русского флота, выходец из Англии. Известен как один из руководителей (совместно с капитаном Г. Сарычевым) большой русской экспедиции 1785–1792, направленной для исследования и съемки берегов сев. — вост. Сибири и Алеутских о-вов. Не имея возможности из-за тяжелых льдов проплыть на кораблях вокруг Чукотского п-ва со стороны Колымы и Берингова пролива, Б. на оленях проехал вдоль Чукотского берега от Берингова пролива до Чаунской губы и тем самым завершил описание всего сев. побережья России».

Казалось бы — все тут похвально и достойно…

Вот же, и Военная энциклопедия Сытина, изданная в начале XX века, сообщает, что Биллингс — «один из первых русск. моряков-исследователей сев. побережья Азии и Америки и Тихого океана», что он принят во флот в 1783 году из английской службы в чине мичмана, а в 1785 году назначен начальником экспедиции для изучения новооткрытых островов Тихого океана и побережья Америки.

Да, вроде бы все достойно и прилично, тем более что на Чукотке и мыс Биллингса есть. Но когда я в эту биографию вчитался более внимательно, то начали появляться вопросы…

Во-первых, оказалось, что Биллингс был участником третьего плавания Кука (это я узнал лишь из дореволюционного «Русского биографического словаря» под редакцией профессора Половцева).

Года рождения и РБС не приводит, что объяснимо, потому что лишь в 1967 году новозеландский ученый Дж. Биглехол, последний издатель дневников Кука, составил список участников этого плавания, где под номером 33 в списке экипажа «Дискавери» числится «Биллингс Джозеф, уроженец Миддлсекса, 18 лет, матрос…». Эти данные позволяют установить примерный год его рождения — 1760-й… (Позднее я выяснил-таки, что он родился в 1761 году.)

Но странно — в РБС восемнадцатилетний Биллингс представлен как «помощник астронома» (на «Дискавери» астрономом был опытный сорокалетний Уильям Бейли, имевший слугу Джона Летта). А в списке, составленном Биглехолом, Биллингс — просто матрос (без указания, что он еще и чей-то помощник, хотя Биглехол каждый раз помечает: «помощник штурмана», «помощник канонира», «помощник хирурга», «помощник боцмана», «помощник плотника», «помощник оружейника»).

Далее… Бейли числился сверхштатным, и как у него мог быть в помощниках строевой матрос — непонятно. Особые знания? Но Биллингс был всего лишь матросом.

К тому же трудно представить, чтобы в сложное и дальнее плавание всего лишь астроному Бейли было позволено взять с собой слугу, только и умеющего что чистить камзолы и подавать кофе в постель. Логичнее предположить, что Джон Летт как раз и был у Бейли помощником. А Биллингс просто представлялся позднее «помощником астронома» тем, кто с обстоятельствами плавания знаком не был.

Такое предположение о функциях Летта тем более правомерно, что персональные «списочные» слуги были в экспедиции лишь у астронома, но при этом за ним кроме Летта числился «слугой» ботаник экспедиции Дэвид Нельсон. Впрочем, не исключено, что ученым «титулом» Биллингса представляли только нам, русским.

На двух кораблях у Кука было на две сотни участников плавания примерно сорок матросов на «Резолюшн» и два с половиной десятка — на «Дискавери», в возрасте от 18 до 41 года, а также около трех десятков мидшипменов — нечто вроде штурманских учеников или наших гардемарин — от 15 до 22 лет (среди них были известный нам Джордж Ванкувер, впоследствии исследователь северозападного побережья Северной Америки, и будущий офицер русского флота Джемс Тревенен, погибший тридцати лет в 1790 году под Выборгом во время Русско-шведской войны).

В этой молодой по преимуществу компании у восемнадцатилетнего Биллингса не могло быть каких-то преимуществ и привилегий, и вряд ли он в условиях плавания и в положении простого матроса (даже не мидшипмена) очень уж повысил свой уровень чисто офицерских знаний (штурманское дело, гидрография, управление кораблем)…

Корабли Кука (уже без капитанов Кука и Кларка) вернулись домой в 1780 году. А в 1783 году Биллингса принимают в русский флот с чином мичмана, через год производят в лейтенанты, а еще через год в чине капитан-поручика (капитан-лейтенанта) он назначается начальником секретной Северо-Восточной географической и астрономической экспедиции. Карьера настолько же быстрая, насколько и плохо объяснимая даже для англичанина на русской морской службе. Тот же Тревенен так не преуспел, хотя был и явно опытнее Биллингса…

В состав экспедиции кроме капитан-лейтенанта Иосифа Биллингса были определены лейтенанты Роберт Галл, Гаврила Сарычев и Крестьян (Христиан) Беринг, штурманы Антон Батаков и Сергей Бронников, подштурман Иван Кондратов, «шхипер» Афанасий Баков, «подшхипер» Александр Мараков, а всего —141 человек, включая 5 геодезии унтер-офицеров, 4 музыкантов, 22 казака, определенных «в егери», 49 казаков — «в матросы» и 9 «Охотского порта матросов»…

Экспедиция официально имела задачи «определения степеней долготы и широты устья реки Колымы, положения на карту берегов всего Чукотского Носа до мыса Восточного, також многих островов в Восточном океане, к американским берегам простирающихся, и совершенного познания морей между матерою землею Иркутской губернии и противоположенными берегами Америки».

Были у нее и другие — менее афишируемые задачи, о которых будет сказано позднее. Но в целом все задачи требовали от руководителя экспедиции серьезной специальной подготовки.

Однако непонятно — откуда у парня, рано ушедшего в море матросом (не мог же Кук брать в дальний поход новичка), служившего матросом и не имеющего средств на образование, вдруг за три года появились познания в навигации, геодезии, картографии, астрономии, да еще и гидрографии?

Выходило, что в лице Биллингса Россия получала прямо-таки миддлсекского Ломоносова! А экспедиция под его руководством должна была совершать просто-таки научные чудеса…

Как Биллингс справился со своими задачами по экспедиции — это рассказ отдельный. А сразу надо сообщить, что, всего лишь достигнув устья Колымы, Биллингс, согласно полученным им в русской столице инструкциям, «объявил себе чин» капитана 2 ранга, а когда он через год всего лишь подошел в берегам Аляски, в виду мыса Ильи он объявил себе уже чин капитана 1 ранга. Подобное тогда иногда практиковалось. И на огромном удалении тех, кто отличает от тех, кого надо отличить, такой вариант повышения в чинах был не так уж и плох. Однако случай Биллингса можно считать в истории наших восточных экспедиций, пожалуй, беспрецедентным!

И это при том — скажу это, забегая вперед, — что Биллингс в экспедиции ничем выдающимся себя не проявил: всеми успехами она оказалась обязана Гавриилу Андреевичу Сарычеву и другим ее русским участникам.

Так в чем был секрет Биллингса?

Как мне представляется, дело было в том, что принят он был в русскую службу по рекомендации «российского министра в Лондоне» графа Воронцова.

Я не склонен утверждать, что Воронцов был в чистом виде тем, что сейчас называют «агент влияния»… Но Англию он любил, пожалуй, побольше, чем Россию (он в ней и остаток дней своих прожил, и умер там, и похоронен там). И пересечение судеб англичанина Биллингса и англомана Воронцова вряд ли было случайным. И вряд ли как Воронцов, так и сам Биллингс были тут инициаторами знакомства.

Воронцов осуждал русскую борьбу против английского владычества на морях и вообще блюл английские интересы получше русских. Историки ставят ему в заслугу то, что он-де изобретательно удержал правительство Питта-младшего от объявления войны России в 1791 году, когда Екатерина отвергла ультиматум Питта с требованием отказаться от русских приобретений после Русско-турецкой войны.

Но, сдается мне, что не мир тут России он обеспечивал, а выгоды себе и ему подобным от торговли с Англией да плюс — уже в ближней перспективе — суворовские штыки для английской коалиции против революционной Франции (которую Воронцов терпеть не мог).

Кстати, о Суворове… Возможно, кто-то из читателей меня и ругнет за очередное отступление от прямой темы, но, с одной стороны, очень уж некоторые моменты, связывающие Воронцова и Суворова, ярко иллюстрируют суть русско-английской «дружбы». С другой же стороны, они просто интересны сами по себе, и поэтому я о них читателю в скобках все же сообщу — коль уж к слову пришлось…

Так вот, когда Александр наш свет-Васильич уже совершал антинаполеоновские подвиги во имя русской славы и интересов английской короны, Лондон бросал в его честь и чепчики, и треуголки, и чуть ли не самую эту корону…

И Воронцов письменно извещал Суворова, что во время представления в театре Бирмингема в его присутствии, после исполнения тогда уже почти официального национального гимна «Правь Британия морями…» были исполнены два куплета, в которых прославлялся наш полководец, и публика заставила актеров пропеть их дважды… Что сам король Георг III во время торжественного обеда после смотра Кентской милиции провозгласил тост: «За здравие фельдмаршала Суворова!»…

«Во всей Англии, — заключал посол, — за всеми столами после здравия королевского следует здравие Вашего Сиятельства!»

Суворов в ответ сообщал, что у него-де «чулки спустились»… Это он в характерной для него ироничной и острословной манере намекал на то, что был бы не прочь получить от благодарного Георга орден Подвязки, который мужчины носят под коленом левой ноги.

«Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает!» — было девизом ордена… Очевидно, руководствуясь им, английский король и решил, что пусть будет стыдно тому, кто подумает, что он не награждает Суворова орденом из-за английской сквалыжности и спеси, а не потому, что заслуги русского выше любых наград.

Так или иначе, но Подвязки Александр Васильевич не получил, что Воронцова вряд ли озаботило…

Впрочем, эта история случилась уже шестнадцать лет спустя после «знакомства» графа Воронцова и матроса Биллингса.

Поэтому вернемся к Биллингсу…

Как «вышел» он на Воронцова, я не знаю, но скорее всего его на русского посла вывели вполне определенные круги с вполне определенными целями и расписали графу — лучше некуда.

Дело-то Кука надо было продолжать! Надо было держать руку Британии на пульсе новорожденной Русской Америки и тормозить — по мере сил — ее развитие…

Расхвалить не очень-то удалого и не очень-то компетентного (а думать так основания у меня есть) Биллингса и отправить его в Россию как возможную фигуру для использования русскими в тихоокеанских проектах — это было замыслом неглупым.

А малая компетентность кандидата обеспечивала и отсутствие амбиций, и его послушание пославшим его, и невеликие успехи того дела, которое ему должны были поручить в России. Поэтому лондонская рекомендация якобы русского графа-англофила уже сама по себе должна нас настораживать.

«Но мало ли кого рекомендовал Воронцов», — могут мне возразить… Так-то так, но почему Биллингса приняли у нас так серьезно, почему ему — чужеземцу, ничем не доказавшему своей преданности новой родине (да и родине ли?), доверили руководство секретной экспедицией с важнейшими государственными задачами? Ведь в Петербурге не стремились афишировать наши тихоокеанские усилия!

Об экспедиции Креницына — Левашова 1768–1769 годов первые отрывочные сведения англичане получили только в 1780 году.

Основание Шелиховым постоянного русского поселения на Кадьяке вообще не предавалось огласке. А тут — на тебе!

Так вот, возможно, современные «россиянские» историки русского флота меня и осудят, но сдается мне, что не все в истории с Джозефом-Иосифом Биллингсом чисто, а точнее — все нечисто. Начиная с его назначения…

Ничем серьезным он себя на Тихом океане и на Чукотке не проявил. По сути, экспедиция держалась талантом и энергией 22-летнего лейтенанта Сарычева. Сарычев в январе 1786 года привел ее в исходный пункт — в Якутск, а затем — и в Охотск, куда Биллингс заявился лишь в июле.

Биллингс уселся в Охотске, а Гаврила Андреич был им послан в Верхнеколымск и по пути выполнил большую исследовательскую работу.

Сарычев строил суда, на которых в 1787 году вместе с Биллингсом прошел по Колыме к морю, проводя при живом аглицком «астрономе» астрономические определения и исправляя карту…

Сарычев предпринял первые раскопки древних памятников Арктики.

Сарычев в 1789 году описал на деревянной байдаре берег Охотского моря от Охотска до реки Улькан (почти полтысячи километров) в восемь дней, а в 1791 году на маленькой алеутской байдарке — северную сторону алеутского острова Уалашки на протяжении 100 верст в полтора дня!

Сарычев в 1791–1793 годах единолично, без Биллингса, исследовал островную зону у Аляски.

Биллингсу то и дело «мешали льды»… А русским мореходам они не мешали?

Биллингс — как ученый «астроном» и «гидрограф» (и такая репутация у него была почему-то) должен был в Беринговом море не столько открывать новые земли, сколько положить, возможно точнее, на карту земли, уже русскими открытые до него! Но как раз этого он и не сделал — практически все в районе Алеут и Аляски проделал Сарычев. В 1791 году вблизи острова Святого Лаврентия Биллингс сдал Сарычеву даже формальное командование экспедиционным судном «Слава России» и зимой 1792 года прошел на оленях полторы тысячи километров по Чукотке.

При этом Биллингс отправил из Мечигменского залива до мыса Дежнёва на байдаре сержанта геодезии Алексея Гилева. И русский сержант прошел до мыса морем, пешком пересек его, а потом в пеших съемках впервые описал 500 километров северного берега Чукотки до Колючинской губы (осенью он съемки продолжил).

В лично Биллингсовом же «оленьем» переходе геодезическую съемку при Живом аглицком «специалисте» вел почему-то штурман Антон Батаков.

То есть даже когда рядом не было офицеров, Биллингс не сам вел съемки, а переваливал их на сержантов. Что — из-за лени? Нет, думаю, скорее из-за неумения, невежества…

С результатами съемок Батакова Биллингс и укатил в Петербург, покинув экспедицию за два года до ее завершения.

Если учесть, что ранее, в 1878 году, экспедицию в ее сухопутных исследованиях на Чукотке вел, как правило, тот же Сарычев (Биллингс то отправлялся налегке первым, то налегке же нагонял остальных), что течение крупнейшего притока Колымы — Омолона на протяжении тысячи километров проследил и положил на карту экспедиции армейский капитан Тимофей Иванович Шмалев, то уместно спросить: а почему эту экспедицию числят экспедицией Биллингса, а не Сарычева?

Что интересно! Моисей Самуилович Альперович, исследователь связей одного из «предтеч» латиноамериканской «независимости» Франсиско де Миранды с екатерининской Россией, посвятил в своей монографии «экспедиции Биллингса» три страницы, умудрившись при этом имени Сарычева даже не упомянуть, хотя ссылается на его капитальный труд 1802 года «Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану».

Не точнее Альперовича и многие другие.

Как сообщают источники, Гавриил Сарычев был приглашен самим Биллингсом. Не исключаю, что так и было. Однако не исключаю и того, что Биллингса Сарычевым страховали. Молодой моряк был действительно профессионалом, разбирался и в морском деле, и в астрономии, и в геодезии, и в гидрографии (как раз в том, в чем начальник экспедиции был слаб, если вообще что-то смыслил)… Кто-то же должен был и дело делать! Если бы его вообще не было — никакого, то с Биллингса при всех его покровителях могли не только эполеты снять, но и порты…

Сарычев позднее стал почетным членом Академии наук, адмиралом (за год до своей смерти в 1831 году), его именем назван мыс на Алеутах, остров в Чукотском море, остров и пролив в Тихом океане и вулкан на Курилах.

Думаю, что Гавриил Андреевич стал — с точки зрения «благодетелей» Биллингса — самой большой ошибкой Джозефа-Иосифа! Сам человек безынициативный, Биллингс, очевидно, рассчитывал, что сможет дозировать усилия заместителя так, чтобы и результат какой-то был, и особых достижений не было. А Сарычев оказался умницей, и, хотя Биллингс работу экспедиции фактически срывал, Сарычев ее во многом вытянул!

Биллингс вернулся без триумфа. Был сплавлен на Черное море, принимал участие в описании черноморских берегов (тут особых усилий не требуется), то есть, как говаривал один из моих знакомых, «осуществлял общее вмешательство в дела подчиненных».

А в 1799 году его уволили в отставку в чине капитана-командора.

Правда, иногда сообщают, что наградили его за восточную экспедицию «щедро» (без конкретного перечня «милостей»)… Однако Владимир 3-й степени, перевод со «столичного» Балтфлота на захолустное Черное море и назначение капитана 1 ранга командиром бомбардирского судна вряд ли можно считать особо щедрой наградой…

УЖЕ написав все выше написанное о Биллингсе, я вдруг усомнился: а что, если я возвожу все же напраслину на заслуженного человека, первопроходца? Ведь ни одна биографическая статья ничего плохого о нем не сообщает! Напротив, пишут хорошее… И вот же — Моисей Альперович отзывается о нем очень уважительно. И много написавшие о географических открытиях отец с сыном Магидовичи — тоже…

Ведь все мои первоначальные подозрения насчет Биллингса основывались на чистом анализе да на факте рекомендации англофила Воронцова.

И я отыскал-таки труд Гавриила Андреевича Сарычева (не 1802-го, конечно, а 1952 года издания), полное именование которому такое: «Путешествие флота Капитана Сарычева по Северовосточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану, в продолжение осьми лет, при Географической и Астрономической морской Экспедиции, бывшей под начальством флота Капитана Биллингса, с 1785 по 1973 год».

И вот тут я в очередной раз убедился, что верный анализ может вполне заменить недостающие источники. Ведь когда я до них добрался, все мои выводы полностью подтвердились!

Если говорить о книге Сарычева, то прямо укорять начальника он в ней не укоряет, да иначе и быть не могло — офицерская и мужская честь такое не позволяет. Однако он по отношению к Биллингсу предельно сух и безэмоционален — что само по себе говорит о многом. Даже формулировка «…бывшей под начальством» вместо просто «экспедиции флота капитана Биллингса» содержит некий намек.

Но, может, Сарычев был просто обижен?

Что ж, вот оценка Ивана Федоровича Крузенштерна, имя которого в особых рекомендациях не нуждается и далее будет упомянуто мной не раз: «В 1785 году предпринята новая экспедиция, начальство над коей поручено было англичанину Биллингсу… Между офицерами российского флота находились тогда многие, которые начальствуя могли бы совершить сию экспедицию с большим успехом и честью, нежели как то совершено сим англичанином. Все, что сделано полезного, принадлежит Сарычеву, толико же искусному, как и трудолюбивому мореходу. Без его неусыпных трудов в астрономическом определении мест, снятии и описании островов, берегов, портов и пр. не приобрела бы, может, Россия ни одной карты от начальника сей экспедиции».

Как говорят соотечественники Биллингса: «No comments»…

И тут действительно не требуется комментариев, а вот привести еще и мнение историка (без кавычек) русского флота полковника корпуса флотских штурманов Василия Николаевича Берха, высказанное им в 1821 году, не мешает.

Верх (как, собственно, и почти все приличные моряки его времени) знал условия Русской Америки не понаслышке, потому что в 1803–1806 годах плавал туда мичманом на «Неве» Лисянского как участник первого русского кругосветного путешествия.

И вот что Верх написал о Биллингсе: «Вправе ли он был прекратить путешествие…? Должен ли был становиться так часто на якорь? Почему не следовал по одному направлению на север или восток и по каким препятствиям доставил нам только одно наблюдение, в то время как именовался начальником Географической и Астрономической экспедиции. Капитан Биллингс, возвратясь из экспедиции… оставил службу. Журнал путешествий его издан в свет почтенным Сарычевым, коему ученый свет обязан всем, что в сей книге есть полезное».

Не менее критичен в оценке Биллингса и профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов. Зубов знал, почем и фунт, и килограмм лиха. Мичманом на эсминце «Блестящий» он получил тяжелое ранение в Цусимском бою, командиром миноносца воевал в Первую мировую на Балтике, закладывал основы советской науки о льдах… И Зубов сообщает, что назначение Биллингса возмущало всех передовых моряков русского флота.

Да, идя путем чистого анализа, я не ошибся: фактически Биллингс срывал основную стратегическую задачу экспедиции — расширение пределов русского присутствия на Тихом океане в районе западного побережья Северной Америки.

Исследователь истории Аляски англосакс Бэнкрофт утверждает, что все объясняется-де ложной гордостью начальника экспедиции, не считавшегося с мнением подчиненных, но я думаю, что дело было в прямых инструкциях лондонских хозяев Биллингса.

Собственно, Лондон имел кроме Биллингса и еще одного своего человека в той злополучной экспедиции — капитана 2 ранга (тоже свежеиспеченного по инструкции) Романа Романовича Галла.

Как и Биллингс, Галл был выходцем из Англии, но попал на русскую службу тринадцати лет гардемарином — его взял в Ливорно на свою эскадру (уж не знаю, с какой стати) адмирал Грейг. Галл

служил, стал лейтенантом и как раз в тот год, когда Воронцов предложил России услуги «помощника астронома» Биллингса, был с кораблем в Англии. Такое хронологическое пересечение трех биографий тоже, возможно, было неслучайным.

В экспедиции «гардемарин из Ливорно» зарекомендовал себя ненамного лучше своего командира. После фактического бегства Биллингса Сарычев командовал «Славой России» недолго, потому что вскоре ему пришлось сдать ее старшему по чину Галлу и вступить в командование построенным на Камчатке «под наблюдением» Галла катером «Черный Орел»… И теперь уже работы притормаживал непонятно чей подданный Галл (российское подданство он принял лишь в 1810 году!).

Жаль вот только, что в изложении истории с этими бриттами и галлами большинство «историков» (кроме профессора Зубова) почему-то не учло мнения компетентных современников тех давних событий…

Современные же и исторические оценки роли и заслуг Сарычева? О них можно бы и не говорить, потому что за Сарычева говорят его дела, и не только в «экспедиции Биллингса». Но если уж касаться оценок, то у всех объективных экспертов они единодушны: Сарычев был одним из образованнейших русских офицеров. Уже семи лет он был зачислен в подготовительный класс Морского кадетского корпуса, а в пятнадцать лет произведен в гардемарины. И началась его большая судьба русского морехода…

Первыми словами «Предуведомления» к его главному труду были следующие: «Нет морей менее известных в нынешние времена, как Ледовитое море и Северо-Восточный океан (имеется в виду северная часть Тихого океана. — С.К.), и нет государства, которое бы более имело причины, как Россия, оные описывать и более способов и удобностей к исполнению сего полезного дела».

Умные, благородные, державные слова…

И как подло через шестьдесят пять лет после их напечатания сановная «Россия» пренебрежет этими «удобностями» и самими позициями России на Тихом океане.

БЛАГОДАРЯ Сарычеву Русская Америка — как понятие географическое — из-за экспедиции «Биллингса» много не потерпела. Результаты съемок там были внушительными. Однако многоходовая английско-воронцовская операция-провокация, где Биллингс (а возможно, и Галл) был английской королевской пешкой, в целом и главном, увы, удалась. Ведь на экспедицию возлагались серьезные государственные надежды! И вот из-за преступной пассивности Биллингса они не оправдались.

Да, Россия упустила тогда на Тихом океане немало, и прежде всего — в части очень заманчивых геополитических перспектив. Потери понесла Русская Америка как понятие геополитическое. Утверждая это, я имею в виду возможные российские перспективы в районе Орегона, острова Ванкувер, реки Колумбии и Верхней Калифорнии…

Что, уважаемый мой читатель, не верится в только что прочитанное? Не воспринимаются эти географические названия с прилагательным «русский»?

Понимаю, но от написанного не отказываюсь. А чтобы стало понятно — почему, мне надо рассказать немного и о такой исторической личности, как Франсиско де Миранда…

МИРАНДА родился в 1756 году в богатой креольской семье в Каракасе — центре испанской латиноамериканской колонии Венесуэлы. Начав со службы в испанской армии, он потом увлекся идеей освободить Южную Америку от власти испанцев и создать из бывших колоний некую великую Колумбийскую империю (но он и республиканских идей не чурался).

В итоге Миранда почти всю жизнь провел в эмиграции и в странствиях. Он был неплохо знаком с борцами за «независимость» США и предлагал свои проекты янки. Но, скажем, Томас Джефферсон считал, что Северной Америке можно избавлять Америку Южную от испанского патронажа лишь после того как янки смогут занять место испанских идальго.

Миранда предлагал свои проекты по освобождению испанских колоний и англичанам, против которых была направлена деятельность его знакомцев — янки…

Поскольку и такую антииспанскую карту в колоде иметь не мешало, от Миранды никто впрямую не отмахивался. Наоборот — его на всякий случай придерживали в запасе и как-то поддерживали.

Кроме того, характер его перемещений по миру и Европе в 80-е годы XVIII века, его контакты и обстоятельства жизни оставляют мало сомнений в том, что привлекательный, сдержанный, но обаятельный креол был еще и масоном, а этого сорта фигуры всегда без той или иной поддержки не останутся. Огромный архив Миранды, который он возил всегда с собой и который к 1810 году составлял 63 (!) переплетенных фолианта, после его ареста в 1812 году таинственно пропал и был обнаружен (только — весь ли?) лишь в 20-е годы уже XX века в Англии.

Во времена Французской революции он был генералом республиканской армии, а потом оказался в Англии, враждебной Франции.

В 1806 году Миранда под защитой английского флота высаживался с отрядом волонтеров в Венесуэле, был разбит, опять жил в Англии, стал кумиром будущего латиноамериканского «Освободителя» — Симона Боливара и в 1810 году возглавил борьбу венесуэльцев за республику.

Встав во главе новой Венесуэлы, в 1812 году — в кризисной обстановке роялистского мятежа и наступления испанцев — он получил от республиканского конгресса всю полноту власти и звание генералиссимуса. Боливар же был назначен комендантом главного арсенала республики — военно-морской крепости Пуэрто-Кабельо.

Вообще-то особого накала борьбы не было — в активных действиях принимало с обеих сторон вряд ли больше десятка-полутора тысяч человек. Но кончилось тем, что Боливар арсенал не удержал, Миранда капитулировал и намеревался на английском судне скрыться в Англию вместе с 63 фолиантами личного архива, 22 тысячами казенных песо и 11 тысячами унций золота — в расчете на подготовку новой «революции»… Однако был арестован восемью офицерами, среди которых был и Боливар, и заключен в форт Сан-Карлос.

А затем Миранда попал в руки испанцев и как «личный враг» испанского короля оказался в Кадисе, в тюрьме «Четыре башни», где и умер в 1816 году. Так окончилась бурная и неоднозначная история…

А задолго до всего этого, в году 1786-м, «Предтеча», отчаявшись подбить на действия против Испанской Америки англосаксов, прибыл в Россию и пробыл там год.

Он удивительно быстро сблизился с Потемкиным и был представлен Екатерине, которая его не только обласкала, но и серьезно поддерживала даже после отъезда Миранды в Англию. Венесуэлец — пока он был у нас — тем или иным образом постоянно общался со всей политической верхушкой Российской империи, и его прием в России по «первому разряду» даже вызвал некоторое охлаждение между Санкт-Петербургом и Испанским королевством.

Почему Миранду принимали так радушно и явно заинтересованно?

Некоторые исследователи видят причину чуть ли не в личных видах на «графа» Миранду самой императрицы, но это, конечно, чепуха!

Кто-то считает, что дело было просто в обаянии креольского дворянина, но и это не объяснение. Светлейший (вот уж тут — точно по титулу) князь Потемкин на дешевые эффекты не поддавался, а он с Мирандой вел долгие и конфиденциальные беседы. И скорее всего беседы эти были о том, что привлекало в Миранде и Екатерину — не как женщину, а как государыню…

Я уже рассказывал об английских попытках внедриться в зону формирующейся Русской Америки. Но еще ничего не сказал о подобных испанских попытках. А они одно время были вполне очевидными.

Как раз в эпоху странствий Миранды возникающей Русской Америке начинала угрожать испанская активность на западном побережье северной зоны Тихого океана. В год окончания экспедиции Креницына — Левашова испанцы основали миссию Сан-Диего и на широте в почти 38 градусов северной широты открыли вход в залив Сан-Франциско…

Но это были еще далеко не аляскинские широты, а калифорнийские. Зато фрегат «Сантьяго» под командой Хуана Хосе Переса

Эрнандеса в 1774 году прошел до «русской» (в будущем) широты 55 градусов.

В 1775 году тот же «Сантьяго», но уже с капитаном Бруно де Эсетой вышел из калифорнийского порта Сан-Блас во главе экспедиции, в составе которой были также шхуна «Сонора» капитана Хуана Франсиско де ла Бодега-и-Куадры и пакетбот «Мехикано» Хуана де Айялы. Они добрались уже до 58-го градуса северной широты…

А через три года фрегаты «Принцесса» капитана Игнасио де Артеаги и «Фаворит» капитана Бодеги-и-Куадры (он плавал вдоль западного побережья Северной Америки почти двадцать лет и позднее встречался там, как мы знаем, с Джорджем Ванкувером) достигли 61-го градуса в районе аляскинского Кенайского полуострова.

А это уже и тогда были, собственно, русские владения — по праву первооткрывателей. Но 22 июля 1779 года Артеага и Куадра на берегу залива Принс-Вильям (Чугацкого) поставили символический крест. И это была самая северная точка, достигнутая в Америке испанцами.

В то время постоянные базы на западном тихоокеанском побережье Северной Америки имели лишь они (в 1776 году они основали форт и миссию Сан-Франциско). Да еще мы, русские, начинали создавать в северных широтах свои поселения. Но карта Тихого океана, особенно на севере, была еще тогда очень неполной. Все было еще очень зыбко, непрочно, во многом случайно… Мореходы могли годами проходить примерно одним и тем же маршрутом в какой-то сотне миль от неоткрытого острова, пролива, залива, а могли с первого раза в неизвестных им водах сделать серьезное открытие.

Зыбкое надо было укреплять, «сшивать» новыми маршрутами и сколачивать «гвоздями» новых поселений. Вот почему уже известный нам Петр Симон Паллас в санкт-петербургском «Месяцеслове историческом и географическом на 1781 год» заявил: «Итак, остается теперь только исследовать часть берегов Северной Америки между 50-м и 40-м градусом широты, которой по причине бурной погоды не могли осмотреть ни капитан Кук, ни вышеупомянутый фрегат испанский «Сантьяго»…»

«Месяцеслов» читали не только в русской столице. И в иных столицах стало ясно, что идеи Палласа могут вот-вот быть реализованы русскими моряками.

Действительно, осенью 1784 года начинается проработка плана Палласа о посылке правительственной экспедиции для комплексного исследования северо-востока русской Азии и северо-запада Америки. То есть той экспедиции, которую «возглавил» Биллингс.

И Екатерина, меланхолически помечавшая на бумагах относительно Шелихова: «Многое распространение в Тихое море не принесет твердых полз. Торговать дело иное, завладеть дело другое», 8 августа 1785 года подписывает указ Адмиралтейств-коллегии о снаряжении такой экспедиции. А ведь тут задачи предполагались не торговые, а прежде всего — политические!

Пункт десятый указа начинался так: «Буде посредством сей экспедиции открыты будут вновь земли или острова, населенные или ненаселенные и никакому государству европейскому не покоренные и не принадлежащие, то по мере пользы и выгод, от такового приобретения ожидаемых, стараться присвоить оные скипетру российскому. И буде тамо есть дикие или непросвещенные жители, то обходиться с ними ласково и дружелюбно, вселить хорошие мысли о россиянах…»

А Адмиралтейств-коллегия в статье XIII своего «Наставления» начальнику экспедиции (то есть Биллингсу) на основании высочайшего указа повелевала: «Властны вы также делать изыскания на тех частях матерой земли Америки, которых предшествовавшие плаватели не могли осмотреть по причине непогод морских и в случае открытия земель, не принадлежащих аглицкому, французскому или же другому европейскому флагу, стараться оные присвоить российскому скипетру».

Формулировка «не могли осмотреть по причине непогод морских» настолько совпадала с формулировкой статьи Палласа, что можно было не сомневаться — тут подразумеваются земли от 50-го до 40-го градуса, то есть, по сути, уже испанская зона колонизации.

Отсутствие в перечне «флагов» флага испанского было тоже вполне красноречивым.

Да, собственно, непосредственно в указе все было определено

даже конкретнее: «Думать можно, что есть острова на полдень и на восток камчатского меридиана между 40-й и 50-й степенью широты, то без потеряния многого времени… сделать покушение для открытия сих неизвестных островов, оставляя на волю начальствующего экспедициею производить изыскание и тех частей американской матерой земли, коих предшественники его обозреть не смогли».

То есть Екатерина, не захотев поддержать аляскинский проект Шелихова, на этот раз не побоялась ориентировать русских моряков даже на верхнекалифорнийские берега!

А еще говорят, что неладно что-то в Датском королевстве… Не бывал англичанин Шекспир в Российской империи!

Так или иначе, секретная экспедиция с широким геополитическим замахом была решена и снаряжена. Если бы она была официально поручена тому же Сарычеву, то вышло бы, надо полагать, так, как и предписывалось в статье XIII «Наставления». И русские моряки сделали бы заявки в зоне того же Ванкувера (еще не открытого ни испанцами, ни англичанами), прошли бы к зоне ничейного тогда Орегона, возможно — отыскали бы еще никем не отысканное устье Колумбии…

А Биллингсу укреплять российское могущество и приводить под российский скипетр новые земли было ни к чему… Не для того его графу Воронцову в Лондоне рекомендовали, а граф Воронцов, в свою очередь, рекомендовал Петербургу.

Возможно, и саму императрицу после ее отказа от идей Шелихова уговорили поддержать «калифорнийские» идеи постольку, поскольку «энтузиастами» заранее планировался их фактический срыв.

Между прочим, если мое предположение верно, то и Биллингс оленей по Чукотке гонял не просто так, а для того, чтобы не уходить океаном к Орегону. Орегон, Колумбия, Ванкувер, залив Нутка — это все для родины Биллингса, а не для всяких там русских…

Он, оставляя «Славу России» на Сарычева, даже прямо ему приказал не предпринимать ничего, кроме съемок уже открытых Алеут, и как максимум реализовать указания статьи IX «Наставления» о «полезных изысканиях по морю между Курильскими островами, Япониею и матерою Китайского государства землею, даже до

Кореи и приводить в совершенство карты сей почти еще неизвестной части морей».

А уж спускаться к тем орегонским широтам, где Биллингс бывал с Куком, шиш! Эти берега — не для русских! Биллингс для такого дела и провизию не заготовил!

Но ведь у Екатерины и государственно мыслящей части высшего российского сановничества, кроме Алеут, на уме было другое! Задача-максимум была именно «орегонской» — между 50-м и 40-м градусом!

Так вот, возможно, читатель уже понял, почему я ранее достаточно подробно остановился на личности Франсиско де Миранды.

Ну, конечно!

Миранда появился у нас как раз в пору намечающегося конфликта Екатерины с Мадридом из-за намечаемых нами приобретений на западном побережье Америки и из-за аляскинских устремлений испанцев. Одно совпало с другим, и в Миранде у нас увидели один из возможных козырей в «американской» игре. Ведь тот же князь Григорий Александрович Потемкин, хотя и звался Таврическим, а не Алеутским, своим одним глазом вполне достигал и дальних тихоокеанских широт!

Известный нам Моисей Самуилович Альперович — даром что сам же написал в 1983 году обстоятельный труд о Миранде, считал, правда, что «отношение Екатерины II к гостю из Южной Америки можно… уподобить ее отношению к представителям европейского просвещения»…

При этом ученый не брал во внимание даже позднейшее, хотя и анонимное, но принадлежащее Миранде печатное утверждение, что Екатерина «проявила живейшую заинтересованность» к идеям венесуэльца…

Скептически отнесся Альперович и к мнению нашего историка В.М. Мирошевского, издавшего в 1940 году монографию «Екатерина II и Франсиско Миранда», где было написано: «Ряд обстоятельств позволяет утверждать с уверенностью, что покровительство, оказанное Миранде русской императрицей, не было ее личной прихотью и что оно было обусловлено соображениями весьма практического свойства, связанными главным образом с вопросом о русской экспансии в Америке».

А вот мне эта мысль представляется не только дельной, но и верной!

Мирошевский напоминает и об экспедиции Биллингса, и о подготовке экспедиции Муловского, и о проекте Тревенена (мы сейчас к ним обратимся) и заключает: «В самый разгар этих приготовлений в поле зрения императрицы (напомню — благодаря светлейшей умнице Потемкину. — С.К.) оказался Миранда. Это была ценная находка для царского правительства. Если бы русское проникновение в Америку вызвало конфликт с мадридским двором, то при помощи венесуэльского заговорщика можно было попытаться нанести удар в самое уязвимое место Испании, разжигая пламя восстания в ее колониях…»

Я не буду утверждать, что Миранда всерьез делал ставку на Россию (как масону ему были ближе англосаксы), но не в том дело. Важно то, как его воспринимали у нас и почему его всерьез воспринимали у нас.

Его ведь потому так любезно и приветили, что суть была в серьезности русских государственных «американских» планов и в серьезности реальной правительственной и частной русской активности в Тихом океане уже в екатерининское время.

Эта активность была не с руки не столько слабеющему уже тогда Мадриду, сколько масонско-англосаксонскому миру. Я вообще не исключаю, что русский визит явно проанглийски настроенного Миранды был инспирирован Лондоном и представлял собой тонкий и умный стратегический зондаж ситуации на высшем уровне. И, возможно, неспроста Миранда часто встречался в Петербурге с лейб-медиком царицы и одновременно агентом англичан Роджерсоном, имевшим свои каналы связи с Британским островом!

И поэтому в свете фактора Миранды ход экспедиции Биллингса и сам выбор его в качестве начальника секретного предприятия выглядят как пряди одной веревки для удушения русской активности в Тихом океане.

Масонские «энтузиасты»-«кроты» таким образом умно подрывали позиции истинных энтузиастов-государственников!

Профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов писал, что Биллингса пригласили на русскую службу специально для руководства Северо-Восточной географическо-астрономической экспедицией — как участника плавания Кука, знакомого с условиями северной части Тихого океана.

Что ж, его, похоже, приглашали действительно «специально», но с целями не то что далекими от интересов России, но прямо противоположными им. У Биллингса, между прочим, и секретарь был англичанин — Соур (Зауер), позднее издавший свои записки в Лондоне.

Возможно, не случайно и не по своей инициативе оказался в России и еще один соплаватель Кука по его северному походу — Джемс Тревенен…

Уже после отправки к Тихому океану Биллингса Тревенен в феврале 1787 года обращается к тому же лондонскому графу Воронцову с проектом снаряжения трех кораблей с товарами, «имеющими спрос у населения Америки»… Корабли должны были обогнуть мыс Горн, войти в Тихий океан, расторговаться на островах и побережье к северу от Калифорнии, а приобретенную пушнину перевезти на Камчатку для последующей продажи в Китае и даже, может быть, в Японии…

Непонятного тут было немало. Например, пушнину мы и так имели в достатке. Конечно, лишняя не помешала бы, однако зачем ее везти вначале на Камчатку, а не сразу в Кантон? И о какой Японии могла быть тогда речь? Япония тогда была наглухо самоизолирована, о чем я немного скажу в следующей главе в связи с неудавшимся посольством Резанова, а более подробно — еще позднее.

Но Воронцов проект поддержал, он дошел до царицы, и та его одобрила, распорядившись пригласить автора на русскую службу. В предложении Тревенена Екатерина явно увидела подкрепление подготовляемой первой русской кругосветной экспедиции капитана 1 ранга Муловского.

А вот что видели в этом проекте лондонские лорды — знали лишь они да, возможно, Воронцов.

Но вышло не по-лондонски… Когда Тревенен прибыл в Россию, все отставилось из-за Русско-шведской войны. Тревенену пришлось не торговать, а воевать со шведами и погибнуть за Россию под Выборгом.

Чего он хотел — не знаю, но знаю, чем он кончил… И поэтому — честь его ратным трудам и светлая память ему за славную кончину…

МНЕ ЖЕ ОСТАЕТСЯ рассказать тут еще и о несостоявшейся экспедиции Григория Ивановича Муловского.

У поэта Феликса Чуева есть отличное стихотворение об Анатолии Васильевиче Ляпидевском, «у которого Звездочка номер один», со строками:

И когда за него прозвенели стаканы,

«Каюсь, хлопцы, — сказал он, вздохнув тяжело, —

Самым первым Героем был Федя Куканов,

Быть бы должен… Не стал… Просто не повезло,

Валька Чкалов, Байдук — имена-то какие!

А о самых о первых — что знаем о них»…

Это — о советском полярном летчике 20-х годов Федоре Куканове, но это же — и о Григории Муловском, отважном и образованном русском моряке…

Все мы заслуженно знаем первого русского кругосветчика Ивана Федоровича Крузенштерна, но лишь стечение обстоятельств (хотя оно ли одно?) не позволило носить славное звание первопроходца Григорию Ивановичу…

Это он еще в 1781 году, будучи лейтенантом и генеральс-адьютантом вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева, был назначен Чернышевым командиром корабля, снаряженного за счет графа в кругосветное путешествие. Но тот корабль так в него и не отправился…

Это на «Мстиславе» Муловского служил будущий соратник Крузенштерна украинец Лисянский.

И на «Мстиславе» же служил и воевал сам Крузенштерн, от Муловского узнавший о сорвавшихся планах обойти, наконец, и русским вокруг «шарика»…

Да и не просто так обойти, а в интересах Русской Америки.

Да и в каких интересах!

С какими задачами и целями!

Эх, каким первым русским кругосветчиком — и по праву — должен был стать капитан Муловский!

Ему ведь предстояло не более и не менее, как совершить дело, по своему потенциалу огромное… Еще более значительное, чем то, какое должен был совершить и какое сорвал Биллингс!

Я тут, уважаемый читатель, и сам озадачен, но сообщаю, что факт остается фактом: вроде бы осторожничающая в тихоокеанских делах Екатерина 22 декабря 1786 года издала важнейший в потенциале указ об отправке кораблей из Балтийского моря в Тихий океан. А 2 января 1787 года вышло и конкретное предписание снарядить эскадру капитана 1 ранга Муловского — два фрегата и два вооруженных шлюпа.

Григорий Иванович был выбран за образованность, разносторонность знаний (владел, к слову, четырьмя языками) и за морской опыт, делавший его одним из лучших русских моряков.

И ему ставилась грандиозная задача — закрепить права России на земли, открытые русскими в Тихом океане. А проект экспедиции основывался на проекте… Шелихова, составленном по совету Сарычева.

Непростые, знать, «штормы» качали русский государственный корабль на канцелярских петербургских просторах, и его бросало то вверх, то вниз…

Была разработана инструкция из 27 пунктов. Экспедиция, в частности, должна была пройти между 40 и 50 градусом северной широты до залива Нутка на острове Ванкувер (тогда еще, впрочем, так не называвшемся), проверить, нет ли там чьих поселений (а их там не было) и все земли до Аляски «формально взять во владение»…

В поход предполагалось назначить фрегаты «Холмогоры», «Соловки» и шлюпы «Турухан» и «Сокол».

Испанский посол в России Нормандес сообщал в феврале 1787 года в Мадрид и большее! Императрица была намерена провозгласить свой суверенитет над частью Американского континента от побережья, лежащего напротив Камчатки, до Гудзонова залива (а это

фактически огромное внутреннее море на севере континента!) и горы Святого Ильи в середине залива Аляска. И это — кроме того, что уже осваивалось русскими к северу от горы Ильи — то есть Алеутских островов, островов Берингова моря и непосредственно Аляски!

Затем Екатерина предполагала объявить европейским державам, что задача Муловского — не только закрепить права русских, но и защитить их при необходимости вооруженной силой.

И тогда это была не просто фраза!

Россия тогда была отнюдь не слаба как в военном, так и в экономическом и промышленном отношении. У академика Евгения Викторовича Тарле (безусловного умницы, хотя историка и неоднозначного) есть ранняя работа 1910 года с выразительным названием «Была ли екатерининская Россия отсталою страною?», в котором, собственно, уже и содержался ответ — «НЕТ!».

Такая вот важная деталь: положительный баланс нашей внешней торговли составлял не менее 5 миллионов рублей (а может, и в три-четыре раза большую сумму). Так что было чем наше право весомо подкрепить. И свинец был, и золото!

Но тут вновь подгадила «англичанка»… Лондону становились поперек горла и новый торговый русско-французский договор 1786 года, и русские успехи на Юге, и русские планы в Америке… Лондон и спровоцировал на новую войну с нами Турцию, а затем — и Швецию. Не по-скандинавскому сумасбродный шведский король Густав III вознамерился вернуть утраченные при Петре земли и даже овладеть Петербургом (!).

Не только Тревенену, но и Муловскому пришлось воевать. Указом императрицы от 28 октября 1787 года экспедиция была отменена, Муловский на «Мстиславе» начал боевую кампанию, участвовал в 1788 году в сражении у Гогланда, а 17 июля 1789 года в сражении у острова Эланд (у южных берегов Швеции) погиб в чине капитана-бригадира.

Через год война закончилась Верельским миром, по которому русские и шведы остались «при своих»… В явном выигрыше оказалась лишь Англия. И, хотя ее недоброжелательство к России было очевидным, негласные ее позиции в Петербурге укреплялись…

Не поэтому ли в том числе запущенность дел все более поощрялась, а люди дела задвигались в дальний угол?

Не потому ли Биллингса ценили выше Сарычева, а эпигонские прожекты Тревенена подавались императрице так, что они ставились выше оригинальных проектов Шелихова?

Екатерина старела, запустение нарастало…

Что-то могло изменить новое царствование нового императора Павла, начавшееся 6 ноября 1796 года…

ОДНАКО Шелихов умер в 1795 году, еще до воцарения Павла. И умер молодым — сорока восьми лет, в Иркутске, скоропостижно.

И вот что интересно, уважаемый мой читатель!

Тот же барон Штейнгель (декабрист) сибирско-дальневосточную ситуацию знал прекрасно уже в силу того, что немало в тех краях послужил, с 1802 по 1806 год командовал в Охотском море транспортом «Святой Иоанн Богослов», сделал две навигации.

Еще в 1812 году — задолго до Невельского, Владимир Иванович, как он позднее вспоминал, «имел возможность сообщить адмиралу Мордвинову свою мысль о возможности разведать Амур, не подав повода китайцам к подозрению и неудовольствиям». Мордвинов признал эту мысль «удобоисполнимою», хотя претворилась она в дело лишь через тридцать с лишком лет.

Хорошо зная Сибирь и Дальний Восток, Штейнгель был хорошо знаком и с историей Шелихова, а также с многими близкими к нему людьми.

Так вот, от многолетнего сотрудника Григория Ивановича, занимавшегося его «американскими» делами в качестве правителя русских поселений Северо-Восточной компании (позднее — одного из директоров Российско-Американской компании), Евстратия Ивановича Деларова Штейнгель услыхал следующий, по его определению, «анекдот» (в то время этим словом обозначался, впрочем, вполне реальный рассказ о каком-то занятном событии)…

В восьмидесятых годах Шелихов отправился в свои американские «вотчины», оставив жену дома. Она тут же закрутила роман с неким чиновником, собралась идти за него замуж и распустила слух, что муж, «вышед из Америки в Камчатку, умер». Брат Шелихова Василий этому намерению невестки и слуху способствовал.

«Но вдруг, — повествовал со слов Деларова Штейнгель, — вовсе некстати получено было письмо, что Шелихов жив и вслед за оным едет из Камчатки в Охотск. В сем-то критическом положении жена решилась по приезде его отравить…»

Шелихов ситуацию упредил и хотел расправиться с виновными круто. В передаче Штейнгеля, отговорил Шелихова другой близкий его сотрудник — приказчик Баранов (мы еще с ним познакомимся поближе).

Баранов-де убедил хозяина «пощадить свое имя».

Интерпретация Деларова (или Штейнгеля) в каких-то частностях неточна. Так, Баранов стал работать у Шелихова лишь с августа 1790 года, а не с 80-х годов. Но купечествовал он в Иркутске с 1780 года, с Шелиховым был, естественно, хорошо знаком, и отношения у них были, конечно же, доверительными. Поэтому датировка Деларова может быть признана, в общем, верной.

Штейнгель заключал: «Может быть, сие происшествие, которое не могло укрыться от иркутской публики, было причиною, что внезапная смерть Шелихова, последовавшая в Иркутске в 1795 году, была многими приписываема искусству жены его, которая потом, ознаменовав себя распутством, кончила жизнь несчастным образом, будучи доведена до крайности одним своим обожателем…»

Я не историк, но и не романист. Я не раб фактов, однако и не слуга своего воображения. Моя цель, по возможности, реконструкция прошлого. Но предположение я высказать могу…

«Ищите, кому выгодно», — советовали древние римляне. А кому была выгодна смерть Шелихова?

Жене? Иркутские кумушки иной причины видеть не могли — тем более что прецедент, так сказать, имел место быть… Но с тех пор прошло несколько лет. Многое отгорело, да и раз уличенная, неверная жена попадала бы под подозрение в случае внезапной смерти мужа первой. Но ни Баранов, ни Деларов ей кончину своего шефа в вину не ставили.

Брату Василию? Но он прямым наследником не был.

А вот как насчет тех, кому деятельная фигура Шелихова была поперек горла? То есть насчет могущественных и тайных внешних сил? Их ведь абсолютно не устраивал тот вариант развития геополитической ситуации на Тихом океане, который был «символом веры» Шелихова?

У них ведь уже тогда были в России и руки длинные, и агенты неглупые не то что со времен Екатерины, а намного более ранних… Через пять лет эти руки дотянулись до самого самодержца всероссийского!

Я уже говорил о последнем плавании Джеймса Кука как о миссии стратегической разведки русской ситуации. Но если это верно, то в такое плавание и людей подбирают не с бору по сосенке (хоть тогда до нынешних проверок было и далеко), то есть и умеющих язык за зубами держать, и соображение имеющих. И такие люди — это уже не просто экипаж. Это — кадры!

Так вот, на кораблях Кука плавали не только известные нам Биллингс и Тревенен, потом попавшие в Россию, но еще и капрал морской пехоты Джон Ледьярд, о котором современный публикатор дневников Кука — Биглехол коротко сообщает: «совершил путешествие в Сибирь в 1787–1789 годах»… В Россию Ледьярд отправился во вполне зрелом возрасте — в тридцать шесть лет. И за каким, пардон, чертом его туда понесло — в русские-то снега, в сибирскую-то глушь… А морская пехота на английских кораблях в то время была чем-то вроде спецслужбы…

Показательно, что когда корабли Кука подошли к русскому аляскинскому острову Уналашка, то первым на берег Кук отправил как раз «смышленого американца» Ледьярда.

Да, этот Джон был сыном дяди Сэма. И его сибирская «ледьярдиада» выглядит при ближайшем рассмотрении чистой воды разведывательной акцией — даром что знаток русско-американских отношений академик Болховитинов в 1997 году изобразил его просто любознательным путешественником.

Но пусть читатель решает сам…

Янки Ледьярду в 80-е годы вдруг вздумалось пропутешествовать через Сибирь и Русскую Америку в США. Разрешение ему у Екатерины пытались получить Джефферсон, маркиз Лафайет и барон Гримм.

Что им было в каком-то капрале?

Екатерина ответила: «Ледиард поступит правильно, если выберет иной путь, а не через Камчатку».

Тем не менее американец приезжает в марте 1787 года в Петербург без разрешения, и уже в мае он через какого-то офицера из окружения цесаревича Павла получает бумаги сомнительного характера: паспорт от губернского столичного правления на имя «американского дворянина (! — С.К.) Ледиарда» и подорожную от почтамта. Понятно, что без взяток не обошлось.

История — в духе развесистой голливудской клюквы, но вот же — реальная.

18 августа 1787 года он уже в Иркутске и ищет встречи не с кем-нибудь, а с Шелиховым. Они увиделись, и сразу после беседы Григорий Иванович представляет иркутскому и колыванскому генерал-губернатору Ивану Варфоломеевичу Якоби «Замечания из разговоров бывшего иркутского вояжира аглицкой нации Левдара».

Шелихов сообщал: «С жарким любопытством спрашивал он меня, где и в каких местах я был, далеко ли с российской стороны промыслы и торги по Северо-Восточному океану и по матерой Американской земле распространены, в каких местах и под которыми градусами северной широты есть наши заведения и поставлены знаки государственные...»

Ледьярда также интересовало:

— «много ли наших судов в промысле»;

— каковы есть карты;

— сколько в Русской Америке русских поселений;

— сколько там русских;

— каковы планы Шелихова и еще много чего…

Столкнувшись с ливнем явно разведывательных вопросов, Григорий Иванович был внешне вежлив, но осторожен. Начал сам расспрашивать Ледьярда о плавании Кука, но шелиховские вопросы его собеседник «темными отводил доводами».

Шелихов насторожился еще больше, был внешне откровенен — показал карты, но масштабы русского проникновения в Америку на

всякий случай преувеличил. А чтобы выглядеть перед англосаксом простаком, пригласил его на следующее лето с собой в плавание. Сам же известил Якоби.

Генерал-поручик Якоби (Якобий) был личностью сильной (в 1805 году Лисянский назвал в его честь остров в архипелаге Александра) и был, как и Шелихов, убежден в необходимости укрепления России в северной зоне Тихого океана. С Шелиховым они друг друга понимали очень хорошо. И в ноябре 1787 года Якоби отправляет обширное донесение графу Безбородко о «фокусах» Ледьярда и прямо предполагает, что тот «послан сюда для разведывания о положении здешних мест со стороны аглинской державы».

Пожалуй, иркутский генерал-губернатор ошибся лишь в одном — бывший капрал морской пехоты был, надо полагать, агентом не столько английской короны или Джефферсона, сколько агентом наднациональных сил (что, впрочем, уже тогда различалось мало).

Якоби сам вскрывать почту «американского дворянина» не решился, но рекомендовал это Безбородко. Ледьярд тем временем беспрепятственно перемещался по Сибири. Думаю, что он просто обязан был при этом заниматься тем, что сейчас называется вербовкой, созданием резидентур и насаждением агентуры.

Похоже, письма его перлюстрированы не были (они благополучно добрались до Англии), но приказ об аресте и высылке Екатерина отдала, и он был получен в Иркутске в январе 1788 года. Ледьярд как раз вернулся в Иркутск из Якутска со своим приятелем по плаванию Кука — хорошо знакомым нам Биллингсом (!!!).

Вот как!

А далее — как сообщил Якоби императрице в письме от 1 февраля — был в «сей день выслан отсель без всякого причинения ему оскорбления за присмотром в Москву при письме моем к главнокомандующему в оной генерал-аншефу и кавалеру Еропкину». А оттуда англосаксонского шпиона выслали к западным границам империи — на Кенигсберг.

Так что имелись у англосаксов еще до Лоуренсов Аравийских и Ледьярды Сибирские… А кроме них, надо полагать, был кто и другой — из русских агентов типа безымянного павловского офицера, столичных почтовых клерков и прочей «пятиколонной» шушеры…

И масштаб значения Шелихова англосаксы понимали отлично. Понимали они и значение его устранения.

Ориентировать свою сибирскую агентуру на ликвидацию Шелихова мог уже Ледьярд. А почему бы и нет? Он-то уж на личном опыте понял, каков Григорий Иванович и как он для англосаксов опасен.

Обставить смерть русского дельца с государственным умом как случайность… Для подстраховки запустить слух о «изменщице»… А потом — для той же подстраховки — ловко убрать и саму «изменщицу», благо ее образ жизни был таков, что никто не удивился и ее смерти…

Не была ли такой подоплека смерти Григория Ивановича?

«Ну, а еще открещивался от склонностей романиста!» — может ухмыльнуться читатель.

|Что ж, я на своей версии не настаиваю, хотя, повторяю, предположение высказать право имею… Тем более что в нашей «американской» истории это была первая, но, увы, не последняя значительная «неожиданная» смерть, изменявшая возможные перспективы Русской Америки коренным образом. Я потом скажу и об этом…

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, дела Шелихова перешли к вдове Наталье Алексеевне. Однако истинным продолжателем его дела стал зять — Николай Петрович Резанов.

Свела Шелихова и Резанова, хотя и не зная о том, Екатерина, направившая молодого способного чиновника, правителя канцелярии у Гаврилы Романовича Державина (!), в Восточную Сибирь «для заведения морского дела и судостроения».

Имея такое поручение, не познакомиться с Шелиховым было невозможно, а за год до смерти Григория Ивановича они и породнились — Резанов женился на его дочери.

6 ноября 1796 года умерла и Екатерина. На престол взошел Павел. В русской историографии его фигура отсутствует — ее заменяет карикатура. Однако честно реабилитировать его — задача не только сложная ввиду сложности натуры Павла, но и не моя…

Я же просто напомню, что с 1762 года, на протяжении тридцати четырех лет, Павел был российским генерал-адмиралом и главой Адмиралтейств-коллегии. Так что его отношение к флоту и к идее широкого развития Русской Америки оказалось не только подлинно государственным, но еще и основывалось на хорошем знании предмета. То, что флот был в том небрежении, о котором рассказал Штейнгель, вины генерал-адмирала не было, потому что мать-императрица сына чаще всего просто игнорировала.

А он еще мальчиком, после прочтения книги Ломоносова (!), запальчиво требовал отыскать проход через север к Америке!

В письмах к графу Николаю Петровичу Румянцеву (он нам еще встретится дальше) цесаревич писал: «Тридцать лет без всякого дела!» Для деятельной натуры — даже не пытка, а нечто большее!

А теперь хозяином державы был он, Павел… И сразу же, замечу, обратил свое «высочайшее» внимание на живое будущее российского флота — воспитанников Морского корпуса!

Он, между прочим, и о живом прошлом флота заботился! Еще в бытность цесаревичем выстроил на Каменном острове инвалидный дом для старых моряков и отдал на его содержание свое генерал-адмиральское жалованье.

И еще — к слову… Екатерининский президент Академии наук граф Разумовский был таковым чисто номинально, а фактически до воцарения Павла всем заведовал «директор» Академии камер-юнкер П.П. Бакунин, который довел Академию до финансового краха и терпеть не мог ученых.

Павел должность директора упразднил, Бакунина сместил и назначил президентом Академии барона Генриха Людвига Николаи — человека образованного и нужды ученых понимающего.

Вот так начинал «безумный» Павел…

5 августа 1797 года Коммерц-коллегия представляет ему доклад «О вредности многих в Америке компаний», а в январе 1799 года — доклад об учреждении Североамериканской торговой компании.

9 июля следует указ императора Правительствующему сенату о создании «под Высочайшим нашим покровительством» Российско-Американской компании (РАК).

Резанов был тогда уже обер-секретарем Сената, и его инициативная и выдающаяся роль в подготовке указа — несомненна. Но не упустим из виду, уважаемый мой читатель, и ту роль, которую сыграл здесь тот, кто сей указ подписал!

Первый параграф привилегий РАК заслуживает того, чтобы быть приведенным полностью:

«По открытию из давних времен российскими мореплавателями берега северо-восточной части Америки начиная 55 северной широты и гряд островов, простирающихся от Камчатки на север к Америке, а на юг к Японии, и по праву обладания оных Россиею, пользоваться компании всеми промыслами и заведениями, находящимися ныне на северо-восточном берегу Америки от вышеизложенного 55 до Берингова пролива и за оный, також на островах Алеутских, Курильских и других по Северо-Восточному океану лежащих».

Япония в это время еще пребывала в состоянии глубокой самоизоляции и даже флота мало-мальски пригодного к океанским плаваниям не имела. Так что о каких тут претензиях на Курилы может идти речь?

Первоначальный капитал РАК состоял из 724 тысяч рублей, разделенных на 724 акции по тысяче рублей, да плюс еще тысяча акций.

Как видим, не в отсутствии высочайшего финансового кредита была главная закавыка, а в отсутствии кредита высочайшего доверия. Появился этот кредит, и отпала нужда в займе.

Самым крупным акционером был второй зять Шелихова, Михаил Матвеевич Булдаков — 370 акций.

Надо сказать, что не только Шелихов сотрудников умел выбирать, но и его дочки — мужей, потому что Михаил Булдаков оказался человеком, вполне под стать своему энергичному тестю. Купеческий сын из Великого Устюга, он, систематического образования не имея, тем не менее преуспел вначале в торговле с китайцами в Кяхте, а потом в Иркутске стал работать у Шелихова. С Резановым

они были почти погодки (Резанов 1764-го, а Булдаков —1766 года рождения) и понимали друг друга прекрасно.

Первопроходческие традиции были у великоустюжан (как и у выходцев из соседней Тотьмы) не только давними. Они были без преувеличений выдающимися. Из старинного русского города, стоящего у слиянии рек Сухоны и Юга в Северную Двину, происходили Семен Дежнев, Владимир Атласов, там в юности жил Ерофей Хабаров…

В Устюге сходились водный путь по Северной Двине через Белое море на Запад и древний Печорский путь, что сделало его в XVII веке главным пушным рынком страны.

Еще ранее, в 1565 году, Иван Грозный включил Великий Устюг в число 19 опричных городов, что еще более укрепило в устюжанах гордый дух независимости.

В послепетровской России торговое значение города быстро упало, но предания и традиции не забылись… Поэтому Булдакову было просто усвоить и немелочный деловой размах, и вкус к новому, лежащему далеко за пределами привычного и близкого.

Резанов был мечтателем и романтиком книжным. Булдаков же представлял тип романтика, так сказать, практического…

Смерть Екатерины сделала давний проект их тестя вновь актуальным, Резанов хлопотал в столице, а Булдакову пришлось утихомиривать амбиции конкурентов в Сибири — птиц невысокого полета, но жадноватых.

Когда иркутские акционеры выбирали трех директоров РАК из своей среды, Павел (что делает ему честь!) пожелал, чтобы в их числе обязательно был член семьи Шелихова, а 15 ноября 1799 года прямо указал на тридцатитрехлетнего Булдакова как на «первенствующего директора» с пожалованием шпаги и чина коллежского советника.

Вначале главное правление РАК находилось в Иркутске, однако уже в марте 1800 года указом Павла было переведено в столицу.

А ЧЕРЕЗ ГОД, в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, высочайший покровитель РАК был убит дворцовыми заговорщиками, то ли недовольными его «деспотизмом», то ли направляемыми Англией.

Во всяком случае, ходили слухи, что Ольга Жеребцова — любовница высланного Павлом из России 1 февраля 1801 года английского посла Витворта (Уитворта), уже после убийства Павла получила из Англии 2 миллиона золотом для раздачи заговорщикам, да присвоила их себе. Спрашивается, сколько же английского золота (действием которого прямо объяснял смерть Павла Наполеон) было переправлено в русскую столицу до убийства?

Среди заговорщиков и убийц были и братья Зубовы — Николай и екатерининский фаворит Платон. Русский посол в Лондоне Семен Воронцов в этот круг формально не входил. Но вот что писал он Витворту, еще не выдворенному из Петербурга: «Я заклинаю вас… внушить молодому человеку (то есть наследнику престола Александру — С.К.) и матросам, что они должны спасти корабль, который частью, равно и груз, принадлежит молодому человеку…»

Англичанам пришлось форсировать события потому, что Павел, нашедший общий язык с Наполеоном Бонапартом, уже отправлял экспедицию в британскую Индию. В начале марта часть 35-тысячного отряда донцов атамана войска Донского генерала Орлова уже выступила в поход, и в Закавказье к ним должны были присоединиться французы.

В Лондоне поднялась паника, а ее еще раздувал убежденный англофил Семен Воронцов, не терпевший французских «якобинцев». В Петербурге старался его родной старший брат, шестидесятилетний Александр — тоже бывший посол в Англии и тоже убежденный англофил.

Семен Воронцов в 1798 и 1799 годах дважды отказывался от предложений Павла занять пост вначале вице-канцлера, а затем — канцлера. В конце концов Павел уволил его и конфисковал имения. Обласкал его уже потом и вернул в Лондон Александр, но даже он был вынужден в 1806 году отставить Воронцова-младшего из-за его крайне англофильской позиции… После этого граф в Россию (написать — «на родину» у меня рука не поднимается) не возвратился, остался в Англии в качестве частного лица, где через двадцать шесть лет и умер в возрасте 88 лет. И по сегодня в Лондоне есть улица имени Воронцова (бывшая Мэнсфилд), где он доживал свою темную и никчемную жизнь…

Факт, безусловно, примечательный.

Александр Воронцов в идейном отношении от младшего брата не отличался почти ничем и тоже на дух не переносил французов вообще и Бонапарта в частности.

Так что уже «индийская» линия Павла предрешала его судьбу. Недаром уже 12 (24) марта, в первый же день своего царствования, Александр подписал экстренную депешу:

«Господину генералу от кавалерии Орлову 1-му. По получении сего повелеваю Вам со всеми казачьими полками, следующими ныне с Вами по Секретной экспедиции, возвратиться на Дон и распустить их по домам».

Однако североамериканские планы Павла явно тоже были тем «прегрешением», которое Лондон поставил ему в окончательный «общий счет».

Мы привычно видим причины устранения Павла в его намечавшемся союзе с Бонапартом, в его жесткой политике по отношению к высшему дворянству, в его «сумасбродствах», в доверии к Алексею Андреевичу Аракчееву (тоже, к слову, фигуре неоднозначной, но, как я все больше догадываюсь, — более оболганной, чем отрицательной)…

Однако мы совершенно не принимаем во внимание как одну из причин заговора против Павла интерес императора к Русской Америке…

И, пожалуй, зря! В марте 1799 года Павел поручил Воронцову сделать официальное представление британскому кабинету по поводу «замашек аглицких промышленников» на русских американских берегах. Российскому послу был направлен специальный рескрипт и донесение сподвижника Шелихова — Баранова от 7 (18) июня 1798 года, где указывалось: «Пришельцы аглицкой нации весьма силятца утвердить в соседстве наших занятий свои мочи и права разными образами и знаками, раздавая всюду, где ни пристают, медали, а притом порох, свинец и ружья ко вреду нашему променивают не закрыто и щедро».

Павел направил в Лондон и карту русских владений в Америке (этот факт я прошу читателя запомнить на будущее!).

Так что свои «американские» планы русский император обозначил вполне определенно, и они были нестерпимы для лондонских друзей жителя улицы Мэнсфилд…

СМЕРТЬ Павла могла серьезно затормозить, а то и свести на нет русское державное движение в Америку.

Однако — не затормозила. И здесь английский удар пришелся в воздух. Многое в России после гибели сына Екатерины изменилось круто, но — не отношение молодого императора Александра к РАК.

Напротив, весной 1802 года он вступил в число акционеров вместе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Стали акционерами и новый морской министр адмирал Николай Семенович Мордвинов, а также министр коммерции, сын графа Румянцева-Задунайского — Николай Петрович Румянцев, создатель Румянцевского музея, будущий министр иностранных дел и председатель Государственного совета.

Список можно продолжить, но и так ясно, что фактически РАК оказывалась делом государственным… И именно александровская эпоха стала временем возвышения РАК и многих ее славных дел.

Временем гибели РАК станет эпоха уже другого Александра — племянника Александра Первого, Александра Второго…

Глава 3

Российско-Американская компания: путем первых русских «кругосветок» — к Форту-Росс и неудавшимся «русским» Гавайям

ЛОГИЧЕСКИ славная в своем начале и абсурдно бесславная в ее конце история Российско-Американской компании (РАК) в России известна плохо и с конца XIX века излагается у нас скупо.

В последние годы этой темой заинтересовалось — вроде бы — даже телевидение, но лишь для того, чтобы смешать правду с ложью.

Соответственно в освещении деятельности РАК отечественной историографией для меня так и осталось много неясностей и после того как я во многом-таки разобрался…

Например, совершенно непонятно мне, почему при достаточной известности имен Шелихова, Резанова или долголетнего правителя русских колоний в Америке Александра Андреевича Баранова имя их ближайшего соратника Михаила Матвеевича Булдакова практически замолчано. Если уважаемый читатель думает, что мне было просто разобраться в значении фигуры Михаила Матвеевича, то он крупно ошибется.

Основные сведения о Булдакове я получил из того Русского биографического словаря, который был издан у нас в начале XX века «под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического общества» Александра Александровича Половцева… А вот издававшийся в те же примерно годы «Брокгауз и Ефрон» о Булдакове как в рот воды набрал…

К странному дореволюционному (да и послереволюционному) «энциклопедическому» освещению темы РАК и Русской Америки я в свое время возвращусь еще не раз…

Непонятно мне и то, почему или мельком, или вообще не упоминается роль РАК в организации русских кругосветных экспедиций, начиная с первой и самой знаменитой из них — экспедиции Ивана Федоровича Крузенштерна и Юрия Федоровича Лисянского?

Об этом должны знать школьники в начальной школе. В действительности же это не всегда упоминается даже в энциклопедических словарях.

А между тем, с 1803 года по 1840 год РАК при содействии правительства организовала двадцать пять только крупных морских экспедиций, тринадцать из которых были кругосветными!

Источник сведений солидный — вторая Большая Советская энциклопедия, «сталинская»…

Но что же это тогда получается? Ведь это же, собственно, все наши «кругосветки» того времени, включая экспедиции Лазарева, Коцебу, Головнина, Литке…

Даже антарктическая экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева, имевшая чисто научный характер, биографиями многих своих главных действующих лиц оказалась связанной с историей РАК.

А что мы знаем о трех кругосветных походах Леонтия Андреяновича Гагемейстера, чье имя тоже прочно вошло в историю РАК, или о походах командира судна РАК, дважды «кругосветчика» Степана Хромченко?

Кругосветные экспедиции, поощряемые РАК, были далеко не прогулочными вояжами, а мы о многих из них даже и не слыхали…

Да и успех «официальной» Амурской экспедиции Невельского 50-х годов во многом стал возможным благодаря субсидиям и помощи РАК, как и успех других экспедиций в Приамурье, на Сахалин, Курилы, тихоокеанские острова, на Аляску!

ДЛЯ КОМПАНИИ обеспечение устойчивой морской связи Европейской России и Русской Америки было вопросом прочности ее перспектив. И 29 июля 1802 года Главное правление РАК подало «Всепресветлейшему, державнейшему Великому государю императору и самодержцу всероссийскому», то есть Александру Первому, «всеподданнейшее донесение», где, в частности, писало:

«Давно уже, всемилостивейший государь, столь ощутительны от направления из Бальтика в Америку судов выгоды, что не могли они никогда иметь ни малейшего возражения… Высокое покровительство Вашего императорского величества сближает, наконец, преобразование российской торговли, в бессмертном уме Петра Великого предначертанное».

Компания сообщала о богатстве американских владений зверем, о планах расширения промыслов, однако жаловалась на недостаток кадров, в том числе «искусных флотских офицеров», и рассчитывала на государственную поддержку.

В этой же записке РАК извещала царя о своем намерении «приступить к отправлению ныне в Америку транспортов своих от Санкт-Петербургского порта»…

А это уже была заявка на первое русское кругосветное путешествие. Тем более что у русского дворянина, сановника и директора РАК Николая Петровича Резанова было понимание и общегосударственного значения такого дела.

Со своей стороны, у флотских офицеров Крузенштерна и Лисянского тоже имелись не то чтобы смутные мечтания на сей счет, но готовые планы, записки, аргументы… Капитан-лейтенант «Круценштерн» упоминался и в донесении РАК царю…

Итак, стена сомнений и недоверия пробивалась с двух сторон. Именно Николай Резанов и Михаил Булдаков сыграли реально решающую роль в инициировании в 1803 году плавания Крузенштерна. Но и записки моряков, будущих руководителей экспедиции, тоже имели свое значение.

Булдаков принял на счет РАК половину расходов — на содержание «Невы» Лисянского (содержание «Надежды» Крузенштерна взял на себя сам Александр).

Иван Федорович Крузенштерн был младшим питомцем екатерининской эпохи, отличился в Гогландском, Эландском, Ревельском и Выборгском сражениях Русско-шведской войны 1788–1790 годов. В числе лучших молодых моряков был послан Екатериной на стажировку в английский флот, воевал и там, крейсировал у атлантических берегов Северной Америки, бывал на Барбадосе и Бермудах и поплавал по морям и океанам немало.

Стать командором в первом кругосветном российском плавании ему было на роду написано… Напомню, что боевую службу он начал в 1788 году на корабле «Мстислав» под командой капитана Муловского, назначенного в кругосветный поход, вследствие Русско-шведской войны отложенный.

Беседы с Муловским дали первый импульс. Вторым оказалось знакомство с внуком Витуса Беринга — лейтенантом Яковом Берингом, тоже отправленным на «английскую» стажировку.

Третьим стали беседы с «лифляндцем» Торклером в Калькутте. Финн хорошо знал северо-западный берег Америки и считал, что России очень выгодно доставлять товары туда и оттуда отправлять меха — в Китай, в Кантон.

Вернулся Крузенштерн на родину в 1799 году на корабле Ост-Индской компании, обогнув мыс Доброй Надежды. И сразу представил морскому начальству проект кругосветного плавания, одной из целей которого указывал «снабжение наших американских колоний всем необходимым».

Весьма подробно написавший об Иване Федоровиче в своей «Истории великих путешествий» Жюль Верн остроумно, хотя и не совсем верно в части единоличного приоритета Крузенштерна, замечает: «Лучшими идеями всегда бывают самые простые, но они приходят в голову в последнюю очередь. Крузенштерн первый доказал настоятельную необходимость установить прямую связь между Алеутскими островами — местом промысла мехов — и Кантоном — самым важным рынком сбыта».

Вообще-то записка Крузенштерна касалась многого — в ней даже крепостное право критиковалось. Но, прошу прощения за каламбур, все там «вертелось» все же вокруг кругосветного плавания.

Флот тогда был в упадке (вспомним рассказ декабриста Штейнгеля). Проект тридцатилетнего лейтенанта у адмиралов своей чисто морской частью сочувствие-то вызывал, но было боязно… Вздыхали, что, мол, оно бы и неплохо, и офицеров найти можно, да вот русские матросы к дальнему плаванию совершенно-де неспособны. «Лучше бы нанять англичан», — советовал престарелый адмирал Ханыков.

Сдвинуло дело с мертвой точки появление в России Русско-Американской компании…

Важное значение имел и именной указ императора Александра от апреля 1802 года, по которому «позволено было морским офицерам, кто пожелает, не выходя из флотской службы, вступить в Российско-Американскую компанию». Этот указ открывал широкие перспективы и перед Крузенштерном, и перед Лисянским, и перед десятками других деятельных русских военных моряков.

Судя по всему, окончательный "проект плавания перед представлением его царю был обговорен между Булдаковым, Резановым, графом Румянцевым, адмиралом Мордвиновым, Лисянским и Крузенштерном. Со стороны ведомств идею поддерживали министерства иностранных дел и коммерции, военно-морской флот и академия наук.

По поручению РАК капитан-лейтенант Лисянский съездил в Лондон и закупил там шлюпы «Леандр», переименованный в «Надежду», и «Темза», названный «Невой». Затем он привел их в Кронштадт.

Между прочим, лишь в середине дальнего плавания выяснилось, что шлюпы были не новой постройки, как уверили Лисянского английские купцы, а с большой трухлявиной, особенно — в мачтах. Теперь остается лишь гадать, в чем была причина обмана — в стремлении британцев зашибить лишнюю деньгу или в их намерении сорвать первое кругосветное русское плавание, да еще и с заходом в Русскую Америку. Впрочем, английская Корабельная палата в свое время даже Куку не постеснялась подсунуть «Резолюшн» с гнилыми канатами и гнилыми мачтами!

Опять возник вопрос о командах… «Мне советовали, — писал впоследствии Крузенштерн, — принять несколько и иностранных матросов, но я, зная преимущественные свойства российских, коих даже и английским предпочитаю, совету сему следовать не согласился».

И снова начинались прения и «трения»…

Петербург был предстоящим небывалым походом взволнован.

Николай Михайлович Карамзин в июне 1803 года писал: «Англоманы и галломаны, что желают называться космополитами, думают, что русские должны торговать на месте. Петр думал иначе — он был русским и в душе патриотом. Мы стоим на земле, и на земле русской… Нам нужно и развитие флота и промышленности, предприимчивость и дерзание».

Это было прямой полемикой с уже известным читателю англоманом Воронцовым петербургским, который гадил России не хуже самой «англичанки», был против кругосветного похода и заявлял: «По многим причинам физическим и локальным России быть нельзя в числе первенствующих морских держав. Да в том ни надобности, ни пользы не предвидится…»

Вышло, к счастью, не по его… 27 июня (7 августа) 1803 года «Надежда» и «Нева» начали выбирать якоря, и вскоре главный командир Кронштадтского порта — как раз, по иронии судьбы, адмирал Ханыков — письменно докладывал товарищу морского министра вице-адмиралу Чичагову: «Милостивый государь Павел Васильевич! Суда Российско-Американской компании «Надежда» и «Нева» сего числа в 10 часов снялись с якоря и отправились с Кронштадтского рейда в море благополучно…»

В Копенгагене Крузенштерн принял на борт членов научного состава — немцев астронома Горнера, ботаника Тилезиуса (Тирезиуса) фон Тиленау и доктора медицины Лангсдорфа.

В ноябре шлюпы экспедиции впервые в истории русского флота пересекли экватор, а 19 февраля (русского стиля) 1804 года обогнули мыс Горн.

Матросы в командах судов были только русские.

Плыл на Аляску и иеромонах Гедеон, назначенный Синодом для «обращения новокрещеных в российско-американских заведениях христиан». Орловец, сын священника, он был отменно образован, преподавал в семинариях французский язык, риторику, математику и геометрию, был сведущ в физике и географии. Ему предстояло взять в свое попечение кадьякскую школу для алеутов и образовать «правильное училище»…

В ИЮНЕ 1804 года шлюпы подошли к Сандвичевым (Гавайским) островам. «Надежда» сразу же пошла дальше — к Камчатке, а «Нева» от нее отделилась, чтобы впервые показать русский флаг на Сандвичах и познакомиться с ними. Потом она ушла к Кадьяку и пробыла в Русской Америке год.

Лисянский много занимался исследованиями, съемкой берегов. Только на кожаной алеутской байдаре он лично прошел 400 верст.

Лишь во второй половине лета 1805 года Лисянский ушел из Ново-Архангельска курсом на южнокитайский порт Кантон (Гуаньчжоу). С 1757 года это был единственный китайский порт, открытый для иностранной торговли, а экспедиция имела, кроме прочих, и задание установить морскую торговлю с Китаем в дополнение к сухопутной, которую мы вели с китайцами через пограничную восточносибирскую Кяхту в Забайкалье.

В Кантон же направлялась из камчатской Петропавловской гавани «Надежда» Крузенштерна. Она успела раз там побывать, потом — зайти в Нагасаки с Резановым и из Японии вернуться на Камчатку.

Между прочим, на Камчатке Крузенштерн оставил часть корабельных орудий, необходимых там для отражения начинающихся налетов американских банд. Русская активность в Тихом океане нравилась янки все менее, и они начинали вести себя все более нагло и беззаконно.

В ноябре 1805 года оба судна пришли в Кантон… «Надежда» добиралась от Камчатки до Кантона сорок дней, а «Нева» от Ново-Архангельска (Ситки) — намного дольше. Выйдя 21 июня русского стиля из Ситки, она, по донесению главного комиссионера русской кругосветной экспедиции, приказчика РАК Федора Ивановича Шемелина, пришла на Кантонский рейд только 22 ноября.

И вот об этой задержке надо сказать особо, что я и сделаю, прямо предоставив слово Шемелину, который 21 декабря 1805 (2 января 1806) года сообщал Главному правлению РАК из Кантона:

«Здесь обязан я донести о «Неве». Она… в 21 число июня отправилась в Кантон, и когда б она прямо стремилась к своему предмету, то в Кантон пришла бы неотменно в августе, и тогда, когда еще ни одного судна американского не было в приходе здесь с бобрами, и тогда натурально продан был бы груз компании выгоднейшим образом, нежели теперь. Но страсть начальника корабля (то есть Лисянского. — С.К.) к открытию новых земель и островов привела в забвение выгоды компании…»

«Нева», имея на борту 4004 шкуры морских бобров, действительно в Кантон запоздала и до нее туда пришли три американских корабля. Капитан Адамс привез 5800 бобров, капитан Трекет — 2800, а капитан Старжел — 5202, причем последний успел все распродать по 18 пиастров за шкуру.

«Надежда» привезла с Камчатки 414 бобров и 10 000 котиков.

Федор Шемелин резонно заключал:

«Суда купеческие совсем не способны к открытиям и не на такой конец должны употребляться; их первая должность есть поспешность и слава, когда, предупредив других, достигнет к своей мете (цели. — С.К.)».

Да, купцам — купцово, а царю — царево… Русской Америке настоятельно требовалось прямое государственное внимание.

Но заметим себе, что уже в первый приход русских в Кантон можно было понять, во-первых, что русские имеют перед янки приличную фору по времени, если будут поворотливы. Во-вторых, было видно, что янки пользуются богатствами северных вод Тихого океана больше, чем сами хозяева этих вод — русские.

Вряд ли такое положение дел можно было считать нормальным. Но выправить его одними усилиями РАК вряд ли было возможно — свои исключительные права на эти воды должна была заявить держава… И это становилось одной из важнейших перспективных русских государственных задач в тихоокеанском регионе.

Занятная ситуация выявлялась и в приморском Южном Китае…

Кантон вырос на одном из рукавов дельты реки Чжуцзян (Жемчужная река). Передовым его пунктом был порт-пригород Вампу (Хуанпу), отстоявший от Кантона на 15 итальянских миль мористее.

У Кантона сливаются воедино и три крупнейшие реки Южного Китая — Сицзян («Западная река»), Бэйцзян («Северная река») и Дунцзян («Восточная река»).

Реки эти впадают в узкий семидесятикилометровый Кантонский залив Южно-Китайского моря, на западном берегу которого — у выхода в открытое море — с 1557 года образовалась португальская колония Макао. Португальцы арендовали эту территорию у Китая под свою торговую факторию.

В пятидесяти шести километрах от Макао — через залив, на восточном его берегу, с 1839 года на месте китайского Сянгана появится британский Гонконг — как результат победы Англии в первой «опиумной» войне. Но во времена первого русского кругосветного плавания до этого было еще далеко. Хотя англичане в Китае уже тогда были активны даже более, чем португальцы.

Этот весьма интернациональный «треугольник» можно было интернационализировать еще более, если бы сюда внедрилась Россия. С португальцами особенно считаться не стоило, а англичан надо было нейтрализовать путем русского соглашения с китайцами и аренды территории под свою факторию.

Дело это было сложным, но, пожалуй, возможным, хотя и не во времена Крузенштерна и Лисянского, а, скажем, лет через десять или позднее — когда Китай стали прижимать англичане и на карте Китая появился британский Гонконг.

Что же до наших первых кругосветчиков, то им в Кантоне пришлось пережить весьма неприятные дни…

К Кантонскому заливу в районе Макао первой пришла «Надежда», и перед Крузенштерном сразу встал вопрос: как поступать дальше? Идти прямо в Кантон или Вампу? Коммерческий груз невелик, и всю возможную прибыль съедят пошлины и «подарки» китайским мандаринам. Стоять в Макао, дожидаясь «Невы»? Но на рейде Макао купеческое судно имело право стоять по китайским законам только сутки, а потом надо было или проходить в Вампу, или идти куда угодно.

И Крузенштерн объявил китайским властям в Макао свой корабль военным.

Через полмесяца пришел Лисянский, и он-то направился сразу в Вампу, но «Надежда» проследовать туда уже не могла — проход военным судам был строжайше и под «великим штрафом» запрещен.

Начались торги, но, расторговавшись в начале января 1806 года, уйти сразу же наши корабли не смогли. Их задержал кантонский наместник…

Он доносил в Пекин, что в, Макао прибыл купеческий русский корабль с купцами Лу-Чынь-Дун (Крузенштерн) и Ни-Цзань-ши (Лисянский) и ведет незаконный-де торг с китайскими купцами.

Китайцы считали законной торговлю с русскими только в Кяхте — в соответствии с Кяхтинским трактатом от 21 октября 1727 года. И Китайский трибунал (китайское «министерство иностранных дел») 16 (28) января 1806 года запросил русский Правительствующий Сенат — прибыли ли Лу-Чынь-Дун и Ни-Цзань-ши в Кантон с ведома Сената или это была их самовольная инициатива.

Погрузка купленных китайских товаров была приостановлена, к кораблям приставили стражу. Дело грозило затянуться надолго… Началась переписка двух русских капитанов с кантонскими властями. Кончилось все тем, что 9 февраля 1806 года суда были освобождены и вскоре вышли в море.

Небыстро шли тогда известия, и 22 июня (4 июля) 1806 года первенствующий директор РАК Булдаков и директора Деларов и Шелехов (брат Григория Шелихова-Шелехова) всеподданнейше доносили Александру всего лишь о получении рапорта Крузенштерна и Шемелина от декабря 1805 года, где сообщалось о прибытии кораблей РАК в Кантон и распродаже товара на сумму в 176 605 1/4 пиастров…

«Надежда» и «Нева» были в это время уже на подходе к Кронштадту, но — порознь. В середине апреля 1806 года у мыса Доброй Надежды корабли в тумане потеряли друг друга из виду и дальше шли самостоятельно.

Вообще-то местом рандеву был назначен остров Святой Елены, но, придя туда раньше, Крузенштерн узнал о начале войны России с Францией и не рискнул идти без части пушек, оставленных для защиты Камчатки, через Ла-Манш, где мог наскочить на французские патрули. Он обогнул Английские острова с севера и немного задержался.

«Нева» пошла прямо и 22 июля (2 августа) 1806 года бросила якорь на Кронштадтском рейде.

Через две недели рядом встала и «Надежда»…

СЧИТАЕТСЯ, что начальником 1-й русской кругосветной экспедиции был Крузенштерн единолично. Но на борту «Надежды» отплывал на Дальний Восток и «корреспондент РАК» (то есть ее представитель при правительстве), один из директоров-распорядителей РАК, хорошо знакомый нам камергер и статский советник Резанов.

Он был назначен не только главой чрезвычайного посольства с задачей «завести торговые сношения с Японией», но и фактически — вторым руководителем плавания. Если не первым, поскольку имел инструкции, позволявшие вмешиваться в действия Крузенштерна. Последний же, естественно, подобных прав по отношению к Резанову не имел.

Кроме того, Резанов получил поручение Александра «обозреть и устроить» наши владения в Северной Америке, то есть, говоря языком современным, проинспектировать объекты РАК.

В статье о Резанове — к слову, весьма сдержанной — «Брокгауз и Ефрон» прямо утверждает: «По его мысли была снаряжена первая русская кругосветная экспедиция». Хотя будет точнее сказать, что честь инициативы принадлежит Резанову совместно с Крузенштерном, Булдаковым и теми, кто еще задумывал несостоявшуюся экспедицию Муловского…

Относительно же распределения ролей в первой состоявшейся русской «кругосветке» тот же источник сообщает: «Он (Резанов. — С.К.) был назначен главным ея начальником. Помощниками его были Крузенштерн и Лисянский…»

И это так, потому что в указе Александра Резанову, начинавшемся со слов: «Избрав вас на подвиг, пользу Отечеству обещающий…», было сказано: «Сим оба судна с офицерами и служителями поручаются начальству Вашему».

Вряд ли такое решение Александра было разумным — между Крузенштерном и Резановым возникали споры и разногласия (которые, к слову, углублял своими пьяными выходками по отношению к Резанову кавалер посольства Федор Толстой — тот самый пушкинско-грибоедовский «американец», «в Камчатку сослан был, вернулся алеутом, и сильно на руку нечист»), А это вело к расколу уже среди участников экспедиции.

Тем не менее факт особого доверия верховной власти к одному из руководителей РАК Резанову — это факт. Свои полномочия он передал Крузенштерну только в июне 1805 года, когда приступил к выполнению задач по налаживанию управления Русской Америкой.

Замыслы у Резанова имели ломоносовско-шелиховский размах. Он предлагал занять все побережье Северо-Западной Америки до залива Сан-Франциско, создать сильную военно-морскую эскадру, в союзе с Испанией предотвратить экспансию США и заложить базу политического и торгового могущества России в этой части Тихого океана.

Установление прямых и дружественных отношений с Японией тут было бы очень важным и полезным.

ОДНАКО японское посольство Резанова не удалось.

Страна восходящего солнца тогда очень жестко ограничивала любые контакты с внешним миром, и такой режим продержался не один век. О самоизоляции Японии в свое время я скажу подробно, а сейчас нам надо знать, что задача у Резанова была более чем сложной, но в принципе — выполнимой.

Вот как все разворачивалось…

Еще до отправления экспедиции Крузенштерна министр коммерции Румянцев подал царю 20 февраля 1803 года докладную записку «О торге с Японией», где писал:

«Известно, что со времен бывшего в Японии страшного христианам гонения и изгнания из оной португальцев одни только батавцы (голландцы. — С.К.) имеют близ двухсот лет в руках своих толико выгодный для них торг сей. Сама природа, поставя Россию сопредельною Японии и сближая обе империи морями, дает нам пред всеми торговыми державами преимущество и удобность к торговле, к которой купечество наше, как кажется, ожидает токмо единого от правительства одобрения…

Соображая местные выгоды торговли нашей с Японией, нахожу, что крайне бы полезно нам было производить оную весьма употребительными японцами в пищу рыбами и жирами, у нас в великом изобилии не токмо в Америке, но и на самых Курильских островах и в пределах Охотского моря добываемыми, выделанными из разных морских и земляных зверей кожами, разною мягкою рухлядью, моржовою и мамонтовою костью, сукнами и, испытав притом ввоз в Японию разных к роскоши служащих товаров, как-то зеркал и тому подобного, получить от них на обмен пшено, не только для американских селений, но и для всего Северного края Сибири нужное, штыковую медь, добротою своею в целом свете известную, разные шелковые и бумажные ткани, серебро, лаковые и многие другие вещи…»

Изложив все это, Румянцев предлагал:

«На сей предмет не благоугодно ли будет Вашему императорскому величеству с отправляющимися ныне в Америку судами назначить род некоторого к японскому двору посольства и, употребя к исполнению сего важного предприятия человека с способностями и знанием политических и торговых дел и ободря его особливым Вашего императорского величества покровительством, поручить ему сделать японскому двору приличным образом правильное о достоинстве Российской империи внушение, положить тамо прочное основание торговли и постановить на предбудущее время дружественные отношения между обеими империями…»

Через месяц, 27 марта, Румянцев подает царю новый «всеподданнейший» доклад, где наряду с изложением проблем Русской Америки вновь пишет об идее посольства в Японию.

И 30 июня (12 июля) 1803 года Александр подписывает грамоту «Божию поспешествующею милостью его Тензин-кубоскому величеству самодержавнейшему государю обширной империи Японской, превосходнейшему императору и повелителю…».

После тяжеловесного введения сообщалось, что, «избрав в роде достойного верноподданного действительного камергера двора моего Николая Резанова, дабы с должным почтением мог он приближаться к самодержавной особе Вашей, желаю, чтобы он подал Вашему его Тензин-кубоскому величеству сию грамоту по надлежащему обряду с истинным уважением…».

Конкретно Александр предлагал «его Тензин-кубоскому величеству», чтобы «дозволили купечествующему народу моему, а паче жителям Кадьякских, Алеутских и Курильских островов, яко Вам соседственным», приставать «не токмо в Нагасакскую гавань и не токмо одному кораблю (формально такое разрешение было дано еще в конце XVIII века, о чем я чуть позже расскажу. — С.К.), но и многим и в другие гавани с теми избытками, какие Вам благоприятны будут».

Интересен и конец этого послания: «Посылаю при сем Вашему Тензин-кубоскому величеству в дар часы, вделанные в фигуре механического слона, зеркала, мех лисий, вазы костяной работы, ружья, пистолеты и стальные и стеклянные изделия. Все сии вещи выделаны на моих мануфактурах. Хотя оные небольшой стоят цены, я желаю, чтобы они только приятны для Вас были и чтоб в пределах моего государства нашлось что-нибудь Вам угодное».

А 10 (22) июля 1803 года Александр лично утвердил инструкцию Румянцева для Резанова из 23 пунктов. Это была общая инструкция на всю экспедицию, но были там и пункты, касающиеся Японии, составленные в духе мыслей Румянцева.

В августе «Надежда» и «Нева» ушли в плавание, в виду Сандвичей расстались, Крузенштерн с Резановым ушли на Камчатку, а оттуда— в Японию.

Прибывшую в Нагасаки 26 сентября (русского стиля) 1804 года «Надежду» встретили там с чрезвычайными предосторожностями. В 10 часов вечера на корабль прибыли чиновники-баниосы. Они без приглашения прошли в кают-компанию, без приглашения сели и без приглашения же закурили трубки.

Впрочем, они тут же их изо ртов вынули — от изумления тем, что на путь от Камчатки до Нагасаки русские затратили всего месяц.

Вместе с японцами были и голландцы — внешне к русским лояльные, но их появлением обрадованные вряд ли…

Япония в то время находилась в состоянии глухой самоизоляции, длившейся не один век. 0 причинах этого и о самом этом режиме в свое время будет сказано, повторяю, достаточно. Но — так ли, иначе, иностранцев-европейцев там тогда не то что не жаловали, а вообще не принимали. Последних христиан — португальцев выслали с Японских островов в 1638 году. И с тех пор заход в Японию грозил европейцам смертью. Исключение было сделано только для голландцев.

И вот теперь на голову не только сынам Страны восходящего солнца, но и сынам далекой Батавии свалились сыны русского Севера.

После первого контакта японцы Резанову общаться с голландцами запретили, но я подозреваю, что те о том не горевали — так проще было иметь благопристойный вид при хитрой игре. Более того, я не исключаю, что и последующее развитие событий было инспирировано голландцами, среди которых очень могли быть (а точнее — их не могло не быть) английские агенты.

На следующий день губернатор Нагасаки прислал в подарок домашнюю птицу, рис и свежую рыбу, но в тот же день затребовал весь порох и огнестрельное оружие. Шпаги офицерам, впрочем, были оставлены, чего не позволялось даже голландцам.

В целом же режим установился похожий на плен — отбуксированную в глубь бухты «Надежду» охраняло 32 сторожевых судна. Правда, стоянку иногда разрешалось менять. Было сообщение и с берегом — японцы выделили для прогулок Резанова огороженный участок голой земли в 100 на 40 шагов. С его высокого забора, с борта шлюпки, при переменах стоянки Крузенштерн вел наблюдения за приливно-отливными явлениями и проводил съемки берегов бухты, что дало, в конце концов, неплохое ее описание. Крузенштерн же первым точно определил широту и долготу Нагасаки… Конечно, до него этим занимались и голландцы. Но русские впервые сделали свои данные общим достоянием всех моряков мира.

Лишь 17 декабря Резанова поселили в местечке Мегесаки в доме, укрепленном как крепость, и охраняемом, как тюрьма.

Через два месяца, 19 февраля русского стиля 1805 года, посла известили о том, что японский император направляет к нему своего «комиссара».

Еще через месяц стало известно, что император Резанова аудиенции не удостоит, а утром 20 марта из столицы наконец прибыл его посланец. Переговоры начались 23 марта (3 апреля) 1805 года и закончились быстро. Русскому послу было сообщено, что император Японии не принял ни подарки от русского императора, ни его послания на том основании, что «в сем случае, — как сообщал Резанов, — должен был бы и японский император сделать российскому императору взаимные подарки, которые следовало бы отправить в С.-Петербург с нарочным посольством. Но сие невозможно, потому что государственные законы запрещают отлучаться японцу из своего отечества».

Одновременно были вручены грамоты, запрещавшие русским кораблям когда-либо приставать к берегам Японии.

18 апреля «Надежда» покинула эти берега и вышла в море…

А я еще скажу тут несколько слов… Учитывая все последующие, через много десятилетий и даже — столетий, территориальные претензии японцев, можно ведь и вспомнить лишний раз этот официальный ответ Японии. А вспомнив, заметить себе, что в то время, когда русским их государственные законы не запрещали отлучаться из своего отечества и русские мореходы вдоль и поперек исходили северную часть Тихого океана и положили на карты практически все его острова, включая Курильские и остров Сахалин, японцы — во всяком случае, официально — носа из Японии не смели показать.

Так у кого на все открытые острова имелись законные права?

Япония и далее пребывала в самоизоляции. Но вечно продолжаться это не могло. В 1845 году попытку установить связи с Японией предприняли янки, однако коммодор Бидль ушел оттуда тоже без успеха через 10 дней. Правда, тогда Япония американцам и не. очень была нужна — США с Японией не соседствовали, активность их на Тихом океане была еще впереди.

А через полвека после Резанова для Японии наступила «эпоха коммодора Перри». Этот американец «вскрыл» все же отгородившуюся от Запада упрямую страну под пушками своей эскадры.

Единственным же осязаемым результатом посольства Резанова оказался составленный несостоявшимся послом «Словарь японского языка»…

Как сообщает давний источник, Резанов затем прогнал с Сахалина японцев, которых там по законам Японии быть вроде бы не должно было, и подчинил остров русской державе. Что ж, у Саха-

лина «Надежда» провела всю середину лета 1805 года, и время для «разборок» у Николая Петровича было. Да и повод — тоже…

ОДНАКО основные (и весьма резкие) усилия на Сахалине пришлись в 1806 году на долю двух лихих лейтенантов — тридцатилетнего Николая Хвостова и двадцатидвухлетнего Гавриила Давыдова.

Прожили эти ребята, увы, немного, а памяти доброй о себе заслуживают, потому что жили дружно и, похоже, весело, помня о том, что они — русские. Я о них немного расскажу…

Хвостов был старше и успел гардемарином повоевать со шведами в 1790 году. Давыдов же зато начал плавать гардемарином — на одном корабле с Хвостовым — с двенадцати (!) лет. Тогда они, вне сомнения, и подружились и были неразлучны друг с другом до самого своего смертного часа.

В 1802 году они поступают на службу в РАК и через Сибирь добираются до Охотска, откуда на компанейской шхуне «Святая Елизавета» впервые идут в Русскую Америку, к острову Кадьяк, и обратно. В 1805 году Хвостов командует уже компанейской «Святой Марией», а с 1806 года — судном «Юнона»…

Давыдова рядом с ним на палубе «Юноны» нет, но он тут же — борт о борт, потому что теперь командует тендером «Авось».

И вот тут-то по прямому указанию Резанова они идут к берегам Южного Сахалина. В октябре 1806 года «флота лейтенант» Хвостов подписывает следующую грамоту:

«В знак принятия острова Сахалина и жителей его под всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I старшине селения, лежащего на восточной стороне губы Анивы, пожалована серебряная медаль на Владимирской ленте. Всякое другое приходящее судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего признавать за российского подданного».

Тогда же лейтенанты сжигают в заливе Анива незаконно поставленные там японцами складские помещения. Постройки были из свежих досок — видно, японцы торопились как-то эти земли

«застолбить», хотя сами поселенцы, судя по некоторым данным, были беглыми преступниками.

Во всяком случае, официальными государственными поселенцами они быть не могли — ведь официально японцам запрещалось покидать пределы Японии! И уже поэтому, кстати, абсолютно неправомерны любые утверждения о якобы «незаконности» действий двух лейтенантов.

В 1807 году они повторяют этот «трюк» на южных Курилах…

Молодцы!

Но к тому времени Резанова уже не было ни в Сибири, ни в живых, и по возвращении в Охотск лейтенантов берут под арест.

Н-да…

Везло деятельным русским людям на Дальнем Востоке, за высоким берегом Амура… За их же хорошее — да им и по загривку! Николай Александрович Хвостов и Гавриил Иванович Давыдов в этом смысле предвосхитили ситуацию с Геннадием Ивановичем Невельским.

Однако лейтенанты, видно, действительно были парнями рисковыми. Они бегут из-под ареста в Якутск, там «сдаются», а уж оттуда их везут в Петербург, где предают суду, но вскоре освобождают и командируют в Финляндию на новую русско-шведскую войну.

Русская Америка их, конечно же, опять позвала бы и они могли бы там еще погеройствовать во славу русского дела, но 14 октября 1809 года оба утонули в Неве, торопясь перескочить через уже разводимый мост.

Судьба…

Уже после их смерти было издано «Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним. С предуведомлением Шишкова, 1810 г.».

Адмирал Александр Семенович Шишков имеет репутацию идеолога наиболее реакционных слоев дворянства, и, наверное, не зря. Но человеком он был по натуре русским, русское любил до перехлеста, а Хвостова и Давыдова знал как подчиненных со шведской войны конца XVIII века, на которой был командиром фрегата.

И в своем предисловии к книге Давыдова он написал, что «Хвостов соединял в душе своей две противоположности: кротость агнца и пылкость льва», а Давыдов «нравом вспыльчивее и горячее Хвостова, но уступал ему в твердости и мужестве».

Они так и стоят у меня перед глазами — неразлейвода русские ребята, не растерявшиеся бы ни на льду Чудского озера, ни на Бородинском поле, ни под Москвой осенью 1941 года, ни в нынешние мутные годы…

Русские на все времена…

А СЕЙЧАС вернемся к Резанову. На «Надежде» он перешел из Нагасаки в Петропавловск, а затем «Надежда» отправилась в Китай, где в конце ноября 1805 года Крузенштерн соединился с Лисянским.

Резанов же, напротив, еще на Камчатке от Крузенштерна отделился, чтобы отправиться в Русскую Америку на компанейском судне «Святая Мария».

В инструкции Резанову было 23 пункта, из которых я здесь частично приведу пункты 8-й и 9-й…

Пункт 8-й указывал:

«В рассуждении принадлежностей Российской империи имеете Вы чертою последнее открытие, в 1741 г. капитаном Чириковым произведенное, разумея по 55-й градус северной широты. Дайте правителю Америки предписание, чтобы далее сего места отнюдь не простирался из россиян никто в пределы, другими морскими державами занимаемые. Внушите им, что сие должно быть тем паче свято соблюдаемо, что чрез то удалены будут навсегда от союзных нам морских держав всякие неприятности и что компания, ограничиваясь приобретениями, неоспоримо России принадлежащими… достигнет надлежащего к себе уважения и всеобщей доверенности».

Увы, в ходе моего рассказа читатель убедится, что Румянцев и Александр жестоко и фатально заблуждались! В будущем на нас в изобилии посыпались «всякие неприятности», и исходили они именно от «союзных нам» англосаксонских морских держав.

В пункте же 9-м сообщалось:

«Его императорское величество соизволил отпустить с Вами 25

золотых и 300 серебряных медалей. Вручите оные… князькам или родоначальникам американским, которые примерные оказали опыты верности и повиновения… Позволяется Вам удостоить сей награды и россиян, человеколюбивым обращением с дикими приобретшим их к себе любовь и доверенность или оказавшим успехи в земледелии, кораблестроении и других полезных хозяйственных заведениях».

Из этих-то запасов старшине сахалинских айнов и была потом пожалована Хвостовым серебряная медаль на Владимирской ленте.

На «Святой Марии» Резанов доставил в недавно заложенную Барановым столицу Русской Америки Ново-Архангельск не только медали, но и припасы.

А весной 1806 года он отбыл с визитом в испанский Сан-Франциско…

Резанов в положении калифорнийских дел разбирался хорошо и, мысля здраво и дальновидно, хотел подготовить организацию там земледельческой базы РАК (позднее его идея была реализована с основанием в Верхней Калифорнии Форт-Росса).

За четыре года до этого Резанов овдовел, и теперь полюбил вновь — дочь коменданта испанской крепости Сан-Франциско Марию де ла Консепсьон д'Аргуэльо.

И был с ней помолвлен.

И личные, и политические перспективы радовали, однако вынужденный срочно уехать в Петербург, на обратном пути в русскую столицу он заболел и 1 марта 1807 года в Красноярске умер.

Ну, об этом писали Брет Гарт и Андрей Вознесенский, об этом пели в театре «Ленком», а мы, помолчав минуту над могилой еще одной великой любви, продолжим нашу «историю с географией»…

А ВООБЩЕ-ТО о неожиданной смерти Николая Петровича Резанова надо бы сказать и еще кое-что, помня о «неожиданной» смерти его тестя Шелихова, да и о смерти Павла Первого.

Уход Резанова с арены событий в небытие, безусловно, повлиял на долгосрочные перспективы Русской Америки самым отрицательным образом. И его смерть была так кстати для кое-кого и так выгодна вполне определенным мировым кругам, что волей-неволей задумываешься — была ли и она случайной?

Его свояк Михаил Булдаков проявил себя талантливым торговцем и администратором, но отнюдь не государственным умом. Он был лично знаком императору, но серьезного государственного влияния не имел.

Выдающийся правитель российских американских колоний Александр Андреевич Баранов был и торговцем, и администратором, и дальновидным, говоря языком современным, геополитиком. Но Баранов был далек и от Петербурга, и от престола.

Иное дело — статский советник Резанов… Именно он мог стать генератором практических концепций, ориентированных и на верхи в столице, и на практических реализаторов этих концепций в зоне Тихого океана.

Он им, собственно, и был.

Резанову было под силу, опираясь на опыт и энергию таких единомышленников, как Булдаков и Баранов, подвигнуть императора на масштабные практические действия в Русской Америке и вообще на Тихом океане. Тем более что энтузиазм на сей счет тогда у Александра наличествовал.

А при необходимости Резанов мог и дипломатически парировать внешние угрозы новому русскому делу. Резанова не стало, и широкий геополитический замысел заглох.

И было ли это случайным? — спрошу я себя и читателя еще раз.

ЕСТЬ в истории начальных русско-японских отношений и еще две более чем интересные судьбы, закончившиеся тоже настолько странными смертями, что анализ этих судеб почти расставляет все точки над всеми «i» и «ё»…

Это — жизнь и смерть отца и сына Лаксманов…

Эрик (в русских письмах он подписывался Кириллом) Лаксман родился 27 июля 1737 года в Финляндии, в Нейшлоте, окончил гимназию в Борго, но курс университета в Або закончить не смог по бедности. В 25 лет он переселился в Петербург и с этого времени связал свою судьбу с новой родиной. Вначале преподавал естествознание и физику, потом получил в Барнауле место пастора. Но везде он, будучи человеком прилежным и наблюдательным, занимался научными изысканиями. В тридцать три года был избран академиком «по экономии и химии». Много ездил по России и почти весь 1772 год провел на юге, занимаясь переливкой в мелкую монету захваченных у турок медных пушек. В сорок три года Лаксман-отец получил место обер-егермейстера на Нерчинских рудниках и навсегда переселился в Сибирь, бывая в столице лишь наездами.

Вскоре он устраивается свободнее, заняв «кабинетскую» должность по минералогии. Кроме того, ему выхлопотали пенсию от Академии.

Кирилл Густавович был действительно серьезным ученым — пусть и не выдающимся. Его класс подтверждается уже тем, что статья о нем есть в Большой Советской энциклопедии.

В середине 80-х годов он намеревался провести исследования на Охотском море и даже собирался посетить американский берег. Лаксман был знаком с Шелиховым, так что тут все было естественно. Просился он и в экспедицию Биллингса, но его просьбу отклонили (возможно, из-за холодных отношений с Палласом, идейно патронировавшим экспедицию и бывшим с Лаксманом в научных «контрах» по поводу происхождения Байкала — в чем правота была, надо сказать, на стороне финского сибиряка).

В 1791 году у русских берегов потерпел крушение японец Кодаи и вместе со своим спутником был привезен в Иркутск. Перед их отправкой в Петербург (где они были весьма обласканы) Лаксман знакомится с ними, сопровождает в столицу, а там предлагает правительству воспользоваться удобным случаем отправки потерпевших на родину и завязать с Японией отношения.

Предложение было принято, и его автору поручили выработку наставления экспедиции. А ехать с японцами в эту беспрецедентную командировку было велено второму сыну Эрика — капитану Адаму Эриковичу Лаксману.

Адам родился в Барнауле в 1766 году, окончил Сухопутный кадетский корпус и с 1786 года был исправником в Гижигинске, расположенном на северном берегу Охотского моря в районе Гижигинской губы.

Адам был, как я понял, вполне сыном своего отца, то есть скромным, но с чувством собственного достоинства, образованным, методичным, прилежным, склонным к наблюдениям (чем был силен как ученый и его отец), умеренным…

20 мая 1792 года Лаксман-сын по предписанию иркутского генерал-губернатора выехал в Охотск, а 1 августа туда прибыл и отец с японцами.

13 сентября (старого стиля), в годовщину подписания Екатериной указа о «японской» экспедиции, на галиоте «Святая Екатерина» под командой штурмана Григория Ловцова Адам вышел в море с экипажем из 20 матросов и 4 солдат, с переводчиком, чертежником, волонтером — сыном охотского коменданта Коха, с несколькими купцами и, естественно, с обоими японцами.

Фактически посольство было актом политическим, но формально его главной целью была объявлена цель коммерческая — установление торговых отношений.

Лаксман-сын вез в Японию письма всего-то от иркутского генерал-губернатора, подарки от его же имени и подарки отца к трем японским ученым.

К слову, посольство Адама Лаксмана впоследствии оказалось забыто настолько, что даже в основательной монографии Василия Михайловича Пасецкого «Иван Федорович Крузенштерн», вышедшей в издательстве «Наука» в 1974 году под редакцией академика Окладникова, говорится об «экспедиции академика К.Г. Лаксмана». Сына спутали с отцом…

9 октября «Екатерина» вошла в гавань Немуро на северном берегу острова Хоккайдо. И застряла там на девять месяцев. За это время, как говорят, родить можно, и японцы все это время «рожали» ответ русскому посланцу.

Недостатка посольство ни в чем не испытывало, но переговоры были удручающе медленными. Лишь 29 апреля 1793 года в Немуро прибыло японское посольство из двухсот (!) человек с ответом от императора. Лаксману предлагалось в сопровождении всей этой оравы доставить двух своих подопечных в самый южный порт Хоккайдо — Мацумаэ, причем на японском судне.

Последующее доказывает, что Адам сын Эрика-Кирилла был блестящим, то есть бесконечно терпеливым, но и жестко неуступчивым, дипломатом.

Он заявил, что так или иначе поехал бы морем в Хакодате — порт в сотне километров к северо-западу от Мацумаэ. И 4 июля отправился морем на посольском судне.

В Хакодате власти приняли его тоже исключительно любезно, но абсолютно изолировали от каких-либо контактов с жителями. Кортеж составлял теперь уже почти полтысячи человек, и все они 13 июля двинулись в Мацумаэ по суше.

Лаксмана и двух возвращенных Японии ее сынов несли в богатых паланкинах. И прибыли они в Мацумаэ 17 июля 1793 года.

Начались переговоры о церемониале представления, щедро сдобренные упреками за то, что русские явились вопреки законам страны в порт, куда иностранцам доступ запрещен. Официально же представляться предлагалось босиком и говорить лежа на животе, но не императору — об этом и слышать не хотели.

Лаксман, я так полагаю, и отшучивался, и отругивался, но все проделывал таким образом, что внушал симпатии, и когда через два десятка лет на Хоккайдо оказался капитан-лейтенант Василий Головнин (его история заслуживает отдельных строк), Лаксмана вспоминали живо и дружески.

В итоге он добился разрешения для одного русского корабля раз в год приставать в порту Нагасаки. Когда читатель позднее познакомится с историей Японии получше, он поймет, что успеха Адам добился фактически невероятного.

До этого подобной привилегией уже почти два века пользовались в Японии только голландцы!

Значение сделанного Лаксманом-сыном тоже подтверждается тем, что в БСЭ есть статья о нем, где он прямо назван «главой первого русского посольства в Японию».

Но вот в одной из книг новейшего академического пятитомника «История внешней политики России (конец XV в. — 1917 г.)» — в той, которая охватывает первую половину XIX века и издана в 1995 году издательством «Международные отношения», посольство Лаксмана оценивают как безрезультатное.

Что ж, тут остается лишь пожать плечами…

Вернувшись в Хакодате, Адам 11 августа вышел в море. А далее я прямо процитирую его биографа конца XIX века:

«Обратное плавание было быстро и счастливо; 8 сентября «Св. Екатерина» бросила якорь у Охотска. Вся экспедиция обошлась в 23217 р., а ассигновано было на нее 36 тыс. (как видим, сын с отцом были еще и честны. — С.К.). Ад. Лаксман был вызван с отцом в Петербург, получил чин капитана. Он предназначался к участию в экспедицию в Японию, которую предполагалось снарядить в 1795 году, но сначала дело несколько замедлилось, а затем смерть Эр. Лаксмана и Шелихова и самой императрицы Екатерины совершенно остановили его…»

Да, уважаемый мой читатель, начиналось за здравие, а закончилось в прямом смысле слова — за упокой.

Да и — не одной души…

Вышло так… В мае 1794 года сын возвращается в Иркутск. Отец отсылает донесение графу Безбородко, а тот представляет его Екатерине.

Отец и сын вместе с естественно-исторической коллекцией, которую сын сумел собрать в Японии, выезжают с докладом в столицу.

Там всем участникам экспедиции объявили благодарность, Адам получил капитанский чин, Эрик был произведен в коллежские советники и награжден Владимиром 4-й степени.

На одно ежегодное торговое судно в Японию претендовал друг Лаксмана Шелихов, и ввиду его огромных и всем известных заслуг в развитии торговли на Великом океане это желание находили справедливым. Однако окончательное решение чем-то (а точнее, естественно, — кем-то) тормозилось.

Лаксман скучал по своим «сибирским Альпам», но вообще-то не скучал, ведя обширную переписку со своими учеными западноевропейскими корреспондентами.

Решение же зависало…

Не думаю, что дело было в чьей-то алчности — сверхприбыли на одном корабле не получишь. Но для Шелихова это было делом

чести и всей его предыдущей жизни, да и с государственной точки зрения наилучшим кандидатом на открытие торговли с японцами был, конечно, он. Собственно, с посольством Лаксмана именно ему (и еще одному купцу — Рохлецову, непосредственному участнику экспедиции) поручалось «для опытов» отправить в Японию «некоторое число товаров в сукнах, бумажных материях, рухляди и стеклянной посуде»…

Все вроде бы было ясно, а вот же…

Новая экспедиция была решена только в мае 1795 года, с тем чтобы ученую часть взял на себя Эрик Лаксман, а торговую — Григорий Шелихов… Иркутскому генерал-губернатору Ивану Осиповичу Селифонтову был дан соответствующий рескрипт об отправке второй экспедиции в Японию.

Казалось бы, все складывалось прекрасно!

А далее я опять прибегну к прямому цитированию биографа уже Эрика: «Но экспедиция не состоялась. Шелихов внезапно умер в Иркутске 20 июля 1795 г.; Лаксман летом 1795 г. выехал из Петербурга в Москву, отсюда санным уже путем — в Сибирь. 5 января 1796 г. Лаксман скончался совершенно неожиданно: во время пути с ним сделался в повозке апоплексический удар; когда экипаж прибыл на станцию Дресвянскую, в 119 верстах от Тобольска, седок не выходил из него, а когда заглянули в экипаж, то Лаксман оказался уже в агонии. Место погребения Лаксмана до сих пор не удалось определить!…»

Н-да…

Коллежский советник — это как-никак чин полковника. Дело было зимнее, довезти до Тобольска покойного можно было вполне… Но почему-то ученого захоронили поспешно и безвестно.

Чтобы читатель лучше понял, что Эрик Густавович Лаксман — это личность исключительно привлекательная, духовно здоровая и значительная, я процитирую еще раз его биографа: «Искать и находить — вот что было его страстью… Он испытал и совершил столь многое, вступил на такие новые пути, сорвал покрывало со стольких предметов и истин в природе, обогатил музеи и коллекции такими ценными вкладами, подавал с такою готовностью руку помощи лучшим мужам своего времени, от Линнея до Палласа… наконец, обладал такою здоровою, прямою и энергичною, но вместе с тем скромною и покорною душою, что от него нельзя не поучиться и не взять его в пример…»

Сын, повторяю, явно пошел в отца и явно был тоже натурой здоровой. Уговорить иностранцу в начале XIX века на что-то японцев — это, знаете ли, занятие не для бюрюков и не для неврастеников.

А пережил сын отца ненадолго… Биограф скупо завершает свой рассказ о нем следующими словами: «После смерти отца Ад. Лаксман вернулся в Гижичинск. Дальнейшая судьба его неизвестна».

И смерть Адама обычно датируют «после 1796 года», хотя я склонен считать, что в том году все и кончилось…

Ну и что уважаемый читатель предлагает автору после этого думать? Как он предлагает автору расценивать смерть здорового, спокойного, уравновешенного, умеренного тридцатилетнего парня с неплохими жизненными перспективами?

Да и — смерть всего-то на пятьдесят девятом году жизни его. тоже спокойного, уравновешенного, умеренного отца? Неутомимого и привычного путешественника, между прочим…

Не видна ли и здесь рука вездесущей и вечно гадящей России «англичанки»?

И не становятся ли подозрения автора относительно смерти Шелихова теперь более обоснованными?

Причем эти подозрения я сформулировал для себя еще задолго до того, как, просматривая сквозным образом в уже помянутой мною книге «Русские мореплаватели» капитальную биографическую справку на без малого полтысячи человек, я наткнулся на тогда ничего не говорящее мне имя — Лаксман Адам Кириллович (Эрикович) и тут же сделал на него «стойку», прочтя слова «первый русский посланник в Японию»…

А уж дальше — пошло-поехало…

Более того! После того как я вдоволь поразмышлял над судьбами Шелихова, Лаксманов, Резанова, я совершенно в ином свете стал смотреть и на неудачу посольства Резанова…

В уже цитировавшейся мной докладной записке министр коммерции Румянцев о Лаксмане писал так: «В 1791 г… поручик

Лаксман и штурман Ловцов снабдены были наставлением ходатайствовать у японского правительства о торговле… Сколь бы ни безнадежен был выбор людей сих, нужных сведений о политических связях не имеющих, сколь дурно ни ответствовала важному назначению собственная их нравственность, ибо известно, что по приезде их в Японию имели посланные частые между собой ссоры, но… японцы со всем тем позволили одному судну приходить в Нагасакскую гавань…»

Характеристику Лаксмана и Ловцова я оставляю на совести информаторов Румянцева… Особенно — Лаксмана, хотя и природный моряк Ловцов тоже вряд ли был склочником.

Скорее кому-то было выгодно представить Румянцеву дело так, чтобы в Петербурге не очень-то горевали ни о пропавшем Адаме Лаксмане, ни об упущенных возможностях. Мол, да — ездили два скандалиста, да — о чем-то договорились. Но вот не вышло, да и бог с ним…

Румянцев важность проблемы «торга с Японией» понимал и был человеком умным, однако почему-то выпустил из виду, что если бы выбор Лаксмана был так «безнадежен», то безнадежным почти наверняка был бы и результат японских усилий «неудачно» выбранного человека.

Но вышло-то наоборот!

Так почему у «скандалиста» Лаксмана получилось, а у вежливого и обходительного Резанова — нет? Ведь Резанов представлял Россию уже на высшем официальном уровне! Был сановником, чрезвычайным министром!

Чтобы не раздражать японцев, не терпящих христиан, Резанов даже распорядился временно снять нательные кресты — особенно матросам, ходившим с открытой грудью. И тем не менее не добился даже подтверждения того, чего до него добился от японцев скромный армейский поручик…

Почему?

Обаяния не хватило? Но Резанов тоже был явно шармёр, очаровывать умел, да и по характеру был человеком искренним, а это у всех народов ценится высоко… В том числе — и у азиатских.

Хотя Япония и была тогда от внешнего мира изолирована самими японскими властями, контакты ее с этим миром были постоянными. А уж о тайных контактах — и вообще не разговор.

Так не прослеживается ли не только в смертях компетентных русских сторонников сильной и деятельной русской политики на Дальнем Востоке, но и в японском афронте Резанова злого умысла отнюдь не японцев?

Ведь не стало Шелихова, Лаксманов, Резанова, и великое дело сорвалось… Именно — великое!

Если бы они жили и совместно действовали (а если бы они были живы, то это было бы именно так! — ), то Россия могла бы первой из мировых держав мирно прервать ту самоизоляцию Японии, которую только через полвека грубо прервут США. Такой «команде» это было вполне под силу! Ведь каждый из этих четырех один другого стоил, а главное — удачно друг друга дополнял!

А полвека исторической форы — это ого-го! Совершенно иными могли бы быть перспективы на Тихом океане не только у РАК, но и у всей Российской державы!

Однако все сорвалось… Сорвалось, если вдуматься, из-за трех всего смертей — Шелихова, Эрика Лаксмана и Резанова (Лаксман-сын при всей своей талантливости в счет идет не очень, хотя в общей «связке» это был бы элемент важный)…

Так что превратностями и случайностями судьбы я объяснять такое развитие ситуации не склонен. Что тут сваливать на «случай»!

Странная неудача второго русского посольства, странные смерти Шелихова, Лаксманов и, наконец, Резанова были настолько выгодны определенным антироссийским силам, что их, эти силы, особо и искать не надо…

Увы!

ОДНАКО сама РАК была пока что еще на подъеме, и прежде всего — благодаря энергии Булдакова и пятидесятилетнего Александра Баранова…

Правление Александра Андреевича Баранова составило в истории Русской Америки целую эпоху. И иначе чем «эпоха Баранова» ее не назовешь!

О нем в разных местах этого повествования уже говорилось. Родившийся в 1746 году в городе Каргополе Архангельской губернии, на берегу реки Онеги, он вначале купечествовал в Питере и Москве, затем перенес дела в Иркутск, основал стекольный и водочный заводы, факторию на реке Анадырь в земле чукчей…

Эта фактория его потом и подкосила.

Натура и крупная, и жесткая, Баранов был в делах универсалом, что особенно хорошо проявилось во время его управления Русской Америкой. По сути самоучка, он в сорок один год был избран в почетные члены Вольного экономического общества за свои корреспонденции о различных хозяйственных опытах.

Между прочим, насчет стекольного завода… Вот как перекрещиваются судьбы — этот завод Баранов основал в 1784 году в Талцысхе близ Иркутска вместе с Лаксманом-отцом. Лаксман — в числе других талантов и химик — пришел к выводу, что при производстве стекла вместо поташа (соды), на который уходило много леса, можно употреблять природную глауберову соль (это его открытие и в БСЭ отмечено). И — с выгодой применил свою идею на практике вместе с Барановым. При этом, как сообщают биографы Лаксмана, есть основания думать, что он имел немалое интеллектуальное влияние на Баранова и «был его единственным учителем во всем, что касалось естествознания».

Что ж, и учитель был хорош, да и ученик неплох.

Человек дела, Баранов был делу же и предан. «Русский биографический словарь» 1900 года сообщает о нем — уже как об управляющем РАК — такие сведения, которые сами по себе хорошо его характеризуют: «Получая от компании 20 паев, Баранов уделял из них по 5 паев ближайшим своим двум помощникам, а, производя самовластно значительные торговые обороты и доставив компании громадные прибыли, себе не оставил никакого состояния… В 1818 году (то есть в возрасте семидесяти двух лет. — С.К.) после неоднократных просьб об отставке Баранов был сменен флота капитаном Гагемейстером. При сдаче дел все компанейское имущество, считавшееся налицо, найдено не только в совершенном порядке, но даже в количестве, превышавшем значащееся по описям».

Это же надо, уважаемый мой читатель! После ревизии вместо недостачи — сверхдостача. Сказать об этом каким-либо нынешним деловарам — «Трем процентам», так ведь не поверят!

А теперь — о фактории…

Баранов был крут, и то ли сыграло роль это, то ли просто «немирные» чукчи подошли к его фактории в 1789 году, но в этом году она была разорена. А вскоре разорился и Баранов.

Дела компании Шелихова тогда приходили в упадок, как пишут биографы Баранова, «от неимения на месте действия (то есть в Русской Америке. — С.К.) человека энергичного, честного, способного не только к самой разносторонней деятельности, но и умеющего свыкнуться со всеми трудностями и лишениями колониальной жизни».

И Шелихов предложил Александру Андреевичу взять трудности на себя.

А Баранов согласился, ибо был человеком долга и — как и Шелихов — видел в Русской Америке нечто большее, чем просто источник личной наживы.

Да, собственно, о какой «наживе» в случае Баранова можно вообще вести речь!

Уже в 1791 году он — на острове Кадьяк у берегов Аляски, где тогда находилось главное русское поселение, еще шелиховское. И сразу же начинает подыскивать более подходящее место для русской американской «столицы», год от года продвигаясь все больше к югу.

В 1796 году русские люди добираются до залива Якутат, и на 60-м градусе северной широты (для русских аляскинских владений — весьма «южном») возникает поселение Новороссийск.

Наконец в 1804 году на острове Ситка (Ситха) в архипелаге Александра архангелогородец Баранов закладывает крепость Ново-Архангельск, ставшую с 1809 года официальным административным центром российских американских владений.

К слову, архипелаг имени русского императора, в который входит и остров Баранова (бывший Ситка), эскадрой непотопляемых авианосцев (если смотреть с позиций современных) вытягивается у самой кромки нынешней Канадской Америки, от которой Русская

Америка тогда отхватывала на материке узкую полосу длиной почти в тысячу километров!

Эх, если бы эти «авианосцы» да по сей день несли бы службу России!

Н-да!

Осенью 1804 года Баранову крупно помог Юрий Федорович Лисянский… Индейцы-тлинкиты (русские называли их «колоши») начали против наших поселений военные действия.

Тлинкиты захватили старое русское село Михайловское на острове Ситка, истребили 20 русских промышленников и 130 алеутов, разграбили склад РАК…

Стимулом тут была «огненная вода» пирата-янки Барбера, переодетые матросы которого стояли за всей этой русско-колошской «войной». Принял участие в сей непродолжительной «войне» и шлюп Лисянского «Нева».

Как раз после окончания боев на месте разоренного Михайловского был основан Ново-Архангельск с крепостью о шести пушках.

И вот впечатления Юрия Федоровича от Александра Андреевича: «Он по своим дарованиям заслуживает всякого уважения. По моему мнению, Российско-Американская компания не может иметь в Америке лучшего начальника. Кроме познаний, он имеет уже привычку к выполнению всяких трудов и не жалеет собственного имущества для общественного блага».

Кроме части в части РАК, такая характеристика вполне приложима и к самому ее автору. И от этого ее значение лишь возрастает.

Усилиями Баранова в русских колониях строятся верфи, на Кадьяке создается медеплавильное производство, Баранов начинает разработку угля на побережье Кенайского полуострова и, конечно же, ведет расширяющийся промысел пушного зверя.

Порой ему приходилось править твердой и даже жестокой рукой, однако в том присутствовала суровая необходимость.

Основная масса местного населения с русскими ладила, чем восхищался еще Джордж Ванкувер. Увы, с тех пор ситуация изменилась в том смысле, что сюда стали все чаще просачиваться англосаксонские хищники-хапуги. Теперь и англичане, и янки снабжали часть аборигенов ружьями и пороховым припасом, а потом под-

стрекали их к враждебным действиям против русских колонистов — по вполне понятным причинам. Тот же Ново-Архангельск пришлось ставить на месте разоренного тлинкитами-колошами старого нашего поселения.

Однако Александр Андреевич не был бы русским, если бы относился к местному населению с презрением — как белый британский «сагиб». Он устраивал приюты и школы, он посылал молодых раскосых парней в Россию, а оттуда они возвращались штурманами и мастерами.

В 1807 году Баранов получил орден Анны 2-й степени. И орден, и степень весьма высокие. Его произвели в коллежские советники. По табели о рангах — чин 6-го класса (соответствующий военный чин — полковник). Но, думаю, для него это были лишь рычаги дополнительного влияния на ситуацию.

Вот он на портрете — с «Анной на шее», низко подвешенной, словно наперсный крест или икона-панагия церковного иерарха… Большой, с большой залысиной, лоб, узкие, упрямо сжатые губы, умная, все понимающая улыбка. Он мог бы показаться иезуитом, если бы не эта, низко подвешенная «Анна»… Для него это — не награда, а символ веры, веры в значимость чувства долга и чувства Родины.

Перед нами человек, сделавший свой выбор давно, бесповоротно и вполне осознанно…

В 1812 году он реализовал идею Резанова 1806 года об организации постоянного русского форпоста в Северной Калифорнии и дал толчок основанию поселения Форт-Росс аж на 38-м градусе северной широты… То есть почти на широте Сан-Франциско.

С историей Форт-Росса — перспективного и своевременного русского приобретения, ставшего позднее одной из досадных наших геополитических утрат, соединено имя сподвижника Баранова — Ивана Александровича Кускова (давние источники дают его фамилию и как Кусов), уроженца Тотьмы, старинного вологодского городка на Сухоне неподалеку от известного нам Великого Устюга.

В 1790 году, когда Баранов заключил «американский» контракт с Шелиховым, с самим Барановым, приняв на себя обязанности его личного помощника, заключил контракт двадцатипятилетний «тотемский мещанин» Кусков.

Тотемские купцы уже появлялись в моем рассказе. Тотьма — город маленький, а люди, как видим, вырастали в нем не мелкие…

Вернулся Кусков в Тотьму через тридцать три года — умирать, и в том же 1823 году умер бездетным. В биографии его, написанной в 1848 году вологодским краеведом Е.В. Кичиным, сказано, что «нрав он имел веселый, в обхождении с людьми был ласков, в исполнении верен».

19 августа 1790 года Баранов и Кусков на галиоте «Три Святителя» вышли из Охотска на Уналашку, потерпели крушение, на кожаной байдаре добрались до острова 27 июня уже 1791 года, прожили вместе в трудах и заботах весь «нулевой цикл» оседлой Русской Америки, то есть годы, горькие от пота и сладкие от сознания совершенного ими. Расстались же только в году 1808-м…

Расстались временно — Баранов отправил Кускова, бывшего до этого начальником в заливе Якутат, на юг с задачей: нанести на карту побережье от Аляски до Калифорнии; в удобном и свободном от испанского влияния месте в Калифорнии поставить русское поселение; наладить с испанцами торговые связи и обеспечить северные русские колонии провиантом.

Кусков ходил морем к калифорнийским берегам пять раз и учредил там, в Верхней Калифорнии, вначале небольшую колонию с крепостью «Росс»…

Русский флаг над Форт-Россом был поднят 11 сентября, а 9 сентября под Москвой загремели пушки Бородинского сражения. Об этом Баранов и Кусков, естественно, не знали. Но о разразившейся над Россией грозе были осведомлены, поэтому и дали своему новому детищу имя гордое, звучное и победное…

Позднее рядом с крепостью появились ранчо Хлебникова и ранчо Костромитинова.

В 1806 году Кусков получил звание коммерции советника. Министр коммерции граф Румянцев писал ему по этому случаю: «Я буду весьма доволен, если Вы примете домогательство мое о сей награде в той цене, в коей я ставлю ее; ибо со времени управления вверенным мне министерством (Румянцев к тому времени был министром четыре года. — С.К.) только пятеро удостоены сего отличия. И ныне Вы получаете его от Монаршего благоволения»…

Конечно, и министр, и монарх были акционерами РАК, но отличие Кускова лишний раз доказывало, что они РАК ценили и поддерживали как дело государственное.

Говоря об Иване Александрович Кускове-Кусове, надо, пожалуй (чтобы не случилось какой путаницы), упомянуть и его однофамильцев, род известных петербургских купцов Кусовых, тоже близко причастных к делам РАК.

Основатель рода — Василий Григорьевич Кусов (1729 года рождения) с 1766 года вел обширную заграничную торговлю, в том числе и «колониальными» товарами. Скончавшись в 1788 году, он до времен РАК не дожил. А вот его сын — Иван Васильевич, и внук — Николай Иванович, стали: первый — одним из учредителей РАК, а второй — одним из ее директоров.

Иван Кусов имел торговые конторы в Петербурге, в Москве и Амстердаме, в 1800 году от императора Павла получил орден св. Иоанна Иерусалимского — Мальтийский орден (русский император ведь был с 1798 года Великим магистром мальтийских рыцарей). Не всем, как видим, Павел лишь тычки раздавал…

Вернемся, однако, к Баранову.

Как любого талантливого и жесткого человека, его не терпели люди посредственные и ленивые. На него, обоснованно и не очень, жаловались в Сенат. Особенно — в последние его годы. В 1816 году у него произошел серьезный раздор с самолюбивым молодым командиром судна РАК «Суворов», двадцативосьмилетним Михайлом Лазаревым. Старый упрямец и молодой упрямец не поладили… А жаль — оба были русскими людьми высокой пробы…

Возможно, поэтому о Баранове иногда пишут, что он поддерживал в факториях «палочную дисциплину» и предпочитал вести дела с позиции силы.

Что ж, он сам называл себя «Пизарро российский», он постоянно носил под одеждой железную кольчугу, но разве смог бы он десятилетиями удерживаться с горсткой русских в дальней стороне и развивать свою деятельность, если бы вел себя по отношению к туземцам несправедливо? Ведь во времена Баранова в русских колониях жили (по официальным сведениям) 448 русских, 553 креола, 5334 алеута, 1432 кенайца и 479 чугач. А их окружали десятки тысяч «диких» индейцев.

Да, на Баранова охотно клеветали. Однако даже недоброжелатели признавали, что свою власть Баранов не использовал для личного обогащения.

И, к слову, насчет «Пизарро»…

Вообще-то «Пизарро российским» Карамзин назвал Ермака, а Баранов что-что, а «Историю Государства Российского» явно читал… И отождествление себя с российским «Пизарро»-Ермаком для него было вполне уместным и логичным: Ермак дал России Сибирь, а Баранов своими трудами хотел дать России Америку.

Сравнение с Франсиско Писарро могло прийти на ум и потому, что испанец, как и Баранов, не открывал Америку, но именно в Америке, как и Баранов, основывал новые города, дал своей стране новые земли и новые возможности… Пусть и далеко не дамскими приемами.

В 1912 году в «Товариществе Ивана Дмитриевича Сытина» (он, к слову, сразу после революции передал свое издательство советскому государству и скончался в 1934 году, восьмидесяти трех лет, персональным пенсионером) вышла в свет «Военная энциклопедия» с биографиями полководцев, военачальников и военных деятелей России.

Александр Андреевич не имел военного чина и звания, однако чисто военными составителями сытинской энциклопедии забыт не был, удостоившись лестной и честной статьи, где, в частности, сообщалось, что «необычайные природные способности и замечательная энергия помогли ему только путем чтения и путешествий приобрести обширные и точные познания».

Там же было сказано: «В 1812 году Баранов основал в Северной Калифорнии, на берегах Нового Альбиона, русскую колонию Росс. В этом видели лишь первый шаг для приобретения более плодородных и подходящих местностей. В 1815 году Баранов принимал участие в организации экспедиции на Сандвичевы острова…»

ДА, МЫСЛИ давно увлекали Баранова далеко южнее Форт-Росса — на Сандвичевы острова… Сейчас это название не в ходу, потому что янки позднее переименовали их в Гавайские (что вообще-то вернее, поскольку созвучно с названием мифической прародины полинезийцев Гаваики).

Но даже история с двойным названием доказывает, что не все с Гавайями-Сандвичами было просто и однозначно. Двойные географические названия — это всегда истории с «двойным дном» (вспомним хотя бы острова Мальвинские-Фолклендские, Данциг-Гданьск, Чехию-Богемию, Мемель-Клайпеду)…

Сандвичевы острова — самый крупный архипелаг Океании, были открыты 18 января 1778 года Джеймсом Куком по пути к берегам Берингова пролива (на обратном пути он зашел туда в расчете на теплую зимовку, высокомерно вошел в конфликт с вождями и в результате был островитянами убит).

Испанцы, впрочем, бывали там уже в XVI веке, но интереса к своему открытию почему-то не проявили. Кук же назвал острова в честь первого лорда Адмиралтейства графа Сандвича, но тоже английский флаг там не поднимал.

Да и вряд ли смог бы это сделать — островитяне были не так уж и слабы и трусливы. С Куком-то они, разозлившись, сумели расправиться весьма решительно.

Гавайский архипелаг пересекает Северный тропик, растянулся с северо-запада на юго-восток на целых две с половиной тысячи километров и состоит из добрых двух десятков островов — от крохотных до весьма крупных: Молокаи (672 км2), Кауаи (1409 км2), Оаху (1554 км2), Мауи (1885 км2) и самого крупного Гавайи (10 399 км2).

В северо-западной части архипелага расположены несколько отдельно стоящие Кауаи, Ниихау, Каула и Нихоа… А юго-восточная группа островов включает в себя Гавайи, который выглядит линкором во главе островной «эскадры», и тянущихся за ним Мауи, Кахулави, Молокаи, Ланаи и Оаху (где находится Гонолулу).

Глядя на карту Тихого океана, понимаешь, что стратегическая роль Гавайских островов исключительна. Они как бы специально поставлены для того, чтобы служить базой для ведущей тихоокеанской морской державы. И если бы Гавайи стали русскими, то у России появлялся бы прочный шанс таковой державой стать и навсегда ею остаться.

«Игра» тут стоила не то что свеч, а большего — серьезного политического риска и связанных с ним возможных осложнений.

В 1804 году на Сандвичах побывала «Нева» Лисянского, в 1816 году там был совершавший «кругосветку» наш Коцебу (он, к слову, считал, что Кук в своей гибели виноват сам)… Бывали там и другие русские моряки, с Гавайями поддерживала связь и РАК…

В 1804 году Крузенштерн и Лисянский подошли к архипелагу со стороны Маркизских островов вместе, но в виду его Лисянский с флагманом разделился и зашел на Сандвичи.

Крузенштерн торопился доставить в Японию посольство Резанова. А Лисянский направился к Овиги (так он именует остров Гавайи). Тогда русские и познакомились впервые с «министрами» короля Томи-Оми, правителя Гавайских островов, — старым пройдохой, матросом-янки мистером Юнгом и янки Льюисом Джонсоном.

Тогда же Тамари — относительно самостоятельный король островов Кауаи (Отувай) и Ниихау (этот остров в русских документах именуется также Онегау и Онигу-Тамаури) — попросил Лисянского принять его в русское подданство.

Насчет того, кто и когда из русских моряков был на Сандвичах, разнобоя нет. У моряков — судовые журналы, а это — документ серьезный, подробный и обстоятельный. История же неудачного политического русского «гавайского проекта» в разных источниках излагается, во-первых, скупо, а во-вторых — с разночтениями.

Поэтому вне сомнений тут лишь факт наличия идеи сделать Сандвичи русским владением, а также — факт ее краха. Что же до того, кто первым сказал «Э-э-э…» и как развивались текущие события, сегодня установить вряд ли возможно — слишком много и тогда, и сегодня было желающих ситуацию замутить.

Но примерно все происходило так…

Уже к моменту появления на Сандвичах Лисянского один из влиятельных верховных вождей завершал создание на большинстве островов единого королевства. И воцарился в нем под именем

Камеамеа Первого (он же встречается в источниках под именами Тамаамаха, Гаммамея, Мамеамеа, Камехамеха, Камехаха, Ки'мре'маре, Тооме-Оме-о и, наконец, Томи-Оми).

Король Камеамеа был с королем Тамари (именуется также — Каумуалия, Томари, Тамарей) в конфликте, хотя формально Тамари от него все более зависел.

Судя по всему, Камеамеа лаптем щи не хлебал не только потому, что ни щей, ни лаптей в тропиках не водится, а потому, что личностью был незаурядной. Начал он править вначале на острове Гавайи — с 1789 года («Брокгауз и Ефрон» утверждает, правда, что королем он сделался «через четыре года после убийства Кука», а это вообще-то — год 1783-й).

К 1810 году Камеамеа завершил объединение всего архипелага и царствовал по 1819 год. А тридцать лет власти в первом поколении над горячими курчавыми головами — это не шутка. Недаром его иногда называли Петром Великим и Наполеоном Полинезии.

Есть портрет Камеамеа, сделанный неизвестным художником (возможно — М. Тихановым, бывавшим на Гавайях с судами РАК). На этом портрете король худощав, одет по-европейски и со вкусом — белоснежная рубашка, черный жилет, изящный черный галстук-завязка… Лицо умное, европейское, глубоко посаженные глаза смотрят внимательно и жестко, волевые губы крепко сжаты. На начисто пробритой голове с темени на лоб идет узкая, высотой сантиметра в три, полоса седых волос, торчащих «ежиком» — на манер современных «панков».

Во второй половине 10-х годов позапрошлого столетия вокруг Сандвичей разгорелись немалые страсти, в которых и оказался замешан этот король-«панк»…

Первым европейским кораблем, который он увидел, был корабль Кука. Вторым — американское судно «Колумбия» под командой первого невольного «кругосветчика» США капитана Роберта Грея. Грей шел от северо-западного берега Америки с грузом пушнины в китайский Кантон (в одном из источников его судно названо почему-то «китобойным») и в 1789 году наткнулся на цепь островов…

Ни первый, ни второй опыт общения с белыми особой радости

Камехамеха не доставил, но вот ружья белых и их суда ему понравились. Позднее, правда, он использовал и управленческий опыт белых, привлекая некоторых из них к своим делам, но под безусловное их влияние не подпадая.

Вначале же он смог обзавестись ружьями, поскольку янки были заинтересованы в ароматном гавайском сандаловом дереве, высоко ценимом в США и Китае, и были вынуждены пойти ему — еще не королю, а вождю — навстречу.

К слову, уже эта деталь доказывает ум Камеамеа и его натуру. Другой какой дурак позарился бы на бусы, виски, «сникерсы» и «памперсы»… А Камеамеа предпочел получить могучий фактор силы. К ружьям вскоре прибавился пусть и небольшой, но «настоящий» корабль. А уж управлять им гавайцев учить долго не пришлось.

Желание иметь свой корабль вождь высказал при посещении Гавайев экспедицией бывшего офицера Кука — Джорджа Ванкувера в марте 1791 года (француз Лаперуз был на Гавайях в 1786 году, что называется, мимоходом и высаживался лишь на Кауаи). Проводя тщательные съемки западного побережья Северной Америки от 30-го до 60-го градуса северной широты, Ванкувер заходил потом на Гавайи еще не раз.

Получив в придачу к ружьям и корабль, вождь начал добывать славу и верховную власть. А через десять лет он имел флот из двадцати пяти кораблей и прочное положение властителя островов.

Неглупо!

Правда, все это — ценой прогрессирующей вырубки сандаловых лесов, единственного предмета гавайского экспорта.

Кроме того, Гавайи постепенно становились базой для американских китобоев в тихоокеанских водах.

В 1804 году островитяне столкнулись уже с новым типом белых — с русскими. Да еще с такими славными нашими соотечественниками, как русские военные моряки! Да еще и под началом такого командира, каким был умница наш Юрий Федорович Лисянский. Юрию Федоровичу шел тогда тридцать первый год. А в двадцать лет лейтенант Лисянский в числе двенадцати (по другим данным шестнадцати) лучших перспективных морских офицеров был направлен Екатериной на стажировку на английский флот — волонтером. Вместе, к слову, с Крузенштерном.

Был он на чужбине пять годков… Сделал несколько кампаний, воевал с французами, был ранен в голову, ходил к Северной Америке и в Ост-Индию, огибал южную оконечность Африки — мыс Доброй Надежды, некоторое время жил в Филадельфии.

И полностью сохранил при этом душу русскую, а характер — счастливый.

Если не ко времени визита Лисянского в 1804 году, то позднее Камеамеа, как я могу предполагать, понял, что против белых ему не выстоять. Логичное решение — войти с какими-то белыми в прочный политический союз.

Но с какими? Чью руку выбрать?

Руку Англии Кука, нарвавшегося на копья островитян, и английских прощелыг-авантюристов, услугами которых он пользовался?

Лапу Штатов бесцеремонного Грея, норовившего урвать побольше выгоды, и еще более бесцеремонных китобоев? Или десницу России Лисянского — доброго и уважительного, исполненного непоказного благородства, с курчавинкой в волосах, с немного вывернутыми губами, делающими его чуть похожим на островитянина? Король, как я уже говорил, глупцом не был. Но и влияние янки усиливалось.

Поэтому, хотя Камеамеа и попытался не раз заручиться покровительством русских, о непосредственном переходе в подданные русского императора не заикался. Впрочем, надо полагать, что при нашем умном к этому делу подходе все могло быть и иначе.

Зато о русском подданстве подумывал король Тамари-Каумуамия…

В КОНЦЕ 1808 года Баранов отправляет на Гавайи 14-пушечный шлюп «Нева» под командой лейтенанта Леонтия Гагемейстера (с этим морским офицером мы еще познакомимся ближе) — на зимовку. Одновременно Гагемейстер должен был проводить обычные исследования.

Уйдя из Ново-Архангельска 10 ноября 1808 года, «Нева» пришла на Сандвичи-Гавайи в начале января 1809 года, и там Гагемейстеру удалось установить с Камеамеа неплохие отношения. Камеамеа и принял его радушно, и пообещал выделить землю под русское поселение.

Удивительного и неожиданного тут ничего не было. Еще Резанов в письме Румянцеву от 17 (29) июня 1806 года сообщал:

«Король Сандвичевых островов Тооме-Оме-о предложил г. Баранову дружбу свою… Купил до 15 одномачтовых судов… а ныне купил у американцев трехмачтовое судно… Тооме-Оме-о хочет быть в Ново-Архангельске. Положив основание торгу, он обещает возить сюда произведения свои в плодах хлебного дерева, кокосах, таре, древесных веревках, свиньях и хлебе… а получать отсюда тики, холсты, железо и лес для кораблестроения…»

Вот так!

Очевидно, Резанов имел в виду то первое торговое соглашение РАК с Камеамеа, которое заключил с ним в 1806 году мореход РАК Сисой Слободчиков, пришедший на остров Оаху на шхуне «Николай»…

А 18 июня 1809 года Гагемейстер уже с Камчатки отправил министру коммерции Румянцеву рапорт с планом организации на Гавайях сельскохозяйственной колонии для снабжения продовольствием Русской Америки. Он считал, что на первое время хватит одной крепостной башни-блокгауза, двух десятков русских и одной пушки… Интересно, что через десять лет РАК в своей «гавайской» инструкции от 12 (24) августа 1819 года тому же Гагемейстеру высказывала ту же идею: «Всего лучше для первого случая… построить в выгодном месте здание в виде обширной башни, которую, чтоб островитяне и другие имели в должном уважении, снабдить несколькими пушками…»

5 ноября 1809 года Главное правление РАК обратилось с таким предложением к самому царю, но основание русской колонии на Гавайях сочли авантюрой. И хотя, напротив, отказ от идеи был геополитическим идиотизмом, столичные англосаксонские и масонские «кроты» явно убеждали Александра в обратном, и — как видим — убедили.

Тем не менее Камеамеа к русским относился в целом лояльно (хотя противодействие этому со стороны его «министров»-янки и просто янки было огромное!). Достаточно сказать, что он подарил Баранову земельные владения, и состарившийся Баранов, готовясь отойти от дел в 1818 году, не исключал мысли поселиться на Гавайях.

Итак, русские на островах постоянной базы не имели и появлялись там периодически. Янки были у Камеамеа под боком — в советниках. А американские капитаны и торговцы-«бостонцы» толклись на Гавайях постоянно.

Островные же короли были людьми достаточно капризными. К тому же их постоянно и целенаправленно подзуживали против русских. Так, во время англо-американской войны, в 1813 году, капитан корабля Американской меховой компании Астора (и о ней в свое время будет сказано) — янки Уильям Хант отплатил Баранову за укрытие от англичан в Ново-Архангельске тем, что, объявившись потом на Сандвичах, оклеветал русских перед Камеамеа. И тот перестал доверять им и Баранову лично…

Не был последователен и Тамари (в 1821 году в одном из документов РАК говорилось об «известном его диком непостоянстве»).

Поэтому «гавайская» русская политика должна была проводиться очень аккуратно и кропотливо — при постоянном наращивании нашего присутствия там. И, конечно же, раз какие-то виды уже обозначились, эту политику надо было проводить по-державному, то есть силами державы.

А проводилась она, по сути, лишь силами РАК…

И вдруг ситуация приобрела обвальный характер… В 1815 году Баранов отправляет на Сандвичевы острова экспедицию во главе с агентом-комиссионером РАК доктором Егором Николаевичем Шеффером.

В то время Сандвичи были уже достаточно централизованы. Да и — сильны. Уже Кук число островитян оценивал в 200 тысяч человек, и при всей своей приблизительности эта цифра уважение внушает.

Бывший судовой врач, родом из Баварии, Георг Антон (Егор

Николаевич) Шеффер родился в 1779 году и был на русской службе с 1809 года, а на службе в РАК — с 1813 года.

Ближайшей его задачей определялось улаживание конфликта с погибшим у берегов Отувая (Кауаи) компанейского корабля «Беринг». Груз на сумму в 20 тысяч пиастров был «спасен» подданными короля Тамари. История эта темная — скорее всего капитан корабля Беннет (янки на службе РАК) намеренно посадил «Беринг» на камни в расчете именно на «спасение»-разграбление и свою долю после этого.

В донесении Шеффера от августа 1816 года и в записке РАК на имя министра иностранных дел Нессельроде от января 1818 года (составленной по донесениям того же Шеффера) суть событий излагается несколько разно, но в целом получается вот что…

Шеффер вначале пристал к главному острову короля Камеамеа-Томи-Оми — Гавайи (Овиги, Овеиги)…

Баранов послал Камеамеа с Шеффером большую серебряную медаль на «владимирской» ленте из числа тех, которые ему привез еще Резанов. Но король принял посланца Баранова так, что тот «находился даже в опасности потерять жизнь»… Причина была все в том же — в «подущении (науськивании. — С.К.) живущих при нем иностранцев»…

Помог случай — король серьезно заболел «грудной болезнью», и Шеффер вылечил его, а заодно еще и его любимую жену Качуману.

Все сразу же изменилось: король обещал помочь уладить проблемы с грузом «Беринга», воздействуя на Тамари, подарил Шефферу «на своем острове людей и землю для оседлости в вечное владение» и построил для него три дома.

Тем временем подошли еще два компанейских судна, и Шеффер отправился на Отувай к Тамари. Тут все тоже было улажено быстро — Тамари честно и простодушно признался, что его подстрекал «первый министр»…

Но это было не все!

Шеффер, как он сам доносил в августе 1816 года, имел поручение Баранова «устроить на Сандвичевых островах факторию».

С Камеамеа этот план уже не проходил, как сообщал Шеффер, «король Тамаамаха, действиями которого руководил старый английский (на самом деле янки. — С.К.) матрос Д. Юнг и несколько американцев, решительно отклонил это предложение».

Зато, как далее писал Шеффер, «король Отувая Тамари не только разрешил создать русскую факторию, но даже сам попросил покровительства русского императора и самым торжественным образом в форме письменного акта вручил верховное главенство над своим островом Его величеству российскому императору Александру Павловичу…».

Все это полностью согласовалось с прямой барановской рекомендацией Шефферу «остров тот Атувай взять именем государя нашего императора всероссийского во владение под державу его».

Между прочим, зная это, не понимаешь, почему знаток проблемы академик Болховитинов пишет об «авантюре доктора Шеффера» — ведь Шеффер действовал в рамках инструкций Баранова, причем инструкции эти были да — смелыми и дерзкими, но — державно дерзкими. И отнюдь не авантюрными.

Ведь идея насчет «русских» Сандвичей была вполне в духе барановского патрона Шелихова, уже в конце XVIII века готового распространить сферу российских интересов до самых Филиппин! И Резанов думал о том же…

Получилось все весьма торжественно. Главное правление РАК 19 (31) января 1818 года сообщало министру иностранных дел Нессельроде со слов лейтенанта Якова Аникиевича Подушкина, командира компанейского корабля «Открытие» и ближайшего помощника Баранова:

«Сие событие сопровождено было следующим торжеством: 21 мая 1816 года король на шканцах (самое почетное место в средней части палубы, где проводятся парады и смотры. — С.К.) корабля Открытия, вручив доктору Шефферу оный акт покорения, испросил себе, в вящее удостоверение своей покорности, флаг того корабля и мундир… Подушкина со всем прибором и потом отправился к себе на берег при салюте с корабля семью выстрелами из пушек. Когда прибыл он на берег, то флаг немедленно выставил на приготовленном месте при 14 выстрелах из пушек, там же поставленных, причем собранный вокруг короля народ, коему он сие покорение объявил, кричал ура! На другой день король пригласил доктора Шеффера и лейтенанта Подушкина к своему столу и встретил их пред домом своим и со всею своею фамилиею. 30 отборных человек составляли его гвардию и стояли в параде, а всего народа было до 1000 человек. За столом сидели одни мужчины, а женщины удалились. Вместо музыки били в барабан. Король предложил тост за здравие государя императора при громе пушек и ура, потом пит тост и за его здоровье».

Был подписан и «коммерческий акт». Русские получали право беспрепятственно учреждать фактории и иметь плантации во владениях Тамари. Король обязывался торговать сандаловым деревом только с РАК, а с американцами «никакой торговли не иметь».

Баранову Тамари «подарил заочно… в звании первого своего чифа (министра) на вечные времена королевскую деревню… на острове Овагу и на то вручил доктору Шефферу особый акт»…

В своем письме от августа 1816 года Шеффер писал Главному правлению РАК в Петербург:

«Может быть е. в-во император пришлет на Тихий океан один фрегат, который… будет представлять большое значение для Российской империи».

Это было более чем настоятельно — янки просто взбеленились! В сентябре 1816 года американские капитаны попытались спустить русский флаг в селении Ваимеа. Русских там не было — отпор янки дали сами островитяне, и над островом Кауаи по-прежнему развевался русский флаг!

А янки предпринимали провокацию за провокацией. Причем это были чисто частные, не поддержанные официально «инициативы». Говоря попросту, это были разбой и пиратство.

Всполошились и в Европе — в газетах появились сенсационные сообщения о русских на Гавайях. Янки там — это для «европ» допустимо… Но вот ваньки… Ну разве они имеют право на этакое?

ДО РОССИИ донесение Шеффера добралось только в августе 1817 года, и Главное правление РАК 17 (29) августа направило Нессельроде соответствующую записку.

Нессельроде реагировал. И для Нессельроде — достаточно оперативно. Уже 29 августа (10 сентября) в Лондон ушло предписание русскому послу графу Христофору Андреевичу Ливену «собрать точные сведения о существующих отношениях между Сандвичевыми островами и между ними и другими государствами, а также удостовериться, пользуются ли два острова из этого архипелага — Отувай и Онегау независимостью, достаточно широко признанной для того, чтобы правитель их мог заявить о своем подчинении России, а императорское правительство — принять его, не подавая повода к оправданным протестам».

Ответная депеша Ливена помечена 15 (27) ноября 1817 года… Он собирал сведения аккуратно и осторожно, и вот его основные выводы:

«1. Сандвичевы острова с момента их открытия капитаном Куком в 1778 году и до настоящего времени постоянно пользовались полной политической независимостью.

2. Никакая европейская держава до сих пор не требовала установления над этими островами своего владения.

3. Если бы даже право на владение девятью островами, объединенными в настоящее время под властью короля Камеамеа, было признано за Англией, как за государством-первооткрывателем и в результате добровольного подчинения ей упомянутого короля, то это право никоим образом не распространялось бы на острова Отувай и Онегау, которые сохранили свою первоначальную независимость.

4. Следовательно, Россия, принимая предложение их правителя о подчинении ей этих двух островов, не нанесет ущерба правам какой бы то ни было морской державы».

Ливен считал также, что постоянные русские поселения на Сандвичах были бы полезны для торговых сделок РАК.

ПОКА шла дипломатическая переписка, янки практически сорвали планы русского баварца и почти разрушили результаты его усилий. Англосаксонские моряки на службе РАК изменили, а янки на Гавайях заявили Тамари, что США воюют с Россией. И если Тамари не прогонит русских с Отувая и не спустит русский флаг, то к

острову придет пять американских кораблей и Тамари с его подданными перебьют.

Шеффер пытался сопротивляться, но тактически янки оказались сильнее и своего добились — Шефферу и его товарищам едва удалось уйти от все более нагло ведущих себя американских капитанов.

В России об этом пока что еще не знали. И, надо сказать, что Главное правление РАК в помянутой выше записке от 19 (31) января 1818 года Нессельроде деятельность доктора Шеффера не осуждало (Компания только сетовала на то, что Шеффер обещал Тамари военную помощь против Камеамеа).

Напротив, писалось, что «Правление Компании подносит при сем на усмотрение Вашего сиятельства историческое, климатическое и статистическое сведение о Сандвичевых островах… из которого явствует, что все они совершенно свободны от влияния европейских держав»…

РАК повторяла выводы Ливена — что делает Ливену честь! Именно так, потому что записка РАК основывалась на сведениях таких наблюдательных людей, как Леонтий Гагемейстер и Василий Берх (оба этих имени нам на этих страницах уже встречались и еще встретятся).

Суть записки РАК о Сандвичах я мог бы передать своими словами, то есть более удобным для восприятия современным языком, но лучше я дам возможность читателю очередной раз познакомиться с точным текстом давнего документа:

«Если бы из кучи Сандвичевых островов имела Россия хотя бы один себе принадлежащим, то суда наши, обуреваемые противными ветрами, могли спускаться к оным со всею благонадежностью и, проводя в теплом, приятном и изобильном для пропитания климате зимние месяцы, прибыли бы к месту назначения благоприятным весенним временем. Равным образом и отсель кругом света идущие суда, особенно же как государю императору благоугодно ныне, чтобы каждый год ходил отсель кругом света один казенный фрегат, когда обогнут Горный мыс, не имеют нигде до самой Камчатки иного на долговременном пути своем собственного пристанища для роздыха и поправления, как токмо на северо-западе холодную нашу колонию на острове Баранове, куда должно нарочито и в сторону склоняться, или, как и все почти мореплаватели, идущие из Европы к северо-западным берегам Америки, по необходимости приставать к помянутым Сандвичевым островам, лежащим почти на самом пути».

РАК просила Нессельроде довести все изложенное до императора.

То есть сама по себе инициатива Шеффера всеми, разбирающимися в сути проблемы, отнюдь не расценивалась в реальном масштабе времени как авантюра или нечто несуразное. Лишь позднее, когда на проекте царь проставил «вето», всех собак повесили на доктора.

А пока департаментские колеса МИДа только начинали раскручиваться… И 24 февраля (8 марта) 1818 года Нессельроде уведомил министра внутренних дел Козодавлева:

«Государь император изволит полагать, что приобретение сих островов и добровольное их поступление в его покровительство не только не может принесть России никакой существенной пользы, но, напротив, во многих отношениях сопряжено с весьма важными неудобствами…»

На оригинале была помета царя: «Быть по сему»…

Осип Петрович Козодавлев ни в чем особо плохом в русской истории не замечен и отмечен там скорее положительно, чем никак. Однако яркостью и — уж тем более — самостоятельностью характера он не отличался, да и широкого государственного ума не имел.

Он просто «оттранслировал» сообщение Нессельроде в Главное правление РАК и тем ограничился… Не думаю, что лично он специально приурочил отправку письма в правление РАК именно к 13 марта русского стиля. Но это важное письмо датировано именно 13-м числом…

Да, активность проявляла другая сторона — антирусская. Так, граф Яков Осипович Ламберт, фигура темная, в то время — управляющий Государственной комиссией погашения долгов, позднее— директор департамента внешней торговли, заявил, что «России вследствие ее географического положения не предначертано большое развитие ее морских сил».

Ну, а о Нессельроде я уже и не говорю…

В своей «Истории Русской Америки» издания 1799 года (я об этом удивительном труде еще буду говорить не раз) академик Болховитинов утверждает, что основную роль в принятии отрицательного решения сыграл МИД, и это так. Но с чего он взял, что это решение учитывало «соображения, изложенные в записке Х.А. Ливена»? Ведь Ливен писал вообще-то об обратном!

ОСТАВАЛОСЬ решить — что делать с торжественно подписанным на шканцах «Открытия» актом «покорения»?

Ведь в записке РАК от 19 (31) января 1818 года были и такие строки:

«Ныне Правление Компании получило… оригинальный акт короля Тамари чрез управляющего российскими в Америке колониями коллежского советника и кавалера Баранова, который имеет счастье представить Вашему сиятельству для поднесения оного Его императорскому величеству».

А теперь этот документ превращался в неудобную бумажку. И 26 марта (7 апреля) 1818 года Совет РАК постановил:

«Принимая к исполнению решение Его императорского величества отклонить прошение короля Тамари о присоединении Сандвичевых островов к России, Совет поручает Правлению Российско-Американской компании вернуть королю акт…».

Там же было сказано, что Шеффера надо отозвать (его на Сандвичах уже и так не было), а приобретенные им фактории и земельные участки сохранить, укрепляя с островами торговые связи.

Увы, отступив раз, Россия и РАК вскоре потеряли на Сандвичах все…

Как я уже сказал, тактически русские из владений Тамари оказались изгнанными. Но мы же могли туда и вернуться — с развернутыми знаменами, с парой-тройкой фрегатов и в громе пушечных салютов!

Если бы царь принял акт Тамари, то с точки зрения международного права русские фрегаты пришли бы в русские владения. А противостояли бы там нашим корабельным пушкам лишь между-

народные бандиты — капитаны-янки, никакого официального государственного статуса не имеющие.

Видя русский флаг в дыму салюта сотни пушек, Тамари наверняка «вспомнил» бы, что это — флаг «свой». И любые действия янки после этого могли пресекаться военной силой — мы были бы в своем праве! Имея на руках подлинный документ от Тамари, мы могли действовать жестко и смело!

Более того. Такие действия могли быстро изменить и взгляды самого Камеамеа-Томи-Оми! Он ведь, повторяю, глупцом не был!

Да, все это было возможным и было вполне в духе Баранова: раз торговля с Сандвичами идет, пора идти и на большее. Тем более что новая инициатива, нашедшая понимание у Тамари, скорее всего не очень шла вразрез и с желаниями Камеамеа… Янки на него тогда уже усиленно давили, да и собственные подданные Камеамеа относительно соблазна «сникерсов» и «памперсов» столетия оказывались намного слабее их монарха…

Так что есть, есть основания полагать, что Камеамеа всерьез рассчитывал получить у России поддержку против англо-американского напора и интриг разного рода авантюристов.

И уж не знаю, почему один из литературных источников начала XX века аттестует «притязания» Шеффера — подобно академику Болховитинову — как «безрассудные», хотя гавайский король вполне официально обратился в Петербург с просьбой о подданстве. И ее в Петербурге официально же рассматривали.

Другое дело, что Александр ее отклонил.

А ВЕДЬ планы «архангельского мужика» Баранова по превращению Сандвичей в зону русских интересов были отнюдь не беспочвенными мечтаниями… Тем более что РАК с ними, повторяю, уже и подторговывала.

Да, основания для планов были… Но вот что написал в 1999 году бывший советский «член-кор», а ныне — россиянский академик Болховитинов: «Современному читателю решение Александра I может показаться совершенно неожиданным… и даже нелепым. Как могло случиться, что царское правительство категорически отказалось от приобретения тихоокеанской жемчужины?»

А дальше — вместо того чтобы действительно удивиться и хотя бы кратко остановиться на антирусской сущности Нессельроде и его рекомендаций царю — Болховитинов невнятно объясняет это необъяснимое решение «принципом легитимизма, которому строго следовало царское правительство», и описывает ситуацию, то и дело злорадствуя по поводу неудачи Шеффера, зато — ничуть не возмущаясь подлостью янки.

Шеффер же был настойчив и, добравшись до Европы в конце июля 1818 года, пытался лично вручить царю, находившемуся на очередном «священном» конгрессе в Аахене, «Мемуар о Сандвичевых островах».

Он предлагал отправить на Сандвичи два фрегата и заявлял, что готов «отважить… жизнь для блага человечества и пользы России».

Шеффер тут расставил акценты очень верно. Русские Сандвичи были бы полезны не только России, но и работали бы на благо всего человечества, потому что долго быть «бесхозными» они не могли, а прибирали их постепенно к рукам янки. В составе же США Гавайи могли нести человечеству только дополнительную стратегическую угрозу.

Но до царя Шеффера не допустили, хотя он и вручил свой мемуар как Нессельроде, так и второму руководителю МИДа — Каподистрии.

Нессельроде копию мемуара направил из европейского Аахена в Петербург 13 ноября 1818 года по европейскому стилю… Опять почему-то — тринадцатого… Впрочем, все было уже решено… В 1819 году Шеффер навсегда покинул Россию и поселился в Бразилии. В том же году, скажу сразу, скончался и Баранов…

ВОТ возможный ход мысли Баранова и Шеффера…

Сандвичи-Гавайи находятся на расстоянии от США в почти четыре тысячи километров. Но это — от западных их берегов. Это по карте — четыре тысячи прямого морского пути.

Однако в то время на западном побережье у США мало-мальски серьезных баз и портов не было. Собственно, те пустынные места, где в конце XVIII века плавал Джордж Ванкувер, где капитан-промысловик Грей бил песцов, и под юрисдикцией США тогда еще не были. И места эти во времена капитана Грея были такими же, по сути, пустынными, как и во времена капитана Ванкувера (они и сейчас не очень-то населены).

А знаменитая «река Запада», впадающая в океан и названная Греем по имени его судна «Колумбия», долгое время была для американцев загадкой… Они долгое время и пути к ней через континент не знали.

Поэтому добираться до Гавайев янки тогда надо было вокруг мыса Горн, а это путь удлиняет в разы!

На карте Гавайи от России находятся вдвое дальше, чем от современных США. Ну и что! Во-первых, английская Австралия была от Англии и еще дальше. Или, скажем, по сей день французский архипелаг Кергелен — от Франции.

Главное же, в то время от Русской Америки и даже от Камчатки до Сандвичей русским было добраться проще, чем американцам из Бостона до Гавайев!

Бурное развитие западного побережья США, рост Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, калифорнийские лихорадки и последующее процветание — это все уже конец XIX века.

А получить на Гавайях верховные права, вполне состоятельные в рамках международного права, Россия могла в начале XIX века. Историческая дистанция в полсотни лет невелика, политическая же — огромного размера!

В XX веке США разместили на Гавайях свою военно-морскую базу. Ее название сейчас знают даже те, кто с морской историей и вовсе не знаком. Это — Пирл-Харбор.

А ведь на его месте могла быть та незамерзающая база русского флота, которую Россия так бездарно искала на излете XIX века на Дальнем Востоке, доискавшись в результате до бездарной Русско-японской войны!

Мог, мог быть на месте американского Пирл-Харбора русский гавайский Форт-Артур! И — без судьбы маньчжурского Порт-Артура…

Так что замысел у Шеффера и Баранова был геополитически богатым, человечески смелым и русскому имени честь составлял.

Вот бы такую дерзость и широту замысла — да тем, кто сидел на российском престоле.

Но Александр Андреевич Баранов — не Александр Павлович Романов. А вот последний-то иметь в своем подданстве новых подданных не пожелал. Да и надломлен он уже в то время был. И надлом этот душевный усиливался. Мы еще об этом надломе узнаем больше, потому что он связан с темой нашего повествования.

И весь проект, увы, свернулся, чему еще и янки активно поспособствовали. Их русские «гавайские» планы не устраивали ни с какого боку.

Немного ружей, побольше спирта, в пропорции — умеренные суммы золотых долларов… И сторонникам «русской ориентации» с полного размаху дали по их белоснежным островитянским зубам.

Камеамеа Первого 8 мая 1819 года убили…Агента РАК Шеффера с островов изгнали… Построенный им «Русский форт» перешел во владение нового гавайского короля — Камехамеха Второго. Тамари-Каумуали доставили на остров Гавайи — в почетный плен.

А через год на пока еще вольные Сандвичи уже беспрепятственно хлынули американские китобои, прибыли первые американские миссионеры и первый консульский агент США. Сандвичевы острова начинали именовать теперь уже Гавайскими…

Сын покойного короля, Камеамеа Второй, пошел не в отца… Постепенно уступая Америке, он в 1823 году отправился с супругой приобщиться к цивилизации в Англию, где и умер, как пишут, от вполне благопристойной европейской болезни кори.

Внук покойного короля, Камеамеа Третий, правил, как и дед, тридцать лет. Но правил далеко не как дед, ибо им уже вовсю правила Америка.

Все шло своим чередом… В 1834 году появились первые, учрежденные янки, газеты… В 1840-м была принята написанная ими конституция… В 1848-м произошел «великий передел», узаконивший на островах частную собственность и иностранное землевладение…

Ну, эта история и нам теперь знакома…

Последний царствующий потомок несостоявшегося российского царственного подданного — Камеамеа Пятый скончался в 1872 году, успев учредить «орден Камеамеа» — эмалевый крест на муаровой ленте. В то время царство китобоев уже сменялось царством сахарных плантаторов, естественно — американских…

Логический конец наступил в конце века… Еще в 1892 году только начавший выходить в России энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в статье «Гавайские острова» сообщал, что там царствует королева Лилиуока (Лилиуокалани), вдова американца Джона Доминиса, «губернатора» острова Оаху. А в 1893 году американские плантаторы организовали переворот и при поддержке десанта с американского крейсера свергли королеву-вдову (по совместительству — еще и автора неофициального гавайского гимна с нежно-цветочным названием «Алоха Оэ», воспетого Джеком Лондоном в одноименной новелле).

На свою беду, Лилиуока — под влиянием националистических кругов — вознамерилась вдруг отменить «демократическую» «конституцию», ограничить американское влияние, и… И финал был запрограммирован уже тем, что в то время на Соединенные Штаты приходился 91 процент гавайской торговли.

А потом «повстанцы» объявили о присоединении к США. И вот ведь что, уважаемый читатель, интересно… Ну, не стервецы ли американские политиканы испокон веков! Ты что же думаешь! США тоже не приняли острова в свое подданство — президент-лицемер Кливленд от аннексии «отказался».

«Повстанцев», однако, это не смутило, и 4 июля 1894 года они провозгласили «Гавайскую республику». Заметим — 4 июля, то есть в День провозглашения независимости США.

Да здравствует демократия!

Лишь в ходе испано-американской войны 1898 года была «милостиво» принята совместная резолюция конгресса об аннексии, и

США «вступили во владение» теми Гавайями, которыми распоряжались уже более полувека… Перед зданием суда в административном центре Гавайев — Гонолулу поставили бронзовую статую Камеамеа Первого…

А еще говорят о «лростодушии и прямоте» стопроцентного американца. Да ведь этаким фокусам и иезуиты позавидовали бы!

К тому времени потомки подданных Камеамеа Первого были на островах в абсолютном меньшинстве, потому что тоже уже более полувека вымирали, а американцы для работы на сахарных плантациях откуда только и кого только на Гавайи не ввозили: и китайцев, и японцев, и португальцев…

Классик немецкой литературы и естествоиспытатель Адальберт фон Шамиссо, попавший на Сандвичи в 1816 году с русским бригом «Рюрик» под командой Коцебу как ботаник экспедиции, утверждал:

«Если какая-нибудь иностранная держава вздумала бы овладеть сими островами, то для соделания такового предприятия ничтожным не нужно бы ни завистливой бдительности американцев, присвоивших себе почти исключительно торговлю на сих морях, ни же надежного покровительства Англии… Народ сей не покоряется иностранцам, он же слишком силен, слишком многочислен и слишком любит войну, чтобы возможно было истребить оный».

Не знаю, успело ли добраться мнение Шамиссо до Нессельроде вовремя, но позднее на него в России ссылались. Даром что автор «Петера Шлемиля» о третьем — русском варианте почему-то умолчал (хотя точно о нем знал!), а пророком оказался никудышным.

В начале 90-х годов XIX века на других островах Южных морей — Самоа, раздираемых между США, Англией и Германией, жил, постепенно умирая, автор знаменитого «Острова сокровищ», английский писатель Роберт Льюис Стивенсон со своей женой Фанни.

Они не раз странствовали по Океании — фотография Стивенсона, сидящего в кресле рядом с гавайским «королем» Калакуа, служила ему визитной карточкой при его знакомстве с другими тихоокеанскими вождями. Однако окончательно осел писатель-романтик в Ваилиме, на Самоа.

Картина властвования там белого человека ничуть не отличалась от гавайской, и 17 июля 1893 года Фанни записала в дневнике: «Когда я гляжу на этих белых, стоящих во главе правительства, и не могу решить, кто из них больший негодяй, у меня, у женщины, сердце горит от стыда и ярости, и я готова на любое безумство».

Запись относится ко времени краха борьбы за независимость своего рода «самоанского Камеамеа» — вождя Матаафы. Он был другом Стивенсона, и тот, чтобы оправиться после потрясения от поражения Матаафы, в октябре 1893 года отправился на Гавайи.

А там, как пишет один из биографов Стивенсона, он «столкнулся с еще одним проявлением империалистической колониальной политики: за несколько месяцев до его приезда поселенцы-янки под руководством посланника США и при активной поддержке американских военных моряков свергли гавайскую королеву Лилиуокалани, создали марионеточную «республику» и сразу же обратились в Вашингтон с «просьбой» присоединить ее к. Соединенным Штатам»…

О сути гавайской «революции» мы знаем, а комментарием к ней может быть «тихоокеанская» дневниковая запись Стивенсона в начале последнего года его жизни — 1894-го… В январе этого года было написано вот что:

«Невозможно здесь жить и не чувствовать очень болезненно последствий чудовищного хозяйствования белых… А чего стоит их стремление расширить свой крошечный авторитет и смаковать его как бокал бесценного вина!.. Самое удивительное, что внутри у них больше ничего нет… Ни настоящего чувства долга, ни настоящего понимания вещей, ни даже желания понять, никакого стремления пополнить свои знания. Для этих людей нет большего оскорбления, чем попытка сообщить им какие-то сведения; хотя эти сведения, несомненно, прибавят что-то к их собственным».

Как эти слова неприменимы к Александру Баранову, к Ивану Кускову…

Да и — к их соотечественникам, преемникам в управлении Русской Америкой… И — ярким, и даже — неярким.

Тропики, океанический прибой, южные созвездия — для русского человека это все невозможная экзотика. А ведь все могло быть иначе…

Рассказы Южного моря в исполнении романтических англосаксов Стивенсона и Джека Лондона, написанные в конце XIX и в начале XX века, могли бы тогда и не состояться… А точнее — могли быть совсем иными…

Сандвичевы-Гавайские острова в качестве ее заморского владения были бы нужны России прежде всего как база тихоокеанской торговли и база флота — торгового и военно-морского.

И мы могли бы иметь ее, не входя в конфликт с островитянами, а при этом — сохраняя и самих островитян-аборигенов, которые при англосаксах просто вымерли…

Естественной национальной задачей России было выйти на свои естественные геополитические границы, дальше уже не продвигаясь. На востоке такой границей стала Русская Америка, но удержать этот рубеж, выйдя на него, было непросто.

Русские Сандвичи могли стать в этом отношении случаем для России геополитически и политически уникальным! Уникальным потому, что Россия могла решиться на такое далекое приобретение, не противореча концепции естественных геополитических границ.

Русские Сандвичи-Гавайи подкрепили бы Русскую Америку. А Русская Америка подкрепила бы Гавайи и как русский форпост, и как самобытное явление жизни южных морей планеты…

Хотя что уж тут нам по Сандвичам-Гавайям горевать! Монархический Петербург упустил их еще в конце десятых годов позапрошлого столетия.

А через полвека он упустил и саму Русскую Америку.

Эх, Александр Андреич, ну почему ты не Александром Палычем родился!

«РУССКИЕ» Сандвичи были одним из последних проектов Баранова. Как мы уже знаем, в 1818 году Александр Андреевич получил долгожданную отставку. Свою роль сыграли и интриги против него.

Он колебался — ехать ли в Россию, остаться ли навсегда в Ново-Архангельске или поселиться на Гавайях, что для иззябших на севере костей было бы нелишним. Да и ситуацию там можно было понять уже изнутри…

В Ново-Архангельске тогда было два русских корабля, вскоре отправлявшихся в обратный путь в Кронштадт, — компанейский «Кутузов» и военный шлюп «Камчатка» под командой капитана 2 ранга Головнина. Головнин и уговорил Баранова возвращаться.

27 ноября 1818 года на компанейском судне РАК «Кутузов» под командой Гагемеистера Александр Андреевич отплывал в Россию. Провожала его вся колония и даже тлинкиты-колоши. Одному из индейских вождей — старому другу, Баранов подарил свою кольчугу.

Во время этого плавания, уже в 1819 году, в Зондском проливе у острова Явы в виду Батавии (Джакарты) ему стало плохо, и 16 апреля он скончался.

Тело его, по морскому обычаю, было опущено в воду…

Глава 4

Аляскинские «пятилетки»,

«Берингов» указ, доктрина Монро и «Всевидящий глаз»

НА ПЕРВОЕ время Баранова сменил опытный, боевой, хорошо образованный моряк и судостроитель тридцативосьмилетний Леонтий (Людвиг) Андреянович фон Гагемейстер. Научные дневники в плаваниях он писал на русском, немецком, английском, французском, испанском и португальском языках.

Вот какой «сменщик» был у Баранова!

В свое первое кругосветное путешествие он отправился 20 октября 1806 года из Кронштадта на «Неве», только что — 5 августа, вернувшейся под командой Лисянского из первой русской «кругосветки». Три года был начальником Иркутского адмиралтейства. Потом командовал компанейскими судами РАК «Суворов» и «Кутузов».

Ранее «Суворовым», состоя на службе РАК, командовал в своей первой «кругосветке» 1813–1815 годов будущий знаменитый адмирал Михаил Петрович Лазарев (тогда он и открыл пять необитаемых атоллов, назвав их островами Суворова).

А на «Кутузове» свой второй виток вокруг земного шара «намотал» сам Гагемейстер. В 1828 году на военном шлюпе «Кроткий» он обошел Землю в третий и последний раз (в пятьдесят три года начал готовиться к четвертому, но скоропостижно скончался на похоронах товарища).

Всем был хорош Леонтий Андреянович, но управление РАК «не потянул», сдал колонии новому правителю лейтенанту Яновскому и на мостике «Кутузова» вернулся от русских американских к русским европейским берегам. Менее чем через год он вышел в отставку и семь лет занимался сельским хозяйством в своем имении, уйдя затем «от сохи» на мостик «Кроткого»…

Во главе поселений РАК он был недолго, но судьба его с компанией была связана прочно, что лишний раз доказывает и широту интересов РАК, и ее далеко не только коммерческий характер. Недаром тот же Гагемейстер во время своего недолгого управления совершил ряд морских экспедиций в малоисследованные области Русской Америки.

Отправляя в апреле 1818 года с острова Кадьяк экспедицию «промышленного человека» Петра Корсаковского — она должна была пересечь узкий южный аляскинский выступ в «коренной» его части и выйти к Бристольскому заливу, — Гагемейстер говорил: «Дай бог, чтобы Север открыл нам сокровища: Юг не так-то благостен — Сандвичевские острова отказались, и в Россе нет бобров, и всякий промысел в малом количестве…»

Почему «отказались» Сандвичи, мы знаем. А вот слова Гагемейстера о Россе показывают, что геополитиками Резанов и Баранов были посильнее Леонтия Андреяновича и видели дальше бобровых шкур.

Да ведь и упрекать тут Гагемейстера особо не за что. Баранов был нужным человеком на нужном месте в нужное время. А Гагемейстер, хотя и был с Русской Америкой связан прочно, стал управителем Русской Америки не по сердечному устремлению и неотвратимому выбору судьбы, а по назначению. В «Пизарро российские» его не тянуло…

И, став первым временным «назначенцем», он открыл собой длинную череду их, из пятилетки в пятилетку (откуда такой счет, сейчас станет ясно) бывших уже не столько борцами, сколько свидетелями утраты Россией своего тихоокеанского геополитического потенциала и возможного могучего будущего…

О ПЯТИЛЕТКАХ я упомянул потому, что после Гагемейстера, который отбыл на посту главного правителя владений РАК один 1818 год, и его сменщика лейтенанта С.И. Яновского, управлявшего колониями РАК в 1819 и 1820 годах, почти все остальные правители назначались на пятилетний срок.

Вот их полный список после Яновского…

Капитан-лейтенант М.И. Муравьев (1820–1825), капитан-лейтенант П.Е. Чистяков (1825–1830), капитан-лейтенант Фердинанд Петрович Врангель (1830–1835), капитан 1 ранга И.А. Куприянов (1835–1840), капитан 2 ранга Адольф Карлович Этолин (1840–1845), капитан 2 ранга Михаил Дмитриевич Тебеньков (1845–1850), капитан 2 ранга Н.Я. Розенберг (1850–1853), капитан 2 ранга А.И. Рудаков (1853–1854), капитан 1 ранга С.В. Воеводский (1854–1859), капитан 1 ранга И.В. Фуругельм (1859–1864)…

Последний главный правитель, капитан 1 ранга князь Д.П. Максутов, занимал свой пост три года — с 1864 по тот 1867 год, в котором Русская Америка прекратила свое существование.

Как видим, это все строевые, на государственной службе находившиеся чины… Один из разделов монографии советского знатока вопроса Н.Н. Болховитинова «Россия открывает Америку. 1732–1799» так и называется: «Морские офицеры управляют русскими владениями в Америке».

И сам же Болховитинов отмечает, что хотя они и были знающими, честными и добросовестными людьми, но, как правило, в коммерции и экономике разбирались не очень-то, да и смотрели на свое пребывание в Америке как на явление временное.

Почти все они были хорошими флотскими офицерами, опытными мореплавателями. Однако — далеко не мыслителями и мечтателями, как Резанов. И даже лучшим из них не был свойственен неукротимый, подвижнический дух первопроходцев-пионеров, который гнал в новое Шелихова, Баранова, Кускова… Хотя и они ходили неизвестными до них маршрутами, открывали и описывали новые земли. Такой уж нестандартной, не рутинной по самой своей сути была служба в РАК…

Однако для большинства был характерен образ мыслей и действий, проявившийся в позиции правителя Муравьева относительно Сандвичей, занятой им в 1821 году. Он писал тогда в Петербург: «Чтобы иметь торговлю с Сандвичевыми островами, сперва надо знать, что мы можем продавать им. И что можем брать взамену своих товаров?.. Торговля с Калифорнией для хлеба и доставки пушных товаров в Россию — вот статья, на что нужно обратить внимание и сим ограничиться».

Купец Баранов мыслил по-государственному. Морской офицер Муравьев тут ему явно уступал… И за коммерческой якобы бесперспективностью Сандвичей он не сумел увидеть стратегической их перспективы!

Да и в Калифорнии он видел лишь продовольственное, а не потенциально политическое подкрепление Русской Америки…

В ПРИВЕДЕННОМ мной списке главных правителей все, кроме трех человек, имеют перед фамилией только инициалы. И это — не случайно.

Чтобы пояснить, в чем тут дело, мне придется сделать еще одно маленькое «лирическое» отступление, за которое, я надеюсь, читатель меня простит…

Не исключено, что кто-то уже обратил внимание на то, что я стараюсь — по возможности — приводить полные имена тех, о ком хотя бы мельком упоминаю. Делаю я это так потому, что терпеть не могу обыкновение историков ограничиваться в документальном повествовании инициалами.

Это и по отношению к носителям инициалов неуважительно, и к их отцам, да и — к читателю. То есть в конечном счете — неуважительно по отношению к себе самому. А я хочу себя уважать — так же, как склонен уважать всех, уважения достойных…

Иногда на то, чтобы вместо мычащего «М.М…» поставить в текст нормальные русские имя и отчество «Михаил Матвеевич», приходится затрачивать добрых полчаса, безрезультатно просматривая перед этим добрый десяток источников.

Но в случае с рядом главных правителей Русской Америки я вначале оказался бессилен. В имевшихся в моем распоряжении сводных списках (один — со званиями, другой — без) были только все эти «А.И.» и «И.А.»…

Лишь в трех случаях полные имена отыскались легко.

Именем военного моряка и «вольного морехода» на службе РАК

Адольфа Карловича Этолина назван пролив между Американским материком и островом Нунивак (как раз Этолин одним из первых Нунивак и обнаружил). На компанейских кораблях он плавал от острова Святого Лаврентия на севере до чилийского порта Вальпарайсо на юге. В 1828 году на курильском острове Урупе основал постоянный компанейский промысловый поселок…

Гидрограф Михаил Дмитриевич Тебеньков (впоследствии — вице-адмирал) после своей «американской» службы издал в 1852 году «Атлас северо-западных берегов Америки от Берингова пролива до мыса Карриэнтес и островов Алеутских с присовокуплением некоторых мест северо-восточных берегов Азии» и «Гидрографические замечания к атласу…».

Достижение пусть и частное, но весомое, почему Тебеньков и попал в «сталинскую» Большую Советскую энциклопедию, откуда я его имя и отчество и взял.

Остальные же, хотя многие из них и достигли в конце концов адмиральских чинов и были полезными России и Русской Америке, упоминания в энциклопедических словарях не удостоились.

Лишь позднее мне удалось расшифровать еще несколько инициалов, и я могу теперь сообщить читателю полные имена Семена Ивановича Яновского, Матвея Ивановича Муравьева, Петра Егоровича Чистякова, Ивана Антоновича Куприянова и Степана Васильевича Воеводского…

Отдельно же надо сказать о бароне Фердинанде Петровиче Врангеле… Этот Врангель и в БСЭ попал на почетное место. И, в общем-то, — по заслугам.

Пожалуй, тут я о нем и скажу…

БИОГРАФИЯ его начиналась вполне типично для способного русского морского офицера того времени. Родился в год смерти Екатерины, то есть в 1796 году. Двадцати одного года выпущен из Морского кадетского корпуса и уже через два года уходит под началом выдающегося нашего мореплавателя Василия Михайловича Головнина в кругосветное плавание на шлюпе «Камчатка». Тогда он и оказался в Русской Америке впервые.

Последние годы царствования Александра Первого, с 1820-го по 1825-й, лейтенант Врангель провел в Колымской экспедиции, обследуя берега Северо-Восточной Сибири. Была у этой экспедиции и еще одна задача — окончательно выяснить, соединяются ли Азиатский и Американский материки.

Как видим, даже через сто лет после первой экспедиции Беринга этот вопрос еще не был закрыт полностью. Странно, конечно… Как мы знаем, в 1778 году Кук, а в 1779 году Чарльз Кларк, сменивший Кука, избороздили арктическую зону за Беринговым проливом очень тщательно — от чукотского мыса Северный (Шмидта) до аляскинского мыса Айси-Кейп. Маршруты их пролегали так, что после них задаваться вопросом о неком арктическом азиатско-американском перешейке было вроде бы и не к чему…

Тем более что Кларк ведь, напомню, отдавал главному командиру Камчатки Магнусу Карлу Бему карты, снятые экспедицией Кука. Но, видно, снятые по эту, «берингову» сторону Берингова пролива. А вот показать карты, снятые по ту, «чукотскую» сторону, похоже, забыл…

Нет, не очень-то англичане своими полными картами этих мест с русскими делились — в отличие от нашего простодушного Измайлова… А может, и делились, но такими, которые впоследствии вызывали у русских законное недоверие.

С Колымской экспедицией связана и непростая история острова, названного позднее именем Врангеля. Я о ней потом расскажу особо.

Остзейский барон по крови, Врангель был русским человеком по преданности России. После Колымы он в 1825 году уходит уже в самостоятельное кругосветное плавание на военном транспорте «Кроткий», а в тридцать три года назначается главным правителем владений РАК.

Исследователь планеты по натуре и по судьбе, он много постранствовал по этим владениям: Кенайский залив, Кадьяк, Еловый остров, Форт-Росс…

При Врангеле на севере Аляски, в глубине Нортонова залива, недалеко от устья Юкона был заложен Михайловский редут.

Пять своих правительских лет Фердинанд Петрович энергично боролся с хищническим уничтожением пушного зверя и стремился внести в его добычу плановое начало.

Зверски били зверя не русские, а англосаксы (у меня будет повод остановиться на этом отдельно, и не раз). А Врангель обладал чувством хозяина и одновременно был ученым, что проявилось и в организации им исследовательских экспедиций, и в создании магнитно-метеорологической обсерватории в Ново-Архангельске.

Заботился он и о русских поселенцах, и о местных жителях. После Баранова и Кускова это была третья и, увы, последняя достаточно крупная фигура в истории РАК.

После ухода из главных правителей он возвращался в Россию через Мексику и небезуспешно (в смысле согласия мексиканцев) договаривался об уступке земель вокруг Форт-Росса. Николай Первый на это не пошел.

Вернувшись в Россию, Врангель получил чин контр-адмирала, а с 1840 года занял пост уже директора РАК и много постарался для расширения ее предпринимательской деятельности и улучшения снабжения наших американских владений. Впрочем, то время было для РАК уже далеко не победным, хотя и относительно безбедным.

К слову, на период его директорства в РАК приходится и «правительство» в Русской Америке двух наиболее значительных из «незначительных» лиц — капитанов 2 ранга Этолина и Тебенькова (последний еще правителем Врангелем был отправлен в 1833 году в экспедицию на Михайловский полуостров).

С Фердинандом Петровичем мы встретимся еще раз — в те невеселые времена, когда царь Александр уже Второй вознамерился продать Русскую Америку янки…

А ПОКА ЧТО у нас далеко еще не закончен долгий и обстоятельный разговор об эпохе императора Александра еще Первого…

Он получается у нас таким обширным и потому, что первая четверть XIX века, то есть как раз время царствования Александра Первого, была не просто бурным периодом мировой истории, но еще и периодом особого вовлечения России в общемировую политику.

И именно александровская эпоха стала для РАК и триумфальной — в это время были достигнуты все наиболее выдающиеся наши результаты в деле освоения Русской Америки, и — фатальной, ибо под конец этой же эпохи возникли такие обстоятельства, которые заложили тенденции, для судьбы Русской Америки губительные.

Вот почему верно увидеть проблему мы сможем лишь тогда; когда посмотрим на нее через призму 10—20-х годов позапрошлого века…

А при этом — хотя бы бегло — мы обозрим также те более ранние времена и обстоятельства, которые программировали эти 10— 20-е годы так, как они были прожиты миром, Европой, Россией и Александром.

СВОЕ царствование Александр Первый начинал как открытый и сильный энтузиаст выхода России на океанские рубежи и активной колонизации русских приобретений в Америке…

Он вошел в число акционеров РАК (не для доходов, конечно, а для поднятия статуса и престижа компании), он благоволил к Резанову и Булдакову, поощрял Баранова, снарядил на свой счет «Надежду» Крузенштерна и деятельно поддерживал идеи все новых и новых российских кругосветных плаваний, почти каждое из которых промежуточным финишем имело именно Русскую Америку.

Наполеоновская эпопея на время отвлекла его от Америки, но, победив «Бонапартия», он вновь к этому своему интересу вернулся.

Это при Александре была снаряжена в 1819 году наша первая антарктическая экспедиция Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена и Михаила Петровича Лазарева. Она-то Антарктиду и открыла.

Пиком «американской» активности императора стало издание его Указа от 4 (16) сентября 1821 года о запрещении плавания иностранным судам на расстоянии ближе 100 итальянских миль (190 км) от побережья российских тихоокеанских владений — от 51-го градуса северной широты в Америке до 45 градусов 50 секунд северной широты в Северо-Восточной Азии, а также о запрете иностранной торговли в этой зоне русского Тихого океана.

Обращаю внимание читателя на то, что Указ передвигал официальную южную границу русских владений с 55-го ниже — к 51-му градусу, то есть почти к Ванкуверу. И это лишний раз доказывает, что западное побережье Америки было и в то время фактически ничейным.

Вообще-то 51-й градус был, возможно, и перебором. Но официальный вывод русских рубежей на этот дальний от нас градус показывает, что Россия Александра Первого была настроена не только сохранять за собой Русскую Америку, но и расширять ее….

Вспомним, что в екатерининские времена Испания пыталась забраться к 61-му градусу, под Аляску… А тут мы вдруг стали претендовать даже на 51-й градус.

О подлинной сути этого Указа, имевшего шанс стать историческим, но историческим не ставшего, я еще скажу позднее неоднократно, ибо событие того вполне заслуживает… Но всему свое время…

Пока же просто сообщу, что его принятие было инициировано Российско-Американской компанией при утверждении ее нового устава, продлевающего привилегии РАК на новое двадцатилетие.

И этот указ делал Берингово море русским внутренним морем.

Это было, конечно, потенциально сильным ударом по англосаксонскому разбою и англосаксонским же контрабанде и провокациям в русских водах. Но решение России было абсолютно своевременным и по всем международным законам — правомочным.

Для того чтобы в этом убедиться, надо просто посмотреть на карту. Русские (тогда) Алеуты и русские (по сей день) Командоры полностью отделяли Берингово море от остальной акватории Тихого океана. А все острова внутри этого моря и вся его береговая линия — как в Азии, так и в Америке — принадлежали в то время России.

Казалось бы, спорить было особо не о чем… Ну, смотрела Россия до поры, до Указа от 4 сентября, смотрела сквозь пальцы на абсолютно незаконные действия иностранцев в своих тихоокеанских владениях. А потом, наконец, решила впредь такого положения вещей не терпеть! Не претендовали же янки на право рыбной ловли и свободное плавание, скажем, в русском Азовском море…

Да не тут-то было!

И что тут началось…

Соединенные Штаты в лице тогдашнего государственного секретаря Джона Куинси Адамса подняли форменный крик, а министр иностранных дел Англии Джордж Каннинг вторил ему так, как будто они всю свою предыдущую жизнь провели за спевками…

Роль хора исполняла «свободная» англосаксонская пресса по обе стороны Атлантического океана (на западном — тихоокеанском побережье Северной Америки тогда с цивилизацией и прессой было туго).

Шум поднялся немалый…

Еще бы — англосаксам запрещали выбивать подчистую котиков, бобров и соболей в русских владениях, запрещали спаивать контрабандным виски алеутов и индейцев, запрещали выживать русских из Русской Америки!

Насилие над правами человека — и все тут!

Джон Куинси Адамс у историков имеет почему-то репутацию сторонника дружественных связей с Россией, и, надо сказать, этот «русофил» заслуживает того, чтобы немного задержать на его фигуре наше внимание.

Уж очень этот янки был и нагл, и типичен как представитель американской политической элиты во все времена. Да и попадется нам этот Адамс на страницах сего повествования еще не раз…

Будущий 6-й президент США, он происходил из могучей политической династии Адамсов, основатель которой прапрапрадед Джона — Генри Адамс прибыл в Америку еще в 1636 году. Потомки Генри набирали с годами все больший политический вес, и Джон в своей политической карьере перепрыгнуть «потолок», достигнутый, скажем, его отцом, не смог бы при всем желании.

Ведь Джон Адамс был сыном 2-го президента США Адамса — тоже Джона. И максимум, что мог сделать сын, это повторить карьеру отца. Что и было со временем проделано.

Мать Джона Куинси — Абигайл Смит была дочерью влиятельного в Массачусетсе священника, преподобного Уильяма Смита из Уэймута, и аристократичной Элизабет Нортон Куинси из Маунт-Уолластона. Став женой второго американского президента, она установила основные (и с учетом ее происхождения, естественно, ханжеские) нормы поведения для всех последующих «первых ле-

ди». Еще бы — она ведь была по матери «из Нортонов и Куинси», а те вели свою родословную от предков, сопровождавших еще Вильгельма Завоевателя из Нормандии в Англию.

Что же до Адамсов, то они, имея такую фамилию, вели свой род, надо полагать, прямо от Адама и Евы…

Джон-младший впервые столкнулся с Россией в четырнадцать (!) лет, будучи личным секретарем Френсиса Дейны (Даны), главы первой американской дипломатической миссии в Россию в 1781–1782 годах. Незадолго до появления в русской столице Дейна был секретарем у Адамса-старшего, направленного в Европу для ведения с Великобританией мирных переговоров, завершавших войну американских колоний с метрополией.

Теперь Адамс-младший был секретарем у бывшего секретаря своего отца. Но миссия Дейны не удалась, и Джон Куинси возвратился на родину.

Блестяще (по утверждению биографов) закончив Гарвардский университет, он на адвокатской ниве особых успехов тем не менее не достиг, хотя материально не бедствовал — не забывал своими щедротами папа-президент.

А в 1809 году, сорока двух лет от роду, будущий шестой американский президент стал первым посланником США в Петербурге и оставался им до 1814 года.

Вот этот-то Адамс и начал с протестов по поводу русского указа, а продолжил переговорами с Россией и Англией об его отмене. В ходе них он (а может, и не он, а кто-то еще) сформулировал впервые положение о том, что отныне Америка не может быть объектом дальнейшей европейской колонизации.

Под нажимом Адамса и Каннинга Александру пришлось свой Указ к лету 1822 года если и не отменить, то фактически не применять на деле…

История эта, уважаемый мой читатель, для перспектив Русской Америки (и для мировых перспектив России на добрый век вперед) оказалась настолько же неприглядной, насколько и значительной. В связи с чем о ней мы поговорим позже и рассмотрим ее всесторонне.

А пока я просто отмечу, что публичные вопли и тихие диплома- тические каверзы, порожденные Указом от 4 сентября, стали только началом англосаксонского нажима на Александра и Россию…

Нажимали на царя, похоже, и другие — уже наднациональные — силы, для которых США были любимым и перспективным детищем. И, как тут ни крути, пару слов об этом я не сказать тоже не могу…

ЕСЛИ МЫ возьмем в руки американскую банкноту достоинством в один доллар, то с ее стороны, обратной по отношению к портрету Джорджа Вашингтона, на нас посмотрит внимательный всевидящий глаз в сияющем треугольничке над усеченной пирамидой.

Говорят, что это — символ христианский. Но на самом деле это — символ прежде всего масонский. И люди, с проблемой знакомые, хорошо знают, что «независимые» Соединенные Штаты были созданы не столько волей населения, населявшего к семидесятым годам XVIII века английские колонии в Америке, сколько волей кругов, тогда от Северной Америки географически весьма далеких.

Не вдаваясь в эти пикантные детали глубоко, сообщу, что в «великой войне за независимость» приняло участие ничтожное число американцев. И даже это ничтожное число в пару десятков тысяч человек не пользовалось никакой общественной поддержкой. Так, зимой 1777 года армия генерала Вашингтона, чей портрет украшает долларовую банкноту, стояла на холмах Вэлли-Фордж. И в голодной, раздетой и разутой, в этой армии за зиму от болезней и истощения умерли две с половиной тысячи человек.

Итак, «борцы за свободу» голодали.

А вокруг всего было в изобилии.

Солдаты же голодали потому, что окрестные фермеры предпочитали продавать продукты… англичанам в Филадельфию за твердую валюту — за фунты стерлингов.

Так же «патриотично» поступали нью-йоркские торговцы зерном и бостонские поставщики. Да и вообще почти все в Америке… Только прибыль не менее чем в тысячу (!) процентов могла сделать среднего янки патриотом из патриотов.

Вообще-то грош цена солдатам, которые, вместо того чтобы умирать от холода и голода в обильном краю, не способны прибегнуть к вполне уместным здесь реквизициям. А страдальцев в Вэлли-Фордж даже на это не хватило, из чего лично я делаю вывод, что «войско» Вашингтона в основном представляло собой люмпенизированный и небоеспособный сброд, набранный даже не с бору по сосенке! Шел он под «знамена свободы» от нужды и нежелания набивать трудовые мозоли, зато в надежде поживиться хорошим заработком. Находились ловкачи, нанимавшиеся воевать за идеи независимости по нескольку раз, каждый раз получая «подъемные»! И для таких пришлось вводить смертную казнь.

Тем не менее в ходе набора «освободительной армии» проворачивались фантастически наглые и фантастически же удачливые махинации! Известный наш историк-публицист Николай Николаевич Яковлев, не замечая в том горького трагикомизма, а не подлинной трагедии, без тени иронии констатирует: «Америка сражалась за независимость в тяжелом пароксизме спекуляции и бесстыдной наживы…»

Но вот в том-то и штука, что не сражалась она за независимость!

А кто же тогда сражался?

Ответ известен давно — французы!

Победы французского экспедиционного корпуса под командованием генерал-лейтенанта графа де Рошамбо и предопределили капитуляцию англичан в Йорктауне 19 октября 1781 года. И весь план победных военных действий был разработан французами.

Вскользь замечу, что за семь лет «войны» за «независимость» общие (боевые и не боевые) потери американцев не составили и пяти тысяч человек, половина из которых умерла, как мы знаем, в Вэлли-Фордж.

«Великая» же трехнедельная «битва» при Йорктауне между семью с половиной тысячами англичан и семнадцатитысячным союзным корпусом (9,5 тысячи американцев и 8 тысяч французов) стоила оборонявшимся англичанам 552 человек убитыми и ранеными, а осаждавших их союзникам — 262 человек.

Да и могла ли быть борьба ожесточенной, если английские экспедиционные войска состояли в основном из немецких наемников, которых английская корона закупала оптом у мелких германских владетельных князей? В американской истории укрепилось понятие «гессенцы». Это как раз и есть германские наемники, навербованные в шести германских княжествах за четыре с половиной миллиона фунтов стерлингов в количестве 30 тысяч человек, 19 тысяч из которых были выходцами из Гессена.

«Отработав» свое в Северной Америке, многие «гессенцы» там и остались, превратившись в фермеров и ремесленников.

Так что вся эта «война» была просто спектаклем, окропленным, правда, хотя и не густо, живой людской кровью, а не клюквенным соком.

Но почему королевская Франция воевала за свободу республиканских Соединенных Штатов? И не просто воевала! Автор «Севильского цирюльника» Бомарше, умевший оборачиваться и тут и там получше своего Фигаро, в 1776 году получил от короля Франции Людовика XVI первую субсидию в миллион ливров, основал подставное акционерное общество «Родригес Порталес и компания» и летом того же года писал континентальному конгрессу: «Мы будем снабжать вас всем — одеждой, порохом, мушкетами, пушками и даже золотом для оплаты войск и вообще всем, что вам нужно в благородной (н- да! — С.К.) войне, которую вы ведете. Не ожидая ответа (?! — С.К.) от вас, я уже приобрел для ваших нужд около двухсот бронзовых четырехфунтовых пушек, двести тысяч фунтов пороха, двадцать тысяч отличных мушкетов, несколько бронзовых мортир, ядра, бомбы, штыки, одежду и т. п. для войск, свинец для мушкетных пуль…»

Задумаемся, уважаемый читатель, можно ли в здравом уме и ясной памяти ухнуть миллион золотых ливров на прорву вооружения и военного снаряжения, предварительно не спросясь у того, кого собираешься снабжать: а надо ли все это ему?

Но Бомарше, конечно же, знал — надо!

Надо если не тем, кто будет закупленный порох жечь, то уж — во всяком случае — тем, в чьих интересах этот порох будет сожжен…

Во имя обретения Штатами «свободы» Франция отвалила — в современных ценах — до пяти миллиардов долларов, если не больше… Эти расходы легли на королевский бюджет так весомо, что стали одной из причин скорого падения самой королевской власти!

Так зачем тысячелетнее королевство помогало янки усиливаться, приближая такой политикой собственное падение?

Конечно, не ничтожный король Людовик XV (это он сказал, что после него — хоть потоп!), скончавшийся в своей постели в 1774 году, и не бездарный король Людовик XVI, принявший смерть в 1793 году под ножом революционной гильотины, жаждали избавить английского короля Георга III от его заокеанских подданных…

А кто? Сами-то подданные более интересовались свободно конвертируемой валютой, чем политической свободой.

Тот же Н.Н. Яковлев (повторяя, впрочем, всего лишь устоявшийся штамп) объясняет все тем, что французские политики надеялись, мол, «вызвав к жизни Новый Свет, выправить баланс сил в Старом Свете, нарушенный английскими победами в Семилетней войне».

Но баланс был «выправлен» так, что уже через пару десятков лет США вели с благодетельницей Францией необъявленную войну, а еще до этого, в 1795 году, находившийся в то время в Америке всем известный лис Шарль-Морис Талейран писал оттуда: «Соединенные Штаты Америки хотят и могут быть полезными Англии в значительно большей мере, чем Франции».

И это было так во всех отношениях — от экономического до политического… Впрочем, замечу в скобках, что и Англия была для США лишь прикрытием. Вскоре США опять с англичанами воевали. А потом опять тесно сотрудничали.

Нет, тут все решали не короли, а те, кто держал в руках ниточки, дергая за которые можно было управлять и королями, и президентами.

И «забота» монархической Франции о янки объяснялась просто: почти всесильный Кто-то решил, что в дальней исторической перспективе в Новом Свете должна возникнуть новая могучая держава, которая в итоге станет новой, могучей, географически неуязвимой резиденцией Золотой Элиты мира.

То есть было решено создавать «независимые» США.

Но не самой же Англии провозглашать независимость своих колоний, которые и без независимости жили вполне безбедно!

Выходит, надо было изобразить видимость борьбы, однако сами кандидаты на независимость были склонны бороться не очень… И их надо было подпереть союзником извне…

А кто мог сыграть такую роль?

Первоклассных (или хотя бы на что-то годных) военных держав было в то время в мире — на пальцах пересчитать: Англия, Франция, Австрия, Россия, Турция, Испания, Пруссия, пожалуй еще — Швеция…

Ну, кто из этого списка, кроме Франции, мог быть назначен почти всесильным Кем-то на роль союзника янки? Россия? Ей, напротив, устами Англии предлагали послать в США двадцатитысячный не «освободительный», а карательный корпус. Однако Екатерина предпочла послать подальше самих просителей…

Не очень содействовали Америке и попавшие в формальные «союзники» Испания и Нидерланды…

Так что не надо долго думать, чтобы понять, что лишь Франция была просто-таки обречена на роль деятельного друга американской свободы… Она ее и сыграла, окончательно истощив себя на этом деле как монархия.

Почти всесильного Кого-то это вполне устраивало, потому что приходила пора разделаться и с французской монархией, надоевшей уже не только Кому-то, но и придавленному ею Жаку-простаку.

Впрочем, еще королевскому Версалю было определено стать местом подписания в 1783 году американо-английского мирного договора, признающего независимость США (условия его, к слову, вырабатывались втайне не только от Испании с Нидерландами, но и от Франции).

Казалось бы, мелочь, но «независимость» провозгласили не сколько-нибудь, а именно 13 бывших колоний! Как будто нельзя было или объединиться двум из них, или разделиться одной — что было вполне реализуемо. Так нет — символику Кто-то соблюдать любил…

Соответственно над американским орлом с долларовой банкноты блистают не сколько-нибудь, а именно 13 звезд, выстроившихся к тому же в форме шестиконечной звезды…

А сколько в левой лапе у орла стрел?

А сколько листиков на лавровой ветви в его правой лапе?

А сколько на этой ветви шариков-бутонов?

Это ведь тоже все — неспроста!

Причем, запуская в дальний полет белоголового орла, его покровители — еще до обретения Штатами формальной независимости — обеспечили себе неплохие начальные дивиденды с нее. Ведь французское золото было не только Францией истрачено, но и Кем-то получено!

Порох сгорел, штыки проржавели, мундиры истлели, околели обозные лошади и испарился винный перегар после потребления солдатских порций виски…

Но золотые-то монетки на сумму в миллионы ливров никуда ведь не исчезли? Они просто перекочевали из одних карманов в другие… При этом укреплялось положение новых хозяев этих ливров, расшатывалась их старая хозяйка — французская монархия, а в Новом Свете пока еще слабо разгоралась новая то ли пяти-, то ли шестиконечная американская звезда..:

И еще немного о Франции… Французскую американскую колонию — Луизиану французам пришлось в 1763 году уступить Испании, однако Наполеон уже в начале своего правления, в 1800 году, восстановил юрисдикцию Франции над огромной и богатой территорией.

Но не прошло и трех лет, и после разрыва Амьенского мира с Англией Наполеон быстро продал Луизиану Соединенным Штатам за 80 миллионов франков. Историки объясняют этот плохо объяснимый (тем более — для самолюбивого Бонапарта) шаг опасением императора, что иначе Луизиану займут англичане, но такое объяснение, в общем-то, смехотворно.

А вот то, что договор о продаже был подписан 13 (символика есть символика!) апреля 1803 года, проясняет ситуацию больше. Ведь и Наполеон был далеко не так независим от наднациональных сил, как это порой представляется широкой публике.

В результате американская звезда светила над все большей частью огромного Нового Света.

И вот на великую будущность этой звезды вдруг замахнулся русский император своим Указом от 4 сентября 1821 года…

Да-а-а, дела!

А ТУТ ВЕДЬ и еще вот что надо бы иметь в виду…

Отгремела «гроза двенадцатого года», и пришло время награждать русского солдата хотя бы медалькой — раз «вольной» не дают. Медали в количестве 250 тысяч штук отчеканили и раздали…

Но вид у этих медалей был для русской наградной традиции непривычным — на ней не было царского портрета. Вообще-то вначале медаль в память Отечественной войны предполагалось выполнить именно с профильным портретом императора Александра I. Но, как сообщают нам в двухтомнике «Наградная медаль» А. Кузнецов и Н. Чепурнов, «по каким-то неведомым причинам вместо этого изображения медаль была отчеканена с лучезарным «всевидящим оком» всевышнего».

Ох уж эти «какие-то» «неведомые» причины…

На самом-то деле автор у такого решения был? Государева награда — это ведь не шутка, не мелочь! «Неведомо», незаметно тут пройти ничего не могло! Медаль-то на груди у почитай каждого александровского солдата висела! И с каждой русской солдатской груди на русского императора смотрело то самое внимательное око, что поглядывает на мир и с долларовой зеленоватой банкноты…

Правда, простодушные российские воины считали, что это единственный глаз их любимого вождя Кутузова озирает землю.

Но думал ли так и вождь этого одноглазого вождя?

А на реверсе (обратной стороне) новой медали еще и надпись была: «Не нам, не нам, но имени твоему»…

Считается, что эти слова — библейские… И это — так. Но это вообще-то еще и масонский девиз, а одновременно — и девиз храмовников-тамплиеров, память которых масонство очень чтит как память предшественников и духовных братьев. И поэтому маленькая деталька-медалька всю историю александровского царствования освещает, пожалуй, несколько иным светом.

Александр патриотом был. И к могуществу России стремился… И в сентябре 1821 года издал несомненно патриотический и державно значимый «американский» Указ…

Но слишком много и в его жизни, и, соответственно, в его царствовании было событий и фактов неоднозначных и странно непоследовательных… И как часто он опирался не на патриотов, а на шкурников. И как часто он хотел одного, а делал другое… И только ли двойственность натуры была тому причиной?

Воодушевленный успехами РАК и поддержанный энтузиазмом ее директоров, Александр вначале принял «американский» Указ. Потом он же, явно кем-то одернутый, этот Указ отменил…

И уже с учетом одной такой сдачи позиций долговременная судьба Русской Америки оказывалась под вопросом…

Ведь своим Указом царь фактически завершал создание восточного «фаса» российского геополитического пространства, и теперь оставалось лишь осваивать его по-настоящему и укреплять.

Отказ же от Указа был чреват самыми нехорошими последствиями.

А вскоре ситуация приобрела еще более неприятную и зловещую остроту…

УВЫ, УВАЖАЕМЫЙ мой читатель, я опять вынужден сделать еще одно, и — далеко не лирическое, отступление, без которого обойтись не получится.

Что делать — ведь в мире все иногда перепутывается так, что, лишь видя картину в целом, лишь окидывая взглядом всю планету и во времени, и в пространстве, можно понять то, что иначе понять сложно.

Ну, например, понять, что внешняя путаница событий и фактов в мире «золотой» политики чаще всего прикрывает собой вполне железную внутреннюю логику могущественных наднациональных сил…

Мы вот говорили о русском императоре и Русской Америке, а пришлось свернуть в историю образования США…

От нее возвращаемся вроде бы вновь к России и русскому императору, а нам теперь надо заглянуть в Испанию 1814 года, только-только освободившуюся от Наполеона, но попавшую под власть ничтожного Фердинанда VII…

Еще до этого, в 1810 году, испанские колонии в Америке начали свою борьбу за независимость… Ну, латиноамериканцы — народ горячий, так что тут и страстей и борцов хватало с избытком. Мы ведь уже знаем и о «предтече» Франсиско Миранде, и об обожавшем его и предавшем его Боливаре…

И эту борьбу (отнюдь не из любви к свободе народов) поддержали как Англия, так и США.

Миранда медленно умирал в испанской тюрьме в Кадисе… Войска же Боливара, Сан-Мартина, Сукре занимали в разных частях Южной Америки город за городом.

Но и в самой Испании королю Фердинанду становилось жарко… В 1819 году в экспедиционном корпусе, подготовленном к отправке на подавление восставших колоний, поднимается восстание офицеров во главе с полковниками Риего и Кирогой.

Начинается 2-я испанская буржуазная революция (1-я сбрасывала в 1808–1814 годах французов). Выборы в кортесы 1 марта 1822 года дают большинство радикалам — эксальтадос, их лидер Риего избран президентом кортесов. Политическая борьба переходит в открытую гражданскую войну.

А в ноябре 1822 года в Вероне собирается конгресс Священного союза…

Священный союз монархических Австрии, Пруссии и России был заключен 26 сентября 1815 года в Париже (вскоре к нему присоединилась и Франция). Одной из его целей было как раз противодействие революциям, и в Вероне было решено организовать против Испании «священный» крестовый поход монархий.

7 апреля 1823 года в соответствии с решением Веронского конгресса в Испанию вторгается французская оккупационная армия. Революция разгромлена, Риего торжественно повешен в Мадриде… Французы устраиваются в Испании как дома…

Последняя оценка принадлежит не мне, а французскому историку XIX века Антонэну Дебидуру, которому я ниже и предоставляю слово.

Итак: «Испанская война… с другой стороны, привела к окончательной победе революционных начал в Америке, где Каннинг в конце концов нанес непоправимый удар Священному союзу… Мексика под влиянием Соединенных Штатов реорганизовала свое государственное устройство по типу федеративной республики».

Англичанина Джорджа Каннинга более устроила бы там конституционная монархия, но он с янки в вопросе о политическом строе Мексики тягаться не стал, а вступил с ними в соглашение.

Французы же спровоцировали Александра на безнадежный проект. Они предлагали решить вопрос об испанских колониях в рамках Священного союза — так, чтобы эти колонии «помирились» с Фердинандом и в качестве автономных королевств управлялись или испанскими, или французскими бурбонскими принцами.

Персонально проект принадлежал (во всяком случае, формально) одному из трех полномочных представителей Франции на Веронском конгрессе виконту Шатобриану, личности не столько яркой, сколько высокого о себе мнения (сразу после Вероны он был назначен французским министром иностранных дел).

Александра тут, что называется, черт попутал! Ну что ему до испанских колоний, когда у него в Америке были колонии собственные? Ему ли было подыгрывать тут кому бы то ни было?

Тем более что его царственная бабка в свое время чуть ли не поддержала латиноамериканца Миранду в его борьбе против испанского правления в Южной Америке!

Увы, злую шутку с царем сыграла его приверженность к Священному союзу, но, думаю, что не это было тут определяющим. Зловещую роль сыграл министр иностранных дел Нессельроде, все более забиравший власть в российском внешнеполитическом ведомстве и все более уверенно представлявший иностранные дела в России.

Допустим на минуту, что Священный союз действительно решился бы на союзную интервенцию в Латинскую Америку… Кто бы тогда реально посылал туда войска?

Испания Фердинанда? Однажды она уже собиралась посылать их, однако нарвалась на крупные внутренние неприятности.

Франция Людовика XVIII? У нее все силы уходили на интервенцию в Испании. На словах французский премьер Виллель был готов дать Испании и перевозочный флот для экспедиционных испанских сил, и чуть ли не солдат, но все это были бумажные «войны».

Австрия и Пруссия? Что им — делать было больше нечего? К тому же у них не было и потребного для этого флота.

Оставалась Россия, но и Россия вряд ли реально подвиглась бы на такое немыслимое дело…

По всему выходило, что прожект Шатобриана — Александра был пустой затеей, но напакостил он России далеко не пустым образом.

Итак, Александр (то есть Россия) «подставился»… Дебидур пишет:

«Вся Англия пришла в ярость… Сильно возмущались также и Соединенные Штаты. Каннинг счел необходимым предложить (в августе 1823 года) вашингтонскому кабинету, чтобы он совместно с лондонским двором оказал энергичное сопротивление… Англия первая подала пример… 17 ноября лондонский двор назначил консулов в главные города Испанской Америки.

Наконец 2 декабря президент Соединенных Штатов Монро в торжественном послании Вашингтонскому конгрессу категорически установил принцип, сделавшийся впоследствии догматом для американцев и гласивший, что свободные правительства Нового Света отныне должны быть неприкосновенны для Европы…»

Так родилась та знаменитая «доктрина Монро» (тогда, впрочем, говорили о «послании Монро»), которая провозглашала, что территории в Западном полушарии не должны рассматриваться «в качестве объекта для будущей колонизации любой европейской державой».

На первый взгляд Монро выступил на защиту лишь «южноамериканских братьев». Он даже подчеркнул: «Мы не вмешиваемся и никогда не будем вмешиваться в дела существующих колоний».

Однако у «его» доктрины, составленной известным нам Джоном Куинси Адамсом (а может, даже и не им), было и второе (если не первое) острие, направленное как в реальном масштабе времени, так и в перспективе на Русскую Америку.

Ведь тезис «Америка для американцев» на самом деле означал «Америка для США» и даже «Не только Америка для США»… А Монро упорно говорил не о Южной Америке, лежащей в Восточном полушарии, а о «Западном полушарии».

Конечно, в этом полушарии лежала и английская Канада, но этот факт Монро выводил за скобки — с Британией Каннинга он был заодно… И намек тогда был брошен явно по адресу России…

Собственно, с России, с угроз Русской Америке Штаты и начинали еще в 1821 году. Да и намного раньше американское поведение в этом регионе было однозначно антироссийским. История с испанскими колониями просто дала повод лишний раз показать зубы. На первый взгляд — всей Европе, а на самом деле — России.

Ведь ко времени появления послания Монро конгрессу русско-американские переговоры о статусе русских владений в Америке стояли, что называется, в текущей повестке дня.

В этих переговорах нам вполне можно было быть жесткими. Русский посланник в США барон Тейль-фан-Сероскеркен сообщал 9 декабря 1823 года: «Американская казна отнюдь не располагает денежными средствами, необходимыми для крупных вооружений. К тому же весьма сомнительно, чтобы правительству удалось добиться разрешения ввести для таких целей достаточно высокие налоги…»

Но, сами по себе в военном отношении еще очень слабые, североамериканцы ощущали неизбывную поддержку своих подлинных, то есть закулисных, «отцов-основателей». И поэтому вели себя не по видимой силе нагло.

«Мы должны заявить, — вещал Монро, — что будем смотреть на всякую их (членов Священного союза. — С.К.) попытку распространить свою политическую систему на какую-нибудь страну, лежащую в этом полушарии, как на угрозу нашему спокойствию и нашей безопасности… Если союзные державы пожелают провести свою политическую систему на том или другом из американских материков, то они не могут достигнуть своей цели, не угрожая нашему благосостоянию и нашему спокойствию…»

Попробуем рассуждать логически…

Сегодня, то есть в 1823 году, США «согласно, как заявил Монро, с принципами справедливости» выступили в защиту «независимости» испанских колоний в Америке Южной. (Чуть позднее Адамс и Боливар даже затевали создать некий союз американских республик, собирали в 1826 году в Панаме на сей счет конгресс.)

Но принцип (а особенно «принцип справедливости») есть принцип. И «согласно» с ним Соединенные Штаты должны были быть готовыми завтра выступить в поддержку «независимости» уже русских колоний в Америке Северной.

Не так ли?

Ведь американская демократия — дело серьезное…

Позднее, уже в 60-х годах XX века, советские академические источники утверждали, что появление доктрины Монро не было связано с указом 1821 года, но ранее, в томе 40-м первой БСЭ за 1938 год, прямо отмечалось, что эта доктрина была «первоначально противопоставлена» во вторую голову «планам Священного союза организовать интервенцию в Америку, где бывшие испанские и португальские колонии отделились от метрополии», а в первую — «претензиям царской России, владевшей тогда Аляской».

Вот так!

Да что там «историки» хрущевского ЦК КПСС! Такой оригинальный умница, как Николай Яковлевич Данилевский, автор глубокого труда «Россия и Европа», во времена, когда на Вашингтонском договоре об уступке Русской Америки только-только просохли чернила, с явным одобрением писал о «простом и незамысловатом учении», носящем «славное имя учения Монроэ (старая форма написания «Монро». — С.К.)», не усматривая антирусского аспекта этого «славного» учения…

Н-да…

Просты мы все же в России даже тогда, когда провозглашаем, как Данилевский, что не мешало бы и Россию иметь для русских, если уж Америка — для американцев.

Впрочем, возможно, Николай Яковлевич не был знаком непосредственно с текстом послания Монро и с параграфом седьмым этого послания… Я и сам об этом хитром параграфе узнал не сразу, а расскажу о нем в главе 11 «Немного об историках и о геополитике»…

Наглость янки была еще большей оттого, что уже тогда они нахрапом «присоединяли» или готовились «присоединять» к себе одну североамериканскую испанскую провинцию за другой.

Индийский националист Джавахарлал Неру в своем «Взгляде на всемирную историю», написанном в английских тюрьмах для дочери — Индиры Ганди, оценил доктрину Монро именно как деятельный националист, боровшийся за независимость собственной родины, и наивно утверждал: «Соединенные Штаты предотвратили с помощью доктрины Монро вмешательство Европы в дела Латинской Америки». Однако Неру был честным человеком и антиимпериалистом. Поэтому он тут же прибавил: «Но когда они разбогатели, они стали искать новых сфер для внешней экспансии. Их взоры, естественно, обратились прежде всего к Латинской Америке».

О Русской Америке Неру нигде не упоминает — она была для него таким же третьестепенным фактом мировой истории, как и для авторов советских академических источников 60–80 годов (и, увы, для Данилевского). Но насчет Америки Южной отец Индиры Ганди сказал все верно… Так ведь оно и было!

И янки не стеснялись заявлять о правах США на любые земли в Западном полушарии в самом глумливом стиле… Скажем, имея в виду Кубу, Адамс писал в 1823 году американскому послу в Испании, что «эти острова по своему местоположению являются естественным придатком к Североамериканскому континенту».

Острова как придаток к континенту— это было в географической науке чем-то вроде открытия. Но почему бы его и не сделать члену Московского общества испытателей природы с 1810 года Адамсу?

Вот он и доказывал правомерность своего избрания в «испытатели природы», заявляя также и то, что как яблоко, «оторванное бурей от родного дерева не имеет выбора и может упасть только на землю», так и Куба, если перестает быть испанской, «может тяготеть только к материнскому лону, к Североамериканскому континенту».

Ну, Ньютон от политики, да и только!

Он же заявлял, что континент Северной Америки должен стать достоянием янки подобно тому, как Миссисипи должна течь к морю.

Собственно, еще до Адамса, в 1805 году, госсекретарь Мэдисон «открыл», что Канада — это груша, которая упадет в лоно США, когда она созреет.

А после Адамса, в 1869 году, лидер республиканцев Сьюард (этот нам еще в зубах навязнет!) сравнил Антильские острова со сливой, готовой упасть в руки США…

Вот уж как эти «фрукты» любили разные вкусные фрукты!

Но сравнивать с каким-либо плодом или еще с чем Русскую Америку адамсы и прочие до поры до времени воздерживались. Уж очень они опасались — до поры до времени, — что наиболее верным будет сравнить ее с бомбой, если США захотят заполучить для себя и этот «плод»…

Но на одном они настояли уже тогда, одного они уже тогда — уже от Александра Первого — добились…

Они добились согласия России на унизительную для нас договоренность.

И даже — две…

Я УЖЕ говорил, что к лету 1822 года Россия фактически была вынуждена отказаться от исполнения Указа от 4 сентября.

А 5 (17) апреля 1824 года российский министр иностранных дел Нессельроде, бывший посланник России в США Полетика и посланник США в России Генри Мидлтон подписали в Петербурге русско-американскую конвенцию «о дружественных связях, торговле, мореплавании и рыбной ловле».

Переговоры в некоторых источниках определяют как «недолгие», но если они таковыми и были, то лишь по конкретному тексту конвенции. Сама же она стала итогом очень долгого спора, начавшегося еще в 1808 году.

Но и о конвенции я подробно расскажу значительно позднее…

Я, кстати, говорил выше о двух унизительных договоренностях. Так, второй была англо-русская конвенция сходного смысла. Но и о ней — в свой час.

А пока что нам предстоит совершить еще одну «временную петлю» и вернуться в год 1808-й и даже пройти дальше — в самое начало XIX века, и даже еще дальше — в конец века XVIII.

Заглянуть в то время нам надо потому, что мы говорим о ситуации уже двадцатых годов XIX века, а все еще не разобрались с истоками и начальным периодом русско-американских связей. Заодно мы познакомимся и с теми некоторыми обстоятельствами мировой истории, которые имеют касательство к теме отнюдь не слабое.

Итак, конец века XVIII…

Официальных дипломатических отношений между Россией и США тогда еще установлено не было. Фрэнсис Дейна, прибывший в сопровождении юного Адамса в екатерининский Петербург 16 (27) августа 1781 года как первый дипломатический представитель американских Штатов, за два года так и не смог вручить императрице верительных грамот и имел статус «частного лица, путешествующего с целью ознакомления со страной»… Россия признавала США лишь де-факто.

Более удачливым оказался Л. Гаррис, прибывший в Россию осенью 1803 года и 16 (28) октября признанный в качестве американского консула.

В 1804 году началась переписка Александра и президента Джефферсона, а осенью 1807 года Джефферсон через посланника в Лондоне Монро (того самого) предложил установить прямые дипломатические отношения.

В апреле 1808 года министр иностранных дел Николай Петрович Румянцев (акционер РАК, к слову) известил Гарриса о назначении Андрея Яковлевича Дашкова генеральным консулом в Филадельфии и поверенным в делах при конгрессе США. А через год Федор фон дер Пален был назначен уже первым чрезвычайным посланником и полномочным министром России в США. 14 (26) июня 1810 года он представился президенту США.

Еще раньше, 5 ноября 1809 года, посланник Джон Куинси Адамс вручил русскому императору те верительные грамоты, которые когда-то шеф Адамса — Фрэнсис Дейна так и не смог вручить бабке Александра.

В то время Россия была единственной великой державой, к США действительно лояльной. Причина этого мне понятна плохо, потому что единственная зона, где мы соприкасались, а именно — русская часть Тихого океана, была однозначно зоной конфликта по вине исключительно американских подданных.

Но Петербург почему-то видел в Америке — при всей ее тогдашней военной слабости — своего рода соперника Англии. В инструкциях 1810 года Палену граф Румянцев писал, что в американских интересах «если и не положить предел осуществляемому Великобританией на море пагубному деспотизму, то по крайней мере его ограничить»…

Мы тогда уже четвертый год вели с Англией чисто морскую и скорее символическую войну. Но даже с учетом этого надежды Румянцева на США выглядят странно… К моменту написания его инструкций американский флот был просто жалок — его гордость составлял сорокашестипушечный «Эссекс» постройки 1799 года… Плюс канонерские лодки для охраны побережья… И с такими силами пытаться хотя бы ограничить морской «деспотизм» Британии?

Тут Румянцев явно давал маху, как и сам его царственный шеф. Однако Россия была неизменно дружественна к США, имея в ответ со стороны Америки выдержанную в лучших демократических традициях, но все-таки сдержанную благодарность на словах и черную неблагодарность на деле. Янки пытались вести себя в наших американских владениях как на собственной (тогда еще, к слову, и не очень-то большой) территории. Отсюда и трения, и споры по поводу нарушения американскими подданными прав русских подданных.

Однако возникали планы и совместной торговли… К началу XIX века США импортировали товаров на полтора миллиона долларов. Что-то они, естественно, и экспортировали.

Инициативу торговых отношений России непосредственно с США надо отдать, пожалуй, купцу Ксенофонту Алексеевичу Анфилатову. В 1806 году он получил от правительства ссуду в 200 тысяч рублей и снарядил за океан два корабля (отечественной, между прочим, постройки). Один потерпел крушение у Ревеля (эстонцы сейчас называют его Таллином). Второй привез из Штатов ром, кофе, какао, сандал, гвоздику, перец, сахарный песок, шоколад, лавр, корицу, индиго и еще кое-что по мелочи…

Я прошу обратить внимание на состав этих товаров, добрых две трети которых были явно реэкспортными, и все — «колониальными», а не промышленными.

Далее дела у Анфилатова не заладились, однако янки уже сами стали посылать свои корабли в Архангельск и устраивать там свои конторы…

В марте 1810 года первое американское судно пришло из Балтимора в Одесский порт, о чем генерал-губернатор Новороссийского края герцог Ришелье докладывал министру коммерции Румянцеву.

К 1811 году уже велась активная торговля, в которой участвовал и Фрэнсис Дейна-младший, вице-консул в Архангельске. В этом году разрешение на заход в российские порты получили полторы сотни судов под американским флагом, а на деле их было еще больше, потому что часть американских судов плавала под флагами других стран. Уже тогда!

Объем американского экспорта достиг 6,1 миллиона долларов. Сумма по тем временам очень приличная.

Но с учетом уже «списка Анфилатова» она требует пояснения… Скажем, в это же примерно время в Бразилию Штаты завезли товаров на 1,6 миллиона долларов. США были тогда преимущественно аграрной страной, Бразилия — чисто аграрной. Поэтому объем экспорта США в нее был невелик, но и он более чем наполовину состоял из фабрикатов европейского происхождения.

Для США это был фокус традиционный, и он даже имел свое название — «треугольная торговля»…

Начало ей положили коммерсанты Новой Англии еще в XVIII веке. Они имели свою прибыль с того, что вывозили в порты Гвинейского залива ром и «африканское железо» (всякие мелочи и т. п.), приобретали за них рабов, везли их в Вест-Индию, продавали или меняли рабов на сахар и патоку, а потом возвращались с этим грузом в Новую Англию, чтобы из патоки и сахара выгнать ром для следующего «челночного» тура…

То есть и в случае с Россией это была во многом все та же «треугольная» торговля, только — в европейском исполнении. В 1811 году стоимость реэкспортных товаров, которые американцы перепродавали в Россию, превышала стоимость товаров американского производства в 2,8 раза!

Показательна при этом и структура экспорта: хлопок, сахар, кофе… Товары, повторяю, чисто «колониальные»…

Зато Россия поставляла за океан не только традиционные лен и пеньку, но и промышленные товары — высококачественное уральское железо, мануфактуру, морские снасти. Америка-то была в промышленном отношении развита слабо. И еще более слабыми были в начале века ее вооруженные силы.

Не имея подлинного воинского духа и серьезных боевых традиций, янки не верили и в силу России. Пребывающий в Петербурге Джон Куинси Адамс доносил в мае 1811 года госсекретарю Монро о надвигающейся франко-русской войне, а в августе уже считал ее неминуемой.

11 октября 1811 года он писал Монро в Вашингтон: «С учетом информации посла Франции в России о том, что в русской армии нет способных генералов, и основываясь на предсказаниях мыслящих людей России, можно сделать вывод, что Россия войну проиграет».

В этом же не сомневался янки из Бордо, некий Ли, тамошний американский генеральный консул.

А штатовский еженедельник «Weekly Register» с весны 1812 года постоянно давал такую информацию, что ни у кого из читателей не возникало и тени сомнения в скором крахе России.

С началом войны стало еще хуже… Наш посланник Дашков доносил, что официоз «National Intelligencer» «обыкновенно переписывает недоброжелательные по отношению к нам статьи из иностранных газет»…

Такой вот был начальный период нашей «дружбы» с Америкой! Да и можно ли представить себе иное развитие отношений США — будущей Империи Зла, и извечной носительницы идей Добра — России?

Победа над Наполеоном мировое значение России, конечно, подняла. И в марте 1813 года Монро — тогда уже госсекретарь, принял предложение Александра о посредничестве России в прекращении англо-американской «войны» 1812–1814 годов (причина постановки мной здесь кавычек читателю станет ясна после того, как я расскажу об этой «войне»).

Англия наше посредничество отклонила, но объективно позиция России способствовала заключению 24 декабря 1814 года мирного Гентского договора.

Что же мы имели в ответ?

А вот что…

ЕЩЕ во времена Шелихова и Резанова в Русской Америке начала разрастаться нелегальная активность американских торговцев (у нас называли их «бостонцами»). Они безжалостно били пушного зверя и бойко вели «треугольную торговлю» уже в аляскинско-алеутском исполнении…

«Треугольник» тут получался такой: «виски — пушнина — китайское золото»… Другими словами, «бостонцы» перебивали нам торговлю пушниной с аборигенами наших американских владений, расплачивались с ними виски, ружьями, порохом, свинцом, подстрекая к выступлениям против русских и РАК, а потом везли пушнину в Кантон, где с большой выгодой для себя перепродавали ее китайцам. Часть выручки шла на новое виски и новый порох.

Вот что докладывала РАК в уже поминавшемся мной много выше «Всеподданнейшем донесении» Александру от 29 июля (10 августа) 1802 года со слов главного правителя колоний Баранова:

«Бывши на Ситке, имел он свидание с англичанами и американцами из Бостона, приходившими в 1800 году на пяти кораблях для вымена мягкой рухляди и отвозу оной в Кантон, и в глазах его, Баранова, и в самое короткое время наменяли они на сукно, платье, ружья, порох, пули и полосовое железо до 2000 морских бобров, у нас на Кяхте (центр русской азиатской торговли. — С.К.) от 60 до 70 рублей продающихся…Ежегодно приходит туда до десяти иностранных судов, и предполагать можно в десять лет полученной ими чистой прибыли до 3 мил. рублей, по приобретению мест одним россиянам принадлежавшей».

Николай Петрович Румянцев в официальной ноте консулу Гаррису от 17 (29) мая 1808 года предлагал уладить ситуацию и заключить специальную конвенцию, но переговоры на сей счет в обеих столицах кончились ничем…

Вообще-то другой Николай Петрович — Резанов еще ранее предлагал и иной вариант решения проблемы: основать военно-коммерческий флот, вытеснить «бостонцев» силой и обеспечить русскую монополию на торговлю пушниной с китайцами.

Напомню, что предлагал он также создать мощную русскую тихоокеанскую эскадру, заключить союз с Испанией (это было еще до ее аннексии Наполеоном) и доминировать в северной (то есть русской) части Тихого океана.

Думаю, что реализация идей Резанова могла бы обеспечить и иной исход переговоров 1808 года. Но — увы… Резанов, как мы знаем, странно и скоропостижно умер в Красноярске.

И в Русской Америке по-прежнему процветала «треугольная торговля» «бостонцев».

НЕУСТУПЧИВОСТЬ официального Вашингтона имела неофициальную, но вполне реальную подоплеку. К1800 году ведущие позиции в американской торговле пушниной занял Джон Джейкоб ((Иоанн-Якоб) Астор — двойной выходец: вначале из Германии, где он в 1763 году родился в бедной семье в Вальдорфе близ Гейдельберга, — в Англию, а затем оттуда — в Америку.

В Англии он под руководством старшего брата освоил ремесло изготовления музыкальных инструментов, а в Америке — уже самостоятельно, ремесло удачливых земельных спекуляций. Затем перешел и на меха.

Когда в 1834 году он удалился от дел, то продал свою «Американскую меховую компанию» за 20 миллионов долларов — сумма по тем временам бешеная! И чтобы ею впоследствии обладать, Якоб Астор с начала XIX века под бешеные же проценты кредитовал американское правительство.

Ну, могло ли это правительство пойти на конвенцию с русскими, признающую их законные права в ущерб незаконным «правам» Ас-тора?

Астор же в тихоокеанский промысел пушного зверя лез правда-

ми и неправдами. И тут ему очень поспособствовала трансконтинентальная экспедиция капитанов (не морских, а сухопутных) Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка.

Астор ее не снаряжал — это был человек не закваски Резанова или Булдакова, а космополит, перекати-поле. Финансирования экспедиции в размере двух с половиной тысяч долларов добился от конгресса Джефферсон. Льюис был одним из его секретарей.

Зато Астор в полной мере воспользовался результатами Льюиса и Кларка.

Целью экспедиции 1804–1806 годов был поиск сухопутного прохода через Североамериканский континент к Тихому океану, к тем местам, где текла загадочная «река Запада» Колумбия, открытая капитаном-зверобоем Греем.

То есть тогда, когда русские уже вовсю осваивали западное американское побережье этого океана, когда на острове Ситка уже дымил печными трубами русский Ново-Архангельск, Соединенные Штаты только-только сподобились поискать к этому побережью проход.

14 мая 1804 года экспедиция в сорок три человека ушла от Сент-Луиса, расположенного близ слияния рек Миссисипи и Миссури/вверх по Миссури к ее истокам. Перевалив через Скалистые горы, она вышла на реку Снейк, которая впадает уже в Колумбию.

В ноябре 1805 года Льюис и Кларк дошли до Тихого океана и зазимовали у устья Колумбии в том пустынном месте, где потом возникла современная Астория. Это примерно 46-й градус северной широты.

Неугомонный (эх, все бы так!) Резанов еще раньше предлагал Петербургу занять устье Колумбии, а позднее об этом же безуспешно хлопотало руководство РАК, И надо сказать, что сил для такого дела у нас тогда было намного больше, чем у американцев. Им надо было до океана четыре тысячи километров хлебать — да не киселя, а тяжкого пота — посуху, через горы! А нам к этим местам было несложно добраться по самому океану. И от Ново-Архангельска туда было всего ничего — примерно шестьсот миль!

В 1806 году американская экспедиция вернулась в Сент-Луис, и ее возвращение стало национальным праздником, а заодно — и основанием для претензий США на Дальний Запад, на Орегон.

В марте 1811 года там была основана торговая фактория «Тихоокеанской меховой компании» Астора, названная, естественно, Ас-тория. Гешефтам Астора, правда, помешала англо-американская война, но в конце концов Астория, временно занятая англичанами, отошла в 1818 году опять к Штатам.

Ну, тут мы спорить не будем — этот градус северной широты освоили американцы. Но они упорно и беззастенчиво забирались и за русские американские градусы — в том числе и Астор…

РАК пыталась договориться с ним полюбовно — не вышло. Заключенное в 1812 году на четыре года частным путем соглашение РАК с Астором оказалось пустой бумажкой и возобновлено не было…

В 1812 году был основан Форт-Росс.

В 1815 году русские заняли Париж.

В 1819 году в Русской Америке закончилась «эра Баранова».

В 1821 году был принят указ от 4 сентября.

В 1822 году на указе был поставлен фактический крест, но юридически он еще существовал…

И надо было как-то официально урегулировать то, что на деле урегулировать было невозможно, если не употребить русскую силу.

ОДНАКО насколько русскому делу в Америке начала XIX века везло на толковых и преданных России людей из среды деловой — одни Баранов и Кусков чего стоили! — настолько же нам не повезло с большинством русских дипломатических представителей у янки…

Не повезло, начиная с самого первого из них — Федора фон дер Палена.

Федор Пален был сыном Петра-Людвига (Петра Алексеевича) Палена. А отец, являясь фаворитом и доверенным лицом императора Павла, одновременно сумел стать во главе заговора против Павла. Как скупо отметил «Брокгауз и Ефрон», Пален вместе с Зубовыми «присутствовал при кончине Павла I»… Вот уж точно — «присутствовал»!

Родился Федор в 1780 году, подростком был записан в Конногвардейский полк, но вскоре из него вышел и пошел по дипломатической линии: посольства в Швеции, Франции, Англии…

В Англии он задержался, и, как мне кажется — неспроста… С Англией был давно связан его отец. И связан прочно, надежно — кровью императора Павла. Мог ли сын не повторить идейный путь отца? Думаю — вряд ли…

Да, хотя история со всеми этими Паленами давняя и мутная, но сдается мне, что двуличие отца и его связи с наднациональными силами передались по эстафете и сыну.

Интересная деталь… По пути в Америку Пален на полгода задержался в Париже — как сообщают источники, «в связи с нерешенностью вопроса о назначении американского посланника в Россию».

Объяснение малопонятное… Ведь Адамс прибыл в русскую столицу на полгода раньше, чем Пален — в американскую.

Но — так ли, иначе, русский посланник в Америке полгода проболтался в Париже… Что он там делал, я не знаю. Но знаю (он это сам сообщил), что, размышляя в «столице мира» о своей будущей службе, он пришел к выводу о начале «роковой эпохи упадка Европы и новых возможностей для Америки, которая пробуждается от летаргического сна (это о деятельных-то янки?! — С.К.) и поднимется на наших развалинах».

Прогноз-то блестящий! Ныне Збигнев Бжезинский прямо заявляет, что новый мировой порядок США создают за счет России и на обломках России.

Так что — ура Федору Палену, задолго до Освальда Шпенглера, не позднее 14 (26) ноября 1809 года рассмотревшему «закат Европы»?! Ведь конногвардеец Пален все предвидел за добрый век до него!

Но как Пален, не отличавшийся ни особыми умом и образованием, ни склонностью к глубоким размышлениям, да еще и ни одного дня не проведя в стране будущего своего пребывания, мог оказаться способным на столь глубокий геополитический анализ, на такие пророческие наития, что куда там записным мыслителям?

Неужто помогла атмосфера «столицы мира», благотворная для размышлений о судьбах мира?

Н-да!

А говоря серьезно, уважаемый мой читатель, скажу, что вся эта странная полугодовая задержка походит на обстоятельные обработку и инструктаж Палена перед его американской миссией…

В своей странно «прозорливой» записке Пален предрекал будущую независимость испанских колоний в Южной Америке (ставшую фактом значительно позднее), ослабление Испании, будущее ослабление Франции, «долгие и разрушительные» войны с участием Германии и Польши, а также — будущий триумф «могучей природы Америки, свободной от всяких притеснений, над дряхлой, угасающей Европой»…

Причем в его записке нет ни тревоги за судьбу собственной родины — России, ни размышлений о том, какова же роль уготована в таком вот будущем мире ей, ни каких-то идей насчет того, как обеспечить ей среди будущих мировых держав место, ею заслуженное, то есть первоклассное… В этой записке вообще нет слова «Россия»!

А ведь это были мысли человека, направляющегося в чужую страну, заочно так его восхитившую, в качестве официального дипломатического представителя своей страны! Можно ли было рассчитывать на то, что он будет представлять свою родину за океаном гордо и достойно?

Нет, его записка напоминает ученический реферат, в котором излагаются не собственные выводы, а старательно повторяется то, что только что рассказал наставник. Думаю, в результате именно умелого «наставничества» наш неудавшийся конногвардеец и проникся идеями будущего «величия» Америки… И проникся настолько крепко, что сдуру бухнул потом о том, о чем стоило бы и помолчать…

И очень похоже, что задачи Палену ставил не только (да и не столько) граф Румянцев, но и Кто-то еще… Очень уж этот фон дер Пален бездарно провел свои американские, да и прочие годы, и похвалиться мог разве что тем, что в 1829 году при заключении Адрианопольского мирного договора между Россией и Турцией содействовал тому, чтобы черноморские проливы открылись не только для русского, но и для американского судоходства.

Уже первый, по сути, американский отчет Палена от 18 (30) июня 1810 года носит отпечаток некритического взгляда первого русского посланника на страну пребывания. Граф писал: «Республиканская простота поражает человека, привыкшего к блеску европейских дворов, но когда за этой простотой видишь истинное достоинство, то легко с ней свыкаешься».

Истинное достоинство бывает только у подлинно благородного человека. Но Мэдисон, Смит и благородство? Их сограждане и благородство? Нет, Пален смотрел на США явно через голубые очки!

Представлял он Россию и неумно, и недолго. Вскоре его сменил все тот же Андрей Яковлевич Дашков, пробывший нашим официальным представителем до лета 1817 года (потом из-за кризиса в наших отношениях его официально отозвали, хотя он фактически исполнял обязанности главы миссии до 1819 года).

Итак, пробыл Пален в Америке недолго и в феврале 1812 года ее покинул… Вместе с ним покинул ее тогда и Петр Полетика — советник русской дипломатической миссии…

Петр Иванович Полетика был старше Палена на два года, но, происходя из рода невысокого, был у того в подчинении… Был Полетика и членом литературного «Арзамаса» — под именем «Очарованного члена».

Известный мемуарист Филипп Филиппович Вигель отзывается о нем (как и о Палене) весьма доброжелательно: «исполненный чести и прямодушия», «всеми был любим и уважаем, сам же ни к кому не чувствовал ненависти» и т. п. И тот же Вигель сообщает, что этот карьерный дипломат «одержим был сильною англоманиею».

Как и — Пален…

Как и — отец Палена…

Вернулся Полетика в Штаты в 1819 году — уже посланником, заменив Дашкова. Как и у Палена, разрыв между его назначением на пост и появлением на этом посту был странно большим: назначен в ноябре 1817 года, а прибыл в США только в апреле 1819 года. Кризис в отношениях, выбивший из кресла посланника Дашкова, тут был явно ни при чем. Кризис относился к лету, а уже осенью Полетика был назначен. Но вот же, тоже не спешил…

Странным для русского дипломатического представителя было и начало второго периода его деятельности в Америке. Будучи опытным дипломатом, хорошо знающим тогдашний дипломатический мир, Полетика использовал свое влияние в дипломатических кругах для того, чтобы способствовать ратификации Испанией важного для… США (но — не для России) договора Адамса — Ониса.

Этот договор, подписанный в Вашингтоне 22 февраля 1919 года нашим знакомцем Адамсом и испанским посланником Луисом Онисом, оформил захват испанских колоний Западной и Восточной Флориды генералом Эндрю Джексоном, будущим 7-м президентом США.

Договор продвигал территорию США на запад, к Орегону, к Тихому океану (он, в частности, разграничивал испанские владения в Мексике и территорию, на которую претендовали США). И уже этим договор Адамса — Ониса был для России вреден.

Ну, в самом-то деле! К чему надо было улаживать конфликт, который давал нам возможность блокироваться с Испанией против тихоокеанских претензий США и упрочить положение Форт-Росса?

Кроме того, Вашингтонский договор 1919 года прокладывал США дорогу к Орегону, к тихоокеанскому побережью.

А Полетика хлопотал, утишал страсти, и ровно через два года после подписания — день в день — испано-американский договор был ратифицирован. И Полетика тут действовал прямо против русских интересов!

Зато после выхода Указа от 4 сентября он «уговаривал» Вашингтон так, что осложнения, вызванные русским указом, были разрешены путем отказа России от своего законного решения. Видно, не до закрепления прав России в Русской Америке было «русскому» посланнику — весь пыл уходил на закрепление американских прав на расширение территории США.

Идейно «сдав» наши права и юридически отстояв права США, Полетика 25 апреля 1822 года был отозван и по прибытии в Петербург — назначен уполномоченным на переговорах с США и Англией по конфликтным вопросам в нашей американской зоне…

РУССКАЯ внешняя политика после наполеоновских войн была вообще делом запутанным. Считается, что виноват в том сам Александр.

Что ж, ион не без вины…

Ну, скажем, выражение «министерская чехарда» относят к последним годам правления Николая Последнего… Однако Александр устроил в своем внешнеполитическом ведомстве и кое-что почище, одно время занимаясь тиражированием министров иностранных дел.

Вначале с 8 сентября 1802 года по 16 января 1804 года МИДом руководил граф-англоман Воронцов, нам известный. Первая БСЭ подает братьев Воронцовых чуть ли не как либералов, сторонников конституционной монархии и сообщает, что прозвище «англоманы» им приклеило окружение братьев Зубовых.

Однако на деле братья любили в английской политической системе лишь резкое ограничение прав короля, но отнюдь не предоставление некоторых прав и свобод «простонародью»… Братья любили себя, а Россию — как придется…

Воронцова сменил князь-англоман Адам Чарторыйский (Чарторижский). С ним мы еще встретимся, а тут скажу, что не имевший дела с Зубовыми Вигель свидетельствует: князя-министра, «последователя английской системы», многие открыто называли предателем…

17 июня 1806 года князь-предатель был отставлен, и чуть больше года — до 30 августа 1807 года министром был Андрей-Готхард Яковлевич Будберг. Но параллельно с ним с марта по июнь 1807 года управляющим МИДом был еще и князь Александр Николаевич Салтыков.

После них на семь бурных лет у руля российской внешней политики встал пятидесятитрехлетний князь Николай Петрович Румянцев— человек, известный и читателю, и России, и Европе…

Но как раз масштаб Румянцева и его линия царя не устраивали, и он частенько вел свою внешнюю политику не через министра, а лично. И это ситуацию, естественно, лишь запутывало, но никак не проясняло. Однако сама по себе европейская ситуация была тогда настолько нестабильной (это ведь был разгар наполеоновской эпопеи), что Александр не рискнул продолжать линию министров-«перчаток» и терпел Румянцева.

Но уже тогда приближал к себе Карла-Роберта Нессельроде, введя его с августа 1812 года в руководство МИДа на правах статс-секретаря.

Наполеон пал, и к началу 1814 года у российского МИДа было, по сути, четыре (!) шефа: министр (до 1 августа 1814-го) Румянцев, далее — «докладывающий по всем делам иностранного департамента» Нессельроде и, кроме них, — «управляющий Коллегией иностранных дел» Иван Андреевич Вейдемейер и статс-секретарь граф Иоанн Каподистрия (Капо д'Истрия), «управляющий азиатскими делами МИДа».

С 9 августа 1816 года на сорок-(!!) лет, до 15 апреля 1856 года, министром становится Нессельроде. Однако и ему с апреля 1819-го по 1825 год (а формально и дольше — по май 1837-го!) приходилось делиться властью с Константином Константиновичем Родофиникиным.

Да, от всего этого голова кругом шла у многих — как внутри России, так и вне ее…

Но кто в том виноват — Александр?

Что ж, я уже признал, что с царя вину снять нельзя…

Однако стоит ли упускать из виду и вину той русской элиты, которая была русской лишь по названию. Кто-то не был русским даже формально — по причине национальных корней, как Чарторыйские, Потоцкие, Нессельроде, Палены. Кого-то нельзя было назвать русским по полному безразличию к земле, его взрастившей, — как это было с целой чередой бездельников-аристократов, всяких там Зубовых, Воронцовых, Новосильцевых, Кочубеев и прочих…

Граф Кочубей с 1802 по 1807 год был министром внутренних дел, и я опять сошлюсь на Вигеля: «Лорд Кочубей, который в течение пяти лет усиливался при дворе… казался первым министром… Сначала дивились, наконец стали приписывать колдовству быстрое и чрезвычайное приращение его состояния… Из двух тысяч не с большим душ выросло у него вдруг до двадцати… Пошли толки о тесных связях его с Перецом, с Штиглицом, евреями-миллионерами, кои по его покровительству имели в руках своих важные отрасли государственных доходов…»

Филипп Филиппович Вигель хотя и был злоречив, его оценкам высших сановников можно, как правило, доверять. И в части Кочубея он все сообщил верно (мы позднее в этом убедимся).

Среди негативных оценок Александра есть и такая — «кочующий деспот»… После парижского триумфа 1815 года император действительно перемещался очень много, подолгу был в Европе, вдали от России…

Но не бежал ли он от всех этих «негласных» «друзей» и советчиков — и своекорыстных типа Кочубея и мутно-умных типа Спернского?

Не умея, не имея внутренних сил опереться на действительных патриотов (а их хватало и в сиятельных родах, и, тем более, в кругах неродовитых!), он и тут оказался непоследователен и противоречив.

И вместо того, чтобы бороться, искать, найти и назначить российским представителем на переговорах по Русской Америке, скажем, двадцатисемилетнего патриота Кондратия Рылеева или дать карты в руки такому знатоку бесстыжести янки, как «разменявший» пятый десяток Андрей Дашков, царь уполномочил вести переговоры космополита Петра Полетику…

Увы, именно космополита…

В БИОГРАФИИ Петра Полетики была одна занятная деталь. Еще при Палене, накануне своего первого отъезда из США, он установил контакты с Американским философским обществом — старейшим и самым престижным ученым обществом США.

Ядром общества, основанного в 1743 году в Филадельфии при активном содействии Бенджамена Франклина, был клуб с красноречивым названием «Клуб кожаных фартуков». Другими словами, ядро записных американских «философов» составили масоны (были членами общества и отец с сыном Адамсы).

Вот с такими «философами» и свел знакомство Полетика. Став русским посланником в США, он его упрочил и незадолго до своего второго отъезда из Вашингтона был 18 января 1822 года избран членом этого элитного американского «фартучного» клуба.

Иностранных членов было в нем тогда наперечет… Скажем, из

русских до Полетики членами общества избирались подруга Екатерины Великой и президент Российской академии наук Екатерина Дашкова, знаменитый академик Петр Паллас, основатель Румянцевского кружка граф Николай Румянцев и хорошо знакомый нам Иван Крузенштерн… Всего-то — четыре человека, каждый из которых вошел в российскую историю первоклассным образом!

Ко времени избрания Полетики в живых были лишь два последних, так что Полетика удостоился чести весьма редкой и высокой.

За что?

Ах да! Он же был «Очарованным членом» в Арзамасе!

Но вообще-то вряд ли об этом знали в Америке… И, надо полагать, Петра Полетику приняли в почетные «фартучники» не за талант к российской словесности.

Да и — не за дипломатические таланты или из уважения (ха!) к России. После Петра Ивановича русских посланников в члены АФО не избирали…

Как и до… Хотя тот же Андрей Яковлевич Дашков заслуживал этой чести намного больше, если стоять на позициях развития дружбы народов и стран.

Полетика знался с масонскими «философами», налаживая с янки «культурные» (н-да и ха!) связи, а вот протеже Румянцева (и член-корреспондент РАК, между прочим) Дашков налаживал связи экономические и считал важнейшим результатом своей американской деятельности доставку в Россию хлопкоочистительной машины Уитни.

Но вот же, фартука не удостоился. Возможно, потому, что кроме мирной машины умудрился переправить на родину еще и многозарядное морское орудие Берри, использовавшееся на американских фрегатах во время англо-американской войны.

Полетика же зарекомендовал себя личностью, испытывающей к Америке заискивающую симпатию. Поэтому с учетом его статуса янки надо было эту симпатию посланника холить и лелеять… Тут и членский фартук АФО дать не жалко!

Реноме Полетики поднимали и иначе… Когда он прибыл в США уже как посланник, русско-американские отношения были осложнены арестом в 1815 году нашего генерального консула в Филадельфии Николая Яковлевича Козлова. Я знаю о нем очень немного, но, судя по его донесениям Румянцеву, это был умный, честный и скромный патриот — как и его коллега Дашков.

Козлов и Дашков отношения с янки «портили», а вот Полетика их сразу же «наладил». Ну как тут не отличить российскому МИДу такого мастера дипломатии!

Объявившись в русской столице, Полетика засучил рукава, подвязался новеньким «философским» фартуком и ринулся в переговоры по статусу Берингова моря…

НАПОМНЮ читателю, что александровским Указом от 4 сентября 1821 года иностранным судам запрещалось свободное плавание на расстоянии ближе 190 километров от российского тихоокеанского побережья в зоне от 51-го градуса северной широты в Америке до 45 градусов 50 секунд северной широты в Северо-Восточной Азии.

Запрещалась и иностранная торговля в этой зоне.

Как уже говорилось, сдвигая нашу южную тихоокеанскую границу на четыре градуса ниже — с 55-го градуса к 51-му градусу, мы, может, и прихватывали «лишку».

Но и тут не все было глупо!

В чем Россия могла уступить при переговорах? Да вот как раз в этом! Можно было повысить градус южной границы, возвратившись к рубежу 55-го градуса, и тем понизить «градус» температуры взаимных отношений…

Ну, можно было еще согласиться на выдачу американским промышленникам лицензий при условии жестких штрафных санкций за их нарушение.

А вот на что Россия — после переговоров Петра Полетики с посланником США Генри Мидлтоном — согласилась…

Впрочем, вначале несколько слов о Мидлтоне. Он прибыл к нам осенью 1820 года, но лишь 17 июня 1821 года был аккредитован. Американцу пришлось быть терпеливым, и он был терпелив, потому что янки могут быть очень сдержанными и обходительными, когда попадают в сложное для себя положение…

А оно для США действительно было сложным — не поладив с Англией, они ввязались с ней в войну, которая длилась с 1812 по 1814 (и даже 1815) год и в ходе которой Астория Астора, например, временно стала английским Форт-Джорджем…

Я чуть позже буду иметь повод сообщить читателю об этой «войне» кое-что такое, что его не может не заинтересовать. Я и сам был удивлен, когда узнал о том, как туго приходилось одно время янки во время ее… И еще больше удивился, когда узнал, как удачно все для них закончилось!

До Мидлтона менее двух лет посланником в Петербурге был Джордж Вашингтон Кэмпбелл, по рождению шотландец. Его посланничество ничем особо примечательным отмечено не было, но так или иначе я не смог бы сказать в его адрес ничего плохого уже потому, что в Петербурге пятидесятилетний Кэмпбелл пережил страшную личную трагедию — во время эпидемии тифа он потерял трех из четырех своих детей.

А до Кэмпбелла США в России представлял один из членов клана политиков Пинкни — Уильям Пинкни. Он прибыл в русскую столицу накануне русского Нового года — 26 декабря 1816 года, и ему был оказан демонстративно дружественный прием. Россия все надеялась на поддержку (хотелось бы знать — чем конкретно?) США в условиях конфликта с Англией.

Так вот, о Пинкни я тоже не могу сказать ничего определенного, потому что о нем ничего определенного не могло сказать само русское ведомство иностранных дел. В обзорной записке статс-секретаря Ивана Каподистрии от 19 (31) декабря 1818 года о Соединенных Штатах Америки и Пинкни говорилось так:

«Начиная с 1815 года их правительство сохраняет в отношении нас полное молчание. Г-н Пинкни был прислан в С.-Петербург. Он пробыл там почти два года, но не имел никаких объяснений с императорским министерством. Он даже не проявил к тому ни малейшего желания».

А ведь как встречали!

Далее Каподистрия писал:

«Остается узнать, будет ли г-н Кэмпбелл вести себя столь жесдержанно, а также установить, было ли рассчитанным или естественным такое проявление сдержанности».

Грустно и забавно, что Каподистрия упускал из виду, что в любом случае эта сдержанность была характерной! Характерной для США в том отношении, что чувство благодарности и искренность органически не свойственны политикам США (они со времен «отцов-основателей» на лжи и лицемерии строят свою карьеру и лицемерием живут). А Каподистрия намеревался побудить посланника Соединенных Штатов «пойти на откровенное и чистосердечное объяснение».

Но, потрясенный личными потерями, Кэмпбелл летом 1820 года уехал домой. И его сменил Мидлтон.

Первоначальной целью миссии Мидлтона было добиться от России благоприятного для США решения в их споре с Англией о толковании Гентского договора (я о нем уже упоминал)… Мидлтон, к слову, пробыл на своем посту в Петербурге до августа 1830 года — дольше, чем любой другой американский представитель в России.

Так вот, арбитраж Александра был в пользу Америки. 22 апреля 1922 года по русскому стилю он вынес решение, на основании которого через два месяца была принята трехсторонняя конвенция, а в 1826 году — англо-американская конвенция.

Казалось бы, момент для предъявления счета Штатам и ожидания от них понимания русской позиции в сфере наших американских интересов был более чем благоприятным.

Но вот что вышло на деле…

5 (17) апреля 1824 года Нессельроде, Полетика и Мидлтон подписали конвенцию, по которой Россия отказывалась от продвижения южнее 54°40 северной широты в направлении Орегона (статус Форт-Росса оговорен не был).

Ну, что же, пока все было приемлемо… Но было ли достойным великой державы то, что она соглашалась допустить на 10 лет свободу иностранного мореплавания, торговли и промыслов в пределах своих владений!

Фактически это была легализация американского браконьерства, бесконтрольного бесчинства и подрывной антироссийской деятельности в территориальных русских водах и на русском побережье.

Американцы получали право даже в русскую Азию запускать загребущие руки!

Среди бела дня, не потерпев никакого поражения от США и не опасаясь угрозы подобного, в ранге победителя великого Наполеона Российская империя позволила янки грабить себя если не на большой дороге, то на Большом, Великом океане…

Фиговые листики в виде положения конвенции о «безусловном запрете импорта алкогольных напитков, оружия и военного снаряжения» и закона США от 19 мая 1828 года о наказании нарушителей этого «запрета» ничего в происходящем не меняли.

В 1825 году тот же Полетика подготовил и русско-английскую конвенцию. Англия получала по ней еще более льготные, чем США, условия мореходства и торговли. Конвенция 1825 года давала английским судам право «навсегда (?! — С.К.) плавать свободно… по всем рекам и речкам, кои, протекая в Тихий океан, пересекают черту разграничения» в пределах узкой прибрежной полосы севернее 54°40 северной широты.

Одно хорошо было в этой второй конвенции — она устанавливала черту разграничения русских и английских владений в Америке по той линии, по которой по сей день проходит граница Аляски и Канады. Не очень-то нам требовалось признание англичанами наших американских границ, но все же…

Хотя и тут — по мнению некоторых умных русских людей — Россия уступила неоправданно много. Так, например, считал в начале XX века генерал-майор Вандам — оригинальный русский геополитик.

А в целом две конвенции были двумя актами капитуляции России. Пока еще — не полной и безоговорочной, однако — весьма реальной и существенной.

РАК и круги, к ней близкие, протестовали, но безрезультатно. Конвенции Россией были «ратификованы»…

Когда срок действия обеих конвенций истек, янки и бритты, несмотря на взаимные претензии в Орегоне, в тесном единении нава-

лились на РАК еще жестче и наглее. Но это уже была эпоха Николая Первого, о которой у нас еще будет отдельный разговор и рассказ…

Полетика же после заключения конвенций получил чин тайного советника и звание сенатора. В 1826 году он анонимно (?!) в Лондоне (?) опубликовал одну из первых в Европе книг о США. В том же году она была переиздана, но почему-то не в России? а — в Америке… Как будто в США не знали о том, что из себя представляют США!

Н-да… Такой вот был у нашей Русской Америки «русский» официальный защитничек…

ПОЧЕМУ мы пошли на попятную вместо разумного обострения ситуации, я понять не могу! У нас было все для того, чтобы на основании странных претензий англосаксов усилить, наконец, наши военно-морские тихоокеанские силы и закрыть Берингово море не только росчерком императорского пера, но и русскими пограничными морскими патрулями…

Сегодня военно-морской флот США — самый мощный и агрессивный в мире. Но почти двести лет назад Штаты были страной преимущественно сельскохозяйственной, да и промышленность была не то чтобы развита. В 1810 году 31 процент от стоимости всей промышленной продукции США дала текстильная промышленность, 14 процентов — кожевенная, 13 — винокуренная и лишь 11,2 — железоделательная. А ведь лист железа стоил намного дороже выделанной телячьей шкуры.

США имели тогда, в начале XIX века, качественно иной по сравнению с нынешним облик. И до англо-американской войны 1812–1815 годов военный флот США был более чем слаб. Лишь по программам 1813–1816 годов было построено 10 первых линейных кораблей, которые прикрывали Атлантический, но отнюдь не Тихоокеанский, бассейн.

В 1815 году паровое колесное судно американца Роберта Фултона «Демологос» начало охранять гавань Нью-Йорка, и только в 1844 году в США было построено первое винтовое судно «Принцесса» с винтами шведа Эриксона.

В России первый пароход появился тоже в 1815 году. Он был построен в Петербурге на первом русском Гутуевском литейно-механическом заводе обрусевшего англичанина Чарльза Берда, приехавшего к нам в 1776 году и много потрудившегося как на благо новой родины, так и на собственное. До 1825 года завод Берда построил 11 пароходов и до 130 паровых машин.

Казенный Ижорский завод в 1818 году дал Балтийскому флоту пароход «Скорый» с машиной в 32 силы, а в 1832 году — военный пароход «Геркулес», на котором впервые в мире была установлена паровая машина без балансира в 240 сил (лидеры в этом деле англичане смогли сделать то же самое лишь в 1837 году на пароходе «Горгон», после неудачных попыток 1822 и 1826 годов).

А первый винтовой фрегат «Архимед» с машиной в 300 сил русский флот получил в 1848 году. (Замечу, что к тому времени в Англии эксплуатировался коммерческий железный винтовой «Great Britain» водоизмещением в 3000 тонн и машиной в 1000 сил и военный «Ретлер» с машиной в 200 сил, а во Франции в 1847 году заложили винтовой линейный корабль «Наполеон» водоизмещением 5288 тонн при машине в 900 сил.)

Но в США крупные суда даже во второй половине XIX века не строили (только к концу 80-х годов появились первые стальные крейсеры «Атланта», «Бостон» и «Чикаго»).

Впрочем, до пятидесятых годов все решал парусный флот. А тут мы были вполне на уровне, и опасаться серьезного противодействия со стороны янки на море нам было ни к чему.

Правда, кто-то, знакомый с историей американского фрегата «Эссекс», может мне и возразить. Но взглянем на эту историю спокойно…

«Эссекс» был построен в 1799 году, имел водоизмещение 860 тонн, экипаж в 300 человек и 46 орудий. По тем временам — ничего особенного.

В ходе войны с Англией, в марте 1813 года, этот уже весьма старый корабль впервые в истории американского флота обогнул мыс Горн и начал крейсировать в районе островов Галапагос (почти на экваторе) в видах пресечения английского торгового мореплавания на Тихом океане. «Эссекс» захватил несколько торговых и 12 китобойных судов, что, как сообщает «Словарь американской истории», привело-де к уничтожению английского промысла и заложило основы для последующего расцвета американского китобойного промысла.

Замечу в скобках, что к 40-м годам XIX века он действительно расцвел — американский китобойный флот состоял из 594 судов, в то время как все остальные страны имели 230. И сдается мне, что действия одного фрегатишки никак не могли устрашить на десятилетия (!) самую могучую морскую державу. Скорее всего покровители США увидели в развитии китобойного промысла в США удобный способ экономического усиления США. Амбра, спермацет, китовый ус, жир для освещения — это было тогда золотое дно… И американцам китов просто любезно «уступили».

Собственно, можно ли сомневаться в сказанном выше, если знать конец истории с «Эссексом»… «Все и всех устрашающий» фрегат был блокирован 8 февраля 1814 года в чилийском порту Вальпараисо английским фрегатом «Феба» (36 орудий) и шлюпом «Череб» (26 орудий).

28 марта «Эссекс» попытался прорваться, потерял 58 человек убитыми и 31 — пропавшими без вести, после чего сдался.

Англичане имели 5 убитых.

Не так уж, выходит, и доминировали янки в экваториальной зоне Тихого океана…

Но случай с «Эссексом» для нас, русских, мог стать тем не менее показательным и поучительным. Закрыть Берингово море в 1821 году мы имели право. И имели мы также право поступать с браконьерами так, как это проделал в 1813 году «Эссекс» с судами враждебной державы.

Как ни забавно, но янки хватило одного «Эссекса» для того, чтобы припугнуть все теплые воды Тихого океана. Ну, что же — и нам хватило бы нескольких вооруженных патрулей, чтобы навести порядок в наших холодных тихоокеанских водах!

Пример «Эссекса» показывает и то, что давнее предложение Резанова о вооруженном пресечении «бостонской» нелегальщины в Русской Америке было и реальным, и — в случае его реализации — эффективным!

НО ЭТО были дела морские… А как там были сильны янки на суше?

Чтобы понять это, надо взглянуть трезвым взглядом на англоамериканскую войну 1812–1815 годов (иногда ее конец датируют 1814 годом, но боевые действия шли и после подписания 24 декабря 1814 года мирного договора в Генте).

Считается, что война была вызвана рядом причин, и прежде всего — английским эмбарго на торговлю Нового Света с Европой в связи с наполеоновскими войнами. Отношения-де накалялись, и 18 июня 1812 года конгресс США объявил Англии войну.

Но уже удивительная синхронность действий конгресса и действий Наполеона («Великая армия» вторглась в Россию 12 июня 1812 года) кое о чем говорит.

Да и вообще странно — с началом войны русских и французов англичанам вроде бы должно было полегчать, а янки вдруг расхрабрились в момент вроде бы для них не очень удачный.

В монографии иркутского историка Владимира Владимировича Ярового «Происхождение англо-американской войны (1812–1815)», изданной в 1987 году тиражом в пятьсот (увы!) экземпляров, — труде обстоятельном и интересном, хотя почему-то и несколько куцем в части напрашивающихся из излагаемого выводов, верно сказано, что война рождалась «в угаре разнузданного стяжательства, которое в эпоху наполеоновских войн охватило буржуазию по обе стороны Атлантики».

Однако мне представляется (хотя тут я от категоричности далек), что некоторые важные причины войны никогда вслух никем не назывались.

А вот автору дело видится таким…

В первые годы XIX века особого развития американского патриотизма не наблюдалось. Многие в США ничего против англичан не имели как в период «борьбы» за «освобождение» колоний, так и тем более теперь. И это не могло радовать масонских архитекторов «независимых» Штатов. Надо было срочно стимулировать американский «патриотизм». Но как? Ура-патриотизм подогревают войной, но с кем могли воевать янки?

Только с Англией.

Однако «война» не должна была закончиться конфузом, янки должны побить англичан. Иначе стоило ли огород городить?

И вот тут «архитекторы» по обе стороны Атлантики переоценили Наполеона. Они-то были уверены в его победе, а значит, и в новых трудностях для Англии. Томас Джефферсон писал виргинскому торговцу Липеру: «Мы глубоко заинтересованы в том, чтобы Бонапарт смог полностью изолировать Англию от континентальной Европы».

То есть говоря другими словами, «дружественные» США были глубоко заинтересованы в том, чтобы Наполеон разгромил Россию. Под шумок наполеоновской победы над русскими можно было организовать и американскую «победу» над Лондоном во «Второй войне за американскую независимость» (как ее позднее стали именовать).

А вышло-то иначе…

И янки пришлось воевать. А вот к этому-то никто готов и не был… «Война» затянулась на два года…

История ее настолько же удивительно неправдоподобна, насколько и курьезна. Лично я, когда знакомился с ней, глазам своим иногда не верил! А вот как, мой уважаемый читатель, — мы сейчас посмотрим…

Началось с того, что, объявив войну первыми и — под копеечными предлогами, Соединенные Штаты к ней были абсолютно не подготовлены. К началу войны «армия» насчитывала 6744 человека, а флот —16 судов при «могучем» флагмане «Эссексе».

Правда, и английский корпус в Канаде состоял из 4500 малобоеспособных штыков. Американский генерал Джексон разглагольствовал о «военной прогулке» в Канаду.

А далее события развивались так, что я просто процитирую ниже соответствующую статью из 2-й Большой Советской энциклопедии: «Боевые действия начались 12 июля 1812 года наступлением американского отряда (1600 чел.) от г. Дейтона к г. Детройту. Американский отряд (командовал им бригадный генерал Хэлл. — С.К.), несмотря на численное превосходство над противником, после ряда неудачных боев в августе капитулировал. В октябре сложил оружие другой американский отряд (5 тыс. чел.)… В результате

этих поражений США вынуждены были сдать Англии всю территорию Мичигана. Зимой 1812/1813 конгресс США принял закон об увеличении армии до 57 тыс. чел., однако правящие круги оказались неспособными создать такую армию, доведя численность ее только до 19,5 тыс. чел. В течение 1813 американцы добились нек-рых успехов… Наряду с этим в 1813 американские войска потерпели ряд поражений. Закон об увеличении армии до 62 733 (во какая точность! — С.К.) чел., принятый конгрессом США в начале 1814, также не был выполнен; удалось увеличить армию только до 38 тыс. чел.

Весной 1814, после окончания войны с Францией, Англия… перебросила в Америку новые силы. 24 авг. 1814 английский отряд (5000 чел.) после короткого боя с 7-тысячным (! — С.К.) отрядом американцев овладел столицей США — Вашингтоном; при этом англ. войска сожгли Капитолий и ряд других зданий (в том числе и Белый дом. — С.К.) Правительство с остатками войск бежало».

Вот такая вот «война» в строго энциклопедическом освещении…

Могу добавить, что еще в начале 1812 года конгресс постановлял увеличить численность армии до 25 тысяч человек, затем призвать 50 тысяч волонтеров и 100 тысяч в милицию штатов.

Как все это было «реализовано», мы знаем. И неудивительно — «война» вызвала… волну протестов в Новой Англии и штате Нью-Йорк, в Коннектикуте и Массачусетсе… Эти штаты снабжали «английских оккупантов» продовольствием. Да и не только они.

Дела в США принимали такой оборот, что могла рухнуть вся североамериканская «независимость». Ведь замыслы архитекторов — замыслами, но не всегда при всей мощи «вольных каменщиков» и финансовых баронов можно осуществить самые хитрые замыслы тогда, когда в события вовлечены массы. С ними-то тоже иногда приходится считаться!

Англия должна была, по идее, поддаться, но, проникнутая вот уж точно воспрянувшим патриотизмом после разгрома Наполеона, она направила в Штаты 14 тысяч ветеранов армии Веллингтона! И они были настроены решительно.

В боях за форт Эри в августе — сентябре 1814 года американцы потеряли 511 человек убитыми и ранеными, а англичане — 609. Немного, но все же…

И вот тут начались вещи странные…

Скажем, Вашингтон был занят 24 августа солдатами генерала Р. Росса, в ходе скоротечного сражения у Бладенсберга обратившими в бегство семь тысяч человек генерала Уиндера из милиции штатов Мэриленд и Виргиния… Белый дом превратился в черный от копоти и сажи.

Я, правда, предостерегаю читателя от восприятия погрома американской столицы как от чего-то грандиозного. Вот картина Вашингтона, нарисованная в июне 1810 года российским посланником Федором Паленом в его донесении в Петербург: «Чтобы дать представление о столице Соединенных Штатов, сообщу лишь, что на площади в 5 английских миль длиной и 3 английских мили шириной проживает самое большее 10 тыс. жителей, и жилища их очень удалены друг от друга. Внутри города еще можно охотиться на куропаток. Его положение на Потомаке великолепно, и когда-нибудь он может стать одной из самых красивых столиц мира».

Итак, утопающий в зелени Вашингтон был далеко не пустыней Гоби… Но, как сообщает нам хорошо осведомленный «Словарь американской истории», уже утром 25 августа «непогода вынудила англичан», занявших город, «вернуться на свои корабли».

Это какие же ураганы и тайфуны должны были бушевать над тихими водами Потомака в августе, чтобы триумфаторы-победители так поспешно ретировались?

Н-да-а-а…

А затем под бдительным взором «Всевидящего ока» все вообще пошло для янки как по — то ли маслу, то ли масонскому замыслу.

Почему-то вышло так, что именно 13 (ну, бывает!) сентября Фрэнсис Скотт Ки вдохновился видом овеянного пороховым дымом звездно-полосатого флага над фортом Мак-Генри и создал текст будущего национального гимна.

И почему-то, всего сутки постреляв по Мак-Генри, англичане опять скоренько отступили на корабли, а через месяц уплыли на Ямайку.

И почему-то еще 8 августа в Европе, в Генте, начались мирные переговоры, завершившиеся подписанием 24 декабря 1814 года мирного договора.

И почему-то «под занавес» этой странной «войны» произошло еще одно почти неправдоподобное событие…

В Генте завершались мирные переговоры, а с Ямайки к берегам США почему-то направился английский генерал Кин (иногда в источниках указывают, как на командующего, на генерала Эдуарда Пакенхэма, но он принял командование уже потом) с армией в 7500 штыков.

Высадившись, Кин двинулся к Новому Орлеану — якобы с целью установления контроля над долиной Миссисипи. Направление не совсем понятное, но — ладно.

Так и не нагулявшийся по Канаде генерал-янки Джексон пошел на перехват Кина и Пакенхэма во главе армии из 5 тысяч штыков (впрочем, тут надо говорить не о штыках, а именно о ружьях, а почему так — сейчас объясню).

Именно в ночь на 24 декабря (какая опять-таки удивительная синхронность с событиями в Европе!) Джексон останавливает продвижение английского авангарда.

Тут командование принимает сэр Эдуард Пакенхэм, и 1 января он атакует американцев без особого успеха.

А 8 января 1815 года происходит уже сражение основных сил под Новым Орлеаном. Почему оно не изучается во всех военных академиях мира как наиболее выдающееся — я не знаю… Но в одном отношении — если верить авторитетным источникам — оно абсолютно беспрецедентно!

Повторяю: аб-со-лют-но!

Итак, 8 января Пакенхэм, дождавшись подкреплений, силами более пяти тысяч человек идет вперед. У Джексона — четыре с половиной тысячи «опытных, как сообщают источники, стрелков из Кентукки и Теннесси». Вот они — ружья против штыков!

А далее, как сообщают нам историки, под непрерывным огнем следуют две английские атаки, и наступление захлебывается после потери англичанами убитыми и ранеными более двух тысяч человек (известный словарь «Битвы мировой истории» Томаса Харботла говорит, правда, о полутора тысячах)!

Погиб и сам сэр Эдуард…

Потери же Джексона составили, если верить «Словарю американской истории», 8 (восемь) человек убитыми и 13 (тринадцать) ранеными.

Итого — двадцать один! При пусть полутора тысячах с противной стороны.

Такого соотношения потерь не достигали, наверное, даже европейские колонизаторы, вооруженные огнестрельным оружием против копий и стрел туземцев!

Можно ли в это поверить?

Конечно, масса снайперов в одном месте — это серьезно, но…

Но: 1) скорострельность их в то время была очень низкой; 2) особых укреплений у американцев под Новым Орлеаном не было и быть не могло; 3) штаты Кентукки и Теннесси — не «охотничьи» штаты и вряд ли были центрами стрелкового спорта, так что тысячи снайперов там вряд ли имелись…

Главное же…

Главное же — чепуха все это, уважаемый мой читатель! Несусветная чепуха!

Я даже не знаю, как тут все объяснять… Ну, пусть, у Джексона было несколько тысяч чудо-снайперов…

Пусть!

Но с чего при таком плотном и убийственно эффективном их огне англичане не отступили? Что — им так уж и не терпелось идти и идти волнами на верную смерть — на манер «черных» белых киноофицеров, бодро шагавших под очереди чапаевской Анки-пулеметчицы?

Что-то не верится… Ну, одна атака — куда ни шло, да и то…

Но две?

Нет, причину тут надо искать не в снайперах!

Источники сообщают, что блестящая-де победа у Нового Орлеана на исход войны не повлияла (ну, конечно, мир был решен фактически уже за месяц до того), но мощно подняла моральный дух страны и сделала Джексона национальным героем.

И вот тут, как мне кажется, и отыскивается ключ к этой самой невероятной в истории войн победе одной вооруженной силы над другой…

Я не знаю, насколько верны цифры потерь, насколько верны изложения обстоятельств битвы, но не могу найти иного рационального объяснения ее ходу и итогу, кроме подлой провокации, которую провернули «архитекторы» обеих сторон.

Зачем она понадобилась?

А вот зачем…

Ко времени экспедиции Кина — Пакенхэма мир был уже решен, и в чисто военном отношении эта экспедиция была просто бессмысленна. Но война заканчивалась без такого важного для будущего Соединенных Штатов результата, как «национальное единение» и «подъем американского духа». Развалины Вашингтона и черный, обгоревший Белый дом вряд ли могли стать вдохновляющими примерами и эпохальными символами…

Что, устраивать третью «войну за независимость»?

Но это был бы уже перебор.

Не проще ли было сделать следующее…

Послать на заранее подготовленный убой плохо оснащенный отряд (Харботл сообщает, что атака 1 января не удалась англичанам из-за недостатка боеприпасов)…

Составить этот отряд в основном из иностранных наемников, о которых в Англии никто не пожалеет…

Вначале поручить командование одному (надо полагать — нерадивому и безынициативному) генералу, а затем, сознательно внося неразбериху, спешно заменить его генералом гордым и энергичным.

Тут надо, впрочем, оговориться… Я не имею сведений ни о генерале Кине, ни о генерале Пакенхэме. И не знаю, кто кем был. Возможно, что энергичным и не посвященным в аферу был первый из них, а второй был как раз бестолковым и посвященным.

Пакенхэм погиб, но мог быть и убран. Причем убран как в случае его соучастия — по причине понятной, так и не соучастия — чтобы избегнуть ненужных разговоров с его стороны.

Так вот, после такой подготовки оставалось устроить бойню (не такую, конечно, кровавую, как это потом расписали в реляциях и газетных репортажах, но все же…).

А уж после всего устроить и «торжество национального духа»! Дабы Америка обрела, наконец, новый стимул к развитию то ли национальной гордости, то ли национальной спеси…

Еще бы — такой разгромный разгром врага при почти полном отсутствии собственных потерь!

Я могу поверить в разные версии. Не могу поверить в одно — в то, что у Нового Орлеана была действительно одержана блестящая победа янки над англичанами…

А не веря в это, могу и твердо заявлять, что на самом деле вояки из янки уже тогда были далеко не блестящие. И подлинные победители Наполеона — русские вполне были способны приструнить их на Аляске, сказав янки жесткое «цыц»!

А вот же — не сказали…

Не потому ли, что и над полем «сражения» у Нового Орлеана, и над короной Российской империи сиял все тот же незримый и «всевидящий глаз»?

Он смотрел — не мигая и зловеще, он исходил холодным светом, способным, однако, при необходимости испепелять, он действительно претендовал не только на всевидение, но и на всесилие…

Но далеко не все в России были готовы ему подчиниться…

Не только янки провозглашали принцип «Американское — американцам»… Находились и русские, осмеливающиеся заявлять, что русское должно принадлежать и приносить пользу и выгоду русским.

Вот только если Америка устами Монро трубила о своих более чем сомнительных правах на весь мир, то русские патриоты заявляли о законных правах России не то чтобы вполголоса. И даже не шепотом. Они говорили об этом в… секретных записках.

Увы, уважаемый мой читатель, я здесь не шучу…

И сейчас это докажу.

Глава 5

О правах россиян на владение пространством Северо-Западной Америки…

ВПРОЧЕМ, вначале — кое-что о кое-каких исторических источниках…

Нам уже хорошо известно, что 4 (16) сентября 1821 года император Александр Первый подписал «берингов» Указ Правительствующему Сенату.

Вначале автор, то есть я, был знаком с этим Указом лишь в кратком изложении — по вторичным источникам. И читатель может себе представить, как автор обрадовался, когда у его рабочего стола (именно «у», а не «на…») оказалась более чем полуметровая стопка книг весом в двадцать (специально взвешивал!) килограммов под общим названием «Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел»…

Это капитальное издание, начатое в 1960 году, к 1985 году добралось лишь до декабря 1926 года, но год 1821-й был, естественно, представлен — томом четвертым серии второй (1815–1830 г. г.), а по общему счету — двенадцатым, выпущенным в свет издательством «Наука» в 1980 году.

Дрожа от вполне понятного нетерпения, я открыл этот том, быстренько нашел в «Перечне документов» сентябрь, и… И этого указа в перечне не обнаружил!

Глазам своим не поверив, я начал просматривать оглавление еще раз и увидел теперь уже «Перечень аннотаций на ранее опубликованные документы», где и нашел с облегчением нужный мне указ…

Однако, открыв страницу 286-ю, я был, мягко говоря, разочарован… Вот полностью представший моему взору текст (без заголовка):

«Утверждаются «правила о пределах плавания и порядок приморских сношений вдоль берегов Восточной Сибири, Северо-Западной Америки и островов Алеутских, Курильских и проч.». Право китобойного промысла, рыбной ловли «и всякой промышленности» на северо-западном побережье Америки от Берингова пролива до 51° северной широты и на других упомянутых выше территориях «предоставляется в пользование единственно российским подданным.

ПСЗРИ, т. XXXVII, стр. 823–832».

Пять с половиной строк петитом, излагающих документ объемом в девять страниц)

«Что ж, жаль, конечно, — сказал я себе, — но это издание предназначено для специалистов, и, как следует из ссылки на некое «ПСЗРИ», Указ — как документ важнейший, был опубликован в научной печати ранее. Может, в пятидесятых, может, в семидесятых годах тем же издательством «Наука». И специалист при необходимости, найдет это предыдущее издание, скрытое за аббревиатурой «ПСЗРИ».

Но что же это за издание?

Для выяснения этого я открыл на странице 729-й «Список сокращений, употребляемых в томе» и узнал, что «ПСЗРИ» — это «Полное собрание законов Российской империи с 1649 года [Собрание 1-е], т. XIX–XXI, XXIII, XXV, XXXI, XXXIII–XXXVIII, XLV, Книга тарифов. СПб., 1830»…

Итак, советский академический коллектив в 1980 году отсылал меня за полным текстом одного из важнейших документов русской истории XIX века к раритетному источнику 1830 (тысяча восемьсот тридцатого) года! Думаю, что им располагает библиотека далеко не каждого провинциального университета. А скорее всего — вообще ни одна!

Что это, уважаемый читатель, — небрежность? Академическая пунктуальность? Или все-таки «всевидящий глаз» не обошел вниманием Русскую Америку и здесь — через более чем полторы сотни лет?

Зачем, мол, даже русским историкам знать некоторые деликатные факты из «российско-американской» истории, а особенно — наиболее важные и волнующие русское сердце ее страницы!

НО ЭТО, уважаемый читатель, лишь присказка к дальнейшему рассказу…

13 сентября (прошу обратить внимание на сакраментальное число «13», позднее к нему в связи с Александром мы еще вернемся) Александр подписывает еще один Указ сенату — о возобновлении сроком на 20 лет привилегий Российско-Американской компании и утверждении новых правил Компании (этот двенадцатистраничный в оригинале документ академиками ЦК КПСС также изложен в двух с половиной строках петитом и тоже со ссылкой на ПСЗРИ).

Последовательность актов императора была вполне логичной… Вначале держава и ее монарх обеспечили 4 сентября права в Русской Америке исключительно своим подданным, а затем 13 сентября конкретизировали особые права для тех своих подданных, которые уже реально действовали в этой части Российской державы.

В тот же день, 13 сентября 1821 года, царь утверждает и «Секретные правила для Российско-американской компании», которые я не смогу привести полностью, но процитирую которые по возможности обширно…

«В правилах для Российско-американской компании, долженствующих быть обнародованными ко всеобщему сведению, — гласил этот документ, — не могли быть помещены следующие особенные статьи:

Пар. 1. Компания, наблюдая собственные выгоды, никогда не должна упускать из виду выгод государства…

Пар. 2. Компания не должна принимать к себе в услужение в колониях или для заселения оных иностранных подданных, не испросив на сие предварительно соизволения от правительства.

Пар. 3. Компания, пользуясь высоким покровительством е. и. в-ва и получив значительные преимущества от правительства, не должна из излишней расчетливости оставлять без защиты свои колонии даже от малейшего нападения купеческого судна, но, напротив, она обязана стараться, чтобы главные пункты ее владений приведены были в такое положение, которое внушало бы иностранцам должное к ним уважение.

Пар. 4. Компания в особенности обратит внимание на предприятия подданных Соединенных Американских Штатов, поселившихся на устье реки Колумбия (это как раз район острова Ванкувера, Орегон. — С.К.). Намерения оных могут быть, с одной стороны, отправление легких судов на промыслы по берегам, нами занимаемым, а с другой — возбудить народы, населяющие берега сии, к вооружению против русских…

Пар. 5. Компания должна стараться разведывать, какого рода сношения имеют американцы Соединенных Штатов с независимыми народами занимаемых ею стран, а как Компания не менее имеет возможности и способов к приобретению уважения, доверенности и даже дружбы сих народов, то от старания и благоразумных мер управляющих ее в тех местах будет зависеть предупредить все невыгодные последствия неприязненного соперничества…»

События, развернувшиеся после обнародования «ко всеобщему сведению» Указа и открытых правил РАК, быстро подтвердили, что издание «Секретных правил» было вполне необходимым, оправданным и своевременным.

Как я уже сообщал ранее, шум у англосаксов поднялся неимоверный, истеричный. И 7 октября 1821 года управляющий МИДом Нессельроде в циркулярной депеше дипломатическим представителям России за границей поручал им уведомить правительства иностранных держав, что издание Указа от 4 сентября вызвано как желанием оградить РАК от «разного рода иностранных авантюристов и контрабандистов», так и стремлением положить конец контрабандному ввозу оружия во владения Компании и что эти новые правила не затрагивают интересов какого-либо государства.

Замечу: сам факт посылки такой депеши доказывает, что весь «цивилизованный мир» был прекрасно осведомлен о принадлежности к России северо-запада Американского континента и островов в северной части Тихого океана.

В ТОТ ЖЕ день ушла еще и отдельная депеша посланнику в Вашингтоне, хорошо известному нам Петру Полетике, с предписанием заверить Адамса, что действия России не враждебны США, а имеют целью лишь положить конец незаконным действиям некоторых американских мореходов у берегов владений РАК и тем самым избежать нежелательных осложнений между Россией и США.

Но не так тут все было просто…

Еще 21 января 1821 года Полетика направил Нессельроде очередное донесение…

«Господин граф, — писал посланник. — За время своего пребывания в этой стране я имел возможность неоднократно убеждаться в том, что в торговых кругах проявляют все более сильное желание знать, в каком положении находятся наши поселения на северо-западном побережье Америки. Об этом интересе убедительно свидетельствовали статьи, появлявшиеся время от времени в ежедневных газетах. Было легко заметить, что предприимчивые американские негоцианты, видя, как европейский рынок все больше сужается для изготовленных в Соединенных Штатах товаров, ищут себе новые рынки сбыта, устремляя взоры на северо-западные берега Тихого океана, обещающие стать обильным источником обогащения благодаря торговле мехами, которой американские расчетливые коммерсанты надеются полностью завладеть с помощью поселений, создававшихся в устье реки Колумбия начиная с 1805 года».

То, что янки разевали рот на меховой промысел в Тихом океане, было известно нам и без Полетики — иначе в Петербурге не подготавливали бы «берингов» указ. Да и читатель, надеюсь, не забыл еще об Астории Джейкоба Астора…

Однако якобы российский посланник почему-то оставлял за

скобками факты незаконных действий янки в русской зоне — выше «устья реки Колумбия»…

А дальше Полетика сообщал нечто, что прямо доказывало его фактическую измену интересам России:

«До заключения Вашингтонского договора от 22 февраля 1819 . года (имеется в виду договор Адамса — Ониса, о котором я читателю сообщал. — С.К.) все эти далеко идущие замыслы, порожденные стремлением к быстрой наживе, могли рассматриваться лишь как проекты, рассчитанные на весьма отдаленное будущее. Но с тех пор, как в соответствии с одной из статей означенного договора Испания уступила Соединенным Штатам полосу побережья Атлантического океана, простирающуюся от 48 до 50 северной широты, нельзя не признать, что то, что казалось в прошлом мечтами, стало в конце концов обретать некоторое реальное содержание…»

Итак, сам российский посланник признавал, что договор Адамса—Ониса был для интересов России вреден. Но, как мы знаем, он активно способствовал его заключению.

Оценку таким его действиям я уже дал выше, но и это еще не все! Далее, сразу за абзацем, только что мной процитированным, Полетика написал строки, которые я назвал бы бесстыже откровенными и саморазоблачительными:

«8 самом деле, начиная с той поры любопытство американцев в отношении северо-западного побережья Америки и наших поселений на нем усилилось до такой степени, что весьма поразило меня. Нередко даже лица, известные благодаря своему положению в обществе… неожиданно обращались ко мне, причем в моем собственном доме, с просьбой поведать им, что русские намерены предпринять на северо-западном побережье Америки. Я не чувствовал у них желания проявить неделикатность и потому, учитывая простодушие (н-да! — С.К.), с каким они спрашивали меня, с улыбкой отвечал, что, как ни слабы наши права на поселения в Америке (уже одними этими словами, сказанными в США, Полетика совершал не то что служебное, но и самое настоящее государственное преступление, да еще сам в том и признавался! Ну и ну! — С.К.), они во всяком случае сильнее прав Соединенных Штатов, ибо восходят к временам, предшествовавшим появлению этой страны в качестве государства…»

Полетика, даром что мнил себя человеком тонких материй, обнаруживал-то ли профессиональную некомпетентность, то ли феноменальное невежество, то ли, говоря попросту, ваньку валял… Уж со времен-то хотя бы Беринга (а это — за полсотни лет до образования США) русские права в Америке он отсчитывать был обязан. И обязан был на сей счет дать точную справку всем своим американским собеседникам.

И говорить он был обязан не о какой-то там «слабости» русских прав, а, напротив, об их очевидности и незыблемости!

Однако посланник был своим «остроумным» ответом явно доволен, ибо пояснял: «Такой ответ, носивший одновременно и шутливый и серьезный характер, неизменно приводил к тому, что больше ко мне не обращались с подобным вопросом…»

Не знаю, как у читателя, а у меня слова в рамках нормативной лексики по поводу написанного Полетикой отыскиваются с трудом!

Это надо же — не видеть никакой «неделикатности», зато увидеть «простодушие» в наглых, настырных, провокационных вопросах! Заниматься сомнительным острословием, «шутливо» признавая слабость наших прав в Америке! И это — вместо того, чтобы вежливо, но твердо ответить, что намерения, мол, России в Русской Америке — чисто внутреннее дело России и не интересуется же российский посланник у янки, что они намереваются предпринять на территориях, полученных от Испании по Вашингтонскому договору 1819 года…

А как понимать его заявление насчет того, что права, мол, России «сильнее» прав Соединенных Штатов? На русской Аляске, на русских Алеутах и прочих русских американских землях, включая архипелаг Александра, у США вообще не было и не могло быть никаких прав!

И русский дипломат был обязан быть тут твердым и жестким — пусть и при сколь угодно глубокой вежливости и учтивости, и внятно внушать эту мысль всем официальным и неофициальным лицам в стране своего пребывания!

Да, приходится повторить: хорош у России был в Штатах посланничек!

Далее Полетика сообщал, что высылает также доклад специального комитета конгресса США, где «доказывалась» правомерность и целесообразность занятия Соединенными Штатами бассейна реки Колумбия. Более того, этот доклад утверждал, что «Республика Соединенных Штатов имеет неопровержимое право на обладание всем северо-западным берегом Америки, заключающимся между широтами 36 и 60».

Да, губу уже тогда янки раскатывали не дуру…

В конце же посланник приписывал:

«8 связи с изложенным я не должен оставлять Ваше сиятельство в неведении о том, что за два года моего пребывания в этой стране я не получал ни от Правления нашей Американской компании в С.-Петербурге, ни от ее представителей в Америке никаких сведений о нынешнем состоянии поселений Компании… Полагаю, однако, весьма важным, чтобы здешняя императорская миссия получала все географические и иные сведения по данному вопросу, необходимые для того, чтобы, насколько это в ее силах, заботиться об интересах Компании.

Имею честь…

Петр Полетика».

Насчет наличия у Полетики чести лично я очень сомневаюсь, и поэтому, на мой взгляд, лукавая его «озабоченность» была вызвана одним — желанием получить фактически разведывательную информацию о Русской Америке из первых рук, то есть от РАК.

И я почти уверен, что об этом его просили его многочисленные «фартучные» друзья-«философы»… А как он «позаботился» об интересах РАК и России, ведя через три года переговоры в Петербурге, мы уже немного знаем…

ОТВЕТ России был дан с подлинно русским простодушием — без кавычек, но достаточно внятный и достойный…

Не быстро, правда, но не потому, что осторожничали, а просто — не быстро продвигалась документация между российскими министерствами… Депеша Полетики датирована 21 января 1821 года, но лишь 8 октября 1821 года министр финансов Российской империи Дмитрий Александрович Гурьев в сопроводительном письме управляющему МИДом Нессельроде сообщил, что препровождает при сем записку для МИДа и Полетики, «доказывающую права Российской империи на все пространство, означенное в постановлении, 4 сентября настоящего года высочайше утвержденном»…

В записке излагалась история русских открытий в Северо-Западной Америке и ход освоения нами этих земель, начиная с XVIII века… Ее авторы напоминали, что такие известные мореходы, как Кук, Лаперуз, Ванкувер, «единодушно удостоверяют наличие наших поселений в этих краях» и продолжали:

«Если бы мы своевременно обнародовали открытия, сделанные нашими мореплавателями после Беринга и Чирикова (в частности, Хлодиловым, Серебрянниковым, Красильниковым, Пайковым, Пушкаревым, Лазаревым, Медведевым, Соловьевым, Левашевым, Креницыным и другими), то никто не оспаривал бы у нас права первооткрытия, равно как никто не может оспаривать у нас права первозанятия».

О ком-то из вышеприведенного списка РАК (Материалы для записки министерства финансов готовила, конечно, Компания) я уже писал, о ком-то скажу хотя бы пару слов сейчас… Но читатель легко заметит, что в этом списке не упомянуты многие даже знаменитые наши тихоокеанские мореплаватели — тот же хотя бы Андреян Толстых.

Но это как раз и доказывает: упоминать всех — бумаги не хватит! И даже эти — чуть ли не случайно выбранные, русские имена звучат славно и весомо…

Федор Хлодилов (Холодилов) — купец из Тотьмы, в 1753–1755 годах плавал на севере Тихого океана на судне «Иоанн»…

Андрей Михайлович Серебрянников — московский промышленник и исследователь, в 1744–1763 годах снаряжал на Камчатке суда для зверобойного промысла и исследования Алеут…

Тульский купец Семен Красильников был также и мореходом, в

1754–1758 годах и в 1766 году бывал на Алеутах на судне «Петр и Владимир»…

Дмитрий Пайков — подштурман на боте «Святой Владимир»…

Гавриил Пушкарев участвовал во 2-й Камчатской экспедиции на пакетботе «Святой Петр», а в 1777–1782 годах плавал на судах «Гавриил» и «Андрей Первозванный»…

Казак Максим Лазарев исследовал Андреяновские острова вместе с Андреяном Толстых на судне «Андреян и Наталья»…

Боцман Василий Медведев был участником Великой Северной экспедиции…

Тобольский купец Иван Максимович Соловьев исследовал Алеутские острова, в 1758–1775 годах был передовщиком на плававших у берегов Аляски судах «Иулиан», «Святых Апостолов Петра и Павла», «Николай», «Павел»…

Наконец, о екатерининских морских офицерах Левашове и Креницыне читатель знает неплохо.

Что же до уверенности авторов записки Министерства финансов в том, что если бы, мол, Россия не медлила с объявлением своих прав, так их бы никто у нас и не оспаривал, то надо сказать, что в такой уверенности сквозила неизбывная и чисто русская простодушная порядочность…

Западный бизнесмен порядочен постольку, поскольку это ему выгодно. А если он без урона для делового реноме может быть непорядочным, он — будьте уверены, — вас без масла съест и без ножа зарежет.

А русские (если они русские), порядочны потому, что — как же иначе?

Вот только, не мешало бы нам понимать, что пытаться быть порядочными с негодяями и подлецами — себя не уважать.

Тем более что насчет того, что Россия, мол, не сразу обнародовала свои открытия, записка министерства финансов тоже немного ошибалась… Мы ведь знаем, уважаемый читатель, что тот же Кук знал об открытии, скажем, геодезиста Гвоздева (собственно, само Министерство финансов ссылалось на Кука).

О результатах экспедиции Креницына — Левашова англичане были осведомлены не позднее 1780 года…

И еще одно — о чем даже в Правлении РАК могли не то что забыть за давностью лет, но и просто не знать. Но о чем не имели права забывать — потому что точно об этом знали — в российском МИДе. Я имею в виду давний рескрипт Павла, направленный в 1799 году русскому послу-англоману Воронцову в Лондон. Ведь к этому рескрипту была приложена карта русских владений в Америке! Если читатель помнит, я особо обращал его внимание на этот факт — для будущего. То есть и официально свои права на Русскую Америку Россия заявляла давно — еще в конце XVII! века.

Ну и, как говорится, так далее….

Даже «фартучник» Полетика «шутил» верно — о каких правах США на Северо-Западную Америку может быть речь, когда русские на Американском континенте появились раньше, чем на этом континенте появилось государство «Соединенные Штаты»!

Причем когда США на политической карте мира появились, их границы и близко не подходили к западному побережью Американского континента даже в районе Орегона, не говоря уже о районе архипелага Александра, где стоял наш Ново-Архангельск, и, тем более, о районе Аляски и Алеут.

Русская записка напоминала о том, что опубликованный в 1799 году Указ Павла об учреждении РАК передавал в исключительное владение Компании земли от 55-й северной широты и позволял основывать русские поселения южнее при условии, что Компания не будет посягать на земли, занятые какой-либо державой. И что этот акт «не вызвал никаких возражений со стороны других правительств и даже мадридского двора (у которого единственного тогда были на западном побережье Тихого океана владения в Верхней Калифорнии. — С.К.)».

Заканчивалась же записка так:

«Если в 1799 г. мы не запрещали иностранцам доступ в наши колонии и плавание вдоль наших берегов, то это ни в коей степени не лишает нас прав на владения, которые, как явствует из вышеизложенного, являются неоспоримыми. Наконец, даже применяя выработанный американским комитетом принцип, согласно коему северная граница будет простираться до 53-й параллели, мы находим, что поскольку наше последнее поселение на юге (Ново-Архангельск), основанное в 1799 г., расположено на 57-й параллели, то граница, которая должна отделять нас от американского поселения на р. Колумбия на 46-й параллели, должна находиться на широте 51°30 . Следует полагать, что из-за такого незначительного расхождения американское правительство не станет вести спор».

Ого! Спор…

Не то что спор — впереди был тотальный и подлый нахрап на всех уровнях, включая и высший государственный…

Но в России и в РАК «тревогу» Полетики насчет отсутствия информации от РАК приняли за чистую монету, и 21 октября 1821 года директора РАК Венедикт Крамер и Андрей Северин отправили Полетике письмо, где сообщали о высылке записки Министерства финансов и писали:

«Нам весьма будет приятно, естли Ваше превосходительство благосклонно примете сведения, изложенные в означенной записке, и весьма утешительно, когда, вняв воле и определению правительства, значащимся в дарованных Компании привилегиях, оспорите иногда умствование тех республиканцев, кои жадным желаниям своим и деятельным пронырствам не полагают пределов».

Письмо директоров РАК не было предназначено не то что для печати, но и вообще для чужих глаз. Оно имело чисто деловой информационный характер, поэтому то, что писали директора дальше, было, конечно же, правдой. А писали они вот что:

«Просим Ваше превосходительство заметить, что мы долго-долго искали у нашего правительства об отвращении зла, наносимого нашим колониям мореплавателями Соединенных Штатов, кои, привозя к индейцам пушки, всякое оружие огнестрельное и холодное, также порох и свинец, промениваемые ими на принадлежащую одним русским по торговле мягкую рухлядь, отвозимую ими к Кантон, научали еще индейцев и употреблению тех орудий, внушая им противу русских гибельные предположения, отчего многие наши промышленники лишились жизни. И хотя наше правительство ходатайствовало у Соединенных Штатов о запрещении гражданам своим привозить те пагубные вещи, но никакое внушение не подействовало… Наконец, Компания достигает своего удовлетворения изданием вышеприложенных морских постановлений (имеются в виду Указы от 4 и 13 сентября. — С.К.), которые будут соблюдаться со всею точностью».

УВЫ, в 1822 году вместо точного соблюдения «морских постановлений» Россия начала в вопросе о Русской Америке впервые пятиться назад, а англосаксы начали официальный «накат» на нее.

28 февраля Полетика — куда деваться, во исполнение инструкции направляет государственному секретарю США Адамсу письмо, где приводит аргументацию Петербурга в обоснование прав России на территорию в Северо-Западной Америке до 51-й параллели, вытекающих «из первооткрытия, первозанятия и, наконец, неоспариваемого ранее первовладения».

Адаме 9 марта вручает Полетике ноту протеста.

2 апреля Полетика примирительно поясняет ему вновь, что Россия не будет ограничивать права американских граждан на торговлю с местным населением «на территории, находящейся вне юрисдикции российского правительства».

Формулировка расплывчатая, позволяющая толковать ее по-разному, но янки не устраивает и это…

Английский государственный секретарь Каслри запротестовал еще раньше, 18 января. Правда, в тот момент занятые на востоке, англичане не были особо активны, однако они еще отыграются потом…

И напряжение постепенно нарастает.

27 июля (8 августа) 1822 года посланник США в России Мидлтон просит Нессельроде уведомить о «мерах, которые императорское правительство собирается предпринять, дабы избежать осложнений, могущих возникнуть в случае практического выполнения упомянутых обязательств (т. е. — Указа от 4 сентября. — С.К.)».

3 июля Нессельроде в подробном письме графу Гурьеву разъяснил взгляд императора на ситуацию вокруг Русской Америки и запросил дополнительную информацию от РАК — чтобы назначаемый в Вашингтон вместо Полетики генерал-майор барон Федор Васильевич Тейль-фан-Сероскеркен мог более осмысленно вести переговоры с американским правительством. Тейль и должен был дать ответы на вопросы Мидлтона.

В тексте письма Нессельроде уже была оговорка о том, что возможно такое развитие событий, когда бы «мы не были более вынуждены запрещать плавание иностранных судов до пределов, определенных правилами от 4 сентября и могли ограничиться охраной морского пространства, находящегося обычно под юрисдикцией любой державы, владеющей морским берегом и организацией на самом берегу системы мер предосторожности…».

Это была пока еще небольшая, но явная трещинка в монолите «берингова» Указа.

На письме Нессельроде Александр лично пометил: «Быть по сему».

Он еще не начал отступать, но уже дрогнул…

1 (13) августа Нессельроде ответил Мидлтону нотой, в которой сообщалось, что затронутые проблемы будут обсуждаться в Вашингтоне Тейлем…

А еще 13 июля (по русскому стилю) Нессельроде вручил Тейлю инструкцию, где указывалось, что Александр требует от посланника в США уделить особое внимание трем вопросам: защите интересов РАК, заключению конвенции о разграничении между русскими и американскими владениями в Северо-Западной Америке, а также третейскому решению царя по поводу трактовки Гентского договора.

Та намеренно устроенная Александром неразбериха в МИДе, о которой я уже как-то говорил, сказалась в получении Тейлем того же 13 июля еще и личного письма статс-секретаря Каподистрии (вряд ли рискнувшего бы проявлять инициативу без воли царя), где Каподистрия ориентировал нового посланника только на одну проблему— защиту интересов РАК и обоснование юрисдикции России над частью Тихого океана, омывающего Русскую Америку.

Что ж, деталь интересная. Александр все более доверялся в практической внешней политике Нессельроде, но вот доверял ли он ему при этом? Судя по дублированию инструкций Тейлю через Каподистрию — не очень.

Вскоре Тейль отправляется в Париж — транзитом в Вашингтон. И 5 (17) августа Нессельроде отправляет ему туда письмо, которое Тейль получил 23 августа (4 сентября). Вначале, уважаемый читатель, я пытался изложить или процитировать его кратко, но потом плюнул на эти попытки и сейчас приведу его почти полностью, ибо это — тот случай, когда оригинал убедительнее любого переложения…

Итак, по прямому поручению Александра, Нессельроде дополнительно инструктировал Тейля вот в чем:

«Желая, как и Соединенные Штаты, не допустить применения насилия… мы, не колеблясь, дали понять г-ну Мидлтону, что император справедливо ожидает взаимности от его правительства.

Нам хочется верить, что указанное правительство употребит отныне все имеющиеся в его распоряжении средства, дабы рассеять ложные слухи, которые недоброжелатели стремились распространить в Америке относительно возможности или даже близости неприятельских действий вследствие вступления в силу регламента от 4 (16) сентября. Мы далеки от намерения вызвать эти действия, и заявления, с которых Вы начнете переговоры с правительством Соединенных Штатов, послужат лучшим тому доказательством. Но оно могло бы в свою очередь также представить нам гарантию своих намерений в этом смысле, рекомендовав газетам, находящимся под его влиянием, сказать всю правду…»

Тут я прерву цитирование, чтобы в скобках заметить: «тоталитарный» монарх/русский царь не понимал, что «свободная» пресса — это «свободная» пресса. И если отнять у нее право провоцировать, лгать, поощрять дурные мысли и наклонности, то что же тогда от ее свободы останется? Официальный Вашингтон не мог бы заткнуть рот щелкоперам, даже если бы захотел. Но на деле-то эти щелкоперы просто исполняли свою роль в том же балагане, где была своя роль и у Адамса с Монро!

Впрочем, продолжим цитирование:

«Такие… шаги были бы уместны и достаточны для того, чтобы призвать к порядку тех людей, которые вознамерились бы спровоцировать задержание своих судов в прибрежных водах, находящихся под нашим наблюдением, либо с намерением повредить отношениям между двумя государствами, либо в расчете получить позднее возмещение в том случае, если задержание станет предметом переговоров или соглашения между нашим правительством и правительством Соединенных Штатов.

Чем больше последнее будет стараться убеждать американских негоциантов и мореплавателей в своем намерении объясниться и полюбовно разрешить с императорским кабинетом затруднения, связанные с регламентом от 4 (16) сентября, тем скорее его подданные уверятся в дружелюбных намерениях российского двора и тем меньше будет предположений относительно возможности разрыва между обоими государствами и лиц, строящих такие предположения…»

Как видим, кое-кто в США уже представлял дело так, что Россия и США идут к войне, и все — из-за «регламента от 4 (16) сентября»! А Александр резонно считал, что если власти США четко заявят, что они не будут поощрять браконьеров-янки и не будут брать их под защиту, то и браконьеров этих не будет или почти не будет. В депеше Нессельроде об этом было сказано далее вполне недвусмысленно:

«Когда судовладельцы или капитаны американских судов будут знать, что их правительство не оспаривает у нас права нести наблюдение за непосредственно прилегающей к нашим поселениям береговой полосой в пределах, указанных в наших новых инструкциях, никто из них, вне сомнения, не осмелится вести торговлю, являющуюся предметом жалоб с нашей стороны. Тогда и крейсерская служба наших кораблей не будет иметь целью наблюдение за американскими судами. Будет исключена любая возможность столкновения, и никакие насильственные действия не осложнят… важных переговоров».

Казалось бы, все сказано и вежливо, и внятно… Но янки не были бы янки, если бы руководствовались логикой, а не наглостью…

Еще до-получения выше цитированного письма барон Тейль 14 (26) августа направил из Парижа Нессельроде ответ на его депешу от 13 июля.

Он докладывал: «Я намереваюсь отплыть 1 октября ст. ст. из Гавр-де-Граса на американском судне «The Six Brothers», следующем в Нью-Йорк под командованием капитана Уильямса».

Там же он изложил свою беседу с посланником США при французском дворе Альбертом Галлатином.

Абрахам Альфонс Альберт Галлатин был личностью и яркой, и темной одновременно. Родившись в 1761 году в богатой аристократической семье в Женеве, он после окончания Женевской академии лереехал в Северную Америку для «борьбы» за ее «независимость», потом занимался земельными и политическими спекуляциями, в 1801–1813 годах был министром финансов, а много. позже стал президентом Национального банка Нью-Йорка, названного впоследствии его именем.

В 1813 году Галлатин, будучи посланником в Петербурге, вел переговоры о мире с Англией при посредничестве России.

Прожил этот просвещенный и во многое посвященный человек без малого девяносто лет, умер в 1849 году, и в Париже в свои шестьдесят лет был еще вполне энергичен и напорист:

— Я уже осведомлен, господин барон, о вашем новом назначении.

— Да, я скоро отплываю на вашу вторую родину, господин Галлатин. И мне там предстоят серьезные переговоры.

— Ну, — швейцарский янки был безапелляционен, — если бы речь шла не о России, а о любой другой державе, то мое правительство выступало бы еще решительнее.

— То есть?

— Ну, скажем, для Штатов важен лишь вопрос о морской юрисдикции, а вот Англию, кроме этого, беспокоит еще и территориальное разграничение.

Спокойный по натуре и по своему пониманию долга Тейль слушал внимательно и молча, а Галлатин не останавливался:

— Сейчас Англия не поднимает большого шума, она озабочена тем, чтобы не ввязаться в новую войну, но договариваться относительно разграничения вам придется с ней…

Если вспомнить, что в Штатах уже тогда смотрели на Канаду как на свою будущую территорию, то лицемерие Галлатина было очевидно, но это была только присказка, а сказки американец стал рассказывать вот какие:

— Я не понимаю, о чем между нами недоразумение? Ваши меры по защите поселений Российско-Американской компании странны. И ваш принцип расширения территориальных вод будет решительно отвергаться. Согласно установившимся обычаям, ширина национальной полосы не должна превышать трех-четырех миль от берега…

Тейль пожал плечами, но его собеседник не унимался:

— Вы закрываете все Берингово море для наших китобоев и рыбаков… Что же до торговли пушниной, то она не представляет для Соединенных Штатов особого значения. Да и наши поселения на северо-западном побережье надо рассматривать как чисто временные… — Тут Галлатин умолк, надулся и важно закончил: — Столь обширные края не могут обрести рано или поздно полной независимости…

Что тут имел в виду американский посланник, я понять не могу… О какой независимости и каких территорий на тихоокеанском побережье Америки можно было вести речь? Бобры, что ли, республику вознамерились бы объявить? Или алеутам парламентского образа правления вдруг захотелось бы?

Но бог бы уж с ним, с этим Галлатином, так ведь он был бесстыже неправ и в другом… В северной части Тихого океана характер расположения суши и островов совершенно уникален. То есть более нигде на планете такой картины не наблюдается, и нигде в другом месте естественная граница государства не определяется так зримо непрерывной островной цепью… При этом в момент парижской беседы двух посланников узкий русский полуостров Аляска, островным продолжением которого были Алеуты, сами русские Алеуты, русские Командорские острова неподалеку от русской Камчатки настолько очевидно отгораживали Берингово море от остального Тихого океана, что при тогдашней политической карте мира Берингово море оказывалось, по сути, внутренним русским морем с чисто географической точки зрения.

Ведь янки не претендовали на свободное плавание в русском Азовском море? И посмотрел бы я на галлатинов XX века, если бы советские атомные подводные лодки попытались войти в воды, скажем, Гудзонова залива, обосновывая свое право аргументами Галлатина и его шефа Адамса.

Увы, барон Тейль ничего такого не сказал, а просто заметил:

— Вы, господин Галлатин, как мне кажется, проявляете несколько большую горячность. Но я надеюсь, что мы в состоянии устранить возникшие трудности и примирить взаимные интересы…

— Ну, конечно, — не замедлил согласиться янки европейско-масонского происхождения, — я думаю, что между двумя правительствами, заинтересованными в, том, чтобы поддерживать дружественные отношения, не возникнет серьезного спора в вопросах по сути дела маловажных…

Итак, американцы прикидывались простачками и пытались уверить русских, что дело-то — пустяковое. Подумаешь, какие-то там временные поселения, и при чем здесь права русских на Берингово море…

Да, в 1822 году на чашу исторических весов было положено многое.

ЛЕГЛА на нее в конце июля этого года и записка Главного правления Российско-Американской компании министру финансов Гурьеву «О правах россиян на владение пространством Северо-Западной Америки, отданной в ведомство Российско-американской компании»…

Эта обширная записка, на мой взгляд, достойна издания отдельной иллюстрированной брошюрой. С одной стороны, это официальный документ и в качестве такового он строг. Но—далеко не сух! Порой стиль записки оказывается волнующим и страстным манифестом свободного русского духа…

«Все просвещенные народы согласны, что право обладания неизвестными странами основано единственно или на первом открытии, или на заведении в них постоянных жилищ, —так начиналась записка. — Все европейские державы, открывшие неведомые страны, обитаемые или необитаемые, присоединяли их немедленно к своему скипетру и, естли предвидели выгоду, заводили на них поселения, созидали крепости, образовали правление и составляли из них области, известные под наименованием колоний. Отдаленность таковых заселений, неуверенность в преданности или благорасположении жителей, обилие богатых произведений тех стран и многие другие причины были поводом к установлению так называемой колониальной системы, состоявшей в том, что никто не мог пользоваться правом иметь сношения или производить торговлю с сими странами, кроме подданных той нации, которая их основала. Система сия, признанная и утвержденная всеми морскими державами, самая справедливая. Открытие подобной страны и заселение оной сопряжено с величайшими затруднениями; на сие потребно время, труды, значительные иждивения, а часто и самая кровь и жизнь граждан.

Итак, по какому праву мог бы каждый пришлец пользоваться теми же выгодами, кои приобретены такою дорогою ценою?

Вот основание, на котором утверждены права европейских народов на владение странами, открытыми в Новом Мире, вот причины, по коим они владеют разными землями в Америке и бесчисленными островами, рассеянными по морям…»

Как видим, на открытие некой правовой «Америки» Правление РАК не претендовало, а, напротив, напоминало, что юридический международный статус колоний установлен не русскими.

Правление РАК зато утверждало право русских на открытие Америки географической — в части ее северо-западных земель, и констатировало:

«Сие же самое основание служит и россиянам опорою на владение Курильскими, Алеутскими и другими островами и теми землями Северо-Западной Америки, кои российским правительством отданы в распоряжение Российско-Американской компании. Россияне первыми открыли все сии земли и острова, они первые завели на них постоянные жилища, и кто же другой, кроме них, имеет право пользоваться теми выгодами, которые представляются там для промышленности?

Что россияне первые открыли сии страны и первые завели на них жилища, сему убедительным доказательством служит история открытия оных. Кому не известны экспедиции, отправленные российским правительством для открытий в морях, лежащих на восток от берегов российской Восточной Азии? И кто не знает успехов, с какими выполнили они предначертания и виды правительства? Открытия сих экспедиций были новизною для всего ученого света. Прежде сих экспедиций ни один в мире ни малейшего не имел понятия не только о берегах Северо-Западной Америки, но и о том, соединяются ли сии берега с берегами Азии или разделены между собою каким-либо проливом…»

Рассказав об истории, авторы записки делали вывод: «Итак, основываясь на праве первооткрытия, те страны принадлежат россиянам. Но они не только первые открыли, но первые же населили некоторые из тех стран… А посему Россия, как по праву первенства открытия, гораздо ранее существования Республики Американской сделанного, так и по первоначальному занятию, имеет неоспоримое право на обладание островами Северо-Западного океана и северозападным берегом Америки, начиная с 55° северной широты и за Берингов пролив, а к югу до 51°, до которого подданные ее наиболее простирали свои плавания…»

Много места в записке было отведено под перечисление «заведений» РАК в Русской Америке. «На Уналашке, — сообщала, например, записка, — лежащем под 57°7 северной широты и 210°45 долготы от Ферро, при небольшой речке находится селение, названное от г-на камергера Резанова селением Доброго Согласия в ознаменование приязни, существующей между русскими и природными тамошними жителями».

А вот как описывался Ново-Архангельск: «На Ситхе находится главная фактория Компании. На сем острове заведено порядочное селение с церковью, училищем и больницею и устроена небольшая крепость, снабженная нужным количеством орудий…»

На самом материке упоминалось семь русских поселений: Павловская, Георгиевская, Александровская, Воскресенская, Константиновская, Николаевская и Симеоновская «крепостцы»…

Справедливости и точности ради мне придется сообщить, что главный правитель российско-американских колоний Матвей Иванович Муравьев, ознакомившись с запиской правления РАК, уже в своей записке правлению уточнил: «Нашел я, что между сими заведениями означены имена крепостей, кои или никогда не существовали, или ныне не существуют».

Муравьев выражал недоумение и замечал, что «естли сие по каким-либо политическим видам», то истина все равно устанавливается иностранцами при желании легко, а «ежели сие изложено по неведению Главного правления», то вот вам — точный и более скромный список поселений.

Правы были, как я понимаю, и Муравьев, и Главное правление. Просто в Петербурге еще жили «номенклатурой» Русской Америки времен великого Баранова, а в действительности это уже было время посредственного Муравьева. И кое-что уже начинало хиреть…

Но никаких сомнений не могло быть в том, что на тихоокеанском побережье Америки есть «русская оседлость, называемая Россом».

О Форт-Россе записка говорила особенно подробно, да это было и понятно — это был пункт проблемный. Форт-Росс был далеко оторван от Русской Америки, рядом находились испанские поселения.

Но вот такая деталь из записки — местный индейский вождь Валенила при посещении Росса капитаном Головниным, «просил у него русского флага для того, чтобы при появлении русских судов поднимать его в знак дружбы к русским управляемого им народа».

И в целом обстановка вокруг Форт-Росса тогда была достаточно спокойной. В отличие от янки, подстрекавших индейцев Аляски к раздорам с русскими, испанцы не рисковали мутить наши отношения с калифорнийскими индейцами. А сами русские поводов к их недовольству не давали.

Что же до Указа от 4 сентября, то англосаксы обосновывали свое недовольство тем, что они, мол, промышляют в северных водах китов и ловят рыбу, а Указ, мол, это им запрещает.

Записка РАК справедливо замечала на это: «Кто поверит их рассказам, будто они плавают в тамошних водах единственно для промысла китов или для рыбной ловли? И можно ли предполагать, чтобы они пущались в такие отдаленные моря единственно для промысла китов и рыбы, в то время когда ближайшие моря представляют полную возможность удовлетворить их желаниям?»

Нет, янки и англичан из компании Гудзонова залива влекла в Русскую Америку, «ослепляла их воображение», говоря словами записки, конечно же, «мягкая рухлядь», пушнина…

Причем они не просто браконьерствовали и воровали у России ее национальное достояние, а еще и подрывали русско-китайскую торговлю, которая шла тогда через Кяхту.

Ныне Кяхта (бывший Троицкосавск) — маленький городок в Бурятии на самой границе с Монголией (а когда-то — с Китаем), километрах в двухстах юго-западнее Улан-Удэ… А в XVIII и XIX веках это был главный пограничный русско-китайский торговый центр, тут был заключен в 1727 году Кяхтинский русско-китайский договор о торговле и границах…

Заключал его граф Савва Лукич Рагузинский-Владислович, и в том же году, в Троицын день, близ новой границы была заложена Троицкая крепость, а рядом — селение Троицкосавск, объединившее в названии и имя графа-дипломата, и название крепости.

Русская Америка тогда была богатейшим источником пушнины… Причем мех котиков и морских бобров можно было получить только оттуда. Были, конечно, промыслы и южнее — на тех же островах королевы Шарлотты, но это были не Алеуты…

Мех в Китае ценился высоко, а привозили его в основном русские, и привозили в Кяхту. В какой-то период это было удобно и для нашего экспорта, и для нашего импорта из Китая.

Для англосаксов был выгоднее и удобнее, естественно, морской торговый центр. Собственно, иного они и иметь не могли. И такой центр был в Китае уже не одну тысячу лет — южнокитайский порт Кантон (Гуаньчжоу). В 1720 году в Кантоне была создана купеческая корпорация Кохонг, имевшая монополию на торговлю с иностранцами, а в 1757 году все китайские порты были для иностранной торговли закрыты — кроме Кантона… Я уже писал об этом, когда рассказывал о первой русской кругосветной экспедиции.

Англичане и янки везли в Кантон опиум, вывозя серебро. Но они же везли туда и свою браконьерскую добычу — русские аляскинские и алеутские меха, которые, как было сказано в записке, «составляют единственный род промышленности, помощию коего они надеются быть в состоянии отвлечь китайцев от Кяхты, где взаимный их с россиянами довольно важный производится торг, и приманить их в Кантон, естли бы удалось им найти способ доставлять в тамошний порт те промысловые приобретения, которыми Компания снабдевает Кяхту».

Способ доставлять-то был известный — по океану… И тут препятствий и проблем не было. Проблема для янки была в том, что способ «промысловых приобретений» пушнины был, как ни крути, — браконьерским, незаконным. И всегда можно было вместо Кантона оказаться, скажем, в Петропавловске-Камчатском или в Ново-Архангельске задержанным русским крейсерским патрульным судном.

Пока что янки чаще всего все сходило с рук, но Указ от 4 сентября создавал убийственную для их бизнеса юридическую базу. А если бы ее подкрепило расширенное патрулирование — прощай, кантонские гешефты «русско-американского» происхождения…

Тем более что и судам РАК в Кантон путь заказан не был…

А ОПАСНОСТЬ для «бизнеса» становилась все реальнее. Сразу после принятия Указа от 4 сентября 1821 года в воды Русской Америки был направлен шлюп «Аполлон» для несения уже обычной в практике Русской Америки патрульной службы. Он вышел из Кронштадта 28 сентября 1821 года под командой капитана 1 ранга Иринарха Степановича Тулубьева. После смерти Тулубьева в Индийском океане от туберкулеза шлюп принял лейтенант Степан Петрович Хрущев (будущий адмирал), который и привел его в Петропавловск в августе 1822 года, затем начав патрулирование. На «Аполлоне», к слову, плавал лейтенантом будущий декабрист Михаил Карлович Кюхельбекер.

В октябре «Аполлон» задержал и досмотрел американское судно «Pearl» («Жемчужина»), которое до этого уже было вынуждено оставить в Ново-Архангельске свой первый контрабандный груз пушнины. Вскоре эта «жемчужина» утонула в навозной куче «негодующих» статей американских газет.

16 августа 1822 года на смену Хрущеву вышли фрегат «Крейсер» под командой капитана 2 ранга Михаила Петровича Лазарева-знаменитого и шлюп «Ладога» под командой его старшего (с годом всего, правда, разницы) брата, капитан-лейтенанта Андрея Петровича Лазарева (был еще и третий, младший брат Лазарев — Алексей, тоже кругосветчик-«американец» и тоже будущий адмирал).

«Крейсер» и «Ладога» были еще в пути, а начальник Морского штаба адмирал Антон Васильевич Моллер докладывал 7 марта 1823 года императору:

«По высочайшему в. и. в-ва повелению, 25-го числа прошедшего генваря последовавшему, приуготовляется для посылки к российско-американским колониям на предмет охранения их от влияния иностранных контрабандистов 24-пушечный шлюп под командой гвардейского экипажа капитан-лейтенанта Коцебу.

Ныне министр финансов по ходатайству Российско-американской компании, желающей отправить в будущую навигацию одно или два судна в свои колонии под прикрытием военного фрегата, объявил мне высочайшую в. и. в-ва волю, дабы назначаемый в сем году военный фрегат непременно был приготовлен к отправлению для вышеизъявленнои цели с открытием наступающей навигации и чтоб вместе с ним отправлена была экспедиция оной Компании.

Полагая назначить для удовлетворения сей надобности 44-пушечный фрегат «Вестовой» сверх означенного шлюпа, я всеподданнейше испрашиваю на сие высочайшего в. и. в-ва разрешения».

На рапорте Моллера Александр пометил: «Исполнить. С.-Петербург, марта 11-го 1823 г.».

Лазарев же 10 декабря 1823 года, по прибытии в Ново-Архангельск, направил в Адмиралтейств-коллегию рапорт, где докладывал о вручении инструкций правителю колоний Муравьеву и о том, что Муравьев предписал шлюпам «Ладога» и «Аполлон» вернуться в Санкт-Петербург, а «Крейсеру» — отправиться за грузом продовольствия в Калифорнию (то есть в Форт-Росс).

К месту будет заметить, что в начале этого же, 1823 года Муравьев сообщал в Петербург о возвращении из Калифорнии компанейского брига «Волга» с грузом хлеба и указывал, что «заводимое вокруг селения хлебопашество в последствии времени могло быпринести ощутительную пользу для всех здешних колоний, ежели б сие селение было удержано за нами»…

Вернемся, однако, к миссии Лазарева…

Тридцатитрехлетний Михаил Лазарев, герой Наваринской битвы, настоящий русский патриот, был моряком смелым, решительным, самолюбивым, горячим и при этом — очень опытным. В 1813 году, командуя кораблем РАК «Суворов», он начал свое первое кругосветное путешествие с заходом в Русскую Америку, в 1819–1821 годах капитаном шлюпа «Мирный» в составе экспедиции Беллинсгаузена участвовал в первом русском кругосветном антарктическом плавании.

Выбор его в качестве командира патрульного отряда говорил сам за себя и показывал, какое значение Петербург придавал этому походу. Однако перед выходом отряда адмирал Моллер вручил Лазареву инструкцию, где ему предписывалось «производить свои наблюдения сколь можно ближе к твердой земле», а вскоре поступили и дополнительные указания: «Поелику производить наблюдение для крейсирующих судов определяется по высочайшей воле сколь можно ближе к твердой земле то сия возможная близость расстояния должна быть принята к исполнению на пушечный выстрел от берега…»

Итак, это были даже не 3–4 мили Галлатина… И Александр, хотя и отправлял весной 1823 года русские военные фрегаты на охрану русских промыслов и владений, все более и более уступал в вопросе о новом статусе Берингова моря без видимого боя…

Впрочем, фрегат-то «Вестовой» он как раз и не отправил, хотя сам же выражал Моллеру на сей счет свою «высочайшую волю». В Тихий океан 28 июля 1823 года ушел один шлюп «Предприятие» под командой Отто Евстафьевича Коцебу.

ТУТ НАМ надо бы также знать, что еще в мае 1821 года очередная депеша Полетики сообщала о снаряжении американской военной экспедиции в Тихий океан в составе 90-пушечного линейного корабля «Франклин» и брига «Дельфин».

25 сентября Полетика продублировал свое майское сообщение, прибавив, что эскадра коммодора Стюарта, к которой должен был присоединиться уже находящийся в чилийском Вальпараисо фрегат «Констеллейшн», имеет задачу «оградить американскую торговлю в столь отдаленных краях от помех, чинимых судами лорда Кохрейна».

Полетика почему-то не сомневался при этом, что экспедиция коммодора Стюарта, у которой и так предполагалось хлопот полон рот, займется еще и исследованием северо-западного побережья Америки, хотя сам же посланник и оговаривался: «Маловероятно, чтобы… американцы предприняли сколь-нибудь серьезную попытку обосноваться на северо-западном берегу…»

Предупреждение Полетики мне лично представляется скорее тонким психологическим давлением на Россию в преддверии принятия нового устава РАК… Давлением, оказанным через Полетику с целью несколько охладить русские энтузиазм и решительность: мол, не очень-то надо русским «раскатывать губу» — янки уже претендуют чуть ли не на господство в Тихом океане, и русским, мол, надо вести себя соответственно…

Вообще-то сорокашестилетний английский адмирал Томас Кохрейн, впоследствии граф Дандональд, в то время был командующим военно-морскими силами не Англии, а Чили (в 1823–1825 годах он командовал «инсургентским» бразильским флотом, а в 1827–1828— уже флотом греческим). Англичане тогда (вспомним их покровительство Миранде) споспешествовали, конечно, в Латинской Америке «борцам за свободу». Но как чилийский флот мог всерьез мешать американской торговле, мне понять сложно…

То есть все это были настолько хитрые игры, что России было бы уместно просто брезгливо пожать плечами и идти вперед по разумному для нее и определяемому ей самой историческому пути.

Тем не менее Полетика «сигнализировал», а при этом «предупреждал» директоров РАК, что «наилучшей мерой предосторожности, какую они могли бы принять в отношении американских авантюристов, было бы… упорядочение патрульной службы в портах различных владений Компании после надлежащей подготовки к обороне».

Звучало все это — с учетом вялости государственной позиции России — издевкой. А Полетика еще и издевательски советовал РАК не забывать о «постоянных усилиях с целью расположить к себе, насколько возможно, туземное население, проживающее на подвластных Компании землях».

Это «подвластных Компании…» в устах российского дипломата вместо «подвластных Российской империи…» меня особенно «умилило»… Как и его советы, хотя он прекрасно знал, что дело не в нашем неумении жить с аборигенами, а в провокациях, скрыто поощряемых Вашингтоном уже потому, что он их официально никогда не осуждал, а просто разводил руками — я, мол, не я, и лошадь не моя, и я не извозчик…

Но и это еще не все… В конце сентябрьской депеши Полетика совсем уж зарапортовался и писал в таком тоне, который был бы понятен скорее в американской ответной ноте нам: «Что касается трудностей, которые гг. директора часто встречают со стороны американцев, то они должны окончательно уяснить себе, что правительство Соединенных Штатов не только к сему не причастно, но и не в состоянии исправить положение. Все переговоры, объяснения и даже письменные соглашения на сей счет не приведут ни к чему, ибо таков характер правительств как республиканцев так и федералистов. Таким образом нашей Американской компании остается рассчитывать лишь на собственные силы (а сила России, что — уже не в счет? — С.К.), чтобы избавляться от проникновения американских авантюристов в ее поселения…»

Что же получалось? Официальный Вашингтон направлял нам угрожающие ноты, американские газеты заходились в крике… А Полетика уверял нас в том, что ко всему этому правительство США не имеет никакого отношения…

И спрашивается, как можно иметь дело с правительством, для которого даже «письменные соглашения» с ним изначально будут представлять собой пустую бумажку?

Выходило, что правительству янки закон не писан, а понимает оно только право силы. То есть США признают не закон, а силу! И только реальной силой, а не бумажками Россия способна утвердить свои юридические права в Америке…

Но Полетика-то этого не писал… А ведь он составлял официальное донесение своему внешнеполитическому ведомству. И просто обязан был не предлагать МИДу «отписочные» формулировки для РАК, а прямо настаивать на мерах мощного государственного противодействия со стороны России поползновениям США как единственной возможности устранить эти поползновения…

Российский посланник зачем-то запрашивал информацию по РАК — якобы для того, чтобы ограждать интересы РАК. И тут же расписывался в собственном бессилии защитить ее (а точнее — российские) интересы: «Я… считаю, что твердая, но сдержанная (?? — С. К.) позиция во всех тех случаях, когда права Компании будут явно нарушаться американцами, принесет больше пользы, чем все примирительные усилия императорской миссии в Вашингтоне».

Н-да.

Последней же фразой сентябрьской 1821 года депеши Полетики была следующая: «Но прежде всего нужны хорошо налаженная внутренняя патрульная служба и оборонительные меры, которые оказывали бы сдерживающее влияние».

Как он настоит позднее на русском праве патрулировать собственные воды и ограждать интересы, говоря языком Указа от 4 сентября, «единственно российских подданных», мы уже знаем по результатам его петербургских переговоров с янки о русско-американской конвенции. Да я об этом позднее и еще раз скажу…

К тому же он что — не понимал, что частная Компания (пусть и под высочайшим покровительством) не может воевать или вооруженной силой противодействовать на море даже браконьерским судам чужой державы? Тут нужны официальные государственные меры. А Полетика фактически предлагал России бросить РАК на произвол судьбы и янки…

Вот, уважаемый читатель, таким был фон 1821–1822 годов, на котором начиналось наше отступление от собственных «американских» завоеваний.

ВОЗМОЖНО, что одной из «пружин», обеспечивших возвратное продвижение России от позиций, заявленных ею осенью 1821 года, стало некое соглашение, подписанное 17 (29) мая 1822 года в Лондоне нашим послом Ливеном с… Натаном Мейером Ротшильдом о размещении займа для российского двора в 43 миллиона серебряных рублей под пять процентов годовых.

Как сообщает интереснейший наш исследователь Борис Васильевич Ананьич, уже во второй половине XVIII века в деловой жизни империи начинают играть «заметную роль» придворные банкиры. Ананьич пишет, что выходец из Голландии Фредерикс «посредничал при заключении Екатериной II одного из первых русских заграничных займов (интересно бы узнать, когда Россия «за-глотаила» иностранный заем в первый раз? — С.К.) у амстердамских банкиров Раймонда и Теодора де Смет».

Потом такую роль играл англичанин Сутерланд, который «вывел» Россию на амстердамский банк «Гопе и K°», но в 1791 году Сутерланд разорился и покончил самоубийством. А может, и не само… Кто их там, международных банкиров, знает…

В 1798 году русское правительство конвертировало свои «голландские» займы и подписало общее обязательство на 88 300 000 серебряных голландских флоринов из 5 % годовых с обязательством погасить долг в течение 12 лет.

Замечу, что темным банкирам Россия доверяла не всегда. В 1721 году, после победоносного завершения Россией Северной войны, польский король и саксонский курфюрст Август II подкатился к Петру с идеей о разделе Польши между Саксонией, Пруссией, Австрией и Россией при помощи проекта банкиров Лемана и Мейера. По словам знатока петровской эпохи, профессора Николая Николаевича Молчанова, «ловкость, богатство, связи этих дельцов, действовавших в масштабах многих стран, создали им репутацию некоронованных властителей, способных влиять на государства эффективнее, чем короли официальные»…

Ну, они тут были не первыми! Гульдены Якоба Фуггера оказались важнейшим фактором при избрании испанского короля Карла I германским королем и императором Священной Римской империи под именем Карла V еще в начале XVI века!

И даже не с Фуггера все это началось….

Однако у Петра банкирам не «обломилось»… Он в чисто петровской, то есть — открытой, исполненной достоинства и благородства, манере презрительно отверг «вымыслы бездельных людей» и

заявил, что они «противны богу, совести и верности»… Как тонко и точно замечает Молчанов, Петр понимал, что новые земли Россия получит ценой поглощения Польши тремя немецкими государствами. А это было отнюдь не в интересах России.

Увы, преемники Петра были далеко не всегда так прозорливы и разборчивы. И они к помощи иностранных банкиров и внешним займам прибегали не раз.

Не был тут исключением и Александр. Считается, что русская экономика и финансы были расстроены военными расходами, войнами, континентальной блокадой… Однако намерение одолжиться у «Батавской республики» (Голландии) Александр высказывал уже в мае 1802 года.

Да и заем у Ротшильда был для него не первым займом за границей. 12 (24) сентября 1820 года в Лондоне и 16 (28 сентября) того же года в Амстердаме министр финансов Гурьев заключил соглашение с банкирскими домами «Беринг и K°» и «Гопе и K°» об условиях предоставления России займа в 28 миллионов рублей серебром под залог русских государственных облигаций на сумму в 40 миллионов.

Фрэнсис Беринг был председателем английской Ост-Индской компании, но уже тогда окидывал взором и всю планету, потому что наживался-то он на колониальном грабеже… Позднее его наследники займут руководящую роль в экспорте капитала еще и в Южную Америку.

Что же до Натана Ротшильда, то он в письмах Дмитрию Александровичу Гурьеву выражал горячее желание быть полезным российскому правительству. Ну, просто хлебом Ротшильда не корми — так он стремился увеличить наше могущество…

Все эти за Россию «радетели» не оздоровляли не только финансовую ситуацию, но и ситуацию политическую, в том числе — и внешнеполитическую.

Конечно, с деньгами по ряду причин у нас было не так чтобы очень, и, скажем, обыкновенные государственные доходы России в 1822 году снизились до 391 миллиона рублей по сравнению с 447 миллионами рублей в 1821 году.

Тем не менее сумма в примерно 400 миллионов рублей лично меня впечатляет. Имея такой доход, при умелом расходе можно было даже в монархической России обойтись и без ротшильдов с гопе… Позднее я приведу одно несколько ошеломляющее свидетельство современника событий о внутрироссийской экономической ситуации десятых годов XIX века, но уже сейчас скажу, что она была отнюдь не такой вялой и серой, как мы это себе чаще всего представляем (поскольку нам ее так представляют).

Вот такая деталь… После отмены протекционистских российских таможенных тарифов 1810-го и 1816 годов и замены их фритредерским (то есть разрешающим «свободную торговлю») тарифом 1819 года в Лондоне по этому поводу были даны празднества.

Не в Петербурге, а в Лондоне! Еще бы — уже остановившиеся английские фабрики пришли в движение, а «рабочий народ, — как пишет современник, — получил занятие за счет России»…

Ну как тут не кредитовать правительство, которое позволяет за счет своей силы усиливаться другим и путем создания проблем для себя решать чужие проблемы?

Резко и быстро повысить государственные доходы можно было разным путем — например, проведя давно назревшие социальные реформы, ту же ликвидацию крепостного права. Но очень нелишним в любом случае был бы вариант естественной монополизации Россией мирового пушного рынка.

Указ от 4 сентября и прокладывал дорогу к ней. Лишить англосаксов браконьерского дохода — значит соответственно увеличить свой доход. Смотришь — и Ротшильд не был бы нужен…

И Я, УВАЖАЕМЫЙ читатель, тут не с бухты-барахты некую отсебятину бухаю, хотя то, что написано выше, написано еще до того, как я узнал о существовании записки Василия Николаевича Верха.

И до знакомства с данными Верха к выводу об особой важности для России «пушного» дохода можно было прийти без особого труда, но Верх расставлял все на свои места с подлинным знанием ситуации.

Его имя уже возникало на этих страницах, когда я писал о той экспедиции, которую называют экспедицией Биллингса и которую

по справедливости надо называть экспедицией Сарычева. Тут я еще добавлю, что русские моряки назвали в честь Верха остров в Баренцевом море. Это сделал Литке в 1822 году. А мыс на южном острове Новой Земли в Карском море наименовал мысом Верха Пахтусов в 1833-м.

Сорокадвухлетний отставной капитан-лейтенант (позднее — полковник) Василий Верх, участник первой русской «кругосветки», историк, аналитик, в то время — чиновник Адмиралтейского департамента, накануне окончания русско-американских переговоров по статусу Берингова моря подал тоже знакомому нам адмиралу Мордвинову, тогда — председателю департамента гражданских и духовных дел Государственного Совета и президенту Вольного экономического общества, некую записку.

20 февраля 1824 года Николай Семенович препроводил ее Нессельроде, сообщив и собственное мнение: Россия имеет давние исторические права на северо-западное побережье вплоть до «Кордильерских, или Каменных (Скалистых. — С.К.) гор», а английские притязания ограничить наши владения прибрежной полосой в 30–40 миль не обоснованны и наносят ущерб жизненным потребностям русских поселений.

Вот это было по-русски, по-петровски, по-ломоносовски!

Карл же Нессельроде на эту мысль адмирала 11 апреля 1824 года ответствовал: «Мы не имеем на то ни права, ни возможности». А ведь Мордвинов на прототип гоголевского Манилова не походил.

Информационно-аналитическая, говоря языком современным, записка Верха имела заглавие, свидетельствующее само за себя: «Известие о меховой торговле северо-западного берега Америки и о принадлежности оного россиянам от полярных пределов до 50° с.ш.».

Верх доказывал необходимость сохранения режима промысла и торговли у берегов Русской Америки, установленного Указом от 4 сентября… Но это был лишь один из аспектов его исследования…

Записка носила, говоря опять же языком современным, комплексный характер и заключала в себе геополитический и исторический анализ, экономические выкладки, статистические данные и — что тоже немаловажно — не была чужда умной и доказательной публицистичности.

Прекрасно понимая значение печатного слова как для прояснения, так и для загаживания мозгов публики, Берх анализировал нападки иностранных журналистов на Указ Александра и приводил доводы, их опровергающие.

Берх отмечал, что северо-западное побережье Америки с конца XVIII века интенсивно осваивалось РАК, и это не встречало никаких возражений со стороны иностранных держав вплоть до начала 20-х годов XIX века. РАК вложила в освоение этих земель значительные средства…

«Ежели просвещенная Европа мало одолжена россиянам за географические открытия в разных частях света, то неоспоримо должна быть ей весьма обязана за точное определение островов Курильских, островов Алеутских, полуострова Аляска и северо-западного берега Америки. Словом, все берега Азии и Америки, омываемые водами Великого океана от широты северной 50° до твердостоящих льдов, были открыты и описаны с неутомимою деятельностью российскими мореплавателями».

Ну, это-то мы с уважаемым читателем уже знаем. Но Василий Николаевич сообщал и другие — интереснейшие для нас — вещи!

Он писал, что до издания Указа от 4 сентября РАК несла такие сокрушительные убытки от контрабандной торговли пушниной, которой занимались американские и английские предприниматели, что к 1820 годам оказалась на грани разорения. Конкуренция американских негоциантов, особенно активно добывавших шкуры пушных зверей у берегов Русской Америки, а затем сбывавших их в Кантоне, способствовала резкому падению цен на меха на китайском рынке…

Тут я поясню читателю, что РАК вела промысел по-хозяйски, с расчетом на воспроизведение поголовья промыслового зверя (я потом приведу прямые свидетельства на сей счет), а браконьеры-янки били, естественно, все подряд, в спешке и к этому же подстрекали аборигенов. И уже на этом получали сиюминутное экономическое преимущество перед русскими промышленниками как в темпах промысла, так и в промысле особо ценного меха.

Да, Берх сообщал убийственные факты: «Можно принять безошибочно, что граждане Соединенных Штатов нанесли российскойимеховой торговле вреда более нежели на пятьдесят миллионов рублей (а это ведь были не «ассигнационные» бумажные, а полновесные золотые рубли! — С.К.), ибо, по вернейшим сведениям, вывезли они в Кантон от 1790 до 1822 г. 200 тыс. морских и 100 тыс. речных бобров, кои собраны были не токмо что выше широты 51 у принадлежащих нам северо-западных берегов Америки, но даже большею частию в тех самых местах, где находятся селения наши».

А ведь контрабандная пушнина вывозилась не только в Кантон, но и в Европу, в азиатские и южноамериканские колонии европейских держав!

Вот оно — мягкое «золото», которое должно было обеспечить устойчивость русской экономики и русских финансов, но которое было украдено у России американскими хапугами.

И которое позволяли расхищать нессельроды…

Я тут приведу еще и позднейшее, высказанное уже в начале XX века, мнение геополитика генерал-майора Генерального штаба Вандама (Едрихина): «С появлением этих соперников на промыслах началась настоящая вакханалия. Драгоценный морской бобер истреблялся, не разбирая ни самцов, ни самок, ни детенышей. Не знавшие до той поры ни рому, ни огнестрельного оружия туземцы из работавших в полном согласии с русскими мирных охотников превращались в опасных бандитов. Охота становилась менее выгодной и весьма опасной…»

Это оценка уже из некоторого исторического отдаления.

Современник же событий — Берх «верноподданнически» заявлял: «Ежели бы мудрое правительство не поспешило оградить берега наши двумя военными судами против… контрабандной торговли (он тут имел в виду и торговлю мехом, и торговлю оружием и боеприпасами. — С.К.), то чрез два или три года уничтожилась бы Российско-Американская компания, пропали бы все колонии наши…».

Но «мудрое правительство» уже чинило перья для простановки подписей под капитулянтской конвенцией с Штатами…

А ведь Берх в конце своей записки делал вполне логичный вывод: права русских в Русской Америке неоспоримы, и российское правительство может управлять этим районом по своему усмотрению…

Автор записки предполагал опубликовать ее в одном из петербургских журналов. Его, конечно же, поддерживал Мордвинов, и даже такой для меня не проясненный человек, как министр финансов Егор Францевич Канкрин, отнесся к Нессельроде с запросом на предмет возможности ее опубликования.

Нессельроде с ответом тянул, а 11 апреля 1824 года ответил Канкрину отрицательно, что и неудивительно — 5 апреля в русской столице была заключена та антирусская конвенция, от идей которой записка Верха камня на камне не оставляла….

И этот давний факт — как наличия записки, так и ее неопубликования — имеет далеко не только важнейшее историческое значение. Он дает информацию для вполне актуальных размышлений и в XXI веке!

Записка Верха не опубликована и по сей день! Впрочем, сегодня она, возможно, уже и уничтожена новыми «радетелями» за Россию…

Полная русская юрисдикция над Русской Америкой ломала дальние геополитические планы могущественных наднациональных сил. Но она же была им невыгодна и в ближней экономической перспективе. Поэтому на Александра начали воздействовать все активнее…

История, увы, знакомая и нам…

КАК это делается в веке нынешнем, можно узнать, и не обращаясь к архивам. А в позапрошлом веке это делалось и так…

В апреле 1823 года генерал Тейль-фан-Сероскеркен уведомил госсекретаря Адамса о предложении России провести в Петербурге переговоры по режиму мореплавания в прибрежных водах Русской Америки.

Одновременно Тейль успокоил Адамса, что командирам русских военных кораблей, крейсирующих в этих водах, дано указание воздерживаться от действий, вытекающих из точного соблюдения положений Указа от 4 сентября.

Вскоре Адамс ответил, что Монро готов вести переговоры и полномочия на их ведение будут даны посланнику в России Мидлтону.

Американские же газеты тут же принялись распускать слухи об отмене Александром Указа от 4 (16) сентября 1821 года. Тон статей отличался безрассудной злобностью, и это не я так его оценил, а барон Тейль в своем донесении от 24 июня (6 июля) 1823 года. Правда, 30 июня официоз «Daily National Intelligencer» их опроверг и сообщил о предстоящих переговорах в выражениях, внешне уважительных.

Через три недели после отправки первой депеши от 6 июля (по новому стилю) Тейль составляет 24 июля еще одну депешу для Нессельроде, пользуясь, как он сам определил, «надежной оказией»…

Этой оказией стал поверенный в делах США при шведском дворе Кристофер Хьюз, возвращавшийся через Лондон в Стокгольм и «согласившийся» захватить вместе с инструкциями Мидлтону в Петербург также депешу русского посланника.

Собственно, если быть точным, сию «надежную оказию» Тейлю предложил сам Адамс. Использование дипломата державы, с которой предстоят щекотливые переговоры, в качестве своего дипкурьера вызывает вообще-то недоумение, но спишем все на сложности с путями сообщения в позапрошлом веке. Хотя услужливость Адамса выглядит, конечно же, весьма подозрительно…

И вот тут уже начинает проявляться намерение янки и стелить не очень-то мягко, а уж чтобы спать не жестко — так о том вообще не разговор… Другими словами, Тейль писал вот что:

«Мне представляется, что это правительство будет оспаривать любые притязания России на материковую часть северо-западного побережья (вспомним, уважаемый читатель, что Галлатин в Париже уверял Тейля в прямо обратном! — С.К.), станет доказывать, что торговля пушниной свободна и всегда была свободной… В этой связи я смог убедиться, что г-н Адамс не совсем правильно представляет себе степень заинтересованности российского двора в данном вопросе и значение, которое имеет для нас торговля пушниной…»

Тут Тейль обнаружил, конечно, наивность, а янки Адамс валял, что называется, ваньку. Но при этом янки, поднявшие знамя доктрины Монро, начинали показывать зубы, что и Тейль заметил: «Американское правительство, вероятно, воспользуется предоставившимся случаем и потребует, чтобы был установлен общий принцип, в силу которого иностранные державы окончательно и навечно обязались бы не основывать новых колоний в обеих частях Америки».

Реально это надо было понимать, конечно, так, что США не желают укрепления России лишь в одной части Америки — в той, в которой Россия имеет владения.

А вообще-то Адамс вел себя как опытный рыбак — он то натягивал леску, то немного отпускал ее и уверял Тейля, что «императорское правительство может счесть для себя необходимым настаивать на сохранении исключительной системы» в вопросе о русской морской юрисдикции…

Но при этом Адамс вручил Тейлю пухлую папку с выдержками из высказываний известных политических деятелей и юристов о международно-правовом аспекте завладения малонаселенными и незаселенными землями — Ваттеля, Пуффендорфа, а также лично Адамса.

Естественно, что все эти «политические мыслители», включая и Адамса, доказывали правоту США и неправоту России…

ДЕПЕША действующего русского посланника в США Тейля с «надежной оказией» отправилась по месту назначения. Однако еще до ее получения Нессельроде вручил 18 августа 1823 года бывшему посланнику России в США действительному статскому советнику Петру Полетике документ, вручающий в руки Полетики судьбу — формально — переговоров о режиме мореплавания в северной части Тихого океана и пределах российских владений, а фактически — долгосрочную судьбу и Русской Америки, и тихоокеанской политики России.

Инструкция касалась переговоров как с представителем США Мидлтоном, так и с английским делегатом — «кавалером Бэготом», поскольку переговоры предполагались трехсторонними.

На три года младше Полетики, Чарльз Бэгот в 1815—20 годах был посланником Англии в США, а с 1841 года стал генерал-губернатором Канады. Так что предмет переговоров он знал неплохо, тем более что был послом в Петербурге с 1820 года.

Рассказать о Генри Мидлтоне повод уже был…

Мне, автору, часто приходится прибегать к обширному цитированию, но в таких случаях я всего лишь поступаю по отношению к читателю так, как хотел бы, чтобы другие авторы поступали по отношению ко мне тогда, когда я сам выступаю в качестве читателя…

Вот и сейчас я не вижу лучшего выхода, чем без «испорченных телефонов» привести содержательную часть инструкций Нессельроде (то есть, по сути, Александра.) Полетике в виде простой цитаты.

Управляющий российским МИДом наставлял своего подчиненного: «Чтобы в точности знать меру, которую следует соблюсти при изложении наших пожеланий, дабы они были исполнимы, нам требуется прежде всего в точности выяснить намерения Англии и Соединенных Штатов. Что касается Англии, то… Ваша главная задача — постараться узнать во время Ваших переговоров с кавалером Бэготом, какие градусы широты и долготы мы сможем, не вызывая особых затруднений, установить 'в качестве крайних пределов нашей территории… какой способ разграничения может предложить Англия и где она попытается расширить территорию, занятую ее компаниями: Северо-Западной и Гудзонова залива.

Я касаюсь здесь только Англии… ибо согласно самым достоверным сведениям и самым последним картам можно считать доказанным, что наша территория может соприкасаться лишь с территорией, где расположены английские поселения, и что не возникает никаких сомнений в отношении наших островных владений, а равно и полуострова Аляска (выделение здесь мое, и, надеюсь, читатель понимает, почему я здесь прибег к нему. — С.К.), которые тем не менее должны быть включены в перечень принадлежащих России территорий, если дело дойдет до подписания нами договора о разграничении (тут возразить нечего — договорным образом закрепить статус-кво было нелишним. — С.К.).

Что касается Соединенных Штатов, то, поскольку они, по-видимому, не склонны вести дискуссии по каким-либо территориальным вопросам, нам скорее всего придется согласовать с ними пре-

делы нашей морской юрисдикции вдоль побережья… Прежде чем выработать торговую систему для наших американских колоний, нам важно знать, могут ли и намерены ли Соединенные Штаты применить меры против недружественных действий их мореплавателей… или же мы можем рассчитывать, что с их стороны будет оказано всего лишь пассивное содействие, т. е. они просто опубликуют наши соответствующие регламенты и полностью согласятся с принципами, на которых они будут основаны».

В инструкции Полетике показательно то, что о свободном допуске англосаксов в зону Русской Америки для промыслов вначале не было не то что речи на переговорах, но даже в секретной инструкции — как о возможном пункте уступки…

Это нам надо понять и помнить крепко!

Как возможные уступки назывался отказ от юрисдикции до 51-го градуса широты и от 100-мильной запретной зоны.

Можно еще, пожалуй, отметить, что вначале английский министр Каннинг и госсекретарь Адамс договаривались о проведении общей линии на трехсторонних переговорах. Причем источники сообщают, что Каннинг рассчитывал на общую линию там, где предполагал заинтересованность Штатов, то есть в вопросе о свободе грабежа в российских прибрежных водах. А территориальные проблемы он считал вопросом двусторонним — русско-английским.

Но не только известное животное опасно приглашать за стол… Янки ведь тоже имели привычку выкладывать на стол (переговоров в том числе) некие своеобразные аргументы.

Вот и тут русским предстояло убедиться, что далеко не одной свободы мореплавания намерен добиваться Вашингтон от Петербурга…

БЭГОТ получил официальные полномочия с Английского острова, конечно, раньше, чем Мидлтон с Американского континента, но все же 3 ноября по старому русскому стилю Полетика доложил Нессельроде о начале переговоров.

Мидлтон не проявил интереса к территориальному вопросу,

сразу выпятив проблему условий торговли и промысла на русском берегу Америки.

Бэгот же выдвинул территориальные претензии до 57-го градуса северной широты.

И переговорный процесс «пошел»…

Наступил 1824 год.

12 февраля Полетика и Нессельроде в вербальной ноте (то есть в письменном заявлении без подписи на правах устного заявления) предложили Бэготу провести границу по 55-му градусу.

24 февраля последовала вторая вербальная нота по разграничению.

Процесс шел… Англия выдвинула новый план разграничения, но 17 марта он был Россией отвергнут.

Посреди всего этого Нессельроде 28 февраля испрашивал у императора высочайшего повеления казенным питерским заводам изготавливать в год на тысячу рублей хрустальных и фарфоровых ваз для традиционных ежегодных подарков генерал-губернатора Восточной Сибири китайским пограничным правителям-амбаням…

Русский фарфор представителям родины фарфора — это было неплохим достижением русских мастеров. Но вот российские дипломаты на тройственных переговорах по Русской Америке похвалиться достижениями не могли…

Американцы вели себя как карточные шулеры, то и дело передергивая факты и логику, опровергая собственные заявления…

Янки, как мы знаем, якобы не интересовал территориальный вопрос. Их волновало якобы право промысла. Но зверя-то промышляли они на русских островах, и требование свободного промысла ущемляло уже не морскую юрисдикцию России, а ее юрисдикцию над частью национальной территории. И в конце концов нам с янки пришлось договорным образом «разграничиваться» по широте 54°40 . При этом в ходе переговоров они даже на 61-й градус претендовали, как на якобы уступленный им Испанией по Вашингтонскому договору 1819 года!

Британцы вели себя не честнее. Их якобы волновал, напротив, лишь вопрос разграничения по суше… Но, как, возможно, помнит читатель (а я ему скоро и еще раз напомню), в заключенной через год русско-английской конвенции оговаривались не только границы, но и свободный промысел англичан в наших водах…

Н-да…

На нас нагло нажимали, мы вяло уступали. 25 марта Нессельроде в ноте Мидлтону меланхолично уведомлял адресата, что «император желал бы (вот как — не «требует», а «желал бы…». — С.К.), чтобы оружие, боеприпасы и спиртные напитки были исключены из списка товаров, свобода торговли которыми с туземным населением северо-западного побережья Америки была бы установлена Россией и Соединенными Штатами сроком на 10 лет конвенцией, готовящейся к заключению обеими сторонами…».

Нессельроде пояснял: «Что касается запрещения торговли спиртными напитками, то император горячо желает, чтобы оно было объявлено, и не сомневается, что г-н Мидлтон и правительство Соединенных Штатов отнесутся самым благожелательным образом к этому пожеланию, продиктованному соображениями человеколюбия и морали».

Итак, начиналось с жесткой позиции по градусам географическим, с жесткого провозглашения Указом от 4 сентября прав исключительно российских подданных, а заканчивалось…

А заканчивалось униженными просьбами относительно градусов горячительных напитков.

Эх!

ФИНАЛ наступил «апреля дня в 5 (17) лето от Рождества Христова 1824», когда граф Карл Нессельроде, Петр Полетика и Генри Мидлтон «во имя пресвятой и неразделимой троицы», «разменяв свои полномочия, найденные ими в полной и надлежащей форме», заключили и подписали «Конвенцию между Россией и США о мореплавании, рыболовстве, торговле и поселениях на северо-западном побережье Америки»…

Я и тут прямо процитирую первые четыре ее статьи. Статья пятая — насчет запрета ввоза оружия и спиртного и статья шестая об условиях ратификации интереса не представляют, зато с тем, что было установлено предыдущими условиями, читателю лучше познакомиться не в переложении автора…

Вот что подписали заботившийся об эффективном патрулировании, об охранных мерах Полетика и его увешанный двумя десятками российских и европейских орденов шеф:

«Статья первая

Постановляется с общего согласия, что во всех частях Великого океана, обыкновенно Тихим океаном или Южным морем именуемого, граждане или обоюдные высоких договаривающихся сторон подданные могут пользоваться беспрепятственно и с полной свободою мореплаванием, производством рыбной ловли и правом приставать к берегам в таких местах, которые еще не заняты, для торговли с природными тамошними жителями, наблюдая, однако же, изъясненные в последующих статьях изъятия и правила.

Статья вторая

Для предупреждения, чтобы предоставляемые гражданам и подданным высоких договаривающихся сторон права мореплавания и рыбных промыслов на Великом океане не послужили предлогом к торговле непозволенной, постановляется, что граждане Соединенных Штатов не могут приставать в тех местах, где находится российское селение, без позволения тамошнего правителя или начальника, а равным образом и российские подданные не могут приставать без позволения к селениям Соединенных Штатов на северо-западном берегу.

Статья третья

Постановляется сверх того, что на предбудущее время не могут быть заводимы гражданами Соединенных Штатов или под властию сих Штатов никакие селения на северо-западном берегу Америки и ни на одном из островов, прилежащих к северу от 54°40 с.ш., а также и российскими подданными или под властию России не могут быть заводимы никакие селения к югу от той же параллельной линии.

Статья четвертая

Разумеется, однако же, что в продолжение десяти лет, считая со дня подписания сей конвенции, кораблям обеих держав или таковым же, принадлежащим гражданам или обоюдным их подданным, будет позволено взаимно заходить без малейшего помешательства во все внутренние моря, заливы, гавани и бухты, находящиеся на берегу, в предыдущей статье обозначенном, для производства там рыбной ловли и торговли с природными той страны жителями».

Так что же, уважаемый мой читатель, Российская империя фактически заключила и что допустила «апреля дня в 5 (17) лето от Рождества Христова 1824»?

А вот что!

Первая статья конвенции допускала янки не то что в Русскую Америку, но даже в русскую Восточную Азию. То есть поступались национальным суверенитетом.

Статья вторая была издевательской, потому что какой же американский браконьер будет приставать к русскому поселению? А российским подданным приставать без позволения к селениям Соединенных Штатов на северо-западном берегу не то что нужды не было, а и возможности — по причине отсутствия таковых.

Статья третья была со стороны США подлой уже потому, что они же все время долдонили о незаинтересованности в территориальном вопросе, и вот — нате вам, полностью удовлетворившись по самым наглым своим притязаниям в вопросе о морской юрисдикции, они еще и наших уступок по разграничению добились.

К тому же эта статья в перспективе могла породить и вопрос о статусе Форт-Росса… А Форт-Росс — это было не просто «статусное» селение, на него возлагались большие надежды как на перспективную базу продовольственного самоснабжения Русской Америки.

И еще одно замечание по статье третьей… Уже после заключения конвенции, 28 мая 1824 года, Нессельроде в отношении министру финансов Канкрину обосновывал необходимость ее тем, что, подписав ее, США-де сами признали «прежде ими оспариваемую законную власть, которую Россия имеет над этими территориями».

Но простите, ведь янки поднимали, насколько помнится, шум по поводу одной лишь морской юрисдикции, относительно мореплавания и торговли? Это — раз…

А два — если они признавали законность наших прав в Русской Америке, то как могли настаивать на заключении соглашения, явно ущемляющего наш суверенитет в этой части российских владений?

Да и вспомним, что писал Нессельроде Полетике в инструкции на переговоры…

Н-да…

Статья же четвертая, выглядевшая как некое достижение России, на деле лишь поощряла безудержное американское хищничество и подрывала доходы РАК в силу формально временного характера конвенции. Ну, действительно, если Россия позволяла янки хищничать лишь десять лет, то уж можно было не сомневаться, что все это время они будут заниматься грабежом во всю «дяди-сэмовскую»…

Между прочим, обращаю внимание на то, что о праве на пушной промысел в конвенции речи не было, но что уж там… И так все было ясно — не за китами же и треской янки отправлялись в холодные русские северные воды…

Вообще-то статьи Конвенции были весьма расплывчатыми и давали повод для различного толкования. «Очарованный член» литературного общества «Арзамас» Полетика литераторской любви к точности выражений тут не обнаружил.

И тут я позволю себе процитировать самого себя: «Среди бела дня, не потерпев никакого поражения от США и не опасаясь угрозы подобного, в ранге победителя великого Наполеона Российская империя позволила янки грабить себя если не на большой дороге, то на Большом, Великом океане…»

Однако формальное невключение в договорные статьи права на пушной промысел давало России основание быстро расторгнуть Конвенцию в случае хищничества янки или просто топить браконьеров, если бы жестких мер против них не предприняли власти США (хотя о каких реальных мерах могла быть тогда речь!).

КОНВЕНЦИЯ 1824 года, заключенная с США, казалось бы, автоматически снимала вопрос о разграничении с Англией. Ведь Россия уже отступила до широты 54°40 . По одну сторону от этой условной линии — севернее находился русский архипелаг Александра, а южнее — английские острова Королевы Шарлотты.

Итак — каждому свое?

Нет!

И переговоры Полетики с Бэготом застопорились, а возобновились лишь зимой 1825 года, для чего в Петербург со специальной миссией прибыл Стрэтфорд Каннинг — двоюродный брат английского государственного секретаря по иностранным делам (министра иностранных дел) Джорджа Каннинга.

До назначения делегатом на переговоры Каннинг-младший был посланником в Вашингтоне. Опыт ему черпать было откуда, информацию — тоже. И все вскоре пошло по уже накатанной колее — 16 (28) февраля 1825 года русско-английская Конвенция была заключена.

И тут — очередное замечание в скобках…

Уже много позднее, в советские времена, соглашение с США определялось «историками ЦК КПСС» как Конвенция «о мореплавании, рыболовстве, торговле и поселениях на северо-западном побережье Америки». Но ведь это соглашение определило также территориальное разграничение.

А соглашение с англичанами теми же историками именовалось «Конвенция между Россией и Великобританией о разграничении владений в Северной Америке», хотя оно, как и предыдущее соглашение с янки, касалось далеко не одних границ, а еще и открывало дорогу в русские владения английским хапугам из Компании Гудзонова залива и Северо-Западной компании, да и просто вольным авантюристам.

Итак, вначале странные номера получались с приоритетами в реальном масштабе времени, в ходе петербургских переговоров! Не переговоры, а цирк! То главное на них — мореплавание, то — границы. То — право ловли, то — право торговли. В итоге мы наблюдаем то ли — фокусы со шляпой иллюзиониста, то ли — ловкое жонглирование, то ли — тонкую дрессировку русского партнера…

И такие же странные перестановки акцентов в определении сути документов наблюдаются через полтора века у советских историков.

При этом те же историки в толстенном XIV томе свода документов «Внешняя политика России XIX и начала XX века» проделали еще один фокус на манер уже продемонстрированного при «публикации» текста Указа от 4 сентября (петитная аннотация с отсылкой к раритетному источнику 1830 года).

На этот раз они привели петитную аннотацию русско-английской Конвенции, сославшись на то, что полный (шестистраничный) текст ее был ранее опубликован в издании Ф. Мартенса «Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами», вышедшем в свет в Санкт-Петербурге в 1878–1895 годах.

Вот эта аннотация полностью:

«Устанавливается черта разграничения между владениями обеих договаривающихся сторон на континенте и островах Северной Америки; определяются правила торговли, мореплавания и рыбных (опять! — С.К.) промыслов для российских и английских подданных в пограничных районах».

Негусто… И это, конечно, еще один пример злостного исторического умолчания.

Полного текста Конвенции я так и не добыл… Однако я обещал напомнить и напомню, что русско-английская Конвенция 1825 года еще более определенно, чем русско-американская Конвенция, игнорировала суверенитет России и давала английским судам право «навсегда плавать свободно… по всем рекам и речкам, кои, протекая в Тихий океан, пересекают черту разграничения в пределах прибрежной полосы севернее 54° 40 северной широты».

И поэтому итоги переговоров 1824–1825 годов с США и Англией надо было определять как катастрофу — если не произошедшую, то будущую, которая должна произойти рано или поздно… Если, конечно, не будет коренным образом изменена русская политика в отношении Русской Америки.

ПРИЧЕМ высшую российскую власть о будущей катастрофе предупредили прямо, недвусмысленно и задолго до того, как она разразилась в 1867 году.

Выглядело это вот как…

Вскоре после заключения русско-американской Конвенции 1824 года Главное правление РАК направило министру финансов генералу Канкрину донесение за номером 346. Датировано оно было 14 (русского стиля) мая 1824 года и начиналось так:

«Его сиятельство господин управляющий министерством иностранных дел (то есть Нессельроде. — С.К.) изволил лично объявить господину директору Северину, что с Северо-Американской Республикой заключена 5-го числа минувшего апреля особая конвенция, которой между прочим постановляется новый предел для заселений и промыслов нашей Компании в Америке и дается гражданам упомянутой республики на 10 лет право производить в наших водах всякую ловлю и торговать непосредственно с прибрежными жителями; следовательно, допускается совместничество, изменяющее совершенно 2-ю статью высочайше дарованных для Компании привилегий в 13-й день октября 1821 года и параграф 56 правил, высочайше для Компании утвержденных.

Сии два пункта доселе служили главнейшим основанием и существенной опорой Компании; без них она не могла ни составиться, ни существовать».

Горечью была напитана последняя фраза, горечью и усталостью было напитано и все донесение № 346…

Первенствующий директор Михаил Булдаков, директора Компании Андрей Северин и Иван Прокофьев, правитель канцелярии Кондратий Рылеев, чьи подписи засвидетельствовал начальник стола Александр Острогорский, доносили министру, что 10 мая собирался Совет, «высочайше при Компании учрежденный», и что он с «чувством верноподданнической к августейшему монарху благодарности» воспринял решение царя ограничить торговлю с иностранцами во владениях РАК одним портом — Ново-Архангельском, где весь обмен проходил бы под контролем РАК.

И вот теперь…

Да, вот как получалось! Еще 2 апреля Александр в очередной раз дал РАК доказательство своей поддержки, а через три дня его полномочные представители сдали все устойчивые перспективы РАК «на корню».

И теперь ее Главное правление в надежде на то, что «ратификация трактата еще не последовала», пыталось ситуацию спасти хоть как-то и втолковывало:

«Естли ранее всякое непосредственное сношение иностранцев с народами, состоящими в ведении Компании, не могло быть вовсе преграждаемо, то по крайней мере считалось непозволительным и даже неприязненным поступком; следовательно, удерживало посещавших наши воды иностранцев в пределах умеренности, а других отвращало и вовсе от плавания в столь отдаленное, бурное и опасное море, где притом нельзя было им надеяться дозволенным образом получить значительные выгоды.

Теперь же напротив, как скоро иностранцы (и притом те самые, кои всегда имели причину с неудовольствием смотреть на благоденствие нашей Компании в Америке и не упускали случаев тайно и явно вредить ей) получат законное право вступить в состязание с Компанией в самых промыслах ее, составляющих единственный источник ее богатства, то не только посещавшие прежде берега и воды наши, но и те, кои никогда не думали о подобном предприятии, устремятся туда и, конечно, не упустят случая соединиться для усиления звериных промыслов и непосредственной торговли с прибрежными жителями… К тому же иностранцы, побуждаемые коммерческими выгодами, внушат в приверженных к России дикарях отвращение к прежней зависимости от Компании…»

Все эти новые обстоятельства, констатировало Главное правление, Компании «ничего иного в будущем не обещают, кроме ее неизбежного падения»…

В НАЧАЛЕ июня Главное правление получило уже не устное извещение шефа МИДа о самом факте заключения Конвенции 5 апреля, а ее копию. Нессельроде 28 мая направил эту копию Канкрину специально для передачи в правление РАК.

Анализ текста там много времени не занял — все ведь было на поверхности, и уже 12 июня на стол Канкрина легла «Записка о положении Российско-Американской компании по конвенции 5 апреля».

Это была последняя перед ратификационными «похоронами» русского будущего в Америке записка РАК. Язык ее скуп, ибо это — документ деловой. И он же одновременно выразителен, потому что «Записка…» была хотя и поданным официально, но — криком души…

Правление РАК адресовалось к Канкрину на основании «65-й статьи высочайше утвержденных 13 сентября 1821 года правил Компании», по которой имело право обратиться к «всемилостивейшему государю» через министра финансов.

Тут я в очередной раз перед читателем объяснюсь… Конечно, я мог бы изложить эту Записку своими словами, но стоит ли выдавать «раскавыченный» текст за свой? Нет, я хочу, чтобы читатель ясно видел ту базу, на которой строится анализ, и хочу, чтобы читатель размышлял вместе со мной…

Ну как я могу лишить его и возможности, и удовольствия прикоснуться прямо к важному и убедительному документу эпохи, к эпохе? Да и имею ли я на это право — после того как сам прикоснулся к ним и получил возможность увидеть давние события не в кривом зеркале ангажированных монографий, а в окошко, отворившееся непосредственно в то время?

Итак, в пространной и хорошо обдуманной бумаге те же четыре человека — Булдаков, Северин, Прокофьев и Рылеев (он появляется на этих страницах во второй, но не в последний раз) сообщали, что «Совет и Главное правление Компании вникли еще во все подробности сего столь важного дела и по непосредственной связи оного не только с благосостоянием, но самим существованием Компании почитают долгом… всепокорнейше просить Ваше высокопревосходительство удостоить внимания Вашего следующие обстоятельства:

A. Исключительное право торговли и ловли зверей по берегам Северо-Западной Америки и островам Восточного океана или Тихого моря, открытым издавна российскими мореплавателями, есть первое основание не только выгод, но и самого существования Компании.

B. С учреждением оной в 1799 г. торжественным актом государя императора Павла I обнародовано право обладания России как сими берегами до 55 северной широты, так и островами Алеутскими и Курильскими. Сим же актом право торговли и ловли даровано Компании на двадцать лет и оным удалено совместничество иностранных.

C. В течение двадцати пяти лет право обладания Россией никем не было оспариваемо и Компания под высочайшим покровительством пользовалась дарованными ей привилегиями.

Случалось временно, что появлялись там суда подданных Американских Штатов и производили потаенную… торговлю с природными жителями, но таковые покушения частных людей… как и всякая потаенная и противозаконная торговля сопряжены со всегдашней опасностью, а потому и не могли быть обширны, ни постоянны (из записки Берха мы знаем, что убытки и от такой деятельности янки были как раз значительны, но ниже читатель познакомится с меткой образной характеристикой ситуации, данной самими авторами Записки, которая показывает, что по сравнению с грядущим бывшее казалось пустяком. — С.К.).

D. При всемилостивейшем возобновлении привилегий Компании в 1821 г. благоугодно было оградить Компанию и от сих покушений изданием особых правил о пределах плавания и порядка приморских сношений вдоль берегов Восточной Сибири и Северо-Западной Америки.

Сими правилами воспрещено иностранным судам приставать к берегам и островам, подвластным России, и к самой Камчатке и приближаться к оным в расстоянии ста миль.

E. Сие учинено по видам, известным правительству, но Главное правление Компании никогда не осмеливалось просить столь сильного ограждения своих прав (на это обстоятельство прошу обратить особое внимание, потому что из него ясно видно, что Указ от 4 сентября 1821 года имел далеко не только «компанейскую» подкладку, а был прежде всего актом большого государственного смысла, «сильно» ограждавшим де-юре права всей Российской державы над морским регионом, давно ставшим для нее де-факто внутренним. — С.К.)…

F…Таким образом, Компания поныне в течение двадцати пяти лет пользуется исключительным правом торговли с природными жителями и звериных промыслов по берегам и островам Северо-Восточного океана, и на сем только праве основано ее существование… Но конвенция 5 апреля изменяет существенно таковое положение дела Компании и неизбежно поведет к ее уничтожению.

G. Господин управляющий министерством иностранных дел (то есть Нессельроде. — С.К.) в переписке его с адмиралом Мордвиновым и с Вашим высокопревосходительством опровергает сии опасения следующими доводами:

1. Американцы уже давно производят торг… и ловлю зверей, ибо не признают нашего права удалить их от сего промысла;

2. Запрещение и доныне, можно сказать, не существовало, ибо американцы не покорялись оному;

3. Нельзя думать, чтобы они предпочтительно стали торговать с прибрежными дикими, а не с русскими колониями…»

«Доводы» Нессельроде выглядели не то что смехотворно (с учетом статуса «мыслителя»), не то что беспомощно (с учетом опять же статуса лица, их высказывавшего), но прежде всего некомпетентно — с учетом того, что высказывались они не просто высшим сановником, а управляющим Министерством иностранных дел!

Игнорирование иностранцами национального права державы как обоснование отказа державы от своих прав? Такой взгляд высокопоставленного дипломата был прежде всего доказательством, во-первых, его непонимания сути международного права, во-вторых — признаком его непатриотичности и равнодушия к мощи державы, а в-третьих — свидетельством его полного служебного несоответствия.

Директора РАК не могли, конечно же, даже тенью мысли высказать нечто подобное тому, что выше сказал я, но они могли убедительно ответить на «доводы» шефа российского внешнеполитического ведомства.

И ответили:

«Не в виде возражения на сии доводы, но для объяснения оных мы осмеливаемся представить:

1. Обладание странами Нового Света основано европейцами на праве первого открытия и занятия. На сем праве и Россия обладает островами и северо-западным берегом Америки. Непризнание сего права Американскими Штатами не уничтожает оного (эту мысль выделил я, чтобы лучше показать, что директора РАК не только в торговле, но и в международном праве разбирались получше носителя двадцати пышных орденов Карла Нессельроде. — С.К.). Торг, который они производили в сих местах, почитался досель непозволительным и даже неприязненным поступком, и сие удерживало и отвращало иностранцев от распространения оного… звериной же ловли по берегам в заливах и около островов они никогда сами не производили, и во все время существования Российско-Американской компании ловля сия производилась исключительно промышленниками Компании.

2. Исключительное право, дарованное Компании в 1799 г., налагало запрещение торговать в означенных местах не только иностранцам, но и российским подданным, не принадлежащим к Компании (в силу полугосударственного характера РАК. — С.К.). Сие запрещение еще определительнее утверждено вновь дарованными в 1821 г. привилегиями и правилами о пределах плавания. Не покорялись сему запрещению одни самовольные нарушители оного, каковые восстают противу всех законов и во всех частях света, и как контрабанда, хотя она повсюду существует, не уничтожает силы запрещения, так и не может она причинить столько вреда к разрушению собственной народной промышленности, сколько угрожает оной свободный и всем законно дозволенный торг. Здесь да позволено будет привести известное уподобление о действии контрабанды, что в калитку невозможно провезти того, что провезется в ворота. (Эх, как точно, сочно и хорошо! И в этом явно чувствуется рука и стиль Кондратия Рылеева. — С.К.).

3. Компания и колонии наши на берегах Северо-Западной Америки существуют тем, что они одни имеют право всегда и постоянно промышлять зверей и торговать с коренными жителями и, приобретая от них добываемые ими меха и шкуры, продавать и обменивать иностранцам, в том числе и американцам, которые приезжают за ними в наши селения. Дозволение им самим производить… ловлю и торговлю… отнимет у Компании… сие единственное средство существования, ибо американцы непременно воспользуются дозволением и будут, во-первых, промышлять и ловить сами зверей и, во-вторых, предпочтительно от самих коренных жителей приобретать все то, что они получали от Компании; ибо от жителей получат дешевле…»

Пожалуй, надо пояснить одну деталь… Если в русской Азии ушлые купчишки и могли спаивать, скажем, чукчей в целях неравноправного торгового обмена, то в Русской Америке РАК чисто экономически было выгодно проводить линию на умное цивилизаторство. Чисто экономически было выгодно не спаивать местных жителей, а постепенно развивать в аборигенах образованную и лояльную к русским прослойку — ведь среди служащих РАК в ее американских колониях процент русских был не так уж и велик даже в крупных поселениях.

Кроме того, РАК была полугосударственным предприятием и ее деятельность проводилась с учетом государственных политических соображений.

Поэтому пусть читателя не смущают выражения в документах РАК типа «зависимость дикарей от Компании…». Эта зависимость шла не во вред будущему «природных жителей»…

С другой стороны, именно янки могли подорвать не только процветание РАК, но и долговременный источник пропитания аборигенов.

Записка РАК поясняла и это:

«Нельзя оставить без замечания и того, что Компания при ловле морских зверей, из коих главнейший предмет торговли составляют морские котики, упрочивая свой промысел, наблюдала строго, чтобы ловить одних молодых котов, оставляя маток для приплода. Без сего правила в немногие годы истребился бы весь промысел. Но американцы в чужих водах, куда допускаются на срочное (на 10 всего лет! — С.К.) время, не только не будут иметь причины наблюдать сию осторожность, но устремятся к совершенному искоренению зверей и того достигнут. Сим образом по истечении десяти лет весь тот край, суровость коего представляет одно богатство в обилии звериных промыслов, на которых основываются прочные выгоды государственной торговли, обратится в бесплодную пустыню (замечу, что «советские историки» талдычили о хищничестве царского режима, уничтожившего котиков, но царский режим, как видим, всего лишь открыл путь к уничтожению русского богатства американцами, и промысел уничтожили они, о чем «историки» нам почему-то не сообщали. — С.К.).

Было сказано в Записке от 12 июня 1824 года и о подрыве русской меховой торговли в Кяхте…

Авторы Записки понимали, что просто отказаться от уже подписанной Конвенции и не ратифицировать ее скорее всего — невозможно. Поэтому они писали так:

«Естли же необходимо сделать какое-либо отступление от изданных в 1821 г. правил о пределах плавания, то, по мнению нашему, желательно было бы для дела Компании оставить в том положении, в котором они находились до 1821 г., и для сего в пояснение или дополнение ст. I и IV конвенции постановить следующее: что из статьи I исключаются берега Восточной Сибири и Камчатки, равно острова Курильские, Алеутские, Кадьяк и берег Северо-Западной Америки, начиная с Уналашки, с включением Ситхи, Ново-Архангельска и по 54°40 , и что по IVстатье конвенции в сем пространстве, где поныне с отдаленных времен производят россияне свои промысла, хотя позволяется иностранцам плавание и пристанище к таким местам, где есть заселения Компании, равно и торговля с самой Компанией, а не с природными жителями, но ловля зверей, кроме природных жителей, исключительно предоставляется россиянам».

Документ был «верноподданническим», и упреки в адрес высшей власти авторы могли позволить себе только «всепокорнейшие». То есть они себе их позволить не могли… И они действительно лишь скрыто, уже в конце Записки, мягко напомнили царю и его окружению, что просят всего лишь о том, что сама же высшая власть дала Компании вначале при ее основании в 1799 году, а затем подкрепила державным актом от 4 сентября 1821 года, и что уничтожала Конвенцией от 5 апреля:

«Правление Компании чувствует в полной мере все затруднения, с которыми может быть сопряжена негоциация о новых дополнениях или пояснениях конвенции, но как оно не домогается ни новых прав, ни распространения прежних, да и желание оставить дело в том положении, в каком оно находилось с 1799 г. доныне, основано не на том только, чтобы сохранить свои собственные пользы, но чтобы предупредить общие государственные потери, то и не дерзает умалчивать о предвидимых ею опасениях…»

УВЫ, это был глас вопиющего в столице, которая (как и Москва XXI века) в смысле отзывчивости на защиту подлинных российских интересов все более оказывалась пустыней…

Причем русских в русской столице не только не слышали. Над ними еще и издевались!

Еще до появления Записки РАК — при направлении Канкрину копии Конвенции — Нессельроде выражал лицемерную «надежду», что министр финансов обратит внимание директоров Компании «на важные доставляемые ей сей конвенциею выгоды» и постарается «рассеять возникшие, быть может, но, по мнению моему (то есть Нессельроде. — С.К.), совершенно неосновательные опасения или неудовольствия…»

Как на мой взгляд, читатель, одного этого факта достаточно для обвинения Карла Нессельроде не просто в злостном, но еще и в издевательском небрежении государственными интересами. И что уж говорить о его заявлении, что успех деятельности АРАК будет полностью зависеть от ее распорядительности, а также «неутомимости, благоразумия и кротости» в отношениях с местными жителями…

Ну почему они, уважаемый мой читатель, не только обобрать нас норовят, но еще и унизить при этом стараются?!

Да понятно, в общем-то, почему…

Тем не менее не из одних же нессельродов и прочих нравственных уродов и выродков состояла русская государственная власть? Возмущение и вопросы множились…

И Нессельроде вынужден был юлить. Не позднее 20 июля 1824 года он подал Александру доклад, где сообщил о своей переписке с Канкриным, о замечаниях Мордвинова, о Записках РАК («…управляющие делами Компании считают заключенный с Северо-Американскими Штатами акт невыгодным для ее торговли, я старался краткими, но, как смею думать, достаточными суждениями доказать неосновательность изъявляемых Компаниею опасений…») и о просьбе РАК однозначно исключить Восточную Сибирь, Камчатку, Курилы, Алеуты и Аляску до Ново-Архангельска из зоны действия Конвенции.

Нессельроде юлил, и это видно также из того, что то новое отношение к Канкрину, о составлении которого он поспешил доложить царю, было составлено в июле, а отправлено адресату лишь 18 августа. Такая «необъяснимая» задержка сама по себе объясняет почти все!

В этом новом послании шеф МИДа писал, кроме прочего, что уже в 1801 году «в тамошних морях было до 16-ти иностранных больших судов, в том числе 15 американских (интересно, кто их там тогда считал? — С.К.)», что «против постановления, в 1799 г. изданного, не было протестаций единственно потому, что наш кабинет не сообщал оного другим, но с самого начала непосредственных сношений России с Соединенными Штатами Северной Америки споры о делах Компании нашей почти не прекращались (но при таких спорах, если они и были, нельзя было не сослаться на Указ Павла за 1799 год. — С.К.)», и много еще чего подобного там было…

Однако Нессельроде и прямо лгал, а еще больше — неправомерно умалчивал.

Поэтому пройдемся-ка мы по ситуации еще раз…

К СОЖАЛЕНИЮ, каждый интересный документ в текст не вставишь, и поэтому я лишь сообщу читателю о существовании инструктивно-информационного (не по названию, а по сути) письма Главного правления РАК от 20 августа 1808 года известному нам

Андрею Дашкову, назначенному генеральным консулом в Филадельфии и отъезжающему в США. Компания сделала его по этому случаю своим членом-корреспондентом.

И упомянул я об этом письме потому, что лишь из него понял, почему могла возникать некая неразбериха с разграничением в Америке.

Англосаксы появились впервые в поселениях РАК примерно в 1792 году, уже найдя там, естественно, русских. И с учетом того, что англичане и американцы пришли на северо-запад Америки после нас, разговора о спорности прав быть вроде бы не могло!

Однако в определении границ наших владений имелся один тонкий момент. Даже в 1808 году у Баранова, оказывается, была инструкция: о «границах принадлежности российских» отвечать уклончиво. Любопытствующим на сей счет иностранцам, «приезжающим по торговым делам», велено было коротко отрезать, что они «не имеют права делать подобные вопросы», а офицерам иностранных флотов — что «от двора не имеется о том никаких приказаний»…

И то же письмо информировало Дашкова: «Объявив Вам черты российских владений, нужным почитает Правление дополнить, что о их границах и о будущих занятиях российское правительство с правительствами других держав не имело еще сношения и трактатов, а почитает принадлежностию своею все то, что ныне компаниею занято и впредь занято будет по праву первооткрытий и независимости тех мест».

Вообще-то тут ничего страшного не было. Не оговаривали же с Россией свои права Испания, скажем, на Кубу, Голландия — на Яву, Англия — на Индию и Франция — на Мартинику…

Но к тому времени «бостонская» активность приняла уже такие размеры, что наносила нам убытка на миллион рублей в год. И имело смысл ограждать наши права договорами.

Но — ограждать их, а не сдавать их!

И в еще «до-нессельродные» времена, 1 мая 1808 года, министр иностранных дел и министр коммерции Румянцев письменно испросил у Александра санкцию на переговоры с американским генеральным консулом Гаррисом о «принятии надлежащих мер» и установлении таких правил торговли американцев в Русской Америке, «как то существует и в прочих европейских колониях в обеих Индиях».

И царь такую санкцию дал.

17 мая 1808 года Румянцев направил Гаррису ноту, где шла речь о необходимости заключить соглашение и упорядочить торговлю в русских владениях в Америке так, чтобы она шла только с уполномоченной на то российским правительством компанией («…меновая торговля осуществлялась исключительно на Кадьяке и производилась через агентов компании»).

Уже через два дня, 19 мая, Гаррис в ответной ноте выразил «искреннее удовлетворение» по поводу предложения, которое положит конец «нарушениям правил», и обещал при первой возможности довести до своего правительства «содержание этой интересной ноты, которой оно уделит все внимание, какого она заслуживает»…

Вопрос, однако, «завис», а янки наглели… А ведь даже в Китае они незаконной — с точки зрения китайцев — торговли тогда не вели.

Можно было надеяться, что что-то наладится после назначения некоего Шорта посланником США в России. Но судьба у его посланничества оказалась полностью соответствующей фамилии («Short» по-английски — «короткий»). В апреле 1809 года он был уже в Париже, но 17 апреля прислал записку нашему послу Куракину с сообщением, что сенат США принял решение отказаться от назначения посланника в Петербург.

Тем временем добравшийся 12 июля 1809 года до Вашингтона Андрей Яковлевич Дашков уже при первой встрече с президентом Мэдисоном поднял вопрос о заключении торгового договора. И Мэдисон вроде бы был от того не прочь — во время протокольной беседы.

А потом все пошло худо. Янки все наглели. Дашков раз за разом протестовал и пытался добиться от Вашингтона какого-то вразумительного ответа. С января по март 1810 года Дашков семь раз встречался с государственным секретарем США Смитом.

В октябре 1809 года он направил письмо Баранову, где сообщал, что после знакомства с Конституцией США убедился в том, чтои правительство США не может запретить своим гражданам торговать где бы то ни было и с кем бы то ни было.

Так-то так, но тогда имело ли это правительство право брать под свою защиту тех своих граждан, которые нарушали чужие законы? И вряд ли янки бесконтрольно торговали с колониями других держав.

В то же время Дашков (а позднее Пален) сообщали, что более реально договориться о режиме торговли с «Пушной компанией» Астора. 20 апреля (2 мая) 1812 года РАК действительно заключила с его «Американской меховой компанией» конвенцию сроком на четыре года.

Янки есть янки. 20 декабря 1812 года правление компании Астора конвенцию утвердило, а выполнять не собиралось, и по истечении срока ее действия (точнее — бездействия) возобновления не последовало. Умывая руки, сообщу, что некий реальный торговый обмен с Астором у РАК все же был. Но сам факт непродления соглашения показывает мизерность этого обмена.

Тем не менее все это время элемент неопределенности с границами русских владений хотя и существовал, но — лишь в зоне весьма «южных» градусов северных широт. Так, в переговорах с компанией Астора РАК добивалась права совместного промысла в Орегоне, в районе реки Колумбия. Но все, что было севернее 55-го градуса, признавалось нашим без каких-либо сомнений обеими сторонами.

И в ноябре 1809 года Дашков в очередной депеше сообщал министру иностранных дел Румянцеву: «Я не иначе буду отзываться в сношениях моих со здешним правительством обо всех диких (то есть о немирных индейцах-тлинкитах (колошах) и прочих. — С.К), около наших селений на северо-западных берегах Америки и на островах обретающихся, как о находящихся под державою Российской империи (то есть как о российских подданных. — С.К.), а об их нападениях на наши селения и о вреде, причиняемом от них посредством доставленного американцами оружия, как о бунтующих…»

И такая постановка вопроса никаких протестующих реакций в Вашингтоне не вызывала…

Не наблюдалось на сей счет возражений и со стороны нашего знакомца Адамса, ставшего с октября 1809 года первым, наконец, посланником США в России…

В конце 1810 года Александр тоже назначил первого посланника России в США — действительного камергера графа Палена.

В своей инструкции Палену от 27 декабря 1809 года (8 января 1810 года), контрассигнованной «канцлером империи» графом Румянцевым, император отмечал:,

«Как Вам известно, несколько лет назад некоторые русские торговцы основали под моим покровительством общество, носящее имя Американской компании… Я хочу, чтобы Вы всем, чем только можете… поддерживали его перед правительством Соединенных Штатов… Канцлер сообщит Вам копию ноты, врученной здесь генеральному консулу Соединенных Штатов по вопросу о ведущейся с американских кораблей контрабандной торговле с туземцами российских владений в Америке».

С тех пор такие документы появлялись периодически, и если их было меньше, чем могло быть, то тут был ряд причин. И среди них не последнее место занимал саботаж Нессельроде — во-первых, и частые отсутствия в Петербурге американских посланников — во-вторых…

То, о чем написано выше, современникам тех давних событий, причастным к этим событиям, было известно, естественно, лучше, чем автору. Причем у заинтересованных участников событий из РАК времени было мало, и хотя официально провокационная «бумага» Нессельроде в июле 1824 года была еще в МИДе, но о ее подготовке было известно.

И как-то реагировать и что-то решать было надо — очень уж очевидным становилось попрание МИДом важнейших русских прав…

ОЧЕВИДНО, поэтому уже на следующий день — 21 июля 1824 года, по указанию царя собралась «конференция» специально учрежденного комитета для рассмотрения положения дел…

В комитет вошли Нессельроде, Канкрин, член Государственного совета Сперанский, директор канцелярии Министерства финансов Дружинин и Полетика…

Характерно, что на эту конференцию не пригласили ни адмирала Мордвинова, ни бывшего посланника в США Дашкова, ни графа Румянцева. А ведь все они были бы тут нелишними… Не было на конференции и военных моряков…

Комитет ознакомился с проектом отношения Нессельроде к Канкрину, с Записками РАК и в один день пришел почти к общему согласию.

То, в чем согласились члены комитета, я изложу в основном своими словами, потому что Рылеева на конференции не было, и в тяжеловесных периодах ее протокола, проект которого был изготовлен явно в МИДе, я и сам разбирался не без труда.

В общем, порешили на том, что:

1. «Условие 5 (17) апреля утверждает за Россиею права, доныне подвергавшиеся сомнению»… При этом умалчивалось, что, как я уже подчеркивал, до начала переговоров янки ни о каких таких сомнениях даже не заикались. Тем не менее в протоколе утверждалось, что США оказали нам тут чуть ли не великую милость, потому что, мол, могли бы наши права «с большою выгодою оспаривать и с большим удобством наносить им вред».

2. Что коль уж Конвенция запретила продажу спиртных напитков и оружия, то для РАК наступит не жизнь, а разлюли малина.

3. Что также радоваться должна РАК по поводу отказа янки от поселения на северо-западном берегу (где они долгое время спустя и так не селились).

4. Что через десять лет РАК и России вообще ни о чем не надо будет беспокоиться, потому что янки из наших вод уйдут, а права наши на эти воды останутся (это было чепухой как в силу срочного характера Конвенции, так и нечеткости — уверен, намеренной — ее формулировок).

5. Насчет кяхтинской торговли заявлялось, что РАК участвует в ней на 800 000 рублей из общего оборота (почему-то давался общий русско-китайский оборот) в 50 миллионов рублей, а это, мол, пустяки.

6. Поскольку «власть России над берегами Сибири и Алеутскими островами издавна уже признана всеми державами, — говорилось также в протоколе, — то означенные берега и острова ни по чему не могли быть упомянуты в статьях вышесказанного условия, которое относится только к спорным землям на северо-западном берегу Америки и прилежащим островам…».

Заявляя это, горе-аналитики из МИДа вряд ли могли бы внятно ответить на вопрос, а какими официальными актами они могут подтвердить признание «всеми державами» русских прав на Алеуты и чем наши «всеми признанные» права на Алеуты отличаются от якобы спорных наших прав на Аляску, на Кадьяк? И почему, начав — ни с того ни с сего — оспаривать наши права на Аляску, янки помалкивают насчет более южного Ново-Архангельска и всего архипелага Александра? Не потому ли (а это было именно так!), что Ново-Архангельск являлся тогда единственным цивилизованным центром в огромной тихоокеанской северной зоне и только там янки могли получить помощь в случае нужды или беды?

Протокол конференции высокомерно отмел все тревоги и сомнения РАК, однако единодушия среди членов ее комитета протокол зафиксировать не смог.

Напротив, пришлось зафиксировать обратное…

В составе комитета было пять человек… Можно уже почти наверняка утверждать, что Нессельроде и Полетика «играли», опоясавшись кожаными фартуками, то есть на стороне янки…

Михаил Сперанский своих «фартучных» склонностей никогда особо и не скрывал, что лишний раз подтвердил, безоговорочно став на сторону двух якобы российских дипломатов…

Егор же Францевич Канкрин приложил к протоколу такое свое особое мнение, которое было равнозначно, по сути, отказу от подписи, прямо отказаться от которой он мог разве что ценой отставки от недавно полученного им поста.

Канкрин записал:

«Что касается вопроса торгового, то министр финансов не находит возможным отказаться от мнения, что для Американской компании было бы куда выгоднее сохранить непрочное положение, определяемое ее правами на 1821 г, нежели регулировать деятельность жителей Соединенных Штатов… Однако, учитывая, что мини-

стерство иностранных дел придает большое значение вопросу территориальному, а отказ ратифицировать уже подписанный договор поставил бы нас в невыгодное положение, министр финансов… считает нужным приложить записку с изложением своего мнения.

Генерал Канкрин».

Иными словами, Канкрин, с одной стороны, вред конвенции признал, но с другой — уклончиво развел руками: мол, по моей части — бред и вред, а как там по части внешнеполитической, пусть господа дипломаты разбираются сами, им, мол, и географические карты в руки…

Что же до пятидесятитрехлетнего действительного статского советника Якова Александровича Дружинина (с 1925 года ставшего членом совета РАК), то он в выражении своего подлинного мнения был стеснен, естественно, еще более, чем его шеф Канкрин, но и он, хотя и подписал протокол без особого мнения, счел необходимым письменно напомнить о просьбе РАК конкретизировать географические объекты, исключаемые из сферы действия Конвенции от 5 апреля…

— В результате в протоколе была отмечена необходимость разъяснить янки, что право торговли с туземцами и отлова рыбы и морского зверя в прибрежных водах Русской Америки, предоставленное им Конвенцией 5 (17) апреля, распространяется только на область, расположенную между 59° 30 с.ш. (залив Якутат) и 54°40 с.ш. (южная граница разграничения).

Если это было бы так, то из зоны соглашения исключались Алеуты, Аляска, острова Прибылова и прочее…

УВЫ, история с этой конкретизацией окончательно показала и доказала как лицемерие янки, так и фактическое предательство петербургских дипломатов.

Требование о точном указании географической зоны вынуждены были записать в протоколе от 21 июля постольку, поскольку конференция не могла просто так отмахнуться от мнения Министерства финансов (Канкрин тоже настаивал на конкретизации).

Поэтому 16 августа 1824 года даже Нессельроде был вынужден в соответствии с протоколом 21 июля направить депешу в Вашингтон Тейлю-фан-Сероскеркену. В этой депеше российскому посланнику предписывалось заявить правительству США при обмене ратификционными грамотами, что:

— императорское правительство не считает, что на побережье Сибири и Алеуты распространяется десятилетнее разрешение рыбной ловли, охоты и торговли;

— начиная с 59°30 с.ш. на северо-западном побережье Америку Россия не позволит иностранным кораблям ни подходить к берегу ближе чем на две морские мили, ни заниматься охотой, рыболовством или торговлей с туземцами.

Такое уточнение было корректным, но этого надо было добиваться раньше — до подписания Конвенции. Тем более что такой поворот дела никак не устраивал США, которым надо было залезть к нам в карман до самого дна!

Вообще-то тут можно предполагать — при всей сложности сообщений того времени — взаимный сговор клики Нессельроде и клики Адамса.

Ну, действительно, в протоколе от 21 июля оговаривалось, что Тейль «должен упомянуть о сем последнем предложении (относительно «географии» Конвенции. — С.К.) не прежде как тогда, когда будет уверен, что оное примется за благо и что сим предложением не воспрепятствует он правительству Соединенных Штатов утвердить условие 5 (17) апреля».

Но как можно было полагать, что янки обрадуются нашему разъяснению? К тому же Нессельроде предписывал дать его при обмене ратификационными грамотами, то есть предлагал Тейлю махать кулаками после драки…

Этим он формально спасал свое лицо перед царем и Россией, но ничего не добивался по существу. Более того — то, как развернулись события в Вашингтоне, позволяет, как я говорил, предполагать даже сговор.

А уж то, что все вышло для России оскорбительно и унизительно, — вне сомнений…

ДЕПЕШУ от 16 (28) августа доставил в Вашингтон юный Ахиллес Шабельский, второй секретарь миссии в Филадельфии. И доставил он ее 23 ноября (6 декабря) 1824 года.

На следующий же день Тейль отправился к Адамсу. Как раз в этот день открывалась и очередная сессия конгресса.

— Господин Адамс! Наша Американская компания после подписания апрельского условия возбудила столько жалоб, что его величество император надеется найти у вас понимание… Дело вот в чем…

И Тейль начал рассказывать Адамсу о том, о чем мы уже знаем, то есть, о том, что необходимо более точно и конкретно определиться с зоной действия Конвенции. При этом Тейль подчеркивал, что Россия не намерена ограничивать свободу мореплавания, а всего лишь подчеркивает, что не намерена допускать неконтролируемое присутствие иностранных судов в прибрежных (собственно — территориальных) водах.

Адамс, хотя и слыл человеком раздражительным, слушал внимательно, не перебивая, с выражением спокойствия и даже благожелательности…

А выслушав, благодушно же ответил:

— Господин барон! Если бы вы вручили подобную ноту при обмене грамотами, то не могли бы вызвать с нашей стороны иного ответа, кроме следующего: «Правительство Соединенных Штатов не облечено властью давать собственное толкование конвенции… тут все решает конгресс, а в сомнительных случаях — судебный орган Союза… После ратификации конвенция становится законом, и правительство с той поры ничего не может изменить».

«Да, — замечу я, автор, — разделение властей за океаном выдумали, конечно, неглупое… Всегда можно было Ивану кивать на Петра, Петру — на Ивана, Адамсу — на Монро, Монро — на конгресс, конгрессу — на суд, а суд мог сказать «нет», а на «нет», как, известно, и суда нет…»

Что же до собеседника Тейля, то он спокойно предупредил движением ладони вопрос российского посланника и неторопливо продолжал:

— Поэтому ваше заявление при обмене грамотами ничего не даст… Если же сообщить о нем до ратификации, то противники Конвенции в сенате могут воспользоваться этим предлогом для отсрочки на основании того, что мы еще не достигли единогласия в толковании договора…

Тейлю бы тут сказать: «Так в чем дело?! Давайте его достигнем! Пока-то Конвенция подписана лишь правительством! А мы ведь просим вас о том, с чем вы вроде бы должны быть согласны…»

Увы, ничего подобного он не сказал…

Нет, я не буду обвинять Тейля в участии в сговоре. Я склонен считать, что он просто был не очень-то привержен идее величия России, да и отличался он скорее обстоятельностью, чем быстротой реакции и остротой мысли…

Поэтому ничто не мешало Адамсу разглагольствовать и далее, чем он и занялся, вволю отыгрываясь за свою притворную сдержанность в начале беседы:

— Наша Конвенция произведет на общественное мнение этой страны самое выгодное впечатление и настроит его в пользу России… Но если бы затруднения возникли в самый момент обмена ратификационными грамотами, это привело бы к иному результату… Я рассматриваю наши страны как естественных друзей. Как президент, так и я исполнены самого искреннего желания сделать все от нас зависящее, дабы уважить его императорское величество, и мы с неизменной готовностью и почтением встретим предложения, которые нам будут сделаны с его стороны…

Уважаемый читатель! Ну не наглость ли это? Тебе только что сделали вполне конкретные предложения, а ты заявляешь, что готов принять все, что тебе предложат, лишь для того, чтобы тут же вежливенько послать предложенное ко всем чертям!

Н-да!

И вот тут Адамс, увлекшись, дал немного маху и ляпнул такое, что позже позволило Тейлю его немного поддеть — хотя он до конца оплошкой Адамса не воспользовался…

Дело в том, что беседа официальных представителей двух стран — это не болтовня в уютном ресторанчике… Она фиксируется взаимно и нередко взаимно же потом согласовывается в виде резюме…

Так вот Адамс заявил Тейлю:

— Лично я придерживаюсь мнения, что наши соотечественники не имеют никакого намерения распространять свои торговые предприятия ни на Сибирь, ни на Алеутские острова; я не думаю также, что они собираются направиться на 59° или даже на 57° северной широты… Отнюдь не такого рода деятельность имелась в виду. Но официальный демарш на сей счет мог бы породить такую идею…

Как видим, Адамс милостиво оставлял Сибирь полностью русским… Но при этом проговаривался, что, по его мнению, имеющийся текст Конвенции 5 апреля дает американцам основания претендовать на свободу рук не то что на Алеутах или на Аляске, но даже в русской Азии!

Да… Дел-а-а!..

Но и это еще не все… Через несколько дней Тейль передал Адамсу на согласование резюме, где слова госсекретаря были изложены в том виде, в котором их услышал Тейль и в котором я их выше привел.

И вот тут Адамс начал настаивать на поправке… Он хотел, чтобы слова «…ни на Алеутские острова; я не думаю также, что они собираются направиться на 59° или даже на 57° с. ш…» были исключены…

— Но, господин Адамс, — возразил Тейль, — моя память может скорее оказаться несовершенной, чем мне изменить… Я ведь слышал это так!

— Нет, нет, я не мог так сказать, — тут же стал отнекиваться Адамс, — или вы меня неверно поняли, или я неточно выразился! Я недостаточно сведущ в делах, относящихся к американской торговле в тех краях, чтобы высказываться подобным образом! Я мог говорить только о побережье Сибири…

Тейль на память не жаловался, но «крамольные» слова пришлось убрать, по поводу чего он заметил: «Я весьма склонен подозревать, что господин государственный секретарь счел должным объясниться таким образом уже после некоторых размышлений».

Таким образом, подлинные планы США и их подлинное толкование статей Конвенции стали очевидными. Но это были уже волны после шторма…

Придирчивый читатель может спросить у автора: «Откуда такое знание подробностей — вплоть до того, как слушал Тейля Адамс? Автор что — в кабинете у госсекретаря за портьерой прятался?»

Я, конечно, свидетелем разговора не был, но моим информатором стал сам Тейль. Ибо я всего лишь позволил себе развернуть в диалог часть его депеши Нессельроде от 17 (29) января 1825 года — последнего года александровской России…

Да, МИД Нессельроде вроде бы и выполнил решение протокола от 21 июля 1824 года, но естественная медлительность тогдашних сообщений в совокупности с неестественной медлительностью МИДа сделала свое — никаких практических действий предпринять уже было нельзя.

29 декабря 1824 года Конвенция была передана в сенат, а 11 января 1825 года уже произошел обмен ратификационными грамотами. Адамс стращал Тейля в конце декабря, что в сенате противники, мол, Конвенции устроят драку и будут сопротивляться ее принятию, но все прошло быстренько и спокойно. Еще бы! Что они, янки, — дураки, что ли?

Это мы с тобой, уважаемый мой читатель, очень уж часто оставляем сами себя в дураках…

Единственным относительно положительным «сухим остатком» от всей этой, не то — грустной, не то гнусной и возмутительной истории стала рекомендация Тейля-фан-Сероскеркена российскому МИДу, высказанная им в той же депеше от 17 (29) января 1825 года и особо им в тексте депеши выделенная: «Если российскому двору придется когда-либо вновь вести переговоры с этим правительством, желательно, чтобы наш кабинет принял за непреложное правило никогда не ратифицировать никакую конвенцию, заключенную с Соединенными Штатами, до получения американской ратификационной грамоты».

АЛЕКСАНДР к тому времени был, как я понимаю, клубком нервов. А то, что он умел внешне владеть собой, его внутреннюю нестабильность лишь усиливало.

16 (28) февраля 1825 года была заключена и англо-русская Конвенция. А 17 февраля (1 марта) 1825 года Главное правление РАК, о том еще, безусловно, не зная, подало Канкрину донесение за № 157 «О вновь устраиваемых крепостцах на Северо-Западном берегу Америки».

Правление информировало государственную власть о своем предписании русскому колониальному начальству «устраивать крепостцы на Северо-Западном берегу Америки по Медной реке, от морского берега внутрь земли»…

Таким образом правление РАК намеревалось застолбить наши права до «Каменных» (Скалистых) гор (Rocky Mountains), до которых уже добрались с другой стороны англичане. Оно просило Канкрина сообщить об этом в МИД, «дабы при переговорах с великобританским кабинетом было обращено внимание на сей предмет».

Но Конвенция с Англией уже была подписана, и раздражение императора проявилось в том, что он тут же приказал Канкрину передать РАК, чтобы она немедленно отменила постройку крепостей, и «сверх того, призвав директоров, сделать им строжайший выговор за неприличность… предложения… с тем чтобы они беспрекословно повиновались распоряжениям и видам правительственным, не выходя из границ купеческого сословия».

Итак, купцы вели себя как государственные мужи, а император вел себя уже как безвольная тряпичная кукла…

В августе 1825 года он через Нессельроде (и явно под диктовку Нессельроде) приказывает Канкрину откорректировать Устав РАК с учетом требований обеих Конвенций и «доказать» Компании, что «отныне должна она искать и может без труда найти средства к возрастающему и прочному благосостоянию в кротком обращении своем с природными жителями тамошних стран, в системе, руководствующей к благоразумному употреблению способов, доставляемых ей теми краями относительно к звериному и рыбному промыслу, и в распространении торговых своих сношений с образованными народами, мало-помалу сближающимися с нашими поселениями…».

Да, мало над нами адамсы и каннинги поиздевались, так теперь и нессельроды добавили…

А он еще в конце письма своего проставил: «Имею честь…»

Эх!

Отношение Нессельроде Канкрину было датировано 1 августа по старому русскому, но 13 августа по европейскому стилю, и вряд ли эта датировка послания Нессельроде оказалась такой случайно…

Тайные «носители фартуков» просто обожают такую потайную символику, которую можно было бы выставить на всеобщее обозрение…

А письмо Нессельроде от. 13 августа 1825 года ставило последнюю точку на славной истории РАК. И хотя РАК предстояло существовать еще полвека, впереди маячили отнюдь не победные для нее годы…

МОЙ РАССКАЗ о двух катастрофических для будущего Русской Америки соглашениях 1824 и 1825 годов на этом можно было бы и завершить, даже не задаваясь вопросом, почему так произошло.

Я сказал уже достаточно для того, чтобы читатель и сам делал верный вывод на сей счет, а впоследствии информации к размышлению еще и добавлю…

Однако мне хотелось бы немного остановиться на вопросе о том, насколько глубоки были наши права на Русскую Америку, в несколько своеобразной постановке этого вопроса…

Ведь мы, уважаемый мой читатель, эти права в прямом смысле слова зарывали в землю Американского континента! Не очень, правда, глубоко, но все же не так чтобы и мелко…

И вот как это происходило….

К ранее приводимой мной Записке Российско-Американской компании 1822 года было приложено секретное «Приложение», начинавшееся со следующих слов: «После водворения русских на острове Кадьяк и когда заводившему сию колонию Шелихову в бозе почивающая государыня императрица Екатерина II дозволила делать и дальнейшие открытия на северо-западном берегу Америки, тогда наше правительство в лице бывшего в должности иркутского и колыванского генерал-губернатора Якобия поручило тому Шелихову во всех посещаемых его судами местах зарывать в землю секретно в приметных местах медные доски, нарочно для сего в некотором количестве вылитые с надписью «Земля российского владения»… На северо-западном берегу американского материка есть таковые секретные знаки гораздо южнее определенной черты под 51° северной широты, и именно под 41°и 38°»..

В «Приложении» были даны подробные описания мест закладки двенадцати досок, из которых я частично приведу три.

«1788 г. штурманами Измайловым и Бочаровым, плававшими на судне «Трех святителей», положена доска № 7 в Чугатской губе. Приметы: войти в губу Чугатским проливом с полуденной стороны, проплыть 8 и 1/2 верст и обратиться к северо-западной оконечности первого посреди пролива лежащего островка; на нем есть утес… и здесь между двумя умеренной вышины лиственничными деревьями… зарыта доска в землю на 5 вершков…

1804 г. главным правителем колоний Барановым на зюйд-остовой стороне в проливе Чатам… положена доска № 11. Приметы: со входа с моря в залив на правой стороне безлесной, гладкой каменистой кошки лежат два возвышенные камня (кекуры) и третий рядом со вторым поменьше; у второго камня, находящегося ближе к лесу, зарыта доска…

1809 г. коммерции советником Кусковым в заливе Малого Бодего (калифорнийском. — С.К.) положена доска № 14. Приметы: на оконечности мыса, выдавшегося в бухту против находящегося островка при заливе… (…находится под 38°19 нордовой широты и 237°21 долготы от Гренвича), зарыта доска на аршин в глубину…»

Это были вещественные доказательства русских прав в Америке. Но еще об одном своеобразном подтверждении наших прав хочется мне сказать…

Надеюсь, у автора с читателем установились достаточно доверительные отношения, чтобы мой уважаемый читатель кое в чем поверил мне на слово.

Так вот, как я убедился, практически все мало-мальски выдающиеся русские моряки первой четверти XIX века, а также те русские моряки, которые играли значительные роли к середине того же века, так или иначе оказались связанными с Русской Америкой и с деятельностью РАК — то ли служа на ее кораблях или командуя ими, то ли пройдя школу русских дальних плаваний и кругосветных походов с заходом в Русскую Америку.

Крузенштерн и Лисянский, Коцебу, Лазарев, Беллинсгаузен, Головнин, Врангель — это классические имена.

Но вот далеко не классический и далеко не полный только адмиральский «американский» наш список: Александр Павлович Авинов, Евгений Андреевич Беренс, Мориц Борисович Берх, Роман Платонович Боиль, Михаил Николаевич Васильев, Василий Степанович Завойко, Иван Николаевич Игнатьев, Иван Михайлович Кислаковский, Тимофей Васильевич Кордюков, Иван Антонович Куприянов, Михаил Андреянович Лавров, Федор Петрович Литке, Иван Федорович Лихачев, Федор Федорович Матюшкин (лицейский друг Пушкина), Прокофий Платонович Митьков, Григорий Иванович Никифоров, Макар Иванович Ратманов, Петр Иванович Рикорд, Николай Петрович Римский-Корсаков, Владимир Павлович Романов, Михаил Николаевич Станюкович (отец писателя), Степан Петрович Хрущев, Глеб Семенович Шишмарев…

Список, конечно, велик, и я не рассчитываю, что читатель его запомнит. Возможно, кто-то и поморщится от такого обилия имен, но как-то и где-то надо же хотя бы так отдать дань памяти и уважения сразу всем им — лихой когорте русских морских офицеров, трудами своими сделавших Россию первой трети XIX века первоклассной морской державой!

Ведь это все — не рядовые флотские командиры, а люди, так или иначе оставившие след в истории флота. Но были же еще и десятки «рядовых» адмиралов, капитанов 1 и 2 рангов, капитан-лейтенантов и лейтенантов… Да и — мичманов…

Замечу, что я уж не стал упоминать здесь тех русских «американских» моряков, о которых говорил в разных местах особо — того же Сарычева и других, но не могу не упомянуть незабвенного Павла Степановича Нахимова, ходившего в двадцатых годах к Русской Америке лейтенантом на фрегате «Крейсер» под командой Лазарева.

И, как и Нахимов, почти все из этого огромного списка начинали в славную (до «конвенционой» поры) эпоху именно александровской Русской Америки!

Не могу утверждать наверное, но могу предположить, что в первую четверть позапрошлого века процент командного состава русского флота, имеющего «кругосветный ценз», был максимальным за всю историю русского и советского флота!

Да так, скорее всего, и было!

Это — мое личное убеждение, но вот что пишет и Василий Михайлович Пасецкий, автор научной биографии Крузенштерна: «Ни одно государство мира той эпохи не смогло организовать такой блистательной цепи почти непрерывных кругосветных или полукругосветных плаваний…»

И это была не царева прихоть! Ведь кругосветное путешествие — если это не забава обожравшегося «баксами» нувориша — дело серьезное и дорогое. Государство предпринимает подобные мероприятия только в случае их очевидной государственной и общественной необходимости.

А в те времена такая необходимость была насущной и зримой — нужна была постоянная связь по морю с единственными русскими континентальными землями вне Евроазиатского континента!

Ведь у нас была своя Америка!

Суда РАК при государственной поддержке и под командой флотских офицеров действительной службы и корабли Военного флота, совершая кругосветные путешествия с заходом в Русскую Америку, перевозили грузы в поселения РАК, охраняли русские промыслы в Тихом океане и, естественно, совершали географические открытия, а также обязательно вели программы научных наблюдений и исследований.

Вот оно, еще одно подтверждение русского права на Русскую Америку — наши кругосветные путешествия! Они питали ее, но и она самим фактом своего существования питала интерес к ним.

ОДНАКО под конец царствования Александра Россию все более отваживали от ее тихоокеанских и американских владений, зато все более активно втягивали в многообразный «восточный вопрос»…

В этом заковыристом, в большей своей части не очень-то касающемся России «вопросе» вскоре завязнет брат Александра — Николай Первый. И лукавые антироссийские силы доведут его по этому «восточному болоту» до Крымской войны.

А еще позднее эстафету «восточных благоглупостей» примет от отца Николая его сын и племянник Александра Первого — Александр уже Второй…

Но пока что мы не со всем разобрались в эпохе Александра Первого. И, чтобы с ней и с ее «американским» аспектом покончить, нам надо немного поговорить еще о самом Александре…

ДА И, ПОЖАЛУЙ, не немного…

Глава 6

Русская Америка и «старец Кузьмич»»

РАССКАЗ о царе — даже если царь незначителен, будет неизбежно и рассказом о жизни подвластной ему державы, о его времени… А Александр был натурой не менее сложной, чем его эпоха…

Далее в этой главе я все буду рассматривать через личность царя, и вот тут, уважаемый мой читатель, мне в очередной раз придется вступить на путь не только реконструкции событий, но и — предположений.

Возможно, кому-то они покажутся парадоксальными, а то и авантюрными.

Возможно…

Но автора это не смущает — интуиция подсказывает ему, что его версия как минимум имеет право быть изложенной на этих страницах.

И скажу сразу, что в моем представлении негативный поворот в истории Русской Америки стал одной из основных внутренних причин окончательного надлома царя и его ухода с трона в конце 1825 года.

Именно ухода, а не смерти… Возможно, читателю уже знакома история «старца Кузьмича»… То есть версия о том, что царь не скончался в Таганроге, а инсценировал кончину, ушел в небытие лишь политическое и случайно оказался в поле зрения властей только в 1836 году в городе Красноуфимске Пермской губернии — уже в качестве «не помнящего родства старца Федора Кузьмича».

Битый батогами как бродяга, Кузьмич был сослан в Томскую губернию на поселение в деревню Зерцалы. В Сибири он — в условиях, впрочем, свободных и спокойных — провел последние почти тридцать лет жизни, скончавшись в 1864 году (то есть если это был бывший царь — восьмидесяти семи лет от роду).

Позднее я уделю истории с кончиной (?) императора и Кузьмичом достаточно места… Но не потому, что увлекусь и отвлекусь от основной темы. Ведь Александр, Кузьмич и Аляска взаимно связаны. И судьба «старца Кузьмича» для меня — лишь малая часть судьбы императора Александра, как и сама судьба Александра для меня — лишь часть судьбы Русской Америки…

А вот судьба Русской Америка…

Теперь, когда я многое о ней узнал и многое передумал, мне представляется, что она во многом определила всю геополитическую картину на русском Дальнем Востоке, да и вообще на Тихом океане, к концу XIX века и в веке XX… Я не исключаю, что ее история не окончена даже в новом, только что начавшемся веке.

Более того, судьба Русской Америки мощно (хотя это не осознано или замалчивается по сей день) повлияла как на будущее всей России, так и на картину мира в целом. Так что эта проблема — не только историческая. Она способна, как я сказал, влиять и на будущее планеты.

А «Кузьмич» — та капля, в которой можно рассмотреть и русский микрокосм, и русский макрокосм… И рассмотреть так, что от «американских» черт эпохи Александра Первого протянется прямая линия к политическим диверсиям Витте, к Порт-Артуру, к Русско-японской войне…

И — далее…

Вот почему я считаю необходимым отойти теперь далеко (а может быть, как убедится читатель, и — не очень) от темы Русской Америки и попытаться разобраться в психологическом облике «победителя Наполеона»…

Я УЖЕ не раз отмечал, что император Александр Первый был, безусловно, патриотом, причем патриотом образованным и воспитанным в духе скорее либеральном. Достаточно напомнить, что воспитателем его (и его брата Константина) был знаменитый впоследствии швейцарский республиканец Фридрих-Цезарь Лагарп, с которым Александр поддерживал отношения и после отъезда того на родину.

Мыслить император умел поэтому широко (увы, это редко можно сказать о нем в сфере действия). Вот фраза из его инструкции от 11 (23) сентября 1804 года своему доверенному представителю Николаю Новосильцеву, отправляющемуся в Лондон: «Не желая заставлять человечество идти в направлении, обратном прогрессу (что, впрочем, ввиду успехов, достигнутых просвещением, было бы предприятием, обреченным на неудачу, которое обернулось бы против самих вдохновителей), я хотел бы, чтобы оба наших правительства (России и Англии. — С.К.) согласились между собой не только не восстанавливать в странах, подлежащих освобождению от ига Бонапарта, прежний порядок вещей со всеми его злоупотреблениями, с которым умы, познавшие независимость, не будут уже в состоянии примириться, но, напротив, постарались бы обеспечить им свободу на ее истинных основах…»

Занятно, что это написано будущим «столпом» Священного союза монархов.

Александр не раз задумывался об освобождении крестьян и в последний раз поручал разработать соответствующий проект Аракчееву — в 1818 году. Но жизненного «запала» у царя тогда уже не было, проект остался проектом. Однако само это намерение тоже о чем-то говорит. Как, впрочем, и отказ от него.

Был, правда, в феврале 1802 года Указ «о вольных хлебопашцах», была в 1816-м отмена крепостной зависимости в прибалтийских губерниях… Но было в предпоследнем «александровском» 1824 году и снятие ограничений с торговли крестьянами.

Александр был патриотом, что сказалось даже в таком вот разговоре его посланца генерал-адьютанта Александра Дмитриевича Балашова с Наполеоном 13 (26) июня 1812 года.

— Какая дорога ведет на Москву? — высокомерно спросил Наполеон у Балашова.

— Ваше величество, — ответствовал тот, — сей вопрос меня немного затрудняет…

— То есть?

— Ну, русские, как и французы, говорят, что все дороги ведут в Рим…

— Да, но я вас спрашиваю о Москве, генерал!

— Так и я о том же… Дорогу на Москву избирают по желанию… Вот король Карл Двенадцатый шел через Полтаву…

Такой чисто русский ответ мог дать царедворец лишь такого монарха, который таким его ответом мог лишь гордиться, причем — из побуждений именно патриотических. Но, как я уже говорил, Александр был патриотом непоследовательным. В чем-то — деятельным, в чем-то — нет.

Любил русских, а отмечал остзейцев или иностранцев на русской службе, удостаивая их и чинов, и орденов и — что еще прискорбнее, доверия и важных поручений.

Не отличался он и благодарностью… Характерна в этом отношении мысль Пушкина, высказанная им в письме Кондратию Рылееву в июне 1825 года. Пушкин писал, что вот, мол, его, Пушкина, за последние годы в журналах хвалили «поделом и напрасно», и далее продолжал: «Л об нашем приятеле (это он имел в виду царя. — С.К.) ни гугу, как будто на свете его не было. Почему это? Уж верно, не от… радикализма такого-то журналиста, нет, — а всякой знает, что хоть он расподличайся, никто ему спасибо не скажет и не даст ни 5 рублей — так лучше ж даром быть благородным человеком»…

Да, ценить людей царь не умел, даже тех, кто готов был «расподличаться», а уж тем более — тех, кто был благородным не по той причине, что его не покупали, а потому, что имел благородную и деятельную русскую душу.

И в то же время его окружение и его администрация включали в себя немало людей действительно достойных. Иначе дела вообще шли бы из рук вон плохо.

Главное же — ни в чем Александр не проявлял не то чтобы силы духа, а — настойчивости… Причиной были, очевидно, как природные черты характера, так и некоторые обстоятельства его личной биографии.

Его бабка Екатерина снабдила его воспитателей не только рядом инструкций-«наставлений» относительно различных сторон воспитания внуков Александра и Константина, но и «выборными российскими пословицами» в количестве 126 штук… Начинался список с пословицы «Аще царство разделится, вскоре разорится», а заканчивался так: «Ешь не кроши, а больше не проси»…

Детский ум цепок, а у Александра и вообще с памятью все обстояло более чем хорошо. Так вот, были в екатерининском списке и две такие пословицы, над которыми в зрелые годы император имел повод задуматься не раз…

Это «Чем кого взыщешь, впредь и себе того сыщешь» и «Чем поиграешь, тем и зашибешься».

Иначе можно сказать и так: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе»…

А Александр сделал — отцу.

Александр стал отцеубийцей…

И знал это.

И знал, что все знают это — вплоть до императора Наполеона, который однажды прозрачно и обидно ему на это намекнул — и в грозной статье в своем официозе «Монитёр», и в ответной ноте на протест России после расстрела герцога Энгиенского во рву Венсенского замка.

Наполеон тогда ответил, что не протестовал бы, если бы Александр подобным образом поступил с убийцами своего отца, павшего жертвой происков Англии…

Тогда Александр был молод, но затем наступила зрелость… Все чаще приходил тот пушкинский «жизни холод», который с годами способен вытерпеть без душевных потерь далеко не каждый…

А скорее всего — вообще никто.

Мысли об отце не могли не томить все жестче и все чаще…

И уже одно это почти автоматически обеспечивало сыну, согласившемуся на убийство своего отца, с какого-то момента сильнейший душевный надлом… Тем более что со временем он не мог не понимать, что отец был не таким уж и самодуром. Недаром Александр не только не оттолкнул от себя отцовского фаворита Аракчеева, но до конца опирался на него.

Было у царя и много других поводов для накапливающейся усталости и нарастающего опустошения… А с ними усиливались непоследовательность и половинчатость решений…

Так, в 1809 году он увлекся проектом Сперанского о постепенном переходе к конституционной монархии, а в марте 1812 года Сперанского отставил и сослал… А потом опять возвысил.

Дело тут не в самом Михаиле Михайловиче Сперанском — фигуре лично для меня по сей день темной. Дело в том, что в отношении к Сперанскому непоследовательность Александра, сопровождавшая его всю его жизнь, проявилась, может быть, лучше, чем в чем-либо еще…

А Наполеон?

Этот почти безродный баловень (как могло показаться взгляду поверхностному) судьбы не мог не раздражать Александра уже самим фактом своих успехов. Он заслонял фигуру русского императора, претендовавшего на собственную незаурядность европейского и мирового масштаба.

И царь — без особого к тому повода, начал в 1806 году войну с Наполеоном, был им бит, потом заключил с ним в Тильзите в 1807 году наступательный и оборонительный союз, присоединился к континентальной блокаде Англии.

Англия была враждебна России, Наполеон был враждебен петербургской и московской аристократии — и как аристократии, и как русским «лендлордам», то есть крупным помещикам-землевладельцам.

И Александр опять колебался…

Считается общим местом, что континентальная блокада подрывала экономику России. И цифры в исторических монографиях это вроде бы подтверждают. И вроде бы тот же Сперанский именно губительностью блокады для русской торговли объяснял царю неизбежность войны с Францией (хотя, по другим сведениям, он, напротив, был сторонником русско-французского союза).

Но вот наш, затюканный во время оно академиком Е.В. Тарле, историк Михаил Николаевич Покровский сообщает, что расцвет русского бумагопрядильного производства был создан именно Тильзитским миром, через год после подписания которого появилась первая русская бумагопрядильня. А в 1812 году — году «предсказанной» Сперанским войны с Наполеоном, их в одной Москве было одиннадцать. А с исчезновением английских купцов и за отсутствием французских русские купцы сделались царями петербургской биржи.

У того же Покровского мне попалось «Патриотическое рассуждение московского коммерсанта о внешней российской торговле», относящееся к началу 20-х годов XIX столетия… И вот что писал «московский коммерсант», сожалея о временах континентальной блокады: «Не только многие богатые коммерсанты и дворяне, но из разного состояния люди приступили к устройству фабрик и заводов разного рода, не щадя капиталов и даже входя в долги… Все оживилось внутри государства, и везде водворилась особенная деятельность.

Звонкая монета явилась повсюду в обороте, земледельцы даже нуждались в ассигнациях; в московских же рядах видны были груды золота; фабрики суконные до того возвысились, что китайцы не отказывались брать русское сукно, и кяхтинские торговцы могли обходиться без выписки иностранных сукон. Ситцы и нанка стали не уступать отделкою уже английским; сахар, фарфор, бронза, бумага, сургуч доведены едва ли не до совершенства. Шляпы давно уже стали требовать даже за границу. При таком усовершенствовании русских фабрик в Англии едва ли не доходили до возмущения от того, что рабочему народу нечего делать».

Читаешь и глазам своим не веришь! Ну, знал, ну, понимал, что континентальная блокада дала мощный толчок промышленному развитию Европейского континента, но узнать, что такой же эффект она имела и в России!

Эх, господа историки!

Неоднозначной была ситуация, но еще более неоднозначной была натура того, от кого в этой ситуации зависело очень многое, если — не почти все…

ВОТ ЕЩЕ кое-что к вопросу о положении России до 1812 года… А также — к вопросу о необходимости внешних долгов, о якобы трудностях в экономике и в финансах Российской империи, на расписывание которых историки тоже горазды…

В апреле 1810 года придворные банкиры братья Петр и Андрей

Ивановичи Северины составили записку «Некоторые соображения о необходимости запрещения ряда ввозимых в Россию товаров как средства улучшения ее торгового баланса, а следовательно, и состояния ее финансов».

Что интересно… «Историки от ЦК КПСС» опубликовать-то ее опубликовали — в 1967 году в многотомном издании «Внешняя политика России XIX и начале XX века», но без каких-либо указаний на то, куда записка была подана и какова была конкретно ее судьба…

К кому адресовались братья не знаю и я… Могу лишь сообщить, что братья Северины входили к контору придворных банкиров в последний период ее существования, что старший брат Петр скончался в 1828 году почти шестидесяти лет отроду, а брат Андрей был в двадцатые годы одним из директоров РАК.

Но можно предполагать, что записка Севериных адресовалась министру коммерции Румянцеву и адмиралу Мордвинову (оба эти имени читателю известны, а о графе Мордвинове я еще буду говорить впоследствии особо), но — для последующей передачи Александру, потому что написана была записка на стандартном деловом языке российского двора, то есть французском.

Северины в ней давали сложную картину российских финансов и писали: «В нынешних условиях больше нельзя ограничиваться полумерами… следует принять решительные меры, с тем чтобы эффект оказался столь же быстр, сколь неоспоримо предлагаемое лекарство…»

Рекомендация была действительно очевидна: сокращение импорта и поощрение экспорта. И соображения двух русских (без подмены) финансистов были так просты, верны и по сей день актуальны, что я их приведу без искажений: «Несмотря на то что Россия находит в продуктах своей земли, в счастливых способностях своих жителей все необходимое для жизни, располагает в более чем достаточном количестве сырьем и необходимыми навыками для развития и совершенствования промышленности и может под покровительством мудрой администрации (выделение мое. — С.К.) превратиться в полностью независимое от других наций государство, тем не менее сейчас она еще не в силах полностью обойтись без них. Существует целый ряд товаров, хотя и не первой необходимости, импорт которых полезен и необходим по многим причинам. Поэтому нельзя запретить импорт всех товаров иностранного происхождения, следует их классифицировать и выделить те товары, отсутствие которых меньше всего отразится на процветании государства и благополучии его жителей. Импортируемые в Россию товары можно разделить на две категории: 1) предметы, необходимые для потребления, сельского хозяйства, промышленности, искусства и науки; 2) предметы роскоши и комфорта».

Широта кругозора братьев Севериных видна уже из того, что они, как видим, предметы, развивающие искусство, к предметам роскоши не относили, зато резюмировали: «Насколько важно, чтобы запрет не коснулся первой группы товаров, настолько же необходимо, чтобы он был направлен против второй…»

Записка сообщала, что даже без учета неизбежной контрабанды объем импорта некоторых, отнюдь не жизненно необходимых товаров был в 1809 году примерно следующим:

сахар-рафинад

17 358 800 руб.

кофе

3 610 000 руб.

вина, водки, ром

1 605 000 руб.

шелка, шитые золотом и серебром ткани

8 500 000 руб.

фарфор, бронза, хрусталь

950 000 руб.

Итого: 32 023 800 руб.

Уважаемый читатель! На отказе от одного этого Россия могла бы не то что полностью выправить свой торговый баланс, а вообще привести финансы в непоколебимо устойчивое состояние! При этом внутреннее производство получило бы мощнейший, сравнимый, пожалуй, лишь с петровской эпохой толчок!

И все это — ценой отказа имущей кучки на, скажем, два-три года всего-то от рафинада, кофию и шитых золотом и серебром тканей (уж черт с ними, фарфор, ром и «романеи» пусть оставались бы!).

Чуть позднее, 21 ноября 1810 года, были написаны следующие строки: «Распространение роскоши породило тысячу потребностей, чуждых природе человека, которые основаны лишь на беспокойном и необузданном воображении. Отсюда эта погоня за новинками, за дорогими, издалека привезенными предметами. Ежегодно Россия выплачивает иностранцам огромные суммы за предметы совершенно бесполезные, служащие только роскоши. Можно прийти в ужас, когда узнаешь, что только в 1808 году мануфактуры только одного города отправили в Россию на 34 миллиона франков шелка.

Благо государства, являющееся высшим законом для монарха, настоятельно требует, чтобы всему этому были поставлены границы».

И это можно было прочесть не в «подрывной» прокламации, не в запрещенном цензурой рукописном «списке», ходящем по рукам, а в коллективной записке комитета санкт-петербургских купцов в Государственный совет, подписанной уполномоченными А.С. Раллем, Штиглицем, Пихлером, П.И. Блессигом, Я. Молво, Фридрихом-Вильгельмом Амбургером, Шёлем, П. Севериным, Иоганном Карстенсом!

Даже носители не очень-то русских имен не выдерживали идиотизма роскошествующих аристократов («новых русских» тогда еще не было).

Предлагаемые меры были тем более разумными и — при всей простоте — дипломатически тонкими, что, укрепляя ими себя, Россия к тому же ослабляла бы и Францию, и Англию. Причем — не давая ни той, ни той поводов для обоснованного недовольства.

В самом-то деле!

Всякие там кофии и рафинады — это «колониальный» товар, и отказ от него, с одной стороны, создавал проблемы для Англии, а с другой — не мог не радовать Наполеона с его режимом континентальной блокады.

А шелка — это французский товар… Отказываясь от него, Россия создавала трудности для Франции, но не смог же бы Наполеон по этому поводу протестовать, если бы Россия одновременно запретила импорт и колониальных товаров его основного недруга — Англии.

Скажу сугубо в скобках, что были и другие интересные идеи относительно поправки российских дел на несколько миллионов рублей в год за счет умной политики в совершенно ином, специфическом регионе. Не позднее 23 ноября 1810 года полковник Григорий Никанорович Струков, ведавший военным строительством по реке Илеку и в Киргизской степи, направил из Оренбурга записку министру финансов Гурьеву, озаглавленную «Описание обстоятельств и состояния с соображениями по торговле России меною товаров с народами киргиз-кайсацких орд и с городами Малой Азии, Бухарин, Хивии, Ташкента, Кокании, Кашкара и других там соседственных народов»…

Заглавие тяжеловесное, зато мысли там были основательные, для России однозначно и весомо прибыльные… И, увы, отвергнутые…

Вернемся, впрочем, в русскую столицу…

С предложением запретить ввоз в страну иностранных изделий обращался к Александру Николай Семенович Мордвинов, тогда — председатель департамента государственной экономии Государственного Совета. Он предлагал использовать отсутствие английской конкуренции для развития отечественной промышленности и писал: «Выдача трудопоощрительных пособий побудит частных людей к заведению внутри собственных границ вырабатывания всех тех вещей, которые до сего времени были заимствуемы от чужих земель».

То, что предлагали царю умные и верноподданные русские люди, программировало будущее величие России и вообще-то ее законное первенство в Европе, да и в мире… Это был уместный повод умерить паразитизм российского поместного дворянства и знати и создать массовый противовес им в виде деятельного среднего слоя… А также, между прочим, — создать базу для достаточно быстрого освобождения крестьянства.

Избегала тем самым Россия и разорительной войны с Наполеоном…

ОДНАКО Александр не смог выдержать одну линию и здесь — ни во внутренней политике, ни во внешней. Во время последней

встречи двух императоров в Эрфурте Наполеон был намерен породниться с ним, жениться на его младшей сестре Анне Павловне. Это был бы приговор Австрии, враждебной России. Это был бы приговор не только Англии, но и быстрому усилению США.

Увы, в Эрфурте же Талейран предал Наполеона и настроил против него русского императора. Александр почти грубо отказал Наполеону в руке сестры и повел дело к разрыву. Тогда он говорил с императором французов в последний раз, и разговор наедине был долгим, явно судьбоносным. А ведь они и до этого не раз говорили о вещах далеко не праздных, оставались наедине часами…

Он порвал с Наполеоном, но впоследствии вполне мог и задумываться — а стоило ли? Сразу после Тильзитской встречи он говорил Савари: «Ни к кому я не чувствовал такого предубеждения, как к нему, но после беседы, продолжавшейся три четверти часа, оно рассеялось как сон».

Как ни крути, Наполеон был жизнь — не то что все эти питты, каннинги, шатобрианы, меттернихи, нессельроде…

А1812 год?

Начало войны, отход армии, колебания в назначении Кутузова, Бородино, растущая слава Кутузова и скрытое осуждение Александра даже любимицей-сестрой Екатериной Павловной за отъезд из армии (в чем царь был, собственно, прав) — это все тоже были немалые камни, все более отягощавшие душу…

И опять непоследовательность — победили Наполеона русские, а генеральские чины все чаще получали от царя немцы-остзейцы.

Александр был самолюбив, но скрытен… Кто-то называл его сфинксом… А Пушкин, уже в 1829 году, написал о нем:

Недаром лик сей двуязычен;

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин…

Но подобные «противочувствия» оставляют по себе очень нехороший след…

Да и всегда ли противочувствия были лишь следствием привычки?

ВОТ ОЧЕНЬ малоизвестная русским людям, но очень небезынтересная история с нашим поэтом Гаврилой Романовичем Державиным, которого Александр назначил в 1802 году министром юстиции (первым, кстати, в истории российской государственности!) и генерал-прокурором (!!)…

Еще при Павле Державин был послан «для обозрения положения белорусских крестьян» и пришел к заключению, что, кроме «своевольства помещиков», одна из главных причин бедственного состояния — еврейские корчмари и винокуры, спаивавшие селян и обиравшие их до нитки. Державин предлагал законодательно ограничить такую деятельность евреев, «обратив их к земледелию и полезному для общества ремеслу»…

Кончилось тем, что 9 ноября 1802 года по распоряжению царя был создан особый пятичленный Еврейский комитет из Державина, министра внутренних дел графа Виктора Кочубея, графа Валериана Зубова, князя Адама Чарторижского (Чарторыйского), сенатора графа Северина Потоцкого и депутатов от губернских кагалов.

Чарторижский, Зубов, Потоцкий имели в Западном крае имения и получали с местных евреев доходы за аренду. Кочубей занимался тем же на Украине.

Паника в кагалах поднялась тем не менее нешуточная… 13 (13-го!) декабря 1802 года Минский кагал принял постановление: «Вследствие распространившихся неблагоприятных слухов из столицы Петербурга… необходимо поехать в столицу Санкт-Петербург и просить Государя (да возвысится слава его!), чтобы не делали никаких нововведений…»

Поскольку предполагались «большие расходы» и предвиделось «много издержек», кагалом был введен процентный сбор, при этом постановлялось: «Кто не внесет помянутого сбора, тот будет оглашен как человек, отделившийся от общины. Кроме того, дается власть такового человека подвергать разным штрафам и преследовать его настолько, на сколько хватит силы Израильского народа».

Собран был миллион рублей. Это — лишь с копеечных, собственно, отчислений. Какими же были тогда доходы? Недешево, выходит, обходились эти винокуры России!

Один из них, знакомый Державину делец Нотка пришел к поэту-министру домой, и там состоялся примерно такой разговор:

— С чем пожаловал, Нотка?

— Вот, подалок принес вам, васе высокоплевосходительство!

— Подарок?

— Ага — сто тысяц…

Собран был миллион, членов комитета было пять, и «доля» каждого составляла, таким образом, двести тысяч. Однако Нотка, похоже, был не прочь погреть руки даже на кагальной взятке сановникам.

Державин сдвинул брови:

— Сто-о-о ты-ы-сяч?

— Езели мало, так вот двести…

— И за что же это?

— А вы в комитете согласитесь с тем, цто будут длугие говолить, и больсе ницего не надо…

Уважаемый читатель! Державин деньги… взял. И тут же отнес их царю в расчете на немедленную, бурную и действенную реакцию.

Александр деньги тоже взял. И все — ни государева слова, ни государева дела…

А на первом же заседании Еврейского комитета все — кроме Державина — высказались за то, чтобы оставить евреям право винной продажи. Видя это, Гаврила Романович, хотя и был он «жителем Парнаса», прибег к настолько энергичной «ненормативной лексике», что вопрос завис.

Не прошло и года, и 8 октября 1803 года поэт от министерского поста был отставлен. Накануне он был у царя и спросил прямо:

— Государь, чем я прослужился?

— Ты очень ревностно служишь, — хмуро ответствовал вопрошаемый.

Державина в Министерстве юстиции и в Еврейском комитете заменил светлейший князь Петр Васильич Лопухин (считался, к слову, противником Сперанского), и с назначением этого сиятельного «лопуха» дела пошли на лад — быстренько разработали и приняли такое «Положение для евреев», которое вроде бы что-то им и запрещало, а на самом деле — все по-прежнему разрешало.

Указом императора от 9 (слава русскому Богу — не 13-го!) декабря 1804 года «Положение» было утверждено.

И доведено было до общего сведения следующее: «Лучше и надежнее вести евреев к совершенству, отворяя только пути к собственной их пользе, надзирая издалека (?! — С.К.) за движениями их и удаляя все, что с дороги сей совратить их может, не употребляя, впрочем никакой (??!! — С.К.) власти, не назначая никаких особенных заведений, не действуя вместо их, но раскрывая только собственную их деятельность. Сколь можно меньше запрещения, сколь можно более свободы (!!! — С.К)».

Еврейский историк Фин писал позднее: «В указе своем… император Александр I открыл перед светом свою справедливость относительно нас, евреев, и рекою потекла на нас великая его милость».

Еще бы! Ведь в ответ разливанной рекою в раззявленные русские рты потекла вонючая сивуха, протекающая в корчмарские, винокурские и сановные карманы уже червонным золотом!

Формулировки «Положения…» просто восхищают! Это же надо так здорово, демократично и политично все об евреях в России объяснить — что надо для их пользы русским делать!

Кто бы нечто такое и для русских в России написал?

Ну, для русских — не знаю, нашелся ли бы кто такой умник… А вот автором «Положения для евреев» (тут уж точно — «для…») стал тридцатилетний Михаил Сперанский, проживавший в то время в доме петербургского дельца-миллионщика Перетца и трудившийся под началом того графа Кочубея, который (вспомним слова Вигеля) крутил с этим «Перецом» темные финансовые шашни…

К слову, Перетц был связан, естественно, и с банкиром Николаем Штиглицем, а брат Штиглица — Бернгард занимался винными откупами в Кременчуге.

Такие вот «деловые» связи…

Державин считал, что Сперанского просто купили, а историки считают, что «взять» он все же не взял, а просто обеспечил себе карьеру. Лично я думаю, что правы и поэт, и историки… С одним лишь замечанием: Сперанский — как неглупый человек, не взять взятку (конечно, не в размере неудавшегося «подношения» Державину) просто не мог! Не мог потому, что — как неглупый опять-таки человек не мог не понимать, что даже если бы он ничего и не взял, то все равно в это (и — вполне резонно) не поверил бы никто. Кроме разве что господ историков — документов-то, подтверждающих прием «подарка», в архивах не находится.

Есть зато в исторических архивах документы о других давних событиях… И они сообщают, что 21 ноября 1818 года уполномоченные России внесли на обсуждение Аахенского конгресса записку бывшего секретаря прусского короля по иностранным делам пастора Дома. Если читатель удивится — с чего вдруг этот труд приняли на себя русские? — то отвечу: а с того, что записка поступила на имя Александра Первого.

Суть же ее — следующая реформа европейского гражданского и политического законодательства: 1) предоставление евреям равных с христианами прав; 2) обязательство правительств предписать иерархам церкви проповедовать самую широкую терпимость в отношении евреев.

Другой немец — доктор Шеффер в те дни так и не смог пробиться к русскому императору со своей запиской о русских Сандвичах-Гавайях. А вот пастор Дом пробился! Видно, Александр даже в 1818 году считал, что он пролил на избранный народ еще не все потоки своего благоволения.

Однако остальные цивилизованные участницы конгресса — Англия, Франция, Пруссия и Австрия были в этом отношении менее любвеобильны и записали в совместном протоколе: «Конференция, не разделяя безусловно всех мнений автора документа, воздает должное общей направленности и похвальной цели его предложений».

Тем и ограничились.

Истории эти я привел здесь не только для того, чтобы показать истоки некоторых «противочувствий» Александра, а и для того, чтобы спросить себя и читателя: «Если на императора так могла надавить внутренняя, от него полностью, казалось бы, зависевшая великосветская шушера вместе с шушерой кагальной, то как же на него могла надавить и, конечно же, надавила внешняя «золотая» шушера за его «американские» мечтания?»

Внешне Россия была великой империей, а на деле ее уже постепенно затягивали в сети внешних займов. Александр это знал, но видимым образом не только не противодействовал процессу, но сам ему способствовал.

Однако каким могло быть и было его внутреннее бессильное «противочувствие» этому?

Ведь в глазах Европы Александр был окружен ореолом победителя Наполеона и был столпом Священного союза монархов.

Франция его ослушаться не могла, Австрия, в общем-то, тоже.

Англия? Уже тогда замахиваясь на весь мировой колониальный небосклон, она не могла позволить себе роскошь прямой (тем более — военной) конфронтации с Россией…

А как и кем Александр выглядел в глазах Америки? И как он мог там себя и Россию поставить?

США тогда были страной по преимуществу земледельческой. На западном своем побережье они тогда не то что сильных военных позиций, а и флота, и гаваней-то не имели. Да они тогда не имели, по сути, и самого западного побережья!

Англия же, повторяю, не смогла бы эффективно противодействовать России на Тихом океане военным путем — особенно если бы Россия вела себя решительно.

Но вот как раз решительности не проявляли ни держава, ни ее верховный вождь.

Эх, Александр Палыч Романов, ну почему у тебя натуры Александра Андреича Баранова не было?!

ВОЗМОЖНО, я ошибаюсь, но мне кажется, что именно история с неудавшимся «американским» Указом окончательно сломала Александра, и он после этого какое-то время просто «тянул лямку», а потом ему и ее тянуть надоело.

Хотя не исключено, что тот надлом, которым его судьба была чревата уже с марта 1801 года, когда Пален и Беннигсен впустили темных убийц в спальню его отца, и который стал очевиден для всех с начала 20-х годов, произошел уже в 1815 году — сразу после видимого триумфа, после Венского конгресса…

Там его окружали лицемеры, людишки мелкого, хотя формально и европейского калибра. И не понял ли он там, что отныне его удел — быть окруженным ими до конца своих дней? Не пришло ли ему на ум, что вышло так потому, что единственного человека-явление, единственного великого по своим личностным качествам его современника-политика он еще в Эрфурте «сдал» этой раззолоченной, мишурной и шкурной сволочи?

Александр еще властвует и распоряжается, но все более нерешителен в своих замыслах и все менее последователен. Ему уже не то что не до каких-то там Сандвичей, не то что не до Русской Америки, но — все более уже и не до России…

В сентябре 1817 года за обедом по случаю отъезда из Киева он вдруг твердо заявляет:

— Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш… он должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться…

Гости и флигель-адъютанты запротестовали, а царь с выразительной улыбкой ответил:.

— Пока я чувствую себя хорошо, но через десять или пятнадцать лет…

В декабре 1818 года умирает подруга молодости, сестра-любимица Екатерина Павловна. Отчуждение с жизнью нарастает… Приходят уже отнюдь не державные мысли и настроения…

Летом 1819 года закончились маневры под Красным Селом… И император Александр напросился на обед к двадцатитрехлетнему командиру 2 бригады 1 гвардейской дивизии Николаю Романову.

Употребленное мной слово «напросился» тут, я думаю, вполне уместно, потому что старший брат решил пообедать у родного младшего брата.

И вот после обеда император вдруг начал разговор, поразивший августейшего гвардейца, по его собственному признанию, «как громом».

— Николай, — сообщил император, — я чувствую себя худо и скоро лишусь потребных сил, чтобы по совести исполнять свой долг так, как я его разумею…

За тихим столом, где кроме братьев была еще жена Николая — Александра Федоровна, беременная старшей дочерью Марией, сразу стало окончательно тихо…

— Так вот, — продолжил Александр, — я в недалеком будущем думаю отречься…

Тишина стала мертвой…

— Константин бездетен, и к трону питает природное отвращение…

Николай замер, а старший брат закончил:

— Достоинство монарха со временем придется принять тебе… Царева невестка охнула и заплакала… Николай не выдержал и заплакал тоже…

— Ну-ну, братец, к чему? — успокаивал его царь.

— Но я совершенно не готов! У меня и духа нет на такое великое дело!

— Да и я был не готов, и принял дела в совершенном запустении, а тебе сдам державу в полном порядке…

Александр вскоре откланялся, а Николай остался наедине с чувствами, как он сам писал «человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами, и с которой открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться»…

Георгий Иванович Чулков — автор давней книги 1928 года «Императоры. Психологические портреты», откуда я, лишь развернув их в диалог, и взял эти сведения (сам Чулков взял их у биографа Николая Первого — Шильдера, а тот — из записок Николая), сообщил также, что Николай записал этот разговор только через семнадцать лет и что-то, по мнению Чулкова, мог напутать…

Думаю все же вряд ли… Николай, как и его брат, имел отменную память, да и разговор такой должен был врезаться в нее глубоко.

Итак, это был разговор лета 1819 года…

В феврале 1821 года Александр в течение недели пишет из австрийского Лайбаха, где проходил очередной конгресс Священного союза, длиннейшее письмо князю Голицыну, в котором то и дело попадаются признания типа: «…никогда боязнь общественного мнения не была для меня помехой; я только заботился о судилище собственной души, которая вся в Боге…», «…не от меня зависит побороть влечение сердца, а когда оно заговорит, то нет человеческой силы, чтобы меня переубедить против моего внутреннего влечения»…

При этом он цитирует Послание апостола Павла к римлянам (глава XIV, стих 23): «Он осужден; ибо поступал против убеждения, а все, что делается против убеждения, грех». И прибавляет: «Вообще следовало бы прочесть всю XIV главу, потому что она поясняет обоюдные отношения, основанные на вере».

Если последовать совету императора и прочесть всю XIV главу Послания к римлянам, то информация к размышлению получается интересная — читатель тут может поверить мне на слово, а может и сам прочесть ее…

Великий князь Николай Михайлович (я на него буду позднее ссылаться часто), приводя это письмо в своей монографии «Император Александр I», пишет, что письмо это носит отпечаток какой-то внутренней борьбы и необычайной нервности.

Что ж, оценено абсолютно верно!

А в сентябре 1921 года Александр, казалось бы, встряхивается и издает Указ, делающий Русскую Америку окончательно, юридически русской на вечные времена.

Он окончательно устанавливает над этими землями неотъемлемую юрисдикцию русской короны…

УВАЖАЕМЫЙ читатель! Я не имел возможности, да и времени, детально проанализировать — да еще и со сверкой хронологии и последовательности многих событий — все последнее «александровское» пятилетие… В чем перед тобой и винюсь.

Однако уверен, что не ошибусь, если скажу, что «американский» Указ Александра был пиком его тогдашней внешней политики.

Возможно (и даже — скорее всего!), он был пиком вообще всей его внешней политики — во всяком случае, в психологическом отношении!

Да и только ли в психологическом, если отдавать себе отчет в потенциальном значении этого Указа?

Успех в Отечественной войне 1812 года был успехом, собственно, Кутузова. Царь не мог этого втайне не понимать, да и вынужден был это публично признавать.

А вот Указ от 4 сентября 1821 года — это был его личный триумф! Ведь РАК была детищем не только Шелихова, Булдакова, Баранова… Она была и его детищем! Он тоже вложил в нее не только капиталы, но и душу!

Недаром же он принял на себя половину расходов по плаванию Крузенштерна!

Лишить Российско-Американскую компанию гордого права принять на себя одну половину он не мог. Однако он не мог и не захотел отказать уже себе в гордом праве зримо поддержать авторитетом русского монарха право России на добытую потом и кровью ее сынов часть Русской Америки!

Русской!

За двадцать пет она действительно стала Русской… Русские там укреплялись и стояли прочно. Но туда же настойчиво стремились и англосаксы, хотя юридически Аляска ничем фактически не отличалась от Чукотки или Рязани…

Закончились первые славные двадцать русских «американских» лет, истекали привилегии и полномочия РАК по управлению русскими владениями в Америке.

Пришло время их продлить…

И вот теперь, в начале нового двадцатилетнего мандата РАК, он, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсониса Таврического, царь Грузинский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; государь и великий князь Новагорода

Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий и прочая и прочая и прочая (в том числе и «всея Северныя страны повелитель») Указом об объявлении зоны Берингова моря внутренними российскими водами совершал акт величайшего державного и геополитического значения!

Не в одном праве русских на котиков и бобров в этом море было тут дело! Ну что ему было до тех котиков?!

Нет, он совершал, если вдуматься, величайший акт не только своего царствования, но и открывал новую волнующую страницу в книге великой будущности России! Он логически и юридически завершал (и завершал державно, достойно!) дело, начатое Петром, продолженное Екатериной и…

И — его отцом, так трагически преданным сыном!

Уж не знаю, но думаю, что, подписывая этот Указ, он был подлинно велик и, возможно, впервые в жизни счастлив именно как государь, как Всероссийский верховный вождь!

И не мог он, изощрившийся в политических комбинациях в Европе и исправлявший должность монарха великой державы уже двадцать (!) очень неспокойных лет, не понимать, что против него не могут не ополчиться именно англосаксы!

Ну и что!

Англосаксы стравили его с Наполеоном, сорвали его союз с ним и все более перли к власти над миром! Они нагло и нахально лезли в его законные владения, а при этом на всех углах и во всех закоулках разглагольствовали о законах, о справедливости!

Так вот же, он им покажет, что он — в своем праве!

И вот, после всего этого вместо обеспечения великого тихоокеанского будущего Российской державы Александр был вынужден пойти на бесславный, конфузливый отказ от него…

Летом 1822 года пришлось вместо расширения прав России в Америке поручать Полетике проведение переговоров об умалении их… Тайные внешние силы, с которыми он иногда контактировал очень тесно, оказывались сильнее его.

Надлом рос…

Возможно, именно им, а одновременно — и внутренним, тщательно скрываемым возмущением этими обстоятельствами объясняется то, что именно летом двадцать второго года, 1 августа, он в рескрипте на имя управляющего Министерством внутренних дел графа Кочубея повелел:

«Все тайные общества, под какими бы именами они ни существовали, как то масонских лож или другими, закрыть и учреждение их впредь не дозволять: всех членов этих обществ обязать, что они впредь никаких масонских и других тайных обществ составлять не будут…»

Александр знал явно многое — в том числе и о том, из чего вскоре составится выступление декабристов. В 1823 году он отставляет и Кочубея, масонского функционера, и еще ряд сановников-масонов…

Но сил и уверенности это ему не прибавляет.

КОНЕЦ 1822 года он провел, как мы знаем, в Вероне, на четвертом и последнем дипломатическом конгрессе Священного союза, проходившем с 20 (по новому стилю) октября по 14 декабря. Историки сообщают, что там он необъяснимо часто и странно уединялся, был меланхоличен, чем удивлял Меттерниха и даже вроде бы признавался тому, что хотел бы отречься…

Еще бы! Ведь уже тогда ему пришлось аннулировать свой «американский» Указ, Пален и Полетика вели невеселые переговоры с янки, а Веронский конгресс как раз и был посвящен делам «американским».

Англосаксы — идеологи убийства его отца, готовились торжествовать еще раз… И в Южной Америке, и в Северной.

«Знаток России» Адамс-младший уже готовил для президента Монро «его» послание конгрессу, и идеи этого послания уже витали над Вероной и над царем.

Надлом разрастался и подходил все ближе к сердцу…

Возможно, именно с досады на все происходящее он и поддался тогда на провокацию Шатобриана.

И понимал, что ничем путным и конкретным эта затея с испанскими американскими колониями не закончится, но не мог отказать себе в горьком удовольствии хотя бы позлить и попугать англосаксов, хотя бы — призраком новой европейской коалиции уже не против наполеоновской Франции, а против англосаксонского союза…

В 1820 году бездетный средний брат Константин, главнокомандующий Польской армией, женился морганатическим браком на шляхтянке — графине Иоанне (Жанетте, Ирене) Грудзинской, получившей титул княгини Лович.

В манифесте от 20 марта (1 апреля) 1820 года Александр объявил, что члены императорской семьи, вступающие в брак с лицами невладетельной крови, лишаются права на русский престол.

14 января 1822 года Константин в письме брату-императору от своих прав отрекся.

Бездетный Александр закрепил это положение в секретном манифесте от 16 августа 1823 года, где наследование передавалось их младшему брату Николаю.

Однако факт этот царь скрыл почти от всех (вначале, возможно, даже — от Николая), лишь надписав на пакете, переданном митрополиту Филарету: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия».

Вначале был один этот пакет — для Филарета, но митрополит, посвященный в секрет (собственно, он-то манифест и составлял), резонно удивился: Москва если и столица, то лишь древняя, восшествие на престол происходит в Петербурге… По совету Филарета копии манифеста были направлены в Государственный Совет, Святейший Синод и Сенат.

Большую часть 1822 года Александр особенно много кочует по Европе: Вильна, Варшава, Вена, Верона… Этому обстоятельству он и обязан оценкой — «кочующий деспот»…

Однако с лета 1823 и в 1824 году он много ездит по России… Так, лишь с 16 августа по 24 октября 1824 года он объехал Пензу, Тамбов, Самару, Симбирск, Оренбург, Уфу, Златоустовские заводы, Пермь, Екатеринбург, Вятку и Вологду…

Лично для меня все это выглядит как некое освоение «топографии» его будущих странствий по России уже в качестве частного лица, как знакомство с Россией в будущих чисто практических целях.

Весной 1824-го в Петербурге была подписана капитулянтская Русско-американская конвенция.

И в то же примерно время царь говорил князю Иллариону Васильевичу Васильчикову: «В глубине души я не был бы огорчен, если бы смог освободиться от короны, которая ужасно давит на меня».

А 7 НОЯБРЯ 1824 года в Питере произошло очередное страшное наводнение — то самое, описанное Пушкиным в «Медном всаднике».

Как только вода спала, Александр отправился в Галерную гавань, прошел в плачущую толпу, глядя на разрушения, плакал сам… И в ответ на чей-то вздох из толпы: «За грехи наши Бог нас карает» пробормотал: «Нет, за мои»…

20 ноября скончался доверенный любимец — граф Федор Петрович Уваров, командир гвардейского кавалерийского корпуса, вместе с атаманом Платовым отличившийся при Бородино рейдом в тыл противника, а потом — в боях под Вязьмой и Красным…

В Париже умер король Луи XVIII… Хоть и никчемный был монарх, но тоже — часть жизни.

А 13 (прошу заметить, 13-го!) декабря шестидесяти лет от роду скончалась баронесса Варвара-Юлия Криденер (Крюденер), достаточно долгое время бывшая настолько близкой (на почве общих мистических склонностей) к Александру, что они проводили часы в беседах наедине. Баронесса даже заявляла, что это она вдохновила царя идеей Священного союза…

Я уверен, что погруженного в себя царя не просто сильно ударила, но прямо-таки оглушила эта смерть именно 13-го числа! Ведь царь, по словам его биографа и двоюродного внука великого князя Николая Михайловича, уже с 1821 года часто пребывал в состоянии психоза (Николай Михайлович употреблял еще и более жесткое слово «маразм»)…

Так заканчивался год 1824-й…

В 1825 году была подписана уже Русско-английская конвенция по Тихому океану… И она была еще более обидной, еще более унизительной…

Весной 1825 года царь сообщает приехавшему в Петербург принцу Оранскому о твердом желании оставить трон и уйти в частную жизнь. Ужаснувшийся принц тщетно отговаривает его от этого намерения.

Надлом проходит уже по самому сердцу…

И 1 сентября 1825 года Александр навсегда уезжает из столицы… Как пишет один из «негативных» исследователей версии о Кузьмиче — Г. Василич, «отъезд совершился при совершенно исключительных обстоятельствах».

И они были действительно исключительными — суди, читатель, сам!

Царь отправился вначале один, без свиты, из Каменноостровского дворца. В полпятого утра коляска, запряженная тройкой, остановилась у ворот Александро-Невской лавры.

В сюртуке без шпаги, в шинели, в фуражке, Александр прошел в ворота, приложился к кресту, окропился святой водой, принял благословение митрополита Серафима, приказал запереть за собой ворота и направился вдоль длинного ряда монахов в утопавшую во мраке соборную церковь, где была ярко освещена только рака Александра Невского.

Началась долгая молитва…

Затем он прошел в келью лаврского схимника Алексия и после беседы с ним опять начал молиться. Окончив молитвы, спросил старца, где тот спит. Алексий молча показал на черный открытый гроб… Царь опять принял благословение — у схимника, и, крестясь на ходу, покинул лавру.

За заставой он приказал остановить лошадей, встал в коляске и долго-долго, обернувшись к городу, смотрел на него…

Потом приказал трогать.

ВЫЕХАЛ он в Таганрог с минимально возможным для монарха сопровождением: начальник главного штаба генерал-адъютант барон Дибич, лейб-медик баронет Виллие, доктор Тарасов, вагенмей-

стер полковник Соломка, четыре обер-офицера и немногочисленная прислуга.

Приехав в Таганрог, начал устраиваться в небольшом одноэтажном домике (на нем я остановлюсь отдельно). Готовясь к приезду вскоре последовавшей за ним императрицы, сам чистил дорожки в саду, сам развешивал в комнатах лампы, сам вбивал гвозди для картин и перетаскивал диваны.

Он как будто готовился не только к приезду жены, но и еще к чему-то… Не к новой ли своей жизни — уже не в качестве царя, которому служит вся держава, а в качестве простого человека, обслуживающего себя собственными руками?

20 октября в той же узкой компании (Дибич, Виллие, Тарасов, Соломка) Александр уезжает в Крым…

В купленной им у графа Кушелева-Безбородко Ореанде он вслух помечтал:

— Скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку…

3 ноября император подъезжал к Мариуполю (это — в ста километрах от Таганрога)… На последней станции он случайно встретился с едущим из столицы фельдъегерем Масковым, принял от него бумаги и приказал сопровождать себя…

По дороге ямщик погнал и вывалил фельдъегеря на мост. Ударившись головой, тот остался неподвижен… Царь оставил с ним Тарасова с приказанием лично доложить о состоянии Маскова…

Вскоре доктор доложил о том, что пострадавший скончался… У царя возбужденно блеснули глаза… Масков имел с ним большое внешнее сходство…

И, как я предполагаю, перед Александром вдруг неожиданно открылась возможность скорого финала.

Но это был лишь пролог финала…

УВАЖАЕМЫЙ мой читатель! Исследований, непосредственно посвященных версии «Александр — Кузьмич», вообще немного. Вопреки ее загадочности охотников на тему почему-то почти не нашлось. Из трех, пожалуй, основных источников мне были доступны два — оригинальная (с «ятями» и твердыми знаками) «Легенда о старце Кузьмиче и Александре I» Г. Василича и труд князя Барятинского «Царственный мистик (Александр I — Федор Кузьмич)». Третьим является исследование великого князя Николая Михайловича «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича», опубликованное в № 7 «Исторического вестника» за 1907 год, а потом и за границей на немецком языке.

Правда, в моем распоряжении был труд августейшего историка «Император Александр I». Причем, должен я сказать, работа это весьма посредственная, глубиной не отличающаяся (зато — верноподданная) и интересна прежде всего крайней осведомленностью ее автора (хотя он нередко о многом просто помалкивает).

И еще надо упомянуть о принадлежащих перу Льва Толстого «Посмертных записках старца Федора Кузьмича»…

Толстой, к слову, заинтересовался проблемой еще в 1890 году (если не значительно ранее), то есть до выхода в свет работ и Василича (четвертое издание в 1911 году), и Николая Михайловича, и Барятинского (первое издание в 1912 году)… Но опубликована эта неоконченная повесть была лишь в начале 1912 года в Берлине, в «Свободном слове» в публикации посмертных произведений графа Толстого. В феврале этого же года она появилась с купюрами в журнале «Русское богатство». Номер тут же был задержан цензурой, а редактировавший журнал Короленко — предан суду…

Попадаются весьма прозрачные намеки в пользу версии и у такого авторитета, как Николай Карлович Шильдер, написавшего официальную историю царствований Павла и его сынов Александра и Николая…

Что же до Василича и Барятинского, то должен сказать, что, читая книгу Василича, я то и дело наталкивался на логические неувязки (факты, им приводимые, противоречили его же выводам).

Есть, к слову, основания предполагать частые несообразности (возможно, невольные, обусловленные задачей доказать противоположное видимой позиции пишущего) и в великокняжеском произведении. Николай Михайлович явной нелогичностью выводов из им же сообщенных фактов как бы намекал читателям — сами соображайте, согласен ли я с версией о том, что «Кузьмич — Александр» — легенда.

В то же время, читая «просто князя» Барятинского, я то и дело. отмечал картину обратную — встречал у него те же логические соображения в пользу версии «Александр — Кузьмич», которые до этого уже приходили на ум и мне…

Владимир Владимирович Барятинский, родившийся в 1874 году в Петербурге и умерший в Париже в 1941 году, воспитывавшийся в тесной дружбе с сыновьями Александра Третьего, из" Рюриковичей, сын урожденной графини Стенбок-Фермор и внук наместника Кавказа, недостатка в сведениях — писаных и незаписанных, об александровской эпохе не испытывал, как и недостатка в литераторских талантах, одновременно будучи личностью независимой и критически настроенной к предрассудкам дворянско-чиновничьей среды.

И его труд в обоснование тождества императора и старца выглядит очень убедительно как в фактическом, так и в логическом отношении. Между прочим, по предположению (и отнюдь не беспочвенному) Барятинского, в Александро-Невской лавре служился не молебен перед в принципе привычным и частым очередным отъездом императора из столицы, а служилась панихида! Отсюда — и запертые двери, и отсутствие оружия, и таинственность обряда, и глухие последующие слухи о его сути…

ЦАРЬ вернулся в Таганрог 5 ноября, с легким недомоганием… И Барятинский очень тщательно и критически проанализировал записи тех, кто был рядом с Александром с начала по середину ноября, то есть — жены, князя Волконского, медиков Виллие и Тарасова.

Так или иначе, датой смерти императора стало 19 ноября 1825 года… И события после этой даты оказываются такими же противоречивыми, как и жизнь царя до нее. Описать и проанализировать их было бы интересно, но мне предстоит сказать об Александре еще столько, что останавливаться на подробностях, не рискуя действительно отклониться в сторону недопустимо далеко, я просто не могу. Сообщу лишь, что слухи о подмене императора кем-то другим поползли почти сразу, что те немногие, кто знал императора при жизни и видел лицо покойного, считали, что черты его сильно изменились (что прямо признавал и Николай Михайлович), что на необъяснимо долгом пути траурного «поезда» было много проблем и странностей почти до самого его конца…

МЕЖДУ прочим, когда я раздумывал об Александре и пополнял свои знания о нем, меня поразило то, как настойчиво его судьба в его последний год царствования оказалась связанной с тем числом «13», которое не могло не стоять у него перед глазами каждый раз, когда он вспоминал о смерти баронессы Крюденер…

Да и не только о ней.

В Петербург из своих многочисленных странствий по России он вернулся последний раз 13 июня 1825 года (эта дата, как и последующие, приведена по старому русскому стилю)…

Вернулся он, кстати, из Варшавы — после открытия третьего польского сейма, который был им открыт 1 мая по старому стилю, но 13 мая по европейскому.

Совпадение? Возможно…

Но в Царское Село из Варшавы он вернулся 13 июня…

Но его последний день в Петербурге приходится на 13 сентября по европейскому стилю…

Но, уехав из столицы, чтобы уже больше никогда в нее не возвращаться, под утро 1 сентября, в Таганрог он прибыл 13 сентября… Двенадцать дней на такую дорогу по тем временам — это очень немного (выходит, что он делал более сотни километров на день). Выехавшая за ним 3 сентября императрица затратила на тот же путь двадцать дней.

Так что, выходит, он явно, без какой-либо видимой причины спешил. По дороге не было ни обычных смотров, ни маневров, ни парадов, кроме небольшой инспекционной задержки в Чугуевском военном поселении.

Не спешил ли царь потому, что сознательно подгонял прибытие на свою последнюю «царскую» станцию именно к «магическому» числу?

Он ведь и из Петербурга уехал почему-то как раз накануне четырехлетней годовщины подписания Указа от 4 сентября (закончилось его царствование тоже в дату символическую — в трехлетнюю годовщину окончания рокового Веронского конгресса).

Далее…

На первый консилиум Александр согласился 13 ноября… У Барятинского, цитировавшего Виллие и Волконского, я, правда, этой детали не встретил, зато она есть у Василича!

Тоже странно… Недомогал он (если верить Виллие) далеко не первый день, но вот же — именно 13-го на уговоры Виллие «сдался»…

Плохо объясним и выбор места жизни в Таганроге… Таганрогский «дворец» — последнее жилище императора, представлял собой небольшой одноэтажный каменный домик.

При этом — с 13 опять-таки, окнами на улицу…

Историки сообщают нам, что в Таганрог царь приехал в 1825 году потому, что тяжело заболевшей императрице Елизавете Алексеевне (в 1826 году она умерла) было рекомендовано провести зиму на юге. И выбор медиков, мол, пал на Таганрог… Медики, правда, указывали вроде бы на Италию, Южную Францию или «Южную Россию»…

Великий князь Николай Михайлович объясняет отказ от заграницы тем, что нервная, мол, императрица Елизавета от одной такой мысли приходила в расстройство.

Хорошо, пусть так… Но что — она лично настаивала на абсолютно неведомом ей Таганроге?

Так что Таганрог выбрал, похоже, сам царь…

Чем уж так оказался привлекателен продуваемый ветрами город по сравнению с рекомендуемым всем немощным Крымом — я не знаю… Не понимали этого и современники, например — друг царя и его генерал-адъютант князь Петр Михайлович Волконский.

Я понимаю, что смешно связывать этот выбор именно с 13 окнами «дворца», хотя сам выбор Таганрога — более чем непонятен. Если не учитывать его отдаленность от крупных центров и полное отсутствие там — в отличие от Крыма — отдыхающей знати.

Но вот чем был обусловлен выбор царем того жилища, которое он выбрал? Он-то по приезде в Таганрог мог поселиться в месте и более пристойном. Таганрог был богатым портовым и торговым городом, где остановиться нашлось бы…

К тому же предполагалось ведь, что супруги проживут там всю зиму, а императрица была вроде бы больна. И вот вместо максимального комфорта — чуть ли, по петербургским понятиям, не лачуга из десяти комнат при самой скромной мебели.

Вряд ли такое убогое жилище мог выбрать для императорской четы кто-либо иной, кроме самого царя. А он мог выбрать его лишь по приезде, ибо откуда он мог знать местную «топографию» заранее?

Хотя… Александр был в Таганроге в 1818 году и мог случайно тринадцатиоконный домик заприметить, а потом — вспомнить о нем во второй приезд…

Так вот, не был ли выбор если не города «кончины», то выбор места «кончины» определен тем, что император, увидев дом о 13 окнах, решил лишний раз ввести в свои последние царские дни цифру «13»?

Ведь я не сам считал, сколько в этом таганрогском «дворце» окон на улицу… Об этом незначительном, казалось бы, факте почему-то сообщают биографы императора (я взял эту деталь у опять-таки Василича)!

Между прочим, сама скромность выбора доказывает, что Александр вряд ли рассчитывал, что жизнь в Таганроге будет длительной и что Елизавета Алексеевна будет жить там с ним всю зиму. Хотя она вообще-то хоронить мужа не отправилась, а уехала из Таганрога лишь в апреле 1826 года… Что тоже странно…

Наконец, последнее александрово «13» оказалось уже «посмертным»… После того как тело царя (вот только — царя ли?) 28 февраля (это тоже, к слову, где-то в районе 13 марта по европейскому стилю) 1826 года было доставлено в столицу, после положенных обрядов в течение не одного дня погребальная процессия направилась из Казанского собора в Петропавловскую крепость почему-то именно 13 марта, да еще и при сильной метели…

Возможно, это все были совпадения. Но, может, дело было все же в ином?

И не было ли так, что все это являлось скрытыми, масонского толка, намеками, которыми Александр обставил свою «кончину»?

Он ведь хорошо был знаком с масонской символикой и обрядностью, да и с самим потаенным духом масонства. Он, конечно, знал, как этот тайный союз высокородных извращенцев и не имеющих родины безродных вырожденцев любит такие намеки, которые при всей их прозрачности для посвященных «профанам» бы ничего не говорили…

И, возможно, порывая со всем мирским, он — как его как-то точно определили — «византиец», этим, разбросанным там и тут по его последнему «царскому» году числом «13» намекал могущественной мировой силе: «Если я не нашел в себе державной силы и мощи сказать тебе: «Изыди, сатана», то у меня еще хватит личной душевной силы самому изойти из подвластного тебе мира мирской суеты»…

Он, между прочим, как раз 13 марта 1820 года изгнал из России иезуитов.

Сама разница в тогдашнем русском и европейском летоисчислении в 12 (тогда, в XIX веке, в 12) дней создавала дополнительные возможности для подобной тонкой игры-намека: первый день русского месяца был тринадцатым днем европейского.

Не знаю, так ли это было на самом деле. Но не исключаю, что на самом деле это было именно так…

КАК Я УЖЕ сказал, сразу после смерти императора пошел слух о том, что он не умер.

Уже позднее, 28 февраля 1826 года, князь Александр Сергеевич Меншиков записал в дневнике, что находившийся при императрице Елизавете князь Волконский полагает, что «у покойного Государя действительно приходило на ум отречение от престола» и он был «в состоянии удалиться в монастырь»…

Если Александр и впрямь так нестандартно отрекся, то Петр Михайлович Волконский был одним из посвященных… И огромный психологический груз знания мог вызвать такое вот полупризнание…

Слух волновал и будоражил, и не потому ли Николай колебался принять верховную власть даже после того как точно узнал об истинном положении вещей (ранее он знал об отречении в его пользу, возможно, только со сказанных вскользь слов бабки-императрицы)?

А вдруг старший брат передумает? А вдруг он опять перерешит, как делал это в своей жизни уже не раз?

Константин резко отказывался…

Время шло, на троне никто не появлялся. И надо было садиться на него тому, кому это определил сам Александр.

То есть Николаю…

Он стал императором, а летом 1826 года короновался… И в дневнике жены Николая, императрицы Александры Федоровны, 15 августа 1826 года — в дни коронации, появилась такая вот любопытная запись: «Наверно, при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своем отречении, сказал: «Как я буду радоваться, когда я увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам «ура»…»

Эти слова, не упоминаемые даже Шильдером, привел в своем «антикузьмичевском» произведении великий князь Николай Михайлович, чем, по мнению Барятинского, «выказал большое мужество и беспристрастие»…

Может — и так… А может, это был важный намек на истину, противоположную утверждениям… самого Николая. Ведь, как писал в рецензии на труд Николая А. Голомбиевский: «С появлением… исследования великого князя… в разных концах России возник живой интерес к уже почти забытому вопросу, в печати сообщаются новые данные в подтверждение легенды, предпринимается издание жизнеописания материалов о Федоре Кузьмиче».

Не означает ли все это, что Николай, не имея, как член августейшей фамилии и в качестве такового — родственник Александра, возможности сказать известную ему правду, избрал для привлечения интересам проблеме такой вот оригинальный способ?

Я не исключаю даже согласованности в действиях великого князя Николая Романова и «просто» князя Владимира Барятинского!

УЖЕ после написания всего изложенного выше я обнаружил очень важное свидетельство того, что на самом деле августейший историк Николай Михайлович был прямо уверен в обратном тому, что сам же публично утверждал.

Родной брат Николая — великий князь Александр Михайлович был сыном великого князя Михаила Николаевича, внуком императора Николая Первого, племянником императора Александра Второго, двоюродным братом императора Александра Третьего и в качестве такового — двоюродным дядей императора Николая Второго.

В эмиграции Александр Михайлович написал интересные воспоминания, которые, между прочим, прямо начал с описания ухода своего двоюродного деда Александра Первого из таганрогского «дворца» в безвестность… Но более того! Двоюродный внук Александра сообщает, что его родной дед Николай во время одного из путешествий по Сибири «выразил желание побеседовать со старцем, известным под именем Федора Кузьмича, и сделал большой крюк с пути, чтобы посетить его убогую хижину в глуши Сибири»…

А дальше великокняжеский текст таков: «Свидание произошло без свидетелей. Император оставался с глазу на глаз со старцем более трех часов. Он вышел от него в глубокой задумчивости. Свите царя показалось, что на его глазах были слезы»…

«Мой покойный брат, — продолжает августейший мемуарист, — великий князь Николай Михайлович, работая несколько лет в наших семейных архивах (напомню читателю, что эти «архивы» были личными бумагами императорской фамилии! — С.К.), старался найти подтверждение этой удивительной легенды. Он верил в ее правдоподобие, но дневники нашего деда Николая I, как это ни странно, даже не упоминают о посещении им старца Федора Кузьмича…»

Биохроника жизни русского императора — это нечто, фиксируемое с подробностями детальнейшими. Так что в факте посещения старца императором можно не сомневаться, как и в факте отсутствия дневниковых записей…

Но само их отсутствие более чем убедительно. Если бы старец был просто старцем, то запись о личном развенчании легенды в дневнике Николая просто обязана была быть…

Если же император царствующий обнаружил в «Кузьмиче» императора скрывшегося, обнаружил родного старшего брата, то…

То о каких тут «записях» может быть речь! После такого шока самому впору клобук надевать!

Немногомудрый же (хотя — кто его знает, может, напротив — иезуитски мудрый!) А. Голомбиевский полностью труд и выводы великого князя Николая Михайловича одобряет и приводит свои собственные, крайне натянутые соображения. Самым «сильным» из них является, пожалуй, рассуждение о том, что, мол, Елизавета Алексеевна, умирая через полгода после 19 ноября 1825 года «от полного истощения сил» в Белеве, написала 3 мая матери: «Notre Ange est au ciel, et moi, je vegette encore sur la terre...»(Наш ангел на небе, а я прозябаю еще на земле). Мол, не могла она так притворяться! Тем более что «Notre Ange» было семейным прозвищем императора.

Ну, не питая к мужу нежных чувств (а это — достоверно), императрица как раз вполне могла, во-первых, и притворяться.

Да, скорее всего она просто изображала официальную «скорбь» — муж ведь к ней тоже нежных чувств не питал (и это — тоже достоверно).

Во-вторых же… Что написанное могло значить? Если ее супруг был на самом деле жив, то с момента его «кончины» она должна была находиться в состоянии тяжелого непрерывного стресса, хотя мужа и не любила…

Вот если бы царь действительно умер, то стресса не было бы. А он был! Так что скорая кончина — без кавычек — императрицы тут может быть еще одним подтверждением в пользу версии.

При этом кроме борьбы со стрессом надо было еще и прибегать то и дело к иносказаниям, к умолчаниям. И не относилось ли это ее «Notre Ange» (употребленное ею и в ноябрьских письмах 1825 года) не к мужу, а к умершей в младенчестве, в 1800 году, дочери Марии? Если это так, то она, употребляя как уловку безличное «наш ангел», с одной стороны — формально не лгала, а с другой — работала на новый интерес удалившегося от трона императора.

Тем более что особо нежных чувств супруги, повторяю, не испытывали друг к другу с самого начала брака, как-то странно сблизившись лишь под его конец…

И опять странная странность, перестающая быть таковой лишь при допущении версии об уходе, а не кончине Александра… Как только Елизавета умерла в забытом богом Белеве недалеко от Калуги, ее свекровь, вдовствующая императрица Мария Федоровна лично прибыла в город, забрала все бумаги покойной, в Петербурге прочла их с сыном-императором, а затем… сожгла.

Зачем?

Свои многолетние дневники Мария Федоровна незадолго до смерти тоже приказала сжечь. А она вела их полвека.

Зачем? Для того лишь, чтобы сжечь?

Вряд ли…

Но если в них было что-то, проливающее свет на тайну из тайн, то сжечь лишь дневники, начиная с осени 1825 года, означало эту тайну почти раскрыть…

И выходило, что надо жечь все.

Тот же А. Голомбиевский видит доказательство истинности смерти императора в «необыкновенном согласии всех свидетелей (в том числе — и Елизаветы Алексеевны), писавших в разное время, по разным поводам и разными способами (записки, воспоминания, письма и т. п.)» с «самыми мелочными показаниями» доктора Тарасова и других врачей о ходе болезни…

Но мало-мальски компетентный аналитик именно в этом «необыкновенном согласии» увидит доказательство как раз обратного, а именно — того, что все писавшие писали, так сказать, под диктовку, то есть имели при письме перед глазами один и тот же образец!

Впрочем, князь Барятинский показал, что хватало в «свидетельствах» и противоречий… И он же разослал «посмертный» эпикриз для постановки диагноза нескольким выдающимся русским докторам, убрав из него, естественно, слова «государь император»… Результаты впечатляют: диагноза брюшного тифа — официальной причины «кончины», не поставил из них ни один!

А ОСЕНЬЮ 1836 года к кузнице в окрестностях Красноуфимска подъехал верхом на красивой лошади видный, красивый мужчина лет шестидесяти и попросил кузнеца ее подковать…

Манеры у клиента были мягкими, но барственными, одежда же — крестьянской… Любопытствующий кузнец принялся за расспросы, тут и другие любопытствующие подошли, но ответы были уклончивы. В итоге всадника задержали и без всякого сопротивления с его стороны доставили в город. Там он назвался крестьянином Федором Кузьмичом и объявил себя бродягой, не помнящим родства.

Был он бит батогами…

Великий князь Николай Михайлович в своем труде «Император Александр I» именно в этом наказании видит доказательство отсутствия тождества «бродяги» и императора. Мол, могли такой человек, как Александр, «добровольно пойти на такого рода публичное истязание».

Но ведь в 1836 году это был уже не император! Назвался Кузьмичом — будь готов лечь на лавку. Зато цветущий вид «бродяги, не помнящего родства» как раз версию об императоре-Кузьмиче подтверждает!

После наказания Кузьмича в Красноуфимске появился великий князь (!) Михаил Павлович. Он прибыл туда по указанию Николая Первого, до которого странная история странным образом дошла. Михаил Павлович посетил бродягу прямо в остроге, разбранил начальствующих, но Кузьмич сам попросил сослать его в Сибирь, что и было сделано…

О жизни его в Сибири написать подробнее тоже соблазнительно, но я если и отклоняюсь от темы в ходе своего повествования, то лишь в интересах темы же. И поэтому придется сообщить лишь кое-что из обширных и интереснейших сведений — например, что жил там старец в нескольких местах, никем не стесняемый, что поражал знанием высшего света, образованностью, памятью, что постоянно через странников получал сведения о положении дел в России и вел таинственную переписку, что одна из его любимиц, молодая крестьянка Саша, была принята и обласкана царем Николаем, что знал старец то, чего знать вроде бы никак не мог…

Всего этого и многого другого не отрицают даже Василич и великий князь Николай.

Автографов от старца почти не осталось, а имеющиеся написаны затейливыми, но фактически печатными, отдельно стоящими буквами, как будто почерк скрывался…

К старцу часто приходили и приезжали разные люди… Был у него однажды и… граф Лев Николаевич Толстой. Приехал утром, просидел до позднего вечера… Потом уехал…

Если вспомнить то, как часто впоследствии Толстого посещало желание уйти в безвестность, и то, что он в конце концов такую попытку предпринял, то факт его беседы с Кузьмичом может осветить в биографии писателя многое, на первый взгляд непонятное…

А история этой любимицы старца Кузьмича и знакомой царя Николая — Саши, Александры Никифоровны?! История абсолютно сказочная и в то же время приводимая за достоверную самим Василичем… Одно внимательное ее прочтение способно убедить в тождестве императора и старца!

А интереснейшее — в том числе и потому, что сделано оно мимоходом — сообщение князя Илариона Сергеевича Васильчикова?

Князь — видный государственный и думский деятель начала XX века, происходил из древнего рода черниговских бояр, переселившихся в Москву в XV веке. Анна Васильчикова была пятой женой Ивана Грозного, братья Васильчиковы: Иларион, Дмитрий и Николай Васильевичи — герои Отечественной войны 1812 года, чьи портреты работы Доу находятся в Военной галерее Эрмитажа. Васильчиковы веками принадлежали и к аристократической, и к служилой элите, были посвящены во многое и причастны были ко многому…

Тот Васильчиков, который оставил в эмиграции мемуары «То, что мне вспомнилось…», родился в 1881-м, а умер в 1969 году и особого уважения у меня не вызывает. Но что касается фактов (особенно дореволюционной поры), то верить ему, как правило, можно. К слову, его дочь — Мисси Васильчикова, тоже не была чужда литераторских наклонностей и стала автором знаменитого «Берлинского дневника», тоже по части фактов — нелживого.

Так вот что пишет Васильчиков о своем деде Николае Васильевиче Исакове, возглавлявшем управление по военно-учебным заведениям при Александре Втором:

«При объезде военно-учебных заведений моему деду приходилось также заезжать и в Сибирь. Постоянно сопровождавший его курьер Михайлов рассказывал, что, бывая в Сибири, мой дед каждый раз заезжал на могилу известного старца Федора Кузьмича, находящуюся вблизи города Томска».

Царедворец и старец… Что их могло связывать? Во-первых, как ни странно, — шелковые чулки…

Исаков стал курировать военно-учебные заведения с 1860 года — за четыре года до смерти старца. И уже Васильчиков-правнук (сын мемуариста, Георгий Иларионович) поясняет в комментариях к мемуарам отца со слов своей тетки графини Адлерберг, что, когда старец еще был жив, прадед Георгия поехал инспектировать Иркутское пехотное училище, а по дороге остановился в Томске, чтобы навестить «известного на всю Сибирь отшельника старца Федора Кузьмича» и передать ему «от имени государя Александра II пакет, который Михайлову всю дорогу было велено беречь как зеницу ока»…

В пакете и было «множество пар шелковых чулок»… Зачем? Георгий Васильчиков поясняет: «Содержимое этого пакета… несведущим может показаться странным подарком для старца-отшельника. Но не такой уж он странный, если вспомнить, что Александр I во время учений в зимнюю стужу, на которых настаивал ради закалки здоровья его отец, так отморозил себе ноги, что они покрылись чем-то вроде экземы, и он более не переносил обычных ситцевых или шерстяных чулок, лишь шелковые, которые специально выписывались для него из Франции… Даже Наполеон… благородно давал специальное разрешение лионским шелководам… экспортировать товар своему врагу».

Был тут и второй связующий момент… Использовать Исакова как оказию в таком деликатном деле было вполне уместно, и вот почему… По словам Георгия Васильчикова, его прадед, родившийся 10 февраля 1821 года, был незаконным сыном… Александра Первого и воспитанницы московского Екатерининского института, красавицы сироты Катеньки Карачаровой, которую в начале беременности срочно выдали замуж за молодого флигель-адъютанта царя Василия Исакова. (Николай Исаков был извещен об этом лично Николаем Первым в 1848 году, когда наметился уже его роман с дочерью императора, великой княжной Ольгой. «Исаков» — кстати, как две капли воды похожий на сына Николая Первого, будущего Александра Второго (собственно, своего двоюродного брата) — приходился ей тоже фактически двоюродным братом, и брак между ними был по законам православной церкви невозможным.)

Сам же мемуарист, Васильчиков-отец, пишет: «Историк Н.К. Шильдер (1842–1902) был одно время адъютантом героя Севастопольской обороны генерала Тотлебена, сын которого рассказывал моему отцу, что, будучи допущен ко всем, даже самым тайным архивам, он был в душе убежден в тождестве Александра I и Федора Кузьмича, хотя об этом не полагалось говорить, главным образом потому, что к тому времени монархия и без того подвергалась систематическому злословию… и признать, что в 1825 году в Таганроге был совершен подлог… значило бы еще более ее дискредитировать».

Подобных историй и точно достоверных, и недостоверных, я начитался в ходе своей работы более чем достаточно…

Ну, скажем, вот такое знаменательное «совпадение»…

После 19 ноября 1825 года в кармане царского платья нашли пакет, с которым император никогда не расставался… Думали, что в нем — завещание, а оказалось, там были две молитвы и заметки из Священного Писания.

Кузьмич же, умирая, так своего имени и не открыл, но указал на мешочек, всегда висевший в изголовье его кровати со словами: «В нем моя тайна…» А нашли в мешочке лишь две (!) то ли бессвязные, то ли шифрованные записки на лентообразной бумаге…

«Федор Кузьмич» скончался 20 января русского стиля 1864 года. Возраст старца в момент его смерти определяли примерно в 87 лет… Как раз столько было бы и Александру, родившемуся в 1777 году.

Похоронили старца на кладбище Томского Богородице-Алексеевского мужского монастыря…

В «ТАЙНЕ» Федора Кузьмича была фраза, истолкованная Барятинским умно и, как мне представляется, точно… Старец написал: «Но егда убо а. (У Барятинского стоит «А» заглавное и без точки, но в оригинале «а» строчное и с точкой, что, пожалуй, существенно. — С.К.) молчатъ, П. невозвещаютъ».

Барятинский раскрывает смысл записи так: «Но когда Александры молчат, то Павлы не возвещают», то есть: «Когда Александр хранит молчание, его не терзают угрызения совести относительно Павла…»

Да, Павел, преданный им отец, стал для Александра вечным укором. Он, похоже, и бездетность свою, и Константина рассматривал как наказание за их соучастие в отцеубийстве. У отца было десять (!) детей — братьев и сестер Александра. У его брата Николая — девять (шесть из которых родились до 1826 года)…

А у Александра и Константина — ни одного! Дочь Александра умерла младенцем.

Так что резон в трактовке Барятинского есть… Замечу уже я, что понятны тогда и строчная «а» при заглавном «П»… Сын умалялся перед отцом…

Но еще более интересно — причем интересно для нашей основной темы! — объяснение князем фразы на второй записке: «а. крыются струфианъ».

Заинтересовавшись словом «струфианъ», князь нашел у Даля: «Строусъ, страусъ, струсъ и струсь, струфь, строфионъ… Будутъ селения сириномъ и селища струфиономъ, Иcaia».

И выходило у князя так: «Я скрываю тебя, Александр, как страус, прячущий голову под крыло»…

Лично я, правда, расшифровал бы короче: «Александр скрылся как страус»… Или: «Александр притворился страусом».

Похоже на правду!

Но это — не все…

Барятинский дал мне ценнейшее указание, сам о том не ведая… Найдя у Даля ссылку на ветхозаветную «Книгу пророка Исайи», он не поленился ее проштудировать и выяснить, что «струфиан» присутствует в стихе 21-м главы 13-й… Его-то и привел Даль.

Князь этим розыском удовольствовался и на том остановился.

А я пошел дальше, задавшись вопросом: «Почему старцем был выбран именно этот стих именно этой главы?»

13-я глава Исайи содержит пророчество о Вавилоне и о том, что Вавилон будет ниспровержен… В современной русской Библии стих 21-й выглядит так: «Но будут обитать в нем (Вавилоне, — С.К.) звери пустыни, и домы наполнятся филинами («сирин» — это и сказочная птица-сирена с женскими лицом и грудью, и род филина. — С.К.); и страусы поселятся, и косматые будут скакать там».

Даль привел стих усеченным, в «Словаре древнерусского языка» Измаила Ивановича Срезневского тот же (!) стих приводится полностью (при слове «сиринъ»), но в несколько иной редакции…

С учетом всего мне представляется наиболее точным такой современный перевод: «И поселятся там звери, и наполнятся дома их голосами, и поселятся там сирины и страусы, и бесы туда вернутся».

И это — стих 21 — й главы 13-й…

Но почему именно эти цифры?

И вот к какой догадке благодаря подсказке Барятинского я в конце концов пришел…

Александр и до 19 ноября 1925 года Библию читал и знал… Удалившись от суеты в образе Кузьмича (а лично я сейчас уверен именно в этом), он времени уже для глубочайших штудий Библии имел более чем в избытке…

Так вот, не поразился ли он однажды, в очередной раз читая Исайю, рядом удивительных совпадений?

Именно в главе под номером 13, то есть под магическим, полным мистики числом, говорилось о падении Вавилона, которым не мог не выглядеть для Александра — особенно в его новом качестве — англосаксонский Запад… Собственно, даже фонетически «Вавилон» («Babilon») и «Альбион» весьма сходны…

И был в этой пророческой для Александра главе под номером дня подписания им Указа о привилегиях РАК и секретных правил для РАК пророческий же для Александра стих, отмеченный цифрами года принятия как этого, так и еще одного главного, но, увы, не исполненного его Указа — «американского» Указа о Беринговом море…

Сорвано было его выполнение Западом-Вавилоном…

И в том же 21 — м стихе говорилось о будущем торжестве над Вавилоном страуса, с которым Александр в своем новом качестве не мог не отождествлять уже себя…

А ведь Александр еще в бытность царем был полон мистических чувствований и представлений!

Если бы он просто сравнивал себя со страусом, то в «Тайне» скорее всего присутствовала бы эта или схожая с ней форма слова. Библейской же формой «струфиан» делался намек на соответствующее место Библии…

И это место намекало уже на ту боль, которую оставила в душе бывшего императора Русская Америка…

ВОЗМОЖНО, читатель-скептик, прочтя это, просто пожмет плечами…

Однако автору хочется верить именно в такое объяснение «Тайны» «Федора Кузьмича»…

Глава 7

Кондратий Рылеев, Николай Романов, граф Нессельроде и прочие…

АЛЕКСАНДР ушел то ли в скит, то ли в небытие. И на российском троне оказался самый младший из сынов Павла — Николай, при живом среднем брате Константине, фактическом наместнике в Варшаве («техническим», так сказать, наместником был тогда князь Иосиф Зайончек)…

Отказ среднего брата от трона в пользу младшего и решение императора в его же пользу были, по сути, государственной тайной. Так поставил дело сам император. И поскольку почти все были уверены, что наследовать Александру Павловичу должен Константин Павлович, а не Николай Павлович, в конце 1825 года в России установилось нечто вроде междуцарствия….

И закавыка тут была не только, да и не столько в морганатическом браке Константина с пани Грудзинской (княгиней Лович), сколько в том, что у обоих великих князей были сильные сторонники. В высших кругах образовалось две «партии». Двор, знать были в большинстве за Николая. Армия и особенно гвардия поддерживала Константина.

Между прочим, малоизвестно, но на Константина «ставил» и граф Аракчеев.

И — не он один…

Что такое дворцовый гвардейский переворот в России, Николай знал неплохо. Знал он и характер старших братьев… Возьмешь трон «не в очередь» — пусть и с согласия и даже по требованию Константина, а он потом вдруг передумает, а гвардия недовольна, да еще и с Александром непонятно — то ли он умер, то ли необычным образом отрекся, но жив…

Да и остальное…

Нессельроде, например, поспешил разослать по российским посольствам циркулярную ноту от 27 ноября (9 декабря) о том, что после получения известия о смерти Александра I в Таганроге (как раз утром 27 ноября) великий князь Николай Павлович, а за ним члены императорской семьи, министры и члены Государственного Совета присягнули на верность императору Константину I.

Сразу после присяги в экстренном заседании Государственного Совета (он собрался почему-то лишь после акта присяги, а не до) вскрывается пакет с манифестом Александра от 16 августа 1823 года о назначении наследником престола Николая. Тут все опять-таки происходит вопреки прямому указанию Александра вскрыть пакет в случае извещения о его кончине ранее любых других действий.

Немая сцена… Но ее нарушает военный губернатор Петербурга Милорадович, заявляющий, что дело, мол, сделано, Николай присягнул Константину… И «присяжная» волна докатывается вскоре до столичных воинских частей и министерств!

Братья же завязывают переписку, взаимно уступая друг другу… Смятение тем временем нарастает.

А история со знаменитым (но знаменитым отнюдь не в реальном масштабе времени) «константиновским» рублем! Все сходится на том, что этот таинственный серебряный рубль с надписью «Б.М. КОНСТАНТИНЪ I ИМП. И САМ. ВСЕРОСС.» вокруг профильного портрета лысоватого человека с густыми, «свирепыми» бровями и упрямо сжатыми губами был действительно отчеканен на Санкт-Петербургском монетном дворе по тайному указанию Канкрина… После воцарения Николая срочно уничтожили и штемпели, и пробные рубли (почти все)… Но готовили-то их выпуск и чеканили их до воцарения.

Непросто, непросто было тогда Николаю… Было ему тогда почти тридцать лет, парень он был видный, но, видно, и тогда было в нем что-то, не располагавшее толковых генералов из будущей декабристской среды к попыткам сближения с ним. Ведь в принципе заговорщикам было бы разумнее ставить на младшего великого князя… Ну и что, что об отречении Константина и решении Александра в пользу Николая знали единицы!

Морганатический-то брак был у всех на виду. А это был серьезный повод для того, чтобы сторонники глубоких реформ сделали своим знаменем «безупречного» великого князя (даже не извещая его об этом)…

Ан нет!

Так или иначе, ответ брата из Варшавы с решительным отказом Николай получил 12 (24) декабря, и в тот же день пришло строго секретное письмо из Таганрога от начальника Главного штаба Дибича с известием о готовящемся «ужасном заговоре» и близящемся «бунте».

Надо было решаться, и без пяти минут (точнее, впрочем, без двух дней) император решается. 12 декабря он подписывает свой первый манифест о восшествии на престол и повелевает «время вступления считать с 19 ноября (1 декабря) 1825 г.»… На 14 декабря назначается переприсяга.

Того же 12 декабря Николай отправляет записку Дибичу, где пишет: «Решительный курьер воротился (из Варшавы. — С.К.); послезавтра поутру я — или государь, или — без дыхания… Я Вам послезавтра, если жив буду, пришлю — сам еще не знаю кого — с уведомлением, как все сошло».

О душевном состоянии будущего царя говорит не только стиль записки, но и сам факт ее написания и отсылки. Ну, казалось бы, подожди два дня и пиши уже как «государь». Но Николай накануне решительных событий не столько Дибичу писал, сколько хотел хоть как-то душу вылить, хотя бы — отсутствующему доверенному лицу.

И вот прошел день 14 декабря, «бунт» произошел и был подавлен, «ужасный заговор» раскрыт и началось следствие…

И ТУТ русскому «американскому» делу не повезло опять — уже в самом начале царствования нового императора. Слишком уж прочно декабристские круги оказались так или иначе связанными с идеями нашего укрепления в Русской Америке, да и непосредственно с РАК.

Достаточно сказать, что в доме № 72 на Мойке, где с 1824 года помещалось Главное правление Компании, жил на служебной квартире Кондратий Рылеев, с 1824 года — правитель канцелярии РАК. И именно в доме № 72 часто проходили собрания членов Северного общества.

А после 14 декабря любое общественное явление и любая общественная фигура, хоть как-то причастные к выступлению декабристов, на режим наибольшего благоприятствования у русского императора рассчитывать не могли.

Само восстание 14 декабря реально произошло так, что потомкам остается лишь пожать по его поводу плечами, но потенциально оно было далеко не так незначительно и смехотворно, как это может показаться на первый взгляд.

В дневнике Александра Ивановича Тургенева, историка, археографа, директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий, за 1836–1837 годы есть две практически идентичные записи — от 15 декабря и 9 января, о неком пикантном обстоятельстве…

9 «генваря» 1837 года пятидесятитрехлетний Тургенев записал: «Я зашел к Пушкину… Потом он был у меня и мы рассматривали франц. бумаги и заболтались до 4-х часов. Ермол. Орл. Кисел. (в записи от 15 декабря помянут еще и «кн. Менш.». — С.К.) все знали и ожидали: без нас дело не обойдется…»

«Ермол.» — это знаменитый «кавказский» Ермолов… Герой Отечественной войны 1812 года, генерал от инфантерии…

«Кисел.» — это граф Павел Дмитриевич Киселев, проводивший первое расследование заговора, а уже при Николае — автор «реформы Киселева» по управлению государственными крестьянами, сторонник отмены крепостного права…

«Орл.» — это генерал-майор Михаил Федорович Орлов, принимавший капитуляцию Парижа, — самый высокопоставленный, пожалуй, декабрист, наказанный «слегка»… «кн. Менш.» — это светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков, правнук петровского «Данилыча», будущий главнокомандующий в Крымскую войну…

Вот кто «знал», «ожидал» и считал, что без него «дело не обойдется…».

Нет, не так все и просто было в выступлении декабристов.

Отвлекаясь (хотя, может быть, и не очень) от темы, я скажу, что, на мой взгляд, этот феномен русской истории так по сей день и не исследован, несмотря на ряд якобы «классических» работ. В моем же исследовании тема декабристов появилась естественным образом — постольку, поскольку оказалось, что она прямо связана с темой Русской Америки, да и темой Дальнего Востока… И далее я буду говорить именно об этой связи и ее влиянии на судьбу РАК при Николае… Однако в скобках сообщу читателю, что, например, австрийско-богемский граф Карл Иозеф Кламм-Мартиниц (Непомука), бывший доверенным лицом Меттерниха и сопровождавший в 1825 году эрцгерцога Фердинанда д'Эсте в его миссии в Петербург, подал Меттерниху ряд записок о событиях 14 декабря, и среди них одну с таким названием, за одно которое лично я перед этим графом снимаю шляпу (которой, правда, никогда не ношу), — «Записка о состоянии общественного мнения относительно событий декабря 1825 г. Изложение морального и политического значения этих событий и их связи с внутренним положением Российской империи»…

И вот там Мартиниц писал: «Заговорщики были неумелы и трусливы в деле, но их проекты были такого рода, что успех первого шага доказал бы на деле правильность их расчетов самым плодотворным образом. Бестужев говорил генералам, которые хулили его 15 (27) — го в приемной императора: «Мы подняли восстание на два часа позже, в этом вся ошибка; иначе вы все стояли бы перед нами на коленях»…»

И Николай это знал и понимал прекрасно! Поэтому все, на чем лежал отсвет декабрьского огня, было ему неприятно лично…

Ну как он мог соглашаться с идеями и планами усиления государственной поддержки РАК, если их выдвигали декабристы Рылеев, Завалишин?

А переступить через себя вообще-то и можно было, и нужно было. Ведь логика созидательного развития державы была на стороне декабристов… Уже в конце царствования у Николая как-то вырвалось — да не при всех, а в дневнике:

«Вступая тридцать лет тому назад на Престол, я страстно желал знать правду, но, слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи».

Еще бы! Правду он мог услышать (да и услышал), знакомясь с документами декабристов и их показаниями… Ведь та же «Русская правда» Пестеля давала для размышлений более чем достаточно информации. А декабристы оказались только видимой частью айсберга недовольства и желания действовать. И айсберг этот был в своей «недекабристской», невидимой части достаточно внушительным.

При этом и декабристы, и околодекабристские круги представляли собой — по большей части — не расслабленных мечтателей. Это были гвардейские и армейские офицеры, то есть люди, привычные к оружию. Люди, способные при императоре-реформаторе утвердить идеи и практику реформ — при необходимости — силой оружия же!

На них можно было надежно опереться новому императору — как в свое время не на родовитое боярство, а на энергичных служилых людей оперся Великий Петр… А до него — Иван Грозный.

Высочайшее прощение и приглашение декабристов к сотрудничеству вместо казней и каторги — это была бы как раз та «шоковая терапия», которая благотворнейшим образом встряхнула бы все тогдашнее русское общество.

А флотская часть декабристского движения смогла бы придать совершенно иной вид и русским перспективам в Америке…

Увы, Николай Первый в отличие от Петра Первого не смог и не захотел стать Николаем Великим… Вместо Русской Правды он сам выбрал Лесть и Ложь нессельродов и сановных уродов…

О ДЕКАБРИСТАХ-«американцах» и тех, кто имел касательство как к ним, так и к Русской Америке, надо рассказать особо.

И начать надо, пожалуй, с лейтенанта Завалишина…

Я уже упоминал о нем — как о неустанном хулителе графа Муравьева-Амурского. Но прискорбный факт упорного неприятия Завалишиным заслуг Муравьева не может преуменьшить масштаба личности самого Завалишина.

Дмитрий Иринархович Завалишин, сын младшего сподвижника Суворова, шефа Астраханского гарнизонного полка Иринарха Ивановича Завалишина, родился в 1804 году, умер в 1892-м (и в 1882 году у него родилась последняя дочь Екатерина!). Жил, как видим, долго, хотя в возрасте двадцати двух лет был приговорен к смертной казни, замененной каторгой.

За свою недлинную до 14 декабря 1825 года жизнь он успел столько, что поверить в это сложно. Собственно — почти невозможно… Окончив Морской кадетский корпус в 1819 году, он остался там преподавать астрономию, высшую математику, механику, высшую теорию морского искусства, морскую тактику и, как сообщает Русский биографический словарь, «другие (! — С.К.) предметы».

Уже преподавая в Морском корпусе, он слушал лекции в университете, в горном корпусе и в медико-хирургической академии. Изучил языки английский, немецкий, французский, итальянский, испанский, польский, латинский, греческий и даже еврейский (переведя исключительно «для собственного разумения» Библию с подлинника)… Имел обширные познания в литературе и следил за всем новым в ней и в науке.

Насколько я могу себе представить, особой скромностью мичман-преподаватель не страдал, однако незаурядность натуры и активность мысли были у него налицо… Он был явно упорен и к тому же обладал «пробивными» способностями.

В августе 1822 года Завалишин уходит на «Крейсере» Лазарева в кругосветное путешествие, но по прибытии в 1824 году в Русскую Америку с острова Баранова отзывается в мае в Петербург и «замыкает кругосветку» по суше — через Сибирь… Отозвали его по приказу императора, которому Завалишин осенью 1822 года написал из Лондона письмо с проектом организации некоего «Ордена восстановления».

Впрочем, после Русской Америки, Ситхи, Ново-Архангельска, Форт-Росса, у молодого эрудита возникают также и другие — намного более практические и толковые мысли. Они обогащаются еще и сибирскими впечатлениями. В поездке лейтенант Завалишин знакомится со всеми деятелями Сибири, с промышленниками и по приезде в столицу 3 ноября 1824 года представляет Александру еще и записку о присоединении Калифорнии, занятии Амура и развитии флота.

Предложения Завалишина были далеко не во всем продуманны, но была в них хорошая хватка молодого Бонапарта: мол, надо вначале ввязаться в бой, а там — видно будет… А некоторый избыток избранности в характере энтузиаста мог сослужить русскому делу лишь полезную службу, потому что в далекой Русской и нерусской Америке быть нахалом оказывалось делом чаще всего выигрышным… Конечно, если кроме нахальства имелось еще и трудолюбие. Однако и трудолюбия у Завалишина. хватало…

Завалишин считал, что нам надо с севера подпереть аж зону Сан-Франциско, спустившись к югу до 42° северной широты!

Изучал его записки комитет под председательством Аракчеева в составе: адмиралы Шишков и Мордвинов, а также Нессельроде.

Далее история начинается не совсем ясная. По проекту ордена адмирал Шишков 3 декабря 1824 года сообщил автору идеи, что император находит ее «увлекательной, но неудобоисполнимой»… Скорее всего миссия Шишкова — министра народного просвещения и главноуправляющего ведомством иностранных исповеданий, на том и завершилась.

А как же с Русской Америкой? Увы, мы уже знаем, что с ней дела в России вообще к тому времени обстояли невесело… Мордвинов Завалишина поддержал, Нессельроде не менее решительно возражал…

О позиции Аракчеева источники умалчивают, но вокруг графа Алексея Андреевича наворочено столько лжи, что удивляться тут нечему. Само молчание историков позволяет мне предполагать, что жесткого «нет» он не сказал. Граф Аракчеев был человеком достаточно широкого ума. И, хотя у историков он имеет репутацию гонителя флота, русские моряки как-никак дважды нанесли его имя на морские карты мира. В 1817 году Коцебу открыл атолл Аракчеева, а Беллинсгаузен в 1820 году — остров Аракчеева. А ведь русские океанские моряки лебезить не умели, да и граф любил не лесть, а точность исполнения приказа.

Но даже если Аракчеев был на стороне лейтенанта, это не изменило бы ничего… На записке от 3 ноября 1824 года лежала черная тень Конвенции 5 апреля 1824 года, а скоро эту записку окончательно перечеркнет англо-русская конвенция февраля 1825 года.

Завалишин разочарован, но остается еще непосредственно хозяин Форт-Росса — РАК. Директора Компании знакомятся с его мыслями и заинтересовываются ими. Начинают разрабатывать некие планы. Одновременно в конце 1824 года, если верить некоторым источникам, Рылеев привлекает его в Северное общество…

Впрочем, тут история тоже мутная… И позднейшие «Воспоминания» самого Завалишина проясняют далеко не все — подтверждая лишь факт широких контактов молодого лейтенанта и Рылеева, а также общую осведомленность первого о планах тайного общества, одним из руководителей которого был второй.

Завалишин 14 декабря 1825 года в Петербурге не был, был арестован в Симбирске 30 декабря, доставлен в столицу, допрошен и 18 января 1826 года освобожден. А 2 марта арестован вновь…

Вообще-то сам по себе арест по «делу 14 декабря» еще не был гражданской смертью. Вот известный всем нам Александр Сергеевич Грибоедов… Арестован 21 января 1826 года в Грозном, привезен фельдъегерем в столицу на главную гауптвахту 11 февраля, освобожден лишь 2 июня. Но как! По высочайшему повелению освобожден с оправдательным аттестатом, с производством в следующий чин и выдачей не в зачет годового жалованья! Не всегда, видно, от ума— горе…

Но любой арест вызывал вначале, конечно, панику. Много позднее в своих мемуарах Дмитрий Иринархович вспоминал: «Директор Прокофьев со страху после 14 декабря сжег все бумаги, где только упоминалось мое имя, а не только те, которые шли лично от меня».

Однако настырный Завалишин успел 24 января (5 февраля) 1826 года направить письмо уже Николаю, где были и такие строчки: «Калифорния, поддавшаяся России и заселенная русскими, оставалась бы навсегда в ее власти. Приобретение ее гаваней и дешевизна содержания позволили бы иметь там наблюдательный флот, который доставил бы России владычество над Тихим океаном и китайскую торговлю, упрочили бы владение другими колониями, ограничили бы влияние Соединенных Штатов».

Забегая далеко вперед, замечу, что если бы идеи Завалишина (развивавшие идеи петровские, ломоносовские, шелиховские, резановские, барановские!) стали бы реальной государственной линией, то к концу XIX века у России не было бы почти никаких проблем на Тихом океане и не надо было бы искать незамерзающих гаваней для русского флота то в японском Нагасаки, то в незадачливом русском Порт-Артуре на китайской земле…

Но это пока так — к слову…

А вот далее я, уважаемый мой читатель, вынужден опять кое-что не утверждать, а предполагать… Вот ведь что выходит, вот ведь какая неувязка получается. Профессор, а ныне — академик Болховитинов, приводя в 1990 году выше цитированный отрывок из письма от 24.01 (5.02)1926 года, сообщает, что Завалишин написал его уже в тюрьме.

Но, напоминаю: лейтенант Завалишин был освобожден из-под ареста еще 18 января, а вторично был арестован у дежурного генерала Главного штаба лишь 2 марта и до 4 апреля содержался в Главном штабе, а уже потом был переведен в Петропавловскую крепость.

И сведения эти, на мой взгляд, доверия заслуживают, потому что взяты из основательного биографического справочника «Декабристы», изданного издательством «Наука» в 1988 году под редакцией академика Нечкиной.

Так почему получается разнобой? -

И я насторожился, потому что уже давно склонен относиться к таким вот «мелочам» внимательно…

Если письмо было написано 24 января, то оно было написано не в тюрьме, а на воле. Но почему кому-то надо было навести тень на ясный день и представить дело так, что письмо ушло из тюрьмы? Что до Болховитинова, то его, надо полагать, подвел какой-то давний источник. Но почему этот давний источник лгал?

Ведь если такое письмо (потенциальная «бомба» под будущее владычество США) было написано Завалишиным на воле, то не кроется ли в нем, в этом «калифорнийском» письме, тайна вторичного ареста?

Ведь настырный Завалишин на воле мешал всяким нессельродам и уродам более чем сильно!

Да, собственно, уже позднее — когда в моем распоряжении оказались сами «Воспоминания» Завалишина — я узнал из них, что сразу после того как Завалишина привезли из Симбирска в Зимний дворец, его принял вечером сам Николай и заявил арестованному: «Я очень много слышал о вас хорошего. Надеюсь, что не будет недостатка в случаях употребить с пользою ваши способности… Изложите ваши идеи о флоте и по другим предметам, о чем найдете нужным, и завтра представьте мне лично вашу записку в шесть часов вечера»…

А вскоре Завалишина освободили из-под стражи. И у него появился неожиданный реальный шанс на реальные государственные роли. Новый арест все перечеркнул — навсегда.

Увы, вряд ли любые исследования дадут теперь точный ответ на вопрос: «Что сыграло в аресте и суровом осуждении Завалишина решающую роль — его весьма косвенная причастность к движению или происки тех, кто боялся влияния идей Завалишина и его потенциального государственного значения?»

ДА, ТОЧНЫЙ ответ вряд ли был известен даже такому крупнейшему знатоку проблемы, как покойная академик Нечкина… Но вот — дополнительная информация к размышлению… В помянутом мной справочнике «Декабристы» был также опубликован «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше утвержденною 17-го декабря 1825 года Следственною комиссиею», составленный в 1827 году правителем дел Следственного комитета А.Д. Боровковым.

В этом «Алфавите…» есть имена братьев Львовых (оба были 21 февраля 1826 года освобождены с аттестатом). Я приведу — полностью — справку на второго из них (первая — о том же, но скупее):

«ЛЬВОВ 2-й Василий Федоров. Поручик лейб-гвардии Измайловского полка.

В показании мичмана Дивова между прочим упоминалось, что накануне 14-го декабря в квартире его и Беляевых поручик Измайловского полка Гудим рассказывал слышанное им от Львова и брата его, вышеозначенного, будто бы член Государственного Совета Мордвинов, уезжая из дому отца их, Львовых, во дворец для присяги государю императору Николаю Павловичу, говорил: «может быть, я уже не возвращусь, ибо решился до конца жизни своей противиться сему избранию», и обратясь к детям Львова (сим двум братьям), сказал: «Теперь вы должны действовать». Беляевы подтвердили сие слово в слово. Гудим, допрошенный в Комиссии, после долгого запирательства признался, что говорил вышеизложенное и слышал оное от Львовых. Но Львовы, по приказанию его высочества вытребованные в Комиссию 24 февраля, как при допросе, так и на очных ставках с Гудимом отвергли сие показание, утвердив, что они ничего даже и подобного сами не слыхали и ему не говорили и что адмирал Мордвинов и не был у отца их между 27-м ноября и 14-м декабря.

Комиссия оставила сие без внимания, и оба Львова тогда же отпущены».

Этот эпизод очень странен. Братья Львовы явно не лгали. И доказывает это не их оправдательный аттестат, и даже не столько то, что они смогли на трех (!) очных ставках в экстремальных условиях опровергнуть утверждения Гудима и Беляевых, сколько то, как они все отрицали.

Заявить, что Мордвинова вообще не было более полумесяца в доме их отца, они могли только в том случае, если Мордвинов к ним действительно за этот период не являлся… Ведь выяснить истину было весьма просто — сановники типа Мордвинова живут в домах со стеклянными стенами и бывают они в таких же домах (отец Львовых был директором придворной певческой капеллы)…

Опрос слуг — и все, «сгорели» Львов 1-й и Львов 2-й! Если, естественно, они просто глупо изворачивались, а не говорили правду.

Выходит — лгали Дивов, Беляевы и Гудим…

Но зачем и почему?

Двадцатилетние мичманы Гвардейского экипажа Дивов и Беляевы однозначно к Северному тайному обществу не принадлежали. Они состояли членами тайного «Общества гвардейского экипажа», но были на Сенатской площади, и 15 декабря в казармах экипажа их арестовал генерал-фельдцехмейстер великий князь Михаил Павлович (что тоже несколько странно)…

И как раз Дивов и братья Беляевы показали не только на Мордвинова, но и на Завалишина.

Беляевы были из мелкопоместных дворян, однако вертелись, что называется, «при знати»… Отец, отставной коллежский советник, управляющий имениями графа А.К. Разумовского в Пензенской и Рязанской губерниях, был масоном, другом Александра Лабзина — действительного статского советника, крупнейшего русского масона рубежа XVIII–XIX веков, и Иосифа Поздеева — начальника канцелярии графа З.Г.Чернышева и руководителя русских масонов в начале XIX века. Сын, Александр Беляев (он был старше брата Петра на два года), с 10 лет жил в Петербурге в семье князя В.В. Долгорукого (тоже масона)…

Беляевы с Дмитрием Иринарховичем связаны были — он принял их в свой, основанный-таки, малочисленный и символический «Орден восстановления»… Но в том особого греха не было.

Однако если судить по «Алфавиту…» Боровкова, то как раз показания трех мичманов и решили судьбу Завалишина, который свою вину отрицал (а ведь практически все действительные декабристы ее признавали даже с какой-то поспешностью).

Судьбы же этой троицы оказались схожими…

Дивов был осужден по I разряду в вечную каторгу, однако вместо каторги был направлен в арестантские роты в Бобруйск без срока, но с нарастающим послаблением, в 1835 году переведен рядовым в Черноморский линейный батальон, потом — на Кавказ, где и погиб в стычке с горцами в 1841 году.

Братья Беляевы были осуждены по вышесреднему IV разряду на 12 лет каторги с немедленным сокращением срока до 8 лет и при облегчении крепостного режима; отправлены в Сибирь в 1827 году; в 1832 году освобождены от работ; в 1839 году определены в Кабардинский егерский полк; в 1844 году произведены в прапорщики, вышли в отставку и спокойно дожили: один — до шестидесяти, а другой — даже до восьмидесяти четырех лет…

Справедливости ради замечу, что смягчения приговора с ходом лет были характерны для участи большинства декабристов, но мичманов начали «жалеть» почти сразу.

Что же до Гудима, то он, хотя отношения к движению не имел, четыре месяца просидел под арестом в полку, а потом с тем же чином был переведен в армейский полк в Дербент, где в 1828 году умер…

Почему Дивов и братья Беляевы пытались оговорить Мордвинова?

Не потому ли, что Мордвинов был фигурой крупной, для многих внутренних и внешних «нессельродов» — крайне неудобной? Неудобной, в том числе и из-за его отношения к РАК…

И не оговорили ли они также Завалишина?

Сломать молодых мичманов (а декабристы — уж не знаю почему, но вели себя в массе своей далеко не достойно) было не так уж сложно… Припугнуть, сломать, потом пообещать послабление…

Не знаю, не знаю — прав ли я… Но основания для подозрений здесь — как и во многих других случаях с РАК — имеются.

НЕПРОСТО было тогда и графу Николаю Семеновичу Мордвинову… Он был связан с многими из тех, кто готовил выступление на Сенатской площади, давно и зримо!

Скажем, в не пропущенной цензурой и распространявшейся в списках оде «Гражданское мужество», посвященной Мордвинову, будущий государственный преступник 1-го разряда Рылеев в 1823 году восклицал:

Но нам ли унывать душой,

Когда еще в стране родной,

Один из дивных исполинов Екатерины славных дней,

Средь сонма избранных мужей

В совете бодрствует Мордвинов?

Благодаренье небесам

За их святое снисхожденье!

От них, для блага русских стран,

Муж добродетельный нам дан…

Между прочим, в том же 1823 году Николай Семенович был награжден высшим российским орденом Андрея Первозванного (а имел он и «Анну», и «Владимира», и «Александра Невского» первых степеней).

Президент Вольного экономического общества, он выступал за развитие промышленности и внедрение научно-технических достижений, настаивал на финансово-кредитной поддержке отечественных предпринимателей, писал труды по экономике и банковскому делу, по сельскому хозяйству…

В 1825 году Рылеев посвятил Мордвинову отдельное издание своих знаменитых «Дум». Одна из них, к слову, начиналась так: «Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии летали…» Были в ней и такие строки: «На диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой…….

Многие декабристы видели Мордвинова в будущем правительстве.

Мордвинов же оказался единственным членом Государственного Совета и Верховного уголовного суда, который отказался подписать смертный приговор пяти главным — «вне разрядов» — «преступникам» (повешенным, к слову, почему-то именно в день 13 июля 1826 года).

И Мордвинов был в то время наиболее значительным и влиятельным радетелем перспектив Русской Америки.

Но тем более неприязненно относился к ней царь Николай…

К ДЕКАБРИСТАМ был близок видный «американец» Василий Головнин, в 1825 году — капитан-командор, управляющий исполнительной экспедицией Адмиралтейств-коллегий со званием генерал-интенданта флота. При нем в качестве офицера для особых поручений состоял декабрист мичман Феопемт Лутковский, дважды «кругосветчик» ушедший в свое первое плавание к Русской Америке с Головниным, имея четырнадцать лет от роду.

В 1824 году Василий Михайлович написал «Заметку о состоянии Российского флота в 1824 году» (опубликована она была уже после его смерти, в 1861 году под именем мичмана Мореходова). Он был всегда справедливо критичен, но и это не укрепляло «российско-американского» кредита у нового русского императора.

Декабристом был участник антарктической экспедиции, адъютант начальника Морского штаба, капитан-лейтенант Константин Петрович Торсон, член учрежденной по его предложению «Комиссии для составления сметных исчислений на построение кораблей, фрегатов и других судов»… Беллинсгаузен назвал его именем остров в Антарктике, переименованный после осуждения Торсона в 1826 году в остров Высокий…

Декабристом был лейтенант Гвардейского экипажа Антон Петрович Арбузов, родственник одного из соратников Лисянского по кругосветному плаванию на «Неве», лейтенанта Павла Арбузова…

А уже знакомый нам барон Штейнгель!

Исследователь Русской Америки, правитель Ново-Архангельской конторы РАК с 1818 по 1832 год, с 1835 года — один из директоров РАК, Кирилл Тимофеевич Хлебников попал в следственные бумаги просто как один из адресатов Завалишина и «был оставлен без внимания». С движением декабристов его имя ассоциировалось тем самым очень-очень слабо, но — как в том анекдоте, не всегда каждый мог припомнить — «то ли он, то ли его…». А вот Хлебников и РАК — это были для всех очевидные «близнецы-братья»…

И все это уже в самом начале нового царствования разъедало скрепы здания РАК, суля в будущем крах…

Современный биограф Николая — Леонид Выскочков уделил отношению Николая к РАК внимания немного, но хорошо уже то, что он не обошел этот вопрос стороной, при этом верно отметив, что отношение царя было сдержанным.

Весьма верно (хотя и вскользь) была указана и причина этой сдержанности — несогласие со взглядами декабристов на перспективы торгово-экономической экспансии в бассейне Тихого океана.

Правда, декабристы имели в виду не столько экономическую экспансию, сколько разумную геополитическую перспективу. Да и в описании деятельности РАК биограф Николая был далеко не во всем корректен («…организация пушного промысла носила хищнический характер и иногда сопровождалась жестокостью по отношению к местному населению…»), но история РАК в России вообще извращается уже давно, а честные попытки некоторых провинциальных историков дать истинную картину подавляются, как я догадываюсь, историками столичными.

Но, так ли иначе, в 1826 году на очередном историческом перепутье оказалась не только Россия и не только высшая власть России, то есть царь-самодержец. На свой перекресток вышла и судьба Российско-Американской компании…

В ОДНОМ доме с Рылеевым (то есть в доме правления РАК) жили писатели Александр Александрович Бестужев (Марлинский) и Орест Михайлович Сомов. Бестужев был декабристом однозначно, Сомов — столоначальник в правлении РАК, был со многими декабристами знаком. Он был арестован, но уже 7 января 1826 года освобожден по высочайшему повелению с оправдательным аттестатом. Однако при его освобождении Николай бросил характерную реплику: «То-то хороша собралась у вас там компания»…

И эта короткая, брошенная как бы вскользь фраза была в некотором отношении психологическим приговором РАК со стороны нового императора. Эта же фраза обрекала на прогрессирующее прозябание и всю николаевскую Русскую Америку.

А это программировало и будущую второсортность всей последующей дальневосточной политики России при всей потенциальной не то что первосортности ее для будущего державы, а — судьбоносности…

В НЕРУССКОЙ Америке — в США высшая фигура видимой государственной власти в 1826 году тоже сменилась. Президентом стал наш старый знакомец Адамс.

Известительные грамоты о восшествии на трон были подписаны

Николаем 19 (31) декабря 1825 года и через 19 российских представителей направлены в 54 адреса, в том числе и президенту США.

В начале американского апреля 1826 года временный поверенный в делах России в США Франц Мальтиц известил Нессельроде, что грамота вручена им государственному секретарю Клею, а 20 апреля Адамс написал ответное письмо, явно выходящее за чисто протокольные рамки…

«Великий и добрый друг, —собственноручно писал новый президент США, — я получил письмо от 19 декабря 1825 г., которое Ваше императорское величество соизволили мне направить с уведомлением о смерти Вашего уважаемого брата… постоянного и верного друга Соединенных Штатов…

Я выражаю… заверения в моем твердом и искреннем стремлении к поддержанию дружественных отношений и полезного сотрудничества, которое всегда счастливо существовало и сейчас существует между двумя нашими нациями. Ради этой цели я никогда и ничем не буду пренебрегать…»

Ну — и так далее….

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ в истории Русской Америки начинается процесс, который может быть охарактеризован двумя словами: «прогрессирующий упадок»… Невесело каламбуря, можно сказать, что эру Баранова начинает сменять эра царственных и вельможных баранов.

Вот о ней мы далее и поговорим…

Я уже имел поводы упомянуть о русском геополитике Алексее Вандаме. В 1912 году из типографии Суворина вышла в свет его интересная работа «Наше положение»… Алексей Ефимович в своих геополитических оценках был удивительно прозорлив (хотя, увы, серьезно ошибался в оценках политических). И я после долгих размышлений решил продолжить свой рассказ о Русской Америке несколькими обширными цитатами из этой его работы.

С одной стороны, читатель таким образом получает возможность убедиться в том, что автор в своем взгляде на проблему не одинок, что о проблемах, нами рассматриваемых, умные русские люди задумывались и триста, и двести, и сто лет назад…

С другой стороны, я не отказываю себе в удовольствии познакомить читателя с мыслями и стилем оригинального, но почти забытого русского мыслителя…

С третьей же стороны, я, приводя мнение «со стороны», одновременно продвигаюсь в своем повествовании и хронологически, выходя, наконец, за пределы 20-х годов XIX столетия.

Вандам дал во многом блестящий обзор «нашего положения» по всему геополитическому спектру, и даже там, где что-то напутал фактически или идейно, более прав и интересен, чем составители банальных прописей…

О Русской Америке и упущенных перспективах на Тихом океане он все сказал вообще точно. Баранова Вандам аттестовывал как «гиганта» и писал: «С уходом этого великого человека кончился героический период русской деятельности на Тихом океане и русские, выдвинувшись за море с такою же смелостью, с какою выдвигались в свое время голландцы, испанцы и французы, подобно им же должны были отступить перед англосаксами».

Вандам вспоминает и о Шелихове и пишет; «Выработанный им для борьбы с иностранцами план заключался в следующем: объединении всех русских промышленников в одну могущественную компанию; распространить русские владения на никому не принадлежавшем северо-западном берегу Америки от Берингова пролива до испанской Калифорнии; установить торговые отношения с Манилой, Кантоном, Бостоном и Нью-Йорком. Поставив, наконец, все эти предприятия под защиту правительства, устроить на Гавайских островах арсенал и станцию для русского флота, который, защищая русские интересы и имея обширную и разностороннюю практику на Тихом океане, мог бы выработаться в первый в мире флот».

Мы, уважаемый читатель, уже знаем, что грандиозность этих планов Шелихова не вдохновила даже Александра, а уж Николай и подавно в таком масштабе не мыслил,

А ведь Вандам в своем мнении о том, что лишь Тихий океан мог дать нам первый в мире флот, был абсолютно прав!

После выхода России на ее естественные западные морские рубежи — на берега Балтики, Балтийский флот серьезных стратегических задач иметь не мог. Береговые батареи островов Эзель и Даго, форты Кронштадта — вот что охраняло теперь покой России на Балтике..

На Черном море флот был заперт проливами, и все успехи России по ее выходу на кавказские рубежи обеспечивались действиями на суше. А Севастополь становился мощным оборонительным (но — не более того!) и охранительным черноморским бастионом.

Северные моря в военном флоте не нуждались — там надо было развивать ледокольный и торговый флот.

А вот на Дальнем Востоке первоклассных перспектив у России к первой трети позапрошлого века без первоклассного флота быть не могло.

Простой своевременной переброской десятка-двух военных русских кораблей с Балтики и Черного моря (с выходом их, несколько растянутым во времени) в зону Форт-Росса Россия необратимо изменяла бы ситуацию в русской зоне Тихого океана в свою пользу. Пара караванов транспортных судов с удельными крестьянами-поселенцами и всем, необходимым для обустройства в Калифорнии, довершала бы начатое и обеспечивала проекту продовольственную и экономическую базу.

Упустив Гавайи, было еще не поздно отыграться в Калифорнии!

Реальность дала иное… Говоря об этом, Вандам упомянул, естественно, и об Указе 4 сентября 1821 года, и о доктрине Монро («…маленькие, только что выглянувшие на свет С.-А. Соединенные Штаты (эк, как точно! — С.К.) устами президента Монро громко объявили всему миру, что на открытый испанцами, французами и русскими американский материк они смотрят как на свою собственность…»).

Далее он — не совсем, как увидит читатель, точно фактически, но абсолютно точно в системном отношении, описывает ситуацию с конвенциями: «Англосаксы обоих государств, еще далеко не дошедшие с востока до Скалистых гор, от хребта которых на запад начиналась уже русская земля, потребовали от России разграничения владений.

Результатом возникших переговоров явилась чрезвычайно важная конвенция, подписанная в один и тот же день, 16 февраля 1825 г., и с Англией, и с С.-А. Соединенными Штатами (Вандам соединяет две конвенции в одну, что само по себе характерно — видно, и тогда было непросто осведомиться о деталях, даже разобравшись в сути. — С.К.). По этой конвенции, заключенной с одной державой, Россия отнесла свою границу на запад от Скалистых гор до 142 градуса гринвичской долготы. Северная половина уступленного нами пространства была отдана Англией Гудзонбайской компании, из которой же образована была так называемая Британская Колумбия. Разграничение с С.-А. Соединенными Штатами состояло в простом отказе с нашей стороны от принадлежавших нам земель, составляющих ныне (в 1912 году. — С.К.) богатейшие северо-западные штаты Вашингтон и Орегон. В общем, по конвенции 16 февраля 1825 года из наших владений на материке Америки за нами осталась лишь одна треть, известная под именем Аляски, а две трети отданы были англосаксам без всякого вознаграждения с их стороны».

Вот так аналитик русского Генерального штаба Вандам описал те события, о которых читатель в этой книге уже прочел…

А вот как он описывал последующее:

«После уступки этих земель, девственные леса которых изобиловали пушным зверем, а прибрежные воды морским бобром и котиком, весьма прибыльная меховая торговля, находившаяся до тех пор на всех меховых рынках почти исключительно в русских руках (тогда это было уже не так, хотя все самые ценные меха шли на мировой рынок из русских колоний, даже если поставлялись на него браконьерами- англосаксами. — С.К.), начала переходить теперь к англичанам и американцам; подрезанная в самом коре сужением ее промыслового района. Российско-Американская компания принуждена была упразднять понемногу свои фактории и сокращать судоходство, а Россия — отходить на ту базу, откуда Беринг начал свои исследования Тихого океана, т. е. на Камчатку…»

Да, все начинало хиреть… 1 марта.1827 года отдел окончательно удалился Михаил Матвеевич Булдаков — четвертая фигура в истории РАК после Шелихова, Резанова и Баранова. Последние годы побаливая, он частенько отлучался в свое имение в родной Великий Устюг, но поста в РАК не оставлял по просьбе акционеров.

Теперь же он ушел, через три года скончавшись на родине пятидесяти четырех лет от роду.

А В РУССКОЙ политической жизни все более утверждался Карл-Роберт Нессельроде…

Автор популярной, но крайне поверхностной биографии Николая — лауреат Гонкуровской премии Анри Труайя в 2000 году разглагольствовал насчет того, что, "мол, из поколения в поколение российские государи пытаются средствами войны и дипломатии получить доступ к морским путям через Балтийское и Черное моря и что эта экспансия, которая, мол, нужна как воздух огромной стране, лишенной естественных (?!) границ, сопровождается соображениями о величии России.

Напрочь отрицающий у России естественные границы француз утверждал далее, что «яростный патриот» Николай смотрел на будущее мира через призму России.

Эх, если бы это было так! Но на деле Николай все чаще смотрел на будущее России через очки Нессельроде…

Тот же Труайя сообщает о российском министре иностранных дел, что он, сын немецкого католика из Вестфалии и еврейки, перешедшей в протестантизм, был-де «до конца предан своей новой отчизне»…

Н-да…

Нессельроде был более предан Меттерниху, чем даже Николаю. А уж преданность России? Если и были Нессельроде и Россия связаны каким-то словом с корнем «пред», то это было слово не «преданность», а «предательство»!

Нессельроде заявлял, что он — «лишь простой инструмент выполнения приказов и политических планов Его Величества», однако был хотя и инструментом, но — далеко не царя…

При этом как раз в конце двадцатых — начале тридцатых годов Николай в вопросах внешней политики оказывался однозначно не ведущим (как Александр), а ведомым… Ведомым Нессельроде, который, в свою очередь, был ведущим лишь для царя, будучи сам ведом внешними антироссийскими силами.

Александр внимательнейшим образом читал всю дипломатическую переписку, и по его пометам заметно, что он ориентировался вполне профессионально даже в деталях.

Николай переписку читал тоже, но в первые годы, как правило, просто фиксировал факт ознакомления с депешей и помечал: «Одобрено» .И — не более того.

У руля же стоял «верный» Карл.

Удивительно, но, например, советский историк Виноградов всерьез писал, что «за долгие годы службы Карл Васильевич научился оставлять свое мнение на пороге императорского кабинета». Если здесь что и верно, так это — утверждение о том, что у миниатюрного по габаритам любителя хороших вин и кушаний, дамского общества и музыки, собственного мнения не было. Но не было потому, что он руководствовался мнением Меттерниха и K°, да и — еще кое-кого…

29 июля 1826 года, еще при Булдакове, РАК обратилась уже к Николаю, всеподданнейше извещая, что после вступления в силу российских конвенций с англосаксами Компания «находится в таком бедственном положении, что угрожается не только для себя уничтожением существования своего, но и для всего тамошнего края совершенным оного разрушением».

Замечу, что литературный стиль этой записки был далек от былого, определяемого повешенным Рылеевым.

А Нессельроде издевательски повторял, что конвенции выгодны РАК и что через десять лет мы-де можем запретить англосаксам и ловлю, и торговлю.

Котиков тем временем истребляли, индейцев — спаивали и настропаляли против русских. А Нессельроде увлеченно занимался выращиванием камелий в своей загородной оранжерее — его коллекция этих крайне капризных цветов была на редкость хороша.

Камелия может сбросить бутоны при простой перестановке с места на место, она очень привередлива к температуре, освещению и влажности воздуха, и от любителей-цветоводов требуется большое терпение и заботливое отношение.

На камелии у него души хватало…

Федор Иванович Тютчев — долгие годы подчиненный Нессельроде, в 1850 году писал о нем:

Нет, карлик мой! Трус беспримерный!

Ты как не жмися и не трусь,

Своей душою маловерной

Не соблазнишь Святую Русь…

Чувства в этих строках много, но истине они не соответствуют. И Нессельроде был не так уж труслив, и Русь он соблазнял не раз…

Вот еще одна его оценка:

«Сын исповедовавшей протестанство еврейки и немца-католика, друга энциклопедистов, пять раз менявшего подданство, крещенный по англиканскому обряду, рожденный в Португалии и воспитанный во Франкфурте и Берлине, до конца жизни не умевший правильно говорить и писать по-русски, граф Нессельроде был совершенно чужд той стране, национальные интересы которой он должен был отстаивать в течение 40 лет».

Эта цитата взята не из монографии советского историка, а из книги уже знакомого нам историка августейшего — великого князя Николая Михайловича.

Но с какой стати Нессельроде — этого убежденного космополита, столько терпели, да и не то что терпели, а доверяли ему важнейший государственный пост?

Нет, «карлик» был не так уж и слаб…

НЕССЕЛЬРОДЕ стал ведущей фигурой в российском МИДе уже в 1812 году и ведал внешней политикой России до 1856 (!) года, все это время будучи фактически министром иностранных дел в России.

Приобретал все больший вес и такой внешнеполитический «эксперт», как француз-эмигрант граф «Яков Осипович» Ламберт, который еще в начале 1817 года заявлял, что России вследствие ее географического положения не предначертано большое развитие ее морских сил.

В николаевской России особое влияние приобретал и еще один иностранец — министр финансов с 1823 по 1844 год (в 1845 году он умер) Канкрин.

Честно скажу: я так и не смог разобраться в такой сложной фигуре русской истории, как уроженец гессенского города Ганау, ставший в России графом, Егор Францевич Канкрин, российский министр финансов на протяжении двадцати лет.

Мне уже приходилось признаваться читателю в непроясненности для себя сути ряда государственных фигур старой России. И вот Егор Францевич — несмотря на его вроде бы ходатайства за РАК — в этот ряд тоже, увы, входит.

Однако замечу, что известный нам по делам РАК и делу декабристов граф Мордвинов был принципиальным противником Канкрина. Сходясь с ним во мнении о необходимости сокращений расходов военного ведомства, о введении серебряной валюты и еще кое в чем, он, как сообщает нам Русский биографический словарь под редакцией Половцева, «осуждал общий дух системы Канкрина — неподвижность, отрицание общественного кредита, питейный откуп, систему налогов, сохранение в тайне бюджета, и, начиная с 1828 года, писал обстоятельные критики на государственные росписи Канкрина, доказывая, что он действует нецелесообразно».

Мордвинов у Николая кредитом доверия не пользовался, а вот Канкрин имел почти неограниченный кредит. Воспрепятствовать гибельной линии Нессельроде в Русской Америке мог, пожалуй, только он. Но вот же — не воспрепятствовал.

Ну, Канкрин, может, искренне заблуждался — и в финансовых делах, в которых в царской России почти во все времена черт бы ногу сломал (и если ее не ломали банкиры типа Штиглица, то лишь по той простой причине, что не чертям было с ними тягаться!), и в делах внешнеполитических вкупе с делами внешнеэкономическими.

Нессельроде же… Нессельроде сознательно подменял приоритеты русской внешней политки так, чтобы оптимальные перспективные решения не принимались, зато поощрялись решения, для России невыгодные.

И атмосфера для такой тонкой и эффективной антироссийской деятельности была тогда подходящей.

ТАК, уже в начале первого «николаевского» года — 1826-го, пятидесятишестилетний (умер он восьмидесяти семи лет, в 1857 году) барон Григорий Строганов, бывший посланник в Константинополе, направил 18 января из Парижа императору письмо, в котором «возлагал к стопам» царя «плоды размышлений, подсказанных самой искренней преданностью, лишенных всякого своекорыстия, всякой задней мысли…».

Все может быть — может, мыслей у барона задних и не было, но вот суть его письма-манифеста была очень уж некстати… Строганов призывал царя на Восток, на. помощь грекам, на борьбу за святую веру против турок… А это означало для России расходы, кровь, пот. И все — без какого-либо материального возмещения этих расходов и тяжких трудов.

Обеспечение территориальных приращений в рамках выхода России на ее естественные (хотя и отрицаемые всякими труайя позапрошлого, прошлого и нынешнего веков) южные рубежи?

Это было делом необходимым. Но его можно было решить с затратами намного более скромными, чем те, которые России предстояло понести в ее восточных войнах XIX века…

Часть, лишь часть «восточных» усилий и расходов, уделенных Русской Америке, и ее дело было бы спасено, прочно обеспечено и успешно развивалось бы!

А вместо этого Россию втягивают в войну за… устранение Турции с Балкан, из Греции! То есть, пользуясь выражением мемуариста Андрея Болотова о Семилетней войне, очередной раз «вплетают в до нее нимало не касающееся дело»…

Начавшись в 1828 году, война с Турцией привела русские войска к стенам Царь-града, к Константинополю… Султан Махмуд II вынужден был начать переговоры, и 2 (14) сентября 1829 года был заключен Адрианопольский мирный договор.

Как сообщает нам 2-я БСЭ, «греческий вопрос, длительное время волновавший Европу, был в основном разрешен благодаря успехам русского оружия».

Но успех оружия всегда имеет цену крови. По самым скромным подсчетам, независимость Греции стоила русскому народу десяти тысяч только убитыми. А наши приобретения на Кавказе, обеспеченные Адрианопольским миром, обошлись нам менее чем в тысячу человек.

Итак, лишь 10 процентов кровавых русских усилий шли на пользу России. Остальные же девять десятых можно было и не предпринимать.

В заключении Адрианопольского мира активно поучаствовал Федор фон дер Пален. Очевидно, благодаря как раз ему по этому миру Черное море впервые открылось для свободного американского судоходства.

Англичане решали нашими руками свои европейские проблемы. А вот свои тихоокеанские проблемы они решали собственными руками, активно внедряясь в Китай и подготовляя те опиумные войны, которые обеспечили англо-французам господство в Поднебесной империи и в зоне Тихого океана.

Я тут приведу свидетельство результатов «цивилизаторской миссии» англичан, относящееся уже к концу 80-х годов XIX века: «Сингапур. Я желал бы, чтобы какая-нибудь пресыщенная леди, пьющая чай на террасе своего красивого имения в Англии и жалующаяся на вечное отсутствие мужа Фрэдди, находящегося на Востоке, имела возможность осмотреть Сингапур и видеть процесс добывания денег, на которые покупаются ее драгоценности, туалеты и виллы… Китайский квартал… Каждый второй дом — курильня опиума… Развращенность в высшей степени развития… Разврат в грязи и мерзости, запах гниения, разврат голодающих кули, которые покупают свой опиум у европейских миллионеров… Голые девятилетние девочки, сидящие на коленях у прокаженных… А невдалеке от этого ада — очаровательные лужайки роскошного британского клуба, с одетыми во все белое джентльменами…»

Это, уважаемый читатель, отрывок не из записок революционера. Это великий князь Александр Михайлович, «Сандро», описывает впечатления от своего плавания 1886 года на «Рынде»…

Англосаксам доставались «вершки» в Европе, доставались они им в Азии и на Дальнем Востоке…

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ время потихоньку шло, и приближался срок окончания действия Конвенции 5 апреля 1824 года…

5 апреля 1834 года он истек. Русской Америкой в это время уже четвертый год управлял Фердинанд Петрович Врангель…

Но вначале — о русско-американском Договоре о торговле и навигации, подписанном в Петербурге 6 (18) декабря 1832 года.

Удивительно, но факт. В монографии профессора Болховитинова «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867», изданной издательством «Наука» в 1990 году, об этом договоре почти ничего нет. Правда, о нем, как сообщает сам автор, шла речь в предыдущей его монографии, но уж хотя бы пару абзацев такой серьезной вещи, как договор 1832 года, можно было и посвятить…

В 1999 году увидел свет трехтомник «История Русской Америки. 1732–1867» под редакцией уже академика Болховитинова (о сем занятном труде я скажу в главе 11-й). Так вот, там о договоре вообще нет ни слова!

А ведь этот договор ударял по Русской Америке почище Конвенции 1824 года! Он объявлял торговлю и мореплавание «во владениях сторон» свободными и основанными на взаимности (н-да!). Жителям обеих стран разрешалось торговать везде, где допускалась иностранная торговля. Торговля могла вестись и на русских, и на американских судах.

И этим же договором жителям обеих стран гарантировалось ведение дел и та же безопасность, что и жителям страны пребывания.

Короче, зачем было продлевать в 1834 году Конвенцию от 5 апреля 1824 года, если существовал договор 1832 года?! Он был заключен до 1839 года, но продлевался и оставался в силе до 1911 (!) года.

И все эти годы он давал янки законные основания для грабежа русских богатств, сводя их в северной зоне Тихого океана на нет…

И только через семьдесят семь (!!) лет — в 1911 году, договор был американской стороной расторгнут на том основании, что его-де статьям противоречит практика России в отношении евреев — граждан США, бывших выходцев из России.

Когда мы доберемся до времен после Русско-японской войны, я о договоре 1832 года еще вспомню…

А СЕЙЧАС нам надо бы вернуться в Русскую Америку, находящуюся под рукой Врангеля, однако я еще не рассказал о человеке, не помянуть которого в этой книге — грех…

Собственно, читатель уже мог запомнить имя Василия Михайловича Головнина, но сейчас мы познакомимся с ним поближе… Очень уж порой невеселый предстоит мне рассказ о невеселых временах в Русской Америке, и, приступая к нему, хочется запастись верой в силу и гений русского человека, в конечное торжество русского дела… А история Головнина способна как раз и удивить, и — ободрить!

Он родился в 1776 году в старинной, но небогатой дворянской семье в деревне Гулынки Пронского уезда Рязанской губернии… Места — самые сухопутные. Он и записан был в малолетстве в Преображенский полк, но, в десять лет осиротев, «переписался» в Морской кадетский корпус.

То есть море звало его уже тогда, когда он его еще и в глаза не видел. А в четырнадцать лет — гардемарином он уже воевал в шведскую войну на корабле, название которого, передаваемое из одного корабельного поколения в другое, всегда восхищало меня чисто русской удалью без похвальбы — «Не-тронь-меня»… Был награжден золотой медалью за отвагу и храбрость.

Молодым лейтенантом Головнин крейсирует в Немецком море, у берегов Англии и Голландии. С 1802 по 1806 год служил стаже-ром-«волонтером» в английском флоте, плавал в Средиземном море, у берегов Африки, в Атлантике и у Антильских островов. Служил он под началом адмиралов Корнуэлса, Коллингвуда и самого Нельсона, от которого получил благодарность.

По возвращении из Англии тридцатилетний Головнин составил «Сравнительные замечания о состоянии английского и русского флотов», позднее странным образом не сохранившиеся, а вскоре был назначен командиром шлюпа «Диана», уходящего в кругосветное путешествие на Камчатку и в Русскую Америку… Помощником командир взял капитан-лейтенанта Петра Ивановича Рикорда — своего сверстника и товарища по английской командировке, будущего адмирала и академика.

«Диана» ушла из Кронштадта 25 июля 1807 года, а в Петропавловск-Камчатский пришла лишь 25 сентября 1809 года. По сравнению с обычной продолжительностью таких походов задержка составила более чем год. Однако тому была причина…

На подходе к мысу Доброй Надежды шлюп перехватили англичане, а в Саймонстауне командующий английской эскадрой объявил о начале англо-русской морской войны в связи с «тильзитским» переходом России на сторону Франции.

«Диану» арестовали «до получения соответствующих указаний»… Головнин вынужденную стоянку использовал для научных наблюдений и исследований, но это были не просто действия склонного к науке, образованного моряка. Это была еще и боевая рекогносцировка: Головнин, выходя на шлюпке в море, изучал господствующие направления ветров у берегов и в океане.

«Диана» стояла в глубине Симанского залива рядом с флагманом «Прозерпина», окруженная английскими судами. Стерегли ее крепко. И все же после ареста в течение года и 25 дней Головнин ушел! 16 мая 1809 года дождался под вечер шквала, поднял якорь, поставил штормовые паруса и ушел! «Все офицеры, гардемарины, унтер-офицеры и рядовые — все работали до одного на марсах и реях», — записал в дневник Головнин.

Весной 1810 года он уходит с грузом продовольствия в русские американские поселения, а весной 1811 года начинается его вторая «одиссея». Он получает задание исследовать русскую зону Тихого океана, в том числе — Курильские острова.

Головнин точно установил, что Курильская гряда состоит из двадцати четырех, а не двадцати одного острова. На Расшуа — острове в середине гряды, жители с гордостью предъявили ему грамоту, выданную еще в конце XVIII века иркутским генерал-губернатором о принятии их в русское подданство.

Но южные Курилы были зоной, по сути, «ничейной», а на Куна-шире были японцы. «Диана» более двух недель лавировала у островов Итуруп, Шикотан и Кунашир, а 4 июля 1811 года стала на якорь у гавани Кунашира, и Головнин с семью матросами отправился на остров. Японцы встретили его вроде бы радушно, провели в крепость, а там… захватили в плен.

Позднее они объясняли это как отместку за акцию Хвостова — Давыдова, по указанию Резанова сжегших японские склады на Сахалине и южных Курилах.

Рикорд хотел идти на выручку, но подойти к берегу «Диана» не могла из-за малых глубин, да и опасения за результаты исследований, которые могли погибнуть, тоже играли свою роль. Головнин как-то ухитрился передать Рикорду приказ уходить.

14 июля Рикорд ушел. В сентябре он выехал в Иркутск, где губернатор сообщил ему о своем ходатайстве организовать спасательную экспедицию.

22 июля 1812 года «Диана» Рикорда и бриг «Зотик» вышли к Кунаширу, но недалеко от него встретили судно японского купца Такая Кахи, и тот рассказал, что Головнина и его товарищей перевели в тюрьму города Хакодате на Хоккайдо. За это время Головнин, между прочим, успел совершить побег — 24 апреля 1812 года, но через девять дней его и его товарищей схватили.

Рикорд от японцев ничего не добился. До Страны восходящего солнца дошли первые вести о вторжении Наполеона (к слову, подозрительная быстрота, с какой эти вести добрались до Японии, позволяет предполагать антироссийские каверзы тайных агентов англосаксов на Японских островах). Соответственно японцы вели себя заносчиво.

Все изменилось через год — русские войска одерживали победы в Европе, а результаты сказывались на Дальнем Востоке — японцы стали предупредительны, вежливы и 1 октября 1813 года пленников освободили.

Замечу в скобках, что в академическом трехтомнике «Русская Америка» 1999 года под редакцией Н. Болховитинова такая уступчивость японцев объясняется иначе — японцы, мол, убедились в непричастности русского правительства к действиям Хвостова и Давыдова, которые академик Болховитинов аттестует, между прочим, как «разбойные»…

Какое жалкое, исторически ублюдочное объяснение, вполне достойное времен, когда русских пытаются принизить в их собственных глазах и в глазах внешнего мира… Да, японцы могли свою новую лояльность к русским объяснить именно так — сохраняя лицо. Не могли же они признаться, что освобождают Головнина под впечатлением краха Наполеона! И неужели так сложно это понять, не проявляя удивительную научную и нравственную слепоту?

Японский плен дал возможность Головнину создать удивительное сочинение «Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811,1812 и 1813 годах…».

Батюшков назвал его «Монтенем у японцев»…

История «Записок» уникальна не менее, чем они сами. Не имея бумаги, Василий Михайлович вел свой тюремный «судовой журнал», искусно связывая и сплетая в разные узелки (а уж запас их у него, опытнейшего моряка, был велик) разноцветные нитки! Каждому разговору, событию, факту соответствовал свой цвет и узел.

Нитки он выдергивал из манжет, мундира и подкладки мундира, из офицерского шарфа… «Записки», изданные впервые в 1816 году, быстро перевели на все европейские языки. А потом — и на японский…

Что примечательно! Декабрист Кюхельбекер, читая «Записки» во время заключения в Свеаборгской крепости в 1832 году, записал в дневнике: «Эта и по слогу, и по содержанию одна из самых лучших книг на русском языке. Читая Головнина, нельзя не полюбить японцев, несмотря на их странности».

Вдумайся, читатель! Русский моряк пишет записки в плену, в сырой тюремной камере, захваченный японцами вероломно, но пишет так, что его соотечественник проникается к чужому народу любовью!

Вот как! Вот так…

В 1816 году сорокалетний Головнин был назначен почетным членом Государственного Адмиралтейского департамента, а через год ушел во второе свое кругосветное путешествие на шлюпе «Камчатка».

Есть удивительный, если вдуматься, документ, относящийся к этому второму плаванию и связывающий сразу два славных русских имени — Гавриила Андреевича Сарычева и Василия Михайловича Головнина. Документ этот — «Инструкция государственного адмиралтейского департамента командиру шлюпа Камчатка капитану В.М. Головнину», от 13 (25) августа 1817 года. Подписана она была так:

«Вице-адмирал Сарычев, действительный статский советник А. Лабзин (Александр Федорович Лабзин — писатель и член Адмиралтейского департамента с 1804 года. — С.К.), обер-берг-гауптман 4-го класса Логинов (Матвей Иванович Логинов — директор Паноптического института и непременный член Адмиралтейского департамента. — С.К.), Федор Шуберт (Федор Иванович Шуберт — астроном, с 1783 года на русской службе, с 1813 года почетный член Адмиралтейского департамента. — С.К.)».

Несмотря на такую представительную коллективную подпись, «Инструкция…» носит явные следы авторства Сарычева. Только он, сам проводивший картографические съемки на кожаной байдаре, мог дать такие конкретные советы (именно советы, а не «начальственные указания») о том, как лучше организовать описание камчатских и аляскинских берегов при ее использовании, или написать об одном из аляскинских заливов: «Сей залив во время бывшей там экспедиции капитана Биллингса капитан Сарычев намерен был осмотреть, но позднее время и противные ветры тогда ему попрепятствовали; а посему желательно было бы при случае бытия Вашего в тех местах, ежели время позволит, исполнить намерение Сарычева».

Эти «желательно…» и «ежели время позволит…» очень характерны для духа и стиля «Инструкции…» — предельно к Головнину и к его задачам уважительных.

Я читал ее, и чуть ли не слезы на глаза наворачивались — как уж нас, русских, выставляют лишенными инициативы, рабски трепещущими начальства и т. д, а вот же — служебный приказ одного русского человека другому русскому человеку. И все в нем наполнено идеями разумной инициативы, самостоятельности, доверия к опыту того, чьему опыту можно и должно доверять…

«При первом Вашем отправлении в путешествие вокруг света 1807 года, — писал Сарычев, —дана была Вам от Адмиралтейского департамента инструкция с подробным наставлением, как поступать во время плавания Вашего касательно определения пути, ведения журнала и внесения в оный полезных замечаний. Ныне департамент, удостоверясь на опыте в Ваших познаниях и способностях, не находит надобности повторять тех же предписаний и полагается во всем на Ваше искусство и благоразумие».

А далее все необходимые директивные указания сопровождаются оговорками «судя по времени и обстоятельствам…», «полезно б было курсы Ваши располагать…», «естли обстоятельства позволят…….

Есть в «Инструкции…» одно место, где связь времен обнаруживается самым убедительным — деловым образом: «Приближаясь к Камчатке, постарайтесь перерезать курсом Вашим черту плавания судна «Слава России» 1790 года…» На этом судне в том году плавал сам Сарычев…

И Головнин вновь ушел из Кронштадта в Тихий океан — прокладывать новые курсы во славу России.

Он заходил в русскую Калифорнию, записав, между прочим: «Русские промышленники по одному и по два ходят стрелять в лесах диких коз, часто ночуют у индейцев и возвращаются, не получив от них ни вреда, ни обиды. Напротив того, испанцы в малом числе и без оружия показаться между ними не смеют, иначе все будут убиты. Индейцы сии отдают своих дочерей в замужество за русских и алеут, поселившихся у них; и в крепости Росс теперь их много…».

Головнин имел задание также провести инспекцию Русской Америки, и в своем отчете о ней он высказал прежде всего возмущение безнаказанностью янки, ведущих в русских владениях разбой, хищничество, избиение морского зверя и постоянно провоцирующих индейцев против русских под вселенские крики о свободе и уважении «прав человека» (этой неизнашивающейся «тряпкой» они махали уже тогда!)

Головнин удивлялся: «Я не понимаю, каким образом согласить явную к нам вражду сих республиканцев с правами народными?».

По поводу уже поминавшихся мной претензий комитета конгресса США на русский северо-западный берег Америки аж до 60-го градуса, Головнин писал:

«Очень странно, что никому из членов сего комитета не удалось читать ни одной из множества книг, изданных на английском языке (который и им природный)… во всех коих… упоминается, что русские прежде всех европейцев открыли северо-западный берег Америки и прежде всех заняли его».

А далее он задавался правомерным и ироническим вопросом:

«Разве комитет думает, что русские потому не предъявили своих прав на сии берега, что министерскими нотами не сообщили всем государствам об оных; но членам оного не кажется, что открыть землю, занять ее и утвердиться в ней почиталось во всех веках и у всех народов самым действительным из всех дипломатических актов».

Ну конечно же! Что — англичане, французы, испанцы, голландцы и прочие извещали друг друга «министерскими нотами» о своих колониальных открытиях и занятии? Нет, конечно. Так с чего вдруг надо было тупить перья русским? Мы что — не равными правами обладали?

И ведь не дипломатом был Василий Михайлович, а вот же — опровергал претензии янки чисто дипломатическими аргументами на основе глубокого понимания сути и принципов международного права.

А я, читая эти спокойные строки, написанные рукой русского патриота, вновь подумал: «Каким же все-таки врагом русского дела был чужак Нессельроде и каким стервецом был «англоман» Поле-тика»…

По поводу же Александра в очередной раз могу сказать одно: «Эх!»

Я уже писал, что Головнин во многом сходился с декабристами. Завалишин в своих позднейших записках признавался: «Меня и Головнина сблизило общее негодование против вопиющих злоупотреблений и общее стремление к отысканию мер против них для правильного развития общественного и государственного быта. Мы, наконец, сделались друзьями, насколько допускало это огромное различие в летах. Я часто проводил у него вечера».

С горькой иронией и глубоко запрятанной злостью, отстаивая идеи могучего русского флота, Головнин писал: «Дерзновенно было бы с моей стороны в деле политическом возражать людям, политикой занимающимся по должности, людям, украшенным пудрою и шитыми кафтанами. Но, как известно, не всякий тот герой, кто носит шпоры и мундиры; не всяк тот тонкий дипломат, кто почтен званием посла, и не на всех тронах сидят Соломоны… И я не считаю себя обязанным слепо согласиться с мнением, что истребление русского флота для России нужно…»

И это не мешало бы прочитать, крепко запомнив, нынешним адмиралам «россиянского флота», потопляемого на ровном киле высшей «государственной» «россиянской» властью.

Разносторонне образованный, подлинно интеллектуальный, Головнин был как выдающимся военно-морским мыслителем, так и выдающимся практиком. В 1823 году он назначается генерал-интендантом флота, а с 1827 года в его ведение были переданы также Кораблестроительный, Комиссариатский и Артиллерийский департаменты.

В своем труде «О состоянии русского флота в 1824 году», даже через тридцать лет после смерти автора изданном под псевдонимом «Мичман Мореходов», Головнин писал о миллионах, «от содержания наших морских сил похищенных».

Но у генерал-интенданта были права немалые, а с 1827 года — немалые и возможности. И Головнин пользовался ими на полную, что называется, «катушку»…

Впрочем, и до него, и после него так поступали и другие. Но если почти все эти «другие» пользовались своими государственными постами для «поправки» личных дел, то Головнин хотя бы на время изменил направление казенного денежного потока — не в карманы казнокрадов, а на постройку кораблей.

За время его генерал-интендантства на балтийских и архангельских верфях было построено 26 линейных кораблей, 26 фрегатов, а всего — до двухсот новых судов, включая десять военных пароходов!

Для меня общерусское значение этой чертовски, до слез, русской фигуры выявляется и в том, что он был избран почетным членом Харьковского университета. Как это верно! Ведь он, ставший формально сановником, так и не стал ни в чем «столичной штучкой», всю жизнь оставаясь истинным сыном всей Земли Русской…

В последние свои годы он был и членом Совета РАК.

СКОНЧАЛСЯ Василий Михайлович Головнин в 1831 году, как сообщают источники, от холеры. Его друг и одногодок Рикорд умер в 1855 году, и уже поэтому можно судить, что ушел Головнин до обидного рано и, если позволено будет сказать, — не вовремя.

В том же году и от той же — если верить источникам — причины умер другой образованнейший и деятельный русский патриот — исследователь Русской Америки и Дальнего Востока адмирал Сарычев, в 1828–1830 годах исполнявший должности морского министра и начальника морского штаба (что, к слову, как правило, почему-то замалчивается).

И мы уже никогда не узнаем, как там было на самом деле. То ли они действительно пали жертвами холерного вибриона, то ли к их смерти приложил руку в удобной ситуации туманный Альбион…

И, смею уверить, я не впадаю в паранойю, подозревая «коварную англичанку» чуть ли не во всех наших бедах. В наших бедах всегда и везде — в конечном счете — были виноваты и виноваты мы сами. Но допускаем мы до себя эти беды в том числе и в силу очень уж развитого и безответственного русского простодушия.

Что же до меня, то меня от этого простодушия напрочь избавило исследование нашей истории… И поэтому совпадение смертей двух великих русских адмиралов лично меня заставляет как минимум задуматься…

Во время той холеры по столице ходили слухи, что, мол, народ травят поляки и доктора, подкупленные поляками. Польское восстание 1830–1831 годов (где поляков самих, как я понимаю, подкупали) было только-только подавлено, и политические основания у подобных слухов об «отравителях» были.

Имели ли эти слухи хоть какую-то реальную базу? Не знаю…

Но знаю, что и цесаревич Константин Павлович скончался тоже в 1831 году. И тоже — как сообщают источники — от холеры.

И от нее же — если верить источникам, скончался в 1831 году один из наиболее выдающихся усмирителей Польского восстания граф и фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский…

Н-да…

К тому же у меня позднее и дополнительная «информация к размышлению» появилась! И уже не в первый раз получается так, что я — после того как догадка, даже мне самому кажущаяся несколько авантюрной, высказана — наталкиваюсь на свидетельство, которое делает ее намного менее авантюрной, а версию — намного более вероятной.

Вот и тут… У биографа Николая Леонида Выскочкова я нашел хорошо мне известную историю подвига и награждения Александра Ивановича Казарского, командира 20-пушечного брига «Меркурий», выдержавшего 14 (26) мая 1829 года бой с двумя турецкими линейными кораблями (о 110 и 74 орудиях).

Но вот что, уже мне неизвестное, написал Леонид Владимирович Выскочков о Казарском дальше: «В 1831 году в чине капитана 1-го ранга он состоял при Николае I и руководил охраной императорской семьи во время эпидемии. Умер А.И. Казарский при невыясненных обстоятельствах, официально от холеры (скорее всего он был отравлен)…»

Тридцатипятилетний Казарский умер, правда, не в 1831-м, а в 1833 году — во время ревизии им Черноморского флота. Умер в Николаеве, где обнаружил крупные хищения. Однако смерть еще одного способного русского моряка (с прекрасным — открытым, русским, плакатного типа лицом, между прочим) «от холеры» на размышления не навести не может…

Так и Головнин — скромный и великий русский человек, русский человек на все времена, пригодившийся бы и Владимиру-«Солнышку», и Ярославу Мудрому, и Петру, и Сталину, странно и в одночасье умер.

А русский флот вступал в эпоху, завершившуюся кажущимся триумфом Синопской победы и трагическим героическим финалом в Севастополе…

Но Головнин, Сарычев, Лазарев, Корнилов, Нахимов, Казарский и миллионы простых русских людей все же были и жили…

И жили они так, что нам сегодня должно быть не только стыдно за себя, но и радостно за них!

Они ведь — наши предки.

А мы — как ни крути, их потомки.

А ВОТ теперь мы можем возвратиться в Ново-Архангельск времен Фердинанда Врангеля…

Он сменил Петра Егоровича Чистякова. В современных описаниях правления Чистякова есть некоторое положительное противопоставление его даже Баранову — мол, Чистякову удалось наладить отношения с тлинкитами.

Но в конечном счете все это были плоды политики Баранова. Баранов продемонстрировал тлинкитам справедливость суровую во времена, когда пытался оградить Русскую Америку от произвола янки.

Во времена Чистякова в этом нужды уже не было — произвол был узаконен Конвенцией 5 апреля 1824 года и янки не было нужды подстрекать тлинкитов-колошей против русских.

Зачем?

Котиков янки били теперь практически беспрепятственно, и Чистяков также беспрепятственно мог вешать на грудь вождям тлинкитов серебряные медали с надписью «Союзные России»…

Тем более что уже предшественник Чистякова — Муравьев платил тлинкитам за каланью шкурку в десять-пятнадцать (!!) раз больше, чем за нее получали алеуты и кадьякцы — русские подданные. Плевать в глаза России и тогда, оказывается, было делом прибыльным.

Янки и близко к такой цене не приближались. Они расплачивались с колошами валютой, для Чистякова и вообще для русских запретной — «огненной водой»…

Но каланов и бобров в Русской Америке тогда еще хватало и на русских, и в 1830 году капитан-лейтенант Хромченко доставил в Кронштадт пушнины на миллион двести тысяч рублей. Следующим рейсом он же привез ее в Россию более чем на миллион.

При Чистякове на Курилы ходил для устройства русского поселения на Урупе промышленник Сысой Слободчиков. При Чистякове верфи Ново- Архангельска спустили на воду два бота — «Сивуч» и «Бобр».

Врангель эту линию продолжил — в 1832 году колониальная флотилия пополнилась гукер-яхтом «Мореход» и шхунами «Квихпак» и «Чилькат» местной постройки.

При Врангеле обветшавшие барановские постройки сменились «новыми и красивыми».

При Врангеле же произошел показательный инцидент с английским кораблем компании Гудзонова залива «Дриад»…

В устье реки Стикин, впадающей в Тихий океан примерно в середине архипелага Александра на широте примерно 55°, в августе 1833 года был поставлен редут святого Дионисия (Дионисиевский). А менее чем через год в виду нового русского редута появился «Дриад» с намерением пройти выше и в верховьях Стикина (Стахина) основать британскую факторию.

Верховья Стикина были в пределах английской зоны и отстояли от границы русской зоны километров на триста — водой. И более чем на две тысячи от Гудзонова залива — сушей.

Ну и ради бога — хлебайте этой британской сушей русского киселя все две с лишком тысячи километров! Сушей — по договорной британской территории…

А «Дриад», имея на борту агента Компании «Гудзон-бея» Питера Скина Огдена, провокационно шёл по русским водам, прикрываясь заканчивающейся в 1835 году конвенцией о свободе английского нахальства в русских тихоокеанских пределах.

Русский парень Дионисий Заремба, командовавший компанейским 14- пушечным бригом «Чичагов» у редута Дионисиевский, эту свободу окоротил и «Дриад» арестовал.

«Заремба» — фамилия происхождения польского и значит «зарубка»… Но от польских корней у Дионисия Федоровича осталась, как я понимаю, только веселая запальчивость, а гордость у него была чисто русская — спокойная. И «зарубку» он на англосаксонской спеси сделал хорошую!

Он был дважды «кругосветчиком», в 1814 году окончил штурманское училище, плавал на компанейских судах «Суворов» и «Бородино», позднее стал капитаном 1 ранга и русскую честь имел не в подписях под депешами — как полетики, а в душе. Обычная судьба офицера РАК…

Врангель действия Зарембы одобрил.

И начался дипломатический скандал. Лондон требовал за «срыв экспедиции на Стикин» ни мало ни много, а наглейше много — 22 150 фунтов (135 тысяч рублей).

Надо же!

Нессельроде признавал справедливость претензий на «свободу действий», но «патриотично» опротестовывал сумму фунтов… И эту пустейшую дипломатическую бодягу российский МИД терпел несколько лет.

Огден тем временем отыгрывался, подкупая вождей индейцев тлинкитов и цимшиан с целями для англосаксов в северо-западной Америке традиционными — антирусскими.

Врангель же в 1832 году возвел в Ново-Архангельске новую стену с «колошенской батареей». Ее орудия были направлены на примыкавшее к городу селение тлинкитов (делать им было более нечего, как стены русских поселений подпирать, но «огненную воду» огденов надо же было отрабатывать).

«Ограда сия, — доносил Врангель директорам РАК, — кажущаяся Колошам чрезвычайною крепостью, такое произвела на них впечатление, что они сделались весьма смирны и осторожны, не переставая удивляться, как она могла воздвигнуться в такое короткое время».

Увы, все более значимо нарастали другие проблемы — экономические.

О геополитическом значении Русской Америки тогда задумывались не цари, а их умные подданные. Однако очевидным даже для царей было тогда ее значение как источника прибыли. Но как раз с последним начинались перебои…

28 октября 1807 года Главное правление РАК уведомляло императора Александра о своей текущей деятельности и прилагало к рапорту «Ведомость о вывезенном на бригантине «Марии» (под командой лейтенанта Машина. — С.К) компанейском промысловом грузе».

Я привожу ее полностью:

Число зверей

Рубли

2520 Разных доброт камчатских бобров

17 6400

372 Медведков бобровых

3720

4250 Хвостов бобровых

21 250

39 Бобров речных

390

586 Лисиц чернобурых

8790

1325» сиводушек

9275

994» красных

3976

430 Выдр

6450

2989 Песцов голубых

29 890

109

109

324 Соболей американских

486

46 Норок

46

168 Россомах

840

84 Медведей черных

2520

72 Рыси

720

12 Волков

120

61 814 Котов

91721

Итого: 357 704

Так было когда-то…

А уже вскоре после ухода Врангеля (его сменил Купреянов) президент США Мартин Ван-Бюрен в ежегодном послании конгрессу 3 декабря 1838 года сообщал, что «капитал и тоннаж, использовавшийся гражданами США в их торговле у северо-западного берега Америки, за последние годы был слишком незначительным».

Плоды безудержного разбоя наконец созрели: пушной промысел сокращался, сокращалось и число «бостонских корабельщиков».

Тем не менее Ван-Бюрен считал, что «предмет заслуживает серьезного рассмотрения».

Еще бы — снижалось экономическое значение этой зоны, зато возрастало ее потенциальное политическое значение…

В ПЕТЕРБУРГЕ считали иначе, и Русская Америка в стратегических планах Николая никакого серьезного места не занимала, даром что в трехтомнике 1999 года Н. Болховитинова эпоха 40-х годов именуется почему-то «расцветом РАК».

Вместо того чтобы беспрепятственно усиливаться на Дальнем Востоке, Россия все более увязала в избыточных для нее проблемах на Востоке Ближнем… После Адрианопольского мира она в счет обеспечения выплат по контрибуции временно заняла дунайские княжества — Молдавию и Валахию…

Французский историк Антонэн Дебидур оценивал ситуацию так: «Заключенный мир был самой блестящей победой, какую только могла одержать Россия в то время на Востоке. Высокомерная и решительная политика Николая I дала свои плоды… Он изображал из себя человека умеренного в своих требованиях и в то же время сделался повелителем Востока».

Француз тут лукавил, желая скрыть за громкими фразами о высокомерии Николая раздражение англо-французов перспективами союза между Турцией и Россией. Если бы Турция поняла, что единственный для нее шанс сохранить свое значение заключается в мире с Россией при уходе Турции с Кавказа и из своих европейских владений на выгодных для нее условиях (например, при финансовых компенсациях со стороны освобождаемых ею от своей власти народов или предоставлении им реальной автономии), то мир на южном фасе русских границ обеспечивал бы ускоренное внутреннее развитие как России, так и Турции.

Вскоре к тому появились и реальные основания — на Турцию пошел ее бывший вассал, «повелитель Египта и Аравии» Мехмед-Али. Он завоевал Сирию, занял крепость Сен-Жан-д'Акр и Дамаск, а 21 декабря 1832 года разбил наголову при Конии великого визиря Решид-Мехмеда… Я, к слову, не исключаю, что англичане с французами дерзкого пашу и подстрекали, чтобы иметь в Турции большую свободу политического маневра.

А султан неожиданно обратился за помощью к Николаю… И… получил ее — в феврале — апреле 1833 года русская эскадра высадила на Босфоре в местности Ункиар-Искелеси первые десантные части — до 12 тысяч человек. Как пишет Дебидур: «Флот Николая I бросил якорь перед дворцом султана».

Махмуд приободрился…

Но теперь струхнули уже соотечественники Дебидура, а вместе с ними — и их «заклятые друзья» по ту сторону Ла-Манша. Как? Турки договариваются с русскими?

В Стамбул прибывает новый французский посол — барон Альбин-Рейн. Но его именовали и иначе — адмирал Руссэн. Предоставим слово опять Дебидуру: «Это был человек смелый, очень гордый и близко принимавший к сердцу достоинство своей страны. Его раздражал вид русского флага. Он попросил и даже потребовал его удаления».

Причина раздражения Руссэна мне понятна, но обоснованной ее не назовешь. Русский-то флаг он видел не на рейде Бреста, Тулона или Кале, а в бухте Золотой Рог.

Думаю, и сам адмирал-барон появился в качестве посла в тот момент не случайно… Под давлением Англии и Франции в мае 1833 года в Кютахье между Махмудом II и Мехмедом-Али было заключено перемирие и русских попросили удалиться…

И вот тут Николай совершил свой, пожалуй, единственный бесспорно разумный восточный ход — 26 июня (8 июля) 1833 года граф Орлов заключил с Портой Ункиар-Искелесский союзный договор о вечном мире, дружбе и взаимной обороне!

Увы, мыслил тут царь не столько как русский геополитик, сколько как монарх. Его доверенный представитель в Турции генерал Николай Николаевич Муравьев-Карский приводил позднее слова Николая: «Я хочу показать султану мою дружбу. Надо защищать Константинополь от захвата. Вся эта война есть не что иное, как продолжающееся проявление революционного духа, охватившего Европу…».

Но объективно чисто геополитическая и политическая рациональность договора была вне сомнений. В секретной статье султан обязывался по требованию России не допускать военные корабли иностранных держав в Дарданеллы. Как пишет Дебидур: «Закрыть Дарданеллы для всех врагов России».

В результате «лучшим друзьям России» пришлось на время показать свое истинное лицо — Англия и Франция послали в Архипелаг к турецким берегам сильные эскадры для военной демонстрации. И я еще раз сошлюсь на историка-француза: «В продолжение нескольких месяцев в дипломатических кругах полагали, что не исключена возможность разрыва и войны между этими державами и Россией».

Уважаемый читатель! Я уверен, что у тебя уже и самого возникла естественная мысль: «Это надо же! Такая злая реакция всего-навсего на суверенное право России мирно исключить возможность иностранной интервенции в свои черноморские губернии, а также — на суверенное право Турции навсегда устранить законные опасения своего великого северного соседа! И это — та Англия, которая вместе с янки нагло добивалась обеспечения своих несуществующих «прав» в русской зоне Тихого океана!»

Н-да…

Была «обеспокоена» и Австрия… Ведь ранее Меттерних «сближался» с Николаем, а Нессельроде такое «сближение» обеспечивал дипломатически.

В сентябре 1833 года по инициативе Меттерниха в Мюнхенгреце состоялся «съезд монархов» Австрии, Пруссии и России, и 3 (15) октября Берлинская конвенция трех держав фактически восстановила Священный союз. Под интересы России была заложена очередная долговременная мина…

А в Англии уже наступала тридцатилетняя эпоха ловкого пройдохи Пальмерстона, о котором Маркс сказал, что он «умеет казаться нападающим, когда на самом деле потворствует, и защитником, когда на самом деле предает». И «публицист» Уркварт публично заявлял, что Пальмерстон подкуплен-де Россией (скорее всего, он «разоблачал» Пальмерстона, подкупленный Пальмерстоном же).

Ункиар-Искелесский договор хотя и трактовал о вечном мире, был заключен на 8 лет и в 1841 году подлежал продлению. Однако продлен он не был — вначале 15 июля 1840 года была заключена Лондонская конвенция между Англией, Россией, Австрией, Пруссией и Турцией о помощи султану все против того же египетского паши, за которым уже почти открыто стояла Франция.

Лондонская конвенция 1840 года и ликвидировала Ункиар-Искелесский договор, а 13 (13-го!) июля 1841 года теми же участниками плюс Францией была заключена вторая Лондонская конвенция по проливам, лишившая Россию и Турцию права на закрытие проливов в случае войны… Ну могли ли англо-французы и наднациональная элита допустить мирное развитие русско-турецких отношений?

После этого оставалось немногое — втянуть Россию в подавление антиавстрийской революции в Венгрии в 1848–1849 годах и спровоцировать вопрос о «святых местах» в Турции, прокладывая путь к Крымской войне начала пятидесятых годов…

Венгерский поход русской армии ударил по России серьезно. В 1848 году доходная часть государственного бюджета составила 196 556 тысяч рублей при расходах в 204 266 тысяч рублей.

Фактически расходы были еще больше — одна мобилизация стоила Николаю 17 617 143 рубля, а всего на военные расходы в 1848 году ушло свыше 90 миллионов рублей.

В 1848 году русскому правительству пришлось тронуть неприкосновенный валютный запас, взяв из него на 3090 тысяч рублей звонкой золотой и на 6000 тысяч — серебряной монеты. После этого в «запасной кладовой» Петропавловской крепости осталось в монетах и слитках 105 588 595 рублей 19 копеек.

В 1849 году «золотой запас» пришлось уменьшать еще два раза, а 9 декабря 1849 года через лондонскую банкирскую контору «Беринг и K°» был получен очередной иностранный заем на сумму в 5 миллионов фунтов стерлингов (35,2 миллиона рублей серебром). И все — на покрытие расходов по Венгерскому походу.

В этой ситуации не Николаем надо было быть, чтобы резко изменить ориентацию с обессиливающей Россию европейской и ближневосточной политики на возвышающую Россию активную политику дальневосточную… То есть на нейтрализацию угроз Русской Америке, укрепление позиций в Калифорнии, установление прочных контактов с Японией и решение «амурского вопроса».

Одних «венгерских» денег — если бы их израсходовали на усиление мощи России, а не на спасение австрийской монархии — хватило бы на все! С избытком!

Увы, на деле все складывалось иначе…

В 1842 ГОДУ истекал очередной срок привилегий РАК, но его продление прошло тихо-мирно. И тут не было ничего удивительного — РАК все более теряла значение прибыльного коммерческого предприятия, а Русская Америка — как-никак нуждалась в управлении. РАК его и обеспечивала — уже рутинным образом. И дела шли ни шатко ни валко.

Однако произросли в то время плоды и положительных давних усилий. Посаженные еще Барановым семена дали хорошие всходы, и в Русской Америке появились русские креолы, готовые служить России вдали от ее основной территории.

Вообще-то понятие «креол» мы обычно связываем с Латинской Америкой, но вот его второе толкование 18-м стереотипным изданием «Словаря иностранных слов» 1989 года: «потомок от браков русских с алеутами, эскимосами и индейцами на Алеутских островах и Аляске в первой половине 19 века»…

А вот и конкретная, достаточно необычная, но в то же время и достаточно типичная судьба… Александр Филиппович Кашеваров… Родился 28 декабря (старого стиля) 1809 года в Павловской гавани на острове Кадьяк в семье учителя-русского и алеутки. Двенадцати лет как воспитанник РАК был отдан вначале в частный пансион в Петербурге, а затем — в штурманское училище. В 1828 году на компанейском судне «Елена» ушел в свое первое кругосветное путешествие из европейской России в американскую Россию — на родину.

Был начальником гидрографической экспедиции по исследованию берегов Северо-Западной Америки. В 1850–1856 годах начальствовал над Аянским портом в Охотском море. В 1860 году произведен в капитаны 1 ранга, а в 1865-м уволен в отставку с производством в генерал-майоры. Умер 25 сентября 1870 года, отрезанный от отеческих мест так же, как ныне отрезаны от своих родных мест черной чертой «Белой Вежи» миллионы ныне живущих русских людей, родившихся, скажем, в Киеве, а живущих в Рязани…

Андрей Кондратьевич Глазунов тоже был сыном русского и алеутки. В 1834 году он по заданию Врангеля описал дельту реки Квихпак (мы ее более знаем как Юкон).

А в марте 1838 года он вместе с креолом Петром Васильевичем Малаховым дошел до среднего течения Юкона, ведя геодезическую съемку.

В том же году мореход креол Петр Федорович Колмаков (сын русского промышленника Федора Лаврентьевича Колмакова) положил на карту крупный приток Юкона — реку Инноко.

Известны в истории русской Аляски креолы Андрей Устюгов — мореход, гидрограф и картограф, и Иван Семенович Лукин — сотрудник РАК, торговец пушниной и тоже исследователь Аляски, который завершил открытие Квипака, поднявшись по нему до русско-канадской границы.

А сын русского и алеутки Андрей Ильич Климовский, окончивший Балтийское штурманское училище! Посланный, как и Кашеваров, Барановым учиться морскому делу, пришедший в Питер с Кадьяка на «Неве» Лисянского, он по окончании курса вернулся на родину и исследовал в 1819 году реку Медную. Потом плавал на компанейских кораблях, командовал шхуной «Акция», исследовал Шантарские острова…

Это — только лучшие, чем-то отличившиеся и историей отмеченные.

И ТУТ ЖЕ нельзя не сказать хотя бы немного об одной из последних, пожалуй, ярких фигур в истории исследования русскими Аляски — Лаврентии Алексеевиче Загоскине (родственнике, между прочим, Михаила Николаевича Загоскина, автора исторического романа «Юрий Милославский»).

1808 года рождения, из старинного дворянского рода, он девятнадцатилетним гардемарином на фрегате «Проворный» плавал в Англию, а в двадцать четыре года, лейтенантом, получил под команду пароход «Аракс».

Через три года «Аракс» сгорел, и командир его был по высочайшей конфирмации разжалован в матросы до выслуги без лишения дворянства. Чин ему, однако, вскоре возвратили, он остался в Кронштадте, а в тридцать лет поступил на службу в РАК. Командовал вначале бригом «Байкал», а затем — кораблем «Елена».

В 1842 году Загоскина назначают начальником экспедиции по исследованию крупнейших рек Аляски — Кускокуима и Квикпака (джеклондоновского Юкона). Русские люди там уже бывали — в середине 90-х годов XVIII века отряд передовщика промысловой — артели Василия Иванова прошел на лыжах в бассейн Кускокуима и Юкона. Теперь туда отправлялся Загоскин…

Два года, передвигаясь пешком, на собаках, на байдарах, он летом и зимой вел геодезическую съемку, определил много астрономических пунктов.

Одной из его баз было береговое русское поселение редут святого Михаила, еще одной — русское же поселение на Кускокуиме редут Колмакова.

В итоге в 1847 году появилось первое развернутое географическое описание внутренних районов Аляски — «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведенная в 1842, 1843 и 1844 годах».

Лаврентий Алексеевич точно указал уже самим названием, что им и его товарищами исследована только часть русских владений. Добытые знания о материковой Русской Америке показали, как мало мы о ней знаем.

Увы, уже тогда начинался искусственный упадок РАК. Внутреннюю Аляску до конца исследовали уже американцы — почти через двадцать лет после того как они ее у нас купили, в 80-е годы.

С 1847 года Загоскин стал членом Российского географического общества, а на следующий год вышел в отставку в чине капитан-лейтенанта. Жил он долго, скончался в 1890 году, то есть задолго до смерти он стал свидетелем того, как рушится дело, которому он отдал лучшие свои силы.

И естественно, что на продажу Аляски он реагировал болезненно.

В СОРОКОВЫЕ годы Русская Америка понесла и свою первую серьезную системную и территориальную потерю — за бесценок был продан Форт-Росс.

Еще в 1806 году в секретной записке Резанова министру коммерции Румянцеву от 17 (29) июня говорилось, что наша торговля с Калифорнией может иметь миллионный оборот.

28 января (9 февраля) 1808 года первенствующий директор Главного правления РАК Булдаков написал о том же уже самому императору, и некоторые места его записки выглядят настолько невероятно, что при их прочтении не знаешь — то ли пожимать плечами, то ли прибегать к «ненормативной лексике», то ли биться головой о вековечные российские стенки от мысли: «Ну почему, ну почему мы упускали и упускаем выгоднейшие возможности!»…

Вот что писал Булдаков:

«Всемилостивейший государь! Покойный действительный камергер Резанов, осчастливленный поручениями в.и. в-ва обозреть североамериканские российские заселения… равно уполномоченный и со стороны Российско-Американской компании по ее торговым видам… сделал много полезных открытий и замечаний ко улучшению российской торговли… Между прочими его замечаниями, подтвержденными и самоличным его опытом в бытность его в Калифорнии, есть одно такой важности, что я в лице всего сословия Российско-Американской компании приемлю смелость всеподданнейше довести оное до сведения в.и. в-ва.

Калифорния изобилует премножеством хлеба и, не имея никуда оному отпуска, ежегодно оставляет в гнилости более 300 000 пудов (почти 5 тысяч тонн! — С.К.); напротив того, американские заселения должны получать хлеб, провозимый через Сибирь одним сухим путем более 3000 верст, отчего самой компании становится он около 15 рублей пуд. Также и отвозимый в Камчатку казною на тамошние войска становится более 10 руб. пуд…

Калифорния преизбыточествует в рогатом домашнем скоте и лошадях, кои водятся без призрения в лесах и распространились многочисленными табунами даже до реки Колумбии. Правительство гишпанское, чтобы предупредить вред, наносимый сим скотом на нивах, определило каждый год убивать оного от 10 до 30 тыс.; напротив того, Охотский и Камчатский край имеет в таковом скоте величайшую нужду, терпя весьма часто всеобщую голодовку…»

Булдаков писал, что когда Резанов закупил в Калифорнии зерно (замечу — заранее предназначенное гнить), то было убито несколько сот голов скота только для того, чтобы в их шкуры это зерно положить, а мясо просто бросили…

А на другом берегу Тихого океана — в месяце морского пути от Калифорнии — сибиряки пухали с голоду…

Однако не все было гладко и в солнечной Калифорнии, потому что, написав все это, «первенствующий директор и кавалер» продолжал: «Калифорния имеет величайший недостаток в полотнах всяких и железе. Вместо сего последнего употребляются там для укрепления домовых строений в связи кожаные ремни, поддерживающие даже потолки и все прочее, висящее с большой тягости. Россия же не только сего металла, но и полотен имеет в преизбытке и может без оскудения себя снабдевать оными другие страны».

Итак, налицо была не то что возможность взаимной выгоды, а широчайшая многоплановая перспектива. Тем более что Булдаков — по записям покойного Резанова — приводил мнение калифорнийского губернатора «дона де Ариллаги» (Хосе Хоакина Арильяги): «Ежели бы двор мадридский знал нужду здешнего края, то бы, верно, приступил к взаимным с Россиею торговым связям».

Резанов намекнул Арильяге, что хлеб в русские владения можно возить и из Кантона, но лучше и проще — из Калифорнии, если на то будет согласие Мадрида.

Арильяга поддакивал и одновременно жаловался на «наглость «бостонцев» — мол, и контрабандную торговлю ведут, и, как писал Резанов, «беспрестанно смуглируют по берегам и всеми наглостями ищут средств… водвориться в испанских владениях».

Поэтому русский камергер и испанский губернатор смотрели на проблему одинаково — если выступать совместно, договориться об общем крейсировании «для охранения своих новых подданных» с выделением для этого «по фрегату или военной корветте», то «колонии процветать будут, а берега наши, составляя взаимную между собой связь, всегда обеими державами равно будут защищаемы и никто уже между ними водвориться не отважится»…

Особой радости от новых соседей испанцы не испытывали (и основание Форт-Росса им ее не прибавило). Но русские были все же лучше «бостонцев», тем более что американские купцы были лишь предвестниками будущей экспансии уже политической, за которой у янки логически следовала уже прямая аннексия.

Булдаков просил Александра о договоренности с мадридским двором насчет свободной посылки в Калифорнию не более двух кораблей в год с заходом в Сан-Франциско, Монтерей и Сан-Диего.

По указанию императора Румянцев снесся с русским послом в Мадриде Строгановым. Но тут в Испании начались крупные политические перемены, и дело заглохло. А Румянцев 1 (13) декабря 1809 года сообщил правлению РАК, что царь позволил организовать в Калифорнии русское поселение — «на воле учредить оное от себя, обнадеживая во всяком случае монаршим своим заступлением»…

Так калифорнийская идея получила новое развитие и, если читатель помнит, в 1812 году Иван Кусков-Кусов утвердил ее закладкой Форт-Росса.

К началу XIX века, как и в XVII веке, вся Калифорния (и материковая Верхняя, и полуостровная Нижняя) входила в состав испанской Мексики. Форт-Росс, однако, находился за пределами испанской колонизации — Иван Кусков его так и ставил.

Еще до Кускова, в 1804 году, тут побывал служащий РАК мореход Швецов. По заданию Баранова он во главе отряда промышленников на двадцати байдарах прошел от Кадьяка до бухты Сан-Диего на границе Верхней и Нижней Калифорнии.

В 1808 году он свой поход повторил и, не доходя залива Сан-Франциско, открыл залив Румянцева (Бодега) у 38-го градуса северной широты. На берегу он заложил медную доску с гербом и надписью «Земля Российского владения».

Вот примерно здесь (чуть выше к северу) Кусков и выбрал место для Росса.

ТО, ЧТО испанцы фактически признавали права России на этот небольшой анклав, доказывается уже тем, что они никаких официальных дипломатических демаршей в адрес новых соседей не предпринимали, а просто «подперли» в 1817 году свои владения «снизу», заложив южнее русского поселения — между Форт-Россом и Сан-Франциско — свои миссии Сан-Рафаэль и Игнацио.

А далее события развивались так…

Как мы помним, в 1821 году Мексика провозгласила независимость от Испании. И вот Мексика-то вдруг потребовала ликвидации русской колонии. Но, конечно же, не по собственной инициативе. Проблема была не в претензиях мексиканцев, а в том, что дело шло к аннексии Верхней Калифорнии Соединенными Штатами.

Штаты тогда изображали «сближение» с нами (позднее, уже при Николае, им в этом активно подыгрывал проамериканский российский посланник в США Бодиско), и поэтому действовать им приходилось окольными путями, в которых янки и их наднациональные патроны были мастерами ничуть не меньшими, чем в наглом (если позволяют) прямом напоре…

Ведь одно дело — ликвидировать Форт-Росс руками мексиканцев, а потом ликвидировать юрисдикцию Мексики над этой территорией. И совсем другое дело — вначале ликвидировать юрисдикцию Мексики, включить Калифорнию в состав США, а затем уже самим потребовать от России ликвидации Форт-Росса.

Смотришь — так можно было разозлить даже лояльного к янки Александра, а впереди были петербургские переговоры о затеваемых конвенциях.

Затевать с нами ссору Штатам было ни к чему, и они запустили вперед «горячих» мексиканских кабальеро… Вообще-то, уважаемый мой читатель, сказанное выше — чисто моя личная трактовка событий. «Записные» историки от нее могут и поморщиться — документов-то нет!

Но чего уж там! Что мы — методов янки не знаем, что ли!

Шли годы… Серьезного подкрепления не получал ни Форт-Pocc, ни Русская Америка. Окружаемый американцами, Форт-Росс можно было бы и удержать, но для этого нужна была сила не одной, то ли государственной, то ли частной, компании, а воля всей державы. Ведь даже в 1848 году, когда Верхняя Калифорния по договору Гуаделупе — Идальго отошла к США, Сан-Франциско был небольшим портом с населением в 2000 человек.

Фердинанд Врангель в бытность свою правителем Русской Америки вел, скажем, неофициальные переговоры о сохранении колонии в обмен на признание мексиканской независимости, но — без успеха.

Нужны были решительные действия — и экономические, и политические. Однако Николай — в чем другом гордый, на это не пошел. На него устойчиво влиял Нессельроде. И в декабре 1841 года Форт-Росс был продан американцу швейцарского происхождения Джону Суттеру (встречается и — Саттер, Иоганн Зутер) за сорок тысяч долларов (до этого он уже основал рядом с нашим поселением свое). Итак, великую державу в роли владельца этих мест сменил авантюрист-скваттер.

Однако от скваттера Мексика никаких ликвидации не требовала. Да и Россия не смогла (!) стребовать с него даже те несчастные сорок тысяч, которые ей причитались.

Более того! Через семь лет после сдачи нами Форт-Росса работник Супера — плотник Джон Маршалл случайно открыл в долине реки Сакраменто золото… Вскоре в этих местах началась калифорнийская «золотая лихорадка»…

Но русские золото в своих бывших владениях не мыли…

Не принесло счастья это золото, кстати, и самому Суттеру. Стефан Цвейг посвятил этому темному (он его подавал, правда, как романтического чудака) авантюристу новеллу в цикле «Звездные часы человечества», но умер Суттер в нищете и безвестности.

Мне его, впрочем, не жалко…

НАСТУПИЛ 1848 год — год европейской революции… Русские националисты утверждают, что ее подлинными творцами были не борцы за свободу народов, а радетели за свободу прибылей… Думаю, что к этой революции были на самом деле причастны и те и другие…

С одной стороны, монархический принцип себя действительно изживал, но с другой стороны, европейские потрясения были выгодны и темной элите мира… Недаром Джавахарлал Неру в своем «Взгляде на всемирную историю» верно заметил: «Пока Европа переживала революцию и репрессии, Соединенные Штаты расширяли свои территории на Западе. Репрессии в Европе способствовали эмиграции, рассказы об огромных просторах и высоких заработках (ныне это называется «политические технологии». — С.К.) привлекали в Америку множество иммигрантов из европейских стран. По мере заселения запада страны там образовывались новые штаты, которые присоединялись к Союзу».

А в Европе все еще существовал другой союз — Священный… И эта мина, заложенная Меттернихом в 1833 году, сработала — Николай двинулся подавлять революцию…

А зачем?

Чтобы растратить за пару лет сумму, равную всему неприкосновенному запасу империи? Чтобы дать нажиться на новом займе лондонскому Берингу-банкиру и не дать России возможности воспользоваться результатами усилий русского Беринга-мореплавателя?

Работая над этой книгой, я случайно (хотя — как сказать!) наткнулся на оценку тех событий митрополитом Платоном Киевским через двадцать лет после русского похода 1849 года: «Да не вступись Николай Павлович за Австрийскую монархию — и это многосоставное и разнородное государство распалось бы, для нас открылся бы путь к Царьграду, и нет сомнения, что не было бы Крымской войны. Австрия удивила мир своей неблагодарностью…»

Оценка эта верноподданным митрополитом очень существенна. Насчет того, что мир удивился неблагодарности австрияков, Платон, конечно, переборщил… Все мировые державы (кроме России) и «державы» помельче рассматривали неблагодарность как естественный элемент своей внешней политики и если чем и были удивлены, так это «рыцарственной» глупостью русского царя, который, вместо того чтобы воспользоваться ситуацией для собственного усиления в пределах естественных границ, таскал каштаны из огня для других…

Не к месту были и мечты Платона о «вратах Царь-града».

А вот замечание насчет Крымской войны в устах отнюдь не противника Николая дорогого стоит! Дорогого потому, что оно абсолютно верно!

Уважаемый читатель! Автор этой книги написал уже три книги об отношениях России и Германии, о том, как две естественно дружественные державы по одной и той же технологии стравили вначале в Первой, а затем — и во Второй мировой войне. Возможно, читатель с ними и знаком…

При этом я вначале разобрался в технологии стравливания СССР и Третьего рейха, а уж потом был поражен тем, как она схожа с технологией организации войны между Российской и Германской империями…

Но, познакомившись поближе с предысторией Крымской войны, я был еще более поражен! Поражен, ибо технология ее подготовки очень напомнила мне две предыдущих!

Вначале вдруг начали раздувать вопрос о храме Святого Гроба Господня в Палестине, чем царя, что называется, «завели». И после личного письма Николая султану в начале 1852 года был издан фирман о возвращении преимущественных прав русской церкви.

Но еще до этого кюре Боре выступил в Париже с брошюрой, обвиняющей православное духовенство в захвате святынь, ранее контролировавшихся французами. Тут и свежеиспеченный император Франции Луи Наполеон поднял крик об ущемлении в Турции прав католиков — мол, Франция тоже христианская держава и желает приобщиться к утраченным ей полвека назад «святым местам»… То, что католиков — турецких подданных почти что и нет, как-то из виду упускалось…

Так на пустом вроде бы месте разрастался конфликт Франции и России при активизации антирусских сил в Турции.

Лондон уверял русского посла Бруннова в поддержке России, а Бруннов уверял в том же Николая (так же Лондон будет потом подстрекать и Вильгельма II, и Гитлера)… Англичане ловко создавали у русских впечатление полной изоляции Франции.

Сам из курляндских дворян, рождения 1797 года, выпускник Лейпцгского университета, Бруннов с 1832 года становится близким и доверенным лицом Нессельроде. Послом в Лондоне он был с 1840 по 1854-й и с 1858 по 1874 (!) год, «нейтрализовал» в 1840–1841 годах черноморские проливы и уверял Петербург, что «если Англия не с нами, то она все-таки больше не принадлежит Франции»…

Был он блестящим стилистом, остроумцем, писал быстро, поправлял написанное редко. При этом никогда не вычеркивал ненужное, а аккуратно выскабливал его и гордился умением скоблить.

Что ж, скоблить он умел…

2 марта 1844 года глава английского кабинета Роберт Пиль в публичном панегирике Бруннову восклицал: «Я могу смело сказать, что никогда у нас не было представителя иностранной державы, более преданного интересам своей родины и менее склонного вступать в сделку со своей честью или с чем-либо, касающимся обязанности соблюдать представляемые им интересы».

Зная, как в Англии «любят» тех, кто любит не Англию, а действительно свою родину, оценку Бруннова Пилем можно было объективно рассматривать с точностью до «наоборот»…

И во многом благодаря «прозорливому» Бруннову царь сохранял иллюзии относительно позиции Англии почти до момента катастрофы — выступления Англии и Франции на стороне Турции.

На одной из последних депеш Бруннова, извещавшего ввиду уже решенной в Лондоне войны с Россией, что Англия не поддержит Россию против Турции, царь написал: «Это подло».

Через шестьдесят лет надпись в том же духе на одной из предвоенных лондонских депеш германского посла англофила Лихновски сделает уже кайзер Вильгельм II…А в 1854 году началась Крымская война, и изолированной, всеми покинутой оказалась Россия.

Впрочем, я невольно тут впадаю в накатанный записными историками штамп. Для того чтобы быть покинутой, надо иметь до этого кого-то рядом. Для того чтобы быть преданной, надо до этого иметь друзей.

Но у России — после того как она усилиями Петра и его народа стала фактором мировой политики — никаких друзей и союзников во внешнем мире никогда не было! Лишь Пруссия была по отношению к нам сдержанно лояльна. И поэтому на партнерство с ней можно было более-менее рассчитывать.

Турок же можно было нейтрализовать, постепенно продвигаясь не далее зоны Кавказа на юго-востоке и не далее рубежа нижнего Дуная на юго-западе.

Так что накануне Крымской войны никто Россию, кроме ее элиты, не предавал. А если учесть, что во внешнеполитическом плане эту элиту олицетворял собой Карл Нессельроде, то тут и о предательстве говорить можно вряд ли… Нессельроды и брунновы никогда Россию не предавали, потому что никогда России не служили.

Уже когда война шла, член Совета российского МИДа Иван Сергеевич Мальцов хотел опубликовать в министерском органе «Jornal de St-Petersbourg» весьма невинную статью, в одном месте которой всего лишь говорил о том, что англичане ведут пиратскую войну у наших берегов.

Нессельроде заставил его вычеркнуть это выражение, как «слишком оскорбительное»…

Н-да.

В ТО ВРЕМЯ как в Европе Россию подло, но умно вели к Крымской войне, играя на чувстве ее якобы собственного достоинства, на Дальнем Востоке этого чувства особо не замечалось.

Лишь общественное мнение (было ведь в России и оно) возмущалось нашей вялостью там. И в 1844 году ведомство Нессельроде сообщило Главному правлению РАК, что по. повелению Николая Компании предлагается взять на себя обследование Амура.

То есть великая держава — дабы не растревожить Англию и не подтолкнуть ее к активности (?!) в этом регионе, пряталась за спину формально частной РАК.

В 1846 году служащий РАК, подпоручик-«кругосветчик» Александр Гаврилов на компанейском бриге «Константин» вышел к устью Амура, исследовал восточную часть Сахалинского залива и у северного берега Сахалина открыл залив, дав ему очень уж подходящее для той эпохи название — залив Обмана (в 1849 году Невельской переименует его в залив Байкал в честь своего судна — транспорта «Байкал»).

Неверно ориентированный относительно несудоходности Аму-

pa, директор РАК Врангель предписывал Гаврилову в случае обнаружения в Амурском лимане мелей «не подвергать судно опасности, ибо положительно известно, что устье реки недоступно».

Гаврилов инструкцию выполнил буквально, далеко не пошел. И получилось что-то вроде «накачки» лазера: Врангель послал неверный импульс Гаврилову. Гаврилов, «накачанный» Врангелем, отразил его Врангелю… И на свет вырвался луч не истины. А луч невольно обманный…И Нессельроде, препровождая донесение Фердинанда Петровича Николаю, с удовольствием от себя приписал: «Река Амур не имеет для России никакого значения».

О резолюции Николая насчет бесполезности Амура я уже писал в главе 1-й…

США в это время прогрессируют, но о серьезном промышленном их развитии тогда еще говорить не приходилось. Однако рост населения, умело подстегнутый массовой европейской эмиграцией, был внушительным — до 35 процентов за десятилетие. В 1830 году в США жили 12 875 тысяч человек, а к 1880 году намечалось иметь 50 миллионов. Никакими силами такой естественный прирост обеспечить было нельзя. Но он ведь и был неестественным, искусственно форсированным.

Собственно, и экономический рост имел схожие черты. Вот картинка с натуры…

После присоединения Орегона в 1846 году и особенно — Калифорнии с Сан-Франциско в 1848 году начинается развитие тихоокеанского побережья. И вот государственный секретарь Джон М. Клейтон запросил мнение об интересах США в этой зоне одного из самых состоятельных бизнесменов Сан-Франциско — Дж. Л. Фолсома.

Так вот, Фолсом посетовал на то, что русские почти монополизировали пароходные перевозки из Ситхи в Сан-Франциско, потому что на Кадьяке и в других местах на побережье у них изобилие угля. При этом Фолсом утверждал, что «паровое мореплавание, без сомнения, призвано стать наиболее эффективным средством в осуществлении американского преобладания на Тихом океане».

Но уголь-то — у русских. И выходило, что преобладания русским добиться проще.

Что делать? А вот, по мнению Фолсома, что: потребовать у русских свободного доступа янки к русскому углю. А если русские откажут, то ввести «дискриминационную (это определение самого Фолсома. — С. К.) пошлину» на русские товары, привозимые в американские порты.

И — никаких тебе «прав человека»!

В США все внутренние силы обеспечивали внутреннее же развитие, а в России внутреннее развитие оказывалось заложником истощающей их внешней политики.

Да и можно ли было говорить об адекватном вызовам века развитии? Почти до самой своей смерти в 1845 году — по 1844 год министром финансов России был граф Канкрин. Так вот, в письме Анненкову из Остенде 20 сентября 1847 года Николай Васильевич Гоголь писал: «Были у нас на Руси еще не так давно два государственных мужа, которые произнесли два разных изречения. Аракчеев сказал: «Что я знаю, то знаю, а чего не знаю, того и знать не хочу». Канкрин же, Егор Францович, выразился один раз так: «Милостиво государ, я всо знаю, я даже не знаю, чего я не знаю»…»

Итак, Канкрин в чисто местечковом стиле числил себя всезнающим. Но этот «всезнайка» проморгал (?) своими слабыми глазами начало серьезного научно-технического прогресса, и Россия пришла к Крымской войне без сети железных дорог, без потребного ей машиностроения…

Крепостное право? Оно, конечно, играло свою черную роль, но еще большее значение имели сановные глаза, в упор не желающие смотреть в нужном направлении… Это ведь Канкрин был активным противником железных дорог в России. И — один ли Канкрин!

И поэтому даже сельскохозяйственные в недавнем прошлом США уже в ближней перспективе могли обойти нас если не в военном потенциале (до этого пока и близко не было), то — в железном военном судостроении.

А это уже грозило утратой силы в военно-морской сфере. То есть в той сфере, в которой России при ее новой активности в Северо-Западной Америке волей-неволей пришлось бы с янки столкнуться всерьез — вплоть до грома корабельных орудий.

На рубеже тридцатых-сороковых годов РАК уже не имела в своем руководстве ни одной яркой фигуры — если не считать директорства Врангеля с 1840 по 1847 год. Но один Врангель мог сделать немного, тем более что Нессельроде был постоянным камнем преткновения.

Форт-Росс становился все более убыточным. Даже Александр Бодиско — русский посланник в Вашингтоне, предлагал выкупить у Испании эту зону официально, но все срывал тот же Нессельроде.

Компания Гудзонова залива (КГЗ) не унималась по поводу «зарубки» с «Дриад» и кончилось тем, что 25 января (6 февраля) 1839 года в Гамбурге (?!) было подписано соглашение РАК с КГЗ о «сотрудничестве».

И уже тот факт, что немедленно последовало одобрение Нессельроде, говорил все и о характере соглашения, и о его ненужности для будущего Русской Америки.

Геополитически перспективнейший регион все более напоминал чемодан без ручки из анекдота — и нести неудобно, и выбросить жалко…

В Соединенных же Штатах в конце сороковых годов стала популярной теория «предопределения судьбы» (Manifest Destiny) — мол, само провидение предназначило США господствовать над всем Американским континентом.

А Бодиско невозмутимо сообщал, что, по его мнению, «американцы убеждены в том, что русские являются действительными и единственными политическими друзьями, на которых можно положиться»… Эти слова взяты из его донесения Нессельроде от 23 февраля (7 марта) 1839 года, но и позднее его мнение принципиально не менялось — янки не враги, а друзья…

А «друзья» в феврале 1849 года уже публиковали статьи с названиями типа «Русская Америка — наши тихоокеанские владения».

В феврале 1848 года скончался Джон Куинси Адамс. Но дух его, можно сказать, возродился в лице достойного его последователя (достойного как по наглости, так и по спеси) — сорокасемилетнего

сенатора Уильяма Генри Сьюарда. «Я потерял патрона, учителя, советника и друга — того, кого любил не меньше, чем самого близкого родственника, и чтил выше всех смертных среди людей», — заявлял будущий госсекретарь, который через почти двадцать лет поставит последнюю точку в истории Русской Америки.

В этом же 1848 году прирост добычи китового жира, добытого американскими китобоями у берегов Русской Америки и в Беринговом и Охотском морях, составил по сравнению с 1840 годом десять с половиной тысяч (!) процентов! Выбив китов в водах потеплее, янки двинулись в русские высокие широты. Если в 1840 году они тремя судами добыли 1760 баррелей жира, то в 1848 году 159 судов добыли его 185 253 баррелей. А максимум был достигнут в 1852 году — 373 450 баррелей…

Нессельроде только разводил руками: «Право на закрытое море в отношении северной части Тихого океана не может быть теоретически доказано…»

Вот как — даже теоретически!

Хотя чего там доказывать! В зоне, закрываемой для иностранцев александровским Указом от 4 сентября 1821 года, иностранцам делать было просто нечего! Там не пролегали и не могли пролегать международные торговые пути, и к северу от александровской границы не было и не могло быть ничьих владений, кроме русских, как и далее — за Берингов пролив…

ПЯТИДЕСЯТЫЕ годы стали годами окончательного, но неестественного разрушения Русской Америки. А ведь даже тогда янки не смотрели, например, на Орегон как на нечто однозначно принадлежащее им по полному праву и задиристо — сами перед собой — отстаивали это право, заявляя, что никто в США не хочет, чтобы эта территория попала в руки России!

Эх! Если бы мы эти руки к Орегону — да еще бы и лет на тридцать-сорок раньше — протягивали! Но ведь этого никогда не было!

Да что там Орегон — это уж «разносолы», геополитические «деликатесы»! Мы ведь «аляскинско-алеутскую» краюху жизненно необходимого России «хлеба», ставшего нам в великие труды, не берегли, не ценили!

А вот Сьюард во время Крымской войны произнес в Сент-Поле (штат Миннесота) очень откровенную речь: «Стоя здесь и обращая взор к Северо-Западу, я вижу русского, который озабочен строительством гаваней, поселений и укреплений на оконечности этого континента как аванпостов Санкт-Петербурга, и я могу сказать: «Продолжай и строй свои аванпосты вдоль всего побережья вплоть даже до Ледовитого океана — они тем не менее станут аванпостами моей собственной страны — монументами цивилизации Соединенных Штатов на Северо-Западе»…»

Между прочим, одной этой цитаты достаточно для того, чтобы лишь ухмыльнуться по поводу академических уверений (того же академика Болховитинова), что, мол, янки чуть ли не одолжение нам оказали, купив у России абсолютно ненужную им Аляску нехотя—так, на всякий случай, что сенат США пришлось долго-де уговаривать, чтобы он санкционировал для этой цели хотя бы ту скромную сумму, которую он санкционировал.

ЗА ПЕРВЫЕ десятилетия своего расцвета РАК превратилась в могущественное предприятие под фактически государственным контролем. Она соперничала с канадской Компанией Гудзонова залива и Ост-Индской компанией.

15 постоянных поселений, порты, верфи, торговые склады, пашни, фермы, огороды, промысел зверя, добыча полезных ископаемых, морские исследования и походы, опытный персонал — это был целый мир с налаженной и развитой инфраструктурой.

Основой коммерческой деятельности РАК стал пушной промысел. А он неуклонно сокращался.

Но почему?

Мы уже знаем почему, но вспомним еще раз!

В свое время Шелихов со своими людьми за два года в районе островов Прибылова добыл 2000 бобров, 40 000 котиков, 6000 голубых песцов, 1000 пудов моржовых клыков и 500 пудов китового уса.

С 1797 по 1821 год было добыто 72 894 морских бобра и 1 232 374 морских кота.

А с 1842 по 1861 год — 25 602 бобра и 338 604 кота.

Вот она, цена нессельродо-полетичных конвенций! И это же — цена боязни послать в Русскую Америку не только русского промышленника и купца, но и русского солдата.

Ведь промысел сокращался не из-за бесхозяйственности РАК, а из-за янки. Причем со времен Шелихова и даже Баранова ситуация изменилась принципиально даже в системном отношении.

И ее хорошо характеризует записка главного правителя колоний Муравьева еще от 16 апреля 1823 года.

«Прежде, — писал уже тогда Матвей Иванович, — хотя и были некоторые дерзкие американцы, которые подущали колош противу русских, но большая часть капитанов судов и самые благоразумнейшие находили для себя очень выгодным существование Ново-Архангельской крепости на берегах N. W. Америки не по одним коммерческим видам, но более потому, что сие одно только место на всем пространстве W-го берега Америки от полюса и до экватора, где при каком-либо несчастном случае можно найти и помощь, и безопасность; много примеров было, что в Ситхе находили они спасение…»

То есть одно время Ново-Архангельск был единственным цивилизованным центром на тысячи миль вокруг. А по мере сдачи нами своих позиций и укрепления янки на Гавайях, в Кантоне (где без русских мехов им делать было нечего) тот же Ново-Архангельск все более становился помехой — именно в силу его русской принадлежности.

И мы уже не были хозяевами в собственном доме!

Ну, куда это годится — в 1852 году появляются первые сведения о наличии золотых россыпей в русских владениях на Аляске (ведь это там течет джеклондоновский Юкон). И вот Петербург поручает Бодиско собрать информацию и обдумать возможные шаги для предотвращения «нашествия современных аргонавтов»…

А ведь это уже граничит с маразмом! Ну какие тут дипломатические шаги помогут против бородатой оравы алчных авантюристов? Тут пушки требуются — в рамках защиты пусть и далекой, но российской территории.

И не на Палестину надо было заглядываться, не о сербах и валахах заботиться, а срочно перебросить в Русскую Америку хотя бы пехотный полк на пока что еще не затопленных в Севастополе кораблях!

И русское аляскинское золотое руно — как в виде «мягкой рухляди», так и в виде тяжелых самородков, было бы надежно защищено!

А на золото можно было бы развивать хоть хлебопашество, хоть военное винтовое судостроение.

Впрочем, к пятидесятым годам с «рухлядью» уже было плохо — РАК все более имела прибыли на торговле не мехом, а чаем. То есть из компании промысловой она превращалась в фактически посредническую.

Так что — Русская Америка становилась нам ненужной? Ну, во-первых, при устранении браконьерства можно было поднять и пушной доход.

И ведь было же у этих земель еще и геополитическое значение! Еще 30 ноября 1833 года Пушкин сделал в своем дневнике запись о разговоре с секретарем английского посольства Блаем. Они рассматривали карту постепенного распространения России, и Блай, не стерпев, раздраженно бросил: «Долго ли вам распространяться? Ваш флот — игрушка! Ваше место в Азии, там вы совершите достойный подвиг цивилизации…»

Да, картину Блай наблюдал, для британского глаза нестерпимую… Русский флаг — и на Тихом океане.

Вот и недоброй памяти француз — маркиз Астольф де Кюстин, автор подлого (но как часто, увы, и верного) пасквиля «La Russie en 1839», глядя на российских государственных курьеров, со злостью написал: «Эти фельдъегеря, которые на моих глазах ежедневно мчатся по всем направлениям в пышной столице, вызывают во мне представление о тех пустынях (н-да. —С.К.), куда они направляются. Я мысленно следую за ними в Сибирь, на Камчатку, к Великой Китайской стене, в Лапландию, к Ледовитому океану, на Новую Землю, в Персию, на Кавказ».

Вот же — Новую Землю маркиз-мизантроп не забыл помянуть, хотя там тогда курьеры были ни к чему — разве что белым медведям депеши доставлять… А вот на Ново-Архангельске его заколодило… Даже мысль о том, что русские фельдъегеря везут русские указы в Русскую Америку, была для этого откровенного ненавистника России невыносимой…

А РУССКАЯ Америка все еще была русской. Хотя во время Крымской войны уже прозвенел первый полуофициальный звонок— Российско-Американской компанией и Компанией Гудзонова залива было заключено соглашение о взаимной «нейтрализации» владений на три года, хотя у КГЗ на северо-западе Америки и владений-то, собственно, не было.

А с подачи ставшего в марте 1854 года русским поверенным в делах в Вашингтоне Эдуарда Стекля была даже почти совершена фиктивная продажа всего имущества, промыслов и привилегий РАК на территории Русской Америки за 7 миллионов 600 тысяч долларов некой «Американо-русской торговой компании» в Сан-Франциско…

Запомним эту цифру, в которую была оценена, собственно, сама Компания, а не русские владения как таковые.

Газеты в Штатах начали рассуждения на тот счет, что царю, мол, лучше уступить Ново-Архангельск янки, чем согласиться на захват его англичанами.

А Стекль утверждал, что именно эти слухи удержали англичан от враждебных действий против русских поселений.

Н-да.

А вот мне кажется, что не так уж много было у англичан в высоких широтах сил, чтобы, получив по зубам в Петропавловске, рисковать еще в районе архипелага Александра.

Впрочем, ко времени Крымской войны относится и первый официальный зондаж США относительно продажи Россией своих американских колоний.

Заметим, что тогда речь шла лишь о непосредственно американских материковых землях. Но все еще было впереди…

Русской Америке предстояло мутное и темное последнее десятилетие…

18 ФЕВРАЛЯ (2 марта) 1855 года в Петербурге скончался Николай Первый…

Федор Иванович Тютчев сложил ему невеселую, не во всем справедливую, но исторически, в общем-то, верную эпитафию:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые, и злые, —

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

Николай был человеком незаурядным — кто будет спорить. Однако наиболее незаурядной его чертой была, пожалуй, ограниченность, органическая непытливость натуры.

Конечно, в своей внешней политике ошибался не он один — тот же Тютчев был в «восточном вопросе» не реалистичнее царя и, например, 1 марта 1850 года писал:

И своды древние Софии,

В возобновленной Византии,

Вновь осенят Христов алтарь.

Пади пред ним, о царь России, —

И встань как всеславянский царь!

Но мысливший в чисто европейских масштабах и категориях Тютчев не был самодержцем всероссийским. А ведь это было, если вдуматься, чертовски интересным и захватывающим делом — стоять во главе России. Петр на этом месте вон ведь чего наворочал!

Но у Николая Павловича (хоть он и очень хотел походить на Петра) и на кроху не было государственной дерзости Петра Алексеевича…

Да, напраслины на Николая возводили немало… Вот о чем сообщил в своих мемуарах великий князь Александр Михайлович, которому я верю: «Лев Толстой специализировался в разоблачениях «жестокостей» императора Николая I. Однажды мой брат Николай Михайлович, историк, в длинном, строго обоснованном и учтивом письме указал Толстому на неосновательность его… обвинений. И получил из Ясной Поляны курьезный ответ: Толстой признавал свое «глубочайшее уважение пред патриотической политикой» на-

шего деда и благодарил брата за «интересные исторические сведения». А тем временем никто не мешал продаже памфлета Толстого…»

Но ведь и Тарас Шевченко был прав, когда говорил о «неудобозабываемом Тормозе»…

И Тютчев ведь не зря писал, что «подавление мысли было в течение многих лет руководящим принципом правительства»…

А результатом «патриотической политики» стал Парижский мир 1856 года.

Николай основал Пулковскую обсерваторию и провел ряд мер по государственной поддержке науки и инженерного образования, но его царствование не стало «звездной порой» ни русской науки, ни русской промышленности.

Николай как-то обронил: «Мне не нужно ученых голов, мне нужно верноподданных». А в результате дипломат Тютчев писал 23 июля 1854 года своей второй жене (первая умерла) Эрнестине Тютчевой, что если бы он не был «так нищ», то открыто порвал бы с министерством, «этим скопищем кретинов, которые наперекор всему и на развалинах мира, рухнувшего под тяжестью их глупости, осуждены жить и умереть в полнейшей безнаказанности своего кретинизма».

Но Николай уходил в прошлое. А российский трон занял его сын Александр Второй.

15 апреля 1856 года ушел Нессельроде и его должность заступил пятидесятивосьмилетний Александр Михайлович Горчаков.

Изменило ли это что-либо по существу?

Не сказал бы…

Нессельроде открыто ориентировался на Австрию. Горчаков был склонен к ориентации на Францию.

А вот к ориентации на Россию в высших столичных «государственных» кругах не склонен был уже практически никто…

И 22 марта (3 апреля) 1857 года в письме из Ниццы на имя нового министра иностранных дел Горчакова брат нового императора великий князь Константин Николаевич впервые запустил в оборот идею продажи завоеваний Чирикова и Сарычева, Измайлова и Толстых, Шелихова и Баранова… Запустил на высшем «государственном» уровне…

Я еще не раз упомяну и процитирую этот документ подлого августейшего неверия в силы России, а сейчас просто сообщу, что к тому времени янки не сдерживались уже даже в исконных русских водах.

Русский моряк лейтенант В.И. Збышевский в 1863 году в «Морском сборнике» (№ 4, часть 4, часть неофициальная) после плавания на фрегате «Аскольд» и корвете «Рында» написал об этом так:

«В шантарских водах нынче американцы распоряжаются если не так, как дома, то так, как в покоренной ими стране: жгут и рубят леса, бьют дичь и китов, торгуют с тунгузами мехами, оленями и оставляют после себя следы, напоминающие если не древних варваров, то по крайней мере татарские… пожоги».

Приходится удивляться, что такие разоблачительные строки могли появиться хотя бы в неофициальной части официального издания морского ведомства, и я могу объяснить факт их публикации только тем, что как раз тогда борьба за Русскую Америку внутри России вступала в свою решительную и заключительную фазу, и находились честные русские люди, которые хоть таким вот образом пытались как-то на ситуацию повлиять.

Увы, не до блестяще полированных коронованных лбов братьев Романовых можно было достучаться хоть официальным, хоть неофициальным образом…

Они в это время снаряжали экспедиции-демонстрации Лесовского и Попова к атлантическим берегам Северной Америки для поддержки США и якобы для угрозы английскому и французскому торговому судоходству.

Да черта ли нам в нем, в этом судоходстве, если угроза России ширилась с другой стороны Американского континента — на Тихом океане, и исходила она от США.

А вместо этого русские эскадры спасали янки и тем вызывали слезы счастья у матери Мирона Геррика — американского друга великого князя Александра Михайловича…

Русские же тихоокеанские моряки едва сдерживали злые слезы от невозможности проучить «самых свободных» наглецов из «самой свободной страны»…

Глава 8

Как баре Романовы Аляску продавали…

В ОГРОМНОЙ, на пятьсот с лишним страниц, статье об императоре Александре Втором в Русском биографическом словаре издания 1896 года о Русской Америке сказано 16 (шестнадцать) слов на страницах 662–663, и вот в каком контексте:

«В продолжение 1867 года состоялись: подписанный в Петербурге 18-го марта договор (в действительности он был подписан 18 (30) апреля в Вашингтоне, почему иногда и называется Вашингтонским. — С.К.), коим Россия уступила Соединенным Штатам владения свои в Северной Америке, и возведение князя A.M. Горчакова 15 июня, в день исполнившагося пятидесятилетия его службы, в достоинство государственного канцлера. Вспыхнувшее между тем вооруженное возстание на острове Крит опять привлекло внимание Императорского кабинета на Восток…»

Итак, продажа Русской Америки была авторами «Словаря» (а он как-никак издавался Императорским Русским историческим обществом!) расценена как событие, равнозначное по важности возведению в канцлерский чин князя Горчакова…

В 1867 году мы — кроме материковых владений в Америке — сдали Алеутские острова, острова Прибылова, острова святого Матвея и святого Лаврентия, архипелаг Александра (Первого).

И вот «возстание» на острове Крит, оказывается, было делом для императорского кабинета Александра Второго более важным. Нет, не говорят, не говорят в доме повешенного о веревке…

А вот нам придется поговорить… И не об острове Крит, а о той критической ситуации, в которую официальная Россия впадала в шестидесятые годы с тем почти флегматичным спокойствием, которое было так свойственно двум августейшим братьям Романовым — Александру и Константину Николаевичам.

НЕТ, внешне все выглядело благопристойно. Конечно, на начало царствования Александра Второго сразу же легла тень поражения в Крымской войне. Парижский мир 1856 года отказал России в праве на мощный Черноморский флот. Но могли кто-то отказать России в праве не только считаться, но и быть великой державой?

«Освобождение» крестьян без земли Манифестом от 19 февраля 1861 года прошло относительно гладко, и теперь уже «пореформенная» Российская империя двинулась дальше.

Еще до «освобождения» — в 1860 году, был основан Государственный банк.

В том же году был основан и Владивосток.

И в том же году был основан Всемирный союз израэлитов, созданный Исааком-Адольфом Кремье под патронажем банкирского дома Ротшильдов.

А барон Лайонел Натан Ротшильд в это время стал на двадцать лет финансовым агентом русского правительства за рубежом и активно орудовал в сфере русских железнодорожных займов.

Если граф Канкрин считал, что Россия может обойтись и без железных дорог, то сэр Лайонел, напротив, считал, что без них у России будущего не будет. Он вообще любил пути сообщения, этот неугомонный барон. Он и покупку Англией Суэцкого канала финансировал (о его личном «наваре» с такой любви к победам над временем и пространством я умолчу).

И — нет худа без добра! Получив не столько хорошую трепку, сколько звонкую «крымскую» пощечину за свою неумную активность в «восточном» вопросе, выгодную лишь англичанам, Россия временно взялась вроде бы за ум и обратила свое внимание на вопрос «азиатский» — что англичанам было более чем невыгодно…

Уже к середине XIX века николаевская Россия заняла Заилийский край, а чуть позднее была учреждена Сыр-Дарьинская линия. При этом со стороны Сибири в сторону Средней Азии было выдвинуто русское укрепление Верное (будущая Алма-Ата), а со стороны Оренбурга линию держал форт Перовский.

Во времена Александра Второго было решено соединить их новой кордонной линией, и в мае 1864 года навстречу друг другу двинулись два отряда… 2500 человек под командой полковника Черняева выступили из Верного, а 1500 человек под командой полковника Веревкина — из форта Перовский.

Черняев занял с боя кокандскую крепость Аулие-Ата, Веревкин — городок Туркестан, а потом, соединившись, они 22 сентября взяли приступом Чимкент. Так была учреждена уже Ново-Кокандская линия, прикрывшая окраинные русские области от набегов из Хивы, Бухары и Коканда.

Бороться нашим отрядам пришлось в основном с жарой и расстоянием, и борьба эта была не менее успешной, чем общий результат — среднесуточный темп движения отрядов достигал полусотни километров. А это — очень много и в более мягких условиях.

Еще не возведенный в канцлерское достоинство Горчаков сообщил иностранным державам о новых приобретениях России пространным циркуляром, в котором вначале справедливо отмечалось, что «величайшая трудность состоит в умении остановиться», а затем пояснялось, что цель императора Александра «состоит не в том, чтобы расширить, вне всякой разумной меры, границы земель, подчиненных его скипетру, но утвердить в них свою власть на прочных основаниях, обеспечить их безопасность и развить в них общественное устройство, торговлю, благосостояние и цивилизацию».

Хотя тактически Горчаков занял потом линию не очень-то умную (он начал преждевременно заявлять, что Россия вообще дальше двигаться не будет, что было просто геополитически невозможным), в стратегическом отношении тут все было верным — все, что России требовалось, так это — выйти к пределам разумного, не перейдя их…

Но где эти пределы?

Пустынные земли от Верного-Алма-Аты, от озера Иссык-Куль через Арал к Каспию и между Аралом и Каспием были естественной буферной зоной для России и прилежали к ней с любой точки зрения. У кочевников на этих землях было неотъемлемое право жить на них и кормиться с них. Однако в стремительно колонизуемом европейцами мире такое право аборигенов обеспечивалось как раз при включении их земель в состав России.

Со степями было все ясно, но оставалась еще густо населенная и древняя зона Хивинского ханства, Бухарского эмирата, Коканда и Ферганы.

Руководствоваться логикой геополитики — значит уметь вовремя остановиться. И Горчаков мыслил тут вроде бы вполне национально и в русле русской геополитической идеи — двигаться не далее естественных российских границ.

Такими границами на юге и юго-востоке были горы — Кавказ, Копетдаг, Гиндукуш, Памир, Тянь-Шань, Алтай… Если мы посмотрим на карту России Николая Второго, то увидим, что к началу XX века русские вышли на эти горные геополитические рубежи и дальше них не пошли.

К 70-м же годам XIX века на них еще надо было выходить, потому что Ново-Кокандская линия была неизбежно промежуточной — в зону между ней и горными рубежными хребтами уже активно просачивались англичане из Индии.

Поэтому вопрос о сохранении прежнего статуса среднеазиатских ханств не стоял. Дилемма была такова: или эти ханства тем или иным образом войдут в сферу государственного бытия России, или они будут подчинены Англии (сегодня место Британии в этой дилемме заняли уже США).

Интеграция всей Средней Азии с Россией была поэтому предрешена. Но — не более, чем интеграция Средней Азии. А для этого России надо было всего лишь продвинуться вперед — чтобы обеспечить безопасность основной национальной территории.

То есть для России это было одним из важнейших вопросов спокойного национального развития.

Англия же хотела внедриться и закрепиться на очередных землях, отстоящих от Английского острова за тридевять земель, морей и гор (как ныне — США)…

России далее гор продвигаться смысла не было, однако по золотому принципу английского джентльмена «Обвини раньше, чем обвинят тебя» Лондон вдруг стал «тревожиться» за судьбу своих ост-индских владений, лежащих за горами.

Уже в 1865 году сент-джеймский кабинет обратился к русскому двору с предложением обменяться нотами для выяснения взаимного положения обеих держав в Средней Азии. Россия резонно отказала — геополитически обоснованным могло быть лишь такое положение вещей, когда Россия включает в свой состав Среднюю Азию, причем — не как колонию, а как новый элемент национального государства, а Англия волей-неволей признает этот факт и не пытается приобрести в Средней Азии новые заморские-загорские колонии… России невозможно было не прийти в Среднюю Азию, а Англии в Средней Азии делать было просто нечего.

Но англичане не успокоились. Тем более что генерал-адъютант фон Кауфман успешно проводил свою Туркестанскую экспедицию и уже дошел до Самарканда.

Министр иностранных дел лорд Кларендон начал зондаж — нельзя ли, как он писал Горчакову, «для успокоения общественного мнения в Англии (ох уж, это могущественное мнение! — С.К.) и предупреждения несогласий и усложнений условиться о создании между обоюдными владениями в этой части Азии нейтрального пояса, который предохранил бы их от всякого случайного соприкосновения»?

Кларендон указал — как на подобную возможную зону — на Афганистан.

Горчаков тут же согласился и поручил русскому послу в Лондоне Бруннову объявить, что такой вариант «как нельзя более отвечает видам и намерениям Императорского кабинета», что «Его Императорское величество считает Афганистан совершено вне той сферы, в которой Россия может быть призвана оказывать свое влияние», и что «никакое вмешательство, противное независимости Афганистана, не входит в русские намерения».

Итак, возможный конфликт улажен?

Э-э, английский джентльмен — хозяин своего слова! Раз Кларендон предложил в качестве буферной независимой зоны Афганистан сам, то может же он сам от своего же предложения и отказаться?

Он и отказался!

И предложил провести разграничительную линию по… Аму-Дарье! Не более и не менее!

То есть, «беспокоясь» о том, как бы русские не вышли к истокам Инда, англичане нагло лезли в саму Среднюю Азию, рассчитывая на Хиву и выход к Каспию…

Н-да…

Но тут сынам Британии не обломилось! Воевать на суше с русскими, да еще при крайне неблагоприятной коммуникационной обстановке, было делом гиблым.

С другой стороны, занятие Средней Азии оказалось для России почти бескровным. При взятии Ташкента было убито и ранено 125 человек, Ходжента —140. Поход 1868 года для покорения Зеравшанского округа, по мнению авторов отчета о нем, «дорого обошелся нашим войскам», и при этом речь шла о 250 раненых и 100 убитых… Общее число убитых в среднеазиатских военных экспедициях составило примерно 2 тысячи человек за более чем тридцать лет. То есть ожесточения борьбы не было, потому что не было со стороны русских жестокости.

Да, среднеазиатская линия политики России была вполне разумной, геополитически обоснованной и национально состоятельной.

Стала — пусть и со скрипом — налаживаться и дальневосточная политика в зоне Амура. Усилиями Муравьева-Амурского и его соратников Россия получила-таки свой Дальний Восток.

Что же до Русской Америки, то она оказывалась обреченной, ибо была она предана еще до того, как была продана…

В УЖЕ помянутом мной письме Горчакову от 22 марта (3 апреля) 1857 года из Ниццы генерал-адмирал и патрон Морского министерства, великий князь Константин Николаевич, ссылаясь на «стесненное положение государственных финансов» и необходимость финансирования развития русского флота, предлагал поправить положение продажей Русской Америки.

Что ж, от головной боли гильотина избавляет, но врачи, рекомендующие ее в качестве средства лечения, лишь такого «лечения» и достойны!

Проблема флота, безусловно, существовала. Крымская война поставила крест во всем мире не только на парусном флоте, но и на флоте деревянном. К началу шестидесятых годов в строй входят первые броненосцы во Франции и Англии, в Америке уже вот-вот впечатляюще заявят о себе в ходе Гражданской войны Севера и Юга железные мониторы…

Россия к тому времени от Запада все более отставала. Если еще в александровские времена (не говоря о екатерининских) сравнение промышленного и технологического развития России и Франции, Америки, да и Англии, не давало серьезных оснований для национального стыда, то ко второй половине пятидесятых годов картина уже меняется… Хотя и не так удручающе, как это нам часто рассказывают.

Спору нет — зарубежная броня была лучше. И, как пишут нынешние историки флота, получив из Англии информацию об испытаниях там броневых плит и закладке мореходных броненосцев в 1858 году, великий князь Константин Николаевич, покровительствовавший Морскому министерству, поднял вопрос о подобных исследованиях в России непосредственно перед Александром Вторым.

На бумаге это выглядит внушительно, а как на деле? Скажем, чего стоила эта «самоотверженная» великокняжеская апелляция «непосредственно» к «самодержцу»? А ровным счетом ничего! Всего-то за очередным обедом после возвращения из «европ» сказать:

— Любезнейший Саша! Осмотр английских кораблей был небесполезен… Мы подсмотрели-таки многое хорошее и дельное… Надо бы и нам…

И услышать в ответ:

— Да, ты прав… Кораблестроение у нас еще в детстве…

— Вот-вот…

— Да… И вообще нам еще многому должно учиться…

Угу! Надо…

Вот и историки опять-таки подтверждают, что хронические, мол, финансовые затруднения и отсутствие заводов, способных изготовлять броню, тормозили развитие в России современного военного судостроения.

Но какие там «затруднения»! Они были. Но — отнюдь не финансовые!

Вот несколько цифр…

На закупку станков для Адмиралтейских Ижорских заводов в 1860 году было выделено 30 тысяч рублей.

На Кронштадтском пароходном заводе новое оборудование «потянуло» аж на 47,3 тысячи рублей.

И «целых» 19 тысяч было затрачено на сооружение полигона для испытания уже отечественных плит на Волковом поле рядом с Ижорскими заводами…

В России тогда было более ста тысяч помещиков. Средний помещик владел примерно шестьюстами десятинами при цене десятины в среднем 70 рублей. Итого — сорок две тысячи рублей.

То есть при выявившемся отставании от передового мирового уровня металлургии и судостроения Россия Александра Второго отвалила на ликвидацию разрыва сумму, не составлявшую стоимости и трех поместий средней руки!

Если учесть, что крупнейшим российским помещиком была сама царская фамилия, в распоряжении которой имелось 860 тысяч ревизских душ и более 9 миллионов десятин земли в двадцати губерниях, то…

Впрочем, умножай и дели сам, уважаемый мой читатель!

Но это — так, рассуждение умозрительное. А вот конкретный исторический факт, относящийся как раз ко времени продажи Русской Америки.

Во второй половине августа 1867 года Федор Иванович Тютчев писал своей дочери от второго брака Марии Федоровне Бирилевой (Тютчевой):

«Разложение повсюду… В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию… Вчера я узнал от Мель-

никова подробность, поистине ошеломляющую. Во время последнего путешествия императрицы ей предстояло проехать на лошадях триста пятьдесят верст между двумя железными дорогами, причем на каждый перегон требовалось двести лошадей (это какая же орава холуев и нахлебников была при ней! — С.К.), которых пришлось пригнать за несколько сот верст и содержать в течение недель в местности, лишенной всего и куда надо все доставлять. Ну так вот, знаешь ли, во что обошлось государству это расстояние в триста пятьдесят верст? В сущую безделицу: полмиллиона рублей! Это баснословно, и, конечно, я никогда не счел бы это возможным, если бы цифра не была засвидетельствована мне таким человеком, как Мельников, который узнал об этом от одесского генерал-губернатора».

Александр Петрович Мельников был советником придворной конюшенной конторы и тестем Тютчева, так что этим сведениям верить можно.

Добавлю, что в то же время английский промышленник Юз получил в возникающем Донецком бассейне от царского правительства бесплатно земельный участок с залежами угля и полмиллиона рублей ссуды…

Хорошо, конечно, что уж эти-то полмиллиона пошли на дело. Но почему — Юз? У русского правительства хватало ведь и своих блестящих организаторов и металлургов!

Павел Петрович Аносов, его ученик Павел Матвеевич Обухов, ученик Обухова — Дмитрий Константинович Чернов… Это только гранды русской практической металлургии и металлургической науки того времени. А ведь они были не одиночками-энтузиастами, а лидерами школ, производственных коллективов…

Эх!

Могли, могли мы иметь вовремя и броневые плиты, и броневые боевые корабли! И иметь их без продажи Русской Америки!

Уже значительно позднее времен продажи отставной флотский офицер, публицист Михаил Осипович Меньшиков писал в 1905 году: «У нас нет колоний, нет коммерческого флота — да, но, может быть, только потому их нет, что нет могущества на морях. Если бы по замыслу Петра Великого мы развили серьезную морскую силу, если бы вместе с западными державами приняли участие в дележе земли, то у нас были бы свои экзотические колонии, а с ними явилось бы что возить, явился бы и коммерческий флот. Петр снаряжал же экспедиции на Мадагаскар и в Тихий океан…»

Меньшиков — мыслитель и деятель неоднозначный, но в любви к России ему не откажешь. А любовь если и бывает слепой, то лишь в плане личном, подлинная же любовь к Родине порой делает человека удивительно прозорливым. И тут я с Михаилом Осиповичем согласен полностью — флот нам ко второй половине XIX века был нужен мощный и современный.

Но — не на Балтике против Германии или на Черном море непонятно против кого. В Европе нам вполне хватило бы минных полей и береговых батарей.

Флот нам был нужен на Тихом океане для нейтрализации поползновений янки на нашу часть Америки… К чему нам было принимать участие в «дележе земель», континентально не прилежащих к России, когда у нас уже были подобные обширнейшие земли?

Нам их надо было просто удержать за собой, и всего-то дела…

А МЫ их — с подачи непонятно кого — упускали… Константин — это ведь была августейшая ширма. А за ней прятались те, о ком даже верноподданный Тютчев писал как о «шайке людей, которая так безнаказанно тяготеет над Россией и позорит государя», как о «презренной клике, которая сейчас пользуется влиянием», и, наконец, как об «отбросах русского общества», «антирусском отродье»…

Конечно, одними происками «антирусского отродья» продажу Русской Америки не объяснить. И среди тех, кто так или иначе способствовал утрате Россией ее американских владений, были, очевидно, люди и весьма достойные… Скажем, не лучшим образом вел тут себя Муравьев-Амурский, и даже Фердинанд Петрович Врангель был не всегда и не во всем на высоте.

Но существенно то, что вокруг затеи с продажей оказалось много и темных интриг, и темных личностей. Они-то, не попавшие в протоколы, депеши и монографии, играли, я думаю, немалую, а скорее всего — решающую роль.

Они задавали тот общий государственный (точнее, впрочем, антигосударственный) тон, который двум августейшим братьям оставалось лишь выдерживать.

Что они, надо сказать, и делали…

Так, письмо Константина Горчакову, написанное весной 1857 года из Ниццы, имело предысторию, начавшуюся зимой того же года — когда Константин в той же Ницце получил записку некоего Тенгоборского о состоянии финансов России после Крымской войны и «немедленно сократил расходы по морскому ведомству»…

С чего вдруг? Поляк Людвиг Валерианович Тенгоборский, свою чиновную карьеру в Царстве Польском и начинавший, был, конечно, известным экономистом и статистиком. Но ведь он был не министром финансов, а всего лишь членом Государственного Совета и председателем Тарифного комитета, курировал внешнюю торговлю.

Да, он написал капитальный четырехтомный труд по экономической статистике «О производительных силах России», но труд сей был вначале опубликован в Париже на французском языке, в 1852–1855 годах (то есть когда еще шла Крымская война) и лишь в 1854–1858 годах был издан на русском. Так что еще непонятно чем там занимался бывший польский референдарий, бывший генеральный консул в Данциге и бывший полномочный комиссар в Вене — экономической наукой или открытой экономической разведкой в пользу врагов России?

И почему-то с Тенгоборского все в деле продажи Русской Америки и началось. И почему-то как раз в 1857 году он умер. А был не так чтобы стар — шестьдесят четыре года. Излишествами не страдал…

Что — кроме тенгоборских толковых советчиков не было? Были! Но им почему-то не внимали даже тогда, когда их мнение до царственных ушей доходило.

Проживший долгую жизнь князь Петр Алексеевич Кропоткин — географ, геолог и теоретик анархизма, вращавшийся тем не менее в кругах высоких, в своих «Записках революционера» написал: «Приходилось слышать, что Александр II совершил большую ошибку, вызвав так много ожиданий, которых потом не мог удовлетворить… Александр II сделал нечто худшее. Уступив на время течению, он побудил по всей России людей засесть за построительную работу… И тем не менее из страха сделать что-нибудь все оставили, как оно было. Тридцать пять лет вносили в разряд «подозрительных» всех тех, кто дерзал заметить, что нужны перемены…»

Ну, тут князя анархическое начало немного подвело — если бы все обстояло именно так, то Россия просто рухнула бы. А она все же шла вперед, пусть — и с гирями идиотизма и маразма на ногах.

И дерзающие в ней были всегда — наперекор всему! Вот и пример из времен на переломе царствований Николая Первого и Александра Второго…

ПЕТР Васильевич Казакевич (Козакевич) и Александр Егорович Кроун…

Оба в конце карьеры — адмиралы (первый — полный, второй — вице-). А в середине 50-х годов, когда их послали в США для закупки судов и «машинного заведения» Николаевского пароходного завода, Казакевич (он был постарше, лет сорока) пребывал в чине капитана 1 ранга, а Кроун — капитан-лейтенанта.

Офицеры это были опытные, с хорошей жизненной и мореходной выучкой, оба — кругосветные путешественники, оба огибали мыс Горн… Казакевич плавал старшим офицером на «Байкале» Невельского к Амуру. Дед Кроуна — выходец из Шотландии, был принят в русскую службу еще в екатерининские времена, дослужился до адмирала и был, как говорят моряки, «счастлив на попутные ветры», воспитал много хороших моряков…

Так вот, от начальства Казакевич и Кроун получили весьма широкие полномочия — действовать в закупках «по собственному усмотрению, без всякого ограничения в суммах, но с соблюдением казенного интереса»…

И они ведь его соблюли! Да как!

Закупили судов и оборудования на 1 276 316 рублей 30 копеек.

И это был тот случай, когда копейки — я в том уверен — были проставлены отнюдь не для формального «ажура».

Пусть читатель судит сам…

Купленный капитан-лейтенантом Кроуном транспорт «Японец» обошелся казне в 445 069 рублей 74 копейки. А близкий по классу пароход «Камчатка» контр-адмирал Шанц закупил за 736 776 рублей.

За транспорт «Маньчжур» Кроун заплатил 259 215 рублей 23 с половиной копейки, а за аналогичный клипер «Всадник» финской постройки и корвет «Баян», построенный в Бордо, отдали 306 197 и 415 717 рублей.

Казакевич дешево купил пароходы «Америка» и «Амур», а баржу «Лена» — всего за 47 525 рублей 25 копеек.

Правда, несмотря на очевидную экономию и выгоду, чиновники Кораблестроительного департамента утвердили сделанные расходы только через три года после закупок — в конце декабря 1859 года. Видно, никак не могли поверить, что вот же — могли украсть, а не украли.

И это грустно… И то, что серьезный шанс Россия Александра Второго давала вороватым шанцам, а не лихим козакевичам.

А грустнее всего то, что России уже приходилось закупать машиностроительное оборудование и суда в США — в стране, еще недавно сельскохозяйственной…

ВЕЛИКИЙ же князь Константин — генерал-адмирал русского флота — месяцами болтался за границей. Причем развлекался лицезрением мертвых античных и живых коронованных развалин, вояжировал… Вместо того чтобы напряженно вникать в то дело, которое ему было вроде бы поручено — обеспечение морского могущества державы.

И 2 апреля 1859 года в Неаполе, после поездки в Capo-di-Monte и перед поездкой на виллу Аквиллы, он меланхолично записывал в дневнике: «Вчера приехал курьер из Питера. Я все сижу и читаю бумаги. У нас из морского бюджета отрезали 1.300.000. Это колоссальное свинство, для которого, разумеется, воспользовались моим отсутствием. Ездил с жинкой в Capo-di-Monte».

К этому времени Константин был за границей уже полгода, однако на осмотры иностранных верфей и кораблей не потратил в сумме и недели! До заводов же он не добрался вообще.

Да, это тебе не «Питер — плотник саардамский»…

Зато 13 октября 1858 года он полдня провел за осмотром квартала знаменитых гамбургских притонов: «После обеда с Гауровицем, и Кудрявским отправились посмотреть известные улицы. Ужасное зрелище, и ужасное впечатление».

Между прочим, пренебрегая своими обязанностями, Константин фактически становился государственным преступником, потому что в Русско-турецкой войне 1777–1778 годов Россия — в отличие от передовых морских держав — современного флота так и не имела. И Особое совещание, созванное в 1881 году после гибели Александра Второго от бомбы «народовольцев», для определения стратегических задач и кораблестроительной программы определило состояние русского флота как «застой и слабость».

Официальные биографы Константина взахлеб рассказывают о его заботе о флоте, приводя и его главенствующий якобы принцип: «Возможно большее плавание военных судов в дальних морях и океанах, необходимое как для создания истинных моряков, так и для поддержания международного значения России».

Принцип отличный и патриотичный, но, во-первых, как раз наличие у России ее Русской Америки обеспечивало практическую поддержку этого принципа, а Константин Россию Русской Америки лишал.

Во-вторых же, я приведу извлечение из письма цесаревича Александра, написанного им 11 (23) сентября 1879 года Победоносцеву:

«Я очень сожалею, что морское министерство отсылает от нас офицеров и команды (имелся в виду Добровольный флот, замышлявшийся как резерв военного флота и патронируемый цесаревичем, о чем я еще скажу. — С.К.), это весьма грустно и неприятно.

Решительно не понимаю их расчета, так как у них постоянно остаются на берегу лишние люди, которые ничего морского и не видят во всю свою службу. С подобным бестолковым и неприязненным министерством ничего не поделаешь… Генерал-адмирал делает, что ему другие вбивают в голову. Просто злость берет иметь дело с подобными людьми».

Это племянник — будущий император — так оценивает своего дядю после пребывания последнего на посту генерал-адмирала в течение формально сорока восьми, а фактически — двадцати четырех лет!

И оценка эта — убийственна.

Но нет же! Находятся любители не видеть очевидного. И в военно-историческом справочнике «Российский императорский флот», изданном к 300-летию русского флота в 1993 году, о великом князе Константине нео-«верноподданно» сообщается: «Талантливый государственный деятель, видный реформатор, неординарная личность, глубоко вникавший в задачи правительственной политики, таким остался в отечественной истории Константин Николаевич».

Н-да…

Этот «талантливый реформатор», родившись в 1827 году, был назначен генерал-адмиралом в возрасте… четырех лет (что само по себе было профанацией), первый офицерский чин мичмана получил ко дню рождения в семь лет, а к совершеннолетию, в 1847 году, «дослужился» до контр-адмирала.

Воспитателем его был знаменитый адмирал Федор Петрович Литке, математику и физику преподавал академик Ленц, военные науки — четыре полковника, генерал-майор и контр-адмирал. Однако натура у августейшего их ученика была типично великокняжеская, то есть поверхностная… За восемь лет до крымского позора самодержавия он в 19 лет представил записку «Предположение атаки Царь-града с моря», где лихо брал Константинополь на бумаге силами Черноморского флота (что было возможно в реальности со стороны суши) и не менее лихо отражал — на бумаге же — «всякие попытки флотов Англии и Франции выбить нас из Константинополя»… А на деле флот отца «генерал-адмирал» не смог защитить от англо-французов даже Севастополь.

Получив после смерти Николая Первого возможность играть в «солдатики и матросики» вместе с братом-императором уже без ограничений, Константин 24 июня 1857 года написал князю А.И. Барятинскому: «Необходимо изыскать новые и притом колоссальные источники народного богатства, дабы Россия сравнялась в этом отношении с другими государствами…»

Но никаких источников для поправки государственных дел, кроме новых внешних долгов у Ротшильдов, продажи национальной территории янки и передачи казенных уральских горных заводов в частные руки, всероссийские «баре» Романовы не видели…

Не видел Константин ни потенциального богатства России, ни талантливости русского человека даже в образованной его части и писал тому же Барятинскому: «Мы и слабее и беднее первостепенных держав… притом беднее не только материальными способами, но и силами умственными, особенно в деле администрации».

Эх!

Для того чтобы понять, что представляет из себя человек, необязательно узнавать — кто его друг. Можно ведь и спросить: а кто его враг?

Так вот, для более полной характеристики Константина Романова-старшего (был еще и его сын Константин, поэт «К.Р.»), я расскажу о его личном враге Николае Михайловиче Баранове…

То, что Баранов был именно личным врагом великого князя, сообщает генерал Епанчин со слов сына «генерал-адмирала», того самого — поэта.

А вот что сообщу читателю дополнительно я…

БАРАНОВ поступил во флот восемнадцати лет — в 1854 году. В Русско-турецкую войну он командовал пароходом «Веста» и 11 июля 1877 года у берегов Румелии выдержал пятичасовое преследование турецкого броненосца «Фехти-Буленд», ведя все это время артиллерийский бой и потеряв 2 офицеров и 9 матросов убитыми и 5 офицеров и 15 матросов ранеными (для морского боя это много).

Помощником Баранова на «Весте» был, между прочим, молодой Зиновий Рожественский — будущий командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой, закончившей свой долгий путь из Кронштадта на дне Цусимского пролива.

Лихо воевал Баранов и потом, взял в приз турецкий пароход «Мерсина» с десантом в 800 человек… Однако уже тогда у него были недоброжелатели, и пошел слух о «мнимом сражении» с «Фехти-Буленд». Баранов, как человек прямой, сам потребовал следствия и суда над собой. Одновременно возник конфликт и с выплатой компенсаций за подъем некоего судна.

Константину такие офицеры на флоте не требовались. И, воспользовавшись удобным поводом, с Барановым просто расправились.

Еще 2 (14) сентября 1879 года цесаревич Александр (будущий Александр Третий) писал своему бывшему наставнику Константину Петровичу Победоносцеву из Бернсторфа: «We могу высказать, как меня огорчает история с Н.М. Барановым. Не знаю, что бы я сделал на его месте, но правда, жизнь его становилась невозможной. И я понимаю, что можно довести всякого человека до отчаяния, если поступают с ним, как поступают с Н.М. Барановым в настоящую пору».

А 15 января русского стиля 1880 года Александр сообщал тому же адресату: «Вчера решена была судьба Баранова. Государь смягчил наказание увольнением от службы вместо представленного приговора: исключения из службы… Государю было весьма тяжко решиться уволить Баранова. Константин Николаевич — тот недоволен даже тем, что государь смягчил наказание».

Затеяв историю с обвинением, Константин не мог ее не довести до конца, а царь не мог поставить на всей этой истории крест. Иначе, как писал тот же цесаревич, «суд превратился бы в какую-то комедию».

Баранова вынудили уйти в отставку, после чего он пошел по административной линии — исполнял должность ковенского губернатора, в 1881 году был столичным градоначальником, а потом — архангельским и нижегородским губернатором.

В Петербурге во время своего градоначальства он учредил совет выборных от горожан (барановские враги зло прозвали его «бараний парламент»). Один из современников эпохи дал такую картину этого начинания: «Баранов устраивал собрания домовладельцев и квартирантов, давал им на обсуждение различные вопросы, которые вообще едва ли полицейская власть могла давать на их обсуждение. Во всяком случае, такой способ ведения дел для России был непривычен, в особенности в те времена».

Баранов стал одним из инициаторов создания «Доброфлота» — морского судоходного общества, учрежденного на добровольные пожертвования с целью развития русского торгового мореплавания и создания резерва военно-морского флота (на этой почве он и сошелся с Победоносцевым).

Характерно его поведение в Нижнем Новгороде во время очередной холерной эпидемии: когда холерные бараки оказались забиты больными, он тут же отвел под холерный госпиталь свой губернаторский дом и настоял на том, чтобы газеты печатали точные сведения о ходе эпидемии, в то время как в других городах все скрывалось.

Скончался он в 1901 году в чине генерал-лейтенанта, и в память его один из черноморских эсминцев носил имя «Капитан-лейтенант Баранов».

За свою жизнь Баранов, как я понимаю, немало насолил всякой сволочи, и поэтому небылиц о нем эта сволочь наплодила тоже немало… И тут в мой рассказ впервые входит Сергей Юльевич Витте, который в своих крайне тенденциозных «Воспоминаниях» не обошел вниманием и Баранова…

Витте, как фигура по сути своей нечистоплотная, к Николаю Михайловичу относился именно так, как человек типа Витте может и должен относиться к человеку типа Баранова, то есть неприязненно. И как раз поэтому положительным свидетельствам Витте можно верить.

«Когда я приехал в Нижний Новгород, — вспоминал он, — то там губернатором был генерал Баранов, бывший флотский офицер, известный не то по подвигу, не то по буффонаде. Одни говорят, что это был подвиг, другие утверждают, что это была буффонада… Судя по реляциям Баранова, наш корабль «Веста» оказал геройское сопротивление… Насколько правы те, которые говорят, что «Вестой» был совершен действительно выдающийся военный подвиг, или те, которые говорят, что это была скорее буффонада (в которой потери немногочисленного экипажа составили 31 человек убитыми и ранеными. — С.К.), чем подвиг, судить, конечно, довольно трудно, потому что свидетелями этого были только те, которые находились в то время на «Весте»…

Но так как я в это время был в Одессе и очень много об этом слышал, то… у меня составилось впечатление, что… корабль «Веста»… под командой Баранова действительно оказал в известной степени (н-да. — С.К.) геройство…»

Думаю, Витте все знал прекрасно (какая там «буффонада» при таких тяжелых боевых потерях!), но хоть как-то хотел значение подвига Баранова принизить, не опускаясь все же в данном случае до прямой клеветы. Видно, прямой оговор Баранова мог ударить бумерангом по самому «мемуаристу», и поэтому и все остальные оценки Николая Михайловича Витте делал с этакой оговорочкой. Мол, Баранов «был человек очень умный, ловкий, мастер говорить, очень находчивый», но «он казался мне не особенно твердых моральных правил (это Витте-то, воплощенная человеческая и общественная беспринципность, этакое написал! —С.К.)»; Баранов, мол, «вообще человек недурной, ничего особенно дурного не делал», однако, мол, «большой карьерист»…

Витте жаловался, что, когда он приехал с инспекционным визитом в Нижний во время холеры, Баранов-де хотел над ним «посмеяться»… Но тут же вынужден был признать: «Я видел Баранова очень деятельным; вообще он был единственным губернатором, который действительно принимал живое участие во всем этом бедствии и оказывал влияние на ход эпидемии. Ни в Самаре, ни в Саратове ничего подобного не было. Одним словом, он был действительно распорядительным губернатором, и население поэтому относилось к нему с доверием и благодарностью».

Конечно, Баранов был человеком своего времени. В 1880 году по заданию «диктатора сердца» князя Лорис-Меликова он ездил за границу для организации надзора за русскими революционерами и по своим политическим взглядам, не поднимался выше буржуазного либерализма. Баранов не смог увидеть потенциала ориентации на русско-германский, а не на русско-французский союз, и писал в 1890 году: «Русский не хочет и не пойдет к Бисмарку».

Ну, что же, не всем дано видеть далеко вперед. Но Россию Баранов любил и никогда не делал из служения ей прибыльного занятия.

«Военная энциклопедия» Сытина пишет о Николае Михайловиче так: «При всей своей талантливости, редкой энергии, огромной инициативе и индивидуальности Баранов был неудачником. Его выдвигали исключительные обстоятельства: война, смутное время, холерные эпидемии… В Баранове было много черт характера, родственных СО. Макарову, карьера которого началась в то же время, на том же военном Черноморском театре, с такой же головокружительной быстротой. Оба они были тружениками, изобретателями в лучшем смысле этого слова, настоящими военными людьми, рожденными администраторами и полководцами. В Н. Новгороде Баранова недаром звали орлом; говорили, что он действует «вне закона», но слушали и исполняли его приказания, потому что знали, что Баранов всегда брал на себя ответственность и умел защитить своих подчиненных… Человек с железной волей в вопросах, которым он придавал государственное значение, Баранов в частной жизни был мягким и на редкость добрым человеком. Весь в долгах, закладывая собственные вещи, он помогал не только знакомым, но еще чаще своим подчиненным… Прекрасно владея пером, он выступал в периодической печати в разное время и по разным вопросам… Баранов сам верил и других умел убедить в том, что правда спасает, а ложь и обман всегда только губят…»

И такой искрометно-русский орел числился у Константина во врагах. Нужны ли тут еще какие-то пояснения?

Пожалуй, да…

Главная точка над «i» в конфликте Баранова и Константина была поставлена очень жирно и четко, и этот эпизод я тоже передам в изложении Витте:

«Баранов писал различные статьи, критикуя наш флот и вообще действия морского министерства (Витте признавал, что статьи были очень хлесткими и умными, но не был бы Витте, если бы не усматривал за этим лишь желание автора статей «спихнуть некоторых власть имущих в морском министерстве и сесть на их место». — С.К.)… И вот однажды, когда Баранов, написав одну из таких очень резких статей (под псевдонимом. — С.К.)… явился к великому князю Константину Николаевичу, этот последний во время приема в присутствии других лиц спросил капитана Баранова: он ли написал статью или нет? Когда Баранов ответил, что статья написана им, великий князь сказал ему нечто вроде того, что такую статью может написать только подлец, на что Баранов ответил:

— Ваше императорское высочество, я не знаю, как бы мне надлежало ответить тому, кто мне сказал бы такое слово, но я не отвечаю на оскорбления только двум категориям лиц, а именно: французским кокоткам и великим князьям».

И вот уж тут никаких дополнительных пояснений не требуется точно! Николай Баранов окончательно стал для великого князя смертельным врагом.

А ЧТО сам Александр Второй?

Ну, он, например, был, безусловно, лично мужественным человеком. Тот же Кропоткин со слов спасенного царем медвежатника сообщает, что однажды, когда медведь, не убитый первым выстрелом Александра, смял охотника, бросившегося на выручку с рогатиной, царь теперь уже сам пошел на помощь и застрелил медведя выстрелом в упор.

Ну и что? Таять от умиления?

Нет, позвольте! От самодержца, единолично ответственного за державу, требуется прежде всего иная смелость — смелость государственного замысла и решимость претворить его в дело. Но этой-то смелости у царя и не наблюдалось.

Он был этаким несколько флегматичным шармёром, вальяжным русским барином средней руки, среднего интеллекта, средних вкусов и даже средней порочности (заставлявшей его заказывать порнографические картинки придворному художнику Зичи)…

У него и увлечения были русского барина — охота, карты и женщины…

А возглавлял-то он огромное государство на одном из важных переломов его исторического бытия.

Вот еще оценки Кропоткина (и верить им можно — несмотря на анархистские «завихрения», князь память имел прекрасную, ум — ясный и связи — высокие):

«Повсеместно в министерствах, в особенности при постройке железных дорог и при всякого рода подрядах, грабеж шел на большую ногу. Флот, как сказал сам Александр II одному из своих сыновей, находился «в карманах такого-то». Постройка гарантированных правительством железных дорог обходилась баснословно дорого…

Один мой знакомый захотел основать в Петербурге одно коммерческое предприятие… Ему прямо сказали в министерстве внутренних дел, что 25 % чистой прибыли нужно дать одному чиновнику этого министерства, 15 % — одному служащему в министерстве финансов, 10 % — другому чиновнику того же министерства, а 5 % — еще одному. Такого рода сделки совершались открыто, и Александр II отлично знал про них. О том свидетельствуют его собственноручные заметки на полях докладов государственного контролера…

Много раз было доказано, что сельское духовенство так занято требами, что не может уделять времени народным школам… Тем не менее высшее духовенство, пользуясь ненавистью Александра II к так называемому революционному духу, начало поход с… лозунгом «или приходская школа, или никакой»…

Вся Россия желала реальных школ; но министерство открывало только классические гимназии…

На техническое образование — в стране, нуждавшейся в инженерах, ученых агрономах и геологах, — смотрели как на нечто революционное… Ежегодно несколько тысяч молодых людей не попадали в высшие технические учебные заведения по недостатку вакансий».

Вот какой была та подлинная «идейная» база, на которой строились августейшие прожекты продажи Русской Америки.

В ПИСЬМЕ из Ниццы 1857 года Константин писал: «Продажа эта была бы весьма своевременна, ибо не следует себя обманывать и надобно предвидеть, что Соединенные Штаты, стремясь постоянно к округлению своих владений и желая господствовать нераздельно в Северной Америке, возьмут (?! — С.К.) у нас помянутые колонии, и мы будем не в состоянии воротить их. Между тем эти колонии приносят нам весьма мало пользы, и потеря их не была бы слишком чувствительна и потребовала только вознаграждения нашей Российско-Американской компании. Для ближайшего обсуждения этого дела и вычисления ценности колоний (но ведь уже сказано, что от них пользы нет, так что вычислять? — С.К.) казалось бы полезным истребовать подробные соображения бывших правителей колоний: адмирала барона Врангеля, контр-адмирала Тебенькова и отставного контр-адмирала Этолина, находящихся в Петербурге, имея, впрочем, в виду, что все они могут иметь несколько пристрастный взгляд как члены Американской компании и притом как лица, которые провели лучшие годы жизни в колониях, где пользовались большой властью и значением».

Н-да! Получалось, что генерал-адмирал Константин предлагал воспользоваться опытом бывших правителей Русской Америки и тут же с маху обвинял своих адмиралов в предвзятости.

И не очень понятно, и не очень красиво.

Особенно — по отношению к Врангелю, бывшему морскому министру, который в Петербурге пользовался, надо полагать, большими все же властью и значением, чем у черта на куличках в Русской Америке. Да и директор Кораблестроительного департамента Морского министерства Тебеньков тоже был в русской столице, как я понимаю, не совсем без власти и значения.

Но это еще — ладно!

Тут вообще — что ни слово, то вопрос. Откуда у великого князя, если и выезжавшего дальше Ниццы, то лишь — в Лондон, вообще возникло мнение, что колонии приносят мало пользы? Он что — там бывал?

Значит, кто-то его соответственно ориентировал? Но кто? Хотя он сам же и упоминал компетентных экспертов (и все они были его подчиненными, все — по морскому ведомству), но для своего осведомления перед написанием серьезнейшего письма он их не привлек.

Хотя, казалось бы, надо было вначале посоветоваться с людьми знающими, а уж потом теребить через Горчакова брата-царя (именно с этой целью письмо и было написано). Константин был не так чтобы светлого ума, но для того, чтобы так поступить, особого-то ума и не надо. Достаточно минимума здравого смысла и минимального чувства ответственности. Да и — порядочности.

А, да! Адмиралы-то были в России, а великий князь уже долгое время торчал в Ницце!

Но кто же его в этой Ницце надоумил тогда насчет поправки российских финансов за счет продажи российских колоний? Да еще и уверил в их абсолютной бесперспективности?

А?

И еще вот о чем надо бы тут сказать…

Н.Н. Болховитинов, приводящий это письмо и в монографии 1990 года «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867», и в трехтомнике «История Русской Америки» 1999 года, приводит в обоих изданиях также записку графа Муравьева-Амурского, якобы адресованную им еще в 1853 году Николаю Первому, где Муравьев якобы утверждал, что владычество Северо-Американских Штатов по всей Северной Америке «натурально» и что «нам нельзя не иметь в виду, что рано или поздно придется им уступить североамериканские владения наши»…

И тут тоже возникает ряд вопросов.

Во-первых, если все выше написанное верно, то почему сам Болховитинов утверждает, что впервые идея о возможности продажи была официально выдвинута Константином? А что, записка генерал-губернатора императору — документ неофициальный?

Далее, Болховитиновым же сообщается, что записку Муравьева рассматривали в комитете с участием генерал-адмирала Константина.

Но почему тогда Константин не включил в число возможных экспертов и Муравьева? Тот был авторитетен, был (если верить Болховитинову) сторонником продажи, да и лично был к великому князю близок.

Ведь официальные биографы Константина подчеркивали (пусть и вводя нас в заблуждение), что «каждое, сколько-нибудь важное дело было изучаемо им лично»…

Но вот в том-то и штука, что — был ли мальчик?

Ведь всю эту историю с официальной (!) запиской Муравьева и ее рассмотрением Болховитинов приводит, ссылаясь почему-то не на «архив-фонд-дело-лист хранения», как обычно, а на давнюю — 1889 года, книгу некоего Б.В. Струве «Воспоминания о Сибири, 1848–1854 г.г.».

А как же «лист хранения»? Почему вдруг ни записки, ни протоколов комитета нет в архивах? А если они есть, почему Николай Болховитинов кивает на Бернгарда Струве? Этот заурядный статский советник, назначенный в 1858 году вице-губернатором в Астрахань (Константин называет его Штруве Астраханский), к великому князю отношение имел. И Бернгард Васильевич был, кроме прочего, отцом Петра Бернгардовича Струве, фигуры не очень чтобы ясной — экономист, кадет, идеолог Белого движения, организатор эвакуации армии Врангеля из Крыма и профессор-эмигрант в одном лице.

А ведь яблоня от упавшего яблока стоит недалеко…

Так что история с «запиской Муравьева» лично для меня выглядит скорее как давняя фальсификация, призванная как-то облагородить неприглядную историю с продажей и роль в ней великого князя, а заодно и бросить тень на Муравьева, мягкостью к бездарям типа Струве не отличавшегося…

ВЕРНЕМСЯ, впрочем, к нашим августейшим баранам… 23 марта 1859 года Константин писал брату из Неаполя: «Любезнейший Саша! Душевно благодарю Тебя за милое и интересное это письмо. Так же, как и Ты, я надеюсь, что наш союз с Франциею поведет к пользе и славе нашей дорогой Матушки России… Если Англия не перепутает всего своей всегдашней двойственностью, я убежден, что тогда все пойдет хорошо и что мы останемся в покое».

Через несколько лет этот же адресат будет отправлять эскадры Попова и Лесовского к атлантическим берегам Америки для антифранцузских и антианглийских демонстраций.

И оба монархических брата будут «сближаться» с «республи-канцами»-янки — в непонятно кем внушенной им уверенности, что

США, распространяясь по континенту, «рано или поздно встретятся там с нами…». Хотя на деле этого так и не произошло — Аляска по сей день так и осталась отрезанной от основной территории США, а от ближайшего бывше-русского и ныне-штатовского места на тихоокеанском побережье Северной Америки до той же основной территории — чуть ли не тысяча километров!

Однако Константин верил во всесилие США, одновременно разглагольствуя о патриотизме, и в конце 1857 года — 7 (19) декабря, возобновил свое представление Горчакову. Он — то ли с собственного «большого» ума, то ли с чьей-то подачи — заявлял, что не следует-де соединять в одном лице «купца и администратора» и что «подобное соединение крайне вредно для подвластных компании народов».

Якобы широко образованный «реформатор» как-то упускал при этом из виду, что на «подобном соединении» держались все успехи колониальной политики западных держав, что Вест-Индская и Ост-Индская компании как раз и были образцами такого соединения и что нечто подобное представляла собой соперница РАК — «Гудзонбайская» компания, Компания Гудзонова залива…

Да и русские Григорий Шелихов, Александр Баранов, Иван Кусков, Михаил Булдаков были не только талантливыми купцами, но и талантливыми администраторами.

А вот соединять пост высшего администратора с замашками русского барина (как в случае братьев Романовых) было действительно крайне вредно для подвластных этой «компании» народов…

Но Константин еще и в геополитики метил, заявляя в записке от 7 декабря: «Сообразно особенной природы и исторического развития, России целесообразно укрепляться в центре своем, а Соединенные Штаты, следуя естественному порядку вещей (? — С.К.) должны стремиться к обладанию всей Северной Америкой».

Этот «генерал-адмирал» российского флота, этот «образованный» «реформатор» рабски повторял подсказанные кем-то плоские, убогие, чернящие русский народ мысли, полностью игнорируя идеи великого Ломоносова, да и ту геополитическую реальность, которая через полгода продиктует статьи русско-китайского Айгуньского договора о закреплении за Россией ее земель по Амуру.

Между прочим, академик Болховитинов по поводу этих «идей» великого князя замечает: «В целом… ему нельзя отказать в способности к стратегическому мышлению…»

Эх!

ГОРЧАКОВ, естественно, показывал императору уже первое письмо Константина — от 22 марта (3 апреля), и тот на первой странице сделал тогда помету: «Эту мысль стоит сообразить».

Вообще-то факт двойного обращения Константина к Александру по деликатному вопросу через посредника, а не прямо выглядит странно и для отношений братьев нехарактерен. Так что тут мне видится тоже чья-то хитрая игра, да уж бог с ней…

Так или иначе, после первой пометы царя Горчаков решил проконсультироваться с Врангелем. Когда продажа уже состоялась, Фердинанду Петровичу Врангелю шел семьдесят первый год (через три года он скончался). Он успел побывать во главе Морского министерства, стать полным адмиралом и почетным академиком, членом Государственного Совета и в 1864 году выйти в отставку.

И когда одному из детищ его бурной жизни, одной из надежд России, стала грозить во второй половине 60-х годов реальная бесславная кончина, Врангель в конце концов — «как патриот своей родины, горячо протестовал против… продажи» (это о нем так написала «сталинская» БСЭ).

Но, увы, далеко не сразу он повел себя решительно, и ответ Горчакову составил в тонах весьма дипломатичных.

В записке от 9 (21) апреля 1857 года он писал:

«Если наше правительство в видах предусмотрительной осторожности и по своим политическим соображениям находит, с одной стороны, неудобным удержать владения России в Америке и на разбросанных островах Восточного океана за нами и тем лишит нас желательного поощрения к морским торговым предприятиям в дальние моря; а с другой — признает нужным или полезным уступить эти владения прав. Соед. Штатов Сев. Америки, то сделка эта могла бы быть основана на следующем расчете…»

Далее в этой первой записке Врангель называл возможную сумму для запроса — 7 442 800 рублей серебром. Однако на следующий же день он направил Горчакову еще одну, краткую записку, где уточнил: «Если бы не будущие опасения, то без всякого сомнения и 20 милл. р. серебром не могли бы почитаться полным вознаграждением за утрату владений, обещающих в развитии промышленной деятельности важных результатов»

Итак, Врангель: 1) обращал внимание на то, что в сферу проблемы входят не только материковые владения, но и острова; 2) напоминал, что Русская Америка — это непреходящий и практический стимул к дальней морской активности России; 3) увы, резко и «горячо» против продажи не протестовал и лишь считал необходимым не продешевить.

Впрочем, как видно из им же написанного, он не считал предлагаемую затею ни нужной, ни полезной для России, предоставляя правительству самому оценить и нужность, и полезность ее, а заодно и взять на себя ответственность за суть этой оценки.

А факт написания второй записки сразу же за первой говорит о явном волнении и растерянности Фердинанда Петровича… Еще бы — такое известие должно было его оглушить как обухом по голове!

Но решительно на защиту Русской Америки он не встал — будучи не только патриотом, но и реалистом. Хотя, думаю, скрытую борьбу с этой идеей повел сразу же…

Горчаков же быстро подготовил свою записку.

Эта записка МИД «Об уступке Соединенным Штатам наших владений в Северной Америке» с грифом «Весьма секретно», датированная 29 апреля (11 мая) 1857 года и подготовленная для «Высочайшего доклада», начиналась словами: «Министерство иностранных дел вполне разделяет мысль его императорского высочества великого князя Константина Николаевича относительно уступки наших владений…»

Итак, Горчаков с идеей продажи соглашался (он был принципиален лишь в непринципиальных вопросах), но признавал, что необходимо в строжайшей тайне поручить русскому посланнику в Вашингтоне Эдуарду Стеклю «выведать мнение Вашингтонского кабинета по сему предмету» и что «передача должна совершиться через 4 с лишком года, когда закончатся права и привилегии, а равно условия, заключенные с Северо-Американской компанией. Отсрочка эта необходима уже и для того, чтобы дать время компании привести к окончанию свои операции и дела…».

Что занятно — еще не зная, а нужна ли янки Русская Америка, петербургские сановники уже говорили об ее уступке как о деле решенном. Видно, кое-кто в русской столице не так уж и пребывал в неведении относительно настроений янки.

И тут надо сразу сказать о темной роли Эдуарда Стекля. Эта ключевая, по сути, фигура предстоящей сделки далее в моем повествовании будет возникать то и дело, но от этого яснее не станет, а приобретет еще большую загадочность.

Впрочем, всему свое время…

РЕШЕНИЕ отложить решение до окончания «условий» то ли с Компанией Гудзонова залива, то ли с Американо-русской торговой компанией в Сан-Франциско выглядело непонятно — ведь срок этих «условий» истекал. И тут тоже можно предположить некую глухую оппозицию — царям было не до деталей, а время тянулось.

Но тут в игру открыто вступает Стекль (я бы сказал, правда, — «вступают Стеклем»)… Он посылает Горчакову из Вашингтона почти одну за одной (13 ноября и 2 декабря нового стиля) две депеши, где начинает пугать Петербург растущими-де претензиями янки.

«Монополии — это учреждения не нашего века, —утверждает он, — и на Тихом океане они так же невозможны, как и в любом другом месте».

Если вспомнить, что в доктрине Монро янки фактически заявили о своем монопольном праве на целый континент и уверенно шли к монопольному положению в цепи «банановых республик», то сей пассаж Стекля выглядит как почти саморазоблачение.

Еще более удивительной была вторая его депеша, где он стращал Горчакова и царя угрозой массового переселения в Русскую Америку… мормонов.

Эта чисто американская секта Церкви Иисуса Христа Святых последних дней была основана в 1830 году Джозефом Смитом. В феврале 1846 года мормоны во главе со вторым президентом секты Янгом (он объявил частью доктрины многоженство и имел 56 детей от 28 жен) начали переселение на Запад.

Жесткая и жестокая дисциплина (вспомним вторую часть знаменитого дебюта Шерлока Холмса «Этюд в багровых тонах» под названием «Страна святых»), предприимчивость и трудолюбие обеспечивали мормонам успех, и их поселение Солт-Лейк-Сити в федеральной территории Юта процветало. Однако конфликты с федеральными властями были настолько сильны и постоянны, что позднее — в 1890 году, в конгрессе шли дебаты о лишении мормонов американского гражданства. Формально законом наказывалось и многоженство (5 лет тюрьмы за каждую лишнюю жену), но мормоны были сильны и почти неуправляемы извне (внутреннее самоуправление у них было почти деспотическим).

То есть мормоны оказывались «enfant terrible» («ужасным дитя») американской демократии. И вот теперь Стекль пугал ими царя и сообщал, что даже консультировался с президентом США Бьюкененом, и тот, якобы, улыбаясь, ответил:

— То, как урегулировать этот вопрос, ваша забота; что касается нас, то мы были бы очень счастливы от них избавиться.

Намек был прозрачным — вот, мол, что вам угрожает, и чтобы на вас не свалилась наша головная боль, мы готовы избавить вас от нее, освободив от тех земель, на которые-де претендуют мормоны.

При этом здравая мысль о том, что федеральные власти США в случае приобретения ими русских владений с переселившимися туда мормонами вновь получат старую головную боль, никому на ум не приходила.

Более того, при всей нелепости распускаемых кем-то слухов, при всем внешнем идиотизме угрозы (делать больше мормонам было нечего — им и в Юте было неплохо) она сработала… Царь «глубокомысленно» пометил на «мормонской» депеше Стекля: «Это подтверждает мысль о необходимости решить вопрос о наших американских владениях».

А тут и второе письмо Константина подоспело, а 7 (19) февраля 1860 года в МИД поступила чуть ли не анонимная, но пространная записка все о том же — о необходимости продажи…

ИСТОРИКИ все спорят — то ли «малозаметная и трудно читаемая» подпись расшифровывается как «Попов» (контр-адмирал), то ли как «Шестаков» (по количеству букв он подходит больше)…

Я их могу успокоить — написал ее, конечно же, ярый сторонник продажи, капитан 1 ранга (позднее — адмирал) Иван Шестаков — друг Константина и его адъютант, личность ума подвижного, но авантюрного и ограниченного, а в отношении нравственных, качеств — сомнительная.

Человек он был писучий, написал воспоминания «Полвека обыкновенной жизни», участвовал в написании «Лоции Черного моря», а в описываемые времена тиснул несколько статей в «Морском сборнике» под псевдонимом «Excelsior» (что переводится и как девиз «Все выше и выше», и как эпитет «высший»).

Иностранный псевдоним был взят не с потолка — статьи были об Америке, куда Шестакова командировали в 1856 году наблюдать за постройкой фрегата «Генерал-адмирал».

И вот этот «Excelsior», не ступая на землю Русской Америки, зато приобщившись к штатовским «свободам», ничтоже сумняшеся заявлял, что «компания (РАК. — С.К.), не принося ровно никакой пользы отечественной промышленности, действует еще во вред туземному населению»…

Профессиональный морской офицер, он даже мельком не оценивал все возрастающее военно-стратегическое значение Русской Америки, зато следующие его слова выдавали как его влияние на взгляды Константина, так и согласованность действий Шестакова и действий Стекля (не ими, надо полагать, обусловленную). В унисон со Стеклем Шестаков утверждал: «Время для подобных коммерческих компаний с особенной правительственной властью давно миновало».

А уж то, с каким пафосом, более подходящим какому-нибудь Адамсу или Сьюарду, русский (увы, русский) моряк писал о геополитических претензиях янки, заставляет вспомнить о пафосе записки Федора Палена и заподозрить, что Иван наш прошел схожую обработку. Только не в Париже, а в Вашингтоне.

Ну, в самом-то деле, может ли нормальный русский человек выражаться и мыслить следующим образом:

«Что бы ни говорили в Европе о цинизме догмата, известного в политической энциклопедии под именем Monroe Doctrine или догмата явного предопределения (manifest destiny), каждому, жившему североамериканской жизнью, понятно… что принцип этот входит более и более в жилы народа, что новейшие поколения всасывают его с матерним молоком и вдыхают в себя с воздухом. Идея manifest destiny уже и теперь осуществляется быстро поглощением соседних народностей, и та же судьба ждет наши колонии. Защитить их, очевидно, невозможно, а то, чего удержать нельзя, лучше уступить заблаговременно и добровольно».

Это ж надо! Массы населения в США (говорить о «народе» тогда можно было вряд ли) были весьма неподатливы на «высокие стремленья». Это было делом и уделом элиты, прикрывавшей высокими идеалами грязные корыстные планы.

А у Шестакова Штаты выглядели то ли новыми Афинами, то ли новой Спартой… Для России же этот Иван, не помнящий родства, тоже видел заранее предопределенный путь — идти как баран на заклание. И — никакой тревоги по этому поводу!

Академик Болховитинов, к слову, аттестует его как просвещенного и образованного моряка…

Н-да…

Интересна оценка Шестакова в воспоминаниях «На службе трех императоров» генерала от инфантерии Епанчина (его отец был начальником Морской академии и Морского кадетского корпуса)…

Епанчин пишет: «Управляющим Морским министерством был генерал-адъютант адмирал Николай Карлович Краббе, человек довольно беспечный и мало знающий морское дело (характеристика абсолютно верная, Краббе всю жизнь болтался на штабных и адъютантских должностях и моря почти не знал. — С.К.). Шестаков же (речь о временах 70-х годов, когда он был в Морском комитете. — С.К.) был умный человек, но интриган».

И интриган этот в деле продажи русских национальных интересов оказался вполне на своем месте… А слова: «То, чего удержать нельзя, лучше уступить заблаговременно и добровольно» — станут оправданием для всех тех, кто не видел иного выхода, кроме продажи, и боевым лозунгом всех тех, кто продажи активно добивался.

Этим последним надо было спешить, чтобы успеть до времени, когда истекает двадцатилетний срок привилегий РАК и надо будет их продлевать, обновляя заодно и Устав РАК.

И, похоже, что все-то в принципе было решено уже тогда, в конце пятидесятых — как у янки, так и у подзуженных ими «ванек». Но помешало непредвидимое заранее обстоятельство — Гражданская война Севера и Юга, начавшаяся в 1861 году и закончившаяся в году 1865-м.

Соединенные (тогда скорее — Разъединенные) Штаты бурлили на этот раз достаточно массово и сильно.

И дело было не в стремлении уничтожить рабство. Я тут просто сошлюсь на такого знатока освободительного движения, как Джавахарлал Неру: «Рабство не было главной причиной Гражданской войны… Линкольн до самого последнего момента заверял, что сохранит рабство там, где оно существует. В действительности осложнения возникли из-за различия и даже некоторых столкновений экономических интересов Севера и Юга…».

А доллары — это тебе не какая-то там manifest destiny! Доллары — это серьезно! И поэтому заинтересованность в реформах на этот раз имела хотя и не общенациональный, но достаточно широкий характер. А внутренние противоречия программировали гражданскую войну.

Затевать в такой обстановке публичные попытки расправиться с Русской Америкой было рискованно… Янки было не до того…

МЕЖДУ тем Российско-Американская компания к 1862 году в очередной раз исчерпывала свой мандат на монопольное положение в Русской Америке.

Монополия — вещь неоднозначная. Она может дело тормозить — если монополист корыстен и недальновиден. Она же может обеспечить и быстрый рывок вперед — если монополист умен и деятелен.

18 февраля (2 марта) 1861 года Константин направил министру финансов Княжевичу записку на 14 листах. Трудно (да почти невозможно!) поверить, чтобы эту записку писал он сам. И дело даже

не в том, что для «талантливого реформатора» это был труд вряд ли посильный. Чье-то авторство (скорее всего — того же Шестакова) выдает стиль — те же рассуждения о «туземцах», о «монополии РАК», о ее «вреде» и т. п.

Согласиться тут можно было с одним — в том виде, в котором РАК существовала, она устарела.

Фактически она все это время действительно совмещала несвойственные коммерческому предприятию функции государственного управления владениями державы с чисто промысловой торговой деятельностью.

И теперь можно было лишить ее особых привилегий, дав возможность попробовать себя в Русской Америке и другим российским подданным, но…

Но при обязательном принятии на себя государством административных функций РАК. Пора было образовывать, скажем, Аляскинский край с генерал-губернатором, размещать там гарнизоны, базировать на Ново-Архангельск отдельную военно-морскую эскадру.

Можно и нужно было изменять статус РАК, но зачем же продавать Русскую Америку? Зачем жестко связывать ее судьбу с судьбой РАК?

А если государство все еще не было готово к решительным административным шагам, то надо было сохранить на какое-то время существующую ситуацию, подкрепив РАК политической жесткостью по отношению к претензиям США.

РАК не стремилась осваивать край по-настоящему, и особенно — внутренние районы. Но это было и понятно: тут ее ждали не столько верные прибыли, сколько вероятные убытки — по крайней мере первое время.

Так что и тут надо было браться за дело по-государственному, то есть с привлечением возможностей и средств непосредственно государства.

Ведь стратегическое значение Русской Америки было очевидным!

И вот тут Фердинанд Петрович Врангель вступил уже в открытый бой! 1 (13) марта 1861 года он направляет свои возражения то-же Княжевичу — «для справедливой оценки тяжких и незаслуженных обвинений (в адрес РАК. — С.К.), содержащихся в записке вел. кн. Константина»…

А Главное правление РАК подготовило весной 1861 года «Краткое историческое обозрение образования и действий Российско-американской компании с самого начала учреждения оной и до настоящего времени».

Вот бы его сейчас издать!

К началу шестидесятых годов РАК не имела, конечно, яркого личностного облика. Директором ее был вполне обычный генерал Политковский, правителем колоний был вполне рядовой капитан 1 ранга Иван Васильевич Фуругельм (имя-отчество его отыскалось лишь в специализированной малотиражной монографии).

Не было у РАК и того духа, которым был движим «Пизарро российский» Баранов.

Но, несмотря на катастрофические последствия государственного отказа в свое время от идей и норм Указа от 4 сентября 1821 года, Компания жила. С 1822 по 1860 год в казну от Компании поступили 6 508 891 рубль 46 копеек различных сборов. А акционеры получили 4 500 556 рублей 85 копеек дивидендов. Капитал же Компании оценивался в 3 721 400 рублей при годовом доходе в 148 856 рублей серебром.

Основную долю тут составлял, правда, уже доход от чайной торговли — 1 649 724 рубля серебром за 1850–1859 годы. Пушной же промысел хирел и становился чуть ли не убыточным. Но подорванный промысел можно было восстановить — если жестко закрыть воды Руеской Америки для свободного иностранного промысла.

В 1859 году были усилены батареи и укрепления Ново-Архангельска, капитально реконструирован соседний Озерский редут, отремонтирована магнитная обсерватория.

Компания располагала богатыми угольными запасами, строительным лесом, заготавливала лед и рыбу, и, естественно, вела традиционные (но, увы, не традиционно доходные) для нее промыслы.

Были в Русской Америке и «превосходные» (оценка Врангеля) морские порты.

Компанейский флот в 1860 году насчитывал 13 морских судов, и 10 из них были построены в Северной Америке, но не все — в Соединенных Штатах! «Камчатку» (постройки 1853 года) и «Цесаревич» РАК получила из Гамбурга, бриг «Шелихов» — из Любека.

В США Компания заказала семь судов: корабли «Николай I» (1853), «Царица» (1854), барки «Князь Меншиков» (1845) и «Нахимов», бриг «Великий князь Константин» (1840) и пароходы «Александр II» (1856) и «Великий князь Константин» (1856)… А вот три остальные были тоже американской, но — русской постройки! Шхуна «Тунгус» (1848) и пароходы «Николай I» и «Баранов» спустила на воду Ново-Архангельская верфь… В 1859 году там был заложен корпус нового парохода. Факт, в особых комментариях не нуждающийся…

НО ТАК ЛИ все было и устойчиво?

И вот для проверки положения дел в мае 1860 года в Русскую Америку направляются два ревизора с широкими полномочиями. От Министерства финансов был назначен действительный статский советник С.А. Костливцев, а от Морского министерства — капитан-лейтенант П.Н. Головин.

Осенью 1861 года они вернулись.

И если бы в царской России прислушивались к честному голосу, а не к не пойми чему и кому, то вопрос в принципе можно было бы считать проясненным.

Костливцева и Головина посылали для того, чтобы они Русскую Америку закрыли. И надо было иметь душу ответственную и патриотичную, чтобы вместо этого представить нечто совсем иное.

А как раз это ревизоры и сделали…

О разумности отказа от наших владений в их отчетах речи не шло вообще. При этом Костливцев — как финансист, смотрел на экономическую сторону дела и отмечал, что если лишать РАК особых прав, то надо сложить с нее и обязанности, и «правительство должно будет принять управление и содержание русских американских колоний на собственные свои издержки и ответственность…».

Никаких особых «насилий» в колониях ревизоры не нашли, но нам интереснее отчет Головина… Встретившись со Стеклем, он с Костливцевым наслушался от него разного, но в конце посланник признался, что «о настоящем состоянии колоний имеет «самые поверхностные понятия (вот так! — С.К.) и желал бы получить все необходимые сведения о производительности страны, ее средствах, богатствах и проч., чтобы потом на основании всех этих данных можно было определить сумму, за которую можно уступить колонии без убытка»…

Стекль, конечно, валял здесь ваньку, потому что с оценками «суммы» Врангелем был знаком. Другое дело, что его вашингтонским приятелям нужна была точная текущая информация.

Что ж, они ее получили!

А Головин — как моряк и уже поэтому естественный геополитик, в своем отчете от 20 октября 1861 года рассуждал так:

«Разрыв между северными и южными штатами надолго, если не навсегда, остановил выполнение этого предположения (о продаже. — С.К).

Сожалеть ли об этом?

Общественное мнение России до сих пор негодует за уступку нашей бывшей фактории в Калифорнии, особенно с тех пор, как рядом с селением Росс открылись золотые прииски. А при преобразованиях, которые предполагаются для наших колоний, легко может случиться, что люди предприимчивые, принявшись за дело толково и с энергией, откроют и в колониях наших богатства, о существовании которых теперь и не подозревают (тут русский моряк попал в точку — с конца XIX века на Юконе начался бурный рост золотопромышленности. — С.К). Что же касается до упрочения дружественных отношений России с Соединенными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно; жертвовать же своими интересами для простых убеждений американцы никогда не будут».

Этот отчет лег на стол генерал-адмиралу Константину Романову, и, хотя извлечения из него были опубликованы в «Морском сборнике», эта часть из публикации была исключена.

А отчет капитан-лейтенанта Головина стал, по сути, единственным официальным документом, обосновывающим необходимость не продажи, а укрепления Русской Америки.

Везло России на толковых капитан-лейтенантов! Жаль вот только, что этим капитан-лейтенантам не везло с генерал-адмиралами…

ЧАСТЬ последней обширной цитаты я уже приводил в главе 2-й, которая начиналась с описания прихода русских эскадр в нерусскую Америку для дружественных американцам-федералам военных демонстраций.

Напомню, что вскоре после прихода эскадры адмирала Лесовского в Нью-Йорк 24 сентября 1864 года в гавани тихоокеанского Сан-Франциско стал на якорь отряд судов Тихого океана под флагом адмирала Попова, пришедший из Владивостока.

Когда Головин со своим коллегой отправлялся в русские колонии, Владивостока еще не было не то что на картах, но и вообще в природе. Только 20 июня 1860 года в хорошо укрытую бухту Золотой Рог в заливе Петра Великого вошел закупленный в свое время в США капитан-лейтенантом Кроуном военный транспорт «Маньчжур» под командой капитан-лейтенанта А.К. Шефнера. И с него на западный берег бухты высадились 40 солдат третьей роты 4-го Восточносибирского батальона во главе с прапорщиком Н.В. Комаровым. Они выполняли приказ Муравьева-Амурского об основании военного поста Владивосток.

К зиме были готовы две казармы, кухня, дом для офицеров, баня и мастерская с кузницей. На зимовку пришел корвет «Гридень» под командой капитан-лейтенанта Г.Х. Егершельда.

А в 1864 году Попов уже привел в Сан-Франциско из Владивостока (переименованного в порт) отряд из корветов «Богатырь», «Калевала», «Рында» и клиперов «Абрек» и «Гайдамак»…

Как видим, были у нас на Тихом океане пусть и не такие уж великие, но вполне реальные силы.

Капитан Головин в своем отчете отмечал, что систематическое плавание русских военных кораблей у берегов русских американских владений произвело бы самое благоприятное впечатление: «Своеволию китоловов и контрабандистов будет положен предел, дикие племена, населяющие колонии, убедятся, что мы сильны не на словах, а на деле, и влияние русских в Тихом океане будет фактическое, тогда как теперь его нет вовсе».

И вот теперь, казалось бы, такие силы появились. И можно было вести то постоянное крейсерство, которое предлагал учредить Особый комитет об устройстве русских американских колоний, образованный для рассмотрения отчетов Костливцева и Головина.

Да, силы уже были!

И сдержать они могли не только браконьеров.

ГОЛОВИН упоминал о «преобразованиях». И действительно, они назрели. Это признал и Особый комитет под председательством директора Департамента мануфактур и внутренней торговли Александра Ивановича Бутовского (его родной брат служил по тому же ведомству, а с 1860 года стал директором Строгановского центрального училища технического рисования, так что род их был русскому духу не чужд).

Среди членов комитета оказались Яков Данилович Гинкулов, профессор Петербургского университета, румын по происхождению и первый русский румыновед — от Министерства иностранных дел; Павел Николаевич Глебов, тайный советник, деятель военно-судебной реформы, генерал-аудитор флота — от Морского ведомства (потом его сменил Шестаков) и ряд других видных, но не очень компетентных чиновников, в частности: Г.П. Неболсин от Министерства финансов, А.Г. Щербинин от МИДа.

Такой состав давал основания предполагать подход чисто формальный — по параграфам, а фигура Глебова говорила о желании высшей, власти сделать упор на «туземной» проблеме.

О «положении алеутов» доклад комитета действительно трактовал подробно, но общий вывод оказался неожиданным — комитет высказался за сохранение РАК при некоторых реформах: продление привилегий Компании не на 20, а на 12 лет; установление правительственного надзора и назначение для управления краем военного губернатора; учреждение постоянного крейсерства; ряд административных нововведений в, как сейчас говорят, социальной сфере.

Главное правление Компании протестовало, причем некоторые протесты были и справедливыми и — в то же время — не очень… Скажем, Компания возражала против идеи заселения и развития внутренних районов Аляски. Такой шаг был вообще-то более чем нужен. Давно было пора исходить Аляску с геологическим молотком (тем более что данные о золоте уже имелись). Но это было делом не РАК, а — державы.

Однако важен был тот факт, что в целом идея продажи как-то сникла. И весной 1865 года Министерство финансов внесло в Государственный Совет представление о новом Уставе РАК и продлении ее привилегий до января 1882 года.

Общее собрание Государственного Совета признало продолжение существования РАК «по многим уважительным причинам весьма желательным».

14 (26) июня 1865 года мнение Государственного Совета было подписано его новым председателем — великим князем Константином Николаевичем, и утверждено Александром Вторым.

8 (20) августа это мнение было опубликовано в «Московских ведомостях» (почему-то в них, а не в столичном официозе).

Возможно, на уступчивость царя и его брата повлияли польские события… В первой половине 60-х годов Гражданская война в США была в разгаре. Но и в России произошло нечто, объективно не способствующее непопулярным внешнеполитическим авантюрам. В январе 1863 года началось Польское восстание.

Бунтовали (как, впрочем, и ранее) больше паны да мужики попридуристее — те, которые поумнее, понимали, что царская власть хоть и не очень хороша, но получше панской. Восстание быстро подавили, однако конфуз был большой, и внутренние дела как-то заслоняли внешние.

Казалось, все диверсии под Русскую Америку отбиты и можно спокойно обдумать все очевидные и неочевидные накопившиеся проблемы.

Объективно главнейшей из них была, конечно, проблема обеспечения устойчивых геополитических перспектив Русской Америки, невозможных без серьезного, но вполне реального наращивания военного потенциала наших владений — как морского, так и сухопутного.

Вот ради этого можно было пойти и на займы!

В 1866 году в Московском Манеже проходила этнографическая выставка. Главными экспонатами ее были почти три сотни манекенов, представлявших все народности России. По этому поводу одна из московских газет написала вот что: «Входя в Манеж, посетитель переносится в виртуальную империю, символическое пространство, определяемое разнообразием его обитателей. От алеутов Аляски до Мазуров центральной Польши народы Империи были представлены как маленькие фрагменты огромной мозаики, изображающей обширные пространства и разнообразие жителей России».

Увы, до момента, когда из этой «мозаики» выпадут алеуты Аляски, оставалось тогда менее года.

ГРАЖДАНСКАЯ война в США закончилась. Целостность Федерации была сохранена. Рабовладельческий сельскохозяйственный Юг уступил, победа осталась за промышленным Севером. И этим, кроме прочего, обеспечивалось то, что было предопределено Соединенным Штатам их долгосрочными наднациональными покровителями — бурное промышленное развитие, без которого США не могли выйти в мировые лидеры.

Теперь можно было вернуться к вопросу о резком изменении перспективной тихоокеанской ситуации в пользу янки и соответственно о лишении России серьезных перспектив в этой части планеты.

Ведь суть проблемы продажи заключалась именно в этом— что бы в то время и потом ни говорили об ином ангажированные газеты и историки! Собственно, умные русские люди это понимали в реальном масштабе времени — вспомним хотя бы отчет Головина!

Возможность детально познакомиться с Аляской янки получили не только по отчетам двух русских ревизоров, но и непосредственно. Дело в том, что еще во время Крымской войны возникла идея прокладки трансконтинентального русско-американского телеграфа из США в Европу через британскую Канаду, русскую Аляску, Берингов пролив и Сибирь.

Проблема трансконтинентальной связи тогда оказывалась в тупике — первые подводные кабели, проложенные по дну Атлантического океана, были ненадежны, отказывали, рвались, укладка их стоила дорого, а сигнал на больших расстояниях искажался до неузнаваемости. И американский предприниматель П.М. Коллинз пришел к разумной идее минимизации подводного участка, а это было возможно лишь при варианте Берингова пролива.

Проект, о котором сейчас знают мало, был поставлен на серьезную основу, и к моменту сворачивания (именно так!) в него было вложено американцами около трех миллионов долларов — сумма для коммерческого проекта огромная. Еще осенью 1866 года строилась соединительная линия от Николаевска-на-Амуре до Верхнеудинска: прорубались просеки, устанавливались столбы, на Амур были завезены материалы и оборудование…

И вот все отменилось почти мгновенно! Летом 1866 года другому американскому предпринимателю — С. Филду удалось успешно проложить подводный трансатлантический кабель длиной 5100 километров и обеспечить неискаженную передачу сигнала. А 28 февраля 1867 года в Санкт-Петербурге получили сообщение президента «Компании соединенных западных телеграфов» Дж. Уэда «о прекращении работы по российско-американскому телеграфу».

Пожалуй, это был самый выдающийся — после создания ядерного оружия и межконтинентальных баллистических его носителей — случай того, как достижения науки и техники способны быстро и резко повлиять на бытие государств и народов.

Так вот, в ходе проектно-изыскательских работ американская экспедиция на законных основаниях исследовала бассейн Юкона. Тогда, к слову, и было окончательно установлено тождество русского Квикпака и канадского Юкона. Уже упоминавшийся мной креол Иван Лукин поднялся по Квикпаку до русско-канадской (эх, была когда-то и такая!) границы, а американские геологи во главе с Робертом Кенникотом составили карту бассейна будущей «золотой» реки.

Тогда же янки собрали обильную информацию по всей Аляске: пушные и рыбные богатства, леса, климат.

Драмы и трагедии последней классической «золотой лихорадки» XIX века на «джеклондоновском» и «чарличаплиновском» Клондайке разыгрались на канадской территории, но и бывшая русская Аляска ее объектом стала тоже.

Но это было позже — на излете позапрошлого века. Однако задолго до всяких «лихорадок» при бесстрастно ледяном анализе становилась понятной истинная цена стратегического значения Аляски.

И это значение заключалось даже не в месте Аляски в проблеме обеспечения будущего могущества США. Важнее было исключить русский американский фактор в геополитических перспективах России.

Обладание Аляской на историческую судьбу США особого влияния оказать не могло.

Обладание Аляской (или ее утрата) в огромной мере влияло на историческую судьбу России.

А тем самым — на общий облик будущего мира…

Вот почему, несмотря на вполне определенное, казалось бы, решение Государственного Совета, идея продажи Русской Америки была не похоронена, а лишь временно отложена. Подспудная, закулисная, тайная работа по ее продвижению не только не затихла, но набирала и набирала обороты.

И все более активно тут действовал российский посланник в США Эдуард Стекль…

СТЕКЛЬ был, конечно, фигурой темной. Забегая вперед, скажу, что даже точная дата смерти этого кавалера русско-польского ордена Белого Орла, тайного советника, барона — под сомнением. «Не ранее 1874 года» — сообщал в 1997 году «Словарь американской истории» под редакцией академика А.А. Фурсенко. И — все. Впрочем, по некоторым другим данным, он скончался в Париже в 1892 году на 88-м году жизни.

Академик Болховитинов, сообщивший последние сведения в 1999 году со ссылкой на американский источник 1990 года, в 1990-м году этого, во всяком случае, не знал, поскольку завершил тогда свою монографию о «продаже Аляски» так: «Дальнейшая (после этой продажи. — С.К.) судьба Э.А. Стекля остается пока неизвестной…»

Но вряд ли биографы Стекля могут похвалиться прояснением и вообще всей биографии барона.

Его видимая биография начинается с тридцати пяти лет, с 1839 года, когда он начинает служить в представительстве России в США. Посланником в это время был уже Александр Бодиско — сын директора «Московского ассигнационного банка». Отец получил дворянство лишь в 1803 году, но сын, родившись в 1786 году, неполных тринадцати (!) лет был записан титулярным юнкером в Коллегию иностранных дел уже в 1799 году. Ассигнации — они везде ассигнации.

Затем долгое время Бодиско-сын вращался в сфере скандинавских дел, а 16 марта (русского стиля) 1837 года был назначен посланником в Вашингтон, в каковом качестве и пробыл до своей смерти, последовавшей 23 января (нового стиля) 1854 года.

Эта фигура тоже ждет своего исследователя, поскольку Александр Андреевич (надо же — двойной тезка Баранова!) Бодиско тоже не очень-то ясен.

Так, в 1840 году он становится тайным советником, и примерно в то же время… женится на американке.

Это не запрещается, конечно, даже если тебе пятьдесят четыре года, но Бодиско стал еще и последователем епископальной церкви. Тоже не запрещается, но смена вероисповедания действующим дипломатическим представителем православной державы в стране пребывания несколько странна. И это сходит ему с рук.

Между прочим, немало сходило с рук и его старшему брату Николаю. Этот служил на флоте, воевал, в 1808 году стал контр-адмиралом, во время Русско-шведской войны занял остров Готланде двухтысячным отрядом, но вскоре оставил его, атакованный пятитысячным шведским отрядом. И вот тут началось нечто удивляющее: вначале за эту экспедицию Николай Бодиско получает «Анну» 1-й степени, а потом его предают суду и 26 мая 1809 года исключают со службы, лишают ордена «за удаление с острова Готланда сухопутных войск, бывших под его начальством, и положение оружия без сопротивления» и высылают в Вологду.

Однако 4 октября 1811 года он «всемилостивейше прощен» и вновь принят на службу (орден ему не «восстановили», то есть обвинение не было признано ошибочным, хотя за год до смерти в 1815 году он вновь был «Анной» 1-й степени награжден).

Что же до Бодиско Александра, то, как сообщает «Словарь американской истории», его донесения якобы отличались «точными характеристиками внешнеполитических действий США, что способствовало выработке адекватного курса со стороны России и сближению двух стран».

Я в этом сомневаюсь, поскольку на действительно адекватные донесения могла быть лишь одна адекватная русская реакция: предельная настороженность в силу явной враждебности США. Одно давление США на Россию с целью лишить нас Форт-Росса (то есть полноценной продовольственной базы Русской Америки) говорит само за себя.

Опять-таки считается, что Бодиско как раз наоборот— пытался Росс для России сохранить, но мне после прочтения об этом сразу вспомнилась описанная Дюма в «Сорока пяти» сцена аудиенции испанского посла у Генриха Наваррского, когда посол французского короля Генриха III — шут Шико, сидел в шкафу, запихнутый туда самим королем Наварры.

Это, конечно, художественный вымысел, но, сдается мне, что и в реальной жизни частенько происходит нечто подобное…

Бодиско, как и его предшественник Крюденер, был, конечно, соратником Нессельроде. И — как на мой взгляд, его деятельность в США хорошо характеризуется тем, что по случаю смерти Бодиско конгресс США на день прервал свои заседания, что в парламентской истории США явилось случаем беспрецедентным.

Президент США Франклин Пирс и члены правительства лично присутствовали на траурной церемонии. Причем хоронили русского посла в американском Джорджтауне, а это примерно в двух сотнях километров от Вашингтона, да еще и через Чесапикский залив надо переправляться.

Конечно, Бодиско был дуайеном дипломатического корпуса (семнадцать лет в одной стране — не шутка), но не каждого же дуайена провожает в последний путь вся официальная верхушка США.

И в редчайших случаях посла великой страны хоронят вдали от этой страны (впрочем, этот случай с сыном московского банкира, возможно, вообще единственный в новой истории мира!).

Вот у этого Бодиско Стекль и подвизался в соратниках, а после его смерти надолго принял его пост.

Чтобы уж закончить с этими Бодиско, сообщу, что после 1854 года сия фамилия из списков нашего посольства не исчезла, поскольку секретарем русской миссии числился сын Бодиска— Владимир Александрович. Сын оказался достоин отца, активно участвовал вместе со Стеклем в подготовке договора о продаже Русской Америки, а потом два раза ездил в Санкт-Петербург и обратно для скорейшей его ратификации. После отъезда Стекля в Россию он исполнял обязанности временного поверенного в делах и в конце 70-х годов все еще находился в Штатах (о дальнейшей его судьбе я не осведомлен).

Стекль же был малым ловким — правда, лишь для «умников» из российского МИДа. Так, в начале Гражданской войны он отбил туда депешу, в которой призывал правительство России остаться беспристрастным свидетелем «этих внутренних споров двух ветвей англосаксонской расы (имелись в виду янки и британцы. —С.К.), от которых человечество только выиграет», поскольку-де такая распря является «лучшей гарантией против честолюбивых замыслов и политического эгоизма этой расы».

Казалось бы — точно, блестяще, патриотично? Увы, вся эта несомненная правда была лишь наживкой, клюнув на которую русская высшая власть должна была «заглотнуть» уже иные рекомендации «патриота»…

Во-первых, заявлял Стекль, США — это важный элемент мирового баланса сил… Но тут будущий барон выдавал желаемое за действительное.

Да, позволено будет мне заметить, что тогда это было совершенно не так, потому что США в то время (и значительно позже) не обладали вооруженными силами, мало-мальски способными (как в психологическом, так и в военно-техническом отношении) вести серьезные военные действия вне национальной территории и вдали от родины.

Во-вторых, Стекль заявлял, что для России нет-де Севера и Юга, а есть только американская федерация, существование которой для нас «важнее, чем для любого иностранного государства», и что «сохранение единства Союза соответствует нашим политическим интересам».

Логический «курбет» тут был просто акробатическим! Барон совершал некое политическое сальто-мортале, в процессе которого в какой-то момент голова и ноги меняются местами, но — лишь на время.

Вначале он заявил, что России лучше остаться беспристрастным наблюдателем, и тут же предлагал фактически вмешаться в ситуацию на том основании, что американские-де внутренние дела для России важнее (!), чем для кого бы то ни было другого!

Н-да…

Сохранение единства США отвечало интересам их наднациональных покровителей, и уже поэтому поражение заносчивого Юга, действительно пропитанного идеями «изоляционизма» на уровне элиты, было предопределено.

Но при любом теоретически возможном развитии событий для России был выгоден только вариант максимального ослабления США, а еще лучше — их раздробления.

Нашим политическим и военным союзником США не могли быть не только потому, что они могли быть «союзником» только своекорыстным, то есть вероломным, а прежде всего потому, что их чисто военный потенциал был невелик.

А с экономической, с торговой точки зрения какая разница, с кем торговать — с южанами, с северянами? Они и сами друг с другом во время Гражданской войны торговали! Доллары не пахнут!

Слабые же США исключали реальную угрозу Русской Америке и вообще интересам России на Тихом океане.

Однако Стекль утверждал почему-то обратное, и — что удивительно, к нему прислушивались! Почему мнение Стекля — челове-

ка без прошлого, безродного, без каких-то предварительных заслуг вне его «поприща» в США, было всерьез воспринимаемо в русской столице — это само по себе загадка, даже задуматься над которой историки так и не удосужились.

А ведь вопрос это интересный.

Зато историки — тот же академик Болховитинов — считают, что именно Стекль вновь поднял вопрос о возможной продаже после своего очередного приезда в Петербург в октябре 1866 года. Стекль оставался там до начала 1867 года, и длительность его пребывания — да еще в сырую, неуютную осеннюю пору — сама по себе говорит о многом. И эта деталь (как и многие другие) позволяет мне видеть в Стекле не только и не столько российского дипломата, сколько некоего эмиссара настоль могущественных наднациональных сил, что не считаться с ними российская элита была уже неспособна.

Правда, нельзя исключать и простой шкурной, чисто «рублевой» заинтересованности как этой элиты, так и великого князя Константина лично (о чем еще будет сказано).

Но в конечном счете дело продажи Стекль мог обеспечивать лишь как доверенный консультант и курьер. А принципиальные моменты были обсуждены, надо полагать, не со Стеклем, а ранее — летом 1866 года…

КАК мы знаем, положительное мнение Государственного Совета по Русской Америке было утверждено Александром 14 (26) июня 1866 года. А 4 (16) апреля этого года Дмитрий Каракозов стрелял в царя у ворот Летнего сада, и спасло Александра то, что находившийся рядом крестьянин Комиссаров успел подтолкнуть руку террориста, и пуля прошла мимо (Комиссарова в тот же день возвели в дворянское достоинство).

Соответствующие случаю поздравления пришли от всех властвующих и царствующих особ «цивилизованного» мира, но янки тут вышли не то что из протокольных рамок, но и вывели ситуацию в разряд помпезного балагана, где везение царя стало лишь поводом

для беспримерной до того и после того демонстрации их «любви» к России.

Вначале русского монарха приветствовал конгресс — особой высокопарной резолюцией, принятой единогласно обеими палатами по предложению лидеров радикальных республиканцев (н-да) Стивенса и Самнера и утвержденной президентом Эндрю Джонсоном 16 мая.

Случай в политической истории США опять-таки беспримерный!

А после этого было решено отправить в Россию по случаю удачи царя и неудачи «врага эмансипации» (н-да) Каракозова чрезвычайное посольство. Главой его был назначен заместитель морского министра капитан Густав Ваза Фокс.

Тогда уже был проложен трансатлантический кабель Филда, и резолюцию-поздравление можно было бы «отбить» и по нему (это была новинка, и все можно было обставить тоже с помпой).

Но вот же — Фокс отправился в Россию на огромном мониторе «Миантономо» в сопровождении фрегата «Огаста» и прибыл в Кронштадт 25 июля (русского стиля) 1866 года. По пути были задержки в Англии, в Дании, в Швеции, то есть торопились не особенно, хотя можно было все попутные визиты нанести и на обратном пути.

Когда морской министр Краббе получил от Стекля депешу, извещавшую о миссии Фокса, Александр «высочайше повелел» Краббе: «Принять с русским радушием»…

Ну, это у нас умели всегда — до самозабвения, до потери даже внешнего чувства приличия (о потере чувства собственного достоинства не говорю, потому что для того, чтобы его терять, надо его предварительно иметь).

Академик Болховитинов утверждает, что прием Фокса «вылился в беспрецедентную демонстрацию дружественных чувств…» и т. д., а особенно, мол, отличились тут русские моряки.

Что же, штабные деятели типа Краббе — может быть, и отличились… Но читатели статьи лейтенанта Збышевского о бесчинствах янки в русской Сибири (о Русской Америке — не разговор); а тем

более — свидетели этих бесчинств, чепчики (ах, пардон, фуражки) в воздух бросали вряд ли…Но шума и шампанского было действительно много…

Фокс отправился восвояси 3 сентября, побывав в Москве и триумфально проехавшись по Волге от Нижнего Новгорода до Твери.

На празднестве в Нижнем Новгороде, где, как сообщали газеты, «собрались представители народов со всех концов Российской империи (интересно — алеуты там были? — С.К.)», Фокс призвал слушателей не более и не менее как «к нравственному союзу не для угрозы кому-либо, а для счастья и благоденствия рода человеческого».

Очевидно, в рамках этого проектируемого «нравственного союза» американский посланник в России Клей передал Краббе перечень вопросов, интересующих Фокса: планы адмиралтейств, доков, морских арсеналов с обозначением «запасных магазинов», описание артиллерийских орудий, система подготовки моряков, численный состав офицеров и матросов, полный корабельный состав флота, подробные сведения о броненосцах и прочие «мелочи»…

Не могу удержаться и сообщу читателю, что не раз поминаемый мной академик Болховитинов в самых розовых тонах сообщает об адресе, который в ту же пору, когда Фокс разглагольствовал о «нравственном союзе», преподнесла отдыхавшему в Ливадии царю группа американских туристов, совершавших кругосветное путешествие на паровой яхте «Квакер-Сити». Среди них был и специальный корреспондент газеты «Дейли Альфа Калифорния» Сэмюэл Л. Клеменс, вскоре под псевдонимом «Марк Твен» опубликовавший своих «Простаков за границей»…

Болховитинов пишет об адресе и реакции Твена без тени иронии, цитирует страницу 383-ю тома 1-го двенадцатитомного собрания сочинений Твена, где есть «Простаки», и утверждает, что «монаршая милость явно притупила скептицизм будущего великого сатирика»…

Однако на странице 374-й этого тома мы читаем: «Итак, мы… отплываем к императорской резиденции. Какая теперь поднимется суматоха!… Сколько будет создано важных комитетов (как раз в комитет по составлению адреса Твен и попал. — С.К.)!.. Стоит мне вообразить, сколь устрашающее и грандиозное испытание нам предстоит, как мое пылкое желание побеседовать с настоящим императором заметно остывает. Куда девать руки? А ноги?…»

И далее все это «испытание» описывается в тоне когда добродушного, а когда — и настолько иронического (да и не очень благодарного) зубоскальства и скептицизма, что мне, к поклонникам Александра, не относящемуся, стало даже как-то обидно за императора, когда на странице 379-й Твен самодовольно сообщил, что вот, мол, янки уже привыкли к тому, что дворцы им показывают ливрейные лакеи и требуют за это франк, а тут «император всероссийский и его семейство сами провели нас по своей резиденции», и тут же прибавил: «Они ничего не спросили за вход»…

Твен же написал там: «Приехал и барон Врангель. Одно время он был русским послом в Вашингтоне (н-да! — С.К.)… барон очень приятный человек и, по слухам, пользуется величайшим доверием и уважением императора»…

Увы, слухи Твена обманули, потому что через три с половиной месяца Фердинанда Петровича не пригласят на то «особое заседание», где окончательно и неожиданно будет решена продажа русских американских владений.

ФОКС удалился, но только ли для вручения резолюции конгресса и поздравлений по поводу благополучного исхода покушения на царя появлялся он в России?

Повод-то, если вдуматься, был ничтожным. Однако из антимонархической пули Каракозова раздули этакого развесистого республиканского слона.

Зачем?

Для демонстрации русско-американской «дружбы» с целью давления на Францию и Англию? Надо полагать — не без того…

Но насколько миссия Фокса имела своей задачей подтолкнуть царя к отказу от Русской Америки?

Хотя в научной печати и встречаются редкие прямые утверждения о том, что в ходе пребывания Фокса в России продажа и была обговорена и решена, все тот же академик Болховитинов однознач-

но заявляет, что влияние на сей счет было, но — общее, а вот конкретных переговоров не было, потому что нет, мол, о том никаких документов.

Но о каких документах может быть речь в таком деликатном деле? Ведь при всем своем августейшем самомнении и царь, и его брат не могли не понимать, что продажа русских земель им авторитета не прибавит (позднее я отдельно скажу об общественной реакции на нее).

Реконструировать события по документам можно и нужно. Но нередко простой принцип «Ищи, кому выгодно», известный еще римлянам, способен помочь нам не менее, а даже более документов!

Да вот и компетентный современник событий профессор Антонэн Дебидур в своей «Дипломатической истории Европы» пишет: «В середине 1866 г. американская делегация явилась с большой помпой поздравить царя со счастливым избавлением от покушения Каракозова. Она была принята по всей империи не только с большими почестями, но и с весьма знаменательным подчеркиванием сердечных чувств. Янки и русские в продолжение нескольких недель шумно братались. Впрочем, впоследствии между вашингтонским и санкт-петербургским кабинетами произошло и нечто большее, чем простой обмен любезностями. Так, например, в следующем году царь формальным договором уступил Соединенным Штатам русские владения в Америке (Аляску)».

Царь уступил не только Аляску, а еще и полосу до 54 градуса с примыкающим архипелагом имени его дяди, и Алеуты, и много еще чего. Но это единственное замечание, которое я могу сделать к цитате из Дебидура…

В СЕНТЯБРЕ 1866 года уезжает из России Фокс, а в октябре в Россию приезжает Стекль, затратив на очередной трансатлантический переезд около двух недель. Уезжает он обратно в январе 1867 года и 15 февраля прибывает в Нью-Йорк, завершив свое 11-е морское путешествие (то есть это была за несколько лет уже шестая его «челночная» поездка!).

С учетом всей этой «челночной» возни можно представить себе такую картину…

Стекль в течение нескольких лет пытался уговорить царя через его высших сановников и Константина (с которым в эти годы или виделся, или которому, что вероятнее, передавал соответствующие, говоря языком современным, «информационно»-«аналитические» материалы).

Но все такие попытки были с большим или меньшим успехом отражены.

Поэтому Фокс приехал, чтобы поставить вопрос прямо и практически. Причем уже непосредственно доверенным агентом американского правительства. Причем поставить на уровне одновременно и высшем, и неофициальном, под громы салютов и фонтаны шампанского…

И интерес Фокса к возможностям русского флота был тоже явно неслучайным. Ко второй половине 60-х годов Россия уже прочно обосновалась на Дальнем Востоке. Айгуньский договор 1858 года о русско-китайской границе, основание Владивостока, усиление русского тихоокеанского флота — все это заставляло янки торопиться.

Минимально умная русская политика в этом регионе, и — Русская Америка оказалась бы подкрепленной так, что ее переход к США мог стать проблематичным. Могли ли допустить это в Америке?

Выстрел Каракозова явился удобным поводом, и американец шведского происхождения Густав Ваза Фокс двинулся в Россию…

Он возвратился, сделал доклады Джексону и Сьюарду. Теперь вновь наступал черед Стекля…

И Стекль развил в Петербурге такую бурную деятельность, что уже сложно было понять, чьи интересы он представляет в столице Российской империи — русские или американские?

Он ведет переговоры с Константином, с министром финансов Рейтерном, с морским министром Краббе и, естественно, контактирует с Горчаковым. Формально решения принимают высшие лица империи, но фактически тон задает Стекль. Хотя, похоже, в узком кругу причастной к делу элиты зреет желание пойти даже дальше, чем этого хотели бы янки.

Тем более что, кроме документально зафиксированных контактов, у Стекля явно хватало и разговоров и встреч незафиксированных. Ведь поговорить в Петербурге ему было с кем…

За всей этой закулисной возней прошел ноябрь, и наступала пора оформлять итоги кулуарных разговоров в виде так любимых историками «бумаг».

2 (14) ДЕКАБРЯ 1866 года Рейтерн направляет Горчакову конфиденциальную записку «по предмету уступки Соединенным Штатам наших Северо-Американских колоний за известное вознаграждение Российско-Американской компании и правительству».

Уважаемый читатель! Только что, летом, все вроде бы решилось в пользу РАК (хотя устав ее и привилегии императором не утверждались, а высочайшее одобрение «мнения» Государственного Совета юридически полноценной базой для продолжения деятельности РАК быть не могло).

И вот менее через полгода этот вопрос вновь встает на повестку дня. И ставит его Стекль. И вместо того, чтобы сказать ему: «Милейший, все уже решено на высшем государственном уровне!» — сановники начинают новые «обсуждения», но теперь уже — в предельно узком кругу и предельно конфиденциальные…

А связующее звено — Стекль.

Историки круга академика Болховитинова (а это почти все столичные «эксперты» по проблеме) и слышать не хотят о каких-то тайных мотивах, о слове «сговор», а ведь уже обстановка вокруг «русско-американского» вопроса в его финальной — как вскоре оказалось — стадии позволяет уверенно утверждать: «Да, это был тщательно подготовленный антирусский сговор!»

И министр финансов Рейтерн (между прочим, прочно связанный с железнодорожными проектами, что в царской России было тождественно прочной связи с международными финансовыми дельцами) вопреки фактам и логике заявляет в декабре 1866 года, что «после семидесятилетнего существования компании она нисколько не достигла ни обрусения мужского населения, ни прочного водворения русского элемента и нимало не способствовала развитию нашего торгового мореплавания…».

Необходимость отказа от Русской Америки Рейтерн объяснял кроме прочего и тем, что мы, мол, «ныне уже прочно водворились в Амурском крае».

Что же и кто же был Михаил Христофорович Рейтерн?

Назначенный министром финансов после Княжевича в 1862 году, в сорок два года, он пробыл на этом посту шестнадцать лет, обеспечивая позднее финансовую подготовку Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Расположенные к нему биографы утверждают, что он настойчиво-де предостерегал императора Александра от ее развязывания и «твердо решил уйти в отставку после окончания кампании»…

И ушел… Хотя если он заранее предвидел крах экономики (особого ума тут, правда, не требовалось), то было бы честнее и логичнее уйти «до…», а не «после…».

Рейтерн был дружен с такой одиозной в истории русской экономики фигурой, как «барон» Александр Штиглиц, и в знак «благодарности» Штиглиц «по чрезвычайно дешевой цене» продал родной сестре Рейтерна — баронессе Юлии Нолькен имение в Курляндской губернии. Там в 1890 году экс-министра и похоронили.

Началу карьеры Рейтерна, закончившего Царскосельский лицей, способствовал поэт Василий Андреевич Жуковский, женатый на двоюродной сестре будущего министра. А вот кто способствовал ее продолжению — сказать непросто…

В 1854 году он поступил на службу в морское ведомство и стал сотрудником «реформатора» Константина — «константиновским орлом», поэтому считается, что Михаил Христофорович был великокняжеским выдвиженцем. Но — вот такая «мелочь»…

После лицея Рейтерн вначале три года служил по будущему вроде бы «профилю» — в Министерстве финансов. А потом на семь лет ушел в Министерство юстиции.

С 1855 же по 1858 год он за границей изучает «финансовый» строй крупнейших европейских стран (читай: Англии и Франции) и… И — Соединенных Штатов!

Вернувшись после этой долгой зарубежной стажировки в Россию, Рейтерн оказался почему-то не в «орлином гнезде», а в Комитете железных дорог, который был почти безраздельной вотчиной финансового агента царя — барона Ротшильда…

И как раз с Ротшильдами лондонскими и парижскими Рейтерн, только-только ставший министром финансов, вступил в переговоры о новых займах, на что те сразу же «откликнулись», предлагая для начала 15 миллионов фунтов стерлингов. Это был седьмой 5 %-ный заем на такую сумму!

К тому времени Российская империя стараниями «геополитиков» Николая Первого и его сынов Александра и Константина была уже в государственных долгах, как императорская фрейлина на балу— в шелках. Если к 1 января 1853 года, до Крымской войны, государственный долг составлял и так уже немалую сумму в 732 миллиона рублей, то к 1 января 1862 года он вырос до 2493 миллионов рублей.

Без малого два с половиной миллиарда золотых тогдашних рублей!

А к этим сухим цифрам я сейчас приведу занятную иллюстрацию из времен сразу же за продажей Русской Америки— из 1870 года. Рейтерну до его отставки было тогда еще восемь лет…

Бессменный держатель всех русских железнодорожных займов Лайонел Ротшильд устраивал нам в тот год очередной из них. И 19 февраля 1870 года Карл Маркс в письме издателю журнала «Diplomatic Review» Колетту писал, что барон так ловко разместил облигации русского займа, что «было просто детской игрой в кратчайший срок взвинтить их цены на 4 % выше номинала».

Еще бы было не так! Огромная потребность России в современных коммуникациях, огромная их нехватка, огромные, неевропейские расстояния и железная уверенность в том, что русский царь в конечном счете оплатит любые займы потом и кровью русского мужика…

Так что такие-то облигации — да не распродать в мгновение ока! И вот такими «детскими играми» занимались заграничные «русские» финансовые агенты.

А долг империи этим «агентам» тянул уже более чем на два миллиарда!

Да, тут не до геополитических перспектив текущего и грядущего веков…

Рейтерн, к слову, был еще и инициатором продажи частным лицам казенных горных заводов и золотых приисков — естественно, «убыточных»…

ИТАК, новый тур начал Рейтерн своей запиской Горчакову от 2 декабря…

Но остальные тоже, впрочем, не задержались. После очередного разговора со Стеклем извещает Горчакова о своем мнении и Константин — 7 декабря через Краббе.

Стиль, тон, аргументация — все схоже с запиской Рейтерна вплоть до ссылок на «будущность При-Амурского края».

Это напоминало лавину — строго засекреченную, впрочем. Но события, хотя и скрытые от ненужных свидетелей, нарастали действительно лавинообразно: 12 (24) декабря 1866 года Горчаков направляет письмо уже царю.

И там пишет: «Я не могу взять на себя ответственность сделать единоличное заключение о политической стороне вопроса и хотел бы иметь возможность обсудить его в присутствии в. в-ва. Быть может, Вы соблаговолите разрешить, чтобы вопрос был обсужден под Вашим высоким председательством в узком комитете ввиду необходимости соблюдения непременной секретности, который будет состоять только из вел. кн. Константина, г-на Рейтерна и меня. Г-н Стекль мог бы быть приглашен ввиду своего знания местных условий (уже накануне заседания Горчаков предложил пригласить еще и вице-адмирала Краббе. — С.К.)»…

Александр «соблаговолил»… Причем соблаговолил немедля — недели не прошло, и 16 (28) декабря 1866 года в парадном кабинете Горчакова в здании МИДа на Дворцовой площади в час пополудни началось особое совещание.

Состав: Александр, Константин, Горчаков, Рейтерн, Краббе и Стекль.

Причем они обошлись даже без секретаря. Да и чего там — протоколы, надо полагать, были написаны заранее.

Замечу, что в истории с подготовкой совещания Горчаков выглядит так неприглядно, что лицейского друга Пушкина можно, увы, заподозрить в прямом участии в сговоре. И заявлять так позволяет мне следующая деталь. Формально состав участников предлагал именно Горчаков. И он не то что мог, но обязан был предложить еще и кандидатуру хотя бы Врангеля. Хотя бы — предложить!

А вот же — не предложил…

Да. Фердинанд Петрович был директором РАК, но прежде всего он был верноподданным государственным деятелем и морским офицером в придачу. Что такое государственные тайны, он знал не понаслышке — он ими был набит «от кильсона до клотика». И язык за зубами держать умел.

И уж он-то, в отличие от прощелыги Стекля, «местные условия» и положение РАК знал до мельчайших подробностей. Причем в столице он в то время был. Как раз 16 декабря по запросу Рейтерна представил тому сводку данных по РАК.

Но адмирала никто на Дворцовую площадь не приглашал.

А император, «величайшим доверием и уважением» которого пользовался Врангель, по простодушному мнению Марка Твена, тоже почему-то не вспомнил о главном — как по своему положению, так и по компетентности — эксперте в части Русской Америки. Хотя память у Александра была наследственно романовская, то есть великолепная.

Я уже сказал, что совещание проходило без секретаря потому, что протоколы, похоже, были написаны заранее.

Да, основания говорить так у меня есть…

Скажем, записка Рейтерна Горчакову датирована 2 декабря, а составлена, естественно, еще раньше. И в этой записке министр финансов сообщает министру иностранных дел о финансовой несостоятельности РАК.

Но лишь 8 декабря Рейтерн получает от директора Государственного банка данные по смете доходов и расходов Компании со

следующим резюме: «Компания может существовать при благоразумных распоряжениях и коммерческих познаниях гг. директоров».

Так откуда Рейтерн черпал свои сведения? И почему проигнорировал мнение своих же подчиненных? И как он мог составить свое мнение до получения их мнения?

Нет, Русская Америка виновата была уже тем, что кое-кто очень уж хотел ее «скушать». И на «особом совещании» ее, наконец, «подали на стол» — решение о продаже было принято единогласно.

И царь его утвердил.

В его памятной книжке за 1866 год об этом записано так: «в 1 у к. Горчакова совещ. по дел. Америк, комп. Реш. продать Соедин. Штатам»…

В два часа было записано уже следующее мероприятие, и если учесть, что какое-то время требовалось на то, чтобы добраться из здания МИДа до Зимнего дворца, то получается, что Русскую Америку баре Романовы «сдали» менее чем за час!

По представлению Рейтерна ее было решено продавать за примерную цену в 5 миллионов долларов.

А ЧЕРЕЗ неделю — 22 декабря, Краббе представил Александру записку «Пограничная черта между владениями России в Азии и Северной Америкой»…

Границу в этой записке морское ведомство провело так, что голова кругом идет. Ну, черт с вами — сдали, продали континентальные владения — Аляску и более южную узкую береговую полосу вместе с архипелагом Александра.

Ну, не захотели отстоять Алеуты (хотя — почему бы и нет?).

Не оставили за собой стоящие отдельно в Беринговом море острова Прибылова с богатыми лежбищами котиков — ладно!

Но уж остров-то Святого Лаврентия, почти уткнувшийся в русскую Азию… Его-то зачем было отдавать?! Он ведь к Азии ближе, чем к Америке!

Отдавали бы тогда уж и Командоры — они от Камчатки отстоят дальше, чем Лаврентий от Чукотки.

И вот на этакой записке царь изволил с так любимыми им завитушками лично отметить: «Ладно доложено»…

Вот так…

Уже после того, как Стекль добрался до Вашингтона и «доложился» Сьюарду, тот в черновых записях синим карандашом черкнул: «Россия продает Соединенным Штатам свои владения на континенте Северной Америки и прилегающих Алеутских островах, причем граница проводится через центр Берингова пролива и включает все острова к востоку, начиная с Атту…»

То есть тот же «Лаврентий» у него в мыслях и не ночевал, да оно и понятно — не было ни гроша, да вдруг не алтын даже, а целая полтина! До «Лаврентия» ли тут!

Замечу, к слову, что якобы «прилегающий» к Америке крупный остров Алеутской гряды Атту и остров поменьше Агатту стоят к материковой России раза в три ближе, чем к материковой Америке. Они так и называются, эти острова — Ближние… И назвали их так русские.

И уж Ближние-то острова можно и нужно было выговорить в дальнейшее владение.

А Краббе все это своей картой сдавал сразу — не то что без огневого боя, но даже без боя дипломатического.

Понимали, понимали участники «особого совещания», что делают нечто нехорошее… Недаром все было обговорено в вот уж действительно узком кругу, и в этом же кругу было решено представить дело так, как будто инициатива исходит от США…

ПРЕДЛОЖЕНИЕ о таком «ходе конем» формально сделал Стекль, и оно содержалось в сводном резюме мнений.

Это резюме подготовили специально к совещанию в ведомстве Горчакова (очевидно — в Азиатском департаменте), и оно включало в себя мнение Константина — как одновременно представлявшего и себя, и морское ведомство; мнение Рейтерна — представлявшего Министерство финансов; и мнение Стекля — представлявшего то ли себя, то ли государственный департамент США.

Так вот, часть, излагавшая «мнение посланника в Вашингтоне» (не мнение МИДа), заканчивалась словами: «Важно, чтобы переговоры были устроены таким путем, чтобы инициатива исходила от Соединенных Штатов и чтобы императорское правительство не было ничем связано и сохранило право после того как предложение будет сделано, принять его или отвергнуть».

Сейчас это называется «прикрытие». Вполне допустимо предположить, что таким «патриотичным» и «предусмотрительным» пассажем Стекль страховал себя от возможных обвинений русскими людьми в игре на чужой стороне.

Конечно, не только жена Цезаря вне подозрений — российские сановники всегда и все поголовно были озабочены, конечно же, исключительно государственными интересами. Иные интерпретации цензурой не допускались, и невозможно было представить себе, чтобы самая «решительная» русская газета вдруг заявила: «Ах, он родину продает!» (хотя Россия родиной Стекля и не была)…

Но вот слухи, слухи… Они-то ведь не подцензурны. Вдруг выплывет из пределов узкого круга, что первым «Э-э!» на этот раз сказал Стекль. А кто он такой — этот Стекль? А подать сюда его родословную!

Так уж пусть «инициатива исходит» от якобы настырных янки.

Предложение Стекля было, конечно же, поддержано. Баре Романовы и их сановники тоже ведь беспокоились о своем реноме.

И ведь что забавно и грустно — хотя формально Россия предлагала янки часть своего национального «тела» в стиле жеманящейся проститутки сама, именно янки добрых сорок лет подталкивали ситуацию к такому вот «продажному» исходу!

Янки делали вид, что им до этой пустынной Аляски и прочего дела нет, но на самом-то деле они взяли курс на русские североамериканские земли еще в доктрине Монро! И как можно было говорить о дружественности США при наличии этой доктрины, я лично понять не могу.

Не могу понять я ни тогдашнего российского МИДа (ну, ладно, все понятно при Нессельроде, но Горчаков…), не могу понять и историков типа Болховитинова!

Одной антироссийской доктрины Монро достаточно для того, чтобы утверждать обратное: Соединенные Штаты умно, настойчиво, когда надо — громогласно о том заявляя, когда надо — умело изображая «равнодушие» к проблеме, вели дело к ползучей аннексии ненавистных им русских владений…

Еще до формирования доктрины Монро ее будущий автор Адамс говорил в ноябре 1819 года на заседании кабинета: «До тех пор пока Европа не найдет, что в географическом отношении Соединенные Штаты и Северная Америка являются идентичным понятием, до тех пор любая попытка с нашей стороны заставить мир отказаться от убеждения, что мы являемся тщеславными, не будет иметь другого эффекта, кроме его убеждения в том, что к тщеславию мы добавляем лицемерие».

Говорилось между своими, и поэтому говорилось о вещах хотя и бесчестных, но — редчайший случай — честно, без обиняков.

А ведь кроме доктрины Монро янки частенько проговаривались и в газетах, в публичных заявлениях (тот же Сьюард!).

И не Стекль уговаривал янки (как нам пытаются доказать те или иные американские и проамериканские историки), а янки настолько были обрадованы тем, что ход «делу» наконец дан, что все было обстряпано в кратчайшие сроки!

Суди, уважаемый читатель, сам! Стекль сошел на берег в Нью-Йорке 15 февраля, да еще на полмесяца в деловой столице США задержался — якобы с растянутой во время путешествия связкой ноги, а там — черт его знает! Не исключаю, что перед вашингтонскими докладами ему надо было доложиться Уолл-Стриту.

Сессия нового конгресса открылась 5 марта. В Вашингтон Стекль приехал где-то после 9 марта. А договор был заключен 30 марта!

Сам Стекль в апреле 1867 года писал в личном письме другу и покровителю, управляющему канцелярией МИДа В.И. Вестману: «Все дело происходило в спешке, в американской манере идти напролом».

Выходит, что уговаривать в Вашингтоне никого особо не пришлось — сами за милую душу ломили к желанному «куску» в миллионы квадратных миль.

Янки даже приличия ради не хотели тянуть время! Мало ли, что там в России может произойти! У того же Константина было немало в России и влиятельных противников. А на второго Каракозова могло ведь и не найтись второго Комиссарова.

А золотые цепи займов — они, конечно, вещь цепкая и крепкая, но при государственной решимости они разрубаются мечом.

Железо ведь прочнее золота!

Глава 9

Как баре Романовы Аляску продали…

СТЕКЛЬ получил полномочия провести в Вашингтоне переговоры, однако не имел права окончательного решения и подписания договора без санкции Петербурга. Но вряд ли в трехнедельный период между приездом русского посланника и заключением договора шли какие-то серьезные переговоры и споры. О чем было спорить, когда Петербург, как уже было сказано, все и вся сдавал сразу же — без предварительных условий.

И если верить депешам Стекля, то главная проблема была в том, чтобы уговорить янки купить у России территорию, превышавшую по площади первоначальные 13 штатов-«основателей», и заплатить за нее хоть что-то…

18 марта Стекль сообщал в наш МИД о беседе 14 марта с государственным секретарем. Сьюард тогда якобы заявил ему: «Президент… не расположен к сделке, но согласится с ней, если я сочту, что это дело было бы выгодным для Соединенных Штатов…»

Возможно, Сьюард нечто подобное Стеклю и говорил, но скорее всего подмигивая: мол, это тебе для составления депеши в Россию.

Почему я так думаю, читатель, возможно, уже и догадывается, но я вскоре это еще и поясню.

А далее, если верить Стеклю, состоялся примерно такой разговор.

Стекль сказал:

— Поскольку конгресс начал работу, я хотел бы прозондировать мнение некоторых сенаторов и членов палаты, если вы не возражаете…

— Возражаю, — сразу же запротестовал Сьюард, — эти пере-

говоры должны вестись в строжайшей тайне. Давайте сначала посмотрим, сможем ли мы договориться. После этого можно будет проконсультироваться и с конгрессом.

— И какой будет цена?

— О, вполне приличная — пять миллионов! Стекль (если верить Стеклю) пожал плечами…

— Мы могли бы дойти даже до пяти с половиной миллионов, — поспешно уточнил американец, — но не более…

— Ну, это мы еще обсудим, — закончил разговор Стекль.

В депеше Горчакову он писал: «Я буду стремиться получить 6 500 000 или по крайней мере 6 000 000. Буду продолжать переговоры и надеюсь, что смогу сообщить Вашему превосходительству в течение двух недель что-то положительное».

Итак, Стекль хотел уверить своих «коллег» по декабрьскому «особому совещанию», что в США не то что не проявляют особого интереса к предложению России, но вообще не хотят слышать о покупке.

Но я тут не верю ни Сьюарду, ни Стеклю. Я напомню читателю, что Сьюард во время Крымской войны заявил в Сент-Поле (штат Миннесота): «Обращая взор к Северо-Западу, я вижу русского, который озабочен строительством гаваней, поселений и укреплений на оконечности этого континента как аванпостов Санкт-Петербурга, и я могу сказать: «Продолжай и строй свои аванпосты вдоль всего побережья вплоть даже до Ледовитого океана, они тем не менее станут аванпостами моей собственной страны — монументами цивилизации Соединенных Штатов на Северо-Западе…»

Слова спесивые, высокомерные, тщеславные, но — что существенно — откровенные, да еще и сказанные публично! Одних этих слов было достаточно для того, чтобы понять, что элита США не просто нелояльна к России и русским, но глубоко, на уровне животного инстинкта, их не-на-ви-дит!

Ненавидит потому, что США замышлялись, создавались и развивались как будущая Империя Зла.

А Россия — пусть и терзаемая всякими рейтернами — развивалась как Страна вселенского Добра.

Недаром Екатерина Великая называла ее «Вселенной»!

Может ли Зло не желать зла Добру?

Одна эта речь Сьюарда была ярким доказательством огромной заинтересованности США в Русской Америке. Стеклю достаточно было напомнить эти слова Сьюарду, чтобы как минимум вогнать даже этого наглеца в краску.

И в том числе и потому, что ничего подобного Стекль не проделал, я в достоверность депеш Стекля относительно сути переговоров по продаже русских земель не верю.

Зато вполне достоверно и не подлежит сомнению, что Сьюард 14 марта обнаглел настолько, что попросил Стекля, чтобы Россия использовала свое влияние в Дании и склонила ее к продаже Соединенным Штатам своих владений в Вест-Индии за 5 миллионов долларов (это, похоже, была стандартная начальная цена янки за любые земли).

Годовой экспорт датских колоний составлял 2 миллиона талеров, и датчане о продаже и слышать не хотели. Что ж, Сьюард решил использовать Россию, не ценящую свои национальные богатства, как бесплатного политического посредника в деле объегоривания датчан.

Но тут уж не выдержал даже покладистый (для янки) российский МИД, и вскоре Горчаков сдержанно ответил, что Россия не считает возможным для себя рекомендовать Дании продажу ее вест-индских островов.

Царская Россия предпочитала сохранить исключительно за собой право продавать свои земли за бесценок. И еще одну странность выявляет анализ документов…

В рамках особого совещания 16 декабря было решено: «Длительный опыт г-на Стекля, как и его знакомство с американскими государственными деятелями, позволят ему предварительно проконсультироваться с сенаторами и членами палаты, которые наиболее прямо заинтересованы во владении нашими колониями, и обсудить конфиденциально это дело перед тем, как придать ему официальную форму».

Но если верить Стеклю, то Сьюард не согласился на такие консультации. А почему? Ведь из цитированной выше бумаги, подготовленной Горчаковым, прямо следовало, что некое «проаляскинское» лобби в конгрессе было. И грех было его влиянием не воспользоваться. Тем более что — как следовало из той же бумаги — Стекль был с нужными людьми знаком лично.

Так почему этот стандартный для янки канал влияния не был использован? Не правда ли — странно?

Я не исключаю, что речь у Стекля со Сьюардом об использовании «лобби» заходила, но было решено, что нечего заранее стучаться в якобы закрытую дверь. И так все будет так, как давно задумано…

НА СЛЕДУЮЩИЙ день после официальной беседы 14 марта со Стеклем Сьюард сделал доклад кабинету министров на первом же его заседании. И все сразу же одобрили «никому не нужную» покупку. Причем за цену в 7 миллионов долларов (госсекретарь подал ее своим коллегам как предельную).

С ценой, к слову, тоже получалось странно… Рейтерн в Петербурге назначил сумму в 5 миллионов. Ее же назвал Стеклю как приемлемую Сьюард, повышая ставку не более чем до 5 500 000 долларов.

Стекль обещался в депеше Горчакову, что будет добиваться 6 500 000 или хотя бы 6 000 000. И вдруг в докладе Сьюарда кабинету выплывает 7 миллионов, но и они пределом не стали — окончательно все было слажено на 7 200 000.

Не давая себе труда ломать над этими трансформациями голову, просто обращаю на них внимание читателя.

15 марта 1867 года пришлось на пятницу. А сразу же после уикэнда, в понедельник 18 марта, президент Джонсон подписал официальные полномочия Сьюарду на ведение переговоров. Замечу, что тем самым американский делегат на переговорах имел достоверное, в любой момент проверяемое кем угодно свидетельство того, что он обладает всей полнотой прав говорить не от своего лица, а от имени своей страны.

Вопрос о географических границах был решен в госдепе утром 19 марта Сьюардом на совещании с представителем береговой службы США Дж. Э. Хилгрдом, при этом восточные и западные границы уступаемой территории были определены в соответствии с предложениями Стекля (то есть в точном соответствии с запиской Краббе). Русскую Америку сдавали «чохом» — не оставляя России ни-че-го.

Даже — остров Лаврентия…

В тот же день на новом заседании кабинета Сьюард представляет на утверждение согласованный (!) текст договора, и в тот же день он утверждается.

Я не знаток истории дипломатии, но вряд ли этот рекорд был где-либо и кем-либо превзойден: все полноформатные (с момента предоставления Сьюарду официальных полномочий) переговоры не заняли и одних суток! Даже Витте-«Полусахалинский» сляпал Портсмутский мир с Японией за хотя и преступно быстрый, но существенно больший срок (в свое время об этом будет рассказано).

Однако хотя все в основном решилось 19 марта, лишь 25 марта Стекль отправил в Петербург шифрованную телеграмму, которая начиналась словами: «Переговоры завершились…».

Хотя Сьюард спешил (очередная сессия конгресса заканчивалась 30 марта), почему-то вышла некая заминка. Вызвана она была тем, что госсекретарь США передал Стеклю официальную ноту о согласии США на покупку только 23 марта, а через день Стекль передал ему свою ответную ноту.

Почему ломящий напролом Сьюард тут немного притормозил? Точно не знаю, а предположение высказать могу. 25 марта по западному стилю — это 13 марта по русскому стилю. И, возможно, желание кое-кого лишний раз поиграть с излюбленным кое-кем числом как раз и объясняет задержку в экспрессном ходе дел почти в неделю.

В соответствии с решением особого совещания 16 декабря 1866 года Стекль по окончании переговоров должен был вернуться в Петербург «для отчета о результатах этих переговоров». Тогда, надо полагать, и предполагалось снабдить его письменными полномочиями типа сьюардовых.

На деле он в телеграмме от 13 марта по русскому стилю сообщил, что «простое телеграфное разрешение подписать договор, как сказал мне Сьюард, будет соответствовать формальным полномочиям»…

Опять-таки — странно и вряд ли тоже часто встречалось и встречается в международной переговорной практике.

Тем не менее 28 (16 по русскому стилю) марта Александр утвердил проект ответной телеграммы Стеклю с разрешением продажи за 7 миллионов и подписания договора.

Тут у меня тоже возникает ряд вопросов, на которые у меня нет ответов.

Первое… Почему вначале было решено, что Стекль приедет в Петербург лично, а потом все ограничилось телеграфным обменом?

Второе… Полномочия госсекретарю США по всей форме подписал президент США на официальном бланке. А «полномочия» Стекля были удостоверены подписью почтового клерка на телеграфном бланке. Это что — в международной переговорной практике тоже норма?

Третье… Телеграфная переписка Стекля с Россией была, естественно, секретной, то есть шифрованной. Поэтому он даже часть точного расшифрованного текста (а не то что всю телеграмму!) показать американцам не мог. Это было бы почти равнозначно выдаче самого шифра, потому что телеграммы шли через телеграфный пункт госдепартамента, и, сравнив шифрованный текст с конструкцией хотя бы из двух-трех точных слов из телеграммы, стоящих друг за другом в точной последовательности, можно было найти ключ к шифру. Выходит, полномочия Стекля подтверждались, с юридической точки зрения, только словами самого Стекля. Неужели и это принято в международной практике?

НО, ТАК или иначе, ответ из России пришел в пятницу 29 марта. И тут я передаю слово сыну Сьюарда Фредерику:

«Вечером в пятницу, 29 марта, У. Сьюард играл у себя дома в вист… когда объявили о приходе русского посланника.

«Я получил донесение, мистер Сьюард, от моего правительства по телеграфу. Император дает свое согласие на уступку. Если вы хотите, завтра я приду в госдепартамент, и мы сможем заключить договор».

С улыбкой удовлетворения Сьюард отодвинул стол для виста и сказал:

«Зачем ждать до завтра, мистер Стекль? Давайте заключим договор сегодня вечером». — «Но ваш департамент закрыт. У вас нет клерков, и мои секретари разбросаны по городу». — «Не беспокойтесь об этом, — ответил Сьюард. — Если вы соберете членов вашей миссии до полуночи, вы найдете меня ожидающим вас в департаменте, который будет открыт и готов к работе».

Менее чем через 2 часа свет разливался из окон государственного департамента — работа шла там, как в середине дня. К 4 часам утра договор был переписан красивым почерком, подписан, скреплен печатями и готов к пересылке сенату президентом».

29 марта — это была пятница, и на широте Вашингтона (чуть южнее Еревана) уик-энд сулил уже достаточно приятности тем, кто ему предавался. И не было никаких причин вечером накануне уикэнда торчать по домам, вместо того чтобы куда-нибудь отправиться…

Однако госсекретарь не сомневался в готовности аппарата госдепа к работе. Почему? Не потому ли, что он отлично знал о получении телеграммы и ждал прихода Стекля?

Более того, и секретари Стекля ведь тоже не были привязаны к порогам квартир в тот уютный вашингтонский вечер. А вот же — все быстро сладилось.

Так что Фредерик Сьюард, сын Уильяма Генри Сьюарда, может просто прилгнул, и у его отца и Стекля все было договорено заранее. А в быстром ответе из русской столицы были уверены оба, поскольку Стекль в депеше от 13 марта уверял, что Сьюард «встретил сильную оппозицию в кабинете из-за согласованной цены и для того, чтобы дело увенчалось успехом, необходимо торопиться»…

К слову, об этой злосчастной депеше. В ней были и такие слова: «Я посылаю эту телеграмму по просьбе Сьюарда, который ее оплачивает…»

Но когда Сьюарду представили к оплате счет на 9886,5 доллара (сумма в тех ценах, спору нет — немалая!), то госсекретарь… платить отказался, ссылаясь на то, что он «не может считать себя обязанным платить за телеграмму князю Горчакову, которую он не подписывал и не заказывал».

Стекль напоминал, что была же договоренность — госдеп оплачивает стоимость передачи депеши, а русское правительство оплатит ответ.

Но договор был подписан, и Сьюард оказался полноправным хозяином своего слова: он его дал, он его по праву собственности и взял обратно. Телеграмму оплатил Стекль из денег, полученных за Русскую Америку — уже 22 августа 1868 год он выложил за нее 10 тысяч долларов золотом.

Такая вот история из давней русско-американской истории…

ДАЛЕЕ предстояла история с ратификацией — не менее гнусная и неприглядная…

Во-первых, янки абсолютно не хотели идти навстречу незначительным пожеланиям (не требованиям) Петербурга — в том числе по порядку выплаты денег. (С самой выплатой тоже потом была недостойная морока, при этом у Сьюарда хватало наглости — хотя почему бы и нет? — заявлять, что он-де «опасается затронуть честь (??!! — С.К.) и национальную гордость американцев».)

Зато императорское правительство ничего подобного не опасалось и без колебаний пошло на передачу во владение США всего русского колониального архива, хранившегося в Ново-Архангельске. А ведь это были не только ценные в дипломатическом, экономическом и историческом отношении документы, но еще и национальные реликвии.

Во-вторых, вся история вокруг ратификации выглядит заранее спланированным и неплохо разыгранным спектаклем — даром что академик Болховитинов пишет о серьезной «борьбе» за ратификацию.

А вот мне сдается, что все было намного проще, однозначнее, а от этого — еще подлее.

Итак, в 4 часа утра на договор о продаже Русской Америки были поставлены печати, а уже в 10 утра президент направил его в сенат для рассмотрения на предмет ратификации. Поскольку сессия конгресса в тот день заканчивалась, Джонсон созвал чрезвычайную исполнительную сессию сената.

В секретном донесении Горчакову от 3 апреля Стекль сообщал: «Этот документ подлежит утверждению сенатом, и палата представителей должна затем выделить средства для оплаты покупки».

Стандартным клише относительно того, как янки покупали у нас Русскую Америку, в которой Аляска составляла лишь часть, является утверждение, что сенат был вначале против сделки, а почти вся, мол, американская Америка подняла возмущенный шум по поводу напрасной-де траты денег администрацией на покупку чуть ли не прошлогоднего снега.

Но все это — злостная и гнусная чепуха. Даже не очень внимательное изучение даже небольшой части документов и фактов говорит о прямо противоположном.

Повторяю — о прямо противоположном!

ВПЕЧАТЛЕНИЕ о неприятии Америкой нового территориального приобретения сразу же постарался создать сам Стекль в своих депешах в русский МИД. Он переслал туда целый ворох газетных публикаций с более чем броскими заголовками: «Глупость Сьюарда» («Seward's folly»), «Ледяной сундук Сьюарда» («Seward's ice box»), «Моржероссия» («Walrussia» от «walrus» — «морж» и «Russia» — «Россия») и т. д. и т. п.

Самыми весомыми и «душистыми» в этой куче были статьи из нью-йоркской «Трибьюн» Гораса Грили.

Выходцу из семьи бедных фермеров, Грили было тогда пятьдесят шесть лет, и прожил он их бурно и сумбурно: в тридцать лет в 1841 году основал при поддержке Сьюарда (!) эту самую «New York Daily Tribune», выступал против рабовладения, поддерживал Линкольна, печатал Маркса и Энгельса, был противником рабовладельческого билля «Канзас-Небраска», довел тираж своего еженедельника до 200 тысяч, потерял почти половину подписчиков на поддержке, экс-президента рабовладельческих Конфедеративных

Штатов Дэвиса (одного из инициаторов билля «Канзас-Небраска»), и опять критиковал и критиковал, а если надо — одобрял…

Типичный самоуверенный (на публике) янки-«self-made-man» («человек, сделавший сам себя»)… Хотя сделали его, конечно же, все эти дэвисы и сьюарды…

А статьи Маркса? Ну, это дань «свободе», удобный фиговый листок.

Болховитинов пишет об «остроумии и высоком профессионализме» Грили, но профессионалом этот профессиональный социальный хамелеон был лишь в деле массового загаживания общественного сознания плоскими шуточками и самыми низкопробными чувствами (о мыслях тут говорить не приходится). Вот отрывок из его статьи «Русское шарлатанство»: «На бумаге нет места лучше Русской Америки. Климат великолепный и вполне теплый зимой; ледяные поля неисчерпаемы. А эскимосы ищут защиту от палящей жары арктического лета… Страна покрыта сосновым лесом, цветущими зелеными садами вдоль побережья, где имеется также множество моржей. Пшеница, тюлени, ячмень, белые медведи, нерпа, айсберги, киты и золотые жилы — все вплоть до 60 северной широты…»

Читаешь и думаешь: а не издевался ли Грили над русскими и «глупостью» своего бывшего благодетеля Сьюарда, самим же Сьюардом на то благословленный? Надо же было обеспечить видимость «дискуссии», а заодно и Стекля — подходящими «информа-ционно»-дезинформационными материалами для Петербурга.

А также — дать предшественнику Болховитинова, советскому профессору Семену Бенциановичу Окуню, возможность поддерживать версию Стекля в своем опусе «Российско-американская компания», изданном в 1939 году.

Хотя еще в 1934 году даже американец профессор Бейли показал, что большинство американских газет поддерживало покупку. Позднее было подсчитано, что против была примерно треть — дураки-то случались и в Америке. Но даже на Юге США почти две трети газет публиковали одобрительные статьи.

Еще бы они были против! На самом-то деле янки давно присматривались к богатейшим — в потенциале — русским владениям. Что там амбициозные речи Сьюарда в Сент-Поле! Есть у нас свидетельства и посерьезнее…

Смитсоновский институт, открытый в 1846 году при поддержке Джона Куинси Адамса на завещанные английским химиком и минералогом Джеймсом Смитсоном сто тысяч фунтов стерлингов, был в то время крупнейшим исследовательским центром США, с которым не мог равняться ни один американский университет. И этот комплексный научный центр давно вел тщательные и подробные исследования природных ресурсов Русской Америки.

То есть вел умный, многолетний, стратегический сбор информации при ее последующем квалифицированном анализе и (тут двух компетентных мнений быть не может!) выдаче соответствующих практических рекомендаций высшим властям США.

А мощный пропагандистский эффект в реальном масштабе времени обеспечил тот самый Коллинз, который был автором идеи американо-российского телеграфа. Он — эксперт вполне знающий — после согласования со Сьюардом опубликовал в начале апреля меморандум, где подчеркивал богатые запасы рыбы, леса, пушнины и… золота в Русской Америке. Говорил Коллинз и о значительной ценности поставок из Русской (отныне, увы, уже не Русской) Америки «очень чистого льда» в Калифорнию. Тогда ведь электрических холодильников не было!

Меморандум появился в «New York Times», «New York Herald», «New York World», «Chicago Tribune»…

Нужны ли здесь комментарии?

И я без комментариев просто добавлю, что эти же влиятельные органы среди прочих мнений в поддержку договора опубликовали письма генерала М.К. Мигса и командора Дж. Роджерса. Между прочим, эти письма опубликовал и «противник» покупки Грили.

Мигс признавался: «Ценность Русской Америки, ее рыбных и минеральных богатств превосходит жаркие прерии Мексики и плодородные плантации Кубы».

А Роджерс, много лет изучавший север Тихого океана, отмечал «ничтожную (!!! — С.К.) цену покупки» и подчеркивал, что США «приобретают полосу побережья, равную Норвегии (это было преуменьшением, к слову, в разы! — С.К.), снабжающей лесом чуть ли не всю Европу».

Вот бы эти публикации — да под нос рейтернам, краббе и горчаковым! Да они, похоже, и сами все знали неплохо. А если не знали, то, проявляя служебное несоответствие и занимая высшие государственные посты, являлись фактически государственными преступниками.

Как, впрочем, и их августейшие шефы…

ПЕРВОЕ сообщение о договоре появилось уже в 4 часа дня 30 марта в газете «New York Commercial Advertiser», издаваемой другом Сьюарда — Т. Видом. Вечером сообщение было передано в Ассошиэйтед Пресс и распространено по всей стране.

Газета Вида писала: «Это приобретение более чем вдвое увеличивает Тихоокеанское побережье Соединенных Штатов… Уступаемая территория… включает ряд островов и имеет огромное значение в качестве морской базы (depot) по стратегическим соображениям. Она представляет собой ценную пушную область и включает огромную территорию, владение которой склонит в нашу пользу обширную тихоокеанскую торговлю…»

Независимо от нее «Philadelphia Inquirer» через три дня сказала об этом же: «Полуостров Аляска и Алеутские острова могут стать очень полезными для любой державы, имеющей морские интересы… Придет время, когда владение этой территорией обеспечит нам господство на Тихом океане».

Чикагская «Evening Journal», сомневаясь в текущей ценности новоприобретенной территории (но не отрицая, впрочем, ее торговых перспектив), тоже подчеркивала стратегическую роль Русской Америки.

Всё они, как видим, прекрасно понимали! И на радостях проговорились! Рыба, меха, леса, холодильный лед и даже золотишко — это так, крупные мелочи! А вот стратегическое геополитическое значение Русской Америки, прибираемой к рукам янки, было бесценным! Оно ценилось на вес не золота, а на вес будущего могущества и господства!

Причем основные базы янки могли иметь (и потом имели) южнее — в зоне Сан-Франциско. Но более существенным оказывалось то, что теперь на американском тихоокеанском побережье таких баз не могла иметь Россия!

И поэтому я только плечами пожимал, читая утверждения Болховитинова, что «ратификация договора оказалась отнюдь не легкой»…

Только полнейший политический и геополитический глупец, бросив взгляд на тогда уже практически точную карту Тихого океана, не завидовал России, имеющей возможность заградить барьером Алеут, протянувшимся от русской Чукотки до русской Аляски, все Берингово море и контролировать тот пресловутый Северо-Западный проход из Тихого океана в Атлантику, который, «искал» Кук и которым в начале XX века впервые прошел Амундсен.

А янки в делах практических были весьма дальновидны и съели тут собаку, слона и осла в придачу!

Идиотствующие цари и литераторствующие славянофилы предавались пустопорожним и неосуществимым мечтам о черноморских проливах. И под эти мечты Россия упускала из рук реальный, уже давно достигнутый контроль над Беринговым проливом!

Эх!

ПРИХОДИТСЯ ли удивляться, что вся «борьба» в сенате заняла всего полторы недели. Еще 7 апреля Стекль в частном письме Горчакову утверждал: «Господин Самнер, председатель комитета по иностранным делам, пришел просить меня снять с обсуждения договор, который, по его мнению, не имеет шансов на утверждение. Я наотрез отказался.

Если бы договор сразу же поставили на голосование, он был бы отвергнут».

Это написано 7 апреля…

А10 апреля договор поставили на голосование, результатом которого было: «за» ратификацию — 37 голосов, «против» — 2.

Н-да…

Ведущим экспертом по проблеме у нас был и остается Николай

Болховитинов, почему он на этих страницах и поминается так часто. Но этот эксперт, за сообщение многих фактов которому я благодарен, в оценках своих то и дело, мягко говоря, далеко не корректен. Так, он пишет, что сенатор Самнер вначале предлагал Стеклю снять договор с обсуждения, и лишь потом «взгляды Самнера претерпели серьезные изменения».

Но о таком странном предложении Самнера известно из письма Стекля. А разве можно верить его словам? Ведь они сплошь и рядом имеют «двойное дно»!

В действительности Самнер был одним из активных сторонников быстрейшей ратификации (собственно, противников у нее почти и не было).

Утром 8 апреля Самнер на заседании комитета по иностранным делам предлагает представить договор на утверждение сенату. Из восьми членов комитета — шесть «за» («против» были Фессенден от штата Мэн и Паттерсон от Нью-Гемпшира).

В 13 (ну что ты сделаешь с этим «13»!) часов 8 апреля Самнер начинает свою трехчасовую речь перед сенатом.

«Дискуссия» заняла один день — 9 апреля. Против выступала опять же пара сенаторов — Фессенден и Ферри от Коннектикута.

И в тот же день покупка Русской Америки была сенатом утверждена с известным нам итогом голосования — 37 «за» и 2 «против» — все тот же Фессенден и Морилл от Вермонта…

Итого — все время жестко против был лишь один Фессенден.

Ну, так где же усматриваются тут хоть малейшие борьба и противодействие?

СУММА сделки составила 7 миллионов 200 тысяч долларов (немного более 11 миллионов рублей).

В том году, когда вопрос о продаже был поставлен Константином (в том смысле, что великим князем этот вопрос некие силы «поставили»), то есть в году 1857-м, бюджет Министерства Императорского Двора «тянул» на 11 миллионов 653 тысячи 600 рублей.

В 1867 году этот бюджет царственных бездельников и их холуев был определен в 10 миллионов 933 тысячи 500 рублей.

Доходы государственного бюджета Российской империи в том же году составили почти 439 миллионов рублей. Итак, продажа Русской Америки увеличила доходы русского бюджета всего на два с половиной процента в одном-единственном году!

Прибыток великий, нечего сказать!

Янки же, выложив всего семь миллионов долларов, получили Русскую Америку и обеспечили себе перспективы тихоокеанского могущества за счет добровольной геополитической кастрации России.

Даже Мексике — за Новую Мексику, Верхнюю Калифорнию и Техас — американцы заплатили в 1848 году по договору Гуаделупе — Идальго 15 миллионов более дорогих тогда долларов. Хотя это были территории, принадлежащие слабой стране, и их потенциальная принадлежность США выглядела достаточно естественно уже потому, что достаточно естественной выглядела граница между США и Мексикой по Рио-Гранде.

Да плюс янки пришлось выплатить тогда 3 миллиона 250 тысяч компенсации своим же гражданам.

Итого — более 18 миллионов.

Англия по делу «Алабамы» выплатила Соединенным Штатам в 1872 году пятнадцать с половиной миллионов долларов. И за что!

Во время Гражданской войны Севера и Юга по заказу Конфедерации Штатов Америки — государственного союза рабовладельцев-южан, в Англии был построен и снаряжен парусно-паровой крейсер «Алабама», который эффективно вел каперскую войну и потопил то ли 53, то ли даже 70 судов северных штатов до того, как сам был потоплен корветом «Кирсардж».

Общий ущерб от действий «Алабамы» и двенадцати других крейсеров конфедератов английской постройки составил более 19 миллионов долларов.

Так вот, после войны янки подняли вселенский шум, требуя, чтобы Англия выплатила им компенсацию в 15,5 миллиона долларов за то, что их суда топил корабль, построенный англичанами. Не английский корабль, а корабль, англичанами лишь, повторяю, построенный.

Претензии — на мой взгляд, достойные сумасшедшего, однако специальный арбитражный суд в Женеве вынес решение в пользу США, и это решение стало основой Вашингтонских правил нейтралитета (впоследствии напропалую, естественно, нарушаемых прежде всего самими янки).

А тут за неслыханное национальное унижение — да не разовое, а вечное! — Россия с трудом получила 7 миллионов! Зато влиятельный вашингтонский адвокат, бывший министр финансов Р. Дж. Уокер в июле 1868 года назвал покупку Русской Америки «величайшим актом» администрации Джонсона — Сьюарда. Он писал Сьюарду: «Театром наших величайших триумфов призван стать Тихий океан, где у нас скоро не будет ни одного грозного европейского соперника. Конечным итогом станет политический и коммерческий контроль над миром».

Такие вот «изоляционистские» и одновременно «дружественные России» мысли и чувства.:.

И этот Уокер был в то же время адвокатом русской миссии в Вашингтоне и «помогал» Стеклю (за 26 тысяч долларов золотом) «уговаривать» сенаторов «согласиться» на покупку.

Вот так!

Между прочим, о компенсациях и вознаграждениях… На донесении Стекля от 7 (19) апреля Александр собственноручно написал: «За все, что он сделал, он заслужил особое «спасибо» с моей стороны».

И лучший друг Ротшильдов и Штиглица, министр финансов Рейтерн выделил из казны — для вознаграждения Стекля и Бодиско — ни много и ни мало, а ровно 30 тысяч рублей!

Вот хоть режь меня, уважаемый читатель, а я уверен, что цифра зта была взята им намеренно — как символическая. Он бы, конечно, с большей охотой санкционировал выплату прямо 30 сребреников, но эта валюта имела хождение лишь в библейские времена.

Стекля, надо полагать, не обидела и другая сторона, да и сам он в процессе выплат по покупке руки как-то «погрел». Однако барон был «обижен» — тем более что на лично его долю пришлось только 25 тысяч (5 получил Бодиско). Но ведь и Иуд тут было, похоже, двое — посланник и секретарь миссии.

ВСКОРЕ «акт купли-продажи» был «ратификован» Александром — за себя, а также «за… наследников и преемников».

Как свидетельствовала запись на оригинале договора, «императорская ратификация» была дана «мая 3 дня в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот шестьдесят седьмое, царствования же нашего в тринадцатое»…

И так часто тут затесывается в дело эта символическая чертова дюжина, что задумываешься: может, они, эти кое-кто, специально все именно к тринадцатому году царствования и приурочили?

Черт их знает…

Тем более что только черт это и знает!

Официально Русская Америка была теперь куплена и продана, хотя церемония передачи произошла лишь осенью 1867 года. Но даже к этой осени расходы американского бюджета на «русскую» покупку еще не утвердила палата представителей.

А весной этого года царь — веселящийся то и дело до легкомысленных слез, принял приглашение Наполеона III посетить Парижскую выставку и двинулся туда вместе с семейством и свитой (прибыток с продажи есть, можно и погулять!).

Еще не доезжая до Парижа, Александр телеграфировал в русское посольство приказ: заказать для него ложу в «Варьете», где шла оперетка «Дюшесс де Герольштейн» — даром что в ней в неприличном виде была представлена Екатерина Великая.

В «Варьете» отправились сразу после обеда у французского императора…

Была там, к слову, и старшая дочь Николая Первого, сорокавосьмилетняя великая княжна Мария Николаевна — президент Академии художеств. И ее подруга, Мария Васильевна Воронцова (урожденная Трубецкая), говорила ей: «Маша, как тебе не стыдно, ведь она — великая государыня!»

Сказать же Александру, что некрасиво посещать парижский балаган, где даже в момент приезда русского царя дают антирусскую оперетку, позорящую его прабабку, никто, естественно, не мог.

А сам он этого не понимал.

Не понимал!!!

Понимаешь, уважаемый мой читатель, не по-ни-мал…

Так болела ли у него душа за какую-то там далекую, в глаза никогда им не виданную Русскую Америку?

Глава 10

После продажи…

ТЕЛЕГРАФНОЕ сообщение Ассошиэйтед Пресс от 31 марта о покупке Соединенными Штатами Русской Америки ошеломило и американцев и русских (всех остальных, и особенно — англичан, впрочем, тоже).

Но если янки были ошеломлены радостно, то русские хотя тоже не верили своим глазам, читая это сообщение, но не верили потому, что это просто в голове не укладывалось — не то что в сердце!

Газета издателя «Отечественных записок» Андрея Александровича Краевского «Голос» даже через несколько дней после получения сообщения из Вашингтона в номере от 23 марта (4 апреля) называла его «невероятным слухом» и «злой шуткой над легковерием общества».

В номере от 6 апреля «Голос» писал: «Лиха беда начало: сегодня слухи продают николаевскую железную дорогу, завтра — русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут те же самые слухи продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет… Какой громадной ошибкой и нерасчетливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли повторить теперь подобную ошибку? И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь 5–6 миллионов долларов? Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их? Нет, решительно отказываемся верить этим нелепым слухам».

Но это были не слухи…

«Голос» возмущался открыто и в реальном масштабе времени, а вот осторожный министр внутренних дел Петр Александрович Валуев записал в своем дневнике 22 марта (3 апреля) лишь для отдаленных потомков: «Получено известие об уступке нами наших американских владений… Никто из нас об этом не знал, кроме кн. Горчакова, министра финансов и Краббе. Странное явление и тяжелое впечатление… Мы втихомолку продаем часть своей территории…»

В Европе все были удивлены и от удивления нас иногда даже жалели. Газета «Индепенданс белж» сгоряча написала правду: «Что касается России, то трудно объяснить причины, побудившие ее уступить американцам свои колонии в Америке, так как они составляют ключ от Берингова пролива и всегда так упорно отстаивались ею».

Русская Америка была вообще-то ключом ко всему Тихому океану, где в то время уже начинали формироваться совершенно новые геополитические условия. Ведь в Японии в следующем, 1868 году была открыта та эпоха глубоких реформ — «революция Мэйдзи», о которой автор еще расскажет в свое время читателю достаточно подробно.

ТАК что же это было — глупость, историческая слепота или холодное, точно обдуманное преступление?

А может — просто шкурничество? Михаил Иванович Венюков, русский географ и этнограф, выпускник Академии Генерального штаба, член Русского географического общества с 1859 года (с 27 лет), член географических обществ Англии, Франции, Швейцарии, исследователь Дальнего Востока, Амура, Тянь-Шаня, Кавказа, был человеком явно хорошо осведомленным. В 1877 году он эмигрировал из России, а в 1895–1901 годах издал свои воспоминания —. бесцензурно, в Амстердаме, где, в частности, сообщал, что акционеры РАК после обнародования факта продажи вовсю занимались спекулятивными махинациями с акциями компании, чтобы получить за них от казны побольше, и особенно в том отличился великий князь Константин…

Думаю, здесь, как во всяком крупном событии, хватало всего.

Ведь РАК, как и вся «элитная» Россия, тоже постепенно вырождалась и в перспективе при таких «царях» и их министрах не могла бы сохранить себя как явление национальное. Это ведь внук Александра Второго — Николай Второй, и духовные потомки краббе и рейтернов через тридцать лет привели Россию к авантюре Китайско-Восточной железной дороги, КВЖД, и к бездарному порт-артурскому «проекту». Впрочем, тут я забегаю далеко вперед…

Но вот что точно — так это полная несостоятельность утверждений академика Болховитинова насчет того, что «отпадают все далеко идущие «гипотезы» и «предположения» о тайных мотивах «позорного решения», включая подкуп лиц из окружения Александра II»…

Как это «отпадают»? Наоборот! Изучение проблемы неизбежно, как впадение рукавов дельты Волги в Каспийское море, наводит на мысль о сговоре внешних антирусских сил и их внутренних агентов влияния с целью исключить в будущем условия могущества на Тихом океане России и обеспечить доминирование там Америки.

Это был давний, долго формировавшийся заговор… Я ранее высказывал свое глубокое убеждение в том, что третье плавание Кука было прежде всего акцией стратегической разведки. И один ли Кук выступал тут агентом Запада?

Внешний мир и особенно — силы наднациональные очень волновал вопрос: «А что там, на таинственном русском севере?» Академик Вернадский в уже упоминавшихся мной «Очерках по истории естествознания в России» хорошо написал об этом: «Еще в 1712 году Лейбниц (явно связанный с тайными силами. — С.К.) пытался выяснить и получить известия о «людях, отправившихся из Сибири на север так далеко, что они наконец пришли в теплые страны»… Значительно позже — уже после не только экспедиции Беринга, но и Великой Северной экспедиции, во второй половине XVIII века — ряд ученых (и только ли ученых! — С.К.)… считали, что около полюса находятся теплые страны, что северо-восточный проход в Индию может быть найден и что только политические соображения… русских скрывают действительность, а академики Гмелин, Миллер и другие (то есть члены русской Академии наук. — С.К.) заведомо писали ложное…»

Завистливый и необоснованно подозрительный, меряющий все на собственную своекорыстную мерку, ненавидящий Россию как раз за то, за что природная немка императрица Екатерина назвала ее «Вселенной», Запад не мог оставить нас в покое и не мог не противодействовать нашему возвышению.

Примерно во времена того же Кука «первенствующий профессор в университете в Единбурге и королевский историограф по Шотландии» Уильям Робертсон отправился в Россию за сбором материалов почему-то не по истории российского императорского двора, а о географических открытиях русских в северо-западной Америке…

Об англичанине Биллингсе и его коллеге по третьему плаванию Кука американце Джоне Ледьярде, совершившем разведывательное «путешествие» в Сибирь в 1887–1888 годах, я писал.

А вот странная фигура еще одного англичанина — Макместра. Девять лет ходил в Восточную Индию, затем осел в Гамбурге, женился, народил пять детей. И вдруг с рекомендацией российского поверенного в делах в Гамбурге и Ганновере Форсмана явился в 1801 году в правление РАК и предложил свои услуги, наговорив с три короба… Он и Курилы поднять брался, и Баранову был готов помогать в Кадьяке, и рассказал о слабостях английской торговли, и оставлял в залог жену и детей в Петербурге, и половину просимого жалованья (немалого — 15 тысяч рублёв в год) был готов оставить в компании ее акциями, и в русское подданство был готов вступить…

Затем его след теряется… Авантюрист? Возможно… Но мне видится и в нем (уж простится автору читателем такая подозрительность!) еще один английский разведчик…

А странные смерти светил Русской Америки?

А «конвенционные» страсти вокруг нее в конце царствования Александра Первого?

А доктрина Монро?

А зловещие фигуры Нессельроде и всех этих рейтернов и краббе?

А странности с «обоймой» из трех «российских» в кавычках посланников?

О двух из них — Бодиско и Стекле, я уже сказал достаточно,

но — не все уже потому, что не сказал еще, что они оказались абсолютными чемпионами по сроку пребывания в США среди русских дореволюционных дипломатических представителей —17 и 14 лет соответственно.

До них и после них типичный срок — два-четыре года, редко — семь. А они пробыли в США много более десяти лет, и через этот десятилетний рубеж кроме них перевалил лишь еще один — Павел Андреевич фон Криденер…

Я НАМЕРЕННО ничего не сказал о нем тогда, когда речь шла о той эпохе, в которую этот потомок старинного немецкого рода, восходящего к XIV веку, представлял Россию за океаном.

Эпохой этой было царствование Николая Первого, которую можно назвать также и эпохой Карла Нессельроде…

И вот в самом начале воцарения Николая (Карл «царствовал» уже несколько лет), 15 июля 1826 года Криденер назначается посланником России в США с задачей «увековечить согласие, которое характеризует их настоящие отношения». Нессельроде в инструкциях ему указывал на «совпадение интересов и взаимность в выгодах», а также на то, что «между Россией и Соединенными Штатами существует союз, который мы считаем нужным развивать».

Криденер и развивал, активно содействуя заключению того русско-американского торгового договора 1832 года, который закрепил «конвенционный» грабеж Русской Америки.

В 1828 году янки установили таможенные тарифы, названные потом «Tarif of Abominations» — «тарифы абсурда» («abomination» также означает «ужас, мерзость, отвращение»). Они составляли 37–49 % от стоимости ввозимых товаров. Причем тарифами абсурда облагались даже товары, в США не производившиеся и, следовательно, конкуренции внутренним производителям не составлявшие.

От этого особенно страдал русский экспорт, и вот Криденер якобы активно добивался отмены тарифов и к 1932 году добился. А потом и заключил с янки торговый договор. Все это напоминает опять-таки игру, отвратительную тем более, что Россия стараниями

Криденера в 1830 году сыграла решающую роль в заключении договора США с турками, обеспечившего янки выгодные торговые позиции в Турции и на Черном море.

Одиннадцать лет посланничества Криденера в США — это очень важные годы, многое определившие в будущем падении РАК и Русской Америки. И случайным ли совпадением это оказалось?

Павел Криденер был сыном русского посланника в Дании Алексея Ивановича Криденера и мистической знакомицы императора Александра Первого — Юлии Криденер. Влияние Криденер на царя было исключительно негативным в психологическом отношении, а как она влияла на него политически — сказать сложно…

Но мне она представляется до некоторой степени чем-то вроде того, чем была для физика-ядерщика Андрея Сахарова Елена Боннэр — некой гипнотизирующей дамой, подавляющей личность ей доверившегося и навязывающей ему волю — не свою, а волю тех, чью волю она выполняет.

Вот сын такой матери и представлял Россию в США тогда, когда Америка готовилась к новому подъему — в том числе и за счет России.

Криденера сменил Бодиско.

А Бодиско — Стекль…

НЕТ, воля ваша, но вокруг Русской Америки с самого ее начала вилось столько разного рода «тумана» англосаксонского и еще кое-какого происхождения, что до него далеко и знаменитому туману лондонскому…

И никто теперь — после моего собственного анализа истории Русской Америки, не убедит меня, что в финальной ее части тоже не обошлось без густого тумана и ловко поставленных дымовых завес!

Одна продажа острова Святого Лаврентия тут оказывается тем шилом, которое торчит из мешка и колет глаза откровенной правдой о продаже Русской Америки: да, это грязная сделка, сговор, сознательное предательство кем-то из элиты национальных интересов России…

Уж Лаврентий-то в договор можно было и не включать!

И уж Лаврентий никак не встраивается в версию о том, что янки желали покупкой Аляски зажать в геополитические «клещи» англичан в Канаде.

С момента продажи прошло более десяти лет, и 17 февраля 1870 года Маркс писал из Лондона своему другу Людвигу Кугельману в Ганновер о неком горе-аналитике Готфриде Кинкеле: «В его глазах уступка русской части Северной Америки была не чем иным, как дипломатической хитростью русского правительства (н-да! — С.К.)… Но главное заключается в следующем: американский конгресс опубликовал недавно документы об этой сделке. Там имеется, между прочим, отчет американского поверенного, который прямо пишет в Вашингтон: с экономической стороны приобретение это пока не стоит ни цента, но янки благодаря этому отрезают, с одной стороны, Англию от моря и ускоряют присоединение всей британской Северной Америки к США. Вот где собака зарыта».

Вряд ли можно было безоглядно доверять «документам» конгресса (тем более что Маркс с ними был знаком, по утверждению некоторых источников, в изложении «Times»), но в сообщении Маркса ценно и верно прежде всего то, что из него видно активное, инициативное отношение США к проблеме.

А ведь нам то и дело заявляют, что инициатива исходила от России, от Константина…

Выходит — нет! Русскую официальную элиту (того же Константина) просто умно подталкивали к идиотским и предательским (с точки зрения национальных интересов России) инициативам. Исходный же толчок процессу дали другие…

Александр Третий еще в бытность наследником престола — в 1879 году, писал о своем дяде: «Генерал-адмирал делает, что ему другие вбивают в голову. Просто злость берет иметь дело с такими людьми». Вот уж что точно, то точно…

И еще одно… Маркс зря доверился уверениям в экономической никчемности сделки для США — один чистый лед для калифорнийских мясных туш по дешевке чего стоил… А ведь было же еще и чистое золото!

Но что верно — янки особо не стремились развивать доставшиеся им новые территории (я к этому моменту еще вернусь), и поэтому им тогда было выгодно публично заявлять, что виноград-то мелок…

Далее… Подобные публикации «документов конгресса» косвенно поднимали авторитет русского царя — мол, продажей он подрывал могущество вечной антагонистки России — Англии. Хотя Канада — вопреки прогнозам Маркса и не его одного — так и не стала юридически новым штатом США.

Так что «собака была зарыта» не в желании лишить Англию ее заокеанского доминиона (Канада стала им как раз в год продажи Русской Америки — в 1867 году). Собака была зарыта именно в лишении России той ее части Американского континента, которая придавала России принципиально иной облик не только на Тихом океане, но и на всей геополитической карте мира.

Этого Маркс не понял. И уже не в развитие мысли, а просто так, «в довесок», приведу такую вот деталь из его письма 1870 года… Он писал Кугельману, что курс рубля на лондонской бирже упал до 28–29 пенсов при норме в 40 пенсов. А одной из причин было то. что вследствие конкуренции американских хлебов на мировом рынке вывоз хлебов из России сократился на одну треть.

Всего лишь одна цитата, относящаяся к продаже Русской Америки. Но как перемешано в ней точное и ошибочное, подлинное и притворное. И это для освещения (или — затемнения?) проблемы очень характерно.

ВОТ ЕЩЕ одна ее сторона — алеуты…

«Словарь американской истории с колониальных времен до Первой мировой войны» издания 1997 года под редакцией академика Фурсенко сообщает, что алеуты (самоназвание — унанганы) к середине XVIII века имели численность «от 10 до 25 тыс. чел.».

И уже эта исходная цифра дает возможность для любых манипуляций. Если алеутов к моменту начала эпохи Шелихова было, скажем, фактически 10 тысяч, а через полсотни лет стало фактически же 15 тысяч, то все равно можно заявлять, что русские истребляли алеутов массами, если принять их исходную (по Фурсенко) численность в 25 тысяч человек.

Поэтому не приходится удивляться, что в том же источнике сказано: «Алеуты, добившиеся высокого совершенства в морских промыслах, стали объектом жестокой эксплуатации со стороны русских купцов, в результате чего о-ва обезлюдели (ок. 2,5 тыс чел. к 1834)».

Ну, не русские, а просто людоеды — хоть в Нюрнбергский трибунал их отдавай!

Еще один нео-«петербуржец», профессор Андрей Гринев опубликовал в номере 8-м журнала «Вопросы истории» за 2003 год статью с названием «Характер взаимоотношений русских колонизаторов и аборигенов Аляски», где много распространяется о жестоком-де избиении русскими промышленниками алеутов.

Вообще-то Алеутские острова — это не Аляска, а Алеутские острова. Но профессор-то имеет степень доктора исторических, а не географических наук, так что — что уж там… Тем более что об историях он пишет неприглядных — да еще со ссылками на архивы Русского географического общества, на известных нам Сарычева, Головнина, Хвостова с Давыдовым…

Русский передовщик Иван Соловьев выглядит в изображении Гринева холодным садистом. Для того чтобы проверить, на каком-де человеке остановится пуля, Соловьев якобы простреливал двенадцать связанных вместе алеутов. Как можно связать в ряд двенадцать (!) человек, да еще так, чтобы они стояли по струнке, когда их убивают, профессор не задумывается. И он же не дает себе труда спросить: насколько достоверны используемые им сведения И.Е. Вениаминова, автора труда 1840 года «Записки об островах Уналашкинского отдела», жившего через семьдесят пять лет после Соловьева? И все ли верно говорили таким «информаторам» некие «старики-алеуты»?

Гринев называет цифры якобы «уничтоженных Соловьевым» алеутов на одних лишь Лисьих островах — то ли три, то ли пять тысяч человек (оговариваясь, правда, что некоторые исследователи считают эти цифры явно преувеличенными). Но у Соловьева при таких масштабах избиения просто не осталось бы порохового припаса на морских бобров!

Ничтоже сумняшеся, Гринев упоминает и тот «Репорт морехода Ивана Соловьева прапорщику Т.Н. Шмалеву» из издания 1948 года, который в главе 2-й цитировал и я…

Но — лишь упоминает…

Еще бы! Если прочесть его весь, то профессорские обвинения как-то сразу станут неубедительными и сомнительными. Жаль, не могу я привести этот «репорт» полностью. Однако вот небольшая, вполне представительно описывающая ситуацию часть его…

Бывшие «толмачи»-алеуты Соловьева — Агюяк и Кашмак, вышедшие к русским добровольно, рассказали гостям об избиениях русских алеутами, и предупредили, между прочим, вот о чем: «Тоены (то есть старшины, вожди. — С.К.) того острова… мужиков (то есть простых алеутов. — С.К.) склоняли: как-де русские придут и ежели благополучно выдут на землю и поселятся на наших островах, доколе станут жить вместе, тогда походами на них не ходить, нам-де удачи не будет, а жить-де сперва станем дружно; а как разъедутся на промысел по артелям, тогда-де учиним нападение вдруг, чтоб они из одной в другую артель не могли подать вести, и так обманом русских путче можем прибить всех без остатку…»

Вот так…

Написав это, Соловьев далее признался: «И я, как услышал о таком неблагополучии, весма стал жить осторожно…»

Иван Соловьев не был профессором и образованным человеком. Он даже терминологией европейской морской не пользовался и в своем «репорте» писал так: «Курш (курс. — С.К.) имели глубником (по-поморски — ветер от северо-запада. — С.К.) на обедник (юго-восток и ветер с юго-востока. — С.К.)…», «курш… между западом и шолоником (юго-западный ветер. — С.К.)…» И не предполагал русский передовщик, что его корявые (с точки зрения, впрочем, каллиграфии, а не стиля) строчки через века будут изучать ученые и квазиученые… Поэтому писал он явно искренне — о том, что делал и что думал. А вот же — нет в его рассказе и намека на презрение к алеутам, нет любования собой. Вот он пишет об одной из своих поездок и честно сообщает: «А в том разъезде от тамошних народов никаких шалостей не видал, ибо я, охраняя себя, и с ними обходиться имел притом крепкую предосторожность».

Соловьев описывает и стычки с алеутами. Ведь это было не кино — это была жизнь, жизнь в жесткие и жестокие времена. Но было-то у Ивана-передовщика с самого начала всего 55 человек (из них 13 — камчадалы), да от болезней 28 человек умерли. Алеуты же, между прочим, умели искусно бить сторожкого морского зверя. Если бы им противостояла горстка алчных убийц, то вряд ли островитяне позволили бы ей истреблять себя тысячами (!).

Нет же — новорусские академики и профессора увлеченно уверяют нас, что наши предки были ничем не лучше в своем поведении с аборигенами колонизуемых ими мест, чем англосаксы, испанцы и прочие европейцы в их колониях. Что аборигенов Северо-Западной Америки русские безжалостно (а то и для забавы) выбивали так, как это проделывали по другую сторону Америки янки…

Но все ли так было на деле?

ВО-ПЕРВЫХ, вряд ли и в лучшие времена на Алеутах было более 10 тысяч коренных жителей — основания так полагать есть, потому что мало-мальски достоверные переписи XIX века не приближаются даже к этой цифре, а при этом в разные периоды 20—40-х годов данные достаточно стабильны на уровне 5–8 тысяч человек. Во внутренней, «компанейской» записке РАК от 23 декабря русского стиля 1816 года сообщается, что в 1806 году «крещеных алеут и американцев… считалось более 20 тысяч душ обоего пола». Но тут учтены и материковые аборигены (которых было больше), а не только островитяне…

Коллектив Фурсенко сообщает о двух с половиной тысячах алеутов к 1834 году, однако есть данные о примерно 6 тысячах их в те же годы. Тем не менее как быть с основным обвинением историками соратников Шелихова фактически в геноциде?

Попробуем и в этом разобраться…

В непростом для России, но уже прочно победном 1944 году в Ленинграде, в издательстве Академии наук СССР, вышел в свет сборник материалов «Русские открытия в Тихом океане и Северной

Америке в XVIII–XIX веках»… Сегодня это уже двойной документ двух эпох: эпохи отстаивания интересов Вечной России в Русской Америке и эпохи отстаивания интересов Советской России во время Великой Отечественной войны…

Так вот, периодом 5 мая 1786 года — апреля 1787 года датировано «Наставление Г.И. Шелехова главному правителю К.А. Самойлову»…

Прямое цитирование документов XVIII века осложнено тяжеловесным языком того времени — читать их трудновато, хотя и интересно. Однако кое-что я процитирую и прямо…

Пункт второй наставления начинался так: «По усиливании же российских компании нашей людей в сем крае (на Алеутах и Аляске. — С.К.) стараться через всякие снисхождения штатских, алексинских, кинанцов, чугачь приводить в совершенное российскому императорскому престолу подданство…»

Высокомерные и жестокие пришельцы по мере усиления имеют склонность к подавлению аборигенов, а Шелихов говорит о «снисхождении» по мере «усиливания»… Что-то не вяжется это с обвинениями словаря Фурсенко…

А вот из пункта третьего:

«Во время примерения вышесказанных обитателей объявлять каждому законныя и спокойственныя к человеческому благу и отечества нашего учреждения и растолковывать всегда… чтобы они древния свои поступки злыя оставили, как-то: междуусобныя разбои, воровства против россиян, убийственныя замыслы и всякое непостоянство…»

А вот из пункта четвертого:

«А при том всегда во время объездов чрез разных и верных толмачей разведывать и… наблюдать, чтобы все пришедшия обитатели в подданство не имели от лености и нерадения здешних продуктов в пищи и в одеянии нужды, не так, как они по лености и распутно по воле своей до нас бедно жили…»

И, наконец, из пункта пятого (но далеко не последнего):

«Заведенное мною российской грамоте здешних обитателей детское училище умножить… что весьма в сем краю почитать должно для познания просвещенного учреждения в благоденствии человеческого рода полезным и нужным…»

Ну, как, уважаемый читатель, что-то проясняется насчет политики русского купца Шелихова?

Однако убивать аборигенов русским, увы, приходилось. Потому что они — как уже было сказано выше — убивали русских. Аборигены Алеутских островов и Аляски были далеко не всегда дружелюбны уже в силу того, что ученые называют «ксенофобией», то есть немотивированным неприятием чужого. 19 апреля 1787 года Шелихов в своем доношении «Его высокопревосходительству господину генералу поручику правящему должность Иркутского и Колыванского генерал губернатора и разных орденов кавалеру Ивану Варфоломеевичу Якобий от морских Северовосточного океана вояжирований компаниона рыльского купца Григория Шелихова» писал:

«В разсуждении многолюдственного числа (русских-то была у Шелихова примерно сотня. — С.К.) обитающих на… островах… разных немирных народов, также по… сырости морского воздуха цынготной болезни, встречались всякие препятствия, кои я принужден был сносить бодрым духом и всеми способами… Но при всей такой… слабости, от покушаемых обитающими народами на нас зверских нападениев должно было недремлющим оком иметь всякую осторожность и оборону без страху и утомления».

Григорий Иванович писал далее, что хотя «тамошние народы… часто и сильно многолюдством на нас нападали», но русские всегда успешно отбивались.

Собственно, у Шелихова были те же проблемы, что и у Соловьева, и у других его предшественников. Алеуты нападали на промышленников и «работных людей», «покушаясь делать разбойническия по ночам и в сильный дождь и ветр нападения», но шелиховцы были весьма терпеливы, хотя Шелихов честно признавался Якоби, что «при том всемерно и нашей общественной стороне было не без крайности».

Конечно, сдерживаться в той ситуации можно было не всегда, но, «возможным истолкованием через толмачей приласкивая», русские убеждали алеутов, «чтоб они, не имея ни о чем никакого сумнения, обходились с нами дружественно».

Такой вот «геноцид».

К слову, «Доношение» Шелихова Якоби взято мной из уже другого сборника материалов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке», изданного в 1948 году Государственным издательством географической литературы к 200-летию со дня рождения Григория Ивановича и посвященного его памяти… Так Россия Советская почтила имя славного сына России Вечной…

Шелихов был не обычным купцом, как не был просто купцом и Баранов. Они были людьми широкого государственного ума, и уже поэтому с самого начала Русской Америки там не могло быть места ничему, похожему на сознательный геноцид. Отвлечение мужского населения Аляски и Алеут на промыслы РАК приводило в какие-то моменты к полуголодной ситуации среди аборигенов, но тут уж что-то исправлять было сложно. Парткомов в факториях РАК не водилось, да и от идей социальной справедливости ее директора были далеки…

И лично я им в вину этого не ставлю — во времена Шелихова и Баранова капитализм еще не превратился ни в помеху прогрессу человечества — как к началу Первой мировой войны, ни в тот живой смердящий труп, которым он стал к началу XXI века.

С другой стороны, в первые годы Русской Америки сами алеуты жили так, что на особый расцвет и особо долгую продолжительность жизни рассчитывать не могли. Вот как описывал их быт в 1804 году Лисянский:

«Вообще можно сказать, что кадьякцы не имеют ни малейшей склонности к соблюдению чистоты. Они не сделают лишнего шага ни для какой нужды. Мочатся обыкновенно у дверей в кадушки, множество которых стоит всегда наготове. Эту жидкость они употребляют для мытья тела и платья, а также для выделки птичьих шкурок. Правда, как мужчины, так и женщины большие охотники до бань, но они ходят в них только потеть, если у кого голова слишком грязна, то он моет ее мочой. Впрочем, платье надевают прежнее, как бы оно ни было запачкано».

Такой вот «замкнутый цикл» — почти как у космонавтов…

Конечно, сложный состав мочи обуславливает и ее определенные асептические свойства, но все же режим гигиены был у алеутов несколько своеобразным…

При такой «гигиене» плюс при проникновении в эту тихоокеанскую зону венериков-янки с их спиртом — да еще и не вымирать!

Вот в дополнение к сказанному пример, географически немного не тот, но цивилизационно — схожий… Гиляки (нивхи) издавна населяли низовья Амура и Сахалин. И в своем «Острове Сахалине», написанном в 1890 году, Чехов (сам, напомню, врач) сообщал: «Прямых наблюдений над болезненностью гиляков у нас нет. Но о ней можно составить себе некоторое понятие по наличности болезнетворных причин, как неопрятность, неумеренное потребление алкоголя, давнее общение с китайцами и японцами… Наши приамурские инородцы и камчадалы получили сифилис от китайцев и японцев, русские же тут ни при чем…»

Я прошу у читателя прощения за эти подробности, но очень уж меня разозлили всякие академисты, готовые увидеть у наших предков в глазу соринку, не замечая у янки и бревна…

По мере общей системной деградации России в XIX веке социальная атмосфера во владениях РАК в Русской Америке вряд ли улучшалась, но даже ужесточение положения подвластных РАК аборигенов не порождало причин для их вымирания.

Напротив, великая эпидемия оспы 1835–1840 годов, пришедшая в Русскую Америку с юга, из английских владений, в наименьшей мере затронула именно алеутов. И именно потому, что они были наиболее тесно связаны с РАК, охотнее шли на вакцинацию.

Тем не менее в XVIII веке алеутов было скорее всего более 10 тысяч, а в XIX веке их никогда столько не насчитывалось. Так что — геноцид все-таки получается, наличествовал?

Да, я уверен, что — да! Но причина была не в бесчеловечности РАК, а кое в чем другом.

В чем?

Ну, конечно же, в деятельности «бостонцев» и прочих англосаксонских «цивилизаторов». Эти нравственные уроды любили убивать не то что ради выгоды, а просто ради убийства — достаточно вспомнить выбитые ими в считаные десятилетия огромные стада бизонов.

Но еще более они любили прибыль, а что может быть более прибыльного, чем получить за «огненную воду» шкурку бобра? А то, что алеут сопьется и вскоре умрет, — это его проблема.

А огнестрельное оружие? Оно ведь использовалось аборигенами не только на промыслах и — в первый русско-американский период — против русских, но в какие-то моменты — друг против друга в традиционных междоусобицах. Что численности алеутам не прибавляло.

И ружья тоже везли «бостонцы»…

О роли англосаксов, нагло, хотя и воровски проникавших в Русскую Америку, нынешние «историки», кормящиеся на гранты янки, естественно, помалкивают или говорят мимоходом. А «историкам ЦК КПСС» (собственно, тем же «россиянским» историкам до перекрашивания) тоже было удобнее все свалить на проклятый царизм…

Но не русские истребляли алеутов. Если бы это было так, то не мог бы один русский служащий РАК управлять отдаленной островной факторией в течение многих лет! Управлять, живя в окружении тех же алеутов…

К двадцатым годам XIX века в русских колониях в Америке уже имелась какая-то статистика. Так вот, в соответствии с ней там жили 448 русских, 553 креола, 5334 алеута, 1432 кенайца и 479 чугач.

Это, естественно, не все население Аляски, а лишь та часть его, которая была прямо связана с русскими поселениями. Однако русских тут немного. По современным представлениям, горстка. Но это — лишь по современным…

Для сравнения приведу данные официальной переписи населения Аляски в 1880 году — когда она уже тринадцать лет была «территорией США»: 392 белых, 1683 метиса, 1960 алеутов, 17 488 эскимосов, 8655 индейцев (данные из «живого», в реальном масштабе издания, словаря Брокгауза и Ефрона).

А вот данные промежуточные… В 1860 году в Русской Америке насчитывалось 12 007 христиан, среди них: русских — 784 (576 мужчин и 208 женщин), креолов — 1676 (853 и 823), алеутов — 4391, кускоквигмютов —1395…

А ведь не все алеуты были православными!

Внимательный читатель может заметить, что в 1806 году, по оценкам РАК, крещеных аборигенов было до 20 тысяч, а к 1860 году их стало меньше на 8 тысяч…

«Ага!» — скажет кто-то…

Да не очень-то «ага»… Во-первых, цифра РАК 1806 года скорее всего завышена по вполне понятным причинам — если во времена недавние качество работы оценивалось по количеству принятых в КПСС, то в то время были рады похвалиться приростом верующих во Христа…

Во-вторых, по населению Русской Америки сильно прошлась «английская» оспа.

И, наконец, 1860 год — это уже пора хотя и неестественного, но реального упадка как Русской Америки, так и нашего влияния там. В том числе — и влияния духовного, религиозного.

Между прочим, если верить словарю академика Фурсенко, то с 1834 года, когда алеутов было, по его утверждению, всего 2500 человек, рост численности алеутов в Русской Америке за четверть века составил при их численности в 4391 человек не менее 175 процентов! Ну и «вымирание»… Хотя даже роста особого, конечно, не было, потому что явно лжива приведенная выше «академическая» цифра.

Зато если сравнить достаточно точные русские церковные данные 1860 года и достаточно точные данные американской переписи 1880 года, то видим, что после перехода этих территорий к янки число алеутов не выросло, а снизилось. Причем — резко, более чем в два раза. Янки — не русские, они щедры на оплату лжи (да и то не всегда), но не любят правды. А правда в том, что как раз с воцарением янки алеуты быстро деградировали, их действительно жестко и за бесценок эксплуатировала «Alaska Commercial Company» даже в начале XX века… Потом геноцид янки прекратился — как-никак начинали считать людьми даже черных, и к 1939 году число алеутов составляло около 5600 человек. Как видим, даже в условиях, вполне позволяющих численности их нарастать, она была примерно той же, что и во времена РАК.

В 1942 году реальной истории на Тихом океане шла война. Японцы захватили алеутский остров Атту. Американцы же начали разворачивать на Алеутских островах военно-морские базы, и всех алеутов насильно выселили оттуда на остров Адмиралтейства в архипелаге Александра. Но об этом словарь академика Фурсенко издания 1997 года почему-то умалчивает.

Так же, как помянутый выше профессор Андрей Гринев «забывает» о впечатлении, которое оставили отношения русских и туземцев у вполне постороннего (да еще и не очень к русским расположенного) наблюдателя. Я имею в виду известного нам капитана Ванкувера, который, напоминаю, был поражен тем «спокойствием и добрым согласием, в каком они (то есть мы, русские. — С.К.) живут между самыми грубыми сыновьями природы… приобретая любовь их благосклонным обращением».

Нет, добрую память о русских алеуты, да и все население теперь уже бывшей Русской Америки сохраняли крепко, и корни духовное русское влияние пустило глубоко.

ЕСТЬ ДВА свидетельства, которые мне попались как по заказу, но вышел на которые я далеко не сразу…

Одно отыскалось в книге участника первых русских экспедиций на ледокольных транспортах «Таймыр» и «Вайгач» перед Первой мировой войной врача Леонида Михайловича Старокадомского «Пять плаваний в Северном Ледовитом океане». Я позднее на него буду ссылаться еще не раз.

И вот что написал Старокадомский о заходе наших ледоколов на Аляску в октябре 1913 года:

«Посоветовавшись с офицерами, начальник экспедиции решил идти в маленький, но закрытый от южных ветров поселок Сан-Майкель (прибрежное селение неподалеку от устья реки Юкон. — С.К)… До продажи русских владений в Америке Соединенным Штатам на этом месте находилось русское поселение — Михайловский редут. Основал его в 1833 году лейтенант русского флота Михаил Тебеньков (главным правителем тогда был Врангель. — С.К.). Это было самое северное поселение Русской Америки. Отсюда в 40-х годах прошлого века начал свой замечательный поход в глубь Аляски на великую реку Квихпак (Юкон) и Кускоквим лейтенант Лаврентий Загоскин…

Много трудов отдали некогда русские люди освоению Аляски — далекой заокеанской окраины своего государства. Они принесли сюда невиданные огородные культуры, приучали коренных жителей разводить домашний скот, положили начало разведке и добыче полезных ископаемых. Они создали здесь не только верфи, строившие вначале парусные, а потом железные паровые суда, но и школы, в которых обучались дети алеутов, эскимосов и индейцев. Прошло полвека, но память о Русской Америке, несмотря на усилия американцев, сохранилась в среде аляскинских жителей.

Купив Аляску за бесценок, американцы на широкую ногу поставили разграбление ее богатств. Меньше всего их интересовали условия существования коренных обитателей этой страны. Потом на Аляску хлынули потоки золотоискателей и жизнь человека, тем более индейца или эскимоса, стала цениться там дешевле револьверной пули.

Михайловский редут новые хозяева назвали Сан-Майкелем. Здесь зимовали пароходы, плавающие по реке Юкон…

В ту пору поселок насчитывал 300–400 жителей и 120–140 человек местного гарнизона. Сан-Майкель имел школу, две небольшие больницы (одна из них для военных), католическую церковь и православный храм. Участок земли, на котором находился храм, и после продажи Аляски Соединенным Штатам считался русской территорией. Так обстояло дело вообще со всеми православными церквами на Аляске. Православие было широко распространено среди эскимосов и алеутов Аляски. Православная церковь в Америке была объединена в «Алеутскую епархию»…

Стоянка в Сан-Майкеле длилась 10 дней… Перед уходом судов нам преподнесли одну из старых чугунных пушек, составлявших некогда вооружение русского Михайловского редута».

А вот свидетельство об американской Аляске и о том же Сан-Майкеле восьмидесятых годов XX века, принадлежащее английскому путешественнику Ранульфу Файнесу, совершившему первое кругосветное путешествие не «вдоль» Земли, то есть в широтном направлении, а «поперек», то есть по меридиану, через оба полюса Земли…

Файнес был на Аляске в 1980 году, и вот что он написал: «Сент-Майкл показался нам солнечным, пронизанным насквозь ветром местечком. Он стоял на торфянике и состоял из хаотично разбросанных деревянных домишек, соединенных между собой деревянными мостками. Когда-то это было оживленное русское поселение. В самом деле, большинство эскимосов носили русские имена (в 1980-м году! — С.К.). Однако потом капиталистические цари продали Аляску американцам, и теперь поселение выглядело как призрачный город».

Надо ли тут что-то прибавлять и комментировать?

Увы, надо…

Это сообщение Файнеса в российском издании 1992 года сопровождал следующий редакционный комментарий: «В 1867 году Александр II уступил Аляску за 7,2 млн. долларов. Но на то были причины геополитического (ого! — С.К.) плана — лучше уступить Аляску дружественным США (да уж, с 1992 года они стали новой Расее куда как «дружественными» — С.К.), чем потерять (? — С.К.). Россия в то время после тяжелейшей Крымской войны, по выражению князя Горчакова, «сосредотачивалась», собирая силы. Приходилось экономить, отсекать лишнее и уязвимое, искать союзников, постепенно переламывая ситуацию, сложившуюся после Крымской войны…»

Это было написано в 1992 году, когда идейные наследники неудалого Александра начинали «экономить» и отсекали от России «лишние» Молдавию-Бессарабию, Украину и Белоруссию, Прибалтику и Кавказ, Закавказье и Среднюю Азию…

Эх!

Как они тогда еще и до Приморья не добрались? Была ведь в начале 20-х годов XX века «буферная» Дальневосточная республика, ДВР (в своем месте о ней будет сказано)…

ЦЕРЕМОНИЯ передачи владений и спуска российского флага на главной площади барановского Ново-Архангельска состоялась 6 (18) октября 1867 года.

Но уже до этого бывшую Русскую Америку стали распродавать и пускать в оборот земельные и прочие спекулянты. Те самые владения, которые Маркс, ссылаясь на документы конгресса, считал в экономическом отношении не стоящими ни цента, начинали пускать с молотка еще до того, как они стали американскими официально!

Правительственным комиссаром по передаче со стороны России был назначен командир строящегося броненосного фрегата «Минин» (он строился, к слову, рекордно долго — 12 лет) капитан 2 ранга Алексей Алексеевич Пещуров, со стороны США — генерал Л.Х. Руссо. За какие заслуги был назначен комиссаром последний, не знаю, но предполагаю, что за свою фамилию — в дополнительную издевку над русскими…

Последним же главным правителем колоний РАК оказался капитан 1 ранга князь Д.П. Максутов — князь как князь. Плохого о нем сказать ничего нельзя, но и роль ему выпала незавидная.

Что же до Пещурова, то записка о нем, которую Рейтерн направил Александру, датирована была 13 июня 1867 года (а инструкциями, данными своим комиссарам, Стекль и Сьюард обменялись 13 августа — то ли случайно, то ли для тайной символики, не знаю). А12 июля Пещуров был уже в Вашингтоне.

31 августа Руссо и Пещуров двинулись в Калифорнию через Панаму, прибыли туда 22 сентября и добрались до Ново-Архангельска на военном корабле «Оссипи» в 11 утра 6 (18) октября, в пятницу.

Путь был долгим, а вот то, зачем комиссары сюда ехали, заняло менее одного дня! Флаг спустили и флаг подняли прямо в день прибытия — в 15 часов 30 минут. Генерал Руссо даже не пожелал чуть отдышаться от морской болезни, которой жестоко страдал. Это — к рассказам о том, что янки покупали Русскую Америку «нехотя»…

Неделей ранее на Ситху пришел пароход «Джон Л. Стефенс», имея на борту генерала Дж. Дэвиса и 250 солдат.

14 (26) октября Пещуров и Руссо подписали официальный протокол. По списку «А» этого протокола уполномоченному США передавались укрепления и общественные здания, включая дом главного правителя, верфи, склады, казармы, батареи, госпиталь и школа, а также — весь колониальный архив РАК.

Из 500 русских на Ситхе 15 человек изъявили желание приобщиться к свободе и приняли присягу на американское подданство. Итого — 3 процента… Что ж — нормальный «новорусский» процент.

Генерал Руссо вел себя корректно — такая у него была роль — «хорошего парня».

Генерал же Дэвис…Генерал же Дэвис повел себя как генерал Дэвис…

Уже через день после подписания протокола он показал этим русским баранам, кто здесь теперь пастух! И 17 (29) октября Пещуров писал Стеклю:

«Генерал Дэвис, начальник гарнизона, и часть офицеров находятся еще на пароходе, хотя мы успели уже очистить все здания, назначенные к передаче американскому правительству. Это быстрое очищение лучших жилых домов весьма затруднило Главного правителя колоний и тех лиц, которым приходилось в здешнюю дождливую погоду выбираться из домов и большей частью на суда. Я просил, однако, князя Максутова торопиться этим делом, чтобы избежать неприятностей с генералом Дэвисом и его офицерами. Несмотря на часто повторяемые предупреждения, что в Ситхе нет свободных помещений, американцы наслали сюда целую толпу официальных лиц и до сих пор еще не принимались за возведение домов, которые они взяли из Сан-Франциско (это через почти три недели после появления Дэвиса в Ново-Архангельске. — С.К.) и которые, по их уверениям, должны были устранить все затруднения в размещении понаехавших гостей. Напротив, затруднения эти увеличиваются еще тем, что американцам хотелось иметь различные отдельные канцелярии и конторы».

А еще через полмесяца новости от Пещурова приобрели еще большую «смачность»:

«Нахлынувшие сюда американцы ведут себя довольно беспорядочно, в особенности солдаты, состоящие из всякого сброда. Было уже немало случаев драки и воровства, из сравнительно небольшого гарнизона постоянно до 30 человек арестованных (это уже, надо полагать, таких, которые оказывались опасными не для русских, а для самих янки. — С.К.)».

И брошенные фактически на произвол Дэвиса русские колонисты ударились в повальное — кто как смог — бегство…

Попробовали драть нос тлинкиты. Один из их вождей заявил: «Правда, мы разрешили русским владеть островом. Но мы не намерены давать его любому и каждому встречному».

Что ж, генерал Дэвис и его, и его племя вразумил быстро, как это умеют только генералы-янки в условиях абсолютного пушечного превосходства!

На бывших русских землях наступали времена не только произвола, но и запустения. Раньше тут были хозяева, а теперь пришли хищники, шакалы…

ЭСКИЗ «орлёного» флага РАК был 28 сентября 1806 года утвержден непосредственно Александром Первым, написавшим «Быть посему»!

В верхней левой четверти флага, повторявшего тогдашние национальные цвета, порывисто раскрывал крылья характерный «александровский» орел… Это значило много и обязывало ко многому.

Да, задумывалось и начиналось многообещающе… И с умом, и с удалью, и с перспективой…

Закончилось же…

* * *

УДИВИТЕЛЬНО… Территория Русской Америки не была спорной. Можно было еще согласиться с претензиями Испании, Мексики и США на Форт-Росс, да и то…

Во-первых, одной из существенных причин, побудивших Испа-

нию продвигаться вверх, на север по калифорнийским берегам, было как раз основание нами Форт-Росса. Об этом уже говорилось.

Во-вторых, прецедентов наличия на территории обширных государств крохотных колоний других держав уже тогда было не так уж и мало.

На виду у всей Европы гордо торчала на носу у той же Испании британская Гибралтарская скала (она и сейчас там торчит, и все еще — британская)… Чем не прецедент в споре за Форт-Росс? Не говоря уже о всей Русской Америке!

Так ведь спора-то и не было…

А прибрежные «точечные» португальские колонии Диу и Даман, контролировавшие Камбейский залив на западе Британской Индии? Они были португальскими не один десяток лет и в пределах уже независимой Индии! А португальская же колония Гоа на Среднем Индостане? А английский Гонконг в Китае? А французский по сей день архипелаг Кергелен в южной части Индийского океана? А английские Фолклендские острова?

Ведь с любой точки зрения, и прежде всего — с точки зрения естественности владения, Франция и Англия имеют неизмеримо меньше прав на Кергелен и Фолкленды, чем Россия — на Аляску и Алеуты!

Да и на Форт-Росс…

Что же до непосредственно Русской Америки, то это была юридически российская территория. Если бы это было иначе, то США ее просто поглотили бы, и — все. Без каких-либо договоров!

А они вели переговоры и подписали в конце концов с Россией такой договор, из текста которого явно следовало, что США вполне сознают законные и неотъемлемые права России на уступаемые ей ее заокеанские владения.

Иначе заполучить эти земли Соединенные Штаты могли бы только войной. Как они, в конце концов, получили войной от Мексики Верхнюю Калифорнию.

Но война — это война… Нашей территории США и близко не могли угрожать, а вот Россия в случае военных действий могла бы янки жизнь и подпортить…

Скажем, хотя мы и закупали у них корабли, сами их мы тоже умели строить! Через два года после сдачи наших американских владений — 24 мая 1869 года, на верфи Галерного острова в Петербурге был заложен первый в мире брустверно-башенный броненосец «Крейсер», накануне спуска на воду летом 1872 года переименованный в «Петр Великий».

Водоизмещение 10105 тонн, длина 100,6 метра, ширина 19,3 метра, осадка — 7. Две паровые машины по 4452 лошадиные силы, 6 котлов, скорость хода 14,26 узла, дальность плавания до 3600 миль (6670 км). Броня борта 203–356 мм, броня палубы 76 мм. Вооружение: четыре 305-мм орудия в двух вращающихся башнях при башенной броне 356 мм, четыре 87-мм орудия на бортовых барбетах, шесть 47-мм орудий и четыре 37-мм, два подводных торпедных аппарата. Экипаж 440 человек.

По своим тактико-техническим данным «Петр Великий» считался сильнейшим боевым кораблем своего времени и находился в боевом составе флота тридцать лет! С 1923 года он использовался как блокшив (плавучий склад) и был разобран на металл в 1959 году — через девяносто лет после закладки.

Автором проекта был адмирал Андрей Александрович Попов, главными строителями — корабельные инженеры М.М. Окунев и А.Е. Леонтьев. Все, как видим, русские…

Не потрать Россия вскоре средства на защиту «братушек» от турок, а построй тогда пяток таких броненосцев под уголек Русской Америки, и можно было бы…

Эх, много чего можно было бы совершать нам тогда, и мало чего тогда могли бы на Тихом океане янки!

Тем более что в том, что мы владеем Русской Америкой вполне законно, по всем нормам международного права, не сомневался никто. Не сомневался и до ее продажи, и после…

Вот «Замогильные записки» — мемуары немного известного нам виконта Франсуа Рене де Шатобриана, впервые изданные в 1849–1850 годах. Автор мемуаров отнюдь не равнодушен к проблеме приоритетов. Скажем, заявляя в конце жизни, что, с тех пор как он «увидел небо из колыбели», вся география мира изменилась, Шатобриан далее пишет: «Французские мореплаватели раз-

глядели недавно во льдах антарктического полюса шестой континент…»

Мы знаем, что этот континент почти за двадцать лет до французской экспедиции 1837–1840 годов под руководством Дюмона — Дюрвиля «разглядела» русская экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева. Но этого приоритета меланхоличный виконт в упор не видит.

Однако относительно русских приоритетов в Америке Шатобриан вполне однозначен… 11-й раздел книги 7-й своих «Записок», относящийся к апрелю — сентябрю 1822 года, он начинает так: «Говоря о Канаде и Луизиане, рассматривая старые карты и видя обширные земли, принадлежавшие некогда французам, я не мог взять в толк, как правительство моей страны могло бросить на произвол судьбы эти колонии, которые сегодня сделались бы для нас неисчерпаемым источником богатства…

Жители территории, ограниченной на северо-востоке Атлантическим океаном, на севере Полярным морем, на северо-западе Тихим океаном и русскими владениями (выделение мое. — С.К.), на юге Мексиканским заливом — а это более двух третей Северной Америки, — признали бы французские законы…»

Что до первой части этих сетований, то при замене Канады и Луизианы на Аляску и Алеуты, они вполне подошли бы и русскому писателю после продажи Русской Америки.

Что же до второй части, то читатель видит, что Шатобриан говорит о русских владениях в Северной Америке как о тривиальном и неоспоримом факте…

А вот еще одна французская оценка по нашей теме…

В 1875 году — через восемь лет после продажи Аляски — вышла в свет заключительная часть всем известной океанской трилогии Жюля Верна «Таинственный остров»… Действие там было отнесено ко временам Гражданской войны Севера и Юга в США — к 1865 году.

Инженер Сайрус Смит — американец (!), демонстрирует там остроумный способ зимней охоты на хищных зверей и поясняет: «Не я изобрел эту штуку — она в ходу у охотников-алеутов в той части Америки, которая принадлежит русским…»

Двойное подтверждение нашего несомненного права на часть Америки — литературным героем-американцем и его создателем — писателем-французом!

Да что там приключенческие романы! Возьмем историю англоамериканского Орегонского договора 1846 года. 12 июля 1845 года госсекретарь Бьюкенен в ноте английскому посланнику Пэкэнхему высказал претензии на весь Орегон вплоть до 54°40 , то есть ровно до границ Русской Америки. И — не далее. Англичане заартачились, и в конце концов, границу провели по 49°, исключая остров Ванкувер (так оно и есть по сей день).

Так что мы были в своем праве! И зачем нам было от него отказываться?

ФАРС с продажей-покупкой Русской Америки окончательно завершился…

А можно ли, впрочем, говорить, что он завершился, если янки даже сегодня, в XXI веке, претендуют на русский остров Врангеля, расположенный в Северном Ледовитом океане чуть ли не в тысяче километров к западу от Берингова пролива, на основании «положений договора 1867 года»?

Ничего подобного в этом «договоре», конечно, нет, но наглость, жадность и спесь каковы! Почти полтора века прошло, а им даже с островом Врангеля неймется!

Посмотри, читатель, на географическую карту, найди этот остров, и…

И не знаю, как у тебя, а у меня при взгляде на карту, на положение этого острова, на гряду Алеут, которая, останься она русской, могла бы сделать Берингов пролив для России чем-то вроде Босфора и Дарданелл для Турции — в груди рождается глухая, злая, безотчетная ненависть…

И рука невольно тянется к спусковому крючку отсутствующего, увы, под рукой автомата Калашникова…

И я, авиакосмический инженер по образованию и инженер-оружейник по профессии, самим образованием и профессией воспи-

танный в уважении к научно-техническим достижениям Америки, начинаю ее ненавидеть!

Я ценю дух американской мечты не о вонючем от испарений синтетиков коттедже, а о свободном индивидууме…

Я по сей день зачитываюсь Лондоном и Драйзером, Твеном и О'Генри, Желязны и Азимовым, Рексом Стаутом и Лонгфелло, законами Мэрфи и прозой Рокуэлла Кента…

Я восхищен упорством американского фермера и организационным гением Генри Форда…

И я же Америку ненавижу…

И я ли в том виноват?

И не возненавидели бы (да и ненавидели!) эту «Америку» сами те, кого я выше перечислил?

Впрочем, об острове Врангеля у нас еще будет время поговорить в особой о нем главе 12-й… А пока вернемся в лето 1868 года, в Вашингтон…

Договор между Россией и США был подписан 30 марта 1867 года.

Ратифицирован сенатом 10 апреля 1867 года.

Ратифицирован российским императором 16 мая 1867 года.

Протокол передачи был подписан 14 октября 1867 года.

Но даже к июлю 1868 года Россия за все это не получила от США ни одного цента и ни одной копейки.

Не получила, потому что выделение средств еще не санкционировала палата представителей.

Вообще-то один этот факт ставит под сомнение законность всей этой истории по сей день! Статья VI договора от 18 (30) марта 1867 года начиналась так:

«На основании вышеустановленной уступки Соединенные Штаты обязываются заплатить в десятимесячный срок со времени обмена ратификаций сей конвенции дипломатическому представителю или иному е. в-вом императором Всероссийским надлежаще уполномоченному лицу семь миллионов двести тысяч долларов золотой монетой».

А статья VII гласила:

«По надлежащей ратификации сей конвенции е. в-вом императором Всероссийским, с одной стороны, и президентом Соединенных Штатов с надлежащего разрешения Сената, с другой стороны, ратификации будут обменены в Вашингтоне в трехмесячный срок от сего числа или ранее, если возможно».

Считаем… Три месяца от начала апреля на ратификацию и обмен ратификациями плюс десять месяцев на уплату. Итого — тринадцать (опять, черт их побери, это тринадцать!) месяцев…

Загибаем по пальцам: апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь 1867 года и январь, февраль, март, апрель 1868 года. Все — чертова дюжина месяцев истекла.

Но даже в июле, повторяю, нам еще ничего заплачено не было. Собственно, с мая 1868 года договор оказывался недействительным в силу невыполнения его условий самими Соединенными Штатами!

В тексте договора имелось, между прочим, еще и несоответствие между статьей IV и уже известной нам статьей VI.

В статье IV последняя фраза выглядела так:

«Но уступка с правом немедленного вступления во владение тем не менее должна считаться полною и безусловной со времени обмена ратификаций, не дожидаясь формальной передачи оных».

То есть мы вам нашу часть Америки через три месяца, а вы нам денежки — только через десять. Барон Стекль явно не читал «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова и не был знаком с мудрым принципом монтера Мечникова: «Деньги вперед! Утром — деньги, вечером — стулья, или вечером — деньги, а утром — стулья»…

На это несоответствие обратил внимание даже академик Болховитинов, обычно лояльный к щедрым на гранты янки. Но самое странное, что его заметил — если верить Стеклю — сам Стекль в реальном масштабе времени и сказал об этом Сьюарду.

Странность же заключается в том, что если уж Стекль сам писал этот договор, то мог бы этого несоответствия и не допустить.

А вот же — почему-то допустил.

Но — если верить Стеклю же — Сьюард заверил его, что в этом не может быть никакого неудобства, что задержка в выплате денег неизбежна из-за перерыва в заседаниях конгресса, но «честь (н-да! — С.К.) Соединенных Штатов связана этим соглашением».

«Он заверил меня, — писал Стекль Горчакову 7 апреля 1867 года, — что в тот же день, когда конгресс соберется, он выделит необходимые средства и передаст их в наше распоряжение».

Этот разговор состоялся в ночь подписания договора, когда конгресс был уже распущен. И, как, надеюсь, помнит читатель, для ратификации договора президенту Джонсону пришлось созывать чрезвычайную сессию сената. Палата же представителей должна была собраться в декабре, через восемь с лишним месяцев.

Восемь месяцев — не десять, ну да ладно уж… Однако не то что в «тот же день», когда конгресс собрался, но и через полгода после этого вопрос выплаты денег России был под вопросом!

Как я понимаю, уважаемый мой читатель, такое может быть лишь в «самой свободной стране мира»! Высшая власть уже заключила международное соглашение, оно ратифицировано обеими сторонами, генерал Дэвис успел уже всех русских из Русской Америки выгнать, а конгрессменов еще надо уговаривать, чтобы они согласились на уплату того, что уже давно надо было уплатить хотя бы потому, что этим обязательством — как там? — «связана честь Соединенных Штатов».

Свою-то честь Штаты блюли! Когда Стекль заикнулся министру финансов США Хью Маккалоку в апреле 1867 года насчет того, чтобы деньги были выплачены в Лондоне через братьев Беринг, янки важно заявил:

— Я обязан соблюдать условия договора и выплатить деньги в казначействе в Вашингтоне.

Да, свою честь янки блюли! Зато нашу честь ни в цент не ставили, да и могло ли быть иначе, если на нее наплевал сам сановный Петербург!

Лишь 14 июля 1868 года палата представителей соизволила принять решение об уплате.

113 конгрессменов были «за», 43 — «против», и 44 члена палаты не голосовали.

Председатель комитета по иностранным делам Бэнкс ликующе сообщал Сьюарду:

«Из 44 не участвовавших в голосовании 28 высказались бы за, 7 считаются сомнительными, но скорее всего голосовали бы положительно, а 11 отрицательно; в результате окончательное голосование составило бы 151 голос за билль и 50 — против».

Как ни считай, вывод один — по арифметике у конгрессмена в школе была единица. Но суть ясна…

Бэнкс тогда и жене Мэри хвалился:

«Все друзья поздравляют меня в связи с блестящим голосованием… мы, по существу, получили 150 голосов из 201. Все чувствуют удовлетворение… Государственный секретарь в восторге…»

А с чего радоваться-то было? Хотел бы я посмотреть на всех этих бэнксов, самнеров, джонсонов, сьюардов, стеклей, горчаковых, рейтернов с краббе и Константина с Александром, если бы конгрессмены и 14 июля на уплату не согласились…

Но они соизволили согласиться, и 1 августа 1868 года Стекль получил, наконец, ордер на оговоренную сумму.

Так что еще, к слову, замечу — проценты-то на семь с гаком миллионов долларов золотой монетой нам причитаются с мая по август 1868 года. А поскольку они не были выплачены, то проценты с этих невыплаченных процентов должны бы течь нам по сей день!

Кстати, уже в наше время профессор права Стэнфордского университета Том Кэмпбелл подсчитал, что сумма с 20 апреля (это юридически последний срок) 1868 года по 1 августа составила 108 493 доллара… Вот с этой суммы и надо подсчитывать нам проценты на текущий XXI век…

Хотя что там — договор же 1867 года в 1868 году по факту аннулировали сами янки!

КАНЦЛЕР Горчаков после Крымской войны заявлял, что Россия-де «сосредотачивается» (вообще-то он сказал «La Russie ne boude pas, elle se recueille» — «Россия не дуется, она собирается с силами», но более известен вариант перевода «сосредотачивается»).

Через десять лет после аляскинского позора она «сосредоточилась» и ввязалась в войну с Турцией, для России абсолютно ненужную.

На Балканах мы ничего не приобрели и приобрести не могли. Кавказские же тогдашние приращения мы могли получить и получили за счет боевых действий непосредственно на Кавказе.

Зато мы положили на Балканах до двухсот тысяч русских солдат.

За что?

И сколько на эти все «шипки» и «плевны» было угрохано русских пота, крови и…

И — денег.

Вот бы с таким размахом и упорством держаться царям за Русскую Америку! Цены бы им тогда не было, памятники из чистого золота (аляскинского) им надо было бы тогда ставить.

А так…

Что знал средний советский школьник об Александре Втором? Ну, нехороший был царь, народовольцы его казнили, но крестьян он освободил, хотя и без земли.

А ведь даже детсадовцы в России должны знать: а, Александр Второй? Да это же тот, кто нашу Аляску продал?

Хотя продал он не только Аляску.

Были отданы и Алеутские острова — наш потенциальный передовой океанский редут и база для развития в Тихом океане любой выгодной и нужной нам политики.

А далеко отстоящие от берегов Америки острова Прибылова с их лежбищами котиков?

А одинокий остров Святого Матвея?

И — не устану напоминать — остров Святого Лаврентия, почти уткнувшийся в Чукотку.

Что, и остров Святого Лаврентия не было сил удержать? Что, без него сделка не состоялась бы? Зачем он был нужен Америке?

Джон Куинси Адамс заявлял, что как «яблоко может упасть только на землю, так и Куба может тяготеть только к материнскому лону, к Североамериканскому континенту».

А к какому континенту тяготеет остров Святого Лаврентия?

Да, это в России должны бы знать детсадовцы…

Но какие там детсадовцы! Вполне взрослые дяди из группы «Любэ» бодро заявляют: «Не валяй дурака, Америка! Отдавай-ка землицу Алясочку…»

Что ж, песня-то неплоха, и слова эти хорошие…

Да как быть с Алеутами?

С архипелагом Александра, который был назван в честь Александра Первого и который Александр Второй «сдал»?

И как быть с островом Лаврентия?

Плохо и то, что Виктор Расторгуев констатирует: «Екатерина, ты была не права!»

Но не прав-то тут сам Расторгуев.

И уж мы-то с тобой, уважаемый мой читатель, знаем теперь хорошо — почему.

А насчет денег? Что там бумажки, если они не обеспечены достоинством и достоянием Державы? Но даже — что там золото в земле!

Чистым золотом были покрыты каждый год острова Прибылова, где находятся крупнейшие в мире лежбища котиков.

А ведь были же еще и бобры, и песцы, и соболя…

Только с 1791 по 1821 год (собственно, это эпоха Баранова и Булдакова) из колоний в Россию было вывезено одной пушнины на 16 миллионов 377 тысяч рублей. При этом 1-я БСЭ неточно указывает цифру в 16 миллионов общей прибыли за все время деятельности РАК — чистой прибыли!

А за Аляску царь получил всего одиннадцать миллионов, да и то не сразу, со скрипом.

СОЕДИНЕННЫЕ Штаты покупали Аляску (впрочем, ее скорее им покупали) явно впрок. Немногим менее чем через тридцать лет после продажи, в конце XIX века, «Брокгауз и Ефрон» в статье «Аляска» сообщал:

«Эта территория образовалась из прежних русских владений в Америке, которыя по договору, заключенному 30 марта 1867 года в Вашингтоне и ратификованному 28 мая сенатом, были уступлены Соединенным Штатам за денежное вознаграждение в 7 200 000 долларов».

А далее следовали вещи удивительные и наводящие на размышления:

«Учрежденное в 1869 году территориальное управление просуществовало недолго, потому что белое население страны слишком немногочисленно и такой дорогой правительственный орган оказался для него излишним. С тех пор союзное правительство возлагает заботу о всех своих делах в Аляске на капитана одного из стоящих пароходов».

Все точно! Конгресс США в 1868 году включил «Аляску» (так было названо все новое приобретение, вместе с островами) в систему фиска и для дистрикта «Аляска» аппарата гражданского управления, по сути, не создавал, ограничившись сборщиком таможенных пошлин в Ситке (бывшем Ново-Архангельске). Небольшие гарнизоны в юго-восточной Аляске предназначались для подавления коренного населения. В 1877 году их вообще оттуда отозвали. Индейская проблема вчерне была решена, времена «Чингачгуков» безвозвратно ушли…

Власть янки представляли в Аляске корабли-стационеры военно-морского флота. Лишь органический акт 1884 года превратил Аляску в «гражданский дистрикт» с начатками гражданского управления, что было вызвано притоком сюда золотоискателей. Вымирающее же от болезней коренное население было отдано под «опеку» миссионеров.

Выходило, что «союзному правительству» Аляска нужна была, как…

Да никак она ему, получается, не была нужна! Никак!

Так что все, мной выше написанное неверно?

Не думаю…

Ведь янки все же оттяпали зачем-то Русскую Америку от России, которая семьдесят лет ее успешно осваивала, развивала и не менее успешно ею управляла, не находя управление излишним и дорогим.

И янки знали, зачем это сделали!

Покупка Русской Америки была выгодна им вообще-то и прямо экономически. Так, богатейшие лежбища котиков на островах Прибылова в 1869 году были объявлены национальной резервацией, и с 1870 года ее передали в монопольную аренду Аляскинской торговой компании с многочисленными дочерними филиалами (АТК арендовала наши Командоры, хищничала на Камчатке и т. д.).

Но прямую выгоду тут получали скорее граждане США, а не правительство США.

Правительство же США делало эту покупку «на вырост», в резерв — прежде всего геополитический. Однако Аляска по сей день остается для США и одним из стратегических ресурсных резервов.

Свою статью «Брокгауз и Ефрон» заканчивал так: «Аляска получит важное значение для Соединенных Штатов только тогда, когда они приобретут со временем английские владения на северо-западе, лежащие между Аляской и Вашингтонской территорией». Под «Вашингтонской территорией» тут имелась в виду территория штата Вашингтон, граничащая с канадской Британской Колумбией.

Авторы статьи в «Брокгаузе» были так рабски уверены во всесилии дяди Сэма, что даже не сомневались в том, что Англия уступит Штатам некий береговой «ванкуверский», так сказать, «коридор»…

Но Америка никогда на сей счет серьезно и не заикалась. И зачем? Несмотря на то что и сейчас особого развития «территория Аляска» (лишь в 1959 году ставшая штатом) не получила, уже тогда, в конце XIX века, она имела для США важнейшее значение.

И это значение заключалось в том, что — как я не раз говорил уже — Аляска более не была русской.

А этим были обеспечены самые широкие возможности для любых тихоокеанских авантюр и провокаций США против России в наступающем XX веке.

В 1910 году Владимир Иванович Вернадский в работе «Опыт описательной минералогии» заметил: «Любопытно, что незадолго до продажи Аляски Северо-Американским Штатам некоторые русские исследователи (Дорошин) указывали на благонадежность ее золотых россыпей (К. Богданович, I, с. 38). Об этом при продаже «забыли». Юкон был впервые исследован русскими (Лукиным и др. — см. Богданович, I, с. 47). Продажа Аляски ждет своего исследователя и составляет одну из печальных страниц русской истории».

В августе 1913 года Владимир Иванович участвовал в XII Международном геологическом конгрессе, посетив США и Канаду. В одном из писем к Александру Евгеньевичу Ферсману он писал: «Я поражен изобилием канадцев и американцев русского происхождения, главным образом рабочих. (это уже были эмигранты конца XIX — начала XX века. — С.К.). Именно здесь на месте чувствуешь, какую огромную силу потеряла и теряет Россия в этой эмиграции, и она идет на рост Нового Света, во многом нам недружного. Я не могу здесь забыть и о той ошибке (и преступлении?), которую сделали правительства Николая I и Александра II, отдав Русскую Америку, добытую народным старанием».

Примерно в то же время, в 1915 году, коллега Вернадского — знаменитый русский ученый Владимир Афанасьевич Обручев выпустил в свет первое издание своего научно-фантастического романа «Плутония», в котором есть место, относящееся не к фантастике, а к горькой реальности. Вот оно:

«Поздно вечером, когда незаходящее уже солнце катилось красным шаром на северном горизонте, «Полярная звезда» вышла из Берингова пролива в Ледовитый океан…

…Когда берега Аляски начали скрываться на горизонте, Макшеев, стоявший вместе с остальными пассажирами у борта, воскликнул:

— Прощай, бывшая русская земля, драгоценность, подаренная американцам.

— Как так? — удивился Боровой. — Насколько помню, наше правительство продало Соединенным Штатам эту унылую страну.

— Да, продало за семь миллионов долларов. А знаете ли вы, сколько янки уже выручили из этой унылой страны?

— Ну, столько же или, может быть, вдвое!

— Вы жестоко ошибаетесь! Одного золота они вывезли из Аляски на двести миллионов долларов. А кроме золота, еще полностью не исчерпанного, там есть серебро, медь, олово и каменный уголь, который начинают добывать. Потом пушнина, большие леса по Юкону. Строят железную дорогу. По Юкону ходят пароходы.

— Ну, нам жалеть нечего! — заметил Труханов. — У нас и Аляска осталась бы в таком же первобытном состоянии, как Чукотская земля, где тоже есть и золото, и уголь. И пушнина, а толку от всего этого никакого.

— До поры до времени, — возразил Каштанов, — свободное развитие России вообще задавлено самодержавием. Но переменится правительство, и мы, может быть, начнем работать в крупных масштабах, и тогда Аляска нам бы очень пригодилась. Владея ею и Чукотской землей, мы бы командовали всем севером Тихого океана, и ни один американский хищник не смел бы сунуться сюда; а теперь они чувствуют себя хозяевами в Беринговом проливе и в Ледовитом океане.

— И даже в Чукотской земле! — с горечью добавил Макше-

ев. — Они снабжают чукчей товарами и выменивают у них на спирт пушнину, моржовую кость, шкуры…» Вот так.

КОНЕЦ царствования императора Александра Второго наступил 1 марта 1881 года. В тот день царь по Малой Садовой проехал в Михайловский манеж, потом — в Михайловский дворец, и по Инженерной улице его карета выехала на набережную Екатерининского канала. Было три часа дня.

По его вероятному маршруту уже расставлены метальщики «Народной воли» — Игнатий Гриневицкий, Николай Рысаков, Тимофей Михайлов…

Михаил Фроленко по сигналу Анны Якимовой готов был взорвать мину в подкопе.

И вот карета на набережной.

Рысаков бросает первую бомбу.

Карета повреждена, царь невредим. Он выходит на мостовую, чтобы подойти к схваченному Рысакову. Самообладание у царя было — спору нет. Да и личной смелости — в отличие от смелости государственной— хватало…

Но тут Гриневицкий бросает вторую бомбу между царем и собой.

Эх, жаль, не попасть без несуществующей машины времени на набережную Екатерининского канала 1 марта 1881 года! А если бы это было возможно и если бы Гриневицкий оказался бы так же неудачлив, как и Рысаков, то я бы, наверное, бросил тогда в императора третью бомбу сам.

За проданную Русскую Америку…

И за проданную Ротшильдам Россию — тоже!

Глава 11

Немного об историках и о геополитике…

ТЕПЕРЬ ЖЕ мне хочется немного поговорить если не о королях и капусте, то об историках и геополитике… Впрочем, о «капусте» сказать кое-что придется, но «капусте» в кавычках и, как сейчас выражаются, — «баксовой». Уж очень охочи до нее нынче многие… И некоторые историки — в том числе.

А вначале — небольшое отступление. И не лирическое, а, признаюсь, злое…

В 2001 году в Москве вышел в свет двухтомник Владимира Крутова и Швецовой-Крутовой о декабристах «Белые пятна красного цвета». Исследование это претендует на некое открытие, ибо показывает декабристов в цвете скорее не красном, а черном и даже грязном. Как на мой взгляд, это — карикатура, но в любой карикатуре некое сходство с действительностью есть.

Есть невеселая правда и в вышеупомянутом семейном труде. Но многое там и злостно, круто передернуто и сшито грязными, повторяю, нитками…

Вот как, например, сообщают Крутовы о неком моменте, нам знакомом, — о тайном решении Александра Первого завещать трон младшему брату Николаю в обход Константина: «Тайна завещания (хотя это было не завещание, а указ от 16 августа 1823 года. — С.К.) Александра I была беспрецедентной!!!.

Известный исследователь Натан Эйдельман писал: «Тайна соблюдается строжайшая: Аракчеев по поручению царя спросил московского митрополита Филарета, каким образом он собирается внести конверт в Успенский собор. Тот объяснил, что во время тор-

жественного богослужения войдет в алтарь (это ни у кого не вызовет подозрений) и спрячет конверт в ковчеге (вообще-то этот ковчег, хотя и был в Успенском соборе, но был не святым ковчегом, а ковчегом государственных актов, и тайком пробираться к нему нужды не было. — С.К.).

Аракчеев подчеркнул, что Государю Императору неугодна ни малейшая гласность».

И далее Крутовы комментируют: «Вот это завязка: Аракчеев, друг-чиновник, один из ближайших к императору, хлопотал о конфиденциальности, не зная содержания документа. А митрополит, пряча конверт в складках церковного одеяния, озираясь, тайком, положил на хранение в алтарь в ковчег важнейший государственный документ! Удивительная страна…»»

Такая вот «крутая» цитата…

Нет, я даже не буду допытываться: зачем надо озираться в алтаре, если ты там один? А если не один, то как можно не вызвать подозрений, озираясь?

Не буду я настойчив и в желании узнать у «рутовых — а как выкручивались петербургские чиновники, затянутые в тугие вицмундиры без складок, «пронося тайком» пакеты с копиями секретного указа царя в Сенат, в Святейший Синод и в Государственный Совет?

Я просто процитирую знакомого читателю августейшего биографа царя Александра — великого князя Николая Михайловича: «Мне кажется, откуда бы Николай Павлович ни знал об отречении (в его пользу. — С.К.), это — дело второстепенное; но факт безусловный, что он был осведомлен об этом, равно как и Филарет, князь А.Н. Голицын, граф Аракчеев, а также обе императрицы.

Повторяем, ничего «странного» мы не видим в обстановке всего этого дела, а что касается впечатления тайны, то оно скорее понятно ввиду важности самого акта. В Петербурге манифест хранился в трех главных государственных учреждениях: в Государственном Совете, Св. Синоде и Сенате. Чего же больше?»

Не знаю, как читатель, но я более доверяю внуку Николая и двоюродному внуку Александра, чем Натану Эйдельману и Владимиру Крутову.

Надеюсь, что читатель — тоже.

Однако для того, чтобы иметь к такому недоверию объективные основания, мне пришлось, разобравшись с горой источников, написать эту вот книгу (а читателю — ее прочитать). И нас теперь так просто «на пушку» не возьмешь… Однако скольким своим согражданам такие вот эйдельманы и крутовы закрутили мозги в бараний рог?

А скольким еще закрутят… И если бы все ограничивалось «исследователями» Эйдельманом и Крутовым!

ВПРОЧЕМ, пора перейти непосредственно к теме…

Относительно Русской Америки немало отличных русских историков и исторических мыслителей заблуждались добросовестно.

Так, например, такой глубоко уважаемый мной геополитик, как Николай Яковлевич Данилевский, в своей классической работе «Россия и Европа» посетовал: «Расселения скачками через моря или значительные промежутки не удаются, хотя бы им покровительствовало правительство. Не удалась нам Американская колония, не удается что-то и Амур…»

Вопросом — а почему нам «не удалась» Русская Америка и не удается даже Амур? — Данилевский всерьез не задавался… И одной из причин была та, что прямо обвинить царизм в этом он не мог. Да и не всем был глубок Николай Яковлевич. Да и далеко не все знал…

Хотя что там надо особого знать, чтобы задаться вопросом: «Как же это так? До Байкала и Охотска расселение русским удалось без особых проблем, а вот на Русской Америке и Амуре как заколодило… Почему?»

И ответ очевиден — потому, что Байкал и Охотск лежали достаточно далеко от русских естественных границ. А вот Аляска и средний Амур с Уссури сами по себе были рубежами, а граничные условия редко бывают простыми — хоть в математике, хоть в жизни.

Плюс, повторяю, все более загнивающий царизм (назвать его самодержавием при огромных внешних долгах России к семидесятым годам XIX века у меня язык не поворачивается).

Плюс — «наперсники разврата», жадной толпой стоящие и у трона, и затронем.

Однако оценить царизм как одну из основных помех свободному развитию России во времена царизма решались не все.

Не назовешь глубоким и точным и термин Данилевского «скачок»… В холодных северных широтах не очень-то поскачешь даже летом, и русские там не «скакали», а постепенно и последовательно шли на восток!

Навстречу Солнцу…

Этот двухвековой поход к восточному океану был глубоко естественным и исторически оправданным.

Вначале — на «дикий брег Иртыша», потом — за Обь, за Лену, за Колыму… Тихий океан стал всего лишь очередной — хотя и самой значительной, великой водной преградой на пути русских к Солнцу и к тому рубежу, за который далее идти было уже нельзя — там начиналось чужое…

Собственно, даже на Аляске русские люди прочно не ушли дальше бассейна Юкона и Тананы. По линейке русско-английскую границу провели восточнее уже в паркетных залах…

Ну, ладно, геополитический анализ в реальном масштабе времени удается немногим.

Но что мешает глубокому и всестороннему анализу сегодня?

Я как-то уже поминал коллективную монографию бывших советских историков (ныне они же именуют себя историками российскими) «История внешней политики России. Первая половина XIX века (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.») издательства «Международные отношения» (1995 г.).

Уже в начале раздела, посвященного отношениям России и США, там делается удивительнейшее заявление: «Интересы двух стран непосредственно не сталкивались на мировой арене»…

Похоже, для целого коллектива докторов исторических наук если что-то происходило вне войн с Наполеоном или не в Париже, то это уже и не мировая арена, а так — задворки. Подумаешь — какая-то там Русская Америка, какие-то там жалобы какой-то там русской Американской компании…

Герои «Плутонии» Обручева и сам автор этого незаурядного романа думали иначе.

Что же до самого академического рассказа о Русской Америке в монографии, то на десятке страниц там упомянуто почти все — и Указ от 4 сентября, и последующие конвенции… И даже та записка РАК, которую подписывал среди прочих Рылеев, тоже не забыта (как и сам Рылеев)… Однако картина при этом рисуется настолько идиллическая, что янки выглядят, ну — просто-таки лучшими друзьями русского народа и оч-ч-ень, оч-ч-чень родственными нам душами…

Даже сожжение англичанами американской десятитысячной столицы-«деревни» в 1814 году сравнивается россиянскими историками с… пожаром Москвы 1812 года! Мол, у нас схожие исторические судьбы.

Н-да!

Не забыта авторами и доктрина Монро, причем смысл ей придается «прогрессивный» на том основании, что она-де укрепляла национальную безопасность США.

Так-то так, но как там с национальной безопасностью России?

О, все «о'кей!», уверяют доктора наук: «Тот факт, что доктрина Монро появилась на свет как бы в ответ на Указ Александра I 1821 года, вовсе не означает, что она была направлена главным образом против России, как утверждали в прошлом некоторые авторы…»

Но тут же проговариваются: «В настоящее время считается доказанным, что царский указ послужил скорее поводом, чем причиной провозглашения доктрины Монро…»

Впрочем, спасибо и на том — ведь находятся доктора и академики, которые отрицают хоть какую-то взаимную связь доктрины Монро с намерениями России оградить свою национальную безопасность, объясняя все заботой США о свободе латиноамериканских «братьев».

О Конвенции-капитуляции в патетических тонах сообщается, что 5 (17) апреля 1824 года «был заключен первый в истории отношений двух стран договор»… И ни слова о том, что лучше бы уж вообще не иметь никаких договоров, чем иметь такой. Более того, было сказано, что «стороны пошли на взаимные уступки».

Угу! Еще бы, заключая Конвенцию с нами, янки пошли на немалую уступку — дали заранее неисполнимое обещание грабить нас не более 10 лет.

Впрочем, «российско-американский» раздел монографии доктора лишь редактировали, а писал его всего лишь кандидат наук, и, возможно поэтому, элементы истины в нем наблюдаются.

Вот, скажем, все та же доктрина Монро… Практически в один голос почти все русские, советские и россиянские историки твердили и твердят о том, что эта доктрина провозглашала принцип «Америка для американцев», имея в виду виды янки в Южной Америке…

И при этом даже во многих академических источниках нет ни слова о параграфе № 7 годичного послания президента США конгрессу от 2 декабря 1823 года. А вот в разделе, написанном кандидатом наук, о нем упоминается, пусть и одной фразой.

Что же, и за эту крупицу правды тоже — спасибо. Ведь, не зная об этом параграфе, мы просто не в состоянии верно оценивать доктрину Монро, которая являет собой лишь часть помянутого выше президентского послания.

Итак, параграф номер семь…

С ЭТОЙ далеко не великолепной «семерки» обязан начинать рассказ о доктрине Монро любой мало-мальски честный русский историк.

Тем не менее развернутое пояснение сути дела я нашел только в петитном примечании № 136 на странице 719-й тома XIII многотомного сборника документов «Внешняя политика России XIX и начала XX века», изданного в 1982 году издательством «Наука» тиражом в 10 600 экземпляров.

И примечание это мельчайшим шрифтом сообщает: «Внешнеполитические принципы, сформулированные в параграфах 7, 48 и 49 послания, известны под названием «доктрины Монро». Отношений с Россией, в частности вопроса о разграничении на северо-западе Америки, касалась первая часть доктрины (параграф 7), где был сформулирован «принцип неколонизации», гласивший, что «американские континенты ввиду свободного и независимого положения, которого они добились и которое они сохранили, не должны рассматриваться впредь в качестве объекта колонизации любой европейской державой».

Выходит, принцип «неколонизации» был включен в «русский» параграф послания! Но это же — важнейшее обстоятельство! И не поводом был тут царев указ по Русской Америке, а одной из причин того, что янки начали показывать России зубы — тогда еще на доктринальном, концептуальном уровне, а не на уровне действий.

И только во второй части доктрины (параграфы 48, 49), как сообщает нам все то же примечание № 136, излагалась позиция США в отношении бывших испанских колоний в Америке. (Замечу в скобках, что крупнейшей колонией в Южной Америке была не испанская, а португальская колония Бразилия, но к тому времени Португалия настолько в мире не котировалась, что тратить время и голосовые связки на угрозы в ее адрес Монро не посчитал нужным, в то время как на Испанию, с учетом расчетов США на Калифорнию и будущее «независимое величие» «банановых республик», надо было активно давить.)

Итак, только в петитном примечании малотиражного и сугубо специального издания советский человек мог известиться о подлинном содержании (и подлинной направленности) основополагающей экспансионистской американской доктрины и увидеть, насколько она была зловещей и наглой по отношению именно к России!

Но в примечания заглядывают не всегда даже сами историки. А вот в предисловии к тому же тому черным по белому сообщается: «Документы показывают отношение России к доктрине Монро и свидетельствуют о том, что вопрос о разграничении владений России и США в Северной Америке не имел существенного значения при выработке доктрины и ее провозглашении; она преследовала цель обеспечить свободу экспансии США на американском континенте без помех со стороны европейских держав».

Ну, можно ли комментировать подобное в рамках нормативной лексики?

Вряд ли…

И лишь поэтому я их комментировать не буду, однако спрошу у

авторов этого удивительного утверждения: «А что — Россия не европейская держава? И Аляска и Форт-Росс, что — находятся не на Американском континенте? И, наконец, вы что — забыли о параграфе № 7 послания конгрессу и о примечании № 136 в вашем собственном издании?»

Между прочим, кое-кто из тех, кто редактировал академический том в качестве советского историка, редактировал и монографию 1995 года уже в качестве историка россиянского.

Увы, и в одном и в другом качестве они отрицают очевидное, то есть то, что доктрина Монро имела однозначно и прежде всего антирусскую направленность!

Именно поэтому генеральный русский консул в Филадельфии Федор Архипович Иванов не без иронии и злости сообщал Нессельроде 24 ноября (6 декабря) 1823 года: «Господин граф! Конгресс XVIII созыва собрался 1-го сего месяца в Вашингтоне… На следующий день президент отправил обеим палатам конгресса послание, один экземпляр которого я имею честь препроводить при сем в. с-ву… Постараюсь вкратце изложить в. с-ву ту часть послания, которая относится к внешним сношениям Соединенных Штатов, опуская вопросы внутреннего управления, его нынешнего состояния или намечаемого улучшения оного…

…Что… касается переговоров Соединенных Штатов с Россией, то о них в президентском послании идет речь в всесьма примечательном абзаце, который начинается словами: «At the proposal of the Russian Imperial Government» и т. д. В конце абзаца президент выдвигает принцип, который, будучи удобен для Соединенных Штатов, по-видимому, должен рассматриваться по этой причине как установленный; бесспорные права европейских держав, если следовать той же логике, должны отступить перед так называемым принципом, который в сущности есть вопрос удобства для одной стороны, что легко заметить и в других частях послания».

Не злиться русскому человеку тут было нельзя. Ведь янки всегда и во всем заботились об удобстве только одной стороны — своей. Не спорю — любой народ должен думать о себе. Но при этом он

должен признавать подобное право и за другими… Однако разве способны на нечто подобное дети североамериканской «свободы»?

Заносчивое самолюбование и органическая неспособность учитывать чужие законные интересы — это характернейшая черта внешней политики США с момента их образования до недавно начавшегося XXI века. Любой, честно смотрящий на историю человек рассматривает это утверждение как азбучную истину. Недаром крупнейший мастер американской прозы Гор Видал издал в 2002 году книгу с горьким названием «Почему нас ненавидят? Вечная война ради вечного мира».

Увы, да… Ради ханжески и лицемерно провозглашаемой цели — вечного мира, Соединенные Штаты уже давно ввергают человечество в состояние вечного раздора и на деле организовали три мировые войны — две «горячие» и одну «холодную». И сегодня ведут четвертую мировую войну — глобально-самоубийственную… А в части искреннего, убежденного лицемерия политики времен Монро и Адамса ничем не отличались от политиков времен Буша-старшего и Буша-младшего.

Вот почему даже не очень-то патриотичный наш посланник Тейль после выступления Монро намеренно воздержался от беседы с Адамсом, о чем в свой МИД и доложил, получив от Нессельроде 5 марта 1824 года ответную депешу с царевым одобрением, «Его императорское величество, —писал Нессельроде, — может лишь одобрить такую сдержанность. В указанном документе выдвинуты столь несуразные требования и взгляды, в нем изложены принципы, настолько противоречащие нравам европейских держав, что он заслуживает лишь глубокого презрения. Поэтому е. в-во рекомендует Вам, г-н генерал… обходить молчанием президентское послание».

Конечно, тут надо было не отмалчиваться, а протестовать, но это было уже время политических и геополитических наших капитуляций в Русской Америке и психологического слома самого императора Александра Первого.

Да и взволновали тут царя скорее всего не столько выпады янки в сторону его державы, сколько их угрозы в адрес Испании, идущие вразрез со «священными» принципами Священного союза… Даром

что еще 3 января 1815 году в Вене втайне от русского императора был заключен секретный союзный «оборонительный» англо-австро-французский договор, направленный против России и Пруссии. Но как непросто, уважаемый мой читатель, было понять это автору, продирающемуся через тернии то ли прозападного заговора молчания, то ли расейской неряшливости историков-«профессио-налов», заблудившихся в зарослях густо произрастающей на нынешних «научных» российских нивах «капусты» «баксового» цвета…

Я УЖЕ писал, что сборник материалов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII–XIX веках» был издан в издательстве Академии наук СССР в Ленинграде в 1944 году! Это строго документальное издание очень отвечало духу эпохи торжества русского духа!

А в 1999 году при финансовой поддержке международного научного фонда «Культурная инициатива» был подготовлен трехтомник «История Русской Америки», изданный под редакцией академика Болховитинова издательством «Международные отношения».

И это — тоже, между прочим, строго документальное — издание тоже очень отвечает духу эпохи сознательного унижения русского духа! Я о нем дальше скажу, но тут помянул его потому, что хочу сообщить об одном факте, взятом из петитных «Заметок по архивным источникам по истории Русской Америки» к тому 1-му этого трехтомника… Там пишется о том, что «после Второй мировой войны (Великой Отечественной войны для нынешних академиков уже не существует! — С.К.)» Андрей Януарьевич Вышинский, тогда заместитель министра иностранных дел СССР, отдал секретную директиву от 29 апреля 1948 года о сосредоточении всех разрозненных материалов по истории Русской Америки в одном месте — в Архиве внешней политики Российской империи в специальном фонде «Собрание документальных материалов по истории Российско-Американской компании и русских владений в Северной Америке».

Думаю, сделано было это не только из любви к русской истории, но и с целями практическими. Очень уж сомнительной была история с продажей Русской Америки, и прежде чем сдавать ее в архив (да и сдавать ли?), надо было этот архив создать.

А там — посмотрели бы…

Но дальше архива дело не пошло (хорошо, что сталинский «тоталитаризм» успел его хоть собрать). Возможно, поэтому так вяло мы сознаем и сознавали, что мы имели и что упустили!

И так же плохо сознаем, насколько грязным и подлым был нажим внешнего мира (прежде всего янки) на Россию с самого начала возникновения Русской Америки.

Обратимся еще раз прямо к документам…

21 апреля (3 мая) 1808 года первенствующий директор РАК Михаил Булдаков и директор РАК Венедикт Крамер подписали записку «О подрыве, делаемом компании бостонцами»…

Это не геополитический анализ. Однако основная причина того, почему не очень «удавалось» после «скачка» через океан русское дело в Русской Америке, названа Михаилом Матвеевичем Булдаковым и Венедиктом Венедиктовичем Крамером ясно и точно…

Во вводной части записки они писали:

«Российско-Американская компания, основавшая в северо-западной части Америки торговлю, промышленность, крепостные построения, селения, кораблестроение и всякое по возможности хозяйство, а наипаче приспособление многих тамошних диких племен признавать над собою верховную власть России и исповедовать одну с нею религию, хотя и старается от времени до времени увеличивать и улучшивать свои заведения, желая укоренить даже и самое просвещение, учреждая тамо для детей диких училища, а для неимущих и сирот женского пола — благотворительные дома, но все сии старания ее встречают сильные препятствия.

Единственная и сильная причина есть та, что начавшие с 1792 года приходить в тот край на мореходных торговых судах от 10 до 15 в каждый год Северо-Американских Соединенных Штатов граждане торгуют помимо компании с дикими американцами, живущими в разных местах по островам и на матерой земле, выменивая у них для продажи своей в Кантоне в каждый год, кроме других пушных товаров, одних морских до 15 000 и до 5000 речных бобров на привозимые ими товары, а наипаче орудия, как-то: пушки, фальконеты, ружья, пистолеты, сабли и другие пагубные вещи и порох, обучая диких даже и употреблению оных…»

Документ это был внутренний, не для казенного ведомства, не для царевых глаз, а для Совета РАК, так что все там было сказано без пережима и без прикрас…

А сказано — как припечатано!

В 1808 году РАК видела выход в государственном установлении в Русской Америке стандартного колониального режима: «Нужно со стороны вышней власти милостивое пособие, чтобы иностранцам, а наипаче североамериканским республиканцам, запрещено было, как то водится и в протчих европейских колониях в обеих Индиях, иметь торг с дикими, а с одною токмо компаниею, и не инде где, как на Кадьяке…»

В 1816 году Компания видела выход в том же… В записке для Совета РАК «О торговле североамериканцев в российских колониях в Америке» говорилось и об этом, и о необходимости запрета продавать «диким индейцам всякого рода пушек, ружей, пистолетов, сабель, шпаг, больших ножей, копий, и, словом, никакого оружия, также пороха и свинца»…

В этой пространной записке есть много конкретных примеров, но я ограничусь одним… В 1805 году в заливе Якутат было поставлено селение Славороссия, где «водворено было несколько семей обоего пола русских посельщиков, хлебопашцев и мастеровых»… Аборигены тут были настроены издавна дружески, и угроз кучке колонистов не предвиделось. Но вскоре бостонцы снабдили индейцев оружием, науськали, и те «врасплох напали на то селение, всех людей убили, а селение сожгли, так как и бывшее там же мореходное судно»…

Но, черт с ними — с бостонцами! Лучше я приведу начало записки РАК от 23 декабря 1816 (4 января 1817) года:

«Хотя Россия до начала 18-го столетия и не имела флотов, но ее народ, предприимчивый, решительный и отважный, на малых судах задолго до того учинил многие и важные открытия. Русские еще в 17-м столетии обошли Ледовитым морем весь Чукотский Нос — предприятие трудное даже и в нынешнее время.

Государственный архив вмещает в себя сведения и доказательства, что так же давно северо-западная часть Америки (относительно положения России и ее азиатского берега), всему свету дотоле неизвестная, сведана была россианами, и нога их первая была на материке, так почти и на всех островах, начиная от Берингова пролива до реки Колумбии по 46° северной широты.

Известные свету российские государственные географические экспедиции в 1728, 1733, 1740, 1741, 1764 и 1785 гг. открыли и описали все тамошние места и, найдя оные не занятыми никакою европейскою нациею, сделали принадлежностью России. Гербы ее, там воздвигнутые, флаги развеваемые по заведенным укреплениям и оседлостям, насажденная греческая религия, ею исповедуемая, учрежденные училища, благотворительные и экономические заведения свидетельствуют, что от той черты и ниже к полюсу все пространство Северо-Западной Америки с ее островами суть достояние России. И нельзя ничем оспаривать права ее на то по ее первооткрытию и оседлости прежде прочих европейцев, которые в обеих Индиях приобрели свои владения сим же способом и правом. Принадлежности европейских держав в Индиях не суть ли колонии их?

Ежели некоторые из них на право тех владений своих имеют уже государственные трактаты, то сие произошло от права оружия; но у России за ее оседлости не было ни с кем ни спора, ни несогласия…»

Вот на чем основывался Указ от 4 сентября 1821 года: на нашем праве первооткрытия и первозанятия — во-первых, и на жесткой необходимости оградить эти права от наглых и подлых нарушений их «североамериканцами» — во-вторых!

Да ведь и официально мы сообщали англосаксам о своих правах на Русскую Америку — в рескрипте императора Павла, направленном в Лондон Воронцову в 1799 году!

Неужели это так сложно увидеть профессионалу-историку и — увидев, рассказать об этом согражданам-неисторикам?

А вместо этого…

Что — «гранты» мешают? «Капуста»?

Но, увы, не только, пожалуй, в грантах международных фондов тут закавыка!

К ПРОБЛЕМЕ Русской Америки русские историки невнимательны, так сказать, наследственно — недаром Вернадский замечал, что история продажи Аляски еще ждет своего исследователя!

И должен сообщить уважаемому читателю, что я был просто поражен и ошарашен после ознакомления с тем, как же освещена нашими классическими дореволюционными историками история русского движения к Тихому океану и за него… Движения более чем двухвекового, но по историческим меркам — очень быстрого и по историческим меркам — почти мирного.

Да, я был ошарашен удивительным открытием: «А никак!»

Ни Карамзин, ни Соловьев, ни Чичерин, ни Иловайский, ни Ключевский, не говоря уже о Костомарове, этой теме не придали ни малейшего значения и абсолютно не привлекли к ней нашего внимания. Она если и проходит у них, то даже не третьим, а двадцать третьим планом.

Ни вполне уместного пафоса и восхищения выдающимся подвигом и достижением нации… Ни понимания того, что по вдумчивом размышлении можно прийти к выводу, что вся история России — это как раз движение через Сибирь к Амуру и к Тихому океану…

Да-да, именно так! К балтийским и черноморским своим берегам, на Кавказ, в Закавказье и в Среднюю Азию мы двигались тоже исторически и геополитически логично, законно, но — долго и трудно.

Да, долго!

От Москвы до Рижского залива — меньше тысячи километров. А шли мы туда почти два века.

А от Москвы до Камчатки — в восемь раз больше. А шли мы туда тоже два века. И дорога-то была какой — через тайгу и болота, через гнус и цингу…

Но это была дорога к органически, естественно положенному России и русским великому историческому и цивилизационному будущему.

Ломоносов это понимал: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».

А «записные» историки — нет!

Ну, писавшего в начале XIX века Карамзина еще как-то можно было бы извинить, если бы его предшественник Ломоносов уже в XVIII веке не видел всего значения этого русского движения.

Ломоносов ведь тоже писал историю государства Российского, но не успел довести ее до времен «тихоокеанских»… Иначе бы — я уверен — уж он-то о Хабарове и Дежневе написал бы так, как их труды перед Россией того заслуживали…

Еще более странно кое-кто в России стал относиться к теме Русской Америки после того, как Россия с Русской Америкой распрощалась…

Вот энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона… Статьи об «американском» Баранове там нет, хотя есть статья «Баранов (не Баранова. —С.К.) остров», где скупо сообщено, что это — «один из островов, принадлежащих к территории Аляска».

Статьи об «американском» Булдакове тоже нет, хотя есть статья о Булдакове Тимофее, «служилом человеке Якутского округа», сообщающая, что он «известен своими путешествиями по Ледовитому морю».

Статья о Шелихове есть, но скупая и сдержанная, как и статья о Резанове. И обе «американской» темы едва касаются.

Это ведь издание царских времен, уважаемый читатель!

Нет в «Брокгаузе и Ефроне» отдельной статьи о Ново-Архангельске, зато есть отдельная статья о селе Елизаветградского уезда Херсонской области Новоархангельске (Синюхин брод)…

А о барановском Ново-Архангельске — просто отсылка «см. Ситха»…

Что ж, посмотрим… «Ситха, или Новоархангельск — главный город североамериканской территории Аляска на западном берегу острова Баранова, принадлежащего к Александровскому архипелагу.

Таможня, православная русская церковь, два лесопильных завода, жителей 500, большей частью православных.

Ситха основана в 1799 году и была прежде главным городом русских владений в Северной Америке. В 1880 году близ г. Ситха открыты богатыя золотоносныя жилы».

Коротко и неясно… Город — американский… А жители — православные. Территория — американская… А названия на ней русские…

Однако хотя бы пары слов об истории не прозябающей «Ситхи», а процветавшего Ново-Архангельска у «Брокгауза и Ефрона» почему-то не нашлось.

И вот что еще интересно… В начале каждого тома словаря приводится перечень «наиболее значительных по объему оригинальных статей». Так вот, в перечень таких статей к изданному в 1899 году 53-му полутому со статьей «Российско-американские владения» попали статьи «Розовое масло» (из трех столбцов, по два столбца на страницу), «Роса» (2,5 столбца), «Роскошь» (3,5 столбца), «Репа» (около 3 столбцов), «Румынская церковь» (около 6 столбцов), «Рубинштейн А.Г.» (2,5 столбца) и еще пятьдесят восемь (!) статей…

А вот занимающей более шести столбцов статьи «Российско-американские владения» в этом перечне нет! Не удостоилась…

Так же невнятно повествуют о Русской Америке и другие источники царского времени. Об Указе от 4 сентября 1821 года чаще всего вообще помалкивают…

В огромной, в 35 страниц большеформатного текста, статье о великом князе Константине Николаевиче в «Русском биографическом словаре» Половцева чего только о великом (не по масштабу фигуры, а по титулу) князе не сообщается — даже то, что он содействовал скорейшему прохождению через цензуру полного собрания сочинений покойного Гоголя. Но об участии Константина в продаже Русской Америки — ни слова!

А ведь, казалось бы — почему бы и не похвалить! Сумел-де за бросовый товар, который и так уплывал-де из рук, получить приличную, мол, цену… Изыскал, мол, новый «источник народного богатства»…

Ан нет! Ни слова!

Что ж, похоже, в доме повешенного действительно не говорят о веревке…

НУ А ЧТО ЖЕ советские историки? Уж тут, казалось бы, все и вся должно было быть расставлено на положенные им места. «Аляску»-то цари продали, а не ЦК КПСС…

Ан нет!

Скажем, монография Н.Н. Болховитинова — издания 1990 года, названа «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867». Автор позднее жаловался, как сложно было ему в «цк-кпсс-ные» времена добиться ее напечатания. Допустим, что это — так. Но ведь в этой монографии отдает фальсификацией уже название. Разве в одной Аляске было дело? И разве профессор Болховитинов тут о чем-то был не осведомлен? Он ведь — не певец Расторгуев, и обязан понимать, что верным может быть лишь название «Продажа Русской Америки» или «Продажа Аляски и островов в Тихом океане»…

Но почему-то внимание читателей обращается лишь на часть проблемы — на одну лишь Аляску! В чем дело? Краски типографской на несколько лишних букв пожалели, что ли?

Или все это шло от желания сознательно преуменьшить в общественном сознании масштабы и значение нашей утраты? В частности — утраты Алеут как передового геополитического рубежа России, дающего ей права на режим Берингова моря как внутреннего моря.

В томе VI капитальной «Всемирной истории», изданном Издательством социально-экономической литературы в 1959 году и охватывающем период от Французской революции 1789–1794 годов до Парижской коммуны 1871 года, о продаже Русской Америки нет ни слова.

Ни слова!

И даже в сводной хронологии рассматриваемого в этом томе периода о ней нет ничего. О событиях за 1821 год сообщено, что в этом году Джон Констебль создал картину «Телега для сена»… И ничего — об Указе от 4 сентября 1821 года.

В феврале — марте 1867 года для авторов «Всемирной истории» не было важнее события, чем восстание ирландских фениев.

Да, через границу бывшей Русской Америки не переступали и советские историки.

А уж о нынешних «россиянских» расстригах от истории и вообще речи нет! Несмотря на новейший, помянутый мной трехтомник «История Русской Америки» и некую телевизионную возню вокруг проблемы, ее история сегодня затянута дымовыми завесами еще плотнее.

В чем тут дело — не пойму… Может, это тянется по, так сказать, наследству, со времен «премудрых пискарей» и профессора Окуня?

«Брокгауз и Ефрон» хотя и не включили статью о Русской Америке в число «наиболее значительных оригинальных статей» собственного же 53-го тома, но посвятили ей три страницы. О продаже Аляски там, правда, тоже не было ни слова, лишь один раз был употреблен глухой оборот «уступка владений Соединенным Штатам».

Первая же советская БСЭ — даром что выходила под редакцией Отто Юльевича Шмидта, сократила сведения о РАК до одного столбца, не дав, как и Брокгауз с Ефроном, статей ни о Баранове, ни о Булдакове, ни — кроме того, о Резанове, сказав о Шелихове несколько слов.

Что, боялись ухудшить наши отношения с Соединенными Штатами? Не дай бог, и к 1933 году нас не признали бы… Какой афронт был бы для наркома иностранных дел СССР Меера-Максима Валлаха-Литвинова! Он ведь так рвался к этому признанию, что даже мифические белогвардейские долги был готов Рузвельту платить…

Наиболее подробно и внятно рассказывает о Русской Америке и ее героях «сталинская» БСЭ — вторая. Третья БСЭ, «брежневская», под тему отвела две статьи «Российско-американская компания» и «Русская Америка» в «целых» полтора столбца суммарно.

Видно, с царевых времен так повелось, да так и осталось — нельзя дядю Сэма обижать, дядя Сэм обидеться может.

Спасибо, хоть об Александре Андреевиче Баранове третья БСЭ доброе слово сказала: «Благодаря энергии и администраторским способностям Баранова значительно расширились связи русских поселений в Северной Америке с Калифорнией, Гавайскими островами и Китаем. Были созданы новые поселения. Снаряжен ряд экспедиций для обследования районов Тихоокеанского побережья, положено начало кораблестроению, медеплавильному производству и добыче угля, организована школа на Аляске и пр. Баранов участвовал в исследовании и описании Чугачского залива, прилегающих островов и других районов… Именем Баранова назван остров в архипелаге Александра».

Все верно, упущено лишь одно… То, что русский патриот Баранов из-за предательства царей, сам о том не зная, старался фактически для дяди…

Для дяди Сэма.

Теперь, в XXI веке, тема стала для «штатных» историков еще более неудобной — не дай бог ненароком ее не так зацепишь, а как же быть тогда со «спонсорами» из-за океана, с их «зеленой капустой»?

Вернемся к трехтомнику 1999 года «История Русской Америки»… На «супере» уже первого тома есть красивые слова о «мужественных русских людях», о том, что русская Америка была в 1732–1862 годах «неотъемлемой частью Отечества», но в той же аннотации сообщается и вот что: «Авторы стремятся преодолеть стереотипы и клише, распространенные в советской историографии, относительно «прогрессивности» русской колонизации. Они также пытаются не игнорировать «индейский фактор» и не преувеличивать масштабы внешней «угрозы» владениям России».

Вот так-так… Вначале эти же авторы (сплошь бывшие советские специалисты по Русской Америке во главе с Н.Н. Болховитиновым) клише и стереотипы создавали, а теперь сами же их будут и «преодолевать»?

И угрозы нашим владениям со стороны янки, выходит, не было? Так зачем тогда их было с рук сбывать? Числились бы за Россией и числились. Вот на острове Кергелен французы десятилетиями нос не показывали, а он остается по сей день за ними.

И насчет «индейского фактора»… Если вдуматься, то вся его суть вмещается в показательные слова, которые автор индейских романов немец Карл Май вложил в уста своего благородного героя Олда Шеттерхэнда: «Я уже давно убедился, что именно белые подстрекают индейцев на грабежи и убийства».

И русский историк обязан прежде всего в свете подстрекательств и провокаций англосаксов видеть все наши конфликты с индейцами.

Или — вот еще… В аннотации на суперобложке третьего тома авторы — в русле мыслей и чувств собеседника Пушкина в 1833 году, секретаря английского посольства Блайя и прочих воронцовых, ламбертов и нессельрод — рассуждают о «континентальном»-де будущем России и гордо сообщают, что Россия первой из европейских держав отказалась от своих «заморских владений». Как будто Аляска, Алеуты и остров (не забудем) Лаврентия для России были тем же, чем были для Англии Гонконг или для Бельгии — Бельгийское Конго…

При этом на том же третьем «супере» продажа Русской Америки объясняется «трудностью защиты далеких американских владений», что плохо согласуется с тезисом первого «супера» о «преувеличении масштабов внешней угрозы». Если не было угрозы, так в чем трудность защиты?

А ведь были времена, когда серьезность угрозы признавал и сам Н.Н. Болховитинов — тогда еще член-корреспондент АН СССР. В своей статье «Как продали Аляску», опубликованной в журнале МИД СССР «Международная жизнь» в июле 1988 года и ставшей зародышем монографии 1990 года, он заявлял: «Гораздо большее значение при решении судьбы Аляски (Опять! Почему лишь Аляски? — С.К.) имела внешняя угроза, и в первую очередь экспансия Соединенных Штатов. Правда, внешняя угроза русским владениям в Северной Америке существовала на протяжении многих лет. Особенно острой она была в годы Крымской войны со стороны Англии (что вообще-то неправда. — С.К.), а также со стороны США (что верно во всех отношениях! — С.К.), позиции которых на тихоокеанском севере все более укреплялись (исключительно потому, что Россия добровольно свои позиции там сдавала. — С.К.)».

Так был «мальчик» в «капусте», Николай Николаевич, или — нет?

И концептуальная суть всех трех томов «русско-американского» трехтомника 1999 года полностью соответствует духу суперобложек. Множество точных фактов и абсолютно некорректные из них выводы, противоречащие самим сообщенным (и уж тем более — несообщенным) фактам.

А особенно грустное впечатление оставляет последний раздел третьего тома «Вместо заключения», принадлежащий перу единолично «россиянского» академика с русской фамилией Болховитинов. Много удивительного есть там…

Есть там и сожаление о том, что Государственная Дума РФ не ратифицировала горбачевский подарок янки 1990 года — еще от имени СССР — пятидесяти пяти тысяч квадратных километров шельфа в Беринговом море…

И внушение читателям мыслей о неотвратимости и закономерности утраты нами не то что уже утраченной Русской Америки, но даже русских Курил, и даже чуть ли не острова Врангеля в Северном Ледовитом океане…

И уж совсем из весело зеленеющей «капусты» выглядывает «мальчик»-тезис о необходимости-де ратификации Договора ОСВ-2…

Это академик Болховитинов написал в 1999 году, когда тема СНВ-2 (а не ОСВ-2, как он ошибочно указал) была еще актуальна и когда автор этой книги вместе с другими русскими людьми боролся против разоружающего Россию проамериканского «договора» СНВ-2.

В желании «подсюсюкнуть» дяде Сэму наш «эксперт» тут малость спутал дискриминирующий Россию, «ельцинский» «договор» 1993 года с равноправным «брежневским» Договором 1979 года с США об ограничении стратегических наступательных вооружений — ОСВ-2, выполнение которого сорвали сами янки.

И вольно же было этаким профессорам-академистам уже в советские времена «благородно» негодовать — какая там «нечистая аляскинская сделка»! Какое там «предательство национальных интересов»! Денег, мол, у России не было и сил на удержание Русской Америки. Спасибо, мол, американскому сенату за то, что он, мол, еле-еле согласился хоть что-то нам заплатить.

А то ведь могли бы янки и за «бесплатно» забрать у нас наши, международным правом и теми же Соединенными Штатами признанные государственные территории.

А так как вышло — упрочили-де союз России и США, устранили причины для возможных конфликтов.

Однако напомню, что капитан 2 ранга Головин 20 октября 1861 года предупреждал царей (а впрок — и россиянских академиков-историков, да и не их одних): «Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединенными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно».

Итак, простой русский офицер Головин все понимал, а цари, то есть верховная российская власть, — нет?

И понимают ли это нынешние академики вкупе с нынешней верховной российской властью?

ВОЗВРАЩАЯСЬ же в годы сразу после продажи Русской Америки, скажу — какая там к черту нехватка средств! Через десять лет после этой продажи Александр со своей сановной компанией полез на Балканы — освобождать «братьев-славян» и залезать во внешние долги уже не по уши, а по маковку. Вот уж выдался на русскую шею профессиональный «освободитель»!

Да и министры были ему, как правило, под стать… Скажем, на имени светлейшего князя и канцлера Александра Михайловича Горчакова лежат отсветы пушкинского Лицея, но лично у меня, уважаемый читатель, сей «государственный ум» особых восторгов не вызывает.

С 1856 по 1882 год он был министром иностранных дел России. В заслугу ему ставят отмену ограничительных статей Парижского договора 1856 года, завершившего Крымскую войну.

Но эти статьи отменили те русские люди, которые вопреки недалекому барству, а то и предательству их высшей власти трудились во имя могущества России и создания ее нового флота. Такие люди, как адмирал Попов и корабельные инженеры Окунев и Леонтьев, как мастеровые верфей Галерного острова и Николаевского адмиралтейства, и такие, как русские мужики, кормившие этих мастеровых хлебом…

В 1875 Году вопреки здравому смыслу Горчаков сорвал планы Германии провести еще одну войну с Францией (что для России было косвенно выгодно уже за счет упрочения хороших отношений с Германией).

А накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов он обеспечил нам нейтралитет европейских государств. А почему бы и нет, если эта война была этим государствам косвенно выгодна — для кого-то Россия из ее огня каштаны таскала, кому-то (как Англии, например) было выгодно втягивать нас в долговое болото и ослаблять…

Вот если бы Горчаков сумел этой войны избежать! Правда, считается, что Горчаков воинственное славянофильство Александра Второго сдерживал (подстрекал царя генерал Игнатьев). Но эффекта-то это не давало. Если бы Горчаков не сдержал немцев, то ослабление французов сдерживало бы и турок, а усиление Германии обеспечивало бы головную боль англичанам и ограничивало бы их поддержку тех же турок. Умная, говоря языком военного теоретика англичанина Лиддела Гарта, «стратегия непрямых действий» нужна была России. И — что важно, она была для нее возможной!

Но для проведения такой стратегии надо было иметь действительно широкий государственный ум. И если бы он у светлейшего соученика Пушкина был, то мы, может быть, и Русскую Америку не упустили бы…

А так…

Нет, у бездарного монарха не может быть даровитых дипломатов.

Академик Сергей Данилович, Сказкин в своей статье о Горчакове для 1-й Большой Советской энциклопедии оценил его в конце 20-х годов жестко и справедливо: «Его шефом был Нессельроде, его учителями и примерами — Меттерних и Талейран и общество высокопробных дипломатов, где безукоризненные манеры, изящная французская речь и тонкое остроумие сочетались со значительной дозой аристократического невежества (далее мы увидим, как Горчаков не желал вникать в среднеазиатскую ситуацию. — С.К.) и твердой уверенности в том, что судьба народов и государств вершится искусной дипломатической игрой в тайниках дипломатических канцелярий».

Да, вот это — портрет, а не славянофильская иконопись!

О РУССКО-турецкой войне 1877–1878 годов я уже писал в своей книге «Россия и Германия: стравить» как о войне для России ненужной, избыточной. Говорил о ней и в этой книге…

Да вот и военный министр Александра — Дмитрий Алексеевич Милютин накануне этой войны подавал царю записку, где писал, что русско-турецкое столкновение «было бы поистине великим для нас бедствием».

Увы, вотще!

И еще я приведу мнение великого князя Александра Михайловича — об этой войне, да и еще кое о чем, высказанное им в своих мемуарах уже в XX веке…

«События 1877–1878 гг. кажутся теперь, по прошествии пятидесяти лет, — писал он, — совершенно непонятными: восхищаться ли предусмотрительностью Дизраэли или же сожалеть о простодушии русского императорского правительства?

Быть может, было бы правильнее, если бы мы не вмешивались в балканские дела, но какие-то темные побуждения руководили лордом Биконсфилдом (Дизраэли. — С.К.)… Ведь одного слова из Лондона было бы достаточно, чтобы сразу же прекратить ряд убийств, подготовленных турецким правительством в славянских странах…

Медленно продвигаясь в течение почти двух лет через полудикие балканские земли, русская армия в действительности вела жесточайшую кампанию против Британской империи. Турецкая армия была вооружена отличными английскими винтовками новейшей системы. Генералы султана следовали указаниям английских военачальников…

«Старый еврей — большой человек», — сказал Бисмарк… Однако нет оправдания и русской дипломатии, которая вместо того, чтобы нейтрализовать шаг Дизраэли русско-германским союзом, стала способствовать бессмысленному, даже фатальному сближению России с Францией и Великобританией».

Особым аналитическим блеском мемуары великого князя не отличаются, но писал он их весьма искренне (иногда даже — до не замечаемого им саморазоблачения), а порой был точен и глубок на

удивление. И поэтому вышеприведенные оценки, дорогого, как говорится, стоят!

Выйти к черноморским проливам мы еще были способны (да, собственно, в ходе войны и вышли), но не имели ни малейшего шанса их удержать и контролировать. Обеспечить же себе естественное расширение территории на Кавказе мы могли, ограничившись лишь малой долей от понесенных нами расходов на большую войну. И — малой кровью, а не, почитай, двумя сотнями тысяч жизней русских солдат — убитых, умерших от ран и болезней, сгинувших в турецком плену… Жизней, которыми Россия заплатила за свободу болгарских «братушек», ныне русских оплевывающих.

Обойтись без конфликта с Турцией Россия по той геополитической ситуации не обошлась бы, но нам надо было избегать конфликта затяжного, не идя далее того, на что мы могли претендовать очевидным образом (то есть на Кавказе). Затяжной конфликт был вреден России, а выгоден…

Чтобы понять, кому было выгодно перманентное противостояние России и Турции, я приведу здесь, пожалуй, содержание депеши Петра Полетики Карлу Нессельроде, помянув эти два несимпатичных мне имени на страницах сей книги, наверное, в последний раз…

Так вот, 23 сентября русского стиля 1821 года Полетика доносил из Вашингтона, что сосредоточение русской армии на Пруте рассматривается в Соединенных Штатах как предвестие начала континентальной войны в Европе, которая является для США «предметом горячих вожделений». Мол, местные судовладельцы и фермеры ждут не дождутся объявления войны между Россией и Османской империей в надежде, что закрытие одесского порта позволит им повысить цены на американское зерно и увеличить стоимость морских перевозок.

Вот так.

НУ, И ЧТО изменилось тут за чуть ли не два века, уважаемый мой читатель? Европейская война как была, так и остается «предметом горячих вожделений» янки.

Они тщательно подготовили две крупнейшие такие войны — Первую и Вторую мировую…

Они спровоцировали Европу на третью «холодную» такую войну, создавая НАТО.

Они усиленно проводят необалканизацию уже в новом веке.

И они же нагло уничтожают — собственной политикой и руками внутрироссийских резидентов и «президентов», будущее России и программируют ее конфликт с Европой…

Вот только на этот раз мы, может быть, вместе с европейцами окажемся и умнее?

А после той, давней русско-турецкой войны государственный долг России вырос (держись, читатель!) до 6 миллиардов рублей, и оплата долговых обязательств поглощала треть государственных доходов — 240 миллионов рублей.

И ведь Россия платила!

Вот они — те средства, на которые мы могли и удержать, и содержать Русскую Америку!

Да и только ли ее?

Курс рубля в Лондоне упал до 25 пенсов… Об этих временах Салтыков-Щедрин писал, что это еще ничего, когда за рубль дают полтинник, хуже будет, когда за рубль будут давать в морду.

Что ж, такие времена наступили только в XXI веке — сегодня за россиянский рубль и в морду не дадут. Что зря кулак-то обдирать?

И сегодня — как и когда-то — привлекательных геополитических перспектив мы лишаем себя сами (как сами же все еще можем их обрести вновь).

Полтора века назад Россию лишала таких перспектив монархия. И даже ее верные слуги — если они служили еще и России — это понимали в реальном масштабе времени…

Молодой сотрудник Азиатского департамента МИДа Федор Остен-Сакен узнал об особом совещании 16 декабря 1866 года, решившем продажу Русской Америки, скорее всего от своего начальника — заместителя департамента Энгельгардта. И в тот же вечер он написал свою записку, которая уже ничего не изменяла, но сегодня лишний раз доказывает — везло русским царям на толковых подданных, а русским канцлерам — на толковых молодых подчиненных, но подданным и подчиненным редко везло на царей и канцлеров (Остен-Сакен особо далеко так и не пошел, став со временем начальником второстепенного Департамента внешних сношений МИДа).

Вот основные тезисы Остен-Сакена:

«Доводы в пользу продажи наших американских колоний заключаются, сколько известно, в следующем:

1) Совершенная для России бесполезность этих колоний.

2) Опасения, что рано или поздно они у нас будут отняты.

3) Выгоды получить за них довольно значительную сумму денег.

По первому доводу:

В состоянии ли мы в настоящее время составить себе определенное понятие о том, могут ли эти колонии быть полезны России или нет?

…Из бесполезности Компании (Остен-Сакен допускал, что РАК уже несостоятельна как гарант Русской Америки, и это в то время не было утверждением тотально неверным. — С.К.) можно ли выводить заключение о бесполезности самой земли, которою она заведовала и о которой мы положительно ничего не знаем (тут он лишь доказал из рук вон плохое информационное обеспечение деятельности ведомства Горчакова. — С.К.).

По второму доводу:

Положение наших американских колоний в мире политических отношений может быть названо особенно выгодным (тут имелось в виду взаимно нейтрализующее соперничество Англии и США и хотя «соперничество» это часто было заключено в кавычки, Остен-Сакен был прав в том, что наличие Канады нам было выгодно. — С.К.)… Пока существует нынешний порядок вещей в Северной Америке, едва ли основательно опасаться захвата наших Колоний другой державой.

По третьему доводу:

…Несколько миллионов или даже десятков миллионов рублей едва ли имеют государственное значение в империи, имеющей около полумиллиарда ежегодного дохода и расхода и более чем полтора миллиарда долгу…»

Остен-Сакен делал очевидный вывод: «Через продажу наших американских колоний сложившееся исторически распределение североамериканского материка между тремя великими державами будет нарушено… Ныне благотворное для нас равновесие в северозападном углу Америки… будет разрушено безвозвратно».

В конце он писал, что «положительные выгоды» наших американских колоний принадлежат только будущему, «но, казалось бы, что нынешнее поколение имеет святую рбязанность сохранить для будущих поколений каждый клочок земли, лежащей на берегу Океана, имеющего всемирное значение».

Такая вот записка…

И такие вот дела.

«ОДНАКО тихоокеанская вялость высшей власти в какой-то мере искупалась нашей среднеазиатской активностью, — может заметить читатель. — Автор ведь сам начал с ее описания главу 9-ю».

Увы, и тут активность исходила не столько от Петербурга, сколько от энергичных русаков, далеких от столиц и столичных салонов!

Я уже упоминал о походах полковника Черняева, а сейчас к ним вернусь, чтобы показать, что ему приходилось действовать в Средней Азии так же, как Невельскому на Дальнем Востоке, то есть чуть ли не партизанским образом.

Михаил Григорьевич Черняев родился в 1828 году, то есть ко времени своих среднеазиатских походов ему не было и сорока… В 1865–1866 годах он назначался военным губернатором Туркестанской области, а почему перестал им быть, сейчас скажу…

Потом он издавал вместе с отставными генералом Фадеевым и полковником Комаровым газету «Русский мир» (как сообщает 2-я БСЭ — «реакционную»). Последний, к слову, из этого «трио» — Виссарион Виссарионович Комаров был представителем известной военной династии Комаровых, видным деятелем славянофильства, популярным в России и в заграничном славянском мире.

Газета «Русский мир» стояла в оппозиции к реформам военного министра Милютина, что само по себе ни о чем не говорит — в целом-то реформы были нужны и верны, но даже через двадцать лет после Крымской войны реформированная русская армия оказалась не очень-то боеспособной даже на восточном театре военных действий. Так что запальчивость трех отставников была в чем-то, возможно, и к месту.

Накануне Русско-турецкой войны Черняев по представлению Александра был назначен главнокомандующим сербской армией в сербско-турецкой войне (там с ним был и Комаров). Но славы генерал на том не заработал — сербы терпели поражения, а был ли в том виновен Черняев, сказать сейчас тоже сложно.

Позднее Черняев стал основным прототипом (вместе с генералами Фадеевым и Гурко) выведенного в «Современной идиллии» Салтыкова-Щедрина генерала Полкана Самсоновича Редеди («…Вспомните, что Редедя Сербию освобождать ходил, всю Россию взбаламутил… Боевая репутация Редеди была в значительной мере преувеличена. Товарищи его по дворянскому полку, правда, утверждали, что он считал за собой несколько лихих стычек в Ташкенте, но при этом как-то никогда достаточно не разъяснялось, в географическом ли Ташкенте происходили эти стычки или в трактире Ташкент, что за Нарвской заставою…»).

Однако ирония великого нашего сатирика тут была вряд ли к месту — «стычки» Черняева происходили в Ташкенте географическом. И вот на каком политическом фоне…

Наша активность в Средней Азии объяснялась не столько внятным пониманием геополитической и государственной ее необходимости высшей властью, сколько… желанием отвлечь внимание Англии от русской Польши (англо-французами подстрекаемой).

До этого не только ведомство Горчакова, но даже военный министр Милютин более чем прохладно относились к предложениям генерал-губернаторов Западной Сибири и Оренбурга по Средней Азии.

А генерал-губернатор Оренбурга Александр Павлович Безак еще в 1861 году в записке Милютину предлагал наступательную тактику, и именно он предложил соединить Оренбургскую и Сибирскую укрепленные линии. И именно благодаря Безаку была учреждена в 1861 году Сыр-Дарьинская линия.

Безак был не просто генералом — он был сыном высокообразованного и деятельного чиновника Павла Христиановича Безака и Сусанны Яковлевны Рашетт, дочери известного скульптора Жана Доминика Рашетта, обрусевшего француза, профессора петербургской Академии художеств.

Отец Александра Павловича сотрудничал с Беклешовым, Прозоровским, Багратионом, Сперанским (после ссылки последнего он ушел в отставку и, занявшись коммерцией, очень разбогател).

Дед Безака — Христиан Христианович, профессор философских, политических и исторических наук в Петербургском сухопутном кадетском корпусе, происходил из старинного славянского рода Безацких, изменивших фамилию на немецкий лад в период Реформации. Поступив в русскую службу в 1760 году, тридцати трех лет от роду, он был уважаем и ценим Екатериной и стал одним из «первопожалованных» кавалеров ордена Святого Владимира.

Поэтому у внука такого деда был далеко не провинциальный кругозор, и на русские перспективы в Средней Азии он смотрел воистину державно, то есть широко и комплексно.

Безак писал Милютину, что при умной линии поведения Россия получит и новую надежную государственную границу, и возможность дешевого снабжения фортов на Сыр-Дарье продовольствием и лесом, и месторождения свинцовых руд.

Вот кому бы в министрах ходить, и необязательно — в военных! Позднее — в 1865 году, Безак был, правда, назначен командующим войсками Киевского военного округа и генерал-губернатором киевским, волынским и подольским. И на этом посту он серьезно подрезал крылья польским помещикам (у крестьян в результате его жестких выкупных мер оказалось 4 миллиона десятин земель). Но проводил он такую линию недолго — в 1868 году выехал по делам службы в Петербург и там (надо же, как совпало!) скончался — всего-то шестидесяти семи лет от роду.

Так вот, Александр Павлович Безак предлагал в Средней Азии энергичность. Дмитрий Алексеевич Милютин считал все это «несвоевременным».

Что же до Горчакова, то он вообще сопротивлялся наступательной тактике в Средней Азии. Милютин позднее вспоминал, что Горчаков «чуждый самых поверхностных сведений об Азии (и о Русской Америке, добавлю уже я. — С.К.), не хотел даже вникать (н-да! — С.К.) в обстоятельства, вынуждавшие нас по временам принимать военные меры на Азиатских наших окраинах, и приписывал всякое военное предприятие своеволию местных военных начальников, стремлению их к боевым отличиям и наградам (вольно же было светлейшему князю Горчакову, увешанному орденами до пупа и достигшему чина канцлера, обвинять в подобном пропыленных пограничных офицеров! — С.К.)».

И только польские волнения как-то ситуацию с места стронули. В путь двинулись отряды Черняева и Веревкина — о чем мы уже знаем.

В сентябре 1864 года Оренбургская и Сибирская линии были соединены взятием Туркестана и Чимкента. Горчаков и Милютин решили этим ограничиться, но Черняев был человеком решительным и, как пишут, склонным к авантюрам.

А почему бы и нет — в ситуации, когда грань между смелой инициативой и авантюрой провести почти невозможно? Получится, скажут: «Первопроходец». Сорвется, скажут: «Авантюрист»… И тут важно думать не о том, что скажут о тебе, а о том, как сделать лучше для Родины!

Вот Черняев и сделал. И попробовал взять самый крупный город Средней Азии — Ташкент. Но в первый раз потерпел неудачу.

Горчаков недальновидно успокаивал «европы» насчет того, что дальнейшего, мол, расширения границы со стороны России не будет. Расширяться позволялось янки на своем континенте, англичанам, французам, голландцам, бельгийцам — по всему миру. А России нельзя было шаг сделать в сторону естественных границ без того, чтобы все радетели за «общечеловеческие ценности» не подняли шум и гам…

Так что Горчаков был от «своеволия» Черняева вне себя. И резко обвинял Милютина в попустительстве, требуя наказания Черняева.

Словом, в чем-то повторялась история с Невельским с той только разницей, что судить Черняева тогда было легко — он победителем не был.

Однако Милютин резонно ответил Горчакову: «Страх ответственности за всякое уклонение от инструкции может убивать энергию и предприимчивость. Бывают случаи, когда начальник должен брать на свою собственную ответственность предприятие, которое в заранее составленной программе не могло быть предусмотрено».

И все это — притом что в политической среднеазиатской программе октября 1864 года, представленной царю совместно Горчаковым и Милютиным, особое внимание обращалось на Ташкент, как пункт, имеющий для России важное политическое и торговое значение.

Прошел почти год, наступил июнь 1865 года, и, подталкиваемый только своей активной натурой, Черняев опять идет на Ташкент. И на этот раз его занимает при минимальных потерях. Черняева восторженно приветствуют многие общественные и военные деятели, и на этот раз власть к нему благосклоннее. Летом 1866 года Ташкент включают в состав России, а Черняева делают генерал-губернатором Туркестанской области.

И вот тут Черняев еще раз поступил своевольно и замахнулся уже на Бухару. Тут вышла осечка, и Черняева из Средней Азии убрали (впрочем, в 1882–1884 годах он вновь занимал пост туркестанского генерал-губернатора).

Личностью Михаил Григорьевич был, надо признать, действительно путаной. Но Ташкент стал русским в весьма критический момент истории благодаря его решительности.

Увы, решительность и дерзость были уже полностью исключены из качеств высших русских «государственных» лиц. На рубеже XX и XIX веков дерзость сменяется смесью тяжеловесности и, как ни странно, — бездарного авантюризма.

Наиболее ярко это проявилось в дальневосточной политике сына Александра Второго — Александра Третьего, а потом — и его сына Николая Второго. И об этом мы еще поговорим…

РОССИЯ Александра Второго уже была государством, запутавшимся в трех соснах и запутанным в паутине внешних долгов. За два года до казни императора народовольцами Дмитрий Алексеевич Милютин записывал в потаенном дневнике 1879 года:

«Государственное устройство России требует коренной реформы снизу доверху… все отжило свой век… Но такая реформа не по плечам теперешним нашим государственным деятелям, которые не в состоянии подняться выше точки зрения полицмейстера или даже городового».

Это была оценка России еще Александра-«Освободителя». После того как казненного отца сменил сын, ситуация еще усугубилась. И из высшего эшелона власти при Александре Третьем пришлось уйти даже Милютину.

При Петре Великом сенатор Яков Долгорукий, несогласный с уже подписанным царем указом, мог разорвать этот указ на глазах самого Петра и получить за это благодарность! По воцарении Александра Третьего об этом и помыслить не получалось! В силу входил обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев — учитель и самого Александра Третьего, и его сына — будущего Николая Второго. Символом веры Победоносцева была формула «самодержавие, православие, народность»…

Сразу после взрыва 1 марта 1881 года Исполнительный комитет «Народной воли» в типографской листовке обратился к новому императору. Силы народовольцев, и до 1 марта постоянно ослабляемые арестами и казнями, были на исходе. Желябову, Перовской, Михайлову, Кибальчичу и Рысакову предстояла казнь, другим — крепостные казематы. Но к царю революционная Россия обратилась громко, и обращение ее, в практическом отношении не «сработавшее», читали с сочувствием многие, да оно того и заслуживало.

«Ваше Величество! — говорилось в нем. — Вполне понимая то тягостное настроение, которое вы испытываете в настоящие минуты, Исполнительный комитет не считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, может быть, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время. Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной…

Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, не была случайностью… Объяснять подобные факты злоумышлением отдельных личностей или хотя бы «шайки» может только человек, совершенно неспособный анализировать жизнь народов…

…Отчего же происходит эта печальная необходимость кровавой борьбы?

Оттого, ваше величество, что теперь у нас настоящего правительства в истинном его смысле не существует. Правительство по самому своему принципу должно только выражать народные стремления, только осуществлять народную волю. Между тем у нас — извините за выражение — правительство выродилось в чистую камарилью и заслуживает названия узурпаторской шайки гораздо более, чем Исполнительный комитет… Императорское правительство… отдало массы во власть дворянству; в настоящее вермя оно открыто создает самый вредный класс спекулянтов и барышников…

Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу…»

Здесь открыто говорилось о том, что Милютин высказывал «про себя»… Однако ответом был манифест царя от 29 апреля 1881 года, написанный Победоносцевым, где провозглашалось укрепление самодержавия.

Народовольцы призывали к свободным всесословным выборам в условиях свободы слова и сходок, а царь заявил, что не будет допущено никакое общественное участие в делах государственного управления.

И даже такой супермонархист, как генерал Епанчин, автор мемуаров «На службе трех императоров», признавал, что Победоносцеву «по праву можно присвоить титул» «злого гения России»…

Согласен! Но спрашивается — а все эти генерал-адмиралы-константины, министры-«городовые», лайонеллы-шакалы Ротшильды, штиглицы и стекли — они что, были добрыми русскими гениями?

А те, кто их до власти над Россией допускал, все эти венценосцы, они что — тоже ни при чем?

В своей статье «Власть и начальство» Победоносцев писал: «Власть как носительница правды, нуждается более всего в людях правды, в людях твердой мысли, крепкого разумения и правого слова, у коих да и нет не соприкасаются и не сливаются, но самостоятельно и раздельно возникают в духе и в слове выражаются. Правый человек есть человек цельный — не терпящий раздвоения. Только такие люди могут быть твердой опорой власти и верными ее руководителями».

Приведенные выше слова — прекрасные слова, выражающие верные, глубокие мысли. Но, высказанные одним из идеологических столпов России Александра Третьего, эти слова с учетом реальной ситуации с «людьми власти» в России конца XIX века, в преддверии возвышения фигур типа Витте, звучали издевательски!

Прямые антиподы идеала Победоносцева определяли нерв эпохи Александра Второго…

И вот теперь наступала аналогичная эпоха Александра Последнего, а за ней — и Николая Последнего…

В ЭТОЙ эпохе, как и всегда в России, дела гнусные были перемешаны с делами славными. Вот краткая дореволюционная история завода «Русский дизель» (такое название он получил уже в 1919 году)…

В 1849 году основан в Петербурге как чугунолитейный, механический, судоремонтный.

С 1870 года — завод Нобеля. Производит вооружение и боеприпасы по заказам военного ведомства, а также токарно-сверлильные станки, паровые молоты, гидравлические прессы.

С 1878 года начинает также производить оборудование для нефтяной промышленности и первые в мире железнодорожные вагоны-цистерны для транспортирования нефти и керосина.

В 1899 году там создают первый в мире промышленный дизель. на сырой нефти.

В 1903 году производится первый в мире судовой дизель, установленный на первом в мире теплоходе — нефтеналивном судне «Вандал»…

Славная история одного лишь завода… А ведь за ней не только

деньги Нобеля (Россией же и обеспеченные), а талант, труд, мысль и пот русских людей…

Но русскую силу в это время все чаще умело направляют вбок — так, чтобы она расходовалась впустую и уже этим обеспечивала успех и могущество другим. Россия все более широко выходит во внешний мир, но там ее втягивают в авантюры. И все более авантюрной становится ее политика на Дальнем Востоке.

У нас на Дальнем Востоке и в Сибири всегда хватало людей крепких. И если сами они не всегда были в должной мере энергичны и предприимчивы, то деятельных людей в те места всегда в избытке поставляла Центральная и Северная Россия (достаточно вспомнить биографии Шелихова, Булдакова, Баранова, Кускова, чтобы в этом убедиться). Что мы знаем о скромном, маленьком русском городке Лальск на вятской реке Лузе? А ведь и он дал России не одного героя Русской Америки…

Эти деятельные люди выходили на берега Тихого океана и шли дальше — на Алеуты, на Аляску, на Курилы…

Выходили они и на левый берег Амура. А за Амур шли только до левого берега Уссури.

Но — не далее…

Я уже немало говорил о естественных границах, а тут еще скажу, что, похоже, русский народ (именно народ в своей простонародной массе) всегда обладал природным точным геополитическим инстинктом, позволявшим ему идти не далее разумного, своего\

Если на Западе подвижки национальных границ были делом королей — в пределах Европы, и тех же королей вкупе с поддерживаемыми ими алчными авантюристами, то в России границы на восток продвигал вначале сам народ, и лишь потом их закрепляла царева власть.

Возможно, и поэтому та же Российско-Американская компания даже в период наибольшей своей активности никогда не пыталась обосноваться за Амуром.

По Амуру — с левобережной стороны, в зоне между отвернувшим к Сахалину Амуром и Тихим океаном — да! Но в китайскую, скажем, Маньчжурию — ни-ни! Зачем, если это — не наше?

За Приамурье умные русские люди держались крепко еще со времен Нерчинского трактата 1689 года, и за эти земли всегда были готовы идти с Китаем на конфликт.

И шли, и были жестки и неуступчивы — как Муравьев-Амурский, как Невельской.

Но те же люди ясно отдавали себе отчет в том, что Маньчжурия — не наша сфера политических интересов. Как верно — в принципиальном отношении, но не по конкретному поводу, заметила Екатерина, торговать — это одно дело, владеть — совсем другое…

Маньчжурия — даже Северная, заамурская, была в понимании тех русских патриотов, которые были привержены дальневосточному краю России, территорией законно китайской. Да так оно и было по всем правилам божеским и человеческим.

Но так же твердо эти патриоты были убеждены, что Амурский край по эту сторону Амура — это законная русская земля. И вот тут они были готовы идти на неудовольствие высоких бюрократов, на риск и лишения во имя того, чтобы солнце над Приамурьем восходило для России.

Увы, пройдет менее тридцати лет после продажи Русской Америки, и антироссийская политика Витте окончательно похоронит идеи и принципы русских первопроходцев. Эта политика вытащит Россию на тот берег Амура и поведет ее к раздору с Японией и к краху перспектив устойчивого мира на Дальнем Востоке.

Во второй половине XIX века Россия вышла на Амур и владела Русской Америкой. Сохраняя за собой обе эти зоны, Россия обеспечивала себе отличное место на берегах того океана, который Герцен назвал «Средиземным морем будущего».

Американец командор Джон Роджерс, побывав на Амуре, был уверен в его огромном будущем и писал так: «Это — великая магистраль, которую природа проложила от берегов Тихого океана к центру Сибири».

Роджерс считал, что на берегах Амура возникнет обширная торговля, а в устье встанет город, которому пророчил судьбу русского Сан-Франциско.

Будущее Амура и Приамурья — как оно виделось янки, а также

основание Владивостока стали, конечно же, дополнительными причинами того, что янки торопились с покупкой Русской Америки. И торопились так, что, когда вопрос решился в их пользу, Сьюард не смог вытерпеть даже пару дней уик-энда и сладил все в одну ночь…

За один день, и даже за один час была решена геополитическая судьба России и на особом совещании в Петербурге.

А ВЕДЬ РОССИЯ имела шанс доминировать на всем Тихом океане, а уж на севере его — точно. И северная его часть — за Алеутами, могла быть внутренними российскими водами.

Тот же Петропавловск-Камчатский при умной государственной политике мог вырасти в считаные годы в немалый город и могучую крепость — как прочная стратегическая база, подкрепляющая Русскую Америку из русской Азии и укрепляющая саму русскую дальневосточную Азию.

Только что назначенный генерал-губернатором Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев (еще — не Амурский) после посещения Камчатки писал в Петербург: «Я много видел портов в России и в Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал; Англии стоит сделать умышленно двухнедельный разрыв с Россией, чтобы завладеть ею и потом заключить мир, но уже Авачинской губы она нам не отдаст, и если б даже заплатила нам миллион фунтов за нее при заключении мира, то выручит его в короткое время от китобойства в Охотском и Беринговом морях».

К слову, еще раз — о Беринговом море… Даже в двадцатые годы XX века, после всех разграблений англосаксами его богатств, это было богатейшее море, но — где? Как-то, посмотрев на «экономическую» карту Берингова моря, приведенную в 1-й БСЭ, я в очередной раз вздохнул… Абсолютное количество значков, обозначающих рыбные, китобойные и котиковые промыслы, краснело и чернело в центральной и северо-восточной частях карты. Там, где когда-то были русские воды и русские берега Русской Америки…

С потерей же Русской Америки Россия уже не могла замышлять на Тихом океане проекты, возможные в прошлом. Теперь она могла на Тихом океане лишь присутствовать. Однако все еще оставался вопрос — как?

Присутствовать постольку-поскольку или же — мощно, весомо?

Муравьев считал реальным второй вариант. Но вот как очевидец, русский военный моряк, описывал Петропавловск даже 1910 года:

«Трудно… назвать городом небольшое селение, каким в те времена был Петропавловск. Он насчитывал всего 600 жителей, включая военную охрану из уссурийских казаков… Бросалось в глаза обилие лавок, торговавших спиртными напитками. Помнится, была там даже площадка перед крыльцом одного торговца, вся вымощенная водочными бутылками донышками вверх.

Петропавловск всем нам показался сонным, безлюдным, почти вымершим… Унылыми своими впечатлениями мы поделились с нашим проводником. Пораженный нашим замечанием, он всплеснул руками:

— Помилуйте, сейчас ведь лето, самый разгар навигации. Жизнь у нас бьет ключом. К нам приходят русские, американские, японские пароходы. Меховой аукцион бывает. Со всей Камчатки съезжаются сюда промышленники. Это у нас самое оживленное время в году…»

ВОТ КАК даже в 1910 году выглядело то место, о котором Муравьев-Амурский шестьдесят лет назад беспокоился, что англичане его у нас оттяпают, а потом и за миллион не отдадут.

Впрочем, на Тихом океане теперь укреплялись все более американцы, хотя в Китае давно прочно обосновались англичане, французы, а потом — и немцы. Возникал совершенно новый японский фактор, о котором далее будет сказано более чем много…

И создавалась новая ситуация… Причем янки теперь делали то, в праве на что отказывали нам. Богатства бывшей Русской Америки были сильно истощены многолетним браконьерством. Вначале это было браконьерство янки, а после того как «пушные» острова перешли под юрисдикцию США, котиков стали усиленно выбивать англичане и канадцы.

И вот из-за стремления США оградить от них подходы к островам Прибылова возник серьезный конфликт в англо-американских отношениях. А в 1881 году янки заявили об установлении контроля над частью Берингова моря к востоку от морской границы с Россией. И с 1886 года начали захватывать промысловые канадские суда.

Как-то я уже сетовал, но — повторюсь: жаль, что лишь «великим классикам» неомодерна типа Виктора Ерофеева позволены непечатные выражения на печатных страницах!

Однако и я тут едва-едва сдерживаюсь… Ну, действительно — те самые янки, которые встретили в штыки Указ от 4 сентября 1821 года…

Ах да, надеюсь, читатель, помнящий все «конвенционные» коллизии 20-х годов XIX века, меня поймет и без дальнейших объяснений! И, возможно, читатель-мужчина при известии о таком «финте» янки в годы 80-е, не стесненный самоцензурой, отведет все-таки душу в тех или иных словесных конструкциях…

Но это все — лишь присказка. И присказка не к сказке, а к грустной были…

2 марта 1889 года конгресс США предоставляет президенту США Гроверу Кливленду полномочия обеспечить исключительные права США в Беринговом море!

И 22 января 1890 года Джеймс Гиллеспи Блэн — экспансионист и жесткий сторонник установления юрисдикции США над всем Беринговым морем, государственный секретарь в администрации экспансиониста и жесткого сторонника установления юрисдикции США над всем Беринговым морем президента Бенджамина Гаррисона, в ноте Великобритании объявляет Берингово море «закрытым морем»…

Закрытым!!!!!

И после всего этого историки типа Болховитинова смеют излагать историю Русской Америки в тоне некоего олимпийского академизма, а не в тонах законного исторического возмущения и негодования русских людей в адрес поведения янки на протяжении как всей этой истории, так и позднее?

Но если русские позволяли над собой издеваться, то британцы были жестче. Они даже захват браконьерских судов спускать янки с рук не желали, а уж такое коренное изменение юридического статуса Берингова моря — тем более! И кончилось все подписанием временного соглашения о совместном патрулировании в восточном секторе кораблей США и Англии (а позднее янки пришлось еще и 473 151 доллар выплатить за незаконные захваты судов).

Еще бы — ведь только Россия — до весны 1867 года — имела права на Берингово море как на внутреннее, поскольку владела обеими его берегами как азиатским, так и американским.

Теперь оно было уже совместным владением России и США. И в западном его секторе охрану котиков вели совместно американцы и русские. Но и тут был нюанс… В нашем секторе для русских подданных (как и для прочих) промысел был резко ограничен, почти запрещен. Но котиков все же истребляли — канадские, американские да плюс еще теперь и японские промысловики.

И если в 1888 году нами было добыто 47 362 котика, то в 1898 году — только 13 177. Конечно, самые богатые промыслы теперь были уже не нашими. Но и в целом «пушная» ценность тихоокеанских островов уменьшалась.

Так почему же были так жестки американцы в вопросе о статусе Берингова моря? Думаю, не в одних котиках дело было… Котики были выбиты все же изрядно. Оставались еще, правда, киты и рыба… Однако в перспективе на первый план выходило новое понятие — геополитика.

И, пожалуй, именно с позиций геополитики проводили свою «берингову» политику все эти блэны и джонсоны. А вся возня вокруг Берингова моря была политическим зондажом мировых настроений — а как внешний мир отнесется к такой совсем уж бесстыжей наглости США?

Но даже наглым янки превратить Берингово море во внутреннее не удалось. Для этого им не хватало «малости» — владения северным азиатским побережьем этого моря!

А вот Россия в свое время имела этого моря «оба концы» и соответственно имела право на то, на что янки естественного права были лишены.

ДА, ПОЛИТИКИ и политические мыслители разных стран уже рассуждали в XIX веке о влиянии и взаимовлиянии на судьбы стран и народов географических, экономических, антропологических факторов…

А что же в России?

Что ж, задумывались над этим и в России… И порой задумывались даже люди, почти сидящие на троне и, во всяком случае, бывшие с царями на короткой и равной ноге…

В 1893 году двадцатисемилетний кузен Александра Третьего и дядя Николая Второго, великий князь Александр Михайлович, «Сандро», впервые оказался в Америке. Он прибыл с официальным визитом — поблагодарить президента Кливленда за помощь, оказанную Соединенными Штатами России во время неурожая.

Что ж, спасибо!

На молодого великого князя Штаты произвели впечатление яркое, да и по праву. Работать в США умели, хотя — это не очень известно — долгое время промышленную Америку поднимали руки не природных янки, а иммигрантов, итальянцев по преимуществу.

И великий князь писал:

«Однажды жаркой июльской ночью, проезжая по декорированной Пятой авеню в резиденцию Джона Астора и глядя на ряды освещенных домов, я внезапно ощутил зарождение новой эпохи.

Я думал о моем деде, дяде и двоюродном брате (Николае Первом, Александрах Втором и Третьем. — С.К.). Они управляли страной, которая была больше этой новой страны, наталкиваясь на те же самые проблемы, как громадное население Америки, заключающее в себе столько десятков национальностей и вероисповеданий, колоссальные расстояния между промышленными центрами и районами земледелия, требовавшие железнодорожных линий большого протяжения. Трудности, стоявшие перед американским правительством, были не меньше наших, но наш актив был больше. Россия имела золото, медь, уголь, железо, ее почва, если бы удалось поднять урожайность русской земли, могла бы прокормить весь мир. Чего же не хватало России? Почему мы не могли следовать американскому примеру? Нам не было решительно никакого дела до Европы…

И тут же, в несколько минут; пока длилась моя прогулка в этот вечер, в голове моей созрел широчайший план американизации России».

Вот как мог думать (но — лишь думать) даже русский великий князь… Он, правда, так и не додумался тогда до мысли о том, что Россию не надо «американизировать» для того, чтобы она мощно пошла вперед. Ее надо было просто «россиизировать», дав возможность развернуться лучшим силам России и лучшим качествам русского национального характера.

В полной мере впервые в русской истории это сделали не венценосные родственники августейшего мечтателя, а большевики Ленин и Сталин…

Уже в эмиграции это понял и признал сам великий князь, написавший в 1932 году глубоко задевшие мою душу строки в конце своих мемуаров:

«Любить мы должны Россию и народ русский. Эта любовь наша должна выразиться в стремлении понять новое мировоззрение русских людей… Мы должны найти в этом новом миросозерцании те стороны, которые и нами могут быть восприняты.

Принцип, проводимый в жизнь: «Работа каждого во имя блага государства» вполне приемлем для каждого из нас; он послужит тем звеном, которое нас, представителей старой России, соединит с людьми России новой…»

А ПОКА в России кучка антинациональных ублюдков, глубоко равнодушных к судьбам их же взрастившей страны, раз за разом оказывалась способной в одночасье полностью изменять всю геополитическую перспективу как их родины, так и всего мира…

Кто-то это понимал уже тогда, кто-то понял позднее, а кто-то не понял этого и к началу XXI века…

Глава 12

История острова Врангеля как зеркало англосаксонской политики…

И НАМ, в так бездарно для России и всего мира начавшемся новом веке, надо знать кое-что о веках прошлых… Поэтому далее будет вполне уместным рассказ о некоторых обстоятельствах, возникших через несколько десятилетий после утраты Россией своей части Америки и — во многом — вследствие этой утраты. Так мы проследим некую историю некоего многоходового открытия вплоть до 20-х годов XX века, то есть до времен уже России Советской…

А эта история с географией дополнительно осветит нам тот факт, что с англосаксами Россия могла иметь лишь такие партнерские отношения, какие бывают за карточным столом между честными игроками и шулерами. В этом случае за столом тоже сидят партнеры— по игре. Однако цели и задачи у них различаются противоположно…

С Японией, с Китаем мы — при определенных условиях — уже в давние времена могли быть партнерами-союзниками. А вот с англосаксами подобное было невозможно. И если уж они не могли уважительно относиться к России царской, то — тем более — они не могли быть дружественными к России новой, советской.

На севере Тихого океана в XX веке присутствовали две англосаксонские державы. Та, с которой мы до 1867 года граничили по Юкону, и та, с которой после 1867 года мы граничили через Берингов пролив. Речь, конечно, об английском доминионе Канада и о США.

И тут в дело вплеталась одна деталь, завивавшаяся веревочкой еще с царских времен, — история с островом имени «русского американца» Фердинанда Петровича Врангеля. И с этой историей, пожалуй, надо читателя познакомить подробно…

В 1946 году ее хорошо изложил в своей книге о полярных плаваниях Леонид Михайлович Старокадомский, и далее сообщаемое мной во многом основывается на его сведениях. Как, впрочем, и на сведениях из ряда других источников. Причем все тут оказалось таким интересным, что я решил, в конце концов, посвятить острову Врангеля отдельную небольшую главу и дать ей то название, которое читатель прочел выше.

И автор надеется, что после знакомства с ниже написанным введение этой истории в повествование читателя не разочарует.

А чтобы разобраться с островом Врангеля, нам придется вернуться вновь во времена Сарычева и даже более ранние. И, исследуя ситуацию вокруг русского полярного острова, можно лишний раз убедиться, что день сегодняшний и даже завтрашний связаны с давними событиями намного более прочно и актуально, чем это представляется взгляду поверхностному!

Итак, остров Врангеля…

Старокадомский писал:«Теперь остров Врангеля обжитое и населенное место, один из форпостов советской культуры на Крайнем Севере. На острове развито промысловое хозяйство, есть постоянно действующая радиометеостанция…

А… в 1911 году (когда к «Врангелю» для картографических съемок подошел ледокольный транспорт «Вайгач». — С.К.) остров Врангеля представлял собой поистине белое пятно. Он был необитаем, недоступен, почти совершенно неизвестен.

Немногим удавалось подойти к берегам таинственной земли, затерявшейся в ледяных просторах. Путь к ней преграждали тяжелые, непроходимые льды».

Да, длиной 109 километров и шириной около 30, этот остров находится на сотню с лишним километров севернее материковой земли, разделяя Чукотское и Восточно-Сибирское моря.

Чукчи об этой таинственной земле (единственной в тамошних необозримых ледяных полях) знали издревле. От чукчей о ней знали и русские — как минимум с 1644 года. Землепроходец Иван Львов сообщал о ней в начале XVIII века — со слов других.

Сообщал о ней позднее и сержант Степан Андреев, путешествовавший по Чукотке с «казаком из чукчей» Николаем Дауркиным. И — тоже с чужих слов.

Открытую на кончике языка землю Ломоносов нанес на карту как обширную сушу, продолжавшуюся в сторону Америки и, возможно, слившуюся с ней. Предположительной «земле»-острову он дал пророческое название «Сомнительный»…

Наблюдая колебания моря у Баранова камня, заключение о существовании большого острова к северу от Чукотского полуострова (или «матерой земли») сделал в июле 1787 года Гавриил Сарычев. Сарычева в том поддерживал его спутник — известный нам капитан Тимофей Шмалев, который «слышал от чукоч о матерой земле, лежащей… не в далеком расстоянии от Шелагского носа (западной оконечности Чаунской губы. — С.К.), что она обитаема и что шелагские чукчи зимнею порою в одни сутки переезжают туда по льду на оленях».

В 1820 году образуется Колымский отряд для описи берегов северо- востока Сибири во главе с лейтенантом Фердинандом Врангелем. Помощником его стал мичман Федор Матюшкин. Впоследствии оба носили адмиральские эполеты.

Федор Федорович Матюшкин — лицейский друг Пушкина, и имя его русскому сердцу знакомо и близко. С Врангелем же он был дружен со времени совместного кругосветного плавания на шлюпе «Камчатка» в 1817–1819 годах к берегам Русской Америки.

Капитан Василий Головнин, живший по девизу «Долг, честь, справедливость», брал на шлюп лишь офицеров, ему лично известных, и ходатайство командира ревельского порта о включении мичмана Врангеля в состав команды «Камчатки» он оставил без внимания.

Тогда мичман подал по начальству рапорт о болезни, а сам отправился в Питер, к Головнину — проситься в плавание хоть простым матросом. В итоге Головнин взял его младшим вахтенным офицером. И о том не пожалел.

Теперь людей себе отбирал уже Врангель, и была их горстка, но — созвучная со словом «когорта». Матюшкин, штурман Козьмин, доктор медицины Кибер, матросы Иванинков и Нехорошков — с отличными мастеровыми руками…

Добравшись до исходной базы, отряд начал длительные и изнурительные работы по съемке. И в декабре 1820 года Матюшкин в разговоре с чукчей Валеткой на ярмарке в селении Островном услышал от того о большом, гористом и обитаемом острове на север от Шелагского мыса. Валетка даже нарисовал его на снегу. Есть об этом запись Матюшкина и от 3 ноября 1822 года.

А 19 марта 1823 года уже сам Врангель со слов камакая (старшины) чукчей, записал, что «в ясные летние дни бывают видны на севере, за морем, высокие, снегом покрытые горы, но зимой однакож их не видно»…

Попытка пройти туда не удалась. Тем не менее в своем труде «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 годах экспедицией под начальством флота лейтенанта Ф.П. Врангеля», изданном в 1841 году, Врангель указал на эту «неведомую землю» прямо к северу от небольшого мыса Якан между Чаунской губой и мысом Ир-Карпий (мыс Шмидта). На карте стоял кружок и надпись: «Горы видятся с мыса Якан в летнее время». И место расположения острова своего имени Врангель определил совершенно точно.

Русские эксперты знали об открытиях экспедиции Врангеля — Матюшкина, естественно, задолго до публикации ее отчета. Двадцатипятилетний штабс-капитан Гвардейского генерального штаба, декабрист Александр Осипович Корнилович за девять месяцев до участия в «декабрьском деле» опубликовал в феврале 1825 года в № 4 журнала «Северный архив» статью, где было сказано:

«Препятствия, поставленные природой, не позволили Врангелю убедиться собственными глазами в существовании земли, которая, по словам чукчей, лежит на севере от мыса Якан, но он приготовил преемнику своему в сем деле все способы к ее открытию. Он указал место, откуда должно искать ее, и способы, как удобнее до нее достигнуть».

Корнилович был абсолютно прав! Но вот с «преемниками» вышла некоторая неувязка… Цивилизованные мореплаватели появи-

лись в этих льдистых водах только через 26 лет после Врангеля. И появились на американском судне «Геральд» под командой капитана Келлета. Старокадомский называет его так: «Один из американских разведчиков, проникший в русские воды под предлогом поисков погибшей экспедиции Франклина».

Опровергать оценку Леонида Михайловича мне трудно — я и сам так считаю. Английская экспедиция шестидесятилетнего ветерана Арктики Джона Франклина вышла на поиски Северо-Западного прохода в 1845 году из Лондона и прошла мимо Гренландии в море Баффина и далее в пролив Ланкастер, а там затерялась. До Берингова пролива ей было еще петлять и петлять в мешанине северо-канадских островов. И искать Франклина за Чукоткой означало ехать из Москвы в Ленинград через Баку.

И капитан Келлет наверняка просто шел путем капитана Кука и с теми же целями — собрать информацию о современной ситуации на русском Севере за Беринговым проливом.

Келлет землю лишь увидел за льдами, но — в отличие от Врангеля — сразу же поименовал ее Землей Келлета («землей» в Арктике именовали сушу, которую по причине неопределенности не рисковали считать островом). Небольшой же остров рядом он назвал Геральдом (это название за ним закрепилось).

В 1855 году в районе острова проходил один из маршрутов американской экспедиции Роджерса — Рингольда на судне «Винсент». Рассказывая о Русской Америке, я уже как-то поминал коммодора Джона Роджерса, который много лет посвятил изучению тихоокеанского севера.

Если учесть, что в то время этот север был исключительно русским, и принять на заметку интерес Роджерса также к северу за Беринговым проливом и в направлении вдоль Чукотки, то можно и в Роджерсе рассмотреть разведчика.

Следующим тут оказался тоже янки — капитан промысловой китобойной шхуны «Найл» Томас Лонг. Опять же Старокадомский, справедливо называя Лонга «американским хищником», пишет, что «на берег Лонг не высаживался, так как был занят более прибыльным делом — истреблением китов в чужих русских водах — и ему было не до открытий. Но Лонг назвал эту землю именем Врангеля, потому что знал: Врангель первым дал о ней достоверные сведения».

Мне и тут со старым русским полярником не согласиться трудно. Добавлю только, что позднее пролив между островом и континентом назвали именем Лонга. А надо бы — именем вообще-то Матюшкина.

Но — одно к одному, а янки — к янки! И в третий раз сюда пришли опять американцы! Медом там вроде бы намазано не было — климат не тот. А вот же, за чем-то их сюда тянуло…

Но третий маршрут к острову Врангеля кое-что, пожалуй, проясняет. Причем, поскольку далее излагаемое является в оценочной части лично моей реконструкцией, я на этом третьем (и связанным с ним четвертом) плавании «сынов свободы» к русским берегам остановлюсь отдельно…

В 1879 ГОДУ из Сан-Франциско вышла парусно-моторная шхуна «Жанетта» под командой офицера Военно-морских сил США Джорджа Вашингтона Де-Лонга (к Томасу Лонгу отношения не имеет). Снаряжена она была якобы на средства издателя газеты «Нью-Йорк геральд» Беннетта. И снаряжена якобы с целью достижения Северного полюса — для рекламы.

Насколько я знаю, экспедиция Де-Лонга была единственной, вознамерившейся «брать» Северный полюс через Берингов пролив. Все остальные шли через другие — более рациональные (а точнее — единственно рациональные) арктические зоны. Есть даже такое понятие — «американский путь к Северному полюсу». Это — традиционное для янки направление через проливы между Гренландией и островом Элсмир, по которому пролагались маршруты американских экспедиций Кейна, Хейса, Холла, экспедиции Нэрса.

Пири, Свердруп, Фредерик Кук тоже шли по достаточно близким путям…

Да ведь и Фердинанд Петрович Врангель в своем труде «О средствах достижения полюса», опубликованном в 1849 году в «Записках Русского Географического общества», писал:

«Мое мнение заключается в следующем плане: экспедиционному судну зазимовать близ селения эскимосов около широты 77° у западного берега Гренландии… По замерзании вод, осенью, экспедиция должна начать рекогносцировки на север, переходя в Smith Sound, а оттуда далее на север… Отряду оставалось бы, таким образом, проехать до полюса… и обратно около 1800 верст по прямому направлению…»

А вот Де-Лонг якобы рассчитывал, что к полюсу его вынесет морское течение со стороны Берингова пролива!

Честно говоря, хочется пожать плечами, хотя такое объяснение встретишь в солиднейших источниках. Как будто Ледовитый (само название говорит за себя!) океан — это тропики.

Правда, теплые течения в Беринговом проливе имеются, но много ли надо размышлять, чтобы понять, что до полюса на них и близко не «доедешь» уже потому, что они неизбежно должны отжиматься паковыми льдами к материкам азиатскому и американскому. Они, конечно, и отжимаются — направо и налево.

И уже эта «течийная» особенность экспедиции оказывается необъяснимой, если не сделать естественное предположение об опять-таки чисто разведывательных задачах Де-Лонга. «Неправительственных» фондов янки тогда еще не придумали, вот и пришлось прикрываться газетчиком Беннеттом.

Но так экспедиция Де-Лонга оценивается автором, а не историками. И это автора удивляет. Ведь история странствий Де-Лонга — это хитрость внутри хитрости, прикрытой хитростью (тут я воспользовался терминологией автора фантастической саги «Дюна» Фрэнка Герберта).

Посмотрим, каким путем шел этот «покоритель полюса»… И при этом учтем, что кроме якобы «покорения полюса», что само по себе было грандиозной и тяжелейшей задачей, Де-Лонг якобы еще должен был «отыскать» никуда не пропадавшую экспедицию Норденшельда.

Шведский полярный исследователь Нильс Адольф Эрик Норденшельд начал свою деятельность в русском секторе Арктики в 1875 году. Родился он и учился в тогда русском Гельсингфорсе (Хельсинки), хорошо говорил по- русски. Исследовал Шпицберген и Гренландию. К проблеме Русского Севера его привлек выдающийся торгово-промышленный деятель Сибири — европейски образованный золотопромышленник Александр Михайлович Сибиряков (тут надо помянуть и еще одного пионера — промышленника Михаила Константиновича Сидорова).

В 1878–1879 годах Норденшельд при финансировании Сибирякова и шведского купца Оскара Диксона впервые прошел на зверобойном пароходе «Вега» Северо-Восточным проходом из Атлантического в Тихий океан — с одной зимовкой в чукотской Колючинской губе. То есть полностью прошел тем Северным морским путем, который ранее был освоен русскими мореходами лишь по частям. Два вспомогательных Сибиряковских судна сопровождали сделанную из дуба «Бегу» до устья Енисея, а одно — до устья Лены. Задержанная зимовкой «Вега» 18 июля 1879 года освободилась изо льдов, вышла на чистую воду и в сентябре благополучно пришла в японскую Иокогаму.

Особых проблем благодаря хорошей подготовке у Норденшельда и капитана «Беги» Арнольда Паландера из Гётеборга не было. Так с чего вдруг янки обеспокоились судьбой шведов?

Думаю, до них им дела не было — как в то время и до полюса. А вот до Северного морского пути и русского Севера им дело было! Тут их интересовало многое. А точнее — все! И то, что мы с читателем уже знаем об этом интересе англосаксов, позволяет нам видеть и в Де-Лонге именно очередного доверенного разведчика, наследника Джеймса Кука!

«Жанетта» Де-Лонга вышла из Сан-Франциско 8 июля 1879 года, а уже 5 сентября вмерзла в лед у острова Геральд. Да, до Геральда течение ее вынесло, однако никуда более вынести не могло. И затем начался 21-месячный дрейф вдоль русских сибирских берегов к Новосибирским островам, точную карту которых составил еще Петр Федорович Анжу, работавший в 1820–1824 годах параллельно с Врангелем, но — западнее. Об экспедиции Анжу написал, между прочим, Жюль Верн в своей «Истории великих путешествий», где он рассказал и об экспедиции Врангеля, отметив, что тот «собирал предания и ценные сведения о существовании земли, расположенной на траверзе мыса Якан».

Несмотря на чисто французскую фамилию (дед его был выходцем из Франции), лейтенант, а впоследствии — адмирал русского флота Анжу родился в Вышнем Волочке Тверской губернии. В 1820 году он был назначен начальником Устьянской экспедиции и в районе Новосибирского архипелага все более-менее значащее открыл и описал. Де-Лонг же в дрейфе наткнулся на маленькие острова, названные им Жанеттой и Генриеттой.

Собственно, Новосибирские острова были русскими открыты давно. Так, одна их группа называется Ляховскими по имени якутского купца-промышленника Ивана Ляхова, открывшего их в 1770 году. И названы они были так по указу Екатерины Великой.

С названием острова Котельный из этой группы связан один курьез — на острове забыли медный котел, отчего он и стал Котельным. Вот как иногда бывает в истории с географией.

Так что Де-Лонг и тут не столько что-то открывал, сколько разведывал. Однако 13 июня 1881 года «Жанетту» раздавило льдами. И, дрейфуя уже на льдине, американцы 27 июля открыли остров, получивший имя Беннетта (все три острова составляют группу Де-Лонга).

Освободившись ото льдов, спасшаяся экспедиция то ли на двух, то ли на трех шлюпках (в источниках наблюдается разнобой) направилась к устью Лены, но группа самого Де-Лонга из 19 человек погибла от голода. А другую группу в 13 человек во главе со старшим механиком Дж. У. Мелвиллом спасли якуты (Мелвилл в марте 1882 года и нашел лагерь Де-Лонга и его дневник).

Русские власти по просьбе госдепартамента всемерно содействовали как экспедиции, так и ее поискам. Что ж — драмы и трагедии человечества заставляют забывать о хитростях внутри хитростей.

Но насколько бы лучше, умнее шла жизнь на Планете, если бы эти хитрые хитрости человечество сдало бы в архив истории вместе с отношениями, эти хитрости порождающими. В русском Новосибирском архипелаге две группы островов носят французские имена, но как разнятся судьбы их носителей! Анжу честно служил России, а вот Де-Лонг… Даже в том, что его претенциозно нарекли при рождении Джорджем Вашингтоном, угадывается наследственно масонская родословная… Группу островов «его имени» мы бы рано или поздно открыли и сами… И стоило ли так уж помогать американским любителям «поисков пропавших экспедиций» в их разведывательных поисках в русской Арктике? Тогда, смотришь, и не пришлось бы их — что поделаешь — спасать.

К тому же в 1881 году в Ледовитом океане янки плавали не только на льдине, но и на двух пароходах. Пароходом «Роджерс» и всей экспедицией командовал лейтенант Берри, а пароходом «Кор-вин» — капитан Хупер. Они теперь искали Де-Лонга, но, как пишет Старокадомский, «не упускали случая пошарить в чужих водах, разведать пределы русской земли».

Чутьем настоящего русского советского человека Леонид Михайлович Старокадомский уловил двойной смысл и этой экспедиции — разведывательный момент тут был налицо. Недаром Берри и Роджерс пошли к острову Врангеля, явно зная, что именно туда, а не к полюсу шел и Де-Лонг. Да и название флагману — «Роджерс», было дано, надо полагать, в честь коммодора-разведчика Джона Роджерса.

И вот в августе 1881 года на восточный берег острова Врангеля ступила, наконец, нога «цивилизованного» человека — капитана Хупера. К тому времени уже тринадцать лет существовал Вашингтонский договор 1867 года, где ясно говорилось, что от исходной точки в Беринговом проливе «западная граница уступленных территорий (бывшей Русской Америки. — С.К.)… направляется по прямой линии безгранично к северу, доколе она совсем не теряется в Ледовитом океане».

При всей безграмотности формулировки из нее следовало, что разграничение между владениями России и США идет по прямой до Северного полюса. Хупер, однако, поднял над островом звездно-полосатое знамя, «нарек» землю «Новой Колумбией» и объявил американским владением. Судно бравого капитана называлось «Корвин», что означает «Ворон»… Что ж, название сути соответствовало — над островом в русских водах в очередной раз закружило падкое на дармовщинку воронье…

Впрочем, подошедший к Врангелю через две недели на «Роджерсе» Берри всего этого не одобрил и оставил за островом прежнее название.

Но в истории Хупер «отметился». И по сей день не забыт. А его провокация оказалась лишь присказкой к событиям уже XX века.

В СЕРЕДИНЕ сентября 1911 года к острову Врангеля подошел «Вайгач» под командой К.В. Ломана (офицера смелого и решительного, вскоре после экспедиции погибшего смертью храбрых на Первой мировой войне).

И над островом Врангеля был поднят флаг страны, единственно которой этот остров и мог принадлежать! Я смотрю на старую фотографию: старый русский флаг в центре небольшого свеженасыпанного курганчика на снегу и рядом — шесть русских моряков. «Вайгач» провел съемку острова, сделал гидробиологические станции, поставил первый мореходный знак и определил первый на острове астрономический пункт. Оказалось, к слову, что остров расположен сразу в трех полушариях — Северном, а также в Западном и Восточном. Выходит так потому, что он лежит на 180-м градусе долготы, на меридиане, противоположном «нулевому», Гринвичскому.

О пребывании здесь когда-то американцев не помнили даже дикие звери. Не пуганные никем песцы подпускали людей к себе на 6–7 шагов.

По завершении работ Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана российский МИД 11 сентября 1916 года направил иностранным державам ноту, где сообщал о новых русских открытиях и подчеркивал: «Остров генерала Вилькицкого, Земля императора Николая II, остров цесаревича Алексея, острова: Старокадомского, Новопашенного, Генриетты, Жанетты, Беннепа, Геральд и Уединения… составляют вместе с островами Новая Сибирь, Врангеля и другими, находящимися у азиатского побережья России, неотделимую часть российского государства».

Необходимость этой ноты, указывавшей внешнему миру на, в общем-то, очевидное, была вызвана обстоятельствами, связанными с еще одной (и — не последней!) пропавшей англосаксонской экспедицией!

Ну что ты тут скажешь!

ДЕЛО было так… В 1913 году канадское правительство организовало экспедицию для обследования прилежащих к Канаде арктических районов в море Бофорта к западу от архипелага Парри. Руководил экспедицией Вильяльмур Стефансон.

И некоторые приметы этой экспедиции тоже так странны, и на них так дружно не обратили внимание историки вопроса, что всмотримся в них хотя бы мы с тобой, уважаемый читатель!

Стефансон в Арктике был не новичком. Родившись в 1879 году, он в двадцать пять лет начал этнографические и археологические исследования в Исландии. Затем он был на севере Аляски и в арктической зоне Канады.

Вроде бы — не географ, не гидрограф, не моряк… Тем не менее руководство чисто географической вроде бы экспедицией, имеющей целью открытие новых возможных островов в море Бофорта, поручают ему.

В состав судов арктической (!) государственной (!!) экспедиции была включена шхуна «Карлук», не предназначенная (как сообщают источники) для плавания во льдах.

Далее события развивались (или якобы развивались) так… Несомненным фактом является факт прохождения «Карлука» в Ледовитый океан через Берингов пролив в последние дни июля 1913 года. В это время года условия плавания там наиболее благоприятны. Вспомним, что «Вега» Норденшельда 18 июля 1879 года полностью вымерзла из льдов в Колючинской губе.

Но «Карлук» якобы окружили плавучие льды, и он начал якобы дрейфовать к востоку в направлении аляскинского мыса Барроу.

Странно! Через Берингов пролив проходят два теплых течения. То, которое разворачивается за проливом на запад, более мощное, к тому же ему помогает вращение Земли, и оно отодвигает границу плавучих льдов так, что в этой границе образуется достаточно вытянутый «язык» в направлении на северо-запад. Но Колючинскую губу он не задевает — там ледовая обстановка непроста. Тем не менее Норденшельд в середине июля из нее освободился.

Восточное теплое заберингово течение менее мощное, и граница плавучих льдов отодвигается от аляскинских берегов меньше. Однако ширина прохода составляет километров пятьдесят — пройти есть где, тем более в конце июля — начале августа при наличии прибрежного теплого течения.

А «Карлук» вдруг «задрейфовал»… Повторяю — странно…

Странным было и то, что на таком «несерьезном» судне шел сам начальник экспедиции. Но 20 сентября он «вдруг» решает отправиться вместе с тремя участниками экспедиции и двумя эскимосами дней на десять на сушу — якобы «поохотиться».

Сентябрь — это уже период опасный, штормовой. Однако Стефансон без колебаний покидает судно, хотя вернуться на него — дело более чем проблематичное. Он и не вернулся. А «Карлук» в полном соответствии с законами арктических дрейфов начал двигаться на запад — в сторону острова Врангеля. Стефансон же со спутниками вскоре вышел к обжитым местам на материке.

Итак, экспедиция лишилась «штатного» руководителя. Но беспокойства и паники не было, поскольку командиром «Карлука» стал капитан Роберт Барлетт. Он был участником двух последних экспедиций Роберта Пири к Северному полюсу и имел кличку «Ледовый Боб». В полюсной экспедиции 1908–1909 годов он командовал судном Пири «Рузвельт» и зимовал в Арктике уже четвертый год.

Так что «охота» Стефансона в свете этого выглядит просто поводом для плановой передачи полномочий. Барлетт был опытнейшим полярником-профессионалом, а Стефансон скорее — профессионалом в области геополитической разведки. И его очередные ходы должны были проводиться теперь в «цивилизованном» мире.

Барлетт дрейфовал на «Карлуке» до 11 января 1914 года, после чего (по его версии) судно дало трещину, и экипаж — опять-таки без паники — сошел на льдину. И сошел — по странному (!) совпадению (?) — поблизости от того места, где была ранее блокирована льдами «Жанетта» Де-Лонга. Причем на льдину спокойно выгрузили весь экспедиционный груз: продукты, одежду, инструменты, сани, шлюпки… В ледовом лагере установили палатку, ящичный домик, построили большую снежную хижину. Короче — «потерпевшие» устроились со всеми удобствами.

Барлетт потом излагал свои приключения в следующей последовательности. Всего на лед высадилось 25 человек. Через десять дней, в преддверии полярного дня, к острову Врангеля была выслана санная партия из 7 человек (в том числе один норвежец и два эскимоса) на трех санях. Остальные начали готовиться к переходу на сушу.

13 февраля в лагерь вернулись норвежец и эскимосы и сообщили, что остальные остались у полыньи в 3 милях от Геральда.

14 февраля ушла новая четверка наиболее нетерпеливых — пешком. Далее — дело темное, потому что обе первые четверки погибли, до цели не дойдя. Хотя у четверки, оставшейся у полыньи, было целых двое саней.

А вот вышедшие 19 февраля две другие четверки с собачьими упряжками (по упряжке на группу) добрались до Врангеля благополучно, как и последняя партия из семи человек во главе с самим Барлеттом. Она покинула лагерь 24 февраля, и в ее составе была женщина-эскимоска с двумя детьми (на наличие детей прошу обратить особое внимание!).

12 марта «Ледяной Боб» вышел на Ледяную косу на северовосточной стороне острова Врангеля. А уже 18 марта он вместе с эскимосом Катактовиком на упряжке с семью собаками двинулся через пролив Лонга на материк — за помощью. Остающимся было дано указание собраться к середине июля на южном берегу в гавани Роджерс.

После 17 дней пути Барлетт вышел на сибирское побережье западнее мыса Северного (Шмидта), а затем от одного чукотского селения к другому достиг Колючинской губы. И там встретил начальника Чукотского уезда.

А в конце мая капитан был уже на Аляске в Сент-Майкле (как мы знаем, янки переименовали в Сент-Майкл бывшее русское селение Михайловское, заложенное как раз по указанию правителя русских колоний в Америке Врангеля его подчиненным Тебеньковым). И вот из экс-Михайловского Барлетт послал в Морское управление Канады пространный телеграфный отчет, где докладывал, в частности, вот что:

«Русские ледоколы «Таймыр» и «Вайгач» в ближайшее время отправляются в ежегодное исследовательское путешествие к северному побережью Сибири. Настоятельно прошу договориться с русским правительством об использовании этих пароходов для спасения людей. Суда зимуют во Владивостоке, но, возможно, уже направились на север. Кроме этого, другой русский ледокол «Надежный» в настоящее время бездействует и может быть использован. Еще одна возможность: таможенное судно Соединенных Штатов «Бэр» находится сейчас в Беринговом море… Пароход «Бэр» может сопровождать русские ледоколы… По моему мнению, наиболее благоприятное время июль и август, до тех пор пока остров Врангеля не будет окружен льдом. При изобилии птиц и разных других животных на острове и при хороших охотниках-эскимосах недостаток в пище невозможен. Я хочу сам участвовать в спасении. Русские пароходы имеют телеграфное оборудование, могу снестись с ними, если они уже в море».

Затем Барлетт перебрался в аляскинский порт Ном на полуострове Сьюард (янки память «завоевателя» Аляски отметили на ней не один раз).

Осведомленность только-только вернувшегося из полярной ледяной пустыни «Ледяного Боба» меня не изумляет. Она меня даже не настораживает.

Она меня убеждает!

Убеждает в том, что дело с этой «экспедицией в море Бофорта» обстояло ох как нечисто!

Наши ледокольные транспорты действительно зимовали во Владивостоке и готовились к серьезным научным исследованиям в навигацию 1914 года. И вот вместо этого Гидрографическое управление сообщило новому начальнику экспедиции Вилькицкому (сыну знаменитого Андрея Ипполитовича Вилькицкого, скончавшегося в должности начальника Гидрографического управления в 1913 году), что канадское правительство обратилось к русскому за помощью и что он должен попытаться подойти к острову Врангеля и снять «канадцев».

7 июля 1914 года «Таймыр» и «Вайгач» вышли из бухты Золотой Рог через Сангарский пролив на Камчатку и дальше. 28 июля они вошли в залив Провидения на Чукотке и стали на якорь в бухте Эмма. Там их уже ждал огромный транспорт «Тобол» с грузом топлива и воды.

Перейдя в Ном, наши моряки узнали, что Барлетт на крейсере «Бэр» уже ушел на север. И тоже направились к Врангелю…

Ни русские ледоколы, ни «Бэр» к острову подойти не смогли — мешал лед. «Вайгач» помяло, обломилась одна лопасть винта. Августовские попытки так и кончились ничем. Людей — пятерых эскимосов и девятерых белых — сняла в сентябре паровая американская шхуна «Кинг энд Вайнг»… Трое белых умерли на острове.

Я РАССКАЗАЛ историю с «Карлуком» подробно и, надеюсь, близко к истине.

И вот теперь я спрашиваю читателя: «А не выглядит ли она как дерзкий, смелый — не спорю, но явно разведывательный рейд в восточную зону русской Арктики?» Он пошел не совсем так, как, очевидно, предполагалось, и пришлось просить о помощи. Но тут уж — как получилось. Арктика — это Арктика!

Даже опытный Старокадомский не усмотрел в происшедшем ничего подозрительного, что вполне понятно. Во-первых, он был врачом, а не контрразведчиком, а во-вторых, эта история очень уж ему была близка человечески — он ведь и его товарищи спешили на помощь, тревожились из-за неудач, думали, что люди погибают от голода. Но сегодня надо посмотреть на всю эту историю взглядом беспристрастным и испытующим…

Можно было бы, конечно, все эти «случаи» с пропавшими и потерпевшими англосаксонскими экспедициями списать на сложности арктической ситуации, если бы не целая серия провокаций именно вокруг острова Врангеля, начатых янки Келлетом и Хупером в XIX веке и продолженных англосаксами в XX веке.

Серию XX века открыл Стефансон. По итогам его экспедиции канадское правительство уже во время Первой мировой войны устроило вокруг острова Врангеля некую возню — почему царскому правительству и пришлось в 1916 году прибегнуть к нотификации в адрес «союзных и дружественных (ха! — С.К.) держав».

Стефансон не угомонился и после Великой Октябрьской социалистической революции. Но еще до того, как рассказать об этом, замечу вот что…

Не знаю, как кому, а мне сдается, что «Карлук» был выбран именно за его неспособность к ледовым плаваниям. И его маршрут сразу был запланирован в одну сторону — только «туда»… И — не в море Бофорта, а в Чукотское море.

Задумаемся, зачем на борту экспедиционного судна надо было иметь —.в числе шести эскимосов— эскимосскую семью с детьми? Не для того ли, чтобы попытаться поселить их на Врангеле, а в случае удачи расширить колонию, укрепляя претензии Канады на ранее безлюдный остров прецедентом «первопоселения»?

Считать так у меня основания есть, потому что их дает само поведение Стефансона. В 1920 году он направляет канадскому премьер-министру А. Мейгану послание с предложением объявить остров Врангеля канадским, поскольку «Россия охвачена гражданской войной и ей недосуг заниматься своими окраинами». Пока Мейган раздумывал, Стефансон создал «Компанию по исследованию и развитию Арктики», и в 1921 году на «сомнительный» остров отправляется канадско-американская экспедиция двадцатидвухлетнего Аллена Кроуфорда.

Связь между Кроуфордом и Стефансоном была, потому что последний вновь обратился к правительству теперь уже премьера Мекензи Кинга, призывая «подвести под частную инициативу государственную основу». И в мае 1922 года Кинг провозглашает в парламенте присоединение острова Врангеля к Канаде (сам Кроуфорд составил декларацию о вхождении острова в состав Великобритании).

А 24 мая правительство РСФСР направляет Великобритании первый протест по поводу действий Стефансона. Мистер Вильяльмур был тут, конечно, лишь ширмой, но ширмой удобной, эффективной. Прятаться за него было легко. За него и прятались…

Комедия, впрочем, скоро приобрела оттенок трагедии, потому что дела у новых «колонистов» не заладились. И в 1923 году, когда к Врангелю подошла шхуна капитана Нойса «Дональдсон», в живых оставался только один человек.

Г. Войтоловский, автор очень хорошей статьи «По разные стороны Берингова пролива», опубликованной в июньском номере журнала «Мировая экономика, и международные отношения» за 1986 год, замечает на сей счет, что если бы, мол, спутники Кроуфорда заглянули в изданную за 10 лет до авантюры Стефансона «Британскую энциклопедию», где совершенно определенно говорилось о принадлежности Врангеля России, то некоторые из них могли бы дожить «до наших дней»…

Но не так все просто! Что там юнцы — в «Британнику», выходит, не заглядывало и правительство Кинга, и российский МИД?

Да и английский Форин оффис как-то откликнулся лишь на третий наш протест, а окончательно Англия заявила, что не предъявляет никаких прав на остров Врангеля, только 6 августа 1924 года.

Но к тому времени на него претендовали янки. Американская компания «Ломэн бразерс» бизнесмена с Аляски Карла Ломэна направляет к острову суда «Герман», «Бэр», «Сильвер Уэйв» и забрасывает туда «колонистов»-промышленников. Издается карта, на которой Врангель окрашен в цвета США и поименован «Новой Колумбией»..

Однако Советская Россия уже крепла, и в июле 1924 года курс на остров Врангеля взяла вышедшая из Владивостока канонерская лодка «Красный Октябрь» под начальством бывшего командира «Таймыра» сорокалетнего Бориса Владимировича Давыдова.

Прекрасный моряк, он воевал в Русско-японскую войну, в 1906 году поступил на гидрографическое отделение Морской академии, в 1910 году командовал «Таймыром», а в 1913 году стал начальником Гидрографической экспедиции Тихого океана.

В годы интервенции он подготовил капитальный труд «Лоция побережий РСФСР Охотского моря и Восточного берега полуострова Камчатка с островом Карагинским включительно», изданный во Владивостоке в 1923 году. С установлением на Дальнем Востоке советской власти Давыдов назначается начальником Управления по обеспечению безопасности кораблевождения, а в 1924-м вновь уходит к полярному острову, у берегов которого бывал в 1911 году.

19 августа над Врангелем был впервые поднят советский флаг, а промышленники Ломэна были Давыдовым с острова сняты.

23 октября «Красный Октябрь» вернулся в бухту Золотой Рог.

А 4 ноября 1924 года правительство РСФСР направило меморандум государственному секретарю США с подтверждением нотификации 1916 года — в том числе по Врангелю и Геральду.

Ледовый поход к Врангелю стал для Бориса Владимировича последним — в 1925 году его не стало. До какого-то момента судьба его была схожа с судьбой Колчака. Оба были на Русско-японской, оба — гидрографы. Давыдов командовал «Таймыром», Колчак одно время — «Вайгачом». Но Давыдов до конца служил России, а Колчак…

А Колчак закончил жизнь ставленником янки.

Что ж — каждому свое…

ВПРОЧЕМ, янки всегда были уверены, что им положено и свое, и чужое… Начав в русской Арктике с «Земли Келлета», они так и не усвоили, что эта часть Арктики может быть только русской.

И остров Врангеля они в покое не оставили, что делает его и по сей день своего рода зеркалом долговременной внешней политики Америки по отношению к России. Но кое-что дополнительно об этом я расскажу читателю уже в самом конце повествования — в послесловии.

Ибо — всему свое время.

А на острове Врангеля устанавливалась новая жизнь. 15 апреля 1926 года постановление Президиума Центрального исполнительного комитета Союза ССР точно зафиксировало границы советских полярных владений. И в августе 1926-го капитан Павел Георгиевич Миловзоров высаживает на Врангель с парохода «Ставрополь» 60 поселенцев. В основном это были охотники-эскимосы с Чукотки. Начальником острова на три года становится легендарный Георгий Алексеевич Ушаков, позднее детально описавший Северную Землю.

В 1927 году сюда подошел пароход «Колыма» с двумя гидросамолетами. На сам остров попали, впрочем, только самолеты. Все поселенцы были живы и здоровы, но было их уже на одного больше — за счет «естественного прироста»…

В 1931 году ледокольный пароход «Сибиряков» с экспедицией Арктического института под начальством Отто Юльевича Шмидта совершает первое сквозное плавание по Северному морскому пути за одну навигацию, пройдя путь от Архангельска до Берингова пролива в два месяца и три дня… И для Советской Арктики наступает период бурного развития.

А внешнеполитические бури на стыке приарктической зоны Тихого океана и Ледовитого океана утихают.

Однако — лишь на время…

И поэтому историю острова Врангеля надо читателю досказать…

В 1951 ГОДУ в Москве была издана книга с не совсем внятным названием «Международное право, его понимание и применение Соединенными Штатами Америки», принадлежащая перу Ч.Ч. Хайда.

Вообще-то международное право потому и называется международным, что оно признается, понимается и применяется всеми странами одинаково.

Да ладно бы только это… Но в книге со странным названием сообщалось, что США — хотя и «никогда не предъявляли официально каких-либо притязаний на открытые арктические земли» — «не отказались от своих притязаний на остров Врангеля».

В 1951 году!

Причем и этим годом история не заканчивается. Возню вокруг «расширительного толкования Договора 1867 года» в стремлении дополнительно поживиться в советских водах за счет острова Врангеля янки устраивали и в 1977 году. И тогда в печати США вновь мусолили «островную» тему.

Пришла пора «перестроечной» чертопляски… И в 1990 году Горбачев и Шеварднадзе наконец истолковали «договор» так, как это надо было янки. В результате Россия лишила себя — кроме Русской Америки — еще 55 тысяч квадратных километров шельфа в Беринговом море.

Однако янки не отказались от своих претензий по сей день! Да еще и как! Сегодня экстремисты США прямо упрекают вашингтонскую администрацию в том, что она-де не воспользовалась победой в «холодной войне» и уступила-де России «арктическую империю, включая остров Врангеля и группу более мелких островов в Северном Ледовитом океане».

Очень уж им хочется и рыбку там ловить, и нефть разведывать, да и базы новые устроить. Бывшей русской Аляски, где они сейчас устанавливают свои системы противоракетной обороны, янки уже мало!

Эх!

Не раз поминавшийся мной академик Болховитинов по поводу всей этой подлой наглости и наглой подлости меланхолически замечает: «Общая обстановка меняется не в пользу России, и пересмотр соглашения в будущем может оказаться далеко не в нашу пользу в районе Курил, и в Беринговом море, и в Северном Ледовитом океане…»

В сорок первом году за такие «рассуждения» ставили к стенке. Сегодня — дают гранты. И хорошо еще, что не государственные награды — как же, способствует-де «взаимопониманию» двух «дружественных» стран. Во всяком случае, в России Александра Второго сей академик какого-нибудь Белого Орла, смотришь, и получил бы. Ведь идейно он ничем не отличается от продавших Русскую Америку стеклей, рейтернов и краббе…

Однако что же это получается? Из рассуждений академика можно понять, что США уже не склонны расценивать как действующий давний договор об уступке им русской части Америки и русских тихоокеанских островов. Но если Соединенным Штатам не писан тот, абсолютно капитулянтский со стороны России «договор», то, может, оно и к лучшему?

Может, мы тогда и сами вправе потребовать «взад» — в перспективе — воровски сбытую с рук «землицу Алясочку» с островами? Может, не зря Андрей Януарьевич Вышинский распорядился перевести материалы по Русской Америке в ведение Министерства иностранных дел, а не, скажем, Академии наук?

Ведь за нас не только история, но и сама Планета! И я, уважаемый мой читатель, тут не шучу… И сейчас объясню, что имею в виду…

НЫНЕШНЕЙ Россиянии пытаются подбросить много глупых и гнилых геополитических идей… В академических журналах добалтываются до идеи некоего Евро-Атлантического союза по «дуге» Европа — Россия — Америка. Тут ложно и лживо все — начиная с того, что Америке нужна лишь одна Россия, ушедшая в политическое и историческое небытие.

И в какой, спрашивается, геополитический «разрыв» проваливается тут «желтый» Дальний Восток?

Конструктивная и устойчивая глобальная геополитическая «дуга» возможна. Но возможна она лишь в виде германизированной Срединной Европы, соединенной с «желтым» Дальним Востоком через возродившуюся новую союзную Россию.

Нависая над «исламской» мировой «дугой», эта «дуга» более высокого уровня сможет не давить на «дугу» «исламскую», а включать ее в общую конструкцию глобально устойчивого (то есть честного и справедливого) миропорядка.

Напротив, никакая геополитическая конструкция, которую попытаются выстроить на принципе партнерства России (или вообще кого-либо) с Соединенными Штатами, не может быть устойчивой и плодоносной.

Америка органически не может быть фактором стабилизации и сотрудничества, потому что в системном отношении она была отделена от остального мира уже с момента своего образования. Отделена она от остального мира и по сей день!

И этот геополитический тезис имеет удивительное (а может — и не очень) географическое подкрепление. Дело в том, что Соединенные Штаты отделены от Азии и России не только Тихим океаном, но еще и иначе…

Да, не говоря уже о том, что янки высокомерно сами отделяют себя от остального человечества, и союз России с ними невозможен уже по этой причине, такой союз противен самой нашей Планете!

Да — Планете!

Владимир Иванович Вернадский считал, что человек и Земля образуют единую систему — «ноосферу», где разум Человека и стихии Планеты с какого-то момента развития человечества выступают почти на равных. Выступают — не конфликтуя друг с другом, если человек поступает разумно, и входя в конфликт в противном случае…

Как мы ведем себя по отношению друг к другу и по отношению к Планете, я говорить не буду. Лишь напомню, что загадочное теплое сезонное поверхностное течение у берегов Эквадора и Перу — Эль-Ниньо, раз в 5–7 лет несущее с собой ураганы, уничтожающее в океане все живое, возникло не так давно… Не один ли это из ответов Планеты на наше социальное неразумие?

Итак, Планета…

Посмотрим на «космическую» карту мира в северной части Тихого океана. Из космоса хорошо видны огромные вытянутые впадины-«желоба», проходящие по океанскому дну и как бы отделяющие одну зону Земли от другой, разграничивающие их.

Вот — дуга Алеутских островов. А с ее внешнего края, геологически отделяя Алеуты от Американского материка, протягивается Алеутский желоб.

В своей западной оконечности он соединяется с Курило-Камчатским желобом, Тускаророй. И глубочайшая Тускарора отделяет от Америки Курилы, как отделяют Японию от Америки желоб Идзу-Огасавара (Бонин) и знаменитая Марианская впадина.

То есть «желтый» Дальний Восток отделяет от Америки сама Планета!

Не более, но — и не менее.

И она же отделяет от Америки вообще всю северную часть Тихого океана со всеми ее островами. Америка — по ту сторону океанских желобов, а по эту— Япония, Китай, Корея…

И — Россия.

И по эту же — по нашу, русскую сторону находится, если всмотреться и вдуматься, бывшая Русская Америка.

Вот так.

И, может быть, если у России и Планеты будет будущее, мы еще вспомним о хлопотах Андрея Януарьевича? Невозможных, к слову, без указаний Иосифа Виссарионовича…

Нам бы ведь «землица Алясочка» не помешала. А Планета, повторяю, — за нас!

Не говоря уже об истории!

ВО ВСЯКОМ случае, прецеденты фактического отказа от договора 1867 года создавали и создают сами янки.

Послесловие

НУ, ЧТО ЖЕ, уважаемый мой читатель! Это повествование почти закончено, и заканчивается наша с тобой совместная работа. Автор книгу написал, ты, мой читатель, ее прочел… Причем и я, и — надеюсь, ты, поразмыслили о многом. И теперь мне остается сообщить в послесловии немногое…

Хотя — как сказать… Ведь теперь, зная больше, чем мы знали, кое о чем можно поразмышлять и еще раз! И, пожалуй, сделать это надо.

Итак…

С одной стороны, слишком многое из описанного напоминает происходящее сегодня. При этом многие давние факторы и явления не исчерпали себя и в XXI веке. Более того — в начавшемся новом веке они получают свое логическое завершение. Например, процесс нарастающего предательства национальных интересов России ее правящей и жиреющей «элитой». Ведь этот процесс уходит корнями в деятельность таких антинациональных фигур, как братья Воронцовы, как Нессельроде и им подобные… Распутинская Расея стала промежуточным этапом процесса, а путинская Россияния — финальным.

С другой стороны, мы, живущие в «пределах русских», являемся наследниками как исторической славы, так и исторического бесславья предков.

Но есть тут и один грустный момент… Они — так ли, иначе — но жили на пространстве от островов Эзель и Даго (ныне именуемых Сааремаа и Хийумаа) до мыса Дежнева и от среднеазиатской жаркой Кушки до полярных островов Арктики.

Ныне русские пределы неестественно ужались, и все геополитические достижения наших предшественников мы, их потомки, бездарно утрачиваем. Впрочем, и они — эти наши исторические предшественники, не всегда покрывали себя и Россию славой. И они совершили ряд бездарных и бесславных ошибок.

Так что, хотим мы того или не хотим, но мы — наследники и умной, честной славы, и глупого, подлого бесславья предков.

Славой надо гордиться, бесславье — помнить.

Слава должна воодушевлять, бесславье — учить.

Славу надо продолжить, бесславье — изжить.

Период стабильности, обусловленный наличием в мире могучего Российского советского государства, сейчас в прошлом. А новую стабильность мир может обрести лишь при восстановлении значения России. А это возможно за счет прежде всего усилий триединого русского народа и геополитически родственных ему народов, объединявшихся в Советский Союз.

Однако вряд ли эта новая стабильность возможна без верной нашей политики в отношениях с внешним миром. И наша история должна бы научить всех,

Учит ли?

Учит ли история народы Европы? Ведь обе самые страшные, самые истребительные войны мировой истории прошли на ее просвещенной земле. И обе были задуманы во имя могущества Америки и проведены — в том числе — и во имя владычества Америки над Европой.

Это было уже давно. А что сегодня?

А сегодня небо над крымским Казантипским заливом, над древней эллинско-славянской Керчью-Пантикапеем-Корчевом и днем и ночью прорезают своими инверсионными следами американские военно-транспортные «Гэлэкси»… Из Европы в Ирак, из Ирака — в Европу по «коридору», данному янки Киевом. Я не могу написать — «данному Украиной», ибо Украина Тараса Бульбы и Хмельницкого, Украина Гоголя и Тараса Шевченко, Украина Щорса и Марии Демченко могла бы дать этим вояжерам лишь залп системы ПВО «С-300».

Янки летят над русской землей в том же небе над тем же азовским заливом, где советские штурманы наведения учились наводить на цели «МиГ-23» и «МиГ-25»…

Они летят и над потрескавшимися бетонными полосами бывшего 71-го Багеровского полигона советских Военно-воздушных сил под Керчью… С этих «бетонок» взлетали стратегические бомбардировщики «Ту-16», «Ту-95», беря курс на уже ядерные полигоны страны… Здесь же отрабатывалась аэробаллистика первых наших атомных бомб серии «РДС»… Эту аббревиатуру, которая расшифровывалась «Реактивный двигатель «С», неофициально расшифровывали и так: «Россия делает сама»…

Да, Россия…

И — Европа…

И — ДАЛЬНИЙ Восток… Он хоть и Дальний, но — «нашенский»! Однако сейчас западные авторы — и англосаксонские прежде всего — со злорадством и надеждой пишут о том, что Россия все более сама отрезает себя от своего Востока. Что на русском Дальнем Востоке уже выросло поколение, которое знает, что и где находится в Китае, в Японии, в Корее, в США, но ни разу не видело Москвы и не очень-то Москвой интересуется.

Тем не менее Дальний Восток — по-прежнему «нашенский». И янки по-прежнему смотрят через океан на Россию… Смотрят с презрением, но и по-прежнему — со страхом.

Каким будет их и наше будущее, если Россия решит оставаться Россией?

Думай, думай, уважаемый мой современник, уважаемый мой читатель…

А ДАЛЕЕ — вот что… Думаю, именно теперь — когда и автор, и читатель уже умудрены знанием многого и о многом — уместно и полезно познакомиться с оценками знакомого нам русского геополитика Алексея Ефимовича Вандама (Едрихина), сделанными в начале XX века, но и сегодня обращенными в будущее.

Цитаты из Вандама будут обширными… Я так решил и потому, что Вандам того заслуживает, и потому, что читаются они на одном дыхании, и потому, что там содержатся мысли, по сути — «сквозные» для всей русской истории уже добрых три века… Вандам очень точно видел взаимосвязь всех аспектов дальневосточно-ти-хоокеанской проблемы…

И вот что писал Алексей Ефимович в своем труде «Наше положение» в 1912 году:

«Это открытие (открытие Невельским в конце 40-х годов XIX века островного положения Сахалина и судоходности Амура. — С.К.), плохо понятое у нас и едва не повлекшее за собою разжалование самого Невельского в рядовые, наоборот, в Англии и Америке вызвало сильную тревогу и целый ряд мероприятий. Но прежде чем говорить о них, позволю себе сделать следующее маленькое отступление.

Простая справедливость требует признания за всемирными завоевателями и нашими жизненными соперниками англосаксами одного неоспоримого качества — никогда и ни в чем наш хваленый инстинкт не играет у них роль добродетельной Антигоны (в греческой мифологии дочь царя Фив Эдипа, сопровождавшая слепого отца в его скитаниях. — С.К.). Внимательно наблюдая жизнь человечества в ее целом и оценивая каждое событие по степени влияния его на их собственные дела, они неустанной работой мозга развивают в себе способность на огромное расстояние во времени и пространстве видеть и почти осязать то, что людям с ленивым умом и слабым воображением кажется пустой фантазией. В искусстве борьбы за жизнь, т. е. политике, эта способность дает им все преимущества гениального шахматиста над посредственным игроком. Испещренная океанами, материками и островами земная поверхность является для них своего рода шахматной доской…»

Как это точно! Уже в начале XX века Вандам писал о «шахматной доске» англосаксов, а Збигнев Бжезинский в конце этого века назвал свою книгу: «The Grand Chessboard» («Великая шахматная доска»).

Так-то…

Но далее Вандам говорит еще более верные и горькие вещи: «…Земная поверхность является для них своего рода шахматной доской, а тщательно изученные в своих основных свойствах и в духовных качествах своих правителей народы — живыми фигурами и пешками, которыми они двигают с таким расчетом, что их противник, видящий в каждой стоящей перед ним пешке самостоятельного врага, в конце концов, теряется в недоумении — каким же образом и когда был сделан роковой ход, приведший к проигрышу партии…»

Сделав это отступление, Вандам продолжает: «Такого рода искусство увидим мы сейчас в действиях американцев и англичан против нас самих.

Едва только весть о новых русских открытиях в Тихом океане распространилась по цивилизованному миру, как работавшие у Камчатки и в Охотском море американские китобои потянулись к Амурскому лиману и Татарскому проливу для наблюдения за нашими действиями в тамошних местах. В соседней Маньчжурии появились лучшие из политических разведчиков — миссионеры. В самих Штатах политическая мысль занялась выяснением вопроса о том, какое значение может иметь величайший из бассейнов земного шара, т. е. Тихий океан, для человечества вообще и для североамериканцев в особенности. Поднятый сначала печатью, вопрос этот перешел затем в вашингтонский сенат, составляющийся, подобно древнему римскому сенату и английской палате лордов, из самых сильных голов, так называемых «строителей государства». Из произнесенных в этом учреждении в 1852 г. речей, посвященных тихоокеанскому вопросу, самой замечательной по глубине знания и ясновидению была речь сенатора штата Нью-Йорк Вильяма Съюорда…»

Вот как, оказывается! Янки внимательнейше отслеживали наши действия и были охвачены все большей тревогой и даже паникой по поводу возможных великих наших тихоокеанских перспектив. Они постоянно ломали голову — как лишить Россию этих перспектив.

А нам россиянские академики все рассказывают, что это, мол, Россия навязывала бедным янки свои лежалые-де американские владения. И добрый, мол, янки «Съюорд» решил — по широте души — откликнуться на расейскую просьбу выручить ее деньжатами.

Значение дальнейших практических действий США, взаимосвязь их с русской активностью на Амуре и с проблемой Русской Америки Вандам понимал тоже с абсолютной точностью:

«Со своей стороны и исполнительная власть не сидела сложа руки. Обдумывая над картой возможное в ближайшем будущем занятие Россией Амурского бассейна, руководители американской политики обратили внимание на то, что главные японские острова Пезо (Иедзо, Иессо — Хоккайдо. — С.К.), Ниппон (Хонсю. — С.К.) и Киу-Сиу (Кюсю. — С.К.), вытянувшись дугой от Сахалина до Корейского пролива, представляют как бы гигантский бар (наносная отмель в устьях рек. — С/С), заграждающий собою то море, к которому не сегодня завтра Россия должна была выйти по Амуру. Это обстоятельство сейчас же подсказало привыкшему к сложным комбинациям англосаксонскому уму один из замечательных по смелости, дальновидности и глубине расчета политических ходов, а именно:

Не теряя времени, предпринять морской поход в Японию с тем, чтобы одним ударом утвердить над нею моральное превосходство С.-А. Соединенных Штатов, взять ее под свою опеку и, постепенно направляя ее честолюбие на азиатский материк, подготовить, таким образом, из этого островного государства сильный англосаксонский авангард против России».

Как мы сегодня знаем, Япония смогла в будущем обрести подлинную самостоятельность. Но нельзя забывать, что это было написано в 1912 году — через семь лет после Портсмутского мира. Однако в системном смысле Вандам был абсолютно прав, верно указав на роль англосаксов в стравливании России и Японии.

Я могу тут лишь кое-что добавить, напомнив, что и вся суета, и спешка американцев с покупкой Русской Америки была вызвана их «амурскими» тревогами. Надо было подсечь наши геополитические перспективы раньше, чем они станут очевидными даже для недалекого сановного Санкт-Петербурга.

Впрочем, и об этом Вандам сказал просто великолепно:

«So время нашего господства на Тихом океане последний имел для нас только одно значение. В течение тысячелетий никем не потревоженная природа развела на нем бесчисленные стада морских коров, выдр, львов, бобров, котиков и других животных. Это обширное пастбище, приносившее нам значительные доходы, требовало охраны, почему время от времени посылалось туда из Кронштадта военное судно. Но заводить тихоокеанский флот, как этого настойчиво домогались Шелехов и Баранов (не забудем и Резанова. — С.К.), обязывавшиеся дать ему отличную стоянку на Гавайских островах, считалось лишним, ибо, по тогдашнему нашему мнению, Великий океан был и… должен был оставаться мертвой и никому не нужной пустыней. Но вот пришли англосаксы, отняли у нас наши пастбища, и мы отошли на Камчатку. Затем те же англосаксы направились к Китаю и начали ломать окна и двери нашего соседа. На этот шум мы спустились к Амуру и, сняв с плеч котомку, уселись в ожидании новых событий».

Сколько горечи и правды в этих словах, как и в тех, которыми я здесь цитирование Вандама заканчиваю:

«Для народа, одаренного практическим смыслом, творческой энергией и предприимчивостью (это о нас с тобой, уважаемый читатель, сказано, о русском народе. — С.К.), в этом и до сих пор продолжающемся блуждании и нерешительности есть что-то ненормальное. Ясно, что где-то и когда-то мы сбились с нашего пути, отошли от него далеко в сторону и потеряли даже направление…»

Это было написано еще до Великой Октябрьской революции. Ко времени революции Российская империя — формально самодержавная, практически полностью была уже лишена возможности выбирать свой путь самостоятельно. И основной причиной были огромные, нараставшие более века внешние долги. Читатель знает, что практика обширных внешних займов была характерна уже для эпохи Екатерины и Александра Первого… И уже тогда эти займы начинали играть роль не стреноживающих пут, а роль вожжей, натягивая которые Запад сбивал Россию с верного направления.

Восточные войны Николая Первого конца 20-х годов XIX века; вреднейший для России Венгерский поход 1848 года; Крымская война; «освободительная» Русско-турецкая война 1877–1878 годов Александра Второго — за свободу для «братушек»; франко-русский союз Александра Третьего и, наконец, втягивание в мировую войну России Николая Второго — вот основные ложные вехи, идя по которым мы и потеряли верное направление…

Если бы Ленин и большевики не взяли круто влево, то после совместной с Антантой «победы» в Первой мировой войне Россия — монархическая ли, конституционно-монархическая или буржуазная, безразлично, — быстро стала бы фактической полуколонией Запада и США. Огромные краткосрочные и долгосрочные внешние долги, в несколько раз превышающие весь государственный бюджет, окончательно похоронили бы и суверенитет, и свободное будущее России.

Увы, выйдя после Октября 1917 года и Гражданской войны на верный путь, мы вновь сейчас сбились с него. Сбились и в силу своего неразумия, и потому, что нас с него усердно сбивают извечные наднациональные силы.

И вновь блуждаем мы, «потеряв даже направление»…

Хотя оно — очевидно до очевидного!

РАБОТАЯ над этой книгой, я то и дело справлялся с картами — Европейской России, Сибири, Дальнего Востока, Тихого океана, Юго-Восточной Азии и обеих Америк. Этого требовала сама тема.

Надеюсь, что эти карты стали знакомее и понятнее и тебе, уважаемый мой читатель.

А кроме этих частных карт, я часто всматривался в карту мира.

Посмотрим же на нее еще раз… Вот край материковой Азии, куда можно отнести и Японию. Вот вверху — Аляска и Алеуты, а ниже — западное побережье Северной Америки…

Между ними — Тихий океан, углом сходящийся к Берингову проливу.

В этом огромном географическом «углу» — только океанские воды, воды и воды на многие тысячи километров. И лишь поперечная полоса Сандвичевых-Гавайских островов не замыкает это пространство, а оказывается одной из вершин системно целостного треугольника «Россия — Форт-Росс — Гавайи».

Россия — континентальная держава. Это не только аксиома, но и географический факт.

Россия — и великая держава. И это — тоже факт!

Но естественное развитие России автоматически предполагало такой ее выход на океанские просторы, который соответствовал бы масштабу, роли и потенциалу России. Как далеко смотрели русские патриоты Петр Алексеевич Романов, Григорий Иванович Шелихов, Александр Андреевич Баранов, Николай Петрович Резанов!

И как нужна была нам наша Русская Америка…

Бездарные, преступные глупцы, августейшие братья Александр и Константин Романовы, не по которым была шапка Мономаха, лишили Россию этого направления развития мощи державы.

Потому так просто было толкать нас позже к «незамерзающим портам» провокатору Витте!

Такие порты нам были нужны, но вот же они, незамерзающие порты — на западе Америки в бывшей русской Калифорнии, на возможных русских Гавайях. Вот они — порты для могучего Тихоокеанского русского флота. Сила его была нужна и на Аляске, и на Алеутах, но — не только там. И традиционно окрашенные в мирный белый цвет, «белые» русские корабли вполне могли бы противостоять силе «черных» американских кораблей…

И, К СЛОВУ, немного о символике…

В США имеется национальная реликвия — «Колокол свободы», весом в 943,4 килограмма. Изготовлен он был в Лондоне к 50-й годовщине Хартии свобод — конституции Пенсильвании, в 1751 году.

То есть еще в те времена, когда Северная Америка была английской колонией.

Пенсильвания тогда была владением семейства Пеннов и была названа так английским королем Карлом II в честь британского адмирала сэра Уильяма Пенна. Погашая долг короны семейству Пеннов (16 тысяч фунтов), Карл выдал сыну адмирала — квакеру Уильяму же Пенну патент (так называемую «пенсильванскую хартию») на земли севернее Мэриленда. (Через много лет Пени вернул английскому правительству право на владение Пенсильванией за 280 тысяч фунтов стерлингов.)

Вообще-то Пенн-сын назвал эти земли «Сильванией», а уж «Пен…» добавил веселый король Карл.

Уже от отца Уильяма очень пахло масонством. А сын Уильям, родившись в 1644 году и скончавшись в 1718 году, обрел такую биографию, что в ней то и дело натыкаешься на сплошные символы и приметы связи его с могущественными наднациональными силами. Так, сидя за «непокорство» в лондонском Тауэре, двадцатипятилетний Пенн написал памфлет «Ни креста, ни короны», а вскоре… получил в компенсацию от британской короны Пенсильванию и стал собирать за океаном всех «гонимых»…

В 1701 году он утвердил Хартию-конституцию для владений имени его отца. Впоследствии 24 статьи этой хартии легли в основу Конституции США.

Что же до упомянутого выше «юбилейного» колокола, то он был отлит в Лондоне, и поверху его шла надпись: «Объявите свободу на земле жителям ее».

Слова эти были взяты из третьей Книги Моисеевой — Левит, глава 25, стих 10. Начинается глава эта так:

«И сказал Господь Моисею на горе Синае, говоря:

«Объяви сынам Израилевым и скажи им: когда придете в землю, которую Я даю вам…» и т. д. — до стиха 10-го, гласящего:

«Посвятите пятидесятый год, и объявите свободу на земле всем жителям ее; да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя».

В новейшем «Словаре американской истории» под редакцией академика Фурсенко слово «земля» в надписи на колоколе дано с заглавной буквы — мол, этот колокол предназначен был возвестить Свободу всей Земле.

Но, как видно из текста главы 25-й книги Левит, в этой главе имелась в виду региональная, так сказать, свобода, объявленная в земле обетованной одним лишь сынам Израиля. Да и то — лишь по случаю юбилея. То есть говоря языком современным, речь шла, собственно, об амнистии.

Так что надпись на колоколе была сомнительного содержания и содержала многослойный тонкий намек. Был в надписи — если учесть цитированный текст библейской главы, откуда надпись была взята, — и невысказанный прямо намек на то, что подданным английской короны вскорости надо будет возвращаться «во владение свое»… Что через тридцать лет и произошло: англичане ушли, а янки получили «свободу».

Но вот же как бывает! Прямо во время испытания во дворе филадельфийского Стейт-Хауза (так в США называют здания законодательных собраний) колокол… дал трещину!

Нет, над нами все-таки есть Бог!

Колокол дважды переплавляли, однако в 1835 году, возвещая о кончине Джона Маршалла, председателя Верховного суда США, он опять… треснул. А в очередную годовщину со дня рождения Джорджа Вашингтона в 1846 году был поврежден окончательно.

Да, над нами есть Бог!

После ряда перемещений колокол упокоился в специальном павильоне около Индепенденс-холла в Филадельфии…

Треснувший колокол фальшивой «свободы» для избранных — как национальная реликвия нового «избранного народа»… Может ли быть более точным символ лицемерной, забывшей Бога Америки?

Вряд ли…

КОГДА я начал писать эту книгу, я считал, что это будет рассказ прежде всего о Российско-Американской компании и Русской Америке.

Однако сейчас, когда я стою в конце немалой работы, я понимаю, что с какого-то момента эта книга стала также рассказом о величии русского духа, во-первых, и о значении компетентности власти в судьбе народов — во-вторых…

И прежде всего — в судьбе народа русского.

Русский народ — великий народ, и лишний раз мы доказали это своей восточносибирской, дальневосточной и тихоокеанской эпопеей.

Но эти же события, эти же периоды в нашей истории показывают и доказывают, что для России особенно значимо то, что представляет собой ее верховная власть и чем она руководствуется… И об этом в конце книги тоже хочется сказать несколько слов…

Если во главе России стоят умные патриоты, она обретает силу и перспективу. Если у власти оказываются бездари и «Иваны, не помнящие родства», страна слабеет и дряхлеет.

Увы, в России чаще случалось второе. И очень часто ее верховная власть была недостойна того народа, который был ей подвластен. Но даже в такие периоды разброда и шатаний Россия была сильна инициативой и жизненными силами наиболее славной части ее народной массы. Вспомним героев обороны Севастополя в Крымскую войну. Это была горстка, но горстка, ощущавшая себя частью Державы.

А Русская Америка?

Она, если вдуматься, началась даже не с Петра… Фактически она зарождалась еще в эпоху Ивана Грозного, когда началось не просто расширение Российского государства до его естественных границ, а расширение, сознательно инициируемое на высшем государственном уровне, то есть инициируемое и поощряемое главой государства.

Тогда это был самодержец, человек, впервые назвавшийся «царем всея Руси» — Иван Грозный… Как подлинный русский патриот, он был оболган и при жизни, и за гробом. Но двинул русских на восток именно он. Однако не в одном Грозном было дело, а прежде всего — в подлинно русском духе. То есть в духе пытливом, деятельном, отважном, упорном и неприхотливом.

Как-то мне попалась на глаза мысль о том, что есть как бы два английских народа, отличающихся один от другого даже внешне, — приземистый, корявый плебс, простонародье, и стройная, сухощавая и элегантная аристократия…

Не знаю, так ли это, но все более прихожу к убеждению, что в русском народе — причем и в самой толще его народной массы, и в верхних его слоях, вот уж точно есть два принципиально отличающихся один от другого народа — народ Ивана да Марьи и народишко Ванек и Манек…

Первый народ бил чужеземцев, второй лизал им пятки.

Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй — похабные частушки.

Первый в тяжелую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй — юродствовал.

Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый…

А первый шел за тридевять земель — не завоевывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.

Это было именно движение нации… Запад посылал в заморские владения вначале хищных авантюристов, затем — миссионеров, а затем уж — администраторов, колонистов.

А русский Иван, сын Ивана да Марьи, шел в новые земли Западной, Средней, Восточной Сибири сразу как выразитель общей русской воли — в силу широты характера. И даже если он шел вроде бы за ясаком и «мягкой рухлядью», то — в итоге — он шел за судьбой Русской земли…

Неплохой, в общем-то, человек — норвежец Фритьоф Нансен, смотрел на историю вопроса вот как: «Завоевание Сибири как началось чисто случайно — благодаря тому, что разбойничий атаман Ермак, объявленный при Иване Грозном вне закона и бежавший на Урал, вздумал (н-да! — С.К.) покорить русскому царю царство и тем купил себе помилование, — так и продолжалось более или менее случайно, с помощью разных искателей приключений…»

Дались им — этим европейцам, «искатели приключений»… Да что уж! Для них веками на триста километров от дома отойти — это было ого какое приключение! А для русских три сотни верст — почитай что и из дому не выходил…

Взгляд Нансена достаточно типичен — если иметь в виду и поверхностность его, и непонимание сути подлинно русского характера. И поэтому он так и не понял, что не случайно, не случайно началось «завоевание», а на самом деле — освоение, Сибири русским человеком.

Мы естественным образом освоили ее и… И естественным же и непринужденным образом вышли в Восточный океан. А после этого национальным делом стало движение в Русскую Америку. Оно не прерывалось даже в такое антинациональное царствование, как царствование Анны Иоанновны, в годину бироновщины. Это в ее правление Беринг отправился в свою Вторую Камчатскую экспедицию, а штурман Гвоздев описывал североамериканские берега…

А «эпоха Баранова»!

Я уже сказал о ней и о нем много. Однако Россия так задолжала памяти этого человека, что, ей-богу же, будет нелишним сказать здесь о нем и об его эпохе еще раз — словами другого незаурядного русского человека, все того же Алексея Ефимовича Вандама (Едрихина).

И я опять не могу предоставить слово Алексею Ефимовичу скороговоркой. Пусть читатель прочтет вдохновенные строки Вандама об Александре Андреевиче полностью:

«Этот весьма скромного происхождения и по внешности мало похожий на героя человек до пятидесяти лет таил в себе дарования природного вождя и великого государственного строителя. Имея под началом лишь служащих компании и не отличавшихся храбростью алеутов, Баранов перенес главную квартиру компании с острова Кадьяка на населенный свирепыми колошами материк и в Ситхинском заливе заложил столицу Русской Америки Ново-Архангельск. Здесь, вслед за сооружением форта с 16 короткими и 42 длинными орудиями, появилась верфь для постройки судов, меднолитейный завод, снабжавший колоколами (не трескавшимися. — С.К.) церкви Новой Испании. Столица, белое население которой быстро возросло до 800 семейств, украсилась церковью, школами, библиотекой и даже картинной галереей (вспомним описанных Чеховым сахалинских чиновников, ходивших «за уютом» к японцам. — С.К.). В сорока верстах у минеральных источников устроена была больница и купальня.

Как центр самой важной в то время меховой торговли, Ново-Архангельск сделался первым портом на Тихом океане, оставив далеко позади себя испанский Сан-Франциско (речь, напомню, о 10-х годах XIX века. — С.К.). К нему сходились все суда, плававшие в тамошних водах. Радушно принимая всех иностранных гостей, Баранов ни на минуту не упускал из виду русских интересов… не покладая рук работал над упрочением нашего положения.

На море он с каждым годом увеличивал число русских кораблей, усеивал острова русскими факториями, заводил торговые сношения с иностранными портами, а на суше все дальше и дальше уходил в глубь материка, прокладывая путь с помощью духовенства и закрепляя постройкой фортов. Русские владения росли и к востоку, и к северу, и к югу…

В общем, за время своего пребывания во главе компании Баранов сделал для России то, что не удалось сделать ни одному простому смертному. Он завоевал и принес ей в дар всю северную половину Тихого океана, фактически превращенную им в «Русское озеро», а по другую сторону этого океана целую империю, равную половине Европейской России, начавшую заселяться русскими и обеспеченную укреплениями, арсеналами и мастерскими так, как не обеспечена до сих пор Сибирь…

С уходом этого великого человека кончился героический период русской деятельности на Тихом океане…»

Увы, да…

А ВОТ КАК писал о России и русских французский маркиз Астольф де Кюстин в конце первой половины XIX века: «В России нет больших людей, потому что нет независимых характеров… Научный дух отсутствует у русских, у них нет творческой силы, ум у них по природе ленивый и поверхностный… Русские хорошие солдаты, но плохие моряки; в общем, они скорее склонны к покорности, нежели к проявлению своей воли. Их уму не хватает импульса, как их духу — свободы… Что за страна! Бесконечная, плоская, как ладонь, равнина без красок, без очертаний… По этой стране без пейзажей текут реки огромные, но лишенные намека на колорит».

Ну, ладно, это француз. Да еще и недоброжелатель… Русский же несомненный патриот (хотя его упрекали часто как раз в обратном) — Петр Яковлевич Чаадаев написал примерно в те же годы, когда Россию посетил де Кюстин, вот что: «Преувеличением было бы опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа, из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкина»…

Прекрасно!

Однако…

Однако он же написал, к сожалению, и вот что: «Обделанные, отлитые, созданные нашими властителями и нашим климатом, только в силу покорности стали мы великим народом… Есть один факт, который властно господствует над нашим историческим движением, который красною нитью проходит через всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия, — это факт географический».

По Чаадаеву выходило, что вот, мол, — распространились мы широко, а «плаваем» мелко… И «география»-де нам — одна обуза…

А вот еще один — не спорю — очень неглупый русский человек, Николай Александрович Бердяев: «Размеры русского государства ставили русскому народу почти непосильные задачи… И это наложило безрадостную печать на жизнь русского человека… Нету русских людей творческой игры сил. Русская душа подавлена необъятными русскими полями… Необъятные пространства России тяжелым гнетом легли на душу русского народа… Огромность русских пространств не способствовала выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности… Русская душа ушиблена (эк это он как!. — С.К.) ширью…»

Эх, литераторы-«мыслители»! Для них русские пространства были источником удрученности!

Но они, взирающие на жизнь не взором ее преобразователя — в петровское «окно», а поглядывающие на нее из окошка своих раздумий, напрочь забывали при этом, что сами-то эти пространства стали итогом активной деятельности русского человека, результатом его спокойного движения вперед и вперед!

Сказали бы «бомбардиру» Петру Алексеевичу Романову, Михайле Ломоносову, Семену Дежневу, Ерофею Хабарову, Харитону Лаптеву, Андрея ну Толстых, Григорию Шелихову, Герасиму Измайлову, Гавриилу Сырычеву, Александру Баранову, Ивану Крузенштерну, Юрию Лисянскому, Ивану Кускову, Василию Головнину, Фердинанду Врангелю, Николаю Муравьеву-Амурскому, Геннадию Невельскому, что русская душа ушиблена (!) ширью…

Думаю, что они вначале бы просто не поняли, что это говорится об их душах и душах их товарищей и соратников, а когда поняли бы, то спросили бы — возможно, с гневом, а возможно, и со смехом: «А тебя, мил-человек, самого в детстве мамка случайно не ушибла?»

И если уж чем до кровавых синяков и ушибали русскую душу — так это идиотизмом правителей, абсолютно недостойных этой русской души.

Да, веками терпеть их и долго видеть в институте самодержавия национальную ценность нас приучила действительно «география», но не как фактор пространственный, а как фактор исторический… Руси пришлось принять на себя поток, хлынувший на нее из Дикой Степи, и ослабить его так, что до Европы докатились лишь сглаженные его волны…

С этого и пошло…

Еще в XI веке русские верховные вожди по праву первого среди равных роднились с верховными вождями Европы. Киевский князь Ярослав Мудрый выдавал своих дочерей: Настасью — за короля венгерского Андрея, Елизавету — за короля норвежского и шведского Гаральда, Анну — за французского короля Генриха.

И до Ярослава, и — какое-то время — после него это было для Киевской Руси стандартной практикой, как много позднее родство с царствующими домами Европы стало обычным делом для России послепетровской.

Получить блестящую, образованную русскую княжну Ярославну в жены было для неграмотного французского Генриха честью… Уже в 1715 году, когда Петр был в Париже, ему показали в Реймсском соборе коронационные атрибуты французской короны. Была там и некая старинная священная книга, написанная на неизвестном французам языке, на которой по традиции присягали французские королевы.

Петр взял ее в руки и, ко всеобщему изумлению, начал… свободно читать ее — старорусскую «Псалтирь», привезенную в захолустный Париж XI века русачкой Анной из стольного града Киева…

А к середине XIII века ситуация полностью изменилась. Русские великие князья и женились только на «своих», на русачках, и дочерей далее Руси замуж не выдавали. Невысокой цены приобретением стала русская княжна, ибо невысоко стояла в глазах Запада Русь.

Мы получили татарщину как результат удельного разобщения русских земель после смерти Ярослава. Мы избыли татарщину — как иго, став под объединяющее Русскую землю знамя Москвы, знамя централизации…

Но избыли ли мы татарщину как духовное наследие трех черных веков, в которые она длилась?

В своем поразительно интересном труде «Китайцы в Уссурийском крае» Владимир Клавдиевич Арсеньев написал горькие строки:

«…Китайцы не живут одиночно, а по несколько человек. Даже там, где собирается их двадцать и тридцать человек, нет ссор или они бывают крайне редко. На другой день после ссоры те же китайцы работают опять вместе с таким видом, как будто они и не ссорились.

В этом отношении русские переселенцы представляют полную противоположность китайцам. Где соберутся их три или четыре человека, так на другой уже день начинаются ссоры, и вслед за тем начинается умышленная потрава пашен друг у друга. Сколько на моих глазах… рухнуло артельных предприятий только потому, что компаньоны их ссорились между собою и не доводили дело до конца!»

На глазах Арсеньева рушились артельные предприятия… А на наших глазах и при нашем глупейшем поведении рушится — нами же, нашими ссорами, великий Советский Союз…

Что обидно — Арсеньев написал о русских людях невеселую, однако — правду. Правду о том, что русские, увы, нередко ведут себя так, что могут быть названы народом неумных индивидуалистов. Но ведь Арсеньев — тоже глубоко русский человек. Однако он был убежденным коллективистом.

Собственно, если бы среди русского народа не было множества таких же убежденных, прирожденных коллективистов Иванов и Марий, то великая Россия просто не состоялась бы!

Однако татарщина сильно исковеркала все же русский национальный характер. Зато татарское иго заставило русских ценить централизацию власти, обеспечивающую внешнюю безопасность.

Привыкнув ценить сильную власть и подчиняться ей, русский народ с годами привык и вообще подчиняться власти. А всевластная власть не всегда уже была и сильной, и полезной для будущего России. Ко второй половине XIX века она все чаще проявляла себя как фактор не столько национальный, сколько антинациональный… И наиболее ярко это проявилось в XIX веке в факте продажи Русской Америки.

Уже не державные государи, а царственные баре Романовы преступно пренебрегли вековыми усилиями подлинно могучего и национального движения русских к великому и прочному геополитическому будущему!

Сила и величие Москвы возникали на базе идей объединения и централизации. И поэтому даже допетровская Русь и ее вожди были в конечном счете в геополитическом отношении состоятельными. Умница Петр — это умница Петр, и этим сказано все.

Екатерина Великая навечно соединила две эпохи — свою и петровскую, не только простой надписью «Петру I — Екатерина II» на фальконетовом «Медном всаднике», но и общим отношением к России. Петр перед Полтавой говорил: «Не за Петра, но за Отечество, Петру врученное…» Екатерина называла Россию «Вселенной».

Промелькнувший в истории Павел, его колеблющийся сын Александр и неколеблющийся сын Николай правили Россией как могли…

Александры Второй и Третий, а особенно — Николай Второй, Россией уже, собственно, не правили — ею все более правили ее внешние долги и те, кто Россию в эти долги ввергал…

Советская Россия — пусть и не сразу — восстановила геополитическую целесообразность в русской внешней политике. Увы, во время брежневщины по мере формирования «пятой колонны» наша внешняя политика — в том числе и в отношении Дальнего Востока — тоже утрачивала здравомыслие, широкий взгляд и ответственность за Отечество.

Расширившись за века до естественных пределов и утратив затем такой важный геополитический бастион, как Русская Америка, Россия должна была сосредоточиться на внутреннем развитии, обеспечив внешней политикой мирные условия для него… Вместо этого цари и «випи» потащили нас на Балканы, в Маньчжурию и в Восточную Пруссию.

А «пятая колонна» в СССР втягивала нас в хрущевско-брежневский «экспорт революции и социализма», бездарным логическим завершением которого стал Афганистан.

Сегодня перед нами стоит задача уже не расширения, а нового собирания Российского государства.

И это — наша задача!

И ПОСЛЕДНЕЕ…

Автор в процессе работы, а читатель — в процессе чтения познакомились или заново увидели десятки выдающихся русских людей в их лучших качествах первопроходцев, тружеников и патриотов.

Американец Бернард Пейтон, добравшись в Россию из Сан-Франциско через Кантон, Калькутту, Александрию и Лондон, писал летом 1856 года жене о России, формально — уже России Александра Второго, но фактически — еще николаевской: «Эти русские — как они медлительны! У них нет никакого представления о ценности времени»…

Но в те же годы француз Эдмонд де Айи восхищался умением и распорядительностью героев забытой ныне обороны Петропавловска- Камчатского в Крымскую же войну — генерала Завойко и командира фрегата «Аврора» капитан-лейтенанта Изыльметьева. Де Айи сравнивал их с ценившим время адмиралом Нельсоном и восклицал: «Как восхитительно их умение пользоваться временем!»

Да, хотя Россия редко была богата компетентными, ответственными и преданными России властителями, она всегда была богата деятельными русскими патриотами. Россия была ими богата, да и поныне богата. И власть в России должны иметь они — труженики и патриоты.

Мешают и хотят помешать этому многие как внутри, так и вне России. Однако не так уж и мало во внешнем мире у нас потенциальных друзей или, во всяком случае, потенциальных партнеров. В Европе их может возглавить Германия. А в Азии среди них могут быть и три наших дальневосточных соседа — Китай, Япония и Корея. Ведь только такой вариант будет разумным и для нас, и для них.

У имперской Англии не было постоянных друзей — их заменяли постоянные интересы. Империя Зла — Соединенные Штаты, сегодня утрачивает понимание даже собственных интересов, не говоря уже об интересах человечества.

А у простодушной России и в до-, и в послереволюционные времена было много неверных «друзей». Поэтому не стоит нам увлекаться стремлением к разного рода «дружбам». Однако нам нужны и у нас могут быть лояльные партнеры — если мы начнем уважать себя сами. Если мы начнем движение к новой Великой России.

При этом нам надо знать и наших давних недругов, которые никогда отношения к России не изменят. Нам надо понимать, что новое величие России поставит крест на планах маммоно-англосаксонского мирового диктата.

Да, это даст новый и человечный шанс всей Планете. Но это-то и пугает врагов человечества.

Поэтому, кроме прочего, я постарался показать, как зловеще и как давно стремятся к умалению надежды мира — России эти наднациональные силы, сделавшие рычагом для своих действий Соединенные Штаты.

В XVIII веке Россия начала осваивать Русскую Америку.

В XIX веке она вначале развила ее, а затем — бездарно сдала Америке «штатовской».

В XX веке Россия Америку «штатовскую» небезуспешно догоняла и успешно ей противостояла.

Нынешняя Россияния XXI века бездарно сдает этой Америке прошлое, настоящее и будущее России Вечной…

Где найти силы для противостояния и победы?

Ответ очевиден — в себе.

В силе примера и в жизни предков.

В великой русской истории…

г. Кремлёв,

18 августа 2004 года, 01 час 07 минут — 22 октября 2004 года,

10 часов 41 минута.

Об авторе

СЕРГЕЙ КРЕМЛЁВ

(Сергей Тарасович Брезкун)

Украинец. Родился 7 октября 1951 года в Днепропетровске в семье инженера-железнодорожника.

Окончил среднюю школу имени А.С. Пушкина в Керчи и двигателестроительный факультет Харьковского ордена Ленина авиационного института им. Н.Е. Жуковского. По специальности — двигателист-ракетчик.

После службы в береговых частях Черноморского флота с 1978 года по настоящее время — сотрудник старейшего центра разработки советского ядерного оружия в г. Арзамас-16 (позднее — г. Кремлев, ныне — г. Саров Нижегородской области).

Принимал участие в разработке и проектировании термоядерных зарядов, в 1981 году участвовал в полигонных испытаниях на Семипалатинском полигоне.

В 2003 году избран профессором Академии военных наук.

Автор многочисленных публикаций в периодике по широкому спектру общественно-политических и военно-политических тем, в том числе — по концептуальным проблемам ядерных вооружений.

Много работает как детский поэт, регулярно печатается в журнале «Мурзилка».

Соавтор (с И.И. Никитчуком) двух небольших книг «СНВ-2 простым взглядом» и «XXI век. Будет ли у России ядерный оружейный комплекс?» (последняя вышла в свет как официальное издание Государственной Думы РФ), а также (с В.Н. Михайловым) — книги «Добро или зло? (Философия стабильного мира)».

В течение 2003–2004 годов издательство «ACT» выпустило в серии «Великие противостояния» три книги Сергея Кремлёва (Брезкуна) о российско-германских и советско-германских отношениях: «Россия и Германия — стравить!», «Россия и Германия — вместе или порознь?» и «Россия и Германия: путь к пакту».

Content

Кремлёв Сергей Русская Америка: Открыть и продать!

СЕРГЕЙ КРЕМЛЁВ (Сергей Брезкун) Русская Америка: ОТКРЫТЬ И ПРОДАТЬ!

От автора

Предисловие-экспликация

Глава 1 Капитан Головин, Курбат Иванов, «горький пьяница» штурман Петров и капитан Кук

Глава 2 Эпоха Григория Шелихова, ее «подколодные» «камни» и «Предтеча» Франсиско де Миранда

Глава 3 Российско-Американская компания: путем первых русских «кругосветок» — к Форту-Росс и неудавшимся «русским» Гавайям

Глава 4 Аляскинские «пятилетки», «Берингов» указ, доктрина Монро и «Всевидящий глаз»

Глава 5 О правах россиян на владение пространством Северо-Западной Америки…

Глава 6 Русская Америка и «старец Кузьмич»»

Глава 7 Кондратий Рылеев, Николай Романов, граф Нессельроде и прочие…

Глава 8 Как баре Романовы Аляску продавали…

Глава 9 Как баре Романовы Аляску продали…

Глава 10 После продажи…

Глава 11 Немного об историках и о геополитике…

Глава 12 История острова Врангеля как зеркало англосаксонской политики…

Послесловие

Об авторе