Волчок Ирина

В Калифорнии морозов не бывает

Ирина Волчок

В Калифорнии морозов не бывает

1. Утро

— Кося, ты просто ленивая! Кося, ты ленивая, как… как… как не знаю кто! — сердито заявила Славка. — И все твои отмазки — это для меня не аргументы! Почему ты не хочешь идти?! Назови хоть одну уважительную причину!

— Славка, отстань от меня, — сказала Александра. — Просто не хочу — и все. По-моему, это очень уважительная причина. И не называй меня Косей.

— Это не уважительная причина! — Славка совсем рассердилась. — Скажи мне, почему ты не хочешь идти, и я скажу тебе, кто ты. И не называй меня Славкой. Особенно при всех. А то уже все начинают так звать.

— Хорошо, Ярослава Вячеславовна, — смиренно согласилась Александра. — А так можно называть? При всех?

— Вы все надо мной издеваетесь, что ли? — возмущенно заорала Славка. — Сами ребенка как попало назовут, а потом сами издеваются!

— Я тебя так не называла, — возразила Александра. — Имя тебе дала мама. А отчество — папа.

— А ты куда смотрела? — Славка воинственно таращила глаза и надувала щеки. Мимика у нее с детства почти не изменилась. — Ты что, не могла человека защитить?! А еще друг называется! Эх, Кося, Кося… И не уходи от темы разговора. Последний раз спрашиваю: пойдешь или нет?

— Последний раз отвечаю: не пойду! — Александра для убедительности хлопнула ладонью по подлокотнику кресла, помолчала и строго добавила: — И не называй меня Косей.

Подлокотник кресла был мягкий, и хлопок получился не очень убедительным. Но Славка все равно обиделась, посверлила Александру воинственным взглядом, понадувала щеки, потом молча отвернулась и уставилась в окно. Уставилась так пристально, как будто мишень там высматривала. У Славки с детства была такая особенность: если вдруг на что-то уставится, — все окружающие тут же начинают смотреть на то же, на что смотрит она. Поэтому, конечно, и Александра тут же уставилась в окно.

За окном было хорошо. Октябрь уже заканчивается, а желтых листьев на деревьях совсем мало. Только у берез верхушки пожелтели. И осиновые листья слегка подернулись красной ржавчиной по краям. Хризантемы еще цветут, подумать только… Тихо, тепло, солнышко такое хорошее. И небо чистое, высокое, синее. Правда, не такое яркое, как посреди лета, но это даже и кстати. Яркое летнее небо не так безупречно гармонировало бы с легкой желтизной берез, поздними хризантемами и изобильными гроздьями красной рябины. Ягод так много, что за ними даже листьев не видно. В прошлом году красной рябины было так же много, говорили, что это к суровой зиме. А зимы вообще, считай, не было. Так, пару недель подержался какой-то незначительный минус, а потом — опять дожди. Александра уже и не помнила, когда последний раз была настоящая морозная зима. Совсем погода с ума сошла.

Наверное, новую шубу покупать не стоит. И тех, что есть, при таких смешных зимах до конца жизни не износить. Надо какую-нибудь из шуб Славке отдать. Кажется, ей больше всех рыжая нравилась. Или белая? Надо обе отдать. А то будет ребёнок по морозу опять в чем попало шастать. Ведь когда-нибудь будут же настоящие морозные зимы. Кофтёночка до пупа: мода! Вот интересно, чем мать думает, когда такие тряпочки ребенку привозит? Да то же самое и думает: мода! А что эти модельеры живут во всяких Италиях и Франциях и вряд ли когда-нибудь ходили по зимней России в своих кофтёночках до пупа, — так об этом никто не думает.

— Кося, ты упрямая, как осёл, — со слезой в голосе сказала Славка, не отрываясь от окна.

Неужели правда плакать собралась?

— Не называй меня Косей, — машинально пробормотала Александра. — Я же сказала: не хочу. И зачем тебе надо, чтобы я пошла?

— Я людям уже пообещала… — Славка запнулась, шмыгнула носом и неуверенно посопела. — То есть я не то, чтобы прямо вот так вот конкретно пообещала… Ну, в общем, Лерка просила тебя к ним привести… то есть пригласить. Там очень приличное общество будет, очень, ты не сомневайся. Из бизнеса люди, из администрации кое-кто… Из телевидения тоже. И вообще…

Александра молчала и смотрела в окно. Славка тоже замолчала, опять принялась шмыгать носом и громко вздыхать, наконец решилась:

— Шеф Вовкин придет. Ну, начальник Леркиного мужа. Это же очень важно, чтобы начальник видел, какие у человека знакомства. Это для карьеры — почти самое главное. Кося, ты ведь и сама всё понимаешь, да?

— Не понимаю, — холодно сказала Александра. — Бизнес, телевидение, из администрации кое-кто — что ещё твоей Лерке надо? И не называй меня Косей! Сколько раз можно повторять?

— Кося, ну, ты сравнила! — театрально изумилась Славка. — Какая-то местная шушера — и ты!

— И я, заезжая шушера, — подсказала Александра совсем уж холодно.

— Ничего себе! — Славка шарахнулась от окна и забегала по комнате, размахивая руками и натыкаясь на мебель. — Кося, ведь все знают, кто твой муж!

— Ах, муж… — Александра отвернулась от окна и принялась неодобрительно следить за Славкиными метаниями из угла в угол. — Муж, конечно, а как же, понятно, понятно… Но Максим Владимирович приезжать не собирался.

Славка с разбегу налетела на спинку кресла, остановилась, как вкопанная, зашипела сквозь зубы и медленно повернулась. Хотела, кажется, что-то сказать, но встретилась с Александрой взглядом, тяжело вздохнула, надула щеки, набычилась и скосила глаза в угол. В углу стояла большая дорожная сумка. Александра не успела ее разобрать. Может быть, и не стоит? Раз уж тут она желанный гость не сама по себе, а как жена Максима Владимировича. Ишь ты — Вовкиному шефу позарез надо знать, какие у подчиненного знакомства! Может быть, и сама Славка хочет продемонстрировать свои знакомства? Может быть, и ей приспичило срочно карьеру делать? А ведь все время казалось, что растет совершенно нормальной девчонкой.

— Сдался мне твой Максим Владимирович… — Славка надменно фыркнула, быстро глянула на Александру и опять уставилась в угол. — Если хочешь знать, он мне вообще даже и не нравится. Тоже мне, шишка на ровном месте… Ты себе и не такого могла бы найти. Пусть спасибо скажет, что ты за него замуж пошла. А не за какого-нибудь короля или там президента. Или за вообще Шварценеггера…

— Давно я тебя не порола, — грустно заметила Александра. — Ты что, не знаешь, что жене нельзя плохо говорить о муже? В смысле — нельзя плохо говорить о муже в присутствии его жены. Вообще-то ни о ком за глаза нельзя плохо говорить… И кто только тебя воспитывал, Славка?

— Хе, кто меня только не воспитывал! — Славка с явным облегчением заулыбалась, потопала в угол, подхватила дорожную сумку Александры и поволокла ее на диван. — Главным образом, ты, Кося, и воспитывала. И не называй меня Славкой, сколько можно повторять… Чего это ты в баул напихала? Кирпичи, что ли? Очень кстати. Бабуля давно всем мозги продолбила: надо летний домик строить, надо летний домик… Завтра приедет — как раз и займётесь. Раз уж стройматериал будет… Нет, Кося, правда — что хоть там у тебя? Может, ты сухой паёк с собой возишь? Парочку ведёрок картошечки, а? Десяточек палочек колбаски копчёненькой? Консервов всяческих баночек пять-шесть-семь-восемь? А может, ты мне подарочек привезла? Кру-у-упненький? Признавайся, Кося, какие там слитки-золотые самородки, какие бриллианты-яхонты! Я любой крупный бриллиант и самородок приму с большой человеческой благодарностью.

— Иди делом займись, — сурово приказала Александра. — Чайник поставь. У меня со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Так-то ты гостей принимаешь, бессовестная. Иди, иди, я сама сумку разберу. Будет тебе крупный подарочек. И бриллианты-яхонты будут, корыстный ребёнок. И копчёная колбаса будет… Ведь пустой холодильник, да? Так-то ты меня ждала, Славка?.. И не называй меня Косей.

Славка шлёпнула сумку Александры на диван, демонстративно отёрла воображаемый пот со лба, выразительно перевела дух и принялась по-хозяйски расстёгивать замки. Расстегнула, с жадным любопытством сунула в сумку нос — и тут же отступила, даже отшатнулась, выпрямилась и негодующе заявила:

— Я так и знала! Опять работу привезла! А говорила, что отдохнуть приедешь. Кося, ты обманщица. Раз такое дело, то никогда больше не называй меня Славкой.

Повернулась и пошла к двери, злобно пофыркивая и бубня себе под нос что-то вроде обвинительного заключения. Что-то вроде «приговор окончательный и обжалованью не подлежит». Или, может быть, что-то вроде «диагноз неутешительный, медицина бессильна». Славка всегда бубнила одно и то же, когда в дорожной сумке Александры первым делом натыкалась на увесистые папки с рукописями, требующими прочтения. Славка считала, что подавляющее большинство рукописей, которые Александра обычно привозила с собой, прочтения не требуют. Более того — не заслуживают. В глубине души Александра считала точно так же. Но ведь прежде, чем понять, заслуживает рукопись прочтения или не заслуживает, её надо было прочитать. Это была её работа. Работы было много, вот и приходилось кое-что брать на дом. На отдых. Ну и что? Не телевизор же на отдыхе смотреть, правда? К тому же, в этот раз она взяла только одну рукопись — первую попавшуюся, даже не посмотрела, кто там автор. Может быть, из таких, которых она не дочитывала и до третьей главы. Может быть, и в этот раз она прочтёт первые двадцать страниц, а потом аккуратно упакует листочки в папку и нарисует на папке красным фломастером маленький крестик. Что будет означать: спасибо, больше не надо. Просьба не беспокоиться. А потом спрячет папку назад в сумку и будет честно отдыхать. А почитать можно и что-нибудь из необъятной библиотеки Михаила Яковлевича, Славкиного деда, царство ему небесное. Удивительный у Славки был дед, просто удивительный. Александра никогда не видела Михаила Яковлевича. Она видела его библиотеку. Шесть тысяч томов! В домашней библиотеке! И какие книги! Михаил Яковлевич, бесспорно, не мог не быть удивительным, судя хотя бы по тому, какие книги он читал. Уж в чем — в чем, а в книгах Александра кое-что понимала.

— Кося! — нетерпеливо заорала из глубины дома Славка. — Сколько тебя ждать можно? У меня все готово! И еда, между прочим! И не что попало, а деликатесы! Мы тут не нищенствуем, чтоб ты знала! Иди скорей, голодная ты наша. А то я тоже есть хочу…

Александра сунула папку с рукописью в стол, ящики которого много лет назад специально освободили для того, чтобы она при приезде совала туда рукописи. И платяной шкаф уже много лет подряд ждал её приездов: совершенно пустой, а на штанге болтается десяток разнокалиберных вешалок и мешочек с лавандой. Тумбочка для постельного белья — напротив, забита под завязку подушками, одеялами, простынями-наволочками-пододеяльниками и полотенцами всех размеров и расцветок. В отдельном отсеке тумбочки — два махровых халата и три ночные рубашки. Рубашки — всегда новые. Александра никогда не спала в ночных рубашках, не любила. В пижаме было гораздо удобней. Но в этом доме ее всегда ждали три новые ночные рубашки. Так трогательно. Надо, в конце концов, хоть один раз какую-нибудь из них надеть.

В дверь сунулась Славка, повела носом, деловито спросила:

— Кося, чего в кухню-то нести? Ведь опять понавезла чего-нибудь, а? Ну, давай, помогу волочь, так уж и быть. Эксплуатируют ребёнка все как хотят… Вот этот пакет, да? Давай, давай, чего там… А в этом пакете что? Тоже еда? Ну, давай и этот тоже. Ничего, не надорвусь. Мы привычные. Такая наша тяжёлая женская доля. Идём уже, чего ты возишься! Потом все разложишь. Между прочим, у меня там омлет по-бразильски. Знаешь, что это такое?

— Нет, — призналась Александра, стараясь, чтобы в голосе не слышался сдерживаемый смех. — Славка, по-моему, ты что-то путаешь. Кажется, в национальной бразильской кухне нет такого блюда, как омлет. Мне ни в одном ресторане ничего подобного не встречалось.

— В ресторане! — презрительно буркнула Славка, вваливаясь в кухню и складывая пакеты на большой и пустынный рабочий стол. — Ты, Кося, вместо того, чтобы по ресторанам шастать, зашла бы лучше в скромный дом какого-нибудь простого бразильского гражданина, спросила бы, что ему жена на завтрак готовит, — вот тогда бы и узнала, что такое настоящий омлет по-бразильски.

— А ты что, была в доме простого бразильского гражданина? — Александра с интересом ждала ответа. Действительно с интересом. Славка имела обыкновение на любой вопрос отвечать совсем не так, как от нее ждали. Не врала, нет. И не выдумывала ничего. Но отвечала неожиданно.

— Зачем? — искренне удивилась Славка. — Ты, Кося, все-таки страшно далека от народа. Ты ведь как думаешь? Если хочешь попробовать бразильскую кухню — так надо идти в бразильский ресторан или вообще переться в саму Бразилию, да? Тебе ведь даже в голову не приходит, что простые российские граждане могут знать о простых бразильских гражданах, никогда не покидая своих простых бескрайних просторов. И даже — своих скромных домов. Потому что о Бразилии, Кося, простым гражданам всё рассказывают по телевизору. Каждый вечер. Или каждое утро. Это смотря по какой программе.

— А! — догадалась наконец Александра. — Бразильские сериалы! Но ведь, кажется, они все уже давно кончились? Когда это ты успела их пересмотреть? А потом, я что-то не представляю, чтобы в сериале могли рассказывать, как приготовить омлет по-бразильски.

— Не, я не успела. — Славка с сожалением щёлкнула языком. — Когда эти сериалы табуном погнали, я еще маленькая была. А бабуля все пересмотрела. Говорит, там масса ценной информации. Омлет по-бразильски тоже оттуда. Там один бразилец своей бразилихе завтрак готовил, накидал всего на сковородку, потом разболтал в сливках яичный порошок — и тоже в сковородку вылил. А потом сказал: «Я приготовил тебе омлет, любимая». Бабуля говорит, что перевели как «омлет», она хорошо расслышала. А что он там на сковородку кидал — это она разглядела и все записала, чтобы потом не забыть. Так что натуральный омлет по-бразильски, можешь не сомневаться. Только яичный порошок в наших местах достать невозможно, пришлось его свежими яйцами заменить. А за оливковым маслом я вчера специально в магазин ходила, и за сосисками, и за кукурузой, а кабачки свои, в этом году кабачков — как грязи, вся кладовка одними кабачками забита… Кося, чего ты сидишь, как в гостях? Ешь давай, смотри, как я все красиво приготовила. Можно сказать — почти гламурно. А колбасу твою пока резать не будем, да? Колбасу я свою уже порезала. Где это она? А, в холодильнике… Сейчас выну. Во, и сок еще, чуть не забыла, омлет по-бразильски положено запивать томатным соком.

Александра сидела и с некоторой оторопью смотрела, как Славка сервирует завтрак. Довольно большой обеденный стол и так уже был заставлен тарелками, мисками, салатницами, вазочками и баночками, и в каждой посудине — гора какой-то еды. А Славка всё пыталась найти свободное место, чтобы воткнуть в это изобилие ещё несколько тарелочек, вазочек и баночек. И огромную фарфоровую селёдочницу. Завтрак? На этом завтраке месяц спокойно могли бы продержаться заблудившиеся в горах туристы. И даже не похудели бы.

— Славка, ты, наверное, кого-то в гости ждала? — виновато спросила Александра. — Вон сколько всего наворочала. А тут я приехала и устроила тебе… облом.

— Я тебя в гости ждала, — обиделась Славка. — Кого мне ещё ждать, сама подумай… Вот ведь ты какая, Кося, недоверчивая! Если не приготовлю ничего — так сразу: «ты меня не ждала», если приготовлю — так: «ты ждала не меня»! Между прочим, я вчера весь вечер на готовку убила. И всё ради тебя. Чтобы ты удивилась и обрадовалась, какая я молодец и вообще… А ты даже не похвалила меня! Кося, разве ты не знаешь, что детей надо хвалить? Особенно если заслужили. А то они вырастают с огромным комплексом неполноценности. И не называй меня Славкой.

— Хвалю. Заслужила… — Александра осторожно попробовала гипотетический омлет по-бразильски. Очень даже ничего. Хотя вряд ли это омлет. Наверняка перевели неточно. Или Славкина бабуля не расслышала. — Но знаешь, Славка, ты никогда бы не выросла с огромным комплексом неполноценности. Или даже с маленьким. Ни с каким. Потому что у тебя врождённый комплекс полноценности. Можно сказать, мания величия. К тому же, твоя врожденная мания величия попала в благоприятные условия и разрослась до нечеловеческих размеров. И расцвела махровым цветом. Просто не знаю, что теперь с тобой делать. И не называй меня Косей.

— Это мы уже помирились, я правильно понимаю? — Славка отвалилась от стола, перевела дух, потрогала живот и опять потянулась к какой-то тарелке. — Кося, ты не сердись, что я тебя к Лерке зазывала… Это так, на всякий случай. Вообще-то я знала, что ты не пойдёшь. И Лерку предупредила, что не пойдёшь. Да она и не надеялась особо. Так, мечтала слегка. Ну, мечтать не вредно… Омлетика еще положить? Не сомневайся, я уже сто раз такой делала, и пока никто не умер. И та бразилиха из сериала не умерла. Наоборот, в следующей серии еще и ребёнка родила.

Славка подмигнула, расплылась в блаженной улыбке и опять потрогала свой живот. Александра насторожилась. Внимательно поразглядывала плоский — даже после такого завтрака! — Славкин живот, подозрительно блаженную Славкину улыбку, слегка осоловелые Славкины глаза… Осторожно спросила:

— Славка, ты что, рожать собираешься? Прямо в следующей серии? Колись по-хорошему.

— Чего это вдруг сразу рожать? — удивилась Славка. — Мы ж с Витькой уже четыре месяца в разводе, и… В общем, твои подозрения меня глубоко ранят. Нет, когда-нибудь я, конечно, соберусь рожать. Может быть, даже неоднократно. Я против детей ничего не имею. Но — в законном браке и при нормальном отце. И если ты согласишься принять самое активное участие в воспитании моих будущих детей. Двух. Или трех. Кося, ты с тремя справишься? Справишься, куда ты денешься. Тогда решено — трех. Или четырех.

— Трепло, — сердито буркнула Александра, чувствуя облегчение. Оказывается, она все-таки боялась, что Славка может выкинуть какой-нибудь фокус. Например, родить ребенка в следующей серии… Нет, не то, чтобы прямо вот так вот боялась, но всё-таки… В общем — боялась. — Четверо детей! Славка, ты сама ещё совсем ребенок.

— Ну и что? — Славка скорчила надменную мину. — Между прочим, мать была на год моложе, когда меня родила. А ты на два года моложе матери. И, между прочим, это ты заставила ее рожать. И ничего, справились, между прочим. Даже когда папаша слинял. И не делай такое лицо, Кося, я давно всё знаю. Мне бабуля ещё вон когда всё рассказала…

— Не говори об отце неуважительно, — строго сказала Александра. — Твои родители разошлись совсем не из-за тебя. И вообще никто не может знать, почему люди сходятся, почему расходятся. Просто так получается, вот и всё. Никто не виноват. Ты сама с Витькой разошлась ни с того — ни с сего, должна понимать: всякое бывает.

— Ну да, ни с того — ни с сего! — Славка саркастически фыркнула, поднялась и стала собирать посуду со стола. — Наивная ты, Кося, просто до опупения. Ладно, не обижайся, я сама такая же наивная была, когда за него выходила. Любовь до гроба, а как же! Ага… Ему карьеру надо было делать, вот и вся любовь. На моих родных сильно рассчитывал, козёл. У меня и мать со всякими нужными знакомствами, и ты — жена олигарха… Думал, что вы его за уши в бизнес будете тащить. Или в политику, я не знаю, чего он точно хотел. Когда я сказала, чтобы не рассчитывал — даже не поверил сначала. А когда поверил — вся любовь до гроба тут же и закончилась. В гробу я видала такую любовь до гроба.

Славка уронила нож, яростно чертыхнулась и потащила посуду к рабочему столу, на ходу возмущённо бормоча:

— Нож упал… Вот ведь мерзкая примета… Опять припрётся, козёл… Наверное, как-нибудь узнал, что ты приехала… Помириться мечтает… Любовь до гроба… Зараза…

Александра быстро наклонилась, подняла с пола нож и украдкой постучала им по нижнему краю столешницы, пока Славка не видела. Всё это — суеверие и мракобесие, конечно, но так, на всякий случай. Если Славка не хочет, чтобы бывший муж приходил, — так лучше, чтобы он и не приходил. Нет ничего хуже, когда бывший муж преследует бывшую жену, даже если преследует с благородной целью — примириться. А вообще-то, кто сказал, что это благородная цель? Это они думают, что их цели исключительно благородны. И такими благородными целями можно оправдать любые средства. Всю душу вымотают в процессе достижения своих благородных целей. Следует оградить Славку от этого козла.

— Он к тебе часто припира… э-э… приходит? — осторожно спросила Александра. — Это не опасно? Может быть, тебе какая-нибудь защита нужна? Славка, ты мне лучше всё сразу скажи. А то начну выдумывать чёрт знает что.

— Да фигня всё это, — всё ещё сердито начала Славка. Помолчала, погремела посудой и вдруг захохотала. Отсмеялась, вытерла ладонями глаза и опять сердито сказала: — Не бери в голову, Кося. Это ему защита нужна, козлу. Это ему здесь опасно. Позапрошлый раз я ему всю морду разукрасила, а Моня его чуть не съел. Так что в прошлый раз он даже в калитку входить не стал. Соблюдает дистанцию. Предусмотрительный.

— Славка, ты что, дралась с бывшим мужем? — Александра очень ясно представила эту картину и невольно поёжилась: в Викторе было килограммов девяносто при метре восемьдесят семь, а в Славке — не больше пятидесяти, наверное. И то — после такого завтрака. Да и ростик у Славки по нынешним меркам был так себе — метр шестьдесят пять. Славку всеобщая и поголовная акселерация как-то обошла стороной.

— Почему это чуть что — сразу и дралась? — обиделась Славка. — Ты, Кося, плохо обо мне думаешь. Просто пару раз удачно достала… А потом он уворачиваться стал. Но уходить все равно не хотел, упирался, как козёл. Потом Моня пару раз гавкнул. Ну, Витька и чесанул. Как горный козёл.

— А тебе его… не жалко? — неожиданно для себя спросила Александра.

Славка опять захохотала.

— Может быть, ты его и не любила?

Славка перестала хохотать и глубоко задумалась. Осторожно поставила посуду в мойку, вытерла руки полотенцем, вернулась к столу, обстоятельно устроилась в креслице, и только потом очень серьёзно сказала:

— Кося, я не знаю. Я не помню. Может, и не любила. Потому что если любила — как же так сразу всё кончилось, да? Но вот сейчас не люблю, это точно. Я не могу любить человека, который с самого начала рассматривал меня как ступеньку карьерной лестницы. Извини за высокий стиль. Но я не представляю, как можно любить ступеньку… По ступенькам ногами ходят. Это любовь, да? Никогда не поверю, что он меня любил. А раз он меня не любил — так и я его любить не могу. Всё, тема закрыта.

Александра очень хорошо знала, что те, кто ходит по карьерной лестнице, не могут любить ее ступени. Но вот ступени очень часто любят тех, кто по ним ходит. Восхищаются решительной поступью ходящих. Устилают себя коврами, чтобы им, ходящим, было не так жёстко наступать. И ботинки им, ходящим, чистят.

Хорошо, если Славку всё это стороной обошло, не оставив синяков на душе.

Они посидели молча, ожидая, кто первый откроет новую тему. Прежняя тема ведь закрыта? Ну и всё, и не надо больше об этом говорить. И даже думать не надо. Бедный ребёнок… Да ничего не бедный! Уже большая девочка, вон какая умная, самостоятельная, решительная! Никаких причин для тоски. И совершенно незачем прислушиваться к тому, как кольнуло в сердце.

— Славка, ты рыжую шубу носить будешь? — рассеянно спросила Александра, думая совсем о другом. — Кажется, тебе рыжая нравилась… Или белая? А белую будешь носить? В общем, забирай обе. Может, зима когда-нибудь всё-таки настанет. Снег, морозы, всё, как положено. А у тебя опять курточки какие-то игрушечные. Отморозишь все стратегические места — и какие тогда четверо детей? Об одном-то мечтать замучаешься.

Славка села прямо, вытянула шею, надула щеки и вытаращила глаза. Посидела, с видимым трудом держа паузу, потом все-таки не выдержала, подозрительно поинтересовалась:

— Кося, может, ты меня жалеешь, а?

— В каком смысле? — не поняла Александра. — Тебя что, надо жалеть? В чем дело? Признавайся быстро: ничего не случилось? Ты не заболела, нет? Никто не обидел? На работе проблем нет? В ликбезе твоём все в порядке?

— Уж-ж-жасно мне нравится, как ты спрашиваешь, — доверительно сообщила Славка. — Все спрашивают: «Что случилось? Кто обидел? Заболела? Проблемы есть?» А ты про то же, но обязательно с отрицанием: «Ничего не случилось? Никто не обидел? Не заболела? Проблем нет?» Кося, я тебя обож-ж-жаю. Отвечаю по порядку: нет, нет, нет и нет. И — да, в ликбезе всё в порядке.

— Хорошо, — с облегчением сказала Александра. — Молодец. Я очень рада… Нет, подожди, ты меня совсем запутала! О чем мы говорили? А, вот. Если у тебя всё хорошо, почему я должна тебя жалеть?

— А ты разве должна? — удивилась Славка. — Мне кажется, меня жалеть не за что. С чего это ты решила шубами меня закидать?

— Да при чем тут жалость? — рассердилась Александра. — Вот ведь глупый ребёнок. Просто ходишь почти голяком. Смотреть холодно. А вдруг зима морозная будет?

— Размечталась! — Славка недоверчиво ухмыльнулась и пошевелила бровями. Она с детства умела очень выразительно шевелить бровями. И не упускала случая это умение усовершенствовать. — Зимы вообще не будет, Кося. Глобальное потепление, ты разве не в курсе? Но шубы все равно давай. Обе. Или можно одну, но чёрную.

— Чёрная не очень новая, — возразила Александра. — И не очень тёплая. И коротковата. И вообще не модная. К тому же — я хотела ее тёте Наташе отдать.

— Все-таки как с вами, олигархами, трудно! — Славка вскочила и по привычке забегала из угла в угол, размахивая руками. — Новую шубу она домработнице хочет отдать! Да тётя Наташа и не влезет в чёрную! Тётя Наташа на четыре размера толще тебя! Кося! Ты всё-таки думай, кому что раздариваешь!

— Славка, да ты просто жадная! — Александра сделала потрясенное лицо и схватилась за сердце. — Ты завидуешь! И кому? Тёте Наташе! И из-за чего? Из-за какой-то тряпки, которая тебе самой совершенно не нужна! Славка, может быть, ты и мне завидуешь? А? Ты уже второй раз про олигархов упоминаешь. Ведь знаешь, что Максим Владимирович никакой не олигарх, а все равно говоришь. Это симптом.

Славка затормозила на полпути, повернула к мойке, принялась возиться с колонкой, пытаясь зажечь газ, сломала несколько спичек, обожгла палец, чертыхнулась и бросила эту затею — всё равно колонка не зажжётся, напор воды опять никакой. Вернулась в кресло у стола, пососала обожжённый палец, подумала и печально призналась:

— Я правда ужасно завистливая. Только я не тёте Наташе завидую… вообще никому не завидую, только тебе. При чем тут тряпки какие-то? И олигархи ни при чем, и вообще всё это глупости. Я только недавно поняла, почему тебе завидую. Потому что тебя все любят просто так, а не чтобы карьеру сделать. И Максим Владимирович твой мог бы жениться на какой-нибудь министрихе или бизнесменихе, а женился на тебе. Какая от тебя выгода? Никакой карьеры через тебя не сделаешь. А всё равно женился. Значит — любит. И мать тебя просто так любит. Нет, ты ей, конечно, очень много помогала, сама бы она вряд ли сумела так… Но всё равно просто так любит, не за то, что ты её вытянула. И я тебя просто так люблю, а не за шубы какие-то. Подумаешь, шубы! Всё равно глобальное потепление. За всю мою жизнь я как следует замерзла только один раз. Это когда в прорубь провалилась, помнишь? Ты мне чуть всю кожу не содрала, когда растирала. Мать тогда ревела очень, и ты ее выгнала из комнаты. А потом ещё и её растирать пришлось, потому что она в одном халате на морозе «скорую» ждала и сама вся обморозилась… Нет, сейчас я не про это хотела… Я про зависть, да. Главным образом — из-за Максима Владимировича. Вот почему твой олигарх тебя просто так любит, а на мне какой-то козёл из-за карьеры женится? Кося, вот скажи мне честно: что со мной не в порядке? Ну, что ты так смотришь? Я дура, да? Ты меня презираешь, да?

— Поплачь, если хочешь, — предложила Александра, отводя глаза.

Она бы и сама сейчас поплакала. Как ступенька карьерной лестницы, которую уверенные шаги затоптали до синяков. Но все-таки не до смерти.

Не будет она плакать.

— Не буду я плакать, — злобно рявкнула Славка. — Чтобы плакать из-за всяких козлов! Ещё он из-за меня поплачет, вот увидишь!

— Не злись, Славка, это… неконструктивно, — неловко сказала Александра. — Я думала, у тебя всё прошло уже. А ты до сих пор переживаешь. Не надо, Славка. Всё постепенно пройдет, вот увидишь…

— А ты откуда знаешь? — Славка разозлилась ещё больше. — Откуда ты знаешь, пройдет или не пройдет? С тобой так не было! Тебя так не оскорбляли! Тебя правда любили, а не с расчётом! Ты не знаешь, как это…

— Правильно, сейчас плакать не стоит, — перебила Александра. — Потом как-нибудь, в свободное время. Ты же скоро к Лерке должна идти, да? Ну вот, не идти же зарёванной. Ты говорила, что надо ей помочь с чем-то. Готовить? Столы накрывать? Порядок наводить? Значит — вернёшься переодеться перед этим её званым вечером. Я тебе кое-что интересное привезла. Пойдём, примерить надо, а то у меня кое-какие сомнения насчёт длины.

Никаких сомнений ни насчёт длины, ни на какой-нибудь другой счёт у Александры не было — и быть, конечно, не могло. Вот уже три года всю одежду, которую Александра выбирала для Славки, она сначала примеряла на себя. И всегда всё совпадало до миллиметра — Славка к девятнадцати годам как выросла точно до параметров Александры, так с тех пор и не изменилась. Даже странно, в кого она такая уродилась: родители у нее были крупные, ширококостные, широкоплечие, бабушка — еще и откровенно толстая, а дед, говорят, вообще был гигантом. Богатырем. «Дюймовочка у Гулливеров родилась», — говорила мощная Славкина бабушка. «В семье не без урода», — говорила бесцеремонная Славкина мать, тоже вполне мощная. «Кося, хорошо, что я в тебя пошла, а не в своих предков», — говорила Славка, когда была маленькой. Впрочем, когда выросла, говорила то же самое. Она всерьёз считала, что Александра каким-то не известным науке способом передала ей свои гены. Вообще-то, многие знакомые считали их роднёй. И правда — совсем чужие люди разве могут быть так похожи? Не только внешность, но и походка, жесты, голос, смех. Славкина бабушка считала, что Славка просто подражает Александре, потому что с самого Славкиного рождения они были почти всё время вместе. А то, что волосы у обеих совершенно одинакового цвета — так это чистый случай. Игра природы. Бывает, и у жгучих брюнетов рождаются белобрысенькие дети. Хотя белобрысенькой Славку могли посчитать только цыганисто-смуглые мама с бабушкой — в сравнении с собой. У Славки были волосы редчайшего цвета — что-то среднее между старой древесиной и старым сеном. Бежевато-серые, с легким серебристым сиянием сухого ковыля. «Зимняя белка», — говорила романтичная Славкина бабушка. «Дорожная пыль. Только что блестит», — говорила неромантичная Славкина мать. «Кося, хорошо, что я в тебя пошла», — говорила Славка, любуясь в зеркале своими волосами, точно такими же, как у Александры. Александра ничего не говорила, потому что волосы у нее были крашеные. Вот уже почти пятнадцать лет она красила волосы в цвет, который даже выбрала не сама, — парикмахерша что-то случайно намешала, вот и получилась зимняя белка. Старое сено и сухой ковыль. А у Славки от природы так получилось.

— Ты знаешь, а мне нравится, — важно сказала Славка, с пристрастием рассматривая себя в новом костюмчике в зеркале, оглаживая ладонями бока и кокетливо отставляя ножку. — Немножко консервативно, но это как раз хорошо, это стиль, это я люблю. Кося, просто удивительно, как ты мои вкусы изучила.

— Ну, так уже сколько лет изучаю, — так же важно откликнулась Александра.

Они встретились взглядами в зеркале и одинаково хмыкнули. Обе знали, что вкусы у них тоже одинаковые, так что чего там изучать…

— Да, нам очень идёт этот костюм, — с удовольствием отметила Славка. — Особенно штаны. Я как-нибудь дам тебе поносить. Главное — к этому никаких «шпилек» не надо. «Шпильки» очень вредны для здоровья.

— И походка от них меняется, — добавила Александра.

Это была давно сложившаяся формула, объясняющая причины их нелюбви к высоким каблукам. Нелюбовь к высоким каблукам у них была тоже общая.

— Переодевайся, — велела Александра. — Тебе, наверное, уже к Лерке пора. Чайку попить успеем? А то наелись, как удавы, а чайком не запили. Я нашего любимого лукума привезла, турецкого, с грецкими орехами и розовыми лепестками.

— А я нашего любимого печенья напекла. Сама! — гордо похвасталась Славка. — Которое на рассоле. Только в этот раз не с орехами, а с семечками. Орехи я нечаянно сожрала до того, как печенье затеяла. Но с семечками мы тоже любим, да?

Гастрономические пристрастия у них тоже были одинаковыми.

У них всё было одинаковым.

Многие думали, что Александра — мать Славки. Особенно когда Славка училась в школе. В первый класс Славку привела Александра. На родительские собрания ходила Александра. Претензии учителей по поводу Славкиного поведения выслушивала Александра. На выпускной вечер тоже Александра пришла. Вовсе не потому, что Людмила совсем забросила дочь. Просто так получалось, что ее обязательные поездки совпадали по времени с необходимостью появиться в школе родителям. Появлялась Александра. Как родительница. Вот все и привыкли. И Александра постепенно привыкла, перестала вздрагивать, когда к ней обращались «мама Ярославы Язовской», на советы типа «мамаша, вы бы объяснили дочке, что девочка не должна драться с мальчиками» покладисто отвечала: «Ладно, я обязательно объясню». Она вовсе не пыталась отодвинуть Людмилу на задний план, занять ее место в сердце дочери… ну, наделать каких-нибудь глупостей. Она никогда сама не представлялась матерью Славки. Но и не разубеждала тех, кто думал, что она мать. Думают люди — вот пусть и думают. Зачем мешать чужому мыслительному процессу? Она-то никого не обманывает, просто так само собой получилось.

На самом деле в глубине души Александра с самого первого дня Славкиной жизни была абсолютно уверена, что Славка — именно её дочь.

Ну, родила Людмила, ну и что? Мало ли кто кого родил. А Людмила даже и рожать не хотела. Пришлось ей пару раз по физиономии надавать, чтобы захотела. Потом они ещё пару раз вместе поплакали. Потом вместе объяснялись с Людкиной матерью. Потом Людка мужа прогнала. Потом родилась Славка. Потом, в роддоме, Александра взяла на руки неожиданно лёгкий розовый конверт с кружевами, заглянула под кружевной угол, увидела крошечное недовольное личико с крепко зажмуренными глазами и вслух сказала: «Какая же ты у меня красавица!» И страшно смутилась, подняла глаза на Людку и ее мать, начала было придумывать объяснения своим неосторожным и неуместным словам, но тут Людка с матерью переглянулись, одинаково заулыбались и почти в один голос сказали: «У тебя, у тебя, чего там… И у нас тоже, если ты не против». Она была совсем не против. Одной ребёнка растить всё-таки тяжело. А мать и бабуля Славки были здоровые, энергичные, веселые, добродушные… В общем, незаменимые помощницы. Да и вообще хорошо, когда ребёнок растёт в большой семье.

…Они сидели за кухонным столом, освобожденным почти от всех тарелок, мисок, вазочек и банок, и неторопливо пили чай с турецким лукумом и Славкиным печеньем с семечками. Уютно молчали, открыто разглядывая друг друга. Любуясь друг другом. Александра почему-то была уверена, что Славка любуется ею точно так же, как она — Славкой. Хотела даже спросить, так ли это, но пока мысленно формулировала вопрос, который не показался бы смешным, Славка спросила первая:

— Ты ведь считаешь, что я тоже красивая, правда?

— Правда, — согласилась Александра. — Считаю. А почему «тоже»?

— Ну, потому что я на тебя похожа, — объяснила Славка, явно удивленна её непонятливостью. — Ведь я похожа, правда? Ну вот, тогда — однозначно красивая… Кося, чего хоть ты ржёшь?! Ты считаешь, что я на тебя не похожа? Тебе смешно? Ну, коне-е-е-ечно, у меня же мания величия!

— Это у меня мания величия, — призналась Александра, отсмеявшись. — Представляешь, вот только что смотрела на тебя и думала: до чего же Славка у меня красивая! И к тому же, мы похожи, как мать и дочь. И не называй меня Косей.

— Нет, на мать ты не похожа, — решительно сказала Славка. — Лерка говорит, что мы с тобой похожи, как родные сёстры. И не называй меня Славкой.

— Это мы опять ссориться начинаем? — помолчав, подозрительно спросила Александра. — Нет ещё? Тогда вопрос, если можно: какого чёрта ты против Славки имеешь? Всю жизнь была Славкой — и ничего, как так и надо.

— Лерка говорит, что это не женственное имя… Вообще мужицкое… — Славка надула щеки, отвернулась и пристально уставилась куда-то в угол. — А её Вовка сказал, что у женщин с мужскими именами не складывается личная жизнь.

— Стало быть, у его Валерии тоже личная жизнь не сложилась? — с сочувствием спросила Александра. Не выдержала и оглянулась: где там мишень, на которую Славка уставилась? Никакой мишени в углу, конечно, не было. — Славка, не смотри по сторонам, ты меня отвлекаешь… Да, так о чем мы? О Валерке. Одно из двух: или её Вовка считает это ужасное имя очень женственным — или её личная жизнь всё-таки не сложилась. Вот интересно, а что они думают о моём имени? И о моей личной жизни? А то, что твою бабулю зовут Евгения — это их не смущает? Ты думаешь, что вот эта кличка, которую тебе придумала Лерка, — это лучше? Ява! «Ява» — это такой сорт сигарет раньше был. И одноимённая табачная фабрика. Может быть, и сейчас есть, я не знаю. Ты хочешь быть табачной фабрикой? Уж лучше пусть они тебя называют Зайцем, как все. Или Росей, как бабуля называет. Или в их очень-очень приличном обществе табачная фабрика звучит гламурней? Лично я считаю, что у нас очень хорошие имена, а кому не нравится — тот… карьерист.

Она хотела сказать «козёл», но в последний момент передумала. Незачем подавать ребёнку дурной пример.

— А кому не нравится — тот козёл! — энергично заявила Славка и выразительно пошевелила бровями. — Кося, не злись. Чего ты уж так-то разбушевалась? Зови меня хоть Петей, если хочешь. Я же тебя Косей зову. Слушай, правда, почему я тебя Косей зову? Вот интересно: всю жизнь зову, а почему — не знаю!

— Ты не помнишь? — удивилась Александра. — Странно, мне казалось, что об этом при тебе говорили, когда ты уже большая была, могла бы и запомнить. Кося — это крёстная. Когда ты говорить начала, то и мать, и меня мамой называла. Пришлось тебе объяснять, что я не мама, а крёстная. «Крёстная» — это для годовалой трудное слово, да и непонятное. Ты сначала говорила Косьяя, а потом сократила до Коси. Так и привыкла.

— Значит, я крещёная? — удивилась Славка. — И ты меня крестила? Во дела… Я правда ничего не помню. И никто мне об этом не говорил, кажется. Кося, а я ведь креститься хотела! Потому что думала, что некрещёная! И ещё хотела попросить тебя крёстной матерью быть! Но не знала, как ты на это дело посмотришь! Я же думала, что ты тоже не крещёная! Тогда надо было сначала тебя крестить! А вдруг бы ты не захотела? А оказывается, что всё уже давно устроилось! Кося, погоди… А почему ты говоришь, чтобы я не называла тебя крёстной?

— Ты называешь меня не крёстной, а Косей, — терпеливо напомнила Александра. — Совсем разные слова. И производные от них разные. В общем, Максим Владимирович один раз назвал меня Косенькой… При большом скоплении народа.

— Ой, какой он у тебя хороший, — умилилась Славка. — Хоть и олигарх. Ласковый. Любит тебя, правда?

— Славка, ты тоже слова не чувствуешь? — огорчилась Александра. — Ты вслушайся без предубеждения: Косенька! Косенькая! Косая! Поняла? Тебе бы понравилось, если бы собственный муж при народе тебе такое сказал? Мне, например, не понравилось. Я с ним потом даже поссорилась.

Славка захохотала.

— Вот видишь, — грустно сказала Александра. — Даже ты надо мной смеешься. А чужим — тем более смешно. Косенька! Ещё бы…

— Я не поэтому! — сквозь смех крикнула Славка. — Я потому, что ты с ним поссорилась! Ой, не могу! Ну и как, удалось? Он-то с тобой поссорился? Или хотя бы заметил, бедненький, что ты с ним поссорилась?!

— Ну, как тебе сказать, — уклонилась от прямого ответа Александра. — У него тогда было совсем мало времени… срочное дело… идти надо было, люди ждали. В общем, мне кажется, он так и не понял, почему мне не нравится быть косенькой. До сих пор иногда так называет. Правда, без свидетелей.

Славка опять принялась хохотать — взахлёб, увлечённо, до красных пятен на щёках и слёз на глазах. Потом вдруг резко посерьёзнела, долго молчала, надувая щёки и выискивая пристальным взглядом мишень за окном, вздохнула и почему-то сердито сказала:

— Вообще-то ты правильно за него замуж вышла, а не за короля какого-нибудь. Или хоть бы даже Шварценеггера. Я бы тоже за такого вышла. И наплевать, что не олигарх. Только такие уже перевелись все. Или нет? Ты как думаешь, Кося?

— В твоем возрасте я думала точно так же… — Александра вздохнула. — И потом ещё долго так же думала. Да все, наверное, так же думают хоть когда-нибудь, хоть раз в жизни, хоть от плохого настроения, хоть от обиды. Мы с тобой, Славка, совсем не исключение. Мы с тобой среднестатистические женщины со среднестатистическими представлениями о среднестатистических мужиках. Так что заканчивай страдать и собирайся к Лерке.

— Не хочу, — скучным голосом сказала Славка. — Передумала. Они все козлы. То есть карьеристы. И мне посуду ещё мыть надо. А колонка не фурычит. Придётся в ведре греть. В общем, некогда мне.

— Но ты же обещала, — напомнила Александра. — Придётся идти. Лерке действительно нужна твоя помощь. А посуду я сама помою, чего там посуды-то? Как это ты тогда сказала? А, да — отмазки. Не ищи отмазки, Славка. Пообещала — делай. Не собираешься делать — не обещай.

— Я знаю… Ладно, пойду, что ж теперь… — Славка ещё немножко поскучала и вдруг оживилась: — А кому не нравится моё имя, тот пусть свою дочку рожает и её табачной фабрикой называет. Да? Ну вот, я Лерке так и скажу. Кося, я твои мокасины надену, ладно? И джинсы. И свитер. Лерка сдохнет. А потом в новом костюме приду, и она опять сдохнет. А при гостях буду называть её Валерой. И тогда пусть её Вовка сдохнет. Ну, чего ты сидишь? Снимай штаны скорей, мне уже идти пора, а ты сидишь! Халат пока надень, там в тумбочке халаты тёплые… А, да, ты же халаты не любишь! Ну, тогда мой спортивный костюм возьми, если хочешь. Кажется, он в большом шкафу. Или в ванной. Давай, давай, раздевайся, нечего тормозить! Воду не грей, часа через полтора нормальный напор будет, колонку зажжёшь — и нуль проблем. А лучше — ну её, эту посуду, потом помоем, а ты отдыхай себе изо всех сил. В ванне посиди. С Моней поиграй. И не закармливай его, он и так уже жирный, как не знаю кто. Всё время что-нибудь выпрашивает — не потому, что голодный, а от жадности. Совсем зверь обнаглел. Его обед — на плите, в жёлтой кастрюле. Твой обед — в холодильнике. Я грибного супчику наварила, из шампиньонов. Мы ведь любим из шампиньонов, правда? Я тоже пообедать приду. Если успею. Кося! Ну, где ты там?!

Александра всё ещё сидела за кухонным столом, спокойно допивала чай и с удовольствием прислушивалась к тому, как Славка мечется где-то в глубине дома, стуча ящиками столов, хлопая дверцами шкафов, время от времени что-то роняя и безостановочно говоря. «Летает, как стриж перед дождём», — говорила в таких случаях романтичная Славкина бабуля. «Шарахается, как ошпаренная кошка», — говорила бесцеремонная Славкина мать. «В её годы мы все вели себя точно так же», — говорила Александра. Врала. Она в Славкины годы вела себя, как немая свежезамороженная килька. И терпеть не могла всякие званые вечера. Наверное, это было единственное различие между нею и Славкой.

Славка ввалилась в кухню полуголая и с ворохом каких-то одёжек в руках. Недовольно сказала:

— Сидишь. Конечно! Тебе-то никуда идти не надо. А ребёнок — хоть пропадай… Всё самой приходится делать, всё самой! Вот, спортивный костюм я тебе сама нашла. И свитер другой в твоей сумке нашла. Я лучше его надену, ты ведь не против, правда? А штаны снимай, они прямо как раз под этот свитер. Ну, пойдём переодеваться, что ты всё время сидишь и сидишь…

— Пойдём, — согласилась Александра, со вздохом поднимаясь из-за стола. — Славка, из тебя получится классическая свекровь. Или тёща. Ещё более классическая. Прямо из анекдотов. Склочничаешь и склочничаешь, никакого покоя от тебя нет. Ой, замучаешь ты невестку, ой, замучаешь… И зятя тоже замучаешь.

— Ну, это когда ещё будет! И потом, может быть, не так уж и замучаю. Я же на тебя похожа? Ну, вот. Так что вряд ли замучаю.

Славка сунула Александре в руки часть одёжек и пошла впереди неё в большую комнату, к шкафу с зеркалом. Потому что зеркало подтверждало их похожесть, и обеих это радовало. Александра с некоторым смущением подозревала, что её это радует больше. Но надеялась, что и Славку тоже радует. Славка тут же оправдала её надежды: влезая в джинсы Александры и поглядывая в зеркало на то, как Александра влезает в старые спортивные штаны, довольным голосом сказала:

— Всё-таки хорошая у нас фигура, правда, Кося?

— Вообще-то у нас две фигуры, а не одна, — учительским тоном заметила Александра, стараясь не показать, как она довольна тем, что Славка оправдала её ожидания.

— Хе, какая разница? Всё равно одинаковые. И вообще, может, это у нас в глазах двоится… Всё! Я побежала. Если что — звони. Моню не закармливай. Посуду не мой. Жди меня. Я скоро.

И унеслась, как стриж перед дождём. Как ошпаренная кошка. Как нормальная двадцатидвухлетняя девчонка, которой и положено так носиться. Как Александра никогда не носилась в её возрасте. Потом, правда, тоже никогда не носилась. Но это ведь не такое уж существенное различие между ними, правда?

Александра немножко посмотрела вслед своему двадцатидвухлетнему двойнику — ну, почти двойнику, — постояла на открытой веранде, с удовольствием рассматривая желтеющие верхушки берёз и стойкие хризантемы на клумбе за будкой Мони, подышала свежим осенним воздухом и вернулась в дом.

Она вернулась в дом. Вот что было в этих её поездках «на отдых» самое главное — она возвращалась домой. Никакое жильё никогда не казалось ей более родным, чем этот дом, построенный почти сто лет назад совсем не для нее. И даже не для Славки. И даже не для Славкиной бабушки. Дом был построен для большой небедной купеческой семьи. Потом в нём жили несколько семей бедных пролетариев, потом он, естественно, стал рассыпаться. Потом его обитатели почти все ушли на войну или сгинули в лагерях, потом он почти сгорел, а потом его у единственного оставшегося в живых ответственного квартиросъёмщика выменял на двухкомнатную квартиру со всеми удобствами Славкин дед, легендарный Михаил Яковлевич, царство ему небесное. Михаил Яковлевич был директором какого-то закрытого завода и членом бюро обкома партии, поэтому ему разрешили произвести такой странный и подозрительный обмен. Ведь правда подозрительно: мог бы выбить себе квартиру получше, или даже вторую — для детей, а он вместо этого свою отдал за какую-то развалюху. Никому не приходило в голову, что Михаил Яковлевич просто хочет свой дом. Родной дом. Не казённую квартиру, пусть даже и с видом на обком, а безоговорочно свой дом, который он сам сделает таким, каким захочет, и который у него никто не сумеет отобрать. И у его жены. И у его детей. И у его внуков. Говорят, Михаил Яковлевич строил, перестраивал, благоустраивал и усовершенствовал свой дом чуть ли не до последнего дня жизни. Михаил Яковлевич умер двадцать три года назад. Последние двадцать три года никто ничего в доме не перестраивал и не усовершенствовал. А дом вёл себя, как молодой, ни половицами не скрипел, ни трубами не ржавел, ни проводкой не искрил… Ещё сто лет простоит. Но даже и не это самое главное. Самое главное — это то, что Михаил Яковлевич, царство ему небесное, достиг своей цели — сделал дом безоговорочно своим для всех, кто в нём живёт. Родным. И для Александры, почти двадцать лет назад впервые поселившейся в этом доме, этот дом сразу стал родным. Сразу — и навсегда. Наверное, даже их с Максимом квартиру она не считала родной до такой степени. Нет, там ей было тоже хорошо, зачем Бога гневить… Но здесь было лучше. Поэтому она, при всём своём отвращении к любым поездкам, приезжала сюда часто. Хотя бы раз в месяц, хотя бы на пару дней. Здесь был настоящий отдых, глубокий, до самого донышка души, никакие санатории с этим не сравнятся. И работалось здесь очень хорошо.

Да, кстати, о работе. Надо разложить вещи и наконец-то посмотреть, что за нетленку она в этот раз с собой привезла. Вчера, убегая с работы, она схватила, не глядя, верхнюю папку из той стопки, которая считалась срочной. В эту стопку попадали новые романы уже более-менее известных издательству авторов. Или — не известных никому, кроме начальства. Время от времени какие-нибудь племянницы финансового директора или тётки главного юриста сочиняли что-нибудь гламурное или, напротив, концептуальное и систематическим чтением своих рукописей по телефону доводили своих родичей до такого отчаянья, что те подсовывали опусы племянниц и тёток редакторам издательства. Вот этих племянниц и тёток, будь они хоть сёстрами или бывшими одноклассницами, Александра не любила. Правда, однажды ей удалось из этого болота безумной графомании выловить тётку, которую вполне можно издавать. Но и это оказалось напрасным трудом: тётку издали, а писать она больше не стала. Стала шарахаться по всяким тусовкам с первой — и единственной — книжечкой и жаловаться всем, как безобразно мало платят в этом издательстве настоящим писателям. Уже несколько лет прошло, а она всё шарахается. И в Интернете свой сайт слепила, рассказывает всему миру о своей творческой лаборатории. Хоть бы уж эта папка оказалась не из тех, которые влезают в издательство по генеалогическому древу…

Александра разложила и развесила свои вещи, поставила на огонь чайник, убрала всё с кухонного стола, нашла в сумке свою любимую ручку и вынула наконец из ящика стола привезённую с собой папку. Отнесла её в кухню, положила на стол, устроилась в кресле поудобней и стала ждать, когда закипит чайник. Папку не открывала. Вот закипит чайник, она нальёт себе чайку, поставит чашку слева от папки, вдумчиво выберет из вазочки пару конфет, положит их справа от папки… А потом уже откроет папку. Предвкушение — вот что это было. Радостное ожидание неизвестного, как перед свиданием. Хотя никаких таких радостных ожиданий перед свиданиями Александра не помнила. И самих свиданий не помнила. Наверное, у нее просто никогда не было никаких свиданий. Или были? Нет, не помнит. Да это сейчас и не важно, сейчас важно то, что ждёт её в этой папке. Только бы не тётки-племянницы…

Чайник наконец-то закипел, чай был налит в любимую чашку, чашка поставлена — слева, конфетки выбраны и положены — справа. Предвкушение разрослось до неприличных размеров. Александра задержала дыхание и открыла папку.

Опаньки… Это даже не распечатка набора, это уже вёрстка! Это значит, кто-то уже без неё решил, что книгу обязательно надо печатать. Что могло означать одно из двух: либо в издательство каким-то ветром занесло раскрученного и очень востребованного автора, либо это всё-таки тётка-племянница. И не чья попало, а как минимум — генерального директора. Потому что уже вёрстка готова. Без всякой редакторской читки. Вот интересно: зачем ей-то вёрстку подсунули? Чтобы она грамматические ошибки правила? Ни стыда ни совести у людей… А, вот и руководство к действию к первой страничке подколото. «Шурочка Пална, посмотрите, пожалуйста, побыстрее, это обязательно пойдёт, только надо разбить на главы и название поменять. Заранее спасибо большое-большое-большое! Ю.С.» Ага, всё-таки не генеральный директор. Но жена генерального — тоже руководящая и направляющая сила. Какая там племянница у нас в авторах нынче ходит? Опять — опаньки! Нынче в авторах у нас даже не племянница, а племянник. Это уже вообще ни в какие ворота. Александра всё-таки работает на сентиментальной прозе, как это теперь туманно называется. Но всем же ясно: любовный роман, без вариантов. То есть варианты бывают, но до такой степени незначительные, что их можно смело списывать на погрешность эксперимента. Чтобы любовный роман в издательство принёс мужик — такого варианта Александре до сих пор не попадалось. Или это что-то концептуальное? Мужики очень любят писать что-нибудь концептуальное. Потому что если не концептуальное — тогда нужно придумывать сюжет, следить за смыслом, писать хотя бы грамотно и вообще представлять себе, о чём там речь идёт… Если это что-нибудь концептуальное — она читать не будет. Она лучше почитает что-нибудь из библиотеки Михаила Яковлевича. Шесть тысяч томов. Вполне можно найти сентиментальную прозу. Кажется, там и Жорж Санд была.

Александра машинально заглянула под руководство к действию, приколотое к первой странице, и увидела название: «Любовь пройдёт, когда придёт мороз». Да уж, за одно такое название рецензенты вытрут об автора ноги. И будут правы. И кто же у нас автор? Нет, совершенно незнакомое имя. Наверное, псевдоним. Прячется, зараза, понимает, что мужику писать любовные романы стыдно. Или это всё-таки не любовный? Тогда зачем его ей подсунули? Тьфу ты, по второму кругу пошло. Надо не вычислять, кто, что и почему, а просто решить: читать или не читать? Наверное, не читать.

Александра захлопнула папку, встала и забегала по кухне из угла в угол. Стукнулась коленом о табурет, стоящий под окном, раздражённо чертыхнулась — и тут же развеселилась, подумав, что сейчас она ведет себя точно так же, как Славка. Двадцатидвухлетний двойник. Ошпаренная кошка. Стыдно, Кося. Ты отдыхать приехала? Вот иди и отдыхай. Иди, иди. Папочку-то не оставляй, папочку-то прихвати с собой, папочка-то — часть твоего отдыха. Между прочим, именно из-за этой папочки ты отказалась идти со Славкой к этой её подруге с очень женственным именем Валера. А вовсе не потому, что все они козлы. То есть карьеристы. Выходит — и со Славкой поскандалила именно из-за этой папочки.

Придётся читать.

Александра подхватила папку со стола, зачерпнула из вазочки горсть миндаля в шоколаде и решительно отправилась отдыхать по привычному сценарию: валяться кверху пузом на диване и читать очередную рукопись. То есть уже вёрстку. Вот зараза. Да ещё автор — мужик. Она могла спорить на что угодно, что текст начинается с «Я». Или, в лучшем случае, с «Меня», «Мной», «Мне», «У меня».

Она долго обустраивала своё рабочее место — своё место привычного отдыха, — положила в изголовье дивана две жёсткие подушки, придвинула вплотную к дивану журнальный столик, сбегала в кухню за дополнительной горсткой миндаля в шоколаде, заодно уж налила еще чашку чая, устроила на журнальном столике всё, чтобы было под рукой, плюхнулась на диван, повозилась немного, перекладывая подушки то повыше, то пониже… Почувствовала, что предвкушение возвращается. Открыла папку. Оторвала руководство к действию, приколотое к первой странице, смяла в тугой комок и бросила на пол. Перечитала название: «Любовь пройдёт, когда придёт мороз», аккуратно зачеркнула эту дурь любимой ручкой. Над текстом написала: «Глава 1». Начала читать: «Я приезжаю сюда каждые выходные»… Засмеялась. Всё-таки как жаль, что спорить было не с кем. Если бы здесь был Максим, она бы поспорила с ним. И выиграла бы… выиграла бы… что-нибудь выиграла бы. Максим сам придумал бы, на что спорить. Он такие вещи всегда сам придумывает. Жаль, что Максим не поехал.

На столике басом зажужжал телефон, расталкивая вибродозвоном миндаль в шоколаде. Александра схватила трубку — вот он, лёгок на помине!

— Максим! — радостно закричала она. — А я только что о тебе думала! Вот только что! Секунду назад!

— А сейчас уже не думаешь? — озабоченно спросил муж.

Александра засмеялась. Нет, зря она обвиняет Максима в том, что он слова не чувствует. Всё он прекрасно чувствует, просто иногда притворяется. Просто так, от природной хитрости ума. Или чтобы её подразнить.

— Всё ты прекрасно чувствуешь, просто меня дразнишь, — сказала она, совершенно не думая о том, правильно он её поймёт или неправильно. Или совсем не поймёт. С Максимом можно было говорить, не задумываясь. Почти как со Славкой. — Ты чего так долго не звонил? Знаешь, а Славка называет тебя олигархом!

— Я тебя не дразню, — с подчёркнутым испугом в голосе быстро заговорил Максим. — Как ты могла подумать, что ты, что ты… Или ты хочешь, чтобы, наоборот, дразнил? Тогда ладно, я согласен, как скажешь… Славка молодец, на три метра под землей видит. Я же тебя честно предупреждал, что буду олигархом. А ты не верила. Не верила, да? Всё равно когда-нибудь буду. Шурёнок, я соскучился. А сама чего не позвонила? «Билайн» свой экономишь? Жадница.

— От эм-тэ-эса слышу, — перебила Александра. — Лучше скажи, ты приехать не сумеешь? Тут ещё практически лето! Хризантемы цветут! Представляешь?

— Нет, у меня завтра правление. По-вашему, по-литературному — сходняк… то есть редколлегия. Давай через пару недель вместе туда смотаемся? Будем вместе гулять по центральной улице деревни и нюхать хризантемы.

— Через две недели! — возмутилась Александра. — Да через две недели может снег выпасть! Ведь середина ноября будет! Какие хризантемы мы будем нюхать в середине ноября?!

— Никакие, зато вместе, — возразил Максим.

Александра помолчала, повздыхала в трубку и шёпотом призналась:

— Максюха, я тебя люблю.

Муж тоже помолчал, посопел и важно сказал:

— Я в курсе. Я всегда в курсе всех эпохальных событий и судьбоносных фактов, если ты заметила. А почему ты наконец раскололась? Ничего такого не случилось? Или просто с недосыпу? Опять после дороги спать не стала? Опять улеглась на переднем крае трудового фронта?

— Улеглась, — согласилась Александра. — Ты бы знал, как хорошо здесь лежится, на переднем-то крае! Ой, как хорошо-о-о… Только мне нынче какого-то мужика подсунули. Представляешь? Мужик, а пишет про любовь! Хотя, может, и концептуалист какой-нибудь. Еще почти не начинала читать.

— Какой ещё мужик? — зловещим голосом поинтересовался Максим. — Ты мне это прекращай — чужих мужиков читать! Приличные женщины чужих мужиков не читают! Тем более — не редактируют! Если будешь чужих мужиков читать, то я… то я… знаешь, что сделаю?

— Что ты сделаешь? — с любопытством спросила Александра.

— Я ваше издательство разорю, — пообещал Максим.

— И я потеряю работу! — трагически вскричала Александра. — Лишусь куска хлеба! На старости лет! Максим Владимирович, неужели все олигархи так безжалостны и циничны?! И какая вам выгода от разорённого издательства?

— Под склады сдавать буду, — в нос сказал Максим. — Это бизнес, детка, ничего личного… А может, поспишь всё-таки? У тебя голос какой-то не такой. Устала, да? Конечно, устала. Поспи лучше, ну его, этого мужика, потом прочтёшь.

— Я не устала, это у меня конфета во рту… А ты зачем позвонил-то?

— Как это зачем? — удивился муж. — Исключительно по делу. Срочно нужна твоя консультация. По поводу галстука. Завтра же сходняк. А при всем честном народе не могу же я появиться в каком попало галстуке. Так что быстренько советуй, какой надевать.

— Да любой, — посоветовала Александра. — Они у тебя все почти одинаковые. Так что не ошибёшься.

— Спасибо, — с горячей благодарностью сказал Максим. — И что бы я без тебя делал?

— Глупости какие-нибудь, — предположила Александра.

— Да, — с готовностью согласился Максим. — Да, глупости. Только не какие-нибудь, а огромные. Так что приезжай скорей, пока я не наделал глупостей. Без тебя.

— Без меня не делай, — попросила Александра. — Жажду быть свидетелем. Или участником. Приеду по плану. Привет тёте Наташе, заместителю и стоматологу. Пока?

— Пока. Привет Славке, бабуле и хризантемам.

Александра положила телефон посреди миндаля в шоколаде, блаженно потянулась и немножко потаращилась в потолок, решая давно назревший вопрос: так чувствует Максим слова или не чувствует? Радостно решила: чувствует. Просто иногда нарочно её дразнит. Ладно, пусть. Даже Косенькой может её называть. Конечно, не при людях. И вообще пусть говорит что угодно, только бы говорил. Разговаривать с ним было так… так важно. Даже необходимо. Вот, например, о чём они сейчас разговаривали? Да как всегда — ни о чём. О хризантемах, о галстуке, о завтрашнем правлении. Об эпохальных событиях и судьбоносных фактах. О любви, вот о чём. Как всегда. После такого разговора она может всё. Она может, не моргнув глазом, прочесть даже любовный роман, написанный мужиком. И даже не без интереса. Потому что, читая, будет сравнивать слова этого мужика со словами Максима. И сравнение обязательно будет не в пользу этого мужика. Славка права: хорошо, что она вышла замуж не за какого-нибудь короля или хотя бы Шварценеггера, а за Максима…

Итак, что там у нас? У нас там дикое название, которое мы уже зачеркнули, и глава первая, которую мы уже пометили. И начало, которое мы предвидели: «Я приезжаю сюда каждые выходные»… Что-то подушка в сторону уползла. Надо устроиться как следует, чтобы потом на пустяки не отвлекаться. Александра устроилась как следует, положила папку на колени и начала читать, уже ни на что не отвлекаясь.

Глава 1

Я приезжаю сюда каждые выходные. На электричке, потому что на машине дольше. Тащусь от электрички под дождем. Кажется, дождь ни разу не переставал идти с самого июня. Или он начинает идти только тогда, когда я выхожу из вагона? Потому что в Москве я дождя не замечаю. Говорят, что и в Москве без конца идёт, но я не замечаю. А здесь первое, что замечаю, когда выхожу из вагона, — это дождь. Тащусь под дождём до самого дома, натягиваю на голову куртку, но всё равно прихожу с мокрыми волосами. Почему-то я всегда забываю взять с собой зонт. Накануне вспоминаю, думаю, что надо бы взять, ведь опять дождь будет. А перед тем, как выйти из квартиры, — забываю. Или не забываю? Может быть, не беру потому, что всё ещё надеюсь, что в одно прекрасное утро я выйду во двор, и вчерашние лужи будут затянуты белым тонким льдом, а я буду идти, проламывая тонкий лёд каблуками, лёд будет сухо хрустеть, проламываясь, и под ним не будет почти никакой воды, и с неба не будет литься вода, сколько можно, в самом-то деле, декабрь уже, пора бы и морозу наступить… Я жду мороза, потому что когда кончится эта бесконечная вода со всех сторон и когда придёт мороз, я наконец-то отдышусь, остужу голову и опять начну жить нормально. Я ведь когда-то жил вполне нормально. Многие даже завидовали, вот как я жил. Да и мне самому нравилось, если я правильно помню.

Но мороза всё нет, хоть и декабрь. Есть бесконечный дождь, под которым я иду от электрички до дома, натягивая куртку на голову. Дорога совсем расползлась. Летом была твёрдая и гладкая, хоть и пыльная. А сейчас скользко, как на льду. Ботинки с тонкой подошвой, ноги разъезжаются, как у пьяного. Я всё время забываю, что сюда нужно надевать ботинки с рубчатой подошвой. В прошлом месяце я на этой дороге два раза падал. Пришёл в дом грязный, как свинья. Целый вечер отстирывал джинсы и куртку, потом они целую ночь сохли перед камином, но к утру всё равно не совсем высохли. В следующий раз я привез сюда запасную куртку и запасные штаны. Странно, что не забыл. А ботинки с рубчатой подошвой надеть забываю. И зонт взять всё время забываю. Тоже странно. Каждый раз добираюсь до дома совершенно мокрый.

И калитка совершенно мокрая. Мокрая, скользкая и холодная, за неё даже браться противно. Хоть руки у меня такие же мокрые, скользкие и холодные.

И дорожка к дому, мощённая каменными плитками, тоже мокрая. Но хотя бы не скользкая. Дорожка не скользкая, но идти по ней всё равно неприятно. По обе стороны дорожки — деревья, кажется, яблони. Да какая разница. Ветки всё равно голые. Густые, переплелись над дорожкой. Сквозь них дождь льёт, да ещё и с них вода дополнительно льёт. Наверное, просто кажется, что дополнительно. Потому что последние шаги до крыльца терпеть этот дождь особенно противно.

А на крыльце — уже совсем невыносимо. Руки плохо слушаются, они замерзли, дрожат, я злюсь на собственные руки так, как будто это отдельные от меня самостоятельные существа, посторонние, неприятные. К тому же, я каждый раз путаю замки. Каждый раз пытаюсь открыть старый замок ключом от нового. Старый замок сломан, это я его сломал, когда однажды приехал без ключей. Думал, что потерял или в электричке вытащили. Сломал замок, на следующий день врезал новый, у меня здесь всегда запас таких вещей, и инструменты, и материал кое-какой, и краска. И новый замок нашёлся, я его врезал чуть ниже старого, а старый вынимать не стал. Сломан и сломан, чего с ним возиться. А потом ключи от старого в кармане другого пиджака нашёл. Выбросил, чтобы не путать с новыми. А теперь вот всё время замки путаю. Каждый раз пытаюсь повернуть новый ключ в старом замке. Когда-нибудь и ключ сломаю. Руки трясутся и не слушаются, новый ключ из старого замка выдирается только с пятой попытки. Я сую ключ в новый замок и заранее с ненавистью ожидаю, что ключ и в этом замке сейчас застрянет. И мне опять придётся выбивать дверь.

Я приезжаю сюда каждые выходные. Каждые выходные! Каждую пятницу — вонючая электричка, раскисшая дорога, нескончаемый дождь, скользкие холодные доски калитки, в дополнение к дождю — вода с густо переплетённых веток над дорожкой… По-моему, это всё-таки яблони. Хотя мне всё равно. А в конце — ещё и два замка, и один из них сломан, и я их каждый раз путаю. Кто угодно может сойти с ума. Я — точно могу. Мама думает, что я уже сошёл с ума. Мама думает, что мне нужно срочно помогать. Мама думает, что я стал принимать наркотики. Мама думает, что мне плохо.

Мама всю жизнь думает обо мне чёрт знает что.

Стал бы я приезжать сюда каждые выходные, если бы мне здесь было плохо… Мне здесь хорошо. Так хорошо, что ради этого стоит потерпеть дорогу под дождём, от электрички до дома без зонта, и руки эти трясутся, как чужие, смотреть противно. Действительно, как у наркомана. Хорошо, что мама хоть этого не видит. Она возлагает на меня большие надежды. Какие надежды может оправдать человек, у которого трясутся руки? Мои трясущиеся руки могут разбить ей сердце.

На крыльце я так злюсь на свои руки, что они трясутся, наверное, от страха передо мной. А когда дверь открывается и я вхожу в дом, то сразу забываю о руках, и они перестают трястись. Делают дальше всё сами, привычно и спокойно. Раньше я бы даже сказал — умело. Но сейчас не скажу, не знаю. Раньше я следил за своими руками и гордился тем, как они всё умело и красиво делают. А сейчас не слежу, давно уже. Так что ничего по этому поводу сказать не могу. Делают что положено — и хорошо. По крайней мере, не отвлекают меня по пустякам.

Я вхожу в дом и начинаю прислушиваться. Мои руки делают что положено: закрывают дверь, включают свет, снимают с меня куртку, встряхивают ее и вешают на старую деревянную вешалку. Мама называет эту вешалку «плечики». Потом мои руки снимают с меня ботинки и набивают их газетами. Потом укладывают дрова в камине, суют туда ещё пару газет. Потом чиркают спичкой. Огонь занимается сразу, и почти сразу становится тепло, камин не дымит, его делал хороший мастер. Или это мои руки всё правильно делают, правильно укладывают дрова, правильно суют смятые газеты, правильно чиркают спичкой. Главное — не мешать им. Один раз я стал думать, откуда берутся газеты и где лежат спички — и не вспомнил. Стоял столбом перед камином, а руки висели плетьми и ждали, когда я перестану вмешиваться не в своё дело. Потом я перестал думать о том, что надо сейчас сделать, и оказалось, что я уже сижу перед камином и смотрю на огонь, а руки пересчитывают спички в коробке. Помню, там было совсем мало спичек, штуки три или четыре. На один приезд. В следующий приезд руки вынули у меня из кармана целую упаковку. Разорвали грубую обёрточную бумагу, коробки рассыпались, руки их собрали и куда-то спрятали. До сих пор не знаю, куда. Но каждый раз мои руки безошибочно находят спички и чиркают ими перед камином. В камине под дровами — смятые газеты. Откуда берутся газеты, я тоже до сих пор не знаю. Руки находят всё сами, главное — не мешать им, это я давно уже понял.

Я схожу с ума. Мои руки поняли это гораздо раньше, чем я. Когда они пытаются открыть сломанный замок не тем ключом, я на них злюсь. И они дрожат не от холода, а от страха за меня и от жалости ко мне. Потому что это я заставляю их делать глупости. Я каждый раз забываю, что замок сломан и ключ не тот. И вмешиваюсь не в своё дело. Без меня они давно бы уже запомнили, какой замок надо открывать. А я мешаю. Я до сих пор думаю, что лучше всех знаю, что надо делать.

Мама говорит: «Думать меньше надо». Мама всегда так говорит, когда я делаю что-нибудь не то.

А в доме я не думаю. Мои руки делают что положено, а я просто сижу, жду, когда станет тепло, и прислушиваюсь. Прислушиваться не к чему, в доме совершенно тихо, иногда только полено в камине стрельнёт искрой. Или руки начинают постукивать пальцами по подлокотнику кресла. Но сразу перестают, чтобы не мешать мне прислушиваться. Хотя прислушиваться не к чему. Я знаю это совершенно точно, хоть и схожу с ума. Сижу, жду, когда станет тепло, прислушиваюсь к абсолютной тишине и думаю: «Конечно, я сумасшедший. Меня поставят на учёт и никуда не выпустят. С другой стороны, если бы я был сумасшедшим, то думал бы, что я нормальный. Все сумасшедшие думают, что они нормальные. А раз я думаю, что я сумасшедший, значит, я нормальный… Но раз я всё-таки думаю, что нормальный, значит — сумасшедший…» Сижу и развлекаюсь такими мыслями. И прислушиваюсь к тишине на втором этаже. На первом этаже — тоже тишина, везде тишина. Но на втором — совершенно нестерпимая.

Когда становится совсем тепло, я встаю и иду к лестнице на второй этаж. Сначала пару минут стою, задрав голову, и пересчитываю ступеньки. Три или четыре раза подряд. Их всегда одинаковое количество — девять ступенек в каждом пролёте, два пролёта. В прошлый мой приезд было столько же. И в позапрошлый. И год назад. И через неделю столько же будет. И через год. Всегда. И всегда я их буду пересчитывать по нескольку раз. Сначала — глазами. Потом начинаю подниматься по лестнице и пересчитываю шагами. Как будто что-то может измениться. Один раз сбился, показалось, что в нижнем пролёте не девять, а восемь ступенек. Сердце так забилось, как будто действительно что-то может измениться.

Поднимаясь по лестнице, я каждый раз пересчитываю ступеньки шагами. Ничего не меняется.

На втором этаже узкий коридор, в нём всегда темно — ни одного окна. Я включаю все светильники. Говорят, сумасшедшие боятся темноты. Я темноты не боюсь, я боюсь в темноте перепутать двери. Хотя нет, и этого тоже не боюсь. Эту дверь я найду в любой темноте. Но я хочу видеть эту дверь издалека. Хочу подходить — и видеть её. Как тогда. Хочу дотронуться до неё именно в том месте, в котором дотронулся тогда. Хочу, чтобы дверь открылась точно так же, как тогда, и веер света из коридора упал бы на пол, точно на середину ковра, как тогда. Я подхожу к этой двери и кладу на неё ладонь — как тогда, и ожидаю — как тогда, — что дверь окажется запертой изнутри. Но, как и тогда, коричневое полированное дерево легко плывёт от моей ладони. Конечно, дверь не заперта, её некому запирать. Дверь открывается наполовину, и веер света из коридора ложится точно на середину ковра. В комнате темно, тихо и пусто. Но это уже не важно. Я вхожу в комнату, включаю бра над диваном и закрываю дверь в коридор. Тогда дверь в коридор я тоже закрыл. Обхожу ковёр, стараясь не наступить даже на его край. Вынимаю из шкафа пакет, в который запакована большая подушка. Вынимаю подушку из пакета. На подушке вышита морда тигра. Очень натуралистично. Тигр щурит желтые глаза и скалит хищные зубы. Или это он так улыбается? Наверное, улыбается. От подушки до сих пор пахнет духами, которые я не знаю. Или не духами, а цветами. Которые я тоже не знаю. Или какими-то пряностями, которые я тем более не знаю. За полгода я обнюхал сотни всяких флаконов в парфюмерных магазинах и столько же — коробок и пакетов со всякими приправами в гастрономах, но так и не наткнулся на этот запах. Или хотя бы на похожий. Я обходил магазины по кругу, заходил в одни и те же по нескольку раз. Продавцы сначала раздражались, потом настораживались — наверное, думали, что я потенциальный грабитель, потом привыкли — наверное, поняли, что я сумасшедший. Встречали, как родного. С интересом спрашивали, какой запах я всё-таки ищу. Какие доминирующие ноты. Какая гамма. Какая гамма! Откуда я знаю? Невозможно объяснить нормальным людям, что я ищу такую гамму, которой пахнут усы тигра. И уши тигра так же пахнут. Особенно левое.

Я беру подушку с тигром в охапку и сажусь на пол возле дивана — как тогда. Прислоняюсь спиной к дивану — как тогда. И смотрю на ковёр. Всё, как тогда, только тогда я не держал подушку в руках. Тогда подушка лежала на ковре. Тогда на ковре много чего лежало — простыня, подушка, покрывало… Она почему-то не захотела спать на диване и постелила всё на пол. Прямо в середине ковра. Помню, что тогда меня это страшно рассмешило. Я смотрю на ковёр, на котором сейчас ничего нет, и потихоньку смеюсь. С чего это мама решила, что мне плохо? Здесь мне очень хорошо. Очень хорошо. А то с какой бы стати я стал так мучиться, добираясь сюда каждую неделю под бесконечным дождём?

И ждать, когда, наконец, этот дождь кончится. А то правда с ума сойду. Ведь должен он когда-нибудь кончиться? Раз уж у него было начало, так пусть будет и конец. Пусть настанет зима. Пусть грянут такие морозы, чтобы я промёрз насквозь. Чтобы ни одной тёплой клеточки не осталось. Чтобы даже воспоминания о лете вымерзли навсегда. Мороз — это анестезия. Да, вот именно, мне нужна анестезия.

Ничего, вот дождусь мороза — и всё пройдёт. Это я сам себе такую примету придумал. Сумасшедшие всегда придумывают свои приметы.

А в ожидании морозов я каждые выходные приезжаю сюда, мокну по дороге, ломаю замки, поднимаюсь на второй этаж и сижу на полу возле дивана, глядя на ковёр и сжимая в руках тигра, пахнущего не существующими в мире духами. И вспоминаю. Говорят, есть такой метод лечения сумасшествия — вспоминать всё, что было. С самого начала. Вот я сижу и вспоминаю. Каждый раз — с самого начала. И каждый раз начало отодвигается всё дальше и дальше.

Сейчас мне кажется, что всё началось, когда мы поругались с Марком из-за отпуска…

* * *

На столике, распугивая вибродозвоном фантики от конфет, зажужжал телефон. Несколько фантиков, удирая от телефона, свалились на пол. Телефон, угрожающе жужжа, погнался за ними. Александра успела подхватить его в последний момент, на самом краю. Героическим усилием. И ценой рассыпавшейся вёрстки. Ну, ладно, ничего страшного, вёрстка — это всё-таки не рукопись без нумерации страниц. За свою богатую практику ей доводилось пару раз рассыпать пачки непронумерованных страниц. Впечатление — на всю оставшуюся жизнь. После второго раза она первым делом всегда проверяла работу: страницы пронумерованы? Нет? Тогда я в руки не возьму. Сначала пронумеруйте. Наборщики иногда сердились на нее, иногда смеялись над ней. Но она всё равно заставляла переделывать. Опытные редакторы и корректоры были на её стороне. А вёрстку собрать — раз плюнуть. Да и рассыпалось совсем не много. Но на всякий случай первым делом она всё-таки пожаловалась:

— Максим, я из-за тебя всю работу рассыпала.

— Всю? — испугался муж. — Или всё-таки только то, что прочитать успела?

— Только то, что успела… — призналась Александра. — Но всё равно уже много.

— Да чего там много, ничего там не много! — с облегчением закричал Максим. — Я тебе пятнадцать минут назад звонил, чего ты там наработала за пятнадцать минут?! Только бы человека обвиноватить ни за что!

— А вот и наработала, — обиделась Александра. — Я всю первую главу прочла. До конца. Сейчас буду вторую читать. Эй, а ты зачем звонишь-то? Сам говоришь, что пятнадцать минут назад звонил. Ничего не случилось? Или опять срочно посоветоваться надо? Какие носки надевать, да? По-моему, ты просто от безделья маешься. А еще говорил, что у тебя столько дел, столько дел, что даже на субботу вырваться не можешь! А сам вон чего. Коварный обманщик. Бессовестный.

— Я совсем даже не коварный обманщик, — обиженно сказал Максим. — К тому же, очень даже добросовестный. И дел у меня выше крыши, ты же знаешь, один отчёт задолбал совсем… Но у меня возникли кое-какие сомнения. Поступила информация, а я недопонял.

— Какая информация? — озаботилась Александра. — От кого? Чего ты недопонял, добросовестный обманщик?

— Я совсем не добросовестный обманщик… А информация — от тебя. Я недопонял: ты зачем стоматологу привет передавала? С глубоким смыслом или опять дразнишься?

— Так, — зловещим голосом начала Александра. — Значит, ты так, да? Ты что, забыл, что сегодня идешь к стоматологу?

— Я? К стоматологу?! — ужаснулся Максим. — Я что, с ума сошёл? Сегодня же суббота! У меня дел выше крыши!..

— С двенадцати до двух у тебя будет окно, — непреклонно сказала Александра. — Ты сам говорил. И я записала тебя к врачу. К стоматологу. И вчера мы об этом говорили. А если ты сейчас скажешь, что не помнишь, то я запишу тебя еще и к… э-э… например, к геронтологу.

— А это кто? — насторожился Максим. — Они не зубы лечат, нет?

— Геронтологи уже ничего не лечат, — скорбно сказала Александра. — Они ставят диагноз и наблюдают течение болезни… болезней. Склероз, маразм, то, сё… Старческое слабоумие ещё бывает. Это я не грублю, это действительно так болезнь называется.

— А я всё равно обиделся. — Максим вздыхал в трубку, кряхтел и цыкал зубом. — Тем более, что про стоматолога я и сам помнил. Просто надеялся, что ты забыла.

— Ты же прекрасно знаешь, что я никогда ничего не забываю! — Александра тоже повздыхала, поцыкала зубом и великодушно предложила: — Ну, хочешь, мы в понедельник вместе сходим? Правда, я не знаю, в какое время смогу. Придётся с работы отпрашиваться.

— У тебя что, тоже зубчик болит? — радостно оживился Максим.

— Нет, — сказала жестокая Александра. — Я просто буду сидеть рядом с тобой и держать тебя за руку. Чтобы ты не боялся.

— Понедельник у меня перегружен, — очень деловым голосом доложил Максим. — Я уж лучше сегодня схожу. Если успею.

— Да ты уж постарайся, — ласково посоветовала Александра. — Если сегодня не успеешь вылечить зубчик, то я… то я с тобой целоваться не буду.

— А с кем будешь?

Александра задумалась. Такого вопроса она не ожидала, поэтому ответ как-то не формулировался.

— А-а, не знаешь, с кем тебе целоваться, кроме меня, — самодовольно сказал Максим. — Если только с тем автором, которого сейчас читаешь?

— Не, что не с ним — это точно, — уверенно ответила Александра. — Ты знаешь, по-моему, он концептуалист.

— Какой кошмар! — ужаснулся Максим. — А это очень заразно?

— У меня иммунитет, — успокоила его Александра. — Я их столько в своё время начиталась, что они на меня уже не действуют.

— А на меня? — заволновался Максим. — Вдруг это по телефону передаётся? Электронно-волновым путём, а? Я же их сроду не читал! У меня же никакого иммунитета!

— У тебя врождённый иммунитет, — успокоила его Александра. — Потому что ты родился нормальным. И рос нормальным. И даже к старости почти не испортился.

— Ты за это меня любишь, да? — громким шёпотом спросил Максим. Кажется, он закрывал рукой трубку и хихикал в сторону.

— Нет, не за это. А за то, что у тебя высокие устремления и благородные порывы. Ты всю жизнь хочешь стать олигархом. И к тому же — сегодня собираешься вылечить зуб.

Максим захохотал, не закрывая трубки. Александра с удовольствием слушала. Ей всегда страшно нравилось, как он смеётся. Страшно нравилось. Даже сердце замирало. Наконец он отсмеялся, и она с любопытством спросила:

— А ты-то меня за что любишь?

— А не знаю, — легкомысленно ответил Максим. — Какая тебе разница? Люблю и люблю. Просто так. Без уважительной причины.

Они еще немножко попрепирались на тему необходимости или необязательности уважительных причин, договорились перезвониться после того, как Максим вылечит зубчик, передали привет всем, кого смогли вспомнить — и распрощались. Надолго, как сказал Максим. Аж до самого обеда. В обед он позвонит, чтобы проконтролировать, обедала Александра или опять забыла. Александра выразила мнение, что звонить он будет для того, чтобы получить от неё моральную поддержку перед визитом к врачу.

Вот о чём они опять говорили? Да всё о том же, о чём говорят вот уже одиннадцать лет, три месяца и шесть дней.

Одиннадцать лет, три месяца и шесть дней назад Максим почти совсем разорился, сказал, что теперь мало что может предложить ей, и тогда она сразу вышла за него замуж. Не совсем сразу, а через неделю, потому что надо было ещё платье приготовить и успеть гостей оповестить. Гостей было немного, только подружка невесты Людмила Язовская и два друга жениха. Жених ведь только что разорился, вот друзей больше и не набралось. Но свадьба получилась весёлая, шумная и долгая, главным образом — стараниями Людмилы и двух друзей. Свадьбу справляли в полупустой однокомнатной «хрущёвке» на окраине Москвы. Кроме этой «хрущёвки» у Максима тогда ничего не осталось. Тогда, на свадьбе, Максим сказал: «Когда-нибудь я буду олигархом». Она ответила: «Как хочешь. А зачем?» Он долго думал, кусал губы, хмурился, краснел… Наконец вызывающе заявил: «Ну, как это зачем? Чтобы тебе было, за что меня любить». Первой захохотала Людмила, потом — его друзья, потом — и он сам. Она засмеялась последней, потому что не сразу поняла, о чём он вообще говорит. Господи, каким же он был глупым одиннадцать лет, три месяца и шесть дней назад… Нет, даже гораздо раньше. Ведь познакомились они почти тринадцать лет назад. Тогда он был богат. По её представлениям — даже очень богат. Но, оказывается, хотел стать ещё богаче. Он рассказывал ей, какой у них будет дом на Рублёвке, какую машину он ей подарит на свадьбу и какие шубы она будет покупать во Франции. И очень обиделся, когда она сказала, что Рублёвка ей не нравится, машину она водить не умеет и учиться не собирается, а шубы она сроду не носила и даже не понимает, что в них хорошего. Он понял это так, что она не хочет выходить за него замуж. Всё-таки Максим был ужасно глупым. Они тогда впервые сильно поссорились. Может быть, она бы и не вышла за него, если бы он вовремя не разорился. Хорошо, что разорился. А то пришлось бы выходить за какого-нибудь короля или вообще за Шварценеггера. А разве какой-нибудь король или хотя бы Шварценеггер стали бы звонить ей каждые пятнадцать минут? Тем более — после одиннадцати лет и трёх месяцев законного брака?

Она старательно уложила непрочитанную часть на столик, чтобы ещё и её не рассыпать, кряхтя, сползла с дивана и стала собирать рассыпавшиеся листочки. Один, второй, третий… где третий? Третий под диван нырнул, зараза концептуальная. Далеко нырнул, почти к самой стене. Ну и тьфу на него, всё равно уже прочитан. Потом выловим, если нам очень захочется. Но нам вряд ли захочется, правда? Нечего там перечитывать. Все эти мрачные сумасшедшие страдания на ровном месте… Ясно, что концептуалист. Ну, по крайней мере, после окончания первой главы другого вывода она сделать не может. Да, а почему она решила, что первая глава уже закончилась? Там же вообще никаких глав нет. В руководстве к действию именно ей предлагалось разбить текст на главы. Ладно, разобьём, нам не привыкать. На чём мы там остановились? «Сейчас мне кажется, что всё началось…» Вот и пусть это будет началом второй главы. Итак, глава вторая.

Глава 2

Сейчас мне кажется, что всё началось, когда мы поругались с Марком из-за отпуска. Я хотел отпуск в июне, он тоже хотел отпуск в июне. Сразу обоих нас никогда бы не отпустили. По большому счёту, мне всегда было наплевать на отпуск. Мне эти отпуска даром не нужны. Я не знаю, что делать в отпуске. Если зимой — тогда хоть на лыжах в поле походить, морозом подышать. Дня три-четыре, потом тоже надоедает. А летом отпуск даром не нужен. Если солнце — жарко, если дождь — сыро. Не люблю. Дома сидеть? Дома делать нечего. На работе сидеть интересней. По крайней мере, ощущаешь свою полезность. Мама говорит, что я трудоголик. Ерунда. Просто добиваться чего-то надо. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно… далее по тексту. Вот так примерно. А чего добьёшься, если будешь сидеть дома? Или, тем более, в отпуске? Кстати, мама сама с детства мне это вдалбливала: надо добиваться, надо добиваться… Да нет, всё правильно. Мама знает, что говорит. Она всякого натерпелась, так что мне такой жизни не желает. Я тоже себе такой жизни не желаю. Поэтому на отпуск мне, по большому счёту, наплевать.

Но в этот раз был особый случай. Лилия у себя с кем надо поговорила, и мне обещали путёвку в Коктебель. Как раз в июне. Это ещё не на сто процентов было, но на днях обещали решить. Её предки тоже должны были в Коктебель поехать, и тоже как раз в июне. Это уже решено было, на сто процентов. Так что если бы я там вместе с ними оказался, это было бы и мне полезно, и Лилии удобно. Она бы нас познакомила в непринуждённой обстановке, как людей одного круга. Потом и в дом можно было бы привести, никто бы уже не спрашивал, кто такой и откуда взялся. Кто родители и так далее. Из своего круга — это уже почти семья. У Лилии были серьезные намерения. И у меня тоже. Тем более что бедным родственником я себя не чувствовал. У меня к тому времени уже две книжки вышло. Машину купил ещё в прошлом году. Хоть не новая, но на ней это не написано. И дача такая, что не всякий маститый о такой мечтать может. Ну, с дачей, если правду сказать, просто повезло. Мама через своих подружек вариант нашла. Отказник какой-то срочно продавал, за сколько сказали — за столько и отдал. Но и я ведь сколько в неё вложил. И мать там что-то в саду делала. Так что вполне цивильная дача получилась, да ещё в таком месте. И перспективы у меня очень неплохие. А тут ещё такой случай. От такого шанса только сумасшедший может отказаться. А я тогда не был сумасшедшим.

А Марк хотел мать к родственникам отвезти, куда-то к чёрту на кулички, во Львов, что ли. И тоже в июне. Их родственники в этом Львове круглый год живут, можно хоть в феврале ехать, хоть в августе, никуда они не денутся. Так вот нет, как раз в июне надо. Потому что кто-то из них, из этих родственников, в июне жениться собрался. Наверное, другой уважительной причины не придумали, чтобы всё их семейство наконец-то вместе собрать. За полвека впервые решили все собраться, и то в июне. И что делать во Львове весь отпуск? Ну, мать — ладно, ей всё равно делать нечего, на пенсии давно, пусть проветрится, хоть имена всей родни выучит. А Марку целый отпуск что делать в том Львове? Хотя я не уверен, что Львов. Сейчас уже не помню. Да и тогда не запомнил. Марк сказал, а я тут же забыл. Дело не в этом. Если бы он за границу опять собрался — я бы слова не сказал. Я же понимаю, что такие вещи не обсуждаются. Это перспективы, знакомства, возможности. Новый уровень, новый свой круг. Слова не сказал бы, честно. А тут — какой-то Львов! Или что-то в этом роде, уже не помню. Я не хочу отказываться от своего счастливого случая ради чьей-то чужой свадьбы. Может, у меня тоже со свадьбой получится. Особенно после поездки в Коктебель.

Но я свои аргументы Марку не выкладывал. Мама говорит, что если у человека того, о чём он молчит, больше, чем того, о чём все знают, тогда человек сильнее других. Я не знаю, сильнее или не сильнее, просто привык лишнего не трепать. Сейчас думаю, что если бы тогда всё прямо рассказал, так мы бы и не ругались. Марк нормальный мужик, он понимает, что мне приходится всего самому добиваться. Хотя у Марка свой круг — с рождения, даже ещё до рождения. У него и английская школа, и МГИМО — всё само собой. И работа сама собой покатилась, и заграницы эти его. Но он про меня всё понимает. Помогал с самого начала, поддерживал. А то, что я и ему не всё рассказываю, — это так, по привычке, а не потому, что завидую или еще что-нибудь. В его возрасте у меня, может, положение будет еще и не такое. Только английский подучить надо. Если по заграницам придётся ездить, без английского трудновато будет. А может, у меня свой переводчик будет. И уж вот этого я никогда не допущу — чтобы вести себя с подчинёнными, как с равными. Каждый должен знать своё место. Я, когда пришёл, знал своё место. Марк сам меня разбаловал. Хотя я никогда особо не злоупотреблял. Только вот сейчас ругались, как равные. Но всё-таки у меня была серьёзная причина. Очень серьёзная. Познакомиться с предками Лилии в непринуждённой обстановке — это как в лотерею «Волгу» выиграть. Говорят, что бывает, но выигравших сам никто не видел. Может, вся будущая жизнь от этого зависит, а у него мама именно в июне во Львов собралась. Хотя насчёт Львова я не уверен.

В общем, мы сидели и на повышенных тонах доказывали друг другу, что отпуск каждому необходим именно в июне. И что мы не собираемся менять своего решения. Уж я-то — точно не собирался. У меня, может, вся будущая жизнь от этого зависела. Я даже почти решился рассказать о Лилии, её предках и о путёвке. Конечно, не всё рассказать, а так, намекнуть. Без имён. Он бы понял.

Но он и так всё понял. Не про Лилию, её предков и путёвку, а про то, что я всё равно не отступлюсь. Вдруг прямо посреди ругани замолчал, задумался, уставился на меня в упор, а взгляд такой, будто не видит. Потом начальственно покашлял и сказал:

— Н-ну, ладно. Я ухожу на неделю в начале июня и на неделю — в конце. Середину можешь забирать себе. Устраивает?

Я подумал, что за две недели смогу и познакомиться с предками Лилии, и даже подружиться, да и вообще больше двух недель на юге выдержать невозможно. А то, что на неделю опоздаю к началу срока и уеду за неделю до окончания — это даже неплохо. Производственная необходимость. Без меня не справляются. Должно произвести благоприятное впечатление.

— Ну? — нетерпеливо сказал Марк и опять начал раздражаться. — Я спрашиваю: такой график тебя устраивает?

Я сделал задумчивое и озабоченное лицо, помолчал для солидности, потом хотел сказать: «Да, пожалуй, устраивает».

Но тут дверь чуточку приоткрылась, и тихий голос спросил:

— Можно войти? Я вам не помешаю?

Марк оглянулся на дверь. Не знаю, что он мог рассмотреть в такую узкую щель. Наверное, что-то смог. Потому что вскочил, с грохотом оттолкнув кресло, вылетел из-за стола и понёсся к двери с протянутыми руками. Ещё и кричал что-то дикое. Я никогда не слышал, чтобы он кричал что-нибудь подобное. Он кричал:

— А-а-а! Спасительница ты моя! Помогительница ты моя! Где тебя черти носят?! Приехала всё-таки! Не подвела старика! Завтра в командировку поедешь! В Сочи! Ты у главного была? Главный уже два раза спрашивал! Ну, приди же скорей в мои объятия! Я твоя радость, ты моя печаль!

Вёл себя, как сумасшедший. Тогда я ещё не был сумасшедшим. Тогда я думал, что знаю, как ведут себя сумасшедшие. Сейчас я понимаю, что Марк был абсолютно нормальным. Просто он не боялся кричать всякую дичь и бежать к двери, как сумасшедший. Боится или не боится — вот и всё различие между сумасшедшим и нормальным.

Дверь ещё немножко приоткрылась, и в щель вошла какая-то девчонка. Не проскользнула, не просочилась, не протиснулась, а именно вошла, хоть щель была совсем узкая. Я помню, что заметил сначала, какая узкая щель, а она вот так спокойно вошла, даже не боком, а нормально, как будто не в щель, а в распахнутую дверь. Я сначала смотрел на эту щель и удивлялся, а потом уже посмотрел на неё. Даже не знаю, что я тогда про неё подумал. Наверное, тогда я подумал не про неё, а про Марка. Он же только что орал: «Иди в мои объятия». Вот я и подумал, что он сразу кинется её обнимать. А он не кинулся, ничего подобного. Нёсся к двери, как носорог, орал про объятия, и вдруг — ничего подобного. Затормозил с разбегу перед ней, стал что-то умильно лопотать, руками размахивать, перешёл на английский. Я тогда подумал, что это он от нервов. Она ему что-то ответила, тоже на английском. Тогда я подумал, что она иностранка, наверное, кто-нибудь из заграничного своего круга Марка. Марк засмеялся и сказал уже по-русски, что у нее невыносимо скверный характер. Но это простительно, потому что всё остальное у неё выше всяких похвал. Я ждал, что она поблагодарит за комплимент, или скажет «ах вы льстец», или ещё что-нибудь такое. Ну, что они все в таких случаях говорят. Она спросила:

— Выше чьих похвал?

И я стал на неё смотреть.

Марк мешал. Всё время суетился вокруг неё, руками махал, в общем, закрывал обзор. Помню, я подумал, что Марку тоже следовало бы сесть на диету. Я, например, уже шесть килограммов сбросил. Прекрасно себя чувствую. Хотя я никогда не был таким комодом, как Марк. Настоящий комод, весь обзор закрывает.

Потом Марк помог ей снять куртку. Стал устраивать куртку на вешалку — мама называет такую вешалку «плечики». Я удивился, что куртка — точно такая же, как у Лилии. Синяя, с капюшоном, внутри — белый мех, по краям накладных карманов — тоже полоска белого меха. Лилия говорила, что такая куртка на всю Москву одна, только у неё. Лилии эту куртку привёз отец, из Японии. Лилия говорила, что все девушки из её круга просто заболели от зависти. Лилия свою куртку надевала только «на выход». Это если свой круг ехал не просто на чью-то дачу, а на чью-то закрытую дачу. Когда не просто свой круг, а самые избранные. Лилия никогда не надела бы эту куртку просто так, на работу, например. Во-первых, единственная на всю Москву, но у Лилии — не единственная. Во-вторых, эта синяя куртка была не очень удобной. Так Лилия говорила. Она считала, что японцы не умеют шить на европейских женщин. Всё как-то тесновато, даже капюшон, и рукава коротковаты. Лилия говорила, что у японцев лекала другие. Может быть, ту куртку, которую Марк устраивал на «плечики», шили по другим лекалам. Потому что рукава у неё были немножко завёрнуты, так, что получились белые меховые манжеты. Если бы рукава были коротковаты, их бы не заворачивали. Или это не лекала другие, а размер другой.

До сих пор не понимаю, с какой стати я тогда примотался к этой куртке. Только один раз посмотрел на ту женщину, которая в этой куртке пришла. Но Марк всё время закрывал обзор, особо ничего не разглядишь. Показалось, что совсем мелкая девчонка, почти ребёнок. Наверное, дочка каких-нибудь знакомых Марка. Из его круга. А то откуда у неё такая куртка?

Марк, наконец, устроил куртку в шкафу и повёл девчонку к своему столу. Слегка придерживал её за плечи. Не обнимал, а именно придерживал. Как будто боялся, что она убежит. И всё время что-то говорил, то и дело переходя на английский. Наверное, от нервов. Или просто перед ней выпендривался. Или передо мной. Она тоже что-то говорила, но всё время по-русски. Очень тихо, но я кое-что расслышал. Она сказала, что в командировку в Сочи не поедет, приехала по своим делам, забежала просто так, в гости, а вызов отработает в июне, если никто не против. А сейчас, если нужно, сделает что-нибудь срочное. Мелочь какую-нибудь, только чтобы никуда не ехать.

Я почувствовал обиду. Если командировка в какой-нибудь Тамбов — так кроме меня ехать некому. А как в Сочи — так мне даже не сказали. Приберегли Сочи для какой-то посторонней девчонки. Может, для Марка она не посторонняя. Дочка бывшего однокурсника, например. В Сочи сейчас уже почти лето, самое время дочке бывшего однокурсника немножко позагорать перед основным отдыхом. Может быть, в Коктебеле. Или даже в Болгарии. Да этих дочек даже в Финляндию выпускали, без проблем.

Марк закричал, что главный с него скальп снимет, главный специально для неё Сочи оставил, личное его распоряжение! Ещё вчера командировку выписали! А она не явилась!.. Ещё что-то кричал, громко. Я сидел и злился, потому что Сочи — вот этой вот, которая даже ехать не хочет, а мне вообще ни слова не сказали. Она спокойно, неторопливо устраивалась в кресле. Молчала и смотрела на Марка, иногда кивала головой. Кажется, кивала головой как раз тогда, когда он говорил, что она бессовестная и легкомысленная. Я подумал, что она соглашается, чтобы его успокоить. Потом подумал, что она специально его дразнит, — я видел только её профиль, но заметил, что она улыбается. Так, чуть-чуть.

Потом она сказала:

— Я пить хочу.

Марк сразу заткнулся и стал шарить в тумбе возле своего стола. У нас в этой тумбе электрический чайник и кое-какой стратегический запас на случай чрезвычайных событий. Я догадался, что её явление народу — это для Марка чрезвычайное событие. И ещё я догадался, что ей всё равно, кто о ней что думает. Может, она даже не слышала, что там кричал Марк. То есть не слушала. В общем, не придавала значения.

Потом, уже намного позже, я понял, что она всегда всё слышит и всегда всех слушает очень внимательно. И запоминает всё подряд, даже незначительные мелочи. Даже такие пустяки, которые вообще никому никогда не придёт в голову запоминать. А значение придаёт только тому, что сама выбирает. Я имею в виду — выбирает из всего, что есть. Иногда выберет ерунду какую-то, и считает, что эта ерунда имеет огромное значение. А иногда случится что-то на самом деле важное, все только и говорят, как это событие отразится на их судьбах, даже — вообще на всей мировой истории, а она посмотрит непонимающе и вдруг скажет: «Какая всё это ерунда». Она всегда придавала значение мелочам.

А то, что ей всё равно, кто о ней что думает, — это я с самого начала правильно догадался. Хотя тогда видел только её профиль.

— Да! — Марк наконец-то вспомнил обо мне. — Вы же не знакомы! Это наш ведущий фельетонист. Очень перспективный, очень. И завидный жених — холостой, молодой и богатый. У него две книжки уже вышли. Фантастика. Скоро третья выйдет! И четвёртую уже пишет! Ты ведь фантастику любишь? Ну вот, он тебе свои книжки подарит, с автографом. Живой классик, не кот начихал! Ты когда-нибудь видела живых классиков?

— Нет, — сказала она своим тихим спокойным голосом. — Но мёртвых классиков я тоже никогда не видела.

И повернулась ко мне.

Вот, наверное, когда всё началось.

Хотя тогда я её даже не рассмотрел толком.

Правда, и потом я её толком никогда не мог рассмотреть. Особенно когда она вот так поворачивалась и начинала смотреть в упор. Вроде бы — пристально, с интересом, но — с каким-то отстранённым интересом. Со спокойным ожиданием. Или со спокойным терпением, я не знаю. Я видел такой взгляд у маленьких детей, когда те едут в троллейбусе и смотрят в окно. Матери сидят на местах для пассажиров с детьми и инвалидов, а дети сидят у них на коленях. Если не капризничают, то смотрят в окно вот таким взглядом. Пока они вот таким взглядом смотрят в окно, их еще можно толком рассмотреть и даже иногда запомнить. А если поворачиваются и начинают смотреть на тебя, — всё, ничего запомнить нельзя, потому что ничего не видишь, кроме этого взгляда. Я как-то поделился своим наблюдением с Лилией. Лилия всё выслушала очень внимательно, а потом сказала, что, скорее всего, мне попадались какие-нибудь больные дети. Не совсем нормальные. Наверное, она должна была знать про детей больше, чем я. Конечно, у Лилии своих детей тоже не было, но ведь в её кругу было много детских писателей. И по работе всё время с ними контактировала. Лилия рецензировала детские книжки перед тем, как их авторов принимали в Союз писателей. Или не принимали. От Лилии многое зависело. Тем более — от её отца.

Но с мамой я тоже поделился своим наблюдением насчёт того, как маленькие дети сидят у матерей на коленях и смотрят в окно троллейбуса. Мама сказала, что всё правильно я заметил, всё так и есть. Дети воспринимают информацию, потому что никуда не денешься, им нужно познавать мир. Вот они и сидят, смотрят, познают мир, но при этом скучают. Мама сказала, что я внимательный наблюдатель, это врождённый дар. А всё анализировать и синтезировать можно научиться со временем. И даже подсказала мне идею сюжета новой книги: рождается ребёнок с необыкновенными способностями, у него особенный взгляд, он этим взглядом может… Я уже не помню, что он может делать этим взглядом. Это сейчас не имеет значения. Книги с таким сюжетом написали уже все, кому не лень. А я так и не написал. Но это тоже уже не имеет значения.

Это перестало иметь значение с того момента, когда она повернула голову и посмотрела на меня. У неё был такой взгляд, как будто она познаёт мир, но при этом скучает. Мне показалось, что она немножко улыбается. Но она не улыбалась, просто губы у неё были, как говорят, луком Амура, уголки всегда загнуты вверх, от природы, а не от настроения, вот и казалось, что она улыбается. Но по-настоящему, от настроения или хотя бы для вежливости, она никогда не улыбалась.

Даже странно, что я тогда мог столько всего разглядеть. Но, скорее всего, это я потом столько всего разглядел. А тогда я увидел только глаза. Как будто на лице были только глаза, одни глаза и ничего больше. Потом узнал, что все, кто видел её впервые, сразу запоминали только глаза. При следующих встречах и узнавали только по глазам. А всё остальное запоминали постепенно. А может, и не запоминали. Володя, например, рисовал её без конца, сто портретов нарисовал, наверное. Или двести, я не знаю. И на всех портретах глаза — её, а всё остальное разное. В принципе, все портреты на неё похожи, Володя хороший художник. Но портреты разные получались. Эти портреты я потом увидел. А тогда я не думал, что её вообще можно нарисовать. То есть, я вообще ни о чём таком не думал, но если бы меня спросили, можно её нарисовать или нельзя, я бы ответил, что нельзя. Потому что ничего, кроме глаз, не видишь.

В общем, она сидела, смотрела на меня, познавала мир и скучала. А Марк что-то громко говорил восторженной скороговоркой. Что она — его личное открытие, главное событие прошлого Всесоюзного семинара, все как тогда обалдели — так до сих пор в себя придти не могут, самый талантливый автор за последние пятьдесят лет, главный старается её к нам переманить, но она почему-то отказывается, хотя всё, что пишет, идёт с колёс, в каждом номере по куску, а в двух — даже по три, ну, ничего, может, во время стажировки присмотрится, может, и понравится, может, и согласится… и очень жаль, что меня не было на том семинаре, давно бы уже познакомились, ну, ладно, лучше поздно, чем никогда, так что — будьте знакомы. Наверное, он так и говорил. Тогда я вряд ли что-нибудь соображал. Но он и потом так часто это говорил, всегда одно и то же, что мне кажется, и в первый раз говорил то же самое.

— Рада познакомиться, — сказала она. — Я читала ваши книги. Очень хорошие. Особенно первая. Жаль, что вас не было на семинаре. Там было… забавно.

Марк захохотал и стал рассказывать, что самым забавным на семинаре было то, как четыре сотни мужиков ходили хвостом за ней одной, а через четыре дня она уехала домой, никому ничего не сказав, и четыре сотни мужиков искали её и по всей редакции, и на чужих этажах, и даже в гостинице караулили, пока секретарша не сказала, что сама отметила ей командировку, и она уехала, потому что ей здесь надоело.

Я эти семинары терпеть не могу. Приезжают стада графоманов, целую неделю от них никакого покоя. Работать невозможно, общаться с ними невыносимо, найти среди них кого-нибудь толкового — нереально. Все они члены Союза писателей, все они маститые, у всех у них по пять книг, все они привезли новую рукопись с целью немедленного издания следующей книги. Я эти семинары всегда избегаю. Лучший способ — командировка. В прошлый раз командировки не было, так я решил просто дома отсидеться. День сидел, пытался писать, что-то не шло. Потом позвонил один приятель. Ну, не совсем приятель. Просто полезный человек. Он меня тоже как полезного человека расценивает. Поэтому позвал на шашлыки. У нас дачи почти рядом. В этих дачах не кто попало живёт, вполне приличное общество. Поэтому я поехал. Вот там с Лилией и познакомился. Она из всего этого общества самая красивая была. Да ещё родители такие. Я на своей машине приехал, потом между делом сказал, что у меня тоже тут дача рядом. Да она и без того на меня сразу стала поглядывать со значением. В общем, мы тогда же и решили встречаться.

Марк всё что-то болтал про семинар, она всё смотрела на меня, познавала мир и при этом скучала, а я почему-то думал о её синей куртке на белом меху. У Лилии ведь точно такая же. Или не такая? Главное — мне-то какая разница? Никакой разницы. Но вот бывает так, что никакой разницы для тебя быть не должно, а узнать хочется — просто черти раздирают. И спросить как-то неловко. Интерес какой-то не мужской.

— У вас куртка из Японии?

Я думал, что это я просто подумал, а на самом деле — вслух сказал. Вот именно в этих случаях мама говорит: «Думать меньше надо». Я страшно обозлился. Когда я делаю глупости, я всегда страшно злюсь. И всегда — на свидетелей этих моих глупостей. Ну, это объяснимо, это ведь у всех так. Вот и сейчас я обозлился на свидетелей — на неё и на Марка. На неё, конечно, гораздо больше, потому что это ведь она пришла в той куртке. Точно такой же, как у Лилии. А Лилия говорила, что такая в Москве есть только у неё, больше ни у кого нет. Наверное, поэтому я и примотался к этой куртке. А то на кой чёрт она мне сдалась? Из Японии, не из Японии… Да хоть из Америки.

— Понятия не имею, — сказала она равнодушно. — Там внутри какая-то картинка, кажется, есть. На ней ведь должно быть написано, правда? Посмотреть?

Конечно, я обозлился ещё больше. Да любая бы тут же сказала, что из Японии, и кто привёз, и сколько стоило… А она, видите ли, понятия не имеет. Она, видите ли, вообще из такого круга, где уже можно не иметь понятия, из Японии это или вообще с Луны упало. Я вот таких всю жизнь терпеть не мог. Которые понятия не имеют, что почём и откуда что берётся. «Посмотреть?» Ишь ты, ещё и язвит.

— Ах, что вы, что вы, — сказал я шутовским голосом. — Как можно, как можно… Не извольте беспокоиться! Я сам посмотрю.

Вскочил и пошёл к шкафу. Во-первых, потому, что обозлился. Но ведь я действительно должен был убедиться, что её куртка — из Японии! Точно такая же, как у Лилии! Или — убедиться, что не такая.

Если честно, наплевать мне было, такая или не такая. Это я сам себе повод придумал. Чтобы потрогать её куртку руками. Фетишист чёртов. Но ведь Марк трогал! Они там, в своём кругу, все как-то проще к этому относятся. Верхнюю одежду снимают, подают. При встрече иногда даже целуются и обнимаются, совсем чужие. Хотя какие чужие, всё-таки свой круг. Вот я и обозлился.

Я пошёл к шкафу, а они за моей спиной опять заговорили друг с другом, и Марк противно захихикал в нос. Он умеет очень противно хихикать в нос. Но я не оглянулся. Я спокойно дошёл до шкафа, не оглядываясь. Открыл дверцу, на внутренней стороне у дверцы зеркало было, вот в это зеркало я посмотрел на них — смотрят они на меня или не смотрят. Нет, они не смотрели. Они опять смотрели друг на друга и разговаривали о чём-то своём. Я даже сумел разобрать, что Марк спросил, почему она не хочет в Сочи. Она что-то ответила, совсем тихо, я не разобрал. Марк опять противно захихикал в нос и сказал, что она деревенская дурочка. Она что-то ответила, опять очень тихо. И тогда Марк заржал во всю глотку, как всегда. В общем, они говорили не про меня, и смеялись не надо мной. Я думал, что успокоюсь, но разозлился ещё больше. Даже не знаю, почему я тогда всё время злился. Наверное, потому, что они оба вели себя так, как будто ничего особенного не происходит. Как будто не видели, что я веду себя, как сумасшедший.

Я посмотрел на её куртку в шкафу. Точно такая же, как у Лилии. Только рукава завернуты так, что получились белые меховые манжеты. И из одного кармана торчат перчатки, тоже белые. Лилия в карманы своей куртки никогда ничего не клала, чтобы не деформировались. В общем, я стоял перед открытым шкафом, как дурак, и не знал, что дальше делать. Потом зачем-то снял «плечики» с её курткой и стал рассматривать этикетку под капюшоном, с внутренней стороны. Наверное, она была такая же, как на куртке Лилии. Правда, я ту не рассматривал. Да и эту мне рассматривать незачем было, всё равно я ничего не понял, там не по-русски было написано. Я зачем-то сунулся в этикетку почти носом, как будто от этого смог бы что-нибудь понять. От куртки пахло незнакомыми духами. Или не духами, а пряностями. Но тоже незнакомыми. Или, может быть, цветами, но это вряд ли. Если только сухими. Хотя я не знаю, как пахнут сухие цветы, не понимаю, с чего такое в голову пришло.

Рядом с её курткой висела куртка Марка. А потом уже — моё пальто. Я снял своё пальто и повесил его рядом с её курткой. А куртку Марка отодвинул в угол. Вёл себя, как настоящий сумасшедший. Потом посмотрел в зеркало на внутренней дверце шкафа. Они на меня не смотрели, сидели и разговаривали между собой. И Марк противно хихикал в нос не надо мной, а просто так, по привычке. Я закрыл шкаф и вернулся за свой стол. И стал смотреть на её профиль. И слушать, как они между собой разговаривают. Совсем не помню, о чём они разговаривали. Думал всё время: улыбается она или не улыбается?

Потом Марк обернулся ко мне и сказал:

— Придётся тебе в Сочи ехать. Эта сельская девушка не хочет. Некогда ей, видите ли! Коровы не доены, сено не кошено, куры не кормлены!

Я думал, что она обидится. У Марка иногда шутки совсем неуместные. Она сказала:

— Не утрируйте. Я сказала, что дети не пороты. Это грубое нарушение дисциплины. А всё остальное может подождать. А в командировку я сейчас поехать не могу, правда не могу. Потом — куда угодно, хоть бы и в Сочи, но лучше бы, если бы поближе куда-нибудь. И посевернее. А стажировку я в июне отработаю, честное слово. И за эту неделю что-нибудь сделать успею. Я смогу каждый день забегать, только ненадолго, на пару часов. Письма, ответы, проверки, обзвоны — у вас же наверняка завалы накопились, правда? Два часа каждый день — да я вам за неделю столько порядка наведу, что вы до июня его не сумеете разрушить! И мелочи какой-нибудь понапишу, наверняка опять мелочи не хватает?

— Ладно, — сказал Марк. — Убедила. Тогда завтра обязательно приходи. К завтраму я тебе всё подготовлю. Только тебе в одиночестве придётся наши завалы разгребать. У меня завтра редколлегия, а живой классик в Сочи уедет.

— Нет, я завтра ехать не могу. У меня… мама плохо себя чувствует, не хотелось бы её одну оставлять. Может, через недельку смогу.

Это я сказал. Это я отказался от командировки в Сочи. Раз и навсегда. Потому что кто же будет ждать, когда я смогу поехать в Сочи? Да эту командировку любой из наших с руками оторвёт. Да я уверен, что из-за этой командировки и так уже драка была. А я только что отказался.

— Правда? — Марк, кажется, удивился. Подумал и сказал: — Нет, ну если мама — тогда понятно. А я ведь тоже поехать не смогу. Ну, ладно, что-нибудь придумаем.

— Я вас очень подвела? — тихо спросила она. Без всякого чувства вины, просто с интересом.

— От тебя вообще одни неприятности, — весело ответил Марк. — Пойдём уже к главному, что ли. Он тебя со вчерашнего дня ждёт. Сама с ним будешь объясняться. Как хочешь, так и объясняйся.

— Никак не хочу, — равнодушно сказала она. И тут же поднялась и пошла к двери.

Марк вскочил и поспешил за ней.

Я остался на месте. Сидел и думал, что вот же, собирался уходить. Ещё полчаса назад надо было уходить, мне в издательство сегодня следовало зайти. И ещё думал, что зря я отбрехался болезнью мамы. Плохая примета. Надо бы ей прямо сейчас позвонить, поговорить просто так. Спросить, не надо ли за чем-нибудь в магазин зайти. А лучше бы — прямо сейчас встать и уйти. Погулять по морозу, подышать свежим воздухом. Голову проветрить.

Вот так я думал.

Но сидел. Никуда не шёл, никому не звонил. Ждал чего-то.

Я ещё не понимал, что уже дождался…

* * *

Александра уложила прочитанную часть вёрстки на журнальный столик, а папку с непрочитанной частью бросила на другой конец дивана, и даже немножко ногой её оттолкнула. Надо же, что ей подсунули… Нет, сама виновата — надо было смотреть, что хватаешь. Хотя если бы и посмотрела, всё равно вряд ли что-нибудь поняла бы. Ну, мужик, ну, зануда, ну, имя незнакомое. Всё равно когда-нибудь пришлось бы читать. Вёрстка-то уже готова, да и руководящие указания Юлии Сергеевны были адресованы не кому-нибудь, а ей, Александре. Прямо какой-то злой рок. Это, наверное, расплата за то, что её работа так долго и так безоговорочно ей нравилась. Да нет, что это она о работе в прошедшем времени? И сейчас нравится, и даже очень сильно, и даже безоговорочно… почти.

Надо просто немножко отвлечься. Заняться каким-нибудь приятным делом. Например, посуду помыть. Славка сказала, что часа через полтора будет нормальный напор воды, колонка зажжётся. Прошло уже полтора часа? У-у-у, да уже почти три часа прошло! Никогда ещё она не читала так медленно. Но и в этом, если присмотреться, можно найти свои плюсы. Во-первых, колонка зажжётся. Можно не только посуду перемыть, но и в ванне поваляться. Во-вторых, уже можно накормить Моню, не чувствуя угрызений совести от того, что, поверив его лживой морде, опять дашь зверю лишнего, что ему очень вредит, если верить Славке. Да и вообще пора выйти, размять ноги, понюхать хризантемы и сломить пару-тройку рябиновых веток. Рябиновые ветки в керамической вазе — красивее букета не существует в природе.

Да не важно, что делать, главное — перебить настроение. Создать в себе положительное… нет, сейчас модно говорить «позитивное» мироощущение. Сейчас модно говорить так, чтобы трудно было догадаться, что говорящий не знает родного языка. Даже в сентиментальных романах Александра в последние годы всё чаще натыкалась на такое. Главный герой говорит главной героине: «Ты очень креативно организовала нашу корпоративную вечеринку, от спонсоров позитивные отзывы, и топ-менеджер никакого негатива не нашёл, даже респект выразил». В первый раз Александра решила, что это хитрый литературный приём, оригинальное изобретение автора, чтобы без лишних объяснений показать убожество этого якобы главного якобы героя. Со временем сообразила: некоторым авторам просто трудно писать на родном языке. Они просто не могут перевести такие слова, как «креативно» и «респект», на русский…

Ой, а что это она так злится-то? Казалось бы, давно уже привыкла. Давно научилась либо переводить тексты на русский язык, либо — возвращать их авторам. Без всякой благодарности. Она считалась очень требовательным и принципиальным редактором. И совершенно бесстрастным. А сейчас злится.

Пора, пора идти и создавать позитивное мироощущение хотя бы Моне, если не получается создать его себе. Вон как пёс разоряется! Что бы там Славка ни говорила, но если зверь просит есть — то он действительно хочет есть, и нечего из дурацких воспитательных соображений морить его голодом.

Александра встала, немножко потопталась на месте, разминая затёкшие ноги, немного помахала руками, повертела головой, потёрла шею и пошла разогревать еду для Мони. А то так и будет лаять без передышки, работать не даст, вот ведь голосок… Таким голосом не есть просить, а врагов пугать!

Ой, а ведь пёс на самом-то деле есть и не просит. Пёс действительно кого- то пугает. И кто же у нас нынче во врагах ходит? Моня всех соседей знает, считает своими, и никогда не стал бы повышать голос ни на одного из знакомых, даже на байкера Гошу, хоть Гоша ему и не очень нравится. Стало быть, у калитки ошивается совсем чужой. Вот какой настырный этот чужой:

видно же, что Моню боится, а всё равно не уходит, и не прячется, наоборот — похоже, старается привлечь к себе внимание, руками машет, даже что-то кричит. Что — не понятно, сквозь Монин лай и пароходный гудок вряд ли пробился бы. Может быть, помощь человеку нужна?

Александра встала коленями на подоконник и выглянула в форточку. Нет, всё равно не разобрать, кто там за калиткой прыгает и машет руками. Солнце прямо в глаза светит, яркое, как будто и не конец октября на дворе.

— Омон, молчать! — строго крикнула она. — Чего ты разорался, как на митинге? Дай человеку слово сказать!

Моня захлебнулся лаем, для порядка тявкнул последний раз, повернулся и потрусил к дому, на ходу поскуливая в том смысле, что он вовсе не собирался нарушать покой хозяев, он просто честно службу несёт, и кричать на него совершенно не за что.

— Славочка! — позвал из-за калитки знакомый голос. — Слав, выйди, а? Поговорить надо…

— Какая я тебе Славочка, — проворчала Александра, слезла с подоконника, накинула Славкину куртку и вышла из дома.

— Слав, привет! — громко и торопливо заговорил Витька, бывший Славкин муж, даже не пытаясь открыть калитку и почему-то всё время оглядываясь, как будто слежки опасался. — Слав, я просто поговорить, чес-слово, ты сразу не кидайся, ты послушай сначала…

Моня шёл рядом с Александрой, скалил зубы, прижимал уши и удачно имитировал голосом раскаты грома приближающейся грозы. Вот интересно, это что ж такое мог сделать Витька, бывший Славкин муж, чтобы Моня стал реагировать на него, как на врага? Раньше вполне лояльно относился, хоть особой дружбы между ними и не было.

— Здравствуй, Виктор, — холодно сказала Александра, подходя поближе. — Не думала, что ты способен перепутать с посторонним человеком собственную жену. Пусть даже и бывшую.

— Ой! — Витька покраснел и почему-то опять оглянулся. — Алексанна Пална! Здрассте… Нет, я не способен… Это потому, что издалека, а вы со Славкой очень похожи, прямо одно лицо, и вообще всё, и куртка тоже… А Славочка где?

Витька говорил подхалимским голосом и не смотрел в глаза. Моня стоял неподвижно, но зубы скалил и уши прижимал. Александре это не понравилось.

— Виктор, ответь мне на один вопрос: почему Моня встречает тебя, как чужого?

— Так это Славка сказала ему, что я чужой! — обиженно вскричал Витька и впервые посмотрел ей в лицо. — Представляете? Я — чужой! Она меня при Омоне ударила! Даже два раза! И камни в меня кидала! Ну вот, собака теперь и думает, что я Славке враг. А я не враг. Я просто поговорить хотел. А она вообще ничего слушать не хочет.

— А тебе есть, что ей сказать? — с сомнением спросила Александра.

— Есть! — горячо сказал Витька, шагнул вплотную к калитке и даже положил на неё руки. Моня рыкнул, Витька руки убрал и отступил на шаг. — Алексанна Пална, видите, что делается? Теперь к дому вообще не подойти… И на работу к ней меня не пускают. И в универе я её не могу найти. А мне обязательно надо с ней поговорить, обязательно! Она же всё не так поняла! Алексанна Пална, хоть вы на неё повлияйте, что ли!

Александра молчала, разглядывала бывшего Славкиного мужа и думала: может быть, Славка действительно чего-то не поняла? Славка — порох, от любого пустяка взорваться может. А парень вон как переживает. Если бы не любил, так разве переживал бы? Даже слёзы на глазах. Она вздохнула и наконец решила:

— Славка ушла, придёт нескоро… Ну, пойдём в дом, расскажешь мне, что она не так поняла. Может быть, я пойму так, как надо. Заходи, заходи, Моня не тронет. Омон, спокойно, это друг. Омон, молчать! К ноге! Теперь заходи, Виктор. Иди рядом со мной, только руками не размахивай…

Александра прихватила пса за ошейник и пошла к дому. Витька шёл с другого боку от неё, чуть отставая и опасливо косясь на собаку. Моня шёл спокойно, не лаял, но на Витьку тоже косился, время от времени показывал зубы и имитировал голосом дальние раскаты уходящей грозы. Александра тревожилась: наверное, Витька всё-таки сильно в чём-то виноват, если даже Моня это понял и зачислил его во враги. Ладно, сейчас она сама всё узнает. Может быть, просто глупость какая-то получилась, ребята действительно не поняли друг друга, сгоряча разбежались, а теперь вот страдают оба.

— Алексанна Пална, я же ничего плохого не сделал, — устроившись за кухонным столом, сразу заговорил Витька проникновенным тоном. Но взгляд всё-таки отводил в сторону. В сторону Мони, который разлёгся на пороге кухни и смотрел на него. Не отводя взгляда. — Алексанна Пална, человек ведь должен думать о своём будущем? Ну вот, я и думаю… то есть о будущем семьи… то есть о Славке тоже. А она совершенно ни о чём думать не желает! Конечно, у неё всё есть, и мать, и вы… Она не пропадёт. А я, значит, всё сам должен? С нуля? Вы же понимаете, в наше время с нуля невозможно! Тем более — что-то серьёзное! А если бы стартовый капитал, и связи, и вообще… Это же совсем другое дело, вы же понимаете… А Славка даже поговорить не хотела. Вообще взбесилась на ровном месте.

— Стоп, — сказала Александра. — Предисловие опусти. Излагай конкретно: в чём суть разногласий? Чего ты хотел, а Славка не хотела?

— Так я ж конкретно… — Витька поелозил в креслице, быстро глянул на Александру и опять уставился на Моню. — Я ж ничего плохого… Это ж всё ради будущего… Вдруг дети, не дай бог, да и вообще… Надо уже сейчас на ноги становиться. В наше время чем раньше — тем лучше, вы же понимаете. А как начинать без стартового капитала? Вы же Славке не отказали бы? Ну вот. А Славка даже спросить не захотела. Взбесилась и сразу — на развод… И ещё орала, что я сам делать ничего не хочу. А я как раз хочу, я ей про то и говорил. Но как без стартового капитала? Мне много и не надо, тысяч сто пятьдесят баксов хватило бы. Ну, может, двести. Для вас это не деньги, а я бы на ноги встал.

— А почему ты решил, что для нас это не деньги? — удивилась Александра. — Сто пятьдесят — двести тысяч долларов — это для всех деньги.

— Да?.. — Витька напряжённо задумался. — Ну, можно было бы пока и сто… Потом бы я уже раскрутился, потом бы уже я сам миллионы наварил бы.

— А как бы ты миллионы наваривал? Каким бизнесом ты собирался заняться?

— Да любым! — уверенно заявил Витька. — Главное — это стартовый капитал, вы же понимаете! Первый закон бизнеса: сначала вкладываешь в дело деньги, а потом деньги сами будут работать на тебя. Все бизнесмены так говорят.

— Подумать только, — удивилась Александра. — Никогда не слышала… Впрочем, вам, бизнесменам, видней. Но всё-таки, в какое именно дело ты собирался вкладывать деньги?

— Да какая разница, — с досадой сказал Витька. — Например, можно было бы дисками торговать. Я в музыке кое-что понимаю всё-таки, у меня бы лучшие диски были, я бы и продавцов таких нанял, грамотных, а не кого попало… Или вот ещё реклама — тоже выгодное дело. Или шоу-бизнес, например. Шоу-бизнес — это же вообще золотое дно! Там такие перспективы, что закачаешься! Или можно было бы ночной клуб открыть, только для избранных, вы же понимаете… Вход — сотня баксов, и выпивка самая дорогая, а в бармены можно негра взять. Круто будет, да? За одну ночь можно сколько тысяч заработать! Но ведь без стартового капитала — куда? И без связей, без своего круга… Вы понимаете? У чужих занимать — это всё-таки как-то… ну, опасно. Вдруг бизнес не заладится, заранее никто ж не может гарантировать… Поставят на счётчик — и аллес капут. А у родни — совсем другое дело. Вы бы у Славки ведь не потребовали деньги вернуть?

— У Славки не потребовала бы, — подтвердила Александра. — Но Славка у меня денег не просила.

— Ну, так это же всё равно, если одна семья! — вскричал Витька с полной убежденностью. — Муж и жена — одна… одно целое! И интересы у них одни должны быть! И родственники тоже! Её родня — это моя родня, вы же понимаете!

— Так вы ведь уже развелись, — напомнила Александра. — Вы теперь не одна семья. И, насколько я знаю, интересы у вас разные. Не говоря уж о родственниках.

— Так ведь можно опять пожениться! — Витька испытующе глянул на Александру и тут же опять уставился на Моню. — Я готов всё простить и принять Славку обратно. И клянусь: никогда её не упрекну, никогда!

— В чём не упрекнёшь? — не поняла Александра.

— Ну, как это… Ну, в том, что она меня кинула, — простодушно сознался Витька. — Не оправдала надежд. То есть — не захотела помочь встать на ноги. Алексанна Пална, может, хоть вы на неё повлияете? Всё-таки разведёнка — это позорный статус. А так бы всё поправили, и как ничего не было. Да я, в принципе, на бизнесе и не настаиваю. Я бы и так работать согласился, в какой-нибудь хорошей компании. Топ-менеджером там, или ещё что-нибудь вроде того. По Москве таких вакансий — море, я знаю. А у вашего мужа связей, наверное, миллион. Тогда и денег никаких не надо было бы, только если за квартиру… ну, снимать ведь придётся. На собственную квартиру я пока не претендую. И у Славки в Москве перспектив больше было бы. Алексанна Пална, вы на неё повлияете? Может, хоть вы что-нибудь сможете сделать…

Александра помолчала, пару раз глубоко вдохнула-выдохнула и как можно спокойней сказала:

— Нет, не смогу. Ты уже сам сделал всё, что мог.

— Вот так, значит, — тоже помолчав, начал Витька, поднимаясь во весь рост. — Вот так нынче олигархи с роднёй поступают… Послал бог родственничков… Ну, ничего, как аукнется…

Моня угрожающе зарычал и тоже поднялся во весь рост, меряя Витьку взглядом. Взгляд был пренебрежительный: Витька был всё-таки не самым крупным представителем своего человеческого рода, а Моня — самым крупным представителем своего собачьего, и прекрасно знал об этом. Витька тоже об этом знал, но забыл на нервной почве. Сейчас вспомнил — это было заметно по тону, которым он заговорил:

— Я только помириться хотел, Алексанна Пална. Семья всё-таки… Я ведь Славку люблю, честно. Я готов её простить. Так что вы, если что, так и скажите… Ладно, мне уже идти пора, у меня ещё дела сегодня. Я пойду, Алексанна Пална?

Смотрел Витька не на неё, а на Моню.

— Омон, к ноге, — приказала Александра.

Моня подошёл и встал рядом, не спуская глаз с Витьки. Александра придержала пса за ошейник, и Витька боком-боком прошмыгнул мимо, в дверях оглянулся, но Моня опять изобразил голосом раскаты грома приближающейся грозы, и Витька побежал дальше, уже не оглядываясь. В окно Александра видела, как он добежал до калитки, выскочил на улицу, крепко захлопнул за собой калитку и торопливо пошёл прочь, быстро скрывшись за всё ещё плотными и почти зелеными кустами бузины у соседнего дома.

— Благодарю за службу, — сказала Александра Моне. — Теперь и ты иди погуляй. А я пока твой обед разогрею. И свой тоже. Уже полдень, а мы с тобой голодные, как собаки.

Моня согласился и неторопливо пошёл во двор, а Александра поставила обе кастрюльки — с Мониным обедом и со своим — на огонь, зажгла колонку и принялась перемывать посуду, потому что именно таким способом она еще совсем недавно собиралась формировать у себя позитивное мироощущение. Наверное, сейчас для формирования позитивного мироощущения одного мытья посуды будет недостаточно. Придётся ещё вымыть полы, а потом посидеть в горячей ванне.

Нет, но вот откуда они берутся, такие козлы? То есть, конечно, карьеристы. Что, в принципе, сути дела не меняет.

2. День

Горячая ванна — самое действенное средство от всех неприятностей. Валяешься, нюхаешь миндальное мыло, как токсикоман, и ни о чём не думаешь. Кроме одного: нельзя закрывать кран, а то колонка перегорит. Вода всё время шумит, это немножко неудобно, потому что не слышно, что там в доме делается. Хотя что плохого там может делаться? Моня на боевом посту. Надёжный защитник, не зря его назвали Омоном ещё в младенчестве, когда никто и подумать не мог, что беспородный клубок щенячьего пуха, в одно прекрасное утро обнаруженный бабулей Славки на крыльце под дверью, со временем вымахает в огромного зверя. Грамотные собачники подозревали в Моне голубую кровь кавказских овчарок. Кто-то сказал: волкодав. Ещё кто-то сказал: это одно и то же. Все вместе сказали: переросток. Очень уж крупный для любой породы. Требуется серьезное воспитание, а то такой крупный зверь может оказаться опасным. Тем более, что характер этого клубка пуха проявился в первый же день. Славкина бабуля налила в миску молока, хотела поставить миску в кухне на пол, а Славка перехватила её руку: не надо приучать зверя жить в доме, будем кормить пока на веранде, там и коробку для него поставим, временный дом, пока будку во дворе не сделали. Щенок увидел, как его благодетельницу хватает за руку какая-то наглая пигалица, заслонил бабулю своей мелкой тушкой и, оскалив молочные зубы, вполне по-взрослому зарычал на Славку.

— А я что говорила? — возмущённо сказала Славка. — С ним в одном доме вместе жить — это всё равно, что… с ОМОНом!

Моню пришлось воспитывать. Этим занялась Славка. Сначала, пока Моня был клубком пуха, она таскала его по всяким собачьим учителям за пазухой, укутывая шарфом и защищая курткой от холода и ветра. Она думала, что Моня нежный и теплолюбивый зверь — ведь на Кавказе тепло. Собачьи учителя отказывались учить такого мелкого, пусть, мол, сначала достигнет школьного возраста. Славка обзавелась справочниками по собаководству, перезнакомилась со всеми собачниками в округе, ходила смотреть, как тренируют служебных собак на специальной площадке, — и в результате ещё до достижения школьного возраста Моня превзошёл множество собачьих наук, и когда собачьи учителя наконец-то согласились с ним заниматься, то Моня уже знал гораздо больше любого учителя. Так говорила Славка. Моня был со Славкой полностью согласен, но на занятия ходил охотно, потому что там его неизменно хвалили, а доброе слово и кошке приятно, кто ж этого не знает…

Александра решила, что уже вполне сформировала в себе позитивное мироощущение, и вылезла из ванны. Теперь не забыть бы как следует расчесать волосы, если они высохнут не расчёсанными, то потом голова будет — дикобраз отдыхает. И колонку выключить. И воду перекрыть. Она давно отвыкла от такой техники, и все необходимые операции требовали некоторого умственного усилия. Бытовая техника в их с Максимом квартире не требовала никаких умственных усилий, поскольку имела функцию, которую Максим называл «защита от дурака». Потому что эта техника была рассчитана на американских и западноевропейских потребителей. Так Максим говорил.

Позитивное мироощущение заметно окрепло.

Александра сделала умственное усилие, выключила колонку, дождалась, когда остынет вода, завернула краны — и в наступившей тишине услышала сердитое жужжание своего телефона. Ой, надо же было его с собой в ванную взять! Наверное, Максим уже несколько раз звонил! Она там формировала позитивное мироощущение, а он о ней волновался! К тому же — у него зубчик! Ему нужна моральная поддержка!

На ходу теряя тапки и натыкаясь на мебель, Александра понеслась в комнату, краем сознания отметив, что ведёт себя, как Славка.

Телефон жужжал сердитым басом, ползал вокруг вазы с рябиновыми ветками и время от времени нападал на неё, звонко тюкая углом корпуса по гладкой керамике. Рябиновые ветки в вазе подрагивали от сдерживаемого смеха. Александра поймала телефон с третьей попытки.

— Живая, — с облегчением сказал Максим. — А то звоню, звоню… Или ты всё-таки уснула? Я тебя разбудил? Нет, тогда спи, я потом позвоню.

— Я очень даже живая! — горячо заверила мужа Александра. — Ничего я не уснула, я в ванне валялась. А ты к врачу собираешься?

— К какому врачу? К геронтологу, что ли?

— К стоматологу! — закричала Александра. — Максим! Мы же договаривались!

— У стоматолога я уже был, — небрежно ответил Максим. — Подумаешь — зуб… Совершенно не больно. Разговоров больше. И это всё, что тебя интерсует?

— А зачем дразнишься? Бессовестный. Молодец. Я тобой горжусь. — Александра немножко подумала — и вспомнила: — Нет, меня ещё вот что интересует… Ты помнишь, в чём я была, когда мы впервые встретились?

— В такси, — с готовностью ответил Максим. — То есть, наверное, это не совсем такси было. Старый «Опель», тёмно-синий, скорее всего — бомбист, у него шашечки съёмные были. А водитель хороший, профессионал, хоть и бомбист.

— Опять дурака валяешь? — обиделась Александра. — Я не про такси, а про то, как я была одета.

— Как пленный немец под Москвой, — жалостно сказал Максим и тяжело вздохнул. — Прямо сердце кровью обливалось. Прямо обнять — и плакать.

— Поподробнее, — холодно потребовала Александра. — У меня такое подозрение, что ты вообще ничего не помнишь.

— Помню! — возмутился Максим. — Причём — в мельчайших подробностях! Особенно меховые валенки. Разве такое можно забыть?

— Это были не валенки, а сапоги с меховыми отворотами… А еще что помнишь?

— Ну, ещё сверху что-то лохматое было. Кажется, вязаное. Да? Тоже очень смешно.

— Почему это смешно? — рассердилась Александра. — Между прочим, и сапоги с меховыми отворотами, и вязаные палантины потом в моду вошли, и никто не смеётся.

— А я чего? Я ничего, — подхалимским голосом сказал Максим. — Сейчас я уже тоже не смеюсь. Так ведь в моду они вошли года три назад. А до этого я так смеялся, та-а-ак смеялся, ты себе представить не можешь. А ты почему спрашиваешь, что я помню?

— Да так, — уклончиво сказала Александра. — Сомнения некоторые у меня возникли. Понимаешь, этот концептуалист как-то странно описывает своё впечатление от первой встречи с бабой. В какой она куртке, и какого цвета, и какой фирмы… До мельчайших подробностей. Разве это не странно?

— А пишет, сколько эта куртка стоит? — заинтересовался Максим. — И в каком магазине куплена?

— Кажется, нет… Но, может быть, я до этих подробностей ещё не дочитала.

— Ну и плюнь, и не дочитывай, — посоветовал Максим. — Чего тебе со всякими концептуалистами мучиться? Ой, надо разорить ваше издательство, ой, надо…

— Погоди, пока не разоряй, — попросила Александра. — Я всё-таки дочитать хочу. Мне уже даже интересно, как он всё помнит. Никогда бы не подумала, что такую ерунду можно запомнить. Даже я не помню. А он помнит. Это странно.

— Кто помнит? — Голос у Максима стал очень подозрительным. — Какую ерунду? Почему ты не помнишь, а автор помнит?

— Лирический герой помнит, — терпеливо объяснила Александра. — Кто же ещё? У этого концептуалиста герой какой-то уж очень лирический. Ладно, пойду лежать на передовом крае трудового фронта… Так значит, в первую нашу встречу я выглядела как пленный немец под Москвой?

— Какая глупость! — возмутился Максим. — Кто тебе это сказал? Как ты могла выглядеть как пленный немец?! Конечно, ты выглядела как пленная немка! Ладно, я тоже пойду читать. Тебе хорошо, у тебя хоть концептуалист. А у меня вообще отчёт.

— А нечего было на последний день откладывать. Да ещё этот сходняк свой на воскресенье назначать.

— У меня зубчик! — с упрёком напомнил Максим. — А ты на меня наезжаешь!

— Ты его уже вылечил! — Александра засмеялась и с интересом спросила: — Максюха, о чём мы всё время говорим, ты не знаешь?

— Ну, так ведь как же… — Максим посопел и неуверенно предположил: — О концептуализме? Или о сентиментальной прозе? Не, я вспомнил! Мы о твоих валенках говорим. О меховых. Между прочим, я даже помню, какого они были цвета. Белые, да? А вот это, во что ты завёрнута была, вязаное, — то серое было. А все твои торбы были разноцветные. А ручки у тебя были красные. И холо-о-одные… А мордочка у тебя была синяя. Ну, вылитая пленная немка под Москвой. Видишь, сколько я помню? А ты: ах, концептуалист, ах, лирический герой! Может, я бы не хуже него написал. Или даже лучше.

— Ну и напиши, — предложила Александра.

— А я уже написал, — гордо сказал Максим. — То есть пишу. То есть записываю. Я все наши разговоры записываю. Классная аудиокнига получается.

— Зачем?!

— Так до тебя же не всегда дозвониться можно. А так включил — и слушай, сколько хочешь. Здорово я придумал, да?

Александра молчала и думала, что вот этого от мужа она никак не могла ожидать. Впрочем, он всё время делал что-нибудь такое, чего от него никто не ожидал, даже она.

— Ты чего? — настороженно спросил Максим. — Я неправильно сделал, да? Ты опять на меня сердишься?

— Нет, я опять на тебя не сержусь, я опять тебя люблю, — призналась Александра.

— Молодец, — учительским тоном сказал Максим. — Это ты очень правильно делаешь. За это я тебе как-нибудь дам послушать свою аудиокнигу. Да, кстати… Я тебя тоже люблю. Я тебе не говорил, нет?

— Кажется, говорил, но это было очень давно, ещё утром. К тому же, ты не добровольно признался, а я тебя вынудила… — Александра вспомнила, что и этот разговор, наверное, он тоже записывает, спохватилась и круто сменила тему: — Всё, пора за работу. Иди свой отчёт читай. Труба зовёт, партнёры надеются, конкуренты точат зубы. И у меня концептуалист даже еще на главы не разбитый. Пока?

— Пока, — обречённо согласился Максим. Посопел в трубку и ехидно добавил: — А ещё у тебя не было носового платка. Там, в такси, помнишь? Насморк был, а носового платка не было. И ты вытирала нос какой-то цветастой тряпкой. Большо-о-ой такой, как портянка. Вот так-то. До встречи в эфире.

И отключился. Кажется, в конце разговора он опять хихикал, закрывая трубку ладонью. Ладно, пусть. Ведь не будет же он свою аудиокнигу давать слушать всем подряд? Нет, но ведь правда иногда диву даёшься, на что способен Максим. Аудиокнига! Чтобы слушать, когда до неё невозможно дозвониться! Да уж, этого от своего мужа Александра никак не могла ждать.

Хотя в первую же их встречу подумала, что от этого типа можно ждать всего, чего угодно. Нет, кажется, она подумала не так. Кажется, она подумала: этот тип способен на всё. Потом выяснилось, что первое впечатление её не обмануло. Максим был действительно способен на всё. Очень способен, ну просто очень…

Позитивное мироощущение сформировалось полностью. Теперь можно и за концептуалиста браться. Она будет читать о первой встрече этого очень лирического героя с его героиней, — наверное, тоже лирической, — а сама будет вспоминать о своей первой встрече с Максимом.

Надо же, он тоже запомнил, в чём она была одета! Как пленный немец под Москвой, подумать только… Бессовестный. Нет, если судить объективно, одета она была, мягко говоря, довольно странно. Особенно для того времени. Особенно — для Москвы. Ей всю жизнь казалось, что москвичи одеваются как-то… непонятно. Невесело как-то. И это при их почти поголовном пристрастии к фирменным шмоткам, последним крикам моды и импортному парфюму. Но в толпе на московских улицах взгляду не за что было зацепиться. Казалось, что в этой толпе абсолютно все одинаковы. И даже импортный парфюм у всех был одинаковым. И выражение лиц у всех было одинаковым. Тоже невесёлым. Ей всегда так казалось, даже в детстве, когда она не очень-то понимала в моде, в фирмах, в парфюме, и тем более — в выражении лица.

А в начале девяностых люди на московских улицах вообще будто полиняли. Все краски, и раньше-то не очень заметные, выцвели. И выражения лиц выцвели, и даже парфюм выцвел. Казалось, что Москва заполнена толпами бомжей. Если как следует присмотреться, на некоторых бомжах можно было заметить хорошие дублёнки или, например, золотые цепи. Некоторые бомжи ездили на дорогих иномарках, обедали в дорогих ресторанах и покупали дорогие шмотки в дорогих магазинах, расплачиваясь стодолларовыми бумажками, выдернутыми из толстой пачки, стянутой аптекарской резинкой. Общего впечатления бесповоротной полинялости это нисколько не меняло. Даже проститутки казались какими-то полинялыми, несмотря на розовые шубки, красные кожаные юбки, ажурные чулки и косметику с золотыми блёстками. Наверное, состояние бомжеватости было тогда общим внутренним ощущением, и это неизбежно сказывалось и на облике, и на манере поведения, и на выражении лица. В толпе тогда резко выделялись иностранцы. Не потому, что были одеты по-другому. Хотя и поэтому тоже, потому что одеты они были, как правило, светлее. Но главное отличие было в том, что им было интересно. Кто их знает, что именно им было интересно, — может быть, они с интересом ждали, когда и чем закончится многолетняя агония этой огромной и до сих пор не изученной ими страны. Во всяком случае, толпа бомжей подозревала иностранцев именно в этом. Ишь, как смотрят! Как будто им не страшно жить. Как будто в глубине души им не хочется взять автомат Калашникова и поливать всё вокруг длинными очередями, пока патроны не кончатся. Как будто они не боятся заговаривать с незнакомыми людьми. Как будто они имеют право смеяться. Как будто они лучше других.

Этот дядька, водитель старой тёмно-синей иномарки, сначала почему-то принял Александру за иностранку. Заговорил на плохом английском, а когда она сказала, что понимает и по-русски, перешёл на плохой русский и заломил такую цену, что она чуть не расплакалась. Получалось, что если она поедет в больницу к Людмиле на машине, то на обратный билет из Москвы денег уже не хватит. А в метро со всеми своими сумками и пакетами она просто не справится. И в троллейбусе не справится. К тому же, до троллейбуса всё это ещё надо как-то дотащить… Она села на самую большую сумку и стала думать, что делать дальше. Получалось, что надо оставлять в камере хранения всё, что она не сможет унести за один раз, а потом возвращаться и частями перетаскивать сумки в больницу. Ну, и ничего страшного. За три поездки она всё перевезёт.

— Ну, и ничего страшного, — сказала сама себе Александра, поднимаясь с самой большой сумки. — Глаза боятся, а руки делают. Подумаешь — три ходки на метро! Где наша не пропадала… Может, и не помру.

— Так ты русская, что ли? — спросил дядька из иномарки.

Оказывается, он никуда не делся, а стоял где-то сбоку, ждал, когда иностранка одумается и поймет, что у неё нет другого выхода, кроме как отдать свои иностранные деньги ему, а не какому-нибудь бомжу, у которого не иномарка, а вообще «Жигуль».

— В какой-то степени, — машинально ответила Александра, прикидывая, как теперь волочь всю свою поклажу назад, в здание вокзала. — Все мы в той или иной степени русские… Ой, извините, вы, наверное, меня ждёте, да? Ради бога извините! Я вас от дела оторвала, вы бы уже, наверное, кого-нибудь взяли, а я влезла не вовремя… Я не знала, что так дорого… Я… в общем, я неплатёжеспособна. Извините, пожалуйста.

— Да ладно, чего там, — сказал дядька. — Какое там дело, никакого дела, уже второй час на месте стою. Совсем пассажиров нет, наши-то сейчас все неплатёжеспособные. И ты вот тоже не иностранка. М-да-а-а… Чего ж ты столько набрала, что рук не хватает? Вот ведь бабы бестолковый народ. Наберут товара, а допереть — силы нет. Жадность это всё.

— Это не товар, — возразила Александра. — Это гуманитарная помощь. Соседи для Людки в больницу собрали, кто что мог. Как бы я отказалась? Они, наверное, последнее отдавали — а я откажусь?

— Людка — это кто? — помолчав, спросил дядька.

— Подруга. Работу здесь нашла, на собеседование приехала, а в первый же день ногу сломала. Вон какой гололёд. Как-то плохо сломала, операцию делали. Теперь долго лежать придётся, а у неё с собой ни одежды, ни продуктов, ни денег… Ведь она только на один день ехала, только на собеседование, потом должна была вернуться за вещами, если бы её приняли. Или насовсем вернуться… Нам из больницы только вчера сообщили. Вот все и собирали, кто что успел.

— У неё что же, никого нет? — с сочувствием спросил дядька. — Она совсем одинокая, Людка-то? И даже барахло привезти некому, кроме тебя?

— Почему это она одинокая? — обиделась Александра. — Ничего она не одинокая. У неё все есть — и мать, и дочка, и я… Только мать и дочка сейчас болеют, простудились сильно, куда им, таким больным, ехать… А привезти всё это поскорее надо было, Людка совсем без всего, а в больницах сейчас — сами знаете… Говорят, даже постельного белья нет. И кормят как попало.

Дядька помолчал, повздыхал и неожиданно сказал:

— Ну, давай твои хархары грузить, поедем уже, чего тут на морозе торчать…

— Так я же неплатёжеспособная, — грустно напомнила Александра.

— Да понял я, — тоже грустно ответил дядька. — Что ж теперь… Все мы нынче неплатёжеспособные… Что тут у тебя потяжелей? Давай-ка я вот эти баулы прихвачу, а ты пакеты бери. Ишь, нашли на кого такую тяжесть навесить… Самая здоровая она… Ну, шевелись, чего задумалась… Ты не задумывайся, я всё равно уже домой хотел, мне до больницы как раз по пути. Вперёд садись, сейчас я печку включу, мигом согреешься.

Дядька подхватил сразу несколько сумок и понёс их к своей иномарке, на ходу что-то ворча о самых здоровых, которым всегда приходится отдуваться за самых больных. Александра взяла два оставшихся пакета и посеменила за ним, прикидывая, сколько она может отдать за такси. Сумма была стыдная, раз в десять меньше той, которую называл дядька. Может быть, он согласится взять ещё банку варенья? Или это уж совсем неприлично предлагать? Но вряд ли в Москве можно найти настоящее малиновое варенье, а если даже и можно, то это такие деньги… Предлагать или не предлагать? Дядька запихнул её поклажу на заднее сиденье, включил печку, сел за руль, придирчиво проверил, как Александра пристегнулась ремнём, и с неожиданным облегчением сказал:

— Ну и хорошо, что не иностранка. Гороскоп сегодня всё равно зарабатывать не рекомендует. По гороскопу сегодня надо помогать ближним бесплатно. То есть даром. Ты гороскопы-то читаешь?

Александра чуть не призналась, что гороскопы она не читает, гороскопы она пишет, но вовремя прикусила язык. Дядька руководствовался гороскопом, помогая ей, а выходит, что его кто-то надул в её пользу. Может быть, она сама и надула. Это было очень стыдно.

— Ну, зачем же бесплатно? То есть даром… У меня немножко денег есть. — Александра неловко помялась и всё-таки решилась: — У меня еще варенье есть, малиновое, очень хорошее. Две баночки. Я одну Людке оставлю, а другую вам отдам. Это ничего?

— Да ладно тебе, — буркнул дядька. — Говорю же: по пути. Себе варенье оставь. Насквозь простуженная. Ну, поехали… Господи, скользко-то как…

Машина медленно тронулась с места, объезжая площадь по периметру, уже даже начала набирать скорость, но вдруг резко остановилась, испуганно взвизгнув тормозами. Александра качнулась вперёд и чуть не выронила банку с вареньем, которую как раз доставала из пакета, — решила всё-таки дядьке отдать, а то бесплатно, то есть даром, — это как-то нехорошо…

Дядька чертыхнулся сквозь зубы и злобно пробормотал:

— Обдолбанный, что ли? Развелось их… Давить надо было.

Александра отвлеклась от банки с вареньем, подняла голову и увидела, что машина стоит, упираясь в какого-то типа, как в ствол дерева. Вот именно такое впечатление и было: тип стоял, как вкопанный, сдвинуть с места его было невозможно, придётся объезжать. Дядька пошарил под сиденьем, вытащил монтировку и полез из машины. Ну вот, сейчас начнётся такое, о чём каждый день сообщают в криминальной хронике… Александра открыла дверь со своей стороны и тоже собралась вылезать из машины.

— Батя, извини, — громко сказал вкопанный перед радиатором тип, поднял ладони вверх и стронулся с места. — Форс-мажор… С моей тачкой проблемы, полчаса стоим, разбираемся, всё никак не разберёмся. А мне на встречу надо ехать — зарез!

— На встречу тебе надо! — заорал дядька, размахивая монтировкой. Но нападать на этого типа, кажется, не собирался. — На тот свет тебе надо! Прямо под колёса суёшься! Гололёд! А если бы резина лысая?! А если бы тормоза стёртые?! А если бы я не успел?!

— Но ты же успел, — примирительно сказал тип. — И резина у тебя в порядке, я же вижу. И тормоза как у танка. Слушай, поехали уже, правда некогда.

Тип отвернулся от дядьки и стал обходить машину, явно направляясь к той двери, за которой притаилась Александра. Дядька торопливо семенил за ним, всё ещё размахивая монтировкой и крича, что он не собирается из-за какого-то идиота на нарах париться, а если этот идиот не был бы таким идиотом, то заметил бы, что вон там, рукой подать, целое стадо машин, или ему, идиоту, двести метров пешком до них пройти западло?

— Да ладно уже, — совсем мирно и даже, кажется, смешливо сказал тип. — Меня даже сеструха так не гнобит. Не кричи на морозе, простудишься… Двести метров! Чего двести метров топать, если ты сам подъехал? О! А тут у тебя кто это?

Это тип увидел Александру.

— Это у меня пассажир! — по инерции сердито крикнул дядька. — Я занят! Я человека везу, не видишь, что ли? Не видит, а сам под колёса суётся!

Тип молчал и смотрел на Александру. Александра тоже молчала, смотрела на типа и машинально разворачивала бывшую Славкину пелёнку, в которую была закутана банка с вареньем.

— Иностранка, что ли? — с некоторым удивлением спросил тип. — Ну, всё равно… Я втрое заплачу. Отвези ты меня ради бога, мне правда позарез надо.

Александра опять чуть не заплакала. Сейчас дядька-таксист высадит её, выгрузит всё её барахло и повезёт этого типа туда, куда тому позарез надо. А она останется на обочине, а до камер хранения расстояние теперь в сто раз больше, а вернуться поближе к вокзалу дядька, конечно, не захочет. Этот тип готов платить в три раза больше! Богатенький тип. Конечно…

— А у тебя что, есть малиновое варенье? — вдруг с интересом спросил дядька у этого богатенького типа. И почему-то похлопал монтировкой себе по ладони.

— Варенье? — Тип с недоумением оглянулся, подумал, серьезно ответил: — Понятия не имею. Наверное, есть. Надо у сеструхи спросить… А что?

— Ну, вот когда спросишь, тогда и приходи, поговорим… — Дядька потерял интерес к разговору и пошёл вокруг машины, явно собираясь занять своё водительское место. На ходу снял с крыши клетчатый маячок, бросил его на заднее сиденье, в кучу сумок и пакетов, сел наконец за руль и захлопнул дверцу. Сунул монтировку под сиденье, потёр ладонью грудь и с досадой сказал: — Инфаркт когда-нибудь заработаю… Ишь ты — иностранка! Как будто только иностранцев можно возить. Девочка, закрывай дверь, не лето… Поехали.

Александра почувствовала оглушающее облегчение и опять чуть не заплакала — теперь уже от радости. И тут же устыдилась своей радости — типу-то ведь тоже надо куда-то срочно ехать, а теперь он вовремя не попадёт на эту свою встречу. Из-за неё.

— Извините, — сказала она, виновато глядя в глаза этого типа. — Извините, пожалуйста, но мне правда очень нужно ехать. У меня подруга в больнице, после операции, совсем одна, у неё даже необходимого нет, так что вот… Извините меня.

Она сунула банку с вареньем водителю в руки, вытерла бывшей Славкиной пелёнкой нос и осторожно потянула дверцу на себя. Тип дверцу придержал, молча потаращился на Александру, глянул мимо неё на водителя — или на банку варенья в его руках? — потом сам захлопнул дверцу и шагнул назад. Наверное, сообразил, что проще пройти двести метров до вокзала и выбрать любую машину из целого табуна, который там пасётся.

Нет, не сообразил. Хлопнула задняя дверца, зашуршали отодвигаемые в сторону сумки и пакеты, водитель оглянулся, побагровел и потащил из-под сиденья монтировку, а тип за спиной Александры деловито сказал:

— Больница — это серьезно. Ладно, батя, раз такое дело, то сначала в больницу, а потом меня отвезёшь. Заплачу, сколько скажешь. Правда, варенья у меня с собой нет, но потом можем заехать к сеструхе, у неё наверняка есть, может, даже и малиновое… Ну, едем мы или еще побазарим?

Водитель оставил монтировку в покое и вопросительно уставился на Александру. Александра обернулась и вопросительно уставилась на типа. Тип сидел с таким видом, как будто только что получил Нобелевскую премию и готов принимать поздравления, и вопросительно смотрел то на водителя, то на Александру: ну что, мол, не поздравляете, господа? Пора, мол, пора… Тип отогнул рукав кожаной куртки на меху, глянул на дорогие часы и голосом Нобелевского лауреата важно произнёс:

— Ну, что, господа? Я думаю — пора.

Александра засмеялась, чихнула, опять вытерла нос бывшей Славкиной пелёнкой и неожиданно для себя сказала:

— Вы совсем не похожи на бомжа. Спасибо.

Водитель вздохнул, бормотнул себе под нос что-то вроде «двести метров, дойти два шага, лень-матушка», засунул монтировку под сиденье и тронул машину с места. Тип хмыкнул, повозился, устраиваясь поудобнее, и с интересом спросил:

— Это почему же я на бомжа не похож? Потому что всё своё с собой не ношу?

И со значением пихнул локтем гору сумок и пакетов, занимающих две трети заднего сиденья.

— Да это не моё, это чужое… — Александра представила, как она будет доставлять всю эту гору от машины до палаты, где лежит Людмила, и вздохнула. — То есть не чужое, а Людкино… То есть — для неё… для Людмилы, я же говорила, она в больнице, а с собой — ничего. В больницах сейчас — сами знаете, какое положение.

— Откуда мне знать? — удивился тип. — Я не знаю. Я не болею.

— Это вам повезло, — сказала Александра и суеверно поплевала через левое плечо. — Хорошо, что не болеете, тьфу-тьфу-тьфу, и не болейте, сейчас это очень трудно — болеть… и дорого страшно. В больницах — вообще ничего, шаром покати, даже постельного белья нет, вот, я уже рассказывала нашему водителю… Да это общеизвестный факт, это и в газетах без конца пишут, и по телевидению говорят. А толку — никакого. А Людмиле еще не известно, сколько лежать. И кормёжка там — сами знаете… А, да, вы не знаете. В общем, только чтобы с голоду не умереть. А больному человеку требуется усиленное питание. Вот и приходится всё из дому брать, что ж теперь поделаешь…

— Что, и продукты из дому? — удивился тип и потрогал бок одного из пакетов. — Вы что, и еду ей везёте? Мешок картошки, что ли? Оригинально. Может, удобней всё-таки там, прямо на месте, заказать всё, что нужно? Заплатить санитарке — и всё, никаких проблем. Доставит в лучшем виде — хоть из магазина, хоть из ресторана, хоть из собственной кухни.

Водитель неопределённо хмыкнул и качнул головой. Александра отвернулась от типа, некоторое время смотрела сквозь лобовое стекло, пытаясь подавить внезапный приступ злости, потом подумала, что этот тип, может быть, вовсе не виноват в том, что деньги ей на дорогу собирали всей улицей и всем трудовым коллективом, а собрали столько, что даже на такси не хватает… Не оборачиваясь, сдержанно сказала:

— Да, я знаю: деньги — величайшее изобретение человечества. Эквивалент труда. Общий знаменатель материальных ценностей. Конечно, конечно… Извините за любопытство: вам зарплату вовремя выдают?

— Мне зарплату вообще не выдают, — самодовольно сказал тип. — У меня никакой зарплаты нет. У меня свой бизнес. Я сам себе выдаю, сколько потребуется.

— А, ну тогда, конечно, вы сможете заказать всё, что нужно, там, на месте… Я имею в виду — в больнице. Если вдруг туда попадёте… — Александра помолчала и опять поплевала через левое плечо. — Но всё равно не дай бог. Потому что если вы будете болеть, то кто же вашим бизнесом будет заниматься? Так и разориться можно…

И опять поплевала через левое плечо.

Тип за её спиной неожиданно засмеялся. Совсем неожиданно, она-то думала, что он должен рассердиться. Ведь можно считать, что она ему нагрубила, правда? Александра обернулась и присмотрелась к типу повнимательнее. Нет, правда не сердится, и смеётся так… так хорошо, и смотрит открыто, и глаза у него весёлые, серые, но какие-то яркие. Да и весь он яркий, несмотря на чёрную одежду, довольно смуглый цвет лица и тёмные волосы.

— Что? — заговорщическим тоном спросил тип, как следует нахохотавшись. И даже вперёд наклонился, как будто готовился услышать по секрету страшную тайну. — Что, не нравлюсь я вам? Классовая ненависть спать мешает? Признайтесь честно, чего там…

— Нет, вы мне как раз нравитесь, — честно призналась Александра. — И классовая ненависть мне спать не мешает… А из какого вы класса, если не секрет?

Тип опять радостно захохотал, а Александра опять с удовольствием слушала его смех и рассматривала его смуглое лицо и яркие серые глаза. На его ярких серых глазах от смеха даже слёзы, кажется, выступили. Тип перестал смеяться, отёр глаза ладонями и гордо заявил:

— А я из того класса, которого у нас пока нет. Можно сказать, я деклассированный элемент. А вы из какого класса?

— Из параллельного, — сказала Александра. — Я всю жизнь почему-то из параллельного класса… Вы почему без шапки ходите? По такому морозу!

— Так я разве хожу? — удивился тип и зачем-то поерошил ладонью свои короткие волосы. — Я по морозу не хожу, я по морозу в машине езжу. И по жаре тоже. И по любой погоде. А в машине у меня климат-контроль.

Он хвастался так радостно и откровенно, что это даже не вызывало раздражения. Во всяком случае — у Александры. А водитель всё-таки проворчал:

— Ага, климат-контроль… Видать, крутая тачка-то? Ну-ну. А как ехать куда срочно — так левака ловить?

— Это со мной впервые, — скорбно сказал тип и тяжело вздохнул. — В своё оправдание могу сказать одно: сломалась не моя тачка, а Митькина… Ну, это юрист мой, мы с ним вместе на встречу должны были, а он вон чего! Не мог нормальную машину купить, жлоб. Теперь опоздаем оба. Накрылась сделка, к бабке не ходи.

— Так и ехали бы вместе на твоей, раз уж она такая нормальная, — без всякого сочувствия сказал водитель. — Или ты свою экономишь?

Александра опять подумала, что тип должен бы рассердиться. Но он опять не рассердился. Даже стал оправдываться:

— На моей дядя Петя уехал. Это мой водитель. Ему срочно надо было, у него проблемы дома… в общем, у него серьезные проблемы. Он отпросился, а тут как раз позвонили, что ждут, вот мы на Митькиной и… застряли.

— А, тогда ладно, — сказал водитель. — Тогда мне с тобой всё ясно, бизнесмен деклассированный… Девочка, вот она, больница твоя. Теперь куда, в ворота въезжать, что ли?

— Не знаю, — растерялась Александра, увидев за кирпичной оградой не одно здание, а чуть ли не целый квартал. — Надо бы спросить кого-нибудь, где приёмный покой. В приёмном покое всегда знают, где кто лежит. И вещи я там могла бы пока оставить.

— Беру командование на себя, — неожиданно сказал тип. — Батя, ты мой водитель, девушка, вы моя жена. Меня зовут Максим. Вас-то как зовут?

— Борис Николаевич, — ответил водитель. — А что?

— Круто, — одобрил тип по имени Максим. — Жена, ау, тебя-то как называть?

— Александра, — ответила Александра. — А зачем это…

— Так надо, — строго перебил её Максим. — Всё для пользы дела, сейчас сама увидишь. Но Александра — это как-то официально. Будешь Шурочкой. Батя, стой, вон кто-то весь в белом, наверное, абориген. Сейчас он нам всё и расскажет, и покажет, и поможет, и спасибо скажет… Главное, вы оба мне не мешайте, и всё сложится самым восхитительным образом.

И ведь правда — всё сложилось самым что ни на есть восхитительным образом! На больничной территории посторонним машинам находиться не полагалось — а они подъехали к самому отделению! Время для посещений должно было начаться только через пять часов — но об этом никто из медперсонала не вспомнил! В палату к послеоперационным никого не пускали — а Максиму выдали два белых халата, две марлевые маски и две пары бахил, и они спокойно вошли к Людке, таща во всех руках сумки и пакеты, а те, на которые у них самих рук не хватило, за ними тащили две девочки, тоже в белых халатах, наверное, медсёстры. Александра так и не поняла, как тогда у Максима это получилось: ведь и вправду им и рассказывали, и показывали, и помогали, да еще и спасибо говорили! Особенно её потрясла сестра-хозяйка, которая через каждые пять минут подбегала к Максиму и докладывала, куда чего из принесённых вещей она положила, кто за них отвечает, в каком холодильнике будут храниться продукты, а потом вообще принесла в палату свежезаваренный чай — Людке, Александре и Максиму. В палате с Людкой лежали еще две женщины, одна из них всё время стонала — сильно поломанная, в аварию на дороге попала. Максим о чём-то пошептался с сестрой-хозяйкой, ушёл, вернулся с пожилым врачом, пошептался и с ним тоже, оба ушли, Максим вернулся с медсестрой, которая тут же сделала сильно поломанной женщине укол. Женщина перестала стонать и почти сразу уснула. Максим опять стал шептаться с медсестрой, кажется, задавал вопросы, она с готовностью и с некоторым опасением о чём-то ему рапортовала. Максим внимательно выслушал рапорт, покивал головой и опять куда-то ушёл. Медсестра задержалась в палате, якобы для того, чтобы поправить одеяла на больных, проверить, закрыта ли форточка, заглянуть в температурные листы, то, сё… А сама всё косилась на Людку и Александру, и было совершенно ясно, что девчонка едва сдерживает жгучее любопытство. Наконец не сдержала:

— Это у вас муж кем же будет? Депутат какой? Или уж я даже и не придумаю, кто такой…

— Да это вовсе не муж… — начала Александра.

Людка сделала страшные глаза, ущипнула Александру за руку и быстро сказала:

— Да это вовсе не муж тут главный. Был бы он главным — сидел бы да командовал, а Шурка бегала бы да распоряжения выполняла. А он сам бегает, Шурка вон сидит, слова не скажет — он и без слов её понимает. Ты что, Нин, сама не заметила, что ли?

— Ещё бы не заметить… Это да, без слов понимает. Вот я и говорю: повезло вам с мужем.

Медсестра Нина пооглядывалась, безуспешно придумывая себе ещё какое-нибудь занятие в этой палате, ничего не придумала, вздохнула и ушла. Как только за ней закрылась дверь, Людка опять сделала страшные глаза и грозно прошипела:

— Быстро колись: это что за перец? Где ты его подцепила?

— В такси, — почему-то виновато ответила Александра, сдвинула марлевую маску и вытерла нос бывшей Славкиной пелёнкой, которую так и таскала с собой. — Я его не цепляла, он сам подсел. Ему на какую-то срочную встречу надо было, а у него машина поломалась.

— Срочная встреча! — возмутилась Людка. — Ой, ну ты, мать, убогая! Как ребёнок, честное слово! Какая срочная встреча?! Он тут второй час как заведённый шустрит! А она — «срочная встреча»! Слушай, а может, он бандит какой?

— Да нет, это вряд ли. У него глаза весёлые… — Александра подумала и добавила: — Да какая разница? Мне за него замуж не выходить.

— А вот этого я бы не стала столь категорично утверждать, — важно сказала Людка. — Этот вопрос требует серьезного рассмотрения. Если он действительно не бандит. И не депутат, не дай бог. Политиков нам тоже не надо.

— Прекрати! — рассердилась Александра. — Опять ты меня пристроить пытаешься? Мне ведь обидно, как ты не понимаешь… К тому же — нам вообще никого не надо, мы и сами прекрасно справляемся. Вот ты поправишься, мы тебе хорошую работу найдём, может быть, даже с проживанием, на всём готовом, а деньги экономиться будут, а мы с Евгенией Семёновной уж точно не пропадём, а со Славкой — никаких проблем, Славка у нас умный ребёнок… Зачем нам кто-то чужой? Сами справимся, вот увидишь. Ничего, прорвёмся. Ты, главное, выздоравливай быстрее.

— Быстрее… — проворчала Людка. — Говорят, ещё, как минимум, месяц проваляюсь. Накрылась работа. И потом ничего не известно… Кто на работу колченогую возьмёт?

— Это кто тут у нас колченогий?

Максим вошёл потихоньку, наверное, уже несколько минут слушал, и не известно, что он успел услышать. Александра вытерла нос бывшей Славкиной пелёнкой, поправила марлевую повязку и оглянулась. И опять удивилась, до чего он яркий. Нет, вряд ли бандит. И не политик, это уж точно. Но всё равно — что она о нём знает?

— Вы ведь на какую-то встречу спешили, — настороженно напомнила она. — А сами здесь уже второй час. Опоздаете, в конце концов. Дядька этот, таксист, ждёт, наверное?

— На встречу я опоздал, — жизнерадостно доложил Максим. — Ничего непоправимого, Митька успел позвонить, договорились на завтра… Дядьку-таксиста я отпустил. Он тебе привет передавал и велел благодарить за варенье. Я хотел отобрать, да он ни в какую… Говорит, такого заработка у него сроду не было. Вот ведь интересный народ: за варенье благодарит, а за живые деньги — ни мур-мур. Как так и надо.

— Сегодня по гороскопу надо не зарабатывать, а помогать ближним бесплатно, то есть даром, — вспомнила Александра, чихнула и опять полезла бывшей Славкиной пелёнкой под марлевую маску. — Вы ему много дали? Мы расплатимся, вы не беспокойтесь. Только не сразу, если очень много.

— Правильно, — откровенно обрадовался Максим. — Зачем сразу-то? Не горит. Я ваш адрес запишу, телефон, место работы, паспортные данные, особые приметы… Так что никуда вы от меня не денетесь. А Славка — это чей ребёнок?

— Наш, — в один голос сказали Александра и Людка.

— А поконкретнее можно? — спросил Максим после некоторого молчания и очевидной работы мысли. — Кто именно пацана родил?

— Никто, — хмуро ответила Александра. С какой стати он прицепился? Даже подозрительно. — Никто пацана не рожал. У нас девочка. Славка — это Ярослава.

— Ярославу я лично родила, — гордо сказала Людка. — И имя я сама придумала. Здорово, да? А Шурка меня ругала.

— Здорово, — согласился Максим как-то растерянно. — А Шурка тогда у нас кто? Ну, ребёнку-то?

— А Шурка — мать моего ребёнка, — так же гордо ответила Людмила. Александра посмотрела на неё с благодарностью. — А ты зачем всё выспрашиваешь? Ты, случайно, не бандит?

— Я не бандит, — серьёзно сказал Максим. — И не случайно, а по глубокому внутреннему убеждению… И я не выспрашиваю. Но ведь о собственной жене надо бы хоть что-нибудь знать.

Александра нахмурилась и приготовилась произносить суровую отповедь, но тут в палату заглянул давешний пожилой врач и уважительно позвал:

— Максим Владимирович! Вас на минутку можно? Тут некоторые вопросы провентилировать надо бы…

Максим вышел, и Людка тут же торжествующе заявила:

— А я что говорила?! Вот так-то, мать, от судьбы не уйдёшь. Конечно, если он правда не бандит.

— Ладно, мне уже пора, — скучным голосом сказала Александра. — Ещё билет взять надо, я же заранее не брала, не знала, когда к тебе попаду и вообще… Выздоравливай и не беспокойся о нас. Я телефон отделения запишу, звонить буду. А через неделю ещё приеду, если… если получится.

Она чуть не сказала «если денег достану». Совсем голова не работает. Наверное, это простуда так действует. Не хватало ещё, чтобы Людка сейчас думала о том, как они там без денег живут… Но Людка и так об этом думала.

— Шурка, ты вот что сделать должна, — сказала она деловито. — Помнишь, где коробка с пуговицами лежит? Ну вот… Там ещё кое-что есть. Я же не все свои цацки продала тогда… ну, когда думала, что нам совсем кранты. Там ещё ажурные серьги, моё обручальное кольцо и материн перстень с александритом. Серьги тяжёлые, и проба хорошая, за них, может, нормально дадут, даже если просто как лом отдашь.

— Не отдам, — хмуро сказала Александра. — Выкрутимся как-нибудь. Серьги старинные, к тому же — их тебе отец дарил. Не отдам.

— Отдашь! — Людка похмурилась, покусала губы и неожиданно весело заявила: — Хорошо, что я тогда обручальное кольцо моему козлу в морду не кинула. А ведь хотела кинуть! Но как-то забыла. Ну и правильно, оно нам самим пригодится. За него много не дадут, оно и раньше мало чего стоило, козёл сам его покупал, так что наверняка дешёвка. Но хоть что-то… А перстень на лом не отдавай. Очень уж хорош. Может, кто из богатеньких возьмёт. Пусть хоть так вещь сохранится, хоть даже и совсем у чужих.

— Пусть лучше у своих вещь сохранится. — Александра поднялась и стала запихивать в свой пакет бывшую Славкину пелёнку. — Будут у нас деньги, ты об этом не думай. Со мной на днях за накидку расплатиться должны. И еще за рекламу получу скоро. Евгении Семёновне ещё двух учеников нашли, вот выздоровеет — и тоже зарабатывать начнёт. А ты пока просто выздоравливай. Спокойно и по плану. Чтобы мы за тебя не боялись. Всё поняла? Ну и молодец. Пойду я. Завтра позвоню в отделение, если… если получится.

Она опять чуть не сказала совершенно не уместные в данных обстоятельствах слова: «если телефон не отключили». Всё эта простуда чёртова. Вот вернётся домой — и будет весь завтрашний день лечиться ромашковым чаем и настойкой шиповника. Если всю настойку шиповника не выпили сегодня Славка и Евгения Семёновна. А если даже и выпили — ничего. Им нужнее, а она и без всякого лечения всегда быстро выздоравливала. Только бы завтра удалось немножко полежать, только бы не пришлось куда-нибудь бежать, что-нибудь делать, спешить, но всё равно опаздывать, всё равно ничего не успевать… Что-то совсем она устала, совсем. Простуда чёртова. А к понедельнику надо целую полосу слепить. А голова совсем уже не варит. А на носу уже мозоль натёрла бывшей Славкиной пелёнкой. А место в вагоне попадётся опять рядом с туалетом. И дверь в тамбур будет хлопать всю дорогу. И на вопрос о кипятке проводница будет орать, что она не обязана… Только бы не зареветь, пока из палаты не вышла.

Александра уже взялась за ручку двери, когда за её спиной Людмила громко и торжественно продекламировала:

— Шурка! Я счастлива, что у моего ребёнка есть такая мать!

— Я тоже, — буркнула Александра, боясь оглянуться. — В смысле: мне тоже нравится мать моего ребёнка…

И торопливо выскочила в больничный коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Таких сантиментов она от Людмилы не ожидала, та вообще не была склонна ни к каким сантиментам. Плакать захотелось совсем уж нестерпимо.

Нет, сейчас ещё нельзя. Сейчас ещё надо найти лечащего врача, поузнавать у него, что там как… И телефон отделения записать. И сдать халат, бахилы и марлевую маску сестре-хозяйке. И забрать у неё свои сапоги и накидку. И добраться до вокзала. И купить билет…

Ничего, как-нибудь. Может, и не помрёт.

Александра прислонилась плечом к стене и закрыла глаза. Вот сейчас она немножко постоит так, немножко отдохнёт, немножко перестанет думать — и вперёд и с песней…

— Ну вот, я так и знал, — сказал голос Максима у неё над головой. — Ты что, спать здесь собралась? Прямо стоя? Оригинально… Сейчас я доктора свистну, пусть заодно и тебя немножко подлечит. Больница это или не больница? Пойдём, пойдём, не бойся, я тебя поддержу… Ты сама-то можешь идти? Или отнести лучше?

Он взял её за плечи и куда-то повёл, и ей было совершенно всё равно, куда он её ведёт, даже если он бандит. В конце концов, в таком состоянии она не представляла никакого интереса ни для сексуальных маньяков, ни для торговцев человеческими органами, ни, тем более, для заурядных грабителей. А Максим ни на кого из них не был похож. Хотя Александра не очень представляла, как должны выглядеть маньяки, торговцы органами и даже заурядные грабители. На всякий случай она уточнила:

— Вы не заурядный грабитель?

Про маньяков и торговцев органами она тоже хотела спросить, но забыла. Простуда чёртова, совсем голова не работает.

— Конечно, не заурядный, — ответил он очень серьёзно.

А она подумала, что он совершенно не чувствует слова. Это надо же такое ляпнуть! Совершенно не чувствует. Хотела спросить, чем отличается заурядный грабитель от незаурядного, но сил не хватило.

Что было после этого, Александра не взялась бы рассказывать под присягой. То есть не то, чтобы она совсем уж ничего не соображала… Нет, наверное, что-нибудь всё-таки соображала, потому что слышала вопросы врача и даже отвечала на них, сама что-то о Людмиле спрашивала, вспомнила, что хотела записать телефон отделения, — и записала, перед тем, как выпить предложенную врачом мутную жидкость, долго выясняла, что это такое, не имеет ли побочных эффектов, не содержит ли психотропных веществ… Ей дали какую-то бумажку, где было всё написано про эту жидкость, и она старательно читала её вслух, всё равно ничего не понимая, потому что Максим хихикал над ухом, и это очень мешало. Тогда она бросила недочитанную бумажку на стол, сказала по привычке: «Может, и не помру», — и залпом выпила мутную жидкость, которая оказалась нисколько не противной, а очень даже ничего, потому что пахла апельсином и была горячей.

Вот так примерно ей запомнился тот отрезок времени.

Максим потом рассказывал совершенно по-другому. Он рассказывал, что она была в глубокой коме, но этого никто, кроме него, не понял. Потому что она эту кому перенесла на ногах, и даже немного походила на этих ногах, а потом, не выходя из комы, довольно связно беседовала с медиками, и они с ней беседовали, совершенно не замечая, что она находится в глубокой коме, а ещё медики… И ту мутную жидкость дал ей вовсе не врач, а Максим, у него с собой были импортные быстрорастворимые и быстродействующие таблетки от насморка и простуды, вот он и растворил пару таблеточек, потому что во всей больнице не было ничего такого быстродействующего, а ещё больница… Но аннотации к ним у него не было, поэтому он подсунул ей аннотацию к противоблошиному ошейнику для кошек, этот ошейник он для сеструхиной кошки как раз накануне купил, но не успел завезти, так и таскал в кармане вместе с аннотацией…

В общем, первое впечатление её не обмануло: этот тип был способен на всё…

Телефон на столике угрожающе зажужжал и приготовился атаковать вазу с рябиновыми ветками.

— А ещё у тебя вместо сумки был пакет с «Битлами», — без предисловия сказал Максим. — А кошелёк и паспорт ты вытаскивала из-за пазухи. Видишь, я всё помню, а ты сомневалась.

— Отчёт не хочешь читать, да? — с пониманием спросила Александра. — Лентяй. Сачок. А ещё в олигархи намылился.

— Я зря позвонил? — испугался Максим. — Ты уже работаешь? Я тебе помешал? Я больше не буду. Я буду отчёт читать, вот прямо сейчас, вот прямо сию же секунду… Это я так, задумался чего-то. Вспоминать стал. Ну, вот и… вот.

— Да я тоже не работаю, — призналась Александра. — Тоже чего-то задумалась и стала вспоминать. Максюха, а какое у тебя от меня первое впечатление было? Я сейчас не про одежду, а вообще.

— Правильное у меня первое впечатление было, — уверенно сказал Максим. — У меня всегда первое впечатление — самое правильное. Я сразу понял, что ты упрямая, как осёл.

— Ну, здрасте, — обиделась Александра. — И Славка то же самое говорит! Почему хоть упрямая? Главное — как осёл!

— А потому, что обедать со мной не захотела. И переночевать у сеструхи не захотела. Даже у сеструхи! А я ведь без всяких намерений, всё по-честному… И с дядей Петей на машине ехать не захотела. Упёрлась, как осёл: билет на поезд, билет на поезд! Обязательно сегодня, обязательно сегодня! Конечно, как осёл. Я ж говорю: первое впечатление самое верное.

Александра помолчала, повздыхала и с надеждой спросила:

— И с тех пор ты не изменил своего мнения?

— Изменил, — с готовностью признался он. — Ты упрямая не как осёл, а как два осла. Или даже три.

— Иди читать свой отчёт, — сурово приказала она. — И пусть тебя греет мысль о возможном олигаршестве. А мне тоже поработать пора. Пока ты не разорил наше издательство. Пока.

— Пока, — эхом отозвался Максим. — Пока-пока… Пока не разорил…

Кажется, он опять хихикал, закрывая трубку рукой. Неужели он все их телефонные разговоры записывает? Надо всё-таки как-нибудь послушать эту его аудиокнигу. Может быть, хоть тогда она поймёт, о чем они всё время говорят.

А пока всё-таки следует поработать. Уже третий час, а она только две главы прочитала. И то не уверена, что именно две главы. Делит-то она книгу на главы совершенно волюнтаристски, просто где отрывается от чтения — там и конец главы. И начало следующей. В каком месте она оторвалась в прошлый раз? А, вот в этом: «Я ещё не понимал, что уже дождался… Я ещё не понимал, что уже дождался… Я ещё не понимал…» Странно. Почему одна фраза несколько раз повторяется? Ошибка набора или этот нервный концептуалист думает, что изобрёл новый литературный приём? Ладно, пока надо просто на полях отметить, а там разберёмся. Заодно пусть в этом месте и начинается третья глава. Александра устроилась поудобней, написала своей любимой ручкой на полях вёрстки «Глава 3» и стала читать.

Глава 3

Я ещё не понимал, что уже дождался…

Я ещё не понимал…

И даже на второй день, когда сидел у Марка в кабинете, вместо того, чтобы ехать в Сочи, сидел, ничего не делал, смотрел на дверь, ждал чего-то, — даже тогда я ещё не понимал, что уже дождался.

Или понимал. Просто не хотел признаваться себе. Кто же хочет признаваться себе в сумасшествии? Никто не хочет. И я не хотел. Это потом уже всё равно стало, а тогда было ещё не всё равно. Тогда я ещё мог думать о том, что вот в Сочи поехал не я, а кто-то другой. Хотя кто поехал — этого я даже узнавать не стал. Может, кто-то и говорил, не помню. Помню, что не думал об этом. Не помню, о чём думал. Наверное, ни о чём. Просто сидел и ждал.

Нет, помню, о чём думал! Я думал: вчера, когда Марк увёл её к Главному, я тоже вот так сидел и ждал. Наверное, целый час. Марк наконец вернулся, один. Я удивился, что она не вернулась, не могла же она уйти без своей синей куртки на белом меху, и рукава завёрнуты так, что получились белые меховые манжеты. Куртка наверняка из Японии, наверняка. Лилия сама говорила, а она в таких вещах никогда не ошибается. Такая куртка на всю Москву одна. То есть теперь две, но эта всё-таки другая. Наверное, по другим лекалам сшита. Ну, не важно. Дело не в этом. Дело в том, что она не могла уйти без своей куртки. Или могла? Наверное, я тогда уже ничего не соображал, потому что даже спросил у Марка:

— Она что, ушла?

— В приёмной сидит, — сказал Марк и противно захихикал себе под нос. — Катерина её чаем поит. Катерина! А? Главный хотел кофием напоить, коньячку предлагал — не стала. Главный! А? Выходит, ничто человеческое и ему не чуждо. Да ей кому угодно голову заморочить — раз плюнуть. Проще пареной репы. Кака-а-ая женщина… Ну, да ты сам видел, что я тебе объясняю.

Мне захотелось ударить Марка. Всё-таки он бывает очень неприятным. Это его хихиканье себе под нос… И словечки эти якобы простонародные — раз плюнуть, проще пареной репы… И Марк всегда говорит не «кофе», а «кофий». Знает, что правильно говорить — «кофе», но говорит всё равно неправильно. Вроде как шутит. Это тоже неприятно. Когда достигаешь определённого положения, так и вести себя надо соответственно. Незачем всем подряд свою демократичность показывать. И о Главном незачем так болтать. Может, для него что Главный, что его секретарша — всё равно, но болтать незачем. Тем более — говорить, что кто-то отказался от угощения Главного, а с секретаршей чай пьёт. Марк, конечно, из такого круга, что ему наплевать, как на его болтовню может посмотреть Главный. Но болтать всё равно незачем.

Я уже потом понял, что мне захотелось ударить Марка не за это. Он всегда болтал, не задумываясь. Никто на это внимания не обращал. И я не обращал. По крайней мере, ударить его мне никогда не хотелось. А сейчас вот захотелось.

Потому что он сказал «кака-а-ая женщина». Он не имел права так о ней говорить. Он вообще не имел права о ней говорить, никак. Это пошло — обсуждать её со всеми. Давать свои пошлые оценки.

Я встал и молча пошёл из кабинета. Марк противно захихикал себе под нос и сказал за моей спиной:

— В приёмной, чай пьёт.

Я вышел и хлопнул дверью.

Мама говорит, что нельзя хлопать дверью, когда выходишь. Это признак слабости. Нельзя, чтобы другие видели твою слабость. Всегда надо искать сильные аргументы, а не хлопать дверью.

Ударить Марка — это был бы сильный аргумент. Но такой сильный аргумент я себе позволить не мог. Это сразу бы всё разрушило. Абсолютно всё. В моём возрасте начинать с нуля нельзя. Некоторые начинают, но, по-моему, это даже стыдно. Бессмысленно. Ну, начнёшь с нуля, пройдёшь все круги по новой, может быть, достигнешь к старости того же, что уже было. На поминках будут говорить про непростую жизнь, взлёты и падения, мужественное преодоление трудностей. Бессмысленно. Только идиоты создают себе трудности, чтобы потом их мужественно преодолевать.

Я вышел в коридор, хлопнул дверью и остановился. Не мог решить, куда теперь идти. Хотя знал, что надо идти к себе в отдел, мне надо было большой кусок дописать. Помню, я тогда пожалел, что накануне не дописал. Теперь вряд ли допишу, то есть — сегодня точно не допишу, времени совсем не осталось. Не знаю, почему я так подумал. Была середина дня, до вечера я бы сто раз что угодно дописал. Но тогда подумал, что времени не осталось, всё равно не успею, так что можно на завтра отложить. Я никогда ничего не откладываю на завтра. И вообще терпеть не могу такую привычку, ни в ком. Мама говорит, что организованность — это главное качество, которое необходимо для достижения успеха. Если какие-то, даже мелкие, дела всё время откладывать на завтра, так можно и всю свою жизнь на завтра отложить. Мама знает массу примеров, когда способные и неглупые люди так и не сумели ничего добиться, потому что были неорганизованными. Я тоже массу таких примеров знаю.

Я стоял в коридоре и думал, что успею завтра дописать. Не хотелось идти в отдел, просто не хотелось. Гнусная каморка, два на два, без окна, вечно электричество включено. Бывшая кладовка. В прошлом году я сам попросил Марка, чтобы он посодействовал получить мне эту каморку. Сказал, что могу писать только в полном одиночестве. Марк посодействовал, и я ходил, как будто мне орден дали. Марк тоже радовался. У всех был просто отдел, в одной комнате все сидели — и редактор отдела, и сотрудники. А у нас был кабинет редактора отдела и сам отдел, моя каморка. На эту каморку многие претендовали, а отдали мне. Тогда я очень этим гордился. Поставил туда письменный стол, два стула, две полки на стену повесил. Больше ничего не влезло, даже вешалка, так что верхнюю одежду я оставлял в кабинете у Марка. Это не имело значения, от кабинета Марка у меня тоже ключи были. А от моей каморки — только у меня. Мне все завидовали. Я сказал завхозу, что мне нужна табличка на дверь, он обещал заказать. Но всё не заказывал и не заказывал. Наш завхоз — как раз из тех, кто понятия не имеет об организованности. Потому до сих пор и завхоз. Мужику под пятьдесят, наверное, а он всё завхоз. Я бы таких сразу увольнял. Или вообще на работу не принимал. Потому что если до сих пор не смог ничего в жизни добиться, то уже и не сможет. Не работник. Я больше к завхозу не обращался. Зачем мне, чтобы разговоры пошли? Я попросил Володю нарисовать простую табличку, на бумажке, он сразу нарисовал. Володя хороший художник, так что табличка получилась не хуже, чем у других. Многие завидовали, что у меня отдельное помещение. И мне там сидеть нравилось, я действительно не люблю, когда во время работы народ без конца вокруг мельтешит.

А тогда я стоял в коридоре и думал, что в свой отдел мне идти незачем, всё равно я сегодня дописать уже не успею. И ещё думал, что очень хочется курить. Курить я бросил полгода назад, когда мы с Лилией начали встречаться. В её кругу все курили «Честерфилд» или «Мальборо», а у меня не было возможностей, чтобы доставать такие сигареты, я тогда курил «Яву». Конечно, не какая-то «Прима» без фильтра, но с «Мальборо» никакого сравнения. Не хотелось позориться, вот я и бросил. Все эти полгода мне часто хотелось курить, но я терпел. «Мальборо» доставать негде, а на «Яву» я уже не был согласен.

Вот я и стоял в коридоре, в свою каморку идти не хотел, а курить очень хотел.

Тут из своего кабинета выскочил ответсек и помчался прямо на меня. Может, и не на меня, он всегда носится, как угорелый. Но я стоял у него на пути, так что он налетел прямо на меня и сразу заорал:

— Ну, дождусь я от тебя чего-нибудь? Когда, наконец, материал сдашь?

Он всегда орёт. И всегда одно и то же. Мой материал был запланирован через номер, время ещё было. Но он всё равно орал так, как будто я ему текущий номер срываю. Когда он так орёт, все тут же начинают оправдываться, говорить, что не виноваты, уважительные причины приводить. С ним лучше не связываться. Он к нам в ответсеки пришёл из международников, ясно, какого полёта птица. В прошлом году он на меня тоже пару раз орал, и я тоже оправдывался, как все. Хотя я никогда номер не срывал, это не мой стиль. Но все знают, что с ним лучше не связываться, вот я и не связывался. А тут вдруг, когда он заорал, я подумал: вот ведь у человека какая собачья работа. Кто угодно может не сдать материал, сто раз так бывало. Или не то сдают. Или слишком большой, или слишком маленький. Написал, сдал — и с тебя взятки гладки. А ему номер надо делать — кровь из носу. Сдал кто-то, не сдал, — никому не интересно. Ещё бывает, что прямо из номера кусок снимают, надо что-то в дыру искать. Никто не думает, что ему номер делать. Вот и носится, как угорелый, орёт на всех. На самом деле наш ответсек был очень организованный работник. Если бы он вот так не носился каждый день и не орал на всех, может, никто ничего вовремя не сдавал бы. Я тогда ещё подумал, что ответсеком никогда не соглашусь быть, хоть это почти то же самое, что первый зам главного редактора. Подумал, что никогда не соглашусь вот так носиться и орать, и сказал:

— Ещё не готово. Но сдам по плану, может, даже немного раньше.

Ответсек удивился, потому что ему никто никогда не говорил «ещё не готово». Посмотрел на меня по-человечески, наверное, вспомнил, что мой материал только через номер запланирован. Потом вдруг сделал такое свойское выражение лица и говорит:

— Если сдашь завтра — прямо в текущий номер поставлю, без очереди. И гонорар сам размечу. Понял?

— Постараюсь, — сказал я. — Обещать на сто процентов не могу, не всё от меня зависит. Но постараюсь.

Мама всегда говорит, что никому ничего нельзя обещать на сто процентов. Если выполнишь обещание — забудут, что выполнил, если не выполнишь — припомнят, что обманул.

Ответсеку мой ответ, наверное, понравился. Он совсем подобрел, даже по плечу меня похлопал. Потом говорит:

— Ну, иди, работай. Чего ты тут стоишь?

— Курить хочу, — говорю я. — Прямо сил никаких нет.

— Ну, покури, — говорит он и вытаскивает из кармана пачку «Мальборо». — Бери, не стесняйся. Я-то бросил давно, а сигареты всё равно таскаю. По привычке и так, на всякий случай. Вдруг у кого не окажется, а у меня — всегда вот они. Только зажигалки у меня нет. Ты в приёмную зайди, у Катерины всегда всё есть, и спички тоже есть, я знаю.

Я не стал говорить, что тоже курить бросил, ещё полгода назад. Вытащил у него из пачки сигарету, как будто так и надо, как будто мы друзья, даже спасибо не сказал, просто головой кивнул. И он кивнул, спрятал сигареты в карман и помчался дальше.

Я подумал, что правильно оказался в коридоре у него на пути. И разговаривал с ним совершенно правильно. Это уже можно считать началом дружеских отношений. Ответсек у нас многое решает. Да и вообще, он из международников, а туда не с улицы попадают.

Мама всегда говорит, что вот из таких мелочей и складывается со временем свой круг.

Потом я ещё немного постоял и пошёл в приёмную, потому что у меня тоже не было зажигалки. В кабинете у Марка были спички, но я туда возвращаться не хотел. Мне всё ещё хотелось ударить Марка, так что незачем рисковать. А у Катерины Петровны, секретарши Главного, действительно всегда всё есть, и спички тоже, наши иногда, когда у всех уже кончились, к ней бегают.

Я зашёл в приёмную и очень удивился. Хоть Марк и говорил: «Катерина её чаем поит», — но я думал, что он так шутит. Иногда у него непонятные шутки. Чувство юмора такое. Я заметил: когда у человека свой круг, у него часто образуются и какие-то свои чувства, не как у остальных. В одном своём кругу, может, у всех так, и всё всем понятно, и шутки, и всё. А если это не свой круг, если со стороны смотреть, то бывает странно и непонятно. Например, когда Марк шутит, мне часто бывает странно и непонятно. Иногда думаешь, что он серьёзно говорит, а потом выясняется, что у него юмор такой. А иногда кажется, что шутит, а потом выясняется, что всё правда. Вот и тогда я думал, что он так пошутил, про чай и про Катерину Петровну. Во-первых, потому, что Катерина Петровна работала секретаршей всю жизнь, всех редакторов пересидела, и никто ни разу не видел, чтобы она хоть кого-нибудь чаем поила. Даже дико представить было. Это как если бы памятник Ленину вдруг вздумал кого-нибудь чаем поить. Катерина Петровна даже и не здоровалась ни с кем. Как памятник. Её многие боялись даже больше, чем Главного. Хотя последнего Главного все очень боялись, он со стороны пришёл, тёмная лошадка, и друзей у него в Москве, говорят, не было, а вот посадили Главным. И ещё: он никаких связей не искал. Чтобы достали что-нибудь дефицитное, или путёвку организовали, или чтобы в институт кого-нибудь пристроили. Тёмная лошадка. Да ещё характер тяжёлый, молчит всё время. Его все боялись, мне кажется, даже Катерина Петровна. Так что не могла она чаем поить того, кто отказался у Главного от кофе и коньяка. Это же общепринятые правила поведения. Уж кто-кто, а Катерина Петровна эти правила лучше всех должна была знать. Не зря же всех редакторов пересидела.

А вот всё равно — Катерина Петровна действительно поила её чаем. Они вместе сидели за секретарским столом, по обе стороны, и пили чай из сервизных чашек. Этот сервиз ещё несколько лет назад подарила редакции делегация из Чехословакии. Этот сервиз всегда стоял в кабинете Главного, в шкафу с другими подарками. Из этих чашек никто ни разу в жизни не пил чай. А они пили. Катерина Петровна что-то говорила со своим тамбовским акцентом. Всю жизнь в Москве прожила, а акцент — тамбовский. Может, потому и молчит всю жизнь, никто из наших от неё лишнего слова не слышал. А тут вон как разговорилась. Да ещё и улыбалась. Дикое зрелище. Это как если бы памятник Ленину вдруг заговорил и стал улыбаться. Про такое событие даже не расскажешь никому. Всё равно никто не поверит. Я тогда подумал: а если сейчас из своего кабинета выйдет Главный?

И тут как раз Главный вышел из своего кабинета. Я тогда подумал: ну, всё, этого редактора Катерина Петровна уже не пересидит. Тем более, что Главный всегда требовал железной дисциплины, а характер у него был тяжёлый.

Главный вышел из своего кабинета, одетый, уходить собирался. Увидел меня — кивнул. Потом повернулся и увидел, как они вдвоём чай пьют. Покачал головой и говорит:

— Та-а-ак. Со мной, значит, вы пить не захотели. А с Катериной Петровной — пожалуйста?

У Катерины Петровны сразу лицо, как у памятника. И на неё смотрит. Она смотрит на Главного, вроде бы немножко улыбается и с невинным таким видом говорит:

— Так вы же мне чаю не предлагали. Вы же мне всякую отраву предлагали. То кофе, то коньяк.

Я тогда подумал, что напрасно оказался свидетелем этой сцены. Начальники не любят свидетелей таких сцен. Особенно если начальник из неизвестного круга, да еще и характер у него тяжёлый. Я даже подумал: надо потихоньку выйти из приёмной, сделать вид, что ничего не заметил — и выйти. Но тут Главный засмеялся и говорит:

— Ладно, в следующий раз чай предложу. Завтра придёте? Я до обеда на месте буду.

Она подумала и говорит:

— До обеда — не знаю, вряд ли успею. Но потом обязательно забегу. Я здесь целую неделю буду, и заходить буду каждый день, так что еще встретимся, не расстраивайтесь.

Главный опять засмеялся, повернулся и пошёл к выходу. На ходу опять мне кивнул. С такой улыбкой, как будто делегацию из Чехословакии встречает. Я тогда подумал, что вообще уже ничего не понимаю.

Главный ушёл, Катерина Петровна посмотрела на меня и сделала лицо, как у памятника. Я сделал вид, что ничего особенного не происходит, и говорю:

— Спичек ни у кого не оказалось. У вас не найдётся, Катерина Петровна?

Катерина Петровна стала молча рыться в своём столе, а она вдруг встала и говорит:

— Ой, я тоже давно курить хочу. Где у вас тут курить разрешается?

Катерина Петровна вытащила из стола зажигалку, отдала ей, а сама говорит:

— Да ты хоть и здесь кури, я тебе пепельницу дам.

Я прямо обалдел. Катерина Петровна курящих даже с лестницы гоняет, при ней вообще никто не курит, даже ни один из бывших Главных не курил. И нынешний Главный при ней не курит, даже в собственном кабинете. Я тогда подумал, что если Катерина Петровна так себя с ней ведёт, то имеет на это серьёзные причины. У меня в голове всё время крутилась песня: «Куда мне до неё, она была в Париже…» Я пошёл к двери, а она что-то потихоньку сказала Катерине Петровне и пошла за мной.

Мы вместе вышли в коридор, прошли рядом несколько шагов, и она опять спросила:

— Так где тут у вас можно курить?

Я спросил:

— Хотите хорошую сигаретку? «Мальборо». Я у ответственного секретаря стрельнул.

И сразу пожалел, что так сказал. Она может подумать, что я хвастаюсь дружбой с ответственным секретарём. Что ей наш ответственный секретарь? Она сама только что, на моих глазах, говорила с Главным, как с приятелем. И Главный при этом смеялся.

Она сказала:

— Я «Мальборо» не люблю. Не накуриваюсь. Я к болгарским привыкла. Они у меня в сумке. Сейчас вернусь. Вы меня подождёте?

И пошла в кабинет Марка. Я не пошёл, стоял под дверью, слушал, как они там сразу заговорили, и Марк опять противно захихикал себе под нос. Я тогда вспомнил, что бросил курить полгода назад, а потом вспомнил, что обещал ответсеку дописать материал побыстрее, и уже хотел идти в свою каморку. Но тут она вышла с сигаретой и с зажигалкой, которую дала ей Катерина Петровна, и сказала:

— Ну, показывайте, куда идти.

А сама пошла впереди. Я шёл за ней и всё время думал, можно спросить, какие у неё духи, или нельзя. Прилично это или не прилично. Я же не знаю, что принято в её кругу. Вот в кругу Лилии все говорили про духи, про виски, про шмотки — что почём, какая фирма, откуда привезли. Но она была не из круга Лилии, из другого. Это точно. Она даже не знала, откуда её синяя куртка на белом меху, из Японии или не из Японии. По-моему, ей это вообще всё равно было. Я тогда подумал: из какого же она круга, если такие вещи для неё — всё равно? И от «Мальборо» отказалась, между прочим. И не стесняется говорить, что привыкла к болгарским. Как будто не придаёт таким вещам значения. Много было странного. Да всё было странным, абсолютно всё.

Про духи я не решился спросить.

Я догнал её и взял под руку.

Я тогда подумал: вот сейчас…

Нет, тогда я ни о чём не думал. Если бы подумал — то, конечно, не брал бы её под руку. А я взял. А потом уже подумал, что она может неправильно понять… То есть нет. Она может понять как раз всё правильно — и рассердится. И вот сейчас скажет что-нибудь такое, чтобы я знал своё место. Что-нибудь такое, от чего я провалюсь сквозь землю.

Она посмотрела на меня и спросила:

— Что?

С таким видом, как будто ждала, что я сейчас расскажу ей что-то очень интересное. Даже не знаю, что она имела в виду.

Я сделал вид, что просто веду её туда, где у нас все курят, вот потому и взял её под руку. Что я всех вожу под руку, что у меня привычка такая. У каждого свои привычки. Марк, например, вообще за плечи её хватал, и она даже внимания на это не обратила. Я не стал отпускать её руку, но на всякий случай сказал:

— Вон там, за цветами, закуток есть. Там и стулья, и пепельницы, и окно можно открыть, если надо. Очень удобно. И Катерина Петровна не застукает.

Она засмеялась и сказала:

— Тётя Катя — прелесть. Гениальная актриса. Её даже редактор побаивается, вы заметили?

И не стала отбирать у меня свою руку.

Рука у неё была горячая, как утюг, даже через рукав её свитера чувствовалось, до чего горячая. Свитер на ней был бледно-серый, тоненький, как шёлковый, но всё равно немножко пушистый. Тоже наверняка импортный. Я ни на ком таких свитеров не видел. Да никто бы в этот свитер и не влез. Может, он был тоже из Японии. И сделан по другим лекалам, не для всех.

А рука была очень горячая.

Я повёл её мимо цветов в тот закуток, где все курят, а сам думал, что там вместо пепельниц стоят три литровые стеклянные банки, почти всегда переполненные окурками, и воняют страшно. Она остановилась перед цветами, стала их рассматривать, спросила:

— Это сколько же лет такие джунгли выращивать пришлось?

Я понятия не имел, кому понадобилось выращивать эти цветы, сколько лет их выращивали и вообще откуда они взялись. Они всегда здесь были, на моей памяти — всегда такие же, только один в другую кадку пересаживали, но это тоже уже давно было.

Я подумал, что мне надо зайти в закуток первому, хоть окурки из банок в урну вытрясу. Поэтому выпустил её руку и полез сквозь эти джунгли. Кадки почти вплотную стояли, я уже давно не курил, так что забыл, как неудобно между ними пробираться. Я пробрался в закуток, а она осталась с другой стороны, за цветами, рассматривала их, трогала, что-то говорила — с цветами, что ли, разговаривала? Наверное, с цветами. Очень тихо говорила, я не всё слышал. Один раз расслышал: «Ты ж моя радость». Конечно, с цветами. Не со мной же.

Я вытряс окурки из двух банок в третью, получилась полная, почти с верхом. Я тогда подумал: надо сказать уборщице, чтобы каждый день за банками следила. Ведь на самом деле безобразие, смотреть противно. И воняет мерзко. Потом я подумал, что раньше, когда курил, мне не казалось, что мерзко воняет. И никто из курящих на это не жаловался. Она тоже курит, так что, может, не заметит, что воняет. Я поставил две пустые банки на подоконник, а полную спрятал за кадку одного цветка. Потом спросил:

— Вам помочь сюда пробраться? А то цветы тесно стоят, правда настоящие джунгли.

Она ответила:

— Я уже пробралась.

И вышла из этих джунглей так, будто они ей дорогу уступили. Я тогда подумал, что и в кабинет Марка она тогда вошла, как будто ей дверь дорогу уступила. Через узкую щель — не боком, а совершенно свободно. И сейчас вот так же, совершенно свободно.

Она щёлкнула зажигалкой, которую дала ей Катерина Петровна, и какое-то время смотрела на пламя. Как будто чего-то ждала. Не вообще чего-то ждала, а от этого пламени. От этой зажигалки. Я тоже смотрел на пламя зажигалки и тоже чего-то ждал. Она закурила и отдала зажигалку мне. Зажигалка была очень горячая. Я тогда подумал, что это она от её руки нагрелась. Даже в голову не пришло, что от пламени. Мне тогда вообще ни одной трезвой мысли в голову не приходило.

Она стояла, молчала, смотрела в окно и курила. Я стоял, молчал и смотрел, как она курит. Кажется, она обо мне забыла. Я тогда подумал, что сейчас мне лучше всего уйти. Мама говорит, что самый надёжный способ оттолкнуть женщину — это навязчивость. Я сказал:

— Я пойду, не буду вам мешать. И мне там ещё кое-что дописать надо, я ответственному секретарю обещал пораньше сдать.

— Конечно, — сказала она, обернулась и посмотрела на меня. — Конечно, идите. Тем более, что вы не курите. Я и так вас от работы оторвала.

Я тут же пожалел, что сказал про ответственного секретаря, что я ему пообещал. Она могла подумать, что я намекаю на своё особое положение в редакции, что работаю напрямую с руководством, через голову Марка. Я уже хотел объяснить, что имел в виду не это, но потом подумал, что ей мои объяснения не нужны. Какое ей дело до моего положения в редакции? Я ничего не сказал и ушёл. Хотел пойти к себе в каморку, но пошёл к Марку в кабинет. Я подумал, что надо дать понять Марку, что я нечаянно дверью хлопнул. Даже придумал план: надо войти, хлопнуть дверью, а потом сказать обыкновенным голосом: «Вот чёрт, опять хлопнула. Что-то у меня сегодня все двери хлопают». Вот так примерно. Чтобы у него не осталось каких-нибудь сомнений на мой счёт.

Я вошёл к Марку, хотел дверью хлопнуть, смотрю — а он по телефону разговаривает. Очень громко и по-английски. Наверное, опять с заграницей. Конечно, я тут же дверь придержал, но как-то неловко, пальцы прищемил, сильно. Хорошо еще, что не сломал. Марк как раз закончил разговор, трубку бросил и услышал, как я рычу от боли. И увидел, что пальцы левой руки содраны в кровь. Марк вскочил, бросился ко мне и закричал:

— Что такое? Что такое? Ты же руку сломать мог! Не сломал? Правда не сломал? К врачу надо! Срочно!

Я подумал, что вот сейчас самый подходящий момент, чтобы дать ему понять, что прошлый раз я не нарочно дверью хлопнул. Говорю:

— Что-то у меня все двери сегодня хлопают. Вот, хотел её придержать, а то опять хлопнула бы. Ты по телефону говорил, а тут двери хлопают.

Марк посмотрел на меня, как на идиота, и говорит:

— Я иногда не понимаю, шутишь ты или всерьёз… Всё-таки думать надо, ради чего героизм проявлять. Подумаешь — по телефону! Ну, хлопнула бы, и что — кто-нибудь умер бы? А тебе чуть пальцы не перебило! А если бы на правой руке? И что бы ты тогда написал, с перебитыми пальцами? Знаешь что, герой, в следующий раз лучше ногу подставляй.

Вот у него действительно никогда не понятно, шутит он или всерьёз.

Я на всякий случай сказал:

— С покалеченной ногой я на работу ходить не смогу.

Марк подумал и согласился:

— Это да. Ладно, в следующий раз подставляй руку. Только опять левую.

Я так и не понял, поддержал он мою шутку или подумал, что насчёт ноги я всерьёз говорил.

Тут вошла она, сразу увидела мою руку и говорит:

— Обязательно холодное надо приложить. И забинтовать потуже, а то распухнет.

Марк тут же засуетился, стал звонить художникам, спрашивать, открывается у них окно или нет, есть на внешнем подоконнике снег или нет, осталась у них чистая марля или нет, потом сказал ей, чтобы сидела и никуда не уходила, а сам потащил меня к художникам. Я сказал, что всё это пустяки, обойдётся, а Марк сказал, что ему в отделе инвалиды не нужны, так что не надо выпендриваться. Или я мечтаю на больничном посидеть? Я опять не понял, шутит он или нет. И вообще, как с ним разговаривать при ней? Так что я пошёл с Марком к художникам, прикладывать к руке снег, а потом туго бинтовать, чтобы опухоли не было. Даже красиво получилось, профессионально. Володя мединститут заканчивал, так что он в таких вещах разбирается. А художник — это он так, без специального образования.

Мы вернулись как раз тогда, когда она доставала свою куртку из шкафа. Я успел перехватить куртку. Я хотел помочь ей одеться. Она посмотрела на мою забинтованную руку, нахмурилась, но ничего не сказала. А в куртку вделась так осторожно, что я даже не почувствовал. Она оглянулась и сказала:

— Спасибо.

А Марку сказала:

— Я завтра приду. Вы приготовьте заранее всё самое срочное. Вы же на редколлегию уйдёте? Ну вот, приготовьте до редколлегии.

Марк сказал мне:

— Ты тоже можешь идти, герой. Заодно и человека проводишь.

Она сказала:

— Нет, меня провожать не надо. Я спешу, меня ждут.

Я сказал:

— Тогда я ещё поработаю. У меня материал не дописан.

Я помнил, что мама всегда говорила: навязчивость — самое верное средство оттолкнуть женщину.

Она попрощалась и быстро ушла. Мне показалось, что она чем-то озабочена. Я выглянул в коридор — она очень быстро уходила, почти бежала. Наверное, её действительно ждали.

Потом я подумал, что материал обязательно сегодня нужно дописать. Если сегодня не допишу, то и завтра не допишу. Она придёт завтра, а Марк будет на редколлегии. Если я завтра буду дописывать, то она будет сидеть в кабинете одна. Это просто невежливо — оставлять человека одного в чужом кабинете. Так и так мне придётся находиться здесь же. Следовательно, материал дописывать завтра мне будет просто некогда.

Я сказал Марку, что пойду писать, и действительно пошёл писать. Сидел в своей каморке почти до восьми часов, уже все разошлись давно, а я всё сидел, пока не пришёл милиционер с поста на первом этаже. Он беспокоился, всё ли у меня в порядке, и я сказал, что буду работать, пока всё не закончу. Он кивнул и ушёл, и я всё дописал буквально через несколько минут.

На второй день я прямо с утра отдал материал на машинку, сказал ответсеку, что выполнил обещание, потом засел в кабинете Марка и стал ждать. Ничего не делал, только сидел и ждал. Марк прибегал два раза, редколлегии всегда несколько часов шли, так что по два-три перерыва было всегда, а то вынести всё это было вообще невозможно. Марк прибегал, чтобы наскоро глотнуть «кофию», спросить, не звонил ли кто нужный и обругать этот дурацкий обычай — редколлегии. Все ругали этот дурацкий обычай, но каждый раз все собирались и сидели по пять-шесть часов, с двумя-тремя короткими перерывами. Марк прибегал, убегал, опять прибегал, опять убегал, а я всё сидел и ждал.

Она пришла без пятнадцати три, я помог ей снять куртку и сам повесил её в шкаф на «плечики». Я спросил, хочет ли она чаю, она сказала, что не хочет, и спросила, где работа, которую для неё приготовили. Марк всё свалил на свой стол, так что она села за его стол и сразу стала разбираться с бумагами. Наверное, час сидела, ни разу не оторвавшись. Молчала и разбирала наши завалы. Очень быстро, как будто это для неё привычное дело. Я тоже молчал, сидел, смотрел на неё и ждал, когда она что-нибудь спросит. Ведь может ей встретиться что-то непонятное, я тогда объяснил бы. Но она ничего не спрашивала.

Потом в кабинет заглянула Катерина Петровна, спросила, не принести ли чайку. Она подняла голову, посмотрела на Катерину Петровну, как будто не узнала, потом немножко улыбнулась и сказала:

— Спасибо, тётя Катя, не надо, не успею. Я уже ухожу, мне сегодня очень некогда.

Катерина Петровна поджала губы, покачала головой и сказала со своим тамбовским акцентом:

— Ну, уж не знаю, чего уж тут не успеть, чаю-то глотнуть — не великое дело.

Она сказала:

— Я завтра глотну, тётя Катя, ладно? Завтра я немножко пораньше приду, так что и чайку попьём, и разговоры поразговариваем.

Катерина Петровна сказала: «Смотри, пообещала», — потом посмотрела на меня, будто впервые заметила, сделала лицо, как у памятника, и ушла.

А я сидел, как парализованный, ничего не делал, молчал, смотрел на неё и чего-то ждал. Наверное, я тогда думал: вот она закончит разбирать эти бумажки, которые ей оставил Марк, и тогда с ней можно будет поговорить. Или она курить захочет, и тогда я опять провожу её в тот закуток за джунглями. Ещё я тогда думал: можно как бы между прочим сказать, что материал я вчера всё-таки дописал и уже сдал на машинку. Ещё думал, что она может спросить меня о руке, и я тогда отвечу, что всё это пустяки, пошучу как-нибудь. Шальная бандитская пуля, шёл, споткнулся, очнулся — гипс…

А она быстро сложила бумаги в три стопочки, написала на листочке несколько слов — и правда собралась уходить. Было похоже, что очень спешила. Я спросил:

— Вас проводить?

Она ответила, как вчера:

— Нет, не надо. Меня ждут.

Я тогда спросил:

— Марку что-нибудь передать?

Она ответила:

— Привет. Остальное я написала.

Я подал ей куртку, она опять покосилась на мою руку, опять вделась в куртку как-то особенно осторожно, и опять ушла очень быстро, почти убежала.

Я посмотрел, что она в записке Марку написала. Это была даже не записка, а как бы инструкция. Какие-то письма отдать на машинку, какие-то надо проверять, отклики уже подготовлены к печати, два сигнала — не трогать, она сама ими завтра займётся. Ни «здравствуй», ни «до свидания», ни подписи. Как будто это она здесь начальник. На месте Марка я бы обиделся.

Марк пришёл после редколлегии, злой, как всегда после редколлегии. Посмотрел, что она там наработала, развеселился, сказал:

— Шустрая какая. Эх, нам бы такого работника… Ну, может, Главный уговорит.

Я спросил:

— А почему она не хочет к нам?

Марк захихикал себе под нос и сказал:

— Она, видишь ли, Москву не любит.

Я больше ничего не стал спрашивать. Что спрашивать, если человек на все вопросы шуточками отделывается?

Хотя я не был уверен, что это шутка. У меня в голове всё время вертелась песня: «Куда мне до неё! Она была в Париже…»

На следующий день я опять сидел в кабинете Марка и ждал. Мой материал уже отпечатали, так что у меня вроде было дело — вычитывать. У Марка тоже были какие-то дела — как всегда, звонил, бегал и ругался с секретариатом. Но он тоже её ждал. Я заметил, как он то и дело на часы смотрит. Я сидел и думал, что когда она придёт — Марк опять кинется на неё, начнёт помогать куртку снимать, за плечи хватать. Мне опять хотелось его ударить.

Она пришла, когда Марка в кабинете не было — он опять убежал ругаться с ответсеком.

Она пришла не в синей куртке на белом меху, а в длинном пальто, очень длинном, почти до пола. И фасон у него был странный — как солдатская шинель. Я таких пальто ни на ком не видел, наверное, тоже импортное. Тёмно-коричневое, с пушистым рыжим воротником, и шапка была такая же рыжая и пушистая. Я помог ей снять пальто, повесил его в шкаф на «плечики» и спросил:

— А где же ваша японская куртка?

Она ответила:

— Куртка не моя, мне её знакомая на время давала. Хотела в моём пальто походить, а мне на это время свою куртку отдала.

Я даже не нашёлся, что ответить. Я знаю, что Лилия тоже иногда меняется с подругами вещами, но никогда в этом не признается.

Она сразу прошла к столу Марка, посмотрела, что там лежит, и спросила:

— Для меня работы нет?

Тут прибежал Марк, увидел её — обрадовался, закричал, что для неё очень много работы, надо очень быстро написать несколько маленьких кусочков, только очень быстро, секретариат на это дело всего два дня даёт, да вот они сейчас сами всё ей объяснят, пойдём, пойдём, а то они на обед расползутся, потом ждать незнамо сколько… И так далее, в своём стиле. Они пошли в секретариат, а я смотрел вслед и думал, что сегодня на ней платье. Вчера и позавчера были синие брюки, не джинсы, а вроде бы шерстяные, сильно расширенные книзу, и бледно-серый свитер, тонкий, как шёлковый, но немножко пушистый. Вот почему она ходила в синей куртке. А на это платье синюю куртку уже не наденешь. Платье было длинное, коричневое, вязаное из довольно толстой пряжи, всё поперечными рыжими полосками, совсем закрытое и с длинными рукавами. А выглядело, как будто вечернее. Я тогда подумал, что Лилия, наверное, смогла бы сказать, какая это фирма, откуда привезли и так далее. А потом подумал, что вряд ли смогла бы. Лилия тоже вряд ли на ком-нибудь такое платье видела.

Я так про это платье всё запомнил ещё и потому, что наши редакционные бабы целый день ходили в кабинет Марка — на это платье смотреть. Она сидела, быстро писала мелочь в номер, а они заходили и говорили:

— Встань на минутку. Повернись.

Она вставала, поворачивалась, бабы делали задумчивые лица и уходили, она опять садилась и продолжала писать. А потом бабы косяком пошли. Она уже не ждала, когда попросят встать и повернуться, как только дверь открывалась — вставала и поворачивалась, и сразу опять садилась и продолжала писать. Марк противно хихикал себе под нос. Я сидел и злился. Потому что в такой обстановке невозможно работать. Совершенно невозможно. Проходной двор. Как она работала в такой обстановке — не понимаю. Я спросил:

— Вам не трудно в такой обстановке работать? Ходят и ходят. Наверное, надоели?

Она ответила:

— Ничего, я привыкла.

Я тогда подумал, что она не кокетничает. Действительно привыкла.

Потом она отдала Марку то, что написала, он посмотрел, обрадовался, сразу помчался в секретариат, а она собралась уходить. Я подал ей пальто, она посмотрела на мою руку и сказала:

— Спасибо. С рукой всё в порядке?

Я сказал:

— Ерунда. Шальная бандитская пуля. Можно вас проводить?

Она опять сказала:

— Не надо, я очень спешу, меня ждут.

И опять ушла очень быстро. Я выглянул в коридор и увидел, как Марк бежит ей навстречу, хватает за руки, что-то говорит. Я тогда подумал, что всё-таки когда-нибудь его ударю. Я закрыл дверь, сел за стол и стал об этом думать. О возможных последствиях. Как потом всё начинать с нуля. Мне кажется, я об этом совершенно серьёзно думал.

Тут Марк влетел в кабинет, закричал:

— Что ж ты её отпустил? Надо было накормить хотя бы! Я уже в столовке очередь занял!

Я спросил:

— А как бы я её удержал?

Марк противно захихикал себе под нос и сказал:

— Да, действительно… Как удержать ветер? Носится, как торнадо. И куда она всё время спешит?

Я удивился, потому что думал, что Марк знает о ней больше, чем я. Я всё ждал, что он что-нибудь расскажет, или случайно проболтается. А он, оказывается, тоже ничего не знал. Я тогда подумал, что всё это очень странно.

И в следующие дни было всё то же. Она приходила, садилась и сразу начинала разбирать письма, или править отпечатанные материалы, или что-то писать. Марк хватал исписанные листы, относил в машбюро, потом приносил отпечатанные, она вычитывала, он относил в секретариат, всё время радовался. А я даже не помню, что тогда делал. До её прихода — сидел и ждал. А когда она приходила — ничего не делал, наверное. Сидел и ждал, когда она соберётся уходить. Чтобы не пропустить момент, когда можно будет подать ей пальто. Или куртку. Она ещё один раз в этой синей куртке пришла.

Каждый день было одно и то же. Я тогда думал, что надо бы выбрать подходящий момент, разговор какой-нибудь начать. Просто так, шутливый, или о литературе, или ещё о чем-нибудь. Может, постепенно разговорились бы.

Но подходящего момента всё не было. Я тогда думал: вот завтра обязательно найду подходящий момент…

В пятницу она пришла и сказала, что вечером уезжает, так что времени совсем мало, если надо что-то срочное сделать, так давайте скорее, а то вдруг она не успеет… Марк сказал:

— Да хватит уже пахать, как лошадь. Вот приедешь в июне — тогда я тебя по полной запрягу. А сейчас давайте-ка, дорогие товарищи, пойдёмте-ка все вместе в столовку, отметим блестящее завершение трудового подвига. Я ещё вчера для нас всех свиные отбивные заказал. И салат из огурцов и помидоров. Как тебе такое, а? Оцени!

Она уважительно сказала: «Да-а-а», — а я тогда подумал, что для неё такое наверняка не в диковинку, так что старания Марка она по заслугам оценить не сможет. Зато я могу: в то время в нашей столовке уже было не так, как прежде. Многие блюда из меню давно исчезли. Особенно блюда национальной кухни. Зимой салаты из свежих огурцов и помидоров не появлялись. И заказывать что-нибудь заранее давно уже никто даже не пытался. А вот Марку удалось как-то. И салат, и мясо. Я тогда подумал, что это, скорее всего, Главный распорядился. Или Катерина Петровна. Скорее всего, сказали директору столовой, что иностранную делегацию ждут.

Мы втроём спустились в столовую, там народу ещё почти не было, и нам накрыли стол возле окна, немножко в стороне от других столов, за этим столом действительно некоторые делегации иногда обедали. И в очереди мы не стояли, нам всё принесла девочка с раздачи, как будто мы правда были членами иностранной делегации. Марк сказал:

— Спасибо, Наденька.

Девочка улыбнулась и ответила:

— На здоровье.

И с любопытством посмотрела на неё.

Да все, кто был в столовой, на неё смотрели. Некоторые даже подходили, вроде бы затем, чтобы у Марка что-то спросить, а сами таращились на неё. Марк всё замечал и хихикал себе под нос. А она, кажется, вообще ни на что внимания не обращала. Она сидела и просто ела — так увлечённо, что и мне страшно захотелось есть. Хотя я уже полгода сидел на диете, успел научиться контролировать чувство голода.

После обеда мы вернулись в кабинет Марка, и тут позвонила Лилия. И сразу начала капризным голосом:

— Я до тебя не могу дозвониться! А у меня хорошие новости! Путёвка в Коктебель для тебя выделена! И именно на июнь! Заявку уже отдали! В понедельник подпишут — и всё! Ну, что же ты молчишь? От счастья онемел?

В правое ухо из телефонной трубки очередями строчил капризный голос Лилии, а левым ухом я слышал, как Марк что-то говорил про июнь, что в июне у нас поработать — самое то, а гостиницу он заранее закажет…

Я сказал в телефонную трубку:

— Нет, придётся переиграть. Я не смогу поехать, обстоятельства изменились.

Лилия даже ахнула и спросила:

— Ты что, с ума сошёл? Какие обстоятельства? Такой шанс может больше никогда не выпасть! Ладно, завтра встретимся — тогда и поговорим

Я сказал:

— Нет, завтра я не могу. Завтра я занят. Потом как-нибудь.

Лилия выматерилась и бросила трубку. Я тогда подумал, что многие женщины из круга Лилии привыкли материться, я сам несколько раз слышал. Мама всегда говорит, что если женщина ругается матом, то мужчина, который находится рядом с ней, становится импотентом. И если сам мужчина ругается, то это тоже сказывается. Я тогда подумал, что мне совершенно не хочется, чтобы рядом со мной была женщина, которая ругается матом. Я сам никогда не ругаюсь.

Я положил телефонную трубку и тут же забыл про Лилию. Вот странно: у меня с нею было связано столько серьёзных планов, а я о них даже не вспомнил.

И потом ни разу не вспоминал. Лилия сама не звонила, она на меня обиделась, конечно. И любая бы обиделась, я это понимал, всё-таки столько усилий потрачено, и договаривались заранее, а тут вдруг — обстоятельства… Но я ей тоже не звонил. Как-то не хотелось, незачем было. Я жил сам по себе и ждал июня.

Она иногда писала Марку, он всегда читал её письма мне вслух, там ничего секретного не было. Особенно смешные места Марк иногда перечитывал по несколько раз. Всегда очень радовался, хихикал себе под нос. Мы с Марком в то время как-то особенно сдружились. Он стал кое-что о ней рассказывать. Не то, чтобы специально, а когда к слову приходилось. Но к слову приходилось довольно часто, она у нас печаталась почти в каждом номере, даже свои так часто не печатались. Два-три рассказа в год — уже хорошо. Никто не возмущался, все понимали, что авторов много, если кого-то без очереди будут печатать, так это же сразу склоки начнутся. А её печатали почти в каждом номере. И — как будто так и надо, никто хай не поднимал. Наверное, это было решение Главного. А Марк рассовывал её рассказы по разным газетам, журналам и сборникам. За границей её стали печатать очень часто, особенно часто — в Болгарии, в Чехословакии и в Венгрии. В Англии и во Франции тоже несколько раз печатали. Я тогда думал, что она очень хорошие деньги получает. Может, и вправду получала. Тогда за гонорарами следили очень строго, такого не было, чтобы автору гонорар не отдали. А в центральных газетах и журналах гонорары хорошие были. За границей — не знаю. Я в зарубежных изданиях тогда не печатался. Но даже если ей платили только наши издания, — и то большие деньги. Для провинции — просто огромные.

Это Марк мне как-то рассказал, что она из глубокой провинции. Вот вам и свой круг. Марк даже не знал, кто у неё родители. Знал только, что она в областной газетке сидит. На прошлый семинар она вообще случайно попала. Кто-то из наших был в командировке, листал в библиотеке подшивки местных газет, искал подходящую тему, и наткнулся на её материалы. Зашёл в её газету, с ней не встретился, она тоже в командировке была, а газет с её материалами секретарша надёргала из подшивки, даже не спросила, зачем они ему. Наш эти газеты привёз и Марку показал. Марк сразу написал в их областной Союз журналистов ей персональный вызов на Всесоюзный семинар.

Это, кажется, был последний Всесоюзный семинар, потом уже никаких Всесоюзных семинаров не было, потому что и Союза вскоре не стало. Да и многих центральных изданий не стало. Тогда ещё всё вроде бы держалось, многие думали, что обойдётся как-нибудь, но некоторые уже заранее принимали меры.

Отец Лилии был из тех, кто всегда заранее принимает меры. Хотя ему-то опасаться было особо нечего. Он всегда был при кормушке, при любых начальниках. Он входил в самый высший круг, но при этом никогда не козырял своей близостью к властям. По-моему, он даже не был членом партии. А по заграницам ездил — сколько угодно. Умный был человек. И о семье думал, не то, что другие. И от Лилии ничего не скрывал. Он детей так воспитывал, чтобы они были готовы к тому, что всё может быть.

Это Лилия сказала мне, что всё может быть. Тогда ещё не страшно было, ещё казалось, что весь этот плюрализм скоро растворится, как всегда всё растворялось в этой стране. Даже анекдоты стали сочинять, что-то про очередной вывих, который все приняли за коренной перелом. С продуктами стало трудновато, с бытовыми вопросами, а так — всё как обычно. Только пресса недопустимо распустилась, печатали вообще чёрт знает что. Хотя все оставались органами ЦК. Работать стало очень трудно. Никто не знал, что можно писать, что нельзя. Главный ездил в сектор печати по два раза в день. Совсем хмурый стал.

Лилия позвонила мне в начале мая. Сделала вид, что ничего не случилось, как будто мы всё это время так и встречались каждую субботу. Вроде бы без упрёка выразила сожаление, что в Коктебель я поехать не смогу. Я тогда подумал, что теперь бы я смог поехать. Сумасшествие моё прошло, я уже не сидел, как парализованный, не ждал, когда дверь откроется — и… Я жалел, что отказался от путёвки. Но Лилии об этом не стал говорить. Мама говорит, что человек не должен менять своих решений, особенно если это связано с дополнительными хлопотами для других людей. Люди такого не прощают. В общем, я тоже выразил сожаление, что не смогу поехать. Лилия сказала, что она не против встретиться, я сказал, что тоже не против. Мы встретились в субботу и поехали ко мне на дачу, как раньше.

Вроде бы всё было как раньше, только Лилия была очень серьёзная и озабоченная. Тогда она мне и рассказала, что надо быть готовыми ко всему, потому что всё может быть. Всё, кроме хорошего. Лилия сказала, что очень хорошо ко мне относится, как прежде, и готова простить мои ошибки, если я успел их наделать за то время, которое мы не встречались. Я честно сказал, что не успел. Лилия обрадовалась. У Лилии были серьёзные намерения, поэтому она мне всё рассказала. И ту информацию, которую узнала от отца, и про его планы спасения семьи, если это понадобится. Отец Лилии считал, что понадобится. Лилия считала, что он прав. Лилия сказала, что если мы поженимся, то и меня можно будет спасти. Просто уеду вместе с ними как член семьи, никто палки в колёса совать не будет. Я тогда подумал, что паниковать рано, но это хорошо, что открылась такая возможность. Я сказал Лилии, что это всё надо как следует обдумать, подготовиться, здесь у меня всё. Не бросать же всё на произвол судьбы. Надо будет успеть продать дачу. И не за треть цены, как тот отказник, а как следует. И машину придётся продавать. И покупать валюту. Дело долгое, не на один месяц.

Лилия сказала, что я всё правильно понимаю, так и надо сделать, потихоньку, чтобы не привлекать внимания. Пока не горит, время ещё есть. Главное — моё принципиальное согласие. Как только будет пора, так можно будет за один день зарегистрироваться, отец поможет. И документы оформить поможет, Лилия с ним об этом уже говорила.

До июня мы с Лилией ещё два раза встретились, оба раза — в компании, на днях рождения у кого-то из её круга. Больше не встречались, потому что вроде бы обо всём договорились, а Лилия ещё готовилась к поездке в Коктебель, у неё свободного времени не было.

Жаль, что тогда я отказался от путёвки. Жаль, что не взял отпуск и не поехал туда дикарём. Или ещё куда-нибудь можно было поехать. Я тогда думал, что уезжать незачем, везде этим летом была страшная жара, а в Москве было прохладно. И май был прохладным, и июнь начался прохладным. Мне такое лето всегда нравилось. Дышать легко, голова ясная. Мне просто не хотелось никуда уезжать, я даже не думал, что в июне она должна была приехать. Может, думал иногда, но совершенно спокойно. Сумасшествие прошло, мне даже интересно было, почему оно вообще тогда возникло. Я тогда думал: вот интересно, если переболеть сумасшествием один раз, потом уже не заболеешь? Мне эта формулировка очень понравилась, я её даже в один фельетон вставил.

Она приехала третьего июня.

Зачем она тогда приехала?

Зачем Марк организовал ей эту стажировку у нас? По-моему, ей было наплевать на эту стажировку. Всё равно у нас она работать не собиралась…

* * *

…Александра положила вёрстку на дальний край дивана, потёрла глаза ладонями, откинулась на подушки и уставилась в потолок. Надо же, двадцать лет прошло — и здрасте вам! Всё-таки мужики — странный народ. С какой бы стати сейчас вспоминать о событиях двадцатилетней давности? Тем более что никаких чрезвычайных событий и не происходило.

И вообще всё было не так.

Если уж на то пошло — можно считать, что вообще ничего не было. Никто с ума не сходил, во всяком случае, она ничего такого не заметила. И на том Всесоюзном семинаре никакого особого ажиотажа не заметила. А что те четыре сотни мужиков таскались за ними с Любашей хвостом, так за кем им было ещё таскаться? На тот Всесоюзный семинар приехали четыреста мужиков и две бабы. Во всём Союзе пишущих женщин больше не нашлось? Александре тогда это очень не понравилось. Это было просто некрасиво, не говоря уж о том, что несправедливо. Даже по отношению к тем же четырём сотням мужиков — тоже несправедливо. Было бы хотя бы еще тридцать-сорок женщин — и у мужиков бы оказался выбор, за кем таскаться. Когда Александра поделилась своими соображениями с Любашей, та страшно хохотала. Любаше нравилось, что каждый вечер в их номер кто-нибудь стучится, приносит бутылку и чего-нибудь вкусненького, сидит, не зная, что делать дальше, потому что ни Александра, ни Любаша спиртного на дух не переносили, а гости пить в одиночку считали невозможным. Хоть это плюс. Гость сидел, маялся, задавал идиотские вопросы о творческой лаборатории, уходил, Любаша выливала содержимое бутылки в унитаз, а пустую бутылку ставила в ванной. Через пять минут приходил следующий гость, приносил бутылку и что-нибудь вкусненькое, сидел, маялся, уходил, Любаша выливала содержимое следующей бутылки… На третий день в ванной собралась удивительно богатая и оригинальная коллекция пустых бутылок. Потому что мужики на семинар приехали из всех уголков тогдашнего необъятного Союза, и бутылки у них были из всех уголков, с ярко выраженными национальными особенностями внешности. Насчёт внутренностей ничего не было известно, Любаша выливала, не дегустируя. Запах в ванной стоял, как в винном погребе. Однажды они с Любашей сбежали с какой-то лекции по международному положению — на том семинаре каждый день читали лекции по международному положению — и вернулись в гостиницу среди дня. В их номере была горничная, стояла в дверях ванной и любовалась пустыми бутылками.

— Это всё ваше? — осторожно спросила горничная и посмотрела на двух совершенно трезвых девушек с некоторым сомнением. — А что вы с такой коллекцией делать будете? Домой повезёте? Тяжело…

Она так и сказала: «коллекция».

Любаша тут же обиделась:

— А почему это мы должны что-то делать? Еще чего — всякий мусор домой везти! А вы почему это всё до сих пор не выбросили?

— Так какой же это мусор? — удивилась горничная. — Мусор в урну кидают, в корзину… Вон, под столом корзина стоит. Оттуда я всегда всё убираю. А флаконы — отдельно, вот я и думала, что нельзя выбрасывать.

Она так и сказала: «флаконы».

— Можно, — хмуро буркнула Любаша. — И даже нужно. И даже — срочно. И так вонь, как в вытрезвителе. А эти козлы наверняка опять столько же наволокут. Каждый день волокут, я выливать замучилась.

Горничная заволновалась, даже руками всплеснула, заговорила подхалимским голосом:

— Как же это — выливать? Зачем же это — выливать? Такое дорогое вино! Если вам совсем не нужно, так не выливайте, я заберу, если что останется. И эти флаконы заберу. Вон какие красивые. Вы ведь не будете против? Я тогда дежурной скажу, что это с вашего разрешения…

Потом Александра получила от Любаши письмо, в котором та очень подробно и очень смешно рассказывала о неожиданном повороте в судьбе следующих бутылок, которые даже после исчезновения Александры так и продолжали приносить каждый вечер многочисленные гости из всех уголков нашей необъятной Родины. Любаша содержимое бутылок уже не выливала, оставляла горничной. Правда, почти все бутылки были уже открытые. Очередной гость приходил — и сразу открывал свою бутылку. Удивлялся, что здесь не пьют — и сам не пил. Уходя, бутылку оставлял. Двоих удалось убедить, что их бутылки открывать не следует. Они ушли, оставив свои бутылки в целости и сохранности. И только один из очередных гостей забрал свою бутылку с собой. «А ещё говорил, что он грузин. Врал, мерзавец. Наверняка немец, они все такие, я их знаю, приходилось встречаться. Скорее всего — шпион. Надо было сообщить куда следует. Только я не знаю, куда следует сообщать о случаях такого патологического жлобства», — писала Любаша. Потом она прислала Александре ценную бандероль. Бандеролька была микроскопическая, почти ничего не весила, но оценена была в сто рублей. Почтовая тётка, которая выдавала бандероль, смотрела на Александру очень подозрительно. Александра прямо на почте отодрала сургучную печать вместе с прикипевшей к ней обёрткой, развернула пакетик и показала почтовой тётке коробочку из-под валокордина. Тётка покачала головой, вздохнула и понимающе сказала:

— Дороже здоровья ничего нет… Разве только лекарства.

В коробочку из-под валокордина была вложена другая коробочка, ещё меньше, вся изрисованная золотыми листьями и исписанная арабской вязью. А уже в той коробочке был совсем мелкий флакончик, весь резной, цветной, да ещё и обтянутый золотистой сеткой с цветочками и кисточками. Больше всего мелкий флакончик был похож на ювелирное украшение — дорогое, изысканное и в то же время несколько вызывающее. В записке, вложенной в бандерольку, Любаша объясняла: горничная, благодарная за полные и даже пустые бутылки, перед отъездом принесла всяких подарочков, главным образом — из вещей, забытых в номерах другими постояльцами. Любашу это обстоятельство не смутило, из всего принесённого горничной она выбрала для себя кофемолку, пластмассовые клипсы в виде майских жуков и почти нетронутый набор косметики, а для Александры — эти духи. Большинство постояльцев в гостинице «Россия» были иностранцами, и вещи, соответственно, были иностранными, и в силу этого факта уже ценными — будь то хоть кофемолка, хоть жуки, хоть странный флакончик, — равнозначно. Любаша писала: «Ты кофе не любишь, косметикой не пользуешься, украшений не носишь, так что тебе этого не надо. А мне духи без надобности, мне что уксус, что «Шипр» — всё одинаково пахнет». Что это были за духи, Александра до сих пор не знала. Нескольких капель, что вмещал крошечный флакончик, ей хватило на несколько лет, потом еще на несколько лет хватило аромата из совершенно пустого флакончика, потом ещё несколько лет она хранила этот флакончик за неземную красоту и в память о неземном запахе, а потом он как-то потерялся в переездах. Жаль. Сейчас-то, наверное, она сумела бы найти того, кто прочёл бы арабскую вязь на коробочке с золотыми листочками, может быть, даже точно такие же духи сумела бы достать. Максим достал бы.

А двадцать лет назад ничего подобного никто не сумел бы достать. Наверное, те духи забыла в гостинице какая-нибудь двадцать восьмая любимая жена какого-нибудь арабского шейха. Александра была ей очень благодарна. И даже Марку Львовичу была благодарна за то, что вызвал её на тот дурацкий семинар — вон какая польза от того дурацкого семинара получилась! А она ещё ехать не хотела. Это мама её уговорила. Родители только-только переехали в Москву, только-только въехали в пустую, чужую, непривычную квартиру, им было неуютно и одиноко, они за Александру тревожились и очень по ней скучали. И она по ним скучала. Но все работали, у всех было дел — выше головы, так что много-то друг к другу не наездишься. А тут такой подходящий случай — и надолго, и за казённый счёт, — грех не воспользоваться. В первый же день она познакомилась с Катериной Петровной, безошибочно углядев в ней всемогущество, поговорила за жизнь, попила чайку, похвалила домашние пирожки с яблочным вареньем — и через четыре дня Катерина Петровна отметила ей командировку последним днём семинара и заказала на тот же день обратный билет. И благословила на прогулы, предупредив, что ещё два раза всё-таки надо будет зайти, потому что уже готовится первая публикация. К первой публикации всегда делают дружеский шарж, Володя должен рисовать её через неделю, а за пару дней до конца семинара она должна вычитать свой кусок в полосе, а то мало ли что. Александра заходила ещё два раза, как ей было велено, а остальное время клеила обои, красила батареи и драила ванну в новой родительской квартире. Новая родительская квартира была старой, запущенной, прежние жильцы сроду ничего там не ремонтировали и даже не чистили. Потому что квартира была служебной. Для всех — временной. Кто-то приезжал, селился здесь, потом получал назначение на новое место — и уезжал, оставляя жильё в том же самом виде, в каком заставал, приезжая. Если бы Александра знала, что отца буквально через год опять переведут, да ещё и в Монголию, — ни за что не стала бы клеить обои и красить батареи. Столько свободного времени угробила! Мама, как всегда, нашла положительный момент и в этом:

— Представляешь, как обрадуются те, кто после нас сюда въедет? Такая красота, такая чистота, не квартира, а конфетка.

Но это мама говорила уже потом, когда стало известно, что им с отцом придётся ехать в Монголию.

А тогда Александра думала, что, может быть, хоть здесь родители останутся дольше, чем везде. Сколько можно мотаться по белу свету, пора бы уже пожить в покое и уюте, всё-таки не молодые уже. Вот она и посвятила тот бесполезный семинар созданию уюта в квартире родителей. Хотя нет, от того семинара ещё одна польза всё-таки получилась, потому что именно с него начались публикации во всех возможных и даже невозможных изданиях. Однажды даже что-то в «Настольном молодёжном календаре» прошло. Раньше она о таком календаре никогда не слышала. И деньги заметные стали приходить, о деньгах этот романтический концептуалист правильно догадался. Особенно хорошо платили издательства, два-три рассказика в сборнике — и её полугодовая зарплата. Сборники выходили один за другим, в нескольких издательствах, у неё подоходный налог был больше, чем у многих других — зарплата. Через четыре месяца они смогли поменять комнату в коммуналке на отдельную двухкомнатную квартиру. Не очень большую, не очень новую, но в кирпичном доме и в хорошем районе. Валера сначала не хотел менять свою убогую берлогу в коммуналке на нормальное жильё — без объяснения причин. Причины она узнала потом: Валера надеялся, что отец Александры сделает родной дочери квартиру и бесплатно, и без очереди. А родному зятю сделает карьеру. А родители Александры уехали, даже не оставив свою квартиру дочери и зятю. Сделать это было невозможно, квартира была служебной, но для Валеры это не было уважительной причиной. Родители Александры не оправдали его надежд. Стало быть, и Александра не оправдала. В очередной раз перечисляя все свои претензии и к Александре, и к её родителям, он подытожил список совершенной формулировкой: «За что женились?!» Зато Валера точно знал, за что он будет разводиться: за отдельную двухкомнатную квартиру и за хорошую сумму на его сберкнижке — все гонорары Александры он складывал себе на книжку, на машину копил. Не хватало совсем чуть-чуть, наверное, поэтому он не соглашался на развод ещё некоторое время. Но тут у Людмилы возникли финансовые проблемы, и очередной гонорар Александра отдала ей. Валера тут же согласился на развод. Теоретически. А практически — два раза не являлся в суд, а третий раз слёзно умолял судью дать время на примирение. Александра переехала к Людке, без конца моталась по командировкам, на работе сидела в чужом отделе, а Валера всё время искал её, выслеживал, чтобы «поговорить». Разговоры у него были всегда одни и те же: она не оправдала его ожиданий. То есть её родители не оправдали, но это одно и то же, яблочко от яблоньки… В то время она его просто ненавидела. И судью, эту равнодушную тётку с её придурковатым «сроком для примирения», тоже возненавидела. Как можно примириться с формулировкой «За что женились?!»

Та командировка в Москву оказалась очень кстати. Валера выяснил, что она живёт у Людмилы, и стал таскаться туда. Поговорить. Александра смертельно устала от его разговоров, было невыносимо стыдно перед Людмилой, её матерью и даже перед полуторагодовалой Славкой, она просто не знала, куда от всего этого бежать. А тут позвонила мама, спросила, не хочет ли она провести недельку в подмосковном санатории, есть две путёвки, но отцу некогда, а мама одна сидеть в этом санатории посреди февраля не хотела. Александра уже собралась писать заявление на отпуск без содержания. А через час позвонил Марк Львович, спросил, не хочет ли она приехать к ним на стажировку, командировка оплачивается, гостиница оплачивается, дорога оплачивается… Все её деньги были на сберкнижке у Валеры, так что она не стала писать заявление на отпуск без содержания. Только предупредила Марка Львовича, что может приехать всего на неделю. Будет очень занята, так что работать сможет от силы по часу в день, зато гостиницы ей не надо. А нормальную стажировку она отработает летом, если ему это вообще надо. В июне у неё должен быть отпуск, так что она сможет поработать у них целый месяц. И будет работать хорошо, честное слово…

— Июнь — это замечательно! — радостно закричал Марк Львович. — У нас в июне вечно людей не хватает! Но и сейчас хотя бы на недельку приезжай, главный о тебе всё время спрашивает, болгары мои как раз приедут, познакомишься, а то сидишь в своей деревне, чего ты там высидишь, закиснешь совсем, шевелиться надо, шевелиться, о будущем думать, поответственнее к жизни надо относиться, посерьёзнее… Ну, так я тебе вызов посылаю, да?

Та неделя сложилась очень удачно. Почти всё время она проводила с мамой в крошечном санатории, который был расположен в бывшей барской усадьбе посреди соснового бора. Удивительно красивое место. И домик очень красивый, двухэтажный теремок с крошечными комнатами, старинной мебелью, паркетными полами, со стенами, затянутыми узорчатой тканью. В санатории жило человек пятнадцать, не больше. Персонала вообще видно не было. Никого ни от чего не лечили, народ просто ел, спал, кто хотел — ходил на лыжах, кто хотел — целыми днями сидел в библиотеке… Библиотека тоже была бывшая барская, старинная, настоящая. Хороший санаторий. Каждый день в санаторий приходила машина с продуктами, разгружалась и перед обедом возвращалась в Москву. Ближе к вечеру приходила другая машина, привозила из прачечной бельё и забирала то, что нужно было отвезти в прачечную. Постельное бельё, полотенца и скатерти на столах в обеденном зале меняли каждый день. Александра познакомилась с водителями обеих машин в первый же день, и оба сами предложили возить её в Москву и из Москвы. Поэтому она и могла приезжать в редакцию каждый день, хотя бы на полтора часа. Она считала, что особой необходимости в её ударном труде не было, всю эту мелочь можно было делать левой ногой, не отвлекаясь от основной работы. Но Марк Львович её помощи откровенно радовался. А может быть, помощь тут была ни при чём, он просто её присутствию радовался. Марк Львович с самого знакомства к ней хорошо относился. И редактор хорошо относился, несмотря на её отказ перейти к ним в штат. И остальные хорошо относились — как раз потому, что она отказалась перейти в штат, так что никто её как конкурента не рассматривал.

А как к ней относился этот лирический концептуалист, этот их ведущий фельетонист, — она тогда не заметила. Сумасшествие? Подумать только… Никогда бы не сказала. Наверное, это всё он потом уже придумал. В июне. Или даже позже, когда книгу стал писать. Нет, наверное, всё-таки в июне. Но и тогда особых причин для всяких таких сумасшествий не было. Или она просто чего-то не запомнила? Или он просто чего-то из головы выдумал? Даже интересно, что можно было выдумать. Да что угодно. Писатели же.

Так, посмотрим, что у него там в следующей главе… Ах, чёрт, она же забыла, что текст надо разбивать на главы! Третья получилась какая-то уж очень длинная. Разбить на две? Или лучше в два раза сократить? Ладно, потом разберёмся. Пока будем считать, что начинается четвёртая глава.

Глава 4

Зачем она тогда приехала?

Зачем Марк организовал ей эту стажировку? Всё равно работать у нас она не собиралась.

Я тогда думал, что она кокетничает. Цену набивает. Может, условия какие-нибудь особенные хочет для себя выторговать. Когда Марк сказал, что ей Москва не нравится, я сначала подумал, что он так шутит. Потом, когда стал с ума сходить, всё время песню вспоминал: «Куда мне до неё! Она была в Париже». Но ведь она ни в каком не в Париже, она в глухой провинции, я это уже знал. В провинции, а Москва не нравится! Бред. Конечно, цену набивает.

Потом я нечаянно услышал, как Главный с ней об этом говорил. Он её прямо спросил:

— Почему ты у нас не хочешь работать?

А она спокойненько ему нагрубила:

— Потому что у вас делать нечего.

Я тогда подумал, что Главный теперь-то уж точно на неё рассердится. А он засмеялся и сказал:

— Я человек пять уволю. Будешь их работу делать. На такие условия согласна?

Она сказала:

— Если уволите пятнадцать, тогда я подумаю.

Главный вздохнул и сказал:

— Пятнадцать не могу. Им до пенсии всего ничего.

Она опять ему нагрубила:

— Когда мне до пенсии будет всего ничего, тогда я к вам и приду.

Я тогда подумал: хорошо, что этот разговор никто больше не слышал. Ведь не все шутки понимают. У нас коллектив сложный, тем более, что некоторые — действительно предпенсионного возраста. Сразу бы слухи пошли, разговоры, нервничать все стали бы. Все ведь маститые, заслуженные, известные в очень высоких кругах. Некоторые побежали бы в эти круги жаловаться. Комиссии замучили бы. Прецеденты были, и по гораздо менее важным поводам, между прочим. Во всяком случае, ей-то уж точно работать не дали бы.

Хотя — да, она же и не собиралась у нас работать.

Тогда зачем ей эта стажировка была нужна? Просто так, в Москве поболтаться? По магазинам пошляться? Магазины в Москве тогда были уже не то, что раньше, но всё-таки с какой-нибудь глухой провинцией не сравнить.

В общем, я не знал, что и думать. Терялся в догадках. И все тоже терялись в догадках. Каждый день все только о ней и говорили. Как на зло, в том июне почти никто в отпуск не ушёл. Только завхоз ушёл, но это всё равно, он что работает, что в отпуске — никакой разницы. А больше никто не ушёл, даже в командировки никто не ездил, и на больничном никто не сидел, и без содержания по семейным обстоятельствам никто не гулял. Народу было каждый день даже больше, чем в день получки. Я тогда подумал: а ведь действительно у нас слишком большой штат. И половина — бездельники. Ходят на работу, чтобы за цветами покурить и потрепаться о том, кто и почему у нас работать не хочет. Целыми толпами собирались на этаже, трепались часами и курили. Весь этаж прокурили.

Она приходила каждый день, только не с утра, а ближе к полудню. И вся эта толпа бездельников сразу кидалась к ней, как будто именно её все и ждали. Я тогда не сразу понял, что все именно её и ждали. Даже не знаю, почему я это не сразу понял. Ведь это просто в глаза бросалось. Все о ней говорили, все её ждали — молодые, старые, мужчины, женщины, все. Массовый психоз.

Кажется, она тоже не сразу поняла, что все именно её ждут. Или вообще так и не поняла. Приходила к полудню, поднималась по лестнице — она почему-то никогда не поднималась в лифте, — мимоходом здоровалась со всей этой толпой — и сразу в кабинет Марка. Марка ещё не было, он первую неделю июня был во Львове, как и собирался. Я сидел в его кабинете, потому что на телефонные звонки надо было отвечать, да и жарко было в моей каморке без окна. Хоть июнь тогда был хороший, прохладный. Особенно по утрам было прохладно. Некоторые бабы приходили на работу в кофточках, в накидках каких-нибудь, в пиджаках. Потом, ближе к полудню, когда становилось тепло, их снимали. А она приходила к полудню, когда уже было тепло. Поэтому ничего такого не носила. Если бы приходила утром, когда прохладно, тоже надевала бы что-нибудь такое. И я помогал бы ей снимать кофточку или пиджак. Я тогда подумал: никто ей ни разу не сказал, что на работу надо приходить вовремя. У нас и раньше иногда работали стажёры, от них всегда требовали дисциплины. Особенно ответсек. А от неё — никто. Ни ответсек, ни Главный. Бывало, что спрашивали с утра: ещё не пришла? Не пришла — ладно, подождём. Как будто так и надо.

Она приходила, мимоходом здоровалась со всей этой толпой на лестнице, потом шла в кабинет Марка, мимоходом здоровалась со мной, потом сразу относила материал в секретариат — каждый день она приносила готовый материал. Я тогда подумал, что она готовые материалы с собой привезла, даже спросил об этом. Она удивилась и сказала, что ничего не привозила. Это ответсек и Главный в первый же день заданий ей надавали. Только это не материалы, это так, ерунда всякая, мелочь строк по сто—сто пятьдесят. Она действительно считала сто пятьдесят строк мелочью. У нас многие маститые сто пятьдесят строк по две недели пишут. Иногда и дольше. А тут — каждый день по куску. Я тогда подумал, что так работать нельзя. Это профанация. Если называть своими словами — халтура. Но всю её халтуру тут же ставили в номер. Я случайно услышал, как ответсек говорил Володе насчёт оформления: прочитай очень внимательно, подумай как следует, тут не абы что рисовать можно, тут надо на уровне. Вообще все про её материалы говорили: высокий уровень, высокий уровень! Я ни разу не читал. Даже не знаю, почему. Наверное, боялся, что мне не понравится. Я не люблю разочаровываться в людях.

Хотя сейчас я понимаю, что мне было просто всё равно. Я тогда опять стал сходить с ума. Рецидив. Пытался бороться. Но от этого становилось только хуже. Потому что я понимал: ничего не может быть, совершенно ничего. Единственный беспроигрышный вариант — это Лилия. Её родители уже готовили тылы, уже нашли в Израиле какую-то бабушку, или тётушку, или ещё кого-то в этом роде. Уже всё решено было, эта поездка в Коктебель была последней. Прощание с Родиной, так сказать. Если всё пойдёт по плану, то в начале будущего года они уедут в Израиль. Мы с Лилией тоже уедем, если всё пойдёт по плану. На исполнение всех планов оставалась осень и начало зимы. Планы были очень напряжённые. Машину можно было продать быстро, но на дачу надо было искать солидного покупателя. Мама над этим вопросом уже работала, но на неё одну все хлопоты тоже нельзя было сваливать. Ещё надо было думать, как валюту переправлять. Много дел было, очень много. Нельзя мне было с ума сходить.

А я сходил с ума.

Я сидел с утра в кабинете Марка и ждал, когда она, наконец, заявится. И злился: по магазинам, что ли, шляется? Провинция. Зачем было приезжать на эту стажировку, если вообще работать у нас не собирается? Иногда я выходил из кабинета, смотрел на эту толпу, которая весь этаж задымила, и ещё больше злился. Тут не пятнадцать человек надо увольнять, тут сорок человек надо увольнять. На работе редакции не отразится. Только воздух чище станет. Бездельники.

Она приходила к полудню, и все эти бездельники кидались на неё, как стая ворон. И каркали, как стая ворон. А хвосты распускали, как павлины.

Наверное, не я один тогда с ума сошёл. Массовый психоз.

Пока Марка не было, эти бездельники в кабинет всё-таки не очень-то лезли. То есть лезли, но не всей толпой. По двое, по трое — это всё время. Вроде бы спросить что-то, или сказать, или ещё по какому делу. Бабы не скрывали, зачем заходят, — посмотреть, в чём она одета. На мой взгляд, одета она была всегда как-то… неуместно, что ли. Наши все ходили главным образом в джинсе, или в вельвете, или ещё в каких-то фирменных вещах. А на ней — не понятно, что. Не похоже, что фирменное. А если и фирменное, то о таких фирмах наши и не слышали. Я тогда подумал, что Лилия тоже наверняка не смогла бы сказать, какая это фирма. Тогда ещё про одежду не говорили «эксклюзив». В общем, одета она была не так, как все. Очень сильно выделялась из толпы. Я и от этого тоже злился. Зачем ей выделяться из толпы? На неё и так все пялятся, как ненормальные. Прутся в кабинет без конца. Совершенно невозможно работать, проходной двор. Я говорил, чтобы не мешали работать. Они вроде бы расходились, а через пять минут — опять то же самое.

А когда из своего Львова вернулся Марк, вообще чёрт знает что началось. Уже не по два-три человека заходили, а всей толпой. С Марком разговаривали, между собой разговаривали, ни о чём, дурь какую-то несли, делать им было нечего. Устроили настоящий базар из рабочего места. Страшно мешали. Марка этот базар веселил. У него странное чувство юмора, я это давно заметил. Он со всеми охотно говорил, смеялся, а сам будто со стороны наблюдал. Наверное, и за мной со стороны наблюдал, но тогда я об этом не думал. Тогда я вообще ни о чём не думал. Сидел и злился, что всё это вороньё в кабинете ошивается. Да ещё и каркает.

Один Володя вёл себя тихо. Сидел в углу и рисовал её портреты. Наверное, сто штук уже нарисовал. Или двести. Володя хороший художник. Но портреты все были разные. Все на неё очень похожие, но все разные. Это показательно было. Я заметил: её все воспринимали по-разному. Даже спорили между собой, какого цвета у неё глаза, какие волосы — светлые или тёмные. Некоторые даже считали, что глаза у неё зелёные, а волосы почти рыжие. Массовый психоз. Я-то помню, что глаза у неё были светло-серые, только с очень синими белками. А волосы были разноцветные. В общей массе — русые, но среди русых было много совсем белых, совсем чёрных и светло-жёлтых, как сливочное масло. Разноцветные волосы не прядями были, а именно в общей массе, поэтому, наверное, никто и не понимал, какого они цвета. Я её волосы хорошо разглядел еще тогда, зимой, когда она приходила в своей синей куртке на белом меху. Я помогал ей снимать или надевать куртку, а сам разглядывал её волосы. Я тогда подумал, что это какая-нибудь новая технология окраски волос. Я же тогда думал, что она из того круга, где всякие такие технологии — обычное дело. «Куда мне до неё! Она была в Париже». Потом-то понял, что никаких технологий, волосы у неё от природы такие. А остальные не замечали, что разноцветные, и спорили: тёмные, светлые, рыжие… Не у всех развита такая наблюдательность, как у меня. У некоторых женщин тоже развита, но женщины больше на одежду смотрят. Для них внешность — это какой наряд. И ещё косметика. Если бы у неё волосы крашеные были, женщины это обсуждали бы. А так — нет, даже не замечали, какие. Только одна, из отдела писем, как-то сказала, что седых много. Понятно: от зависти. Хотя, как ни странно, все наши женщины относились к ней очень хорошо. Не сплетничали, не злословили, ничего такого я не слышал. Завидовали — это да, это заметно было. Да никто особо и не скрывал, что ей завидует. Наверное, потому, что она не из наших была, другая. Совсем другая. Я это так себе представляю: никто же не скрывает, что завидует, например, какой-нибудь артистке, или знаменитой певице, или чемпионке по фигурному катанию. Потому что они совсем другие, так далеко, что им уже можно завидовать.

Она всё время была будто в стороне. Как артистка, или знаменитая певица, или чемпионка. Нет, я не знаю, как артистки или чемпионки ведут себя в такой толпе, просто мне кажется, что они вот так могли бы себя вести, как она. Не то, чтобы свысока или надменно, а просто немного в стороне. Не смешиваясь с толпой. Главное — она ведь со всеми общалась, абсолютно со всеми, хоть с Главным, хоть с уборщицей — одинаково. Я тогда об этом даже Марку как-то сказал. Марк засмеялся и сказал:

— С её высот не видно разницы даже между королём и доном Рэбой. Конец цитаты.

Он не сказал, откуда эта цитата. Я не стал спрашивать. Мне было неудобно, что я не знаю иностранную литературу так же хорошо, как он.

Но то, что она не видит разницы, мне не нравилось. Такая привычка могла привести к неприятностям. Не только на работе, но и вообще, в широком смысле. Например, вот эти случайные знакомые, которые приходили с ней почти каждый день. Она даже не знала, кто они такие. Какой-то тип идёт за ней по улице, прётся в редакцию, проходит мимо милиционера на вахте, без пропуска, без ничего, как будто его никто не видит, поднимается к нам на этаж… Да ещё и расспрашивает всех, кто она такая, как зовут, где живёт. Марк вцеплялся в таких пришельцев, расспрашивал, кто они сами такие, где с ней познакомились, что она о себе им говорила. Всем она говорила, что приехала из глухой сибирской деревни, или с Камчатки, или из Урюпинска — в общем, из какой-нибудь дыры. И что работает дояркой, или сантехником, или санитаркой в инфекционной больнице. И ведь даже после этого типы не отвязывались, шли за ней в редакцию, подвергались допросам Марка, смирно сидели в уголке, ждали, когда она освободится, чтобы опять тащиться за ней незнамо куда. Она всегда уходила потихоньку, а типы сидели и ждали. Марк хихикал себе под нос. Я страшно злился. Я даже хотел спросить у милиционера на вахте, почему он пропускает неизвестных людей, которые с ней приходят. Но потом передумал. У неё из-за этого могли возникнуть неприятности. Я всё терпел молча, всё время злился, но терпел. Я тогда понимал, что моё сумасшествие вернулось, рецидив, и никакого иммунитета, даже ещё хуже, чем вначале. Я боялся, что все заметят моё сумасшествие. Поэтому старался не наделать каких-нибудь глупостей, не сказать чего-нибудь лишнего. Просто молча злился и ненавидел эту вечную толпу вокруг неё. В кабинете Марка тогда каждый день собирались почти все наши. Какой-то клуб на рабочем месте устроили. Бездельники.

Даже чей-то день рождения решили отмечать в кабинете Марка. А Марк — как будто так и надо! Хотя все дни рождения всегда отмечали у художников, у них комната большая, и столов там много, и общая посуда всегда там хранится. А в этот раз даже не вспомнили, что всегда у художников отмечаем. Приволокли всё к нам — и посуду, и бутылки, и закуску. Со стола Марка все бумаги и телефоны переложили на мой стол, а его стол заставили всякой ерундой. И тумбочку заставили, на столе места не хватило. И никто не вспомнил, что у художников — три свободных стола. И свободного места в пять раз больше. А к нам столько народу набилось, что вообще свободного места не осталось. И галдели все, как стая ворон. Георгий с гитарой пришёл, всё время пел на заказ. Потом кричал: «Стакан гармонисту!» — и ему наливали шампанского. Никита рассказывал анекдоты из жизни дипломатов, у него отец дипломат, всю жизнь по заграницам, вот он хвост и распускал. Девушки обмирали и заглядывали ему в глаза. Виталий принёс кассетник, какие-то новые записи, у него родители тоже по заграницам мотаются, он тоже показывал, что не хуже прочих. Шум стоял просто неприличный.

Только Володя тихо сидел в углу и рисовал её портрет. Она сидела на подоконнике, грызла солёный огурчик, который специально для неё принесла Катерина Петровна. На подоконнике рядом с ней ещё кто-то сидел, и возле окна несколько человек толпилось. Но она опять была как будто отдельно от всех, как будто в стороне. Грызла солёный огурчик и смотрела так, как иногда дети смотрят в окно троллейбуса. Познавала мир, но при этом скучала. Она и сегодня была одета неуместно. Все наши пришли очень нарядные, разноцветные, с украшениями, — специально к празднованию дня рождения. А она была в широких белых штанах и широкой белой рубахе навыпуск. Всё — размера на четыре больше, чем надо. И стрижка короткая, как у мальчика. Волосы не уложены, а торчат в разные стороны. А поперёк переносицы — свежая царапина. Из нашей толпы очень сильно выделялась. Марк сказал, что она похожа на индийского йога. Я не знал, как должен выглядеть индийский йог, и подумал, что она похожа на Гавроша.

— Давайте танцевать! — закричала Нина. — У Витальки рок-н-ролл! Освобождайте площадку!

Я подумал, что наконец-то все выйдут из кабинета. Но народ только расступился, прижался к стенам, так что свободного пространства получилось не очень много. Все хотели посмотреть, как Нина и Георгий танцуют рок-н-ролл. Они оба занимались спортивными танцами, часто танцевали вместе на всяких наших вечеринках, были красивой парой, и некоторые даже думали, что у них роман.

Виталий включил свой кассетник, и Нина с Георгием сразу стали танцевать. Очень профессионально, особенно если учесть, что места почти совсем не было. Все ахали, охали, хлопали, а она сидела на подоконнике, молчала, познавала мир и скучала.

Вдруг Георгий прямо посреди танца подхватил Нину, посадил её на шкаф и кинулся к окну. То есть к подоконнику. То есть — к ней. Сдёрнул её с подоконника, потащил на свободное пространство, закричал:

— Танцуй! Ты умеешь, я знаю!

Она сказала:

— Мне какой-нибудь пояс нужен.

Марк захихикал и спросил:

— Чёрный подойдет?

И вытащил из своего стола галстук, у него всегда в столе галстук лежит — на случай, если придётся идти на какое-нибудь торжественное мероприятие.

Она подпоясалась черным галстуком Марка и сразу стала похожа не на индийского йога или Гавроша, а на японского каратиста. Тем более, что сбросила свои тапки и осталась босиком. Георгий засмеялся, показал большой палец, схватил её и стал крутить, кидать, ловить и опять кидать, как куклу. Это мне сначала так показалось. Потом я понял, что это она его крутит, как хочет. Крутит, вертит, кидает, а он пытается её схватить, догнать, но она всё время ускользает. Смотреть на это было просто невозможно. Я тогда подумал, что мне раньше надо было из кабинета выйти. Сейчас просто не протолкаюсь сквозь толпу. А толпа просто окаменела. Все стояли молча, затаив дыхание. Даже не ахал никто, тем более — не хлопали. Я посмотрел на Нину, которая сидела на шкафу. Она открыла рот и смотрела так, как будто привидение увидела. Не злилась, не завидовала, а именно боялась. Наверное, все боялись. Все эти выкрутасы действительно выглядели опасными.

Музыка кончилась, Виталий сразу выключил кассетник, а Георгий бухнулся перед ней на колени и сказал:

— Слушай, выходи за меня замуж!

И потащил её руку к своим губам. Джигит.

Она молчала и вроде бы улыбалась. Все стали смеяться, аплодировать и кричать какие-то пошлости, зашевелились, полезли на свободное пространство, опять уцепились за свои стаканы. Кажется, никто не заметил, как она свернула пальцы в кукиш — почти у самых губ Георгия. Мама говорит, что это очень неприличный жест, бесстыжий. Я тогда подумал: что бы я сделал на месте Георгия? А Георгий вообще что угодно мог сделать. Он грубый молодой человек, избалованный, и характер у него — порох. Георгий замер на коленях, осторожно развернул её кукиш, погладил её бесстыжие пальцы и поцеловал. Джигит. Мне никогда не нравился Георгий, но надо всё-таки признать: он джигит.

Она собралась уходить, и Георгий пошёл её провожать. Её никто никогда не провожал, она всегда незаметно уходила. А в этот раз Георгий пошёл с ней. Все стали улыбаться и переглядываться, шуточки какие-то идиотские посыпались насчёт комсомольской свадьбы. Я тоже собрался и ушёл.

На улице возле своей машины стоял Георгий и курил. Её нигде не было. Георгий увидел меня, бросил сигарету и сказал:

— За ней отец заехал. Стоял тут, ждал. Долго, говорит — полчаса. Большой начальник, наверное. Шофёр у него в какой-то форме. Тебя подбросить?

Я сказал:

— Нет, спасибо, я на своей.

Георгий уехал, а я ещё долго просто так стоял, ничего не делал, всё думал: почему она в глухой провинции, если у неё отец в Москве большой начальник?

Мне надо было раньше всё как следует о ней разузнать. Я тогда подумал: прямо завтра приглашу её куда-нибудь.

Но назавтра Марк повёл её на какой-то закрытый концерт, из тех, которые не для всех. Марк всё время для неё какую-нибудь культурную программу выдумывал, как для делегации из Чехословакии. Она раньше ни на какую культурную программу не соглашалась, а на этот раз согласилась. Только сказала, что ей переодеться надо, ушла после обеда, сказала, что будет ждать Марка возле кинотеатра, где этот концерт должен был проходить. Марк тоже вскоре ушёл, а я остался сидеть в его кабинете. Потому что кто-то должен отвечать на телефонные звонки.

Потом плюнул на всё, подумал, что я всё-таки не «скорая помощь», если кто-то не дозвонится сегодня — всё равно никто не умрёт. Закрыл кабинет своим ключом и тоже ушёл. Этот закрытый концерт должен был начинаться через полчаса, может быть, я к началу ещё успею, если пробок не будет.

— Кося! — заорала под окном Славка. — Кося, ты чего закрылась? Кося, открывай немедленно!

Голос у Славки был сердитым и испуганным. И Моня гавкнул с таким же выражением. Что-то случилось…

Александра подхватилась с дивана и понеслась к двери, по пути цепляясь локтями и коленями за все косяки, углы и выступы. Ломая ногти, отодвинула тугую щеколду, которая, казалось, вросла в ржавые пазы, — и едва успела отскочить назад, а то резко распахнувшаяся дверь обязательно врезала бы ей по лбу. От Славки отскочить уже не удалось, Славка влетела в дом, как пушечное ядро, чуть не сбила с ног Александру, однако успела затормозить, схватила её в охапку и закричала:

— Ничего не случилось?! У тебя всё в порядке?! Говори немедленно!

Моня влетел вслед за Славкой, стал прыгать вокруг, возмущённо и в то же время жалобно тявкая.

— Ничего у меня не случилось, — растерянно сказала Александра. — Я думала, что с тобой что-нибудь… Орёшь, как пожарная машина. Напугала до полусмерти. Славка, да отпусти ты меня!

Славка наконец выпустила её, выгнала Моню, захлопнула дверь и сердито заговорила:

— Это ты меня напугала до полусмерти. Прихожу — а дверь заперта. Что я должна думать? Я уже хотела окно разбивать. Зачем закрылась?

— Да я нечаянно, — виновато сказала Александра. — По привычке. Вижу: щеколда — вот и задвинула машинально.

— Машинально! — возмутилась Славка. — Этой железяке сто лет! Машинально её задвинуть невозможно! Она вообще не шевелится! Намертво приржавела! Мы сроду на засовы не закрываемся! То есть с тех пор, как у нас Моня появился! У тебя точно ничего не случилось? Ты тут одна? Никто не приходил?

— Я тут одна… — Александра подумала и призналась: — Витька приходил. Но он как пришёл — так и ушёл. Кажется, тебя пошёл искать. Ты его не видела?

— Своего бывшего мужа я не видела, — надменно заявила Славка и направилась в кухню. На полпути оглянулась и с плохо скрытой обидой добавила: — Я видела твоего бывшего мужа. Кося, почему ты меня не предупредила?

— О чём не предупредила? — не поняла Александра и направилась за Славкой. — Какого ещё бывшего мужа ты видела?

— Твоего! — Славка плюхнулась в креслице рядом с кухонным столом, сложила руки перед собой и уставилась на Александру, как завуч на двоечника. — Его зовут Валерий Сергеевич! Тебе это имя что-нибудь говорит? По-моему, просто чмо. Леркина мать сказала, что он на базаре торгует. Он им продукты какие-то привёз. Леркина мать сказала, что ты была за ним замужем. Давно, ещё когда я не родилась. Но всё равно — почему ты мне не рассказала? Мне тут такую информацию выдают, а я — ни сном, ни духом! О таких вещах надо предупреждать, Кося.

— Я… забыла, — призналась Александра. — Там и рассказывать-то не о чем. Но я действительно забыла. Славка, можешь себе такое представить?

Она правда давно забыла о своём бывшем муже. Тогда ведь казалось, что такая обида — это на всю жизнь. Никогда не отболит, никогда не забудется. А вот сейчас даже не сразу поняла, о каком таком бывшем муже Славка говорит.

Славка неожиданно захохотала. Отсмеялась и с некоторой брезгливостью удивилась вслух:

— Это какая жизнь у людей, если они о бывших чужих мужьях сто лет подряд помнят? Ты забыла, а Леркина мать помнит. Вот ведь убогие. Но ты мне всё равно расскажи. Чтобы если что — я ушами не хлопала бы. Мне скоро уходить, там через полтора часа уже собираться начнут. Я чайник поставлю, потом одеваться буду, а ты пока рассказывай.

— Да там правда особо нечего… — Александра подумала, и неохотно сказала: — Если в двух словах, то примерно так: Валерий Сергеевич женился на мне в надежде на то, что мои родители помогут сделать ему карьеру. Папа с мамой тогда довольно большие посты занимали, вот он и думал, что зятя тоже пристроят. Потом их перевели в Москву. Потом они уехали в Монголию. Потом погибли. Когда Валера понял, что никто его пристраивать не будет, он сказал, что я не оправдала его надежд. И признался, что женился на мне ради карьеры. Так и сказал. Ну и… всё. Тогда я сюда переселилась, с тех пор ничего о нём не знаю.

— Здорово, — с удовольствием заявила Славка. — Всё-таки как удачно получилось, да? Ведь если бы он нормальный был, если бы не такой козёл, так ты от него бы и не ушла, может быть? А тогда как же мы без тебя? Как же я без тебя?..

— Да, — согласилась Александра. — И я тоже — как бы без вас всех? Ладно, давай-ка мы тебя покормим и уже собирать будем, не отвлекаясь на глупые глупости.

И целый час до ухода Славки они не отвлекались на глупые глупости.

А когда Славка ушла, Александра собралась дочитать этого лирического концептуалиста, но весь остаток дня только и делала, что отвлекалась на глупые глупости. Даже странно: ей казалось, что она давно всё забыла. Да не казалось, она действительно всё забыла. Оказывается — нет, не всё…

3. Вечер

Тогда, в июне, было уже известно, что отца направляют в Монголию. Он был даже доволен. Воспоминания юности: отец уже работал в Монголии, его послали туда по распределению после института. Ему там очень нравилось, он даже вместо положенных трёх лет проработал семь. Они с мамой и познакомились в этой Монголии, и поженились. Мама тоже попала туда по распределению после института, на четыре года позже отца. Маме Монголия не нравилась. Сейчас ей не хотелось туда ехать, но отцу она ничего не говорила. Ведь у него-то никто не спрашивал, хочет он или не хочет. Партия сказала «надо». Тогда партия время от времени ещё что-то говорила — бредила в агонии, надо думать. Многие догадывались, что это агония, но указания партии по привычке выполняли. Тем более, если эти указания совпадали с собственными желаниями. С желаниями отца они совпадали. Он даже гордился: ведь уже не молод, ничей не родственник, никакого блата, а предложили именно ему. Мама вздыхала: вот именно, что не молод. Куда несёт на старости лет? Но что-то говорить вслух — этого ей даже в голову не приходило. И мысль о том, что она-то ведь может и не ехать, тоже в голову не приходила. Куда иголка — туда и нитка. Действительно, ведь оба немолодые уже, всю жизнь вместе, а на старости лет — врозь? Отцу тогда было пятьдесят три, маме — сорок семь. Александра искренне считала, что это на самом деле уже старость.

Тогда, в июне, она взяла отпуск и приехала не так для того, чтобы отработать у Марка Львовича обещанную стажировку, как для того, чтобы попробовать повлиять на отца. Влиять было уже поздно, всё было решено, подписано и припечатано Большой Круглой Печатью. Отец был бодр, весел, ездил на работу сдавать дела и строил планы на будущее. Мама уже уволилась, но тоже ездила на кафедру доделывать какие-то мелочи, возвращалась домой, вздыхала и принималась упаковывать вещи. Некоторые — с собой в Монголию, некоторые — для Александры. Не везти же в Монголию мебель, ковры и посуду. Всё это пригодится молодой семье. Мама тогда ещё не знала, что Александра уже подала на развод. Родители так и не узнали, что никакой молодой семьи нет. Они уехали в конце июня, а развод состоялся в конце октября. В начале октября отец и мама погибли в Монголии при невыясненных обстоятельствах. Несчастный случай.

Тогда, в июне, Александра ни о чём плохом не думала. Немножко грустила, представляя разлуку с родителями. Но разлука должна была быть не очень долгой, всего два года, а будущим летом они приедут в отпуск, ну и ничего, подождём. Она даже не старалась проводить всё оставшееся до отъезда время с родителями. Они были заняты, она тоже по три-четыре часа в день теряла на этой дурацкой стажировке. Все вместе собирались по вечерам, говорили всё больше о том, какие вещи упаковывать для Монголии, а какие поедут в железнодорожном контейнере к Александре. Мама заботилась о благосостоянии молодой семьи. Чтобы её успокоить, Александра хвасталась гонорарами. О предстоящем разводе так и не сказала.

Тогда, в июне, её слегка раздражала эта дурацкая стажировка. Никому эта стажировка не была нужна, ни ей, ни редакции. Делать там было нечего, сто пятьдесят — двести строк в день — это ведь не дело. И народу в редакции было полно, никакого кадрового голода не ощущалось. Вот чем занимался весь этот народ — это другой вопрос. Как она тогда поняла, весь этот народ занимался только тем, что всё время что-нибудь праздновал. Ну, ещё по всяким тусовкам шлялся. Тогда говорили не «тусовка», а «флэт». Очень модно было шляться по чужим квартирам. Или по дачам, если погода позволяла. Никто не работал, все праздновали и шлялись по дачам. И она, можно сказать, не работала. Ну, ладно, у неё всё-таки законный отпуск был, ей сто пятьдесят строк в день можно было простить. А эти-то, у которых никакого отпуска не было? Будь её воля, этих она разогнала бы за десять минут. За десять минут можно напечатать ровно десять приказов об увольнении. Или даже больше, если под копирку. Оставлять пропуск для фамилии — и под копирку. Единственная сложность — фамилии были всё больше не рядовые. Почти все эти бездельники были чьими-нибудь сынками и дочками. Главный как-то признался ей, что, слыша какую-нибудь не рядовую фамилию, представляет не тех известных актёров, писателей или учёных, а вот этих сынков и дочек. Но тут же оговорился, что у него работают ещё не самые дерьмовые сынки и дочки. Самые дерьмовые нигде не работают. Александра считала, что и эти, не самые дерьмовые, фактически тоже нигде не работают. Но всё равно раздражалась не очень. Так, иногда, слегка. Ей с ними не работать, они чужие, особо не мешали, да и вообще относились к ней почему-то хорошо. Может быть, за свою её принимали. Или вообще Бог знает за кого. Марк Львович время от времени распускал о ней совершенно фантастические слухи, слухи разрастались, модифицировались, обрастали ещё более фантастическими подробностями… Марк Львович наблюдал со стороны и хихикал под нос. Марк Львович был мистификатором, игроком и авантюристом, очень удачливым и очень умным. Но тоже слегка травмированным московским образом жизни. Он считал, что Александра должна переехать в Москву, бегать по издательствам и принимать участие в светской жизни. Знакомства — это в наше время всё. Ей не хотелось переезжать, бегать и принимать участие. Марк Львович сердился. Чтобы он сердился меньше, она иногда соглашалась пойти с ним в гости к каким-нибудь «большим людям» или на какое-нибудь светское мероприятие. В то время все светские мероприятия были более или менее похожи на партсобрания с товарищеским чаем в конце. Марк Львович без конца знакомил её со всякими киношниками, телевизионщиками, радийщиками — нужные люди. Александра ни одного из них так и не запомнила. Марк Львович сердился и опять тащил её куда-нибудь «в общество». Иногда она соглашалась, потому что он от этого неистово радовался.

Лучше бы она тогда больше времени проводила с мамой и отцом. По будням они были заняты, но ведь выходные были свободны. Правда, по выходным родители повадились навещать друзей. На прощанье. Тоже — дачи, шашлыки, «большие» люди и разговоры о том, кто чего достиг и ещё достичь собирается. Вот и в те выходные родители поехали к очередным друзьям на очередную дачу. Похоже, ей опять предстояло сидеть в квартире одной и ждать их возвращения…

На журнальном столике тихонько пиликнул её мобильник. Сообщение: «На ваш счёт поступило 100 долларов». Это на что же Максим намекает? Наверное, на то, что пора бы ей самой ему позвонить.

Максим ответил после первого же сигнала и сразу радостно закричал:

— Я чувствовал, что ты давно хочешь со мной поговорить! Признавайся: соскучилась?

— Соскучилась, — призналась Александра. — А ты свой отчёт уже дочитал? Ты сейчас где? Наверное, по улице гуляешь? Наверное, ходишь по пунктам приёма платежей и кладешь знакомым женщинам на счёт по сто долларов?

— Кладу, — со вздохом сказал Максим. — А что мне ещё остаётся делать? Сама подумай: ведь если знакомой женщине не оплатишь телефон, так она и позвонить не догадается. Или ты сейчас очень занята? Всё никак концептуалиста своего не можешь дочитать?

— Всё не могу, — печально согласилась Александра. — Только он даже не концептуалист, он просто зануда… Максюха, ты сейчас не за рулём? У меня к тебе пара вопросов.

— Я за рулём, — важно сказал Максим. — Я всегда за рулём, чтоб ты знала. И на капитанском мостике. Но со стоянки пока не выезжал… А, я знаю, что ты хотела спросить! Как пишется слово «концептуалист», да? Через «о». Проверочное слово «конь в пальто». А слово «зануда» пишется через «а». Проверочное — «задница».

— Спасибо, — растроганно поблагодарила Александра. — И что бы я без тебя делала?.. Но вообще-то я о другом спросить хотела. Максим, ты когда-нибудь шастал по всяким светским мероприятиям? Ну, концерты, приёмы, ещё что-нибудь такое, я не знаю. Или по чужим дачам. Или по гостям, где с нужными людьми знакомятся.

— Ты на концерт хочешь? — озабоченно спросил Максим. — Или в клуб какой-нибудь? Так давно бы сказала. Я думал, ты всё это терпеть не можешь.

— Речь не обо мне, — строго напомнила Александра. — Я о тебе спрашиваю. Ты в такие места когда-нибудь ходил? Хотя бы в юности?

— В юности! Когда мне было в юности куда-то ходить? — возмутился Максим. — Я же сразу после армии впрягся, как не знаю кто! А концертов мне и сеструхиных хватало… Не, на даче бывал. Её домик можно считать дачей? Вот, значит, на даче я часто бывал. Особенно когда картошку сажать нужно было. Или, наоборот, убирать. Ну, или там чинить что-нибудь.

— А где ты с нужными людьми знакомился? — вкрадчиво спросила Александра.

— Не помню… — Максим повздыхал, поцыкал зубом и нерешительно сказал: — Кажется, нигде не знакомился. Которые нужные — те сами как-то прибивались. Которые по ошибке прибились — отпадали постепенно. А почему ты спрашиваешь?

— Ну, так ведь о собственном муже следует знать хоть что-нибудь, — рассудительно сказала Александра. — А то вот так живешь, живешь, а потом оказывается, что у собственного мужа тёмное прошлое и подозрительные знакомства.

— Никогда! — оскорблено вскричал Максим. — Никогда у меня не было ни одного подозрительного знакомства! Пока не встретил тебя! И потом тоже не было! Ты — единственное моё подозрительное знакомство! И тянется это из тёмного прошлого в светлое будущее! Шурёнок, стоп. Я чего-то не понял. Ты почему это о светских мероприятиях заговорила? О дачах, и вообще… Ты, может, с намёком заговорила? Ты, может, дачу хочешь? Чтобы там светские мероприятия проводить?

— Ты это сейчас с кем разговариваешь? — подозрительно спросила Александра. — Ты это у меня о светских мероприятиях спрашиваешь? А ты меня ни с кем не путаешь?

— А… да, ошибочка вышла… — Максим, кажется, опять хихикал. — Это на меня так обезболивающее действует. Укол что-то медленно отходит. А знаешь, вообще-то дачу можно было бы… А? Маленький такой теремочек, этажа два, не больше. А? И садик вокруг. Фруктовенький. А? Никакого гламура, всё скромненько и со вкусом. А? Шурёнок, давай маленькую дачку построим! А-ля рюс. Ты же любишь пейзанскую жизнь. Но не очень далеко от Москвы, чтобы не полдня до работы добираться… А? Если согласна, так я прямо на днях место поищу.

— Не ищи, — задумчиво сказала Александра. — Я сама поищу. Кажется, я помню это место…

— Какое место ты помнишь? — изумился Максим. — Колись: я чего-то не знаю о твоём тёмном прошлом?

— О моём тёмном прошлом никто ничего не знает… — Александра повспоминала своё прошлое и с удовольствием объяснила: — Потому что у меня прошлое всё исключительно светлое. Ладно, отстань. Тебе хорошо, ты свой отчёт уже дочитал. А у меня ещё половина вёрстки — конь не валялся. На переднем крае трудового фронта.

— Ну, иди, валяйся, — неохотно согласился Максим. — Но всё-таки позванивай в перерывах между трудовыми подвигами. А то я тебе звонить… стесняюсь. Вдруг помешаю? Подумаешь, что я от безделья маюсь, и тут же меня бросишь.

— Разве я способна на такие необдуманные поступки? — обиделась Александра. — Между прочим, я уже два раза думала, что ты от безделья маешься, но ещё ни разу тебя не бросила.

— Спасибо, — проникновенно сказал Максим, захохотал и отключился.

Наверное, он и этот разговор записывал. Надо всё-таки потом послушать его аудиокнигу. Мало ли что Александра могла наболтать. С Максимом она всегда болтала, не выбирая слов. Кажется, это был единственный человек в мире, с кем можно было так болтать. Не опасаясь, что тебя не так поймут. Не стараясь соответствовать уровню. Не думая о том, что твои неосторожные слова потом против тебя же и используют. Даже тогда, когда они ссорились, Александра знала, что Максим не будет выискивать в её возмущённых криках какой-нибудь оскорбительный смысл и сам никогда не оскорбит её. Хотя Славка права: с Максимом очень трудно было поссориться. При первых признаках её гнева он демонстративно впадал в панику и начинал жалобным голосом бормотать что-то до такой степени самоуничижительное, что ей немедленно становилось стыдно за себя, а его — нестерпимо жалко. При этом она ясно осознавала, что Максюха, хитрый плут, просто виртуозно управляет её настроением. Ну и ладно, ну и пусть. В конце концов, её настроением он управлял так, чтобы оно никогда не портилось. Оно и не портилось, почти никогда. По крайней мере — из-за него. Вот уже почти тринадцать лет, с первой их встречи в том старом тёмно-синем «Опеле», она живёт с прекрасным настроением. А если вдруг из-за каких-нибудь зануд-концептуалистов настроение начинает портиться, так всегда можно быстренько позвонить мужу и пожаловаться. Позвонить ещё разок, что ли? Ладно, потом, если возникнет такая необходимость. Сейчас он, наверное, уже на дороге, не надо его отвлекать.

Итак, концептуалист, проверочное слово «конь в пальто». Зануда, проверочное слово «задница». Этой защиты ей хватит на целую главу. Может быть, даже на две. Всё зависит от того, что там будет, в следующей главе. Что о тех днях, двадцать лет назад, помнит автор. Вернее — его лирический герой. Да, лирический герой. Вот так и надо воспринимать эту ситуацию. Профессионально. Немножко со стороны, но с интересом.

Тем более что действительно всегда интересно знать другие мнения о том, о чём у тебя есть своё…

Глава 5

К началу концерта я не успел. Пробок не было, тогда в Москве ещё не было таких безумных пробок на дорогах. Но машин и тогда уже было много. Главным образом — отечественного производства. Рухлядь всякая. Ползали, как черепахи. Так что к началу концерта я не успел.

Хотя если бы и успел — что сделал бы? Билета у меня не было, а на такие концерты без билета попасть невозможно, даже с редакционным удостоверением. Я тогда подумал: Марку ни разу не пришло в голову достать билет на какой-нибудь такой закрытый концерт для меня. Столько лет вместе работаем, а ему даже в голову ни разу не пришло. Даже не спросил ни разу, хочу я или нет. А для неё — всё, что угодно. Хоть концерт, хоть его друзья из-за границы — всегда пожалуйста. Главное — она же всегда отказывалась. Может, я тоже отказался бы, но меня он ни разу не спросил.

Я припарковал машину за углом, слева от входа, и стал ждать. Кто его знает, этот концерт, сколько они планируют там сидеть. Может быть, всего час-полтора. А может, до самой ночи будут петь-плясать. Или фокусы показывать. Или что они там собирались делать. Я тогда подумал, что подожду часа полтора. Если через полтора часа не закончится, тогда уеду. Один на дачу поеду. Маму я предупредил, что в выходные я на даче, с коллегами по работе. Мама ещё позавчера на дачу съездила, порядок там навела, привезла кое-что, холодильник включила. Некоторые продукты я сам закупил, ещё вчера вечером. Так и возил в багажнике два пакета. Я тогда подумал, что эти продукты надо было тоже заранее на дачу отвезти, ещё вчера. В холодильник положить всё, что может испортиться. Потом подумал, что ничего не испортится. Мне удалось достать копчёную колбасу и ветчину в банке, это не испортится. Тем более, что погода всё время стояла прохладная. А мясо для шашлыка мама сама позавчера отвезла, положила в холодильник, всё в порядке. Так что об этом думать нечего.

Я перестал думать о продуктах и стал думать о том, почему я не узнал о ней всё заранее. Можно было Марка сразу расспросить, хотя бы о её родителях, ведь он всё знал. Он бы рассказал, если бы я спросил. Но я не спрашивал. Создавал мнение о ней по случайным обрывкам информации. Сначала думал, что она из такого круга, что куда мне до неё. Потом узнал, что из глухой провинции. Потом оказалось, что у неё родители в Москве. Вчера Марк между прочим обмолвился, что её родители скоро уезжают работать за границу. По такой разноречивой информации невозможно составить объективную картину. Давно следовало бы найти предлог и поговорить с ней самой обо всём. Мне-то она не стала бы говорить, что работает уборщицей, сантехником и тому подобное, как говорила всем этим случайным уличным знакомым. Давно надо было поговорить. Хоть что-нибудь знал бы точно. Наверное, многие из наших знали о ней больше, чем я. Например, Георгий — он ведь не просто так перед ней на колени бухался, просил замуж выйти, да еще и при всех. Георгию стоит только свистнуть — и все эти светские барышни сами за ним на коленях побегут. А он — перед ней на коленях, да ещё при всех. Такое ни с того — ни с сего не происходит, это же ясно. Главное — никто даже не удивился. Значит, все о ней знали что-то важное, а я не знал. Это было обидно, как будто меня обманули. Конечно, я понимал, что никто меня специально не обманывал, просто я сам не стал узнавать. Думал, что всю информацию уже имею. Таких проколов у меня никогда не было.

Я сидел в машине и думал, как исправлять положение. Вот закончится концерт, они выйдут, пойдут к метро. Или к такси? Это совсем в другую сторону. Надо ждать у самого входа, а то могу не успеть перехватить. Тем более, что будет выходить целая толпа, в толпе я вряд ли их сразу разгляжу. Я вышел из машины, дошёл до входа в кинотеатр, засёк время:

почти три минуты. Можно уложиться в две. Потом я пошёл от входа в сторону станции метро, следил по часам, сколько за две минуты пройду. Потом вернулся к входу, пошёл в другую сторону, шёл тоже две минуты. Потом вернулся в машину, сел и стал думать, в какой точке мне выгодней всего ждать, когда они выйдут. Чтобы в любом случае перехватить их до того, как они дойдут до метро или до такси. По математическим расчётам получалось, что самая выгодная позиция находится на другой стороне переулка, прямо напротив входа. Я сначала хотел там и ждать, а потом подумал, что по переулку то и дело ездят машины. Может оказаться так, что в нужный момент я не смогу пересечь проезжую часть из-за интенсивного движения. А кричать им через дорогу, чтобы привлечь внимание, — это выглядело бы глупо. Она бы сразу догадалась, что это никакая не случайная встреча, а хорошо отрепетированный экспромт. Так Марк говорит, когда ему не нравится неестественное поведение или старые анекдоты, которые пытаются выдать за реальный случай, произошедший вот только что, вот буквально полчаса назад. У нас в редакции некоторые только тем и занимаются, что всю жизнь репетируют экспромты. Неприятные товарищи. Я бы не хотел так выглядеть.

Потом я подумал, что не следует заранее планировать. Ведь я уже решил, что буду ждать полтора часа, а потом, если не дождусь, то уеду. А заранее планировать — это нехорошая примета, как говорит мама.

Я прождал ровно полтора часа. Никто из кинотеатра не выходил. Я подумал, что концерт мог начаться и позже назначенного времени. Ведь это не просто концерт был, а закрытый, только для избранных. Может, кто-нибудь из особо избранных опоздал к началу, и концерт не начинался, все ждали опоздавшего. Так вполне могло быть. Даже в Большом театре иногда так случалось. Я подумал, что надо подождать ещё полчаса.

Я подождал ещё ровно полчаса, но ничего не дождался. Я тогда сильно разозлился. Я очень серьёзно готовился к этому вечеру. Выходит, что все мои усилия напрасны? Больше всего я не люблю вот такого поворота событий. Когда долго и серьёзно к чему-то готовишься, а потом выясняется, что все твои усилия напрасны. Я не люблю тратить время и силы на что-то бесполезное. Мама говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её впустую. Я тогда подумал, что не свойственное мне поведение — это результат сумасшествия, которое вернулось. Потом я подумал, что если я могу заранее всё планировать, готовиться к различным вариантам событий и предвидеть результат, то это не сумасшествие. То, что я нервничаю, — это объяснимо. Это потому, что я не привык терять время даром, у меня каждая минута на счету. А вот сейчас сижу, ничего не делаю, жду не известно чего. Трачу жизнь впустую.

Я даже уехать хотел. Но потом подумал, что уже много времени потерял, если сейчас уеду, то можно считать — потерял навсегда. А если подожду еще немного, то наверняка дождусь, и тогда всё пойдёт по плану, так что время ожидания можно будет считать не напрасно потерянным. Я сразу успокоился и стал ждать дальше. Мама говорит, что нет ничего хуже дела, брошенного на полпути. Я сам в этом два раза убеждался. После второго раза уже никогда не бросал дело на полпути, всегда доводил до конца. И это всегда себя оправдывало. Поэтому я решил, что раз столько времени уже потерял, придётся ждать до конца. Я не стал больше ни о чём думать, просто сидел и ждал, когда кончится этот концерт.

Я сразу понял, что кончился именно этот концерт, а не очередной киносеанс в соседнем зале. На этот концерт пришли избранные, они очень отличались от других людей, которые без конца входили в кинотеатр и выходили из кинотеатра все два часа и сорок семь минут, которые я ждал. Эти, которые шли с закрытого концерта, были как будто все из одного своего круга. У них и наряды были похожи, и лица, и походки, и даже голоса. И держались они близко друг к другу, разговаривали, смеялись. Толпа была довольно большая, я подумал, что в такой толпе вряд ли сразу увижу её и Марка.

Но я сразу её увидел. Она и в этой толпе избранных сильно выделялась. Я сразу вспомнил цитату, которую Марк недавно приводил: «С её высоты не заметно никакой разницы даже между королём и…» Я точно не запомнил. Да это и не важно. Дело не в этом. Я тогда подумал: дело в том, что все эти избранные ведут себя так, как будто она имеет право не замечать никакой разницы между ними и всеми другими. Они все смотрели на неё, и мужчины, и женщины. Она была как будто немножко в стороне, хотя почти в середине толпы. Ни на кого не смотрела, шла, немного опустив голову, кажется, хмурилась. Марк топал рядом, как бегемот, держал её под руку, гордо оглядывался. С ним здоровались, заговаривали, он на ходу что-то отвечал, улыбался всем подряд, рукой махал. К Марку прицепился какой-то тип, мне показалось, я его видел раньше — кажется, известный режиссёр. Заговорил, заулыбался, как кот, начал усами шевелить, и всё на неё таращился. Марк остановился, заговорил с этим вроде бы режиссёром, придержал её за руку — видно было, что хотел познакомить. Она подняла голову, коротко глянула на этого вроде бы режиссёра, молча кивнула головой, высвободила из руки Марка свой локоть и пошла дальше, одна, даже не оглянулась. Марк тут же бросил своего собеседника и погнался за ней, окликнул, она оглянулась, Марк показал ей кулак, а она вдруг засмеялась. Я раньше никогда не видел, чтобы она смеялась. Даже когда кто-нибудь анекдоты рассказывал, даже очень смешные, так, что все хохотали, — она всё равно никогда не смеялась. Вроде бы улыбалась немножко, но это с уверенностью тоже сказать нельзя. У неё губы такие были, уголки немножко приподняты вверх, так что всё время казалось, что она слегка улыбается. А чтобы когда-нибудь смеялась — этого я никогда не видел. Я тогда подумал: интересно, что ей сказал Марк, что она так смеётся? Я подумал, что потом надо его об этом спросить. Интересно знать, что для неё смешно. Может, у неё тоже специфичное чувство юмора, как у Марка. К таким вещам надо быть готовым заранее.

Марк больше не брал её под руку. Просто шёл рядом, топал, как бегемот, руками размахивал, что-то ей говорил всё время, один раз оглянулся на толпу избранных. Наверное, его опять кто-то из знакомых окликнул, я с такого расстояния не слышал. Марк не остановился, просто оглянулся, махнул кому-то рукой и продолжал идти рядом с ней. А она шла не рядом с ним, а сама по себе. Вроде бы и слушала его, и головой два раза кивнула, а всё равно сама по себе. Толпа избранных так и толкалась возле входа в кинотеатр, никто особо не спешил расходиться. Разговаривали, смеялись, некоторые обнимались. Будто только что встретились. Все свои. Вроде бы все друг другом были заняты, общие интересы, свой круг. Но всё равно все смотрели вслед Марку и ей. Конечно, на неё, что они — Марка не видели, что ли? Некоторые смотрели как бы невзначай, как бы просто так, по сторонам, некоторые — искоса, чтобы никто не заметил, куда они смотрят, а некоторые совсем откровенно пялились. Некоторые при этом ещё улыбались, переглядывались, говорили что-то друг другу. Наверняка пошлости какие-нибудь. Знаю я, как в этом кругу о женщинах говорят. Мне опять захотелось ударить Марка. Зачем он её сюда повёл? Знал же, что все будут на неё пялиться, а потом ещё за спиной пошлости говорить. Может быть, никто пошлости и не говорил. У нас о ней ничего такого не говорили, я знаю. Может, и эти ничего такого не говорили. Но всё равно неприятно, когда все так пялятся. Марк знал, что так будет, а всё равно повёл. В тот момент мне очень сильно хотелось его ударить.

С другой стороны, я понимал, что Марк ни при чём. На неё всегда все смотрели, и мужчины, и женщины, и любого возраста, и на улице, и везде. Хотя я бы не сказал, что она какая-то особенная красавица. У неё никогда никакой причёски не было, косметики тоже не было, ни маникюра, ничего такого. И одета всегда была не как все, как будто вообще не следила за модой. Не то, чтобы некрасиво или вызывающе, наоборот — иногда совсем просто. Но всегда как-то неуместно. Сильно отличалась от всех. Не знаю, в какую сторону, я это точно проанализировать не смог бы. Просто замечал, что сильно отличается, как будто из совсем другого круга.

В этой толпе, которая была вся избранная, она тоже сильно отличалась от всех. Все были из одного круга, а она опять из другого. И одета была опять не как все. Не как Гаврош или каратист, ничего такого. Сегодня она была в платье, наверное, платье было как раз для таких случаев, для закрытых концертов и тому подобного. Но… Нет, я не могу это объяснить. Все женщины в избранной толпе были очень нарядно одеты, в ярких платьях, украшений очень много, и причёски какие-то особенные, и косметика. Но все они были одинаковые, хоть и довольно разные. То есть все они были в толпе, а она опять была из другого круга. Женщины из толпы смотрели на неё особенно пристально, даже пристальней, чем многие мужчины. У женщин были сосредоточенные и задумчивые лица. Они смотрели на неё не как на соперницу, а как на картинку в импортном журнале. Картинка не может быть соперницей, поэтому её рассматривают очень внимательно, без ревности, и стараются запомнить. Женщины вот так на неё смотрели. Старались запомнить.

Я тогда подумал, что тоже смотрю на неё так, будто стараюсь запомнить. Наверное, потому, что я вот такой её никогда не видел. Я очень хорошо всё запомнил, до последней мелочи. У меня наблюдательность развита очень хорошо.

Она была в тёмно-вишнёвом платье, длинном, намного ниже колен. Книзу платье сильно расширялось, это было заметно не сразу, а когда она двигалась. И рукава были длинные и сильно расширенные книзу, это тоже было заметно только тогда, когда она руку поднимала. Платье казалось закрытым, хотя у него был глубокий узкий вырез. Туфли были тоже тёмно-вишнёвые, на очень высоких каблуках. На этих каблуках она была на пол головы выше Марка. Ещё у неё была маленькая тёмно-вишнёвая сумка, вместо ручки — длинная металлическая цепочка. Она даже сумку несла не как все. Обернула цепочку вокруг запястья, и сумка висела низко, почти у самой земли. Кажется, сумка и туфли были замшевые. Или бархатные, тут я не уверен. Но из одного материала, и цвет у них был одинаковый. Такой же, как у платья.

Ещё я обратил внимание, что у неё сегодня причёска. Всегда ходила лохматая, как Гаврош, даже когда совсем коротко подстриглась. А сегодня волосы были зачёсаны назад, можно сказать, даже зализаны, ни чёлки не было, никаких вихров не выбивалось, ничего. Сначала я подумал, что она подстриглась ещё короче, но потом заметил, что это причёска такая. Странная причёска, у любой другой это выглядело бы нелепо и смешно, а у неё — как так и надо. Даже красиво. Очень. У всех женщин из толпы избранных были большие причёски, кудри, или начёсы, всякие заколки с камнями. Я заметил, что женщины смотрели на её голову и трогали свои причёски руками, совершенно машинально, будто хотели их закрыть или исправить. У одной девушки были длинные распущенные волосы. Я заметил, как эта девушка спряталась за своего спутника и завязала свои волосы в хвост. Я тогда подумал, что стало лучше, но девушка всё равно не отличается от толпы. Хотя девушка красивая, красивей многих, и одета модно, но всё равно не отличается.

А она очень отличалась. Наверное, поэтому на неё всегда все смотрели. Ведь нельзя было сказать, что она красавица. Вернее, я раньше никогда об этом не думал. И при мне никто не говорил, что она красавица. Вот я и не думал. Наверное, для моего сумасшествия это было не важно. Теперь я видел, какая она красавица, но это тоже было не важно. Потому что даже в этом она была не такая, как все. Ведь если женщина красива, то всегда можно сказать, что в ней красиво. Лицо красивое, или фигура, или руки, или ноги… Всегда почему-то говорят о деталях, я давно это заметил. О ней ничего такого не говорили. Я тогда подумал: наверное, это потому, что у неё не было деталей. Она была вся целая. Не получалось рассматривать отдельно — лицо, отдельно — фигуру, отдельно — волосы или глаза. Не знаю, как это объяснить. Например, можно было бы сказать, что у неё очень красивый нос. Это было правдой, но звучало бы как-то… глупо. К тому же, совершенно не важно, какой у неё нос. Или даже глаза. Она была так красива, что детали не имели никакого значения. Тем более, что её нельзя было рассматривать по деталям, деталей у неё не было.

Всё это я думал тогда, когда она и Марк шли по переулку в мою сторону, а толпа избранных так и смотрела ей вслед. И все прохожие на неё смотрели. Я заметил, что некоторые смотрят с таким выражением, как будто не верят своим глазам. Странно, что я так много тогда заметил и запомнил. Мне казалось, что я тоже смотрю только на неё. С таким выражением, будто не верю своим глазам. Кажется, я тогда опять подумал: куда мне до неё… Хотя вряд ли подумал именно этими словами. Просто ощущение было такое… безнадёжное.

Она была такая красивая, что даже не воспринималась как живая женщина. Вообще как человек. Она была прекрасна, как прекрасное произведение искусства. Или цветок. Или, скорее, как экзотическая птица, или как бабочка, тоже экзотическая — из тех, которые никогда не залетают в наши широты. И платье её выглядело не платьем, а собственной кожей, крыльями бабочки, лепестками цветка. Платье обливало её без единой морщинки, без единой складочки, а когда она подняла руку и потёрла переносицу, — медленно раскрылось крыло птицы или бабочки, или это лепесток цветка шевельнулся под ветром. Нет, наверное, всё-таки бабочка. Тонкая, длинная, с тёмно-вишнёвыми крыльями. Или принцесса из сказки. Не та, которых рисуют на обложках детских книжек, а настоящая, сказочная. Которых в детстве все видят во сне, а потом забывают. А если даже не забывают, то привыкают, что в жизни таких не бывает. В жизни царевны-лягушки никогда не сбрасывают свою лягушачью кожу.

Странно, что я тогда успел так много передумать, пока она и Марк шли по переулку мне навстречу. Она — прекрасная тёмно-вишнёвая бабочка. Марк — большой майский жук в парадном костюме и при галстуке. Помню, что это сравнение тогда меня рассмешило и успокоило. Я даже немного пришёл в себя, вспомнил, зачем я здесь торчу, и шагнул им навстречу.

Марк заметил меня первым, замахал руками, еще за несколько шагов закричал:

— Ей не понравилось! Представляешь? Мне билеты еле-еле достали, а ей не понравилось!

Ни «привет» не сказал, никакого удивления не выразил по поводу того, как я здесь оказался. Как будто заранее ожидал, что я здесь буду стоять. Но я на это даже внимания не обратил. Я почему-то очень обрадовался, что ей не понравилась эта культурная программа, которую Марк с таким трудом организовал. Чтобы Марк не заметил, что я обрадовался, я вроде бы удивлённо спросил у неё:

— Это почему же вам не понравилось?

Она подняла голову, посмотрела на меня и с отвращением сказала:

— Там всё время пели. Мне было обещано, что петь не будут. А они всё время пели! И я хочу есть.

Марк по своей привычке всплеснул руками, захихикал себе под нос и спросил у меня:

— Ты на машине? Давайте-ка все в кабаке каком-нибудь посидим. Ведь ещё не очень поздно? Пробьёмся куда-нибудь, надо же накормить эту обжору. Я угощаю.

Она качнула головой и сказала:

— Уже поздно. И вообще я не хочу в кабак.

Когда она качнула головой, я вдруг заметил серьги. У неё в ушах были длинные узорчатые серьги с большими тёмно-красными камнями. Даже не красными, а почти вишнёвыми. А оправа была из чернёного серебра. И цепочка у сумки, которая вместо ручки, тоже была из чернёного серебра. Я это сразу понял, потому что однажды видел у Лилии старинный браслет из такого же металла, она мне тогда сказала, что это чернёное серебро, старинная работа, очень ценная вещь. Даже странно, что эти серьги я не сразу заметил. Наверное, всё по той же причине: в ней не было отдельных деталей, всё было целым, и серьги были одним целым с ней, вот и не бросались в глаза, как отдельная вещь. Я подумал, что никогда не видел на ней никаких украшений, серьги — это впервые. И ещё я подумал, что серьги как-то приземляют её. Серьги — это знак, что она живая женщина, а не экзотическая бабочка из тех, которые никогда не залетают в наши широты. Я сказал:

— А давайте все ко мне на дачу поедем. У меня полный багажник еды. И на даче в холодильнике кое-что есть. Я как раз собирался прямо сейчас ехать, смотрю — вы идёте, вот и решил спросить: может, куда подвезти? Но лучше поехали ко мне на дачу. На все выходные. Что мне одному там делать? Вместе с друзьями веселее. Можно сейчас Володе позвонить, Георгию, еще кому-нибудь. Они ребята хорошие, компании не испортят. Если они сейчас свободны, так прямо сразу и заберём. Или завтра сами приедут…

Я говорил совсем не то, что собирался сказать, и тихо ненавидел себя за это. При чём здесь Володя, Георгий, да хоть бы и тот же Марк? Не нужна мне никакая компания. Но она смотрела на меня так, как будто ждала именно этих слов. И Марк смотрел на меня примерно так же. И ещё — с одобрением. Я совсем разошёлся и сказал:

— Марк, можно и за твоими заехать. Они ведь мою дачу ещё не видели. Им понравится, а места всем хватит.

Марк сказал:

— Жена с дочкой на юг уехали, мать — во Львове, так что я нынче одинокий и брошенный. Дача — это неплохо, это даже интересно. Давно я на природе не был, не то, что эта сельская девушка. Эй, сельская девушка, поехали на дачу! У него такая дача — ты себе представить не можешь! К тому же, там кормят, если я правильно понял.

Я сказал:

— Правильно. В холодильнике даже мясо для шашлыка припасено.

Она стояла молча, смотрела мимо меня вдоль переулка, не на что-то определённое, а как ребёнок в окно троллейбуса. Как всегда. Познавала мир, но при этом скучала. Почему мне казалось, что она может согласиться? Ведь планировал, готовился, темы разговора придумывал. Куда мне до неё… Куда экзотической бабочке на какую-то пошлую дачу… Я тогда подумал, что она сейчас откажется. Но она сказала:

— Мама с папой тоже завтра на какую-то дачу к друзьям собрались. На все выходные. Так что, выходит, я тоже одинокая и брошенная… Ну, ладно, дача так дача, что ж теперь. Только мне сейчас надо родителям позвонить, предупредить, чтобы не волновались. Есть тут телефоны поблизости?

Я сказал:

— Заедем в редакцию, всё равно по пути. Сразу всем и позвоним. У меня машина рядом, вон за тем углом, пойдёмте скорей, а то правда уже поздно, пока доедем, пока что… А я тоже уже есть хочу.

Я в тот вечер вообще был ужасно многословный.

Я пошёл к своей машине, а сам всё оглядывался, как будто боялся, что она передумает. Марк опять взял её под руку — наверное, тоже боялся, что она передумает. Или просто привычка у человека такая. На этот раз эта его привычка — хватать всех под руку — меня даже не очень раздражала. Я действительно боялся, что она может передумать, а так — хоть какая-то гарантия. Глупо, но я именно так и думал.

Мы подошли к машине, я открыл перед ней дверцу, но она села не сразу. Некоторое время рассматривала машину, потом сказала:

— Я эту машину уже где-то видела. Наверное, возле редакции, да? Я не знала, что она ваша.

Я сказал:

— Это «Шевроле классик каприз». Недавно купил, у одного режиссёра с телевидения. У него финансовые проблемы возникли, вот он и продал. Вам нравится?

Она села в машину и спокойно сказала:

— Да. Мне вообще все старомодные машины нравятся.

Я даже растерялся. Не знал, что ответить. Такая машина тогда в Москве наверняка одна была, только у меня. По крайней мере, так говорил тот режиссёр с телевидения. Я очень гордился этой машиной, мне даже в голову не приходило, что её можно назвать старомодной.

Марк устраивался на заднем сиденье, как бегемот, и противно хихикал себе под нос. Я тогда подумал, что, может, она так пошутила, просто я не понял. Но всё-таки взял на заметку, что надо потом узнать, можно считать мою машину старомодной или нет.

По дороге к редакции она всё время молчала, а Марк всё время рассказывал про тот закрытый концерт. Вернее — про то, как в антракте он пытался вытащить её в фойе, чтобы познакомить с разными нужными людьми, а она отказалась подниматься с места, так и просидела весь антракт. Так что всякие нужные люди сами подходили знакомиться. Много подошло, человек десять. Антракт был небольшой, поэтому она успела отклонить только три предложения о работе, три приглашения на банкеты, одно — на ужин и одно — сниматься в кино. Марк рассказывал, а сам хихикал себе под нос, она сидела и молчала, будто речь вообще не о ней шла, и я не понял, шутит Марк или нет. Я у неё спросил:

— Это правда? Всё так и было?

Она подумала и ответила:

— Почти. Три приглашения на банкет — это некоторое преувеличение: три человека приглашали на один и тот же банкет, так что это можно считать одним приглашением.

Марк опять захихикал, а я опять не понял, шутка это или всё так и было. Я тогда подумал: очень может быть, что всё так и было. Георгию на его предложение о замужестве она вообще кукиш показала. А он не только не рассердился, но даже не удивился. Мне следовало с самого начала узнать о ней всё, а я не узнал. Я спросил:

— А кто ваши родители?

Она, кажется, удивилась, но ответила:

— Отец — инженер, мама — преподаватель.

Я тогда подумал: зачем она скрывает правду? Ведь я уже знал, что скоро они уезжают работать за границу. Простые инженеры и преподаватели за границу работать не ездят. К тому же, Георгий мне рассказал про машину с шофёром в какой-то форме, на этой машине за ней отец приезжал. Все знают, что простым инженерам не полагаются машины с шофёрами. Я подумал: может, её отец — засекреченный инженер, вот она и не говорит. В то время нельзя было о таких вещах рассказывать, даже опасно. Если её отец кто-то из засекреченных, то многое становилось понятным. То, как она держится, как говорит, и что в любом кругу будто в стороне от всех. Можно было и раньше предположить, что вообще весь её круг — в стороне от всех. Я даже удивился, как это раньше не догадался. Ведь Марк почти прямым текстом говорил: «С высоты её положения не видно разницы даже между королём и всеми остальными». Вроде бы, как-то так. За точность цитаты не поручусь, но смысл тот же.

Но если у неё отец — из засекреченных, тогда никакой точной информации мне найти всё равно не удастся. Хотя одной этой информации уже достаточно. Конечно, если это точная информация, а не мои домыслы. Я тогда подумал: у меня никогда не было, чтобы я не находил информацию. И выводы из полученной информации делал всегда верные. А с ней — как будто нарочно кто-то путает. Наверное, так моё сумасшествие на меня действует. Мама всегда говорит, что оценивать информацию, делать из неё выводы и на их основе принимать решения можно только с холодной головой. Это правильно, я сам в этом неоднократно убеждался. Просто тогда у меня не было холодной головы. У меня уже никакой головы не было, одно сумасшествие.

Мы подъехали к редакции, вышли из машины и все вместе вошли в здание. Милиционер на вахте увидел её, поднялся, заулыбался и спросил:

— Что так поздно?

Потом посмотрел на нас с Марком и сказал:

— Ваши пропуска.

Марк захихикал себе под нос и сказал:

— А мы с ней.

Она сказала милиционеру:

— Алёша, ты что, не узнал? Начальство надо знать в лицо. Но мы не собираемся подниматься, мы от тебя позвоним, если ты не против.

Милиционер переставил телефон со своего стола на стойку, которая отгораживала его угол, и она стала звонить родителям, а Марк заговорил с милиционером о каких-то пустяках. Я стоял и думал, что никогда не знал имени ни одного милиционера. На вахте у нас дежурят по два милиционера в день, всегда разные. Их всех запомнить просто невозможно. Я думал: это странно, что она кого-то из них запомнила. Потом я подумал: наверное, она раньше этого парня знала. Может быть, он её отца охранял, мало ли… Если её отец — действительно из засекреченных. Я это сразу вбил себе в голову, а холодной головы у меня тогда уже не было.

Она положила трубку, обернулась ко мне и сказала:

— Вы ведь тоже кому-то хотели позвонить.

Я даже не сразу понял, о чём она говорит. Потом вспомнил, как наболтал, что можно пригласить Георгия, Володю, ещё кого-нибудь. Даже расстроился, но всё-таки решил позвонить. В конце концов, вечер пятницы, вряд ли они дома сидят, особенно Георгий, так что можно и не застать. Или вообще не дозвониться.

Но они оба сидели дома, даже Георгий, как ни странно. Оба обрадовались приглашению, спросили, когда можно приезжать. Я сказал, чтобы они между собой перезвонились и договорились, вместе ехать удобней. Ещё я сказал Георгию, чтобы он позвонил Нине и от моего имени передал ей приглашение. Он удивился, но согласился, только сказал, что не знает её телефона, поэтому поищет по общим знакомым. Это было странно, у нас все считали, что у них роман, даже поговаривали о скорой свадьбе. Я тогда подумал, что люди удивительно мало знают об окружающих, даже о тех, с кем вместе работают. И ещё подумал, что Георгий, может, просто врёт, потому что не хочет ехать с Ниной на дачу, где будет другая девушка, которая интересует его в настоящий момент. Эта мысль меня расстроила, я очень пожалел, что позвонил Георгию. Мама всегда говорит, что надо сначала думать, а потом делать. Я всю жизнь именно так и поступал. Но тогда я уже не мог думать. Делал глупость за глупостью. Настоящее сумасшествие.

Пока я звонил, Марк и она ушли ждать в машине. Я вышел и увидел, что они оба сидят на заднем сиденье, разговаривают о чём-то очень тихо, как будто по секрету. Я сел за руль и сказал:

— Всех обзвонил, кого застал. Кто сможет, тот приедет завтра до обеда. Ну, едем?

Я не стал предлагать ей пересесть на переднее сиденье. Я тогда подумал: если у неё с Марком какие-то секреты, то это будет нетактично и даже грубо. Как будто я намеренно хочу их разлучить. Но Марк сам её спросил, не хочет ли она сесть вперёд. Она сказала, что ей всё равно, но вперёд пересела.

Она опять молчала всю дорогу, а Марк на заднем сиденье опять без конца говорил, с кем он хотел её познакомить, с какими нужными людьми, а она отказалась. Марк называл такие фамилии, что я тогда подумал: наверное, он шутит. И ещё мне стало как-то обидно. Мы с Марком уже сколько лет вместе работаем, но он ни разу не предложил мне познакомиться с такими людьми. Он ведь должен был понимать, что мне такие знакомства гораздо нужнее, чем ей. То есть, такие знакомства всем нужны, и ей бы тоже пригодились, даже несмотря на её другой круг, но ведь она сама отказывалась. Я спросил у неё:

— Вы почему не хотите с ними знакомиться?

Она сказала:

— Да нет, я ведь знакомлюсь… Только на банкеты ходить не хочу. Марк Львович поэтому сердится.

Я спросил:

— А почему вы не хотите ходить на банкеты?

Она задумалась, как будто вспоминала причину, почему она не хочет ходить на банкеты, потом пожала плечами и сказала:

— Там не интересно.

Марк опять захихикал себе под нос.

Я тогда подумал, что вот сейчас можно начать разговор о том, на каких банкетах она была, почему там скучно, где ей весело… Ну, как бы между прочим узнать что-нибудь о её образе жизни. Но она вдруг сказала:

— Сейчас нас остановят гаишники.

Я никаких гаишников не видел, но машинально сбросил скорость. И тут же увидел, как из-за кустов вышел гаишник и поднял полосатый жезл. Я проехал немного вперёд, остановился, быстро приготовил документы, проверил, есть ли в кармане деньги — я на такой случай в кармане всегда мелкие бумажки держу, — и вышел из машины. Пока шёл навстречу гаишнику, заметил, что за кустами — съезд на грунтовку, и прямо на съезде стоит гаишная машина, кажется, в ней ещё двое сидели. Я тогда подумал: хорошо, что они все к шоссе не вышли, а то бы стоять мне здесь неизвестно сколько. Гаишники мою машину останавливали для того, чтобы как следует рассмотреть. Чем их больше собиралось, тем дольше осматривали. И так уже довольно поздно, а нам ехать еще минут пятнадцать.

Гаишник козырнул и сказал:

— Сержант Калинин, ваши документы. Это что ж за машина у вас такая?

Я подумал: ну вот, начинается. Протянул ему права и сказал:

— Это «Шевроле».

Но он права не взял, стоял и смотрел мимо меня на машину за моей спиной, и руку так и держал у виска. Я подумал, что он сейчас обязательно подойдёт к машине, а потом ещё и своих позовёт, чтобы те тоже посмотрели, и не известно, сколько времени всё это займёт. Я сказал:

— Извините, я очень спешу.

И вытащил из кармана деньги.

Гаишник даже не посмотрел на деньги, всё стоял с рукой у виска и молчал. И смотрел мимо меня на машину. Я оглянулся и понял, что он смотрит не на машину. От машины в нашу сторону шла она, так что никакой машины гаишник уже не видел. Стоял с рукой у виска и таращился на неё так, как будто не верил собственным глазам.

Она подошла, остановилась прямо перед гаишником и сказала:

— По-моему, я вас где-то видела.

Гаишник кивнул и сказал:

— Сержант Калинин, ваши документы…

Она взяла его руку, которую он так и держал у виска, разогнула её, вложила в эту руку свою сумочку и стала в ней копаться. Перебирала в сумочке какие-то книжечки со всякими надписями вроде «Пропуск», «Пресса», «Удостоверение», а сама спрашивала у гаишника:

— Вас какие документы интересуют? Паспорт устроит? Хотя ну его, этот паспорт, там фотография не очень удачная. А членский билет не хотите посмотреть? Вот здесь фотография ничего. Только фамилия другая. Но какая разница, да? Вас ведь не смущают такие пустяки? Ну, что же вы не смотрите? Смотрите скорее, мы ужасно опаздываем.

Гаишник сказал:

— Доброго пути.

Она кивнула, повернулась и пошла к машине. Гаишник пошёл за ней, как привязанный. В вытянутой руке он нёс её сумку. Я хотел забрать у него эту сумку, но он отдёрнул руку и спросил:

— Это кто?

При этом на меня даже не посмотрел. Я сказал:

— Я бы тоже хотел это знать.

Раньше мне просто в голову не пришло бы так говорить с представителями власти. Даже хотя бы и с гаишниками. Но гаишник кивнул, как будто я исчерпывающе ответил на его вопрос. Я тогда подумал: наверное, я тоже со стороны вот так же выгляжу. Как сумасшедший.

Она села в машину, выглянула в раскрытую дверцу и протянула руку. Гаишник отдал ей сумку и опять сказал:

— Доброго пути.

Она ответила:

— Спасибо, сержант Калинин. Быть вам генералом. Спокойного дежурства.

И захлопнула дверцу.

Гаишник опять отдал честь, и опять у него пальцы к виску будто приклеились. И на меня он не смотрел. Даже не вспомнил, что права так и не проверил. Я сел за руль, мы тронулись, а гаишник ещё долго стоял и смотрел нам вслед. Я его видел на дороге, пока можно было различить в зеркале заднего вида. Марк на заднем сиденье хихикал себе под нос. Она спокойно сидела и молчала. Я спросил:

— Зачем вы с ним говорили?

Она серьёзно сказала:

— Чтобы загипнотизировать.

Я опять не понял, шутит она или нет, и спросил:

— Вы владеете техникой гипноза?

Она вздохнула и сказала:

— Боже упаси.

Марк громко захохотал, а потом сказал мне:

— Ты что, не понял? Ты же сам рассказывал, что тебя всегда останавливают, чтобы машину поразглядывать. Пока не разглядят — не отпускают. А мы и так поздно приедем. А есть уже очень хочется. Ну вот, надо было этого парня отвлечь. А то бы он ещё товарищей позвал, чтобы тоже на машину посмотрели. А чтобы на неё посмотрели — кто же товарищей позовёт?

Она молча кивнула. Я тогда подумал: она прекрасно осознаёт, какое впечатление производит на людей. Прекрасно осознаёт. Просто почему-то не пользуется этим. Этот случай, с гаишником, — единственный раз, который я видел. Может, я просто не видел других подобных случаев. Может, она уже не раз людьми манипулировала. В другой раз мне это не понравилось бы. Но тогда я просто подумал, что это очень полезное умение, хорошо бы и самому так научиться. О том, что она может и мной так управлять, даже не подумал. И моё сумасшествие с этим её умением не связывал. Я очень тонко чувствую, какого человека следует опасаться, а какого — нет. Никогда не ошибаюсь. Я с самого начала почувствовал, что её опасаться не надо. Я тогда ещё подумал: наверное, все наши к ней так хорошо относятся потому, что тоже чувствуют, что её не надо опасаться. Ведь у нас работали молодые люди из такого круга, где чувство на опасность впитывают с молоком матери. Я знаю, иногда они даже друг друга опасались. А её — нет, никто. Наверное, поэтому так хорошо относились.

Мы, наконец, приехали, я отдал Марку ключи от дома и сказал:

— Вы пока там устраивайтесь, мне ещё машину надо загнать, а то неудобно на улице оставлять, здесь часто ездят, у всех соседей машины есть, так чтобы не мешала.

Марк захихикал и сказал:

— И чтобы не сглазили… Где продукты-то? Давай, я уж заодно отнесу.

Я вынул из багажника пакеты и отдал ему, он пошёл в дом, а я стал открывать ворота. И всё время потихоньку посматривал на неё. Она не пошла в дом, стояла, облокотившись о штакетник, и смотрела на дом, как дети иногда смотрят в окно троллейбуса. Я не выдержал и спросил:

— Вам нравится?

Она оглянулась на меня и ответила с непонятным выражением:

— Палаццо.

Я загнал машину во двор, закрыл ворота, вышел через калитку на улицу и подошёл к ней. Она всё так же стояла — как-то очень по-деревенски, я видел, как в деревнях бабы часто стоят, облокотившись о забор, и разговаривают с соседями. Я тогда подумал, что и здесь, на этой улице, возле моего дома, она выглядит как-то неуместно. Это её платье, и туфли на таких каблуках, и ещё серьги. Экзотическая бабочка, которая никогда не залетает в наши широты. А её деревенская поза — это как если бы экзотическая бабочка, которая каким-то чудом всё-таки залетела в наши широты, села бы не на розу, а… на мусорную кучу, например. Её деревенская поза тоже была неуместна.

Я взял её за руку и повёл в дом. Она шла рядом со мной по мощённой камнем дорожке под сплетёнными над головой яблоневыми ветками, не оглядывалась, молчала. В доме осветились окна на первом этаже — Марк включил электричество. В моей руке шевельнулись её пальцы, она приостановилась, посмотрела на окна и опять сказала:

— Палаццо.

Я выпустил её руку, взял её за плечи и повернул лицом к себе. Она подняла своё прекрасное лицо, свои прекрасные глаза, внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Что?

Она часто задавала этот вопрос, многим: «Что?» С таким выражением, будто ожидала услышать что-то очень интересное. Многих этот вопрос ставил в тупик, такие вопросы всех в тупик ставят. Только Марка этот вопрос в тупик не ставил, ему всегда было, что ответить. Он сразу начинал болтать о чём попало, как заведённый, а она слушала с таким видом, будто именно об этом и спрашивала. А я не знал, что отвечать. И на какую тему. И вообще — о чём она спрашивает? Что — «что»? Что я должен сказать? Что я могу ей сказать? Я ведь ещё ничего толком даже не узнал о ней. Я смотрел в её прекрасное лицо и молчал. Она опять спросила:

— Что?

Я тогда подумал: наверное, я сейчас выгляжу, как тот гаишник на дороге. Совершенно сумасшедшим. Я подумал, что главное — это не сказать какую-нибудь глупость, и сказал:

— Уж слишком ты красивая.

Она вздохнула, кивнула головой и сказала:

— Ну, что ж теперь делать…

Я тоже вздохнул и сказал:

— Да, теперь уж ничего не поделаешь.

Она, кажется, улыбнулась, повернулась и пошла к дому. Я пошёл за ней. Ни о чём не думал, только будто чего-то ждал.

Я только потом заметил, что нечаянно перешёл на «ты». Я планировал, что надо было выпить на брудершафт — и тогда перейти на «ты». Я даже думал, что можно будет поцеловать её. Не планировал, но всё-таки думал. А тут как-то нечаянно сказал «ты», не планируя. Я ожидал, что она сделает мне замечание. Но она даже внимания не обратила. Я тогда подумал: ведь это на самом деле пустяк. Для всех пустяк, и для неё наверняка тоже. Почему я такой пустяк специально планировал? Только время зря потратил.

В доме Марк уже вовсю хозяйничал. Нарезал колбасу, сыр, банку с ветчиной открыл. Остальное убрал в холодильник. Из холодильника достал кабачковую икру и солёные помидоры. Накрыл столик возле камина, спросил у меня:

— Камин топить будем?

Я небрежно ответил:

— Можно… Вечер прохладный. Заодно и вода в ванной согреется.

На самом деле я давно уже к этому моменту подготовился. Ещё на прошлой неделе приготовил дрова, сложил в кладовке, чтобы как следует просохли и не дымили. Проверил систему водонагрева в ванной. Прежний хозяин дачи устроил в доме всё очень остроумно, все мои гости просто в восторге были. Камин в моих планах занимал не последнее место.

Она посмотрела на камин, на накрытый к ужину столик возле него и сказала:

— Может, потом? Ужасно есть хочется.

Марк засмеялся и сказал:

— Так кто тебе не даёт? Сиди и ешь, обжора. С камином мы как-нибудь и без тебя справимся.

Она посмотрела на меня, я тоже засмеялся и кивнул. Конечно, я планировал ужин по всем правилам, у меня в холодильнике бутылка шампанского хранилась, я даже свечи достал, не такие, которые в хозмаге продаются, а витые, немножко на конус и пахнут вроде бы ванилью. Такие свечи тогда можно было достать только по большому блату. Было немножко жалко, что всё как-то не по правилам. Но я тогда подумал: может, даже хорошо, что такая непринуждённая обстановка. Как в доме настоящего друга. Это всегда вызывает доверие и симпатию.

Она сказала:

— Вот спасибо, век не забуду.

И сразу стала делать себе бутерброд — многоэтажный: хлеб, колбаса, опять хлеб, ветчина, хлеб, сыр, — наверное, правда очень голодная была. Устроилась в кресле сбоку от камина и принялась за этот бутерброд с таким увлечением, как щенок за слишком большую для него кость. Очень похоже было: держала бутерброд двумя руками и обкусывала его с разных сторон. При этом вид у неё был очень серьёзный и сосредоточенный. Я тогда подумал: всё-таки хорошо, что ужин не по правилам. Если бы получился такой, как я планировал, мне наверняка не удалось бы увидеть такую картину. Я посмотрел на Марка, а он в этот момент посмотрел на меня, улыбнулся и подмигнул. Я тоже улыбнулся. Получилось, будто мы переглядываемся, как заговорщики. Мы вместе вышли из комнаты и он сказал:

— Молодец, с дачей ты хорошо придумал. Только я не понял: я вам не мешаю?

Я обиделся и сказал:

— Что за пошлости? Я ведь многих пригласил.

Марк к чему-то прислушался и сказал:

— Ну да, ну да. А многие, кажется, и без приглашения придут.

И сразу в дверь постучали, голос Сергея Андреевича закричал: «Кто-кто в теремочке живёт?» — а голос Ираиды Александровны строго сказал: «Ну, что же вы так орёте, дорогой? Ночь на дворе, всю улицу перебудите». Сергей Андреевич — известный архитектор, у него дача недалеко от моей. А Ираида Александровна — жена генерала, их дача тоже недалеко. Мы иногда заходим друг к другу по-соседски, соль попросить, спички, иногда — заварку. У нас здесь довольно просто, можно сказать, что все домами дружат. Но так поздно обычно никто ни к кому не ходил, если специально не звали. Я открыл дверь, Сергей Андреевич с порога сунул мне в руки бутылку вина, а Ираида Александровна сказала:

— Добрый вечер, дорогой, добрый вечер. Вы дверь пока не закрывайте, сейчас ещё кое-кто подойдёт. Маша собиралась забежать, Женечка… Наверняка ещё кто-нибудь, наверняка.

Вы же не спите, дорогой? У вас же и так гости? Ну, так мы не помешаем. Вот туточки у меня угощение с собой. Куда корзинку-то нести?

Я понял, что все видели её. Как она стояла, облокотившись о штакетник. Она совсем недолго стояла, и уже довольно темно было, и улица казалась совершенно пустой. Но всё равно все успели её увидеть. Я тогда подумал, что это даже неплохо. В этих дачах живут люди, принадлежащие к определённым кругам. Некоторые — очень известные. Я подумал: пусть она знает, с кем я общаюсь на равных. Я сказал:

— Добро пожаловать. Зачем же угощение с собой? У нас всё есть, на всех хватит. Только придётся ещё приготовить кое-что, посуду вынуть, бокалы, раз гостей прибавилось.

Марк пошёл за дровами для камина, а я повёл гостей в комнату, знакомить с ней.

Следующие двадцать минут я только и делал, что водил новых гостей знакомить с ней. У меня здесь никогда не было столько народу одновременно. Наверное, все соседи пришли. Правда, каждый приносил с собой какое-нибудь угощение, так что я хотя бы о том не думал, что продуктов не хватит. Я тогда вообще ни о чём таком не думал, всё шло как шло, я в этом почти не участвовал. Всё равно всё шло не по плану. Но я об этом не думал.

Я тогда думал: вот, она опять от всех отличается. Все пришли в дачном, в домашнем, кто в чём был. Сергей Андреевич — вообще в старых трико и в растянутом свитере. Да все выглядели так, будто только что с сельхозработ. Даже Машка пришла в ситцевом халате. Правда, через пять минут ушла и пришла уже в какой-то блестящей хламиде, она в этой хламиде на сцену выходит. Машка в этой хламиде всё равно была похожа на остальных. То есть не похожа, конечно, всё-таки не с сельхозработ, очень яркая, как на сцене. Но всё равно вместе со всеми. А она — опять отдельно от всех. Как экзотическая бабочка, которая нечаянно села на кучу мусора. Я ни о ком из присутствовавших не хочу сказать ничего плохого. Они все из высоких кругов, есть очень известные. Просто впечатление было такое. Может, потому, что она опять была одета неуместно. Или потому, что опять вела себя так, как будто ей всё равно, кто собрался, знаменитости или гаишники с той дороги. Со всеми говорила одинаково, на всех смотрела одинаково. Свернулась калачиком в кресле, слушала, что ей говорили, ела, что ей на тарелку подкладывали, смотрела вроде бы внимательно, а я видел, что скучает. Я уже привык к этому её взгляду, всегда замечал, когда она скучает.

Гости сидели, болтали, смеялись, выпили почти всё вино, которое сами принесли. Всем нравилось, никто не собирался уходить. На дачах гости обычно целыми ночами могут сидеть, в этом ничего странного. Но Марк вдруг сказал мне:

— Смотри, у неё глаза слипаются. Ты бы отвёл её, показал, где поспать можно.

Я подумал: это похоже на то, как если бы взрослые прогоняли ребёнка из-за стола, потому что он ещё маленький, ему спать пора. Наверное, все тоже так подумали, потому что закричали хором, что время детское, ещё вон сколько недопито-недоедено, ещё музыку не слушали и не танцевали. Но она встала и сказала:

— Я правда страшно хочу спать. Извините. Спокойной ночи.

Тогда все стали говорить:

— Бедный ребёнок, совсем замучился, ну, тогда спокойной ночи, до завтра, будет день — будет праздник…

Ираида Александровна сказала:

— А пойду-ка я тоже домой. Тесто успею поставить. Завтра пирожков напеку, к обеду успею. Ты с яблоками любишь, моя дорогая? Или лучше ещё какие-нибудь?

Она сказала:

— Я всякие люблю, Ираида Александровна. Спасибо. Спокойной ночи.

Я заметил, что она сразу запомнила имена всех, кто пришёл. Человек десять было, а она всех запомнила. Я имена своих соседей почти полгода учил.

Я стал подниматься по лестнице на второй этаж первым. Это по правилам этикета: подниматься по лестнице мужчине положено впереди женщины. Я не слышал, чтобы она шла за мной, и оглянулся. Увидел, что она сняла туфли, несёт их в руке, идёт босиком, вот я и не слышал. Я спросил:

— Сильно устала?

Она подняла голову, заметила, что я смотрю на туфли в её руке, и сказала:

— Ненавижу каблуки.

Я тогда подумал: Лилия считает, что настоящая женщина не имеет права носить туфли без каблуков. Они с подружками могли часами обсуждать, какие каблуки сейчас в моде. Они считали, что «шпильки» будут в моде всегда.

На втором этаже было темно. Здесь всегда темно, потому что нет ни одного окна. Узкий коридор, по обеим сторонам — двери, как в гостинице. Это единственное, что мне не очень нравилось в моей даче. Зато увеличивалась жилая площадь. На втором этаже у меня было четыре гостевые спальни и ванная комната.

Я включил электричество, прошёл до второй двери справа и сказал:

— Вот неплохая комната. Там есть балкон. С балкона ведёт наружная лестница во двор. Очень удобно, если надо уйти по-английски.

Я толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская её вперёд. В комнате было темно. Она шагнула через порог, но сразу остановилась, оглянулась и спросила:

— А выключатель где?

Тогда я взял её за плечи, слегка подтолкнул вперёд и пошутил:

— Смелее. Тут нет подвалов и открытых трюмов.

Мы вошли в комнату, и мне пришлось отпустить её, чтобы включить свет. Она прошла вперёд, остановилась посреди комнаты, невнимательно огляделась и сказала:

— Мне очень нравится. Уютно, ничего лишнего. И шторы плотные. Я не люблю, когда свет в окно.

Я даже немного обиделся. О моей даче все всегда говорили просто восторженно. Ни у кого в этом посёлке такой не было. Я уверен, что и в других престижных посёлках ни у кого такой не было. Даже у родителей Лилии была дача попроще моей, хоть по общей площади гораздо больше. Когда Лилия впервые приехала на мою дачу, она часа два всюду ходила и всё осматривала. И тоже не скрывала восторга. Она тогда сказала, что моя дача стоит минимум в два раза дороже, чем любая другая, чем даже дача её родителей.

Я сказал:

— Вот здесь, в шкафу, чистое постельное бельё. Ночную рубашку предложить не могу, но вот здесь лежат пижама и футболка — что больше нравится. Подушка — вон, на диване. Банный халат висит в ванной комнате. Халат совершенно новый. Ванная комната справа по коридору, в самом конце.

Она села на диван, взяла подушку, погладила вышитого на ней тигра и рассеянно сказала:

— О, ванная комната!.. Это очень хорошо.

Я подумал, что её вообще ничем удивить невозможно. Хорошо ещё, что я тщательно готовился, кажется, всё предусмотрел. Она могла удивиться скорее тому, что чего-то нет. Хорошо, что я подумал обо всем. Я сказал:

— Наверное, вода как следует нагрелась, камин довольно долго горел. Здесь система водонагрева связана с камином. В ванной всё есть — полотенца, шампунь, мыло, губка. Всё новое.

Она зевнула и сказала:

— С ума сойти. Всё новое. А почему? Здесь что — никто никогда не живёт? А вид обжитой.

Я тогда подумал: может, Лилия забыла здесь какую-нибудь свою мелочь? Она часто здесь забывала то губную помаду, то щётку для волос, то ещё что-то подобное. Но мама специально приезжала сюда, чтобы порядок навести, вряд ли мама что-нибудь такое оставила бы валяться на виду.

Я сказал:

— На даче не живут, на даче отдыхают. А мне редко отдыхать удаётся.

Она опять зевнула и сказала:

— Как жалко. Такая дача хорошая, а пропадает задарма… Ой, не обижайтесь на меня. Это я уже во сне болтаю. Есть у меня такая глупая привычка. Спасибо за всё. Спокойной ночи.

Я сказал: «Спокойной ночи», — вышел и потихоньку прикрыл дверь. На всякий случай зашёл в ванную, проверил, не валяется ли там губной помады или ещё чего-то подобного. Там всё было в порядке. Я решил, что пора идти вниз, к гостям. Свет в коридоре на втором этаже выключать не стал. Она могла в темноте не найти ванную. Если не знать, где здесь выключатель, то в темноте никогда не найдёшь.

Я был уверен, что гости ещё сидят, ещё долго сидеть будут, у них же планы были — музыку слушать, танцевать. Но когда я спустился вниз, почти все уже разошлись, Марк выгонял двух последних. Он им говорил:

— Идите уже, а то сейчас посуду мыть заставлю.

Наконец последние двое ушли, и Марк сказал:

— Я думаю, посуда до завтра подождёт, если ты не против.

Я сказал:

— Посуда подождёт. Тем более, что горячей воды только на ванну хватит.

Марк завистливо вздохнул и сказал:

— Хорошо у тебя тут устроено. Рай земной. Ты бы переоделся во что-нибудь нормальное. Что ты в костюме шастаешь? Даже неприлично. Дача всё-таки, а не Букингемский дворец. Ну, не смотри волком! Дворец, конечно, дворец… но всё-таки не Букингемский. Пойду-ка я остатки в холодильник спрячу.

Я обратил внимание, что Марк давно уже снял пиджак и галстук, рукава рубашки закатал, а вместо фартука повязал полотенце. Это он правильно сделал. Марк не очень аккуратный, мог чем-нибудь испачкать костюм. Я всегда очень аккуратный в одежде, я никогда ничем не испачкаюсь. Но костюм мог помяться, а я не помнил, где здесь мама прячет утюг. Поэтому я пошёл в свою комнату и переоделся в домашнее. У меня на первом этаже своя комната, куда я никого не пускаю.

Марк всё возился на кухне, посудой гремел, дверцей холодильника хлопал. Из-за этого шума я не слышал, что делается на втором этаже. Вроде бы — в ванной вода шумела. Потом что-то со звоном грохнулось на пол. Я подумал: наверное, она уронила бутылку с шампунем. Бутылка стеклянная, обязательно разбилась. Только бы она не порезалась об осколки. Хотел даже подняться и спросить, всё ли в порядке. Но потом подумал, что это неудобно. Потом услышал, как по коридору прошлёпали быстрые шаги. Это она пробежала из ванной в свою комнату. Босиком. Я тогда подумал: про тапочки-то я забыл! Всё приготовил, а про тапочки забыл. Неприятно. Хотел даже найти запасные тапочки в прихожей и принести ей. Но это тоже было неудобно. Я подумал, что утром принесу.

Потом я вообще ничего со второго этажа не слышал, может, потому, что Марк всё гремел посудой, решил всё-таки вымыть. Я вышел во двор и посмотрел на окно её комнаты. У неё горел свет. Я хотел подняться по внешней лестнице на балкон и заглянуть в комнату сквозь щель в шторах. Просто убедиться, что всё в порядке. Но тут свет в окне погас. И сразу хлынул дождь. Сильный, холодный, как осенью. И так довольно прохладно было, а тут стало по-настоящему холодно. Я мгновенно промок до нитки. Вернулся в дом, хотел переодеться, но не успел. Решил сначала ещё немного дров в камин положить, чтобы к утру дом не выстыл. Положил, сел в кресло, стал смотреть на огонь и прислушиваться, что на втором этаже делается. Ничего не было слышно, наверное, она уже уснула. Я сидел, слушал, как она спит, а потом сам внезапно заснул.

* * *

Во дворе угрожающим голосом гавкнул Моня. Чужой пришёл. Это какого же чужого принесло в такое позднее время? Опять, что ли, Витька припёрся? Опять, что ли, Славку не может найти? Или так и лелеет надежду на то, что Александра повлияет на Славку в благоприятном для него, Витьке, смысле? Недавно в какой-то телевизионной передаче промелькнула информация о том, что почти пятьдесят процентов населения планеты страдают разными психическими расстройствами. Тогда Александра этой информации не очень поверила. Или просто особого внимания не обратила. А вот теперь вспомнила — и поверила. Как тут не верить, если живые примеры — вот они, каждый день перед глазами… Ведь всё уже человеку объяснили, причём — в очень доступной форме. Любой бы понял. Даже из тех пятидесяти процентов.

Моня залаял совсем свирепо, громко, не замолкая ни на секунду. Это он даёт понять, что чужой не просто пришёл, а ещё и собирается проникнуть на охраняемую территорию. Придётся выйти. Конечно, Моня — воспитанный зверь, он не съест чужака без разрешения хозяев. Но обязательно положит его на землю и не разрешит встать, пока Александра не выйдет, не обследует на предмет опасности этого положенного и не скажет: «Фу». Моня и сам знал, что все эти чужаки другого слова и не заслуживают, но ему было приятно, что его мнение подтверждается мнением хозяев. Моня не забыл, как его хвалили в собачьей школе, и время от времени напоминал, что пора бы его опять похвалить. Славка говорила: комплекс отличника, подсел на пятёрки.

Вон как старается. Ну и голосок… Придётся выходить.

Александра нехотя поднялась с передового края трудового фронта, накинула Славкину куртку, влезла в Славкины сапоги и вышла из дому. Уже совсем стемнело, на всей улице горели только два фонаря, и то в разных концах, в свете, падавшем из окон, можно было различить только Моню, который маячил перед калиткой и беспрерывно лаял, а кто там маячит за калиткой — этого различить было уже нельзя.

— Омон, ко мне, — недовольным голосом сказала Александра и стала осторожно спускаться с крыльца. Темно-то как… Надо было сначала свет над крыльцом включить. — Омон, фу! Что ты, дорогой, разорался на ночь глядя? Всех соседей перебудишь.

Была у неё такая привычка — цитировать текст, который недавно читала.

Моня гавкнул последний раз и потрусил к ней, иногда оглядываясь на калитку и виртуозно имитируя голосом раскаты приближающейся грозы. За калиткой наметилось слабое шевеление, и смутно знакомый голос сказал:

— Саша, здравствуй, это я.

Сашей её никто не называл. Родители когда-то называли Шурупом. Людмила говорила: «Мама миа». Для Славки она была Косей, для Славкиной бабули — Деточкой, для Максима — Шурёнком, на работе к ней обращались либо по имени-отчеству, либо «Шурочка», в зависимости от степени приятельской близости. Сашей её называл один человек в мире, давным-давно, полжизни назад. Она уже успела забыть и этого человека, и этот голос, и это имя, которое он произносил с невыразимо мерзким акцентом, на французский лад — с ударением на последнем слоге.

Именно этот человек и стоял сейчас за калиткой, производя какие-то шевеления. Эти шевеления вызывали у Мони подозрения. Шерсть на загривке пса дыбилась, уши прижимались, а в мощной груди грозно рокотала приближающаяся гроза.

— Привет, — неприветливым тоном сказала Александра. — Чего ты там возишься? Стой смирно, а то Омон нервничает.

Она на всякий случай взяла Моню за ошейник и пошла к калитке. С каждым шагом настроение портилось. Моня это чувствовал, и раскаты приближающейся грозы имитировал всё демонстративнее.

— Я ничего, я стою, — отозвался её бывший муж. — Это я бутылку из сумки хотел достать. Шампанское… Вот, пришёл. Думал, посидим, как люди, поговорим.

— Ты с ума сошёл? — удивилась Александра. — Это о чём мне с тобой говорить? Шампанское, подумать только! Нет, ты точно ненормальный. Из этих, из пятидесяти процентов.

— Р-р-р-гав! — согласился с ней Моня авторитетным басом.

— Чего ж это сразу ненормальный? — обиделся бывший муж. — Это, по-моему, как раз нормально — посидеть, поговорить… Без обид. Всё-таки не чужие люди. Есть, что вспомнить. Да и новости рассказать. Всё-таки сколько лет прошло. Жизнь-то на месте не стоит. У тебя перемены, у меня перемены. У всех по-разному… Да-а-а… Я слышал, ты теперь в самых верхах. А я тут кручусь, как белка в колесе. Вон как жизнь повернулась.

— А! Так тебе что-то надо? — догадалась Александра. — Что на этот раз? Работу найти, карьеру устроить, квартиру в Москве купить? Или, может быть, женить на какой-нибудь наследнице нефтяного магната? Что ж на мелочи размениваться, да?

— Почему ты со мной так жестока? — с душевной болью вопросил бывший муж. — Саша, ты очень изменилась. Пристроилась за богатенького папика и забыла, как тяжело жить, когда приходится зарабатывать собственным непосильным трудом.

Александре вдруг стало смешно. Чего она злится? Типичный представитель тех пятидесяти процентов. Ярко выраженная клиника. Она это давно подозревала, и уже давно решила, что на убогих обижаться нельзя. А тут вдруг разозлилась ни с того — ни с сего. Правда смешно.

— Может быть, тебе следует найти какое-нибудь занятие по силам? — заботливо предложила она. — Насколько помню, для тебя любой труд был непосильным. А что касается богатого папика, так ошибочка вышла. Тебя дезинформировали. Мой муж старше меня на два года. Стало быть, моложе тебя на пять лет. Когда я выходила за него замуж, у него не было ничего. Совсем ничего — ни машины, ни квартиры, ни счёта в банке. Но работать он умел. Ему любой труд по силам был.

— Да я всю жизнь пашу, как лошадь! — с надрывом сказал бывший муж. — А толку-то? Москва — это другие возможности, что ты сравниваешь. И нечего меня попрекать без конца. Ты сама меня бросила. Это предательство. И на машину мне всё равно не хватало, я бы сроду машину не купил, если бы Лидка денег не добавила. Да и сейчас машина эта — вообще хлам, а мне крутись, как хочешь…

— Лидка — это кто? — спросила Александра.

— Ну, жена, — после некоторого молчания неуверенно ответил бывший муж. — Вообще-то мы с ней уже фактически разводимся. Только некоторые формальности остались. Опять мне в семейной жизни не повезло.

— Не повезло, — согласилась Александра. — А почему разводитесь? У неё что, деньги кончились?

— Что хоть ты мелешь? — злобно начал бывший муж. Помолчал и с глубокой печалью добавил: — Ах, как ты изменилась, как ты изменилась…

— А ты совсем не изменился, — заметила Александра. — Каким ты был, таким ты и остался, орёл степной. Вернее — коршун.

И в этот момент с какого-то перепугу зажёгся фонарь на соседнем столбе. Сроду не горел, а тут зажёгся. И осветил истину. А истина заключалась в том, что бывший муж не просто изменился, а изменился катастрофически. Голос был похож на прежний, вот в темноте Александра невольно и представляла бывшего мужа прежним. Ну, может быть, не совсем прежним, время всё-таки должно было взять своё. Но не отобрать же абсолютно всё! По ту сторону калитки был такой… было нечто такое, что с первого взгляда даже пугало. Во всяком случае, она к такому потрясению была не подготовлена. Славка сказала про него: «По-моему, настоящее чмо». Александра тогда подумала, что Славка, как всегда в раздражении, просто не выбирает слова. Вернее — выбирает самые грубые. Александре даже в голову тогда не пришло, что Славка не ругается, а с максимальной точностью составляет устный портрет. Вот эта рухлядь в облезлой кожаной куртке, в грязных джинсах, с лысиной, неряшливо залепленной поперёк жиденькой прядью бесцветных волос, вот это оплывшее безобразие, у которого даже человеческого лица не было, вместо лица — карикатура, неумело слепленная из красной глины, — вот этот ужас, торчащий в ночи, был когда-то её мужем? Ничего удивительного, что Славка так рассердилась… Вот интересно, каким через двадцать лет будет красавец Витька, бывший Славкин муж? Александра отчётливо подозревала, что примерно таким же.

Маска из красной глины слегка деформировалась, карикатурные глаза открылись пошире, карикатурные губы шлёпнули, и знакомый, тот же — почти тот же — голос обиженно произнёс:

— А ты вообще не изменилась. Ну, вообще… То есть — на внешность. Понятное дело, у кого какая жизнь, тот так и выглядит.

— Вот тут я с тобой полностью согласна, — сказала Александра, с какой-то брезгливой жалостью, с неловкостью и совершенно необъяснимым стыдом разглядывая эту неумело слепленную карикатуру. — Даже уже наука считает: всё, что мы делаем в жизни неправильно, обязательно сказывается на нашем здоровье, на состоянии психики… ну, и на внешности, конечно.

— Ты не намекай! — вдруг заорал бывший муж, багровея до опасного предела. — Ишь ты, я не то делал! Я пахал всю жизнь! А ты шлялась где ни попадя! Работала она! Ты думаешь, я лопух? Ты думаешь, я не знаю, за что тебе такие деньги платили? Как же, будут такие деньги за честную работу платить! Всю жизнь гуляла! И сейчас гуляешь! Ишь ты, кто как выглядит! Операцию на морде — и опять гулять! А честному человеку с голоду подыхать! Жилы рвать за кусок хлеба!

— Тихо, тихо, — примирительно сказала Александра, с трудом удерживая за ошейник Моню. — Что ж прямо так сразу — и с голоду? Ну, так сразу бы и сказал. Я кусок хлеба могу тебе вынести, чего там… Шампанское у тебя уже есть, кусок хлеба я вынесу, будет и закуска. Тебе с колбаской или с сыром? Видишь, не так уж всё трагично, если присмотреться.

Бывший муж внезапно заткнулся и сильно побледнел. Даже в халтурном свете уличного фонаря было видно, как маска из красной глины превратилась в маску из серой. Моня напружинил мышцы и страшно оскалился.

Бывший муж потаращил карикатурные глаза, пошлёпал карикатурными губами и совершенно спокойно сказал:

— Да плевать я хотел на твои подачки. У меня свой бизнес. А ты вообще никто. И твой идиот на тебе женился, чтобы через тебя деньги добыть. Сама сказала: нищий был. А ты всегда тыщи получала. Вот почему женился, ежу понятно. Обыкновенный сутенёр. Да я тебе прям сейчас предсказать могу…

— Ой, мне так трудно удерживать Омона, — пожаловалась Александра. — В нём, кажется, всё-таки восемьдесят пять килограммов. Или даже больше? Я точно не помню. Помню, что чрезвычайно много. Говорят, он этот забор без разбега на землю валит. Представляешь? Правда-правда, соседей спроси, если не веришь.

Бывший муж хрюкнул, отпрыгнул от калитки и шустро почесал вдоль улицы, тем же путём, каким не так давно отступал на заранее подготовленные позиции Витька, бывший Славкин муж. Все бывшие мужья идут одним путём.

— А мы пойдём другим путём, — сказала Александра Моне. — Знаешь, куда мы сейчас пойдём? Мы пойдём взвешиваться на напольных весах. А то я ведь не знаю, правду про тебя сказала или совсем наоборот. Про восемьдесят пять килограммов — это я погорячилась, наверное?

Моня обрадовался предложению, перестал напрягать мускулы, рычать и скалить зубы, завертел хвостом и потащил Александру к дому. Как танк. Нет, насчёт восьмидесяти пяти собачьих килограммов она вряд ли соврала. Правда надо зверя взвесить, может быть, Славка права, когда требует, чтобы он соблюдал диету.

Следующие полчаса Александра развлекалась тем, что пыталась усадить пса на маленькие напольные весы, при этом вслух резко критикуя конструкторов этих весов за недальновидность и общее отсутствие фантазии. Неужели нельзя было предусмотреть того, что Моня вымахает в такого телёнка? На такой крошечной площадке у него даже не все лапы умещаются! Моня очень старался, озабоченно топтался на весах, крутился, пытаясь сжаться до нужных размеров, виновато повизгивал и в ожидании одобрения неистово мёл хвостом. Стрелка весов шарахалась от семидесяти двух до восьмидесяти девяти килограммов. Александра решила, что отдохнула уже достаточно, а правды от этих весов она всё равно не добьётся, дала Моне заранее приготовленную кость, выпустила его во двор и собралась читать вёрстку.

Читать не получалось. Надо было ещё немножко отдохнуть. Надо было заняться чем-нибудь трудоёмким. Например, выкупать Моню в ванне. Уж если отвлечься — так отвлечься от всего. До изнеможения. Чтобы ни одной мысли в голове не осталось.

Чёрт бы побрал этого бывшего мужа, принесла его нелёгкая… Посидеть, как люди! С шампанским! Поговорить! Есть, что вспомнить!

Она надеялась, что навсегда забыла всё, что связано с её первым замужеством. Она и так слишком долго всё это помнила. Год замужества, а потом — почти десять лет воспоминаний. Вот уж, действительно, было что вспомнить…

Александра вдруг заметила, что бегает по комнате из угла в угол и вслух подбирает рифмы к имени Валера. Кроме «холера» в голову ничего не приходило. Склероз, осложнённый недостатком образования. Надо принимать срочные меры, пока не начала плакать.

Она шлёпнулась на диван, схватила телефон и стала торопливо искать номер Максима. Телефон в её руке вздрогнул и зажужжал басом. Максим. Наверное, это телепатия. Александра давно заметила: как только она собиралась позвонить мужу — он тут же звонил сам, опережая ее на пару секунд.

— Максим! — закричала она почти с отчаяньем, не успев привести себя в норму после поисков рифмы к слову «Валера». — Максим, отвечай быстро и не задумываясь: ты почему на мне женился?

— У меня была мечта, — не задумываясь, доверительно сообщил Максим. — Я хотел тебя немножко подкормить. Я думал, что ты голодаешь, поэтому такая… прозрачненькая. Я же не знал, что ты обжора. А ты меня не предупредила.

— Ну тебя, — обиделась Александра. — Я тебя серьёзно спрашиваю!

— Серьёзно? — Максим замолчал, сопя и цыкая зубом. Задумался всё-таки. — Ага, серьёзно… Ну, так ведь — а как же? Ты ведь не согласилась бы жить во грехе…

— Согласилась бы, — отрезала Александра. — Ты что, забыл? Мы почти год во грехе жили!

— И это ты называешь жизнью? — возмутился Максим. — Я к тебе весь год мотался каждые выходные, а ты ко мне за весь год только два раза приезжала!

— Зато на целых две недели, — возразила Александра.

— И ничего не на целых, — склочным голосом сказал Максим. — Один раз на двенадцать дней, а второй — вообще только на десять. Обманщица. Ты надеялась, что я всё забыл? А я ничего не забыл, я всё помню… Шурёнок, а у тебя там ничего не случилось?

— Да нет, — подумав, нерешительно ответила Александра. — Моню взвесить не могу. Весы маленькие, а он большой, целиком на них не умещается. И хвостом всё время машет. Не то семьдесят с чем-то, не то без чего-то девяносто, так и не поняла.

— А в тебе на этих весах сколько? — заинтересовался Максим.

— Пятьдесят четыре, — виновато призналась Александра. — Но это потому, что я ещё не ужинала.

— В Моне и семидесяти килограммов нет, — сделал вывод Максим. — Врут они всё, эти весы. В тебе не больше сорока, так что и в Моне килограммов на пятнадцать меньше, чем они показывают.

— Опять грубишь, — обиделась Александра. — Я уже давно не такая дохлая, как… как… как тебе хочется. Да, а чего ты позвонил-то?

— Спросить хотел, почему ты за меня замуж вышла, — смешливо сказал Максим. — Но ты меня опередила.

— Вот странный, — изумилась Александра. — Нет, ну ты правда очень странный, Максюха. За кого же мне было ещё выходить?

— Ну, мало ли… За концептуалиста какого-нибудь.

Александра чуть не спросила, откуда он знает про концептуалиста. Но вовремя сообразила, что ничего он не знает, вздохнула и сказала:

— Ты мне напомнил. Надо же вёрстку дочитывать. Ладно, пока. А то так медленно читаю, даже стыдно. Я хотела завтрашний день освободить, с Евгенией Семёновной пообщаться, со Славкой по городу пошататься. Так что надо сегодня дочитать.

— Ну, дочитывай, — без энтузиазма разрешил Максим. — Дочитаешь — сама позвони. А то я тебе помешать боюсь.

— Знаешь, а ведь ты мне ни разу в жизни ничем не помешал, — сказала Александра. — Я только что это поняла. А я тебе не мешаю?

— Ужасно мешаешь, — радостно заявил Максим. — Всё время! Я только о тебе и думаю. Работаю — думаю, читаю — думаю, телевизор смотрю — думаю, сплю — всё равно думаю. Вот как ты это делаешь?

— Я не нарочно, — сказала Александра.

— Так я тебе и поверил! — Максим засмеялся и отключился.

Александра ещё немного повалялась на диване с телефоном в руке, поулыбалась потолку, потом решила, что вот теперь отдохнула как следует, и взялась за читку.

Глава 6

Утром я проснулся в том же кресле возле камина, где и уснул. Сидя, в мокрой одежде. Сейчас одежда была сухая, на мне за ночь высохла. Мама говорит, что это — прямой путь к простуде. Но я никакой простуды не ощущал. И выспался очень хорошо. Вообще самочувствие было прекрасным.

Было уже довольно много времени, часов восемь, наверное. Обычно я встаю рано, даже по выходным. Сегодня спал так долго, наверное, потому, что очень устал вчера. Весь день на нервах. Я же до последнего момента не знал, осуществится мой план или нет. Честно говоря, я и теперь не знал, осуществился план или нет. Но был гораздо спокойнее, чем вчера, гораздо спокойнее. По крайней мере, она уже здесь. Можно считать, что часть плана уже осуществилась. А впереди — весь сегодняшний день и весь завтрашний. И ещё ночь между ними. Я тогда подумал: только бы погода не подвела. Мне нравится, когда лето прохладное. Но вечером было совсем пасмурно, а ночью шёл очень холодный дождь. Лучше было бы, если бы сегодня было солнечно. На даче жара почти совсем не ощущается, не так, как в городе. Можно было бы пойти в соседний лес. Мама говорит, что в соседнем лесу всегда очень много черники. Черника — это хороший предлог, естественный.

Я встал и раздвинул шторы на окне. В комнату сразу ворвалось солнце, яркое, как будто это не утро было, а уже день. На небе не было ни одного облачка. Я обрадовался: как будто я заказал погоду, и мой заказ кто-то выполнил.

В комнату вошёл Марк и вместо «доброе утро» сказал:

— На кого ты похож! Так и спал одетым в кресле? В мокрой одежде? Дикий человек. Учти: если загремишь на больничный — я буду расценивать это как злостный саботаж.

Я сказал:

— Нечаянно уснул, даже не заметил, как это получилось. Извини, что тебя вчера не устроил как следует.

Марк засмеялся и сказал:

— Да я сам устроился, очень даже как следует. Вот на этом диване. А подушку и плед в твоей комнате взял. Ты ведь не против?

В свою комнату я никого не пускаю, никогда. Даже мама наводит там порядок только с моего разрешения. Но тогда я небрежно махнул рукой, будто на такие пустяки не привык обращать внимания. Я тогда даже действительно подумал: а ведь всё это пустяки, это не имеет ровным счётом никакого значения. Для меня тогда уже многие вещи перестали иметь значение. Я думаю, что это моё сумасшествие так на меня влияло. К тому же, дачу скоро всё равно придётся продавать, и тогда здесь вообще ничего не будет иметь для меня никакого значения.

Марк сказал:

— Я в деревню за молоком схожу. Вчера Ираида Александровна дала мне адрес одной бабульки, говорит, у неё молоко и творог очень хорошие, она всегда у этой бабульки берёт. Кофий я сварил, пей, пока свежий. И переоделся бы ты, а? А то весь гофрированный, как парадная пачка Истоминой.

Шутку про Истомину я не понял, но не обиделся. Марк дело говорил, переодеться мне следовало, в таком виде не хотелось бы попасть ей на глаза.

Марк взял чистую двухлитровую банку и ушёл. А я зашёл в свою комнату и быстро переоделся в новый спортивный костюм. Я его ещё ни разу не надевал, он у меня здесь на всякий случай лежал. Здесь у меня ещё один спортивный костюм лежал, тоже на всякий случай. Я его тоже давно не надевал, он мне совсем мал, мама его покупала, когда я ещё в девятом классе учился. Я его только раза три надел, а потом вырос. Мама никогда ничего не выбрасывает, вот костюм и сохранился. Сначала дома на антресолях лежал, потом она его сюда отвезла. Я тогда подумал: если она захочет переодеться, тогда этот костюм очень кстати придётся. Он совершенно новый, просто давно лежит.

Потом я выпил чашку кофе, а сам всё прислушивался, что там делается, на втором этаже. Совсем ничего не было слышно. Наверное, она ещё спала, хоть и было уже довольно много времени. Я тогда подумал: надо бы её разбудить, такое солнце, а днём какая погода будет — это ещё не известно. Ей самой, наверное, обидно будет, если такое утро проспит без всякой пользы.

Я поднялся на второй этаж. Там было темно. Наверное, вчера она нашла выключатель и сама выключила электричество. Или, может, Марк вздумал проверять, всё ли в порядке. Я же уснул, поэтому не видел, что он после того тут делал. Утром только увидел, что посуда вымыта, все прибрано. Может, он и на второй этаж поднимался, свет выключал. Это неприятно.

Я включил в коридоре свет и подошел к её двери. За дверью было тихо, вообще никаких звуков. Будто в комнате никого не было. Я почему-то сразу в это поверил и испугался. Я знал, что она должна быть там, но всё равно испугался. Я положил руку на дверь и немножко толкнул её.

Я был уверен, что она заперлась изнутри. На внутренней ручке была такая защёлка, если её повернуть, то можно запереть дверь без всяких ключей. Я был уверен, что дверь заперта.

Я совсем не сильно толкнул дверь, просто чтобы убедиться, что дверь заперта. Но коричневое полированное дерево легко и бесшумно поплыло от моей руки. В комнате был полумрак, сквозь шторы почти не проникал солнечный свет. Через полуоткрытую дверь свет из коридора веером падал на середину комнаты. Прямо на середину ковра. И я увидел, что на ковре, прямо посередине комнаты, лежит она. В первую минуту я даже испугался. А потом понял, что она постелила себе почему-то прямо на полу, и теперь просто спит.

Я вошёл в комнату и тихо прикрыл за собой дверь. Даже не знаю, как я решился войти. Не помню. Наверное, я не решался, просто ничего не соображал. Как бывает во сне, когда всё происходит вроде бы с тобой, но всё-таки без твоей воли, без твоего вмешательства. Будто всё заранее предопределено, ты уже ничего не можешь изменить, только участвуешь. Да, было очень похоже на сон. Но я всё очень хорошо запомнил.

Я помню, что когда я закрыл дверь, то ещё какое-то время стоял неподвижно. В комнате было довольно темно, а я вошёл из освещённого коридора, вот и ждал, когда глаза привыкнут к полумраку. Может, это был просто предлог. Может, я ждал, не проснётся ли она сама. И что тогда сделает.

Глаза быстро привыкли. Первое, что я увидел, — это её туфли на очень высоких каблуках. Туфли не стояли, как положено, а валялись возле двери, довольно далеко друг от друга. Я наклонился, взял её туфли и аккуратно поставил их возле стены, рядом друг с другом. Потом заметил, что в одной туфельке лежат её серьги из чернёного серебра с тёмно-красными камнями. Вернее — даже с вишнёвыми. Я вынул серьги и тихо положил их на журнальный столик рядом с диваном. Я терпеть не могу всяческого беспорядка. Но тогда мне показалось очень забавным, что она сунула серьги в туфли, а туфли бросила, как попало, куда придётся.

Потом я увидел её тёмно-вишнёвое платье. Оно полулежало в кресле, как живое. Как экзотическая бабочка, из тех, которые никогда не залетают в наши широты. Платье тоже спало, раскинув крылья. Я тогда подумал: надо бы сжечь это платье. Эти крылья бабочки. Эту лягушачью кожу. Тогда она останется здесь навсегда. Не сможет превратиться опять в постороннюю, из чужого круга, — и останется навсегда. В какой-то момент я всерьёз в это поверил. Я подкрался к платью и дотронулся до него. Платье проснулось, отстранилось от моей руки, соскользнуло на сиденье кресла и опять уснуло. Платье чувствовало себя спокойно, потому что знало: она рядом.

Она была рядом, на полу, посередине ковра, тоже спала. Я обошёл ковёр, стараясь не наступать даже на его края, сел на пол рядом с диваном и стал на неё смотреть. Мама говорит, что нельзя смотреть на спящего человека, от этого спящему может присниться плохой сон. Тогда я не помнил, что об этом говорила мама. Я просто хотел увидеть, как она спит.

Она спала в странной позе: лежала на боку, уткнувшись носом в подушку с вышитым тигром, а руки и ноги были вытянуты вперёд, далеко высунулись из-под покрывала, ладони и ступни сложены вместе. Узкие розовые ладони и узкие розовые ступни. Только пальцы рук были слегка согнуты, а пальцы ног — слегка растопырены. Я заметил, что кожа на подошвах была совсем гладкая, такая гладкая кожа бывает у маленьких детей. И маленькие дети тоже иногда спят в такой позе. Я однажды был по работе в детском саду, как раз в тихий час попал. Заведующая через дверь показала мне спальню, чтобы я убедился, какие там условия. Тогда я видел, что некоторые дети вот так спят. Ещё котята в такой позе иногда спят. Свалятся на бок, вытянут перед собой лапы, сложат их все вместе — и спят.

Тогда мне это показалось очень смешным — то, как она спит.

Я обхватил ладонями все её лапы и сгрёб их в пучок. Её лапы были очень горячими, как утюг, и в каждой лапе бился сильный медленный пульс. Целый пучок сильных медленных пульсов. Я вдруг услышал, как стучит моё сердце — в три раза быстрее. Раз — вместе с её сердцем, потом быстро: два-три, потом опять вместе с её сердцем: раз! Раз — два-три, раз — два-три… В ритме вальса. Я крепко держал в своих ладонях пучок её горячих пульсов, слушал ритм вальса и тихо смеялся. Я тогда подумал: наверное, именно такое состояние называют счастьем. Я уже понимал, что сошёл с ума, но при этом был счастлив. Очень.

Она шевельнулась, потянула свои лапы из моих рук, втянула их под покрывало, перевернулась на спину и, не открывая глаз, хмуро спросила:

— Чайник закипел?

Я поднялся с пола, подошёл к окну, раздвинул шторы и сказал:

— Марк кофе сварил. Вставай, уже поздно. Вон солнце какое.

Солнце заливало всю комнату, освещало каждый уголок, каждую деталь, но ярче всего — её. Она лежала, крепко зажмурившись, и поэтому я впервые мог рассмотреть её как следует. Ничего особенного, если судить объективно, в ней не было. Худенькое скуластое лицо, небольшой прямой нос, губы, вырезанные, как лук Амура. И разноцветные волосы, опять растрёпанные, как у Гавроша. Волосы щекотали нос вышитому на подушке тигру, тигр улыбался. Я тогда так и подумал, всерьёз: тигр улыбается. Уже совсем сумасшедшим был.

Она открыла глаза, минуту смотрела на меня, сильно щурясь, потом так же хмуро сказала:

— Я кофе не пью.

Я сказал:

— Марк в деревню за молоком пошёл, сейчас принесёт.

Она сказала:

— Молоко я тоже не пью. И мне надеть нечего. Я вчера платье томатным соком облила, пришлось сполоснуть. Оно, конечно, не высохло ещё.

Я сказал:

— Ну, вот это как раз не проблема. Наденешь что-нибудь моё.

Она вдруг захохотала — звонко, заливисто, я никогда не слышал, чтобы она так смеялась. Я никогда не слышал, чтобы вообще кто-нибудь так смеялся. Очень естественно. Я тоже невольно засмеялся. И тигр, вышитый на подушке, смеялся и щурил жёлтые глаза. Она перестала смеяться, потёрла кулаками глаза, а я спросил:

— Ты почему смеялась?

Она сказала:

— Это я представила себя в вашем сером костюме, в белой рубашке и с бордовым галстуком. И в ботинках сорок четвёртого размера. И с кейсом.

Я вдруг тоже представил эту картину — и сам захохотал, как сумасшедший. От смеха даже сполз на пол, сидел под окном и хохотал, никак не мог остановиться. Она протянула руку в сторону, пошарила на кресле и надела на нос очки. Это были мамины очки, я их сразу узнал — одно стекло у очков было треснуто, одна дужка замотана синей изолентой. Значит, мама забыла свои очки здесь, когда приезжала наводить порядок.

Меня эти очки совсем доконали. Она с интересом смотрела на меня поверх этих очков с одним треснутым стеклом, и от этого мне было ещё смешнее. Я хохотал и хохотал, даже слёзы на глазах выступили и живот заболел. Настоящая истерика. А она совсем не смеялась, даже не улыбалась, так, чуть-чуть, как всегда. Наконец она сняла очки, сунула их опять на кресло и сказала:

— Антракт в программе. Ну, так я не поняла: чайник закипел? И во что мне одеться? Правда, что ли, в ваш серый костюм?

Я с трудом отдышался и сказал:

— Сейчас я спортивный костюм тебе принесу, он совсем маленький. А пока будешь одеваться, чайник поставлю.

Я поднялся, осторожно обошёл ковёр по периметру, стараясь не наступить даже на край, и пошёл за спортивным костюмом. Вернулся через минуту, её в комнате уже не было, наверное, в ванную пошла. На ковре лежала простыня и подушка с вышитым на ней тигром. Покрывала не было, покрывало она забрала с собой, наверное, завернулась в него вместо одежды. Я положил спортивный костюм на диван и прежде, чем уйти, потрогал её темно-вишнёвое платье, которое так и продолжало спать в кресле. Одно крыло у платья было ещё мокрое. Я тогда подумал: надо было повесить платье на «плечики», тогда оно успело бы высохнуть. Но мне нравилось, что оно не успело. Чем дольше она не влезет в свою лягушачью кожу, в это птичье оперение, в эту шкурку экзотической бабочки из тех, которые никогда не залетают в наши широты, тем дольше она будет со мной. Понятия не имею, что я тогда имел в виду. Скорее всего — ничего. Вряд ли я тогда был способен мыслить рационально. Если бы был способен мыслить, я бы хоть посмотрел, что за пачка документов у неё в сумочке. И что за документы на другую фамилию. Тогда, гаишнику на дороге, она говорила о каких-то документах на другую фамилию. Гаишник вообще внимания не обратил. Как будто ему каждый день предлагают посмотреть пачку документов на разные фамилии и выбрать то, что понравится. Я тогда тоже почему-то внимания не обратил, но я ведь не представитель власти. А потом я вспомнил про документы, но в сумку даже не заглянул. Даже не подумал об этом. Наверное, просто уже не был способен думать.

Я спустился вниз и первым делом поставил на плиту чайник. У меня был здесь запас хорошего чая, несколько разных сортов, понемножку, но очень хорошего. Даже совсем особенный был, с лепестками цветов жасмина. Тогда такой чай можно было достать по большому блату, и то не всегда получалось. Лилия сказала, что это её отцу из-за границы коробку привезли. Она немного отсыпала в кулёчек для меня, вот он с тех пор и лежал в кухонном шкафу. Я решил, что чай заваривать сам не буду. Во-первых, я же не знаю, какой она любит. Мама говорит, что делать для человека то, что ему совсем не нужно и, может, даже не нравится, — это медвежья услуга. Во-вторых, если чай заваривать при ней, то можно сказать: «Ты какой чай предпочитаешь? У меня есть четыре сорта». Вроде бы мелочь, но из таких мелочей и создаётся благоприятное впечатление о человеке. О его положении в обществе и возможностях.

Потом я подумал, что, кроме чая, должен быть ещё какой-нибудь завтрак, лёгкий и изысканный. Я стал смотреть в холодильнике, из чего можно приготовить лёгкий и изысканный завтрак, но так ничего и не придумал. Я даже растерялся. Всякой еды было много, но всё обыкновенное. Мне тогда даже копчёная колбаса и ветчина в банке показались слишком обыкновенными. Тут пришёл Марк с банкой молока и с кульком, свёрнутым из газеты. Марк вытряхнул из газеты на стол десятка полтора маленьких пупырчатых огурчиков и сказал:

— Смотри, что я нашёл! Извини, что без твоего разрешения. Но ты же не против?

Я удивился и спросил:

— А почему я должен быть против? И где ты их нашёл?

Марк противно захихикал себе под нос и сказал:

— У тебя на участке я их нашёл. Там целая грядка. Ну, ты буржуй! Даже не знаешь, что у тебя на даче растёт!

Я сказал:

— Наверное, мама сажала. Она тогда ещё не знала, что нам отсюда уезжать придётся.

Не знаю, как это у меня сорвалось. Мы с мамой даже друг с другом старались это не обсуждать. И с Лилией я старался на эту тему не говорить. Наверное, сглазить боялся. Но вообще-то и не хотелось.

А тут вдруг почему-то проболтался. Главное — Марку! У него такая профессиональная хватка, что если информацию за кончик ухватит — всё до конца вытащит. Ему любой мог рассказать всё, что знает, о чём догадывается и что во сне видел. Марк, конечно, в меня сразу вцепился. И, конечно, всё вытащил. Не знаю, как это получилось. Наверное, потому, что я уже совершенно сумасшедший был. Или потому, что невозможно всегда всё носить в себе и ни разу ни с кем не поделиться. Я ничем никогда ни с кем не делился, не было у меня такой пошлой привычки. Да мне и не с кем было делиться. Разве только с мамой. Но ведь и ей не всё можно рассказать.

А Марку я рассказал всё. Почти всё. О Лилии в общих чертах рассказал. О том, кто у неё отец. И о том, что мы с Лилией давно встречаемся, у Лилии серьезные намерения, и я тоже не против, мы уже многое обговорили. И что отец Лилии предвидит серьёзные трудности, он не хочет оставаться здесь, когда начнутся погромы иди даже война, а это обязательно начнётся, он всегда всё чувствует заранее, он на этот счёт никогда не ошибается. И что он уже готовится вывезти всю семью за границу, вполне законно, без материальных потерь. И что у меня тоже будет возможность попасть за границу, если я стану членом семьи. Ведь такого шанса больше никогда в жизни может не выпасть, это же ясно.

И ещё я рассказал, что Лилия выбила мне путёвку в Коктебель на июнь, вот почему я тогда с ним из-за отпуска ссорился — мне позарез был нужен отпуск в июне, мне нужно было поехать и познакомиться с родителями Лилии в непринуждённой обстановке. И ещё рассказал, почему отказался от путёвки. Сошёл с ума — и отказался. Потом, когда думал, что сумасшествие прошло, жалел, что отказался. Но оказалось, что сумасшествие не прошло, а я теперь не знаю, что делать. Через пару недель Лилия вернётся, с её родителями так и так знакомиться надо, и мама уже ищет солидного покупателя на дачу.

Я тогда чёрт знает что говорил, свалил всё в кучу. Потом вспоминать было неприятно. Во-первых, у меня такое правило: не выбалтывать лишнюю информацию. Марк, конечно, вредить бы мне не стал, но правила вообще нарушать не следует. Во-вторых, я всё равно не мог выразить словами то, что тогда чувствовал. Получалось, что вроде бы жалуюсь. Чего доброго, Марк жалеть меня вздумает. Была у него такая пошлая привычка — жалеть страдальцев. Я не хотел выглядеть страдальцем, это не мой стиль.

Но Марк сказал без всякого сочувствия:

— Экая ты орясина, братец.

Марк любит иногда ввернуть в речь простонародные словечки. Это неприятно. Достигший его положения человек должен следить за речью. Но тогда я даже не обиделся, я просто удивился и спроси:

— Почему?

Марк ни с того — ни с сего рассердился, даже закричал:

— Почему! А я откуда знаю — почему?! Наверное, родился таким! Чего ты ко мне прицепился? Совета хочешь? На тебе совет: иди и утопись. Страдалец! Шанс он не может упустить!

Я тоже закричал:

— Марк! Но ведь это действительно шанс! У меня такого шанса никогда больше не будет! Там совсем другие возможности, ты же лучше меня знаешь! Мы с Лилией уже договорились! Я обещал! Мне действительно нужен твой совет! Я схожу с ума! Я без неё умру!

Марк вдруг успокоился, посмотрел на меня с непонятным выражением и сказал:

— Не, ты не умрёшь. И с ума вряд ли сойдёшь. Если только временное помешательство… Ну, это ничего, ты этого даже не заметишь. Там медицина на высоте, тебя в момент подлечат, будешь как нормальный. Хотя какая тебе разница, по большому счёту?

Я тогда подумал, что уже устал от его странного чувства юмора, и сказал:

— Марк, мне не до шуток. Я не знаю, что делать.

Марк противно захихикал себе под нос и сказал:

— Тебе всегда не до шуток. По большому счёту, тебе и не до жизни. Не, вот уж не ожидал… Шанс ему выпал! Тебе, может, два шанса выпало, орясина. Вот и выбирай сам. Я тоже не знаю, что тебе делать.

Я не понял, почему он говорит про два шанса, и спросил:

— Почему два шанса? Какие два шанса?

Он опять посмотрел на меня как-то странно и ответил:

— Никакие. На свадьбу пригласишь? Я тебе подарок подарю и пожелаю большого счастья в семейной жизни с Лилией и её папой… Надоел ты мне. Давай лучше завтрак какой-нибудь приготовим. Я омлет умею делать. Только ты будешь яйца взбивать, я и так вчера всю посуду перемыл.

Я тогда подумал, что он специально переменил тему разговора. Он же намекнул мне, что желает семейного счастья с Лилией… Выходило так, что Марк сам посоветовал мне использовать такой шанс. Но перед этим орал, что я орясина и советовал утопиться. Это было нелогично. Марк и сам должен был это понимать, вот и переменил тему разговора, чтобы отвлечь моё внимание от этого обстоятельства. Я всё время думал об этом, пока что-то взбивал, перемешивал, резал — делал всё, что Марк мне говорил, — а потом решил, что всё-таки его позицию следует уточнить. С Марком никогда нельзя быть уверенным в том, что он имел в виду. Я спросил:

— Значит, ты считаешь, что мне надо от неё отказаться?

Марк сделал дурацкое лицо и спросил:

— А тебе что, её кто-нибудь предлагал?

Всё-таки у него бывает очень неприятная манера разговора. Очень, очень неприятная. Просто ударить его хочется. Но я только сказал:

— Не говори о ней, как о какой-нибудь вещи.

Марк громко захохотал, а потом почему-то спросил:

— Слушай, ты чего хочешь? Не сию минуту, а вообще? Вот представь: волшебник может исполнить одно твоё желание. Любое. Но только одно! Какая у тебя самая заветная мечта? Чего ты хочешь больше всего на свете?

Вопрос был дурацкий, я удивился, но ответил честно, без шуток:

— Чего и все. Я хочу добиться успеха в жизни, определённого положения, благосостояния. Чтобы не прозябать, а жить полной жизнью. Этого все хотят.

Марк покивал головой, похмыкал и сказал:

— Ну что ж, добивайся. А пока сходи, редисочки надёргай, я ещё салат сделаю. Ты знаешь, где у тебя редиска растёт?

Он объяснил мне, как найти грядку, где растёт редиска, дал пластмассовую миску, и я пошёл в сад. Я нашёл грядку с редиской довольно быстро, ещё по пути нашёл зелёный лук, несколько кустов красной смородины и длинный ряд каких-то цветущих кустов, цветы на них были мелкие, но очень изящные. Они все были разного оттенка: белые, розоватые, голубоватые. И листва была очень изящная, пышная, тёмно-зелёная, вся резная. Я таких цветов никогда не видел, наверное, тоже мама посадила. Мне вдруг стало очень обидно, что всё это придётся продать.

Я набрал всего понемногу — редиски, луку, даже несколько мелких морковок, на всякий случай. Потом сорвал несколько пышных веток с мелкими неизвестными цветами, сложил их в красивый букет и вернулся в дом.

Марк забрал у меня миску с овощами, поставил её на стол, потом посмотрел на букет у меня в руках и удивлённо спросил:

— А ботву ты зачем оборвал?

Я ничего не понял, и тогда он уточнил:

— Картофельная ботва тебе зачем? Это же картошка. Ты что, в вазу её поставишь?

Мне стало неловко от того, что я перепутал картофельные цветы с настоящими, но я не хотел, чтобы Марк это понял. Я сказал:

— Почему бы нет? Очень оригинально. Если взглянуть без предвзятости, то можно заметить, что эти цветы прекрасны и изящны. Такие необычные.

Марк вдруг похлопал меня по плечу и сказал:

— Не такой уж ты тупой, каким иногда прикидываешься. Пару веков назад в Европе придворные дамы прикалывали цветы картофеля к корсажам своих бальных платьев. Прикалывали, естественно, бриллиантовыми булавками. Цветы считались гораздо более модным, ценным и редким украшением. Ты прав, ты прав… Всё дело не в самом явлении, а в отношении к нему. Ладно, ставь букет в воду и давай завтракать.

Я опять не понял, пошутил он насчёт цветов или это достоверная информация. Но уточнять не стал, решил, что потом в какой-нибудь справочной литературе поищу. Я положил букет на стол и сказал:

— Действительно, давно пора завтракать, а она всё никак не спускается. Пойду, позову.

Марк удивился и спросил:

— Ты разве не заметил? Она к Ираиде Александровне пошла, помогать лепить пирожки к обеду. Она через сад шла, я думал, ты заметишь.

Я растерялся и глупо спросил:

— А для кого же мы завтрак готовили?

Марк захихикал себе под нос и ответил:

— Для себя. Ты не беспокойся, эта обжора голодной не останется. Она себе такой бутерброд построила — мне бы на три дня хватило. И у Ираиды Александровны её покормят, её все кормят, думают, что из голодающего Поволжья приехала, не знают, что не в коня корм… Ну, чего застыл? Садись, я всё приготовил.

Мне совсем не хотелось есть, я даже хотел отказаться. Я ведь ожидал, что мы будем за столом с ней вместе. Мама всегда говорит, что общая трапеза сближает людей и даже делает друзьями. Потом я подумал: ведь нельзя сказать, что и с Марком мы уж очень близкие друзья. И обедаем вместе не очень часто, к тому же — всегда на работе, в нашей столовой. Это не всегда похоже на общую трапезу, вечно кто-нибудь посторонний подходит с разговорами, иногда даже за наш столик садятся. Так что сейчас полезно будет позавтракать вместе с ним. Может, и поговорить удастся. Марк любит болтать, всегда болтает, и за едой тоже. Может, на какие-нибудь мои вопросы ответит.

Но Марк за завтраком болтал о каких-то пустяках. Какая у меня дача, как жалко будет её терять, и вряд ли где-нибудь ещё такая же будет… Мне и так было неприятно, я ведь и сам об этом недавно думал. Но я только поддакивал и кивал, потому что он вроде бы хвалил мою дачу, так что спорить было бы глупо. Потом он мимоходом сказал, что за границей держать дачи не принято, там даже такого понятия нет, и я подумал: вот удачный предлог, чтобы естественно перевести разговор на интересующую меня тему. Я вроде бы в шутку сказал:

— Ну да, там всё не так, там всё плохо, а почему-то все туда рвутся. Хотя бы поработать на время. Вон и её родители за границу едут. Зачем, если там так плохо? Они же и тут нормально устроены.

Марк фыркнул и сказал:

— Курица не птица, Монголия не заграница. И что значит «зачем»? Когда генерал получает назначение на линию фронта, он говорит «есть» и отправляется выполнять приказ.

Я спросил:

— Разве её отец генерал? Тогда при чём тут Монголия? Там вроде никакой линии фронта.

Марк ответил:

— Это я фигурально. Отец у неё не генерал, он железнодорожник, правда, в каких-то крупных чинах, я точно должности не помню. В Монголии затеяли какое-то железнодорожное строительство, вот ему и предложили туда этим… э-э… ну, начальником? Директором? В общем, считай, генералом. Он согласился, он раньше там работал, ему понравилось. А мать не хочет. Одно хорошо — это ненадолго, на пару лет, если я правильно запомнил.

Я спросил:

— А мать домохозяйка?

Марк засмеялся и ответил:

— А мать — профессор. Доктор каких-то непонятных мне наук. Последний год преподавала в Бауманке, а перед этим — в разных технических вузах, везде, где они жили. Их по всему Союзу мотало. С железнодорожниками всегда так.

Я тогда подумал: может, хорошо, что её родители едут за границу, тем более — по работе, совершенно официально. И два года — это не так уж мало, чтобы подготовиться в случае чего. Монголия, конечно, не Израиль, но из неё тоже можно выехать в любую другую страну гораздо свободней, чем из Союза. Можно сказать, что это тоже шанс.

Но Марку я об этом ничего говорить не стал. Я ему и так уже много наболтал, теперь жалел об этом. Не то, чтобы я опасался, что он как-то может навредить. Нет, я ни о чём таком даже не думал. Но всё равно было неприятно.

Потом Марк сказал, что надо готовиться к приёму гостей. Я совсем забыл, что все, кто заходил вчера вечером, пообещали прийти сегодня к обеду. Я тогда на это не обратил особого внимания, наверное, подумал, что они это говорили так, для вежливости. Но Марк сказал, что обязательно все придут, так что надо готовиться к настоящему званому обеду. Он сказал, что надо вытащить столы в сад, а то в доме всё-таки тесновато. К тому же — погода хорошая. А если вдруг дождь пойдёт, так быстро всех разгонит, тоже плюс. Он взялся за подготовку, будто всю жизнь этот обед ждал. И меня гонял, как подсобного рабочего. Будто это он тут хозяин, а не я. Но я на это особого внимания не обращал. Я всё время думал: когда она вернётся, в конце-то концов? Ждать мне её здесь или к Ираиде Александровне самому за ней сходить? Марк всё время находил для меня какую-то работу, так что уйти было неудобно. Тем более, что он и сам всё время что-то делал, не только командовал. Но потом постепенно стали подходить вчерашние гости, тоже в подготовку включились. И продукты разные с собой приносили, и посуду, и всё, что может понадобиться. Рабочих рук у Марка в подчинении было уже достаточно, поэтому я решил всё-таки сходить к Ираиде Александровне.

Я незаметно вышел за калитку и неторопливо пошёл по улице. Будто просто так, прогуляться вышел. Или за дополнительными стульями к соседям собрался. Я даже остановился и стал оглядываться, будто раздумываю, к каким соседям мне идти. Или вообще никуда не идти, а к себе вернуться.

И тут я увидел её. То есть не одну её, она была не одна. Она редко бывала одна, возле неё всегда кто-нибудь крутился. Я только поэтому и понял, что это она, а так бы вряд ли узнал. Она была в моём спортивном костюме, в том, из которого я вырос ещё в школе. Но и этот костюм я не сразу узнал. Костюм был ей сильно велик, она закатала штанины до колен, а рукава — до локтей, костюм развевался вокруг неё, как флаг на ветру, и был чем-то неуловимо похож на все её странные наряды. Не то, чтобы похож, а напоминал. Даже тёмно-вишнёвое платье чем-то напоминал, хотя с платьем, казалось бы, вообще ничего общего не было. Платье было как собственная кожа, а костюм — флаг на ветру.

В этот раз возле неё крутились внук Ираиды Александровны, шестнадцатилетний акселерат-переросток Васька, и его собака, трёхлетний дог-переросток Цезарь. Все трое неслись по улице, как сумасшедшие, прямо посреди проезжей части, пылили, как табун лошадей. А Цезарь ещё и нарезал круги вокруг этих двоих, бросался прямо под ноги. Я тогда подумал: ведь обязательно грохнется! Споткнётся об этого бестолкового зверя — и упадёт!

И тут же она с разбегу споткнулась о Цезаря, с размаху полетела на землю, Васька споткнулся об неё и тоже полетел на землю, а Цезарь скакал вокруг них и лаял, как ненормальный.

Мама всегда говорит, что о плохих предчувствиях нельзя не только вслух говорить, но даже думать, потому что мысль материальна, как подумаешь — так и получится.

Я страшно испугался. Страшно. Я тогда подумал: только бы с ней ничего не случилось. Это я виноват, что она упала, мои мысли, моё предчувствие. Только бы с ней ничего не случилось! Если за это надо заплатить, то пусть у меня ничего не получится, пусть мечты не сбудутся, пусть все планы рухнут — только бы с ней ничего не случилось…

У меня даже в глазах потемнело, я бежал к ней, не видя дороги, сам чуть не упал.

Но я даже половину пути не успел пробежать, как Васька уже вскочил, подхватил её на руки, как ребёнка, а она обняла его за шею руками и засмеялась. Цезарь успокоился, перестал скакать и лаять, сел у Васькиных ног и принялся мести пыль хвостом. И я сразу успокоился, только сердце ещё очень сильно колотилось, поэтому я перешёл на шаг и постарался дышать помедленнее. Мне почему-то не хотелось, чтобы она видела, как я испугался. Я никогда не пугался, это не мой стиль.

Васька шёл мне навстречу и нёс её на руках, но я сразу понял, что ничего страшного не произошло, просто Ваське нравится нести её на руках. Он был здоровый акселерат, весь в деда-генерала, ещё и спортом занимался. Наверное, ему нравилось, что он может нести взрослую женщину, как ребёнка, может, он специально её нёс, чтобы я видел, какой он большой и сильный. Он нёс её на руках, а сам сиял, как начищенный самовар. Неприятный парень, заносчивый и избалованный донельзя. И Цезарь его избалованный донельзя. Подбежал ко мне, ткнулся мокрым носом в руку, а когда я отдёрнул руку, он гавкнул, повернулся и опять побежал к Ваське. Который нёс её на руках, как ребёнка. Я тогда подумал: следует сделать ему замечание, прямо при ней. Спокойно и вежливо, но строго сказать, что детям следует вести себя осторожно. Ведь они пока не осознают возможных опасных последствий своего… ну, например, баловства. Или своих шалостей. Да, лучше — шалостей. Вот так и надо всё сказать.

Я подошёл поближе, и опять страшно испугался: у неё были синие, почти чёрные, губы и руки. И на левой щеке был почти черный синяк. Я забыл, что хотел сделать Ваське замечание. Я смотрел на эти синяки и думал: это я виноват, хоть бы ничего страшного… Я не помню, что именно тогда думал. Помню, что опять очень сильно испугался. И сердце опять колотилось, как после стометровки.

Она заметила, что я смотрю на синяки, и сказала:

— Это черника. Мы с Василием и Цезарем паслись в лесу. Василий знает богатое месторождение, а Цезарь нашёл ещё одно, тоже очень богатое.

Васька сиял, как самовар. Я протянул руки, чтобы отобрать её у него. Да нет, просто чтобы помочь ей встать на ноги. Нет, всё-таки — чтобы отобрать у него. Не знаю, почему я протянул к ней руки. Наверное, просто потому, что на руках её держал не я, а Васька, как будто имел на это право. А она обнимала его за шею тонкими желтоватыми руками с заметными выпуклыми венами. Такие руки бывают у мальчиков-подростков, которые занимаются спортом, — тонкие, ещё почти детские, а вены под гладкой детской кожей не синие, а выпуклые. Ноги у неё тоже были тонкие и желтоватые, но на них никаких вен заметно не было. Ноги были босые и очень пыльные. И пальцы слегка растопырены, как утром, когда она спала. Васька покачал её на руках, как ребёнка, и сказал мне:

— Не отдам. Иди лучше калитку открой, у меня не десять рук.

Она дёрнула его за ухо и сказала:

— Василий, не груби взрослым, а то в угол поставлю.

Но даже не попыталась освободиться и спрыгнуть на землю. И Васька даже не думал её отпускать. Упрямый и избалованный донельзя подросток.

Я злился на Ваську и на неё. Я был счастлив. Я засмеялся и пошёл открывать калитку.

А в саду уже собрались гости. Те же, кто был вчера вечером, и ещё новые пришли. Даже наш нелюдимый поэт пришёл. Я очень удивился. Поэт был известным, поговаривали даже, что в какой-то степени придворным, он всегда держался особняком, правда, вежливо здоровался при встречах, но ни с кем из соседей особо не дружил и в гости ни к кому не ходил. И к нему никто из наших дач не ходил, к нему иногда приезжали корреспонденты, но тоже редко.

Приехали Георгий, Володя и Виталик, хотя Виталику я не звонил. Наверное, Георгий решил, что можно привезти и его, раз уж вместе работаем.

Столы были накрыты, как на большой праздник. Шампанское, вино, коньяк, очень много всяких закусок, а Ираида Александровна сказала, что они с Машкой ещё приготовили горячее, а потом все вместе будут жарить шашлык. Просто настоящее торжество.

И все гости в этот раз пришли страшно нарядные, как на торжество. Мужчины в светлых костюмах, белых рубашках и ярких галстуках. Женщины — в нарядных открытых платьях. Не знаю, можно было считать эти платья вечерними или нет, но было сразу видно, что дорогие. И украшений на женщинах много было, тоже дорогих, из золота, с большими камнями. Я пошёл в дом и быстро переоделся в серый костюм. Потом подумал и снял пиджак и галстук. Марк тоже был без пиджака и без галстука, а он точно знает, что допустимо, а что нет.

Обед получился не торжественный, а весёлый и почти домашний. Почти никто не пил, так, сделали по глотку шампанского, даже без тоста. Наверное, никому в голову не пришло, ведь на самом деле праздника не было, и никакого повода для такого сборища не было, вот никто и не придумал тост, так что почти не пили. А она совсем не пила. Кто-то хотел налить в её бокал шампанского, но она сказала:

— Не надо, я не люблю.

Может быть, поэтому и остальные не стали пить. Некоторые бутылки даже не открывали. Ираида Александровна сказала, что всё пригодится к ужину, собрала неоткрытые бутылки и унесла их в дом. Кажется, никто даже внимания на это не обратил. Все ели, разговаривали, смеялись, придумывали, что сделать на ужин, — будто собралась одна семья, будто просто пообедать, будто как всегда. Я никогда не бывал на таких обедах, хотя на дачах у знакомых бываю довольно часто. На дачах такие обеды не приняты, разве только действительно в кругу одной семьи. Этот обед был необычный. Трапеза, которая сближает людей и даже делает их друзьями, как говорит мама. Мне очень нравился этот обед. Я посмотрел на Марка и понял, что ему тоже нравится. Всем нравилось, я видел. Все чувствовали себя, как дома. Вставали из-за стола, опять садились за стол, менялись местами, ходили в дом, чтобы принести варёной картошки или поставить чайник, кто уже наелся — тот гулял по саду, кое-кто устроился вокруг мангала и жарил шашлыки, Машка и поэт спорили о внутренней мелодике стиха… Всем было хорошо.

По-моему, ей тоже было хорошо. Она сидела на траве под старой грушей, держала на коленях большую тарелку, перед ней валялся Цезарь, а Васька таскал со стола то одно, то другое, и складывал ей на тарелку. Она брала то, что он притащил, и совала в рот то себе, то Цезарю — попеременно.

Странно, но тогда я не сразу заметил, что она опять не со всеми, опять немножко в стороне, опять из другого круга.

И одета она была опять совершенно неуместно. Все нарядились, как на большое торжество, а она была в моём школьном спортивном костюме, с закатанными до колен штанинами, с закатанными до локтей рукавами. И босиком. Как Гаврош. И волосы растрёпанные. Брала руками то, что ей Васька на тарелку таскал, и совала в рот: один кусок — себе, один — Цезарю. Очень смешная.

Я думал, что обед будет длинным, до вечера. Но Ираида Александровна сказала, что вечером будет настоящий званый ужин, и всех разогнала «заниматься делом». Это она так сказала. Каждому приказала заниматься какой-нибудь частью подготовки к званому ужину. Кое-кого оставила убирать со стола, посуду мыть, готовить дом к званому ужину. Машка громко объявила всем, что форма одежды — парадная. Или карнавальная, это даже лучше.

Поднялась суета, все ходили туда-сюда, и я не сразу заметил, как Машка схватила её за руку и куда-то потащила. Я догнал их на улице, уже почти возле Машкиной дачи. Машка сказала, что ведёт её к себе выбирать карнавальные наряды для званого ужина. Я хотел тоже войти в дом, но Машка мне сказала:

— Нет, дорогой, мальчикам присутствовать при этом нельзя.

Я сел на крыльцо и стал ждать. Я слышал, как они в доме разговаривали, хлопали дверцами шкафов, потом щёлкнули ножницы и раздался такой треск, будто рвалась плотная ткань. Потом Машка захохотала и закричала: «Обалдеть!» Они ещё долго там что-то делали, шумели, разговаривали. А я просто сидел и ждал, даже не думал ни о чём. Не помню, о чём думал. Помню, что был счастлив.

Потом они вышли из дома, обе — с большими пластиковыми пакетами в руках, импортными. Наверное, фирменными, Лилия рассказывала, что за границей в магазинах покупки укладывают в фирменные пакеты. Машка уже неоднократно ездила за границу, у неё было много фирменных вещей, так что и пакеты, наверное, тоже были фирменные.

Я отобрал у них пакеты и понёс их сам. Пакеты были хоть и большие, но совсем лёгкие, будто пустые, пятилетний ребёнок без труда бы донёс, так что в моей помощи никакой необходимости не было. Но я искал убедительный предлог для того, чтобы всё время быть рядом с ней. Быть рядом без всякого предлога — это выглядело бы навязчивостью. Я не хотел быть навязчивым. Боялся.

А остальные не боялись. К ней всё время кто-нибудь лез то с разговорами, то с предложением пойти на пруд, то с приглашением посмотреть соседние дачи, с глупостями всякими. Она всем отвечала:

— Да, конечно, только немного позже.

А потом исчезла вместе с Васькой и Цезарем. Это я так подумал, что вместе, потому что Васька и Цезарь тоже исчезли. Марк сказал, что она пошла к Ираиде Александровне, помогать готовить ужин. Я подумал: конечно, Васька тоже там. Я пошёл к даче генерала, на ходу придумывая убедительный предлог для того, чтобы оказаться рядом с ней. Но её у Ираиды Александровны уже не было, она ушла смотреть ещё чью-то дачу. Васька пропалывал морковку на участке и был очень злой. Цезарь тоже был злой, облаял меня издалека. Я даже подходить к ним не стал.

Я пошёл к той даче, которую она собиралась осматривать, но там её тоже не было. Её опять куда-то утащила Машка.

В общем, я почти до вечера шарахался по посёлку, искал её, и никак не находил. Даже подумал: может, она потихоньку уехала? Вернулся в дом, чтобы посмотреть, на месте её платье или нет. И увидел, что она сидит на траве под старой грушей, смотрит перед собой так, как иногда дети смотрят в окно троллейбуса, познаёт мир и скучает. А Володя сидит напротив и опять рисует её портрет. У Володи было такое лицо, как будто ему больно. Наверное, портрет опять получался не очень-то похожим. Мне даже жалко его стало.

А потом вдруг как-то быстро наступил вечер, и званый ужин был приготовлен в доме, и Марк уже сам разжигал камин, и гости собирались — действительно все в карнавальных нарядах. Или не в карнавальных, я не уверен. Все были очень празднично одеты, и очень необычно. Никто не наряжался мушкетёром или Буратино, конечно, но одежда всё равно была как будто не из нашего времени. Бархатные платья, шляпы с перьями, Сергей Андреевич пришёл во фраке, наш нелюдимый поэт — в широких шароварах, в сапогах и в вышитой рубахе.

Она и Машка поднялись вместе на второй этаж, закрылись в её комнате, чем-то там стучали, звенели и шуршали, и Машка опять громко хохотала. Они спустились вниз уже тогда, когда все собрались, усаживались за стол — за два сдвинутых стола, опять народу было много. Все увидели их и закричали: «Браво!», даже захлопали в ладоши. Машка остановилась на нижней ступени лестницы, заулыбалась, как перед объективом, привычно поклонилась и развела руки в стороны. На Машке были тугие красные брючки и такая же маечка, а сверху — что-то вроде пончо, или накидки, или это было такое платье, я не знаю. Оно было почти прозрачное, и когда Машка развела руки в стороны, то стало видно, что узор на очень широких рукавах — как крылья бабочки. Я тогда подумал: зачем она надела эти крылья? А если уж хотела крылья, то зачем надела красные штаны и майку? Таких бабочек в природе не бывает. По крайней мере, если бы я увидел настоящую такую бабочку, с красным туловищем, я бы прихлопнул её газетой. Машка кланялась и улыбалась, дура. Все кричали: «Браво!» — и хлопали в ладоши.

Она стояла на лестнице за Машкой, ждала, когда Машка откланяется и спустится в партер. Машка, наконец, пошла к столу, раскинув крылья. Такая пошлость.

Тогда я разглядел её. Она была в каком-то вроде бы халате, серебристом, блестящем, будто из металла. Широкая полоса черной ткани была обмотана вокруг её талии и завязана на спине огромным бантом. Из слишком широкого и высокого ворота торчала её лохматая голова на тонкой шейке. Широкие и длинные рукава скрывали даже пальцы рук. Когда она сходила с лестницы, то слегка подобрала полы халата, и я заметил, что она так и осталась босиком.

Я тогда подумал: вот сейчас, впервые за всё время, что я её знаю, она одета уместно. Как все. Потом подумал: да нет, это все наконец-то оделись уместно, как она. Вот Лилия и её подруги с их модными фирменными тряпками смотрелись бы здесь совершенно неуместно.

Она пробиралась в обход стола, кто-то из гостей пытался её остановить, с ней всё время заговаривали. Она кивала, немножко улыбалась и шла дальше, к другому концу стола. Я понял: к Ваське. Васька сидел за столом в велосипедных штанах, в кожаном жилете и в сомбреро. На верхней губе у него были нарисованы чёрные узкие усики. Васька сиял, как медный самовар, и обеими руками держался за свободный стул рядом с ним. Это он ей место занял. Смешной ребёнок. Смешной ребёнок, и больше ничего. Даже раздражения не вызывал.

Я тоже стал пробираться мимо стола, среди толпящихся и суетящихся гостей, вроде бы для того, чтобы рассадить, наконец, их всех по местам. У меня был план: я специально оставил два стула в кухне, когда все рассядутся, я принесу эти стулья, поставлю рядом, и мы с ней сядем на них.

Она вдруг остановилась на полпути, шагнула к окну и склонилась над букетом цветов картофеля. Я совсем забыл о них. Марк всё-таки поставил этот дурацкий букет в вазу, а я совсем забыл, и теперь букет картофельной ботвы украшает званый ужин! Нет, я когда-нибудь всё-таки ударю Марка.

Я подошёл поближе и увидел, что она отломила два картофельных цветка и теперь прикалывает их булавкой к широкому вороту своего серебряного халата. У неё как-то неловко получалось, наверное, булавка была тупая. Обыкновенная булавка, никаких бриллиантов. Я подошёл и сказал:

— Не получается? Давай я помогу.

Она обернулась и сказала:

— Получилось. Какая хорошая идея — букет ботвы… Это вы придумали?

Я очень обрадовался, но сказал вроде бы небрежно:

— Конечно, кто ж ещё. Карнавал так карнавал.

Цветы картофеля на её серебряном халате выглядели совсем не карнавально. Они выглядели как редкое и дорогое украшение. Наверное, в средневековой Европе придворные дамы были не так глупы, как об этом принято думать.

Я собрался сказать, что приготовил для нас двоих стулья, сейчас принесу. Но тут Васька с другого конца стола нахально закричал через всю комнату:

— Ну, сколько можно ждать?! Иди скорей, я тебе место держу!

Он очень громко закричал, все даже замолчали на пару секунд и посмотрели на него. И в этой тишине она сказала:

— Ну, и по какой причине ты так орёшь, Василий? Я уже и так иду.

Все оглянулись на неё, засмеялись, опять заговорили, и опять кто-то стал звать её к себе: сюда, сюда, вот тут есть свободное место… Она сказала:

— Нет, я обещала Василию быть нынче его дамой сердца.

А Васька опять очень громко закричал через всю комнату:

— Она в ответе за того, кого приручила!

Все опять засмеялись и загомонили, а я подумал: ничего смешного в этом нет. Совершенно разбаловали ребёнка. Я тогда сразу понял, что этот званый ужин будет не таким, как я планировал. Хотя я ведь его и не планировал. Его другие спланировали, без меня. И теперь этот ужин шёл по чужому плану, а я просто сидел и ждал, когда всё это кончится. Очень долго не кончалось, слишком долго. Но всем всё очень нравилось, я видел. Я тогда так и подумал: если взглянуть на дело объективно, то ясно, почему этот ужин так долго не кончается, — именно потому, что всем всё очень нравится.

А я просто сидел и терпел. И почти ничего не запомнил. Я смотрел только на неё, вот и запомнил только то, что было связано с ней. Но вообще-то всё было связано с ней.

Вот, например, Георгий. Он привёз с собой гитару, его попросили спеть. Георгий играл и пел: «Посмотри, как я любуюсь тобой! Как Мадонной Рафаэлевой!» Пел, а сам смотрел на неё, как волк. И все слушали его, а смотрели на неё. А Васька смотрел на Георгия, тоже как волк. Я тогда подумал: не хватало только, чтобы подрались. Потом я заметил, что Марк на меня смотрит. И подумал: ну, пусть драка. Даже кстати. Я тогда Марка наконец-то ударю.

Потом помню, как наш нелюдимый поэт стихи читал, сказал, что посвящает ей. Встал, вышел из-за стола, принял позу и стал стихи читать. Что-то длинное, я всего не запомнил. Запомнил только что-то вроде: «Глядят с Парнаса, как с иконостаса, два синих глаза — хитро и в упор». Пьяный дурак. Во-первых, у неё глаза не синие, а серые. Во-вторых, она никогда не глядела хитро. А все стали хлопать и кричать:

«Браво!» Тоже пьяные уже были. Только Васька правду сказал:

— Тоже мне, стихи. Графоманство одно.

Поэт обиделся и закричал, что молодое поколение совершенно ничего не понимает в поэзии. Все тоже закричали, и про молодое поколение, и про поэзию, вообще непонятно про что. Поэт всё равно очень обиделся, собрался уходить. Я видел, как она взяла Ваську за руку и что-то сказала ему на ухо. Васька встал и громко сказал:

— Извиняюсь. Я нетипичный представитель молодого поколения. Некоторые представители очень даже понимают в вашей поэзии.

И покосился на неё. Она дёрнула Ваську за руку, и тот сел на место. Все опять начали смеяться, и поэт тоже, а Георгий сказал ей:

— А спой что-нибудь хорошее.

И взял гитару.

Она подумала, посмотрела на поэта, кивнула и потихоньку запела. Действительно что-то хорошее. Все сразу затихли, а Георгий начал подбирать аккорды, подстраиваться под её голос, потом заиграл как следует, потом тоже стал петь. Я эту песню уже слышал, давно, только слова не помнил. И гости не помнили, наверное, потому что никто даже не пробовал подпевать. Все молча слушали и качали головами. Поэт тоже качал головой и шевелил губами. Потом, когда песня закончилась, поэт сказал:

— Боже мой, боже мой! Она меня знает, она меня помнит! Полцарства за такую женщину.

Георгий засмеялся и сказал:

— Каких полцарства? Это не цена! Полмира за такую женщину!

Она вдруг сильно побледнела, встала, постучала ножом по столу и сказала:

— Аукцион продолжается. Последняя цена — полмира. Кто больше? Полмира — раз, полмира — два…

Володя с другого конца стола тихо сказал:

— Полжизни.

Она внимательно посмотрела на него, кивнула и сказала:

— Полжизни — это довольно много. Кто больше? Полжизни — раз, полжизни…

Я очень испугался. Даже не знаю, почему я так испугался. Ведь ясно было, что всё это шутка, не всерьёз. Но я очень испугался, и заметил, что многие из гостей тоже почему-то испугались. Она была очень бледная, и глаза как неживые, будто не видят, и нож этот так страшно по столу стучал.

Вдруг Васька вскочил, стал хватать её за руки, отобрал нож и закричал, как сумасшедший:

— Перестань! Ну, перестань, пожалуйста! Не обращай внимания! Они все пьяные! Дураки совсем!

Все так и сидели, тихие и растерянные. Она медленно подняла руку, взяла Ваську за ухо, несколько раз дёрнула и сказала:

— И что же ты так громко орёшь, друг мой Василий? Цезарь подумает, что тебе грозит смертельная опасность, ворвётся в дом и всех сожрёт. Не надо обижать людей, тем более, что ты ничего не понимаешь…

Кажется, Васька готов был заплакать. Он шмыгнул носом и как-то очень по-детски сказал:

— Почему это ничего не понимаю? Всё я понимаю. Полцарства, полжизни… Всё половина и половина. А зачем тебе половина?

Она отпустила Васькино ухо и сказала:

— Ты кругом прав, друг мой Василий. Действительно, зачем мне половина? А я об этом и не подумала. Ты очень правильно понимаешь товарно-денежные отношения, тебе следует стать кооператором и укреплять экономику страны в свете последних решений партии и правительства.

Все тут же опять зашумели, засмеялись, заговорили о последних решениях. Совсем уже пьяные были.

Я заметил, как она взяла Ваську за руку и потащила из дому. Он упирался, спорил, но она тащила его, как маленький буксир — океанский лайнер, и он шёл за ней, куда ж ему было деваться. Я подождал минуту и тоже потихоньку вышел из дома.

На улице было уже совсем темно. Заметно похолодало, и тучи висели низко, всё небо было закрыто тучами. Никто не догадался включить лампочку над крыльцом, и я почти ничего не видел. Только слышал, как они шли к калитке, и Васька без конца бубнил:

— Давай ты к нам пойдёшь, а? Они тут все пьяные. Не хочешь? Ну, давай я хоть Цезаря оставлю, а? Он тебя охранять будет. Ты вон какая маленькая, а они все уже пьяные.

Она отвечала:

— Не беспокойся за меня, друг мой Василий. И Цезаря мне оставлять не надо. Я уже большая, а ты начитался триллеров и насмотрелся ужастиков.

Васька упрямо бубнил:

— При чём тут триллеры? Вон, во всех газетах пишут…

Она засмеялась и сказала:

— Так ты читаешь не триллеры, а газеты! Это гораздо опасней. Никогда не читай газеты, друг мой Василий. Тогда ты, может быть, сохранишь душевное здоровье и трезвый образ мыслей. Иди, иди, что ты всё время тормозишь…

У меня глаза уже привыкли к темноте, и я видел, что Васька действительно всё время тормозит: то и дело останавливается, поворачивается к ней, размахивает руками и всё время что-то бубнит. И Цезарь всё время тормозил: крутился вокруг неё, повизгивал, ложился поперёк дорожки ей под ноги и хватал лапами подол её серебряного халата.

Наконец она выпроводила обоих за калитку, постояла там еще пару минут, а потом пошла к дому. Остановилась в паре шагов от крыльца и сказала:

— Я так спать хочу, просто с ног валюсь. Если я прямо сейчас пойду спать, это очень неприлично будет выглядеть? Ваши гости, наверное, обидятся?

Я сказал:

— Какие там мои гости! Это не мои гости, это твои гости. Да и вообще не гости, а так, соседи. Не обращай внимания. Они действительно уже все пьяные, никто и не заметит. Если подниматься на второй этаж не через дом, а по наружной лестнице, так никто и не увидит.

Она сказала:

— О, правда, я и забыла, что есть наружная лестница. Ой, я балкон закрыла! Нет, через балкон не попасть.

Я сказал:

— Если форточка открыта, то я дверь смогу открыть. Я знаю, как через форточку достать до шпингалета.

Она сказала, что форточка открыта, и мы пошли вокруг дома, туда, где наружная лестница вела на балкон. Она первая ступила на лестницу, и я стал подниматься за ней, хотя по этикету по лестнице первым должен подниматься мужчина. Но это оказалось правильным, что я пошёл сзади, потому что почти на самом верху она споткнулась о подол своего серебряного халата и чуть не упала, а я её подхватил. Я её подхватил и сразу взял на руки. И стал подниматься по лестнице с ней на руках. Мне показалось, что она ничего не весит. А сердце билось в три раза быстрее, чем её. Я слышал, как бьётся её сердце — медленно и спокойно. Она сказала:

— Я и сама могу дойти. Поставьте, пожалуйста, меня на землю.

Мне показалось, что она недовольна моим поступком. Но я всё равно её не выпустил, сказал:

— На землю не могу, до земли два этажа.

Она, кажется, вздохнула, но не стала вырываться. Я нёс её на руках, её серебряный халат шуршал, задевая перила лестницы, своими тонкими горячими руками она держалась за мои плечи, а картофельные цветы, приколотые к воротнику её серебряного халата, были прямо у меня под носом и источали дивный аромат. Я тогда так и подумал: источают дивный аромат.

Потом я много раз обнюхивал картофельные цветы на той грядке, что посадила мама. Никакого дивного аромата. Они вообще ничем не пахли. А на кустах сидели какие-то оранжевые жуки.

На балконе мне пришлось поставить её на ноги, потому что иначе я не смог бы открыть дверь. Она отступила от меня на пару шагов, молча ждала, пока я дотягивался до шпингалета через форточку. Я открыл дверь, распахнул её и посторонился. Она вошла в комнату и сразу направилась в её тёмную глубину, не оглянулась, не попыталась закрыть балконную дверь. Может, ожидала, что я закрою. Но я не закрыл, я тоже вошел в комнату за ней, а потом уже притворил балконную дверь, нащупал и задёрнул шторы. Кажется, стало ещё темнее, хотя и так ничего не было видно.

Она в темноте шуршала серебряным халатом, хлопала ладонью по стене и недовольно бормотала: «Ну, где же он?»

Щёлкнул выключатель, под потолком ярко вспыхнул светильник, но тут же с тихим треском погас. Наверное, лампочка перегорела. За ту секунду, пока был свет, я успел заметить, как она оглянулась, посмотрела на меня и с недоумением подняла брови. Мне так показалось, что с недоумением. Наверное, не ожидала, что я тоже к ней войду. Я сказал:

— Сейчас я включу настольную лампу, я знаю, где она стоит.

И пошёл к журнальному столику возле дивана.

Она ответила:

— Я тоже знаю, где она стоит.

И, должно быть, тоже пошла к журнальному столику. Совсем бесшумно, она же была босиком, вот я и не слышал.

На полпути мы столкнулись в темноте. Так мягко, будто репетировали это заранее.

Я сказал:

— О господи…

Одновременно со мной она сказала:

— Чёрт возьми…

И хотела отступить. Шагнуть назад, или в сторону, в общем — от меня. Я почувствовал это движение, и не выдержал — обнял её, чтобы она не оторвалась от меня, как сумасшедший обнял, ни о чём не думая. Я только чувствовал, как бьётся моё сердце, и ещё кружилась голова, потому что картофельные цветы на воротнике её серебряного халата источали дивный аромат. То есть не цветы, но это я потом понял. Да это и не важно. Тогда вообще всё было не важно. Я окончательно сошёл с ума. Даже не сразу услышал, что она что-то говорит. Она повторила:

— Отпустите меня. Я хочу включить свет.

Я спросил:

— Зачем?

Но всё же отпустил её. У неё был такой тон, что даже в своём сумасшествии я понял, что должен её отпустить. Даже не знаю, как можно определить такой тон. Не злой, не сердитый, не приказной… Не знаю. Наверное, просто равнодушный. Это вообще хуже всего, хуже, чем злой.

Она исчезла из моих рук, как воздух. Я тогда подумал: может, мне просто показалось, что я её обнимал? Я знал, что у сумасшедших бывают галлюцинации. Наверное, и у меня такая галлюцинация была. Потому что если бы это было на самом деле, я бы её ни за что не отпустил. Скорее умер бы, но не отпустил.

В темноте опять зашуршал её серебряный халат, щёлкнула кнопка настольной лампы, и вспыхнул неяркий свет. Она обернулась ко мне, смотрела с ожиданием. Ясно, что ждала, когда я уйду. А я не мог уйти. Как я мог уйти? Я её только что обнимал, это не было галлюцинацией, мои руки источали её дивный аромат, я до сих пор ощущал ладонями горячую шершавость её серебряного халата. И сам отпустил! Вот уж, действительно, совсем сумасшедший.

Я шагнул к ней, взял её за плечи и сказал:

— Я схожу с ума, я без тебя жить не смогу, наплевать мне на все шансы и перспективы, выходи за меня замуж, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, без тебя я не смогу жить, я и так уже не живу, если что-то произойдёт, я тебя сумею защитить, я сам добьюсь в жизни любого положения, а без тебя мне никакое положение не нужно, и жизнь не нужна, я просто не смогу без тебя жить…

Ничего такого я не сказал, конечно. Это я потом уже придумал, что можно было бы тогда сказать. А тогда я просто не мог сказать. Я всегда думаю, прежде чем говорю. У меня всю жизнь такая привычка, это, можно сказать, мой стиль. А тогда я не был способен думать. Совсем ни о чём не думал. Что я мог сказать в таком состоянии? Я стоял, вцепившись в её плечи, и молчал, как парализованный.

Она подняла ко мне лицо, нахмурилась и спросила:

— Что?

Этот её вечный вопрос. Откуда я знаю — что? Я тогда подумал: наверное, она хочет услышать от меня что-то определённое. Что-то конкретное, чтобы понять, как я к ней отношусь. Женщины всегда хотят знать конкретные, чисто бытовые вещи, им не интересны движения души. Я сказал:

— Я должен решить кое-какие проблемы. Это займёт определённое время. А потом я уже смогу пообещать тебе что-то конкретное.

Она долго смотрела на меня молча, с непонятным выражением, кажется, Марк на меня недавно с таким же выражением смотрел. А у меня голова совсем уже не работала, руки тряслись, и сердце билось, как сумасшедшее.

Она сказала:

— Ну, и чего это вы так вцепились? Мне же больно. И что скажет патанатом о происхождении синяков? Вы бы меня отпустили, а? От греха…

Я вдруг понял, что она говорит с таким же акцентом, как Катерина Петровна. Нарочно. Это она так издевалась надо мной.

Я с трудом разжал пальцы, шагнул назад и сказал:

— Зачем ты так? У меня же серьёзные намерения. Я честный человек, я не бабник какой-нибудь. Просто есть кое-какие проблемы, сначала их нужно решить, а потом…

Я не знал, что говорить дальше. Я не знал, что будет «потом». Надо было всё заранее продумать как следует. Но из-за своего сумасшествия я даже этого не сделал.

Она зевнула и сказала:

— Ужасно спать хочу. Вы идите, там гости, наверное, заждались.

Я вспомнил о гостях и даже разозлился. Они из-за неё собрались, это же ясно. А я должен отдуваться.

Я сказал:

— Я вернусь. Мы должны обо всём поговорить в спокойной обстановке и с холодной головой. Я должен тебе сказать… В общем, я вернусь.

И вышел на балкон.

Она сказала:

— О чём тут говорить? Не надо возвращаться. У меня нет серьёзных намерений, если вас это интересует. И несерьёзных тоже нет. У меня есть намерение выспаться как следует. И вам спокойной ночи.

И закрыла балконную дверь прямо у меня перед носом. И форточку закрыла, я слышал, как щёлкнула задвижка.

Я стоял на балконе и думал, что выбить стекло в форточке — раз плюнуть. Чтобы не порезаться, можно обмотать руку рубашкой. Кажется, я даже уже стал расстёгивать пуговицы рубашки. Совсем рехнулся.

И тут хлынул дождь. Сильный и холодный, такой же, как вчера ночью. Я мгновенно весь до нитки вымок. Но даже не разозлился. От дождя остыла голова, я пришёл в себя, всё вспомнил, и даже испугался, что мог бы натворить. В таком сумасшедшем состоянии я совершенно не думал ни о Лилии, ни о загранице, ни о шансе, который мне подкинула судьба. Или всё же думал? Ведь я упомянул проблемы, которые мне следует решить. Наверное, всё-таки думал. Или сидело где-то в подсознании, куда ещё не проросло моё сумасшествие.

Я торопливо сбежал с лестницы и пошёл в дом, представляя, что гости сейчас начнут спрашивать и говорить. Но никто ничего не спрашивал, не говорил, гостей вообще осталось мало. Только поэт поинтересовался, почему она ушла. Я ответил, что устала и пошла спать, он понял, успокоился, и Машка повела его к себе беседовать о мелодике стиха. Марк устраивал Георгия, Володю и Виталика на ночлег на веранде, Ираида Александровна что-то убирала в холодильник, остальные делили три зонта на шестерых, а я сел в кресло у камина, прямо весь в мокром, как вчера, и стал думать, что мне делать. Не сию минуту, а вообще. Я раньше никогда не верил, что можно думать о том, что делать «вообще». Ведь ясно, что нельзя предвидеть все обстоятельства, случайности, внешние факторы, тем более — в будущем. Так как же можно планировать что-то «вообще»? Занятие не самое умное.

А я сидел и занимался именно этой глупостью. И опять уснул в кресле, в мокрой одежде, при нескольких гостях, которые ещё не успели уйти. Через какое-то время меня разбудила Ираида Александровна, сказала, что она уходит последней, все в доме спят, как ангелы, и чтобы я тоже разделся и ложился спать, но только чтобы сначала дверь за ней закрыл. И ещё она сказала, что утро вечера мудренее.

Я закрыл дверь за Ираидой Александровной и пошёл спать в свою комнату, совсем спокойный. Я помнил эти вот слова: утро вечера мудренее. Я тогда подумал: ладно, утром я всё решу, а потом скажу ей.

А утром она уехала. Утром я опять проснулся поздно, и Марк сказал, что она уехала с Георгием и Володей, просила передать спасибо за отличный отдых. Она бы попрощалась, но не хотела меня будить. На востоке считается большим грехом будить спящего человеке. Так Марк сказал.

Я никогда не понимал всей этой восточной мудрости.

4. Всё ещё вечер

Когда в доме остаёшься в одиночестве, вечера всегда кажутся длинными.

Александра вдруг поняла, что очень хочет есть. Наверное, потому, что вспомнила тот званый ужин. Ой, какие сказочные пирожки пекла Ираида Александровна!..

Ладно, что теперь об этом. И проголодалась она вовсе не потому, что вспомнила пирожки, а потому, что забыла поужинать. И Моню покормить забыла, бессовестная. Бедный пёс терпит, даже не гавкнул ни разу. Ну, ничего, поужинают вместе. В одиночестве Александра садиться за стол не любила, а Славка вряд ли скоро придёт. Да если и скоро, так вряд ли голодная, там тоже ужин, там её покормят.

Александра вышла на крыльцо и потихоньку позвала:

— Омон! Ты не думай, я про тебя не забыла. Пойдём-ка в дом, я хоть с тобой поем, раз такое дело.

Моня возник из темноты, сунулся мокрым носом ей в ладонь и с ожиданием уставился в распахнутую дверь.

— Подожди минутку, — попросила Александра. — Сейчас я произведу глубокую разведку. А то вдруг Славка как раз домой идёт? Увидит, что ты в кухне — как даст мне по башке!

В сопровождении Мони она прошла к калитке, выглянула на улицу и пооглядывалась: вдруг правда Славка возвращается? Улица была пуста, тиха и темна. Ну и хорошо.

Они вместе с Моней пришли в кухню, и только тут Александра заметила, что пёс несёт в зубах свою миску, вылизанную до блеска.

— Какой ты умный! — восхитилась она, отбирая у него миску, ставя её на пол, гладя пса по голове и устраивая на плите кастрюлю с его супом — всё очень быстро, почти одновременно, но при этом стараясь не шуметь и всё время трусливо прислушиваясь, не раздадутся ли за окном стремительные Славкины шаги. — Ой, Омон, ты не только очень умный, но и очень тактичный. Вон какой голодный, правда? А меня даже не упрекнул.

Моня тонко улыбнулся и саркастически шевельнул ушами. Весь его вид говорил: «Ах, оставьте! Мы оба понимаем, что упрекать хозяев — себе дороже. Тем более что от жестокосердного ребёнка по имени Славка поступил приказ зачем-то морить голодом ни в чём не провинившегося пса».

Беседовать с Моней было одно удовольствие. Он всегда всё понимал и никогда не спорил по пустякам.

Вот так они и ужинали вдвоём, неторопливо, с удовольствием, по-дружески беседуя и одновременно трусливо прислушиваясь, не раздадутся ли Славкины шаги. И даже не скрывали друг от друга этой своей общей трусливости: ребёнок по имени Славка действительно жестокосерден, причём настолько, что за нарушение режима им попадёт обоим, вне зависимости от степени вины. Но нарушать режим было так приятно! В тепле, в тишине, вот так сидеть вдвоём, беседовать и угощать друг друга. Александра из всего изобилия, утром приготовленного Славкой, выбрала то, что нравилось одинаково и ей, и Моне, и теперь делилась с ним привычным способом: один кусок совала в рот себе, другой — Моне. Моня без неприличной жадности, но с удовольствием брал угощение у неё из рук, а потом вытащил из своей миски недогрызенную косточку и великодушно предложил её Александре.

— Спасибо, — растроганно сказала Александра. — Какой ты щедрый! Последний кусок готов отдать голодным… Но знаешь, я уже не голодная. Более того — я так обожралась, что в меня больше ничего не влезет. Так что тебе придётся доедать свою костерыгу самому. Ешь.

Моня склонил голову набок, поморгал глазами и вздохнул, выражая сомнение в том, что и в него хоть что-нибудь ещё влезет. Но приказы не обсуждаются, и он хоть и с трудом, а косточку догрыз.

— Ну, всё, — решила Александра. — Раз мы уже поели, поболтали, отдохнули — пора за дело. Иди к себе, Омон, а мне работать надо.

Моня опять вздохнул и посмотрел с намёком: мол, работа не волк, когда-нибудь ведь надо и отдыхать. Например, побегать за мячом, а лучше — за соседской кошкой, а то эта кошка уже так обнаглела, что позволяет себе сидеть на крыше и смотреть на всех свысока…

— Мы с тобой завтра поиграем, — пообещала Александра. — Утром. Утро вечера мудренее, как любила говорить одна моя знакомая генеральша.

Моня взял в зубы свою миску и пошёл из дома. Александра вымыла свою тарелку горячей водой из чайника и встала перед нелёгким выбором: может быть, сначала позвонить Максиму, а потом уже читать? Или читать и дожидаться, когда муж сам ей позвонит? Болтать с Максимом было, конечно, интересней, но оставался ещё довольно большой нечитанный кусок вёрстки. Не оставлять же неоконченную работу на завтра? На завтра у неё были обширные планы, связанные со Славкой, с Евгенией Семёновной, с Моней, с хозяйством и с магазинами. Большая развлекательная программа. А то зачем она сюда приехала? Нет, надо дочитать сегодня.

А помимо всех этих очень дельных соображений ещё был интерес. Как ни странно, ей вдруг стало интересно узнать, что там будет дальше с этим сумасшедшим концептуалистом. Она ведь ничего не знает, что было с ним в жизни. Тогда, утром на даче, нечаянно услышав его истеричную исповедь Марку Львовичу, она подумала: и этот тоже. Нет, посмотрите только, какие страсти! И все эти сумасшедшие страсти — по поводу карьеры, перспективы, влиятельной родни жены и возможности удрать — не потому, что здесь хлеб горек, а потому, что где-то жемчуг крупнее. Таких страстей она тогда и от Валеры уже наслушалась и нагляделась до потемнения в глазах. При чём тут честное сумасшествие? Нет, тут точный расчёт и трезвое планирование. А нервы — это потому, что осёл никак не может решить, какая морковка слаще.

Но всё же, как ни странно, интересно, что там было дальше. Тогда, в воскресенье утром, Георгий на своей машине отвёз её в Москву, Володя тоже поехал. Она даже ни с кем не попрощалась. Не демонстрация протеста, нет. Просто Георгий собирался уезжать, а ей уже там сильно надоело, и родители должны были приехать домой к полудню, и платье очень кстати высохло, — вот она и ухватилась за возможность смыться побыстрее. Не очень вежливо, конечно, но она тогда не очень-то об этом думала. Марк Львович должен был понять, а этот… а остальные ей были безразличны. Чужие люди, странные поступки, непонятные цели, страдания молодого Вертера. Всё было — не её, всё было ей не интересным. Она потом об этом даже никогда не вспоминала. А тут вдруг — здрасте, какие страсти. А главное — ведь двадцать лет прошло! Неужели за двадцать лет у человека не случилось ничего важнее и интереснее, о чём действительно можно было бы написать? Или всё-таки что-нибудь случилось, но в следующей главе? Ну, посмотрим.

Глава 7

На диване в её комнате лежала подушка с вышитым тигром. Подушка и раньше всегда там лежала, но я почему-то увидел сначала эту подушку, будто впервые. А сложенный на столике серебряный халат сначала не заметил. И ещё там были простыня и покрывало, тоже аккуратно сложенные, лежали рядом с Машкиным халатом. Их я тоже не заметил. И свой школьный спортивный костюм, который висел на спинке кресла, заметил потом. А сначала увидел эту подушку с тигром, будто впервые.

Я сел на диван, взял подушку и прижался лицом к вышитой тигриной морде. Подушка пахла картофельными цветами, которые она прикалывала вчера к воротнику серебряного халата. То есть не картофельными цветами, но это я потом узнал, что картофельные цветы не пахнут. А тогда ещё думал, что цветы. Дивный аромат. Я тогда не помнил, что так же пахла её синяя куртка на белом меху — японская, наверное, — когда я увидел её впервые. Тогда я вбил себе в голову, что это картофельные цветы. Совсем с ума сошёл.

Потом я понюхал Машкин халат, простыню и покрывало, свой спортивный костюм — всё пахло так же дивно, но слабее. Я тогда подумал: халат придётся отдавать Машке, и запах вместе с халатом. Простыню и покрывало мама рано или поздно сунет в стирку. А мой школьный спортивный костюм — наверняка опять куда-нибудь на антресоли. А подушку можно запаковать вместе с запахом, у меня был новый пластиковый пакет, а чтобы было герметично, надо заклеить изолентой. Я так и сделал, поэтому запах на подушке сохранился надолго, на всё то время, пока я ездил сюда каждые выходные, всё время — в дождь. Тогда всё время был дождь.

Вернулась Лилия со своими родителями, сразу позвонила и предложила съездить ко мне на дачу. Я сказал, что машина не на ходу, а электричкой добираться не удобно, приходится долго идти пешком от электрички под дождём. Она сказала: ладно, как-нибудь потом. Ещё раза три-четыре звонила, я говорил всё то же. Она и не настаивала, и, кажется, не обижалась. Получилось как-то так, что я о ней не помнил, она тоже постепенно перестала звонить. Наверное, тоже забыла. А может, не хотела добираться под дождём пешком от электрички до дачи. Тем более, что дождь шёл почти всё время, а в выходные, как по заказу, — особенно нудный и холодный.

Марк съездил в свой вроде бы Львов, привёз оттуда маму, сказал, что я теперь могу идти в отпуск в любое время, когда захочу. Я сказал, что не хочу. Он не удивился: решил, что мне некогда гулять в отпуске, что я готовлюсь к свадьбе, а потом, возможно, и к отъезду. Я ни к чему не готовился, я вообще не думал о прежних планах. Нет, не так. Я вообще не думал о том, что будет дальше со мной. И даже с мамой. Я ни о чём не думал, просто дожидался пятницы, садился в вонючую электричку, шёл под дождём, ломал замки в двери, входил, наконец-то, в дом, следил, что делают мои руки — а потом был счастлив. А мама думала, что я несчастлив. Мне было жалко маму. Себя мне тоже было жалко. Потому что я всё же понимал, что упускаю свой, может быть, единственный шанс. Но я уже был сумасшедшим, поэтому думал так: жаль, что упускаю свой шанс, но что же теперь делать. И всё. И не делал ничего, чтобы его вернуть.

В начале сентября опять позвонила Лилия. Я даже удивился: зачем? И не сразу понял, о чём она говорит. Она говорила о том, что спешить пока не следует, всё может измениться, так что машину и дачу продавать пока не надо. Я и не собирался. Но Лилии сказал, что благодарен за предупреждение. Лилия сказала, что предупредит, если будут новости. Разговаривали как хорошие знакомые. Мне показалось, что у Лилии тоже нет ко мне особого интереса. На всякий случай держит, про запас. И даже не очень держит. Так, поддерживает телефонное знакомство. Я видел эту тактику, но мне было всё равно. Я ни о чём тогда не думал. Только ждал, когда же, наконец, наступит пятница.

Иногда я ждал ещё и писем от неё. Не мне, а Марку. Они довольно часто переписывались. Марк почти все её письма целиком читал мне вслух. Читал, а сам хихикал себе под нос. Мне это было странно. В её письмах, на мой взгляд, не было ничего смешного. Мне даже иногда казалось, что они печальны. Или я хотел так думать, не знаю, не уверен. Но письма были не мне, а Марку, так что хотя я их тоже ждал, но всё-таки не так, как выходных. Выходные были только мне.

В начале октября заболела мама. Очень сильно простудилась. Подозревали даже воспаленье лёгких, тогда бы пришлось положить её в больницу. Но потом сказали, что можно оставить дома, но необходим постельный режим и постоянный уход. Я взял неделю в счёт неиспользованного отпуска, был дома с мамой. Каждый день по два раза приходила медсестра, делала маме уколы. Три раза за неделю приходил врач, это я отдельно оплатил. Опасность миновала, мама стала поправляться, я вышел на работу.

Марка не было, я думал, что он в командировке, или, может, тоже заболел, все болели, в такую погоду невозможно не болеть. Но ответсек сказал, что Марк уехал на похороны, будет завтра. Я даже не спросил, на чьи похороны он уехал, подумал, что, как всегда, послали несколько человек от редакции отдать последний долг какой-нибудь почившей знаменитости.

На следующий день Марк появился. Вот тогда я и узнал, что он ездил на похороны её родителей. Они погибли в Монголии, несчастный случай, но кто там знает, что было на самом деле. Марк помогал организовывать доставку гробов специальным рейсом. Я думаю, если бы не его связи, её родителей так и похоронили бы в Монголии. Марк был очень мрачный, звонил ей каждый день, сердито говорил, чтобы немедленно шла к нам работать. Иногда даже кричал в трубку — наверное, потому, что она не соглашалась. Я у Марка ничего не спрашивал о ней, а он сам не рассказывал. Просто каждый день звонил, сердито разговаривал, а я слушал, молчал и ждал выходных. И ждал, когда наступит, наконец, зима. Я ждал морозов, мне казалось, что когда наступят морозы — я сразу приду в себя. Я сам придумал для себя такую примету, с сумасшедшими всегда так бывает. Но морозы всё не наступали, ни разу температура не опустилась даже до нуля, и каждый день шёл дождь. Я сходил с ума.

Мне кажется, что Марк всё понимал. В середине ноября он предложил мне съездить в командировку. Он сказал, что по пути надо заехать к ней, отвезти авторские экземпляры — в «Московском рабочем» опять вышла книжка. Я подумал, что авторские экземпляры можно было послать и почтой. Тогда почта ещё работала нормально, посылки доходили. Потом подумал: надо всё же съездить. Может, увижу её — и всё пройдёт. Я слышал, так бывает.

Я решил поехать на своей машине. Зима и в ноябре так и не наступила, гололёда нет, дороги терпимые, а зависеть от железнодорожного расписания — это не удобно. Мне выписали командировку на неделю. Я тогда подумал: сначала отработаю командировку, мне хватит три-четыре дня, а потом, на обратном пути, заеду к ней. Но получилось так, что я сначала поехал к ней. Не знаю, как это получилось. Может, потому, что по дороге я всё время про себя твердил адрес, который дал мне Марк. Я адрес записал на отдельном листке бумаги, но забыл записку на работе. Вот и твердил про себя, чтобы случайно не забыть. Всё время об этом думал, может, потому и свернул машинально, когда увидел указатель, а не поехал дальше.

Редакцию я нашёл сразу. Просто остановил машину, спросил у первого попавшегося прохожего — и он подробно рассказал, как доехать. Наверное, у них тут была одна редакция, так что все знали, где она. Я тогда подумал: в Москве вряд ли кто-нибудь из прохожих вот так сразу вспомнит, где находится даже редакция газеты «Правда». Эта мысль придала мне уверенности в себе. Не то, чтобы я почувствовал превосходство. Но одно дело — приехать из провинции в столицу, и совсем другое — из столицы в провинцию.

Здание редакции было довольно большим и современным — четыре этажа, широкие окна, стеклянные входные двери, голубые ёлочки у входа. Сбоку была стоянка для машин, на ней стояли три чёрные «Волги» и потрёпанный уазик. Возле нашей редакции чёрные «Волги» стояли редко, а потрёпанные уазики — никогда. Моя машина рядом с ними выглядела как прогулочная яхта рядом с речными трамвайчиками. Это тоже придавало уверенности в себе.

На вахте сидела какая-то бабулька, больше никакой охраны не было. Я показал бабульке удостоверение, сказал, кого ищу. Бабулька даже не посмотрела моё удостоверение, сказала, чтобы я шёл на четвертый этаж, там покажут. Я спросил, не надо ли сначала позвонить, спросить, можно ли подняться, хотя бы уточнить, на месте она или нет. Бабулька махнула рукой и непонятно сказала:

— Да ей сейчас, поди, не дозвонишься. Иди уж так, верней застанешь.

На четвёртом этаже был огромный холл, со всех сторон — двери. Много дверей, без всяких табличек с названиями отделов или с фамилиями, просто под номерами. На одной двери была табличка: «Приёмная». Я подумал: секретарша точно скажет, где мне её искать. Постучал и открыл дверь приёмной.

Приёмная была тоже очень большая, даже больше, чем наша, где сидела Катерина Петровна. Только наша была всегда пустая, а здесь толпился народ. Там было три двери, но я сразу понял, что все толпятся возле её двери. Я тогда подумал: ну вот, и здесь вокруг неё толпа. Даже под дверью ждут. На этой двери тоже не было никакой таблички, вместо таблички висела на гвоздике потрёпанная боксёрская перчатка. На эту перчатку никто не обращал внимания, будто так и надо. Все толпились у двери и тихо переговаривались. Я спросил, на месте ли она и можно ли к ней зайти. Сказал, что приехал из Москвы, времени у меня мало, я проездом, мне надо ехать дальше, у меня командировка. Я всё это так долго говорил потому, что все молчали и смотрели на меня. Потом одна девица с испуганным лицом сказала:

— Подождите. Она сейчас говорит по телефону. Поговорит — тогда спрошу, можно вам или нет…

Я тогда подумал: никто просто не слышал, что я говорил. Я стал повторять, что я приехал из Москвы, сюда заехал по пути, ненадолго, у меня к ней порученье… Всё это выглядело глупо, поэтому я начал злиться. Девица с испуганным лицом, кажется, тоже начала злиться, махнула рукой, прижалась ухом к двери и прошипела:

— Тише! И так ничего не слышно.

Все сразу перестали шептаться, отошли на шаг, но никто не уходил, все чего-то ждали. И я стоял и ждал, сам не знаю чего. Испуганная девица наконец осторожно приоткрыла дверь, сунулась в щель и что-то спросила. Оглянулась на меня, кивнула и сказала:

— Идите, можно.

Я тогда подумал: хорошо ещё, что не спросили, записывался ли я на приём заранее. Похоже, к нашему Главному было легче попасть, чем к ней. Настроение совсем испортилось. Я даже пожалел, что заехал сюда. Хотя никогда не жалею о том, что сделал, — это глупо. Не мой стиль.

Я вошёл и первым делом удивился, какой большой был кабинет. Гораздо больше, чем кабинет Марка. А ведь Марк всё-таки был редактором иностранного отдела центрального журнала. А тут — какая-то областная газетка может позволить себе такие кабинеты, да ещё не для редакторов, а просто… я не знаю, для кого. Тогда я в первый раз подумал: я ведь не знаю, кем она работает. Знаю, что не редактором, а кем именно — не знаю. Марк знал наверняка. Но я у Марка даже это не спросил. А этот кабинет был обставлен даже лучше, чем кабинет нашего Главного. У Главного был стол для него и длинный стол для планёрок, и стулья вокруг длинного стола были обыкновенные. А здесь был огромный письменный стол, стоящий в левом углу, боком к одному из двух окон, и никаких столов для планёрок, только маленький журнальный столик возле второго окна. И стульев не было, а были большие кресла, обтянутые тёмно-бордовой кожей. У Главного одну стену занимали шкафы со стеклянными дверцами, там на полках были выставлены всякие подарки, которые привозили иностранные делегации. А здесь всю правую стену занимал один длинный и высокий закрытый шкаф со множеством дверей. И письменный стол, и журнальный столик, и большой шкаф были явно из одного гарнитура, очень приятного тёмно-орехового цвета, наверняка импортные. Шторы на окнах были светло-ореховые, и паркет был точно такого же оттенка. Стены были светло-серые, как небелёный лён. Я тогда подумал: наверное, редакция не бедствует, раз позволяет себе обставлять кабинеты с таким шиком.

А может, это я потом подумал. Тогда я просто внимательно осматривался и всё запоминал. Даже не знаю, зачем мне это было нужно. Скорее всего, я просто не решался сразу посмотреть на неё. Потом всё-таки посмотрел и сказал лёгким тоном, будто между прочим, будто мы только вчера виделись:

— Привет. Я тут мимо ехал, решил заглянуть. К тому же, Марк просил передать авторские экземпляры.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня так, будто не узнала. Потом сказала:

— Здравствуйте. Проходите, садитесь. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Я пошёл к её столу через весь этот длинный кабинет, и шёл так долго, что успел её рассмотреть. Она сидела в тёмно-бордовом кресле, нахохлившись, как птица под дождём. Перед ней на столе стоял телефонный аппарат, такого же тёмно-бордового цвета, как кожаные кресла. Её левая ладонь лежала на трубке телефона, наверное, она только что закончила говорить. Я подошёл, положил пакет с книгами ей на стол, сел в тёмно-бордовое кресло напротив неё и прежним легкомысленным тоном сказал:

— Помочь? Ну, не знаю, в твоих ли это силах.

Она смотрела на меня, не отрываясь, но явно думала о чём-то постороннем. То есть — о своём. Это я здесь был посторонним. Довольно долго молчала, я даже подумал, что она вообще забыла обо мне, но тут она сказала:

— А что надо? Гостиницу заказать? Или билет на поезд?

Под её тонкой желтоватой рукой с заметно выпуклыми венами зазвонил телефон. Она сразу сорвала трубку, я слышал, как кто-то по телефону громко говорил. Она сказала:

— Чуть попозже. Я жду звонка.

И сразу положила трубку, но руки с неё так и не сняла. И опять стала молча на меня смотреть. Я сказал:

— Мне ничего не надо. Я просто по пути заехал, потому что Марк просил передать книжки.

Она сказала:

— А… Спасибо. Значит, ничего не нужно?

Я медленно поднялся из тёмно-бордового кресла, слегка усмехнулся и сказал:

— Нет, ничего. Мне пора. До встречи.

И пошёл через весь этот длинный кабинет к двери. Опять шёл так долго, что успел подумать: она и здесь одета как-то неуместно. Не гармонирует с роскошным кабинетом. Совсем простые джинсы, заправленные в короткие широкие сапоги, толстый серый свитер, такой большой, будто с чужого плеча, и опять никакой причёски, будто нарочно растрёпанные волосы.

У самой двери я услышал, как снова зазвонил её телефон. Невольно оглянулся: она сорвала трубку, три секунды слушала, потом сказала:

— Люда, потом поговорим. Я жду звонка.

Я вышел в приёмную и закрыл за собой дверь. Я тогда подумал: пора закрыть за собой дверь навсегда. Мне было стыдно, будто я проситель, которому даже не отказали в просьбе, а просто не стали слушать.

Тут ко мне сунулась испуганная девица и тревожным шёпотом спросила:

— Ну, что там? Всё обошлось? Ей позвонили?

Я пожал плечами и ответил:

— Понятия не имею. Всё время кто-нибудь звонит, но она всем отвечает, что ждёт звонка. А что должно обойтись?

Испуганная девица явно удивилась, кажется, хотела промолчать и отойти от меня, но подумала и всё-таки сказала:

— У неё муж в больнице. Как раз сейчас там операция идёт. Сказали, что надежды мало.

Я растерялся и глупо спросил:

— Тогда почему она сидит на работе?

Испуганная девица, наверное, не посчитала мой вопрос глупым и ответила:

— Ей несколько минут назад об этом сообщили. Машину ждём. Наш дебил уехал в магазин на редакционной, и не известно, когда вернётся. И такси по вызову могут только через час прислать, у них, видите ли, нет свободных машин. Ребята пошли на улицу, может, кого-нибудь тормознут.

Я сказал:

— Так я же на машине. И совершенно свободен. Отвезу, куда будет нужно, и подожду, сколько потребуется, и привезу назад.

Я снова открыл дверь в её кабинет и с порога сказал:

— Собирайся, я на машине, поехали.

Она молча встала, открыла одну дверцу своего колоссального шкафа, вынула оттуда синюю куртку на белом меху, накинула её и пошла за мной. На ходу что-то сказала испуганной девице, а больше ничего не говорила. Только по дороге два раза показала, куда сворачивать, чтобы доехать быстрее.

И я всё время молчал. Помню, я тогда думал: какой муж? Я раньше ничего не слышал ни о каком муже. И Марк ничего такого не говорил. И она не говорила. И обручального кольца у неё не было. Да и вообще было странно даже представить, что у неё может быть муж. О её муже думать было неприятно. Я перестал об этом думать. Я стал думать о её синей куртке на белом меху. Она ещё давно, прошлой зимой, сказала, что это не её куртка, что ей подруга дала куртку поносить. А сама до сих пор в этой куртке ходит. Я всё думал: зачем она меня тогда обманула? Или просто так пошутила? Я спросил:

— А почему ты до сих пор в этой куртке?

Она ответила:

— Переодеться не успела. В командировке была, в самом дальнем районе. Только что вернулась. Вчера на поезд опоздала, пришлось сегодня утром самолётом. Час лёту, а дорога от аэропорта — почти два часа. Вот и не успела домой заехать.

Я хотел спросить, всегда ли она ездит в командировки по дальним районам в японской куртке, но передумал. Всё равно разговор не получался. Она, конечно, отвечала, но было видно, что думает о постороннем. То есть — о своём. Я тут посторонний.

Мы, наконец, подъехали к больнице, она молча вышла из машины и сразу пошла в приёмный покой. Я тоже вышел, закрыл машину и зачем-то пошёл за ней. В приёмном покое она разговаривала с сердитой толстой тёткой в белом халате. Потом эта тётка ушла и вскоре привела ещё одну, точно такую же. Обе тётки стали ей что-то наперебой рассказывать, быстро, но очень тихо, я ничего не слышал. Она слушала и молчала. Потом обе тётки в белых халатах ушли, а она села на деревянную скамейку, которая стояла в углу приёмного покоя. Я сел рядом и спросил:

— Ну, что они говорят?

Она ответила:

— Не знаю, я ничего не поняла. Придётся ждать.

Я спросил:

— Чего ждать?

Она задумалась, потом сказала:

— Понятия не имею.

Потом мы сидели молча и ждали почти два часа. На улице уже совсем стемнело, и в приёмном покое было совсем темно. Из какой-то двери вышла ещё одна тётка в белом халате, включила свет, увидела её и позвала с собой. Она сняла свою синюю куртку на белом меху, бросила на скамейку и скрылась вместе с тёткой в белом халате за какой-то дверью, а я остался сидеть на той скамейке в углу приёмного покоя. Помню, я тогда думал: пусть он умрёт. Мама всегда говорила, что нельзя такие вещи не только вслух говорить, но даже думать, потому что слова и мысли материальны, всё, что подумал, может сбыться. Особенно плохое. Но я сидел и думал: пусть он умрёт, этот её муж. Когда я о нём ничего не знал, его будто и не было. Вот пусть и никогда не будет.

Я целый час там сидел и всё время думал одно и то же.

Потом она вышла, за ней шёл теперь какой-то мужик в белом халате. Мужик был старый, усталый и сердитый. Она молчала, мужик тоже молчал. Я встал, подал ей куртку, она оделась и сказала мужику:

— Спокойного дежурства.

Мужик ответил:

— Да теперь чего ж… Теперь ничего, нормально.

Мы вышли на крыльцо, и я спросил:

— Ну, что сказали?

Она ответила:

— Операция прошла успешно, опасность миновала, состояние стабильное.

Странно, но я почувствовал облегчение. Будто камень с души свалился. Ведь только что я целый час подряд думал: пусть он умрёт. А сейчас обрадовался, что он не умер. Нет, не сказать, чтобы обрадовался, — это всё-таки не точно… Но камень с души свалился. Я не хотел бы жить с постоянным сознанием того, что мои мысли явились причиной чьей-то смерти.

Я сказал:

— Всё будет хорошо, не беспокойся.

Она ответила:

— Я и не беспокоюсь. Хотя ничего хорошего нет. И уже не будет…

Я не понял, почему она так говорит, но спрашивать не стал. Открыл машину. Она полезла почему-то на заднее сиденье. Почему — я тоже спрашивать не стал. Сел за руль, захлопнул дверцу, включил мотор и спросил:

— Теперь куда?

Она молчала. Я подождал ответа и оглянулся. Она спала. Я тогда подумал: нельзя её будить. Будить спящего человека — большой грех, как считает какая-то восточная религия. А я сегодня и так достаточно нагрешил в преступных мыслях. Я выключил мотор, вышел из машины, достал из багажника одеяло из верблюжьей шерсти и тоже сел на заднее сиденье. Укрыл её одеялом, потом обнял, поудобнее устроил её голову на своём плече, натянул край одеяла на себя и стал ждать, когда она проснётся. Мне не хотелось, чтобы она проснулась слишком скоро. Я тогда думал: ведь у меня никогда больше не будет шанса вот так её обнять и слушать, как она тихо дышит, и вдыхать дивный аромат, которым пахли картофельные цветы, а сейчас пахнет её синяя куртка на белом меху…

Курить хотелось нестерпимо. Я не курил уже больше года, раза два-три за это время мне хотелось закурить, но я терпел. А вот сейчас курить хотелось просто нестерпимо. Я сидел, не шевелясь, обнимал её и думал: в бардачке есть сигареты. Я больше года не курил, но сигареты у меня всегда были. Наш ответсек когда-то мне сказал, что он не курит, но сигареты носит. С тех пор я тоже всегда носил сигареты с собой. Вдруг кто-нибудь из нужных людей окажется без сигарет, захочет закурить, — вот я и предложу. Сейчас бы эти сигареты пригодились мне самому. Но если пошевелиться — она может проснуться. И зажигалкой щёлкать тоже опасно — она может проснуться. И окно открывать нельзя — она может проснуться. Я сидел и думал: когда она проснётся — я тут же закурю. Курить хотелось нестерпимо, но я не хотел, чтобы она просыпалась.

Потом я заметил, что начался мелкий дождь. Я испугался, что шум дождя её разбудит. Но дождь был совсем мелкий, он шелестел по крыше машины чуть слышно, звук был даже приятным. Я тогда подумал: ноябрь кончается, а дождик — как грибной. Как летом. Зимы не будет никогда, теперь я уже никогда не дождусь морозов, и сумасшествие моё уже никогда не пройдёт. Я подумал: ну и ладно. А с завтрашнего дня я начну курить.

А потом я уснул.

Проснулся рано, как всегда, ещё шести не было. В машине было холодно, но под одеялом из верблюжьей шерсти — очень тепло. Я тогда подумал: наверное, это потому, что она горячая, как утюг. Даже через её синюю куртку на белом меху я ощущал жар, как от печки. Я сначала испугался, что она заболела, и осторожно потрогал ладонью её лоб. Лоб был прохладным. Тогда я успокоился и вспомнил, что каждый раз, когда к ней прикасался, я удивлялся, какая у неё высокая температура. Наверное, это просто индивидуальное свойство организма, а не признак болезни. У некоторых людей всегда пониженная температура тела, а у некоторых — всегда повышенная.

Я сидел неподвижно и ждал, когда она проснётся. Больше часа так сидел и ждал. Даже снова стал дремать. И вдруг она сказала у меня над ухом совсем не сонным голосом:

— Не понимаю, как это получилось. Мне так стыдно. Много времени прошло?

Я сказал:

— С добрым утром.

Она зашевелилась, сбросила одеяло, высвободилась из моих рук и сказала:

— Утро? Это катастрофа. Мои, наверное, меня уже по больницам и моргам разыскивают. Я обещала вечером приехать.

Я знал, что её родители погибли больше месяца назад, муж — вот в этой больнице, и о ком она говорит «мои» — не понял. Но спрашивать не стал. Подумал, что она имеет в виду какую-нибудь родню. Я сказал:

— Сейчас я отвезу тебя домой, не беспокойся.

Она сказала:

— Спасибо. А как же вы? Вы где остановились? Нигде? Это плохо. Может быть, сначала заедем в гостиницу? У меня во всех гостиницах знакомые, так что в любую можно устроить.

Я подумал: она не помнит, а ведь вчера я ей говорил, что здесь — проездом. Я сказал:

— Я больше не могу задерживаться, я же в командировке. А здесь — проездом, просто потому заехал, что Марк просил передать тебе авторские экземпляры.

Она сказала:

— А… да, я забыла. Спасибо вам. Я сейчас к подруге. Здесь два шага, я могу сама дойти. А может быть, тоже зайдёте? Вас там хоть завтраком накормят.

Я сказал:

— Я тебя к подруге отвезу, а заходить не буду. Мне правда ехать пора. И время слишком раннее, чтоб по гостям ходить, к тому же — к незнакомым людям. И завтракать я не хочу, я никогда не завтракаю.

Она вздохнула и сказала:

— Ой, как нехорошо всё получилось. Столько времени потеряли из-за меня. И не выспались как следует. И опять за рулём. В таком состоянии — разве можно? Извините меня.

Я засмеялся, чтобы она не думала, что такие вещи имеют для меня какое-то значенье, и сказал:

— Вот выспался я как раз прекрасно. Никогда я так хорошо не спал.

Она посмотрела недоверчиво, но промолчала. Я свернул одеяло из верблюжьей шерсти, положил его в багажник, сел за руль и сказал:

— В какой стороне у нас подруга?

Подруга действительно жила совсем близко. Прямо за больницей начинался частный сектор, почти самая окраина. Я заметил, что приусадебные участки были очень большие, огороды — как настоящие плантации, сады — не четыре яблони и одна груша, как у меня на даче, а настоящие большие сады, деревья стояли рядами. И дома были большие, двухэтажных мало, но и одноэтажные — солидные, почти все — кирпичные, широкие и высокие. Я тогда подумал: под Москвой любой такой участок и любой такой дом стоили бы в пять раз дороже моей дачи.

Она сказала, что приехали, я остановился, она вышла из машины и спросила:

— Может быть, всё-таки зайдёте? Не беспокойтесь, не помешаете. Мои уже не спят, вон, во всех окнах свет горит.

В широких окнах большого кирпичного дома горел свет, через занавески было видно, как там кто-то ходит. Мне показалось, что ходит не один человек. Я сказал:

— Спасибо, не могу. Должен ехать. До свиданья.

Она сказала:

— До свиданья. Спасибо вам за всё.

Я сразу тронулся с места, на повороте притормозил и оглянулся. Из дома выскочила какая-то огромная баба, кинулась к ней, схватила в охапку и поволокла в дом, как куклу. Я хотел вернуться, узнать, что происходит, а потом подумал: да ничего не происходит. Подруга просто переволновалась, что её долго не было, вот потому так и встретила. Наверное, подруга очень импульсивна. И уехал.

Как прошла та командировка, я уже не помню. Помню, что хотел на обратном пути опять заехать к ней, но не заехал. Не было предлога: книги я отдал, а другого дела к ней я не мог придумать. И не заехал.

Когда вернулся на работу, Марк даже не спросил меня, как у неё дела, ведь он знал, что я к ней заеду, сам просил об этом. И я ему ничего рассказывать не стал. Подумал: он ей почти каждый день звонит, наверное, сам всё знает.

Я вернулся в ту же осень, в тот же бесконечный дождь. И опять стал ездить по выходным на дачу. Жил там с вечера пятницы до вечера воскресенья, а в остальные дни не жил, а ждал. Ждал пятницы, ждал зимы, ждал, что что-нибудь изменится. Ничего не менялось. Выходные были, зимы не было, дождь не прекращался, я сходил с ума. Мама очень волновалась.

Незадолго до Нового года вдруг позвонила Лилия, как ни в чем не бывало, спросила, где я собираюсь встречать Новый год. Я сказал, что ещё не думал. Лилия сказала, что у неё намечается такая компания, что я просто ахну. Назвала такие имена, что я бы ахнул, если бы мне не было всё это безразлично. Лилия сказала, что может мне устроить приглашение, так что надо быстро думать и решать. Я не хотел ни думать, ни решать, но Лилии сказал, что очень благодарен. Сказал, что если мама будет чувствовать себя хорошо, то я смогу принять это приглашение. Опять отбрехался болезнью мамы. Когда-нибудь я за это сильно поплачусь.

В последний рабочий день перед Новым годом наши, как всегда, устроили что-то вроде вечеринки на рабочем месте. Вечеринка получилась посреди рабочего дня, поэтому ответсек бегал и орал на всех за то, что празднуют, не сдав положенных строк в номер. Все были уже пьяные, никто особо не боялся ответсека, а Виталик даже заявил ему, что сейчас празднуют во всех трудовых коллективах по всему Советскому Союзу. Ответсек плюнул и убежал к себе, а наши продолжали праздновать.

Я тогда подумал: а ведь действительно, сейчас все празднуют, во всех трудовых коллективах. Какая работа за несколько часов до Нового года? Наверное, и в её редакции все празднуют. Надо позвонить ей на работу прямо сейчас, поздравить с наступающим Новым годом. Это хороший предлог, выглядит вполне логично и уместно. Возможно, ей будет даже приятно. А номер её рабочего телефона мне дал Марк ещё тогда, когда я взялся отвезти ей авторские экземпляры.

Я потихоньку вышел из комнаты художников, где шло веселье, и поднялся на свой этаж, своим ключом открыл кабинет Марка и позвонил ей на работу. Мне ответил незнакомый женский голос, я попросил пригласить её к телефону, и незнакомый женский голос мне сказал, что она сегодня ушла пораньше, потому что заболел ребёнок.

Я тогда подумал: и о её муже, и о её ребёнке Марк наверняка знал. А я об этом узнаю от посторонних, случайно и слишком поздно. Ведь только сегодня утром опять звонила Лилия, я ей сказал, что Новый год с ней в той компании не смогу встретить, буду встречать дома, с мамой.

Я оделся, выключил свет, закрыл своим ключом кабинет Марка и поехал домой. Мамы дома не было, она ещё накануне уехала к подруге в Нахабино. Мама собиралась вернуться только третьего числа. Я собирался вернуться второго, но на всякий случай написал записку: «Не волнуйся, я на даче». Потом взял бутылку коньяка, банку каких-то консервов и поехал на дачу. Опять на электричке. Я собирался пить коньяк, так что после этого за руль садиться не стоило.

Опять было всё то же: едва ли не последняя, почти пустая, но всё равно вонючая электричка, дорога по раскисшей глине в кромешной темноте, дежурный новогодний дождь, возня с замками… Наверное, и в доме всё было, как всегда. Я не помню. Я только помню, что пришёл в её комнату с бутылкой коньяка и с чайной чашкой, вытащил из пакета подушку с вышитым на ней тигром, открыл бутылку и наполнил чашку коньяком. Чашка была большая, в неё вошло половина содержимого бутылки. Потом я пил из этой чашки коньяк и думал, что надо бы чем-нибудь закусывать. Но консервы, которые я с собой привёз, остались внизу, в кухне, а я не хотел даже на минуту уходить из её комнаты. Я выпил весь коньяк из чашки, лёг на диван в обнимку с тигром на подушке, и вспомнил, что любила повторять Ираида Александровна, генеральская жена: «Утро вечера мудренее». Я тогда подумал: вот проснусь завтра утром — и всё будет по-другому. Каждый раз, засыпая в её комнате, я думал то же самое. Паранойя.

Первого января я проснулся не утром, а почти под вечер, кажется, около четырех часов. Встал — и споткнулся о бутылку, она стояла на полу возле дивана. Бутылка была совсем пустая. Я не помнил, когда допил весь коньяк. Помнил только, как выпил первую чашку. Я тогда подумал: наверное, я до сих пор пьяный. Не может быть, что выпил столько — и протрезвел за то время, пока спал. Я раньше никогда не напивался, вообще пил редко и понемногу. А тут сразу целую бутылку! Не может быть, что уже протрезвел.

Я стал за собой следить: что делаю, как, в каком порядке… Я знал, что сумасшедшим пить совсем нельзя, могут быть непредсказуемые последствия. Я обошёл весь дом, всё проверил — не натворил ли чего-нибудь в пьяном виде. Вроде бы всё было нормально, как всегда. Я заварил целый чайник очень крепкого чаю и долго пил его, чашку за чашкой, пока не застучало сердце. Чай я пил из другой чашки, не из той, из которой пил коньяк. Ту чашку я выкинул в мусорное ведро.

Потом я поднялся в её комнату, хотел спрятать подушку с тигром опять в пакет, но передумал. Оставил подушку лежать на диване.

Потом проверил, не тлеют ли в камине угли, перекрыт ли газ, не открыты ли водопроводные краны, выключил электричество, закрыл дом и пошёл на электричку.

Я приехал в Москву поздно, уже почти ночью, — наверное, опять едва ли не последней электричкой. Вошёл в квартиру, разделся, порвал свою записку маме и выкинул клочки в форточку. Потом позвонил Лилии домой. Она сама взяла трубку, обрадовалась, что я позвонил, поздравила с Новым годом, спросила, как Новый год встретил я. Я сказал, что напился с горя. Лилия не поверила, даже засмеялась. Лилия знала, что я практически не пью. Лилия сказала, что нам пора бы наконец встретиться, она уже соскучилась. Я сказал, что тоже соскучился. Лилия сказала, что как раз вовремя, подходит время «Ч». Я помнил, что она так называла время, когда надо будет действовать быстро и решительно. Я сказал, что я на всё согласен.

Мы поженились в конце января. Свадьбы не было, просто расписались одним днём, даже без подачи заявления заранее. Это устроил отец Лилии. У него везде были связи. Он бы и раньше всё устроил, но почти весь январь ушёл сначала на знакомство с родителями Лилии, а потом — на всякие оргвопросы. Отец Лилии сам осмотрел дачу и машину, нашёл оценщиков, которые сказали точно, сколько это стоит, потом искал покупателей, которые могут сразу заплатить. Хлопот было много, отец Лилии практически всё взял на себя. Было очевидно, что он очень ответственно подходит к вопросу будущего своей семьи. К весне должен был решиться и вопрос отъезда всей семьи в Израиль. Как ему это удалось, я до сих пор не знаю. Тогда ещё всё это было очень сложно, другие годами ждали отъезда. И уезжали без копейки. Отец Лилии так уезжать не собирался.

Я никому не говорил, что мы с Лилией расписались. Только почти накануне отъезда, когда было пора подавать заявление об увольнении, я рассказал всё Марку. Марк сказал:

— Ну вот, на свадьбу так и не позвал. А ведь обещал! А, нет, не обещал, это я сам напрашивался. Ты тогда и сам не знал, используешь свой шанс или нет. Значит, выбрал то, о чём мечтал. Ну-ну. Впрочем, поздравляю.

Я сказал:

— Марк, что мне было выбирать? Ты же и сам в курсе: у неё муж и ребёнок. И не говори мне, что ничего не знал.

Марк дико посмотрел на меня и шёпотом сказал:

— Ну, ты… ты… я не знаю, кто ты! Она ушла от мужа ещё прошлым летом! И у неё нет своих детей! Есть дочка подруги, а своих нет!

Этого шёпота можно было испугаться даже больше, чем его самого злого крика.

Я растерялся и сказал:

— Ты мне ничего не говорил. Я же ничего не знал. Я сам её возил к мужу в больницу! А потом звонил ей на работу, мне сказали, что ребёнок заболел, поэтому её на работе нет. Я так понял, что у неё и муж, и ребёнок.

Марк помолчал и нормальным голосом спросил:

— Ну, ладно, а что это меняло?

Я подумал: это как раз меняло всё. Наверное, меняло. Тогда ведь я решил, что меняет. Но Марку я сказал другое:

— Теперь поздно об этом думать.

Марк захихикал себе под нос и издевательским голосом сказал:

— Вот думать-то как раз никогда не поздно. Ну, может быть, ты это когда-нибудь поймёшь.

Я ничего не ответил. Мне не хотелось ссориться с Марком. Конечно, я уеду — и всё, какое мне дело, как будут думать про меня те, кто остались. Но почему-то не хотелось, чтобы именно Марк думал обо мне плохо. Марк мне действительно помогал всегда больше всех, совершенно без всякой выгоды для себя. Я испытывал к Марку благодарность.

Я ушёл в отпуск с последующим увольнением, ни с кем из наших не общался, иногда звонил только Марку. Просто так, без всякого серьёзного повода. Меня тянуло с ним поговорить. Он болтал, как всегда, ни о чём — о международном положении, об экстрасенсах, о дефиците, которым становилось всё подряд, о Главном, который сильно заболел, лежит в больнице, а первый зам и ответсек в его отсутствие делят власть, от чего весь коллектив лихорадит. Я слушал Марка так, как, наверное, не слушал никогда. Я тогда думал: наверное, это в последний раз. Там, куда я еду, никто не будет болтать со мной часами обо всём таком… да о чём угодно, всё равно. Марк, похоже, чувствовал это моё состояние. Однажды сказал:

— Ты запиши номера всех моих телефонов. И не забудь взять с собой. Устроишься — сообщишь свой телефон. Понятно?

Я так и сделал. Только, уехав и устроившись, свой телефон я смог сообщить Марку не сразу. У меня ещё довольно долго не было своего телефона.

Не так уж всё радужно оказалось, как говорила Лилия и как казалось мне. Хотя, конечно, нам было всё-таки гораздо легче, чем более поздним эмигрантам. По крайней мере, мне не пришлось работать таксистом или уборщиком на вокзале. Отец Лилии смог обеспечить кое-какие тылы и резервы. Но всё-таки не те, что ожидались.

Да это всё теперь не важно. Мы всё равно разошлись с Лилией через полтора года. В Израиле у меня не было серьёзных перспектив. Как писатель я там был не известен, не нужен и даже нежелателен. Как журналист я не понимал, как все эти газеты и журналы не закроют. Грубая и глупая болтовня, ни о чём, пишут, кто во что горазд. Я стал учить язык, и чем лучше узнавал язык, тем меньше мне всё это нравилось.

И всё время было очень жарко. Там даже осенних дождей не было, даже до нуля температура не опускалась. А я хотел морозов. Я так и жил с мечтой: вот выйду утром — и будет тонкий белый лёд на лужах, я буду идти, проламывая каблуками этот лёд, а морозный воздух остудит мою голову… Ночами мне снилась моя проданная дача. Я был согласен даже на холодную воду, капающую с голых веток, переплетённых над мощённой каменными плитками дорожкой, ведущей к дому. Я проклинал себя за то, что так и оставил на диване подушку с вышитой на ней мордой тигра.

Я и здесь без конца ходил по магазинам, обнюхивал флаконы и пакетики со специями, и здесь продавцы меня сначала подозревали Яхве знает в чём, потом привыкли, встречали как родного. А запах тот я так и не нашёл.

И мама не хотела приезжать. В России было трудно и страшно, но она всё равно не могла уехать. Она говорила: ты теперь устроен, я за тебя спокойна, а мне отсюда нельзя, у меня здесь дом. Какой там дом! Двухкомнатная клетка в панельном доме. Она просто никогда не видела таких квартир, в которых людям не стыдно жить. Я объяснял, уговаривал, просил, но она всё равно приезжать не соглашалась. Я тогда думал: наверное, мама чувствует, что я здесь тоже ненадолго, и своим приездом не хочет осложнять и так непростую ситуацию.

Однажды в Хайфе я случайно встретил бывшего однокурсника, Лёву Цехновичера. Он приехал из Америки, по каким-то своим делам, у него уже приличный бизнес был. Мы разговорились, и он предложил мне написать сценарий фантастического фильма в стилистике «чужих», идея уже была. Гонорар — не миллионы, конечно, но он сказал, что если сценарий понравится тому, кому понравиться должен, то у меня хороший шанс попасть в Америку не как безымянный беженец отовсюду, а как всем очень нужный сценарист. Я согласился.

Через полгода я обосновался в Калифорнии. К счастью, у меня оказались хорошие способности к языкам. Мне даже почти не пришлось учиться на специальных курсах, английский — верней, американский — я без труда выучил буквально за пару месяцев. Может, и не в совершенстве, но вполне достаточно, чтобы писать сценарии для Голливуда. Уже через полтора года у меня был дом, дорогая машина, богатая и влиятельная подружка, работа на бездонный Голливуд, хорошие гонорары, перспективы — ещё лучше, свободный режим, масса полезных и престижных знакомств… да всё, о чём я когда-то мечтал. И многое из того, о чём я по своей совковости даже не догадывался.

А морозов и здесь не было. Вообще зимы не было. Цунами, землетрясения, тайфуны, пожары — пожалуйста, сколько угодно. А морозов — нет, не держим. Два года я видел иней только в холодильнике, и то не слишком много. Холодильник при необходимости размораживался сам, зараза, и в морозильной камере никогда не было приличного инея.

Однажды я сказал об этом по телефону Марку. Он противно захихикал себе под нос и сказал:

— Ну, дорогой, совсем зажрался. А вот у нас кроме инея в холодильнике — вообще ничего. Ты чего мать-то не забираешь? Советую забрать. Уж очень здесь… неуютно.

Я сказал:

— Она не хочет. Я сколько раз хотел забрать, а она упёрлась, как патриотка. Ну, и что мне прикажешь делать?

Марк сказал:

— Приезжай за ней сам. Посмотришь, что здесь как, она на тебя посмотрит, может, договоритесь.

Я спросил:

— А как там у вас погода? Холодно?

Марк захихикал себе под нос и ответил:

— Холодно, дорогой, очень холодно. У нас не Калифорния. Да ещё почти не топят.

Я тогда представил лужи под белым льдом, морозный воздух, первые снежинки, которые садятся на ладонь и сразу исчезают, — и сказал:

— Знаешь, я приеду.

Барбара, моя богатая и влиятельная подружка, помогла мне сделать все необходимые документы очень быстро, я сам не смог бы, я ещё не очень хорошо ориентировался в американских законах и правилах. Я её спросил, сколько это стоило, потому что не хотел оставаться в долгу. Я старался ни у кого никогда не оставаться в долгу, быть должником — это не мой стиль. Барбара ответила:

— Мой сладенький, ты мне ничего не должен. Мне это не стоило ни цента, я просто переспала с одним человеком, и он всё сделал.

Я не решился переспрашивать, хотя не был уверен, что понял всё правильно. Я так и не привык к этому странному американскому юмору, и никогда не знал, шутит Барбара или говорит серьёзно.

Но документы, тем не менее, были готовы, и в конце ноября я полетел в Москву. Мне не было страшно, девяносто первый миновал, и все средства массовой информации всё время трубили о том, что в России крепнет демократия. Я не мог это представить. Но, судя по рассказам нескольких моих знакомых актёров и режиссёров, которые уже ездили в Россию, там по-прежнему было очень бедно и голодно, но не страшно. Даже КГБ упразднили, кто бы мог подумать.

Я взял с собой много багажа, даже пришлось доплатить за груз сверх нормы. Я взял всё, что советовали взять знакомые актёры и режиссёры, побывавшие недавно в России: небольшую аптечку первой помощи, витамины, воду, туалетную бумагу, консервированный компот, копчёную колбасу, хороший шоколад, сигареты, виски… Ещё что-то в этом роде, сейчас уже не помню. Марк говорил, чтобы я не брал лишнего — если будут деньги, то и в России можно всё сейчас купить. Я ему не очень верил. Думал: Марк просто не представляет, что такое «всё». Наверное, до сих пор живёт совковыми представлениями о необходимом и о роскоши. В общем, я вёз два огромных чемодана никому не нужной ерунды. А тёплую одежду и дублёнку, которую специально купил перед отъездом, надел на себя, чтобы не увеличивать багаж. Как выяснилось, и тёплая одежда, и дублёнка тоже были никому не нужной ерундой. В Москве была грязь и слякоть, ветер был холодным, но температура — гораздо выше нуля. Мне показалось, что здесь зимы ни разу не было с тех пор, как я уехал пять с половиной лет тому назад.

Через четыре дня я пожалел, что вообще сюда прилетел. Здесь всё было чужое. Даже мама казалась чужой. Она сразу сказала, что никуда отсюда не поедет. Она сказала, что приватизировала квартиру, и теперь имеет собственное жильё. Я сказал, что у меня в Калифорнии свой дом, и если она захочет, я куплю ей такой же или даже лучше. Она сказала, что квартиры в Москве будут дорожать, что за бесценок продавать свою жилплощадь сейчас она не собирается, через десять лет квартира будет стоить в десять раз дороже, и тогда ей будет не стыдно оставлять такое наследство мне. Я не понял, сколько это будет. Я давно уже не ориентировался в покупательной способности рубля.

Похоже, я вообще уже ни в чём здесь не ориентировался.

Хорошо, что я не забыл язык. Сейчас в Москве плохо относились к иностранцам. Может, не ко всем, но ко мне раза три приматывались какие-то истеричные патриоты. Я их посылал трёхэтажным матом, я ещё в Израиле научился ругаться, не стесняясь. От мата патриоты успокаивались. Они приматывались главным образом к тем, кто не умел ругаться. Кричали: «Россия для русских!» На сотню русских патриотов не набралось бы и десятка русских рож. Нет, мне не нравилась Москва.

Мама радовалась, что я приехал, но не чрезмерно. У мамы была уже совсем другая жизнь, новые подруги, какие-то партийные задания, которые они все вместе вдохновенно выполняли. Я спросил: какие партийные задания? Ведь партии уже нет! Мама сказала: что ты, партий очень много. Мне это было совершенно непонятно. Мама видела, что мне здесь трудно и неинтересно. Мама предложила позвать гостей, устроить праздничный ужин в честь моего приезда. Я тогда подумал: а кого я позову? У меня и раньше не было близких друзей, а теперь и знакомых не осталось. Мы с мамой решили позвать Марка с его женой и дочкой. У меня были деньги, так что можно было достать кое-какие продукты, чтобы приготовить приличный ужин. Но Марк меня опередил, пригласив к себе. Мама сказала, что это даже лучше, не надо сильно тратиться на ужин. Но надо взять с собой гостинцы, лучше — что-нибудь из еды. Я взял привезённые с собой консервированные ананасы, копчёную колбасу, бутылку виски, блок «Мальборо» и коробку апельсиновой жвачки — и пошёл.

Оказывается, Марк пригласил не только меня, там были ещё Володя, Георгий, какая-то девушка, которую я не помнил, и… Катерина Петровна! Вот Катерины Петровны я не ожидал. И почему-то обрадовался ей гораздо больше, чем остальным. Мне показалось, что и она была рада меня видеть. Катерина Петровна была совсем другая, не та, которую я помнил по работе. Я помнил, что она была как памятник, её боялись все, даже Главный. А здесь Катерина Петровна была как родная бабушка всем присутствовавшим. Главное — никто не удивлялся. Многое изменилось.

Стол был бедным, мои гостинцы пришлись очень кстати, особенно все обрадовались колбасе и сигаретам. А я обрадовался разварной картошке, солёным огурцам и пирожкам с капустой. Всё это принесла Катерина Петровна. Как я понял, все гости принесли с собой еду, кто что. Марк не стеснялся, что ужин — не за его счёт, а вскладчину. Да все принимали это, как должное. Я от такого давно уже отвык.

И от людей отвык, с которыми когда-то так долго проработал. Они тоже казались мне совсем другими. Я так понял, что все они довольны тем, как устроены: Георгий работал в рекламной фирме, девушка, которую я не помнил, — в пресс-службе какой-то районной администрации, Марк преподавал английский в частной школе, Катерина Петровна была корректором в каком-то новом издательстве, а Володя вообще организовал свой журнал, собственный, и сам там был главным редактором. Но все считали, что лучше остальных устроилась жена Марка: она работала в буфете гостиницы для иностранцев, так что семья не голодала даже в самые тяжёлые времена. Я не понял, шутят они или всерьёз так думают. Но спрашивать подробности не стал. Похоже, никому не было интересно говорить о настоящем, все вспоминали прошлое. Те годы, когда и я работал с ними. Те годы я помнил и сам, те годы мне не надо было напоминать. Я не люблю впадать в ностальгию, это не мой стиль. Но ради вежливости я всё-таки поддерживал беседу, спрашивал о тех, кого помнил, просил передавать привет знакомым, выражал сожаление, что не смог повидать того-то и того-то.

Потом Георгий взял гитару, стал играть и петь что-то из тех времён, я эти песни уже совсем не помнил. Потом он запел ту песню, которую пела она тогда, во время ужина-маскарада на моей даче, чтобы показать нелюдимому поэту, что его все знают и любят. Георгий пел ту песню, все молчали, слушали, и я слушал, и у меня болело сердце. Песня кончилась, Марк сказал:

— Так жалко, что она пропала.

Я испугался и спросил:

— Как пропала? Что случилось?

Марк сказал:

— Да нет, насколько я знаю, ничего страшного. Я говорю: жаль, что время такое получилось. Не подходящее для неё. Она и к нам тогда не пошла, и свою газету бросила, и писать больше не захотела. Потом на телевидении работала, потом рекламу делала, потом переводила всякий мусор для новых издательств. Я так думаю, всё это для заработка. А ведь какие возможности у человека. Жаль, что пропали.

Я спросил:

— А где она сейчас?

Марк сказал:

— Я точно не знаю. Последний год мы и не виделись, и не переписывались. И дозвониться я не мог. Может, телефон у неё поменялся. Да, и у меня ведь тоже домашний поменялся! Ну вот, теперь попробуй, найди кого-нибудь.

Я заметил, что Володя слушает очень внимательно, а смотрит так, будто что-то знает. Марк это тоже заметил, спросил:

— Володя, ты ведь знаешь, где она?

Володя сделал вид, что у него внезапный приступ кашля, откашлялся, потом сказал:

— Точно не знаю. Кажется, должна была ехать во Францию. Там что-то издают… нет, точно я не знаю.

Потом, через несколько лет, я узнал, что Володя соврал. Он точно знал, где она, чем занимается, как живёт. Он всё знал, потому что все эти годы не выпускал её из виду, надеялся, что она пойдёт работать в его журнал. Это он потом так говорил. Ерунда, конечно. Володя надеялся совсем на другое.

Я ушёл от Марка в поганом настроении. На улице было темно, грязно и сыро. Горели редкие рекламы кока-колы, а фонари горели один из четырёх. Шёл мелкий нудный дождь, я в своей дублёнке чувствовал себя последним идиотом. Я жалел, что приехал на родину. Родина меня не ждала. И даже мама не очень-то ждала.

На следующий день по телевизору сказали, что во Франции аномальная погода: ударил вдруг мороз, выпал снег, дороги не успевают расчищать, а виноградники вот-вот погибнут. Я сказал маме, что мне срочно нужно во Францию, там у меня дело, застопорились съемки совместного фильма, требуется присутствие сценариста. Мама погоревала, что так редко видимся, но всё же убежала на очередное партсобранье. Я был даже рад этому. Мне бы не хотелось огорчать маму чрезмерно. Но чрезмерно она не огорчалась, и я был этому рад.

Через два дня я был в Париже.

Никакого снега, никакого мороза. Телевизионщики опять соврали. Говорят, пару дней назад было небольшое похолодание, и даже лёгкий снег пошёл, но шёл пару минут и таял, не долетая до земли. До этих виноградников. Мне было совершенно незачем прилетать в сырой и пасмурный Париж.

Из Парижа я позвонил знакомому режиссёру. Просто так, просто потому, что в Париже сотовая связь уже работала, а я за время пребывания в Москве чувствовал себя очень не удобно без постоянной телефонной связи. Барбаре звонить мне не хотелось, вот я и позвонил знакомому режиссёру. Просто так, но оказалось, что очень кстати. Знакомый режиссёр сказал, что искал меня, что есть идея, нужен хороший сценарий, быстро, чем быстрее — тем больше гонорар. Он сказал, что надо встретиться немедленно. Режиссёр был в Чикаго, но готов был лететь ко мне в Калифорнию. Я сказал, что я в Париже, и спросил, какая погода в Чикаго. Режиссёр сказал, что дьявольский холод, никто уже давно не помнил таких морозов. Я сказал, что послезавтра прилечу. Всё время, которое оставалось до самолёта, я потратил на обнюхивание флаконов во всех парфюмерных магазинах Парижа, которые смог найти. Там не было ничего похожего на дивный аромат картофельных цветов и синей куртки на белом меху с отвёрнутыми рукавами — так, что получились белые манжеты.

В самолёте стюардесса разбудила меня и спросила, всё ли в порядке. Я сказал, что будить спящего человека — это грех. Стюардесса сказала, что я плакал во сне, вот она и подумала, что мне плохо, что мне нужна помощь. Я сказал, что мне поможет только холод. Стюардесса принесла мне стакан воды со льдом. Дура. Я её поблагодарил.

В Чикаго не было дьявольского холода. Вообще никакого холода не было. Мне показалось, что в Чикаго было даже теплее, чем в Москве, но так же сыро. Я снял свою дурацкую дублёнку, засунул в чемодан, взял машину напрокат и отправился на встречу с режиссёром. У него было ещё много дел, поэтому о моём деле мы договорились быстро. Время — деньги. Перед отлётом домой я объездил все парфюмерные магазины Чикаго, которые нашёл. Конечно, безрезультатно. Я знал заранее, что так и будет.

В самолёте я старался не уснуть, хотя очень устал. Боялся, что во сне опять буду плакать. То есть не боялся, но не хотелось бы. Здесь на это смотрели с подозрением. Здесь было принято всё время улыбаться. Если человек не улыбается — это значит, что у него проблемы. Кто захочет вести бизнес с человеком, у которого проблемы?

Я приехал домой, и Барбара сказала мне, что она от меня уходит. Она выходит замуж и уезжает в Европу. Я искренне поздравил Барбару и искренне же улыбнулся. Всё хорошо, никаких проблем. Я подарил ей набор матрёшек и две картины маслом, которые купил на Арбате. Она была очень растрогана, даже предложила на прощанье заняться сексом. Мой отказ восприняла как знак великодушного прощения её измены. Я опять улыбнулся. Она сказала, что я совершенно сумасшедший. В её устах это звучало как похвала. Она всегда так говорила, если ей что-то нравилось: сумасшедший коктейль, сумасшедшие туфли, сумасшедшая машина. На самом деле она не подозревала о том, что я действительно был сумасшедшим.

Через неделю после приезда я позвонил Марку. Поговорили минуты две о том — о сём, потом я спросил, какая в Москве погода. Он сказал, что резкое похолоданье, до минус пятнадцати. Я сказал, что, может быть, скоро опять приеду. Я сказал, что сейчас у меня срочная работа, а в январе освобожусь — и приеду.

Но перед самым Новым годом я опять позвонил Марку, он сказал, что наступила оттепель, всё течёт, будто не Новый год, а восьмое марта. И даже солнце светит как весной. Я ему сказал, что не приеду.

Солнца мне и здесь хватало. И летом, и зимой, и весной, и осенью. От этого солнца можно было сойти с ума. Впрочем, я и так был сумасшедшим.

Я тогда подумал: наверное, надо бы жениться. Но я не знал — на ком. Я решил, что будущей зимой полечу в Россию специально, чтобы найти невесту.

После этого решения я успокоился, жил, как всегда, много работал, заводил временных подружек. Никто из них ни разу не сказал, что я плакал во сне. Всё в порядке, никаких проблем. А через год я полечу в Москву, и там будет настоящая зима, мороз и снег. Я отдышусь, остыну и на холодную голову найду подходящую невесту. А может, даже покатаюсь на лыжах.

Мне эти планы очень помогали жить целый год под солнцем и терпеть временных подружек, которые все до одной были загорелые блондинки и снимались в кино, в мелких эпизодах, а если не снимались, то мечтали сниматься. Иногда я думал: вот странно, все они чем-то напоминают Лилию. Но чаще вообще о них не думал. Тогда я думал только о зиме, о морозе, который единственный может мне помочь. Я уже не очень хорошо помнил, в чём мне должен помочь мороз. Но всё равно мечтал о морозе, как о спасении…

* * *

Александра вдруг поймала себя на том, что уже давно не читает, валяется, уставившись в потолок, и вспоминает зимы начала девяностых. Сейчас ей казалось, что все те зимы были на редкость холодными. Может быть, холодными были и не все, но вспоминались именно холодные. И вообще от всего того времени осталось ощущение постоянного холода. Она даже ни одного по-настоящему тёплого лета не помнила, даже летом постоянно мёрзла, а уж зимой — вообще невыносимо. На работу часто приходилось ходить пешком. Во-первых, потому, что общественного транспорта не хватало, а тот, который был, работал через пень-колоду. А во-вторых, потому, что ей было просто жалко тратить последние деньги на транспорт. Вот и приходилось топать по морозу. Были тогда морозы, были. И ещё какие! Людмила тогда нанялась продавцом какой-то ерунды на городском рынке, прилавок с этой ерундой стоял прямо под открытым небом, Людмила надевала на себя всё тёплое, что было, и всё равно постоянно простужалась. А одна зима была такая, что банки с помидорами и с огурцами, оставленные на закрытой веранде, которая считалась тёплой, однажды ночью почти насквозь промёрзли. А ещё в те годы одна зима была — почти неделю держалось минус тридцать, хорошо, что заранее услышали прогноз, успели укутать все деревья в саду соломой и обернуть плёнкой. Но всё равно многие подмёрзли, особенно вишня, весной пришлось срезать сухие ветки. А ведь Москва — намного севернее, там обязательно должно быть холоднее. Правда, тогда она была в Москве всего два раза, и не зимой, а осенью, так что судить о тогдашних московских зимах не могла, но если рассуждать логично, то можно всё же сделать вывод, что и в Москве те зимы были не жаркими. Не Калифорния. И Марк Львович в телефонных разговорах часто говорил, что в Москве холодно, как никогда. Так что все эти концептуальные жалобы на невозможность как следует замёрзнуть — не что иное, как литературный приём, причём, на взгляд Александры, не из самых удачных.

Впрочем, дело вовсе и не в этом. Дело в том, что это страшно раздражает: ведь человек сам выбрал то, о чём мечтал, как сказал Марк Львович, а теперь сам признаётся, что мечтал не об этом. То есть, получается, сам признаётся, что не мечтал, а планировал. С холодной головой. Ну, и при чём тогда все эти страдания, метания и уверения в своём сумасшествии? Похоже, только для того, чтобы замаскировать прискорбный факт наличия холодной головы. Тотальное отсутствие нормальных человеческих эмоций. Наверное, он и сам это подозревает. Поэтому ему и вправду плохо. Таким везде и всюду плохо, несмотря на статус, окружение, природу, погоду и всё остальное. О таких Славкина бабуля говорила: «Пострадать охота, а о чём — не знает». Да это и из текста ясно. В каждой строчке: всё не так, не то, не те, жизнь не сложилась… А собственно о жизни — ни слова. То есть пара-тройка слов есть, но не больше: с женой развёлся, написал сценарий, слетал в Москву в нелётную погоду, обматерил кого-то, улетел, прошёл по магазинам, вернулся в Калифорнию, мечтает о зиме…

Вот интересно, а он сам-то понимает, зачем живёт? Для чего, для кого, кому на радость, во имя каких таких высоких и благородных целей? Во имя ожидания морозов? В той Калифорнии? Ага, концепция. Оригинально, как говорит Максим.

На столике пиликнул телефон. Ну вот, что называется, не поминай Максюху к ночи. Опять он вмиг протелепал её мимолётную мысль о нём. И что же он нам нынче пишет? А, нет, не пишет. Он нынче фотографирует. Посторонних женщин. А фотографии посторонних женщин присылает собственной жене. Оригинально.

Александра как следует рассмотрела фотографию, которую прислал Максим, попыталась догадаться, что бы это могло означать, догадаться так и не сумела и позвонила мужу.

— Ну, что, Шурёнок, одобряешь? — Максим был чрезвычайно доволен, просто чрезвычайно, это было заметно по хвастливому тону. Александра могла бы спорить на что угодно, что сейчас он сидит, вальяжно развалившись в кресле, может быть, даже ноги на стол задрал. — Я её сам выбрал. Сразу. Ты заметила, какая масть? На фотографии не очень видно, но я тебе словами опишу. Такая… вроде золотистая. Вернее — бронзовая. И вся сверкает, особенно под люстрой. Оригинальный цвет, правда?

— Ну, не знаю, чего тут оригинального, — сварливо сказала Александра. — По-моему, обыкновенная крашеная блондинка. Я таких вижу по десять раз на дню. Или по двадцать. Или по сто, я не знаю. Может быть, это одни и те же мелькают, их в толпе не различишь, они все как близнецы.

— Серьезно? — огорчился Максим. Александра могла бы спорить на что угодно, что он снял ноги со стола и выпрямился в кресле, как на троне. — А мне сказали, что таких только две на всю Москву. Но вторая большая, пятьдесят шестого размера, к тому же очень длинная. Зачем тебе длинная? Ты же не любишь. И почему хоть крашеная блондинка? Мне сказали, что это натуральный цвет. Фотография не очень удачная, наверное, трудно разглядеть, а там такие переливы! Надо было со спины сфотографировать, я не догадался. У неё на спине шерсть чуточку темнее, не вся, а такой полоской, сверху вниз, и на плечах тоже потемнее. Не от корней, а вроде бы такой налёт, самые кончики. Я был уверен, что тебе понравится.

— Шерсть на спине темнее — это круто, — не очень уверенно одобрила Александра, начиная догадываться, что они с Максимом говорят о разных вещах. — Таких я, кажется, ещё не видела. А как её зовут?

— Я забыл, — виновато сказал Максим. — Мне говорили, но я уже не помню. Кажется, хорёк.

— Как? — изумилась Александра. — Максим, скажи, пожалуйста, о чём мы говорим?

— Тебе не нравится хорёк? — огорчился Максим. — Я не знал. Но я ведь говорю: точно не запомнил. Может, это не хорёк, а выдра. Я помню, что какое-то ругательное слово. Я ещё удивился, что такой красивый мех, а называется так грубо. Выдра тебе тоже не нравится?

— Я спрашиваю, как зовут девушку, фотографию которой ты мне прислал, — строго сказала Александра.

— Откуда бы мне знать? — удивился Максим. — Я не спрашивал. Я просто подходящую словил у входа в магазин, по-моему, школьница какая-то. Сказал, что надо выбрать шубу жене, попросил её примерить, она согласилась. А зачем тебе её имя?

— Незачем, — согласилась Александра. — Я просто не поняла… э-э-э… зачем ты мне эту фотографию прислал… то есть зачем мне шуба. У меня и так их незнамо сколько. К тому же, грядёт глобальное потепление.

— Но ведь глобальное потепление ещё не очень скоро, — с надеждой возразил Максим. — Может, ещё успеешь поносить. Она красивая. А те шубы, которые есть, ты всё равно раздашь, я же знаю.

— Ты этим недоволен? — Александра повздыхала и объяснила: — Они мне нравятся, все до одной. Правда. Ты умеешь выбирать хорошие шубы. Максим, не обижайся, но… ты слишком часто их выбираешь. Зачем мне так много шуб? Помнишь, мы об этом уже говорили…

— Она красивая, — упрямо сказал Максим. — Может, вот как раз её ты и будешь носить. И не говори мне о глобальном потеплении. Его, может, вообще никогда не будет. Учёные разошлись во мнениях. Самые умные говорят, что будет глобальное похолодание. А ты не любишь холодов, я же знаю. А я не хочу, чтобы ты мёрзла.

— Да я вообще никогда не мёрзну, — не очень уверенно возразила Александра. — Ну, то есть, наверное, когда-нибудь такое было, но я не помню.

— А я всё помню, — очень серьёзно сказал Максим. — Прямо с первой встречи. Ты была как сосулька, и руки ледяные, и вообще вся больная. Такой мороз был, а ты — в курточке какой-то, а сверху замотана вот этим, вязаным, лохматым, забыл, как называется. И потом каждую зиму — как пленный немец под Москвой. А на меня кричала, что если я тебе шубу подарю, так ты за меня замуж не пойдёшь. Шантажистка. И когда поженились, ты тоже кричала, что не любишь шубы. А сама ходила в чём попало, и мёрзла, я же видел. Я тогда себе поклялся: с первых денег — тебе такую шубу, чтобы как печка.

— Ага, как печка… — Александра хихикнула, закрыв рукой трубку. — Я в этой шубе чуть вкрутую не сварилась. В собственном соку. Как раз в ту зиму не было морозов.

— Ну, это не ко мне, — сказал Максим. — Я не какой-нибудь синоптик, чтобы заранее предвидеть все выверты погоды.

— Как будто синоптики заранее предвидят… — пробормотала Александра. — Любой прогноз — пальцем в небо.

— Вот видишь! — подхватил Максим радостно. — И я о том же. Раз уж они предсказывают глобальное потепление, так наверняка морозы будут. В общем, приедешь — сразу вместе сходим в магазин. Я попросил оставить шубу до вторника. Тебе всё понятно?

— Мне с тобой давно уже всё понятно, — обречённо сказала Александра. — Вот и кто из нас после этого упрямый, как осёл? Как два осла. Или даже как три.

— А разве я упрямый? — обиделся Максим. — А если даже и упрямый, так я не виноват. Это я от тебя заразился. С кем поведёшься, от того и наберёшься.

— Будешь знать, как водиться с кем попало… — Александра опять хихикнула, закрыв трубку рукой. — Максим, ты свой отчёт уже наизусть выучил, вот теперь и развлекаешься. А я ещё концептуалиста не дочитала.

— Он что, такой длинный? — удивился Максим.

Александра чуть не ответила: «Примерно метр восемьдесят», — но тут же спохватилась и сказала:

— Да уже чуть-чуть осталось. Просто я что-то медленно читаю, да ещё и с перерывами на ванну, обед, ужин и болтовню по телефону.

— Так это же не я тебе звонил, ты сама мне позвонила! — возмущённо закричал Максим.

— А кто мне прислал портрет соперницы? — возразила Александра.

— Не соперницы, а шубы, — сказал Максим. — Почувствуй разницу. Ну, ладно, дочитывай, раз ты такая. Потом позвонишь? Чтобы сказать: «Спокойной ночи, дорогой».

— Спокойной ночи, дорогой, — манерным голосом сказала Александра. — Это я досрочно выполняю план. Максим, ответь мне на один вопрос: ты когда-нибудь мечтал о морозах?

— Было дело, — подумав, ответил муж. — Давно, в армии. Я же в Узбекистане служил, а летом там немножко чересчур тепло. У нас в части двое даже собирались дезертировать — куда-нибудь на север, ненадолго, просто чтобы переждать жару. Политрук отговорил. Смешное время было… А почему ты вдруг спросила?

— Да не пойму я этого концептуалиста, — призналась Александра. — То есть его лирического героя. Он всю жизнь мечтает о морозе, а куда ни поедет — везде тепло.

— А на Южный полюс не пробовал смотаться? — заинтересовался Максим. — Там, говорят, не очень жарко. Или он тоже служит? Не может дезертировать?

— Пока не поняла, — сказала Александра. — Хотя мне кажется, что дезертировать он смог бы. Наверное, в конце хоть что-то станет ясно. Ну, всё, пошла читать.

— Иди, — неохотно согласился Максим. — Как с вами, с трудоголиками, трудно.

— От олигарха слышу, — ответила Александра и отключилась.

…Опять шуба, подумать только! У Максима просто заскок на этих шубах. И, как она подозревала, — прямо с первой встречи. И на всю жизнь. Всю жизнь Максим считает, что ей холодно и голодно, всю жизнь пытается её укутать и накормить, и бороться с этим бесполезно. Людмила когда-то ей сказала, что с этим бороться нельзя, потому что если мужчина заботится о женщине как о ребёнке, то это подлинное чувство. Александра возразила: точно так же Максим заботится и о Людмиле, и о её дочке, и о её маме. Ну, и к кому он тогда испытывает подлинное чувство? Людмила фыркнула и сказала: «Конечно, к тебе. А о нас он заботится, чтобы тебе забот было поменьше. Мы же все твои. Он понимает, что ты нас не бросишь. Ну, вот сам и впрягся в наши проблемы, чтобы ты не надорвалась. По-моему, он всё-таки не бандит, так что можешь смело за него выходить». Александра поражалась Людкиному легкомыслию. Людка тогда долёживала последние дни в больнице, но было ясно, что и после выписки ей ещё не скоро можно будет работать, тем более что ту работу, на которую приезжала устраиваться месяц назад, она безвозвратно упустила. Значит — возвращение домой, довольно долгое восстановление, никакой возможности стоять на рынке, а другой возможности найти работу, за которую хоть что-нибудь платили бы, в то время не было. И как при таком раскладе Александре выходить замуж? Или бросать всю свою безработную семью на произвол судьбы — или вешать всех на шею мужу? При этом, как ни странно, о Максиме, как о гипотетическом муже, она тогда не думала. Вообще ни о ком не думала, как о гипотетическом муже. Гипотетический муж — так, абстрактная фигура. Ну, и с какой бы стати бросать своих ради какой-то абстрактной фигуры?

Максим решительно и как-то весело стирал её представление об абстрактной фигуре гипотетического мужа. И замещал абстракцию собой, конкретным в высшей степени, иногда даже казалось — приземлённым. Пока Людмила лежала в больнице, он контролировал процесс лечения, как будто имел на это полное право. Как будто был большим медицинским начальником. Или — поставщиком, обязанным по договору снабжать больную всем необходимым, от медикаментов до усиленного питания, ночных рубашек и постельного белья. Получилось так, что снабжал он не одну больную, а всех, кого снабжать было больше некому. Никаких цветочков при посещениях, никаких конфеток и прочей романтической атрибутики — кажется, ему и в голову не приходило, что романтическая атрибутика может создать о нём благоприятное впечатление. Зато, не думая о производимом впечатлении, он мог дотошно проверять, какие простыни и полотенца хранятся у сестры-хозяйки, есть ли в отделении перевязочный материал, по списку врачей доставал лекарства, одноразовые шприцы, кислородные подушки и даже судна. Какая там романтика!.. В отделении его обожали, хотя и опасались: Людка любила принародно порассуждать, бандит он или не бандит. Большинство склонялось к мысли, что всё-таки бандит. Уж точно не депутат, об этом бы узнали быстро. Не депутат, а вон какой богатый. Нет, всё-таки, наверное, бандит. Это мнение никому не мешало обожать его. Людмилу задержали в больнице на неделю дольше, чем было необходимо.

Людмила была ещё в больнице, когда Максим без предупрежденья приехал знакомиться со Славкой и с Евгенией Семёновной. Была суббота, но Александры дома не было, она тогда делала рекламу для телевидения и газет, а рекламодатели, как правило, не подозревали, что на свете есть такая вещь, как выходные. И Александра в последнее время успела об этом забыть. Она вернулась домой к вечеру, увидела на улице напротив дома стоящую машину, а в доме застала идиллию: Максим под руководством Евгении Семёновны готовил ужин, а Славка в большой комнате со страшным грохотом осваивала роликовые коньки. Максим при виде Александры как ни в чём не бывало сказал: «Привет», — и продолжал крошить что-то на разделочной доске, Евгения Семёновна посмотрела вопросительно, а Славка сняла роликовые коньки и заявила:

— Подумаешь, ролики! Всё равно зима. Лучше бы нормальные коньки привёз.

Славке тогда было девять лет. Она тогда ещё не очень понимала, чем появление этого дядьки в их доме может обернуться, но на всякий случай давала понять, что никакие изменения не одобрит. И никакими подарками её подкупить невозможно. Александра была только её Косей, её частной собственностью, а посягательств на свою частную собственность Славка не намерена была терпеть. И не терпела: для начала заявила, что Косю дядьке не отдаст, а потом ещё долго выискивала в дядьке недостатки, причём — при всех и очень громко. Одним из самых очевидных недостатков, по мнению Славки, было то, что дядька даже цветочков не подарил, а ещё жених. Так женихи не поступают. Александра тут же закричала, что Максим Владимирович никакой не жених. Максим бросил готовить, хлопнул себя по лбу, закричал, что он как раз жених, но нет ему прощенья, потому что цветочки — это святое, схватил свою куртку и выскочил из дома, и через минуту габаритные огни его машины мелькнули в конце переулка. Евгения Семёновна опять посмотрела на Александру вопросительно, Александра пожала плечами и пошла переодеваться, а Славка опять стала надевать роликовые коньки. Через час Максим вернулся и принялся таскать из машины в дом комнатные цветы в горшках. Цветы были именно цветами, то есть все они цвели, а некоторые даже пахли. Последним Максим не без труда внёс в дом огромный розовый куст в керамическом бочонке. Куст тоже изобильно цвёл, и хоть розочки на нём были крошечные, как ювелирные украшения, но пахли они настоящими живыми розами. Александра однажды видела этот куст в цветочном магазине. Посмотрела на ценник, ужаснулась — и от ужаса тут же забыла многозначную цифру, нарисованную на ценнике, но осталось впечатление, что в ту цифру свободно укладываются три её ежемесячные зарплаты. А теперь этот ужасающий куст стоял посреди комнаты и пах настоящими живыми розами. И ничего романтического она в этом не видела. Три зарплаты! Можно было бы отдать все долги по коммунальным платежам, и ещё осталось бы на сапоги для Евгении Семёновны, на новую куртку к весне для Славки, на пару поездок в Москву к Людмиле и на праздничный ужин в честь возвращения Людмилы домой. Этот розовый куст ещё долго расстраивал Александру.

Правда, потом выяснилось, что этот розовый куст — только часть первых подарков Максима, и даже не слишком значительная часть. Не сразу и под нажимом, но Евгения Семёновна всё-таки призналась, что в первый же свой приезд Максим привёз стратегический запас продуктов, причём таких, которых они уже несколько лет не видели, там даже несколько банок икры было. Евгения Семёновна пробовала протестовать, мотивируя свой протест возможным — и даже обязательным — гневом Александры, но Максим взял с неё страшную клятву ничего Александре не говорить, и они вдвоём дружно прятали привезённые продукты по шкафам и кладовкам. Потом Максим увидел неоплаченные квитанции за свет, газ и всё остальное, не спрашивая, схватил довольно толстенькую стопочку этих квитанций, уехал, приехал, отдал уже оплаченные — и опять вынудил Евгению Семёновну поклясться, что та ничего не скажет Александре. Очень деловито он себя вёл, очень деловито. У вас товар, у нас купец. Какая романтика может быть в товарно-денежных отношениях? Александра долго еще его опасалась. До тех пор, пока однажды нечаянно не услышала его разговор со Славкой.

— Да нет, я не очень богатый, — говорил Максим. Наверное, отвечал на Славкин вопрос, которого Александра не слышала. — Но я буду богатым, вот увидишь. У Шурёнка, у тебя, у мамы, у бабули — у всех будет всё, что захотите. Учиться поедешь в Швейцарию. Или во Францию. Хочешь?

— Вместе с Косей? — заинтересовалась Славка.

— Нет, одна, — виновато сказал Максим. — Но мы к тебе будем часто приезжать.

— Вместе с Косей? — стояла на своём настырная Славка.

— Конечно, вместе, — подтвердил Максим.

— Лучше пусть Кося одна ко мне приезжает, — подумав, решила Славка. — С ней можно играть, читать и разговаривать. А ты зачем?

— А я буду вас обеих охранять, — тоже подумав, предложил Максим. — Я буду всё время рядом, чтобы отпугивать бандитов.

— Это правильно, — одобрительно начала Славка, но тут же передумала: — Нет, подожди! А если вдруг какой-нибудь король захочет с Косей познакомиться? Он подойдёт — а ты его тоже будешь отпугивать?

— Тоже буду, — решительно сказал Максим. — Всех буду отпугивать. Подумаешь, король! Пусть со своими придворными дамами знакомится.

— А вдруг он захочет жениться? Ты его всё равно будешь отпугивать? — допытывалась Славка.

— Жениться? — Максим задумался. — Знаешь, незачем тебе учиться за границей. Там что ни государство — то король… правда, кое-где есть королевы. Но у этих королев есть сыновья, принцы, и некоторые даже холостые.

— А если принц захочет жениться на Косе? — Славка, похоже, всерьёз заинтересовалась вопросом. — Ты его всё равно будешь отпугивать? А как? А если он не отпугнётся? Ты его убьёшь?

— Заяц! — возмутился Максим. — Ты кровожадная, как… тигра! Откуда у тебя такие мысли? Разве можно убивать живых людей?! Это страшный грех. Ну, как бы тебе объяснить… в общем, это очень плохо. Хуже этого нет ничего.

— Ага, — задумчиво сказала Славка. — Смотри, а вот если какой-нибудь бандит нападёт на Косю? Тогда такого бандита ты убьёшь?

— Никакой бандит не нападёт, — сердито ответил Максим. — Я никакого бандита близко к вам всем не подпущу. Заяц, ты зачем меня пугаешь? Теперь я всё время буду думать, как бы чего не случилось. Я и так весь извёлся…

— Это потому, что ты в Косю влюбился? — спросила бесцеремонная Славка.

— Ну, влюбился, — со вздохом признался Максим.

— Тогда вам надо жениться, — тоже со вздохом решила Славка. — Когда влюбляются, тогда приходится жениться, никуда не денешься.

— Чтобы жениться — это надо, чтобы и она в меня влюбилась, — печально объяснил Максим. — А она что-то всё никак…

— Да ладно, не печалься, — снисходительно сказала Славка с бабулиной интонацией. — Ещё не вечер. Каждый кузнец своего счастья. Надо брать инициативу в собственные руки.

— Я боюсь, — серьезно сказал Максим.

— Ну, так и останешься старой девой, — недовольным тоном заявила Славка.

Максим захохотал. Александра за дверью тоже хохотала, зажимая ладонью рот, — старалась, чтобы эти двое не поняли, что она слышала их разговор. Подслушивать нельзя. Но она была рада, что подслушала. Во-первых, она же не нарочно. А во-вторых, после подслушанного разговора она действительно как-то сразу переменила отношение к Максиму. Нет, не влюбилась, но опасаться перестала. А потом влюбилась. И даже не заметила — когда. Всё, вроде бы, шло как всегда, Людмилу выписали, Максим сам её привёз из Москвы. Максим приезжал к ним каждую неделю на выходные, привозил сумки с продуктами, какие-то детские вещички Славке, косметику и духи — Людмиле, новомодные кастрюли и сковородки — Евгении Семёновне… Александре ещё однажды вручил цветущий комнатный цветок в горшке, но она тогда же строго предупредила, чтобы впредь такое не повторялось. И те цветы, что есть, уже девать некуда. Максим без видимой обиды согласился: ладно, не надо — так не надо. Он вообще вёл себя, как член семьи. И даже — как глава. Советовался с Евгенией Семёновной по хозяйственным вопросам, но, например, мастеров, которые должны были что-то починить, поправить и покрасить, находил сам. И работу Людмиле нашёл сам — в семье своего приятеля, учить двух дочерей этого приятеля английскому языку. С проживанием, с полным содержанием и с хорошей зарплатой. Людмилу сразу взяли, даже собеседования не потребовалось, рекомендации Максима хватило за глаза. А ведь Людмила тогда, ещё до сломанной ноги, мечтала устроиться в Москве хотя бы домработницей. Вот как всё получилось.

Людмилу на новую работу, в Москву, Максим тоже повёз сам. Тогда у Александры как раз оставалось дней десять от отпуска, и она поехала с ними. На всякий случай: познакомиться с работодателями, уточнить условия работы. Познакомилась, уточнила, и под хорошее настроение согласилась отметить это дело с Максимом в ресторане. Во время обеда они по-приятельски болтали ни о чём и много смеялись, а когда выходили из ресторана, Максим сказал:

— Шурёнок, ты не представляешь, как я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — легко сказала Александра. Посмотрела в его ошеломлённое лицо и взяла инициативу в свои руки: — Максим, ты меня когда-нибудь позовёшь к себе? Или у тебя другие планы? Смотри, а то так и останешься старой девой.

— А я всё никак не могу придумать, как тебя заманить, — растерянно признался Максим. — Сейчас, сейчас… Надо взять такси, а то у меня руки что-то трясутся, я не смогу машину вести, тем более — с тобой…

Александра тогда мельком подумала, что подобное признание от кого-нибудь другого она бы приняла, скорее всего, с неприязненной насмешкой. А от Максима — как будто именно этих слов и ждала. Ну да, влюбилась. Очень сильно. Такого она от себя не ожидала. Она никогда не была влюбчивой. Даже в юности, собираясь замуж за Валеру, она ясно понимала, что выходит замуж не потому, что сама безумно влюбилась, а потому, что безумно влюбился он. По крайней мере, тогда ей так казалось. И это было незнакомо, лестно и… интересно. К тому же, он был завидным женихом: красивый, сильный, самостоятельный. А она была маленькой, робкой и до того незаметной, что даже в школе в неё никто не влюблялся, хотя в школе без конца все влюблялись во всех. Она даже гордилась тем, что в школе во всех остальных девочек без конца влюблялись, а первой из всего класса замуж вышла она. А потом, после гибели родителей, после развода, после того, как бывший муж отравился, — для симуляции самоубийства, а получилось, что на самом деле чуть не умер, заработав перитонит, — на Александру свалилось слишком много других забот, серьёзных, настоящих, и думать о каких-то там влюблённостях было некогда. Иногда она ловила себя на том, что воспринимает довольно частые знаки внимания представителей мужского пола с подозрением и даже с неприязнью. Подумаешь — любовь! Валера вон как безумно любил, а что получилось? Евгения Семёновна говорила: «У тебя, деточка, голова всегда работает, никогда не отключается. Так ты никогда мужика не выберешь, в любом увидишь что-нибудь не то». Александра и не собиралась выбирать. Она не была влюбчивой — и всё, и нечего об этом много думать. У каждого свои недостатки.

А тут вдруг влюбилась…

Нет, наверное, всё-таки не вдруг. С первой встречи с Максимом прошло почти полгода, так что она успела много о нём узнать, привыкнуть к нему, присмотреться…

Да ладно, при чем тут «присмотреться», не надо врать себе. Она присмотрелась к Максиму в первую же встречу, а потом опасалась вовсе не того, бандит он или не бандит, а как раз вот этого своего внезапного понимания, что он — судьба. И если даже бандит — то всё равно судьба. Но совсем другая. Вот как, оказывается, бывает. А ведь она в глубине души слегка презирала тех женщин, которые, не включая головы, влюблялись в первых встречных. Считала, что голова должна всегда работать, что все эти измены, страдания, разбитые сердца — сбой системы в результате не вовремя отключённой головы. И ведь, кажется, у неё-то самой голова не отключалась, а всё равно… Вот так-то. Не суди, да не судим будешь.

В такси, когда они впервые ехали домой к Максиму, сидели вместе на заднем сидении, тесно прижавшись друг к другу и держась за руки, Александра слушала, как бьются их сердца — совершенно одинаково, одновременно, сильно, и эти удары отдаются в переплетённых пальцах. Её голова не была отключена, но работала в неожиданном направлении: Александра всё время думала, что у неё не слишком новое бельё, не модное и не красивое. Над ухом тихо хмыкнул Максим, тревожно шевельнулся и сказал:

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? О носках. Кажется, у меня один носок рваный. Ты меня за это не запрезираешь? Я подумал: надо заранее честно предупредить, а то вдруг… Ты не бойся, у меня дома новые есть, много, ещё даже в упаковках.

Александра уткнулась лицом ему в плечо и засмеялась. Судьба, ну, вот абсолютно ясно, что судьба.

— А я сразу догадался, что ты — моя судьба… — Максим потёрся шершавой щекой о её висок и ухватился за её ладонь обеими руками. — Только ужасно боялся: вдруг ты не догадаешься, что я тоже твоя судьба.

Александра глубоко вздохнула, зажмурилась, отключила голову и сказала:

— Я догадалась.

Лифт неторопливо полз на восьмой этаж, они стояли в лифте, крепко обнявшись, смотрели друг на друга, молчали и улыбались. У двери своей квартиры Максим с трудом выпустил её из рук, стал шарить по карманам в поисках ключей, нашарил, торопливо дёрнул — футляр с ключами выскочил из кармана, как лягушка, прыгнул на пол и поскакал вниз по лестнице. Максим помчался за ним, на ходу крича:

— Стойте, гады, а то замки поменяю, а вас всех выброшу на помойку! Сдам в металлолом! Подарю домушникам!

Александра стояла на площадке и хохотала, обессилено держась за стену. Дверь напротив приоткрылась, над натянутой цепочкой сверкнули любопытные глаза, старческий голос без половых признаков подозрительно спросил:

— Ты кто ж такая будешь? Уж не жена ли? Когда ж Максим успел жениться? А я ничо не знаю!

— Я не жена, — сквозь смех ответила Александра. — Я… не знаю, кто. Наверное, любовница.

— Таких любовниц не бывает, — наставительно сказал голос. — Ты не скрывай, я ж всё равно узнаю. Вот ведь люди! Себя оговорить готовы, только чтоб на свадьбу не тратиться.

— Василь Василич, это моя невеста! — крикнул Максим, торопливо поднимаясь по лестнице. — Мы вас на свадьбу обязательно пригласим!

— А, ну смотри, пообещал, — сказал голос.

Дверь закрылась.

Александра перестала смеяться, вытерла ладонями глаза и спросила:

— Зачем ты обманываешь соседей?

— Я не обманываю, — пробормотал Максим, торопливо возясь с замками. — Пригласим, чего ж не пригласить, жалко, что ли… Мы три свадьбы сыграем, ага? Одну для своих, другую для кого попало, а третью — специально для Василь Василича.

— Погоди… — Александра попыталась включить голову. — Какая свадьба? Мы ещё даже не говорили…

— Поговорим, — пообещал Максим, втаскивая её в квартиру. — А как же, вот прямо сейчас и поговорим.

Но вот прямо сейчас поговорить о свадьбе им не удалось. Вообще-то — ни о чём не удалось поговорить. Кажется, Максим что-то говорил, но она потом не могла вспомнить ни одного слова. И она, кажется, тоже что-то говорила, но вряд ли он слышал её слова. Да и какие слова можно услышать в середине снежной лавины? Только лавина была не холодной, а теплой, даже горячей, так что — вряд ли снежная. Наверное, это был горячий самум. Иди — девятый вал. Или землетрясение. Да, скорее всего — именно землетрясение, иначе чем объяснить, что всё вокруг качалось, падало, рушилось, и на ногах устоять было совершенно невозможно… Вот как можно умереть от любви. А ведь она никогда не думала, что такое может быть на самом деле. Она думала, что «умереть от любви» — это расхожий штамп авторов сентиментальной прозы, придуманный просто потому, что эти авторы не знают других слов. Сейчас и она не могла вспомнить других слов. Да и не нужны были другие. Ибо уже всё сказано: умереть от любви! Гениальный расхожий штамп. Александра умирала от любви.

Она очнулась от того, что Максим кусал её за мочку уха — довольно сильно, между прочим! — и бормотал:

— Я умираю от любви. Шурёнок, я умираю от любви. Не смейся надо мной, я не помню других слов… не знаю. Я не очень образованный. Я мало читал, особенно про любовь. Больше никаких слов не помню. Я умираю от любви.

— Я тоже умираю от любви, — сказала Александра. — Но я же не отгрызаю тебе ухо. А ты мне отгрызаешь. Зачем?

— Чтобы ты проснулась, — объяснил Максим. — И чтобы чистосердечно призналась, что любишь меня.

— Люблю, — чистосердечно призналась Александра. — А почему темно? Уже разве ночь?

— Понятия не имею, — сказал Максим. — Может, ночь. А может, я просто забыл включить свет. Да, кажется, забыл. А занавески у меня очень плотные, я не люблю, когда свет с улицы. А вообще не знаю, может, ночь. Посмотреть? Тебе это интересно?

— Страшно интересно, — пробормотала Александра и тут же уснула.

Потом Максим рассказывал, что она спала почти сутки. Ну, сутки — это вряд ли. Александра сроду не спала дольше шести часов подряд. Хотя всё может быть. Она тогда не замечала таких мелочей, как день и ночь, и сколько времени вообще прошло, и с кем там Максим говорит по телефону, и чем всё время её кормит… Она умирала от любви, так что всё остальное не имело никакого значения.

Однажды Максим сказал:

— Я завтра к нашим съезжу, отвезу кое-что, и Евгении Семёновне надо в саду немножко помочь. И вещи твои забрать. Ты хочешь со мной поехать? А лучше оставайся дома, напиши заявление, я сам заеду к тебе на работу и отдам. И вещи сам привезу. Чего тебе мотаться туда-сюда? Только лишний раз уставать.

Александра ничего не поняла. Как это: он съездит, а она — если хочет? И какое заявление ей надо написать? И зачем ему заезжать к ней на работу? Голова не включалась. Максим, наверное, это понял, объяснил подробно:

— У тебя же послезавтра заканчивается отпуск. Надо написать заявление об увольнении. Евгения Семёновна соберёт твои вещи, самое необходимое, остальное потом купим.

Заканчивается отпуск! Это значит — она тут целую неделю! А Славка с Евгенией Семёновной там одни! Наверное, с ума сходят, думая, что с ней! И она не знает, что там с ними! Александра страшно испугалась. От этого голова сразу включилась. Лучше бы вообще не включалась — вот до чего стало стыдно.

— Максим, мне надо домой, — беспомощно сказала Александра. — Я не могу остаться у тебя. Как же они без меня? И Людмилы уже не будет дома. Так нельзя.

— Шурёнок, ты не бойся, это мы всё решим, — начал Максим.

Александра торопливо перебила:

— Потом. Не надо сейчас решать. Потом всё решим, на холодную голову.

— Ну, не знаю, — растерянно сказал Максим. — По-моему, у меня голова никогда не остынет. Я не хочу, чтобы остывала.

И ведь правда, голова у него так и не остыла до сих пор. Он не хотел, чтобы остывала. Не в пример некоторым, не будем показывать пальцем… Но при горячей голове в Максиме никогда не было следа каких-нибудь странных комплексов, неуверенности в себе или в Александре, страданий и метаний. Он был эталоном психического здоровья, если такой эталон вообще может быть. Ну, раз уж Максим был, — значит, может. С генами повезло. И с воспитанием тоже: Максима вырастила «сеструха», как называл её Максим, — сводная сестра, которая была старше брата на двадцать лет, и после того, как они остались сиротами, всю жизнь посвятила брату. Они были совсем разные, Максим и его сеструха, но одна фамильная черта была в полной мере у обоих: им обоим было необходимо заботиться о родных и любимых. И оба это делали как-то естественно, весело, размашисто, без натуги и без ожидания благодарности. Такой у них был смысл жизни.

Со смысла жизни мысли вдруг переключились на бессмысленность. Это потому, наверное, что она всё время подсознательно сравнивала Максюху и этого сумасшедшего концептуалиста. Так нельзя. И так читает с антипатией. Это непрофессионально. Всё, хватит уже откладывать на потом, надо отвлечься от своей личной неприязни и думать об общественном благе. То есть — об издательском. Тем более что она всё равно не сумеет уснуть, пока не вернётся Славка, так что хочешь, не хочешь, а дочитывать придётся…

Глава 8

В ту зиму я полетел в Москву в феврале. Я помнил, что в феврале в России не бывает тепло почти нигде. И мама по телефону сказала, что мороз до десяти градусов. Марк тоже говорил, что холодно.

Там было холодно, но это, наверное, казалось после Калифорнии. Настоящей зимы опять не было. Была серость, сырость и слякоть, которая разъезжалась под ногами. Как может быть слякоть, если минус десять? Как вообще может быть слякоть в большом городе? Такая грязь, будто перед зимой асфальт специально засыпали глиной. Если бы глина была одна, она замёрзла бы. Но я видел, как посыпали глину солью. Поэтому глина не замерзала, слякоть расползалась под ногами, летела из-под колёс проезжающих машин, я был всё время грязный. Ходить по Москве было неприятно. Зачем я ходил по улицам? Не знаю.

Наверное, потому, что мне здесь больше нечего было делать. Тогда я не помнил, что прилетел, чтобы найти жену. Я не знал, как её искать. Я даже не представлял, какая она должна быть. А прилетел, чтобы найти. Совсем с ума сошёл.

Однажды я поехал на проданную больше шести лет назад дачу. На электричке, у меня же не было здесь машины. И на прокат негде было взять. Кричали о демократии и рынке, а элементарных вещей так и не было. Азия.

В электричке было даже хуже, чем я помнил. Воняло, было грязно, окна разбитые. И какие-то ненормальные без конца ходили по вагонам, некоторые продавали всякий хлам, некоторые просто просили милостыню. Я дал какой-то женщине с ребёнком доллар. Когда выходил на нужной остановке, увидел, как эта женщина дралась с другой, у которой было двое детей. Обе женщины страшно матерились. Дети обеих женщин спокойно стояли в сторонке и наблюдали. Один мальчик курил. Ему было лет семь.

По дороге к даче я чуть не заблудился. Всё очень изменилось, было много новостроек, кирпичные дома за бетонными заборами. Моя бывшая дача тоже теперь была за бетонным забором. Я чуть не прошёл мимо, только потом сообразил, что за этим забором — моя бывшая дача. В заборе были железные ворота, возле них — электрический звонок. Я позвонил, через минуту ворота открылись, толстый парень в камуфляжной куртке спросил, что надо. Я сказал, что хотел бы посмотреть свою бывшую дачу. Он молча плюнул себе под ноги и с грохотом закрыл ворота. Пока ворота были приоткрыты, я успел заметить, что никаких яблонь по обеим сторонам мощённой камнем дорожки уже нет. Дорожки тоже нет, от ворот до дома — сплошной асфальт. И дом уже другой. Кое-что от него еще осталось, но мало. Крыльцо было переделано, входные двери — железные, окна другие, кажется, стеклопакеты. Еще была готовая пристройка сбоку и недостроенный третий этаж. Всё это производило очень неприятное впечатление. Я пожалел, что сюда приехал. Я тогда подумал: может быть, пройти по улице, посмотреть, что осталось от соседских дач? Потом решил, что незачем это делать. Может, их тоже все переделали. Бетонными заборами были огорожены почти все участки. За многими заборами виднелись высокие, иногда даже трёхэтажные, дома, окна у них были узкие, как бойницы. Будто хозяева готовились отражать атаки неприятеля. Я невольно представил за этими бойницами защитников с луками и стрелами. Нет, Россия всегда была и всегда будет Азией. Азиатчиной. Какая, к чёрту, демократия? Просто выучили новое слово, наследники Батыя.

По дороге на электричку я огляделся. Здесь тоже не было зимы. Был холодный ветер, но всё равно не зимний, а сырой. Откуда здесь всё время сырость? Сегодня утром я сам смотрел на термометр за окном, было минус восемь. Может, действительно было минус восемь, но сырость всё равно была. А снега почти не было. Какой и был — не снег, а так, выпавшие осадки подмороженного смога. И дорога тоже была скользкой. Не лужи под белым тонким льдом, а та же слякоть. Наверное, здесь тоже посыпали солью. Вряд ли весной здесь вырастет трава и распустятся деревья. Через пару десятков лет здесь будет пустыня. Её кто-нибудь из этих дикарей купит, построит казино, отели, рестораны. А нормальные дороги не построят. К роскошным подъездам дорогих отелей будут подъезжать роскошные автомобили, разбрызгивая колёсами незамерзающую слякоть. Азия.

С вокзала я решил сразу ехать домой, но почему-то вспомнил, как Марк рассказывал о новом казино, и подумал, что это надо увидеть. Не знаю, зачем мне сдалось это казино. В Америке я их столько видел, и не только в Америке. Везде они примерно одинаковые. Ничего интересного, тем более, что я не играю. Я вообще не люблю никакие игры, мне не интересно даже выигрывать, а проигрывать неприятно. А играть на деньги — это глупо. Много и тяжело работать, чтобы потом выбрасывать заработанное на ветер? Не мой стиль.

Я нашёл это казино, снаружи оно ничем не отличалось от других, которые я видел. Только за стеклянной дверью была табличка «Охраняется милицией». Я тогда подумал: вот интересно, казино охраняется милицией, а всё остальное — кем? Я подумал, что надо эту мысль запомнить, пригодится, чтобы вставить куда-нибудь. Потом вспомнил, что мне больше некуда вставлять такие мысли, фельетонов я давным-давно не пишу, художественной литературы — тоже, а в голливудском фильме это будет неуместным. Никто просто не поймёт юмора.

Я уже хотел ехать домой, но тут из казино вышла женщина в длинной белой шубе, остановилась на ступенях и закурила. В сумерках я не видел её лица, но у меня вдруг сильно застучало сердце. Женщина была маленькой и худенькой, с растрёпанными короткими волосами, а главное — она была как-то очень неуместно одета. Сумерки, грязь, слякоть, ветер сырой и промозглый, а она — в белой длинной, до земли, шубе нараспашку, под шубой — тёмное платье с блёстками, и сапоги на очень высоких и тонких каблуках, и растрёпанная голова торчит на тонкой шее из широкого воротника… Она стояла ко мне боком, а лицо совсем отвернула, смотрела куда-то в конец улицы. Я пошёл к ней, остановился почти рядом. Она меня не замечала. Я спросил:

— Как вас зовут?

Она обернулась, бросила сигарету прямо на ступеньки, оглядела меня с ног до головы и равнодушно сказала:

— Сто баксов — и зови хоть Петей.

Наверное, ей было лет пятнадцать. Может, двадцать, я не знаю. Недавно я заметил, что перестал понимать возраст женщин. Наверное, это из-за Голливуда. Там никогда не поймешь, сколько женщине лет, двадцать или пятьдесят. Или меньше, или больше. Там женщины какие-то одинаковые, не только актрисы, вообще все. Почти все. Темнокожие всё-таки хоть чем-то отличаются. Но тоже с возрастом не ясно. А голоса у всех старые, даже у совсем молодых. Или гнусавые, или хриплые. В Израиле у женщин молодые голоса, сильные. Но в Израиле все женщины старые, даже если по возрасту молодые, то всё равно выглядят старыми. Повадка у них такая, что ли. Я уже не помню, почему у меня такое впечатление осталось.

А эта была совсем молодая, даже маленькая. Только накрашена сильно. Я спросил:

— Извините, вам сколько лет?

Девушка засмеялась и сказала:

— Не парься, я совершеннолетняя.

Когда она смеялась, были видны дёсны. Вот этого я совсем не люблю. Некоторым женщинам нельзя смеяться. Я сказал:

— Извините, я обознался. Принял вас за другую.

Девушка вынула из кармана шубы пачку сигарет, опять закурила, равнодушно спросила:

— А кого ищешь? Малолетку? Или чтоб на кого-то похожа была?

Я сказал:

— Нет, ничего такого. Я жениться собрался. Вот, приехал жену выбрать.

Девушка посмотрела на меня как-то странно и спросила:

— Здесь, что ли, жену выбрать? Ты что, извращенец? Или вообще уже псих? Чеши отсюда, пока я мальчиков не позвала. Нам здесь только сумасшедших не хватало.

Я тогда подумал: хорошая идея для сентиментального фильма. Сюжет — прямо из жизни: главный герой — богатый и знаменитый иностранец, главная героиня — юная проститутка, они случайно встречаются, влюбляются друг в друга, преодолевают всякие препятствия, герой спасает героиню от бандитов, героиня самоотверженно выхаживает раненого героя… Можно немного погонь и перестрелок, но никакой порнухи, всё очень сдержанно, серьёзно и романтично. Этот сценарий я напишу сам, до последнего слова, и диалоги все сам напишу, и актёров сам выбирать буду. Ну, насчёт выбора актёров — это меня уже занесло, кто ж сценаристу такое позволит? Но в договоре всё равно надо предусмотреть пункт об участии сценариста в выборе актёров. Это вопрос принципиальный. Если не согласятся — не отдам сценарий. Напишу книгу, пусть потом права на экранизацию покупают.

Через пару дней я зашёл к Марку, поговорили о том — о сём, я как бы между прочим рассказал ему о своей идее фильма. Марк сказал:

— Да чего ты вечно по холодному следу гонишь? Таких киношек уже все, кому не лень, наснимали. И книжек таких уже понаписано миллион штук. Ты что, вообще ничего не читаешь? Ну, уж кино-то смотришь? Ты же в этом деле крутишься, должен смотреть.

Я действительно редко читаю, а кино часто смотрю, это необходимо хотя бы для того, чтобы быть в курсе, какие фильмы и почему пользуются успехом, а какие нет, вовремя улавливать современные тенденции, следить за новыми техническими возможностями. Но я больше смотрю боевики и триллеры, мне это полезней, я же в этом жанре работаю. Фильма с таким сюжетом, который я придумал, я ни разу не видел. Я сказал:

— Марк, речь идёт не о пошлой мелодраме. Это будет фильм о настоящей любви. О высоких чувствах, о верности и преданности.

Марк сказал:

— Ну-ну. А что такое настоящая любовь? Ты знаешь?

Я тогда подумал: это провокационный вопрос. Марк так и не простил меня за мой выбор тогда, много лет назад. За то, что мне выпал шанс, за то, что я им воспользовался. Может, Марк мне просто завидовал. Я сделал блестящую карьеру, осуществил почти все свои мечты, жил в демократической стране, мог свободно разъезжать по всему миру. А Марк сидел здесь, занимался всякой ерундой, едва сводил концы с концами и общался с людьми, которые и не мечтают попасть в мой круг. Если вспомнить, какие у меня и у него изначально были стартовые площадки, то любому станет ясно: Марк просто проворонил все свои шансы. Сам виноват. Поэтому сейчас просто завидует мне. Конечно, я ему ничего не сказал. Марк неглупый человек, наверное, сам всё понимает. Я никогда не бью лежачего, это не мой стиль.

В последние годы я несколько раз прилетал в Москву. Мама стала прибаливать, но перебираться ко мне не хотела. Я совсем перестал её понимать. Марка я тоже перестал понимать. Хотя его я и раньше не понимал. Мы с ним по-прежнему иногда перезванивались, когда я бывал в Москве — встречались. Марк очень постарел и похудел, но выглядел довольным и весёлым. Мне это казалось странным. Разве можно быть довольным такой жизнью? Неудачник. Я старался никогда не поддерживать отношения со всякими неудачниками. Может, и с ним бы в конце концов перестал поддерживать.

Но Марк был единственным человеком, от которого я мог хоть что-нибудь узнать о ней.

Уж не знаю, откуда он всё о ней знал. Может, нашлись номера телефонов, или Володя помог им восстановить контакт, ведь Володя всё время знал, где она и что с ней. Володю я за эти годы видел ещё дважды, но у Володи о ней спрашивать ничего не стал. У Марка тоже ничего не спрашивал, но Марк сам говорил. Марк не только о ней говорил, он вообще любил вспоминать всех общих знакомых. Вот и о ней тоже говорил. Вот так лет десять назад я узнал, что она вышла замуж за какого-то бизнесмена, живёт в Москве, ни в чём не нуждается, но продолжает работать. Я хотел спросить у Марка, почему она продолжает работать, если ни в чём не нуждается. Но не спросил. Наверняка он ответил бы какой-нибудь странной шуткой. Я его юмор так и не научился понимать.

В тот вечер я вернулся домой — то есть в мамину квартиру — и долго думал о том, что хорошо бы сейчас напиться. Но мама прибаливала, ей нельзя было волноваться, и я не стал пить. Я тогда подумал: надо возвращаться, у меня здесь нет никакой свободы, даже напиться не могу. Я никогда не напивался, мне не хотелось, но то, что вот сейчас хочется, а не могу, — это было очень трудно вытерпеть. Мама заметила, что со мной не всё в порядке, и сказала:

— Мне будет спокойней, если ты женишься.

Чтобы она не волновалась, я сказал:

— Конечно, я когда-нибудь женюсь. Но мне не хочется на американке жениться. Ты же слышала по телевизору: они тупые.

Мама к этой теме больше никогда не возвращалась. Когда я улетал, мама сказала, что, может, решится летом навестить меня. Я тогда подумал: плохо, что летом. Я почти каждое лето ездил куда-нибудь, где похолоднее. Однажды даже в Исландии был, мне кто-то сказал, что в Исландии даже летом бывает снег и мороз. Конечно, соврали. Американцы действительно тупые, ужасающе необразованные. Да это мне всё равно. Просто иногда по привычке верю, что если человек о чём-то говорит — значит, что-то об этом знает. Здесь вообще никто ничего не знал, ни о чём. А говорили все обо всём так, будто были истиной в последней инстанции. Со многими моими американскими знакомыми общаться было просто неприятно.

Ну, что ж, тем летом я не стал искать место похолоднее, куда можно было бы съездить хоть на неделю. Сначала я хотел слетать за мамой сам, мне не хотелось, чтобы мама добиралась одна. Но весной мама позвонила и сказала, чтобы я делал приглашение еще одной женщине, та женщина будет её сопровождать в качестве медсестры и помощницы. Медсестра летела за свой счёт, так что я согласился.

Оказывается, мама готовила мне сюрприз: она нашла мне невесту, порядочную девушку из хорошей, очень обеспеченной семьи, привлекательную, здоровую, умную, образованную, даже со знанием английского языка. Вот эту девушку мама и привезла с собой в качестве медсестры. Но это я потом понял. Сначала подумал: зачем такая привлекательная девушка, образованная, из очень обеспеченной семьи, — и вдруг пошла в медсёстры? Ей, наверное, не трудно было бы выйти замуж, она на самом деле производила впечатление порядочной девушки, на таких охотно женятся. Девушку звали Наташа. Это мне не очень нравилось, в Турции Наташами зовут всех русских проституток. Я стал называть её Натали. Мама и Натали жили у меня месяц, потом улетели. Через полгода, зимой, я прилетел в Москву, и мы с Натали зарегистрировали брак. Когда прилетели в Америку — ещё раз зарегистрировали.

Я очень скоро понял, что не готов к семейной жизни. Даже иногда подумывал о разводе. Не то, чтобы Натали не оправдала моих ожиданий. Я от неё ничего особенного и не ожидал. И ничего неожиданного в Натали не было, ничего такого, что послужило бы причиной развода. Просто я не был готов к семейной жизни. Мне не нравится, когда в доме всё время находится посторонний человек, при этом ещё и хозяйничает, что-то делает, то готовит, то посуду моет, то мебель пылесосит. Мельтешит всё время, возится, ходит туда-сюда. Это неприятно. К тому же, у Натали была привычка спрашивать, куда я пошёл и когда вернусь. И когда Натали делала покупки, то никогда не сохраняла чеки, она их просто выбрасывала. Однажды Натали спросила, не могу ли я устроить ей какую-нибудь роль в кино. Я сказал, что у женщины с таким произношением нет никаких шансов получить роль со словами, хотя бы даже с одним словом. У Натали было английское произношение, скорее всего — оксфордское. В Америке её произношение никто не понимал, я тоже не понимал. И вообще я не был готов к семейной жизни.

Может, мы бы и развелись, но Натали вскоре занялась своим бизнесом, какой-то ерундой, кажется, организовывала экскурсии для туристов из России. Дома стала бывать гораздо реже, по крайней мере, не мельтешила с утра до вечера. Постепенно научилась говорить с правильным акцентом. И чеки из магазинов перестала выбрасывать. Я уже не так сильно раздражался, главные раздражители исчезли, а мелочи я терпел, на мелочи я никогда особого внимания не обращал, это не мой стиль. Потом я перестал думать, что надо бы развестись, привык к семейной жизни. Только к духам Натали не смог привыкнуть. Натали всегда выбирала духи с запахом ананаса и киви. Такое впечатление, будто только что облилась компотом. Неприятно. Я говорил, что мне не нравится такой запах, Натали покупала другие духи, но они мало чем отличались. Я перестал обращать на это внимание. Какая разница? Дивного аромата, которым пахли картофельные цветы и синяя куртка на белом меху, здесь всё равно не найдёшь. Я был в этом уверен, я уже много лет ходил по магазинам и обнюхивал все флаконы, особенно — новые поступления. Ничего похожего, все эти годы — ничего похожего. Я старался ходить по парфюмерным магазинам не слишком часто. После них мне снился холодный дождь, переплетённые ветки яблонь над головой, с которых тоже льётся вода, ключ, который не поворачивается в сломанном замке, подушка с вышитой на ней мордой тигра… Усы тигра пахли дивным ароматом. И уши тигра тоже пахли, особенно левое. Натали говорила, что я иногда плачу и ругаюсь во сне, по-русски, матом. Натали говорила, что мне нужна помощь специалиста. Я запретил говорить на эту тему. Но однажды зимой, после поездки в Канаду, где тоже не оказалось ни снега, ни морозов, я всё-таки пошёл к специалисту. Он меня спросил, не принимаю ли я наркотики. Я сказал, что не принимаю. Тогда он спросил, не принимал ли я тяжёлые наркотики раньше, может быть, была передозировка, это очень влияет на психику, остаётся на всю жизнь. Я тогда подумал: это хороший образ — передозировка, отравление на всю жизнь. Она, как тяжёлый наркотик, повлияла на мою психику, и я сошёл с ума. Специалисту я сказал, что никогда не принимал никаких наркотиков, не пью спиртного и бросил курить почти двадцать лет назад. Он мне посоветовал вести записи, записывать все свои мысли, все воспоминания, всё, что меня тревожит. Такой метод часто помогает избавиться от навязчивых состояний. Откуда он узнал, что у меня навязчивые состояния? Я ему ничего не говорил ни о синей куртке на белом меху, ни о вышитой на подушке морде тигра. Я только сказал, что мне часто снится один и тот же сон. Холодный дождь и сломанный замок в двери. Двадцать лет подряд. Он сказал, чтобы я записывал всё, что помню, а он потом проанализирует. Я тогда подумал: если я буду записывать всё, что помню, — я никогда не покажу эти записи никакому специалисту. Никогда. Проанализирует он! Никогда. Я и сам знаю, что сумасшедший.

В тот же вечер я сел за компьютер и попытался записать всё, что помнил, с самого начала. В компьютере не было русского шрифта, только английский. Я набрал три строчки по-английски, прочитал и стёр. По-английски это нельзя было писать, получалась какая-то пошлость. На следующий день я купил большой блокнот, упаковку чёрных стилеров и начал писать от руки. Оказывается, я совсем разучился писать от руки. Да ещё — по-русски. Иногда я сидел и долго вспоминал, как пишется какое-нибудь слово. Каждую букву я выводил старательно, будто незнакомый китайский иероглиф. Но иногда всё равно путал английские и русские буквы, особенно часто «с» и «s». «Ф» и «f» тоже часто путал.

Но всё равно писал каждый вечер. Натали однажды спросила, что я пишу от руки. Она привыкла, что сценарии я набираю сразу на компьютере. Я сказал, что начал писать книгу. Натали, кажется, удивилась, но ничего не сказала. Да нет, семейную жизнь можно вытерпеть, если жена попадётся достаточно тактичная и способная к обучению. К тому же, если сейчас развестись, — это отнимет массу времени, сил и финансов. Я окончательно передумал разводиться.

Прошлой осенью мне вдруг позвонила подруга мамы, сказала, что мама в больнице, сердце, ничего непоправимого, но мама просила, чтобы я приехал. Я всё бросил и полетел в Москву. В самолёте я всё время думал: то, что я не заставил маму переехать ко мне, — это большая ошибка. Мне было бы намного спокойней, если бы она жила со мной. Или рядом, может, в соседнем городе. Но лучше, если бы со мной, в одном доме. Я тогда не чувствовал бы одиночества, и жениться мне не надо было бы.

Врачи в больнице сказали мне, что всё очень серьёзно. У мамы были плохие сосуды, совсем изношенное сердце. Они сказали, что в таком возрасте и при таком общем состоянии здоровья операция на сердце не показана. Я сказал, что увезу маму в Америку, там сделают операцию. Или в Израиль, там очень хорошие врачи. Мне сказали, что мама не выдержит дороги.

Мама сказала, что никуда не поедет, что хочет умереть на родине. Она сказала, чтобы я от неё отстал.

Я оплатил отдельный бокс для неё, трёх сиделок, чтобы они были с мамой посменно, круглые сутки, и больше не заговаривал ни об операции, ни о переезде. Две недели мне говорили, что состояние у мамы стабильное, средней тяжести, но стабильное, так что надежда есть. Я ездил в больницу каждый день, подолгу сидел у неё в боксе, она почти всё время спала, я ждал, когда проснётся. Мама просыпалась, спрашивала, как я живу, я рассказывал. Она иногда говорила, что довольна мной, иногда — что я зря уехал. Чтобы она не расстраивалась, я говорил, что, может, вернусь назад. У меня сейчас есть деньги, много денег, с деньгами и в России можно жить. Она опять говорила, что довольна мной, и опять засыпала. Так я ездил к ней две недели, каждый день, возвращался поздно вечером. Однажды поздно вечером вернулся, и через пять минут после моего возвращения позвонили из больницы, сказали, что мама умерла. Обширный инфаркт, были проведены все необходимые реанимационные мероприятия, но всё было бесполезно. Сказали, что в её возрасте на другой результат нельзя было надеяться. Маме было всего семьдесят шесть, я давно забыл, что здесь это считается преклонным возрастом, привык думать, что маме до старости ещё далеко.

Ночью я позвонил Натали, сказал, что моя мама умерла, я буду занят похоронами, оформлением документов, ещё чем-то необходимым. Здесь даже смерть и похороны сопровождала невероятная бюрократическая волокита. Натали сказала, что сожалеет, но прилететь на похороны не сможет. В Калифорнии страшные пожары, есть опасение, что вообще весь штат выгорит. Ей необходимо остаться дома, следить, как пожары будут распространяться, может, нашему дому огонь не будет угрожать, тогда его бросать тем более нельзя, потому что в этом случае ему будут угрожать мародёры. Я тогда подумал: мне совершенно безразлично, что будет с моим домом, сгорит он или его разграбят. Что будет с Натали, мне тоже было безразлично. Я сказал Натали, что согласен с её решением. Сказал, чтобы она берегла себя. Натали была растрогана. Сказала, чтобы я себя тоже берёг. Я тогда подумал: ну вот, у меня больше никого, кроме Натали, не осталось. Совсем никого. А ведь хотел разводиться.

С организацией похорон мне помог Марк. И с оформлением необходимых документов он помог, у него до сих пор сохранились какие-то нужные знакомства повсюду. Я думал: это странно, что он не использует свои знакомства хотя бы для того, чтобы хорошо устроиться самому. Всем помогает, а для собственного блага никакие знакомства не использует. Это было очень странно. Марк ведь был неглупый человек, мог бы и для себя что-то сделать. А он не делал. Может, делал, может, я просто не всё о нём знал. Я спросил у него, почему он не использует свои многочисленные знакомства для собственного блага. Он посмотрел на меня как-то странно и спросил:

— В каком смысле?

Кажется, он действительно не понял, что я имею в виду. Может, он подумал, что я говорю об организации похорон. Я хотел ему объяснить, что имел в виду совсем не это, но потом забыл.

Натали через неделю сама позвонила, сказала, что пожары продолжаются, настоящее национальное бедствие. Я сказал, чтобы она в случае опасности брала только самое необходимое и уезжала. Она сказала, что в доме всё необходимое, особенно — сам дом. Я тогда подумал: ведь мне тоже когда-то казалось, что там всё необходимое. Я сказал, что понимаю её и чтобы она берегла себя. Сказал, что я не могу сейчас прилететь, здесь ещё много дел, мне ещё надо было в права наследства вступить. Мама оставила мне квартиру, оказывается, квартира теперь стоила довольно дорого, можно было бы её продать, если наш дом сгорит, то придётся покупать новый, деньги пригодятся. Натали сказала, что понимает меня, сказала, чтобы я себя берёг.

На самом деле я не хотел уезжать из Москвы не из-за маминой квартиры. Я просто не хотел уезжать. Я хотел здесь хоть немного пожить, просто так, не работая, ничего не делая. Здесь была осень, довольно солнечная, но свежая, прохладная. Синоптики обещали через пару недель заморозки. По теории вероятности, ведь и синоптики когда-нибудь должны были дать правильный прогноз. Я ждал заморозков. Я ждал морозов. Я уже двадцать лет жду морозов. Я же должен когда-нибудь их дождаться.

А в Калифорнии сейчас пожары. Там и так всегда жарко, а сейчас ещё и пожары. Сейчас мне туда нельзя, совсем с ума сойду.

Я дождусь морозов — и всё пройдёт. Я же не могу лететь в эту долбанную Калифорнию, пока ничего не прошло. Пока я так и остаюсь сумасшедшим. Мне просто необходимо дождаться морозов, выйти однажды утром под первый снег, идти, продавливая каблуками тонкий белый лёд на вчерашних лужах, дышать холодным воздухом, может, даже слегка простудиться. Простуда — ерунда, простуда скоро пройдёт, а вместе с простудой пройдёт моё сумасшествие. И я полечу в эту долбанную Калифорнию абсолютно нормальным. И буду жить там нормально, как все. От пожара до пожара. От тайфуна до тайфуна. Да это не важно. В конце концов, по теории вероятности, даже в Калифорнии можно дождаться нормальной зимы. Я уже столько ждал, что привык думать, что когда-нибудь дождусь. И всё пройдёт. Навсегда. И я успокоюсь навсегда. Потому что у меня будет всё, о чём я мечтал. А о том, чего у меня нет, я больше не буду мечтать. Как все нормальные люди.

5. Ночь

Двенадцатый час ночи! Ведь надо было позвонить Максиму, чтобы сказать: «Спокойной ночи, дорогой». И он что-то не звонит. Может быть, уже спит? Без пожелания «спокойной ночи»? Какое нарушение режима! Ну, сейчас проверим.

Александра откопала телефон из-под конфетных фантиков и послала мужу содержательное сообщение: «!». Через минуту Максим позвонил.

— Ну вот, опять не спишь, — сказал он с упрёком. — Я так и знал. А чего это ты на меня восклицаешь? От радости или от лени?

— От радости, — ответила Александра. — Дочитала наконец. Ну, и от лени: чего это я буду набирать целое слово, если ты и так всё понимаешь?

— Действительно, — согласился Максим. — Ленивая ты наша. Ну, хоть теперь поспи. Поспишь?

— Посплю, — пообещала Александра. — Только сначала ответь мне на один вопрос: ты о чём мечтаешь?

— О тебе, — с готовностью ответил Максим. — Зачем спрашиваешь? У тебя какие-то сомнения?

— Максюха, я серьезно, — строгим голосом сказала Александра. — Все о чём-нибудь мечтают… ну, о таком, глобальном. О таком, чтобы был смысл в жизни.

— Чего о нём мечтать? — удивился Максим. — Смысл и так есть. Главное — это чтобы его не перепутать с бессмыслицей. А что это ты вдруг о смысле жизни? Концептуалист допёк?

— Допёк, — с тяжёлым вздохом сказала Александра. — Надо ещё название придумать, а я не поняла, о чём там речь. То есть — в чём смысл его жизни.

— Раз уж даже ты не поняла, значит, в его жизни нет никакого смысла. — Максим тоже тяжело вздохнул. — Шурёнок, ты не виновата. Сам дурак. Во! Так и назови: «Сам дурак». Очень концептуально. И выспись наконец, а то я уже волнуюсь.

— Спокойной ночи, дорогой, — манерным голосом сказала Александра. — Не волнуйся. Я прямо сейчас усну, вот прямо через секундочку. Только Славку дождусь. Она ещё с этой своей вечеринки не вернулась.

— Не жди, — посоветовал Максим. — Выпусти Моню на улицу, он её живо найдёт и приведёт.

— Какой ты умный! — восхитилась Александра. — Я так и сделаю. Всё, пойду Моню выпускать. Спокойной ночи.

— Да, я такой, я умный, — с гордостью подтвердил Максим. — И шубу красивую нашёл, и вообще…

— Особенно — вообще…

Александра отключилась и несколько минут валялась, неторопливо и с удовольствием размышляя о смысле и бессмысленности жизни, о Максиме, о его мечтах, о шубах, которые он будет искать для неё всю жизнь, несмотря на глобальное потепление, о Славке, которой, может быть, эти шубы ещё пригодятся, о том, что надо бы и вправду выпустить Моню на улицу, пусть заставит хозяйку соблюдать режим…

Но Моню выпускать не стала. Отправила Славке тоже очень содержательное сообщение: «?». Через минуту Славка позвонила и сразу закричала:

— Кося, ты почему не спишь?

— Максим Владимирович только что спросил меня о том же самом, — печально ответила Александра. — Я ему сказала, что жду тебя.

Славка обиделась:

— Вот всегда я виновата! Между прочим, я уже иду домой. Уже почти половину расстояния прошла. Уже через пять минут приду.

— Молодец, — обрадовалась Александра. — Ванну наливать?

— Лучше чайник поставь, — приказала Славка. — И супчик согрей. И салатик из холодильника вынь, пусть тоже чуточку согреется. Котлетки, наверное, все скормила Моне? Если не все — тоже погрей. С картошечкой. Я голодная, как собака.

Александра даже не очень удивилась, что Славка со званого ужина идёт голодная, как собака. Славка была обжорой — вся в Александру. Наверняка и там мела всё подряд, а придёт — и тут на ночь глядя устроит холодильнику разгрузочный день. Ну и хорошо. Александра тоже уже проголодалась, а ужинать в компании в сто раз вкуснее.

Через пять минут во дворе приветственно тявкнул Моня, и тут же в дом ввалилась Славка, на ходу крича, какая она голодная, какой Моня жирный, какая Кося бессовестная, что нажаловалась мужу на Славку, — всё без пауз. Устроилась за столом, стала стремительно мести то, что Александра успела выставить, одновременно раздражённо рассказывая:

— Кося, это просто кошмар! Готовили три дня, а наготовили знаешь чего? Тарталетки! Тонна тарталеток — и будь счастлив! Ещё канапе, но это ничем не отличается. И перепелиные яйца… такая гадость. Да ещё печёные. Пока пеклись — полопались, конечно. Вообще никакой нормальной еды, одни бутылки. Кося, вот ты про званые ужины всё знаешь. Скажи честно: на званых ужинах никогда не кормят? Кормить — это теперь не модно? Главное — двадцать человек назвали, да ещё пять человек своих, целая толпа, а на столе — одни бутерброды… то есть тарталетки. Хорошо, что я перед этим ужином пообедать успела. Лучше бы вообще не ходила. Они правда все козлы.

Славка была не только голодная, но и очень сердитая. Даже разгневанная. Какие-то несчастные бутерброды — то есть тарталетки — причиной такого гнева быть никак не могли.

— Славка, ты бы наконец прямо сказала, что там случилось-то, — предложила Александра. — Чего ты бесишься? С Леркой поссорилась? Или опять кто-нибудь что-нибудь наговорил? И пришла рано. Я думала, ты там до утра ужинать будешь. Рассказывай уже всё, не трепли мне нервы.

— Я же тебе уже всё рассказала: они все козлы! — Славка отодвинула тарелку, откинулась на спинку кресла и вдруг захохотала. Отсмеялась, опять помрачнела и горестно вздохнула. — Кося, ты ни за что не догадаешься, зачем они меня позвали. И зачем тебя звали. Чтобы мы нашли в Англии жениха для Леркиной матери. За соответствующее вознаграждение. Прикинь?

— Подожди, так ведь Леркина мать замужем, — удивилась Александра. — Или они с Леркиным отцом развелись?

— Разведутся, если импортный жених найдётся, — хмуро сказала Славка. — Это Леркин отец и придумал. Стратегический план: находится импортный жених, мать с отцом разводятся, мать выходит замуж, уезжает в Англию, там разводится с импортным мужем, потом они с отцом по второму кругу женятся, отец тоже переезжает в Англию. Потом, может, и Лерку туда перетащат. Это у них мечта такая — слинять в развитой капитализм и жить на пособие. Я ж говорю: козлы.

— Что-то о таких мечтах и планах я уже слышала, — пробормотала Александра. — Не оригинальный сюжет. Ну, ладно, а мы-то с тобой тут при чём?

— Ну, как же, — удивилась Славка её непонятливости. — Мать-то у меня замужем за англичанином. Они считают, что это ты её замуж выдала. Или Максим Владимирович, это всё равно. Я сказала, что ты ни при чём, ты даже против той Англии была, а Максим Владимирович целый месяц всё про этого Джона узнавал… только уже потом ты разрешила матери замуж выходить. И ещё они спрашивали, почему я сама замуж за англичанина не вышла. Нет, ну не козлы, а?

— Мне интересно, почему они решили мать замуж отдать, а не отца женить, — задумчиво сказала Александра. — Если уж Леркин отец сам эту идею родил, так пусть сам и женился бы.

— Да кто ж за него пойдёт? — удивилась Славка. — Ты его видела? Ну, вот. Да ещё бездельник просто патологический. К тому же, Леркина мать считает, что если он на заграничной тётке всё-таки сумеет жениться, так потом ни за что не развёдётся. И всё, и Леркина мать пролетает со своими мечтами.

— Ой, ладно, ну их, — сердито сказала Александра. — У меня уже интеллекта не хватает, чтобы постичь их высокие мечты. Целый день об этих мечтах читала, даже настроение испортилось. Ещё и на ночь глядя о том же говорить… Славка, не трогай посуду, ты спишь на ходу, завтра всё вымоем. Ночь на дворе, спать давно пора.

— Ага, — согласилась Славка. — А ты спать собираешься? Или опять читать будешь? Вот всё Максиму Владимировичу расскажу.

— Не рассказывай, — попросила Александра. — Я обязательно посплю, правда. Тем более что уже всё дочитала. Только название придумаю — и спать лягу.

— А про что роман? — без интереса спросила Славка. — Может, я название придумаю? Помнишь, я один раз придумала, просто так, от балды, а всем понравилось.

— Роман про… — Александра задумалась. — Ну, про человека, который мечтал уехать за границу, стать богатым, известным, счастливым… примерно об этом.

— Ну, и стал? — вяло поинтересовалась Славка.

— Вроде бы да, — неуверенно сказала Александра. — Вроде бы, он всё получил, о чём мечтал. Только теперь думает, что мечтал не об этом. С ума сходит.

— Классика жанра, — пренебрежительно сказала Славка. — Назови «За что боролись — на то и напоролись».

— Это грубо, — возразила Александра. — И потом: он те то, чтобы боролся, а… выбирал из возможных вариантов. Использовал шанс. А теперь страдает. Все мечты вроде бы сбылись, мечтать больше не о чем. Теперь он о морозах мечтает. Живёт в Калифорнии, а мечтает о морозах.

— О морозах? — изумилась Славка. — В Калифорнии? Оригинально. В Калифорнии морозов не бывает.

— Ну да, в том-то и дело, — не очень уверенно подтвердила Александра. — В том-то и дело, что не бывает. Мне кажется, он именно потому и мечтает. Прямо с ума сходит.

— Пострадать охота, а о чём — не знает, — понимающе сказала Славка с бабулиной интонацией. — Как же я таких типов не люблю, ты бы знала… Кося, не морочь голову, иди спать. Как только перестанешь об этом думать — так сразу само собой придумается. Всё, спокойной ночи.

Легко сказать — как только перестанешь думать!.. Александра валялась в темноте без сна и никак не могла перестать думать. Сначала вроде бы думала о названии к прочитанному, а потом оказалось, что думает совсем о другом. То есть, не совсем о другом, и даже — совсем не о другом, а о том же самом, что сегодня читала, но только не о том, что читала, а о том, что сама помнила из жизни. Вот так примерно. Прочитанное просто оказалось катализатором, который заставил вспоминать. Двадцать лет прошло! С ума сойти. За эти годы столько всего было, что проходной эпизод двадцатилетней давности спокойно можно было бы забыть. Александра никогда ничего не забывала, даже проходные эпизоды. Но делать из них главное событие жизни? Причину непреходящего сумасшествия? Всё-таки это очень странно, очень… неправильно. Ладно, сумасшедший — он и есть сумасшедший, наверное, такой литературный приём имеет право на существование, не надо отождествлять автора с его лирическим героем.

Лирический герой! За двадцать лет никого не сделать счастливым, хотя бы для того, чтобы стать, наконец, счастливым самому! И за Марка Львовича очень было обидно, и за ребят. Лирический герой! Несколько беглых упоминаний о тех, кто его двадцать лет назад буквально за уши тянул, сочувствуя и нелегкому детству, и вечной привязанности к маме, и недостатку образования, и даже отсутствию чувства юмора. Это всем им бедненький лирический герой обязан хотя бы тем, что удержался в кругу, где мог познакомиться с Лилией, дочерью влиятельного папы. И обо всех, кто, в конце концов, и определил шансы и возможности этого идиота, — два-три упоминания на всю книгу. На все двадцать лет. Всем им за эти годы доставалось по-разному, все они жили, как умели, но все они — жили. Конечно, время от времени кое-кого ностальгия тоже трепала — понятно же, мир был лучше, когда мы были молодыми. Но мы взрослеем, меняемся, и мир меняется. Так ведь надо хоть что-нибудь делать, чтобы мир менялся не в худшую сторону, как говорил Марк Львович. Если нет сил сделать мир лучше, так сделай хоть что-то хорошее для своих людей, для друзей, для любимых, для родных, — на это силы есть абсолютно у каждого человека. Законом природы предусмотрено. Законы природы нарушать нельзя, за нарушение своих законов природа наказывает жестоко и изобретательно. Например, сумасшествием. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит. И даже не жалко приговорённого.

Или жалко?

Жену его — вот кого жалко. И первую жену, эту Лилию, тоже жалко. И мать тоже очень жалко, мать, наверное, поняла, кого растила-растила, да и вырастила. Не без причины мать не захотела уезжать к сыну, даже в самые тяжёлые времена. Из тяжёлых времён в райскую землю Калифорнию — не захотела. Всех, кто оказался рядом с ним, но чужим, — жалко.

А его не жалко.

Александра еще немножко повалялась в темноте, потом нашарила выключатель настольной лампы, включила свет, открыла папку с вёрсткой и какое-то время смотрела на зачёркнутое название «Любовь пройдёт, когда придёт мороз». Вот ведь дурь… Что там предлагали Максим и Славка? «Сам дурак». По существу, но грубо. «За что боролись, на то и напоролись». Не по существу: никто ни за что не боролся и бороться не собирается. Лирический герой просто живёт в жаркой Калифорнии и ждёт морозов.

Александра нашарила на столике свою любимую ручку и старательно вывела над зачёркнутым названием: «В Калифорнии морозов не бывает».

Content

Волчок Ирина В Калифорнии морозов не бывает

Ирина Волчок В Калифорнии морозов не бывает

1. Утро

Глава 1

Глава 2

2. День

Глава 3

Глава 4

3. Вечер

Глава 5

Глава 6

4. Всё ещё вечер

Глава 7

Глава 8

5. Ночь