Ги де Мопассан

Зонтик

Камиллу Удино[1]

Госпожа Орейль была экономна. Она знала цену каждому су и давно обзавелась целым арсеналом суровых правил по части приумножения капитала. Прислуге ее, понятное дело, редко когда удавалось погреть руки на покупках, а г-н Орейль получал карманные деньги с превеликим трудом. Жили они в достатке, были бездетны, и все-таки расставание даже с одной монеткой превращалось для г-жи Орейль в подлинную пытку. Это было как рана в сердце, и всякий раз, когда ей предстоял серьезный расход, хотя бы неизбежный, она всю ночь ворочалась в постели.

Орейль без устали твердил жене:

— Перестань ты жаться: у нас и так больше, чем мы проживаем.

Она упорствовала:

— Мало ли что может случиться! А запас карман не трет.

Женщина она была лет сорока, маленькая, подвижная, опрятная, но уже морщинистая и почти всегда не в духе.

Муж то и дело сетовал на лишения, на которые она обрекает его. Особенно нестерпимы казались ему те, что задевали его самолюбие.

Только из угождения жене он не уходил с должности столоначальника в военном министерстве, увеличивая этим семейные доходы, так и не находившие применения.

Два года подряд он являлся в присутствие с латанным-перелатанным зонтиком, предметом постоянных насмешек сослуживцев. Наконец его так допекли, что он потребовал у жены новый. Та купила зонтик за восемь с половиной франков, модель, усиленно рекламируемую одним из универсальных магазинов. При виде этой дешевки, тысячами поступающей на парижский рынок, чиновники взялись за старое, и Орейлю стало совсем уж тошно от их зубоскальства. Зонтик оказался никуда не годен. Через три месяца он вышел из строя и сделался притчей во языцех всего министерства. О нем сложили даже песенку, с утра до вечера раздававшуюся во всех закоулках огромного здания.

Разъяренный Орейль приказал жене приобрести новый шелковый зонтик за двадцать франков и предъявить ему квитанцию.

Она истратила восемнадцать и, вручая мужу покупку, предупредила, вся красная от злости:

— Это тебе самое меньшее на пять лет.

Торжествующего Орейля встретили в канцелярии восторженно.

Вечером, когда он вернулся со службы, жена беспокойно глянула на зонтик и сказала:

— Не стягивай его резинкой — шелк протрется. И вообще будь поаккуратней: нового ты от меня не скоро дождешься.

Она взяла зонтик, отстегнула кнопку, расправила складки и обмерла: на самой середке виднелась крохотная круглая дырочка — след от горящей сигары.

— Это что такое? — выдавила она.

Муж, не поворачивая головы, спокойно осведомился:

— Что там еще? О чем ты?

Она с трудом — ее душил гнев — вымолвила:

— Ты... ты прожег свой... свой зонтик. Да ты... да ты с ума сошел! Разорить нас хочешь?

Он почувствовал, что бледнеет, и обернулся.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что ты прожег свой зонтик. На, полюбуйся!

И, ринувшись к мужу, словно с намерением прибить его, она в бешенстве сунула ему под нос прожженное место.

Потеряв от такого несчастья голову, Орейль залепетал:

— Это... Это... Да что же это такое? Ничего не понимаю. Клянусь тебе, я к нему лишний раз не притронулся. Не понимаю, как это вышло.

Голос ее сорвался на крик:

— Ручаюсь, ты на службе выделывал с ним бог знает что: вертел, раскрывал, показывал.

Он возражал:

— Я раскрыл его только однажды — хотел показать, какой он красивый. И это все, клянусь тебе!

Но она исступленно затопала ногами и закатила одну из тех семейных сцен, которые превращают домашний очаг в нечто более страшное для мирного человека, чем поле боя, где свищут пули.

Она зачинила дырочку лоскутком от старого зонтика другого цвета, и утром Орейль покорно поплелся в канцелярию с залатанной обновкой. Он спрятал зонтик в свой шкаф и весь день избегал думать о нем.

Но вечером, едва он вернулся домой, жена выхватила у него зонтик, раскрыла, осмотрела, и у нее перехватило дыхание: зонтик был изрешечен мелкими дырочками, явно прожжен — в него, видимо, выбили неостывший пепел из трубки. Он испорчен, безнадежно испорчен!

Госпожа Орейль, онемев от негодования, молча созерцала эту плачевную картину. Остолбеневший, перепуганный, подавленный муж тоже не сводил глаз с поврежденной вещи.

Затем супруги посмотрели друг на друга, затем Орейль потупился, затем в лицо ему полетел искалеченный зонтик, затем в припадке ярости жена вновь обрела голос и взорвалась:

— Ах, негодяй, негодяй! Ты нарочно все так подстроил! Но ты мне за это заплатишь! Останешься вовсе без зонтика!..

Сцена возобновилась. Раскрыть рот мужу удалось лишь через час после начала бури. Он клялся, что ничего не понимает, что сделать это могли только по злобе или из мести.

Выручил его звонок. Пришел приятель, приглашенный к обеду.

Госпожа Орейль поделилась с ним тем, что произошло. Покупка нового зонтика исключается — муж не получит никакого.

Приятель резонно возразил:

— Этак, сударыня, он испортит одежду, а ведь она стоит дороже.

Хозяйка, все еще взбешенная, отрезала:

— Вот и пусть берет тот, с которым я хожу на рынок. Нового, шелкового, я ему ни за что не куплю.

Тут уж взбунтовался Орейль:

— Тогда я лучше подам в отставку. С кухонным зонтиком я в министерстве не покажусь.

Приятель посоветовал:

— Отдайте его в перетяжку — это недорого.

Госпожа Орейль пришла в отчаяние.

— За перетяжку сдерут франков восемь, не меньше. Восемь да восемнадцать уже двадцать шесть. С ума сойти! Двадцать шесть франков за один зонтик! Нет, это безумие!

Приятеля, человека небогатого, осенило:

— А вы получите деньги с общества, где застрахована ваша движимость. Страховые компании возмещают ущерб от огня при условии, что несчастный случай произошел по месту жительства.

Его предложение сразу успокоило госпожу Орейль; подумав немного, она объявила мужу:

— Завтра, до службы, зайдешь в контору «Материнской заботы» — пусть осмотрят зонтик и выплатят страховку.

Орейля так и подбросило.

— Никогда! Подумаешь, восемнадцать франков пропало! От этого не умирают.

Утром он ушел в министерство с тростью. День, к счастью, выдался погожий.

Оставшись одна, г-жа Орейль никак не могла примириться с потерей восемнадцати франков. Зонтик лежал на обеденном столе, а она в нерешительности ходила вокруг.

Мысль о страховом обществе прочно засела у нее в голове, но вместе с тем ей страшно было подумать, какими насмешливыми взглядами там ее встретят: на людях она была робка, краснела по пустякам, терялась в разговорах с посторонними.

Однако г-жа Орейль болезненно, как оскорбление, переживала утрату восемнадцати франков. Тщетно она старалась не думать о них: воспоминание об этом убытке не оставляло ее в покое. Что же все-таки делать? Время идет, а она медлит.

Наконец внезапно, как всякий расхрабрившийся трус, она решилась:

— Пойду. Там видно будет.

Но сначала требовалось привести зонтик в состояние полной негодности, чтобы претензия выглядела обоснованной. Она взяла с камина спички и прожгла между спицами большую, с ладонь, дыру, а то, что осталось от шелка, аккуратно свернула и скрепила резинкой; потом надела шаль, шляпу и засеменила по направлению к улице Риволи, где помещалась страховая компания.

Чем меньше оставалось ей идти, тем медленней делались ее шаги. Что она скажет? Что ей ответят?

Она следила за номерами домов. Оставалось еще двадцать восемь. Тем лучше! Есть время подумать. Вдруг она вздрогнула. Вот и дверь с надписью золотыми буквами: «Материнская забота, Общество страхования от огня». Уже! Она боязливо и сконфуженно потопталась на месте, потом прошла мимо, потом возвратилась, потом еще раз прошла вперед и опять вернулась.

Наконец г-жа Орейль сказала себе: «Все равно ведь пойду. Так уж лучше не тянуть».

Но, войдя, почувствовала, как заколотилось у нее сердце.

Она очутилась в просторном помещении с окошечками по стенам, и в каждом виднелась голова служащего, скрытого за перегородкой.

Появился какой-то господин с бумагами. Г-жа Орейль остановилась и робко, как девочка, спросила:

— Извините, сударь, не скажете ли, где выдают возмещение за сгоревшие вещи?

Он отчеканил:

— Второй этаж налево. Отдел несчастных случаев.

Это название еще больше напугало ее. Ей захотелось убежать, не вступая в объяснения, и пропади все пропадом! Но восемнадцать франков... Мысль о такой сумме чуточку подбодрила ее, и она поднялась по лестнице, переводя дух на каждой ступеньке.

На втором этаже г-жа Орейль увидела дверь и постучалась. Громкий голос отозвался:

— Войдите.

Она вошла в большой кабинет, где стоя беседовали три важных господина с орденскими ленточками в петлицах.

Один осведомился:

— Чему обязан, сударыня?

Нужные слова вылетели у нее из головы; запинаясь, она пролепетала:

— Я... я... по поводу... по поводу несчастного случая.

Господин учтиво указал на стул.

— Благоволите присесть. Через минуту я к вашим услугам.

И, повернувшись к остальным, продолжал:

— Компания полагает, что ее обязательства перед вами не выходят за пределы четырехсот тысяч франков. Претензии же на дополнительные сто тысяч мы принять не можем. Кроме того, оценка...

Один из собеседников перебил:

— Довольно, сударь. Пусть решает суд. Нам остается только удалиться.

Они церемонно откланялись и вышли.

Ax, посмей она уйти вместе с ними, она бы это сделала, убежала, все бросила! Но разве так можно?

Господин вернулся и с поклоном спросил:

— Чем могу быть полезен, сударыня? Она насилу выдавила:

— Я... я... вот из-за этого.

Директор с неподдельным изумлением воззрился на протянутый ему предмет.

Госпожа Орейль дрожащей рукой пыталась отстегнуть резинку. После известных усилий ей это удалось, и ободранный остов зонтика неожиданно раскрылся.

Господин сочувственно вздохнул:

— Досталось ему, однако! Она нерешительно призналась:

— Он обошелся мне в двадцать франков. Господин удивился:

— Неужели так дорого?

— Да ведь зонтик-то был какой! Прошу вас удостовериться в его состоянии.

— Вижу, прекрасно вижу. Только я не совсем понимаю, в какой мере это касается меня.

Госпожа Орейль забеспокоилась: может быть, это общество не платит страховку за мелкие предметы? И она пояснила:

— Но... но он же сгорел.

Господин согласился:

— Вижу.

Она сидела, разинув рот, не зная, что сказать. Потом спохватилась и торопливо добавила:

— Моя фамилия Орейль. Мы с мужем застрахованы в «Материнской заботе», вот я и пришла за возмещением убытков. — И, опасаясь, что ей окончательно откажут, поспешила оговориться: — Я прошу только, чтобы вы отдали его в перетяжку.

Директор растерялся.

— Но, сударыня... Мы не торгуем зонтиками. Компания не может заниматься подобным ремонтом.

Маленькая женщина почувствовала, что вновь обретает уверенность в себе. Предстоит борьба? Что ж, поборемся. Робость ее как рукой сняло. Она предложила:

— Тогда лишь оплатите мне перетяжку. В мастерскую я снесу сама.

Господин смутился еще больше.

— Но, сударыня, это же пустяк! К нам не обращаются по поводу столь ничтожных убытков. Согласитесь, что мы не можем возмещать стоимость носовых платков, перчаток, швабр, домашних туфель и прочих мелочей, которые повседневно рискуют пострадать от огня.

Госпожа Орейль побагровела от злости.

— Послушайте, сударь, когда в декабре у нас загорелась сажа в трубе, мы понесли убытки франков на пятьсот, самое меньшее. Однако господин Орейль ничего не потребовал с вашей компании; теперь она, по всей справедливости, обязана уплатить за мой зонтик.

Догадавшись, что она лжет, директор улыбнулся.

— Вы не находите странным, сударыня, что господин Орейль, который не потребовал возмещения убытка в пятьсот франков, претендует на пять-шесть для перетяжки зонтика?

Нимало не смутившись, она отпарировала:

— Прошу прощения, сударь, убыток в пятьсот франков бил по карману господина Орейля, потеря же восемнадцати чувствительна для кошелька госпожи Орейль, а это не одно и то же.

Он сообразил, что от нее не отвяжешься, что лучше уступить, чем терять целый день, и попросил:

— В таком случае не сочтите за труд описать, как произошел несчастный случай.

Почуяв победу, она вошла в подробности:

— Понимаете, сударь: у меня в прихожей стоит такая бронзовая штука подставка для тростей и зонтов. На днях прихожу я домой и ставлю туда вот этот. А надо вам сказать, сверху там висит полочка для свечи и спичек. Я протягиваю руку, беру четыре спички. Чиркаю одной — не горит. Чиркаю второй — сразу тухнет. Чиркаю третьей — та же история.

Директор перебил ее — ему захотелось съязвить:

— Спички были, наверно, с акцизной наценкой? Она не поняла и продолжала:

— Очень возможно. Во всяком случае, четвертая загорелась, я зажгла свечу, ушла к себе и прилегла. Через четверть часа мне показалось, что пахнет паленым. А я до смерти боюсь пожара. Если уж он случится у нас, то не по моей вине. Я на этот счет сама не своя, особенно с тех пор, как у нас загорелась сажа в трубе — я же вам рассказывала. Так вот, я, разумеется, встаю, выхожу, все осматриваю, обнюхиваю, как ищейка, каждый закоулок и замечаю, что тлеет мой зонтик. Вероятно, в него упала спичка. Сами видите, что с ним.

Директор покорился своей участи. Он спросил:

— Во сколько вы оцениваете ущерб?

Она мялась, не решаясь назвать цифру. Потом, чтобы не выглядеть мелочной, опять предложила:

— Отдайте его в перетяжку сами. Я вам доверяю.

Он отказался:

— Нет, сударыня, не могу. Скажите, сколько вы требуете.

— Но... Пожалуй... Мм-м... Нет, сударь, я не хочу наживаться на вас. Сделаем так: я отнесу зонтик в мастерскую, попрошу обтянуть его хорошим, прочным шелком и представлю вам счет. Вы согласны?

— Вполне, сударыня. Отлично. Вот записка в кассу — там оплатят ваши расходы.

Он протянул бумажку, г-жа Орейль схватила ее, поднялась и вышла, рассыпаясь в благодарностях и спеша убраться, пока директор не передумал.

Теперь она весело шагала по улице, присматривая зонтичную мастерскую пошикарней. Наконец выбрала достаточно богатое с виду заведение, вошла и твердым голосом распорядилась:

— Обтяните этот зонтик хорошим, очень хорошим шелком. Самым лучшим, какой у вас есть. За ценой я не постою.

Примечания

Напечатано в "Голуа" 10 февраля 1884 года.

1

Камилл Удино — французский художник и литератор, один из лучших друзей Мопассана.

Content

Ги де Мопассан
Зонтик

Примечания