Кэтрин Стоун

От сердца к сердцу

Часть первая

Глава 1

Саутгемптон, Лонг-Айленд, Нью-Йорк Июнь 1989 года

Появление Пейдж Спенсер в дверях «Азалия-рум» привлекло всеобщее внимание: замолкнув на полуслове, посетители клуба вопросительно смотрели на нее.

Что привлекло Пейдж в элегантный ресторан саутгемптонского клуба в столь ранний час, да еще в понедельник? В субботу вечером – другое дело. Пейдж непременно будет здесь в качестве хозяйки благотворительного обеда, устраиваемого какой-нибудь знаменитостью, или вернисажа в пользу Музея искусств, возможно, пышного приема в честь дирижера симфонического оркестра. Но в будний день, в такое время?!

Или здесь оказалась важная персона, и Пейдж выкроила время из своего перегруженного делами расписания и пришла в клуб на изысканный ленч?

Пейдж Барклай Спенсер была неким блистательным символом нового поколения женщин – не только женской половины Саутгемптона, хотя, по правде говоря, она была одной из ее представительниц, чем Саутгемптон гордился, – но вообще всех женщин. Пейдж так искусно справлялась с ролями жены, матери, элегантной и суперпопулярной светской дамы, покровительницы искусств и преуспевающего манхэттенского архитектора, что, казалось, исполнение всех этих ролей не требовало от нее особого труда.

Однако всем было известно, каких огромных усилий ей стоило успешно играть. Поэтому, естественно, жизнь этой женщины была подчинена строжайшей дисциплине. К примеру, дамы, завсегдатаи «Азалия-рум», ни разу не видели, чтобы Пейдж просто проводила время или обедала в клубе. Пока Аманда была в школе, Пейдж предпочитала работать в тиши своего кабинета в Сомерсете. Там она создавала проекты элегантных зданий, которые удачно вписывались в сверкающие великолепием кварталы Манхэттена. Проекты Пейдж заслуженно считались истинными произведениями искусства. И Чейз Эндрюс воплощал ее идеи в жизнь, возводя красивейшие и удобнейшие здания.

Итак, Пейдж, возможно, необходимо встретиться сегодня днем с Чейзом? В таком случае можно предположить, что обед они начнут с бутылочки шампанского. Разлив шипучую и искрящуюся жидкость по бокалам из тончайшего хрусталя, они чокнутся за успех будущего предприятия. Пейдж Спенсер, выдающийся архитектор, и Чейз Эндрюс, на удивление удачливый и популярный бизнесмен-строитель, встречаются за обеденным столом в «Азалия-рум» саутгемптонского клуба. Как интересно! Это событие может таить в себе совершенно неожиданный поворот… Не исключено даже, что к ним присоединится и жена Чейза, известный хирург-кардиолог Дайана Шеферд.

Впрочем, если Пейдж будет обедать в клубе в одиночестве, то этот факт еще больше всех заинтригует, вызовет еще больший интерес к этой исключительной женщине. Конечно, она могла прийти в «Азалия-рум», просто чтобы за ленчем отдохнуть от повседневных забот. Женщина с ее талантом может появиться здесь, чтобы почерпнуть вдохновение, наслаждаясь видом роскошных садов клуба или любуясь обласканным теплым ветром морем.

Однако эта непредсказуемая женщина вполне могла собрать золотистые волосы в аккуратный пучок, искусно подкрасить небесно-голубые глаза, добавить бледно-розового блеска губам и облечь свою стройную фигурку в изящное платье из шелка цвета морской лазури. И все это – только для себя, можно сказать, ради праздника Пейдж.

И все же ясно одно – какие бы причины ни привели известного архитектора в «Азалия-рум», появление Пейдж всегда вызывало любопытство. И в этом была вся она.

Пейдж услышала, как внезапно наступила тишина, увидела устремленные на себя любопытные и удивленные взоры. Быстро взглянув на столик у окна, Пейдж убедилась, что Джулия еще не пришла. Поэтому она стала медленно прохаживаться между столиками, здороваясь с каждой женщиной по имени и приветливо улыбаясь гостьям клуба, то есть взялась за привычные обязанности хозяйки «Азалия-рум».

Заняв наконец место, Пейдж отпила глоток сухого мартини и выглянула в окно, наслаждаясь восхитительным июньским днем. Сады, раскинувшиеся вокруг клуба, пестрели нежным многоцветьем азалий, роз и сирени. На некотором расстоянии от здания под ясным голубым небом сверкал на солнце залив Пеконик-Бей. Июнь еще только-только начался, и яркое солнце, казалось, сулило очень теплое лето.

День стоял великолепный – светлый, какой-то весь золотистый, под стать тому ощущению тепла и счастья, которое испытывала Пейдж не только сегодня, а, пожалуй, всегда.

«У меня все хорошо, – думала Пейдж. – Мне сорок два года, я счастлива и всем довольна…»

Легкая улыбка тронула ее губы при воспоминании о прошлом. Тогда при мысли о том, что она может быть чем-то довольна, Пейдж раздражалась, считая безмятежную жизнь чем-то недостойным. Пейдж была шестидесятником, рядовым борьбы женщин за право быть тем, кем они хотели. Они отстаивали право мечтать и воплощать в жизнь самые невероятные свои стремления. Да, Пейдж вступила в эту борьбу рядовым и отважно участвовала в каждом значительном сражении. Зато теперь она стала генералом. Героиня-победительница, она добилась многого, получив даже то, о чем раньше не смела и мечтать. И с этих пор довольство стало ее чудесным союзником, символизирующим счастье и радость. Как и возраст, к которому прежде относилась крайне негативно. Зато теперь ее сорок два только радовали Пейдж. Еще никогда она не чувствовала себя моложе, красивее, никогда не была так полна творческих сил.

Родившись в Саутгемптоне в семействе Барклаев, Пейдж унаследовала не только голубую кровь и безупречную родословную, но и огромное богатство. В пятнадцать лет Пейдж неожиданно решила стать архитектором, обуреваемая при этом грандиозными амбициями. Художница по натуре, она хотела проектировать и строить элегантные здания и другие сооружения из камня, устремленные ввысь.

Закончив Йельский университет, Пейдж переехала на Манхэттен. Первые годы ей приходилось нелегко, но вера в собственный талант помогала ей. Медленно, но верно ее стильные, выполненные с изысканным вкусом проекты стали привлекать к себе внимание.

Как-то раз работы молодого архитектора заметил Эдмунд Спенсер. Эдмунд был блестящим бескомпромиссным адвокатом с Мэдисон-авеню. Он хотел сделать что-нибудь эдакое со своим чердаком, открытым всем ветрам. И Пейдж удалось превратить мрачный угол в настоящее произведение искусства. А потом, сидя поздними вечерами в уютных креслах на этом самом чердаке, попивая вино и обсуждая очередные проекты Пейдж, они как-то незаметно полюбили друг друга.

Пейдж и Эдмунд составили отличную пару. Вооружившись энергией, талантом, мечтами, а теперь уже и любовью, они вдвоем ринулись на завоевание Манхэттена. И Манхэттен им покорился. В то время как «Спенсер и Куин» стала одной из наиболее уважаемых и процветающих фирм Нью-Йорка, великолепные архитектурные работы Пейдж, исполняемые сначала робкими, а потом все более уверенными мазками на пестром мольберте Манхэттена, заняли свое место в городском пейзаже.

Но десятью годами позже Пейдж с Эдмундом оставили Манхэттен, предпочтя его шумную суету размеренности провинциальной жизни в Саутгемптоне. Решение уехать супруги приняли легко, если учесть тривиальную причину, толкнувшую их на это. Удивительно, но Пейдж с Эдмундом почти одновременно услышали внутри бой биологических часов: оба захотели иметь ребенка. Это было так просто, так желанно и так удивительно. Каждый из них верил, что любви более сильной и глубокой, чем та, которую они испытывали друг к другу, не существует. А с появлением на свет их драгоценной Аманды оба узнали о любви еще очень многое. Приоритеты в их жизни мгновенно поменялись: Аманда стала самым главным, все остальное – второстепенным.

Эдмунд каждый день ездил в город на работу, Пейдж оставалась в Сомерсете, неспешно создавая очередные проекты, хотя и тратила основную часть времени на Аманду. Находясь дома, с ребенком, устав от постоянной борьбы за свое место в жизни, Пейдж постепенно успокоилась, но, как доброе вино, от возраста обретающее крепость, становилась все более зрелой.

Вольно, солдат!

Пейдж позволила себе расслабиться, хотя ее жизнь была более наполненной, чем когда-либо прежде. Она была занята разработкой проектов великолепных зданий, сотрудничала со многими специалистами, но в конце концов остановила свой выбор на Чейзе. Именно он разделял ее пристрастие к классической элегантности. Пейдж была архитектором и талантливым скульптором, об этом она и мечтала. Одновременно она была любящей и любимой женой и матерью – вот об этом она и не осмеливалась мечтать.

Но и это состоялось.

Итак, сейчас Пейдж жила в довольстве и была счастлива…

И вдруг монотонный гомон голосов, под который так хорошо думалось, внезапно смолк: у дам перехватило дыхание при виде еще одной безупречно одетой красавицы, на мгновение задержавшейся под арочным сводом дверей. Однако на сей раз глаза любопытных не выражали восхищения, а губы не растягивались в приветливой улыбке, как это было при появлении Пейдж. Присутствующие явно были в недоумении, о чем говорили их возмущенные взоры.

Что делала здесь Джулия Лоуренс? С кем могла назначить встречу в этом месте? Ну разумеется, с Джеффри. Однако этого поразительно красивого и удивительно популярного человека поблизости не было. Естественно, сейчас он должен находиться в телестудии Манхэттена, готовя очередную вечернюю передачу. Так кто же еще в Саутгемптоне, кроме Джеффри, может составить ей компанию во время обеда?

Ответ нашелся быстро и буквально поразил всех, когда лавандового оттенка глаза Джулии отыскали наконец Пейдж. Итак, Джулия встречалась в «Азалия-рум» с Пейдж! Получив интересующий их ответ, дамы принялись строить догадки, задаваясь все новыми и новыми вопросами. Почему? Зачем? С чего это вдруг Пейдж решила пообедать с этой Джулией?

По правде говоря, можно отыскать причины, вынуждавшие Пейдж встретиться с Джулией. Все завсегдатаи клуба были вынуждены делать это. Имя Джеффри Лоуренса обычно стояло в самом начале списков гостей каждого приема в Саутгемптоне. Джеффри и Джулию приглашали всегда и всюду. Впрочем, приглашения эти они принимали крайне редко, однако звать в гости супругов от этого не перестали: даже короткое появление Джеффри сулило вечеру безусловный успех. Так же как появление Джулии могло испортить любой званый обед.

Однако у Пейдж были и личные причины встречаться с Джулией: их дочери Мерри Лоуренс и Аманда Спенсер были лучшими подругами. Именно из-за дружбы девочек Пейдж была вынуждена поддерживать отношения с Джулией. Но ведь дела, касающиеся детей, вполне можно обсуждать и по телефону. И ни к чему Пейдж встречаться с Джулией непременно за обедом в клубе, словно она одобряла Джулию, любила ее. Да что там – будто они были подругами…

Между тем Пейдж улыбалась Джулии приветливой и доброжелательной улыбкой. Пейдж улыбалась и в то же время внутренне негодовала, наблюдая, с каким неодобрением смотрят завсегдатаи клуба на пробиравшуюся между столиками Джулию. Со своей стороны, Джулия тоже робко улыбнулась гостям «Азалия-рум», но ответом ей было лишь ледяное молчание, едва скрываемое презрение.

Приблизившись к Пейдж, Джулия грациозно помахала ей рукой и опустила глаза, словно стесняясь своей красоты и привлекательности.

Джулию все еще не принимало общество Саутгемптона. Пейдж просто не могла этого понять. Будучи хозяйкой самых грандиозных приемов в Саутгемптоне, Пейдж, постоянно занятая делами, не была в курсе светских сплетен. Всевозможные слухи не доходили до ее ушей, и она могла лишь догадываться о причинах неприязненного отношения общества к Джулии. Причины эти, по мнению Пейдж, не имели отношения к здравому смыслу и основывались лишь на эмоциях, страстях и страхе.

Дело в том, что в глубине души каждая из дам, присутствовавших в «Азалия-рум», была уверена – стоит только Джулии пожелать, и она отберет у них все.

Когда Джулия шесть лет назад появилась в Саутгемптоне, ей было всего двадцать. К тому времени когда она переехала в Бельведер к Мередит Кэбот, бабушке Джеффри, она уже три с половиной года как стала супругой тридцатилетнего Джеффри, и у них была трехлетняя дочь. Однако задолго до приезда Джулии в Саутгемптон там о ней и ее прегрешениях знали многие. И знали потому, что о них поведала миру мать Джеффри, Виктория Лоуренс, обитавшая в особняке Бикон-Хилл в Бостоне. Виктория жила в Бостоне уже тридцать лет, но ее влияние, ее длинные руки все еще тянулись к Саутгемптону, где эта женщина провела свое детство.

У Джулии подкачала родословная – вот что сообщила Виктория своим саутгемптонским подругам. Кровь Джулии не была голубой, нет, она была очень красной и очень, очень горячей. Джулия соблазнила Джеффри и вынудила его жениться на себе из-за ребенка. «Ребенка…» – зловеще шептала Виктория, словно если бы она произнесла это слово громко, то могла бы навредить девочке. Не имея на то никаких оснований, Виктория утверждала, что Джулия – просто лгунья и что ребенок-то вовсе не от Джеффри. Сначала, мол, Джулия обманула Джеффри, а потом – Мередит Кэбот, уважаемую и любимую всеми саутгемптонцами старушку.

Джулия с ребенком жила у бабушки в Бельведере целых четыре года, пока Джеффри служил корреспондентом на Ближнем Востоке. И за то время, что Джеффри рисковал жизнью в Бейруте, Каире, Дамаске и Триполи, Джулия сумела очаровать бабушку. Какими-то неведомыми путями она убедила Мередит Кэбот научить ее, как должна вести себя истинная леди, жена аристократа, каким был Джеффри. На Ближнем Востоке Джеффри не раз бывал в опасных переделках, но вернулся победителем, оторвав у судьбы жирный кусок. Он стал телеведущим. Но эти годы принесли удачу и Джулии. Ее победой, ее главным трофеем стал Бельведер, потому что перед смертью бабушка завещала великолепное поместье именно ей.

Виктория продолжала убеждать своих друзей в том, что ее невестка – недобропорядочная соблазнительница. Однако друзья Виктории, принадлежавшие к старшему поколению, никого не допускали в свое элитарное общество. А потому большинство саутгемптонцев понятия не имели о неблаговидных поступках Джулии, нанесших урон престижу семейства Кэбот. Им оставалось судить о Джулии лишь по собственным наблюдениям, а объектом этих наблюдений являлась лишь сама Джулия. Эта женщина отличалась от них, а значит, от нее исходила явная угроза.

Джулия никогда не носила мехов. Единственными и постоянными украшениями служили ей элегантное колечко с бриллиантами, подаренное Джеффри на свадьбу, и серьги с сапфирами и бриллиантами, оставленные ей бабушкой. До возвращения Джеффри с Ближнего Востока Джулия одевалась очень скромно – в сшитые своими руками наряды. Потом появилась необходимость соответствовать знаменитому мужу, и Джулия стала носить более дорогие туалеты. Но они все же отличались от тех, что предпочитали все дамы городка. Да, ее одежда была стильной, но это не были коллекционные вещи от Диора, Сен-Лорана, Живанши или Шанель. Иногда Джулия появлялась в роскошных шелковых с блестками платьях – со вкусом перешитых ею нарядах бабушки.

Но было еще кое-что. Джулия перестроила Бельведер и сделала из него картинку без помощи де Сантиса, Буатты или Хедлея. Джулия сама готовила, ухаживала за садом и убирала. Ни на день, ни на неделю не хотела она уезжать на курорт. Она вообще не желала никуда уезжать и не испытывала необходимости отдохнуть от дочери и мужа. Джулия постоянно находилась в Саутгемптоне и своими руками создала удобный и счастливый семейный очаг для Джеффри и Мерри.

Неужели эта любовь к домашнему очагу и была ее главным прегрешением? Впрочем, стоило ли ломать общепринятые традиции богатых? Неужто Джулия не могла стать суперженой и суперматерью, не вызывая недоумения и недовольства и не чувствуя на себе осуждающих взглядов дам из общества?

Конечно, могла! Если бы только…

Если бы только не была такой молодой – всего двадцать шесть лет! – и такой красивой! Если бы ее прекрасные лавандовые глаза, темные блестящие волосы, нежная бархатная кожа и тихий мелодичный голос не привлекали бы так детей и не манили бы мужчин!

А детей всегда ждали в Бельведере. Всех! Джулия превратила большой особняк в сказочный замок, наполненный ароматом домашнего печенья и согретый пылающим в каминах огнем. Как зачарованные, слушали малыши выдуманные ею волшебные истории. Дети стремились попасть в Бельведер каждый выходной. Самые робкие из них забывали о своей робости, забияки вели себя смирно под приветливым взором добрых лавандовых глаз. Все дышало в этом доме миром и покоем.

Однако существовала еще одна угроза, куда более страшная, чем детское обожание. Мужчины, мужья – все они хотели ее!

От этой женщины исходили необъяснимые импульсы – она казалась чувственной и ранимой, робкой и страстной одновременно; каждый мужчина хотел бы защитить ее, завоевать ее – и праздновать победу!

При виде Джулии в глазах мужчин загорался голодный огонь, а потом в постелях со своими женами они пытались удовлетворить этот нестерпимый голод, искали и не находили удовлетворения в их объятиях.

Джулию считали тигрицей. До времени ее клыки и когти были скрыты, но если она решится, если только захочет, то в мгновение ока уничтожит все традиции привилегированного класса, настроит детей против родителей и, что самое страшное, переманит страдающих по ней чужих мужей.

«Вовсе никакая она не тигрица», – думала Пейдж, наблюдавшая, как Джулия пробирается к ее столику. Обыкновенная молодая женщина, которая стремится создать уютное гнездышко для любимого мужчины и своего ребенка.

И ей это удается! Недоброжелатели судачили, что Джулия, мол, провела большую подготовительную работу, завоевав сердца местных ребятишек и внимание мужчин. И теперь, как они считают, вышла на тропу войны. Однако Пейдж придерживалась своего мнения. Ей было известно, что Джулия сомневается даже в правильности своего поведения с Мерри и Джеффри. Джулия боролась что было сил с предвзятостью к ней местного общества. Но эта женщина оставалась незваной незнакомкой, и потомки основателей Соединенных Штатов не приняли ее, осуждали и относились к ней с недоверием и подозрительностью.

– Здравствуй, Пейдж, – прошептала Джулия, преодолев ледяную пустыню «Азалия-рум».

– Привет, Джулия, – улыбнулась ей в ответ Пейдж. – Добро пожаловать.

– Прости, что опоздала.

– Все в порядке. – Пейдж понимала, почему Джулия, обычно такая пунктуальная, опоздала сегодня: она не хотела оказаться в одиночестве, придя раньше Пейдж в «Азалия-рум».

Гнев охватил все существо Пейдж – такое состояние она испытывала всякий раз, когда сталкивалась с вопиющей несправедливостью. В ней все еще жил бескомпромиссный боец, готовый в любую минуту встать на защиту всего подлинного, стоящего. А кто же сейчас больше всех нуждался в защите, как не ее милая подруга Джулия, к которой все с самого начала отнеслись так враждебно?

Пейдж хотелось во что бы то ни стало исправить ситуацию. Если понадобится, она готова провести необходимую беседу с каждой женщиной из тех, кто присутствует сейчас в «Азалия-рум», вообще поговорить о Джулии с любой жительницей Саутгемптона. Пейдж знала этих женщин, любила их и понимала, что на самом-то деле по своей сути все они хорошие и добрые, только заблуждаются.

«А вы бывали у Джулии в Бельведере, когда бабушка еще была жива?» – спросит она у каждой из них. Пейдж точно знала, что никто не навещал ее приятельницу. Никто, кроме нее самой. Пейдж частенько бывала у Джулии, потому что поместья Бельведер и Сомерсет находились по соседству. Но главное, потому что до нее доходили кое-какие сплетни, и она беспокоилась за бабушку. И наконец, в Бельведере жила маленькая девочка такого же возраста, как ее Аманда. Да и вообще Пейдж была такой – хотела все видеть своими глазами. Поэтому она сразу поняла, что злобные наговоры Виктории Лоуренс далеки от истины. В Бельведере царила любовь; не было там ни предательства, ни обольщения, ни обмана.

Пейдж могла легко развеять миф об охотнице за чужим состоянием. Но вот все остальное… Как разубедить их, что Джулия не стремится соблазнить их мужей? Это уже труднее.

«Вы когда-нибудь видели, как Джулия пытается обольстить вашего мужа?» – могла бы спросить Пейдж, потому что знала: единственным ответом на этот вопрос будет – «нет». Джулия не пыталась соблазнять или очаровывать кого-либо. Она хотела быть любимой только одним человеком – Джеффри. На вечерах, где о ней так зло сплетничали, Джулия не сводила с мужа своих лавандовых глаз, отправляя ему только им одним понятные послания. Она не ставила перед собой цель привлекать внимание мужчин, но именно так происходило помимо ее воли. Когда Джулия входила в комнату, все замирали как зачарованные. Она не была в этом виновата, все случалось как-то само собой.

Возможно, женщины Саутгемптона и согласятся с доводами Пейдж, но от этого их боль, обида и страх не уменьшатся. Глядя прямо в глаза Пейдж, они могут спросить у нее: «А как бы ты себя чувствовала, если бы твоя дочь Аманда предпочла ее общество твоему? Что бы ты ощутила, Пейдж, если бы твой Эдмунд захотел ее?»

Как бы она себя вела в такой ситуации? Что бы там Эдмунд ни почувствовал (а что-то, несомненно, было, когда он впервые увидел Джулию), ему быстро удалось справиться с собой и больше никогда не вспоминать о минутной слабости. И теперь при виде Джулии глаза Эдмунда наполняются теплом и восхищением, но не страстью.

Что, если бы Эдмунд все-таки не сумел победить в себе влечение к этой женщине? Что, если Аманда чувстовала бы себя счастливее в Бельведере, чем дома? Была бы Пейдж столь же спокойна? Или она сама превратилась бы в разъяренную тигрицу, готовую защитить свое логово?

Однако Пейдж была совершенно уверена, что Джулия не пыталась уводить чужих детей и соблазнять чужих мужей. И тем не менее существовала какая-то магия Джулии. Представление о ней как о женщине опасной опровергнуть почти невозможно. Доводы разума здесь были бессильны.

Конечно, Пейдж могла вступить в битву за Джулию. Она способна была растопить ледяные взгляды окружающих, но такая победа ничего бы не изменила. Никто не станет все равно дружить с Джулией. Впрочем, Пейдж знала, что Джулия и не ищет друзей в Саутгемптоне. Круга ее любви и дружбы, который составляли Джеффри, Мерри, Пейдж, Эдмунд и Аманда, ей вполне хватало. Большего ей и не нужно.

Вольно, солдат! Не форсируй эту битву принципов. Саму Джулию не волнует, любят ее или боятся, приветствуют или осуждают. У нее другие проблемы, другие чаяния.

– Ну, Джулия, сколько раз за это утро ты слышала фразу: «уроки верховой езды» – до момента, когда Мерри ушла в школу? – улыбнулась Пейдж, продолжая беседу.

Этот вопрос заинтересовал Джулию куда больше, чем все многозначительные холодные взгляды, которыми награждали ее посетительницы «Азалия-рум».

– Миллион триллионов, – усмехнулась Джулия, назвав любимое число Мерри и Аманды. Ее лицо осветила теплая улыбка при воспоминании о том, как ее дочь носилась по дому и без конца говорила о лошадях. – Мне кажется, девочки и в самом деле решили за лето хорошо научиться ездить верхом.

– Знаю. Но кажется, уроки в школе верховой езды уже начались. Девочкам придется заниматься по пять раз в неделю. Что думаешь по этому поводу, Джулия?

Пейдж и Джулия должны принять совместное решение, потому что их дочери были лучшими подругами. Впрочем, Пейдж с Эдмундом уже все решили. Разумеется, Аманда могла брать уроки верховой езды.

Это, конечно, немного тревожило Пейдж, как и любое начинание в жизни Аманды. Но Пейдж понимала, что некоторый риск – дело обычное для любой матери. Однако с Джулией все обстояло иначе. Казалось, ей труднее принять решение. Как будто Мерри не ее дочь, а чей-то драгоценный ребенок, ответственность за которого возложили на нее, и она должна беречь девочку до тех пор, пока настоящая мать не придет за ней.

Прежде чем согласиться на что-либо, Джулия собирала о неизвестном ей предмете все данные. Потом тщательно взвешивала все «за» и «против», сопоставляя известное и неизвестное. Для Джулии в этом конкретном деле было больше неизвестного. Ее собственное детство так отличалось от детства Мерри – там не было ни роскоши, ни богатства. Плавание, парусный спорт, коньки, верховая езда – все это было неведомо Джулии, а потому пугало ее.

Каждое решение давалось Джулии с трудом, тем более что принимать его приходилось самой: Джеффри не участвовал в обсуждении ежедневных дел дочери. Правда, Пейдж пыталась тактично помочь приятельнице, но никогда ни к чему не подталкивала, никогда не говорила: «Поверь мне, Джулия. Я на шестнадцать лет тебя старше. И знаю, что все будет хорошо». Что и говорить, у Пейдж было куда больше жизненного опыта, которым она вполне могла поделиться с Джулией. Однако как матери девятилетних дочерей они были равны.

– Так мы встречаемся с инструктором по верховой езде в половине второго? – ответила Джулия вопросом на вопрос Пейдж.

Она пока не приняла окончательного решения, потому что намеревалась собрать еще кое-какие сведения. Решающей могла стать встреча с инструктором, который будет учить их девочек. Вот после этой встречи она перестанет сомневаться.

– Да, в час тридцать, – кивнула Пейдж. – Владелец клуба придирчиво подбирает сотрудников, а этого инструктора он очень хвалил. – Спокойная уверенность Пейдж не уменьшила тревоги в глазах Джулии. И тогда Пейдж весело предложила: – Хочешь, поедем в конюшню прямо сейчас? Может, инструктор свободен. А если занят, у нас будет время осмотреться, дожидаясь половины второго.

– Тебе самой-то хочется ехать туда так рано, Пейдж?

– А почему бы нет? К тому же, Джулия, мы сможем перекусить в Сомерсете на террасе, – предложила Пейдж.

Глава 2

Высокие каблучки женских туфелек громко стучали по булыжникам конюшенного двора. Сейчас здесь было совсем тихо, но уже на следующей неделе у конюшен зазвучат детские голоса и по двору зацокают копыта лошадей. Откуда-то издалека до ушей Пейдж и Джулии доносились тихое ржание, плеск воды и шуршание сена – верный знак того, что конюхи трудятся в стойлах, ухаживая за дорогими лошадьми.

Миновав пустынный двор, женщины подошли к конторе. Инструктор был там. Сидя за столом, он изучал тетрадку в кожаном переплете с расписанием уроков. На стук каблучков, так отличающийся от привычного топота сапог для верховой езды, инструктор поднял голову и встал, когда женщины приблизились.

Стало быть, это и есть тот самый инструктор, которого так придирчиво выбирал хозяин конюшни. Пейдж ожидала, что у этого наставника по крайней мере будет аккуратная прическа. На его бриджах для верховой езды цвета слоновой кости не должно быть ни пятнышка, голубой свитер поразит своей свежестью и, наконец, высокие кожаные сапоги будут блестеть как зеркало. Раньше, думая об инструкторе, она представляла себе совершенно другого человека – этакого добродушного провинциального господина лет шестидесяти, который, возможно, говорит с легким британским акцентом.

Этому же мужчине было лет тридцать. На нем были джинсовая рубаха с закатанными до локтей рукавами, потертые джинсы и видавшие виды ковбойские сапоги. Его костюм более подходил для родео, а не для благородной охоты на лис. Глядя на этого человека, можно было подумать, что он привык объезжать мустангов, а не лошадей благородных кровей. Подобное пижонство могло приветствоваться где-нибудь на ранчо, но не среди элегантных завсегдатаев саутгемптонского клуба.

Его одежда была мятой и грязной. А сам он? Он был красив, даже очень: взъерошенные темные волосы, серо-зеленые пытливые глаза, бесстрашно глядевшие на собеседника. В длинном сухопаром теле угадывалась могучая сила, которую этот человек, однако, тщательно сдерживал. Весь – словно сжатая тугая пружина, готовая в любой момент распрямиться.

Он напоминает пантеру, решила Пейдж. Дикую, сильную, необузданную. А ведь у пантер глаза именно такого цвета. Серо-зеленого – гранит и лес, изумруд и сталь… Неистовый зимний шторм, рвущий волны Атлантики…

Глаза пантеры, встретившись в ее взглядом, были вежливы и загадочны, но Пейдж мгновенно поняла, что эти глаза могут и соблазнить. Она представила, что этот мужчина, как и Джулия, может зажечь дикую страсть. Однако в отличие от Джулии он отлично знал о своей сексуальности и понимал, какое действие она и его серо-зеленые глаза оказывают на женщин.

– Добрый день! Чем могу помочь?

Его голос удивил Пейдж еще больше. Это не был грубый голос ковбоя. Он произносил слова без малейшего акцента – речь аристократа.

– Мы искали инструктора по верховой езде, – сказала Пейдж, силясь припомнить имя, которое называл ей владелец конюшни. Кажется, он говорил о Патрике. – Патрика Джеймса, – уже твердо добавила она.

– Я и есть Патрик.

– Я – миссис Спенсер, а это – миссис Лоуренс, – представила Пейдж. – У нас с вами назначена встреча на половину второго.

– Да, но мы можем побеседовать и сейчас, миссис Спенсер.

Отвечая Пейдж, Патрик бросил быстрый взгляд на Джулию. Пейдж наблюдала за ним, желая узнать, какое впечатление на глаза пантеры произведет волшебное очарование Джулии. Будет ли это обычный взгляд хищника, которым он смотрит на свою жертву, встреча победителя с искусительницей, Адама с Евой?

Но серо-зеленые глаза оставались непроницаемыми, в них было лишь вежливое внимание. Потом Патрик повернулся к Пейдж.

– Так вас интересовали уроки верховой езды, миссис Спенсер?

– Да, для наших дочерей. Летом, – добавила Пейдж. – Девочкам, Мерри и Аманде, по девять лет.

– Они раньше брали уроки?

– Нет.

– Вы хотели бы иметь частные занятия или предпочитаете, чтобы они занимались с группой?

– Частные. Только для них двоих, – ответила Пейдж.

Кивнув, Патрик заглянул в свою тетрадь с расписанием.

– Я мог бы дать им первый урок в эту субботу в десять утра. Но потом я бы предпочел заниматься с ними по будням, если это вас устроит. Выходные я стараюсь оставлять для взрослых, которые не могут приходить в другое время.

– Замечательно, – соглашаясь, кивнула Пейдж.

Патрик уже стал было записывать в тетрадь на субботу Мерри и Аманду, словно это дело решенное, как вдруг Пейдж поняла, что Джулия еще не высказала своего мнения.

– Джулия!

– А это безопасно, Патрик? – обратилась Джулия к молодому человеку. – Девятилетним девочкам уже можно ездить верхом?

Удивившись мягкости ее голоса и тревоге, звучавшей в нем, Патрик повернулся к Джулии. Он еще не понял, искренне ли она беспокоится, но лавандовые глаза женщины были серьезными, брови на удивительно красивом лице хмурились, а изящный носик, сморщившись, потерял все свое очарование.

– Это абсолютно безопасно, миссис Лоуренс, – заверил он Джулию. Сказанных Патриком слов было достаточно. Но он чуть больше приоткрылся, приветливо добавив: – Лошади – это ведь большие добрые существа.

– Но Мерри с Амандой еще маленькие девочки, – спокойно возразила Джулия.

– Это безопасно. Не волнуйтесь. Я буду внимательно следить за ними.

– А мы сможем присутствовать на занятиях?

– Разумеется, если хотите.

– Хорошо. Благодарю вас.

Когда женщины приехали в Сомерсет, вместо того, чтобы отправиться на ленч в «Азалия-рум», Пейдж поинтересовалась, что Джулия думает о Патрике.

– Мм… – неопределенно промычала Джулия, все еще раздумывая о своем решении отдать дочь в школу верховой езды. – Мне он вроде бы понравился, а тебе?

Пейдж кивнула. «Да, мне он тоже понравился, но есть в нем что-то угрожающее, – подумала она. – Интересно, как Патрик ведет себя с сохнущими по нему женщинами? Удовлетворяет ли их голод? Или просто дразнит и играет с ними? Кто он – хищник, ищущий жертвы и пожирающий их? Однако вполне возможно, что он просто вызывает интерес у женщин. Как Джулия – у мужчин. А сам отдал сердце единственной страсти, единственной настоящей любви, как Джулия навсегда отдала всю себя своему Джеффри?»

Эти вопросы возникли в голове Пейдж, но она отогнала их. Ей, собственно, было безразлично, является ли Патрик Джеймс аморальным обольстителем, благородным дикарем или эдаким аристократическим ковбоем. Ей не было дела до того, как он проводит время за пределами конюшен. И даже если этот молодой человек стал пожирателем сердец местных дам в этом сезоне (а Пейдж предполагала, что это именно так), то ее это не касалось. Единственное, о чем она беспокоилась, – это о том, чтобы Патрик был внимательным инструктором для их девочек. И она, несомненно, будет посещать уроки, чтобы наблюдать за тем, как продвигаются дела. А поскольку первый урок назначен на субботу, то Эдмунд, разумеется, тоже придет.

– Джеффри сможет приехать на урок в субботу? – спросила она у Джулии, когда они подошли к стоянке.

– О! – воскликнула Джулия. Ее лавандовые глаза на мгновение загорелись надеждой, но тут же погрустнели. – Не думаю, что он выкроит для этого время.

– Однако, надеюсь, он не уезжает из города, – продолжала Пейдж. – В субботу вечером мы с Эдмундом даем небольшой обед.

– Мы с Пейдж намерены устроить небольшой обед в субботний вечер, – произнес Эдмунд Спенсер те же слова, обращаясь к Джеффри Лоуренсу десятью минутами позже.

Эдмунд с Джеффри встретились за ленчем в Манхэттене, чтобы обсудить кое-какие дела. Собственно, обсуждение дел заняло почти весь ленч. По просьбе Джеффри Эдмунд еще раз просмотрел сценарий готовящегося к выпуску документального фильма на тему противоиранских слушаний. За ленчем они пункт за пунктом обсуждали вопросы и сомнения Эдмунда, делали небольшие критические замечания, кое-где немного меняли текст, а в некоторых местах добавляли обтекаемое словечко «якобы». Когда ленч уже подходил к концу и им подали кофе, Эдмунд объявил, что в сценарии не осталось неточностей и недоговоренностей.

Покончив с делами, мужчины стали болтать о всяких пустяках вроде субботнего приема в Сомерсете.

– Надеюсь, что вы с Джулией свободны, – заметил Эдмунд. – Впрочем, думаю, тебе надо сначала согласовать мое предложение с ней.

Они с Пейдж жили по той же системе, то есть никто из них не мог единолично принять решение, касающееся их обоих.

– Да, мы так обычно и поступаем, – кивнул Джеффри, – но вас с Пейдж мы оба всегда рады видеть.

– Спасибо. Мы тоже.

– Так, значит, небольшой обед? – с интересом переспросил Джеффри.

Спенсеры и Лоуренсы частенько обедали вместе, но это не были званые обеды. Зато знаменитые приемы, которые Пейдж с Эдмундом устраивали в Сомерсете или в саутгемптонском клубе, всегда бывали очень торжественными и элегантными – черные галстуки, переливающиеся шелковые платья с блестками, сотни знаменитых гостей, серебряные фонтаны, извергающие струи золотистого шампанского. Но вот небольшой обед – это что-то необычное.

– Будем только мы вчетвером и новый работник моей фирмы, известнейший адвокат из Калифорнии. Этим летом она будет заниматься делом нью-йоркской адвокатуры, поэтому поживет в нашем коттедже на побережье.

– В Сиклиффе? – спросил Джеффри.

Он отлично знал этот маленький коттедж, примостившийся на небольшом утесе прямо у кромки воды. Поместья Сомерсет и Бельведер раскинулись совсем рядом и имели общую границу, тянувшуюся до утесов. Там кончался лес и открывалась великолепная панорама моря и неба. Мальчиком Джеффри часто бывал в Бельведере с родителями и нередко забредал в этот уединенный уголок поместья. Поднявшись на вершину утеса, маленький Джеффри восторженно любовался величественным океаном и мечтал о приключениях, поджидавших его за лазурной линией горизонта. Потом он спускался вниз и брел по белоснежному песку к воде, слушая громовые раскаты мощного океанского прибоя.

Джеффри никогда не качался на высоких волнах, никогда не боролся с морской стихией, никогда не сопротивлялся силе прибоя. Еще ребенком он пообещал родителям, что ни за что не станет этого делать. Но позднее, достигнув пятнадцатилетия и украсив себя голубыми лентами команды пловцов, Джеффри испытывал большой соблазн нарушить данное обещание. Высокие волны манили его, а он был очень сильным пловцом. Однако Джеффри сумел побороть соблазн, ведь он дал слово!

Что и говорить, детские воспоминания о Сиклиффе были весьма приятными, но осталось в памяти и еще одно – событие всего лишь трехлетней давности… В один чудный майский день они занимались с Джулией любовью на лугу, раскинувшемся неподалеку от моря, среди полевых цветов…

– Ну да, конечно же, Сиклифф! – воскликнул Эдмунд. – Я совсем забыл, как называется этот коттедж.

Признаться, Эдмунд вообще не помнил о существовании Сиклиффа. Пляж и коттедж находились в дальнем уголке их поместья, куда они с Пейдж почти не заглядывали – из-за Аманды и этих опасных волн.

– А она знает о высоком прибое и бурунах? – спросил Джеффри.

– Да, и пообещала нам не плавать там.

– Отлично. Кстати, Эдмунд, что это за знаменитость из Калифорнии?

– Кейси Инглиш.

– Не знаю этого имени, – признался Джеффри. – Оно известно?

– Пока нет. Но скоро будет.

– Твой ответ впечатляет.

– Эта женщина тоже впечатляет. Весьма. – Улыбнувшись, Эдмунд добавил: – Кейси всю жизнь кого-то поражает. Еще учась в средней школе, она посещала Карлтонскую академию, расположенную к югу от Сан-Франциско. Карлтон – заведение для избранных, академически строгое и очень дорогое. Но ведь ты жил в Бей-Эреа, Джеффри, так что, наверное, слышал о нем?

– Да, – кивнул Джеффри. – Некоторые из моих одноклассников по Стэнфорду поступили в Карлтон. Насколько мне известно, все они процветают.

– Думаю, процветают все выпускники Карлтона. При поступлении к абитуриентам предъявляются очень высокие требования. Так что, кем бы ты ни был и сколько бы денег у тебя ни было, место в Карлтоне просто так не получить. Кстати, большинство студентов там не только весьма богаты, но и обладают блестящими способностями. Особенно талантливые юноши и девушки могут получить стипендию, даже если их родные и не владеют внушительным капиталом.

– Вроде Кейси?

– Что? Нет! У Кейси не было проблем с деньгами, хотя, думаю, она без труда получила бы стипендию, если бы нуждалась в ней. Кейси была первой в своем классе.

– Лучшая из лучших.

– Да. Она блестяще училась и на последнем курсе в Беркли, и когда была студенткой юридического факультета в Гастингсе. Кейси подрабатывала летом в нашем сан-францисском офисе, когда училась на юридическом. Мои партнеры очень хотели оставить ее у себя, но им пришлось смириться с тем, что после окончания университета она присоединится к Инглишу и Макэлрою.

– К Инглишу?

– Да. Отец Кейси – Керк Кэрол Инглиш.

– Ну и ну! Это имя мне известно. – На лице Джеффри мелькнула легкая улыбка. Кто же не слышал о Керке Кэроле – Кей-Кей – Инглише? Всемогущий адвокат и его впечатляющие успехи в суде стали легендой.

– Еще бы. Но как бы там ни было, блестяще закончив юридический факультет Гастингса, она, ко всеобщему удивлению, поступила в сан-францисский офис окружного прокурора.

– Может, из соображений альтруизма?

– Не уверен. Мне известно, что она стремилась набраться опыта. Кейси чувствовала, что знания, полученные на юридическом факультете, несколько академичны, ими трудно воспользоваться в реальной жизни. Впрочем… Может, и без альтруизма не обошлось. Кейси – яркая сторонница законности.

– Законности? Эдмунд, а я-то думал, что законность для судей и адвокатов – это… – Джеффри замолчал, подыскивая слово потактичнее.

– Ты полагаешь, что для них главное – выигрывать? – предположил Эдмунд. – Несмотря ни на что? Есть подходящий эвфемизм, Джеффри: «Предоставить наилучшую защиту».

– Ах да.

– Так вот, работая в сан-францисском офисе, Кейси умудрялась делать все: и предоставлять лучшую защиту, и добиваться законности, и выигрывать. Каких только дел она не вела! Выиграла множество крупных дел, хотя ни одно из них не могло сравниться с последним. Ответчик был весьма влиятельным в политических кругах адвокатом.

– Звучит невероятно.

– Мало того, что невероятно, это же профессиональное самоубийство. Окружной прокурор передал ей его, не надеясь на успех. Особенно если учесть, за что на адвоката подали в суд.

– А за что же?

– За изнасилование. Причем это не было изнасилование, совершаемое посреди ночи маньяком. Нет, он изнасиловал свою знакомую. Такое дело можно счесть почти безнадежным.

– Однако Кейси взялась за него?

– Кейси встретилась с пострадавшей и… поверила ей. В своей защитной речи Кейси сумела доказать жюри, что в интимные отношения люди должны вступать только с обоюдного согласия. Жюри оставалось вынести решение.

– И Кейси убедила присяжных? Она победила?

– Победила законность. Пока шел суд, появились другие женщины – тоже жертвы насилия. В общем, в результате обвиняемый был признан виновным.

– Представляю, как шло слушание.

– Да, то был звездный час Кейси. После этого дела она решила уйти от окружного прокурора и поступить в фирму «Ист-Коаст». Не сказать, что дело насильника из Ноб-Хилла обошло все газеты, но в юридических кругах оно стало широко известно. Неожиданно все юридические фирмы захотели пригласить ее на работу.

– Но это удалось только вам, – заметил Джеффри. – И теперь она проведет лето в идиллическом уголке Лонг-Айленда.

– Надеюсь, что он кажется ей идиллическим, – задумчиво промолвил Эдмунд. – Кейси не признается в этом, но, думаю, она устала от работы. Кстати, многие адвокаты, включая и ее отца, критиковали Кейси за то, что она взялась за это дело. Короче, она несколько месяцев была на виду, и я решил, что ей не помешает хоть немного пожить в уединенном уголке. – Эдмунд улыбнулся. – И я рад, что она сможет вытянуть свои длинные ноги на пляжном песочке, а не на Пятой авеню, где ее может заметить Эйлин Форд.

– Что?! – Эдмунд опасался, что Кейси будет замечена одним из ведущих модельеров Нью-Йорка.

– Так ты представил себе, что Кейси за женщина, Джеффри?

– Мм… – задумчиво промычал Джеффри. Да уж, он представил себе ее: Кейси Инглиш в его воображении была умной, некокетливой, некрасивой и немного жесткой особой. – Скажи мне сам, какая она?

– Мало того, что Кейси – блестящий адвокат, преданный делу правосудия, так она еще и красивая, очаровательная женщина.

– С нетерпением буду ждать встречи с ней.

– Я уже сказал, что вы с Джулией можете оказаться единственными гостями. Однако Пейдж, кажется, хочет еще позвонить Дайане и узнать, не смогут ли они с Чейзом присоединиться к нам. Вы ведь, кажется, все еще не знакомы с ними?

Это давно уже стало у них шуткой. Вот уже два года, несмотря на обоюдное желание, Джеффри с Джулией и Дайана с Чейзом никак не могли встретиться. Всякий раз, когда Эдмунд с Пейдж устраивали свои званые вечера в Сомерсете или в клубе, одна из двух пар по какой-то причине не могла присутствовать. И каждый обед в «Ле Серк», «Ла Коте Баск» или в «Лютес», о котором договаривались загодя, почти за шесть недель, в последний момент обязательно срывался: Джеффри нужно было лететь то в Чернобыль, то в Манилу или в Локерби. Или же монтировать в студии свежий материал о какой-нибудь катастрофе. А Эдмунду могло вдруг понадобиться, например, срочно разработать новую стратегию защиты. Дайана была вынуждена делать операцию на сердце, даже если у нее был выходной, а у Чейза то и дело что-то происходило в строящемся отеле. Когда Мерри заболела корью, Джулия не решалась оставить ее; правда, Эдмунд с Пейдж в тот раз даже испытали некоторое облегчение, увидев через несколько часов мелкие красные пятнышки на нежной коже Аманды. Во всяком случае, они оказались дома, когда заболела и их дочь.

– Нет, я все еще никого из них не видел. Правда, сегодня в три у меня деловое свидание с Дайаной.

– Свидание? С Дайаной? Джеффри, что это значит?

– Дело в том, что у меня назначено интервью с Дайаной. Впрочем, это и интервью-то назвать нельзя, потому что не будет ни осветителей, ни камер. Просто мы побеседуем минут пятнадцать. Она не смогла назначить встречу на другое время, так что я вынужден был согласиться.

– Это она завтра делает операцию на сердце советскому послу?

– Да. Вообще-то это большое событие. В русле политики взаимопонимания и гласности. Моя задача – сделать несколько репортажей об этой операции, поэтому хочу заранее узнать как можно больше подробностей. А это означает, что я наконец-то познакомлюсь со знаменитой Королевой Сердец.

– Не думаю, что Дайане нравится это прозвище, – неожиданно заметил Эдмунд. – Правда, она никогда не говорила об этом, но у меня сложилось такое впечатление.

– Серьезно? Это интересно, – проговорил Джеффри.

– Очень, – нахмурившись, кивнул Эдмунд. – Хорошенькие получатся заголовки: «Дайана и Чейз! Королева Сердец и мужчина, который вот-вот станет королем!» Весь Манхэттен может стать их королевством, кроме…

– Трамп-Кард, – договорил за него Джеффри.

– Трамп-Кард, – спокойно повторил Эдмунд, признавая тем самым, что участвует в битве двух гигантов.

Это была битва, ведущаяся, правда, разными способами, однако каждый из ее участников рвался оставить свой след на голубом небе Манхэттена. Это была битва за Манхэттен, за бессмертие.

– Знаешь, – продолжал Эдмунд, – раз уж у нас не получается совместный обед, когда мы намечаем встречу загодя, то, мне думается, стоит попробовать организовать все в последнюю минуту. Впрочем, и в этом случае все может измениться, если Дайану вызовут в субботу к очередному больному.

– Да ты задумал грандиозный вечер, – промолвил Джеффри, просматривая список приглашенных. Достаточно было бы позвать только названных в списке мужчин, чтобы считать это мероприятие выдающимся событием. Так нет, приглашались еще и женщины, от одних имен которых голова шла кругом, – известнейший хирург-кардиолог, именитый адвокат, талантливый архитектор и… Джулия, его Джулия, которая ушла из средней школы за месяц до ее окончания, чтобы выйти за него замуж и родить дочку.

Не будет ли Джулия испытывать неловкость среди таких блистательных дам? Правда, с Пейдж у нее проблем не возникнет, это понятно, но как поведут себя Дайана и Кейси? Этого Джеффри не знал. Зато ему было заранее известно другое: его потрясающе красивая жена, способная с легкостью поддерживать разговор на любую тему, будет, как обычно, молчать. Испытывает ли Джулия страх, обдумывает ли линию своего поведения, что чувствует? На все эти вопросы Джеффри не мог дать ответов.

Одно он знал наверняка: ему она ничего не скажет.

– Мне не терпится познакомить Кейси с Джулией, – проговорил Эдмунд после недолгого молчания.

Джеффри удивленно посмотрел на приятеля, спрашивая себя, не почувствовал ли чуткий и добрый Эдмунд его тревогу за Джулию. Однако лицо Эдмунда оставалось абсолютно спокойным.

– Ты хочешь, чтобы Кейси познакомилась с Джулией? – недоуменно переспросил Джеффри. Зачем? Что общего у Кейси с его женой? Правда, они обе умны и красивы, но Кейси проведет лето, вникая в дела нью-йоркской адвокатуры с тем, чтобы ее имя загремело в Нью-Йорке, как оно ранее гремело в Сан-Франциско. Джулия же, как обычно, все лето будет занята Мерри.

– Да. Правда, я не знаю, каким временем располагает Кейси, точнее, сколько времени она выделит на отдых. Несомненно, она захочет изучить здесь все досконально. А если у Кейси вдруг окажется свободная минутка, думаю, она сможет проводить его с Джулией.

– С Джулией? Но почему?

– Обе женщины выросли в северной Калифорнии, к тому же они почти одного возраста.

– Одного возраста? – Джеффри нелегко было представить себе, что описанная Эдмундом женщина была привлекательной и очаровательной. Однако сообщение о том, что она еще и одного возраста с его женой, просто потрясло его.

– Почти, – отозвался Эдмунд. – Кейси всего на год старше Джулии.

Вернувшись в четверть третьего в телестудию, Джеффри узнал, что звонила секретарша Дайаны Шеферд. Она просила передать, что Дайана не сможет, как было договорено, прийти на встречу в три часа.

– Секретарша сообщила, – сказал ему администратор, – что доктор Шеферд все еще в операционной.

– Это ужасно, – саркастически произнес Джеффри.

Еще утром, наткнувшись на явное сопротивление регистратора, Джеффри сам потратил немало времени и терпения, разговаривая с секретаршей Дайаны. Он выслушал сообщение о том, как доктор Шеферд занята весь день, а потом сказал, что может встретиться с ней в любое удобное для нее время, кроме разве что времени вечернего эфира. Секретарша Дайаны была вежлива, но тверда. Однако Джеффри тоже был вежлив, но еще более тверд.

В конце концов они сошлись на том, что доктор Шеферд сможет принять его минут на пятнадцать – двадцать ровно в три. И вот теперь…

– Секретарша сообщила, – продолжил администратор, – что доктор Шеферд согласна встретиться с вами после вашего эфира, в ее офисе в восемь вечера. Если захотите…

– Захочу, – буркнул Джеффри. – Вы передадите ей, что я согласен?

– Разумеется.

– Хорошо. И спасибо.

Джеффри направился в свой кабинет. На его рабочем столе лежала папка с информацией о докторе медицины Дайане Шеферд, собранной его командой за последние часы. Теперь у Джеффри появилось достаточно времени, чтобы изучить все материалы до встречи, если, конечно, она состоится. Да, времени хватит и на Дайану Шеферд, и на подготовку к вечернему эфиру, и на короткий отдых, и на звонок Джулии…

Джеффри часто звонил Джулии – иногда чтобы просто сказать «привет!» и услышать ее голос.

– Привет, Джули!

– Джеффри. – В мелодичном голосе Джулии звучали удивление и радость, как всегда, когда он ей звонил. – Как прошел ленч с Эдмундом?

– Замечательно. А Пейдж говорила тебе о субботнем обеде? – «Он пугает тебя?»

– Да, – пробормотала Джулия, пытаясь припомнить, что именно Пейдж говорила об обеде, потому что мысли ее были заняты другим. – Кажется, на обеде будет какая-то женщина-адвокат, поступившая на работу в фирму Эдмунда. Она поживет в их коттедже на берегу… Джеффри!

– Да, дорогая? – Он уловил в ее голосе тревогу. «Скажи мне, Джулия. Если ты не хочешь идти на этот обед, то я не возражаю».

– Я только что договорилась о том, чтобы Мерри брала уроки верховой езды в клубе. Что ты скажешь на это?

– Почему бы и нет? – неожиданно сухо ответил Джеффри, почувствовав внезапный укол в сердце. Джулия перевела разговор на Мерри… вместо того чтобы обсудить с ним приглашение Эдмунда и Пейдж.

Мерри… Любимая, дорогая дочь Джулии, живой символ самого большого обмана ее жизни, постоянное напоминание о том, что он не может всецело доверять женщине.

– Просто я подумала, что это может быть опасно, – тихо ответила Джулия, едва сдерживая слезы и гнев.

Да-да, старые и знакомые слезы, но вот гнев – это что-то новое. Прежде Джулия сердилась только на себя саму, а вот в последнее время стала то и дело злиться на Джеффри. На Джеффри, которого она так сильно любила, а он по-прежнему – и это после стольких лет! – отказывался любить их дочь.

Джеффри уловил боль в ее голосе и тут же напомнил себе о собственном обещании, данном жене три недели назад, накануне десятой годовщины их свадьбы. Он тогда сказал: «Да, Джулия, да. Если ты этого хочешь. Мы будем семьей». И еще он напомнил себе о зароке, который дал себе: «Я постараюсь».

– Не думаю, что это опасно, дорогая, – ласково произнес Джеффри. – Особенно если она будет брать уроки в клубе. Когда начнутся занятия?

– В субботу, в девять утра.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой? – предложил Джеффри.

– А ты сможешь?

– Конечно.

– Спасибо тебе.

«Да, дорогая моя Джулия. Я люблю тебя, я дал тебе обещание». Джеффри не хотелось больше думать об этом, но горькие мысли постоянно преследовали его. «Но ведь и ты кое-что пообещала мне – целых десять лет назад! Ты поклялась, что лжи больше не будет».

Переведя дыхание, Джеффри заставил себя вернуться к волновавшей его теме:

– Джулия! Я напомнил тебе о субботнем обеде.

– Ах да. – Джулия нахмурилась, пытаясь вспомнить, что говорила об обеде Пейдж. Кажется, приятельница говорила о предстоящем вечере с большим энтузиазмом. – Думаю, нам стоит пойти. Мне показалось, что Эдмунд в восторге от того, что эта женщина будет работать в его фирме.

– Да, так и есть, – отозвался Джеффри. – А Пейдж сказала тебе, что она почти твоя ровесница?

– Нет. Ты серьезно? Думаю, новая гостья произведет потрясающее впечатление.

– Да. – Джеффри тихо вздохнул. Если Джулию что и волновало или пугало, он об этом не узнает.

Глава 3

Материалы о Дайане Шеферд, собранные исследовательской командой Джеффри, включали в себя все написанное о Дайане, научные статьи, написанные самой Дайаной, а также копию ее автобиографии. Джеффри с интересом прочел всю информацию, а при изучении биографии Дайаны сделал для себя удивительное открытие.

Дайана Элизабет Шеферд и Джеффри Кэбот Лоуренс родились в один и тот же день тридцать шесть лет назад. Она – в Далласе, он – в Бостоне. Интересно, думал Джеффри, кто первым вошел в этот мир в то давнее одиннадцатое ноября? А звезды, Луна и Солнце? Связали ли они как-нибудь жизни появившихся на свет младенцев, наделили ли их общими чертами характера, судьбы?

Джеффри Лоуренс не верил в астрологию.

– Это лишний раз доказывает, что по гороскопу ты – Скорпион, – поддразнивала мужа Джулия, когда он говорил о своем неверии.

Да, Джеффри Лоуренс не верил в астрологию, но его наблюдательный журналистский ум помог ему не пройти мимо явного сходства между ним и Дайаной Шеферд.

Еще детьми они оба ставили перед собой высокие цели, достигали их, а потом поднимали планку все выше и выше и каждый раз преодолевали ее. Джеффри осознавал, что им движут амбиции, и, судя по биографии Дайаны, она тоже была женщиной амбициозной. Многие черты их характера, решимость, стремление взять, как говорится, быка за рога – помогали обращать мечты в реальность.

Дайана Шеферд всегда всего добивалась – как и он. И все же это вовсе не означало, что знаменитая Королева Сердец была его космическим близнецом.

Но было еще одно общее, что углядеть можно было лишь на фотографиях…

Пышные каштановые волосы, умные глаза цвета морской лазури и точеные классические черты лица отличали их обоих, придавая очаровательную мягкость красавице Дайане и подчеркивая мужественную красоту Джеффри. Странно, при всем различии черт они удивительно походили друг на друга. Внимательно изучая фотографии Дайаны, Джеффри пришел к выводу, что главное сходство им придавали глаза удивительного темно-синего цвета, которые прямо и открыто смотрели на мир.

Джеффри знал, что некоторую резкость его характера смягчало чувство юмора и благожелательность. Отличалась ли этим Дайана Шеферд? Оставалось ли в ее стальном сердце место для любви, смеха и нежности?

На эти вопросы Джеффри не мог ответить, лишь глядя на фотографии этой женщины. Интересно, получит ли он ответы на них, встретившись с ней вечером?

Водитель мягко остановил лимузин возле главного входа в «Мемориал хоспитал» без десяти семь. И автомобиль, и водитель были предоставлены Джеффри телестудией: они будут дожидаться его, чтобы отвезти домой в Сомерсет после интервью.

Джеффри вошел в больницу, повстречав на пути целый поток посетителей, навещавших пациентов. Часы приема закончились. В момент, когда журналист приблизился к лифтам, все огни на них были притушены, что говорило о том, что больница готовится ко сну.

Кабинет Дайаны находился на десятом этаже, где располагался кардиологический институт. Шаги Джеффри гулко отдавались в пустом коридоре, и он задавал себе вопрос, ждет ли Дайана его в своем кабинете, а если нет, то как он разыщет ее в темном лабиринте больничных коридоров.

Вдруг на некотором расстоянии он увидел золотистое свечение – маяк, указывавший ему путь во тьме. Свет шел из кабинета Дайаны, дверь которого была приоткрыта. Оттуда доносились голоса, точнее, всего лишь один голос – очень тихий, с легким южным акцентом… И этот голос улыбался…

Журналист тихо постучал и сделал шаг вперед, чтобы хозяйка кабинета увидела, кто стучал в дверь. Дайана сидела за столом и разговаривала по телефону. Тепло улыбнувшись ему, она помахала рукой, приглашая Джеффри войти.

– Спасибо еще раз, Пейдж. Это обязательно должно случиться когда-нибудь! Пожалуйста, передай от меня привет Эдмунду и Аманде. До свидания. – Положив трубку, Дайана посмотрела на Джеффри.

– Доктор Шеферд, – официально обратился к ней журналист.

– Мистер Лоуренс, – в тон ему ответила Дайана. В конце концов это было официальное интервью, и они прежде не встречались. Синие глаза Дайаны озорно блеснули, когда она добавила: – Наконец-то мы встретились.

– Да уж, – улыбнулся журналист. – Называйте меня Джеффри, пожалуйста.

– В таком случае я – Дайана.

На руке, которую она протянула ему для рукопожатия, не было украшений. А на безымянном пальце левой руки поблескивал четырехкаратный бриллиант обручального кольца.

Тонкие ловкие пальчики Дайаны и ее блестящий ум завоевали ей настоящую славу в Гарвардской медицинской школе, в хирургическом отделении «Массачусетс дженерал хоспитал» и в кардиологическом институте «Мемориал хоспитал», где она имела репутацию блистательного хирурга-кардиолога. За долгие годы пальцы Дайаны продлевали жизнь бесчисленным пациентам, но ей все казалось мало. Если Дайана не оперировала, то без устали переписывала научные работы, благодаря которым талантливая женщина-хирург обрела международную известность.

Но самым удивительным среди всех талантов Дайаны было создание ею так называемого «сердца Шеферд». Это был гигантский шаг в развитии кардиохирургии, точнее, в той ее части, которая занималась трансплантацией. Об этом медицина ранее могла только мечтать. «Сердце Шеферд» проникло в двадцатый век из века двадцать первого.

– Так мы увидимся снова в субботу? – спросил Джеффри после рукопожатия, хотя и догадывался, что ответ будет отрицательным.

– Боюсь, что нет, я занята эти выходные. – «Всего две недели назад меня оставил муж, чтобы я подумала и приняла решение». Нахмурившись, Дайана отогнала мрачные мысли и заставила себя с надеждой думать о будущем: «Чейз непременно вернется. Он обязательно решит провести остаток жизни с тобой. Верь в это».

– Это плохо, – заметил журналист.

– Да. – «Да. Но он вернется».

– Иногда…

– Прошу прощения за мой вид, – неожиданно сменила тему разговора Дайана, грациозно указав рукой на свой костюм.

Как и полагается, она была в белоснежном накрахмаленном халате с вышитыми на кармане зелеными буквами «Дайана Шеферд, доктор медицины». Но под расстегнутым халатом на ней был напоминающий пижаму голубой хирургический костюм. Он был великоват, и Дайана на хрупкой талии затянула завязки штанов, чтобы они не сползали. Картину довершали кроссовки «Адидас». Казалось, вся ее стройная фигура излучает здоровье и энергию. Джеффри подумалось, что ей достаточно сбросить белый халат и она может преспокойно отправиться на трехмильную пробежку, или дать урок аэробики, или умело управлять парусником на бодрящем ветерке пролива Лонг-Айленд.

– Вы замечательно выглядите.

– У меня не совсем официальный вид. Я уже было переоделась, готовясь к интервью, как вдруг один из моих коллег занялся сложным случаем и попросил меня не уходить, опасаясь осложнений. Я, знаете ли, всегда должна быть к этому готова. – Помолчав, она сделала вид, что смущена, хотя на самом деле бросала ему вызов, и добавила: – О, кажется, я сказала «случай»?

– Да, – кивнул Джеффри.

– Это медицинский термин, употребляемый журналистами.

Синие глаза Дайаны улыбнулись, но было в них еще что-то – некоторое раздражение и нетерпение, хорошо скрываемые под внешним спокойствием. Эта женщина была сложным человеком – как и он.

– Возможно. Расскажите же мне. Обучите меня, доктор Шеферд.

– Сложилось мнение, что слово «случай» обезличивает больного, и он поэтому не получает достаточного внимания со стороны врача. Однако если я назову вас случаем или даже очень серьезным случаем… – ее синие глаза озорно блеснули, – или просто Джеффри, то это будет означать лишь то, что вам гарантировано наибольшее внимание с моей стороны.

– Может, вы просто отличаетесь от других врачей.

– Я знаю, что не отличаюсь, – горячо проговорила Дайана. Но потом улыбнулась и добавила более ровным тоном: – Впрочем, поносить средства массовой информации ничуть не лучше, чем медицину, поэтому моей мини-лекции конец…

Джеффри чувствовал: она что-то недоговаривает.

– Ну уж поскольку я занесла топор, а вы, кажется, не слишком обиделись… – Она склонила голову набок, ожидая от журналиста подтверждения своим словам.

– Пока я не очень испугался, но непременно сообщу вам, когда почувствую, что стальное лезвие рвет меня на части.

– О’кей. Так вот, к вопросу об обезличивании. Средства массовой информации подняли шум вокруг одного случая – я имею в виду советского посла. Я уже полгода вшиваю людям – самым простым, между прочим, – новые сердца. Но лишь когда моим пациентом стала очень важная персона, моей работой заинтересовался самый популярный в стране телеведущий. Так вот, вы, журналисты, начисто забыли о самом после, сделав его символом разрядки международной напряженности.

– Это очень долгая история, – спокойно пробормотал Джеффри.

Разумеется, Дайана была права. Журналист немало думал об этом и раньше, это тревожило его, и он пытался исправить положение. Джеффри было отлично известно, что часто чувства пострадавших и их семей приносились в жертву чисто журналистскому материалу и что картинка – цветная! – мертвых, нередко искалеченных тел еще долго после происшествия появляется на телеэкране.

– Да, но суть-то в том, что посол – пятидесятишестилетний мужчина, как и тот машинист его возраста, которого я оперировала на прошлой неделе, очень скоро умрет, если не получит нового сердца. Может быть, хирургия и играет важную роль в американо-советских отношениях, но данная операция для посла – дело жизни и смерти. Не исключено, что завтра отношения между Москвой и Вашингтоном станут более теплыми. Но меня, да и посла, пожалуй, тоже больше всего волнует, сможет ли он послезавтра увидеть своих внуков.

– Что мне остается сказать? – спросил Джеффри у сапфировых глаз. – Вы уловили самую суть, доктор.

– Благодарю вас… ведущий, – улыбнулась Дайана. – Итак, что бы вы хотели узнать о завтрашней операции? У меня есть модель искусственного сердца, множество данных, всяческие брошюрки, видеоматериалы. Вы можете взять все, включая и модель сердца, если оно понадобится вам для передачи. Правда, сердце вы должны вернуть.

– Разумеется. Это было бы отлично, – отозвался Джеффри.

– Хорошо. – Закрыв дверь кабинета, Дайана подошла к огромному овальному столу, стоявшему у застекленной стены, за которой открывался восхитительный вид на Манхэттен.

Полюбовавшись великолепной панорамой города, Джеффри опустил глаза, и все его внимание переключилось на искусственную модель сердца – на «сердце Шеферд».

Замерев, смотрел он на изобретение, которое на десятилетия обогнало свое время. «Сердце Шеферд» было таким холодным и стерильным. Каким же еще оно могло быть? Похоже на нарисованное сердечко – привет от Дайаны на Валентинов день всему миру. Когда сердце из прозрачного пластика наполнится кровью, оно, конечно же, станет алым. Джеффри заметил, что проволочки, соединяющие сердце с маленькими коробочками – источником питания и крохотным компьютером – были голубой и красной – небольшая уступка природе, проволочки цвета артерий и вен.

Но если его собственное сердце вдруг даст сбой, захочется ли ему, чтобы в его грудь вшили вот это пластиковое сердце? Поверит ли он, что этот предмет сохранит ему жизнь? Может ли этот холодный кусок пластика биться быстрее от страсти и любви? Может ли сжиматься от боли и сильнее биться от радости?

Джеффри понял, что Дайана ждет, когда он начнет задавать ей вопросы.

– Что ж, доктор Шеферд, – заговорил наконец журналист, – по силам ли вам починить разбитое сердце? – Он спросил это и нахмурился, потому что, произнося эти слова, не подумал о том, как Дайана может их понять.

– Нет, – спокойно ответила она. – Это немного пугает, не так ли? Странно думать о том, что сердце из плоти и крови будет заменено вот этим пластиковым. Но я должна делать такие операции. Я вынуждена вынимать из груди настоящее сердце, чтобы освободить место для искусственного. Поначалу меня это тревожило.

– А потом?

– А потом мне удалось оставить эмоции и страхи в стороне. Я всего лишь заменяю насос. – Дайана говорила ровно и уверенно. – И я никогда не называю это искусственным сердцем. Я называю его новым сердцем… Только это не для записи, хорошо, мистер ведущий?

– О’кей. Это же замечательно! – искренне воскликнул Джеффри. – Только почему не для записи?

По той же причине, по которой Дайане не хочется, чтобы ее называли Королевой Сердец? Но это так подходило ей. У Дайаны был воистину царственный вид даже в хирургической пижаме, которая, кстати, была королевского голубого цвета.

Потом она стала рассказывать Джеффри, как работает ее изобретение, почему оно работает; поведала также и о крохотной коробочке с компьютером, позволяющим больному ходить и ездить куда угодно, как и всякому нормальному человеку.

– Настоящее сердце отвечает на многочисленные физиологические импульсы, – продолжала Дайана. – Так вот, нам удалось воспроизвести почти все эти импульсы.

– Почти? – переспросил журналист. – Какие же не удалось?

– Таинственные, – улыбнулась Дайана. – Те, которые неподвластны науке. Например, медицина не может объяснить, почему сердца влюбленных бьются быстрее. Я не знаю, в чем тут дело, поэтому не могу ввести такую реакцию в компьютер.

Ее перебил стук в дверь.

– О Господи! – вздохнула женщина. – Наверное, это кто-то из реанимации.

Джеффри усмехнулся:

– Видно, им нужна помощь с этим случаем.

– Да. Боюсь, что так.

– Это не проблема, буду рад подождать вас.

Джеффри наблюдал, как Дайана поспешно пересекает огромный кабинет и открывает дверь. По выражению ее лица сразу стало понятно, что пришли к ней вовсе не из реанимации. Нет, явился кто-то другой… нежданный… Джеффри не видел этого человека, но слышал их разговор с Дайаной:

– Доктор Дайана Шеферд?

– Да.

– Миссис Чейз Эндрюс?

– Да. Что-то случилось с Чейзом? – Тон Дайаны мгновенно изменился – от вежливого любопытства к тревоге.

– Это для вас, мэм.

– Что?..

Дайана приняла из рук незнакомца какой-то конверт. Выдавленный на конверте обратный адрес гласил, что принесен он из юридической фирмы на Парк-авеню, даже не со знакомой Мэдисон-авеню, где располагалась фирма «Спенсер и Куин». Дайана так и не договорила, потому что уже знала зловещий ответ: она вдруг испытала нестерпимую боль в сердце.

– Бумаги на развод, доктор… мм… миссис Эндрюс.

Подозрения Дайаны подтвердились. Посланец выполнил свою миссию. Ей показалось, что в его голосе звучит насмешка. «А что вас удивляет, доктор? Уже восемь вечера, а вы все еще здесь, на работе, вместо того чтобы быть дома. И вы даже не потрудились сменить фамилию».

– Бумаги должны быть в суде завтра утром, – добавил посыльный.

С этими словами он исчез, оставив Дайану с конвертом в руках и болью в сердце. Итак, Чейз принял решение.

Некоторое время Дайана молча стояла у дверей. Ее сердце и душу разрывала новая боль. Она прибавилась к той, старой, которая появилась, когда она узнала, что любимому человеку ее одной мало. Однако в конце концов обычная выдержка, помогавшая ей в самые трудные минуты жизни, вернула ее к реальности. Медленно закрыв дверь в кабинет, Дайана повернулась к Джеффри:

– Полагаю, вы все слышали.

– Да.

– Я буду вам благодарна, если вы оставите эту новость при себе.

– Как только бумаги попадут в суд, они тут же станут достоянием гласности. – «Это будет грандиозный скандал». – Судебным репортерам платят за то, чтобы они держали носы по ветру.

– Знаю. Я просто прошу вас не упоминать об этом завтра, в передаче об операции.

– Я не бульварный журналист, доктор. – Разве она не понимает, что он не собирается говорить о ее частной жизни? Осознав, что сказал резкость, Джеффри поспешно добавил: – Даю вам слово.

– Хорошо. Спасибо. Итак, на чем мы остановились?

«Мы говорили о таинственной причине, которая заставляет сердца влюбленных биться быстрее», – подумал Джеффри. Однако вслух произнес:

– Вы рассказывали мне о программировании физиологических процессов.

Положив нераспечатанный конверт на письменный стол, Дайана подошла к овальному столу. Она продолжала говорить о своем выдающемся изобретении, но ее глаза больше не блестели, а голос был таким же, как и пластиковое сердце, – холодным, неживым.

«Что она чувствует? – спрашивал себя Джеффри. – Хочется ли ей кричать от боли? Что за сердце бьется в груди Королевы Сердец? Сердце изо льда? Или, может, у нее вообще нет сердца? Нет, пожалуй, сердце ее ранено, – заключил про себя Джеффри, слушая равнодушные объяснения доктора Шеферд и заглядывая в ее сапфировые глаза. – И ранено очень глубоко».

– Простите… – спокойно и приветливо перебил ее журналист.

– Это… – Дайана не договорила предложения до конца, но сапфировые глаза ясно дали понять: не вмешивайся!

Джеффри понял, что она хотела сказать ему взглядом, понял, что Дайана хотела оставить эмоции в стороне. Это ее горе, ее злость, до которых никому нет дела.

Он бы реагировал точно так же. И это пугало. Перед его глазами Дайана пережила кошмар, давно преследовавший его самого. Он сам все время боялся, что Джулия сделает то же самое. «Я ухожу от тебя, Джеффри. У меня есть другой. Всегда был…»

Все произойдет в точности так же, как только что случилось у Дайаны. Однажды вечером, когда он еще будет в студии, посыльный вручит ему бумаги на развод. Но Джеффри сумеет оправиться от удара, совладает с собой, как сумела взять себя в руки Дайана. И в этот страшный для него момент ему не захочется слышать чей-то голос рядом. Скорее он пожелает остаться один на один с горькой правдой, с невозвратной потерей, с ужасающей пустотой. Со своей судьбой…

«Так оставь Дайану одну», – говорил Джеффри голос рассудка. Но сердце подсказывало ему другое. Джеффри хотелось помочь этой умной, красивой, раненой женщине.

«К тому же, – напомнил он себе, – кто-то сказал, что мы с Дайаной похожи. Звезды?»

– Чейз мог бы выбрать более подходящее время, – спокойно проговорил журналист.

– Что вы хотите этим сказать? – автоматически проговорила Дайана, но через мгновение, осознав смысл его слов, холодно добавила: – А-а, понимаю. Вы имеете в виду, что он должен был прислать бумаги на развод в другое, менее ответственное для меня время. Не тогда, когда у меня намечена операция советского посла. Еще одна сенсация для средств массовой информации. Насколько я поняла, вы меня даже не слушали?

– Да нет, слушал, конечно, – возразил Джеффри.

– Вы, видимо, вообразили, что я собираюсь плакаться вам в жилетку и не сумею завтра взять себя в руки?

– Нет. – Джеффри и в голову это не приходило. Если бы ему принесли бумаги на развод за десять часов до передачи, даже за десять минут, он бы сумел собраться с мыслями. Правда, Дайана была в другой ситуации. Через десять часов она должна извлечь из груди больного умирающее сердце и заменить его новым. Сможет ли она оперировать? Следует ли ей делать это? Если Джеффри в передаче скажет что-то не то или что-то спутает, то он всего лишь получит несколько критических писем. Но скорее всего в письмах зрители будут сочувствовать ему. Не заболел ли самый популярный в стране ведущий? Вдруг у него грипп? А ошибка в операционной может ведь стоить человеку жизни.

– Так вы все еще собираетесь завтра…

– Оперировать посла, – договорила за него Дайана.

Она подняла глаза на журналиста, и вдруг они заблестели от вспышки ярости.

– Так вот, для записи, мистер Лоуренс, – ледяным тоном прошептала она. – Я никогда не стану рисковать здоровьем моего пациента. Если я посчитаю, что не в состоянии блестяще провести операцию, то не буду оперировать.

Джеффри хотел извиниться. Он оскорбил ее профессиональное достоинство. Хотя на самом-то деле ему хотелось помочь Дайане, выразить ей симпатию. Он уже открыл было рот, чтобы заговорить, но тут зазвонил телефон, и она сняла трубку.

Звонили из операционной – Дайана была там нужна.

– Мне надо идти, – сказала она, повесив трубку. – В этих брошюрах и бумагах вы найдете все, что я не успела рассказать. Прошу вас закрыть дверь, когда будете уходить. – С этими словами она ушла, не попрощавшись и не дав Джеффри возможности извиниться за свои слова. Своим уходом Дайана дала ему понять, что он свободен.

Сунув брошюры в «дипломат» и уложив искусственное сердце в футляр, Джеффри вдруг понял: Королева Сердец сама решает, когда заканчивать аудиенцию.

Чувство неловкости за то, что он стал невольным свидетелем смерти – смерти любви, преследовало Джеффри, пока лимузин вез его из Манхэттена в Саутгемптон. Правда, он догадывался, что Дайана отчасти была готова к такому повороту событий; она боялась его, но все еще надеялась, что все образуется. Теперь, похоже, надежда исчезла…

Мысли Джеффри становились все мрачнее. Красивая, удачливая, талантливая Дайана не смогла предупредить, избежать разрушения своего брака. Не ждала ли и его такая же судьба? Однажды вечером, возможно, даже сегодня, он приедет в Бельведер, а Джулии там нет. Она оставит ему записку-извинение: «Мерри не твоя дочь. Мы с ней должны быть с ее отцом. Мне так жаль, Джеффри, прошу тебя, прости меня».

Джеффри пытался отогнать зловещие мысли, призывая на помощь разум. То, что произошло сегодня с Дайаной, вовсе не является посланием звезд, астрологическим предсказанием того, что ожидает их с Джулией.

Но все же…

Когда Джулия открыла Джеффри дверь, сердце его забилось быстрее – это было именно то таинственное и прекрасное проявление любви, которое не в состоянии уловить тончайшие приборы Королевы Сердец.

– Джули, – тихим, полным нежности голосом прошептал Джеффри.

– Привет. – Лавандовые глаза светились радостью. Она была счастлива, что он наконец-то рядом с ней. – Это сердце?..

– Да.

Поставив «дипломат» на пол, Джеффри вынул сердце из футляра. Он осторожно передал его Джулии и стал внимательно наблюдать за женой. Ее тонкие пальчики бережно ощупывали искусственный орган, а в голове, несомненно, роились те же философские вопросы, что так недавно задавал себе он.

– Ты расскажешь мне о нем? – спросила Джулия.

Она полагала, что они, как всегда, посидят в большой комнате, хотя Джеффри и вернулся домой позже обычного. Джеффри будет держать в руках бокал с виски, а она свернется клубочком рядом с ним. Как любящие люди, они будут в мельчайших подробностях рассказывать о событиях дня, чтобы каждый знал, чем занимался другой, пока они не были вместе.

– Да, конечно, я расскажу тебе о нем… – Нахмурившись, Джеффри задумался. Он был дома, и она ждала его, ее глаза светились любовью… Однако страхи его не рассеивались.

– Джеффри!

– Дай мне для начала просто обнять тебя. – «Позволь обнять тебя и прижать к своему сердцу, ощутить тебя и увериться в том, что мои страхи необоснованны».

Джеффри поставил модель искусственного сердца на мраморный столик. А потом неуверенно протянул к ней руки.

Джулия быстро и радостно бросилась в его объятия. «Просто обнимай меня, Джеффри. Я хочу всегда быть в твоих объятиях».

Он сжимал ее хрупкое тело все сильнее. Джулия с готовностью обвила руками его шею, осыпала поцелуями его лицо. Джеффри ласково гладил ее шелковые волосы, зарывался в них лицом, шептал ей на ухо что-то нежное.

Подняв голову, Джулия увидела, что его синие глаза полны желания. Дрожь пробежала по ее телу.

Их губы встретились. Поцелуй – сначала робкий, а потом все более страстный – воспламенил их тела. Он хотел ее, а она хотела его. Одного поцелуя становилось мало.

– Еще? – наконец прошептал Джеффри.

«Еще»… Это было одно из словечек их интимного словаря. С того самого мгновения, когда родилась их любовь, одного поцелуя было недостаточно. Им всегда хотелось большего, хотелось всего…

– Еще… – едва слышно выдохнула Джулия.

Взявшись за руки, они стали подниматься по винтовой лестнице в свою спальню, прошли мимо комнаты, где спала Мерри. Свежий ночной воздух проникал в спальню сквозь открытые окна. Он приносил из сада, раскинувшегося рядом с особняком, одурманивающий аромат сотен роз. Комната была освещена золотистым светом полной летней луны.

Ни Джеффри, ни Джулия не захотели закрыть окно или задвинуть шторы. Лишь луна видела их, и они не нуждались в темноте, чтобы любить друг друга.

Джеффри медленно, лениво ласкал жену, отчего ее тело трепетало все сильнее. Его пальцы нежно и осторожно гладили ее гибкую шею, точеные белые плечи, ее высокую грудь…

Его опытные руки пролагали дорогу, по которой следовали голодные жадные губы. Голодные и талантливые губы… Сильные и нежные, любящие и дразнящие, шепчущие что-то. Джеффри чувствовал, какие ласки нужны Джулии, и с радостью выполнял ее желания.

Он до мельчайших подробностей изучил ее тело. И Джулия всю себя отдавала ему, дарила ему свою драгоценную любовь и страсть. Ни одна частичка ее тела не пряталась от него, ни одна не бывала забыта. Десять лет любви… Казалось, он знал уже все, но, к собственному удивлению, ему постоянно удавалось находить в ней что-то новое, таинственное, и это было великолепно.

Джеффри любил ее, и Джулия любила его. Она тоже знала, чего он хочет, знала, что надо сделать, чтобы он стонал от страсти. Ей нравилось доставлять ему удовольствие, нравилось осыпать его смелыми, нежными, страстными поцелуями до тех пор…

– Джули, дорогая, – прошептал он. «Ты мне нужна, вся ты… Сейчас…»

– Ох, Джеффри. – «Как ты мне нужен!»

Жадные губы искали друг друга, приникали друг к другу, сливались воедино. Прервав поцелуй, но не останавливая любовного танца, Джеффри поднял голову и заглянул в затуманившиеся глаза любимой, мерцавшие в лунном свете.

– Я люблю тебя, Джули.

– И я люблю тебя, Джеффри.

Они не сводили друг с друга глаз до тех пор, пока волна экстаза не обдала их своим жаром, не заставила окунуться в золотые воды реки блаженства. На мгновение, объединенные любовью и страстью, они стали одной сутью, в которой не оставалось места для тайн…

* * *

Джулия уснула в объятиях Джеффри. Она тихо дышала, довольная улыбка застыла на ее губах. Глядя на нее, Джеффри думал о том, что это мгновение божественно.

Чаще всего их любовь была совершенной; как бриллиант, играющий в лучах солнца, она постоянно поворачивалась новыми сверкающими гранями, удивляла их, заставляла восхищаться.

Однако их любовь, как и все редкие бриллианты, не была лишена изъянов. Но разве бывают любовь и брак без изъянов?

Нет, конечно. Джеффри это знал. Правда, изъян этот мог привести к фатальному исходу.

Он был так мал, так незначителен по сравнению с огромным чувством, которое они испытывали друг к другу, но ведь даже мельчайший изъян способен обесценить самый дорогой бриллиант. Самый крепкий из камней может уничтожить малейшая царапина.

Изъяном их любви была ложь Джулии о Мерри. Джеффри знал, что не был отцом девочки, но Джулия утверждала обратное, и ее лавандовые глаза при этом были так невинны. «Ты ее отец, Джеффри. У меня никого не было, кроме тебя».

И все эти годы она продолжала играть в ту же игру, защищая своего любовника и уверяя Джеффри, что он – ее единственный мужчина. Она столько раз могла все рассказать ему! Он добивался от нее правды – осторожно, любя, а иногда и жестко, но Джулия упорно стояла на своем. Джеффри никак не мог понять, отчего она не раскрывает своей тайны, и это больше всего пугало его.

Потому что с самого начала Джулия обманывала его…

Глава 4

Сан-Франциско Февраль 1979 года

День выдался великолепный, приятно грело зимнее солнце, дул легкий морской ветерок, на ясном голубом небе не было ни облачка. Джеффри брел по Гирарделли-сквер, затерявшись в праздной толпе людей, вышедших прогуляться в погожий субботний денек. И вдруг его охватила ностальгия… Это был последний день его пребывания в Сан-Франциско, последний день работы местным репортером в этом городе. Скоро приедет съемочная группа, и Джеффри отснимет свой прощальный репортаж. А потом, после съемок, он отправится в Лос-Анджелес, чтобы приступить там к работе корреспондентом. Он стремился поскорее взяться за эту перспективную, захватывающую работу, но все же, все же…

Он всегда будет помнить этот элегантный, стильный, изысканный город. И навсегда запомнит этот чудесный день. Картинки солнечного Сан-Франциско запечатлеются в его памяти, и он будет вспоминать их, когда его занесет в далекие города, охваченные войной. Там дети не бегают по зеленым лужайкам за яркими воздушными змеями, потому что на серой высохшей земле бывших лужаек багровеют темные пятна крови. Жители этих городов вместо смеха и музыки слышат лишь канонаду да крики умирающих. Тогда, в тяжелые времена, он будет вспоминать необыкновенный день в Сан-Франциско, и это ему, возможно, согреет душу.

Миновав парк, раскинувшийся за Гирарделли-сквер, он вышел к заливу и стал наблюдать, как резвые парусники скользят по бирюзовым волнам с клочьями белой пены на гребнях. Этот вид он тоже запомнит навсегда.

Повернувшись к только что подъехавшей съемочной группе, Джеффри увидел Ее. Она по-турецки сидела на траве, ее длинные черные волосы развевались на ветру, лавандовые глаза задумчиво смотрели на море, а на пухлых губах играла мягкая улыбка.

Эту картину – вид красивой женщины из Сан-Франциско – Джеффри добавил к остальным, увиденным им в тот день. Не то чтобы ему было необходимо воспоминание о какой-то женщине из этого города, нет, женщин у него было достаточно. Однако ему показалось, что она могла бы послужить идеальным символом всех женщин, которых он когда-либо знал, – так серьезна, изысканна и красива она была.

Джеффри запоминал этот нежный взор, эти волосы цвета полуночной тьмы, это утонченную красоту, как вдруг ее прекрасные глаза, оторвавшись от моря, остановились на нем. Девушка удивленно заморгала, словно узнавая его, но потом явно смутилась, осознав, что видит перед собой незнакомца. Она поспешно опустила глаза, и черные ресницы полукружиями крохотных веерков легли на ее нежные щеки.

Джеффри тоже удивился и даже испытал некоторую неловкость, однако не смутился и не оторвал от нее взгляда. Напротив, он продолжал смотреть на нее, надеясь на ответный взгляд. Когда, будто повинуясь его молчаливому приказанию, она смело подняла на него потрясающие лавандовые глаза, он отметил, что она все еще удивлена, но смущения в ее взгляде уже не было. Казалось, девушка узнала его.

Да, узнала, но это не было обычным узнаванием популярного ведущего: «Ах, неужто вы – Джеффри Лоуренс с четвертого канала? Как мило!» Нет, в ее глазах было что-то другое, более глубокое, и Джеффри почувствовал это.

Сердце ему подсказало.

Джеффри внезапно почувствовал странное облегчение, словно его нашли, хотя он не знал, что был потерян. Больше того, его охватила какая-то ранее неведомая полнота чувств. Джеффри испытал торжество и одновременно, как ни странно, ему показалось, что наконец он обрел покой.

На короткое, удивительное мгновение у Джеффри перехватило дыхание, он словно окунулся в лавандовую бездну ее манящих глаз. «Пойдем со мной. Оставайся со мной навсегда». Ему казалось, что прошла целая вечность, хотя все это длилось один лишь миг. Железная воля Джеффри быстро подчинила себе его чувства, он заставил себя улыбнуться и направиться к поджидавшей его съемочной группе.

Джеффри был потрясен. Его пытливый ум, получивший так много наград за журналистские расследования, лихорадочно искал ответы на сотни вопросов.

«Ты просто заворожил ее своей ностальгией, вызванной отъездом из Сан-Франциско», – сказал он себе.

Подходящее объяснение. Эмоции и сантименты не играли значительной роли в его обыденной жизни, но в тот день именно эти чувства застали его врасплох. И в душе пробудились другие, дремавшие до сей поры в ее глубине, неведомые ему ранее ощущения.

Фантастика? Влюбленность? Нет, конечно!

Но все же, произнося какие-то слова перед камерой, Джеффри то и дело посматривал на нее и вновь словно отдавал молчаливый приказ: «Не уходи!» Как только съемка закончится, он поговорит с ней. А потом поедет в Лос-Анджелес.

«Не уходи! – снова и снова мысленно просил он эту прекрасную женщину с глазами цвета лаванды. – Оставайся на месте, чтобы я мог поздороваться и попрощаться с тобой!»

Джулия не двигалась. Она по-прежнему сидела на траве, хотя зимнее солнце уже село, забрав с собой нежное тепло и прислав на землю холодный ветерок. Приблизившись к ней, Джеффри обратил внимание, что она была еще более красивой и привлекательной, чем ему показалось сначала, но менее изысканной. На ее мешковатых джинсах не было даже фирменной этикетки. Ее бледно-желтая хлопковая блузка выцвела от частых стирок, голубой джемпер был изрядно поношен, к тому же он был не шерстяной. У этой женщины не было элегантной сумочки от Гуччи или Коача; надо сказать, у нее вообще не было ни сумочки, ни жакета. А на коленях она держала книгу, правда, он не мог разглядеть ее названия. Книга, как и ее одежда, была потрепана, переплет кое-где протерся до картона.

– Привет! Меня зовут Джеффри, – представился он.

– А меня – Джулия.

Порыв ветра разметал ее черные волосы, и их длинные пряди закрыли глаза и губы. Пальцы Джулии дрожали, когда она убирала волосы с лица.

– Ты замерзла?

– Немного, – призналась она, хотя на самом деле дрожала с того самого мгновения, когда ее глаза встретились с его синими глазами, а это было еще задолго до заката солнца.

– Хочешь пойти куда-нибудь согреться? – «Например, в «Северную Калифорнию»?» – мелькнуло у него в голове.

Джеффри напомнил себе, что хотел лишь поздороваться и попрощаться с этой женщиной, чтобы увериться в том, что странные ощущения ему почудились. Однако это было не так. Ее необычные глаза, тихий голос, поношенная одежда, кажется, навсегда запали в его сердце.

– Да. Спасибо.

– «Джен Эйр», – прочел Джеффри название ее книги. – Твоя любимая?

Джулия кивнула. Она была горда признаться, что замечательный роман был ее любимым. Горда и рада. Сильная, терпеливая Джен и красивый, беспокойный Рочестер стали ее лучшими друзьями. Джулия едва не сказала Джеффри, что это не она так истрепала книгу – она сама никогда не поступила бы так с друзьями! – несмотря на то что много раз читала знаменитый роман. Другие читатели испортили книгу, не заботясь о переплете. Но именно благодаря их беспечности и неаккуратности книга попала в лавку букиниста и стоила так мало, что Джулия смогла позволить себе купить ее.

– Вот. Накинь это, – промолвил Джеффри, набрасывая на ее худенькие плечи свою куртку. – Итак, может, выпьем чего-нибудь? Горячего рома, например? Или кофе по-ирландски?

«Он думает, что мне не меньше двадцати одного года», – со страхом, смешанным с волнением, подумала девушка.

– Кофе будет достаточно.

– А как насчет тушеной рыбы? Думаю, это блюдо как раз для сегодняшнего дня.

«Чаудер-Хаус» на рыбацкой верфи послужил укрытием для всех, кто спасался от внезапного холода зимних сумерек. Популярный ресторанчик был полон, но Джулия с Джеффри видели только друг друга и не замечали никого вокруг. Они сидели в отдельном уголке, отгороженном деревянной перегородкой, которая была испещрена инициалами юных влюбленных; их ноздри щекотал теплый аромат свежеиспеченного хлеба; их головы шли кругом от духоты ресторана и от того, что они были вместе.

– Так ты актер, – тихо проговорила Джулия.

Судя по ее тону, она была не очень-то уверена в этом. Девушка решила, что ее новый знакомец принадлежит к этой среде, потому что видела, как его снимали и как он говорил перед камерой. Может, он даже известный киноактер. Если бы у нее бывали деньги на кино, она бы точно знала это.

– Ты правда не знаешь, кто я? – ласково спросил Джеффри, не желая смущать ее. Он был доволен, что она не из числа его поклонниц.

– Нет, извини, пожалуйста. Я не знаю, кто ты.

– Последние четыре года я работал репортером на четвертом канале. Недавняя съемка была для меня последней в Сан-Франциско. В понедельник я начинаю работать в Лос-Анджелесе. А ты? Ты живешь здесь?

– Я живу в Беркли, – ответила она и, помолчав мгновение, добавила извиняющимся тоном: – Я не смотрю телевизор.

В крохотном домике в Беркли, где Джулия жила со своей тетей Дорин, был телевизор, но он стоял в спальне тетки, а потому был недоступен девушке.

«Итак, ты не смотришь телевизор и газет наверняка тоже не читаешь». За последние несколько недель все газеты Бей-Эреа поместили материалы о нем, не забыв упомянуть его отличную учебу в Стэнфорде, его головокружительную карьеру на четвертом канале, многочисленные награды за журналистскую деятельность, компанию, в которой он собирался работать в Лос-Анджелесе, и, разумеется, его высокое происхождение…

Джеффри Кэбот Лоуренс был богат. К своей древней родословной, богатствам и многочисленным привилегиям он, как и многие представители знати, относился легко. Джеффри нес на себе весь этот груз с непринужденной элегантностью, словно плащ, переброшенный через руку и прихваченный на случай дождя. Впрочем, внимательно присмотревшись к этому плащу, можно было заметить, что сшит он из лучшей ткани у первоклассного портного, так же как при ближайшем рассмотрении сам Джеффри демонстрировал прекрасные манеры, отменный вкус и любовь ко всему дорогому и редкому.

Его привлекательность, элегантность и стильность объяснялись легко: Джеффри был аристократом. И дело тут именно в происхождении, а не в деньгах. Несмотря на это, Джеффри сам зарабатывал себе на жизнь и не щеголял своей голубой кровью. Этот богач, баловень судьбы мог бы вообще жить в праздности, но он предпочел выбрать собственный путь и добиваться успеха собственными силами. Узнав обо всем этом, его наиболее преданные поклонники удвоили свои восторги.

Почти все жители Бей-Эреа, читающие газеты и смотрящие телевизор, знали все о Джеффри Лоуренсе.

А вот Джулия – нет.

– Так, значит, ты – знаменитость? – спросила она, вспомнив, какая толпа желающих получить автограф собралась вокруг него после съемок.

– Не совсем. Скажем, у меня есть некоторая местная слава.

– Но ты непременно станешь знаменитым.

– Да, надеюсь, если мне удастся выполнить намеченное. Однако слава меня не интересует.

– Только мечты?

– Да, – прошептал Джеффри, дивясь ее словам. Он и в самом деле мечтал и был в душе романтиком, хотя все вокруг всегда думали, что в голове у него – только мысли о карьере, а не какие-то там грезы. И вот она спросила: «Только мечты?»

И Джеффри рассказал о них Джулии. Он говорил теми же словами, которыми всегда описывал свое будущее, однако Джулия, как никто другой, понимала его.

– Мне нравится быть в центре событий. Нравится наблюдать за тем, как разворачивается действие, быть их живым свидетелем и рассказывать людям о том, что вижу. Пока мне доводилось участвовать только в местных событиях, но я надеюсь, что смогу объехать много стран и передавать репортажи из неблагополучных мест планеты.

«Тебя часто будут видеть по телевизору? Если ты, к примеру, поедешь на Ближний Восток или еще куда-нибудь? – спросили бы Джеффри утонченные красавицы, в прошлом его любовницы. А потом, понимающе улыбнувшись, они бы добавили: – Ты будешь знаменитым, а когда вернешься, то станешь самым популярным ведущим телевидения».

Все это, конечно, могло случиться, но не было целью Джеффри.

– Это очень важно, – медленно проговорила Джулия.

– Я тоже так считаю, – еще медленнее произнес он.

Он и работал именно потому, что считал необходимым освещать важные события, а вовсе не гонясь за известностью. Наша планета так мала… А локальные войны, развязанные недальновидными политиками, могут привести к уничтожению всего человечества. Это надо предупреждать, вот об этом Джеффри мечтал. Красивые умные лавандовые глаза угадали его мечту, но поняли ли они, в чем суть? Джеффри хотел и боялся спрашивать это у Джулии, потому что опасался услышать: «Тебя часто будут видеть по телевизору. Ты будешь знаменитым, а когда вернешься, то станешь самым популярным ведущим телевидения». Однако сердце подсказывало, что он должен спросить это у той, которую искал всю жизнь.

– А почему ты считаешь это важным, Джулия? – спросил он.

– Потому что наша планета так мала.

Когда им принесли плошки с дымящейся тушеной рыбой, они стали согревать о них пальцы, но не ели, потому что их рты были заняты совсем другим – они разговаривали, улыбались. Они начинали любить. Джеффри доверился Джулии, которая каким-то непостижимым образом поняла, о чем он мечтал.

Он сказал ей правду. И Джулия тоже поведала ему какую-то часть правды, но кое-что утаила.

– Так говоришь, что ты из Беркли? Ты там учишься?

– Да.

Джулия в самом деле была из Беркли и училась. Но Джулия понимала, что Джеффри спрашивает ее о другом – училась ли она в университете, и своим «да» она обманула его.

– А на каком ты курсе?

– На старшем.

И это отчасти было правдой. Джулия училась в старшем классе средней школы, несмотря на то что ей было всего шестнадцать, то есть все одноклассники были на год-два старше ее.

– А что ты будешь делать, когда закончишь учебу, Джулия? Поведай теперь мне о своих мечтах. – Он увидел, что лавандовые глаза были в растерянности. – Джулия?

– Я… я еще не знаю, – пробормотала она.

– Когда я увидел тебя сегодня, ты смотрела на море и улыбалась. О чем тогда думала?

– Я придумывала рассказ, – призналась она.

– О чем?

Джулия посмотрела на этого красивого мужчину, рядом с которым ей было так хорошо. Словно по волшебству случилось невозможное, и девушка не испытывала в его обществе обычной своей болезненной робости.

– О любви.

– О любви, – эхом отозвался Джеффри. – Ты хочешь стать писательницей, Джулия? Современной Шарлоттой Бронте?

Обдумав его вопрос, Джулия нерешительно покачала головой:

– Не думаю.

– Так о чем же ты мечтаешь? – не унимался Джеффри. – Скажи.

Он думал, что она не станет отвечать ему. Щеки Джулии зарделись, в глазах опять отразилось смятение. Джеффри ждал, мысленно посылая ей приказания: «Скажи мне, Джулия. Доверь мне свои тайные мечты».

Джулия никогда не осмеливалась мечтать, но кое-какие желания таились в ее сердце, не открываясь даже ей самой. Да, в самых потаенных уголках ее души еще жили любовь и надежда, несмотря на все потери, которые она успела пережить за свои недолгие годы.

И Джеффри нашел этот хрупкий, полный надежд уголок.

– Я мечтаю сделать счастливым любимого человека, – смело прошептала Джулия. – Это, конечно, не так важно… – «По сравнению с тем, что ты рискуешь жизнью, спасая человечество».

– Напротив, – возразил Джеффри. Эти слова шли из тайного уголка его сердца, полного любви и нежности, в который смогла проникнуть Джулия. – Это очень важно. – «Заботиться о любимом… Пожалуй, об этом должны мечтать все люди».

– Я люблю море, – промолвил Джеффри, когда они шли по территории верфи под звездным небом.

Рыбацкие лодочки, привязанные к причалу, плясали на высоких волнах, поднятых пронизывающим ветром.

– Оно пугает меня.

– Ты серьезно? – удивился Джеффри, заглянув в лавандовые глаза, которые еще совсем недавно мечтательно смотрели на лазурное море, придумывая историю о любви.

– Днем, когда светит солнце, море такое красивое, а вот ночью оно становится темным и зловещим.

Джулия преодолевала свой страх к морю, во всяком случае, старалась это сделать днем, любуясь издалека сверкающими на солнце волнами и думая о любви. Но находиться ночью возле мрачной ревущей бездны было ужасно. Похоже, она еще не скоро избавится от своих ночных страхов… потому что именно ночью самолет, на котором летели ее родители, превратился в пылающий гроб и рухнул в холодные глубины.

– И я не умею плавать…

Джулия пожала плечами, по ее телу пробежала ледяная дрожь, и на мгновение ее сковал страх. Обняв за плечи, Джеффри привлек ее к себе, желая защитить, чтобы она никогда ничего не боялась.

Однако ему хотелось большего…

Ее мягкие губы были холодными, потому что замерзли на зимнем ветру, но в них чувствовались внутренний огонь и страсть.

Джулия еще никогда не целовалась, но ее губы инстинктивно нашли его губы. Ее поцелуй был робким и одновременно смелым, нежным и в то же время жадным. Робким и нежным от восторга. Смелым и жадным – от нестерпимого любовного голода. Руки Джулии обвили его шею, ее пальцы гладили его волосы, ее трепетное тело, дрожа, приникло к его телу.

Почувствовав ее дрожь, Джеффри посмотрел на нее. Джулия дрожала от желания, а не от холода и испытывала те же чувства, что и он, тоже дрожавший от страсти.

– Еще? – тихо спросил он.

– Еще, – прошептала она в ответ.

Она не понимала, на что соглашается, но была не в силах сказать «нет».

Джеффри снял для них номер в мотеле на верфи. Пока он задергивал шторы, снимал куртку, включал обогреватель и вывешивал на ручку двери табличку «Не беспокоить», Джулия судорожно пыталась осмыслить сложившуюся ситуацию. В голове у нее вертелись многочисленные вопросы.

Что она должна делать? Чего он ждет от нее? Она хотела доставить ему удовольствие, но у нее не было опыта. В романах, которые она читала, было много фантазий на тему любви, но в них не говорилось, что надо делать, когда влюбленные остаются наедине. Но если она скажет Джеффри, сколько ей лет и что она невинна, то волшебной ночи не будет. Его нежные синие глаза потемнеют от недоумения, а может, от гнева. Обманутый, он прикажет ей уйти.

Но Джулия не хотела расставаться с ним! При одной мысли о том, что его не будет рядом, ее душа холодела. Она чувствовала такую пустоту, какой не знала до сих пор, несмотря на все прошлые тяжелые потери. «Я должна притвориться опытной женщиной, – убеждала она себя. – Вот только как?»

Моля Бога о том, чтобы он помог поступить правильно, Джулия дрожащими пальцами начала снимать одежду. К моменту, когда Джеффри повернулся к ней, она уже успела стянуть с себя поношенный свитер и застиранную блузку, которые аккуратно сложила на стуле у кровати. В тот день на ней не было бюстгальтера, поэтому она оказалась обнаженной до пояса.

Обнаженной и прекрасной в своей наготе. Кожа девушки была белой и идеально гладкой, налитая грудь – высокой. Джулия замерла перед ним, робкая и храбрая одновременно, ожидая, что увидит в его глазах одобрение и желание.

– Джулия… что ты делаешь? – тихо проговорил Джеффри, приближаясь к ней.

Когда он предложил пойти в мотель, ему показалось, что она заколебалась. Потом не совсем уверенно согласилась поговорить с ним в чужой комнате, может быть, целоваться и даже заночевать там. И вот теперь она стояла перед ним наполовину нагая, и Джеффри был уверен, что в жизни не видел женщины прекраснее.

– Ох! – Джулия нахмурилась. – Разве я не это… должна была сделать?

– Ты такая красивая…

А потом Джеффри поцеловал ее, и она перестала хмуриться. Его нежные руки ласкали ее, и Джулия поняла, что ей не надо прикидываться опытной, потому что любить и целовать его было так естественно. Но самое удивительное было в том, что и сам Джеффри, впервые за всю свою жизнь, богатую любовными приключениями, тоже ласкал ее, повинуясь одному инстинкту. Хотя прежде, когда он занимался любовью с многочисленными партнершами, разум его ни на мгновение не отключался. «Теперь я должен сделать это…» Любовницы восторгались им, а он всего лишь делал все, что считал нужным.

Да, он много раз красиво и элегантно занимался любовью, но ни разу не любил. Никогда до Джулии не испытывал он такого желания быть как можно ближе, слиться с женщиной воедино. Прежде он стремился лишь получить удовольствие.

Джеффри бережно исследовал ее точеное тело, знакомясь с ним, изнывая от желания ласкать ее всю одновременно. Он жаждал обладать ею, но сдерживался, стараясь доставить ей как можно больше удовольствия. Стройное тело Джулии без стыда раскрывалось перед ним, тянулось к нему, трепетало от радости и наслаждения.

Джулия услышала тихие нежные стоны и вдруг поняла, что они срываются с ее губ, идут от самого ее сердца. Но она слышала и низкие страстные стоны Джеффри.

– Джулия! – шепотом позвал он, когда почувствовал, что больше не в состоянии сдерживаться.

– Джеффри, – отозвалась она.

Джулия впустила его в свое лоно и не почувствовала при этом боли, несмотря на то что была девственницей, потому что он был так нежен и осторожен… словно знал правду…

– Моя дорогая Джули…

– Никто никогда не называл меня Джули, – тихо проговорила она, лежа в его объятиях и чувствуя, как он губами гладит ее длинные волосы.

Еще ничей голос не произносил ее имя с такой нежностью. Ее всегда звали просто Джулия.

– Никогда?

– Никогда.

– Можно мне называть тебя так?

– Да, конечно.

– Джули, – прошептал Джеффри.

Он снова и снова шептал ее имя. Он много раз произнес его с разными интонациями в ту волшебную ночь любви, а потом сказал слова, которые прежде не говорил никому:

– Я люблю тебя, Джули. Я люблю тебя.

За десять часов до того как он должен был приступить к новой работе, Джеффри оставил Джулию на Телеграф-авеню у входа в университет. Ему не хотелось расставаться с девушкой, он уже заранее скучал по ней и с нетерпением ждал, когда пройдут двенадцать дней и она сможет навестить его в Лос-Анджелесе.

Когда его машина скрылась из виду, Джулия направилась к своему обветшалому домишке, находившемуся в двух милях от университета, где она жила со своей тетей Дорин. Яркие огни телеграфа остались позади, но девушка не боялась опасностей, с которыми могла встретиться на отдаленных улицах Беркли. Она всю жизнь бродила здесь среди каких-то подозрительных незнакомцев, но с ней ничего не случалось.

Той ночью ей все время слышались его слова, которые ни на мгновение не выходили у нее из головы: «Я люблю тебя, Джули…»

Никто никогда не любил Джулию – ни ее родители, ни тетка, ни тем более мужчина. Джулия не знала, почему ее не любят, но так уж обстояли дела. Еще маленькой девочкой она пришла к заключению: ее не любят потому, что есть в ней что-то, не заслуживающее любви. Может, все дело в ее робости? Или излишней серьезности? Она не знала. Но Джулия не понимала, что вся беда была просто в ее родителях: они были слишком заняты собой и своими проблемами. Им и в голову не приходило любить родную дочь.

Ее родители были «детьми цветов» – хиппи. А она оказалась случайным бутоном, тепличным цветком, за которым надо было бережно ухаживать. Однако на него не обращали никакого внимания. И Джулия стала полевым цветком – нежным, но сильным, способным бороться за жизнь. До десяти лет Джулия жила с родителями в коммуне в Хейт-Эшбери. Ее родители принадлежали к многочисленному племени рок-музыкантов шестидесятых. Отец Джулии был весьма талантлив и сумел бы многого достичь, но однажды в недобрый час он обнаружил, что заработает больше и проще, торгуя наркотиками.

Отец и мать Джулии как видения промелькнули в ее жизни.

Она боролась с одиночеством, придумывая волшебные сказки. В своих милых историях она всегда была прекрасной принцессой, обожаемой родителями, для которых был невыносим каждый миг вдали от нее. Однако родителям все же иногда приходилось расставаться с дочерью, потому что они должны были делиться своей волшебной музыкой с менее счастливыми, чем она, детьми.

В ее добрых сказках не было смерти, печали и насилия; не было там и злодеев, ведьм, злых колдунов или страшных чудовищ. Волшебные края ее сказок населяли чудесные существа вроде Пуффа – ласкового дракона, который парил в небесах на прозрачных крыльях, и из его рта вырывался нежный аромат духов, а не языки пламени.

Джулия предпочитала собственные сказки тем, что были в книжках, но читать девочка очень любила. Книги помогали ей спрятаться от серой действительности. Она сама выучила буквы, и в один прекрасный день отец, очухавшись от наркотического дурмана, осознал, что четырехлетняя Джулия читает статью из журнала «Роллинг стоунс». Это открытие заслуживало внимания. Насколько она умна? Какие знания кроются в этой головке? Родители сделали открытие – девочка способна и талантлива, и на некоторое время она стала предметом хвастовства. Правда, со временем этот интерес угас, но ее успели записать в детский сад – в группу, где все дети были старше на год.

Маленькое сердечко Джулии забилось от радости, когда на нее неожиданно обратили внимание, и страдало, когда интерес к ней пропал. Для малышки это послужило лишним доказательством того, что она не заслуживает любви. Джулия радовалась, когда учителя и одноклассники восхищались ее способностями, и испытывала душевную боль, когда ее не замечали. Природные робость и застенчивость всегда мешали ей.

Когда Джулии исполнилось десять лет, ее родители уехали в последний раз. «Пока, детка. Веди себя хорошо», – напутствовали они дочь на прощание. И все же ее детское воображение, как обычно, превратило это скупое на чувства расставание в трогательную сцену. Ее родители так и не вернулись из волшебной страны, куда отправились по делам. Их самолет загорелся в воздухе – его поцеловал огнедышащий дракон, – а потом пылающим факелом рухнул в свинцово-серое холодное море.

Джулия так и не узнала, что родители перевозили кокаин из Картахены и что трагедия произошла в результате взрыва бомбы, подложенной в самолет наркобароном, который не простил вторжения в свое царство. Не узнала девочка и о том, что на банковском счету ее родителей лежало шестьдесят тысяч долларов, заработанных на аферах с наркотиками.

Ее единственной родственницей была тетя Дорин – сестра отца. Дорин Филипс имела с братцем одну общую черту – разрушительную страсть к наркотикам. Обладала она и поразительной способностью выживать в самых невероятных переделках. Дорин не любила Джулию, девочка была ей ни к чему. Инстинкт подсказал ей не выходить замуж и не производить на свет детей. Так что тете Дорин не нужна была Джулия. Однако на счету у девочки оказалось шестьдесят тысяч долларов…

Небольшая компенсация, решила Дорин, за то, что ей невольно придется заботиться о девчонке. Впрочем, Дорин и не думала этого делать. Во всяком случае, она обращала на нее внимания не больше, чем покойные родители. Еще задолго до момента, когда тетка просадила все деньги на наркотики, она объявила, что они очень бедны и малышка должна сама зарабатывать себе на жизнь. Она может пока выполнять домашнюю работу у соседей, а когда вырастет – наймется на настоящую работу.

Два года после смерти родителей Джулия жила в постоянном страхе и не вспоминала о сказках. Когда ей исполнилось двенадцать и девочка стала постепенно превращаться в женщину, ей на глаза попались романы Джейн Остен, Луизы Мэй Элкот и сестер Бронте. Романтические истории поразили ее воображение, и она стала придумывать собственные рассказы о любви.

Сочиняя в детстве сказки, она всегда была в них главной героиней – волшебной и любимой всеми принцессой. Героинями ее любовных историй стали другие молодые женщины – женщины, заслуживающие, чтобы любили их, а не ее… Она не позволяла себе мечтать о том, что однажды какой-нибудь мужчина скажет ей: «Я люблю тебя».

«Я люблю тебя, Джули». Она считала, что Джеффри просто в порыве страсти произнес эти слова, а потом забудет о ней. Так же, как забывали все те, кто ненадолго проявлял к ней интерес. И Джулия, умница Джулия, получившая за свою недолгую жизнь немало горьких уроков, была уверена, что Джеффри она скоро наскучит. Наверное, ему понравилось ее тело, ее лишенная стыдливости страсть – словом, что-то в ней привлекло его. Но… ненадолго…

И в том, что он уехал, была ее вина, а не его. Потому что это она не заслуживала любви…

…Миновав последний темный переулок, Джулия подошла к дому своей тетки и стала подниматься по скрипучим ступеням. На лице ее играла легкая улыбка, а сердце жгли слова: «Я люблю тебя, Джеффри. И ты люби меня – так долго, как только сможешь».

Глава 5

Лос-Анджелес Май 1979 года

Джеффри уже понял, что любит Джулию, а потому всерьез размышлял об их общем будущем. Правда, кое-что его тревожило. До того как попросить Джулию остаться с ним на всю жизнь, он должен был сообщить ей о себе нечто существенное. Надо было сказать любимой, которая мечтала заботиться о том, кого полюбит, что он не сможет подарить ей детей. Они всю жизнь будут только вдвоем. Хватит ли ей лишь его и его любви? Или он потеряет ее?

Сердце Джеффри забилось быстрее, когда в первую майскую пятницу вечером он подходил к своей квартире, потому что там его должна была ждать Джулия. И именно в этот уик-энд он собирался сказать ей правду.

Джулия была в гостиной и в глубокой задумчивости смотрела на раскинувшийся под окном сад. Она даже не слышала, как он вошел.

– Привет, моя дорогая.

Услышав его голос, Джулия обернулась, и Джеффри, увидев ее лицо, нахмурился. Под любимыми глазами цвета лаванды темнели синяки, и она не сразу бросилась ему навстречу.

– Что случилось?

– Я приехала попрощаться.

– Попрощаться? – недоумевал Джеффри. – Но почему, Джулия?

– Потому что… – Она замялась. – Потому что ты кое-чего обо мне не знаешь.

– Так скажи мне, – спокойно прошептал Джеффри, хотя его сердце от волнения готово было вырваться из груди. «Открой мне свой секрет, любимая, а я открою тебе свой. И мы… мы скажем друг другу “Здравствуй навсегда!”, а не “До свидания”».

– Я не учусь на старшем курсе Беркли, Джеффри. И не живу в студенческом общежитии. Я живу дома… с теткой… Она – моя опекунша.

– Опекунша? – переспросил он.

– Да. Моих родителей убили, когда мне было десять лет. Маленький самолет, на котором они летели из Картахены, был взорван и упал в море.

– Господи, дорогая, какой ужас! Мне так жаль! Теперь я понимаю, отчего ты боишься моря.

– С тобой я его не боюсь, – быстро проговорила она.

Ее тронуло его сочувствие, ласковое выражение глаз. «Ох, Джеффри, пожалуйста, оставайся таким же спокойным и ласковым, когда я скажу тебе всю правду».

– Это радует. Со мной ты не должна ничего бояться.

Но она явно чего-то боялась. Похоже, того, что собиралась сказать ему. А Джеффри боялся того, что она захочет расстаться с ним.

– Итак, – мягко поторопил он ее, – тетя стала твоей опекуншей, потому что твои родители погибли.

– Да. – Джулия тихо вздохнула. – Джеффри, это было шесть лет назад.

– Что-о?! Ты хочешь сказать, что тебе только шестнадцать лет?

– Да. Я должна была раньше сказать тебе об этом. Мне очень жаль.

– Тебе жаль? – эхом отозвался Джеффри.

Его поразила правда и возмутила ее ложь. Она сказала, что учится на старшем курсе колледжа, из чего он заключил, что ей года двадцать два. Впрочем, он не раз спрашивал себя, не старше ли она – так разумны были ее высказывания, ее серьезность, зрелость ее страсти.

Шестнадцать лет! Да шестнадцатилетние девчонки никогда не нравились Джеффри. Даже когда ему самому было шестнадцать, пятнадцать и даже четырнадцать. Даже в подростковом возрасте их глупое хихиканье, претензии на некую изысканность, старание казаться взрослыми раздражали его.

Однако Джулия не посмеивалась бессмысленно, глаза ее не горели глупым ожиданием вечного праздника. Прекрасные лавандовые глаза Джулии были серьезными, задумчивыми и даже мудрыми – эти глаза уже познали печаль. Она не хихикала, но улыбалась такой улыбкой, что Джеффри пробирала дрожь желания. И ее смех был таким тихим… Когда же они занимались любовью, он не переставал удивляться той радости, которую излучало ее тело.

Джулия была старше шестнадцати, во всяком случае, по своему поведению.

Но сейчас она казалась совсем юной – моложе, чем всегда. И она смело встретила его сердитый взгляд. Да, она молода и так прекрасна, так растерянна и напугана… Но Джеффри не хотел, чтобы она терялась или пугалась. И, осознав это, он вдруг пришел к выводу, что может пережить эту правду. Пусть ей всего шестнадцать – какая разница? Он простит ей эту ложь. Ведь она солгала ему вынужденно. Потому что, скажи Джулия ему правду в тот божественный день в Сан-Франциско, он бы просто повернулся и ушел. Или нет?..

Ну-у-у… Может, и нет…

– Итак, тебе шестнадцать лет, – нежно улыбаясь, прошептал Джеффри. – Но от этого мое отношение к тебе не изменится. Я буду любить тебя, Джули.

Лавандовые глаза загорелись от неожиданной радости. Она пришла сегодня лишь потому, что считала необходимым сказать Джеффри правду. Джулия знала, что он рассердится, но молила Господа о том, чтобы их неизбежное прощание было теплым. Наверняка он скажет, что их отношения должны прекратиться, потому что ей так мало лет. А потом, может быть, – она больше всего хотела этого – он ласково скажет, что любит ее. Ах, если бы только она могла жить дальше, зная, что эти два с половиной месяца ее любил такой замечательный человек!

Однако Джулия не надеялась, что Джеффри и дальше захочет иметь с ней дело. А если бы такая надежда закралась в ее сердце, то она, пожалуй, не рискнула бы приехать к нему, потому что был еще один секрет, который она не собиралась раскрывать Джеффри. В нем была причина того, что она не хотела больше видеться с ним, чтобы он не заметил, как меняется ее хрупкое тело…

– Джули! – нежно позвал Джеффри. Он только немного успокоился, увидев радость в лавандовых глазах, но они тут же вновь наполнились страхом. – У тебя есть еще один секрет?

– Да. – Джулия, нахмурившись, задумалась. Она была еще не готова говорить о второй тайне. Но синие глаза смотрели на нее так нежно. И Джулия услышала собственный голос: – Джеффри… я… я беременна…

Ее слова были едва слышны, но они словно громом поразили его, наполнили его сердце нестерпимой болью. Он представил Джулию в объятиях другого мужчины, который дал ей то, чего он бы не смог дать никогда.

Джеффри стал мрачнее тучи, нежность исчезла из его глаз. Глядя на него, Джулия похолодела от ужаса.

Джеффри не хотел их ребенка!

В его мечтах не было места для детей. Теперь она узнала, как ее любимый относится к детям, и это было так больно… Новая боль за невинную жизнь, которая затеплилась в ней, за крохотный живой комочек, который она уже так любила. И застарелая боль за еще одного нежеланного ребенка, за нелюбимую маленькую девочку с лавандовыми глазами, придумывавшую себе волшебные сказки.

Но эта маленькая девочка стала женщиной. И несколько последних месяцев она жила в волшебной сказке любви, у которой чуть было не оказался хороший конец… Потому что Джеффри любил ее, хотел ее… Но ему не был нужен их ребенок…

– Джеффри, прости меня, – беспомощно пролепетала она.

Ее тихий голос на мгновение заглушил грохотавший в его голове гром, но, немного придя в себя, он был поражен внезапно осенившей его догадкой. Джеффри, кажется, понял, почему она пришла попрощаться.

– Ты уходишь от меня, потому что хочешь быть с отцом ребенка?

– Да что ты, Джеффри, его отец ты! – вскричала Джулия. Она не допускала даже мысли о другом мужчине. – В первую ночь, когда мы были вместе, я не предохранялась.

– Я не могу быть отцом ребенка, Джулия.

– Но ты и есть его отец! – повторила она тихо. «Я вижу, что тебе этого не хочется, но от правды не уйти». – Джеффри, у меня не было другого мужчины…

Это признание и ее настойчивость вызвали еще большее раздражение, синие глаза Джеффри сверкали гневом. Как же она пожалела о том, что сказала ему о ребенке! Как было бы хорошо, если бы они просто попрощались! В ее памяти сохранилось бы доброе воспоминание об их любви. Но из его глаз и голоса исчезла былая нежность, и страдающее сердце Джулии уже не надеялось на ее возвращение.

– Мне надо идти. До свидания, Джеффри.

«Пусть идет, – говорил ему разум, когда он наблюдал, как Джулия собирает свой рюкзачок и направляется к двери. – Ей только шестнадцать. Она лжет тебе. Лгала с самого начала и продолжает лгать. Пускай отправляется к своему любовнику. А ты сможешь жить обычной свободной жизнью, сможешь мечтать…»

Взять на себя ответственность за ребенка Джулии и ее любовника было бы сущим безумием.

Но сердце Джеффри молило его о другом: «Ты любишь ее. Она – вторая половинка твоего сердца. Неужели ты сможешь прожить жизнь без нее?»

– Ты любишь меня, Джули? – Его голос остановил девушку. Медленно повернувшись, она подняла на него лавандовые глаза. – Пожалуйста, скажи правду.

– Да, Джеффри. Я люблю тебя.

– Тогда выходи за меня замуж.

– Замуж?

– Да, замуж. Я люблю тебя, Джули. И хочу жить с тобой.

– Джеффри, – прошептала она, ее голос был полон надежды и боли. – Ребенок…

Поборов пульсирующую боль, разрывающую его тело, Джеффри заставил себя улыбнуться.

– Ты мне нужна, Джулия. Ты и твой ребенок.

Твой ребенок… Джулия понимала, что крохотная жизнь зародилась в ее теле из-за того, что она сразу же не сказала ему правды о себе. Но ведь ей так хотелось быть любимой! И это был их ребенок, плод их волшебной любви. Познавший горькие жизненные уроки разум подталкивал Джулию к бегству, чтобы защитить себя и ребенка. Но голос из тайного уголка ее сердца, где зрели ее волшебные истории о любви, уговаривал ее остаться. Потому что даже ее пылкое воображение не могло придумать человека чудеснее Джеффри.

Джулия верила в него. Она верила в доброго, нежного, любящего мужчину, которому с радостью отдала свое сердце. Да, он имел право сердиться на нее за ложь. И, вполне естественно, был шокирован, узнав, что у нее будет ребенок, который… не был ему нужен. Но однажды Джеффри обязательно полюбит своего ребенка, ведь правда? С каким отчаянием Джулия хотела получить ответ на этот вопрос! Увы, его не было. Однако ее любящее сердце подсказывало свой ответ: «Конечно, он полюбит ребенка. А до тех пор любить свое сокровище будешь ты».

– Ты правда хочешь жениться на мне?

– Больше всего на свете.

Джулия хорошо училась в школе. Но для нее было не важно, окончит ли она среднюю школу, поступит ли в колледж. Важнее всего соединиться с ним как можно скорее. И этого Джеффри хотел тоже больше всего на свете.

Как можно скорее, точнее, через неделю, решили они в тот уик-энд, строя планы на будущее. Они поклялись в вечной любви и пообещали никогда не лгать друг другу. И Джулия – с полными надежды, сияющими от радости лавандовыми глазами – прошептала:

– Больше лжи не будет, Джеффри. Я обещаю.

Итак, она пообещала, что больше не станет обманывать его. Потом рассказала ему о своем одиноком, печальном детстве. Джеффри слушал, крепко держа ее в объятиях. Он чувствовал, что любит ее все сильнее, и терпеливо ждал, когда она сделает еще одно признание – ведь Джулия говорила, что у нее не было другого мужчины, кроме него.

Но она так ни в чем и не призналась. Ложь осталась. Джулия лишь заглядывала в его выжидающие любящие глаза, а потом покраснела, потому что взгляд его был чересчур внимателен. И Джеффри не стал настаивать, не стал объяснять, что он просто не мог иметь детей. Не хотел портить тот волшебный день, когда они были заняты любовью и мечтали о будущем.

А что, если Джулия сказала правду? Если за последние одиннадцать лет все изменилось? Что, если женщина, которую он так сильно любил, действительно носила его ребенка?..

– Когда мне было пятнадцать, я переболел свинкой, осложненной впоследствии орхитом, – рассказывал Джеффри врачу в медицинской лаборатории Калифорнийского университета за пять дней до свадьбы. – Тогда доктор сказал, что из-за перенесенной инфекции проба моей спермы оказалась слишком низкой. Он добавил, что с годами скорее всего ничего не изменится.

– Да, ничего не изменилось, – подтвердил специалист.

– О! – только и смог произнести Джеффри – он так надеялся.

– Насколько я понял, вы не смогли зачать ребенка?

– Вообще-то я не пробовал.

– Вот мы и не знаем, – отозвался специалист.

– Не знаем? – Одиннадцать лет назад опытные специалисты употребили красноречивые термины «стерильный» и «неспособный к оплодотворению». Ужас матери говорил об одном: Джеффри Кэбот Лоуренс никогда не сможет передать свою голубую кровь наследнику. – Правда, некоторые врачи рекомендовали мне предохраняться до тех пор, пока не появится необходимость зачать ребенка. Однако, по-моему, они советовали это лишь потому, что у моей матери был просто отчаянный вид. Казалось, она убьет любого, кто скажет еще что-то неутешительное.

– Может, так все и было, – еле заметно улыбнулся доктор. – Видите ли, лишь один сперматозоид из миллионов оплодотворяет яйцо. Когда же в этих миллионах живых меньше нормы, то зачатие обычно не происходит. Однако поскольку сперма все же попадает в подходящую среду, то я бы тоже посоветовал вам предохраняться.

– То есть вы хотите сказать, что шанс вообще-то есть?

– Да, есть. Только он ничтожно мал.

– И зачатие в принципе возможно?

– Врачи никогда не говорят «никогда». Мы, как и все люди, верим в чудеса.

– Что ж, поживем – увидим.

– Но, Джеффри, у вас есть шанс зачать ребенка при помощи новой технологии. Прежде нам казалось, что дети из пробирки – это нечто из области фантастики. Однако в прошлом году в Англии родилась Луиза Джой Браун.

Конечно же, Джеффри было известно об этом и о потрясающих достижениях медицинской науки, но… ему нужно было чудо.

А Джеффри Лоуренс не верил в чудеса. Во всяком случае, журналист, чей дисциплинированный, логичный мозг привык доверять только фактам, не мог поверить в чудо. Однако сам факт того, что Джеффри Лоуренс по-настоящему полюбил, разве это не чудо? Разве мог он прежде поверить, что такое возможно?

Сердце Джеффри как-то мгновенно, без колебаний полюбило Джулию. И вот теперь это же сердце подсказывало ему с радостной уверенностью: чудо уже свершилось.

Ведь чудесен даже сам факт того, что ребенок Джулии мог быть его ребенком! Просто надо принять это как должное и больше не сомневаться.

Просто… Это будет так же просто, как полюбить ее, так же радостно, так же чудесно, так же правильно…

Последний уик-энд перед венчанием Джеффри с Джулией провели в романтическом Кармеле. Они занимались любовью в очаровательном номере гостиницы «Пайн инн», гуляли по Пеббл-Бич, умилялись играми живых выдр, бродили по экстравагантным магазинам на Оушн-авеню.

Джеффри предложил поехать в Кармел, потому что Джулия ни разу там не бывала. Он знал, что ей там понравится; к тому же в памяти у Джеффри сохранились изящные золотые украшения, изготовленные талантливыми местными мастерами. Поначалу Джулия отказалась от бриллианта, но в ее милых глазах вспыхнула надежда, когда он предложил ей весьма необычное обручальное кольцо.

Джеффри хотелось, чтобы кольцо было необыкновенным и символизировало силу их любви. Джулия считала, что достаточно купить обычные золотые кольца. Впрочем, увидев пару колец, сделанных из белого и желтого золота, девушка восхищенно ахнула. Узкие ленточки двух видов золота нагрели и искусно переплели, отчего они, чуть подплавившись, слились воедино. Навсегда…

Меньшее из двух колец было удивительно миниатюрным, словно его специально изготовили на хрупкий пальчик Джулии. Джеффри надел колечко на ее безымянный палец, и оно засверкало, будто нашло свою единственную хозяйку. А второе кольцо было как раз по размеру Джеффри.

– Ты собираешься носить кольцо? – поинтересовалась Джулия, увидев, как он надевает его на палец.

– Конечно, дорогая, – ответил Джеффри удивленным лавандовым глазам. – Разве ты не знаешь, как горд я буду показать всему миру, что ты – моя жена?

– Но больше никаких подарков, никогда, – предупредила Джулия Джеффри через четверть часа.

Они уже были в пустынном парке в двух кварталах от Оушн-авеню. Обручальные кольца лежали в кармане его жилета. Джеффри крепко держал Джулию за талию, когда они остановились под аркой цветущих глициний цвета ее глаз.

– Мы будем целиком отдавать друг другу себя и нашу любовь.

– Как твой будущий муж, я оставляю за собой право засыпать тебя подарками. – Его глаза стали серьезными, когда он тихо добавил: – Но ты не должна мне ничего дарить, потому что ты – самый лучший подарок.

– Нет, ты, – улыбнулась Джулия.

– Нет, ты, – возразил Джеффри, осыпая ее лицо поцелуями. – Знаешь, мне хочется устроить тебе божественный медовый месяц. Может, это будет трехнедельное романтическое путешествие по Европе? – предложил он.

– А разве каждый день нашей совместной жизни не будет медовым месяцем?

– Разумеется, будет.

– Так к чему же ехать в Европу?

– Я не понимаю тебя, Джулия, – удивился Джеффри.

– Я никогда не летала на самолете.

– И ты боишься летать, – догадался он.

– Да. – Она слегка пожала плечами.

– У нас впереди вся жизнь, дорогая. В один прекрасный день, когда ты будешь готова, мы полетим туда вместе.

Когда-нибудь им вместе удастся пересилить ее страх перед полетами, в этом Джеффри был уверен. Но нечто другое по-прежнему смущало его: в ее лавандовых глазах появлялось какое-то странное выражение, когда он говорил ей о своей любви. Будто она все еще не верила в это.

– Знаешь, ты, конечно, и без этого романтична, но я подумал, что на кольцах необходимо что-нибудь выгравировать. На твоем колечке я велю написать: «Джулия, я всегда буду любить тебя. Джеффри».

– Нет, дорогой, из нас двоих романтик – ты, – улыбнулась Джулия.

– И все из-за тебя. Ну что на это скажешь?

– Я скажу, что после того, как ты завтра наденешь это кольцо мне на палец, я ни за что не захочу его снимать. Что касается гравировки, то все нужные и дорогие слова будут выгравированы в наших сердцах.

Меридит Лоуренс родилась двенадцатого сентября, через двадцать четыре часа после того, как Джеффри отправился на задание во Вьетнам. Поначалу у малышки были проблемы с дыханием и желтушка новорожденных, но ее крошечные легкие быстро справились с шоком, а желтый оттенок кожи вскоре исчез.

Через восемь дней после родов – за день до возвращения Джеффри – Джулия привезла девочку домой.

Ее дочурку. Джулия полюбила этот крошечный живой комочек в то самое мгновение, когда узнала о своей беременности. Но она не представляла себе, что ее сердце захлестнет такая волна радости и любви, когда она прижмет доченьку к груди и заглянет в ее милое сморщенное личико. С момента рождения Мерри Джулия все больше и больше радовалась малышке и восхищалась ею.

Как же ей хотелось, чтобы Джеффри поскорее увидел свою дочь – самый дорогой дар их любви!

Как она мечтала положить Мерри ему на руки, чтобы и он разделил ее счастье, подивился вместе с ней этому чуду.

Чудо уже свершилось, решил Джеффри, когда согласился стать отцом ребенка Джулии. Это было решение любящего человека, и Джеффри дал себе слово просто поверить Джулии. Но, увидев ребенка на руках у жены, он не сдержался: его разум требовал правды, молчать было нельзя.

Потому что любой сразу бы догадался, что эта золотоволосая кареглазая малышка не могла быть его дочерью.

Разумеется, можно было усомниться в том, что гены, ответственные за голубой цвет глаз, так сильны в семье Джеффри – у ребенка Джулии глаза были цвета норки. Да, в этом можно было усомниться. Хотя нет, уверял разум Джеффри, ребенок был зачат до того, как они с Джулией познакомились.

Сделав получивший позднее награду репортаж из отделения для новорожденных детской больницы Сан-Франциско, Джеффри зачастил туда. Он наблюдал за малышами, которых до поры до времени держали в инкубаторах. Некоторые из них появились на свет недоношенными. Дети, рожденные на два месяца раньше, как правило, выживали, но их непременно держали несколько недель в больнице под наблюдением педиатров. А Джеффри не было всего лишь десять дней, за это время Джулия успела родить девочку и привезти ее домой.

– Вот твоя дочурка, Джеффри. Я назвала ее Мередит, в честь бабушки. Посмотри, Джеффри, она такая замечательная, такая чудесная! – Джулия осеклась, увидев, какой печалью наполнены синие глаза мужа. – Джеффри? – встревожилась она.

– С тобой все хорошо, дорогая?

– Да, Джеффри, я поправилась. – Джулия радостно улыбнулась, надеясь развеять его грусть. Наверняка он расстроился, что был в отъезде, когда девочка родилась. – Мы обе в порядке. Хочешь подержать ее?

Но Джеффри даже не протянул рук. Усевшись на стул, он с тоской посмотрел на жену.

– Скажи мне, кто ее отец? – Сердце Джеффри, принявшее обман Джулии, беспомощно замирало, когда он думал о любовнике жены. А вдруг у нее было много любовников? Что, если Джулия не знает, кто на самом деле отец малышки? – Тебе известно, кто ее отец?

– Ты ее отец, Джеффри.

– Нет, дорогая. – Коротко вздохнув, Джеффри печально улыбнулся.

Конечно же, Джулии было известно, что ребенок не мог быть его. Она скрывала своего любовника. А может, молила Господа о том, чтобы девочка появилась на свет чуть позже, чтобы Джеффри поверил в свое отцовство. Теперь они должны были открыть друг другу правду, смириться с неизбежным и продолжать жить дальше. И при этом очень любить эту очаровательную крошку, что лежала сейчас у Джулии на руках. И Джеффри заговорил извиняющимся тоном, словно хотел попросить прощения за то, что так долго скрывал свою правду:

– Когда мне было пятнадцать лет, я перенес свинку. Потом у меня было осложнение, и врачи заключили, что я не смогу иметь детей. Я не сказал тебе об этом раньше – не хотел омрачать твоей радости. Мне очень жаль, Джули. Если бы она была от меня, свершилось бы просто чудо. – Джеффри пожал плечами.

Джулия с ужасом смотрела на мужа. Она заметила, что, когда он увидел Мерри, его глаза наполнились грустью, а не радостью. И вот теперь он пытался найти причину, почему девочка не могла быть его дочерью.

– Но она твоя дочь, – прошептала Джулия. А потом добавила: – И она действительно настоящее чудо.

Джеффри вздохнул и почувствовал, как по его телу побежали мурашки: он боялся. «Лжи больше не будет, Джеффри. Я обещаю». Джулия сама сказала ему эти слова. И вот она снова лжет!

– Джули, когда она должна была появиться на свет? – настаивал он. «Не лги мне!»

– Тебе все известно, Джеффри. Это должно было случиться в твой день рождения, одиннадцатого ноября.

Джулия была просто поражена, когда, назвав гинекологу дату их первой близости, услышала от врача, что ребенок появится на свет одиннадцатого ноября.

– А когда она родилась?

– Двенадцатого сентября.

– Тем не менее она уже дома и вполне здорова. Девочка не похожа на недоношенного ребенка.

– Нам просто повезло, Джеффри, – прошептала Джулия.

Глядя на женщину, которую любил больше всего на свете, Джеффри чувствовал страх. Он не верил ей – факты были против нее, и Джулия знала это. И продолжала ему врать. Она собиралась и дальше скрывать своего любовника. Но почему? Неужто все еще не была уверена в его любви и не осмеливалась сказать ему правду? Или была какая-то иная причина? Может, дело обстоит еще хуже?

Джеффри мрачно смотрел на нее. Джулия спокойно выдержала его взгляд: лавандовые глаза были смущенными, но невинными… Такими же невинными, какими были, когда она лгала ему в других случаях.

– Уже поздно, Джулия, – устало проговорил Джеффри. – Я провел в дороге почти сутки и очень устал. Рано утром мне надо быть в студии, чтобы отредактировать записи, так что я пойду спать.

Джулия осталась в гостиной, укачивая дочку и пытаясь унять острую боль, пронзавшую ее душу. Летом она уже было поверила, что Джеффри хочет ребенка. Он был так нежен, так любил ее, так заботился о ней. Но дочке не обрадовался.

Итак, Мерри была не нужна Джеффри. Он просто не хотел, чтобы она была его дочерью. Почему? Чтобы найти оправдание тому, что не собирался обращать на ребенка внимания? Чтобы не разрываться между своими мечтами и ответственностью за новую жизнь, которую вовсе не желал зарождать?

Пока Мерри жадно сосала налитую молоком грудь, Джулия поглаживала ее мягкие белокурые волосики, вспоминая клятву, которую дала Джеффри, согласившись выйти за него замуж. Она сама будет любить их малышку, собственно, она уже давно любит ее, и ничего не попросит у Джеффри. Никогда она не станет давить на него, не даст ему испытать чувство вины. И однажды…

«Твой папочка непременно полюбит тебя, моя маленькая Мерри, – пообещала она малышке, нежно целуя ее. – Но пока он слишком занят, он должен воплощать в жизнь свои важные замыслы. Я верю в него, и в один прекрасный день он поверит в меня».

Когда Мерри насытилась, Джулия унесла ее в их спальню и уложила в колыбельку, стоявшую возле той стороны кровати, где она спала. Забравшись в постель, Джулия дала еще одно обещание: «Я люблю тебя, Джеффри. Обещаю, что ты будешь доволен мной. Мы с Мерри никогда и ничем не помешаем тебе». А потом вспомнила, как потрясло ее лето их любви, потому что в ней тогда все еще жила маленькая девочка, считавшая, что недостойна любви. И Джулия мысленно взмолилась: «Ох, Джеффри, пожалуйста, не оставляй нас!»

В три часа ночи Мерри с криком проснулась. Прошлой ночью – первой ночью дома – девочка совсем не плакала. Впрочем, может, она и заплакала бы, если бы Джулия всю ночь напролет не просидела над ней. Она прислушивалась к ее тихому дыханию, шептала ей ласковые слова. На вторую ночь Джулия слишком устала и не смогла нести свою ночную вахту.

Проворно вскочив с постели, Джулия вынула дочку из колыбельки и, прижав к груди, поспешно направилась в гостиную.

– Ох, Мерри, пожалуйста, успокойся, – шептала она. – Твой папочка должен выспаться. Тихо, моя хорошая, тихо. – Но девочку успокоить не удавалось, потому что малышка уловила тревогу в голосе матери. И даже теплая материнская грудь не отвлекла ребенка. Горячие слезы Джулии закапали на личико Мерри. – Доченька, Мерри, прошу тебя… Папочка должен поспать, – дрожащим голосом шептала она.

– Джулия, в чем…

– Прости меня, Джеффри, – прошептала она, подняв на мужа глаза. – Мне очень жаль, что ты проснулся.

Гнев Джеффри мгновенно испарился при виде страха на лице жены. Ну как она могла бояться его? Это он боялся потерять ее, боялся столь важного для нее секрета, который она не решалась открыть ему.

«Не пугайся меня, моя любимая Джули». Джеффри хотел развеять все ее страхи, особенно страх, что он не любит ее. И ему казалось, что он достиг успеха. Однако она продолжала испуганно смотреть на него, как в тот день, когда он просил ее руки.

Похоже, главный свой секрет она могла держать в сердце вечно.

И все же он решил жениться на ней.

И что теперь? Теперь ребенок – уже реальность, но разум не позволял его сердцу даже притвориться, что свершилось чудо. А Джулия продолжала скрывать правду…

Однако ничего не изменилось. Он любил ее всем сердцем.

Осторожно взяв малышку из рук Джулии, Джеффри прошептал ей:

– Мерри, из-за тебя мамочка плачет. Ну что ты? У мамочки такой усталый вид.

Удивительно, но плач Мерри тут же перешел в тихие всхлипывания, а потом она и вовсе затихла, удивленная низким голосом человека, чьи сильные руки держали ее.

– Вот так-то лучше, Мерри, – проговорил Джеффри и тут же перевел взгляд на Джулию. – Джули, а я обнял тебя, поцеловал, сказал, как скучал по тебе и как люблю тебя?

– Нет.

– Так почему бы мне не сделать этого, когда малютка заснет?

– Хорошо, что я назвала ее в честь бабушки? – спросила Джулия, когда осеннее небо окрасилось первыми лучами солнца.

Мерри заснула, и они шептали друг другу ласковые слова между поцелуями.

– Конечно, – ответил Джеффри. Его голос был полон любви к Джулии и бабушке.

Его любимая бабушка была так одинока после смерти мужа. Его любимая Джулия чудесным образом смогла всколыхнуть в его памяти воспоминания о веселом смехе бабушки, о ее добром молодом сердце. Женщины близко познакомились, начав переписку, потому что Джулия робела, слыша по телефону светский голос старой дамы. Впрочем, они часто перезванивались. Более того, бабушка, еще четыре года назад заявившая, что слишком стара для путешествий, даже приехала к ним на десять дней в июле. Они чудесно провели время вместе. Джулия полюбила бабушку, а старая леди – Джулию. Теперь бабушка будет просто в восторге, узнав, что у нее родилась правнучка.

– Бабушка будет потрясена, – проговорил Джеффри. – Давай позвоним ей прямо сейчас. Скажи ей, Джули.

– Бабушка? – спросила Джулия, когда через несколько мгновений моложавый голос ответил ей на другом конце континента.

– Джулия, это ты? С тобой все в порядке?

– Да. Джеффри уже дома. Мы хотели тебе сообщить, что ребенок уже родился. У нас очаровательная маленькая девочка, и мы назвали ее Мередит.

– Мередит? – дрогнувшим голосом переспросила бабушка.

– Мы зовем ее Мерри.

– О Господи! Было ведь время, такое чудесное время, правда, уже миллион лет назад, когда дедушка Джеффри тоже называл меня Мерри, – вздохнула бабушка.

Через пять часов Джеффри позвонил врачу Мерри. Он должен был сделать этот звонок – звонок пытливого, привыкшего дважды проверять все факты журналистского ума.

Доктор подтвердил то, что Джеффри уже было известно. Мерри действительно родилась недоношенной. По мнению доктора, всего недели на четыре раньше, а уж никак не на девять. К его удивлению, для недоношенного ребенка малышка чувствовала себя отлично.

Итак, Мерри была не его дочерью. Джулия продолжала лгать ему. Факты – вещь упрямая. В середине ночи Джеффри уверил себя, что ничего не изменилось. Однако это было не так. Он любил Джулию, но теперь к чувству любви примешивались не менее сильные эмоции – обида, раздражение, страх. Но ведь сила любви должна помочь ему совладать с этими чувствами? Или они будут бушевать в отдаленном уголке его сердца, прячась все дальше и нанося его сердцу незаживающую рану, которая сможет убить их любовь?

Так мог ли он просто простить Джулии ее обман и защитить их любовь? Ведь когда-то он с радостью собирался принять чудо.

Это Джеффри было неизвестно. Он знал лишь, что должен попробовать.

Но Джулия не помогала ему, словно подтверждая, что солгала. Она предпочитала молчать и больше не просила признать ребенка. Джеффри все чаще отсутствовал дома, а в те редкие минуты, когда появлялся там и Мерри не спала, Джулия старалась унести девочку в другую комнату, подальше от него.

Джулия заботилась о своей златовласой малышке, которую так любила, но не меньше радовалась и близости мужа, который был ей так дорог. Их волшебная любовь выжила и даже расцвела – все благодаря Джулии. Ее щедрое сердце так долго страдало без любви, что теперь этого светлого чувства с избытком хватало и Джеффри, и ее милой дочери.

Глава 6

Еще до знакомства Джеффри с Джулией телезрители были очарованы его искренностью, умом, аристократической красотой, изысканным обаянием. Когда же он влюбился в Джулию, в его облике появилось нечто новое.

Впрочем, никто не смог бы сказать точно, что за перемена произошла в популярнейшем ведущем. Это было что-то очень тонкое, едва уловимое, шедшее от его сердца, но сразу бросающееся в глаза. Теперь, если Джеффри рассказывал о какой-нибудь трагедии, в его глазах, помимо суровости, появлялось виноватое выражение. Он словно извинялся за случившееся. Джеффри знал, что любовь к Джулии раскрыла тайные стороны его души. Счастье переполняло его. Он испытывал радость, однако и понятия не имел, что перемены в его личности столь явственно отражаются на его лице. И все же это было так.

У зрителей было множество возможностей видеть своего любимца. Высокое качество и честность снятых им материалов позволили Джеффри очень быстро вознестись на телевизионный Олимп, попасть в элитарную группу иностранных корреспондентов. К третьему дню рождения Мерри Джеффри уже стал ведущим номер один, и ему было позволено рассказывать о самых важных событиях, будоражащих мир. А еще через месяц руководство телеканала доверило ему командировку в одну из «горячих точек» планеты – на Ближний Восток.

Это было очень важное задание, от которого Джеффри не мог отказаться. Однако брать с собой Джулию и Мерри было бы сущим безумием. Поэтому решили, что он поедет в Бейрут один и по возможности будет летать в Нью-Йорк на «конкорде». Джулия же с Мерри пока поселятся у бабушки в Бельведере. Поэтому за две недели до своего отъезда Джеффри привез жену и дочь из Лос-Анджелеса в Саутгемптон. Сначала, правда, его немного беспокоило, как они, особенно трехлетняя Мерри, перенесут пятидневное путешествие в душной машине. Джулия тревожилась еще больше, потому что не знала, как Джеффри будет реагировать на беспрерывную болтовню девочки, которая так радовала ее саму.

Однако путешествие получилось замечательным.

Джеффри вел машину, а Джулия развлекала Мерри. Мать и дочь играли в спокойные игры и любовались мелькавшими за окном пейзажами. И Джулия рассказывала девочке такие чудесные сказки, каких Джеффри и не слыхивал.

– Прекрасная маленькая принцесса очень хотела спать, – шептала Джулия малышке, которой давно было пора отдохнуть, но она никак не засыпала. – Однако принцесса должна была сделать выбор: спать ли ей на мягком облаке, парящем высоко в небе, или, может, лучше заснуть на ласковых океанских волнах.

Слушая эти сказки, Джеффри все больше восхищался своей любимой Джулией, которая боялась и неба, и моря. Благодаря ей Мерри воспринимала их волшебными и манящими. Джулия не хотела, чтобы девочка чего-то боялась.

– Мерри, как ты думаешь, где же она захотела уснуть?

– На небе, на облачке. Дафна унесла бы ее туда.

– Да, она могла бы, – кивнула Джулия. – Поэтому маленькая принцесса позвала Дафну, которая предложила принцессе взобраться к себе на спину, и они полетели к розовому мягкому облачку. Дафна осталась там с принцессой, ведь и сама она хотела спать. Пожелав хороших снов золотой луне, они заснули.

– А кто такая Дафна? – спросил Джеффри, когда Мерри заснула.

– Дракон.

– А Роберт и Сесили?

– Морские змеи-близнецы.

– А Эндрю? – не унимался он.

– Единорог.

– Ты сама придумала все эти сказки, Джулия?

– Да.

– Они так поэтичны, дорогая. – Помолчав, он тихо добавил: – А мне ты никогда не рассказывала своих чудесных историй о любви. Расскажешь как-нибудь, ладно? И запишешь их, хорошо?

Они пообещали писать друг другу каждую ночь. В это время они могли бы заниматься любовью, нашептывать друг другу ласковые слова, рассказывать в мельчайших подробностях о событиях прошедшего дня.

– Я больше не придумываю историй о любви, Джеффри. В этом нет необходимости, потому что я не могу представить себе чего-то более прекрасного, чем наша любовь.

– Ох, Джули! Тогда скажи, будешь ли ты писать мне о нашей любви?

– Каждую ночь. Обещаю.

– Мамочка, коровки! Му-у-у! Му-у-у! Мамочка! Мама! – восторженно кричала Мерри, когда они проезжали мимо пастбища, где паслись коровы. До этого девчушка видела их только на картинках.

Джулия робко взглянула на мужа, но Джеффри, рассмеявшись, сам предложил:

– Может, она хочет посмотреть на них поближе, Джули? Остановить машину?

– Если ты не против.

– Ну конечно, нет.

Через милю Джеффри затормозил у большого стада коров, пасшихся на зеленом лугу. Подняв радостно улыбающуюся Мерри высоко над забором, чтобы она могла получше разглядеть животных, он шепнул на ухо стоявшей рядом Джулии:

– Мамочка, коровки! Му-у-у!

Жизнь Джулии в Бельведере с бабушкой и дочкой была чудесной. Все складывалось замечательно, вот только по Джеффри она так скучала! Муж часто звонил, приезжал домой при каждой возможности, но бывали случаи, когда она месяцами видела его лишь по телевизору.

Джулия и Джеффри писали друг другу, как и обещали.

Джеффри был свидетелем важнейших событий на планете и честно рассказывал о них телезрителям, которые смотрели на мир его глазами. Днем он снимал свои репортажи, а ночами писал любимой Джулии, делясь с ней впечатлениями об увиденном.

Пока Джеффри освещал исторические события, столь важные для всего мира, Джулия любовалась их дочерью, наблюдала, как девочка растет и взрослеет, – и это было важнее всего для нее. И, описывая Джеффри жизнь Мерри, Джулия проявляла настоящий журналистский талант. В письмах она всегда писала только о Мерри, а не о «твоей» или «нашей» дочери, потому что уже давно решила не давить на него… Хотя сердце ее так страдало из-за этого! «Ах, Джеффри, ты упускаешь такую радость, такое чудо!»

Джулия писала мужу о Мерри и об их счастливой жизни в Бельведере. А иногда, отбросив стыд, она смело описывала ему свою страсть, свои желания, фантазии. И никогда не забывала признаться в любви.

Благодаря ежедневным письмам и частым звонкам их любовь, их чувства друг к другу не умирали, но никакие слова не могли облегчить боль разлуки. Недели переходили в месяцы, и желание обнять друг друга, любить, быть рядом становилось почти болезненным.

С октября 1995-го по май следующего года у Джеффри вообще не было возможности приехать в Саутгемптон. События развивались стремительно – все началось с сентябрьского захвата заложников в самолете; потом распространились имевшие под собой основания слухи о возможном мире в Ливане… встреча специального дипломатического представителя Терри Уэйта с бандитами, похитившими четырех американцев… угон египетского самолета на Мальту, закончившийся смертью пятидесяти семи пассажиров и членов экипажа… резня в римском и венском аэропортах на Рождество. И вследствие этого ордер на арест Абу Нидала… выступления полицейских в Каире… столкновение ливийских и американских сил над заливом Сидра… террорист, заложивший бомбу на самолете американской компании «Трансуорлд эйрлайнз», летевший из Рима в Афины… попытка совершить теракт в лондонском аэропорту Хитроу… нападение США на Ливию как возмездие за взрыв в «Ла бель дискотек» в Западном Берлине…

Да, события в мире развивались стремительно. В Бейруте ко всему прочему набирала обороты гражданская война.

Джеффри не мог прервать командировку ни на день. Он стал практически незаменимым тележурналистом, а зрители доверяли ему, как генералу, ведущему военные действия. В некотором роде он и был незаменимым. Его уверенность в том, что зрители относятся к нему с полным доверием, что его репортажи смотрит добрая половина мира, помогали ему проникать в те места, куда другим журналистам было не попасть.

Почти полгода очередная поездка в Саутгемптон откладывалась, а затем и вовсе отменялась. И все же Джеффри наконец ехал домой. По пути он звонил Джулии отовсюду, сообщая ей: «Я уезжаю из Бейрута». Потом – «Я в Афинах». «Я уже в аэропорту Шарль де Голль. Самолет вылетает вовремя, дорогая. Увидимся через четыре часа».

Он чувствовал себя странником в пустыне, умирающим от жажды… А его Джулия была оазисом. Пройдя таможню, Джеффри оказался в ее объятиях. Они не могли говорить, да этого и не требовалось, потому что оба испытывали огромное облегчение от того, что они вновь вместе, что могут прикасаться друг к другу, а их истосковавшиеся тела вновь смогут слиться воедино…

– Господи, как же я скучал по тебе, – наконец прошептал он. – Поедем домой?

Джулия сказала бабушке, что они будут дома к обеду. Мерри была у Пейдж в Сомерсете. Еще несколько недель назад Джулия решила, что сначала им надо побыть наедине. И все же Джулия не была уверена, что делает правильно, поэтому едва не проехала мимо отеля, в котором забронировала номер. Но, припарковав машину на стоянке и вынув из сумочки ключ, Джулия увидела в глазах Джеффри такую радость, такое желание, что все ее сомнения мгновенно исчезли.

Тогда, в номере мотеля на рыбацкой верфи, Джулия раздевалась сама, одежда ее была поношенной, на ней не было бюстгальтера. Теперь ее раздевал Джеффри – он всегда делал это сам. На Джулии было дорогое льняное и шелковое белье, а ее высокая грудь пряталась в пене кружев и нежного атласа.

Руки Джеффри дрожали, когда он снимал с нее одежду, а в голове проносились строки из ее откровенных писем, в которых она описывала ему свои фантазии. Джеффри знал, как она мечтала, чтобы он вот так медленно раздевал ее, чтобы его губы нежно дотрагивались до ее шелковистой белой кожи. Долгие месяцы Джеффри грезил о том, как сделает это и еще многое другое, но…

– Ох, моя любимая Джули, – прошептал он, касаясь губами ее обнаженной груди, – ты так нужна мне.

– Джеффри… Я так хочу тебя…

– Чем собираешься сегодня заняться? – через три дня спросил Джеффри у жены после того, как Джулия, проводив Мерри в школу, вернулась к нему в постель.

Бабушки тоже не было дома – она уехала к друзьям в Истгемптон.

– Чем хочешь.

– А что бы ты стала делать, если бы меня здесь не было?

– Скучала бы по тебе.

– Что еще?

– Пересадила бы розы.

– Так давай сделаем это вместе.

Через пару часов Джулия привела его на залитый солнцем кусочек вскопанной земли и указала на шесть кустов роз.

– Думаю, им уже пора перебраться из инкубатора.

– Из инкубатора?

– Ну да, я так называю это место. Этот уголок лучше всего освещается солнцем, поэтому я посадила сюда цветы, которые что-то плохо росли. Теперь им лучше, поэтому их можно пересадить под окна.

Джеффри улыбнулся жене. Она была такой заботливой, ласковой и нежной со всеми, кого любила.

Сначала Джеффри вырыл шесть ямочек под их окнами. А потом стал осторожно выкапывать когда-то слабые, а теперь выздоровевшие кусты из плодородной земли, которую Джули прозвала инкубатором.

– Нет-нет, подожди, – остановила его Джулия, когда он стал сажать куст возле того, что давно рос под окном. Она посмотрела на металлический ярлычок на ветке. – Это Смоки. Смоки не может расти рядом с мистером Линкольном, потому что их цвета не гармонируют.

– А какие будут цвета у Смоки и мистера Линкольна? – поинтересовался Джеффри. К его удивлению, в глазах Джулии мелькнула боль. – Джули! Что с тобой?

Она лишь покачала головой.

– Скажи мне, – настаивал Джеффри. Джулия молчала, но ее мужа осенила обрадовавшая его догадка: – Ты не хочешь говорить, потому что они зацветут, когда меня не будет дома?

Подняв голову, она неуверенно кивнула, и Джеффри был готов плясать от счастья.

– Но ты кажешься такой спокойной, когда я уезжаю, – заметил он.

– Я плачу потом, Джеффри. Но ведь и ты тоже бываешь спокоен.

– Я тоже плачу, моя дорогая. – Это была правда. Другая же правда заключалась в том, что, возможно, он снова не увидит ее семь месяцев. – Давай прогуляемся после того, как пересадим эти розы, – предложил он. – Мне надо потолковать с тобой.

* * *

Они брели сквозь густой лес по оленьей тропке, которая вела к отвесному берегу моря. Вокруг все пестрело яркими полевыми цветами, а вдали, возле утеса, уютно примостился небольшой коттеджик. По извилистой, бегущей вниз тропинке Джеффри провел ее к самому пляжу, засыпанному белым теплым песком. Там, глядя на лазурный горизонт, Джеффри вспомнил слова, сказанные его дедом в этом самом месте: «Всегда следуй своим мечтам, Джеффри, куда бы они тебя ни вели, и не обращай внимания на то, что говорят другие».

Сколько времени провел здесь Джеффри, мечтая о приключениях, ждавших его за линией горизонта! Ему нравились высокие волны, морские просторы; он представлял, как волны несут его за горизонт, к его мечтам.

Теперь его мечта была рядом с ним, и, заглянув в ее лавандовые глаза, Джеффри увидел, что она еще немного боится моря. Прижав Джулию крепче, Джеффри повел ее вверх по склону, подальше от могучих волн.

– Мне надо вернуться в Бейрут, дорогая, и я буду там до тех пор, пока мне не найдут замену, – проговорил он, когда, поднявшись на вершину утеса, они уселись на мягкой траве, усыпанной яркими огоньками полевых цветов. – Но я уеду ненадолго и вернусь домой, чтобы увидеть наши розы.

– Ох, Джеффри… И что тогда будешь делать?

– Полагаю, целыми днями буду тенью ходить за тобой.

– Тебе это быстро надоест.

– Не думаю. Впрочем, когда ты устанешь от того, что я постоянно болтаюсь у тебя под ногами, я, пожалуй, наймусь репортером на местное телевидение.

– Возможно, так и будет, – пролепетала Джулия. Губы ее дрожали, а глаза наполнились слезами радости.

Джеффри поцеловал ее глаза, потом губы, затем вновь вернулся к глазам. А когда поцелуев стало недостаточно, Джеффри медленно раздел ее и стал нежно ласкать совершенное тело любимой. Это было так прекрасно! Лишь весеннее солнце наблюдало за тем, как они занимаются любовью в этом океане цветов, а до их слуха долетал лишь вечный шум прибоя…

* * *

– Привет, Фрэнк! – Джеффри улыбнулся шефу бейрутского бюро.

– Джеффри! Добро пожаловать! Как провел эти три недели?

– Замечательно. – Джеффри вздохнул. – Фрэнк, мне надо кое-что обсудить с тобой.

– И мне тоже, приятель. Говори ты первый. – Фрэнк распахнул дверь в свой кабинет, но еще на пороге они замерли на месте, оторопев от царившего там беспорядка.

– Тут кто-то был?

– Нет.

– Тогда что случилось?

– Взрыв в школе при дипломатическом представительстве. Слава Богу, в здании никого не было.

– Но как, черт возьми, им удалось проникнуть на территорию дипломатического представительства? – вскричал Джеффри.

– Кто знает? – пожал плечами Фрэнк.

Джеффри быстро оглядел репортерскую. Кроме него – никого. Кивнув оператору, Джеффри бросил на ходу Фрэнку:

– Выпьем позже, ладно?

– О чем речь.

Дипломатическое представительство, на территории которого укрывались подданные других стран и их семьи, располагалось совсем рядом с бюро американского телевидения. Черные клубы дыма рвались в небо из горящего четырехэтажного здания. Три нижних этажа служили складом, а на верхнем – четвертом – располагалась школа.

Перед горящим зданием собралась толпа людей, беспомощно взиравших на огонь. Поначалу все надеялись, что вот-вот услышат сирены пожарных машин, спешащих к месту бедствия. Но потом люди вспомнили, что находятся в охваченном войной Бейруте. Значит, красные сверкающие машины не приедут, а пожарные не приставят к почерневшим стенам серебристые лестницы…

Какая удача, что в здании никого не было!

Быстро опросив нескольких зевак, Джеффри убедился в том, что никто ничего не видел. Потом он начал свой репортаж. Говоря в микрофон, он указывал рукой на горящее здание и вдруг похолодел от ужаса: в окне мелькнуло что-то золотистое…

Может, это лишь отблеск пламени или жаркое солнце посылает свои лучи на стекла?

Нет, это не пламя и не лучи солнца. Джеффри увидел золотистые волосы маленькой девочки. Она вернулась в класс на четвертом этаже за книгой, а услышав взрыв, спряталась под парту. Малышка сидела там до тех пор, пока огонь и дым не заставили ее кинуться к окну…

Не раздумывая ни мгновения, Джеффри бросился в горящее здание. Не сразу сообразив, где лестница, он огляделся вокруг, а затем, задержав дыхание, помчался наверх. Он молил Бога о том, чтобы ему удалось выбраться из этого ада живым с девочкой на руках.

Золотоволосая девочка, одних лет с Мерри, стояла у окна, когда Джеффри ворвался в горящую классную комнату. Подбодрив улыбкой девчушку, Джеффри высунулся в окно, чтобы глотнуть свежего воздуха.

«Как бы мне помог сейчас волшебный дракон Джулии, – подумал он, глядя вниз. – Дафна, где же ты? – И вдруг его мозг пронзила мысль о жене: – Джули! – И тут же появилась уверенность: – Я непременно вернусь к тебе, Джули!»

– Я вынесу тебя отсюда, хорошо? – ласково сказал он перепуганной девчушке. – Обхвати меня руками за шею. Вот так, отлично. Держись крепко, потому что я постараюсь двигаться очень быстро. Готова?

Джеффри не видел ни зги, едкий дым тяжелыми черными клубами заволакивал все здание. Он продвигался вперед на ощупь, надеясь, что выбрал правильный путь. К счастью, его нога вскоре нащупала ступеньки. Когда они были на втором этаже, раздался громкий треск, во все стороны полетели искры, и горящая балка рухнула вниз, задев плечо Джеффри. От боли он вскрикнул, и тут же его легкие наполнились дымом.

Однако у Джеффри хватило сил спуститься вниз и выбежать на улицу. Золотоволосая девочка все еще крепко держалась за его шею. Теперь она была в безопасности. Джеффри увезли в больницу.

– Я только что говорил с Джулией, – через два часа сказал ему Фрэнк. – Сообщил ей, что ты в нормальном состоянии. У тебя всего лишь сломана ключица, и ты отравился угарным газом. Джулия, естественно, хочет поговорить с тобой. Я попросил медсестру раздобыть переносной баллон с кислородом и устроить так, чтобы ты смог поговорить по телефону. Пока мы ждем, я расскажу тебе об одном телефонном разговоре, состоявшемся еще до того, как ты стал национальным героем. Наши боссы хотят назначить тебя ведущим ночных новостей. Президент отдела новостей позвонил за час до твоего приезда. Думаю, чтобы поговорить с тобой. Тебя, однако, не было. А пока сообщил мне о своем намерении.

– И что ты ему сказал?

– Я сказал, что, по-моему, твоя командировка затянулась. – Фрэнк неуверенно улыбнулся. – Ты делал блестящие репортажи, и люди охотно давали тебе интервью. Однако ты стал отличной мишенью для похищения. Я сказал ему, что, по моему мнению, тебе опасно здесь оставаться. Этот разговор состоялся еще до того, как ты ринулся в преисподнюю, чтобы спасти от гибели девчушку. Как бы там ни было, телебоссы ищут талантливого журналиста на замену своему ведущему. Этот парень вообразил, что главная новость каждого дня – это он сам. Хозяева давно хотели заполучить тебя. Готовы были даже снабжать тебя отредактированной информацией. Теперь ты можешь потребовать полного контроля над информационным блоком. Я-то знаю тебя и догадываюсь, что ты просто рассвирепеешь, если не получишь его…

Джеффри предполагал вернуться домой ради Джулии, но предложение стать ведущим новостей ему польстило, да и Джулия не стала бы его отговаривать, зная, как важна для мужа работа.

Джеффри Лоуренс стал ведущим передачи «Мир сегодня вечером» в августе 1986 года. Уже к весне рейтинг его передачи передвинулся с третьего на почетное второе место. К октябрю следующего года популярность передачи выросла еще больше, она стала соперничать с шоу, занимавшим первое место. А к ноябрю, когда вся нация устремилась к избирательным урнам, чтобы выбрать Джорджа Буша очередным президентом США, Джеффри Лоуренс стал самым популярным ведущим теленовостей. Именно его передачи предпочитали смотреть американцы.

Рождество 1988 года было омрачено двумя трагедиями мирового масштаба – ужасным землетрясением в советской Армении и взрывом самолета компании «Пан-Америкэн», пролетавшего над Локерби. Через шесть недель после начала нового, 1989 года снежной февральской ночью умерла бабушка. Вечером она устала чуть больше обычного, и Мерри по очереди с мамой читали ей волшебные сказки Джулии. Бабушка уснула с довольной улыбкой на устах. Жизнь ее мирно кончилась примерно в середине ночи, улыбка так и не погасла на ее лице.

– Я не хочу, чтобы Мерри ходила на похороны, Джеффри.

– Хорошо, дорогая. – Прижав к себе напряженное тело жены, Джеффри поднял вверх ее лицо и заглянул ей в глаза. Смерть бабушки сильно огорчила Джулию, но она, скрывая свое горе, теперь всю энергию заботы направила на любимую дочь. Джулия помогала Мерри, а Джеффри хотел помочь Джулии.

– Детка, скажи мне, почему?

– Потому что сейчас зима, и земля такая холодная…

Слезы брызнули из ее прекрасных глаз, тело содрогнулось от рыданий. Придя в себя, Джулия рассказала мужу о своих воспоминаниях, оставшихся у нее после похорон родителей. Она еще немного поплакала, а Джеффри, крепко обнимая ее, молил Господа о том, чтобы печаль, терзавшая ее душу, поскорее исчезла.

– Джули, я не хочу, чтобы и ты ходила на похороны. Бабушка поймет, почему тебя там нет. А весной или когда ты захочешь, мы вместе принесем на ее могилу цветы.

Состояние Мередит Кэбот было огромным. Она завещала большую сумму на благотворительность, а остальные деньги разделила поровну между внуками и детьми. Джулии она оставила Бельведер, пятнадцать миллионов долларов и серьги с бриллиантами и сапфирами, которые когда-то подарил ей покойный муж. А Мерри, ее правнучка и тезка, получила в наследство трастовый фонд в пять миллионов долларов.

Бабушка также написала два письма, адресованные Джулии и Джеффри, причем ни один из них не должен был показывать своего письма другому.

Джулия прочла письмо бабушки, стоя на коленях возле ее могилы. Она пришла сюда одна, чтобы попрощаться и положить на надгробный камень двенадцать зимних роз.

Моя любимая Джулия!

Не печалься обо мне, дорогая. Я в раю, таком же прекрасном, как и волшебное королевство, сотворенное твоим воображением, и я счастлива, потому что наконец-то я рядом с моим Холлисом. Годы, прожитые без него, не были счастливыми, лишь незадолго до смерти Господь послал мне тебя и твою драгоценную Мерри. Вот тогда я вспомнила, что такое радость!

Бельведер теперь твой, Джулия. Так и должно быть. Виктория, конечно, будет возмущаться и недовольно пыхтеть, но Эдмунд так умно всем распорядился, что она не сможет опротестовать мое завещание. Может быть, если бы я была такой же чудесной матерью, как ты, этих мер не потребовалось бы, но увы!..

Я знаю, ты станешь беспокоиться о слугах, хотя ты и не прибегала к их помощи. Не тревожься, моя девочка, я всех их сделала миллионерами! Да, Бельведер отныне твой, как и серьги. Для меня они были сокровищем, полученным от моего Холлиса, а теперь и ты получи от него подарок. Остальные украшения – дорогие, но не такие ценные, как серьги, – я оставила Виктории. Я уверена, что ты бы никогда не стала носить их.

Зато ты сможешь носить мои платья, Джулия. Сделай только побольше вырезы да укороти юбки! Я знаю, что ты слишком робка, чтобы прикасаться к ним, но не стесняйся, ведь все, к чему притрагиваются твои руки, становится очаровательным.

Дорогая моя Джулия, я думаю, ты и не догадываешься, до чего ты хороша и как редка в наши дни любовь, которую ты даришь моему внуку. Ты отдаешь так много, дорогая моя, но ты должна и брать. Мой любимый внук любит тебя больше, чем ты думаешь. Я помню, каким он был до встречи с тобой. Нет, конечно, он был хорошим, даже замечательным человеком, но немного… эгоистичным. Любовь к тебе изменила моего Джеффри. Он стал таким нежным, любовь переполняет его.

Так верь в любовь Джеффри, моя милая Джулия, и верь в себя.

Джеффри прочел свое письмо в уединении манхэттенской квартиры, которую снимало для него телевидение. Квартира находилась в двух минутах ходьбы от студии. Там он держал свои костюмы, сшитые отличным портным, свежие накрахмаленные рубашки и шелковые галстуки, которые надевал для выхода в эфир. Там же он иногда ночевал – когда из-за сильного снегопада добираться домой становилось неудобно или когда мир содрогался от очередной трагедии, и ведущий теленовостей должен был находиться рядом.

Джеффри редко спал в этой квартире, предпочитая возвращаться в Сомерсет хоть и поздно, чтобы провести ночь в объятиях своей Джулии. Однако эта квартира как нельзя лучше подходила для того, чтобы прочитать в ее уединении прощальное письмо бабушки и дать волю чувствам, которые Джеффри привык скрывать. В последние дни на синие глаза Джеффри часто набегала слеза, но до этого он не плакал…

Мой дорогой Джеффри!

Ты плачешь? Не стоит так переживать из-за меня, мой хороший, но радуйся тому, что умеешь плакать. Собственно, ты ничего не знал о слезах, смехе и любви (хотя, конечно, мой дорогой, ты любил свою бабушку), пока не повстречал нашу очаровательную Джулию. Ей удалось отыскать скрытую от всех частицу твоего сердца – самую лучшую частицу, между прочим.

Забудь о свинке, Джеффри, забудь об армии врачей и прими Мерри. Ты думаешь, это твоя мать поделилась со мной подробностями? Нет. Но мне известно, что ты не можешь зачать ребенка, и я сожалею, что жила в то время, когда наука еще не вмешивалась так глубоко в любовь. Но неужели для тебя так важны гены?

Так разреши себе любить прекрасную маленькую девочку так же сильно, как ты любишь ее мать, мой дорогой. И раздели радость любви к ребенку с Джулией!

Кстати, есть еще кое-что, мой милый внук. Знаешь, временами я смотрю на Мерри и вижу твоего дедушку. Да-да! Если ты помнишь, у него были темно-карие глаза. А иногда Мерри улыбается той особенной улыбкой, какую я видела лишь на устах моего Холлиса, и мне кажется, что он дает о себе знать с небес.

Однако я знаю, что Мерри не может быть твоей дочерью. Но ты можешь любить ее как собственное дитя – так же, как и я полюбила свою дорогую правнучку.

Так что единственное препятствие, мой дорогой Джеффри, таится в твоем сердце.

Джеффри держал письмо бабушки в руках, а глаза его застилало слезами. Он был поражен мудростью старой женщины. «Ты права, бабушка, лучше не доискиваться правды. Куда проще просто поверить в то, что Мерри родилась от меня». Но, увы, Джеффри была известна правда. И Джулии тоже. Кстати, несмотря на то что он сказал жене о своей неспособности производить потомство, она тщательно предохранялась от беременности. Не хотела сделать еще одну ошибку и предпочитала любить свое единственное сокровище – Мерри, которой сторонился родной отец.

Письмо бабушки огорчило Джеффри. Он горевал по ней, потому что любил ее и знал, что ему будет очень недоставать ее. Ко всему прочему, прощальное послание Мередит всколыхнуло в нем боль от одной старой раны, хотя Джеффри казалось, что она полностью зарубцевалась.

Однако, думая об обмане Джули, Джеффри вдруг понял, что та старая рана еще кровоточит и способна вызвать острую боль.

До тех пор пока Джулия не откроет ему своего секрета, эта рана никогда не затянется. А пока Джеффри придется скрывать ее, как он и делал с самого дня рождения Мерри.

А с Джулией они будут по-прежнему любить друг друга.

«И больше никаких подарков», – сказала ему Джулия в Кармеле под аркой, оплетенной цветущими голубыми глициниями, через несколько минут после того, как они купили обручальные кольца. «Мы просто подарили друг другу себя и свою любовь».

В память о том весеннем дне накануне их свадьбы Джеффри и Джулия никогда не дарили друг другу подарков на годовщину дорогой даты. Вместо этого они дарили друг другу себя и свою любовь. И обычно на вопрос одного из них: «Что тебе подарить на годовщину?» – другой отвечал: «Только свою любовь».

Но на десятую годовщину свадьбы, в мае, через три месяца после смерти бабушки, оба пожелали других даров любви.

– Я бы хотел устроить тебе медовый месяц, как и обещал десять лет назад, – тихо проговорил Джеффри, когда Джулия поздравила его со счастливой годовщиной и спросила, что бы он хотел получить в подарок к дате.

Но желание Джеффри заключалось не только в этом. Он хотел гораздо большего – брать Джулию с собой в командировки, когда он отправляется в безопасные места. Ему хотелось показать ей сокровища прекрасных городов всего мира, поездить с ней по разным странам. Он знал, как она будет восхищаться красотой и роскошью отелей, архитектуры, богатствами музеев. Впрочем, по правде говоря, путешествуя, Джеффри не встречал мест прекраснее, чем их Бельведер, который Джулия отделала с таким вкусом, и их дивный розовый сад. Но все же…

– Думаю, пора мне забыть о своем страхе перед полетами, правда?

– Я тоже так считаю, дорогая. Тем более что я буду рядом. Кстати, ты мне даже помогла. Раньше ты боялась, когда я летал, а теперь, кажется, избавилась от этого страха.

– Просто я стала лучшей актрисой. – Джулия вздохнула. Она старалась не подавать виду, но раз уж Джеффри и так обо всем догадался, то не было смысла притворяться дальше. – Признаюсь, я бываю просто в ужасе, когда ты летаешь, – доверительным тоном проговорила она. – Я так боюсь, что ты однажды не вернешься…

– Я всегда буду возвращаться к тебе, Джули. – Джеффри скрепил свое обещание нежным поцелуем. – Итак, любимая, ты подумаешь о моем предложении? В течение следующих десяти лет я смогу устроить тебе романтический медовый месяц в Европе?

– Да. Я согласна.

– Отлично.

Джеффри решил пока больше не давить на нее. Он понимал, что страх Джулии перед полетами был гораздо больше, чем просто страх за себя. Она опасалась, что ее дочь тоже может остаться сиротой, как однажды осиротела сама Джулия. И Джеффри не настаивал. Поцеловав ее в губы, он ласково спросил:

– А теперь скажи, чего хочешь ты?

Джеффри ждал, что жена, как обычно, быстро ответит: «Мне нужна только твоя любовь». Однако лавандовые глаза сказали ему, что она тоже ждет необычного подарка на годовщину свадьбы.

– Скажи же мне, – прошептал он, – что это?

– Я хочу, чтобы мы наконец стали семьей, Джеффри. – Джулия произнесла это тихо, неуверенно, извиняющимся тоном, но в ее голосе звучала надежда.

И вдруг в душе Джеффри тоже зародилась надежда. Наконец-то она скажет ему правду, и старая рана заживет.

– Я знаю, как ты занят, Джеффри, но если бы ты выкраивал хоть немного времени, которое мы бы проводили вместе… – Джулия явно оробела под пристальным взором мужа.

Однако она была полна решимости, потому что дальше тянуть было нельзя. Ее очаровательная девочка нуждалась в отце. Ей, правда, было отлично известно, что некоторые куда менее занятые отцы игнорируют собственных детей. Джулия и думать о них не хотела. Их дочь должна жить иначе. Между прочим, очень занятой папа лучшей подруги Мерри, Аманды, всегда находил время на общение с дочерью. Мерри нужен был Джеффри, так же как Аманде – Эдмунд. И Джулия тихо попросила:

– Прошу тебя, Джеффри…

Надежда, мелькнувшая было в сердце Джеффри, что старая рана заживет, рухнула. Джулия захотела изменить правила, по которым они жили все десять лет их брака, однако не собиралась открывать ему правду.

Итак, по прошествии этих десяти лет она просила его забыть ее ложь… просила стать отцом девочки, которую он едва знал.

Потому что Джеффри действительно плохо знал Мерри, точнее, ее внутренний мир. Наблюдательным журналистским глазом он следил, как маленькое живое существо превращалось в человечка. Вот Мерри младенцем угукает на руках матери… а вот она уже маленькая девочка с грациозными ручками и ножками. Ее белокурые волосики потемнели и превратились в золотистую пышную гриву… Ее голос так похож на голос Джулии, и она говорит спокойно и четко, а не выкрикивает что-то нечленораздельное, как это часто делают дети.

Да, Джеффри наблюдал за ней издали, словно за яркой, постоянно меняющейся картинкой на экране, но он не знал Мерри. Разумеется, он всегда приветливо здоровался с ней и тепло улыбался милой дочери своей единственной возлюбленной. Маленькая Мерри весело смеялась, тянула к нему пухлые ручки, но после возвращения Джеффри из Бейрута девочка явно смущалась в его присутствии и заливалась краской, когда ловила на себе его взгляд.

Обращаясь к Джеффри, Мерри называла его папой, и поначалу это весьма беспокоило его. Но за десять лет он понял, что девчушка не ждет от него ничего… И Джулия тоже.

До последнего дня.

Итак, Джулия захотела, чтобы он наконец принял ее ложь.

На десятую годовщину их свадьбы Джеффри попросил жену преодолеть страх перед полетами на самолете. А она, в свою очередь, обратилась к нему с просьбой преодолеть страх перед ее давним обманом, который был так важен для нее, что она до сих пор скрывала истину.

Мог ли он сделать это? Мог ли притворяться отцом маленькой девочки, которую зачал другой мужчина?

Джеффри не знал. Но, глядя в любимые, полные надежды глаза Джулии, он услышал собственный шепот:

– Хорошо, Джули. – «Обещаю, что постараюсь».

После того как старая рана была приоткрыта письмом покойной бабушки, Джеффри поспешил прикрыть ее мягкой плотной повязкой любви. Но теперь рана снова открылась: настойчивая ложь Джулии причиняла ему истинные страдания.

Желание Джулии, чтобы они стали семьей, было желанием вечной любви. Джеффри должен был почувствовать надежду, да, собственно, так оно и было, но старая, незалеченная рана вызывала в нем старые эмоции. Боль, гнев, возмущение предательством, таившиеся где-то в глубине его души, вдруг вырвались наружу, и Джеффри, как и когда-то, почувствовал себя оскорбленным.

Понадобится время, чтобы побороть все эти чувства, но он непременно сделает это.

Однако они все еще владели им спустя три недели, когда он вернулся в Бельведер после интервью с доктором Дайаной Шеферд, которая получила при нем бумаги на развод. По пути домой зловещие мысли более обычного преследовали Джеффри. С каким же облегчением он увидел спешащую ему навстречу Джулию, залюбовался обычным радостным блеском в ее лавандовых глазах! Они занимались любовью, а потом, когда она уснула в его объятиях, он смотрел на нее и думал об ее обмане – этом небольшом изъяне в бриллианте их любви. Затем, отодвинувшись от жены, Джеффри спросил себя: что за изъян привел к распаду брака Чейза Эндрюса и его великолепной Королевы Сердец?

Часть вторая

Глава 7

Манхэттен Июль 1989 года

Дайана стояла на балконе роскошного пентхауса, который они пять лет делили с Чейзом, и с облегчением наблюдала за тем, как первые лучи летнего солнца постепенно окрашивают небо в розовый цвет. Спала она ужасно, во сне ее преследовали кошмары. Когда же наконец проснулась, ей стали мерещиться неприятные видения. Некоторые из них были совсем свеженькими – о любви и браке, живших и погибших на этом легендарном чердаке. Однако были и другие – старые и зыбкие, болезненные воспоминания о Джонни и Сэме.

Ночь была такой длинной и темной. Зато с рассветом у Дайаны появилась надежда на то, что она сможет укрыться в своей больнице, и даже не просто в больнице, а в своей стерильной операционной.

Собирается ли она оперировать советского посла, спросил ее вчера Джеффри Лоуренс, самый популярный телеведущий страны. Известный журналист задал ей этот вопрос спокойным, ровным голосом, но спрашивать об этом было неэтично. Не то чтобы вопрос был незаконным, но Джеффри следовало промолчать.

Этично ли проводить сегодня операцию? Спала она отвратительно, за ночь не отдохнула. Однако Дайана привыкла к бессонным ночам и по опыту знала, что бессонница никак не отразится на ее способности собраться и действовать в операционной.

Потому что видениям там не было места. Ни видениям, ни воспоминаниям, ни эмоциям. Дайана была уверена, что сумеет прогнать все лишнее. За ее плечами были годы практики. Когда Дайана оперировала, каждая частица ее блестящего ума была сконцентрирована только на пациенте.

Дайана любила тишину и спокойствие операционной, нарушаемые лишь привычными звуками – тихим жужжанием вентилятора, ритмичным попискиванием кардиомонитора, едва слышным шипением отсосов, клацаньем ножниц при наложении швов, звяканьем инструментов и шелестом резиновых хирургических перчаток.

Иногда, правда, кто-то что-то говорил. Как правило же, Дайана без слов общалась со своими помощниками, со своей командой. Ей не было нужды говорить «скальпель», «зажим», «тампон», «пинцет», потому что опытная сестра сама знала, какой инструмент подать. Дайана не просила ассистентов помочь ей втягивать, отсасывать или прижигать; она также не обращалась к ним с просьбой осторожнее держать тонкий лепесток митрального клапана, пока она накладывает швы. Они все знали и понимали без слов.

Они знали, что Дайана вообще не любит разговоров в операционной. Однако ей было отлично известно, что некоторые хирурги болтают во время операции.

Говорят… или слушают музыку.

Разговоры не так отвлекали бы ее, а вот музыка… Звуки музыки могли всколыхнуть воспоминания и вызвать чувства, которым не место было в операционной; они могли напомнить ей о песнях любви, написанных и спетых специально для нее, о любви, которая умерла…

Музыку не разрешалось включать во время операции, поэтому видения не беспокоили Дайану, а ее талантливые руки уверенно творили волшебство.

Так будет ли она оперировать сегодня?

Да. И это было этично.

Выйдя из своего дома на роскошной Парк-авеню, Дайана через пять минут оказалась в раздевалке для хирургов в «Мемориал хоспитал». Повесив платье на металлический крючок, она надела голубую хирургическую пижаму, а потом потянулась к безымянному пальцу на левой руке, чтобы снять золотое, с четырехкаратным бриллиантом, обручальное кольцо. Это был привычный, почти автоматический жест.

Не одну сотню раз за эти пять лет она снимала с рук колечки и пристегивала их к пижаме большой золотой булавкой, подаренной Чейзом специально для этой цели. Хирурги должны снимать кольца перед операцией. И вообще Дайана не стала бы надевать кольцо с таким огромным камнем, но оно было из фамильных драгоценностей Чейза, и мужу хотелось, чтобы этот бриллиант сверкал на руке его жены. Тогда он с любовью спросил, смогут ли ее талантливые пальчики снимать кольцо так осторожно, чтобы оно не упало на кафельный пол раздевалки. Да, сверкнув сапфиром своих глаз, ответила Дайана, да, она будет осторожна.

Вот и сегодня она потянулась к безымянному пальцу, но кольца уже на нем не было. Дайана сняла его еще накануне, когда ее позвали в операционную, что, к счастью, помогло закончить интервью с Джеффри Лоуренсом. Потом она уже не смогла заставить себя надеть сияющий символ их любви, потому что их браку пришел конец. Она зажала кольцо в ладони, а дома спрятала его в шкафу, сунув под шелковое белье.

Дотронувшись до пальца, Дайана с грустью вздохнула. Надо будет отучить себя от этого жеста… И привыкнуть к мысли о том, что отныне ей придется жить одной. Может быть, до конца своих дней.

– Добрый день, я Джеффри Лоуренс. Мы прерываем передачу для того, чтобы показать вам этот необычный репортаж. Операция по пересадке «сердца Шеферд» советскому послу только что была удачно завершена. Вскоре мы покажем вам в прямом эфире пресс-конференцию в «Мемориал хоспитал». И хотя весь мир сейчас с напряженным вниманием наблюдает за положительным сдвигом в американо-советских отношениях, я хотел бы несколько отвлечься от этой темы и рассказать о «сердце Шеферд». Вчера вечером я беседовал с доктором Шеферд, и вот что она поведала мне о своем замечательном изобретении, модель которого я держу в руках… – Подняв искусственное сердце перед камерой, Джеффри стал пересказывать зрителям слова Дайаны, добавляя кое-какие сведения, почерпнутые им из ее брошюр. Он, по обыкновению, сделал кое-какие наброски, поэтому без труда вел свой рассказ, пока режиссер не сделал ему знак, что студия готова переключиться на камеру в «Мемориал хоспитал».

Джеффри смотрел пресс-конференцию по студийным телевизорам. Конференц-зал был переполнен теле-, радио– и газетными журналистами, приехавшими со всего мира. Дайана прибыла на пресс-конференцию со своей свитой – тремя медсестрами, двумя кардиохирургами и анестезиологом. Представив журналистам членов своей команды, Дайана коротко рассказала об операции и сообщила, что посол находится сейчас в реанимации.

– Итак, посол в реанимации, – сказал один из журналистов, когда Дайана была готова выслушать вопросы. – Что это означает?

– Все пациенты, получившие новое сердце, некоторое время проводят в реанимационном отделении, – объяснила Дайана. – Это обычная практика.

Вопросы посыпались один за другим – об операции, о сердце, о времени, в течение которого возможно подобное вмешательство в организм, о неожиданном обращении посла в больницу, о прогнозах на его выздоровление. Репортеры задавали вопросы и на медицинские, и на политические темы. Ожидает ли доктор Шеферд звонка от президента Буша? Или от Горбачева?

Дайана внимательно выслушивала каждый вопрос и давала подробные ответы – на медицинские вопросы ответы были серьезными, а когда она говорила о политике, в ее глазах поблескивал озорной огонек.

Пресс-конференция могла бы продолжаться весь день. Дайана очаровала журналистов и была рада отвечать им. Однако она резко прервала пресс-конференцию после того, как какой-то журналист из небольшой телекомпании, входящей в состав национальной телесети, где работал Джеффри, задал ей личный вопрос.

– Доктор Шеферд, что было для вас труднее: оперировать или оправиться после получения недавно новостей?

– Прошу прощения? – переспросила Дайана.

– Я имею в виду новости о том, что ваш муж, магнат недвижимости Чейз Эндрюс, подал документы на развод, – пояснил журналист.

Джеффри не расслышал ответа Дайаны, потому что ее шепот был заглушен громким гомоном, неожиданно возникшим в конференц-зале. Но он увидел, как она отреагировала на бестактный вопрос. Несколько мгновений Дайана смотрела в глаза репортеру, словно не верила своим ушам. А потом элегантно и чисто по-королевски Королева Сердец вывела свою свиту из зала.

Вежливо извинившись перед телезрителями за неожиданно прерванную трансляцию, Джеффри завершил передачу. Когда камеры были отключены, он с яростью воскликнул:

– Я хочу знать, откуда этот чертов репортер узнал про развод!

– Дурные новости, Дайана.

Дайана оторвала глаза от медицинской карты, которую заполняла. Доктор Томас Чендлер смотрел на нее с видимой озабоченностью.

– Что-то случилось с послом, Том?

– Я говорил про Чейза.

– А-а… – протянула она.

Дайана нахмурилась, стараясь не выглядеть смущенной. А потом, нарочито произнося слова с тягучим далласским акцентом, словно желая напомнить Томасу, что не он один тут самый крутой техасец, медленно произнесла:

– Новости вовсе не дурные, Том. Но все равно, спасибо тебе за заботу.

– Ты молодчина, Дайана.

– Ты имеешь в виду посла или хирургию? – невинно переспросила она.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. – Это был последний выстрел Тома.

Когда он ушел, Дайана осталась одна, чтобы успокоить бешеный ритм своего сердца и совладать с переполнявшим ее гневом.

Целых восемь месяцев Дайана и Том будут соперничать, борясь за престижную должность директора кардиологического института в «Мемориал хоспитал». Оба были достойными кандидатами – кардиохирургами высочайшего класса и необычайного дарования, способными администраторами и академическими учеными. И каждый хотел получить это место. Оба знали, что впереди у них – настоящая война. По сути, сражения начались с момента их первой встречи. Дайана не привыкла к врагам. Даже когда ее открыто критиковали, она умело прятала свои чувства под маской изысканной вежливости. Однако антипатия между Дайаной и Томом Чендлером была столь очевидной, что не было смысла ее скрывать.

Том был похож на Тома Круза. Как любили говаривать его поклонники, Том Чендлер был именно таким, каким Том Круз станет в сорок один год, если только красота актера не поблекнет к этому времени. Настоящий красавец, как ждали многие в «Мемориал хоспитал», станет и врачом номер один. Дайана была готова признать, что новый талантливый кардиохирург затмит ее славу, однако ряд хирургов больницы относились к ним как к равным. И это, разумеется, лишь усугубило их соперничество и взаимную неприязнь.

– Он типичный кардиохирург! – как-то воскликнула Дайана, рассказывая о нем Чейзу.

– Ты говоришь о том, что он невероятно сексуален, удивительно умен, или о том, что у него завораживающие сапфировые глаза? – с иронией спросил Чейз у своей жены-кардиохирурга.

– Нет, – улыбнулась Дайана. – Я имею в виду, что он невероятно высокомерен и эгоистичен.

Том Чендлер и впрямь был высокомерен и эгоистичен, но его талант хирурга нельзя было отрицать. Нет, разумеется, ему и Дайане не приходилось сталкиваться в операционной – каждый работал со своей бригадой медиков, – но она знала все о его работе, так же как и он – о ее. Дайана стала необычайно популярной после того, как изобрела искусственное сердце. Однако она была известна как выдающийся детский кардиохирург задолго до своего изобретения. Том завоевал признание своими операциями по пересадке сердца, но и до этого у него была известность в медицинском мире – он славился операциями на сердце у детей.

Оба – Том и Дайана – обладали талантом, преданностью своему делу и немалым опытом в детской хирургии. Им бы стать уважающими друг друга коллегами, а вместо этого они оказались вовлеченными в войну нервов. Причем удары по вражескому лагерю наносились с хирургической точностью и изяществом.

Разумеется, этим вечером у Тома была причина находиться в комнате медсестер при детской палате. Он, как и Дайана, проводил послеоперационный осмотр пациентов. Но зачем он затеял с Дайаной разговор о разводе?

Дайана понимала, что он проверял ее. Она знала: Том хотел увидеть, не появилась ли дрожь в ее пальцах, не заметно ли по ее глазам или голосу потрясение. Дурные новости о Чейзе. В голосе Тома Дайана уловила намек на то, что развод может повлиять каким-то образом на ее продвижение по службе. Потому что счастливый брак с богатым и влиятельным Чейзом имел не меньшее значение, чем ее талант хирурга. Ведь лишь с помощью Чейза Дайана могла заполучить щедрые пожертвования для института. Так ей казалось.

Неужели Том и впрямь полагал, что объявление о разводе может оказать влияние на правление? Правление «Мемориал хоспитал» состояло из консервативных, добропорядочных людей, которые считались с общественным мнением. Это так.

Вздохнув, Дайана кончила записи в карте и посмотрела на часы: семь вечера. Все ее пациенты в стабильном состоянии, а в случае необходимости могли рассчитывать на помощь умелых дежурных врачей.

Пора домой.

Она и пойдет домой, только сначала выполнит то, что задумала после пресс-конференции.

Джеффри находился в своем кабинете. Вечерняя передача только что закончилась, и он уже собирался домой, когда в дверях неожиданно появилась Дайана. Джеффри не ждал гостью. Охранники студии узнали ее, а она пробормотала им, что должна забрать у ведущего модель сердца. Охранники не предупредили Джеффри, иначе он ждал бы ее у лестницы. Однако никто ему не позвонил, и это был промах охраны. Психи то и дело пытались проникнуть в студию или даже прорваться в открытый эфир. А в прошлом году на телевидении в округе Колумбия даже произошло убийство.

А что, ели доктор Дайана Шеферд принесла с собой пистолет? Ледяные голубые глаза смотрели на Джеффри с таким выражением, что вот-вот мог действительно прозвучать выстрел. Впрочем, Королева Сердец вполне могла бы воспользоваться и чисто медицинскими средствами. В кармашке ее модного платья, скажем, прятался шприц с кураре.

Сапфировые глаза Дайаны горели яростью. Джеффри успел заметить: на безымянном пальце левой руки не было кольца. Редкой красоты бриллиант исчез.

– Добрый вечер, доктор.

– А вы и вправду мерзавец, – вместо приветствия заявила гостья.

– Благодарю. И что же я такого сделал? – Джеффри мог бы не прикидываться невинным агнцем. Он знал, что разозлило Дайану. Его эта история и самого возмутила. Однако ничуть не меньше его сердило, что она могла подумать, будто это он спровоцировал журналиста на бестактный вопрос о разводе.

– Если бы мне пришло в голову разболтать конфиденциальные подробности о пациенте, против меня возбудили бы судебное дело. От работы я была бы отстранена, а может, даже лишена лицензии. В медицине это называется соблюдением профессиональной этики. Каждый человек по закону имеет право на личную жизнь. Однако вы, журналисты, вообразили, что можете внести поправку в этот закон! Вы готовы на все, лишь бы повысить рейтинг программы! Давайте, мол, посмотрим, как доктор поведет себя в передаче национального телевидения! И тогда узнаем, действительно ли у Королевы Сердец нет сердца! Это мерзко! Я, черт возьми, не заслуживаю ничего подобного!

– Я не хотел ничего подобного.

– Да что вы? Тогда зачем же вы это подстроили?

– Я этого не делал.

– Не верю. Это был репортер с вашего канала.

– Из местного отделения, а не из этой студии, – поправил ее Джеффри.

– Как удобно! Достаточно далеко, чтобы не раздувать пламя, но довольно близко, чтобы повысить рейтинг!

– Вчера вечером вы терпимо, даже умно подсмеивались над журналистами, и в этом был своеобразный шарм. Однако сейчас, доктор, вы ставите под сомнение мой профессионализм, а это уже недопустимо.

– Недопустимо? – переспросила Дайана. – Вы хотите сказать, что ваш профессионализм вне критики?

– Как и ваша врачебная этика. Кстати, бумаги на развод уже с утра были в суде. Так что судебные репортеры с местной станции знали об этом часам к десяти.

– И вы хотите сказать, что их никто не подтолкнул?

– Только не я.

– Возможно, эту пакость сделал кто-то из ваших знакомых?

Джеффри сдержал обещание и не чувствовал себя виноватым. И теперь она обвиняет его в утечке информации. Но она его обвиняет!

– Я не в ответе за ваш развод, доктор Шеферд. – Джеффри помолчал, а его синие глаза сказали ей: «Ты сама во всем виновата». – Как не отвечаю и за то, что эта информация просочилась в прессу. Ищите другой источник. Это вполне мог быть ваш муж или один из его друзей.

Она поняла, кого он имеет в виду под друзьями – женщину, разумеется.

Дайана не сводила сверкающих от ярости глаз с Джеффри. А может, в них сверкали слезы? Знак того, что и лед может таять? Джеффри уже было решил извиниться перед ней, он должен был это сделать, но…

– Я повторяю, мистер Лоуренс, – отчеканила Дайана, – вы – мерзавец.

С этими словами она вылетела из его кабинета. Коробка с искусственным сердцем так и осталась на его столе. Он отправит коробку с курьером. А вот пошлет ли записку? С дюжиной красных роз и извинениями? Сегодня Дайана просто вне себя, но он-то помнил, какой она была вчера…

Она прибежала к нему, гонимая болью. Он понимал это, но не мог ее простить. Может быть, потом, придя в себя, Дайана поймет, как оскорбила его.

И Джеффри решил отправить ей «сердце» без записки. Он отнюдь не гордился тем, что потерял над собой контроль, но, в конце концов, его профессионализм значил для него не меньше, чем для нее ее врачебная этика.

Потому что мы так похожи?

Нет! Он сразу отбросил эту мысль.

Впрочем, это было уже не важно. Скорее всего он больше никогда не увидит Дайану Шеферд. Джеффри уже знал, что она не придет на обед к Спенсерам в субботу вечером. Похоже, и Чейза там не увидят. Однако Чейз имел общие дела с Пейдж, поэтому на званые обеды в Сомерсет, вероятно, будут звать именно Чейза, а не его бывшую жену.

Итак, возможно, Джеффри никогда больше не увидит Дайану. Это отлично, потому что у него не было ни малейшего желания еще раз встречаться с этой женщиной.

Глава 8

– Ой! Молнию заело. Поможешь застегнуть?

– Ты просишь меня одеть тебя? – Подвинувшись к жене, Джеффри поцеловал ее голые плечи. – Раздеть тебя я могу в одну секунду, а вот помогать скрыть под складками одежды это совершенное тело… Не знаю…

Повернувшись к нему, Джулия нежно поцеловала мужа в губы. Она была так счастлива, вспоминая этот чудесный день. Джеффри ходил на первое занятие Мерри верховой ездой, внимательно (да-да!) наблюдал за девочкой и подбадривал Мерри и Аманду. Причем не казался при этом ни усталым, ни раздраженным…

– Спасибо тебе за это утро, Джеффри, – прошептала Джулия, когда ее мягкие губы коснулись его губ. – Для Мерри твое присутствие очень много значило.

Джулия не заметила, как сдвинулись брови на красивом лице ее мужа, потому что в это мгновение он отвечал на ее поцелуй.

Джеффри ходил в конюшню, потому что этого хотела Джулия. Он и представить себе не мог, что его присутствие имеет какое-то значение для все еще малознакомой ему золотоволосой девочки. Потому что Мерри по-прежнему робела и стеснялась его.

– Я рад, дорогая. Так раздеть тебя?

– Нет, что ты, не сейчас! – вскричала Джулия. – Мы должны быть у Пейдж с Эдмундом через десять минут.

– А позднее? Если я сейчас застегну твою молнию, ты позволишь мне расстегнуть ее, как только мы вернемся домой?

– Конечно.

– Добро пожаловать.

Пейдж тепло улыбнулась Лоуренсам, встречая их у себя через десять минут. Она посмотрела на Мерри – девочка должна была ночевать в Сомерсете, потому что обед вряд ли рано закончится.

– Как поживает моя любимая ночная гостья? – ласково спросила Мерри хозяйка дома.

– Прекрасно, тетя Пейдж.

– Все еще волнуешься по поводу первого урока верховой езды?

Мерри ответила на вопрос Пейдж резким кивком, и ее светлые волосы взметнулись вверх. За то время, что прошло после урока, длинные волосы Мерри и Аманды стали для них новым символом. Они больше не были Алисами в Стране чудес, Спящими красавицами или Золушками. Нет, теперь они превратились в волшебных коней с прекрасными, летящими на ветру гривами.

– Аманда ждет тебя в гостиной.

Перед тем как побежать к подружке, Мерри сказала Джулии:

– Пока, мамочка. – А потом, смело взглянув на Джеффри, прошептала: – До свидания, папа.

– Кажется, я знаю, где наши девочки проведут лето, – заметила Пейдж. – Они будут целыми днями помогать конюхам сгребать сено, насыпать овес и чистить денники.

– Но Патрик, возможно, не захочет, чтобы они вечно вертелись под ногами.

«Ох, Джулия!» – мелькнуло в голове у Пейдж, которая не уставала умиляться наивностью приятельницы. Разве ей неведомо, что желания Патрика в расчет не принимались? Он был слугой. Ему платили (причем, возможно, не так уж и много) за то, чтобы он выполнял любые капризы своих нанимательниц – богатых хозяек огромных поместий. Причем все капризы, подумалось Пейдж. Сегодня она в который уже раз подивилась чувственности Патрика Джеймса и спросила себя, какие желания других клиенток ему приходится исполнять.

Джулия была одной из самых богатых хозяек одного из самых больших поместий Саутгемптона, но… это же была Джулия! Она думала о желании Патрика, а не о своих капризах, и ей бы в голову не пришло отдавать ему приказания.

– Я уверена, что Патрик не будет возражать, Джулия. Однако если хочешь, мы спросим у него. Но входите же, – пригласила она гостей. – Кейси и Эдмунд уже на террасе.

По пути на террасу Джулия вспомнила, что Пейдж с Эдмундом недавно купили гобелен семнадцатого века на аукционе Сотби. Дамы отправились в столовую, чтобы полюбоваться на необычную покупку, а Джеффри проследовал на террасу, где уже расположились Эдмунд и его потрясающая новая сотрудница.

Кейси Инглиш с нетерпением ждала встречи с Джеффри Лоуренсом. Разумеется, ей было известно, что Джеффри женат. Несмотря на то что личная жизнь самого популярного телеведущего США никак не освещалась в журналах «Пипл», «Портрейт» и «Вэнити фэйр», Кейси, как и большинство американок, углядела на его пальце элегантное обручальное кольцо. Пейдж сказала Кейси, что Джеффри женат, однако разговор как-то сам собой перешел на другую тему, и Пейдж не успела рассказать Кейси о Джулии.

Впрочем, популярного адвоката не так уж и интересовала жена мистера Лоуренса. Нет, ее привлекал сам Джеффри, как и все красивые и влиятельные мужчины. Правда, Кейси не затевала любовных интрижек с женатыми – ей не были нужны чужие мужья, – но она любила флиртовать, невинно строить глазки, наслаждаться произведенным на мужчин впечатлением. Поэтому ей очень хотелось увидеть, как в синих глазах знаменитого и сексуального красавца телеведущего при виде нее вспыхнет огонек одобрительного восхищения и как они загорятся желанием.

– А, Джеффри, вот и ты! Познакомься с Кейси Инглиш, – заулыбался Эдмунд. – Кейси, это Джеффри Лоуренс.

– Добрый вечер, Эдмунд. Кейси, рад познакомиться с вами. – «А она и впрямь красавица», – подумал Джеффри, обратив внимание на цвета незабудок глаза, открытую улыбку, хрупкую изящную фигурку и блестящие золотистые волосы. Вечером они казались еще более красивыми, потому что лучи заходящего солнца подсвечивали их красноватым светом. «Хотя, – заключил через мгновение Джеффри, – пожалуй, дело не в солнце, а в естественном цвете ее волос».

– Я каждый вечер смотрю вашу передачу, – проворковала Кейси. Однако голубые глаза тут же беззастенчиво уточнили, что смотрит она на него, а новости ее не интересуют. «Я знаю, что ты женат, Джеффри Лоуренс. Это плохо. Мы могли бы отлично развлечься, ведь правда?»

– А вы, насколько я понял, блистаете в залах судебных заседаний, – вежливо ответил Джеффри, дивясь ее красоте, уверенности и полному отсутствию своего интереса к ней. Джеффри привык к оценивающим улыбкам красивых, уверенных в себе женщин. Правда, не многие из них могли бы соперничать красотой с Кейси. Однако сердце его не забилось быстрее, не затрепетало даже на мгновение. Это таинственное волшебство происходило с ним при виде лишь единственной, далеко не такой уверенной в себе женщины…

Той, которая только сейчас вышла на террасу, и ее глаза немедленно разыскали его. Заулыбавшись, Джеффри сказал:

– Кейси, позвольте познакомить вас с моей женой.

– Джулия?! – изумилась Кейси. Ее лицо на какое-то мгновение помрачнело, словно по ее уверенности был нанесен сокрушительный удар. Однако Кейси быстро взяла себя в руки. Правда, ее голос заметно дрожал, в висках стучало, когда она вновь заговорила: – Джулия Филипс!

– Кейси! Как это мило встретить тебя тут! Я и не знала, что мы когда-либо увидимся. – Упоминала ли Пейдж ее имя? Возможно, однако Джулия была так занята мыслями об уроках верховой езды для дочери, что не очень вникала в слова приятельницы.

– Стало быть, вы знакомы, – проговорил Эдмунд.

– Мы с Джулией вместе учились в школе. Как давно это было? – небрежным тоном бросила Кейси, хотя, конечно, ответ на этот вопрос был ей известен и без подсчетов. – Ох, целых десять лет назад!

– Какое чудесное совпадение, – заметила Пейдж. – Эдмунд, почему бы тебе не приготовить напитки, пока я схожу за закуской? А потом мы познакомимся поближе.

– Позволь помочь тебе, Пейдж.

– Нет, Джулия, в этом нет нужды, – отозвалась Пейдж. – Оставайся здесь, поболтайте с Кейси.

– Мы не слишком-то хорошо знали друг друга, – спокойно произнесла Джулия, надеясь, что на этом разговор закончится.

И вдруг она заметила, что лицо ее мужа помрачнело, а глаза потемнели – это было верным признаком гнева. Она видела такое выражение лица супруга всего дважды – когда сказала Джеффри, что беременна, и четыре месяца спустя, когда он увидел их дочку. Оно пугало Джулию, служило для нее знаком того, как сильно Джеффри недолюбливал Мерри. Он и сейчас поэтому рассердился? Из-за того, что она встретила знакомую, напомнившую ему о том времени, когда они зачали нежеланного для него ребенка?

Нет, стала разубеждать себя Джулия, вспоминая чудесный день, проведенный в конюшне. Ее мечта, кажется, начала сбываться. Они станут семьей… наконец-то…

– Да, – таким же спокойным тоном подтвердила Кейси, – мы были мало знакомы.

Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Целых четыре года даже при воспоминании о Джулии она морщилась, как от зубной боли. Но встретить саму Джулию…

– Я очень рада видеть тебя, Кейси, – повторила Джулия. А потом, желая перевести разговор на настоящее время, добавила: – Насколько я знаю, ты весьма преуспела.

«И ты тоже, Джулия. Ты замужем за удивительным Джеффри Лоуренсом, чьи глаза наполняются страстью и желанием когда он видит тебя». Если Джеффри смотрел на нее, его глаза оставались вежливо-равнодушными, зато когда он обернулся на Джулию, в синем океане его глаз мелькнуло такое выражение, что Кейси вздрогнула. Мысли уносились в прошлое, будя в ней горькие воспоминания. «Ты преуспела больше меня, Джулия… как всегда…»

Пока Джеффри готовил напитки, Кейси расхваливала Сиклифф. Ее восхищали великолепный вид на океан, полное уединение, новые обои от Лоры Эшли, очарование уютного коттеджа.

Она пыталась выиграть время, болтая всякую ерунду, старалась хоть немного успокоить нервы бурбоном. Кейси то и дело поднимала глаза на Джулию, словно все еще надеялась, что бывшая соученица окажется просто плодом ее воображения и вскоре исчезнет, как исчезла когда-то давно.

Джулия улыбалась, однако тоже испытывала тревогу и молила Бога, чтобы разговор не заходил о прошлом. В конце-то концов, напомнила себе Джулия, они с Кейси едва знали друг друга. Удивительно, что Кейси вообще узнала ее. Да, Джулия надеялась, что разговора о прошлом не будет, но вечер уже начался неудачно, потому что Джеффри был так зол. Интересно почему?..

А Джеффри тем временем вспоминал два разговора – недавний с Эдмундом о том, каких выдающихся успехов достигла Кейси в Карлтонской академии, и тот совсем давнишний разговор с Джулией, когда они собирались пожениться. Тогда она сказала, что для нее не важно, окончит ли она среднюю школу или поступит в колледж, словно школа ее была самой обычной.

Однако выясняется, что Джулия училась в Карлтоне вместе с Кейси.

Джулия смущенно замолчала. Джеффри жаждал узнать побольше подробностей из прошлого его жены, а Кейси задумчиво пила бурбон, пытаясь утихомирить обуревавшие ее эмоции.

Джулия… Ее Немезида, ее соперница, главный враг в войне, о которой Джулия и не подозревала. Джулия… Вечно раскрывавшая ее чувства, ее ошибки – те, о которых Кейси и знать не хотела!

«Черт бы ее побрал! Будь проклята Джулия за то, что эти воспоминания вновь ожили во мне!»

Кейси ненавидела чувства, ненавидела Джулию за то, что та будила их.

* * *

Кэтрин Кэрол была первым ребенком Керка Кэрола Инглиша. Ее отец хотел сына и был разочарован, узнав, что у него родилась дочь. Его недовольство усугубилось еще и приговором врачей, сообщивших родителям Кэтрин, что из-за осложнений при родах они больше не смогут иметь детей.

Кэтрин Кэрол Инглиш никогда не называли ласковым Кэти, Киттен – котеночком – или Кати. Некоторое время ее звали просто Кей – Кей-младшей, а потом сложное имя, к счастью, сократилось до короткого Кейси.

В жизни Керка Кэрола Инглиша все измерялось достижениями. Идеал был для него стандартом. Главное – выиграть, во всем быть первым, второе место в жизненном соревновании считалось наихудшим, ничем. Он не хвалил за успехи, лишь ругал за просчеты. Всю свою юную жизнь Кейси посвятила тому, чтобы угодить стремившемуся к идеалу отцу. И ей никогда не удавалось достичь абсолютного успеха, несмотря на блестящие способности. При том, что она была всего лишь дочерью, а не сыном, которого он так ждал.

Богатые, знатные Инглиши одарили Кейси умом, красотой и большим наследством. И девочка разумно распорядилась этими дарами. Она училась только на «отлично», никогда не пользовалась шпаргалками, никогда не отлынивала от занятий. Она внимательно изучала свое красивое лицо, добиваясь того, чтобы на нем всегда было приветливое, но уверенное и чуть высокомерное выражение.

Кейси не давала себе поблажек, опасаясь хоть в чем-то упустить достигнутое. Но иногда внутренний голос говорил ей, что можно и сбавить темп, можно и отдохнуть, она все равно была и останется лучшей. Беспокоиться не о чем.

Но Кейси не давала себе отдыха, а уж когда в Карлтоне неожиданно появилась Джулия Филипс, она поняла, что все ее достижения гроша ломаного не стоят.

Так просто быть победительницей, когда она только то и делала, что побеждала.

Джулия была одаренной девочкой, которую нашли в общеобразовательной школе в Беркли. Ей дали стипендию! До появления Джулии Кейси считалась лучшей и самой младшей ученицей в их классе. Однако Джулия оказалась умнее и к тому же на год моложе.

Из-за Джулии Кейси поняла: для нее выигрывать – все равно что дышать. Не выигрывая, она попросту задохнется и умрет страшной смертью.

Но как Кейси ни старалась, она больше не была лучшей.

Потому что Джулия оказалась лучше ее. Джулия была умнее и могла бы с легкостью казаться гораздо привлекательнее, если бы осознавала силу своей чувственной красоты. Однако она была такой робкой, такой наивной! Она не замечала и не ценила свою красоту (а вообще она хоть что-то замечала?). Только поэтому Кейси удалось сохранить репутацию самой красивой девушки в Карлтоне.

Да, Кейси осталась самой красивой девушкой, но она потеряла другую корону, не менее важную для нее, чем корона красоты, – она больше не была самой умной.

Потому что на каждом экзамене, на каждом испытании, на каждой национальной контрольной работе Джулия обходила ее. Не намного, но обходила. Поначалу разрыв между ними был очень велик, и преподаватели даже переключили свое внимание с умненькой Кейси на блистательную Джулию. Однако Кейси рьяно взялась за дело – она зубрила, изнуряла себя работой и сумела добиться того, что разрыв между ними в баллах постепенно уменьшился. Но Джулия все равно постоянно выигрывала.

Сама Джулия, умная, замечательная Джулия, проводила ночные часы за чтением романов Шарлотты Бронте и Джейн Остен, вместо того чтобы флиртовать с молодыми людьми. Она даже и не подозревала, что между ней и Кейси шла война не на жизнь, а на смерть.

«Холодную» войну вела Кейси. Она шпионила, пыталась найти изощренный способ избавиться от соперницы, сбросить ее с пьедестала.

Может, подсунуть робкой, наивной и красивой Джулии кавалера? Разве любовь не отвлечет ее от учебы? Не помешает ей сосредоточиться?

Мальчики в Карлтоне были готовы на все, лишь бы услужить Кейси. Уверенная в себе, сногсшибательная красавица Кейси была истинной королевой школы. Она уговаривала парней приударить за Джулией, и они честно пытались это сделать. Но им не улыбался успех. «Она с другой планеты, Кейси!» – восклицали они, огорчаясь из-за того, что не смогли выполнить желание Кейси. «Извини, Кейси, но она словно с луны свалилась!» Да, казалось, Джулия и в самом деле была с другой планеты, из другого, ушедшего, века. Века галантности и романтических отношений между мужчинами и женщинами.

В конце концов Кейси задумала сама подъехать к Джулии – не для того, разумеется, чтобы подружиться, а чтобы изучить тактику врага. На выходные она позвала Джулию к себе в Сан-Франциско, в их роскошный особняк – позагорать и развлечься. Джулию это приглашение удивило, она была благодарна богатой однокласснице, но отказалась от приглашения, сославшись на то, что должна работать после уроков и в выходные.

– Заниматься? – спросила Кейси.

– Нет, – ответила Джулия, глядя на нее своими ясными лавандовыми глазами. – Работать.

Кейси не поверила ей. Джулия врет, она не работала! Без сомнения, она все время тратила на занятия и учебу, никогда не развлекалась и почти не спала. Вот почему она побеждала в войне.

В один прекрасный день Кейси, притаившись в своем «БМВ», стала ждать, пока Джулия сядет в автомобиль, предоставленный Карлтоном своей лучшей ученице. Шофер повез Джулию из Беркли в Атертон. Кейси поехала следом. Если она поймает Джулию на вранье, это будет своего рода победой.

Однако Джулия не лгала. Машина оставила ее у какой-то крохотной развалюхи в двух милях от Телеграф-авеню. Кейси ждала. Не прошло и пятнадцати минут, как Джулия вышла из домика в коричневой клетчатой униформе и направилась пешком к забегаловке, где подавали гамбургеры. Там, как выяснила Кейси, Джулия работала три вечера в неделю и каждый второй выходной.

Незнакомые ей ранее зловещие эмоции охватили Кейси, в голове вертелись ужасные мысли. А в душе бушевали ненависть, ревность и разочарование…

Кейси не выиграть, как бы она ни старалась. Она выжимала из себя все, что могла, но Джулия все равно была первой.

Как же добиться выигрыша? Каким способом одолеть Джулию? А если вдруг с ней что-то случится? Вдруг она попадет в аварию, впадет в кому или даже умрет?

Кейси ненавидела эти мысли! Ненавидела себя за них, за то, что временами ей хотелось, чтобы эти страшные желания сбылись. И от этого ее ненависть к Джулии все возрастала. Правда, Кейси и в голову не приходило, что она сама каким-то образом примет участие в уничтожении соперницы. И все же она хотела, чтобы с Джулией что-нибудь стряслось, желала, чтобы рука провидения пришла ей на помощь…

А затем случилось это. Кейси выиграла, потому что осталась в одиночестве. Весной Джулия внезапно исчезла. Все началось с ее таинственного отсутствия на занятиях по пятницам и понедельникам. И вдруг в мае она исчезла и больше не вернулась. Руководитель Карлтона сообщил, что Джулия уехала в связи с семейными обстоятельствами. Перед отъездом она блестяще сдала устные экзамены – чтобы соблюсти требования школы к выпускникам. Она не будет присутствовать на выпускном вечере, но ее уже оценили! Правда, она не сдавала курсовой работы, а стало быть, соревнования между ними не было.

Это означало, что Джулия окончила школу второй. Поэтому Кейси произнесла прощальную речь. Да, Кейси, а не Джулия обращалась к одноклассникам – самым талантливым выпускникам средней школы во всей стране. Она доверительно рассказала им о том, какое блестящее будущее ждет их всех.

Кейси выиграла, но победа была горькой. Горечь усугублялась еще и тем, что Кейси открыла в себе некоторые отвратительные черты, о которых и не подозревала раньше.

Летом, до начала первого семестра в Беркли, Кейси подолгу размышляла о своем будущем, готовилась к следующей ступени собственной жизни. Никогда больше не позволит она себе вступить в столь же безумное соревнование. «Но ведь в колледже, в юридической школе, на практике тебе будут встречаться такие вот Джулии. Так будь же готова к этому, Кейси. Ты, как обычно, окажешься не самой лучшей. И не всегда будешь выигрывать, как бы ни пыталась».

Итак, Кейси заранее готовила себя к возможным проигрышам и к тому, чтобы переживать их так же достойно и элегантно, как она выигрывала. Но для этого надо было усиленно тренироваться.

Правда, в течение целых десяти лет в ее жизни больше не было ни Джулий, ни Джулианов, ни женщин, ни мужчин, которые угрожали бы ее успеху. Она была первой в Беркли, первой в Гастингсе. За три года работы в офисе окружного прокурора она выиграла бесчисленное количество дел.

Десять лет жизнь Кейси была легкой и простой, ничто не омрачало ее. Джулия стала для нее просто неприятным воспоминанием, далеким видением, темным эпизодом в светлой жизни.

Да, Джулия ушла, но не была забыта.

Что же случилось с ней? Где она? Что делала? Может, пишет книги? Из многочисленных способностей Джулии талант к литературе был самым ярким. «Господи, пусть она будет писательницей, – молила Бога Кейси. – Только не адвокатом, не юристом!»

Кейси понимала, что Джулия с успехом может заниматься чем угодно. А если она учится на юридическом факультете Гарварда? Едва подумав об этом, Кейси тут же раздобыла список преподавателей, студентов и практикующих адвокатов – выпускников Гарварда. Имени Джулии в нем не оказалось. Кейси вздохнула с облегчением.

И вот в этот чудесный вечер, когда воздух был напоен ароматом роз, Кейси оказалась лицом к лицу со своим давним врагом. Голова у Кейси пошла кругом, но она пыталась мыслить разумно. Да, Джулия была здесь, но она не стала адвокатом, не представляла для нее угрозы.

И вдруг, повинуясь импульсивному решению, разогретая бурбоном, Кейси решила положить этой истории конец раз и навсегда. Она справится с демонами, одолевавшими ее. Она выведет их из темноты на свет.

– Я должна кое в чем признаться Джулии, – заговорила Кейси решительно. Переведя взгляд со смущенной Джулии на заинтригованного Эдмунда, она кокетливо произнесла: – Ох, Эдмунд, что за напитки ты намешал! Это из-за твоего бурбона меня повело!

– Ты попросила просто бурбон, Кейси, ничего там не намешано, – отозвался Эдмунд.

– Ох! – улыбнулась Кейси. – Ну ладно, с этого момента я перехожу исключительно на «севен-ап».

– Так в чем же ты хотела признаться, Кейси? – спокойно спросил Джеффри. По его тону чувствовалось, что его интересует все, связанное с женой. Ожидая ответа, он налил себе второй – полный – бокал виски.

– Кейси…

– Джулия, это скорее не о тебе, – защебетала Кейси, – тут нет ничего плохого. Да и откуда? Все дело во мне, хотя… это сущие пустяки… – Набрав полную грудь воздуха, Кейси призналась: – Дело в том, Джулия, что я недолюбливала тебя в школе.

– Недолюбливала? – удивилась Джулия. – Но ты всегда была так мила со мной!

«Мила? Джулия, неужто ты не понимаешь, что это было просто уловкой? Как ты не замечала, что я ненавижу тебя?»

– Да, я недолюбливала тебя, – повторила Кейси. – Это бывает у школьниц… Но ты была так чертовски умна!

И она стала говорить о Джулии, о ее уме, а не о собственной зависти. И, восхваляя ее, Кейси призналась, что Джулия была лучшей в их классе.

Это было… великолепно. Все, кто слушал Кейси, не могли даже заподозрить, какие чувства ее обуревают. Старые воспоминания, восторги… Никакой зависти.

Сумела ли она побороть себя? – задавалась Кейси вопросом. Может, ее действительно терзала девичья жажда соперничества? Не пора ли забыть прошлое, просто посмеяться над ним? Может, стоит полюбить Джулию? Подружиться?

Разве это не стало бы ее победой?

Эдмунд и Пейдж с улыбками слушали рассказ Кейси. Он ничуть не удивил их, они уже знали, что их робкая приятельница обладает недюжинным умом. Кейси не преминула заметить, что лучшие университеты страны – Йель, Стэнфорд, Гарвард – зазывали Джулию к себе в студенты.

– Ты прославила нашу школу! – заявила Кейси.

При этих словах Джеффри налил себе третий бокал, подошел к перилам и стал смотреть на море.

– Все думали, что ты будешь писательницей, Джулия. Ты пишешь что-нибудь? – спросила Кейси, закончив свою историю.

Джулия не сразу поняла, что вопрос был обращен к ней. Она с тревогой смотрела на напряженную фигуру мужа, но потом все же рассеянно ответила:

– А?.. Нет.

– Да, – с улыбкой поправила ее Пейдж. – Вот уже несколько лет Джулия развлекает детишек Саутгемптона замечательными историями. К счастью, она записала их.

– Только для Мерри, Аманды и других детей, – смущенно заметила Джулия.

– Нет, они могут, скорее должны, стать известны всем. Джулии нужно только найти хорошего художника.

* * *

За обедом Джеффри и Джулия вели себя непринужденно, но сердце Джулии ныло от тоски. «Почему ты сердишься, Джеффри?» А Джеффри казалось, что кто-то вонзил в его сердце нож и поворачивал его там, загоняя с каждым поворотом все глубже и глубже.

– Сколько времени ты проживешь в Сиклиффе? – вежливо поинтересовалась Джулия у Кейси.

– До Дня труда. Последнюю неделю августа я проведу в своей городской квартире – мне надо обустроиться и вступить в коллегию адвокатов, но к уик-энду я вернусь на вечер в клубе.

– Этот вечер, – с ясной улыбкой пояснила Пейдж, – будет устроен в честь Кейси.

– Это очень мило с вашей стороны, – отозвалась Кейси. Она знала, что роскошный вечер, который Пейдж с Эдмундом готовили в саутгемптонском клубе, станет настоящим событием. Ее, талантливейшего адвоката, нового члена самой престижной адвокатской конторы, принадлежавшей Эдмунду, представят самым могущественным обитателям Саутгемптона и Манхэттена.

– А когда ты получишь решение о вступлении в местную коллегию адвокатов?

– В начале октября.

– Но работать она начнет сразу после Дня труда, – заметил Эдмунд. По его уверенному виду все сразу поняли: у Кейси не возникнет проблем с оформлением права на адвокатскую практику. – Кроме прочих дел, Кейси будет вести дело Элиота Барнса против государства.

– Правда? – В первый раз за весь обед Джеффри всерьез заинтересовался разговором.

Дело штата Нью-Йорк против Элиота Барнса могло занять все первые полосы газет. Впрочем, оно было весьма противоречивым. Элиот Барнс был адвокатом, который успешно выиграл дело по обвинению одного из самых влиятельных политиков Нью-Йорка во взяточничестве и рэкете. Не успел Барнс почувствовать себя героем, как вдруг неожиданно все переменилось, и он был обвинен в уклонении от уплаты налогов и в мошенничестве. Все ждали, что обвинения будут сняты, однако прокурор округа решил завести дело.

Фирма «Спенсер и Куин», уверенная в невиновности Элиота Барнса, собиралась взять на себя его защиту. А Кейси Инглиш должна была раскопать все необходимые детали и факты, чтобы выиграть в этом серьезном процессе.

– Да, – ответил Эдмунд на вопрос Джеффри, – это большое дело.

– Разумеется. – Джеффри повернулся к Кейси. – Подумать только, ты целых три года работала в офисе окружного прокурора в Сан-Франциско, а здесь у тебя первым будет дело по обвинению окружного прокурора Манхэттена.

– Может, я и буду сидеть в другой половине зала, Джеффри, – проговорила Кейси с обворожительной улыбкой, – но я все равно окажусь на той же стороне, что и раньше. На той, которая выигрывает. На стороне закона, – добавила она.

– Сколько еще тайн ты скрываешь, Джулия?

Они сидели в своей романтичной спальне в Бельведере, но все получилось не так, как она ждала. Джеффри и не подумал снять с нее платье, как обещал.

Да, все изменилось. Он говорил спокойным, пугающе спокойным тоном.

– Тайн?

– Лжи.

– Джеффри, я не понимаю тебя.

– Да что ты? – язвительно переспросил Джеффри. – Странно, что такая умная женщина – и вдруг чего-то не понимает.

– Пожалуйста, скажи мне!

– Ты получила полную стипендию в одной из самых привилегированных, дающих лучшее образование частных школ страны. Да что там страны, всего мира! И после этого у тебя повернулся язык сказать мне, что для тебя не важно, окончишь ты ее или нет, поступишь в колледж или нет?!

– Но я не лгала, Джеффри! Для меня это было действительно не важно! Я перешла в Карлтон лишь потому, что мне дали стипендию.

– Ты была лучшей ученицей в классе!

– Я старалась. Я была перед ними в долгу, потому что они были так внимательны ко мне, – оправдывалась Джулия.

– А как ты умудрилась окончить школу, Джулия? По переписке? Заочно? Ты получила диплом и скрывала его от меня?

– Нет, Джеффри, нет! За несколько недель до нашей свадьбы мне устроили устные экзамены. Возможно, они отправили диплом моей тетке, во всяком случае, я его никогда не видела.

– Но ты не сказала мне, что окончила школу.

– Ты же сам говорил, что тебя это не волнует! Выходит, это неправда? Ты бы хотел, чтобы я была такой же, как Пейдж или Кейси.

– Нет! Нет, я хотел лишь, чтобы ты сказала мне правду.

– Но это и есть правда. Джеффри, почему ты мне не веришь?

– Из-за того нагромождения лжи, которым ты заполонила нашу жизнь.

– О какой лжи ты говоришь?

– Скажи мне, Джулия. Ты ведь все время лжешь. Скажи же!

Она молча смотрела на него своими лавандовыми глазами – такими невинными и испуганными. Однако Джеффри знал, какими невинными они могут быть, когда она обманывает его, поэтому он настаивал на честном ответе. И вдруг волна ярости захлестнула Джеффри, он даже испугался. Испугался он внезапного желания причинить Джулии те же страдания, которые мучили его самого. Он чувствовал себя огромным животным – сильным, но обезумевшим от боли, способным сделать больно даже тому, кого любил.

– Куда ты идешь? – шепотом спросила Джулия, когда ее муж рывком распахнул дверь шкафа и вытащил оттуда джинсы и кроссовки.

– Мне надо уйти от тебя.

Джеффри торопливо переоделся в обитой дубовыми панелями библиотеке. А потом вышел из дома и побежал. Он пробежал почти милю по лесной чаще, как вдруг осознал, что направляется к утесу, высившемуся на морском берегу, в то самое место, где мальчиком искал ответы на свои многочисленные вопросы… и где три года назад он принял решение вернуться домой и остаться с Джулией, потому что она была для него важнее, чем все его мечты.

Путь ему освещала та же луна, которая обычно обливала серебряным светом их ложе любви. Однако в эту ночь она была какой-то ущербной и на ее светлой поверхности темнели тени.

В точности как на их жизни. Этим вечером Джеффри узнал, что она скрывала от него не единственную тайну. Правда, он никак не мог понять, для чего ей это было нужно, но у Джулии были еще другие тайны и секреты; ей зачем-то были нужны ложь и обман.

Ну почему она скрывала от него Карлтон?

Добежав до утеса, Джеффри заметил огни в Сиклиффе. За обедом они все заверили Кейси, что она будет там в полном уединении. Она могла загорать обнаженной, лежа в гамаке, или бегать по морскому берегу. Никто не увидит ее. И этим вечером она могла раздеваться, даже не задернув штор…

Однако Кейси задернула шторы, поэтому Джеффри увидел лишь тени. И вдруг на короткое мгновение он ощутил непреодолимое желание войти в дом…

«Скажи мне, Кейси, кого в Карлтоне любила Джулия? Ты видела Мерри, когда она зашла пожелать всем спокойной ночи. Она никого тебе не напомнила? Может, какого-нибудь учителя, чья карьера оборвалась из-за того, что он завел роман с лучшей шестнадцатилетней ученицей? Или директора, который пообещал Джулии диплом за устные экзамены?»

Интересно, знала ли Кейси, почему Джулия лжет?

Возможно, ответ был ей известен. Однако Джеффри не собирался вмешивать кого-то в их частную жизнь.

Он бежал по извилистой тропинке до самого берега, бежал по зыбучему песку – до тех пор пока каждая клеточка его тела не взвыла от усталости, умоляя остановиться. Но Джеффри не внимал мольбам собственного тела и бежал вперед все быстрее и быстрее.

Через три часа, когда огни в Сиклиффе уже давно погасли, Джеффри вернулся в Бельведер, вернулся к Джулии…

Она лежала на их кровати под шелковым одеялом и, несмотря на то что летняя ночь была довольно теплой, тряслась от холода. Джулия слышала, как Джеффри принимает душ, и молила Бога, чтобы до нее не донесся звук захлопнувшейся за ним двери.

Но Джеффри не ушел – он спокойно вернулся в спальню.

В их браке не было обыкновения ссориться. Они никогда не ссорились. И Джулии не приходило в голову притвориться спящей, повернувшись к нему спиной, потому что Джеффри был ее любимым, ее сердцем. Поэтому Джулия смело встретилась с ним глазами, готовая ответить на любые вопросы мужа. Во всяком случае, постараться это сделать.

Джеффри задал ей те же вопросы. И Джулия дала на них те же самые ответы – других у нее не было, потому что она говорила ему правду.

– Почему ты не сообщила мне, что училась в Карлтоне, Джулия?

– Потому что для меня это было не важно. Я думала лишь о том, чтобы быть с тобой.

– И родить Мерри. – Голос Джеффри был спокойным, но в нем все еще звучало обвинение.

– Быть с тобой. И родить Мерри. Да. – Помолчав, Джулия задумчиво спросила: – Джеффри?

– Да. – «Скажи мне, Джулия, прошу тебя! Скажи правду!»

– Ты уйдешь от нас?

– Уйду от тебя? – переспросил он. Джеффри оторопел от ее вопроса, от прозвучавшего в нем страха, который она не могла скрыть. Уйти от нее? Да это он был испуган, он был предан! Джулия отняла у него сердце, а не он – у нее. – Я никогда не оставлю тебя. – Сказав это, Джеффри задался вопросом, не начал ли и он лгать Джулии.

«Может быть, однажды мне и придется оставить тебя, Джулия, для того, чтобы выжить самому. Я не верю в твою любовь, и это убивает меня».

На следующий день они занимались любовью. Бережно и нежно лаская друг друга, они улыбались. Каждый хотел любви, только любви, вечной любви. Они старались доставить друг другу как можно больше удовольствия и вспоминали свои клятвы в любви, данные всего месяц назад, на годовщину их брака…

В понедельник Джеффри позвонил ей с работы.

– Думаю, это лето будет очень занятым, – извиняющимся тоном сказал он Джулии. – Мне предстоит поездка в Европу для освещения визита президента в страны Восточного блока, двухсотлетия Бастилии и экономического саммита в Париже.

– Не говоря уже о ночных эфирах и специальных репортажах, которые тебе придется вести. Я знаю, Джеффри. Я все понимаю, – с грустью промолвила Джулия.

По сути, Джеффри говорил ей о том, что у него не найдется времени на семью. Несмотря на то что он побывал на первом уроке верховой езды, казалось, больше Мерри не интересовала его.

– Нет, детка, нет, ты не понимаешь. Лето будет занятым, поэтому я не могу строить планы, но собираюсь взять отпуск во второй неделе сентября. Я только что выяснил, что занятия в школе начнутся не раньше восемнадцатого сентября, так что у нас будет неделька, когда мы сможем побыть вместе. – Джеффри честно пытался выкроить время пораньше, но у него ничего не получалось. Никто не мог заменить ведущего передачи летом. Настоящие отцы, между прочим, планируют отпуск на июль или август заранее. – Ту неделю я буду целиком принадлежать вам, Джулия. Делайте со мной что хотите.

– Правда?

– Правда.

– Значит, ты будешь дома на день рождения Мерри! Джеффри, спасибо тебе!

– Не за что, дорогая.

– Но ты еще должен мне медовый месяц, – прошептала Джулия через мгновение.

– Выбирай любое время.

– Сегодня я заказала паспорт.

– Да что ты?

– Да. Я подумала, что, может, в октябре или ноябре, когда занятия в школе уже начнутся… – Это были храбрые слова, но она произнесла их от всего сердца, потому что готова была переступить через свои страхи ради того, кого любила.

– Когда захочешь, Джулия, когда ты будешь готова, – ласково проговорил Джеффри. – Я люблю тебя.

Глава 9

На следующее утро Кейси размышляла а том, как проведет лето в Сиклиффе. Она, как обычно, составила график работы и отдыха, заранее запланировав, когда будет делать зарядку, когда есть и что есть.

Благодаря строго упорядоченной жизни Кейси удалось достичь успеха, стать почти идеалом. Каждое утро и каждый вечер, как бы она ни устала, Кейси делала гимнастические упражнения, чтобы ее бедра оставались стройными, талия тонкой, лодыжки сухими, руки сильными, а грудь высокой. Кейси позволяла себе есть очень немного и только полезные продукты, и поэтому фигура ее оставалась подтянутой и сексуальной. Загорала она тоже осторожно. Кейси знала, что избыток солнца вреден, однако легкий загар будет удачно сочетаться с ее блестящими рыжеватыми волосами. Словом, она стремилась создать иллюзию того, что успехи достаются ей легко и она может позволить себе предаваться отдыху, подолгу лежа на пляже под лучами солнца.

Все, что делала Кейси, было рассчитано на достижение успеха… И она работала на него…

Кейси снова и снова повторяла слова, которые собиралась произнести в суде, добиваясь, чтобы и судьи, и ее противники восторгались удивительной легкостью, с какой течет ее речь. Потому что ее речь в зале суда должна быть тщательно подготовлена, как и ее внешность. Ни одного случайного слова не должно сорваться с ее уст.

Внешность Кейси менялась от случая к случаю, в зависимости от преступления, от судьи, от присяжных, от защитника обвинения, от общего настроя процесса в конце концов! Молодые адвокаты в офисе окружного прокурора в Сан-Франциско получали весьма скромное жалованье. Однако все знали, что Кейси владела огромным состоянием и что месячный доход ее трастового фонда превышал ее годовой заработок. Но Кейси и не притворялась бедной. Она носила коллекционную одежду от Шанель, Сент-Джулиана, Ле Крийона и Диора. Драгоценности предпочитала от Тиффани или Шрева, а часы – от Эбеля, Чопарда или Бленкпэйна. Иногда в числе ее аксессуаров были и очки с обычными стеклами в черепаховой или в тонкой металлической оправе от Энн Кляйн.

Картину довершала ее прическа. Свои огненные волосы Кейси обычно либо затягивала в строгий пучок, либо заплетала в толстую косу. Иногда распускала по плечам, и тогда казалось, что ее золотистые кудри поцеловало само солнце…

Перед тем как отправиться в зал суда, Кейси тщательнейшим образом изучала все подробности дела, перечитывала снова и снова статьи закона. И готовилась сама – выбирала нужные слова и подходящую одежду.

Желание выглядеть привлекательной – нежной и женственной – на слушании дела Ноба Хилла, насильника, шло скорее от ее сердца, чем от разума. Она решила, что будет блистать в шифоне и шелке пастельных, весенних оттенков. Свои потрясающие волосы она распустит.

Потому что это ведь было дело о свободе, ведь правда? – спрашивала она себя. Разве на самом деле оно не касалось свободы женщины быть при желании игривой и женственной? Быть такой, какой она хочет, и при этом ничего не бояться?

Лето в Саутгемптоне должно быть для Кейси спокойным. Для этого ей нужно всего лишь строго следовать собственному графику. Ей пообещали полное уединение. Никто не потревожит ее, не помешает ей. Все так просто…

Однако ей все же мешали собственные мысли, не дававшие покоя. Все дело было в Джулии…

«Ну почему я все думаю о ней? Джулия – это старая история, укрощенный демон».

И правда, Джулия больше не представляла для Кейси угрозы, вот только она опять выиграла. Джеффри Лоуренс, перед которым не устояла бы ни одна женщина на свете, выбрал Джулию. В глаза бросается, как он любит ее. Кейси видела лицо Джеффри, когда Джулия вышла на террасу. А потом она весь вечер наблюдала за его глазами – они были полны такой нежности, такой любви, чего-то такого необъяснимого, но очень глубокого, что Кейси от досады испытала едва ли не физическую боль.

Быть настолько любимой! Быть любимой такой, какая ты есть!

Красота Джулии расцвела от любви Джеффри. Но Кейси видела всего лишь повзрослевшую копию той застенчивой и умной девочки, которая доставляла ей в школе такие страдания. Джулия не изменилась. Она просто нашла человека – выдающегося человека, между прочим, – который полюбил ее такой, какой она была.

«Хоть когда-нибудь кто-то полюбит меня такой, какая я есть?!»

Разумеется, многие мужчины влюблялись в нее. Богатые, красивые, влиятельные, не боявшиеся ее успеха. Они очаровывались ее красотой, соблазнялись ее многообещающими улыбками, которые она расточала столь же умело, как устраивала свои представления в суде.

Но любили ли ее эти мужчины? Ее, а не ту талантливую актрису, чья игра всегда проходила на ура? Почему она никогда не влюблялась в них? И отчего, несмотря на все победы, на многочисленные успешные дела, на потрясающие представления, в которых она солировала, Кейси ни разу не испытала настоящей радости, не задрожала от счастья, не затрепетала от желания?

А что, если Кейси и эта талантливая актриса – один и тот же человек? Что, если она такая и есть? Просто идеальная, бесстрастная женщина, которой суждено жить только по правилам, запрограммированным на успех, но которые не предусматривают свободного времени для самой Кейси?

Свободного времени? Или времени быть свободной?

Но разве не было иной (ради Бога!) Кейси? Разве не было на свете маленькой девочки, которая любила бегать по песку, заигрывая с волнами, догонять заходящее солнце? Была ли та счастливая девчонка со временем потеряна навсегда или по-прежнему пряталась в душе Кейси, которая все же была способна забросить все своды законов ради того, чтобы поваляться на белом песке?

Да, эта маленькая девочка была жива и сейчас. И она бежала вниз по извилистой тропинке, ведущей к пляжу с песком, таким теплым и нежным. А потом она помчалась по берегу, догоняя пылающий диск заходящего солнца. Она пробежала полмили, милю и не задохнулась, не устала, а испытывала лишь радость общения с природой… Она почувствовала себя свободной!

А потом пляж неожиданно кончился, уткнувшись в гряду крутых скал. Пляж кончился, но в море уходила узкая коса, покрытая белым песком. Если она хотела увидеть закат (а Кейси, конечно же, хотела этого), то ей надо было найти тропинку, ведущую вверх, на скалы. Впрочем, если пробежать на самый конец песчаной косы, то перед ней, наверное, откроется потрясающий вид.

Кейси предпочла песчаный полуостров. Добежав до его конца, она остановилась и стала любоваться заходящим солнцем. Но оно тут же спряталось за скалы. Кейси выбралась на большой валун, обласканный волнами. Теплые соленые брызги обдавали ее тело, ее лицо…

Теплые… горячие…

Потому что брызги смешались со слезами на ее разгоряченном лице.

Слезы? Но Кейси никогда не плакала. Однако сейчас, оказавшись в этом райском уголке, преследуя заходящее солнце, она думала о прошлом, а может, и о будущем и… расплакалась.

Неужели она плакала потому, что не догнала солнце? Потому, что пылающее светило садилось в океан, скрывшись от ее глаз? Или слезы текли по ее щекам, потому что она пыталась поймать нечто более важное, вечно ускользающее от нее, – себя саму, свое счастье, свою свободу? Или все это тоже было недостижимо для нее?

Вдохнув теплый соленый воздух, Патрик ощутил чувство удивительного покоя.

Это был редкий, но такой желанный гость в его тревожной жизни. Правда, в прежние дни он знавал спокойные минуты. Патрик изо всех сил пытался продлить их, но они быстро заканчивались. И вдруг он обрел покой – в то самое время, когда снова вынужден был бежать. Он был в восторге от этого неожиданного дара, который удивил его так же, как удивляет луч солнца, прорвавшийся сквозь черные грозовые тучи. Было это три месяца назад.

В тот мартовский день Патрик завернул на стоянку грузовиков в Нью-Джерси в поисках работы. Он надеялся найти водителя, которому нужен второй шофер для трансконтинентального рейса, или еще кого-нибудь, кто только что прибыл с западного побережья и кому нужно помочь с разгрузкой фургона. Такой образ жизни Патрик вел уже пять лет – кочевал с места на место, изъездив всю страну, менял работу, жил каждый раз под новым именем, не имея крыши над головой.

Впрочем, дома у него никогда и не было.

Как-то раз за чашкой кофе Патрик просматривал «Нью-Йорк таймс» и заглянул на полосу, где печатались объявления о найме на работу. Это была своеобразная пытка, мрачное напоминание себе о собственной судьбе. Ему никогда не получить настоящую работу, потому что для этого требовались документы, настоящее имя, номер социальной страховки и свидетельство о рождении. Патрик не мог устроиться на постоянную работу – до этого дня.

«Срочно требуется опытный инструктор по обучению верховой езде. Саутгемптонский клуб. Звонить…»

Сердце Патрика забилось быстрее, когда он прочел это объявление. Если бы он снова смог ездить верхом… Тогда бы он обрел почти настоящий покой, почувствовал себя так, словно у него есть дом.

Итак, клуб. Патрик никогда не участвовал в соревнованиях, проводимых в Саутгемптоне. Возможно, он когда-нибудь соревновался с каким-нибудь членом клуба? Нет, Патрик был почти уверен, что этого не было. Стало быть, дело безопасное. Никто не узнает его.

Для работы требовался опыт. Патрик никогда не обучал кого-то верховой езде, но он был чемпионом. О своем опыте он мог наврать, принести с собой фальшивые рекомендации, надеясь на то, что раз уж инструктор требовался срочно, то долго раздумывать владельцы клуба не станут.

И в самом деле, менеджер клуба был в отчаянии. Весенние каникулы вот-вот начнутся. Не пройдет и нескольких дней, как конюшня клуба наполнится голосами саутгемптонских детей, которые будут ждать, что с ними займется опытный инструктор, а он взял да и ушел из клуба в другое место.

Через три часа после звонка менеджеру Патрик уже был в его кабинете.

Все свои деньги – двести двадцать долларов, – заработанные с таким трудом, Патрик собирался истратить на дорогую стрижку и клубный костюм. Он знал, как одеваются богатые, знал их привычки. К счастью, умел непринужденно носить элегантную одежду и с легкостью правильно говорил. Однажды он уже притворялся богатым, да так удачно, что все подумали, будто он и в самом деле родился в рубашке, посещал частную школу, учился в Гарварде или Йеле, а на каникулы ездил развлекаться в Европу. Ему не составит труда снова сыграть эту роль и получить работу. Однако менеджер клуба не дал ему времени приодеться и даже подстричь черные как вороново крыло волосы.

Пока поезд мчал его из Нью-Джерси в Саутгемптон, Патрик успокаивал себя тем, что настоящие наездники обычно носят джинсы, а не брюки для верховой езды.

– Вы давали уроки верховой езды? – спросил его менеджер клуба. Он скептически поглядывал на взлохмаченные волосы и поношенную одежду Патрика, однако правильная речь молодого человека произвела на него благоприятное впечатление.

– Да.

– Где?

– Везде.

– Работник нужен нам всего на месяц. – Менеджер решил не обещать пока ему золотые горы. Однако ему позарез нужен был человек, который начнет работать завтра же. После весенних каникул у него будет время подыскать более подходящего тренера на летний сезон.

– Мне будут платить наличными?

– Как хотите.

– Хочу. И раз уж я нужен всего на месяц, мне понадобится здесь жилье. Я могу спать в конюшне, а мыться в душевой для клиентов. По вечерам, разумеется.

– При конюшне есть квартирка. Она маленькая, но там есть все необходимое. Вы можете поселиться в ней.

Менеджер ждал, что Патрик Джеймс выразит недовольство тем, что его нанимают всего лишь на месяц, но, к его удивлению, молодой человек только благодарил его. Патрик оказался терпеливым, неутомимым и вообще замечательным тренером. Клиентам понравились даже его потертые джинсы, хлопковые рубашки и разношенные сапоги. По сути, его ковбойский вид даже вошел в моду. Дорогущие свитера ручной вязки от Миллера, льняные штаны для верховой езды и шелковые косынки на шею от Ральфа Лорена, а также изящные сапоги от Беверли Фелдмана были забыты в шкафах богатых поместий. Вместо них на свет извлекли старенькие джинсы, бумажные рубашки и простые сапоги. Даже обычные драгоценности для занятий верховой ездой – бриллианты, сапфиры, изумруды и рубины – остались в стенных сейфах, прячущихся за полотнами импрессионистов.

Патрик много времени отдавал тренерской работе, а в свободные вечерние часы подрабатывал барменом в клубе.

К концу весны менеджер поинтересовался, не согласится ли Патрик задержаться на некоторое время. Тренер принял предложение и не выказывал недовольства по поводу его неопределенности. По его собственной просьбе ему не выплачивали фиксированного жалованья, а раз в две недели он получал наличными лишь проценты от каждого урока да с ним рассчитывались за работу в баре. Он жил в крохотной квартирке при конюшне, а питался изысканными остатками из клубной кухни.

Поскольку Патрик не был официальным работником клуба, никто не попросил у него документов. Ему не пришлось заполнять обычную анкету, требуемую при приеме на работу, подписывать контракт и называть какие-то имена. Если бы он уехал без предупреждения, никто бы не нашел его; если бы клуб сгорел, никто и не вспомнил бы о нем.

Впрочем, менеджер надеялся, что ничего не случится, однако вопросы себе он все же задавал. Патрик так отличался от тех, кого он обычно нанимал на лето для обучения клиентов плаванию, теннису и управлению яхтой, хотя и эти люди частенько бывали для него загадкой. Патрик был красив, очень красив, но, несмотря на это, в нем было что-то диковатое. Менеджер ничуть не сомневался, что женщины – члены клуба захотят завести роман с этим красивым дикарем. Пойдет ли на это Патрик? Захочет ли следовать их правилам?

Женщины и в самом деле хотели Патрика – всегда. Он, разумеется, тоже хотел – некоторых из них, тех, с которыми ему было приятно проводить время. Секс всегда приносил ему невероятное удовольствие, давал ощущение свободы…

И все было хорошо до тех пор, пока пять лет назад Патрик не осмелился сказать «нет» одной прекрасной молоденькой богачке. Он не захотел ее, но она захотела его, и ее ярость, вызванная его отказом, лишила его всего – свободы, мечтаний, возможности жить спокойно.

Пять лет Патрик убегал. И теперь, поскольку ему вновь пришлось ездить верхом, он опять оказался среди богатых и влиятельных людей. И богатые саутгемптонские красавицы, как та богачка, захотели его. Он был нужен им как собственность, как трофей, как игрушка, которую они сами выбирали.

Однажды уже Патрик предпочел сказать «нет», и этот выбор стоил ему всего. А теперь? Если он скажет «нет» снова, надо приготовиться к новому бегству.

А если сказать «да»? Если удовлетворить их похоть? Если принять их дорогие подарки? Ему нечего было терять, кроме самоуважения и едва обретенной хрупкой свободы. Но и этого можно лишиться.

Поэтому Патрик предпочел отказать саутгемптонским красавицам, которые домогались его. С той богатой наследницей в Кентукки он был нежен и добр и поплатился за это. Теперь он был резок, почти груб с женщинами; в его «нет» звучало презрение, и это еще больше распаляло их. Богачки Саутгемптона хотели приручить его.

И вдруг почти интуитивно Патрик догадался, как выжить в этих условиях.

– Патрик, ты даешь частные уроки? По ночам?

– Нет. – Обычно больше он ничего не говорил, голос его был тверд и холоден, серо-зеленые глаза наполнялись презрением. Однако эта женщина была не так настойчива, как остальные, поэтому он добавил: – Извините. Я правда не могу.

– О! У тебя кто-то есть?

– Да.

Он наблюдал за тем, как изменилось ее лицо, когда она услышала его ложь. Оно чуть смягчилось, она явно немного завидовала сопернице, но восторгалась им.

– И ты верен ей?

– Да.

Это не было полной ложью. Патрик знал, что если он полюбит когда-то по-настоящему, то будет верен своей избраннице.

Так он узнал, что эти женщины ценили верность. Они домогались его, но замужние делали это потому, что сами были отвергнуты своими мужьями, а незамужние мечтали о любви. Патрик сказал, что у него есть любимая женщина, которой он верен, и они оставили его в покое. Так он сумел выжить среди богатых и влиятельных. И не только выжить, но и обрести мир и покой…

Мир и покой… Среди людей, которых он ненавидел. Так странно обрести мир и покой именно здесь.

Патрик смотрел вперед, на белую полоску пляжа, и наслаждался силой своего огромного черного скакуна, буквально летящего над землей. Через мгновение он пустит коня в погоню за заходящим солнцем, но сначала постарается запечатлеть в голове красоту увиденного пейзажа. Для того чтобы вечером, вернувшись домой, взяться за картину, на которой он изобразит море, небо и полосу песчаного пляжа.

Каждый раз, когда представлялась возможность, Патрик приходил сюда, чтобы полюбоваться идиллической картиной и сказать до свидания солнцу. Хозяева поместий располагали такими огромными земельными угодьями, что им было недосуг добраться до края своих владений. Проезжая верхом по дорожкам, связывающим поместья с клубом, Патрик нашел немало заброшенных дивных уголков. Он видел и живописные скалы, и цветущие луга, и все эти места стали его собственными укрытиями.

Однако в тот день он был не один. Патрик сделал это удивительное открытие, проскакав от пустующего коттеджа примерно милю в сторону скал. На оконечности полуострова стояла женщина.

Полуостров. Немало вечеров Патрик провел, любуясь изменениями на этой узкой полосе песка. Ее размеры, очертания, да и вообще существование, зависели от волн и прилива. Во время отлива белоснежная запятая выделялась на сапфировой поверхности моря. Но когда вода начинала подниматься, оставался виден лишь самый краешек полуострова, а во время полнолуния волны прилива поглощали весь крохотный участок земли.

Полуостров мог исчезнуть под водой быстро, как заходящее солнце прячется за горизонт. Полоску белого песка заливало водой до тех пор, пока она вся не исчезала под бирюзовыми волнами.

Прилив уже начался, а незнакомая Патрику женщина, видимо, ничего не замечала, поглощенная созерцанием заката и океана. Патрик пустил коня прямо по потоку воды, начавшему затоплять прибрежную часть полуострова. Воды было еще немного, к тому же, возможно, прилив будет не слишком высоким, но женщину надо было предупредить о грозящей опасности.

– Здравствуйте! – крикнул, приблизившись к ней, Патрик.

Кейси не слышала, как он подъехал. Стук копыт заглушался мягким песком и шумом прибоя. Однако звук мужского голоса оторвал Кейси от размышлений. Должно быть, это Джеффри или Эдмунд, решила она. Но кто бы из них ни появился здесь, он наверняка будет улыбаться извиняющейся улыбкой, потому что ей было обещано полное уединение.

Она, разумеется, повернувшись к ним, тоже улыбнется. Впрочем, никто и не догадается, что она плакала, поняла Кейси, дотронувшись руками до влажных щек. Следы слез полностью скрыты морскими брызгами.

Мало того, что теплые капли оросили ее лицо, они еще и промочили ее тонкую блузку, отчего она стала почти прозрачной. Влажная ткань липла к ее идеальному телу, открывая взору линии ее нежной груди. Кейси заметила это и, тряхнув гривой рыжеватых волос, перебросила несколько прядей на грудь, чтобы хоть как-то прикрыть напрягшиеся соски, проступившие под мокрой тканью.

«Похоже на рождение Венеры», – мелькнуло в голове у Патрика. Пышная золотистая шевелюра, точеная фигура незнакомки немедленно вызвали в его артистическом воображении воспоминание о полотне Боттичелли. А может, мелькнуло у него в голове, это прекрасное видение во влажной одежде и есть сама Венера, только современная, рожденная на Лонг-Айленде?

– Ой! – вскрикнула Кейси. Щеки ее запылали.

Вместо этого смущенного «ой!» ей следовало вежливо промурлыкать «привет!». Уж Кейси-то умела мурлыкать при виде удивительно красивых мужчин. Однако сейчас из-за того, видимо, что у этого красавца были серо-зеленые глаза и черные как смоль волосы, она не смогла вести себя как обычно.

Или потому, что призывное мурлыканье издавала другая Кейси? Да, та, что никогда не плачет. Та, что никогда не нарушила бы распорядка дня ради того, чтобы поглазеть на закат. Или если бы уж решилась на это, то не упустила бы пылающий диск из виду и не стала бы бродить по песку, мокнуть в воде да еще и плакать при этом.

Впрочем, не надо искать причину, почему Кейси при виде Патрика смогла лишь ойкнуть.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

– Думаю, я приехал спасти вас.

– Спасти? От чего? – «От меня самой? От другой Кейси?»

– От прилива.

– Прилива? – переспросила Кейси. Ей все это снится? Перед ней рыцарь в доспехах, прискакавший спасти ее от водного дракона? Да, может, он и рыцарь, но отчего-то сменил сверкающие доспехи на потертые джинсы и застиранную рубаху, расстегнутую на груди.

– Поедемте со мной, – серьезно промолвил Патрик.

И вдруг Кейси охватило удивительное чувство – ей захотелось, чтобы он командовал ею, чтобы его серьезные глаза заблестели от удовольствия, захотелось играть в ту игру, какую он захочет.

– Хорошо.

– Вы ездите верхом?

– Да, – неуверенно кивнула Кейси. Много лет назад в Атертоне она брала уроки верховой езды, но с тех пор ей ни разу не доводилось ездить на лошади. – Немного.

– Забирайтесь на коня позади меня и держитесь.

– О’кей.

Патрик подвел коня к большому валуну и удерживал его, пока Кейси взбиралась на спину скакуна.

– Держитесь! – повторил Патрик.

Кейси послушно обвила руками его талию. В том месте, где бурлящий поток хлынул под копыта вороному, он пошел медленнее, и Кейси, почувствовав его напряжение, инстинктивно крепче прижалась к Патрику, наслаждаясь его мощью и силой.

Рванувшись вперед, скакун быстро преодолел поднимающуюся воду. Когда они оказались на берегу, Патрик успокоил коня, соскочил на землю и протянул руки, чтобы помочь спуститься Кейси.

– Так это вовсе не игра, – прошептала женщина, обернувшись назад и увидев, что происходит с полуостровом.

– Нет.

– Место, где я стояла, почти скрылось под водой. – Интересно, от волнующей встречи рыцаря с драконом действительно зависела ее жизнь? Этот вопрос не давал ей покоя, потому что сейчас она явно осознала грозившую ей опасность. А если бы этот человек не проезжал мимо?

– Да, но, возможно, сегодня вода затопит не весь полуостров, – заметил Патрик. – Полнолуние было десять дней назад, а именно в это время прилив достигает наивысшей точки. Однако вам пришлось бы нелегко. Впрочем, если вы хорошо плаваете, то смогли бы оседлать волну и добраться до берега. – «Или если вы и есть Венера».

Сам Патрик плавать не умел. Окажись он на полуострове во время полнолуния, когда море поглощает всю полоску суши, он непременно утонул бы, если бы только разгневанный Посейдон не послал ему обломок доски, на которой добрая волна донесла бы его до берега. А вот волна недобрая могла унести его в открытый океан.

Кейси плавать умела. Она наверняка доплыла бы до берега и без его помощи.

– Это была не игра, – снова прошептала она, задрожав от неожиданно пробравшего ее озноба. Кейси поняла, какой опасности подвергалась.

– Я не играю в игры. Вы замерзли? Хотите надеть мою рубашку?

– Нет, благодарю вас. Со мной все в порядке.

Вечерний воздух был теплым. Тонкая ткань ее блузки быстро высохнет и скроет ее наготу. Впрочем, его взгляд и не скользнул по ее фигуре, нет, он не сводил глаз с ее лица. И, улыбаясь, терпеливо ждал.

– О’кей.

– Вы кто? – поинтересовалась Кейси. Она не обладала его терпением. «Кто вы, знающий фазы Луны и секреты моря?»

– Меня зовут Патрик Джеймс, а вас?

– Кейси Инглиш.

– Значит, Кейси Инглиш. Что вы делаете на моем пляже?

– Провожу лето в коттедже, который стоит у скалы.

– А-а, – протянул Патрик. – Только лето?

– Да, – кивнула Кейси. – Накануне Дня труда мне уже надо вернуться в город.

– Для чего?

«Для того, чтобы играть свою роль, – подумала Кейси. – Для того, чтобы быть великолепной актрисой, удивляющей мир потрясающими представлениями, сногсшибательными костюмами, остротой ума и блестящими риторическими способностями».

Патрик сказал, что он в игры не играет. Что, если с ним не играет и она? Если она вовсе не Кейси Инглиш – богатая наследница, адвокат, большой мастер играть и побеждать в играх, а всего лишь девчонка, которая танцует в лучах заходящего солнца? Просто Кейси и никто другой?

– Чтобы работать, – ответила Кейси. – Я обычная работяга.

Кейси понимала, что должна объяснить, почему проводит лето в Сиклиффе. До этого она ни разу никого не называла боссом. Потому что никогда не думала об Эдмунде, о сан-францисском прокуроре или еще о ком-то как о своем боссе. Они были просто ее коллегами, только более опытными, чем она. Однако теперь Кейси промолвила:

– У моего босса есть тут коттедж. И порученную мне на лето работу я могу выполнять там.

– Замечательно. Но похоже, этим вечером вы решили не работать?

– Да. – Кейси не сообщила ему о вещах, которые не были важными – об огромном состоянии и о своих поразительных успехах, – но если она не собирается с ним играть, ей нужно сообщить Патрику о вещах важных: – Я бежала за заходящим солнцем, но потеряла его за скалами, – тихо призналась она.

Патрик раздумывал всего одно мгновение. Это был его берег, но он готов поделить его с женщиной, которая пришла сюда с той же целью, что и он. Когда на пути ее погони за солнцем встала преграда в виде скал, она бесстрашно повернула в море. А вот когда с ним в апреле случилась такая же история, он предпочел вскарабкаться на скалы, потому что опасался свирепых волн.

– Среди скал есть тропинка, – проговорил Патрик. – Она крутая, но по ней можно подняться на луг. Оттуда вы сможете наблюдать за солнцем, пока оно не скроется за кронами деревьев. Хотите, я покажу ее вам?

– Да. Пожалуйста.

Привязав скакуна к ветке дерева подальше от воды, он повел Кейси вверх по зеленому лабиринту из деревьев и папоротника к своему лугу.

Это был волшебный луг. Багровый свет заката заливал целый океан полевых цветов, окруженный высокими соснами.

Огненный диск солнца еще некоторое время висел над деревьями, а потом скатился вниз, оставив после себя чудесный дар – нежно-розовое, с золотистыми бликами, небо.

Кейси с Патриком молча наблюдали за прощанием летнего солнца с днем. Сказать было нечего, слов не хватало, чтобы описать эту красоту, просто дух захватывало от удивления, и в душе царил мир.

Да, слов не было, однако Кейси вдруг почувствовала, что глаза ее наполняются слезами. Нет!

– Что такое, Кейси? – встревожился Патрик.

– Я не знаю, – прошептала она. И это была правда. Но потом она решила солгать: – Может, это запоздалая реакция на то, что могло произойти на полуострове?

Но Патрик не принял лжи.

– Вы плакали и раньше, – ласково сказал он.

– Да.

Кейси начала было извиняться за слезы, но Патрик остановил ее. Его тревожили ее слезы, он забеспокоился о ней. Как ни странно, рядом с Патриком Кейси почувствовала себя в безопасности. Ей было удивительно покойно на душе. Словно у нее появилось право быть ранимой и неидеальной.

– Я не знаю, отчего плакала и тогда.

– У вас всегда на все есть ответы?

«Да, всегда. Точнее, до того как…»

– Думаю, что нет. – Кейси улыбнулась милой мягкой улыбкой – прежде она никогда так не улыбалась и не изображала эту улыбку перед зеркалом. Да и заметь Кейси у себя на лице такое растерянное выражение, она бы пришла в ужас – так оно было не похоже на ее обычный уверенный вид. – Но мне бы хотелось знать ответ.

– Уверен, в свое время вы поймете. Плакать вовсе не так уж плохо.

– Нет? – с надеждой спросила Кейси. Она не знала этого! Целых двадцать семь лет дочь Керка Кэрола Инглиша была уверена, что плакать неприлично, слезы считала верным признаком слабости.

– Во всяком случае, для меня. Я полагал, что слезы – как дождь. Иногда они нужны, иногда – нет, временами они раздражают. – Патрик улыбнулся. – Это зависит от того, цветок вы или главнокомандующий.

Кейси усмехнулась. Недавно он не дал ей утонуть в соленом море, а теперь не давал захлебнуться в собственных слезах. Правда, говорил он с улыбкой и явно чуть поддразнивал ее, но слова его звучали серьезно.

– Итак, кто же вы, Кейси? Цветок? Командующий парадом?

Прежняя Кейси была командующим парадом. А новая? Хрупким цветком, который храбро тянется к солнцу?

– Не знаю, – прошептала она. «Но обязательно выясню это».

– Мне надо отвести коня в стойло до темноты, – проговорил Патрик, когда пастельно-розовое небо постепенно посерело.

– В стойло?

– В конюшню при саутгемптонском клубе, – пояснил он. – Хотите, провожу вас до коттеджа?

– О, благодарю вас.

Патрик провел ее по извилистой тропинке вниз с луга на берег. Очутившись на пляже, они замерли, взглянув на полуостров. Точнее, то, что они увидели, уже было маленьким островком, окруженным бурлящими волнами. Песок на острове был серым, а не белым – верный признак того, что его поцеловало море, однако уже не скажешь, был ли тот поцелуй нежным и ласковым или жадным и страстным.

– Спасибо вам еще раз за то, что спасли меня, – проговорила Кейси, когда они подошли к дорожке, ведущей в Сиклифф.

– С вами все будет в порядке, – улыбнулся Патрик.

– Мне жаль, что я плакала.

– Серьезно?

«Нет, потому что эти слезы были какими-то… очищающими, как и чувства, вызвавшие их. Но самым удивительным было то, что вас мои слезы не раздосадовали».

– Нет, – тихо промолвила Кейси.

– Я, пожалуй, пойду. Без лунного света трудно разглядеть тропинку в лесу. Спокойной ночи, Кейси.

– Доброй ночи, Патрик.

Она наблюдала за всадником, пока его силуэт не стал серой тенью, летящей в сумерках, а потом и вовсе растворился во тьме леса.

Кто же он такой? – спрашивала себя Кейси. Кто этот темноволосый незнакомец, знающий тайны Луны и моря и настолько мудрый, что, кажется, сумел разгадать причину ее слез. Поэт? Писатель? Или, может, он адвокат? Приехал сюда на лето подготовиться к слушанию очередного дела, но решил оторваться на время от работы и поездить верхом по снежно-белому песку пляжа?

Без сомнения, Патрик был из Саутгемптона. Он явно состоял членом саутгемптонского клуба и поддразнивал ее, называя пляж своим, хотя ему было отлично известно, что он принадлежит Эдмунду и Джеффри. Услышав впервые его голос, Кейси и подумала, что это Эдмунд или Джеффри, потому что голос был похож на их голоса, а сам он явно был таким же, как они, – богатым, удачливым и могущественным аристократом. Да, он такой же, как Эдмунд, Джеффри и как она сама.

Однако Кейси не сказала Патрику о себе этих не важных вещей. Вместо этого она сообщила ему вещи важные, позволила ему увидеть свои слезы; с ним она ощущала себя свободной, чувствовала, что она в безопасности…

Но теперь, когда серая тень Патрика растворилась во мраке, ее эмоции тоже постепенно угасли.

Патрик уходил… Он ушел и не вернется.

Она должна была сыграть обычную роль! Должна была вскружить ему голову, соблазнить его!

Ей не надо было показывать ему свою ранимость, смущение, свои слезы…

Глава 10

– Привет, Дайана!

– Чейз!..

Дайана не говорила с Чейзом больше пяти недель – с тех пор, как он ушел, чтобы принять решение. В течение двух недель после того, как бумаги на развод были подписаны, они общались через своих адвокатов. У каждого был собственный адвокат (причем ни один из них не работал в фирме «Спенсер и Куин»), хотя с делом о разводе с легкостью справился бы и один юрист. Расторжение брака Дайаны Шеферд и Чейза Эндрюса было делом простым, по сути, попросту разделом их огромного состояния.

Таким простым, и все шло так гладко, что им время от времени казалось, что все позади.

Все позади.

Ах как хотелось Дайане, чтобы и боль ее была уже в прошлом!

Она надеялась, что Чейз позвонит. Ей нужно было услышать его голос. Она хотела знать, есть ли в нем хоть капля горечи или гнева. Дайане было больно от того, что она потеряла любовь Чейза, но его гнев огорчил бы ее сильнее.

«Чейз мог бы выбрать более подходящее время для вручения вам бумаг на развод», – заметил Джеффри Лоуренс в тот вечер в ее кабинете. В голосе известного телеведущего не было насмешки, сказал он это ради констатации факта.

Интересно, Чейз намеренно выбрал именно этот день, когда она готовилась к самой ответственной операции в своей жизни? Может, этим он хотел подчеркнуть, что для нее карьера всегда была важнее их любви?

Но это было так не похоже на Чейза. Честно говоря, он никогда не пытался вставать у нее на пути. И, оказавшись в сложной жизненной ситуации, выйти из которой он мог единственным способом, Чейз не терял над собой контроля, ни в чем не упрекал ее. Решение уйти от Дайаны вызвало в нем лишь грусть, а вовсе не гнев. И диалог их адвокатов был вполне дружественным, без намека на обиды. Чейз хотел, чтобы за Дайаной остался их пентхаус, потому что он был всего в пяти минутах ходьбы от «Мемориал хоспитал». И не нужно ему было ее сердце, во всяком случае, пластиковое…

– Как поживаешь, Дайана?

– Я знавала и лучшие времена, Чейз. Я, знаешь ли, сейчас развожусь, а это ужасно больно.

– Знаю, – тихо согласился Чейз. – К тому же делу не помогает назойливое внимание дешевых журналистов с Манхэттена, правда?

– Да уж, но, по-моему, им удалось раскопать не так уж много, – заметила Дайана.

– Им нечего искать, Дайана, – отозвался Чейз.

«Я знаю», – подумала она. Рьяные поиски причины развода, желание найти возможных любовниц Чейза ни к чему не приведут. Чейз не изменял ей, как и она ему.

Или, может, она все-таки изменяла? Может, ее тайные воспоминания о прошлой любви разрушили их брак?

– Ты согласен, чтобы я осталась в пентхаусе, Чейз? Ты доволен своим жильем?

– Разумеется. Я не возражаю против того, чтобы в пентхаусе жила ты, ведь это тебе удобно.

– Спасибо.

– Дайана, я был в Париже, когда тебе принесли документы. Перед отъездом я встречался с адвокатом, и он сказал мне, что отошлет тебе бумаги, как только они будут готовы. Об операции советскому послу я не знал до своего возвращения.

– Я так и предполагала.

– Мне очень жаль.

– Все в порядке. Это должно было когда-нибудь случиться. Думаю, тебе тоже досталось от прессы.

– Это верно, но на меня не набрасывались во время прямого эфира.

– Что поделаешь, – вздохнула Дайана. – Но теперь все позади. Я рада, что бумаги мне случайно вручили именно в тот день.

– Даю честное слово, что так оно и было. – Помолчав, Чейз тихо проговорил: – Дайана, мне надо тебя увидеть. Я должен кое-что отдать тебе.

– Я тоже должна кое-что передать тебе, Чейз.

– Сегодня вечером ты сможешь? Скажем, через час?

– О’кей, через час.

Ну почему надо расстаться с мужчиной, который предназначен быть ее мужем? Существуют ли для прощания какие-то особые правила, туалеты?

Чейз любил Дайану во всех ее туалетах – и без них тоже. Ему нравились коллекционные платья, которые она надевала в апреле на парижский бал. Яркие веселые платья, что просвечивали сквозь ее белый докторский халат, шерстяные юбки и кашемировые свитера, в которых она щеголяла в Мейне, ее шелковое белье, которое он с такой легкостью снимал с нее. Чейз знал и любил ее в шелке и в хлопке, в атласе и в твиде, в кружевах и льне, но больше всего она нравилась ему в постели.

Дайана решила выглядеть привлекательной – насколько это было возможно после нескольких недель усталости и печали. Она выбрала синее шелковое платье – одно из любимых Чейза, перевязала темно-русые кудри бархатной голубой лентой и поставила в морозильник бутылочку «Дом Периньон». Выйдя на балкон в ожидании Чейза, Дайана смотрела на море огней Манхэттена и думала о том, что их браку конец.

А ведь он должен был длиться вечно. Именно на это они с Чейзом рассчитывали. Они были так уверены в своей любви, в том, что их сердца бьются и будут биться в гармонии. Чейзу нравилось, что Дайана была таким замечательным хирургом, преданным своему делу. Он гордился и ею, и ее блистательной карьерой. А Дайана восхищалась великолепными зданиями, построенными Чейзом, и тоже гордилась его профессионализмом и стремлением к красоте. Каждый из них понимал стремление другого сделать карьеру.

«Им нечего искать», – сказал Чейз. Дайана знала, что это правда. Чейзу не нужна другая женщина. А Дайане не нужен никто, кроме Чейза. Чейз был единственным мужчиной, рядом с которым она забывала о Сэме.

Сэм… В течение десяти лет после того, как Сэм ушел от нее, Дайана пыталась завести роман, но воспоминания о Сэме мешали ей. В моменты, когда одиночество слишком уж донимало ее, Дайана превращалась в настоящую богиню охоты, которая неустанно искала себе новую любовь, надеясь спрятаться за ней от воспоминаний о любви потерянной. Многие мужчины хотели Дайану и любили ее. Но она не могла отвечать на их любовь, потому что Сэм все не оставлял ее – его сумеречная тень, длинная и темная, заслоняла собой солнце и не давала Дайане наслаждаться новой любовью. Временами она в отчаянии думала, что горькие воспоминания о нем никогда не оставят ее.

Так продолжалось до того дня, когда пять лет назад в ее жизни, в ее сердце и в ее постели появился Чейз Эндрюс. Когда они занимались любовью, нежные губы и ласковые руки Чейза заставляли ее забыть обо всем на свете. Воспоминания и боль уходили далеко, и она с радостью подчинялась ему.

Чейз хотел Дайану, одну Дайану, всегда только Дайану. И она хотела его, мужчину, который сумел вновь пробудить в ней страсть, заставил смеяться. Им хотелось постоянно быть вместе, и они радостно строили планы на будущее.

Однако потом планы Чейза изменились.

Еще перед свадьбой они решили, что детей у них не будет. Детьми Чейза, его бессмертием станут его здания, а у Дайаны была ее карьера, ее «сердца». Они говорили о детях, точнее, о том, что у них не будет детей, поэтому Дайана и была уверена, что решение Чейза окончательное. Она бы ни за что не вышла за него, если бы сомневалась в этом, потому что знала – детей у нее не будет… Не будет еще одного ребенка.

Как только Чейз заикнулся о ребенке, все горестные воспоминания о Сэме и Дженни с новой силой нахлынули на нее, как это бывало в те времена, когда она пыталась найти себе новую любовь.

Дайана никогда не говорила Чейзу ни о Сэме, ни о Дженни – драгоценном даре любви Сэма, ее ненаглядной доченьке, которая умерла. Чейз с Дайаной не рассказывали друг другу о своем прошлом, поэтому Дайана и не заговаривала о Дженни. Она попросту не хотела печалить его, ведь у них-то, думала Дайана, не будет детей.

Но полгода назад Чейз передумал, и они оказались по обе стороны пропасти, которая становилась все больше, темнее и глубже, разрушая их бесценную любовь.

Дайана едва не рассказала ему о Дженни. Но ведь несправедливо просить Чейза отказаться от мысли о детях только из-за ее давней трагедии? Разумеется, это так, и Дайана даже знала, как поведет себя Чейз. Он перестанет давить на нее, но мыслей своих не оставит. И возможно, через некоторое время он вновь заговорит с ней о ребенке.

«У тебя была прекрасная дочка, – ласково сказал бы он, – но девочка умерла. Но если ты родишь другого ребенка, разве из-за этого твоя любовь к Дженни станет меньше, разве ты предашь ее память?»

И тогда перед Дайаной встанет еще одна правда. Она любила Чейза Эндрюса настолько, чтобы провести с ним всю жизнь. Но не настолько, чтобы родить от него ребенка. Она больше не позволит себе любить мужчину так же сильно, как любила Сэма.

Поэтому Дайана сказала: «Нет, Чейз, никаких детей». И ему пришлось думать, что причиной всему – ее карьера. Они разговаривали спокойно, не ругались. Чейзу оставалось лишь принять решение. Что предпочесть – жизнь с Дайаной без детей или жизнь без Дайаны, но в будущем – новая любовь и дети?

И Чейз принял решение – такое же, как пятнадцать лет назад принял Сэм: «Я могу жить без тебя, Дайана. И буду жить без тебя».

Чейз тоже приоделся, чтобы выглядеть получше. Он надел темно-серый костюм, один из ее любимых, который так подходил к цвету его глаз.

– Привет! – В это короткое словечко Чейз вложил все свои эмоции – радость потому, что видит ее… грусть, вызванную причиной их встречи и неминуемым расставанием… неуверенность – потому что он не был до конца уверен в том, что поступает правильно… желание – она была так хороша, и он все еще любил ее.

– Привет! – откликнулась Дайана. И ее приветствие содержало те же чувства. – Входи. Хочешь шампанского?

– Конечно.

Они чокнулись тонкими хрустальными бокалами. Это был молчаливый тост за все – за мирное расставание и за возможное счастье когда-нибудь в будущем.

– Я отправляю тебя в трехнедельное путешествие по Европе, – заявил Чейз, вынимая из кармана пиджака конверт и вручая его Дайане. – С восьмого сентября. Заранее дарю это тебе, чтоб ты смогла выкроить для путешествия время.

– Да, но, Чейз…

– Ты должна поехать, Дайана. За все уже заплачено.

– Ты отправляешь меня в первоклассное путешествие?

– Все будет по первому классу, – пообещал Чейз.

Дайана улыбнулась. Чейз так хорошо знал ее! Ему было известно, что она никогда бы не позволила себе дорогой отдых, хотя денег у нее хватало с лихвой. Учитывая это, он и организовал все так, чтобы она смогла уехать, подумать обо всем и излечиться, насколько возможно, от печали. А что может быть лучше, чем Европа осенью? В сентябре она будет уже не такой расстроенной, ведь правда?

Да уж, Дайана по опыту знала, что время лечит. Точнее, даже не лечит, а помогает впасть в спасительное оцепенение.

Пожалуй, к сентябрю она и впрямь впадет в некоторое оцепенение, достаточное для того, чтобы спокойно произнести вслух слова, которые то и дело всплывали у нее в голове: «Ты проиграла. Любимому мужчине одной тебя недостаточно. Опять…»

Эти слова требовали осмысления. В сентябре в Лондоне, Париже и в других замечательных местах она будет то и дело думать о них, искать ответы на многочисленные вопросы.

– Спасибо.

– Да не за что.

Чейз преподнес ей подарок, а она должна была вернуть ему другой его дар, полученный в самом начале их любви.

– Я подумала, что ты захочешь взять это назад, – проговорила она, вынимая из кармашка платья золотое кольцо с четырехкаратным бриллиантом.

– Это не обязательно, Дайана.

– Но так лучше, тебе не кажется? Лучше, если ты заберешь его.

Дайана протягивала ему драгоценное кольцо, долгое время принадлежавшее его семье. Подумав, Чейз медленно взял украшение. А забирая кольцо, он удержал в своих руках дрожащие пальцы, которые обычно бывали такими уверенными, привлек к себе Дайану и стал нежно целовать ее.

Почувствовав, что ее, как обычно, охватило желание, Дайана с удивлением подумала о том, что, возможно, они будут сейчас заниматься любовью. Их разум уже принял мысль о разводе, их сердца учились жить без любви друг к другу, так неужели их телам нужно было это последнее прощание? Неужели им нужно слиться воедино в последний раз, чтобы окончательно понять, что все кончено?

Поцелуй становился все горячее, но Дайана не могла раствориться в нем. Не станет ли это слишком тяжелой пыткой? Если они займутся сейчас любовью, не положит ли это конец их добрым отношениям?

Отпрянув от Чейза, Дайана заглянула ему в глаза. Они были полны желания и потаенной грусти. Чейз прощался с ней и…

– Я не могу сделать это, Чейз.

Он осторожно взял ее лицо в ладони и улыбнулся. В его глазах затаилась грусть.

– Знаю. – И через мгновение Чейз тихо добавил: – Дайана, мне так жаль.

– Знаю.

А потом Чейз ушел навсегда. Дайана вышла на балкон и, застыв, невидящим взором смотрела на огни Манхэттена. Слезы заливали ее лицо…

Четвертого июня исполнилось десять дней с того вечера, как Патрик спас Кейси и исчез в темноте ночи.

«Он вернется, – вновь и вновь повторяла себе Кейси. – Но почему?»

После ухода Патрика Кейси посмотрела на себя в зеркало. Лицо ее все еще было в слезах, волосы взъерошены ветром, одежда помята, а в глазах застыло непривычно невинное выражение. Она была похожа на бродяжку, правда, в чем-то привлекательную.

Впрочем, если в ней и оставалась сексуальная притягательность, то вряд ли это вызвало у него какие-то эмоции. Не исключено, что сначала Патрик обратил внимание на ее точеную фигурку, но потом он и думать забыл о ней, отвлеченный неуверенными словами женщины, робкой улыбкой и слезами.

А это, судя по всему, уже не интересовало Патрика Джеймса.

Но Кейси не так-то просто расставалась со своим новым «я». Разумеется, она работала, каждый день делала зарядку, почти ничего не ела. И все же она каждое утро бегала по берегу, играла с волнами и прощалась с солнцем, скрывающимся за скалами. Кейси махала ему на прощание рукой, остановившись у подножия скал, но ни разу не поднялась по тропинке, ведущей на цветущий луг. Этот луг принадлежал Патрику. Он вполне мог быть там, проехав на луг другой тропой и не желая встречаться с ней, и она нарушила бы его уединение. А ведь она и так лишила Патрика его пляжа!

Но Кейси не только думала о Патрике Джеймсе. Она не получала ответов на свои вопросы. Где-то в глубине души начали зреть чувства, от которых она не могла, да и не хотела, избавиться, чувства, дарившие ей радость и счастье.

Вечером четвертого числа Кейси работала, когда Патрик постучал в дверь коттеджа.

– Патрик!

– Привет, Кейси! Как поживаете?

Она могла ничего не отвечать ему, потому что счастливая улыбка сама сказала все Патрику. Однако ему нужно было произносить какие-то слова, чтобы снова привыкнуть к ней. Все эти дни он думал о ней, но заставлял себя забыть Кейси, потому что она была такой милой и недосягаемой, а он не мог предложить ей ничего, кроме отчаянного желания быть вместе.

Да, он все время думал о Кейси и даже стал делать карандашные наброски, пытаясь запечатлеть невинное выражение ее лица, когда она впервые обернулась к нему. Патрик был талантливым художником. Он с легкостью воспроизводил увиденное, но, встретив ее, понял, что на этот раз талант изменил ему. Живая Кейси была еще красивее, еще милее, чем тот образ, который сложился в его воображении.

– Замечательно, Патрик.

– Я подумал, что, возможно, вы захотите посмотреть со мной на фейерверки?

– Разумеется. В клубе?

– Нет. На том же лугу.

– Мне очень хочется.

Они спустились по извилистой дорожке от коттеджа к пляжу, и Патрик вытащил из-под какого-то бревна сложенное одеяло.

– Вы сегодня без коня?

– Закат будет в первом акте, – улыбнулся Патрик. – Но я подумал, что вы, возможно, захотите посмотреть все шоу целиком.

– Да, конечно, – кивнула Кейси.

Они наблюдали за захватывающими дух природными фейерверками – заходящим солнцем, внезапно вспыхивающими на небе звездами, почти полной луной. А еще они слушали симфонию летней ночи – стрекотание кузнечиков, пение ночных птиц, нежный шелест кленовых листьев, которые будоражил легкий ветерок.

– Какое огромное пространство, – задумчиво прошептала Кейси, задрав голову и глядя в черную бездну ночного неба, мерцавшего мириадами звезд. – Когда я смотрю на небо, то кажусь себе такой маленькой, такой… незначительной. – «И мои слова кажутся мне незначительными».

– Да что ты? – незаметно для себя переходя на ты, удивился Патрик. – А я, напротив, считаю себя очень маленькой, но важной частичкой огромного целого.

– Ох, Патрик! Откуда в тебе эта мудрость?

– Вовсе я не мудрый, Кейси.

– Но кажется, ты знаешь, что важно, а что – нет.

– Серьезно?

– Да. – Робко улыбнувшись, Кейси тихо спросила: – А что для тебя самое важное на свете?

– Моя свобода, – без раздумий ответил Патрик.

«Свобода, – подумала Кейси. – Да, Патрик, ты мудр».

– Свобода…

– Свобода наблюдать за красотой неба и моря, скакать по белому песчаному пляжу и…

Патрик резко замолчал, потому что его разум, а может, и сердце напомнили ему о свободе, недостатка в которой он прежде не испытывал. У него были свои преимущества, о которых он просто не задумывался. Зато теперь Патрик осознал, как важна для него свобода – важнее всего на свете.

– И?..

Патрик не ответил. Он только заглянул в ее голубые глаза и ласково улыбнулся. «И свобода любить», – подумал он про себя.

Была уже полночь, они стояли у дверей коттеджа. Патрик поцеловал ее на прощание. Перед тем как сделать это, он, нахмурившись, чуть заколебался, словно не был уверен в том, что поступает правильно, хотя Кейси увидела в его глазах желание. Поцелуй был дружеским – он едва прикоснулся губами к ее губам, но сразу же его руки сами собой поднялись вверх, а пальцы стали ласкать шелковистые рыжие пряди.

«Не стоит так осторожничать со мной, – мелькнуло в голове у Кейси. – У меня большой опыт».

Но даже богатый опыт не помог ей подготовиться к тому блаженному трепету, который охватил ее тело при его прикосновении. По сути, опыт лишь научил ее быть осторожной. Кейси удавалось великолепно разыгрывать сцены обольщения и получать в награду сердца и страсти красивых и сильных мужчин. Богатые и знаменитые мужчины хотели Кейси, и она хотела их – до тех пор, пока они не притрагивались к ней. Кейси не испытывала удовольствия, когда они целовали ее, и, похоже, вообще теряла чувственность, когда они занимались с ней любовью. Это раздражало их, сердило ее, потому что они ждали от нее благодарности, когда их опытные руки делали все для того, чтобы она стонала от страсти. А Кейси ждала чего-то еще, ведь должно быть что-то большее? Даже по их глазам она видела, что они испытывали радость и удовлетворение, а она… у нее оставалось лишь ощущение собственной неполноценности и, что еще страшнее, боязнь того, что она холодна как лед.

Но с Патриком Кейси не чувствовала себя куском льда.

Он поцеловал ее, а потом она – его, и ей захотелось большего. Кейси жаждала выполнять молчаливые приказания его серо-зеленых глаз. Однако Патрик смотрел на нее, и в его глазах она прочла не только желание, но и… тревогу.

«Патрик, я же не девственница», – подумала Кейси.

«Что, черт возьми, я делаю? – спрашивал себя Патрик. – Она так красива, и я так хочу ее, но какое право я имею любить ее? Что я могу ей обещать? Какие клятвы дать? Никаких, кроме разве той, что всю жизнь буду вынужден прятаться».

– Патрик! – В голосе Кейси звучал страх, словно она опасалась того, что Патрик хочет ее.

Заметив, в каком она состоянии, Патрик вдруг понял, что не может сказать Кейси «до свидания».

– Можно я еще раз приду к тебе, Кейси?

– Да.

– Завтра я буду работать допоздна, так что давай увидимся послезавтра. Около девяти, хорошо?

– Отлично. А что у тебя за работа?

– Я даю уроки верховой езды в клубе.

– А-а, понятно.

Однако Кейси ничего не было понятно, и после ухода Патрика она еще долго не спала, размышляя о том, что он имеет в виду. Он говорил, что не играет в игры, но вот же она, очевидная игра! Может, конечно, этим летом Патрик и решил развлечь себя уроками верховой езды, но обычно летом он наверняка ходит под парусами на яхте вокруг Кейп-Кода. Или загорает под жарким солнышком Сен-Тропеза. Или объезжает свою манхэттенскую империю.

Кейси пыталась найти в его словах особый смысл, и, когда ей это удалось, на ее лице появилась довольная улыбка, а сердце забилось быстрее. Они с Патриком были так похожи. Оба были удачливыми богачами, принадлежавшими к верхушке общества, но этим летом каждый из них решил сбросить с себя груз богатства и успеха и хоть немного побыть… просто свободным.

Этим летом Патрик был инструктором по верховой езде, а Кейси Инглиш – простой работягой, и они делились друг с другом самой важной правдой, рассказав, кем были на самом деле, и даже не заикнулись о своих успехах.

Этим летом Патрик и Кейси разделили друг с другом правду сердец, огонь поцелуев и…

Тело Кейси содрогнулось, когда она вспомнила поцелуй Патрика и его многообещающий взгляд. Похоже, что, когда он вернется к ней через два дня, дело не кончится одним поцелуем. Кейси дрожала от страха и желания.

Она очень хотела этого. И боялась, что разочарует их обоих.

Кейси заказала шампанское в магазине «Кантри». Доставка стоила почти столько же, сколько сама бутылка, потому что Кейси предупредила, что заказ срочный. Между тем ей всего-то и была нужна бутылка самого недорогого шампанского. Ведь, в конце концов, Кейси была обычной работягой. Самое недорогое шампанское на складе саутгемптонского магазинчика стоило всего двадцать долларов. Пыльная бутылка «Мамма» была задвинута на полке где-то между бутылками «Крага» и «Дом Периньон».

Кейси еще ни разу не угощала Патрика шампанским. Зато на этот раз она дрожа предложила ему саму себя, и он с радостью принял этот дар.

«Ох, Патрик, ты снова спасаешь меня, не правда ли?» – подумала Кейси, когда от прикосновения его губ по ее телу побежали сладкие мурашки. А вдруг ее нельзя спасти, что тогда? Что, если ее желание исчезнет, и она вновь почувствует себя холодной? Правда, огонь желания все сильнее и сильнее распалял ее тело, а если он вдруг погаснет?

– Патрик, быстрее, – хрипло прошептала она.

– Кейси, что такое? – Подняв голову, Патрик увидел в ее глазах желание и страх. Он догадался о причинах ее неуверенности. – Нам не надо торопиться, Кейси.

– Нет, надо.

– Нет, не надо, – упрямо возразил он.

– Не надо?

– Нет.

Ласково и нежно Патрик доказал Кейси, что ее желание не исчезнет так же быстро, как появилось. Огонь их любви не был случайным, не запылал лишь от прикосновений его опытных рук. Нет, этот огонь был настоящим, он шел из их сердец, и это было настоящим чудом.

Поэтому дивные ощущения не исчезали. Ее желание становилось все более острым, Кейси жаждала более смелых ласк, и Патрик исполнял просьбы ее жадного тела, осыпая страстными поцелуями ее губы, шею, грудь. Он осмелился дотронуться губами даже до того места, к которому она никому никогда прежде не позволяла прикасаться. Однако на этот раз она испытала лишь блаженство.

Итак, Кейси не была холодной женщиной, и волшебные ощущения не исчезали, но, когда они охватили все ее тело, она вновь испугалась.

– Ох, Кейси, – нежно прошептал Патрик, заглядывая ей в глаза. Он чувствовал, что она была девственницей – не в сексе, а в любви, поэтому старался быть как можно более осторожным. Но она все равно чего-то опасалась. – Не бойся.

– Патрик, я…

– Все хорошо, детка. Тебе понравится. Я буду с тобой, Кейси.

И он был с ней, крепко прижимая ее к себе, любя, заглядывал ей в глаза, и от этого она чувствовала себя такой счастливой…

Настолько счастливой, что без стыда позволила скрывавшемуся в ней фейерверку вспыхнуть тысячами огней…

И это счастье даровало ей ощущение свободы.

* * *

– Где твои глаза? – тихо спросил Патрик, когда их дыхание унялось, а бешеное биение сердец успокоилось.

Кейси, свернувшись клубочком, лежала рядом с ним; ее рыжеволосая головка покоилась на его груди. И вдруг Патрик ощутил, что она дрожит, а из ее глаз льются горячие слезы.

– Кейси!

Она приподняла голову, и Патрик осторожно убрал огненно-рыжий каскад волос с ее лица, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Привет!

– Привет! – Кейси улыбнулась – смело и робко.

– Я уже сказал тебе, что принял решение? Ты – цветок.

– Все-таки не главнокомандующий?

– Нет, не главнокомандующий.

Патрик осторожно губами осушил слезы радости, катившиеся из ее глаз цвета незабудок. В их лазурной глубине он увидел сначала радость, потом некоторое замешательство, словно она засомневалась в том, что все, что было между ними, повторится еще когда-нибудь.

А потом он снова и снова доказывал ей, что их любовь и их волшебная близость будут… всегда…

– Что там? – спросил Патрик, приподнимая собранный Кейси рюкзак.

Рюкзак оказался тяжелее обычного – несомненно, в нем было что-то еще, кроме свитеров и одеял, которые они обычно брали с собой на ночной луг. Последний месяц они почти каждую ночь проводили вместе – на лугу, если Патрик был вечером свободен, или в ее коттедже, если ему приходилось работать допоздна.

– Шампанское, – ответила Кейси.

– О!

Кейси уже изучила молчание Патрика – оно каждый раз было иным: когда наступала короткая пауза в их спокойных беседах, когда они отдыхали после бурной страсти, когда, затаив дыхание, наблюдали, как солнце скатывается в объятия зеленых крон деревьев, а на небе зажигаются таинственные звезды. Кейси уже изучила это молчание Патрика, но ей не была известна причина его молчания, когда они шли по берегу в сторону их луга. Она лишь поняла, что это молчание тревожное. К тому же в его глазах промелькнуло беспокойство, когда она сообщила ему о шампанском.

– Тебе нравится этот сорт? – спросила она, когда, устроившись на лугу, вытащила из рюкзака бутылку.

– Конечно. Я еще ни разу не пробовал шампанского.

– Господи! Я должна была спросить тебя! Надо было купить бурбона или скотча.

За месяц, проведенный вместе, Кейси ни разу не предлагала Патрику ничего, кроме себя, – ни еды, ни питья, ни даже кофе, когда он по утрам уходил от нее. А этой ночью, повинуясь внезапному порыву, она положила с собой бутылку шампанского, купленного накануне их первой ночи любви.

– Я ни разу в жизни не пробовал алкоголя, – сообщил Патрик.

– Ни разу? – оторопела Кейси.

Она удивилась и немного встревожилась, увидев боль в его серо-зеленых глазах и беспокойство на красивом лице. Несомненно, была причина, по которой Патрик ни разу не пробовал алкоголя, и это как-то тревожило его, но если бы она, Кейси, могла помочь ему… Помолчав, молодая женщина спросила:

– Но почему, Патрик?

Размышляя над ответом, Патрик в который уже раз спросил себя, быть может, стоит рассказать ей все о себе… о преступлении, в котором его обвинили, но которого он не совершал и потому вынужден всю жизнь скрываться. Да, он должен был рассказать ей все, но, как только он это сделает, их любви придет конец. Правда, он решил сказать ей правду накануне ее отъезда в город. В случае если Кейси не решится разделить с ним жизнь, у нее будет возможность, извинившись, спокойно уехать, сославшись на обилие накопившихся дел.

Однако Кейси именно сейчас задала свой вопрос, отчего он не пробовал спиртного, и Патрик подумал, что стоит выложить ей правду немедленно.

– Знаешь, Кейси, в моей жизни не было еще такого спокойного мгновения, когда я бы чувствовал себя в безопасности и мог попробовать алкоголь.

«Но почему?» – Кейси хотелось еще раз задать тот же вопрос, но она собралась помочь ему, а не вмешиваться в его жизнь.

Кейси ждала, не сводя с него сияющих глаз. Когда серо-зеленые глаза Патрика встретились с ее ласковым взором, мыслями он вернулся из прошлого в настоящее. Кейси поняла, что он непременно расскажет ей что-то, но только не сегодня.

– А сейчас, Патрик? Сейчас ты чувствуешь себя в безопасности? – спросила она, а сердце ее молило: «Прошу тебя, чувствуй себя спокойно со мной! Ведь мне же так хорошо, когда ты рядом!»

– Да уж, – улыбнулся Патрик. – Ну ладно, давай попробуем это.

Опытными руками открывая бутылку, Патрик поймал на себе изумленный взгляд Кейси. Она встревожилась, опасаясь, что он солгал ей.

– Я же подрабатываю барменом, – быстро объяснил он, тут же подумав об их будущем. «Ох, Кейси, отчего это у тебя бывает такой испуганный взор, когда я говорю о себе?»

– И ты никогда не пробовал напитков, которые готовишь?

– Нет. Хотя мне всегда было интересно, каково шампанское на вкус.

Шампанское Патрику понравилось. Он попивал его из бокала, припасенного Кейси, и с восторгом наблюдал за искрящимися пузырьками. Однако больше всего ему понравился сводящий с ума поцелуй Кейси, которым она наградила его после очередного глотка.

Попробовав шампанского и ощутив на себе его эффект, Патрик понял, что был прав, избегая спиртного. Даже в этом идиллическом месте рядом с любимой женщиной он почувствовал, что вино лишило его обычной осторожности, сделав смелым и раскованным. Да, рядом с Кейси это было замечательно. Но тогда, в детстве, которое он провел в трущобах, где даже дети были вооружены, такое состояние могло привести к печальным последствиям: его просто могли убить. Да, алкоголь смертелен, во-первых, потому, что разрушает сердце, разум и лишает человека последней надежды, а во-вторых, потому, что человек в состоянии опьянения становится беспечным. В мире его детства, в том мире войны, это было непростительно.

Шампанское не повлияло на их любовь – их страсть была свободной и необузданной, но оно развязало Патрику язык, заставив произнести слова, которые давно сложились в его голове.

В ту ночь он сказал Кейси одну правду, несмотря на то что признаться в ней он задумал только после того, как расскажет ей все о себе.

– Я люблю тебя, Кейси, люблю.

– Ох, Патрик, я тоже люблю тебя…

– Когда ты возвращаешься в город? – спросил Патрик на следующее утро.

– Мои вещи прибудут из Калифорнии в последнюю неделю августа, и мне придется уехать, чтобы устроиться в новом доме.

«Распаковать мои коллекционные туалеты, забрать из банковского сейфа драгоценности, убедиться в том, что мой «мерседес» прибыл без царапин, и держать речь перед коллегией адвокатов». Она не думала о том, стоит ли рассказывать Патрику о себе эти не важные вещи, потому что была уверена – он поведает ей что-то в этом же роде. Поэтому Кейси не спешила. Они, разумеется, будут вместе, вернувшись к своей богатой и удачливой жизни, но ей еще не хотелось заканчивать это божественное лето любви.

– Я начну работать только после Дня труда, так что в пятницу я вернусь сюда на уик-энд. Знаешь ли, будет один вечер, который я должна посетить. – «Устроенный в мою честь», – добавила она мысленно. Заглянув в серо-зеленые глаза, Кейси тихо спросила: – А ты бы смог пойти со мной на этот вечер, Патрик?

– В пятницу?

– Да.

– Боюсь, что нет.

– Ты уверен?

– Да. Мне очень жаль, но я должен буду работать допоздна. Но почему бы нам не придумать что-нибудь в ночь на субботу?

– Я буду свободна.

– Отлично. Тогда устроим обед.

– Пикник на лугу с шампанским?

– Все, что захочешь, – улыбнулся Патрик.

Глава 11

Саутгемптон, Лонг-Айленд Август 1989 года

– Промокла? – с улыбкой спросил Джеффри, когда Джулия появилась в дверях библиотеки.

Этот день, последнее воскресенье августа, с утра был жарким и влажным, но к полудню появились свинцовые тучи, и потоки дождя обрушились на землю. Мерри была в гостях, Джулия с Джеффри договорились поработать до обеда: он – в библиотеке, а она – в своем розовом саду.

– Надо же, дождь пошел. А я-то собиралась сходить в магазин. Хочешь чего-нибудь особенного?

– Тебя.

– На обед? – улыбнулась Джулия.

– Ответ тот же.

– Ты можешь заполучить меня после обеда.

– Обещаешь?

– Конечно.

– Хорошо. Тогда на обед я приготовлю что-нибудь такое, что мы съедим очень быстро.

– Папа, пожалуйста, позови мамочку к телефону.

– Она ушла в магазин, Мерри.

– А когда вернется?

По дрожащему голоску девочки Джеффри догадался, что Мерри – на грани истерики. Джулия еще не скоро будет дома.

– Что случилось, детка? – ласково спросил он.

– Мне надо поскорее домой, – пролепетала Мерри. – Ты сможешь попросить маму, чтобы она сразу приехала за мной?

– Да, конечно, но она только что ушла.

– А если мне позвонить тете Пейдж или дяде Эдмунду?

– Но почему бы мне не приехать за тобой, Мерри?

– Ох! О’кей.

– Я буду у тебя через… – прикинув, сколько миль от Бельведера до поместья Монтгомери, Джеффри быстро подсчитал, – шесть минут. О’кей?

– О’кей.

* * *

Если бы за Мерри приехала Джулия, Даниэла Монтгомери и не подумала бы провожать Мерри до машины, а уж тем более – извиняться. Мерри оказалась слишком чувствительной, вот и все. Но за ней приехала не Джулия, а Джеффри.

– Джеффри, примите ради Бога мои извинения. Мне надо было договориться с Джулией, но, разумеется, мы не ждали дождя. Я думала, мы весь день проведем в бассейне. Да уже все девятилетние дети его видели! – невпопад добавила она.

Джеффри рассеянно кивнул Даниэле, но его беспокоила Мерри. Из ее темно-карих глаз ручьем лились слезы, и она казалась такой маленькой, такой беспомощной и напуганной. Но в то же время девочка силилась казаться смелой.

Шесть минут пути в Бельведер они молчали. Джеффри то и дело ласково посматривал на девчушку, но она не говорила ни слова, стараясь сдержать слезы. К тому же она явно его стеснялась.

Но почему? Она мало знала его. Подъезжая к поместью Монтгомери, Джеффри подумал, что говорил с ней по телефону впервые. А теперь, осторожно ведя машину по скользкой от дождя дороге, он был поражен еще одним: они ни разу не оставались вдвоем.

Как только машина подъехала к Бельведеру, Мерри бросилась в дом в поисках Джулии. Джеффри слышал, как девочка зовет ее:

– Мамочка! Ты здесь?

– Мерри! – ласково позвал Джеффри, увидев, что она – такая маленькая – стоит посреди огромной комнаты и уже не в силах сдерживать слезы.

Услышав его голос, Мерри подняла голову. Когда Джеффри увидел ее личико, у него перехватило дыхание. Мерри казалась потерянной и хрупкой, она была похожа на Джулию, когда та призналась ему, что ей только шестнадцать лет. И точно так же, как десять лет назад, Джеффри захотелось избавить ее от страха, сделать что-то, чтобы она вновь почувствовала себя счастливой.

– Скажи мне, что случилось, детка. – Джеффри опустился перед девчушкой на колени.

– Мы смотрели кино… Потому что пошел дождь, а кино оказалось таким грустным…

– Что за фильм? – спросил Джеффри.

– Он назывался «Старый крикун».

«Старый крикун»… В один из тех редких моментов, когда Виктория вспоминала о том, что она мать и у нее есть сын, она водила девятилетнего Джеффри на «Старого крикуна». Виктория слышала, что все дети смотрели этот фильм и что он всем понравился. Но фильм оказался таким грустным! Джеффри никому не сказал об этом, даже своим бабушке и дедушке, и плакал лишь украдкой. И вдруг сейчас давно забытая печаль всколыхнулась в его сердце.

Если бы Джеффри – как отец Мерри – узнал, что детям будут показывать «Старого крикуна», он бы обязательно сказал «нет». Несомненно, что так же поступила бы и Джулия. Его жена жизнь положила на то, чтобы окружить Мерри лаской и любовью и как можно дольше оберегать от грустных сторон жизни.

– А знаешь, Мерри, когда мне было столько же лет, сколько и тебе, – тихо заговорил Джеффри, глядя в огромные карие глаза, – я тоже смотрел «Старого крикуна». И мне тоже стало так грустно.

– Правда? – с надеждой спросила девочка.

– Да, – кивнул Джеффри.

– Ну почему он должен был умереть, папа? – Ее сердечко разрывалось от тоски в точности так же, как и двадцать семь лет назад разрывалось сердце маленького Джеффри. Голос Мерри дрожал, из глаз капали слезы.

– Не знаю, отчего он должен был умереть, детка, – пожал плечами Джеффри. – В жизни иногда случаются грустные вещи.

Мерри задумчиво кивнула. А потом, заглянув ему в глаза, смело спросила:

– Новости ведь могут быть очень грустными, правда? И тогда тебе приходится рассказывать людям об этих печальных вещах. Ты плачешь когда-нибудь от жалости?

– Иногда, – признался Джеффри. – Мерри, а откуда тебе известно про новости?

– Потому что мы с мамой каждый вечер их смотрим.

Покачав головой, Джеффри словно воочию увидел картинки новостей, которые Мерри не стоило бы смотреть. Сначала он вспомнил ужасные кадры кровавой резни в римском аэропорту, когда была убита дочь журналиста. Это произошло три с половиной года назад, но Джеффри знал, что никогда не забудет этого страшного события. Впрочем, и в последние месяцы дела обстояли не лучше. Джеффри припомнились зверские преступления против детей, вовлеченных в зловещие ритуалы в Матаморосе, катастрофа на футбольном матче в Шеффилде. Вызывающие дрожь съемки отца, убившего своих дочерей в Калифорнии, расстрел демонстрации китайских студентов, выступивших за демократию на площади Тяньаньмынь.

За несколько секунд Джеффри припомнил репортажи пяти трагических случаев, которых Мерри видеть не следовало. Ему не верилось, что Джулия могла позволить ей это.

– Так ты смотришь новости с мамой?

– Мы смотрим на тебя, – откликнулась Мерри. – Мама всегда смотрит новости первой и записывает те кадры, которые и я могу посмотреть. Раньше, когда я была маленькой, мама разрешала мне смотреть почти все, но теперь, когда я многое понимаю, мне можно смотреть только некоторые куски. – Мерри, не смущаясь, выложила это парадоксальное умозаключение. Без сомнения, они обсуждали это с Джулией. – Но я могу смотреть все твои специальные репортажи, когда они касаются политики или экономики.

Джеффри улыбнулся, но в голове его вертелись тысячи вопросов.

Так, стало быть, Мерри смотрит телевизор, чтобы увидеть его? Собственного отца? Джулия хотела, чтобы они наконец стали настоящей семьей, но неужели эта милая маленькая девочка тоже чего-то ждала от него? Неужели ей была нужна его любовь?

А ему-то казалось, что Мерри не нуждается в нем. Ему было известно, что ее жизнь до краев наполнена материнской любовью, Мерри почти как родную любили Пейдж и Эдмунд. Этим летом Джеффри несколько раз бывал на пикниках, нередко устраиваемых в Сомерсете, и имел возможность убедиться, какими прочными узами любви и дружбы связаны Джулия, Мерри, Аманда, Пейдж и Эдмунд. Сам Джеффри стоял немного в стороне от их тесного круга. Так было всегда. И теперь, когда он пытался войти в этот круг, потому что обещал Джулии создать настоящую семью, Джеффри чувствовал себя неуклюжим и неуверенным. Его, разумеется, тепло встречали. Но ему была неведома история любви и радостного смеха, связывающая всех их. Он был аутсайдером в этой команде… потому что редко бывал на пикниках, устраиваемых отцами и их дочерьми.

Однако этим летом, глядя на девочку с огромными карими глазами, которая так весело смеялась в компании Эдмунда и так явно робела в его присутствии, Джеффри пожалел о том, что избегал ее общества.

– Мерри!

– Мамочка! – Глаза девочки загорелись при звуке голоса Джулии, и она бросилась навстречу матери. – Ты дома!

– Да, дорогая. – Джулия встала на колени, чтобы ее глаза оказались на одном уровне с карими глазами дочери. Нежно погладив светлые волосы девочки, Джулия спросила: – Что случилось?

– Нам показали кино. Фильм назывался «Старый крикун». Он оказался очень грустным, мне захотелось домой. Папа приехал за мной. Он видел этот фильм, когда был маленьким, и ему тоже было грустно. – Мерри говорила с Джулией, не сводя с нее глаз. Джулия всегда дарила ей любовь и нежность, и девочка уверенно чувствовала себя рядом с матерью. Потом, обернувшись на Джеффри, она робко добавила: – Папа спас меня так же, как ту маленькую девочку в Бейруте.

– Спасибо, – шепнула Джулия Джеффри. А затем, взяв дочь за руку, сказала: – Пойдем со мной в кухню, Мерри, чтобы не мешать папе. Ему нужно закончить работу.

– Я уже все сделал, – заявил Джеффри. – Можно я помогу вам?

– Папа, а хочешь, я научу тебя готовить шоколадное печенье? – неожиданно предложила Мерри.

– Очень хочу, детка.

Джеффри говорил спокойным голосом, но его сердце неистово билось в груди. Ему так хотелось получше узнать эту милую девчушку. Хотелось, чтобы Мерри поняла: она может доверять ему не меньше, чем Пейдж и Эдмунду. Он хотел, чтобы она могла рассчитывать на него, если возникнет такая необходимость.

«Ты этого хотел? – спрашивало его сердце. – Или тебе нужно больше? Разве ты не хочешь, чтобы вы стали настоящей семьей?»

Да. Именно этого он и хотел. Он пообещал Джулии, что постарается, но его обещание было окутано пеленой неуверенности.

И вот теперь…

Джеффри не знал, нужно ли Мерри больше его любви, но он будет рядом, если она захочет, если позволит ему приблизиться к ней и если они оба сумеют преодолеть свою робость.

И, глядя в эти огромные карие глаза, слушая, как Мерри бойко объясняет ему, как готовить шоколадное печенье, и улыбаясь Джулии, Джеффри подумал, что, пожалуй, все на свете возможно.

«Я знаю, что Мерри не может быть твоей дочерью. Но ты можешь любить ее как собственное дитя – так же, как и я полюбила свою дорогую правнучку. Так что единственное препятствие, мой дорогой Джеффри, таится в твоем сердце». Направляясь с Джулией и Мерри в кухню, Джеффри вспомнил слова прощального письма бабушки.

«Ты была права, бабушка, – подумал он, – потому что правды не изменить, а с моего сердца вдруг, словно по волшебству, свалилась огромная тяжесть. И в том месте, где лежало препятствие, о котором ты говорила, я теперь ощущаю необыкновенную, полную радости надежду».

– Я буду скучать по тебе, – прошептал Патрик, прикасаясь губами к шее Кейси.

Они находились в гостиной Сиклиффа и наблюдали за тем, как дождь барабанит по океанским волнам. Патрик стоял за спиной Кейси, нежно обхватив ее руками за талию.

– Я тоже буду скучать по тебе, Патрик. Целых пять ночей. Ты не передумал насчет пятницы?

– Я правда не могу, Кейси, и мне очень жаль. Но я хотел обсудить наш субботний обед. Может, стоит пойти в ресторан, не на луг? В Саутгемптоне есть замечательный ресторанчик под названием «У Клода».

«У Клода»… Пейдж рассказывала ей об этом дорогом и уютном французском ресторане.

– Но туда же не пойдешь в джинсах и футболке, – заметила она.

– Мы могли бы поесть где-нибудь еще, если хочешь.

– У меня есть платья для приемов. – «А у тебя наверняка шкаф полон костюмов и смокингов, сшитых дорогими портными». – Я бы хотела пообедать с тобой в ресторане «У Клода».

– Тогда я закажу нам столик.

– Замечательно. – Кейси повернулась в руках Патрика, чтобы посмотреть на него. Он говорил так спокойно и серьезно, что ей захотелось заглянуть в его глаза. Увидев их серьезными и чуть грустными, она тихо спросила: – Почему при упоминании об обеде при свечах и с шампанским ты так помрачнел, Патрик?

– Потому что нам надо поговорить.

– О том, как будем встречаться, когда я перееду в город?

– Да. – Патрик поцеловал ее в губы, словно поцелуем хотел запечатать свое обещание. «Мы будем видеться, любимая, если только ты захочешь этого, узнав обо мне правду». – Но, Кейси, я должен кое-что сказать тебе.

– И я тоже о многом хочу поведать тебе, Патрик.

Патрик боялся рассказывать ей правду. Что, если она обидится на то, что он не открыл всего сразу? Почувствует ли она себя преданной? Не решит ли уйти от него? Патрик хотел, чтобы Кейси было легко расстаться с ним. Поэтому он и задумал пригласить ее в ресторан – там, на нейтральной территории, ей будет проще, чем на их дивном лугу любви.

А вот Кейси не боялась ни того, что должна рассказать Патрику, ни того, что он должен был поведать ей. Они уже знали самое важное друг о друге. Детали об их удачах и богатстве ее не интересовали. Кейси замечала, что Патрику нелегко приступить к своему рассказу. Она догадывалась, что причина тому – игра, в которую он вступил и из которой никак не выйдет, поэтому его и терзает чувство вины. Но если только это терзает Патрика, они могут вместе посмеяться над его сомнениями.

А вдруг его волнует что-то другое?

Ей все равно.

Она любит Патрика, знает, что и он любит ее, а все остальное не имеет значения.

* * *

К трем часам грузчики ушли, а Кейси осталась распаковывать ящики в своей роскошной квартире, выходящей окнами на Центральный парк. Первым делом она достала из коробок юридическую литературу – эти книги были ее старинными друзьями, хотя Кейси не понимала этого раньше. Она стала адвокатом, чтобы угодить Кей-Кей Инглишу. Но этим летом, раздумывая о важном и не важном, Кейси поняла, что действительно верит в то, что делает. Для нее важно быть хорошим адвокатом. Но ей больше не хотелось быть лучшим адвокатом на свете. Больше того, Кейси поняла еще кое-что очень важное – она должна полностью выкладываться на работе, не пытаясь при этом прыгнуть выше собственной головы.

Итак, своды законов были ее лучшими, добрыми друзьями. Впрочем, как и дорогие плетеные кресла от Макгира с подушками, потому что легкая и элегантная калифорнийская мебель напоминала ей о Сиклиффе.

Однако, развешивая свои коллекционные туалеты по огромным шкафам, Кейси нахмурилась. Лен от Лорена, шелка от Диора и шифон от Шанель так отличались от той простой одежды, в которой она щеголяла все лето и которую Патрик так нежно и осторожно снимал с нее. Коллекционные туалеты принадлежали прежней Кейси, талантливой актрисе, которая давала замечательные представления, но не испытывала при этом ни радости, ни счастья. И если она опять наденет эти дорогие платья, не исчезнет ли навсегда новая Кейси?

– Нет! – громко сказала Кейси, обращаясь к своим костюмам, словно хотела предупредить их. Нет, новая Кейси никуда не денется – она останется под дорогим шелком и льном. «Патрику просто потребуется чуть больше времени для того, чтобы раздеть меня».

Уверенно улыбнувшись, Кейси придирчиво осмотрела свой гардероб и выбрала два платья, которые отправятся с ней на последний уик-энд в Саутгемптоне. На вечер, устраиваемый в ее честь в клубе, она наденет платье с блестками от Кадзини. Знаменитый дизайнер в области одежды шил это платье не для нее, но создавалось именно такое впечатление. Блестки были бледно-голубыми и нежно-сиреневыми – в точности цвета ее глаз. Кейси решила надеть это потрясающее платье в пятницу, потому что вечером она должна блистать.

А вот в субботу, на обеде при свечах, на ней будет платье от Лоры Эшли. Цвета топленого молока. Оно было украшено многочисленными оборочками и кружевами и напоминало деревенское подвенечное платье прошлого столетия. Кейси купила его в Сан-Франциско и еще ни разу не надевала. Мягкое, романтичное, оно было вовсе не в стиле Кейси, однако теперь молодая женщина лишь улыбнулась, подумав об этом. «Видимо, еще тогда, до отъезда из Сан-Франциско, я поняла, что есть еще одна Кейси».

– Я могу вам помочь? – не скрывая своего неодобрения, спросила молоденькая продавщица у Патрика, когда он вошел в магазин дорогой мужской одежды.

– Мне нужны кое-какие вещи.

«Да уж», – подумала женщина.

Патрик просто хотел купить что-нибудь приличное на субботний обед. А вот если, узнав правду о нем, Кейси захочет и дальше встречаться с ним, он вернется сюда и накупит себе брюк, рубашек и свитеров, чтобы навещать ее на Манхэттене. «Кейси непременно захочет видеться со мной, ведь правда?» Так разве не стоит накупить много одежды сразу? Это послужит доказательством того, что он не сомневается в ней и в ее любви.

У Патрика было достаточно денег. Летом он много работал, давая уроки верховой езды и разливая спиртное по бокалам. Иногда из-за дополнительной работы он не мог приезжать к ней на ночь. Как это будет и в ближайшую пятницу. Однако когда в школах начнутся занятия, дети реже будут ходить в конюшню, да и вечеров в клубе станет поменьше, поэтому Патрик и подкопил денег, чтобы почаще ездить к Кейси в город.

Было время, кода Патрик одевался, словно действительно принадлежал к миру богатых и благополучных. И теперь он безошибочно выбрал для себя безукоризненный костюм, так что, когда вышел из примерочной, чтобы взглянуть на себя в большое зеркало, продавщица лишь восторженно охнула.

– Я знаю, кто вы такой!

– Сомневаюсь, – спокойно бросил Патрик, но сердце его тревожно забилось. Он знал, что, за исключением длинных волос, в его внешности ничего не изменилось – он был таким же, когда принимал участие в розыгрышах призов, устраиваемых шикарными клубами. Правда, заношенная одежда несколько изменила его внешность, и в нем трудно было признать того роскошного наездника. Но что, если эта женщина все же узнала его?

– Нет, я уверена, – улыбнулась она. А потом торжественно произнесла: – Вы – модель Кэлвина Кляйна, ведь правда? Я видела вашу фотографию в последней рекламе.

Кейси взглянула на свое отражение в зеркале, одеваясь для вечера в ее честь в саутгемптонском клубе. Платье от Кадзини раздражало ее. Блестки смотрелись отвратительно на фоне ее бледных рук. Да, ее когда-то загорелая кожа побледнела, несмотря на лето, проведенное у океана, потому что дни напролет она сидела дома, изучая юридическую литературу, чтобы ночи проводить в обществе Патрика. Это было лето лунного, а не солнечного света, да и Патрику так нравилась бледность ее кожи, освещенной луной!

Впрочем, Патрик наверняка сказал бы, что платье очень идет ей и прекрасно гармонирует с бледной кожей. И Кейси поняла, что дело вовсе не в платье. Нет, ее раздражала необходимость блистать этим вечером. В этом была проблема.

Этим вечером в компании самых богатых и влиятельных мужчин и женщин Нью-Йорка Кейси Инглиш должна была всех очаровывать, говорить правильные, уверенные и умные слова и постоянно быть начеку. Но ей вовсе не хотелось блистать и очаровывать. Кейси даже не была уверена в том, что вообще в состоянии теперь это делать.

Хмуро глядя на платье, бывшее символом прежней Кейси, она решила, что этим вечером ей понадобятся иные символы – новой Кейси, Патрика и их любви.

Она распустит волосы, как делала это все лето. И вплетет в золотые локоны несколько полевых цветов, как это делал Патрик. Но Кейси не обращала внимания на то, как ему удавалось вплетать стебельки в ее волосы, потому что, когда он касался ее, она сгорала от желания. Однако потом она с удивлением замечала, что и через несколько часов после страстной близости в ее спутанных кудрях пестрели яркие лепестки.

Так что вечером она вплетет в волосы полевые цветы и будет воображать, что Патрик рядом с ней.

Но Кейси никак не удавалось вплести цветы в волосы. То, что Патрик делал своими сильными и нежными пальцами, было не под силу дрожащим пальчикам Кейси. Цветы то и дело падали на пол, с них осыпались лепестки. Как Кейси ни старалась, у нее ничего не вышло.

А время шло, она уже начинала опаздывать.

В конце концов, разозлившись, Кейси приподняла рыжую гриву, скрутила волосы и уложила их аккуратной короной на макушке, заколов массивной золотой заколкой. Пальцы ее стали уверенными, потому что таким образом прежняя Кейси много раз делала себе прическу. Но та Кейси никак не могла обрести спокойствия, впрочем, ей и не хотелось этого. И все же, гоня свой золотистый «мерседес» к саутгемптонскому клубу и чувствуя, что вот-вот опоздает, Кейси желала, чтобы к ней вернулось немного обычного ее самообладания.

«Просто будь собой, – говорила она своему неистово колотившемуся сердцу. – Только такой, какой ты стала и какую любит Патрик. Но что, если я могу быть новой Кейси только с Патриком?»

Глава 12

– О, Пейдж, простите, пожалуйста! – воскликнула Кейси, заходя в вестибюль клуба.

Пейдж явно поджидала ее там, но на ее лице было больше тревоги, чем раздражения.

– Это даже не опоздание, – улыбнулась Пейдж. – Все в порядке?

– Да. Просто я все лето провела в шортах и футболках, поэтому совсем разучилась рассчитывать время на одевание.

– Вы выглядите потрясающе!

– Благодарю вас.

К ним присоединился Эдмунд. Как и Пейдж, он приветливо поздоровался с Кейси, всем видом говоря, что извиняться за опоздание необязательно.

– Ну, как ваше собеседование в коллегии адвокатов? Прошло?

– Они задавали легкие вопросы, Эдмунд.

– Спросили несколько статей закона, которые вы случайно выучили? – засмеялся Эдмунд.

– Да, – улыбаясь, кивнула Кейси.

– Так что вы готовы к встрече с несколькими людьми?

– Да, – повторила Кейси. Но улыбка исчезла с ее лица, потому что она вдруг ощутила, как ее охватывает паника.

Какие там несколько человек! В комнатах клуба собралось не менее двух сотен гостей. В дорогих туалетах, увешанные драгоценностями, они переходили из «Азалия-рум», где подавали изысканную закуску и напитки, на садовую террасу, где оркестр играл медленные, чувственные мелодии любви. Там гости танцевали.

«Эти люди будут твоими клиентами, – напомнила себе Кейси. – И ты сделаешь для них все, что можешь. Вот и все. Тебе больше не надо блистать и давать представления».

На вечере Кейси и не давала представления, но невольно блистала своей естественной красотой, естественными улыбками и тихим «благодарю вас» в ответ на многочисленные комплименты. Знакомясь с каждым новым человеком, она постепенно обретала былую уверенность и надежду. «Я могу это сделать, я могу быть собой».

И все было неплохо до того мгновения, когда она увидела Патрика.

Над садовой террасой сверкало множество цветных фонарей. Покачиваясь на ветру, они отбрасывали свет даже в отдаленные уголки террасы и осветили участок, где был устроен бар.

Кейси знала Патрика, одетого в джинсы и ковбойские сапоги. Еще лучше она знала его стройное тело вообще без одежды. Теперь на нем были узкие брюки и красная куртка – обычная униформа слуг в шикарных пригородных клубах. Патрик был барменом. Одним среди таких же, как он, лакеев, которые парковали машины, и официантов, разносивших серебряные подносы с изысканными закусками и принимавших заказы на выпивку. Они передавали эти заказы Патрику, а тот быстро готовил коктейли для богатых и известных гостей, пришедших в клуб на вечер, устроенный в ее честь.

И Патрик был здесь в то время, когда они обычно назначали свидания друг другу.

«Я даю уроки верховой езды в клубе. Я подрабатываю барменом». Он говорил ей это, и это была правда.

А она-то сказала ему, что она – обычная работяга.

Обычная… Она добавила это словечко, словно хотела извиниться за то, что не добилась чего-то большего. А вот Патрик никогда не извинялся за то, что делает. Он не говорил: «Я просто даю уроки верховой езды».

Кейси предполагала, что он занимается чем-то другим. Ведь знаменитая Кейси Инглиш не могла полюбить просто инструктора по верховой езде? Просто бармена?

Да, та Кейси не могла.

Но новая Кейси смогла и полюбила.

Ее не интересует, чем он занимается!

Кейси смотрела на него, надеясь, что Патрик поднимет на нее свои серо-зеленые глаза, но он был занят – готовил напитки для ее будущих важных клиентов. Да, Патрик был занят. И она тоже была занята, знакомясь с влиятельными мужчинами и женщинами и думая только о том, чтобы они все исчезли куда-нибудь, а они с Патриком остались бы наедине.

Кейси безумно хотелось подойти к нему и сказать, что все это не важно, что ее чувства к нему не изменились от того, что она узнала правду. Она переубедит его, если он нуждается в этом.

Впрочем, если кто и нуждался в разубеждении, так это сама Кейси. Потому что ее сердце зашлось от страха. Ей-то не важно, что она, Кейси Инглиш, – богатая наследница и преуспевающий адвокат, а он – инструктор по верховой езде и иногда бармен… Но она боялась, что это может оказаться важным для него.

Патрик сразу почувствовал, когда Кейси вышла на террасу. Не поднимая головы, он почувствовал ее присутствие. Он ждал ее. К тому времени когда она появилась, он из разговоров гостей знал о ней все, чего не знал только он, – богатая наследница, потрясающий адвокат, сногсшибательная золотоволосая девчонка, которая любит играть и всегда выигрывает.

А ведь Патрик всегда был так осторожен с богатыми и красивыми женщинами, которые хотели заполучить его для развлечения – как трофей, как игрушку. Да, он был осторожен… Но ему и в голову не приходило, что Кейси играет с ним. Неужели и их волшебные ночи любви на лугу были для нее лишь наградой за дни, проведенные в коттедже за книгами?

«Ох, Кейси, – с грустью подумал Патрик, – я не представлял, что ты играешь со мной. Но ты играла так хорошо, и ты… выиграла. Потому что я полюбил тебя, Кейси Инглиш, по-настоящему полюбил».

– Шампанского? – спросил Патрик, когда Кейси, оставив наконец блистательное общество, подошла к нему в тень. – Боюсь, у нас нет ничего дешевле ста долларов за бутылку. Или вы изображаете из себя леди Чаттерлей?

Кейси приготовилась к тому, что он разгневается, но то, что она услышала в его голосе, было хуже гнева. Просто он держался с ней подчеркнуто холодно и равнодушно. Да еще и этот насмешливый вопрос: «Вы изображаете из себя леди Чаттерлей?» Патрик явно хотел показать – он лишь слуга и между ними ничего не было и быть не может. И когда свет фонаря упал ему на глаза, Кейси увидела, что зеленоватый оттенок в них исчез, оставив место лишь свинцово-серому. Эти глаза стали непроницаемы, она больше не может заглянуть ему прямо в душу. Мрачные серые глаза, холодный голос… Патрик сразу стал так далек от нее… от их любви…

– Я вовсе не изображала леди Чаттерлей, Патрик. Я просто думала, что ты…

Кейси испуганно замолчала. Она вдруг осознала: признавшись Патрику в том, что считала его знатным богачом, она еще больше оттолкнет его от себя. Если это вообще было возможно.

Однако Патрик сам договорил ее фразу:

– Ты считала, что это я обманываю тебя? Аристократ и обычная работяга? Нет. Извини, что разочаровал тебя, Кейси.

– Ты вовсе не разочаровал меня, Патрик. Зато я, кажется, разочаровала тебя? – тихо спросила она. «Ох, Патрик, я понимаю, что обидела тебя! Пожалуйста, поговори со мной».

– Давай просто решим, что ты ошиблась во мне, а я – в тебе.

– Ты не ошибался во мне!

– Нет? Ну хорошо, это не важно. Пусть только ты ошиблась во мне, я не возражаю. И оставим этот разговор.

– Оставим? – эхом отозвалась Кейси. Страх начал охватывать все ее существо, но она все же с надеждой проговорила: – Да, конечно. Сейчас мы не сможем поговорить. Но, Патрик, давай встретимся позднее, после приема. Чтобы я смогла тебе все объяснить.

– Тебе нет нужды объяснять мне что-то.

– Но я должна, – спокойно вымолвила Кейси. И добавила, страшась собственных слов: – Тогда завтра вечером за обедом.

– Не думаю, Кейси.

Тут к стойке бара приблизился официант с заказами от клиентов. Отвернувшись от Кейси, Патрик принялся смешивать напитки для гостей с таким видом, будто ее не было рядом… Не выдержав затянувшегося молчания, Кейси отошла от него и присоединилась к гостям.

Патрик был зол как черт – так и должно было быть. Но ко всему прочему, он еще был холоден, словно уже принял решение о том, что их любви конец. Впрочем, такое решение принять было нетрудно.

Неужели он так и не позволит ей ничего объяснить?

«Да нет же, – разубеждала себя Кейси. – Конечно, он разрешит мне объясниться. Просто ему нужно время, а здесь не лучшее место для разговоров. Мы непременно увидимся позже».

Успокаивая себя таким образом, Кейси то и дело бросала на Патрика вопрошающие взгляды, надеясь увидеть в его глазах тень улыбки. Патрик намеренно избегал ее глаз, но Кейси не теряла надежды.

Наконец, не зная, что делать, Кейси отвернулась от темного угла со стойкой бара и устремила взгляд на террасу, где под лунным светом танцевали пары. И тут же увидела обнявшихся Джеффри и Джулию. Глаза Джеффри, как и в прошлый раз, были полны любви к жене.

Джулия. Она распустила волосы, как безуспешно пыталась сделать это она сама. Мало того, в темные шелковистые пряди у нее вплетены яркие полевые цветы…

Джулия могла сделать то, что было не под силу Кейси.

Как всегда, Джулия оказалась лучше ее.

«Я пыталась этим летом быть такой же, как ты, Джулия. Я хотела, чтобы меня полюбили такой, какая я есть на самом деле. И я была так близка, так близка к счастью и свободе, но увы… Я должна уйти».

Кейси знала, что не могла укрыться в уединении Сиклиффа, но ей отчаянно хотелось хоть немного побыть одной. Ей необходимо несколько спокойных минут, чтобы не видеть Патрика, не видеть Джулию…

– Прошу прощения, мистер Лоуренс!

Лакей, посланный отыскать знаменитого телеведущего, говорил спокойно, но несколько нерешительно. Ему было бы проще оторвать Джеффри от разговора о войне с наркобаронами в Колумбии, чем от медленного танца с его прекрасной женой.

– Да?

– Вам звонят.

– Благодарю вас. – Джеффри улыбнулся лакею и, извиняясь, посмотрел на Джулию. Срочные звонки означали одно – ему придется немедленно ехать в город, чтобы рассказывать телезрителям о каком-то происшествии, или даже лететь к месту очередной трагедии. – Я скоро вернусь, дорогая.

После его ухода Джулия осталась одна среди океана знакомых, но недружелюбных лиц.

«Мне и в самом деле надо потолковать с Кейси», – решила Джулия.

За лето она много раз думала об этом, но никак не могла собраться с духом. Правда, Пейдж говорила, что Кейси очень занята и так ценит одиночество. Но не это удерживало Джулию.

Дело было в другом. Джулия все еще не могла забыть, как рассердился Джеффри после обеда у Спенсеров. И на это его спровоцировала Кейси, не по своей воле ставшая для Джеффри символом прошлого Джулии. Вот поэтому Джулия и не могла заставить себя увидеться с бывшей одноклассницей.

А вот сейчас можно поговорить с Кейси.

Джеффри и Джулии удалось пережить ту ночь. Их прекрасная, дарящая радость любовь снова была сильной и ничем не омраченной.

А последние пять дней и вовсе были волшебными.

Волшебство началось в субботу, когда, вернувшись из магазина, Джулия увидела Джеффри с Мерри в большой комнате. Они втроем провели вместе целый вечер. Мерри показала Джеффри, как готовить шоколадное печенье, а потом ее робкая, чувствительная девочка говорила с ним. Тем вечером Джеффри удалось разговорить Мерри – как много лет назад он разговаривал ее мать, задавая ей интересные вопросы и выслушивая ответы с приветливой улыбкой.

Да, субботний вечер стал волшебным, но волшебство не исчезло и при свете дня. Всю неделю Джеффри уходил на работу чуть позже, чтобы поболтать за завтраком с Мерри. Больше того, он с явной неохотой уезжал из дома, зная, что встретиться вновь они смогут лишь через сутки.

На уик-энд они не строили каких-то определенных планов, надеясь только, что Джеффри будет дома. Впрочем, все мог изменить один-единственный звонок из студии. Но все равно, пусть не в этот уик-энд, а в следующий они обязательно будут вместе. Джулия с Мерри даже стали подумывать об отпуске, который проведут вместе с папой. Мерри была в восторге и все старалась придумать что-то такое, чтобы порадовать Джеффри. Первые три дня отпуска они собирались провести в Манхэттене со Спенсерами, покоряя Нью-Йорк.

– А папа захочет увидеть статую Свободы? А он любит балет? Мамочка, ты уверена?

С улыбкой вспоминая оживленную болтовню дочери и чудесное лето своей любви, Джулия подумала, что Кейси не станет угрозой счастью ее семьи. Можно спокойно поговорить с Кейси сейчас, в розовом саду, и не нужно тревожиться, если Джеффри найдет их там.

Однако Кейси в розовом саду не было. Подойдя к лестнице, спускавшейся в сад, Джулия увидела вдалеке Кейси, направлявшуюся к затону для яхт. И тут она вдруг заметила в тени деревьев знакомое лицо.

– Добрый вечер, миссис Лоуренс. – Патрик дружелюбно улыбался красивой молодой матери своей ученицы.

– Добрый вечер, Патрик. Девочкам так понравилось шоу, которое вы им предложили.

Девочки договорились, что придут в конюшню, как только вернутся после уик-энда в Нью-Йорке. На представление придут все родители, даже Джеффри, потому что у него будет отпуск. Эдмунд, правда, будет занят, но обещал отпроситься к четырем часам во вторник двенадцатого сентября, в день рождения Мерри. Девочки задумали потрясти Джеффри и Эдмунда, потому что папы видели их верхом на лошадях лишь во время самого первого урока. Впрочем, они надеялись, что и для Джулии с Пейдж их представление станет сюрпризом – в последнюю неделю дети не пускали своих мам на тренировки.

– Думаю, вам понравится. И Мерри, и Аманда – прекрасные наездницы.

– Они будут брать препятствия?

Мерри с Амандой уговорили Патрика не рассказывать никому об их сюрпризе. Но у Джулии был такой встревоженный вид…

– Невысокие, миссис Лоуренс. Не беспокойтесь, – заверил он ее.

Джулия тихо вздохнула.

– Я уверяю вас, это абсолютно безопасно.

– А вы читали «Унесенные ветром», Патрик?

– Нет. Но почему вы спрашиваете?

Не успела Джулия ответить, как появился Джеффри.

– Вот ты где, – улыбнулся он.

– Джеффри, ты, наверное, помнишь Патрика, инструктора Мерри по верховой езде.

– Да, конечно. – Джеффри приветливо кивнул Патрику. – Мне надо ехать в студию, Джули.

– Что-то случилось в Медельине? – тихо спросила Джулия, моля про себя: «Пожалуйста, только не говори, что тебе надо лететь в Картахену».

– Нет. Не в Колумбии, а на Ближнем Востоке. Над Средиземным морем взорвался самолет, совершавший коммерческий рейс.

– Взорвался?

– Взорвалась бомба, – уточнил Джеффри. – Может, хочешь задержаться здесь подольше? Я могу попросить, чтобы шофер заехал за мной сюда.

– Нет, я готова уйти.

Кейси ушла с вечера в полночь. Кое-кто из гостей все еще танцевал под звездным небом, но большинство уже разъехались, да и сама Кейси задержалась настолько, насколько этого требовали правила хорошего тона. Ей вдруг пришло в голову: если она сейчас уедет, то гости быстрее разойдутся, а значит, и Патрик освободится раньше.

Добравшись до Сиклиффа, Кейси тут же стащила с себя вечернее платье и натянула шорты с блузкой. Нацарапав Патрику записку, в которой сообщалось, что она будет ждать его на их лугу – лугу любви, Кейси прикрепила ее к двери коттеджа.

Неужели он решил, что их отношениям конец, даже не поговорив с ней? Только из-за того, что он беден, а она, напротив, богата? Из-за того, что она знаменитый адвокат, а ему приходится зарабатывать на жизнь, смешивая напитки и обучая богачей верховой езде? Ему мешает гордость.

Или дело в чем-то другом, более существенном? Чего Кейси не может понять?

Возможно, Патрика оскорбил ее обман? «Я не играю в игры», – с самого начала их знакомства заявил ей Патрик. Он и не играл, играла она.

Но Кейси не обманывала его. Для нее было важно, что Патрик любил ее такой, какова она есть. Было бы ужасно, если бы его прельстил ее шумный успех, ее богатство и те представления, которые она так часто давала на публике.

«Я не играю в игры». Патрик говорил правду. Но он также сказал и одну важную вещь. Важнее этого нет ничего на свете. Патрик признался: «Я люблю тебя, Кейси».

Глядя на мерцающие в небе звезды и слушая шорохи ночи, Кейси молила Бога, чтобы до нее донесся звук его шагов. А в ушах непрерывно звучали его слова: «Я люблю тебя, Кейси».

Это было полное безрассудство, но ему хотелось немного побыть сумасшедшим. Ему нечего было терять – нечего больше терять.

Это была пытка. Пытка и радость, а он так нуждался в радости.

Задолго до рассвета Патрик вытащил из сарая деревянные стойки, служившие на тренировках барьерами. Правда, он редко пользовался ими и устанавливал высоту препятствий не выше трех футов. Однако теперь он принес на беговую дорожку все барьеры, чтобы перегородить ее массивными стенами и высокими заборами – такие непросто взять даже чемпиону.

А в конюшне при саутгемптонском клубе жили целых два чемпиона – Патрик и Ночной Танцор. Вороной скакун появился в конюшне только в июле. Это был дорогущий конь, недавно завоевавший «Гран-при» на больших соревнованиях по преодолению препятствий. Его купили двенадцатилетней девочке, которой вздумалось научиться брать барьеры. Патрик узнал Ночного Танцора и за месяц работы с ним понял, что конь все еще в состоянии перепрыгивать через стену высотой в шесть футов.

Два часа Патрик устанавливал препятствия и десять минут седлал коня. А потом и конь, и всадник испытали невероятную радость от прыжков, от дивного ощущения полета над землей, дарившего чувство полной свободы.

Однако ночная езда стала для Патрика и тяжкой пыткой – она напомнила ему о том, что он потерял, напомнила о том времени в его жизни, когда он еще надеялся на лучшее.

Впрочем, с самого начала жизнь Джеймса Патрика Джонса не была многообещающей. У него не было отца, а его мать не могла заботиться о сыне. Несмотря на то что в детстве он редко видел мать, в памяти Патрика запечатлелись ее каштановые волосы и изумрудно-зеленые глаза. Яркие воспоминания о них оживляли его беспросветное детство в трущобах Чикаго.

Иногда зеленые глаза стекленели от наркотиков и не замечали Джеймса. Тогда его отправляли в приют для детей-сирот. Через несколько недель или месяцев мать появлялась. Из изумрудных глаз ручьем лились слезы. И она брала сына к себе, но очень скоро вновь забывала о его существовании.

Когда Джеймсу было одиннадцать лет, его мать исчезла навсегда. Он так и не узнал, то ли она умерла где-то, то ли навсегда потеряла интерес к нему, потому что в жизни для нее гораздо больше значили наркотики, мужчины, удовольствия, чем ее собственный ребенок.

Поэтому Джеймс научился выживать и с матерью, и без нее. Когда он жил с ней, то совершал мелкие преступления, помогавшие ему выжить, – воровал еду, чтобы не умереть с голоду, одежду и одеяла, чтобы не замерзнуть в холодную чикагскую зиму. Кочуя без матери из одного приюта в другой, Джеймс тоже учился выживать, постоянно опасаясь всего – насилия, мира, любви…

Он жил в беспросветном, мрачном и сером мире, в котором властвовали зло и насилие, но его юные глаза выучились распознавать яркие краски даже в этом мирке. Глаза художника все примечали, а талантливые руки изображали увиденное. Пока другие дети забывались в наркотическом и алкогольном дурмане, Джеймс находил уединенные уголки и радовал себя рисованием.

Он выжил благодаря своему искусству и особой предусмотрительности.

Когда Джеймсу исполнилось четырнадцать лет, он решил, что на земле должны быть места и получше. Правда, отыскать их надежды было мало, однако мальчик дал себе слово, что найдет такие места.

Поэтому однажды ночью он сбежал из своего очередного дома, в котором жил чуть меньше месяца. И через пару дней попал в рай, где все было необыкновенно ярким и удивительно красивым, – он оказался в живописных горах Кентукки. Джеймсу удалось устроиться на работу в конюшню. Прежде ему никогда не доводилось иметь дела с лошадьми, но мальчик сразу же полюбил этих красивых и умных животных. Как-то утром он бесстрашно поехал верхом без седла и обнаружил у себя такой же талант к верховой езде, как и к рисованию.

Его дар – удивительная способность сливаться с конем – не остался незамеченным. Богатые мужчины и женщины стали просить его брать препятствия на их скаковых лошадях. Джеймс завоевывал ленты – все больше голубые – и медали – все больше золотые – и за короткий срок стал известен в элитарных кругах как один из лучших наездников мира.

Жизнь в чикагских трущобах осталась в прошлом, но он снова мог бы оказаться на исходной позиции, если бы богатые люди, чьих дорогих лошадей он выезжал, узнали о его мелких преступлениях. Поэтому Джеймс пришел к выводу: для того чтобы выжить среди них, надо стать таким же, как они, перенять их манеру вести себя, научиться говорить и одеваться так же, как они. Джеймсу без труда удалось изменить свой облик, и, хотя он и избегал отвечать на вопросы о своем происхождении, все дружно решили, что он просто «с восточного побережья» – возможно, из Гринвича, может, из Сент-Пола или же из Йеля или Гарварда.

В январе 1984 года судья Фредерик Баррингтон нанял Джеймса, чтобы тот за год подготовил его лошадей к Олимпийским играм в Лос-Анджелесе. Весь этот год Джеймс жил в домике садовника на ферме Баррингтона, расположенной в поместье судьи неподалеку от Луисвилла.

Джеймс знал, что судья – вдовец, но ему не было известно, что у Фредерика Баррингтона есть дочь – до тех пор, пока в июне семнадцатилетняя Памела не приехала из своей дорогой школы в Женеве на каникулы. Памела была красивая и очень испорченная девушка. Если она не получала того, чего ей хотелось, то становилась вовсе несносной. Впрочем, ей не приходилось много капризничать, потому что все ее желания мгновенно исполнялись.

Но вот семнадцатилетняя Памела захотела двадцатипятилетнего Джеймса. А Джеймс не захотел ее. Она была слишком молода, испорченна, к тому же это было слишком опасно. Джеймс решил, что не сделает ничего такого, из-за чего сможет лишиться места, где он впервые в жизни почувствовал себя человеком. Поэтому он вежливо, осторожно и дипломатично сопротивлялся Памеле.

Но Памелу это не устраивало, она не знала, что такое «нет», и не собиралась этого узнавать. Поэтому когда стало ясно, что Джеймс не собирается выполнять ее желания, Памела впала в неистовство. И захотела отомстить…

В ту июльскую ночь Джеймс рисовал у себя в доме, когда Памела постучалась к нему. Ее длинные наманикюренные пальчики сжимали наполовину опорожненную бутылку бурбона. Ясно было, что она и пила из бутылки.

Ледяным тоном Памела заявила, что только что занималась любовью с одним из многочисленных мальчиков, которые целыми днями болтались у их бассейна, но теперь ей нужен мужчина. То есть Джеймс.

Джеймс мягко отказал ей. Но Памела настаивала. Она была уверена, что добьется своего, ее раздражало, что он осмеливается говорить ей «нет». Памела попыталась засунуть горлышко бутылки ему в рот, но он резко оттолкнул руку девушки. Тогда она впилась своими длинными коготками ему в горло, пытаясь поцеловать его в губы. Джеймс отпрянул назад, но тут же острый ноготь пропахал кожу на его шее, оставив глубокую царапину.

Наконец с горящими от ярости глазами Памела вылетела из коттеджа. Джеймс расстроился, что его отказ вызвал такую бурную реакцию, но испытал настоящее облегчение, когда она наконец ушла.

Минут через десять он услышал звон разбитого стекла и неистовые вопли. Выскочив из дома, Джеймс побежал на крики и вскоре увидел Памелу на парадном портике особняка. Она лежала на ступеньках в изорванной и грязной одежде, а из ее испуганных глаз лились слезы. Джеймс шагнул было к девушке, чтобы помочь ей встать, но в эту минуту из дома вышел судья. Памела бросилась к нему с воплями: «Джеймс изнасиловал меня, папочка! Он изнасиловал меня!»

Поначалу Джеймс не мог поверить своим ушам, а потом до него постепенно дошел весь ужас ситуации. Но он все же надеялся, что судья, которого он так уважал и который частенько называл его сынком, все поймет…

Но, увидев, какой яростью полны глаза судьи, Джеймс понял, что должен бежать – бежать, чтобы выжить.

И Джеймс понесся что было духу, а ночную тишину еще долго нарушали вопли Памелы, вой полицейских сирен и яростный лай собак. То были страшные знаки того, что его ищут и что его мирная, спокойная жизнь закончилась навсегда.

Джеймс убежал в чем был, все прочее – немного денег, награды, документы: свидетельство о рождении, водительские права и паспорт, а также его картины – осталось в домике садовника. Он бросил все. И нечто еще более ценное – свою свободу, свои мечты.

Он знал, что отныне он не будет брать препятствий, возможно, ему не удастся вообще сесть на лошадь верхом. И никогда он не будет Джеймсом Патриком Джонсом.

Он знал, что ему придется сменить имя и всю дальнейшую жизнь провести в тени, скрывая свое прошлое. А если его схватят, то до конца дней домом ему станет тюрьма. Такова цена за счастье встречи в чикагских джунглях с доченькой уважаемого судьи.

И Джеймс Патрик Джонс превратился в Патрика Джеймса. Пять лет он жил, перебиваясь на разных работах, нанимаясь к разным людям, исколесив всю страну, не заводя знакомств и не оставляя за собой следов.

А потом, в марте, он откликнулся на объявление в «Нью-Йорк таймс». Он снова ездил верхом, и это нравилось богатым наследницам, которые так напоминали ему Памелу Баррингтон. Патрик ездил верхом, снова начал рисовать, а в один прекрасный день он повстречал Кейси Инглиш и полюбил ее.

Этим вечером при свете свечей он собирался рассказать Кейси всю правду. Его Кейси – милая, открытая, беззащитная женщина, которую он полюбил, – непременно поверит ему. Она не выдаст его тайны, даже если это будет угрожать ее репутации.

Но как поведет себя другая Кейси – та богачка, которая играла с ним, блестящий адвокат, одним из нашумевших дел которой стало дело по обвинению насильника? Поверит ли эта Кейси в его невиновность, поверит ли в то, что он вынужден был бежать с места «преступления» для того, чтобы выжить? Или эта Кейси предпочтет вызвать полицию?..

Этого Патрик не знал, впрочем, это было и не важно. Потому что, какой бы Кейси ни была на самом деле, любовь Патрика Джеймса и Кейси Инглиш кончена.

Так и должно было быть.

Кейси брела по лабиринту конюшни, пытаясь найти дверь, за которой находилась его квартирка. В конюшне было тихо – она слышала лишь, как по углам скребутся мыши да тихо посапывают во сне кони, даже конюхи еще не пришли, чтобы заняться своими обычными делами. Кейси прошла еще немного вперед, и вдруг до ее слуха донесся тяжелый стук копыт. Она пошла на этот звук и вскоре оказалась на круге.

Патрик был там. Притаившись в тени, Кейси стала наблюдать за тем, как он берет высокие барьеры. Подростком Кейси часто наблюдала за тренировками наездников, которые готовились к традиционным соревнованиям в Карлтоне. Кейси плохо разбиралась в верховой езде, но она с детства научилась распознавать все подлинное, и ей сразу показалось, что Патрик – первоклассный наездник.

Кейси пряталась в тени, пока Патрик на своем коне летал над препятствиями, но когда он наконец остановился и похлопал коня по могучей шее, нашептывая ему ласковые слова, она смело вышла ему навстречу.

– Кейси? – спокойно проговорил Патрик, однако при виде ее сердце его забилось чаще.

Прошлым вечером, когда они разговаривали, свет фонарей освещал ее платье с блестками и большую золотую заколку в волосах, оставив в тени ее милое лицо. Прошлым вечером глаза Кейси были не видны, и он говорил с ней как с незнакомкой – богачкой, для которой он служил развлечением, она играла с ним, а он испытывал к ней легкое презрение.

Теперь же тени не было, и перед ним стояла его любимая Кейси с распущенными золотыми волосами, еще не высохшими после душа. Взгляд ее голубых глаз был таким робким, она так нуждалась в его любви.

Спрыгивая с коня, Патрик напомнил себе: «Твоя любовь может принести ей беду. А если она не та Кейси, которую ты полюбил, то беду принесет тебе она».

– Патрик, прости, пожалуйста, что я не рассказала тебе всего. Но я собиралась сделать это сегодня вечером, поверь. Мне казалось, что это не так важно.

– Нет, это важно, – возразил Патрик.

– Почему?

– Тому немало причин. – Надо было скорее кончать с этим, но Патрик не мог, заметив боль и грусть на ее лице. Ему безумно захотелось прижать ее к себе, приласкать.

Увидев нежность в его глазах, Кейси почувствовала, что ее сердце затрепетало, робкая надежда вновь всколыхнулась в нем.

– Патрик, обними меня. Пожалуйста.

– Нет, Кейси, нет. – Он говорил ласково, но твердо. «Если я обниму тебя, Кейси, то уже не смогу отпустить. А я должен сделать это».

Кейси все еще не теряла надежды, ведь он говорил с ней так ласково. Она порывисто обхватила его шею дрожащими руками и приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться губами до его губ.

– Пожалуйста, Патрик, возьми меня.

– Нет.

– Нет?..

В ее голосе звучало удивление, словно он не имел права отказывать ей, и это напомнило Патрику о том, что, возможно, есть другая Кейси, которой он не знал, испорченная богачка, привыкшая получать все, чего ей хотелось. Кейси Инглиш, которая могла быть похожа на Памелу Баррингтон. «Возьми меня», – проговорила тогда Памела, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Длинные острые ногти Памелы оставили на его шее кровавые следы, а нежные ручки Кейси лишь гладили его, однако она все еще прижималась к нему, хоть он и отказал ей, и Патрик вспомнил Памелу, вспомнил, что она с ним сделала, чего он лишился из-за нее…

– Я не хочу тебя, Кейси.

Тихо вскрикнув, Кейси отпрянула. Ее нежные пальцы не сделали ему больно, нет, она сама была ранена его словами и внезапной суровостью тона.

– В прошлое воскресенье тебе было мало меня, Патрик, – напомнила она ему полным мольбы голосом.

– А вот теперь с меня довольно.

– Патрик, – прошептала Кейси, и его сердце зашлось от боли, – Патрик, мы же любим друг друга.

– Любим? – Он говорил жестко, но это было необходимо. Если Кейси возненавидит его, ему станет куда проще забыть ее.

– Да, любим. Ты же говорил, что любишь меня.

– Просто я перебрал дешевого шампанского.

– Не думаю, что это могло случиться, если только… Дело было в том, что ты пробовал шампанское впервые… Но ты несколько раз говорил мне о любви.

– Просто ты хотела это слышать, Кейси, – возразил Патрик. – Нам было хорошо с тобой, вот и все.

Его холодные слова так больно ранили ее! Патрик едва не прошептал: «Конечно, я люблю тебя!», но, заметив, как изменилось выражение голубых глаз, он понял, что был прав, опасаясь неизвестной Кейси. Наблюдая за ней, Патрик увидел, что боль и обида, промелькнув, исчезли, оставив яростную решимость отомстить.

– Кто же ты, Патрик Джеймс? – ледяным тоном спросила она, многозначительно кивнув на барьеры.

– Ты знаешь, кто я, Кейси.

– Нет, не знаю. Ты, оказывается, тоже играл в игры, Патрик. Кажется, ты что-то собирался рассказать мне этой ночью?

– Ничего особенного. Тебе все обо мне известно.

– Не думаю. – А в тоне звучало: «Но я непременно все выясню».

После ухода Кейси Патрик стал разбирать возведенные им стены защиты, снова и снова повторяя себе, что она никак не могла узнать о нем правду. Он так ловко заметал все следы, и все было бы хорошо, если бы она не увидела его этим утром. Но Кейси видела, как он преодолевает высокие барьеры, и это заставило ее заподозрить, что он что-то скрывает.

Однако этого слишком мало для того, чтобы узнать правду…

Да. И если кто-то и способен раскопать его давнюю историю, так это она – знаменитая Кейси Инглиш.

И инстинкт выживания, который в свое время подсказал Патрику, как выбраться из чикагских трущоб и обрести рай хотя бы на время, велел ему: «Ты должен бежать. Сегодня же!»

Патрик глубоко вздохнул. Он скроется, надо это сделать. Но не теперь. Он так устал убегать.

Глава 13

Происшествие, которое в очередной раз разлучило Джеффри с Джулией, – взрыв самолета над Средиземным морем – послужило началом в целой цепи террористических актов, центром беспрецедентной активности террористов стал Ближний Восток, однако эхо зловещих событий в этой части Азии разнеслось по всему миру.

Через сорок восемь часов вся планета была в состоянии боевой готовности.

А потом неожиданно наступило затишье. Затишье перед последней, смертоносной, бурей? Или, возможно, это мрачный знак того, что на планете не осталось горячих сердец, готовых вступить в борьбу? Или все же это предвещало спокойствие? Сулило добро – мир и надежду. Как ни странно, вечные враги согласились сесть за стол переговоров в присутствии руководителей ведущих держав мира, которые должны стать арбитрами в споре. Старинные враги потолкуют, и кто знает, чем это закончится…

Мирная конференция в Лондоне была запланирована на понедельник.

Едва вечером в пятницу Джеффри с Джулией вернулись в Бельведер, как за Джеффри приехал лимузин, который отвез его на Манхэттен. Домой он вернулся лишь в половине одиннадцатого вечера в четверг. Целых шесть дней Джеффри провел в городе. Он рассказывал жаждущим информации телезрителям о важных событиях, встречался с корреспондентами, политиками и, как и все, надеялся на благополучное разрешение кризиса. Все напряженные дни и ночи в те редкие мгновения, когда у него появлялась возможность немного передохнуть, Джеффри отправлялся в свою квартирку, расположенную через дорогу от студии.

А когда робкие ростки мира стали пробиваться сквозь толщу непонимания между сторонами, Джеффри смог ненадолго приехать в Бельведер.

– Как я рада, что ты наконец дома, – промолвила Джулия, нежно целуя мужа.

– Я тоже рад, дорогая. – Джеффри крепко прижал к себе жену, он должен был ощущать ее близость, когда скажет то, что должен сказать.

Джулия сразу уловила неуверенность в его голосе, почувствовала, как напряглось все его тело. «Нет, Джеффри, пожалуйста! Не делай этого!»

– Джеффри?

– Я должен поехать в Лондон, дорогая. Билеты заказаны на утро. Я остановлюсь в «Дорчестере».

– Нет.

– Джули!

– Не делай этого, Джеффри!

– Я должен, любимая. Мне очень жаль.

– Тебе жаль? – воскликнула Джулия. – Ты обещал провести следующую неделю со мной и Мерри! Или ты забыл?

– Конечно, я помню об этом. Но, дорогая, это, возможно, важнейшее политическое событие в моей жизни. Я специалист по Ближнему Востоку и единственный журналист, который сможет взять интервью у…

– У кого? У террориста? Так интервью с террористом важнее для тебя, чем обещание, данное нам?

– Нет, – искренне ответил Джеффри. Каникулы с Джулией и Мерри были гораздо важнее для него. Шесть последних дней он, как обычно, скучал по Джулии, но – что удивительно – ему недоставало и Мерри. Возможность освещать мирную конференцию была не так уж важна лично для Джеффри, но у него было сильно развито чувство ответственности. – У меня правда нет выбора, Джули. Я должен лететь в Лондон.

Разум подсказывал Джулии, что ее муж действительно обязан ехать в Лондон, однако сердце ее не выдержало. Как и Джеффри, Джулия долго страдала от глубокой раны. И, как и ее муж, она искала утешения в любви к нему. Она верила, что в один прекрасный день рана затянется, потому что Джеффри полюбит свою дочь.

И Джулия надеялась, что день этот близок. Кажется, все началось две недели назад. Ведь Мерри так терпеливо ждала отца, которого осмеливалась любить лишь издалека, но в котором так нуждалась. Девочка ждала, ободряемая обещаниями Джулии: «Папочка очень любит тебя, дорогая, очень, но он все время так занят. Когда-нибудь у него будет больше времени». А в последние две недели карие глаза наполнялись восторгом, когда дочь с матерью строили планы на чудесный отпуск. «Ты и в самом деле уверена, мамочка, что папа захочет прокатиться в карете?»

Как же будет страдать маленькое сердечко Мерри, когда она узнает, что их планам не суждено сбыться! Папа, как всегда, уедет от них по каким-то важным делам. Она только начала верить!

И вот…

И вот Джулия, обуреваемая такими сильными и такими разными чувствами, стала терять голову.

– О, Джеффри, похоже, ты так и не простишь меня?

– Не прощу тебе чего? – удивленно переспросил Джеффри, пораженный гневом, вдруг запылавшим в лавандовых глазах.

– Того, что я родила Мерри. Даже теперь, десять лет спустя, ты жалеешь, что она появилась на свет!

– Это неправда!

– Нет, это правда! Ты ведь хотел, чтобы я сделала аборт!

– Господи, Джулия, нет, конечно! Как тебе такое могло прийти в голову?

– Потому что это правда! Я прочла это в твоих глазах, когда сообщила тебе, что жду ребенка!

– Ничего этого не было. – Джеффри решительно покачал головой. Он-то знал, что Джулия могла видеть в его глазах – злость и ревность. Ведь он представил ее в объятиях другого мужчины и желал, чтобы этого другого мужчины у нее не было. В такие мгновения Джеффри действительно ловил себя на мысли, что хотел, чтобы Джулия тогда придумала беременность с целью вынудить его жениться на себе. Однако ему и в голову не приходило запретить ей рожать этого ребенка. – Я никогда не хотел, чтобы ты сделала аборт, Джулия, честное слово, – сказал он. – Ты должна поверить мне.

Джулия не слышала Джеффри, потому что сказанные ею злые слова вернули ее к воспоминаниям о том вечере. И гнев, на секунду вырвавшись наружу, вновь свернулся клубочком и спрятался туда, где таился все эти годы, – в ее душу.

Мерри будет больно, потому что Джеффри не выполнит ее обещаний. Однако в этом больше ее вина, чем его. В тот майский вечер Джулия должна была внять голосу разума, видя сердитое лицо Джеффри. Но она предпочла послушать свое сердце. Разум советовал убежать, скрыться, чтобы защитить себя и будущего ребенка, а сердце нашептывало ей: «В один прекрасный день он полюбит свое дитя», и она послушалась сердца, потому что любила Джеффри.

Да, она сделала это потому, что хотела всю жизнь провести с любимым мужчиной… Но какую цену заплатила?

– Джеффри, – уже спокойно обратилась к мужу Джулия. – Прошу тебя, не причиняй зла Мерри. Она не виновата в том, что я забеременела.

– Я никогда не причиню зла Мерри, – заговорил было Джеффри, но, вдруг осознав, что она только что сказала, едва не онемел от удивления. – Так чья же тут вина, Джули? – Помолчав, он добавил: – Только не моя.

– Нет, Джеффри, твоей вины в этом не было. Только моя, – тихо отозвалась Джулия. Она вспомнила себя – шестнадцатилетнюю девочку, которая притворялась опытной обольстительницей, чтобы удержать его. Если бы он оставил ее тогда, это была бы самая страшная потеря в ее жизни. – Так что во всем надо винить меня. Я за все в ответе.

– Что еще, Джули? – спросил он, глядя в прекрасные глаза, еще минуту назад сверкавшие гневом. Теперь они были полны глубокой грусти. Джулия решилась сказать ему правду. Она впервые призналась, что у нее был любовник. Теперь он узнает все до конца. Тогда все будет кончено, и старая рана залечится. – Скажи мне, дорогая. Скажи всю правду.

Сердце Джеффри наполнилось надеждой, несмотря на странные слова Джулии. Неужели она действительно считала, что он хотел, чтобы она сделала тогда аборт?

В ожидании ответа Джулии сердце Джеффри болезненно сжалось. Он был готов вопреки всему выбрать любовь. Он не поедет в Лондон! Всю неделю проведет с Джулией и Мерри, врачуя их старые болезненные раны.

«Скажи мне правду, Джули, – молил про себя Джеффри, глядя в тревожные лавандовые глаза. – Скажи правду, чтобы наша большая любовь обрела наконец покой».

Но когда Джулия заговорила робким и тихим голосом, надежда Джеффри на покой рухнула.

– Мне не следовало выходить за тебя. – «Я должна была одна вырастить нашу милую дочку. Должна была рассказать ей о том, какой у нее был замечательный папа, и это избавило бы ее от горя и разочарования».

Джеффри смотрел на Джулию, словно не узнавая ее. «Я всегда хотел, чтобы она открыла мне правду. Однако я опасался, что, когда эта правда станет мне известна, мое сердце разлетится на мелкие кусочки».

Так оно и случилось: сердце его разорвалось на тысячи мельчайших частиц, каждая из которых кровоточила и кричала от боли. Инстинкт самосохранения заставил Джеффри подойти к шкафу и вытащить из верхнего ящика ключи от «ягуара». Он должен уехать немедленно. Его паспорт лежал в «дипломате», одежду можно взять в городской квартире. Он-то считал, что больнее уже не бывает, – и вспомнил тот день, когда он вот так же брал ключи от своей машины, услышав в трубке испуганный голосок маленькой Мерри, которая была не его дочерью.

– Джеффри…

Он слышал тихий шепот за спиной, но даже не обернулся. Он не мог.

– А где папочка? – весело спросила Мерри на следующее утро.

Накануне вечером ей было обещано, что, поскольку папа вернется домой позднее обычного, они смогут увидеться только утром, когда он в последний раз перед отпуском соберется на работу.

– Ох, детка, папе пришлось поехать в Лондон. Там проводится очень важная мирная конференция. Он очень опечален, но не мог ничего поделать, – торопливо объясняла Джулия дочери.

– Я понимаю, мамочка.

– Я знаю, что ты понимаешь, моя хорошая.

Джулия заглянула в глаза Мерри. Девочка отчаянно храбрилась и всеми силами старалась не показывать огорчения. Ах как пожалела Джулия, что прошлой ночью у нее недостало сил держаться так же мужественно.

– А может, мне спросить Патрика, нельзя ли записать наше выступление? – с надеждой предложила Мерри, хотя ее сердечко изнывало от боли. Всю свою жизнь Мерри видела отца только на видео, и вот теперь… – А когда папа вернется домой, мы покажем ему пленку и расскажем о том, как провели уик-энд в Нью-Йорке.

Когда папа вернется… А что, если он не собирается возвращаться? Уходя, он был так зол.

Еще бы ему не быть злым! Конечно, он ушел! А чего еще она ждала? Забывшись от собственного гнева, обращенного скорее на себя, чем на него, она сказала ему ужасную вещь.

«Я должна поговорить с ним и все объяснить. Как только я все улажу здесь, я непременно поеду в Лондон и объясню любимому, в чем дело».

Дайана критически осмотрела свое отражение в зеркале дамской комнаты аэропорта. Казалось, только ее темные кудри никак не изменились за последние месяцы. Длинные блестящие волосы обрамляли бледное, осунувшееся лицо. Сапфировые же глаза стали невероятно большими и излучали какой-то магический свет. Но Дайана-то знала, в чем дело, и понимала, что никакой тайны в ее глазах нет – в них была боль. И этим утром их окружали синие тени – еще более темные, чем обычно, потому что в три часа ночи ее вызвали к раненому с простреленной грудью. Официально Дайана не дежурила накануне своего трехнедельного путешествия в Европу. Однако неофициально постоянно была на подхвате, когда требовалась срочная помощь, с того самого дня, когда ей вручили бумаги на развод с Чейзом.

«Не очень-то хорошо ты о себе заботилась», – размышляла она, глядя в зеркало на свое измученное лицо. Последние месяцы она много работала, мало спала, мало ела и почти не оставалась одна. У нее не было времени обдумать ситуацию. Прячешься от чего-то, Дайана?

И Дайана-врач пыталась уговорить женщину, которую видела перед собой в зеркале: «Ты должна поберечь себя. Попробуй хоть немного побаловать себя».

Чейз забронировал для нее номер в пятизвездочном отеле. Номер, в котором можно было баловать себя. Такой отель могли позволить себе лишь самые богатые на свете люди.

Но Дайана знала: не в шикарном номере дело. Лежа на шелковых простынях и пуховых подушках, она будет ночи напролет смотреть в потолок. Блестящий ум Дайаны не даст ей успокоиться, и она будет детально перебирать в воспоминаниях всю свою жизнь, копаясь в себе, особенно в том, что известно ей, опытному врачу, лучше всего, – в своем сердце.

Вздохнув, Дайана нетерпеливым жестом отбросила с лица непокорный локон. «Нам многое надо обсудить, – пообещала она своему отражению в зеркале. – Это будут откровенные разговоры».

Надо ведь в конце концов понять, отчего дважды в ее жизни любовь, которая, как она верила, должна была длиться вечно, угасала и умирала.

До начала регистрации рейса в Лондон оставалось еще больше часа. Налив себе чашку чаю, Дайана нашла в уголке зала ожидания для пассажиров первого класса удобное кресло и уселась в него. Со своего места она видела, как взлетают и садятся самолеты, как суетятся пассажиры.

Отпив глоток чаю, Дайана задремала. Когда она работала, сонливость мешала ей, отвлекала, зато теперь она окутала ее теплым, уютным покрывалом.

«Тебе уютно, – проворчала Дайана про себя, – потому что усталостью ты объясняешь свое нежелание думать, нежелание мыслями возвращаться в прошлое.

Я начну завтра. Завтра, выспавшись хорошенько в «Дорчестере», попытаюсь наконец поставить себе диагноз, определить, кто же я: на удивление удачливый профессионал или женщина, которой удивительно не везет в любви».

Сейчас в ожидании посадки на самолет она была даже рада своей сонливости. И вдруг сон как рукой сняло: в зал ожидания вошел Джеффри Лоуренс.

Можно было не сомневаться, что он летит в Лондон на мирную конференцию. Разумеется, первым классом и, похоже, ее рейсом.

Уверенная в себе женщина, несомненно, подошла бы сейчас к нему, посмотрела ему в глаза и извинилась за истерику, которую устроила в его кабинете. Да, так поступила бы сильная женщина, такая, какой она была всего три недели назад.

Сейчас же ей просто захотелось избежать встречи с ним. Дайана потянулась за журналом, лежавшим рядом на столике. Взяв журнал в руки, она нахмурилась: с обложки на нее смотрела самоуверенная красавица с огромными сапфировыми глазами, в которых играла улыбка Моны Лизы. Ее черные кудри кокетливо выбивались из-под белой докторской шапочки, нижнюю часть лица прикрывала хирургическая маска. По-видимому, это был ее собственный портрет.

В руках Дайана держала четвертый номер сентябрьского журнала «Тайм». Тогда она так и не прочла несколько строк, помещенных под снимком, не стала читать их и сейчас. Сложив журнал так, чтобы пассажиры случайно не узнали по фотографии оригинал, Дайана быстро пролистала страницы. Она была поражена размером статьи о себе. Там было многое: хроника ее карьеры, ее потрясающего успеха, размышления о научных открытиях – все, чего она достигла к тридцати шести годам. Впрочем, большая часть статьи была, разумеется, посвящена ее искусственному сердцу (собственно, именно из-за него она и согласилась на статью). Со страниц журнала на нее с улыбкой смотрели ее благодарные пациенты.

Быстро проглядев статью, Дайана стала читать международные новости. Журнал был недельной давности, то есть в нем еще не было сообщений об ужасных актах насилия, прокатившихся по всему миру. Иными словами, мировые агентства новостей рассказывали о спокойной неделе. Дайана быстро пробежала глазами эти страницы, чтобы найти что-нибудь о театре, об искусстве, книгах и людях.

И вдруг, почти в конце номера, ей вновь попалась на глаза ее собственная фамилия. На этот раз журнальные строки не были полны восхищения… «Расторгнут брак… Доктор Дайана Шеферд, известный хирург-кардиолог, создатель «сердца Шеферд» (см. обложку), и Чейз Эндрюс, миллионер, строитель… Состояли в браке пять лет, детей не имеют».

Детей не имеют… Дайана несколько минут вглядывалась в эти строчки, а потом тихонько вздохнула и перевернула страницу. Она будет читать светскую хронику, это безопасно. Здесь только короткие заметки о знаменитостях, о всевозможных вечерах, популярных парах – словом, о людях, имена которых Дайане известны, но с кем она не была знакома.

«Сэм Хантер возвращается домой. На прошлой неделе знаменитый поэт-песенник и певец, шестикратный лауреат премии «Грэмми» Сэм Хантер переехал из Лондона, где он прожил пятнадцать лет, в Калифорнию и купил себе особняк на побережье океана. Урожденный далласец, суперзвезда, Хантер только что подписал с «Кэпитол рекордз» контракт на три альбома, и хотя он не говорил о турне по США, его продюсер не исключает такой возможности. Когда его спросили о причинах, по которым Сэм Хантер решил вернуться из добровольного пятнадцатилетнего изгнания, тот коротко ответил: «Настало время». Имя Хантера постоянно занимало верхние строчки хит-парадов. Его последняя песня «Потанцуй со мной» лидировала в хит-парадах целых десять недель, а альбом «Обещания любви» уже выпущен на платиновом диске».

Дайана несколько раз перечитала короткую заметку, хотя запомнила ее наизусть с первого же раза. Скупые строки рассказали ей о пятнадцати годах жизни.

Медленно закрыв журнал, Дайана положила его на кофейный столик. Ее путешествие в прошлое начнется сейчас же, здесь, потому что все начиналось с Сэма Хантера, который вошел в ее жизнь солнечным осенним днем 1970 года в Далласе.

Дайана сидела за столиком в фойе средней школы Теодора Рузвельта. Шумные стайки студентов бродили вокруг ярких столиков, на которых на продажу были выложены всевозможные вещи. Тут были заколки для волос, студенческие свитера, билеты на танцы, булочки, обложки для учебников, карандаши и прочая мелочь.

Дайана терпеливо поджидала желающих принять участие в шоу, которое она готовила. Выступления местных талантов не были новы для учеников школы. Однако Дайана запланировала свое шоу на вечер последней среды накануне Дня благодарения. Заработанные средства должны были пойти на нужды обездоленных детей. Идея такого представления пришла в голову самой Дайане, но она уже получила поддержку от педагогического и студенческого советов факультета. И теперь она надеялась, что кто-нибудь из талантливых студентов захочет потратить свое время на ее проект.

Дайана просто ждала, потому что не в ее привычках было выкручивать руки и уговаривать кого-то.

В своей следующей жизни, казалось ей, она непременно проявит способности к пению! Ей так нравились чудесные песни шестидесятых. Музыка тогда стала неотъемлемой частью ее счастливой жизни. Дайана знала слова всех популярных песен, но рисковала петь их, лишь оставшись наедине с собой. Ее таланты заключались в другом – в блестящем уме, в необычайной щедрости, в инстинктивном желании делиться радостью и счастьем с теми, кому этой радости не доставалось.

Дайана не могла принимать участие в собственном проекте, но она была в состоянии принести ему успех. Впрочем, пока все обстояло совсем неплохо. Она опасалась, что реакция ее однокашников окажется более холодной.

– Привет!

– Привет! – с удивлением отозвалась Дайана. С чего это вдруг Сэм Хантер, знаменитый защитник школьной команды по футболу, остановился у ее столика? Она же четко написала: «ПРИГЛАШАЮТСЯ ТАЛАНТЫ ДЛЯ УЧАСТИЯ В ШОУ».

– Я бы хотел принять участие в этом шоу талантов, – заявил Сэм.

– О! – Дайана знала, что у него за таланты – отбрасывать мячи. Благодаря ему команда школы «Рузвельт рафрайдерс» участвовала в чемпионате штата. Сэм был знаменитостью – не только в их школе, но и во всем Далласе. Можно не сомневаться: его участие в шоу вызовет всеобщий интерес. Что ж, решила Дайана, если Сэм Хантер задумал подавать пасы прямо на сцене, она возражать не станет. – О’кей, – кивнула она. – Отлично!

Несколько мгновений Сэм задумчиво глядел на нее, а потом сообщил:

– Вообще-то я пою.

Не успела Дайана ответить ему, как у столика возникла фигура девушки Сэма. Шерил была хорошенькой и сексуальной. Она руководила болельщиками на спортивных состязаниях.

– Ах вот ты где, дорогой!

– Я подойду к тебе через минуту, Шерил, – пробормотал Сэм.

– А я-то думала, что мы собираемся прокатиться. – По виду Шерил можно было сразу догадаться, что интересует ее вовсе не прогулка, а то время, когда они где-нибудь припаркуют машину.

– Так и есть. Но как только я поговорю.

– Нет, пойдем немедленно, – настаивала Шерил. Ее длинные пальцы заплясали по пуговицам его рубашки, а потом демонстративно скользнули вниз, на пряжку его ремня.

Глядя на это представление, Дайана залилась краской – больше всего ей захотелось исчезнуть.

Шерил, без сомнения, ничуть не смутилась, однако Дайана не могла понять выражение темно-карих глаз Сэма. Но он решительно обхватил тонкое запястье подружки своей изящной сильной рукой, непохожей на крупные руки остальных футболистов, со словами:

– Подожди меня на улице, Шерил. Я присоединюсь к тебе через пять минут.

– Я буду ждать.

– Итак, – начал Сэм, когда Шерил ушла, – что вам надо знать обо мне? Меня зовут Сэм Хантер…

Неужели он считал, что она не знает, кто он такой? Правда, Сэм и Дайана еще ни разу не встречались. И дело было не в том, что в школе было множество учеников, просто Дайана и Сэм жили в совершенно разных мирах.

Красавец защитник принадлежал к элитарной группе школьной молодежи. Ее члены, как и сам Сэм и Шерил, были заметны, уверены в себе и обладали сексуальным опытом. А Дайана принадлежала к академической группе девушек и юношей, возможно, помудрее, но более наивных в житейском плане. Дайана и ее подруги выигрывали соревнования по риторике и математике, однако им не доводилось ходить на футбольные матчи и дирижировать болельщиками. Они были преданными поклонницами «Хоббита», «Битлз», Халила Джибрана и получали лучшие отметки на национальных олимпиадах по математике. На уик-энды Дайана и ее подружки собирались в компании, а не парами. Иногда они страдали из-за того, что им никак не удается найти достойных партнеров, но потом девушки убеждали друг друга, что все у них еще впереди – и секс, и любовь.

Так что хотя Дайана с Сэмом ни разу не встречались, но, разумеется, Дайана знала, кто он такой.

– Да, я знаю. А я Дайана Шеферд, – представилась она.

– Знаю. Я голосовал за тебя.

– Да что ты?! – удивилась девушка.

– Конечно. Ты была лучшей кандидаткой.

– Спасибо.

Противником Дайаны на прошлогодних выборах президента студсовета был один парень из группы Сэма, но, судя по всему, наслушавшись его многочисленных речей, Сэм пришел к выводу, что пусть уж лучше Дайана станет первой девушкой-президентом в шестидесятилетней истории школы Теодора Рузвельта.

– Не за что. Итак, что еще нужно?

– Мне надо прослушать тебя. – Даже если Сэм не попадет ни в одну ноту и его музыкальный талант соответствует ее «талантам», она все равно попросит его спеть, это решено. – И еще мне надо знать, что ты будешь петь – чтобы удачно вставить твой номер в программу.

– О’кей. И когда же будет прослушивание?

– На следующей неделе, после занятий. Это не совпадает с твоими тренировками?

– Да, совпадает, – спокойно согласился Сэм. – А ты не предложишь другого времени, когда тебе будет удобно?

Дайана сама задумала шоу талантов, но по договоренности члены студенческого совета должны были прослушать претендентов и принять окончательное решение. И вот Сэм Хантер, звезда футбольной команды, подошел к Дайане и предложил послушать его в другое время.

Зачем он спрашивал? Ясное дело, она согласится на любое предложение самого Сэма Хантера, хотя… хотя выражение его темно-карих глаз было скорее извиняющимся, чем высокомерным.

– Разумеется. В любое время, – поспешила ответить Дайана. – Когда тебе будет удобно?

– На этой неделе мы играем в пятницу вечером, – задумался он. – Ты сможешь в субботу утром или днем?

Итак, субботний вечер был у него занят, заключила про себя Дайана. Наверняка они с Шерил будут на танцах праздновать пятничную победу.

– По субботам днем я работаю в больнице, так что давай в субботу утром, – кивнула Дайана.

Следующие три дня Дайана лихорадочно обдумывала, о чем она будет говорить с Сэмом Хантером во время их короткой поездки от ее дома, откуда он обещал забрать ее в десять утра, до Линкольн-парка, где он собирался продемонстрировать ей свои вокальные способности. У Сэма с Дайаной не было ничего общего, и, пожалуй, он считал тот невинный мир, в котором обитали сама Дайана и ее подруги (если он вообще знал про него), безнадежно скучным и, возможно, даже глупым.

В поисках тем для разговора Дайана рассматривала две: Шерил и футбол. И предпочла футбол. Девушка пролистала старые выпуски «Стреньюус лайф», еженедельную газету «Рузвельт» и почерпнула оттуда немало информации о Сэме. Теперь Дайана знала, о чем говорить с Сэмом, и это уняло ее тревогу по поводу тягостного молчания в машине.

Впрочем, ее еще кое-что тревожило. Как ей вести себя, если пение Сэма не произведет на нее впечатления?

Дайана заранее приготовила слова, которые ей, возможно, придется произнести в неловкой ситуации. И вдруг Сэм задал ей вопрос:

– А это шоу талантов будет проводиться для детского дома?

– Да, – отозвалась Дайана.

– Мне казалось, его уже построили.

– Так оно и есть. И открыли уже полгода назад. Капиталовложений вполне хватило на все основное, но средства, заработанные на шоу, мы могли бы пустить на какие-то праздники, на поездки детей.

– Мы?..

– Я доброволец, – пояснила Дайана.

– Так днем ты будешь работать именно там?

– Нет. Сегодня я работаю в детской больнице. В детском доме я бываю по вторникам после школы.

Дайана замолчала. Сэм тоже ничего не говорил. И вот тогда девушка сделала смелое предложение, которое, по ее разумению, могло заинтересовать знаменитого собеседника:

– Может, как-нибудь дети смогли бы съездить на футбол с участием твоей команды?

Сэм не отрывал глаз от дороги. Он был, как успела с облегчением заметить Дайана, очень хорошим и осторожным водителем. Да, его глаза не оторвались от дороги, но их выражение стало очень серьезным, когда он услышал ее предложение.

– Не могу себе представить, чтобы дети, познавшие физическое насилие, получили удовольствие от такой азартной и даже жестокой игры, как футбол.

Дайана стала обдумывать ответ на его замечание. С одной стороны, ей не хотелось демонстрировать своего явного пренебрежения к спорту. В нем Сэм, несомненно, видел свое будущее, а ей он казался именно делом жестоким. С другой стороны, она не хотела быть невежливой. Однако не успела Дайана и рта раскрыть, как они доехали до Линкольн-парка.

Впрочем, Дайане не пришлось больше думать об этом. Как и беспокоиться о том, как реагировать на пение Сэма, если выяснится, что оно, мягко говоря, не его призвание.

Но ей понадобились слова (хотя она так и не нашла подходящих), чтобы сказать Сэму, как потрясена она его пением. Он исполнял дорогие ее сердцу песни о любви еще лучше, еще более эмоционально, чем те певцы, которых она слышала раньше. Сильные талантливые пальцы Сэма уверенно перебирали струны гитары.

Его чувственные темные глаза, мягкий богатый голос и приветливая улыбка подействовали на чувства Дайаны волшебным образом.

Даже не спросив, какие песни ей хочется услышать, Сэм исполнил ее любимые – «Вчера», «Песню Кэти», «В моей жизни», «Она придет в апреле», «Если я упаду», «Звуки тишины», «Мост через бурную реку», «Что-то», «Это всего лишь любовь».

– А почему ты ни разу не выступал на школьных шоу талантов, Сэм? – спросила потрясенная Дайана. – Ты… ты так хорошо поешь… и играешь.

– Похоже, стоит попробовать, – улыбнулся Сэм. – Так тебе понравилось? Возьмешь меня в шоу?

– Я думаю, – решительно проговорила Дайана, обращаясь к темно-карим глазам, выражавшим некоторую неуверенность, – что стоит организовать твой сольный концерт.

Глава 14

Концерт на День благодарения, конечно, не стал сольной программой Сэма Хантера, но он был главным событием праздника. Точно так же, как на недавнем матче футбольных команд штата всеобщее внимание было приковано к нему, когда он в последнюю секунду забил решающий гол.

Шоу талантов имело оглушительный успех. Сидячих мест не осталось. Оно и понятно: мало того, что повод устроить концерт был стоящим, так еще разнеслись слухи, что Сэм попробует своей рукой, оцениваемой в миллион долларов, играть на гитаре. Стало очевидным, что никто, даже Шерил, не знал о его музыкальном таланте. Кроме его родителей, разумеется, но Дайана не смогла разглядеть их в толпе, окружившей Сэма на приеме после концерта.

Шоу закончилось, а Сэм по-прежнему улыбался ей своей приветливой неуверенной улыбкой, когда они проходили через холл. Но у них не было причин останавливаться – не надо было больше обсуждать его песенный репертуар, порядок номеров, желание Сэма спеть на бис, как открыть и закрыть шоу. Им больше не о чем было разговаривать.

И у каждого не было причин оторваться от своих разных миров.

– Привет, Дайана.

Была середина декабря, после концерта прошло уже три недели. Дайана сидела в кабинете студуправления, по сути, в своем кабинете, когда Сэм появился в дверях.

– Сэм? Привет!

– Как поживаешь?

– Замечательно.

– Я тут подумал, не нужны ли помощники в детском доме. Футбольный сезон закончился, и теперь я по вторникам свободен.

– Отлично! – воскликнула Дайана. – Вовсе не обязательно помогать по вторникам, помощь нужна там каждый день.

– А разве ты сама не по вторникам туда ходишь?

– Я – да, – кивнула девушка.

– Так вот, я бы хотел приезжать в детский дом, когда ты там. Надеюсь, ты мне все объяснишь.

– Я с радостью сделаю это, но объяснять-то и нечего. Мы просто играем с детьми и стараемся сделать так, чтобы они чувствовали себя в безопасности, поняли, что их любят.

Она, конечно, немного преувеличивала. В детдоме были дети, которых почти невозможно было растормошить. В их глазенках стояла боль, и они никому не доверяли. Однако даже эти дети постепенно оттаивали с помощью опытных воспитателей, психологов и врачей, работавших в приюте. Робкие, благодарные улыбки детишек становились лучшей наградой всем этим людям за их работу.

– А Шерил тоже пойдет? – спросила Дайана.

– Кто?! Шерил?! – изумился Сэм. – Нет, конечно.

Поначалу Сэм чувствовал себя неловко с детьми. Он считал, что этим детям неинтересен футбол, хотя Даллас был спортивным городом и Сэм считался здесь сказочным героем. Но одно дело – футбол, а другое – живой Сэм, который приветливо улыбается им и поет с таким чувством, что голос его, казалось, может растопить лед.

В феврале Дайана набралась храбрости спросить его об одной вещи, которая не давала ей покоя вот уже несколько недель. Не согласится ли он спеть для детей, которые лежат в больнице? Дайана заранее обдумала множество причин его возможного отказа – он занят, он и так уже каждый вторник помогает в детском доме, она не сумеет все организовать должным образом… Однако, к ее удивлению, Сэм сразу согласился.

– Да, конечно, – кивнул он. – Я с радостью выступлю.

Вечер пения был запланирован на второй четверг марта, на семь вечера. Он должен был состояться в больничном зале. Разумеется, туда придут и дети из детского дома, потому что Сэм стал их другом.

Сэм сказал Дайане, что заберет ее в шесть пятнадцать. Тогда у него будет довольно времени, чтобы осмотреть зал и подмигнуть знакомым детским мордашкам.

В шесть двадцать Дайана немного забеспокоилась. Он опаздывает на пять минут! Потом на пятнадцать. На двадцать.

Дайана разыскала номер его телефона и адрес в телефонной книге. Он жил в районе Рузвельт-Хай.

«Теперь он пытается дозвониться мне», – подумала она, когда, набрав нужный номер, услышала короткие гудки. Повесив трубку, Дайана стала ждать звонка.

Однако Сэм не позвонил. Без двадцати семь Дайана еще раз набрала его номер – там по-прежнему было занято. И тогда она позвонила в больницу – предупредить, что они немного запоздают. Дайана, конечно, могла сама поехать в больницу, но она была всего лишь слушательницей, которая любила песни Сэма так же, как дети. Нет, им нужен был Сэм Хантер, звезда, вот только где же он?

Может, он с Шерил? Неужто она так опутала его своими чарами, что он забыл даже о маленьких больных детях, которым так нужно дать хоть немного радости?

Нет, подумала Дайана, Сэм не мог бы так поступить.

Но насколько хорошо она его знает?

Конечно, они разговаривали по вторникам по пути в детский дом. Но в основном разговоры заключались в том, что Сэм задавал вопросы, а Дайана отвечала на них. Он спросил, и она сообщила ему, что собирается стать педиатром, несмотря на то что уже понимала, как тяжело смотреть на страдающие личики несчастных детишек. Однако ее печаль была сущей ерундой по сравнению с тем добром, которое Дайана могла принести этим невинным созданиям. Она хотела облегчить их боль, заставить их улыбаться, слышать их смех, напоминающий звон хрустальных колокольчиков.

Дайана не спрашивала Сэма о его мечтах – у нее не хватало на это смелости, – но она отметила немало важных деталей. Сэм был очень добр с детьми. Иногда в его улыбках сквозили те же робость и неуверенность, что и в улыбках этих детей, у которых не было причин доверять взрослым. Но рядом с Сэмом они чувствовали себя в безопасности. Они знали, что он их защитит, не обидит.

Пробило семь, семь пятнадцать, половина восьмого. Телефон Сэма был по-прежнему занят, впрочем, это мог быть и не его номер. Вскоре зазвонил ее телефон – координатор из больницы интересовался, в чем дело, однако у Дайаны не было ответа.

Предполагалось, что концерт Сэма продлится до половины девятого. Дети прождали до этого времени, а без четверти девять координатор в последний раз позвонил Дайане, желая узнать, не изменились ли планы Сэма. Дайана сказала, что ничего не знает, и вечер закончился без последующих обещаний и объяснений.

Но только не для Дайаны. Она злилась до тех пор, пока ее не охватила тревога. Наверняка что-то случилось с Сэмом. Он, правда, был осторожным водителем, но мог произойти несчастный случай на дороге…

«Господи, сделай так, чтобы с ним все было хорошо…»

В десять вечера он наконец позвонил.

– Дайана, мне очень жаль.

– Где ты?

– Дома.

– Что произошло, Сэм? Ты попал в аварию?

– Нет. Я просто не смог. Мне очень жаль, – повторил он.

Узнав, что Сэм жив и здоров, Дайана вновь разъярилась.

– А ты представляешь, как они огорчены?! Ты подумал о детях, которые знают тебя и гордятся тобой?

– Нельзя назначить выступление на другое время?

– А откуда мне знать, что ты снова не подведешь? Какую гарантию ты дашь им и мне в том, что что-то или кто-то не отвлечет тебя и в следующий раз? Я уверена, ты даже не представляешь, что натворил! Эти дети доверяли тебе, а ведь в их жизни никогда не было доверия, и ты все испортил! – кипятилась Дайана.

– Мне очень жаль…

– Мне тоже, Сэм.

Им больше нечего было сказать друг другу, не было даже необходимости вежливо пожелать друг другу спокойной ночи. Когда молчание затянулось, Дайана повесила трубку. Нет, она не бросила ее, а с досадой опустила на рычаг.

И лишь потом Дайана поняла, что Сэм не оправдывался, не защищался, не извинялся. Правда, его поступок нельзя было извинить, какими бы ни были его причины. Какими?

На следующий день Сэма не было в школе. Заглянув в директорский журнал, Дайана убедилась, что телефон, по которому она звонила ему, был правильным. Может, он поссорился с Шерил, а потом мирился с ней по телефону? И это послужило причиной того, что дети лишились развлечения?

Весь уик-энд Дайана строила догадки и решила, что в понедельник все же потребует от него объяснений.

Сэм первым нашел ее. Он стоял в коридоре, когда прозвенел звонок. У Дайаны от изумления перехватило дыхание, когда она увидела его, и гнев вдруг сменился тревогой. Что же случилось? Лицо Сэма осунулось и побледнело, а темные глаза затуманились и казались такими далекими…

– В чем дело, Сэм?

– Ни в чем, – пожал он плечами. – Просто я не спал с того вечера. Дайана, мне в самом деле очень жаль. Мне очень хочется, чтобы был назначен еще один концерт. Ты должна поверить, что можешь доверять мне.

– Тогда помоги мне понять, в чем причина произошедшего?

– Просто так случилось.

– Но этого не случится в следующий раз?

– Нет.

Поглядев в его воспаленные глаза, Дайана лишь покачала головой: его слова не убедили ее. Какое бы таинственное происшествие ни произошло, он не может гарантировать, что с ним ничего не приключится в следующий раз.

Сэм не сказал Дайане, что случилось. Но это вовсе не было тайной. Во всяком случае, вся школа знала, в чем дело: Сэм и Шерил расстались.

Второй концерт был назначен на середину апреля. Сэм извинился перед детьми в детском доме и пообещал, что в следующий раз непременно приедет.

Три недели до концерта Сэм с Дайаной, как обычно, помогали в детском доме, и он, тоже как обычно, подвозил ее на своей машине. И все три недели они молчали. С детьми они веселились, но друг другу им было нечего сказать. Дайана замерла в ожидании, опасаясь, что Сэм вновь подведет детей.

Но Сэм не подвел. Когда в день концерта он приехал за Дайаной на пять минут раньше, на его губах играла неуверенная улыбка – первая за три недели. Похоже, он тоже испытал облегчение.

Концерт должен был закончиться в половине девятого, но Сэм пел еще целый час. Его голос звучал волшебно. А потом произошло просто чудо, потому что он не сразу повез ее домой. Вместо этого они поехали в Линкольн-парк, уселись там на траву, и при свете луны он еще долго пел ей свои песни. Среди них Дайана услышала одну, понравившуюся ей больше других, которую она не знала прежде. Это была прекрасная и грустная песня о любви и одиночестве.

– Как она называется?

– «Люблю тебя», – ответил Сэм.

– Кто ее автор? – поинтересовалась Дайана.

– Я.

– О! – только и смогла выдохнуть Дайана.

Стало быть, он написал эту чудесную песню для Шерил. Сэм жаждал любви, но… ее не было. А что, если Шерил позвонит ночью и захочет помириться? Дайана поежилась. Ночь перестала быть волшебной.

– Я хотел спеть ее тебе в прошлый раз.

– В прошлый? – недоуменно переспросила девушка.

– Три недели назад.

– Так, значит, ты уже тогда написал ее?

– Я работал над этой песней с января.

– Она очень красивая.

«Люблю тебя» была лишь одной из многих прекрасных песен о любви, которые Сэм пел ей той весной. Каждый вторник, попрощавшись с детьми, Сэм с Дайаной ехали в парк.

Он пел ей, а в одну майскую безлунную ночь поцеловал ее.

После этого Сэм стал все время целовать ее, когда они встречались, в перерывах между песнями. Он обрывал песню и приникал губами к ее губам, и тогда Дайана, растворившись в его поцелуе, забывала обо всем на свете.

Никто не знал об их любви. Несмотря на поцелуи и песни о любви, Сэм и Дайана ни разу не назначали друг другу свиданий. Но однажды в темном уголке парка он пригласил ее на бал старшеклассников.

Когда Сэм опоздал на пять минут, Дайана старалась не смотреть на часы. Когда его опоздание затянулось уже на пятнадцать минут, она стала молить Господа: «Нет, только не сейчас, Господи. Пусть с ним все будет хорошо».

Но когда Сэм приехал, опоздав на сорок пять минут, она сразу поняла – с ним не все хорошо. Правда, при виде Дайаны его лицо озарилось радостной улыбкой, но карие глаза оставались мрачными.

– Сэм, что случилось?

– Ничего. – «Ничего такого, о чем я могу рассказать тебе». – Извини, что я опоздал. Ты такая красивая.

– Спасибо.

«Ты тоже красивый, но тебя явно терзает боль. Почему, Сэм? Ты жалеешь, что позвал не Шерил?» Но, ободренная его улыбкой, нежным поцелуем и букетиком орхидей, которые Сэм пристегнул к ее платью, Дайана быстро отогнала от себя плохие мысли.

Ей было так хорошо, когда они танцевали под любимую музыку. Сэм нежно прижимал ее к себе, а потом неожиданно его тело напряглось, и, подняв голову, Дайана увидела, что лицо его посерело словно от острой боли. Через несколько мгновений он вновь спокойно задышал и крепче прижал ее к себе.

«Похоже, его тошнит, – заключила про себя Дайана, наблюдая за Сэмом. – Наверное, у него желудочный грипп».

Они рано ушли с бала, потому что им нравились лишь медленные танцы, и направились в уединение Линкольн-парка, где можно было танцевать под луной.

– Ты не возьмешь с собой гитару? – спросила Дайана, когда Сэм повел ее в их укромный уголок, даже не заглянув в багажник.

– Нет. Сегодня песен не будет.

Не будет? Мысли Дайаны понеслись галопом. «Только поцелуи? Только любовь? Только танцы в лунном свете под нашу собственную музыку любви?»

Они танцевали, и их тела, их губы сливались. Один раз, когда Дайана чуть крепче обхватила его, Сэм отстранился и стал осыпать частыми поцелуями ее шею.

– Возьми меня, Сэм, – смело прошептала Дайана.

Она еще ни разу не была с мужчиной. Шел 1971 год, эра свободной любви. Но Дайана не поддалась новым веяниям. Уже давно она решила, что сохранит девственность до первой брачной ночи. Вот тогда она будет заниматься любовью с любимым человеком, ее мужем и отцом их будущих детей. Дайана мечтала родить троих, даже четверых, потому что так любила детей, а тех, с которыми приходилось работать, ей было мало.

Да, модные веяния не увлекли ее. Дайана прислушивалась к музыке собственного сердца. И теперь оно сказало ей, что будет правильно и замечательно заниматься любовью с Сэмом.

– Ох, Дайана, – тихо ответил Сэм. – Я не могу.

– Из-за Шерил?

– Шерил? Господи, нет, конечно. Только из-за тебя.

– Из-за меня? – недоумевала Дайана.

– Из-за того, что ты – такая милая, такая хорошая. – «Потому что ты чистыми глазами смотришь на мир, и я не хочу, чтобы твои глаза мрачнели от жестокой правды». – И невинная, – добавил он.

– Я не хочу быть невинной.

Сэм нежно улыбнулся ей. Но через несколько мгновений его лицо стало серьезным:

– Дорогая Дайана, мы больше не увидимся. Никогда.

– Никогда? – Дайана знала, что отныне им будет трудно встречаться. Через два дня она улетала в Бетесду. К тому времени когда она вернется – в конце лета, – чтобы тут же улететь в Бостон, Сэм уже будет тренироваться в Лос-Анджелесе. Они поступали в разные колледжи: она – в Редклиффе, а он – в южной Калифорнии. Но ведь можно переписываться! К тому же они смогут встречаться на рождественские и летние каникулы. – Ты не приедешь в Даллас на Рождество?

– Нет. Мой отец будет работать тренером недалеко от Денвера.

– Тренером?

– Он тренирует футбольные команды колледжей.

– А-а… – Дайана не знала, что отец Сэма был тренером.

Собственно, она ничего не знала и о его матери, о том, есть ли у него братья или сестры. По сути, она вообще ничего не знала о Сэме Хантере. Только мысль о том, что они больше никогда не увидятся, насмерть перепугала ее.

«Может случиться так, что я проживу остаток жизни и никогда больше не испытаю тех чувств, которые обуревают меня, когда я с тобой. Это радость, счастье, робкое желание, делающее меня такой смелой».

– О, Дайана, – прошептал Сэм, увидев, как милые сапфировые глаза наполнились слезами и печалью. Поцеловав ее мокрое лицо, он крепко прижал Дайану к себе. – Не плачь.

– Я буду скучать по тебе.

– Я тоже. – «Благодаря тебе я выжил. Но что могло бы случиться со мной, не будь тебя рядом?..»

Глава 15

Кембридж, Массачусетс Сентябрь 1974 года

Встав из-за письменного стола, за которым она занималась, Дайана пошла перевернуть стопку пластинок на проигрывателе. Эти пластинки были ее старыми друзьями; они выжили в течение трех лет в Редклиффе и по-прежнему были с ней, когда она поступила в Гарвардскую медицинскую школу.

Возвращаясь к столу, Дайана задержалась у окна своей маленькой квартирки и с улыбкой посмотрела на крупные капли дождя, падавшие на окно. «Как уютно», – подумала она.

Этим тихим дождливым вечером она изучала анатомию грудной клетки, слушая музыку «Битлз».

Когда в одиннадцать вечера зазвонил телефон, Дайана решила, что это кто-то из однокурсников хочет попросить ее аккуратные, толковые конспекты. Да, это мог быть Элан. Элан учился на втором курсе, она встречалась с ним почти год. Занималась любовью, хотя и знала, что не выйдет замуж за этого человека. Правда, когда это случилось в первый раз, Дайана еще точно ничего не знала, зато теперь она собиралась выложить Элану все начистоту.

«Если это Элан, то, несмотря на поздний час, я приглашу его, чтобы все сказать». Так думала Дайана, направляясь к телефону. Но, поднимая трубку, она уже молила Бога о том, чтобы это просто был кто-нибудь из однокурсников, которому нужна тетрадь по биохимии.

– Дайана? Это Сэм Хантер.

– Сэм…

– Помнишь меня?

– Да, я помню тебя…

«Я не верила, что нам еще доведется встретиться». Впрочем, этот звонок мог и не означать, что им придется встречаться. Голос Сэма казался совсем близким, но она-то знала, что он в Лос-Анджелесе готовится к субботней игре против штата Вашингтон. Дайана знала расписание всех матчей университетской команды из южной Калифорнии. Она смотрела все игры, которые показывали по телевизору, а об остальных читала в газетах. Ей было известно почти все о необыкновенных успехах Сэма, и Дайана знала, что в нынешнем году его команда примет участие в национальных соревнованиях и наверняка выиграет приз «Хейсман трофи».

– Как ты?

– Отлично. Только довольно сыро.

– Сыро? – Сердце Дайаны забилось быстрее. Она в нерешительности смотрела на потоки дождя, струившиеся по оконному стеклу. Ведь в Калифорнии никогда не бывает дождей… – Ты где?

– В телефонной будке напротив какого-то «Купа».

– Значит, в Кембридже, – прошептала Дайана. Всего в четырех кварталах от ее дома. Зачем?

– Да. Я бы хотел встретиться с тобой, Дайана. Тут можно где-нибудь выпить кофе, позавтракать, пообедать или съесть ленч?

– Где ты остановился?

– Я еще не знаю.

Стало быть, Сэм только что приехал. Он пересек всю страну автостопом. Сэм знал, что Дайана все еще в Кембридже. Он убедился в этом еще до отъезда из Лос-Анджелеса. У ее младших сокурсников по Редклиффу Сэм узнал, что Дайана занималась в медицинской школе, а заместитель директора дал ему ее телефон.

У Сэма были деньги на отель – он продал машину, учебники – словом, все, кроме вещей, что лежали в его рюкзаке, и гитары. Он собирался позвонить ей, как только снимет номер в отеле и переоденется в сухое, но ждать стало невмоготу. Сэм должен был услышать ее голос.

И теперь, когда они поговорили, Сэму до боли захотелось увидеть ее. Того же хотела и Дайана.

– Привет.

– Привет. – Его губы, посиневшие от холода, улыбались обычной какой-то нерешительной улыбкой; капли дождя стекали с волос на лицо.

Пока Сэм принимал душ и переодевался, Дайана сварила горячий шоколад и перевернула пластинки.

А потом Сэм оказался рядом. Они танцевали, и все было так, словно с памятной ночи в парке, когда они обнимались под луной, прошел лишь миг.

В ту июньскую ночь их слившиеся тела двигались медленно и лениво. Теперь они спешили, испытывая острое желание быть вместе.

Словно хотели наверстать упущенное за эти годы.

Словно, несмотря на сжигавшую их страсть, что-то могло разлучить их сейчас.

С самого начала в их любви было нечто обреченное, будто они боялись целиком отдаться ей. Будто эта любовь была нереальной и ее вообще не могло быть… несмотря на то что их сердца пели от радости.

– Я просто не мог больше играть в футбол, – признался Дайане Сэм через три дня после приезда.

– Но вы же должны были выиграть «Хейсман трофи», – заметила Дайана.

– Откуда ты знаешь?

– Я многое знаю о тебе. Можешь меня проверить. Спроси, сколько пасов ты сделал в прошлом году и чей рекорд при этом побил, – проговорила Дайана.

– Но откуда?..

– Я видела по телевизору, я все время смотрела спортивную передачу «Бостон глоуб. Картинки к спортивным состязаниям».

– Серьезно?

– Конечно. – Дайана улыбнулась. А потом, поглаживая шрамы на его груди, добавила: – Я рада, что ты бросил футбол. Не говоря уже о том, что теперь ты сможешь заняться пением. Твое тело немало пострадало от этой игры.

– Ну да, пострадало, – кивнул Сэм. – Но оно готово к любви…

* * *

– Сколько у нас будет детей? – спросила Дайана в один октябрьский день, когда они бродили по Бостон-Коммонс.

Была суббота, вокруг носились радостные детишки, подбрасывая в воздух упавшие листья.

– Сколько хочешь. Ты будешь такой хорошей матерью.

– А ты – прекрасным отцом. – Улыбнувшись, Дайана спросила: – А ты уже думал, как мы их назовем?

– Кого? Наших детей? Нет, об этом я еще не думал. – Сэм посмотрел на нее, и глаза его были полны любви. – Но вообще-то одной из дочерей я бы хотел дать имя моей матери. Ее звали Джейн.

– Да? – Они часами говорили об их любви, о его песнях, которые он написал для нее еще в школе. Мечтали о будущем, вспоминали о дружной семье Дайаны. Однако Сэм избегал разговоров о собственной семье. – Твоей мамы больше нет?

Сэм кивнул.

– А какая она была, Сэм?

– Очень нежная и добрая. Очень смелая. – Сэм тихо вздохнул, взгляд его был устремлен куда-то вдаль. – Она погибла в автокатастрофе, когда мне было шесть лет. – «Она погибла, пытаясь спасти мою жизнь».

Через три недели Дайана узнала все и о матери, и об отце Сэма.

Она сидела дома, занимаясь и слушая одну из пленок Сэма, которую он записал для нее. Это было попурри из ее любимых песен о любви, а также ее самая любимая песня, написанная самим Сэмом. И вдруг в середине кассеты зазвучала инструментальная «Песня колоколов». За годы, проведенные в Лос-Анджелесе, Сэм по воскресеньям частенько ездил по калифорнийским миссиям и слушал звон городских колоколов. Результатом этого стала потрясающая «Песня колоколов», исполненная талантливыми пальцами Сэма.

…В тот ноябрьский вечер Сэм, как обычно, был в «Двух фонарях» – модном кафе, где он подрабатывал официантом и пел. Когда в одиннадцать часов позвонили в дверь, Дайана заглянула в глазок. Сэм должен был скоро прийти, и она решила уже, что это он позвонил, забыв свой ключ. Только это был не Сэм, а кто-то похожий на него.

Открывая дверь, Дайана улыбалась. Она уже хотела сказать: «Должно быть, вы отец Сэма. Вы так похожи. Как мило, что вы приехали». Но что-то остановило ее. «Будь начеку!» Этот человек и впрямь был похож на Сэма – такой же красивый, высокий и поджарый брюнет с темными глазами и очень длинными ресницами. Но что-то в нем было не то! У Сэма – теплые, нежные, любящие глаза, а взор этого мужчины жесткий и холодный.

– Чем могу вам помочь?

– Я разыскиваю Сэма.

– Сэма? – переспросила Дайана.

– Вы Дайана Шеферд?

– Да.

– Значит, вы знает Сэма Хантера.

Дайана сначала нахмурилась, потом улыбнулась:

– Ну да, конечно. Мы вместе учились в Далласе. – Тряхнув головой, она спросила: – Вы его брат?

– Я его отец.

– О! Что я могу сделать для вас, мистер Хантер?

– Вы можете сказать, где Сэм.

«Не красней. Выдержи его взгляд». Дайана никогда не лгала, но в этот вечер ложь с легкостью слетала с ее языка.

– Не представляю. Мне очень жаль.

– Когда в последний раз вы видели его или что-либо слышали о нем?

– Дайте подумать. Кажется, на выпускном вечере. Мы с ним не встречались, но были знакомы. Мне не с кем было пойти на вечер, вот Сэм по доброте душевной и пригласил меня. Мистер Хантер, что-нибудь случилось? Что-то стряслось с Сэмом?

Отец Сэма улыбнулся, и Дайана немного расслабилась, даже подумала, что его ледяные глаза полны ярости.

Дайану словно обдало холодом – она почувствовала приближающуюся опасность и испытала невероятное желание убежать. Но бежать было некуда. Дайана начала лихорадочно придумывать, что бы еще соврать этому человеку, как вдруг он схватил ее.

Все ее прежние ощущения были ничем по сравнению с тем ужасом, который она испытала, когда его цепкие пальцы впились в ее нежную кожу.

– Я не верю вам, мисс, – прошипел он. Такой звук мог издать дикий зверь, но не человек. – Он ведь здесь, не так ли?

– Нет! Отпустите меня! Как вы смеете прикасаться ко мне?!

– Как я смею? – Он хрипло рассмеялся и, рванув Дайану к себе, повторил прямо ей в лицо: – Как я смею?!

Почувствовав запах спиртного, Дайана кое-что вспомнила. На предпоследнем курсе Редклиффа она работала добровольной помощницей в палате скорой помощи бостонской больницы. И там не раз видела, в каком состоянии бывают люди, перебравшие наркотиков или алкоголя. Ее всегда восхищало, с каким холодным спокойствием разговаривают с этими людьми врачи и медсестры. Да, она только видела, но ни разу не пробовала сама сладить с наркоманами или алкоголиками.

Теперь ей предстояло сделать это.

– Мистер Хантер… – начала она спокойно, пытаясь говорить умиротворяющим тоном. – Я правда не знаю, где ваш сын. Зато я вижу, что вы пьяны, вы делаете мне больно, хотя, думаю, не хотите этого. Если вы немедленно не отпустите меня, я закричу, и соседи вызовут полицию. Уверена, что вам это ни к чему.

– Ах, так ты, значит, уверена, да?! – ухмыльнулся он, ничуть не испугавшись ее угроз.

Собственно, угроза-то была пустая. Большинство соседей Дайаны – пожилые люди, которые давно легли спать, и даже если она закричит, никто ничего не услышит сквозь толщу стен. И тут вдруг Дайана подумала о другом: у нее за спиной играла «Песня колоколов». Через минуту-другую на пленке зазвучит голос Сэма, да и сам он должен минут через пятнадцать прийти домой.

– Итак, мистер Хантер, мне позвать полицию?

– Да ладно тебе, я ухожу. Уверен, что нам еще доведется встретиться. Буду с нетерпением ждать этого. – Его последние слова звучали угрожающе, и угрозу он подкрепил, еще сильнее сжав руку Дайаны. Потом, подняв на нее обезумевшие глаза, расхохотался и ушел.

Дайана закрыла дверь, ее била дрожь. Она судорожно хватала ртом воздух, словно задыхалась. Но ей нужно было убедиться в том, что он и в самом деле ушел. Бросившись к окну, Дайана с облегчением увидела, как отец Сэма сел в машину, которая тут же рванула вперед, едва не сбив стоявший на углу знак.

Чудовище исчезло… По крайней мере на время.

Забыв даже прихватить куртку, чтобы не замерзнуть на холодном ноябрьском ветру, Дайана побежала в «Два фонаря» – предупредить Сэма. Совсем недавно она открывала дверь человеку, похожему на Сэма, который вызвал у нее ужас; теперь, отворив дверь, она увидела знакомую фигуру и закричала от ужаса, заливаясь слезами.

Но перед ней был Сэм. Его сильные руки обняли ее, и вдруг весь страх исчез. Она была с Сэмом. Под защитой его любви.

– Дайана, дорогая, что случилось? – спросил Сэм, когда ее рыдания немного утихли. Он боялся услышать ответ, потому что успел заметить страх в ее глазах.

– У меня был твой отец.

Ночью Дайана узнала, что далеко не все шрамы на теле Сэма были результатом футбольных баталий. Большая их часть – следствие другой войны, той, что он вел со своим жестоким, своенравным отцом. Самые глубокие травмы – одни видимые, а другие незаметные внешне, но оставившие след в его душе – появились, когда отца обуревали внезапные вспышки ярости. Ему вдруг приходило в голову, что сын сделал что-то заслуживающее сурового наказания.

– Знаешь, Дайана, я долго старался понять, что делаю не так и что надо сделать, чтобы предотвратить его гнев.

– Но ты не совершал ничего плохого.

– Нет. Я поступал так, как он хотел. Отец мечтал стать футбольной звездой, но у него ничего не получилось, поэтому он возложил все свои надежды на меня. И я играл по его сценарию – до сих пор… До сих пор я был примерным сыном… И все же…

– Так тем вечером, когда ты в первый раз должен был петь в больнице… – прошептала Дайана. Она в мельчайших подробностях помнила тот вечер. Помнила, как сильно рассердилась на него тогда. Не забыла Дайана и звонок Сэма, его осунувшееся лицо, даже через четыре дня оно оставалось смертельно бледным…

– Да… В тот вечер я позвонил тебе, как только смог.

– Но, Сэм, ты же настоял, чтобы назначили еще одно твое выступление. – «Несмотря на то что не был уверен, что подобное не повторится». – Почему?

– Из-за тебя. Из-за детей. Из-за меня. Я не понимаю, почему в первый раз отец не захотел, чтобы я пел в больнице. А уже через три недели решил, что это замечательная идея. Этот человек был, да и есть, абсолютно иррационален. Мама пыталась защищать меня от него, когда я был мальчиком, и тоже стала жертвой.

– Он вел машину, когда она погибла?

– Нет, она вела. Отец гнался за нами. Мне было тогда шесть лет, и я сделал что-то, то ли вошел в комнату, то ли, наоборот, не вошел, то ли сказал что-то… Кто знает? Как бы то ни было, он бросился на меня, и мама попыталась вмешаться. Тогда он хотел ударить ее, но ей удалось схватить ключи от машины, и мы попытались сбежать. – Сэм вздохнул. – Я так хорошо помню ту поездку. Мы ехали всего минут пять-шесть, но мама все время повторяла, что любит меня, что мы больше не вернемся к нему и что отныне мы будем жить вдвоем. Я почему-то был уверен, что мы попадем в аварию, но не боялся смерти, потому что знал: мы вознесемся в рай – я и она. И больше никогда не увидим его… Однако в рай вознеслась она одна…

«И ты всю жизнь жил в аду», – подумала Дайана. А сердце ее наполнилось новым, неведомым ей доселе чувством – яростью.

– Господи, Дайана, как же он узнал о тебе? – вдруг встревоженно спросил Сэм. Он любил Дайану, когда они учились в школе, но никогда и словом не обмолвился о ней при отце. Он хотел скрыть свою любовь – самое замечательное, что у него было в жизни, – чтобы отец не мог разрушить ее. – Он никогда не интересовался моей личной жизнью, хотя иногда с вульгарными ухмылками спрашивал что-то про секс. Ведь несмотря на то что я полюбил тебя, я встречался с другими девчонками.

– Но на бал ты позвал меня…

– Да, это было наше первое и последнее свидание. Я собирался сказать ему, что пригласил кого-то другого, если бы он спросил. Однако его это не интересовало. Вообще я был уверен, что он ничего о тебе не знает. Должно быть, ему что-то удалось разнюхать.

Дайана вспомнила, что в тот вечер, когда Сэм пригласил ее на бал, он тоже опоздал на сорок пять минут. Ее тело напряглось, словно она почувствовала острую боль. Голос Дайаны дрогнул:

– Пожалуйста, расскажи мне, что тогда случилось.

– А случилось то, моя дорогая Дайана, что я хотел заниматься с тобой любовью. Но не мог. В ту ночь у меня были переломаны ребра, и каждый вздох приносил невыносимые страдания. – Да, Сэм в ту ночь не мог заниматься любовью с Дайаной, но он должен был увидеть ее – в последний раз, потому что она была островком счастья в штормовом океане его жизни.

«Зато я сейчас могу заниматься с тобой любовью, дорогая моя, – подумал Сэм. – Только этого я и хочу… Последняя дивная ночь любви перед тем, как я оставлю тебя навсегда».

Их любовь в ту ночь была особенной – нежной и неторопливой. Недавнее появление отца Сэма словно объединило их общей тайной, которую они скрывали от этого человека.

Но утром, едва робкие лучи ноябрьского солнца осветили темное небо, Сэм обнял ее и сказал то, что должен был сказать:

– Мне надо уехать, Дайана.

– Уехать? – удивленно переспросила она и неуверенно добавила: – Хочешь увидеться с ним? Скажешь, что больше никогда не будешь играть в футбол, каких бы планов он в отношении тебя ни строил? Сообщишь, что мы будем жить вместе, но он не должен приходить к нам, иначе угодит в полицию?

– Любимая, как бы я хотел, чтобы это было так просто. Отец не боится полиции.

– Нет, Сэм, он ушел после того, как я пригрозила полицией, – возразила девушка.

Сэм с сожалением и с любовью посмотрел на нее. Вера Дайаны во все хорошее и доброе была так сильна, в ее сердце было столько любви, что она отказывалась верить в худшее.

Но если даже воспоминания Дайаны со временем потускнеют, Сэм никогда не забудет ужаса на ее лице, ее захлебывающихся рыданий, ее глаз, когда она увидела огромные синяки на своих руках в тех местах, где отец хватал ее.

Сэм знал, какая опасность таится в его отце. Предполагал, что он будет искать его до тех пор, пока не найдет. Отец вел себя как животное, но представлял куда большую угрозу, чем любой дикий зверь. Разыскав Сэма, он, как обычно, появится у него ночью и будет наслаждаться его мучениями. Этот человек всегда будет угрожать ему, а если Сэм, как когда-то его мать, вздумает скрыться от него, все может кончиться смертью. Не исключено, что в один страшный день отец, чья ярость с годами становилась все необузданнее, приедет за ним с пистолетами и ножами, которые он выиграл на многочисленных соревнованиях.

Сэм не боялся отца. В его жизни было слишком много минут, когда страх перед жизнью был сильнее страха смерти. Если бы он мог остаться с Дайаной, любить ее и их детей!

Но он знал, что это невозможно. Он не вправе обречь ее на постоянный страх – за себя, за детей. Сэм хотел только счастья и радости для своей милой Дайаны. А это означало, что, пока его отец жив, им не быть вместе.

– Дорогая Дайана, отец уехал, потому что решил уехать, – ласково проговорил Сэм. – А не из-за того, что ты пригрозила ему полицией.

– Так ты не собираешься увидеться с ним?

– Нет.

«Потому что я могу не совладать с собой и убить его». Эта мысль была ненавистна Сэму, но, вспоминая о синяках Дайаны и о ее страхе, он забывал обо всем на свете. До сих пор он не отвечал насилием на насилие не из-за трусости. Больше всего Сэм боялся походить на своего отца, думать о том, что часть безумия, часть яда, скопившегося у того в крови, попала и в его жилы.

– Так почему же ты уезжаешь?

– Я намерен уехать куда-нибудь подальше и позвонить ему оттуда. Хочу, чтобы он думал, будто я нахожусь вдали от тебя с тех пор, как покинул Лос-Анджелес.

– А потом ты вернешься?

– Нет, моя любимая, я никогда не вернусь. Я не могу. Разве ты не понимаешь, любимая? Ты должна забыть обо мне, Дайана. Должна найти другую любовь, которая будет приносить тебе только счастье и радость.

– Сэм, но я люблю тебя! Наша любовь сильнее твоего отца! Я готова рискнуть!

– Я не готов принять твою жертву, – отозвался Сэм.

И Сэм ушел, как уже уходил однажды, молча кивнув ей. Но, как и в прошлый раз, Дайана не поверила, что они больше никогда не увидятся. Она знала, что Сэм вернется к ней и к их любви. Она знала это еще до чудесного открытия – оказывается, в их любви зародилась новая жизнь. Их дитя, дар любви Сэма, станет воспоминанием и залогом его возвращения.

– Мы совершенно здоровы и счастливы, – в сотый раз убеждала Дайана своих родителей, когда в июне они приехали на уик-энд в Бостон.

Она в сотый раз убеждала их потому, что ее мать в девяносто девятый раз повторяла, что они с отцом – фанатичные археологи – не поедут на долгожданные раскопки в Северную Африку. Они приняли такое решение, потому что ребенок должен родиться в августе, а поездка рассчитана до сентября.

И, засмеявшись, Дайана добавила:

– Поезжайте!

– Нас нелегко найти, Дайана.

– В этом не будет необходимости. К тому же, мама, первые дети часто рождаются чуть позднее. Не исключено, что я все еще буду беременна, когда вы вернетесь. – Голос Дайаны становился нежнее, когда она заговаривала о крохотном комочке жизни, который рос в ней. – Мы с малышкой проведем очень спокойное лето, изучая работы второго курса, так что у нас будет много времени и на игры.

Дайана назвала дочку Джейн в память матери Сэма, как они с Сэмом и решили в один чудесный осенний день.

Джейн родилась в начале августа. Роды были легкими; девочка оказалась настоящим подарком любящей матери. У нее были темно-карие глаза Сэма и темные волосы, как у них обоих. Малышка все время улыбалась и была такой хорошенькой.

– Это врожденная аномалия, такое случается крайне редко, Дайана, – сообщил ей детский кардиолог массачусетской больницы, когда девочке исполнилось три дня.

Всего три, но ее легким, которые так хорошо задышали при рождении, стало не хватать воздуха! Доктор объяснил, что происходило с крохотным сердечком Дженни, и Дайана все понимала, потому что получила почетную грамоту по анатомии, физиологии и эмбриологии на первом курсе Гарвардской медицинской школы.

– Значит, ей нужна операция, – твердо сказала Дайана.

– Дело в том, что… – «Мы ничего не можем сделать». – Такие пороки неоперабельны, Дайана. Мне очень жаль.

Дайана поняла и эти горькие слова. Ее милой Дженни нужно новое сердце, и медицина здесь бессильна. Тогда еще было мало известно о пересадке сердец взрослым пациентам, а уж о новорожденных и говорить не приходилось.

Итак, медицина не могла ничего предложить маленькой дочери Дайаны. Сердце, которое они с Сэмом подарили своей малышке, было разбито, и его нельзя восстановить.

Единственный месяц своей короткой жизни Дженни провела в небольшой квартирке в Хильярде, которая так нравилась ее родителям. Прижимая к себе малышку, Дайана то и дело повторяла:

– Я так люблю тебя, моя маленькая Дженни, моя деточка, я так люблю тебя.

Дайана шепотом рассказывала Дженни о ее замечательном папе, снова и снова включала его песни.

Она и сама пела девчушке. И в этот единственный месяц Дайана, которая в жизни не могла правильно взять ни одной ноты, пела не фальшивя.

Дженни умерла у Дайаны на руках. Это была самая тихая смерть. Она просто последний раз вздохнула, и все…

Родители Дайаны вернулись в Бостон через два дня после смерти внучки. Счастливое письмо, которое Дайана написала им на следующий день после рождения Дженни, пришло в Африку как раз накануне их отъезда домой. Родители Дайаны сначала ласково убеждали, а потом потребовали, чтобы дочь бросила медицинскую школу и вернулась с ними в Даллас.

Однако Дайана настаивала на том, что с ней все будет хорошо. Стиснув зубы, она занималась с удвоенной энергией и окончила второй курс с отличными отметками по всем предметам. Да, она уверяла родителей в том, что все прекрасно. Но в ее сапфировых глазах больше не было радости, измученное лицо стало жестким, и казалось, она ждет еще какой-то беды. Первый год после смерти Дженни Дайана запрещала себе переживать, думать и надеяться, что Сэм когда-нибудь к ней вернется. Однако такая мечта все же жила в ее разбитом сердце.

В одну сентябрьскую ночь, ровно через год после смерти дочери, Дайана сидела в своей темной квартире, где родилась и где угасла великая любовь ее жизни. Поначалу темноту дополняла тишина, но через пару часов Дайана включила одну из песен, которую Сэм написал ей.

И тишина перестала угнетать ее, а вскоре сквозь мелодичные звуки песен прорвался звонок телефона.

– Привет, Дайана.

– Сэм! – До сих пор Дайана не позволяла себе плакать, но тут, едва она услышала голос Сэма, слезы сами полились из ее глаз. Она почувствовала, что он здесь, близко, и что он спасет ее от такой боли, о которой тяжело даже рассказывать. Зажмурившись, Дайана попыталась представить себе глаза Сэма, представить, что он обнимает ее. – Где ты?

– В Лондоне. Я здесь с того времени, как уехал из Бостона.

– Ты видел своего отца?

– Я говорил с ним, – ответил Сэм.

Он позвонил отцу, как только приехал в Лондон. Прошло несколько недель, отец не появлялся, и Сэм уже было поверил, что отец оставил его в покое, осознав, что сын больше не будет его жертвой. Но потом начались звонки – иногда безумные, с угрозами, а другие абсолютно нормальные, даже по-отечески добрые. Именно эти нормальные звонки лишали Сэма последней надежды. Потому что, слушая родительские вопросы о его личной жизни, о женщинах, Сэм понимал, что ярость отца не угасла. Он попросту искал способ еще как-нибудь наказать сына, трусливо искал более ранимой жертвы.

Да, безумие отца не прошло. По сути, оно стало еще хуже, еще расчетливее, как бомба с часовым механизмом, которая тикает и тикает рядом.

Сэм тосковал по Дайане. Ему остро хотелось увидеть ее, любить ее, хотя бы услышать ее голос. Почти два года он сопротивлялся желанию позвонить ей – какой прок от звонков? Но в эту ночь его сердце выиграло постоянную битву с разумом. Он вдруг едва ли не физически ощутил, как она нуждается в нем сейчас… Хотя скорее всего это было просто его желанием…

А может, Сэм хотел услышать, что Дайана счастлива, что нашла новую спокойную любовь. Если это так, то ему легче стало бы грезить о невозможном, вспоминая о том времени, когда их любовь жила наяву.

– Ничего не изменилось, Дайана, – наконец прошептал Сэм полным печали голосом.

– Ты вернешься?

– Нет. Я хотел узнать, как ты… – Он замолк на полуслове, потому что не мог передать своих чувств.

– У меня все хорошо, – неожиданно твердым голосом проговорила Дайана – именно так она разговаривала в последний год со всеми, кто интересовался ее самочувствием.

– Как дела в медицинской школе?

– Все нормально. Я рано начала работать в клинике, так что закончу учиться на год раньше.

– Как и в колледже. Блистательная Дайана, – тихо прошептал Сэм – он так гордился любимой женщиной. Каким замечательным врачом она станет, сколько радости даст людям, сколько пользы и добра принесут ее блестящий ум и доброе сердце! Как часто Сэм мечтал о том, что они с Дайаной будут любить друг друга, скрывшись от отца. Но для этого ей пришлось бы от многого отказаться. И все равно нет гарантии, что безумный отец не разыщет их.

Сэм точно знал, что мог предложить Дайане свою любовь, свое сердце, собственную жизнь и… жизнь, полную страха. Но он понимал, что она заслуживает большего! С болью Сэм осознавал, что у нее появятся другие мужчины, которые подарят ей спокойную любовь и счастье.

– А ты, Сэм? – спросила Дайана. Ее голос, несмотря на его слова, звучал нежно, потому что она все еще любила его. Даже если он не вернется к ней.

– Я тоже вроде неплохо живу, – солгал он.

– Ты поешь?

– Да. В пивных. – Помолчав, Сэм добавил: – Месяц назад я подписал контракт с Би-эм-ай на выпуск двух альбомов.

– О, Сэм, это же замечательно! – Дайана улыбнулась, представив любимые карие глаза. Глаза, в которых таилась неуверенность.

– Первый альбом будет выпущен следующим летом.

– Я смогу получить… штук сто? – спросила Дайана.

«Я пришлю тебе один… Нет, я сам привезу тебе свой альбом…» Ах как Сэму хотелось сделать это! Но он знал, что говорит с ней в последний раз. Все это время она ждала его, потому что в прошлый раз, попрощавшись навсегда, он вернулся через несколько лет. Прощаясь с Дайаной сегодня, он должен убедить ее в том, что больше им свидеться не суждено.

– Конечно, если захочешь, – через мгновение ответил Сэм. – Альбом выйдет одновременно в Северной Америке и в Англии.

– Они считают, что он быстро разойдется?

– Да, именно так.

– Конечно, только я хочу получить альбом до того, как они будут распроданы. Я очень горжусь тобой, Сэм.

– И я тоже горжусь тобой, Дайана.

Нежные нотки в его голосе зародили в сердце Дайаны новые надежды. Несколько мгновений они делились своими мечтами. Словно не прошло двух лет, и словно им предстоит вместе провести всю жизнь…

– Прошу тебя, Сэм, возвращайся ко мне.

– Не могу, дорогая. Не могу.

– То есть ты не хочешь, – прошептала Дайана. И вдруг ее сердце стал наполнять гнев.

– Нет, Дайана, очень хочу. Я так тебя люблю…

– Любишь? Нет, ты не любишь меня, Сэм. Когда любишь, то не оставляешь любимого человека, а живешь вместе с ним. Все остальное не имеет значения. – «Если бы ты любил меня, то был бы рядом со мной, вместе со мной, любил бы нашего ребенка, держал бы ее на руках, а потом, после ее смерти, мы поддерживали бы друг друга…» – Так не бывает, чтобы человек, любя кого-то, исчезал без всякой причины…

«Без всякой причины». Сэму было больно слышать эти слова. Он отчаянно тосковал по Дайане, думал о ней постоянно, но ни разу не усомнился в правильности своего решения. Дайана хотела понять, какая смертельная опасность таилась в его отце. Значит, она не поняла, что он уехал только потому, что очень сильно любил ее.

– Господи, Дайана, – прошептал Сэм, – прошу, верь, что я люблю тебя больше жизни.

Уловив боль в его голосе, Дайана смягчилась. В последние годы стальная броня, в которую она заковала себя, сдерживала эмоции. Но этой ночью броня дала трещину, и чувства потоком хлынули, захлестнув ее. Она уже не понимала, что должна говорить, как реагировать на его признания. Горькая правда заключалась в том, что Сэм не любил ее настолько, чтобы вернуться. И Дайана в последний раз позволила себе понежиться в звуках его голоса, в последний раз почувствовать себя любимой.

Они говорили почти три часа, а иногда подолгу молчали, зная, что скоро им придется попрощаться навсегда. А обоим так хотелось, чтобы их нежность осталась навсегда с ними, грела и поддерживала. Несколько раз в темноте комнаты Дайаны даже звучал тихий смех с нотками удивления, потому что она так давно не радовалась. В ответ ей смеялся и Сэм, тоже подзабывший, как звучит его смех.

А потом, когда оба поняли, что пора прощаться, Сэм решился задать Дайане вопрос, который с самого начала вертелся у него на языке:

– А ты будешь слушать мои песни, Дайана? – внешне спокойно спросил он, хотя его сердце болезненно сжалось. Нужно было заставить Дайану поверить в его любовь. Если она будет слушать его песни, которые всегда были и будут посвящены только ей, то непременно поймет всю глубину его чувства.

– Да, Сэм, конечно. Ты же знаешь. Я всегда буду слушать твои песни…

Через двадцать минут они попрощались. Тепло его голоса исчезло. Дайана осталась одна в холодной темноте своего жилища. Ее сердце стонало и плакало от боли, от жестокой, горькой правды…

Сэм любил ее. Но недостаточно – и она осталась одна.

Незадолго до рассвета Дайана вынула из магнитофона кассету с его песнями и собрала все остальные его записи. Она не стала уничтожать пленки, потому что испытывала грусть, а не ярость. Она просто бросила их в ящик для мусора, стоявший у ее дома. А потом наступил рассвет и словно опустил занавес, скрыв за ним все события прошедшей ночи. Взяв себя в руки, Дайана вновь заковала свое сердце в непроницаемую броню.

– Какая трагедия! В этом году Хантер должен был выиграть национальный кубок!

– Что случилось с тренером Хантером?

– Да разве вы не слышали? Его вчера убили.

– Убили?

Двое медиков, обсуждавших ошеломляющую новость об убийстве одного из ведущих тренеров страны, разом повернулись на мелодичный женский голос, эхом повторивший: «Убили?..»

Дайана уже четвертый год работала в хирургическом отделении массачусетской больницы. Был конец ноября – прошло шесть лет с момента отъезда Сэма. И четыре года после его последнего звонка.

– Убили, – подтвердил один из медиков.

– А известно, кто это сделал? – спокойно поинтересовалась Дайана. Смерть отца Сэма не станет для нее трагедией, если только Сэм к этому не причастен.

– Конечно. Один из его помощников. Я видел интервью с беднягой по телевизору. Он ужасно себя чувствует, но это был несчастный случай.

– Несчастный случай? – переспросила Дайана.

– Да. На охоте.

– Понятно, – с облегчением прошептала она, гуманный человек, врач. Она на этот раз почти с радостью приняла известие о смерти человека-чудовища.

«Теперь наша любовь в безопасности, Сэм. Если ты любишь меня, то вернешься».

* * *

Но Сэм так и не вернулся. Он бы с легкостью смог разыскать ее, потому что Дайана по-прежнему жила в своей старой квартирке. Почему она оставалась там, где так много потеряла? Ждала ли Сэма? Или настолько устала от жизни, что даже хлопоты, связанные с переездом из одного дома в другой, были ей не по силам?

Дайана не думала об этом. Она просто выживала. Бросила педиатрию и всю силу своего блестящего ума обратила на изучение кардиологии, в частности на изобретение искусственного сердца.

Конечно, она будет слушать его песни, заверила Сэма Дайана в ту памятную ночь, когда его голос заворожил ее. Но это обещание не смогло пережить дневного света. Когда-то сердце Дайаны наполнялось радостью при звуках музыки. А теперь мелодии, напоминавшие ей о любимых и обо всем, что она потеряла, мучили ее. Дайана больше не хотела слушать его музыку.

Всему миру стали известны прекрасные любовные баллады Сэма Хантера, но Дайана не слышала их. Если бы она послушала его песни, то поняла бы, что Сэм любил и любит ее и всегда желал для нее большего, чем могла ей дать его любовь. После смерти его отца Дайана смогла бы услышать новые песни Сэма, в которых он прямо называл ее по имени и молил прийти к нему, если она по-прежнему любит его.

«Если она по-прежнему любит его…». Сэм убеждал себя в том, что после их разрыва Дайана нашла новую любовь. Он всегда желал ей счастливой любви и все же на что-то надеялся… Поэтому и пытался обратиться к Дайане через музыку. Слишком много лет прошло, чтобы он просто так появился у нее на пороге. Если Дайана все еще любит его, она приедет. Но она не приезжала, и песни Сэма Хантера становились все печальнее и печальнее. В них он прощался со своей большой любовью, которой больше нет.

Долгое время сердце Дайаны молчало, постепенно покрываясь коркой льда. Но через некоторое время оно потихоньку начало оттаивать. Дайана стала пускать в свое сердце гостей, но не позволяла им оставаться надолго.

Так было до тех пор, пока она не встретилась с Чейзом. Его Дайана пустила в свое сердце надолго. Она даже готова была поверить, что сможет полюбить Чейза. И вдруг он обмолвился, что хочет детей, и Дайана поняла, что эту часть своего сердца не сможет отдать ему. Она навсегда принадлежит только Сэму и Дженни. И когда Чейз ступил на запретную территорию, их любви пришел конец.

Личная жизнь Дайаны была полна неудач, но ее профессиональная карьера всегда находилась на высоте. Она изобрела искусственное сердце, с помощью которого стало возможным спасать маленькие жизни, такие, как жизнь ее Дженни, которая угасла, – тогда медицина оказалась бессильной. За гениальное изобретение весь мир превозносил Дайану, присвоив ей титул Королевы Сердец.

Королева Сердец. Как же Дайана ненавидела этот пышный титул! Он настолько не отражал действительность, так не подходил ей…

Потому что Дайана потеряла любовь – сердца дорогих ей Сэма и Чейза.

А еще потому, что не смогла спасти жизнь своей драгоценной Дженни. И это самое главное.

Часть третья

Глава 16

Международный аэропорт Джона Ф. Кеннеди Сентябрь 1989 года

Что-то оторвало Дайану от воспоминаний о Сэме и Дженни как раз в тот момент, когда объявили посадку на ее рейс. Поспешив к самолету, который перенесет ее в края, где она целых три недели будет отдыхать в роскоши и неге, Дайана вдруг задалась вопросом – зачем она вообще туда летит? Какова цель этой поездки? Места, которые она хотела бы увидеть, всегда в ее сердце. Она знала, что даже не заметит великолепного окружения.

У Дайаны было кресло «2Б» в первом классе, в салоне для некурящих. Джеффри Лоуренс занял место «2А».

– Доктор…

Приветствие Джеффри было вежливым и сдержанным, без намека на враждебность. Дайана замерла, вспомнив их последнюю встречу и свое непозволительное поведение. Но его красивое лицо было непроницаемо вежливым. И еще что-то таилось в его синих глазах.

Без сомнения, знаменитый телеведущий повидал на своем веку немало съемок, которые даже не рисковали показать зрителям. Возможно, воспоминания об ужасах, невольным свидетелем которых он стал, так омрачили его взгляд.

Нет, решила Дайана. Что-то другое послужило причиной бури в темно-синем океане его глаз, и это душевная, личная боль.

И у Дайаны тут же появилось инстинктивное желание помочь.

Приветливо улыбнувшись, она проговорила:

– Здравствуйте, ведущий.

Она бы сказала гораздо больше и непременно извинилась перед Джеффри, но не успела: к тому времени когда она устроила под сиденьем свой багаж и уселась сама, на табло загорелась просьба пристегнуть ремни. Джеффри отвернулся в сторону и стал смотреть в окно. А когда самолет взлетел и Джеффри оторвался от созерцания залитого солнцем неба, Дайана уже была погружена в свои мысли.

Они не разговаривали, но на коленях у каждого лежала раскрытая книжка. Впрочем, ни один из них не видел ни строчки и даже не переворачивал страницы. Джеффри тянул неразбавленное виски, причем выпил не один бокал, а Дайана дегустировала шампанское. Оба отказались от изысканного ленча.

«Ты должна извиниться перед ним до того, как выйдешь из самолета», – твердо сказала себе Дайана.

Как только кончится кино, решила она. В салоне еще будет темно, а когда самолет приземлится в Хитроу, они расстанутся, и она больше никогда его не увидит.

– Мистер Лоуренс, – наконец обратилась Дайана к Джеффри. – Я должна извиниться перед вами за то, что наговорила в вашем кабинете. С моей стороны было непростительно обвинять вас в том, что вы нарушили свое слово. Мне очень жаль.

– Не стоит извиняться. – И через мгновение Джеффри спокойно добавил: – У вас было полное право поступить так.

– Да что вы? – удивилась Дайана.

– Да, все дело в вашем сердце… – Джеффри не договорил фразу, его внимание переключилось на стюардессу, внезапно остановившуюся в проходе у кресла Дайаны.

– Я вас слушаю.

– Простите, что перебиваю вас, но мне необходимо поговорить с доктором Шеферд.

– О! – Отвернувшись от Джеффри, Дайана вопросительно взглянула на стюардессу. – Что случилось?

– Нам срочно нужен врач. В хвосте самолета есть больной. Я, конечно, могу объявить по радио, если вы не захотите помочь, в салоне наверняка найдутся другие доктора. Просто я просмотрела список пассажиров, заметила ваше имя и подумала…

– Нет проблем, – тут же отозвалась Дайана.

* * *

Пациенткой оказалась пятилетняя девочка с испуганными карими глазами и сильной болью в животе. Ее звали Бекки, и она путешествовала одна, без сопровождающих. Возвращалась домой к маме в Лондон после месяца, проведенного у папы в Штатах.

– Привет, Бекки. – Дайана с ласковой улыбкой опустилась на колени у кресла девочки и заглянула в ее испуганные глаза. – Меня зовут доктор Шеферд, и я пришла, чтобы помочь тебе. О’кей?

– О’кей, – пролепетала девочка.

– Вот и хорошо. У тебя болит животик?

Бекки кивнула.

– А ты можешь показать мне где?

Всего за несколько минут осмотрев малышку и задав ей кое-какие вопросы, Дайана поставила наиболее вероятный диагноз.

– Мне надо поговорить с пилотом, – сказала Дайане стюардесса.

– Вы можете устроить так, чтобы я села рядом с Бекки?

– Разумеется. Все места заняты, но я что-нибудь придумаю.

– Вы можете посадить ее на мое место! А я сяду здесь.

Дайана повернулась, услышав за спиной голос Джеффри. Она не заметила, что он последовал за ней в хвост самолета.

– Это было бы замечательно. Спасибо.

– Отнести ее?

– Да, пожалуйста. – Улыбнувшись, Дайана тихо добавила: – Спасибо, Джеффри.

– Привет, Бекки, – улыбнулся Джеффри испуганным карим глазкам, которые упорно боролись со слезами. Эти карие глаза напомнили ему о маленькой девочке, которую он толком еще не знал, но так хотел узнать поближе. – Не бойся, малышка. Мне совершенно точно известно, что доктор Шеферд – один из самых лучших врачей всего мира. Если бы я заболел, то хотел бы, чтобы именно она лечила меня. Сейчас я отнесу тебя в другой салон, чтобы доктор могла наблюдать за тобой до конца полета. О’кей?

Дайана, слушавшая его, была поражена нежностью, звучавшей в голосе Джеффри. Тут ей вспомнился случай в Бейруте, и она подумала, что Джеффри, должно быть, любит детей так же сильно, как она. Было еще что-то, роднящее его с ней, что-то таившееся в синей бездне его глаз…

Они оба тосковали по маленьким девочкам с большими карими глазами.

Джеффри с помощью стюардессы устроил Бекки в кресле, а сам сидел рядом, пока Дайана ходила к пилоту. Когда Дайана вернулась, он поспешно освободил ей место.

– Думаю, что у девочки аппендицит, – сказала она Джеффри. То же самое мгновение назад она сообщила пилоту. – Обычная история. Живот мягкий, и это хороший знак. Похоже, аппендикс еще не лопнул. В Хитроу нас будет ждать машина «скорой помощи», и Бекки немедленно увезут в ближайшую больницу.

Устроившись рядом с Бекки, Дайана оживленно болтала с девочкой, а ее опытные глаза внимательно следили за цветом лица малышки, температурой, частотой дыхания; она проверяла пульс на хрупком детском запястье.

Как только самолет приземлился и стюардесса открыла двери, в салон тут же вошли врачи и мать Бекки. Дайана изложила медикам суть дела, успокоила перепуганную мать и, поскольку Бекки полностью доверяла ей, сама быстро вошла толстой иглой в едва заметную вену на ручке девочки.

– А вы будете оперировать, доктор Шеферд? – спросила мать Бекки.

– О нет…

И дело было не в том, что Дайана не смогла бы сделать операцию в чужой больнице – ей доводилось оперировать во многих странах, – но она была кардиохирургом, а у Бекки аппендицит. Дайана много лет не делала полостных операций.

– Вы не оперируете детей?

– Я делаю только операции на сердце, – объяснила она. – А эту операцию должен сделать обычный хирург. Так лучше для Бекки.

К тому времени когда девочку забрала «скорая помощь», большинство пассажиров уже вышли из самолета. Кроме Джеффри. Он вернулся в салон первого класса за своим багажом, но решил дождаться Дайану. Подумав, он забрал и ее вещи, и они вместе направились к таможне.

– Где ты остановишься, Дайана?

– В «Дорчестере».

– Я тоже. Поедем в город на одном такси?

– Да, разумеется.

Это была молчаливая поездка. И Джеффри, и Дайану очень огорчил случай с маленькой Бекки, поэтому весело болтать и восхищаться видами Лондона им не хотелось. Да, они молчали, но это уже не было враждебное молчание. Им почему-то было уютно вдвоем, настолько, что Дайана уже готова была вернуться к вопросу, который вертелся у нее на языке, когда стюардесса их перебила: «У меня было полное право поступить так?»

Однако Дайана не стала его задавать. Они с Джеффри так устали, а в его глазах было столько печали… И Дайана решила: пусть все будет как есть. Лучше просто попрощаться с Джеффри Лоуренсом, предварительно поблагодарив его и дружески улыбнувшись.

Джеффри не спалось. А может, он и не пытался уснуть. Был еще ранний вечер, едва начинало темнеть. Но он почти не спал на прошедшей неделе, а в последнюю ночь, которую провел в своей квартире на Манхэттене, вообще не ложился.

Проворочавшись в постели не меньше часа, он оставил попытки заснуть. Приняв душ и одевшись, Джеффри взялся за свои заметки о мирной конференции. Завтра он целый день проведет в лондонском бюро своей компании, составляя детальный план освещения исторического саммита.

Но ему не было нужды просматривать свои заметки. Джеффри точно представлял, что ему понадобятся карты, графики, даты, фотографии лидеров и хозяев встречи. Историю конфликта он и так знал. За годы, прожитые в жерле вулкана, и в последующие годы, освещая события в «горячих точках» планеты, он немало думал о мире.

Отложив свои записи, Джеффри налил себе большой бокал виски из хрустального графина. Алкоголь мгновенно обжег пустой желудок… Слишком много виски. Слишком мало еды. Слишком много нервов. Слишком много боли.

И он ничего не мог поделать, чтобы унять эту боль.

«Мне не следовало выходить за тебя замуж». Почти двадцать четыре часа эти слова не выходили у него из головы. Джеффри не мог изгнать слова Джулии из своей памяти. Ему придется жить с этой болью.

Джеффри принялся нервно мерить шагами свой элегантный номер, а потом, следуя внезапному порыву, он позвонил в больницу, куда увезли Бекки. После этого звонка он сделал еще один – и тоже повинуясь импульсу.

– Дайана, это Джеффри. Ты не спишь?

– Нет. – Дайана тихо засмеялась. – Я слишком устала, нервы напряжены…

– Я тоже. Но у меня есть хорошие новости. Бекки сделали операцию, и с ней все в порядке. Все оказалось так, как ты и говорила, – аппендицит без осложнений.

– Хорошо. Спасибо, что все узнал. Я и сама собиралась позвонить.

– А ты не в настроении пообедать?

– Да, но…

– Так это определенное «нет»?

– Это определенное «да». Но ты должен знать, что вдобавок к усталости, которая не дает мне уснуть, я еще чересчур голодна, чтобы есть.

– Выпьешь что-нибудь? – предложил Джеффри, когда они уселись под зеркальным потолком в баре при ресторане отеля.

– Только молоко.

– Теплое?

– И может, чуть позже.

Джеффри заказал два молока. Когда его принесли, они подняли бокалы и чокнулись; бокалы нежно зазвенели, и Дайана шепотом произнесла тост:

– За мир. – Вскинув голову, она добавила, не сводя с него глаз: – За мир на земле и в наших душах.

– За мир на земле и в наших душах, – повторил Джеффри.

И вдруг, глядя Дайане в глаза, Джеффри испытал невероятное желание рассказать ей о Джулии. Это было странно, потому что он никогда никого не подпускал к своей любви.

«Почему мне хочется поделиться правдой, которую я никому никогда не говорил, с едва знакомой мне Дайаной? Потому что я стал невольным свидетелем смерти ее любви, а теперь, по воле судеб, она стала свидетельницей смерти моей любви? Или потому, что ее сапфировые глаза словно говорят, что она очень трепетно отнесется к моей исповеди? Или из-за того, что в один ноябрьский день много лет назад… А возможно, все из-за того, что я слишком устал и перебрал спиртного».

Пока Джеффри сопротивлялся неожиданному желанию поведать Дайане историю своей любви, она мучилась с той же проблемой. Ну с чего вдруг ей захотелось рассказать Джеффри Лоуренсу истории двух своих неудач?

«Потому что я верю – он поймет меня. И потому что он будет добр и деликатен».

Однако они подавили в себе неожиданные порывы и целых полчаса обсуждали историю мирных переговоров и прогнозы Джеффри относительно результатов будущей конференции. Потом собеседники перешли к другой теме: какими ветрами ее занесло в Лондон.

– Бизнес или развлечения? – Когда Дайана не ответила на его вопрос и Джеффри заметил смущение в сапфировых глазах, он настойчиво подтолкнул ее: – Ну же, доктор!

– Для меня это довольно печальный вопрос, ведущий. Ни бизнес, ни удовольствие. Вот так.

– Так что же?

– Я приехала сюда, чтобы за три недели попытаться осмыслить тридцать шесть лет собственной жизни.

– А-а, – протянул Джеффри.

– Да-а, – засмеялась Дайана.

Она не стала делиться с Джеффри своими размышлениями, несмотря на то что он так внимательно слушал и смотрел на нее. Вместо этого Дайана стала подробно рассказывать о своем путешествии, о городах, в которых ей доведется побывать. О шикарных отелях, в которых она остановится, – «Ритц» в Париже, «Лоуэз» в Монте-Карло, «Лорд Байрон» в Риме, «Эксельсиор» во Флоренции, «Киприани» в Венеции.

– А потом через две недели круиз вокруг греческих островов, – добавила Дайана.

– Замечательно, – спокойно проговорил Джеффри, когда Дайана замолчала. Это и в самом деле был прекрасный круиз – именно в такой он хотел бы отправиться с Джулией в долгожданный медовый месяц.

– Так почему ты считаешь, что я имела право оскорбить тебя в твоем кабинете, Джеффри?

Обед закончился, и они почти допили теплое молоко, поэтому Дайана решилась задать интересовавший ее вопрос. Правда, сначала она не была уверена, что получит ответ. Его темно-синие глаза, казалось, стали еще глубже, и в них снова мелькнула боль. Дайана уже было пожалела, что завела разговор на эту тему, но тут Джеффри заговорил:

– Твое сердце не раз разбивалось. – Покачав головой, он улыбнулся: – Правда, не могу сказать, что я большой знаток разбитых сердец.

– Серьезно?

– Совершенно серьезно. Я скорее новичок в этом деле. Но как же ты, Дайана? Не сомневаюсь, ты знакома со всей мировой литературой на эту тему. А что советуют большие медицинские умы?

– Как ни странно, они молчат.

– А ты сама что думаешь? Можно ли починить разбитое сердце?

– Мне кажется, со временем оно само залечивается.

– И становится не хуже старого? Или даже лучше – как сломанная кость? Когда три года назад я сломал ключицу, доктор сказал, что, когда она срастется, будет крепче, чем раньше.

– Не думаю, что вылечившееся сердце станет лучше прежнего, потому что на нем все равно останется шрам. Зато оно может стать более черствым, более осторожным. – Дайана нахмурилась. – Только я не уверена, что для сердца хорошо быть черствым.

– Но может, оно не сможет разбиться еще раз, – заметил Джеффри.

– Да нет, как раз сможет, – возразила Дайана. – Правда, скорее всего оно разорвется в другом месте, потому что старый шрам больше не разойдется. Но ведь сердце состоит из тысяч мельчайших частиц…

«Так что, Джеффри Лоуренс, – подумала она, – когда ты наконец излечишься от боли, которая мучает тебя сейчас, ты сможешь полюбить снова. Однако это не означает, что ты больше не будешь чувствовать боли».

Дайана понимала, что они затронули весьма щекотливую и даже опасную тему. И все же она решилась задать еще один, очень личный, вопрос:

– Может, расскажешь, в чем дело, Джеффри? Я не могу считать себя экспертом, но кое-какой опыт у меня есть.

– А ты пообедаешь со мной завтра вечером? – ответил вопросом на вопрос Джеффри, хотя ответ был очевиден: «Да, я все расскажу тебе». Он не сказал этих слов вслух, потому что все еще не верил себе. Но скотч уже перестал действовать на него, хотя усталость и не покинула тела, и Джеффри по-прежнему хотелось доверить тайну своего разбитого сердца искушенной Королеве Сердец.

На следующий вечер, обедая в «Тант-Клере», они поведали друг другу самое сокровенное о потерянной любви и потерянных дочерях.

– Но ведь ты же не веришь до конца в то, что твоей семейной жизни пришел конец, ведь правда, Джеффри? – спросила Дайана после того, как все секреты были открыты.

– Джулия сказала, что ей не следовало выходить за меня, Дайана.

– Она была сердита. В гневе люди часто говорят то, чего не думают.

– Или думают, – возразил Джеффри.

– Может, в тот момент Джулия и пожалела о том, что вышла за тебя замуж. Но ведь десять лет назад она решилась стать твоей женой, Джеффри. И, – тихо добавила Дайана, – судя по твоим словам, эти десять лет были наполнены большой любовью.

– Мне так казалось, Дайана. Я и правда верил в силу нашей любви, несмотря на тайну Джулии.

– Похоже, что так оно и было, во всяком случае, по твоим словам выходит именно так. – Описывая свою любовь к Джулии, Джеффри говорил спокойно, но глаза его при этом затуманились, а голос стал чуть теплее. – Ты ведь поговоришь с ней, правда?

– Я должен это сделать. Только бы достало сил выслушать все, что она мне скажет! Может, если Джулия сообщит мне какие-нибудь болезненные для меня подробности, мне станет легче возненавидеть ее.

– Я бы не стала полагаться на это, – заметила Дайана.

– Ты же не испытываешь ненависти к Сэму.

– Ты хочешь сказать, к Чейзу.

– Нет, я имею в виду Сэма.

– Сэм – это старая история, Джеффри.

Так же как Дайана уловила в голосе Джеффри отзвук любви к Джулии, так и Джеффри сразу понял по ее тону, что она все еще любит Сэма. Правда, ее сердце было недавно разбито Чейзом, но эта рана быстро затянется жестким и прочным шрамом. И, судя по тому, как теплели ее глаза, когда она говорила о Сэме, было понятно: любовь к нему не оставила в ее сердце шрама.

– Мне почему-то кажется, что ты по-прежнему любишь Сэма.

– А тебе когда-нибудь говорили, Джеффри, что ты неисправимый романтик?

– Да, Джулия говорила.

– Извини. Но, как бы то ни было, с Сэмом у меня все кончено. Признаюсь, что недооценивала его отца – я видела немало жертв насилия в приемном отделении. Впечатление было удручающим. Но даже если Сэм ушел от меня из-за отца, то, заметим, этот психопат умер уже десять лет назад. Сэм сто раз мог вернуться ко мне, но он предпочел остаться в стороне. Так что конец истории этой любви.

– Но ты ведь не испытываешь к нему ненависти.

– Я пыталась возненавидеть его. Но в чем виноват Сэм? В том, что не мог любить меня вечно? А вам-то, Джеффри Лоуренс, должно быть известно, куда заводят подобные аргументы.

– Да уж. – Разумеется, все было ему известно. Потому что, как и Дайана, Джеффри был критичным и требовательным человеком. И, как и Дайана, в первую очередь был требователен к себе. Джеффри не винил Джулию, он во всем обвинял себя. Это он не сумел завоевать ее сердце, а не она не смогла любить его. – Но, Дайана…

– Да?

Джеффри задумался. Этим вечером они с Дайаной настолько много доверили друг другу, с таким пониманием выслушали взаимные признания. Теперь Джеффри хотел, чтобы слова, которые он собирается сказать ей, не обидели ее и она поняла бы, что идут они от чистого сердца. А то ведь был уже случай, когда она обиделась на его предложение о помощи.

Правда, это случилось еще до того, как они оказались связанными тайнами своих сердец.

– Что, Джеффри?

– Если ты хочешь провести остаток жизни, уверенная в том, что Сэм недостаточно любил тебя по твоей вине, – что ж, пусть будет так.

– О’кей. – «Непременно».

– Но пожалуйста, перестань винить себя в смерти Дженни.

– Джеффри…

– Настало время простить себя, снять с себя вину, Дайана.

– Пожалуй, я лучше поеду домой, дорогая, – сказала Джулия Мерри в восемь часов утра в воскресенье.

Они находились в своем номере, соседствующем с номером Спенсеров, в отеле «Плаза». Накануне вечером они впятером были на представлении в театре «Империал», обедали в ресторане. Этим утром собирались позавтракать в саду отеля, покататься в карете по Центральному парку, а потом пойти на балет. На следующий день, как и большинство туристов в Нью-Йорке, хотели посетить Центр международной торговли, подняться на статую Свободы и побывать на Эмпайр-Стейт-билдинг. Вечером намеревались вернуться в Саутгемптон, чтобы как следует отдохнуть перед выступлением девочек на манеже и празднествами, посвященными дню рождения Мерри.

– Я поеду с тобой, мамочка.

– Нет, Мерри. Ты останешься здесь и будешь развлекаться со Спенсерами. А я просто хочу лечь и поспать. Мне хочется выздороветь и набраться сил к тому времени, как вы послезавтра вернетесь домой.

«У меня все будет в порядке, все будет хорошо, потому что я увижусь с Джеффри, наша любовь вспыхнет снова».

Джулия ласково улыбнулась дочери. Мерри была вчера весь день такой веселой, но порой Джулия замечала, как уныло девочка опускала голову и на мгновение задумывалась. Ей было бы лучше, если бы ее папа был с ними…

«Папочка непременно будет с нами в следующий раз, дорогая, – про себя пообещала Джулия Мерри. – Должен быть».

– Я уверена, что это обычный грипп, Пейдж, – через пятнадцать минут сказала Джулия своей подруге.

– Ты еще вчера заболела, Джулия? То-то мне показалось, что у тебя неважный вид.

– Да, думаю, вчера. Но сегодня мне что-то стало хуже. Я поеду в Бельведер, отключу телефон и постараюсь отоспаться. Можно я оставлю Мерри с вами?

– Разумеется. Но, Джулия, может, нам всем стоит вернуться?

– Нет, одной мне будет лучше, – возразила Джулия.

– Тебя тошнит?

– Что? Ах да, – честно призналась Джулия. Это были, пожалуй, единственные правдивые слова, сказанные ею за все утро. В последние дни она так мало ела, что ее желудок, казалось, вообще больше не захочет принимать пищу.

– Джулия, а ты не беременна?

– Нет, Пейдж, не беременна…

Целых шестнадцать лет Джулию преследовал ночной кошмар – летящий в воздухе самолет вдруг взрывается и, вращаясь, падает в холодную морскую бездну. Сначала в этом кошмаре жили только ее родители, потом к ним присоединились Джеффри и Мерри.

Кошмар длился бесконечно. Когда наступал рассвет или она просыпалась, он преследовал ее. Всегда был с ней этот страх. И каждый раз, когда Джеффри летал, Джулия боялась за него.

Джулия никогда не летала с ним, хотя Джеффри звал ее, и понимала, что от этих совместных поездок их любовь становилась бы только сильнее. Но не могла тогда перебороть себя.

Сейчас, занимая место в самолете, Джулия держалась спокойно и уверенно.

Она больше не боялась летать, потому что больше всего на свете опасалась потерять Джеффри.

* * *

– Насколько я понял, ты или намереваешься весь день изучать мумии, или просто пошлешь все к черту.

– Скорее последнее. А ты? Весь день за изучением Великой хартии вольностей или…

– Я, пожалуй, взглянул бы на Хартию и, возможно, на мумии. – Джеффри улыбнулся – они уже обсуждали этот вопрос. Решение посвятить воскресенье изучению сокровищ Британского музея пришло быстро. Но каждый знал, что они не смогут ходить по его залам вместе. Потому что их интересовали разные вещи. К тому же они и двигались с разной скоростью.

– Ну хорошо, ведущий, и где же мы встретимся?

Еще раз взглянув на путеводитель по музею, Джеффри предложил:

– А если в Комнате часов?

– Часы. Часы, которые, как тут сказано, были сделаны до и после изобретения маятника.

– Это интересно.

– Отлично. Так, значит, в Комнате часов в пять?

– Идет. Пока.

Дайана пришла в назначенное место на пять минут раньше. Бродя от часов к часам, она полностью была поглощена их тиканьем. Часы тикали так спокойно и размеренно, это тиканье так завораживало. Наверное, подобные звуки, напоминающие сердцебиение, слышит ребенок в утробе матери.

В пять все часы стали отбивать время, зазвучала потрясающая симфония часов.

Колокола. И вдруг Дайана оказалась внутри «Песни колоколов».

Каждый колокол исполнял собственную мелодию. Эти мелодии догоняли друг друга, отставали друг от друга, торжественно звучали вместе – и все это Сэм когда-то смог вызвать к жизни своими талантливыми пальцами…

Дайана не могла убежать. Она стояла посреди комнаты, неожиданно заключившей ее в темницу воспоминаний.

Джеффри пришел как раз в тот момент, когда часы начали свою симфонию. Он видел, как изменилось лицо Дайаны – вместо милого и приветливого выражения на нем застыло выражение ужаса. Все произошло очень быстро. Через минуту бой часов стих, и в комнате вновь стало слышно лишь размеренное «тик-так». Безумие кончилось, спокойствие вернулось, однако Дайана так и не пришла в себя.

Джеффри обнял ее за плечи и несколько мгновений прижимал к себе. А потом взял за руку и молча вывел из музея на яркое солнце.

– Когда Сэм жил в Калифорнии, – заговорила Дайана, едва к ней вернулся дар речи, – он много времени проводил в миссиях, слушая колокольный звон. И потом написал песню, канон… И сейчас бой часов напомнил мне ту песню…

– Это грустно, – тихо промолвил Джеффри.

– Я часто включала эту мелодию, когда укладывала спать Дженни. Как она ей нравилась! Слушая ее, малышка засыпала с таким умиротворенным выражением лица. – Голос Дайаны дрогнул, на ресницах заблестели слезы.

– Дайана, это очень грустно, – повторил Джеффри.

– В этом нет твоей вины. Ты не знал. Мне и самой не пришло в голову, что бой часов может так подействовать на меня.

Когда такси свернуло на Парк-лейн и подъехало к «Дорчестеру», Джулия, сидевшая с горестно опущенной головой, подняла глаза и выглянула в окно. Глядя на бегающих в Гайд-парке детей, на нянечек, катающих коляски, на счастливые семьи, выбравшиеся в парк прогуляться под ласковым осенним солнышком, на влюбленных, прячущихся в тени больших деревьев, Джулия вспомнила тот чудесный субботний день в Гирарделли-сквер, где началась их с Джеффри любовь. При этом воспоминании сердце Джулии наполнилось надеждой. Возможно, позднее, после того как они с Джеффри объяснятся, им тоже удастся прогуляться по парку рука об руку.

Но Джеффри уже прогуливался по парку…

Джеффри и Дайана Шеферд. Джулия узнала знаменитого хирурга-кардиолога, потому что видела ее пресс-конференцию и ее снимки в «Тайм». Тоскуя по ночам по Джеффри, Джулия прочла целую статью о ней. И не переставала восхищаться блестящими способностями Дайаны.

И вот теперь Джеффри гулял с Дайаной по Гайд-парку, и они прекрасно смотрелись вдвоем – такая милая пара. Его рука небрежно обнимает ее плечи, их внимание сосредоточено друг на друге, они внимают друг другу и ласково улыбаются.

Джулия видела, как Дайана зашла чуть вперед и остановила Джеффри. Джулия видела его красивое лицо… Ей даже показалось, что он смотрит на Дайану со знакомой нежностью во взоре. Но, увы, в тот день любовь Джеффри была отдана Дайане, а не ей. А потом он сделал то, что, как верила Джулия, делал только с ней – поднял руку и осторожно убрал с лица Дайаны темный локон, чтобы лучше видеть ее глаза.

Если бы Джулия застала их в постели, это не привело бы ее в такой ужас. Джулия знала, что до встречи с ней у Джеффри было много любовниц. Она знала также, что он мог заниматься сексом, не испытывая никаких чувств к женщине. И если бы после их размолвки он со злости переспал с какой-нибудь женщиной, это бы вывело Джулию из равновесия, но их любовь можно было бы спасти.

Но то, что она увидела в Гайд-парке… Это не было страстью. Это была нежность, настоящее чувство, любовь… Джулия помнила полный любви взгляд Джеффри, и теперь этим взглядом он награждал Дайану.

И, судя по всему, с грустью заключила Джулия, любовь Джеффри и знаменитой Королевы Сердец вспыхнула не сегодня. Чувствовалось, что между этими людьми существует настоящая близость.

Как давно они стали любовниками? Была ли их любовная связь причиной того, что распался брак Дайаны и Чейза?

Джулия вспомнила тот вечер, когда Джеффри вернулся домой очень поздно после интервью с Дайаной. Он был в каком-то странном состоянии.

Может, накануне объявления о разводе Дайаны Джеффри стал сомневаться в своих чувствах и разрывался между двумя женщинами? Или, может, в тот вечер они только познакомились и Джеффри понял, что их связывает нечто особенное, как это случилось тогда, когда он познакомился с ней самой?

Десять лет назад одинокое и невинное сердце Джулии молило: «Пожалуйста, люби меня как можно дольше!» И все эти годы, видя нежность Джеффри, его любящие глаза, слушая его слова и наслаждаясь его поцелуями, Джулия верила в любовь Джеффри и в то, что ей удалось удержать ее.

Да, она была уверена в любви своего мужа. Настолько уверена, что была убеждена: его любовь перейдет и на их дочку. Настолько уверена, что осмелилась попросить Джеффри постараться наконец начать жить с ними общей семьей.

Но, глядя на Джеффри с Дайаной, Джулия поняла, что надеждам ее не суждено сбыться. Их любви конец. И он никогда по-настоящему не полюбит Мерри, их дочь.

Было такое время в ее жизни – еще до того, как Джулия узнала о своей беременности, – когда ей казалось, что она сможет делить Джеффри с другой женщиной. Может, и теперь ей смириться и жить, зная о предательстве самого близкого человека?

Впрочем, это было уже не важно. Джулия не допустит, чтобы маленькая девочка, много лет ожидающая любви своего отца, разочаровалась.

Несколько часов назад Джулия поднималась в самолет, полная решимости. И теперь с отчаянием матери, готовой на все ради того, чтобы защитить от неприятностей свое дитя, Джулия спокойно велела шоферу такси не останавливаться у «Дорчестера», а везти ее назад, в Хитроу.

Джеффри положил руки на плечи Дайаны, потому что она опять вдруг стала подозрительно молчаливой, вспоминая свою умершую дочь. А когда Джеффри заговорил с ней, Дайана признательно улыбнулась.

– Ты поужинаешь со мной сегодня?

– Тебе не кажется, слишком уж вызывающе появляться на людях с опечаленной женщиной?

– Вообще-то я думал об ужине в моем номере, потому что я весь вечер буду ждать звонков из бюро. Это, – добавил он, усмехнувшись, – касается моего отношения к появлению на людях с опечаленной женщиной. Хотя меня это ничуть не смущает.

Именно в этот момент Дайана повернулась к нему лицом, и Джеффри осторожно убрал намокшие от слез волосы с грустных сапфировых глаз.

– Вы очень хороший человек, Джеффри Лоуренс.

– А вы, доктор Шеферд, прелестная леди.

Ужин в номере Джеффри и в самом деле без конца прерывался телефонными звонками из бюро. Но они не мешали ни их оживленной беседе, ни редким молчаливым паузам. Джеффри и Дайана были спокойны и приветливы, потому что знали – они прощаются. Утром Дайана улетала в Париж, а у Джеффри начиналась его мирная конференция.

Удивительный, волшебный уик-энд подходил к концу. Но, как ни странно, после взаимных откровений каждый почувствовал новую надежду. Темные тайны их сердец были извлечены на солнечный свет, и от этого, похоже, потеряли свою разрушительную силу.

Они оба решили, что надо идти вперед.

Дайана продолжит свое путешествие в прошлое. И хотя с ней рядом не будет Джеффри, поддержавшего ее в трудные мгновения советом не винить во всем себя, ей будет легче. Джеффри научил ее не жить прошлым. Дайана не забудет его мудрых и дружеских советов и станет добрее к себе.

А Джеффри поговорит с Джулией и попытается спасти их драгоценную любовь. Благодаря поддержке Дайаны Джеффри поверил, что выход из тупика наверняка есть, и он найдет его.

Проводив Дайану до ее номера, Джеффри долго смотрел на нее, прежде чем решился поцеловать.

Он хотел, чтобы это был прощальный поцелуй. Джеффри очень сдружился за это время с Дайаной, но они никогда не целовались при встречах. Поэтому поцелуй стал скорее приветственным, чем прощальным. Он был теплее и дольше, чем хотел каждый из них, и от него по их телам пробежали искорки желания.

– Это не то, что доктор прописал? – тихо спросил Джеффри, когда Дайана отпрянула.

– Не знаю даже, Джеффри. – Дайана оторвала свои губы от его губ и почему-то не потеряла доверия к этому человеку, не усомнилась в его честности.

– Я ни разу не изменял Джулии.

– Я не удивлена. Ведь ты так ее любишь.

– До этого мгновения мне и в голову не приходило изменять ей.

– Несмотря на многочисленные возможности? – поддразнила Дайана Джеффри.

Они не сделают этого. Она не могла, не мог и он, и оба знали это.

– Так в следующей жизни?

– Назначаю тебе свидание.

– Будь добрее к себе, Дайана.

– А ты – к себе, Джеффри.

Глава 17

Пальцы Джеффри дрожали, а сердце бешено колотилось, когда он набрал номер Бельведера.

Был вечер вторника. Джеффри находился в своем номере в «Дорчестере» и собирался написать текст передачи, которая ночью пойдет в прямом эфире на восточное побережье.

Вторник. Двенадцатое сентября. День рождения Мерри.

Джеффри думал поздравить девочку и извиниться перед ней за то, что его нет с ними. Намеревался сказать, что ему очень хотелось увидеть их выступление на манеже, да и вообще видеть ее каждый день.

Наконец его звонок дошел по кабелю, проложенному по дну океана, до Саутгемптона, и он услышал такие знакомые домашние гудки в трубке. Больше тридцати лет эти гудки соединяли Джеффри с любящим голосом.

«Господи, пусть она говорит со мной с любовью!»

Сколько раз звонил он Джулии, буквально только чтобы сказать: «Привет, Джули, я люблю тебя»! Сколько раз слышал радость в ее голосе и тихий ответ: «Я тоже люблю тебя, Джеффри»!

Как это было замечательно! Он найдет способ вернуть их любовь, непременно найдет!

– Алло?

Ее голос был нежным, но таким далеким.

– Это я. Как ты?

– Хорошо.

– Джули, нам надо поговорить. – Он сказал «нам», хотя на самом деле это ему до отчаяния хотелось поговорить с ней, услышать ее мелодичный голос. Как она была нужна ему! Как ему было нужно любить ее! Как хотелось вновь увидеть смех и любовь в лавандовых глазах! – Я буду дома в субботу.

– Думаю, нам не о чем говорить, Джеффри.

– Не о чем? – переспросил Джеффри.

Почему – не о чем? «Ты хочешь сказать, что мы можем просто по-прежнему любить друг друга? Или считаешь, дорогая, что нам вообще не стоит разговаривать? Разве не нужно нам показать друг другу свои раны и постараться излечить их?» Ему будет больно слышать про тайную любовь Джулии, но еще больнее потерять ее.

«Я никогда не любила тебя, Джеффри». Эти слова причинили бы ему самую острую боль. Но Джулия не скажет их, потому что она любила его. Их любовь не была иллюзией.

– Не о чем, – эхом отозвалась Джулия.

– Но, дорогая, я думаю, мы многое можем поведать друг другу.

– Нет, Джеффри. – «У меня не хватит сил выслушать твое извиняющееся «прощай». – Все кончено.

Джулию было едва слышно, но Джеффри все же уловил необычные нотки в ее голосе. Словно она прощалась с ним.

– Что кончено, Джули?

Джеффри затаил дыхание и хотел было повторить свой вопрос, потому что молчание слишком затянулось. И вот она заговорила, или страшные для него слова просто долетели наконец от нее к нему через океан.

– Наш брак.

– Наш брак? Но почему, Джулия?

– Ты знаешь почему, Джеффри.

– Скажи мне. – Как скоро забыл он уроки Дайаны! Как быстро улетучились из памяти мудрые слова: «Подумай о себе!» Он захотел, чтобы ему стало еще больнее! Он ждал, чтобы Джулия произнесла те самые страшные слова: «Я никогда не любила тебя, Джеффри». – Скажи мне!

Зачем он так? – спрашивала себя Джулия. Он проверял ее, хотел выяснить, известно ли ей о его новой любви? Почему он не испытал облегчения от того, что она просто отпускает его? Или его все еще, пусть немного, терзали сомнения, не давали принять окончательного решения?

– Джулия!

– Потому что у тебя есть кто-то другой, – прошептала она наконец, едва сдерживая слезы. Джулии удавалось держать себя в руках, пока перед ее внутренним взором стояли Джеффри с Дайаной, обнимавшиеся в Гайд-парке. Она чувствовала, что еще немного – и мужество покинет ее, поэтому быстро договорила: – Так ты приедешь в субботу, чтобы забрать свои вещи? Лучше, чтобы нас при этом не было дома, так что если ты скажешь мне, когда…

– Мне ничего не надо. – «Кроме того, что я не могу получить». В Бельведере находились настоящие сокровища, но к их числу не принадлежали ни женщина, ни маленькая девочка.

Они надолго замолчали, потом телефонная связь оборвалась.

Никто из них так и не узнал, то ли кто-то, не выдержав, первым повесил трубку, то ли линия, почувствовав в наступившем молчании неладное, сослужила им службу, разъединив абонентов.

Ощутив страшную пустоту в душе, Джеффри вспомнил, зачем звонил Джулии – для того, чтобы найти способ вернуть свою любовь и поздравить Мерри с днем рождения. Он не сделал ни того ни другого и никогда больше не сделает…

Едва увидев Джеффри с Дайаной, Джулия поняла, что их браку конец. Целых два дня она готовилась к этому звонку, придумывала, что ему сказать. При этом ее сердце словно окаменело.

Однако она не была готова к нежности в его голосе, к непонятной грусти – ведь это он нашел себе новую любовь!

Только через полчаса после звонка Джулия заставила себя пошевелиться. Надо было идти в конюшню – девочки уже были там – смотреть конное шоу. Пережить торжественный обед в Сомерсете, а потом прожить жизнь, окружив любовью свою драгоценную дочь и пытаясь придать хоть какое-то правдоподобие всей этой лжи. «Папочка любит тебя, дорогая. Просто он так занят. У него очень важная работа».

Волшебные сказки! Так напоминающие те, что Джулия придумывала себе, чтобы окрасить свое одинокое детство. Они помогали ей меньше переживать отсутствие родительской любви. И Джулия заполнила жизнь Мерри, ее сердце, ее надежды подобными глупыми фантазиями. А теперь многие годы ей придется потратить на то, чтобы тактично и осторожно объяснить Мерри, что она ошибалась. Это была ее вина, а не вина Мерри или Джеффри, ее вина в том, что она пыталась удержать свою любовь.

Джеффри невидящим взором смотрел на свое обручальное кольцо, сделанное на переплетенных между собой и навеки сплавленных вместе огнем полосок белого и желтого золота. Теперь сверкающее кольцо стало символом того, что он потерял.

«Как только ты наденешь кольцо мне на палец, я никогда не захочу снять его», – говорили они друг другу накануне свадьбы.

Джеффри и не снимал кольца, не хотел он его снимать и сейчас. Но это надо было сделать. Больнее будет видеть его на своей руке, чем думать о том, что оно прежде было там.

Дайана слишком быстро сняла свое кольцо. Поначалу Джеффри думал, что причина тому – ее холодная решимость хирурга поскорее вырвать Чейза из собственного сердца. Но теперь Джеффри лучше знал Дайану и понял, что она сняла обручальное кольцо по той же причине, что и он: кольцо было вызывающим символом большой неудачи, напоминало о том, что она не смогла удержать любовь, которая так много значила для нее.

Сняв элегантное обручальное кольцо, Джеффри посмотрел на свой безымянный палец. Кожа в том месте, где он долгие годы носил кольцо, была совсем белой. И эта белая полоска на пальце тоже на долгое время станет напоминанием об ужасной потере.

Но было еще одно обстоятельство, еще одна причина, из-за которой невыносимая боль утраты могла терзать его вечно. В тот давний день они опоздали отдать кольца гравировщику, чтобы он сделал соответствующую надпись, и Джулия тогда тихо прошептала Джеффри, что нет нужды писать слова любви на кольцах, потому что они уже навеки выгравированы в их сердцах.

Положив кольцо в ящик шкафа, Джеффри испытал такую острую боль, словно эти навсегда вписанные в его сердце слова вдруг превратились в кровоточащие раны.

– О, Джулия, – вслух проговорил он, – я всегда буду любить тебя.

Джулия с Мерри ничего особенного не намечали на отпуск с папой, кроме уик-энда в Манхэттене, конного выступления и обеда по случаю дня рождения Мерри во вторник.

– Наверное, ему придется работать, несмотря на отпуск, – серьезно промолвила девочка.

– Возможно, – тихо согласилась с ней Джулия.

Ее милая, чувствительная девочка была так робка и не уверена во всем, что касалось ее отца. Она так его любила и так в нем нуждалась, Джеффри долго был для нее недостижимым призраком. И даже в последние дни, когда Джеффри, кажется, стал обращать на нее внимание, Мерри не хватало смелости придумывать что-то на каникулы с папой. Поэтому после вторника их отпуск не был расписан по дням, и это было очень хорошо, потому что менять планы было бы гораздо хуже.

В среду стало немного легче, потому что от этого дня они ничего не ждали. Джулия предложила придумать какое-нибудь мероприятие для них двоих. Или, возможно, для них и Пейдж с Амандой. Однако Мерри отказалась.

– Ты все еще плохо себя чувствуешь, мамочка. Мы с Амандой можем просто пойти в клуб, покататься верхом и поплавать.

Среда, четверг и пятница ничем не отличались от обычных летних дней, а в субботу Пейдж устроила последний детский вечер перед школой для всех девочек из класса Аманды.

Если бы все шло нормально, Джулия непременно присоединилась бы к девочкам и, как обычно, завоевала их внимание своими историями. Ее рассказы становились с годами все более серьезными, но при этом оставались волшебными сказками, а не превращались в романы.

Но Джулия не пошла на субботний вечер в Сомерсет.

– Сегодня Джеффри возвращается? – спросила Пейдж, когда Джулия привела Мерри в Сомерсет, но отвергла приглашение приятельницы остаться на вечер.

– Что? Ах да, – рассеянно кивнула Джулия.

– Вот что. Принимая во внимание, что он, пожалуй, не сможет сразу же увезти тебя в больницу, я сама это сделаю в понедельник, – решительно заявила Пейдж.

– Со мной ничего не случится, Пейдж, правда. Сегодня мне уже лучше.

– По тебе этого не скажешь.

– Но так оно и есть, – возразила Джулия.

Это была неправда. Джулии было все хуже. С каждым днем жизнь постепенно уходила из нее, и она не могла унять боль, терзавшую ее сердце.

Она должна была держать себя в руках ради Мерри.

Вернувшись в Бельведер, Джулия стала ходить по комнатам в поисках ответов на многочисленные вопросы, но не находила их – перед ней вставали лишь призраки любви.

Был ненастный осенний день, штормовые тучи быстро затягивали небо. С каждым порывом ветра сердце Джулии билось быстрее. Может, это машина Джеффри подъезжает? Может, он все-таки решил заехать и забрать кое-что из своих вещей? Что, если Дайана с ним?

Джулия не могла здесь оставаться.

Добравшись до дальнего угла своего платяного шкафа, Джулия нашла джинсы, которые были на ней в день знакомства с Джеффри. Эти джинсы лежали здесь давно. Это их он снял с нее своими опытными руками, слегка посмеиваясь от желания, охватившего его, когда она стянула с себя свитер и блузку.

Джулия надела поношенные джинсы, блузку, свитер и теннисные туфли. Потом она спустилась вниз и вышла из дома в свой розовый сад, где Джеффри помогал ей сажать цветы и где пообещал вернуться, чтобы увидеть, как зацвели их розы.

«Повернись лицом к призракам, – твердила себе Джулия. – Пройди по всем местам, где вы бывали, и вспоминай свою любовь».

* * *

…В тот дивный майский день они с Джеффри шли через густой лес, а потом выбрались к прибрежным утесам. И сейчас Джулия направилась вперед по этой же тропинке. Она брела, путаясь ногами в траве, перешагивая через упавшие деревья, и слезы заливали ее лицо. Когда-то это была их прогулка любви. Дойдя до утесов, Джулия подняла голову. Над Атлантикой висели грозные темные тучи. Осеннее небо хмурилось, недовольное тем, что оно видело на земле, да и море тоже сердилось и обрушивалось на берег стеной серо-зеленых кипящих волн.

Луг, на котором они с Джеффри занимались любовью, был совсем не таким живописным, как тогда, – полевые цветы увяли, яркая трава выгорела под жарким летним солнцем и стала коричневой. Из свинцово-серых туч на землю падали большие дождевые капли. Спотыкаясь, Джулия спустилась по скользкой тропинке от Сиклиффа к берегу моря. Начинался шторм, но Джулия как завороженная смотрела на гигантские волны, поражаясь энергии и неистовой силе океана.

Джулия всегда боялась моря и неба, но она превозмогла свой страх перед небом, когда летела в Лондон. И теперь, глядя на бушующее море, она вдруг мечтательно улыбнулась. Как ни странно, страх ее прошел.

Прощайте, страхи!

Она остановилась в том самом месте, где они стояли с Джеффри в весенний день их любви. Но теперь Джулия смотрела на узкую полоску белого песка, уходящую в океан. Маленький полуостров окружали ревущие волны, и узкий белый перешеек, соединявший его с берегом, то и дело исчезал из виду под зеленой водой.

И Джулия решила пойти на этот полуостров – она никогда не бывала там прежде и, признаться, не пошла бы туда раньше даже с Джеффри.

Она пойдет туда. Потому что маленький полуостров отныне станет для нее символом ее новой жизни – ей придется теперь часто бывать в новых местах, и всегда без Джеффри, и побеждать свой страх.

Дойдя до оконечности полуострова, Джулия взобралась на большой валун. Ее хрупкая фигурка трепетала на ветру, она мокла под дождем. Джулию качало – бессонница и скупой рацион последних дней лишили ее сил, но она решила во что бы то ни стало сопротивляться разъяренной стихии.

Море обрушивало к ее ногам вспенившиеся волны; перед ее глазами как в калейдоскопе менялись белый и зеленый цвета. Подумать только, прежде море было врагом Джулии. Теперь же, бушующее и ревущее, оно вдруг стало казаться ей таким дружелюбным. Оно завораживало, мягкая пена манила, приглашая спуститься в изумрудные глубины и обещая покой и вечный сон.

Как просто упасть в море! Оно звало ее, а ветер подталкивал в спину. Джулия почти впала в забытье, утопая в струях дождя, в соленых океанских брызгах и в своих слезах.

Как просто!

С тех пор как Патрик ушел из клубной конюшни, он впервые вышел из лесу. Зеленый шатер из древесных крон укрывал его от дождя, а теперь перед ним открылось мрачное серое небо. Дождь хлестал, ветер рвался вперед, море ревело.

Разбушевавшаяся стихия словно придала силы его жеребцу. И сам Патрик вдруг почувствовал прилив энергии. Вечером он непременно изобразит на холсте это драматическое смешение серого и зеленого. Патрик обычно писал в ночные часы, когда люди должны заниматься любовью. Образ Кейси по-прежнему был с ним, и Патрик снова и снова терзал себя, пытаясь написать ее портрет, уловив то невинное и изумленное выражение ее глаз, когда она впервые взглянула на него. Этот образ стал таким же иллюзорным, как и сама Кейси – чудо, мечта, нигде не существующие, кроме его сердца и воображения.

Сквозь пелену дождя Патрик видел полуостров, где они с Кейси повстречались. Сегодня полуостров должен полностью исчезнуть под водой – полнолуние. К тому же поднялся шторм. Вскоре океан в один присест поглотит землю, а он будет за этим наблюдать с безопасного расстояния.

Но вдруг его взгляд упал на самый кончик полуострова, и Патрик едва не вскрикнул. Кажется, кто-то стоял в этом смертельно опасном месте.

Нет, не может быть. Наверняка это просто память сыграла с ним злую шутку, а дождь помогает ей, замутив взгляд. Патрик прищурился, но фигура с полуострова не исчезла. Охваченный ужасом, Патрик пришпорил коня.

Ближе к берегу подозрения Патрика подтвердились. На самой оконечности полуострова клонилась на ветру женская фигурка.

В июне Патрик уже видел здесь женщину, но сейчас это не был эффект dеjа vu – уже виденного. В тот вечер море было спокойным и теплым, а не бушующим, как сейчас. К тому же в тот день лишь узкий перешеек оказался под водой. Теперь же опасность была реальной и неминуемой. Между полуостровом и берегом уже кипела широкая полоса волн. Сегодня полуостров будет затоплен. Даже если женщина, стоящая на валуне, отлично плавает, ей не удастся выбраться на берег – сильное течение утащит ее под воду.

Исчезнет земля, вместе с ней исчезнет и она…

Это непременно случится. Но если Патрик бросится ей на помощь, они оба либо спасутся, либо утонут.

И Патрик не стал раздумывать. Он не мог смотреть, как она будет тонуть.

Приблизившись к воде, его скакун захрапел и попятился, чуя опасность.

– Но-о! – словно извиняясь, но твердо крикнул он, понукая коня. – Но-о!

Бурлящая вода пугала животное. Конь нервно перебирал ногами, чтобы поскорее выбраться на землю, ставшую уже островом.

– Миссис Лоуренс! – крикнул Патрик, приближаясь к Джулии и узнав ее.

– Патрик?

– Вы должны уехать со мной.

Направив коня к валуну, на котором балансировала Джулия, Патрик протянул руки и подхватил ее. Джулия не сопротивлялась. Она была почти невесомой. Патрик усадил ее перед собой, Джулия ухватилась за гриву коня. Натянув поводья, Патрик обхватил руками Джулию, а ногами прижал ее ноги к конским бокам, чтобы она не упала.

– Держитесь что есть силы за гриву и не отпускайте ее, – велел он, разворачивая коня.

На этот раз скакун без колебаний шагнул в кипевшую пеной воду, но за те короткие мгновения, что Патрик провел на островке, многое изменилось. Воды стало больше, она уже накрывала коня, вокруг острова закрутились водяные смерчи.

Когда скакун потерял опору под копытами, животное и люди на мгновение оказались под водой. Ноги Патрика крепко держали Джулию, но он чувствовал, что она все равно съезжает с шеи лошади. Отпустив поводья, Патрик одной рукой обхватил тонкую талию Джулии, а другой вцепился в длинную лошадиную гриву. Теперь оставалось только уповать на коня: сумеет ли он одолеть ревущий океан. Его инстинкт самосохранения должен оказаться сильнее страха. Патрик с Джулией были всего лишь пассажирами в этой прогулке за смертью или жизнью; их судьба зависела от силы перепуганного животного и милости моря.

Когда дно ушло у коня из-под копыт, их понесло в сторону от спасительного берега. Да и потом, когда скакун поплыл, их тянуло только в открытое море, в ревущую могилу.

– Давай же, мальчик, давай, – ласково шептал Патрик коню, и животное отчаянно боролось за свою и их жизни. Подбадривая коня, Патрик словно извинялся. Он знал, что не имел права рисковать жизнью живого существа. – Давай же, плыви. Ты можешь, – шептал он.

И скакун не сдавался. Словно по волшебству, его ноги вдруг достали дно. Животное изо всех сил рванулось вперед и одним мощным прыжком выскочило на берег.

Когда опасность осталась позади, конь остановился. Его ноздри раздувались, сердце бешено колотилось, как, впрочем, и сердца седоков. Патрик, потрепав спасителя по шее, взял в руки поводья. И тут он почувствовал, как дрожит Джулия. Эту хрупкую женщину необходимо поскорее доставить в Бельведер.

Патрик хорошо изучил все тропы, соединяющие поместья Саутгемптона, поэтому пустил коня по наиболее короткой. Женщина оставалась сидеть на лошади впереди него, и Патрик чувствовал, как содрогалось ее тело. Его озадачило и напряженное молчание: Джулия ничего не объясняла, хотя множество вопросов роилось в голове Патрика.

Что она делала на полуострове? Почему не заметила опасности?

Мисс Лоуренс казалась больной, усталой и измученной и выглядела намного хуже, чем на выступлении девочек в манеже. Правда, Мерри говорила, что у мамы грипп. Но если Джулия болела или даже уже поправлялась, то почему оказалась в таком месте в холодный день, да еще во время шторма?

Здесь что-то было не так. Бивший ее озноб скорее всего не являлся следствием гриппа, не был вызван он ни дождем, ни охлаждением.

Произошло что-то гораздо более страшное.

«Может, все дело в Мерри?» – размышлял Патрик, приближаясь к Бельведеру. Окна элегантного особняка были темны, и Патрику вдруг показалось, что он привез Джулию не в теплый, приветливый дом, а бросает в пасть злобному чудовищу. Возможно, ее муж все еще в Лондоне, но где же может находиться Мерри в такой день? Не случилось ли чего-то с девочкой?

Когда конь вступил на дорожку, ведущую к дому, Патрик соскочил на землю и осторожно спустил Джулию. Поначалу она нетвердо стояла на ногах – ее качнуло, и все же она улыбнулась Патрику робкой благодарной улыбкой.

– Спасибо вам, Патрик. Вы спасли мне жизнь.

Но, глядя в ее затравленные глаза, Патрик подумал: «Нет, твоя жизнь все еще в опасности». Он хотел предложить Джулии помощь, но она уже шагнула к дому.

– Спасибо вам, – повторила Джулия перед тем, как исчезнуть в темноте особняка.

Патрику хотелось последовать за ней, спросить, что ее тревожит, может быть, чем-то помочь, но Джулии явно хотелось остаться одной. А он должен позаботиться о коне – их спасителе.

Впрочем, совершивший героический поступок конь был в хорошем состоянии и даже не замерз. Когда они подъехали к конюшне, Патрик насухо вытер его, прежде чем самому принять душ и переодеться.

Вечер он провел в своей маленькой квартирке. Стихия за окнами немного успокоилась, шторм на время прекратился, но наступившее затишье не сгладило его тревожных воспоминаний. Патрик не мог забыть затравленный взгляд Джулии, ее дрожь, лик смерти, мелькнувший перед ними, темный особняк.

Наконец к десяти вечера Патрик не выдержал. Он пошел в контору конюшни, разыскал список членов клуба, выписал телефоны Джеффри и Джулии Лоуренс и вернулся к себе с намерением позвонить ей.

Джулия была в спальне. Однако она не спала, уставившись в темноту, прислушивалась к наступившей тишине. Телефонный звонок удивил ее. Что-то с Мерри? Нет, тут же успокоилась Джулия, Мерри была с Пейдж, значит, все в порядке. Если бы сегодня днем она утонула, если бы Патрик не спас ее, Мерри осталась бы у любящих ее людей. Пейдж и Эдмунд, крестные родители девочки, позаботились бы о ней. Пейдж стала бы ей любящей матерью, Эдмунд – любящим отцом, и у Мерри даже появилась бы сестра.

Если бы она погибла, у Мерри появилась бы настоящая семья – мама, папа и сестра. И это было бы гораздо больше, чем она могла ей дать. Настойчивые звонки прервали ее размышления.

– Алло?

– Миссис Лоуренс? Это Патрик.

– Патрик…

– Я просто хотел узнать, все ли у вас в порядке.

– Да, все хорошо. Спасибо вам. Большое спасибо.

– Замечательно, но…

– Спасибо вам, – вежливо повторила Джулия, но ее слова звучали неубедительно.

– Может, что-то… С Мерри ничего не случилось?

– Что? Ах нет, с ней все в порядке.

– А-а. Ну хорошо. Я просто хотел узнать… Спокойной ночи.

Повесив трубку, Патрик подумал: «Нет, с тобой далеко не все в порядке».

А Джулия, опустив трубку на рычаг, тихо прошептала:

– Спасибо тебе за заботу, Патрик.

* * *

– Как ты себя чувствуешь, мамочка? – спросила Мерри, вернувшись домой на следующий день.

– Мне уже лучше, дорогая.

– Прекрасно! А папа уже дома?

– О, Мерри… – Джулия тихонько вздохнула. Погладив золотистые волосы дочери, она опустилась перед ней на колени. – Детка, папа больше не будет жить здесь с нами.

– Что? Но почему?

Джулия увидела в карих глазах девочки понимание. Понимание, в котором было столько печали.

– Мы решили, что нам лучше не жить вместе.

– Вы с папой разводитесь?

– Думаю, что так.

– И это все из-за меня?! – воскликнула девочка.

– Господи, Мерри, нет, конечно! С чего ты взяла?

– Потому что кое у кого из моих друзей родители разводятся именно из-за детей.

– Нет, детка, к тебе это не имеет отношения. Папа очень тебя любит. И всегда будет любить.

Джулии пришлось приложить усилие, чтобы произнести эти слова убедительно, хотя она столько уже раз повторяла эту ложь. Потому что от всего сердца верила, что Джеффри в конце концов станет любящим отцом для своей дочери.

– Так ты из-за этого болела, мамочка?

– Ты очень умная девочка, – с любовью проговорила Джулия и улыбнулась. «Такая умная, такая чувствительная». – Наше с папой решение очень меня печалит, но со мной все будет хорошо. С нами все будет хорошо. Мы можем говорить об этом в любое время, всегда, когда у тебя будут ко мне вопросы, ладно?

Мерри кивнула. У нее не будет много вопросов, а только один, заданный тысячу раз: «Почему? Почему? Почему?»

– Ну, детка, как прошел ваш вечер? Девочки были рады, что завтра вы идете в третий класс? Если хочешь, можешь пойти в школу послезавтра.

– Я бы хотела остаться с тобой.

– Хорошо, – кивнула Джулия, чувствуя, как ее глаза наполняются слезами. – Я так люблю тебя, Мерри.

– Я тоже люблю тебя, мамочка. – Обняв Джулию за шею, Мерри крепко прижалась к ней.

А потом, внимательно посмотрев на дочь, Джулия поняла, что Мерри очень хочется спросить ее о чем-то, но она не решается.

– Спрашивай меня, дорогая, – ласково сказала Джулия. Она знала, что вопросы, которые трудно произнести вслух, чаще всего бывают самыми важными.

– А мы по-прежнему будем смотреть на папу по телевизору?

– Конечно, если ты этого хочешь.

– Думаю, нам стоит это делать, – серьезно заметила девочка. – Я уверена, что папа вернется к нам.

В воскресенье Джулия с Мерри играли в карты перед камином, смотрели фильмы, готовили шоколадное печенье и разговаривали. На следующее утро, часа через два после того, как Мерри впервые пошла в третий класс, Джулия положила с дюжину огромных печений в жестянку с ручной росписью и отправилась в клуб.

Теперь, когда в школе начались занятия, а на улице моросил мелкий дождик, в конюшне было так же пустынно, как и в тот день, когда Пейдж с Джулией впервые пришли сюда. Только на этот раз Джулия шла уверенно, зная, где находится контора. Патрик не слышал ее шагов – она ступала почти беззвучно в своих мягких теннисных туфлях.

– Патрик!

– Миссис Лоуренс! Здравствуйте. – Встав из-за стола, Патрик улыбнулся. Похоже, ей чуть лучше, решил он. «Все еще очень хрупка, но все же окрепла».

– Я просто хотела поблагодарить… – Джулия осеклась – что-то в его голосе смутило ее. – Называйте меня по имени. И может, стоит перейти на ты.

Весь Саутгемптон, без сомнения, захлебнется от сплетен. Это недопустимо. Он – слуга, а она – леди. Правда, Джулия знала, что леди ее здесь не считают, к тому же (и это тоже она знала) о ней будут сплетничать не впервые. Как же она ненавидела этих притворщиц и сплетниц!

– Хорошо. А как тебе больше нравится – Джулия или Джули? – Патрик задал этот вопрос, потому что слышал, что ее называли и так и так. Пейдж Спенсер всегда звала ее Джулия, но – Патрик это точно помнил – Джеффри на вечере обращался к ней Джули.

– Джулия.

– О’кей, – кивнул Патрик, хотя ему самому казалось, что лучше бы ее называть Джули. Именно ласковым Джули, однако он заметил, как опечалились лавандовые глаза, когда он произнес это имя. Хорошо, пусть будет Джулия.

– Я пришла, чтобы еще раз отблагодарить тебя. И… – На этот раз Джулия замолчала, потому что поняла, насколько нелеп ее импульсивный жест – за спасение жизни она принесла ему какую-то ерунду.

– И?..

– Я принесла шоколадного печенья…

– Спасибо, – тихо промолвил Патрик, забирая у нее из рук расписную жестянку. Его искренне тронули ее невинность и робость.

Но Джулия была до того уж робка, что, отдав ему печенье, тут же попятилась назад.

– А почему бы нам вместе не съесть по печеньицу, Джулия? С чашечкой кофе? – предложил Патрик.

– Ох! – выдохнула Джулия, почти соблазненная его предложением.

Впрочем, соблазн был скорее в ином. Джулия знала, что ждет ее, когда она уйдет из конюшни. Горькое одиночество Бельведера. А ведь когда-то молчание огромного особняка было таким мирным, наполненным ожиданием. Она тогда знала, что пройдет немного времени, и тишина огласится его криками: «Джули, привет, как прошел день? Я люблю тебя, Джули!» А теперь тишина будет напоминать ей о тех временах, которые безвозвратно ушли, об умерших мечтах.

Джулия боялась возвращаться в пустой особняк, боялась она и того, что должна была сделать сегодня с утра первым делом. Потому что сначала надо было заехать в Сомерсет и все рассказать Пейдж, если только Пейдж еще не знала о любовной интрижке Джеффри с ее лучшей подругой Дайаной.

– Нет, спасибо, Патрик. У меня есть кое-какие дела. Я просто хотела еще раз тебя поблагодарить.

– Да не за что, – улыбнулся Патрик. – Кстати, Джулия, давай договоримся, что извинений довольно, ладно?

– О’кей. Что ж, думаю, мы увидимся завтра в четыре на уроке Мерри.

– Хорошо, завтра так завтра. И… Джулия…

– Да?

– Если тебе захочется поговорить, то я все время здесь, и сейчас, когда в школе начались занятия, я не так занят.

Лавандовые глаза не обиделись, нет, в них, мелькнула, скорее, благодарность, и она вновь прошептала:

– Спасибо тебе, Патрик.

– Ох нет, Джулия, не может быть! Ты и Джеффри…

– Все кончено, Пейдж. Ты разве не знала?

– Я видела, что тебя что-то тревожит, но мне и в голову не приходило, что у вас с Джеффри возникли проблемы.

– Ты не знала, что он полюбил другую женщину?

– Нет, Джулия. Да и откуда мне знать? – пожала плечами Пейдж. – Кстати, я и сейчас не до конца верю в это.

– Ты сама увидишь, Пейдж.

«Пейдж увидит. Весь свет увидит». Джеффри с Дайаной больше не надо скрываться.

Джулия резко встала – ей вдруг захотелось поскорее уйти отсюда, хотя она знала, что там, куда она может пойти, ее ждет горькое одиночество.

– Мне надо идти, – прошептала она.

– Почему бы вам с Мерри не пообедать сегодня у нас, Джулия? Эдмунд уехал по делам в Бостон. Будем только мы – четыре девочки.

– Не знаю еще, Пейдж. Я спрошу у Мерри.

Мерри не захотела обедать с Пейдж и Амандой. Ей хотелось остаться с мамой и смотреть на папу по телевизору.

– У папы печальный вид, мамочка, – спокойно проговорила девочка, когда они включили программу «Мир сегодня вечером». – Я уверена, что он скучает по нас.

Джулия испытывала нестерпимую боль, глядя на Джеффри. Было невыносимо думать, что вот он здесь, в Манхэттене, всего в шести милях от нее, но, увы, они больше не увидятся, потому что Джеффри навсегда ушел из ее жизни. Джулия не была уверена, действительно ли грусть светилась в его синих глазах, но была согласна с Мерри, что вид у него какой-то странный. А может, ей это казалось, потому что сердце ее терзала страшная боль, а глаза застилало слезами?

«Он стал другим, – напомнила себе Джулия. – Он любит другую женщину. Несмотря на это, я все еще люблю его, очень люблю».

Глава 18

– Все в порядке, Джеффри?

– Разумеется. – Оторвав взгляд от текста, который он писал для эфира на вечер вторника, Джеффри посмотрел на исполнительного продюсера, внезапно появившегося в дверях его кабинета. – А почему ты спрашиваешь?

– Телезрители беспокоятся за тебя.

– Понятно, – кивнул Джеффри.

Телезрители? Неужто его боль так очевидна? Неужто все видят, что у него на сердце? У него, который славился своей беспристрастностью? Ведь он никогда не высказывал никаких политических симпатий, ничем не выдавал своего собственного отношения к жизни, всегда оставался корректным и сдержанным, как и полагается журналисту.

– И что же говорят телезрители?

– Что ты кажешься немного вялым. На прошлой неделе, когда ты был в Лондоне, многое можно было списать на общую усталость, ведь тебе одному приходилось освещать работу конференции. Но на этой неделе… Они, понимаешь ли, тревожатся за тебя, а не разочарованы в тебе.

В студию и в самом деле пришло немало писем с тревожными вопросами о популярном ведущем. Некоторые зрители с теми же вопросами звонили по телефону. Перемена в Джеффри была очевидной, правда, никто не мог понять, в чем дело, словно они, зрители, не могли поставить правильный диагноз.

Потому что это… Это шло от его сердца, это было только для одной Джулии. Некая интимность, кураж, предназначенные лишь для нее. Интимность была подсознательной, она каким-то образом соединяла его лицо с его сердцем и эта эмоциональная тропинка шла дальше, к его разуму.

Но все это было, когда Джулия еще жила в сердце Джеффри. Теперь все изменилось. Джулии не было рядом с ним, и его синие, как гладь океана, глаза больше не сверкали от радости, а в его голосе больше не звучали нотки нежности.

Сам-то Джеффри знал, конечно, что творится у него в душе – он был полностью опустошен, но ему казалось, что он хорошо держится перед камерой. Как выяснилось, это было совсем не так.

Телезрители мигом почувствовали, что с любимым ведущим что-то произошло, и стали названивать в студию для того, чтобы разузнать, в чем же дело. Исполнительный продюсер, впрочем, как и вся съемочная группа, был ближе к истине, догадавшись, что стряслось с Джеффри.

– Джеффри, мы всю неделю не давали твои руки крупным планом, – заявил он.

– Не давали мои руки крупным планом? – недоуменно переспросил Джеффри.

– Твое обручальное кольцо…

– Ты хочешь сказать, что зрители замечают, есть на мне обручальное кольцо или нет?

– Моментально.

Джеффри вздохнул. Мало того, что телезрители заметили его равнодушие, так еще мимо внимания съемочной группы не прошло отсутствие обручального кольца на его безымянном пальце, и операторы заботливо прикрывали его руки, предположив, что у него разлад с женой и что он будет недоволен, если это заметит еще кто-то, кроме них.

– Наверное, я возьму недельку отпуска, – пробормотал Джеффри.

– Почему бы и нет? Две недели назад ты ведь так и не взял отпуск. Уверен, что Джон сможет заменить тебя.

После эфира Джеффри набрал знакомый номер в Саутгемптоне. Правда, звонок был не в Бельведер, а в соседнее поместье.

– Привет, Эдмунд! Это Джеффри.

– Джеффри, здравствуй.

– Ты говорил с Джулией?

– Да, и я говорил, и Пейдж.

– Стало быть, ты все знаешь.

– Да, и мы оба весьма сожалеем.

– Спасибо. Джулия объяснила, что случилось?

– Она сказала, что есть кто-то другой.

– Да. – Джеффри не стал спрашивать Эдмунда, знал ли тот, кого полюбила Джулия. Это было не важно. Важно другое – Джулия уже успела рассказать все Эдмунду и Пейдж. Это означало, что у нее не было никаких сомнений в принятом решении. – Эдмунд, а Джулия попросила тебя начать дело о разводе?

– Нет, – честно ответил Эдмунд.

Джулия ни о чем таком его не спрашивала, это они с Пейдж навели разговор на эту тему. Эдмунд хотел быть уверен в том, что она обратится только к нему, если дело дойдет до развода. Эдмунд хотел, чтобы Джулия, именно Джулия, избежала лишних неприятностей, связанных с публичной оглаской, чтобы не получилось того, что вышло при разводе Дайаны и Чейза, когда судебный исполнитель был настолько бестактен, что принес Дайане бумаги на развод накануне операции на сердце советскому послу. Джулия и так болезненно перенесет развод. И Эдмунд не хотел, чтобы у нее возникли дополнительные причины для огорчения.

– Нет, Джеффри, Джулия не просила меня начинать дело о разводе, – добавил Эдмунд. – А ты просишь?

– Ну уж нет, Эдмунд. Я не собираюсь подавать на развод.

– Понятно.

Это неплохо, подумал Эдмунд. Можно надеяться, что развода вообще не будет, потому что Джулия сказала ему: «Я ни за что не подам на развод, Эдмунд. Но я уверена, что Джеффри сам позвонит тебе».

В субботу утром Джеффри на «конкорде» улетел из Нью-Йорка в Париж. В аэропорту Шарль де Голль он пересел на рейс «Алиталии» Париж – Венеция.

Дайана остановилась в Венеции в отеле «Киприани». На следующий день утром, если он не ошибался, она должна была отправиться в путешествие вокруг греческих островов.

«Что я делаю? – спросил он себя, когда катер забрал его на площадь Сан-Марко и повез на остров, где располагался роскошный отель. – Облетаю половину земного шара для того, чтобы узнать, не сможет ли Дайана пообедать со мной сегодня?»

А что, если Дайана уже не одна? Что, если она познакомилась с кем-нибудь во время путешествия и не хотела, чтобы ее тревожили?

Джеффри верил: сапфировые глаза сразу скажут ему правду.

– Да, синьор, – ответила ему консьержка в «Киприани», когда Джеффри спросил, зарегистрирована ли в отеле Дайана.

– Можете набрать ее номер? – спросил Джеффри, направляясь к телефону цвета слоновой кости с золотом, стоявшему на отделанной мрамором стойке.

– Разумеется.

Дайаны не оказалось в комнате. Не появилась она и через час, когда Джеффри, расположившись в своем номере, переодевшись и побрившись, снова позвонил ей. Приведя себя в порядок, Джеффри решил посмотреть Венецию. Перед тем как уйти из «Киприани», он заказал обед на двоих в элегантном ресторане отеля и оставил Дайане записку: «Дайана, что скажешь об обеде в отеле в восемь вечера? Или на следующей неделе на Манхэттене? Джеффри».

Катер вновь отвез Джеффри на площадь Сан-Марко. Он не стал подниматься на любимую туристами колокольню, бродить по Дворцу дожей и рассматривать византийскую мозаику в базилике. Джеффри уже много раз бывал в Венеции, восторгался великолепным городом каналов и сокрушался по поводу того, что с ним не было его любимой Джулии.

И сегодня, не обращая внимания на исторические достопримечательности, он бродил по лабиринту мостов и каналов, не задумываясь уверенно продвигался вперед, словно у него была определенная цель. На самом деле Джеффри просто гулял по дивному городу и из нескольких дорог выбирал одну лишь потому, что она чем-то манила его – то его привлекал живописный мостик, то на каком-то стоявшем вдали здании он замечал необыкновенную горгулью, то ему хотелось поближе взглянуть на статую Вероччио, то он шел на одурманивающий аромат из ближайшей пиццерии. И в конце концов дорога привела его к Дайане.

Она сидела за столиком маленького уличного кафе, находящегося в стороне от любимых туристами площади Сан-Марко и Большого Канала, пила кофе капуччино и смотрела на бронзовых русалок в фонтане, расположенном на другой стороне крытой булыжником мостовой.

Джеффри, увидев ее, замедлил шаг – он вдруг испытал неловкость. Он приехал сюда, потому что доверял ей; ему нужно было увидеть ее честные голубые глаза и услышать от нее честные слова.

Но все это было нужно ему, а она хотела побыть одна.

Однако Дайана улыбнулась Джеффри, правда, улыбка ее была немного грустной, не потому ли, что она увидела пустоту в его глазах, увидела, что на безымянном пальце его левой руки нет обручального кольца, отчего рука стала казаться такой голой; впрочем, улыбка ее была еще и радостной, потому что Дайана была очень рада видеть Джеффри. Она успела соскучиться по нему.

– Привет.

– Привет. Я… я приехал пожелать тебе хорошего путешествия. Ты выглядишь замечательно, Дайана.

– Все дело не во мне, а в свете свечей, – улыбнулась она.

– Нет, не только в нем.

– Мне гораздо лучше, Джеффри, спасибо тебе.

Ей действительно стало легче после того, как она рассказала ему о своих печалях и о чувстве вины, мучившем ее. Выслушав ее, Джеффри все понял и сказал то, что она хотела услышать: «Прости себя, Дайана». Ей был нужен мудрый совет Джеффри, и стало гораздо легче.

– Не уверена, что была бы такой же сильной и полной надежд, если бы не поговорила с тобой в Лондоне.

– Нет, была бы, – возразил Джеффри.

– Не думаю, Джеффри. – Помолчав, она добавила: – Ты расскажешь мне, что произошло с Джулией?

– Когда я позвонил, она сказала, что нашему браку конец. Она нашла кого-то другого. Не знаю только кого. Это был очень короткий разговор.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. Но все кончено. – Джеффри пожал плечами. – Скажи мне лучше, что ты думаешь об Уффици?

– Но ты не говоришь мне, как чувствуешь себя.

– Я не для этого здесь. – Он помолчал. «Я, честно говоря, вообще не знаю, зачем сюда приехал, правда, мне почему-то кажется, что я поступил правильно. В одном я уверен: я здесь не для того, чтобы говорить о Джулии». И Джеффри спокойно добавил: – К тому же, Дайана, ты и так знаешь, как я себя чувствую.

Поздно вечером, когда Джеффри поцеловал Дайану у дверей ее номера, она не отпрянула от него, как в Лондоне. Она впустила его в свою элегантную комнату. Потому что они ведь оба уже были в следующей жизни, разве не так?

Дайана дрожала от прикосновений Джеффри и от собственных страхов. Хватит ли у нее сил на это? Правда, она была уже достаточно сильна, но все еще очень ранима. Да и сам Джеффри только что получил серьезную рану и тоже был раним.

И оба были так одиноки.

Взяв ее прекрасное лицо в ладони, Джеффри заглянул Дайане в глаза. В них было все – и те тайны, что недавно связали их, и доверие, которое она испытывала к нему.

– О чем ты думаешь, Дайана?

– О том, что ты – одинокий мужчина, а я – одинокая женщина.

– О чем еще?

– О том, что это может привести к настоящему бедствию.

– Да что ты? А если мы будем очень осторожны друг с другом?

– Возможно, – засмеялась Дайана. И повторила: – Возможно.

Она смеялась, потому что ей внезапно пришла в голову одна мысль: «Не будь такой серьезной! И прекрати без конца все анализировать!»

– А хороши ли вы в постели, ведущий? – кокетливо спросила она.

От этого игривого вопроса в глазах Джеффри мелькнул озорной блеск.

– Хотите выяснить это, доктор?

– Да!

Их первые ласки как бы помогали им узнать друг друга; они смеялись, улыбались, слегка поддразнивая партнера, скрывая шуткой некоторую неловкость.

– Знаешь, ты очень красива, – заметил Джеффри.

– Я этого не знаю, но все равно спасибо тебе. Да и ты весьма привлекателен. Но уж ты-то точно знаешь об этом, – улыбнулась Дайана.

– Знаю?..

– Разве нет?

Их близость началась с улыбок и смеха. Но вскоре их желание стало сильнее, им было хорошо уже не от слов, а от прикосновений.

Насмешки ушли – и им на смену пришли опасные чувства. Потому что теперь, когда Джеффри шептал: «Ты такая прекрасная, Дайана, такая прекрасная», он имел в виду не ее сапфировые глаза или чувственные губы и даже не ее великолепное тело. Нашептывая слова восхищения, Джеффри давал Дайане понять, что испытывает духовную общность с ней.

– А знаешь, ты приглашен.

– Приглашен?

– Да, в путешествие со мной по Средиземному морю.

– Но я в самом деле хотел лишь пожелать тебе счастливого путешествия, – заметил Джеффри.

– И сделал это великолепно… – Дайана хотела что-то добавить, но замолчала.

– Говори.

– Хорошо. Ты мне совсем не помешаешь, честное слово, но я знаю, что ты, возможно, хочешь побыть один, поэтому…

– Поэтому я принимаю твое великодушное предложение.

– Принимаешь? Что ж, я рада.

– Я могу помочь вам?

– Да, пожалуйста, благодарю вас. Я искала Патрика.

– Примерно в середине этого ряда стойл вы увидите темно-зеленую дверь. Думаю, он там.

– Спасибо.

Джулия уже успела побывать в конторе, заглянуть на круг, и только после этого она вошла в конюшню, где ей попался словоохотливый конюх. Джулия направилась по широкой кирпичной дорожке, проложенной между рядами денников, и вскоре увидела темно-зеленую дверь.

– Открыто!

– О! – только и успела охнуть Джулия, увидев, что попала не в очередной кабинет, кладовку или раздевалку для персонала, а в квартиру Патрика.

– Джулия! – Патрик был удивлен не меньше Джулии. Он ожидал увидеть кого-то из конюхов, может быть, клубного менеджера, но только не члена клуба и тем более не Джулию. – Пожалуйста, проходи.

В маленькой квартирке не было окон. Дверь из конюшни вела прямо в гостиную, соединенную с крохотной кухонькой. Остальная часть квартиры – спальня и ванная – располагалась за двумя закрытыми дверями.

Здесь было бы темно и мрачно, если бы нынешний хозяин не превратил унылое помещение в мастерскую художника, полную ярких карандашей и кистей, баночек и картонок с акварельными и масляными красками.

Едва Джулия вошла, Патрик поспешил убрать еще влажную акварель с маленькой кушетки и предложил ей сесть. Но Джулия не села. Она стояла посреди комнаты, чувствуя себя очень неуверенно.

– Как ты? – спросил Патрик.

Он не видел Джулию уже две недели – с тех пор как она принесла печенье. На следующий день на урок пришла одна Аманда, а потом Пейдж Спенсер и вовсе позвонила и попросила пока отменить занятия.

– Спасибо, хорошо.

– Хочешь кофе?

– Нет… Да, если это не трудно.

– Это очень просто. С молоком? Или с сахаром?

– Немного молока.

Патрик повернулся к стойке, разделявшей гостиную и кухню. Пока он разливал из кофейника кофе по кружкам, Джулия смотрела картины.

– Это же замечательные работы, Патрик.

– Спасибо. Вот твой кофе.

– Ох, благодарю. А ты продаешь их?

– Нет.

– И что ты с ними делаешь?

– Когда мне начинает не хватать места, я просто выбрасываю старые.

Патрик в жизни не хранил сувениров. Правда, однажды в домике садовника в Кентукки он оставил себе кое-что на память, но потом ему пришлось бросить все, и с тех пор он не держал у себя ничего, что напоминало бы ему о прошлом. Впрочем, за последние пять лет у него и не было в жизни ничего такого, воспоминания о чем он хотел бы сохранить.

– А почему ты пишешь? – поинтересовалась Джулия.

– Это умиротворяет меня.

И Джулия улыбнулась ему в ответ такой улыбкой, словно тоже знала, что такое умиротворение.

– Патрик, а ты смог бы нарисовать пастелью дракона?

– Дракона? Пастелью? – переспросил Патрик, глядя в серьезные глаза Джулии. Похоже, это было очень важно для нее. – Может, и смог бы. А какого цвета дракон?

– В ней есть все цвета, она их меняет в зависимости от настроения.

– Она?!

– Ее зовут Дафна. – Нежные щеки Джулии чуть порозовели.

– А что еще в ней особенного? Кроме того, что она – разноцветная драконша?

– Мм… Она дружелюбна и мила. Это персонаж из сказок Мерри, и я подумала, что Мерри обрадуется, если у нее будет картинка Дафны. Не нарисуешь ли такую драконшу? Разумеется, я заплачу.

– В этом нет необходимости. Так ты хочешь, чтобы я увеличил картинку из книги?

– Нет, в этой книге нет картинок, одни описания.

– Тогда мне нужно их прочитать. Можешь принести мне книгу?

– Только если ты позволишь заплатить тебе.

– Хорошо, заплати мне шоколадным печеньем. – Патрик поднял руку, чтобы остановить протестующие возгласы Джулии. – Если согласна, то считай, что мы договорились.

– Хорошо.

– Отлично. Теперь мне осталось только почитать книгу о Дафне.

– Я могла бы принести один из рассказов завтра. Когда тебе удобно?

– В это время подойдет.

– Хорошо, значит, завтра в десять?

– Договорились.

Джулия ушла так же тихо и таинственно, как и появилась. Она так и не притронулась к своему кофе, не присела на кушетку и не сказала, зачем приходила.

«Она пришла не потому, что ей было известно о моем увлечении живописью. Была какая-то иная причина. Может, она хотела поговорить?» Патрик надеялся, что причина прихода Джулии была именно в этом, потому что она вспомнила его предложение и решила принять его.

«Она похожа на хрупкую птичку, – размышлял Патрик после ее ухода. – Я протягиваю ей руку, предлагаю крошки, но она так осторожна, так напугана».

Похоже, понадобится немало времени, чтобы завоевать доверие Джулии. Патрик знал это, но он был очень терпелив. «Я протяну тебе руку, Джулия, и буду долго держать ее протянутой – до тех пор, пока ты не перестанешь бояться».

– Вот описание Дафны, – сказала ему Джулия на следующее утро. Она открыла четвертую страницу с первой историей про Дафну. История была напечатана большими буквами. «Достаточно большими для моих старых глаз, чтобы я могла читать моей правнучке», – весело объявила бабушка, купив речевой процессор и принтер для Джулии.

Патрик попробовал прочесть отрывок, на который указала ему Джулия, но это было невозможно. Он не мог собраться с мыслями под ее внимательным взглядом, к тому же у него было множество вопросов к ней.

– Что это, Джулия?

– Рассказ.

– А где ты взяла его?

– Написала. Это один из любимых рассказов Мерри. Правда, она уже почти взрослая, но Дафна – ее лучший друг. – «Мерри теперь так нужны старые друзья – добрые драконы, веселые змеи. Волшебные единороги и сказочные принцессы».

– Ты не могла бы оставить мне весь рассказ хотя бы на одну ночь? Думаю, мне лучше прочитать его от начала до конца.

Когда Джулия на следующее утро пришла в квартирку Патрика, он уже почти закончил набросок Дафны. Он снова и снова перечитывал рассказы Джулии. И теперь ему было многое известно о Дафне и других волшебных персонажах. А потом Патрик отправился в дальнюю прогулку, пытаясь представить себе волшебную страну, где жили все эти существа.

Домой он вернулся далеко за полночь, но тут же принялся изображать на бумаге полюбившуюся и ему милую драконшу.

– Ох, Патрик, вот она какая – Дафна!

– Думаю, она именно такая. Я только хотел немного подкрасить ее. Думаю, у нее должна быть счастливая улыбка, поэтому морду можно сделать желтой, цвета нарцисса, идет?

– Да. Мне вернуться попозже?

– Нет, это недолго. Налей себе кофе и придвинь стул.

– Тебе не помешает, если я буду смотреть?

– Ни капельки, – заверил ее Патрик. Он не хотел, чтобы она уходила. Правда, он не знал, как подействует на него ее присутствие, ведь ему еще ни разу не доводилось рисовать при ком-то.

Правда, Джулия Лоуренс, хрупкая ласточка, не мешала его уединению. Он рисовал, она смотрела. Наконец он первым нарушил молчание:

– Я спрашивал себя, не попросишь ли ты меня проиллюстрировать все рассказы. Я уже представил себе, какими должны быть Эндрю, Роберт, Сесили и замок. Конечно, я могу ошибаться.

– Но с Дафной ты не ошибся.

– Хорошо, тогда мы могли бы работать вместе. Ты будешь говорить мне, такими ли представляла себе персонажей сказок.

– Тебе придется так много работать.

– Я же говорил тебе, Джулия, это умиротворяет меня. Для меня это не работа, к тому же твои рассказы мне понравились. А другие есть?

– Очень много.

– Я бы хотел и их прочитать. Завтра, если придешь, принеси, пожалуйста, еще несколько. Если тебе понравятся иллюстрации к этому рассказу, то я проиллюстрирую и остальные.

– Ох, Патрик, Мерри будет потрясена!

– А как Мерри, Джулия? С ней все в порядке?

Джулия задумалась. С Мерри не все было в порядке. Ее надежда на возвращение Джеффри рухнула, оставив место отчаянию. Она надеялась всего одну неделю, когда Джеффри вел ночные новости, потому что через неделю его заменил другой человек, а знаменитый Джеффри Лоуренс отбыл в заслуженный отпуск. Джеффри не смог поехать в отпуск с Джулией и Мерри, зато у него нашлось время уехать без них.

– Для Мерри это трудные дни, Патрик. Мы с Джеффри больше не живем вместе, – объяснила Джулия.

– Стало быть, вам обеим нелегко.

– Да.

Глава 19

– Эдмунд!

– Ох, Кейси, доброе утро! Проходи, пожалуйста!

Пройдя по пышному ковру, устилающему пол кабинета Эдмунда, Кейси остановилась у его стола.

– Вот вкратце заключение по делу Райта. – С этими словами Кейси вручила оторопевшему Эдмунду пухлую папку с документами.

– Райта? Но я же передал тебе это дело только в пятницу вечером.

– Да, но оно оказалось несложным. До этого имелись прецеденты.

– Полагаю, ты весь уик-энд провела, работая над этим делом. – В улыбке Эдмунда явственно читалось восхищение новой яркой звездой на небосводе нью-йоркского правосудия. – Я, конечно, молчу, Кейси, но, поверь, сон у нас разрешается, иногда можно и отдохнуть.

– Я знаю.

Кейси вернула Эдмунду улыбку, надеясь, что это была уверенная улыбка той самой удачливой и энергичной Кейси. И наверняка эта прежняя Кейси даст о себе знать. Где она? Куда подевалась та Кейси, которая играла в рискованные игры и купалась в золотых лучах славы? Где прятался ее тонкий артистизм, умение рассчитать каждое слово, каждую улыбку, каждое движение, обеспечивая во всем и всегда сногсшибательный успех? Где та Кейси – женщина с ледяным сердцем? Нет, в общем-то способности Кейси не исчезли, но существовали как бы две разные женщины, и в середине октября она прошла собеседование в Коллегии адвокатов, в юридической фирме «Спенсер и Куин», считаясь одним из наиболее популярных юристов Манхэттена. И эта очень удачливая, очень занятая Куин была очень несчастна.

– Все идет хорошо, Кейси?

– Все прекрасно, Эдмунд, спасибо. Не так давно я даже позволила себе побездельничать и, представь, в результате чувствую себя гораздо хуже, чем прежде. Никогда в жизни не было так пусто на душе.

– Да…

Эдмунд вовсе не был уверен в том, что Кейси действительно процветает, несмотря на то что она оправдывала самые смелые его ожидания. Кейси казалась напряженной и замкнутой, правда, прежде он не работал с ней и допускал, что это ее обычное рабочее состояние. К тому же за последние несколько месяцев Пейдж и Эдмунд, всегда считавшие себя большими психологами, знатоками душ, особенно душ своих друзей, недоумевали, как могло случиться так, что сразу две семьи – четверо их ближайших друзей – распались у них на глазах, а они даже не заподозрили, что у тех нелады. Больше того, они считали браки Лоуренсов и Чейза с Дайаной практически идеальными. Вспомнив о размолвке Лоуренсов и о том, что Кейси с Джулией были знакомы прежде, Эдмунд спросил:

– Ты не говорила с Джулией, Кейси?

– С Джулией? – удивилась Кейси. – Нет.

– Мы тоже. Мы не разговаривали с ней уже несколько недель. Джулия стала такой замкнутой, и даже Мерри с Амандой теперь видятся только в школе.

– Эдмунд, прошу прощения. Видимо, что-то случилось с Джулией, только я не знаю, в чем дело.

– Ты работала все время, не так ли?

Надо было приложить немалое усилие, чтобы не услышать или не прочитать в газете о размолвке меду супругами Лоуренс и о романе Джеффри Лоуренса и доктора Дайаны Шеферд. Надо, чтобы человек не читал ни «Вэнити фэйр», ни «Пипл», ни страничек светской хроники в «Нью-Йорк таймс», не смотрел популярных манхэттенских шоу «Вивеказ вью» и «Мир сегодня вечером», потому что даже самые ненаблюдательные зрители заметили дивный средиземноморский загар на пальце Джеффри в том месте, где недавно было обручальное кольцо. Слухи о романе сверхпопулярного телеведущего Джеффри Лоуренса и очаровательной Королевы Сердец приятно щекотали нервы публики. Правда, Джеффри с Дайаной избегали лишней шумихи, но им поневоле приходилось бывать на благотворительных обедах, а в прошедший уик-энд новая блистательная пара Манхэттена появилась на ежегодной лотерее в пользу кардиологического института.

Так что все знали об отношениях Джеффри Лоуренса и Дайаны Шеферд. Все, кроме Кейси. Ее желание целиком отдаться работе, чтобы не замечать ничего вокруг, исполнилось.

– Джеффри и Джулия больше не живут вместе, – пояснил Эдмунд.

– Что?!

– Джеффри влюбился в Дайану Шеферд.

– Но он же так любил Джулию!

– Мы с Пейдж тоже так думали.

– Мне что-то не верится, – покачала головой Кейси.

– Но это правда, – заметил Эдмунд, а потом добавил: – И конечно, Джулия страшно огорчена.

– Они собираются разводиться?

– Я говорил с обоими, и, кажется, оба считают, что развод неизбежен, но каждый отказывается первым начинать дело.

– Думаешь, будет большое сражение?

– По-моему, это маловероятно. Бельведер уже принадлежит Джулии, так что им останется лишь разделить недвижимое имущество, деньги и договориться о том, кто будет содержать ребенка.

– Бельведер принадлежит Джулии? – оторопела Кейси.

– Да. Бабушка Джеффри оставила поместье ей в наследство. – Помолчав, Эдмунд вздохнул и добавил: – Я все-таки надеюсь, что дело не дойдет до развода. Но если они все же решатся, ради Джулии все должно быть сделано очень тихо.

– Ты этим займешься, – заметила Кейси.

– Или ты. Все должен сделать человек, который знает Джулию и беспокоится о ней. Надо постараться, чтобы она не страдала больше, чем уже страдает.

Вернувшись из кабинета Эдмунда в свой, Кейси увидела в приемной знакомое лицо.

– Мистер Тайлер, – поздоровалась она ровным голосом, хотя сердце ее бешено забилось.

Джон Тайлер был частным сыщиком, но фирма «Спенсер и Куин» часто пользовалась его услугами. Кейси уже дважды обращалась к нему по делам фирмы, но на этот раз он пришел, потому что был нужен самой Кейси.

– Прошу вас, входите.

«Найдите все, что касается Патрика Джеймса», – велела она Тайлеру неделю назад.

Джон предполагал, что поиски займут у него не меньше недели, и вот ровно через семь дней он был готов представить подробный отчет о жизни Патрика.

– Я ничего не нашел для вас, – сообщил он, как только Кейси закрыла дверь кабинета.

– Не понимаю. Вы, значит, не смогли потолковать с менеджером клуба, не сообщив ему, зачем вам сведения о Патрике? – В этом была вся проблема: никто не должен был знать, чем вызваны поиски.

– Конечно, смог. Это было очень просто. Я сказал, что проверяю справку, которую Патрик предоставил для кредитной линии. Когда я начал называть номер социальной страховки – мой, между прочим, – мне сказали, что у них нет этих данных. Выяснилось, что он работает не полный день. Ему платят лишь за определенные услуги. Полагаю, что это совсем небольшая сумма, которая помогает лишь не впасть в нищету. Потом я попросил назвать имена двух его прежних работодателей, опять ссылаясь на необходимость проверки его данных, но они ничем не смогли мне помочь.

– А вы обращались к другим источникам?

– Разумеется. Я проверил имена Патрика Джеймса и Джеймса Патрика в обычных списках, но безрезультатно. Скорее всего это выдуманное имя. Этот человек, видимо, прячется, миссис Инглиш, и, видно, довольно давно.

– Прячется?

– Я так полагаю.

– И что же? Вы больше ничего не можете сделать?

– Могу, конечно, но я хотел сперва посоветоваться с вами. Менеджер сказал, что Патрик иногда прислуживает в баре. У меня есть кое-какие планы в этой связи, короче, в следующий раз, когда Патрик будет работать в баре, я смогу снять преотличные отпечатки его пальчиков, – предложил сыщик.

– Отпечатки?..

– Признаюсь, это довольно смелый шаг. Но в последние годы у самых отпетых преступников старались снимать отпечатки пальцев и заносили их в компьютер, так что при известном везении мы, возможно, сумеем все-таки выяснить, кто же он такой.

– Вы предполагаете, что здесь скрыто какое-то преступление?

– Я предполагаю, что у него могли снимать отпечатки пальцев, как, например, у вас, если он, допустим, был помощником окружного прокурора. Правда, я не думаю, что это возможно.

– Позвольте мне обдумать это, – пробормотала Кейси, хотя думать-то, собственно, было не о чем. Патрик не был преступником!

– Разумеется. Вы знаете, как меня найти.

После ухода Тайлера Кейси подумала о том, что навело ее на мысли покопаться в прошлом Патрика. Она не могла поверить в то, что их любовь была иллюзорной. Этого просто не могло быть!

Жестокость Патрика в конюшне в то утро была такой неожиданной. Похоже, он был в отчаянии.

Чем больше Кейси думала об этой истории, тем тверже становилось ее убеждение – все это имело отношение к тем тайнам, которые Патрик намеревался открыть ей в их последнее свидание при свечах и с шампанским в ресторанчике «У Клода». Кейси знала: он хотел рассказать ей что-то еще до того, как выяснил, кто она такая. А узнав о ее богатстве и положении, Патрик решил, что ей не до его тайн.

Кейси хотела раскрыть его секрет ради одного – ей хотелось пойти к нему и сказать, что она знает все, но это не имеет для нее никакого значения, потому что она любит его. Теперь же все складывалось иначе – она не узнает его тайны до тех пор, пока он сам не расскажет ей правду. Но она все равно пойдет к нему, пойдет непременно и скажет о своей любви.

«Поеду в Саутгемптон завтра, – решила Кейси. – Я имею право на свободное время. Поеду в Саутгемптон и повидаюсь с Патриком. А потом, когда мы снова будем вместе, до возвращения в город я зайду к Джулии и спрошу, что могу для нее сделать».

– Мне было все равно, Патрик. Меня не волновало, утону я в море или нет.

На какое-то мгновение кисть Патрика застыла в воздухе – так он был потрясен признанием Джулии, но он заставил себя писать дальше, потому что не хотел, чтобы Джулия смущалась. Патрик опасался, что, увидев, как внимательно он прислушивается к ее словам, она просто замолчит.

Последние три недели Джулия почти каждое утро приходила к нему. Она наблюдала за тем, как он рисует персонажей ее волшебных сказок, и, отвечая на его вопросы, понемногу рассказывала ему о своем детстве. Джулия говорила внешне равнодушно, однако Патрик удивился, насколько они были похожи.

Оба сироты. Оба выросли, сами придумывая себе развлечения. Патрик выжил благодаря тому, что видел в окружавшем его сером мире яркие видения, а Джулия – придумывая сама себе истории о сказочных существах – добрых змеях и драконах. Эти фантазии и помогли детям устоять в суровой борьбе. Возможно, в этом и была причина того, что, став взрослыми, оба верили, что могут продолжить жить в атмосфере своих волшебных грез.

Но Патрик и Джулия, беженцы из мира безнадежности и нищеты, так и не смогли прижиться в мире богатства, несмотря на то что их мечты вторгались и туда. Больше того, и Патрик, и Джулия были близки к исполнению своих желаний, но оба потерпели неудачу. Дерзкие сироты осмелились притронуться к сверкающему великолепию своих грез… и жестоко поплатились за излишнюю самоуверенность.

Джулия бесстрастно рассказывала Патрику о своей жизни, но печаль в глазах цвета лаванды говорила сама за себя. И вот робкая птичка доверила ему всю правду о себе.

– Так тебе было все равно, Джулия? – спросил Патрик, не переставая писать красками.

– Нет. Мне даже казалось, что в некотором смысле так было бы лучше.

– Для кого?

– Для Мерри.

– Мерри не было бы лучше, Джулия. – Положив кисточку, Патрик повернулся к своей гостье и дождался, пока она поднимет на него глаза. – И для меня это не было бы лучше.

– О! – Щеки Джулии покраснели. – Спасибо тебе, Патрик.

– Ты должна была бороться, чтобы не погибнуть в тот день в море, Джулия. Ведь если бы ты захотела утонуть, это было бы очень просто. Но что-то заставило тебя выстоять, несмотря на силу ветра и мощь волн.

– Что-то… – кивнула Джулия.

– Думаю, ты слишком сильно любишь Мерри, чтобы оставить ее. – А потом, воспользовавшись случаем, он подошел поближе к Джулии, надеясь, что она не отпрянет от него. – А может, ты надеешься, что Джеффри вернется.

Джулия не отвернулась, она лишь улыбалась растерянной улыбкой.

– Этого не будет, – прошептала она едва слышно.

– Нет?

– Нет. – Она смело посмотрела ему в глаза. – Ты любил когда-нибудь?

– Да. Однажды. Но женщина, которую я любил, оказалась совсем не той, за кого я ее принимал.

– Кажется, со мной приключилась та же история.

– Но ты ведь по-прежнему любишь его, не так ли, Джулия? Несмотря на то, что он сделал.

– Да. – Подняв голову, Джулия тихо спросила: – А ты? Ты все еще любишь ее, Патрик?

– Да, – кивнул он. – Все еще люблю.

Кейси припарковала свой двухместный спортивный «мерседес» на стоянке саутгемптонского клуба. Она знала, как пройти в конюшню со стороны моря – именно таким путем Кейси пришла сюда наутро после памятного вечера, – но теперь ей пришлось спросить дорогу у садовника. Когда Кейси вышла на крытый булыжником двор конюшни, грумы сказали ей, где найти квартиру Патрика.

Кейси уже собиралась постучать, как вдруг до нее донеслись голоса – Патрика и еще чей-то, более нежный. Спрятавшись в пустом деннике, Кейси стала ждать. Все утро ее сердце бешено колотилось, она осмелилась верить, надеяться, а теперь ее обуял страх.

Патрик нашел себе другую женщину.

«Но ты напомнишь ему о нашей чудесной любви, – сказала себе Кейси. – И кем бы она ни была, Патрик предпочтет остаться с тобой».

Кем бы она ни была…

Но ею оказалась Джулия! Старинный враг Кейси. Джулия охмурила Патрика!

Джулия потеряла Джеффри. Или, может, она просто выбросила его, потому что нашла себе другого мужчину, который был нужен ей больше?

Вчера, слушая историю о том, что Джулия с Джеффри расстались, Кейси испытывала сострадание к бывшей однокласснице и была готова посочувствовать ее потере.

Но Джулия, оказывается, ничего не теряла!

И, как всегда, она выиграла.

Из всего, что Кейси хотела в жизни, из всего, что Джулия отняла у нее, любовь Патрика была единственным, что имело какое-то значение.

– Увидимся завтра утром, Джулия, – сказал Патрик. Он говорил эти слова каждый день, но сегодня они приобрели особый смысл, потому что отныне они могли при желании говорить от имени своих сердец, как это и было сегодня.

– Да, Патрик, – тихо отозвалась Джулия. – Завтра.

Кейси слышала нежное прощание и обещание встретиться завтра. Она видела, как порозовели обычно бледные щеки Джулии, видела кокетливое выражение ее лавандовых глаз, смотревших на Патрика.

Джулия с Патриком. Они лежали на лугу любви над полуостровом, глядя на звезды? В конце концов, этот луг принадлежал Джулии, ведь это был уголок Бельведера. Патрик и Кейси любили друг друга на этом лугу, источавшем одурманивающий аромат, хотя оказались там лишь случайными прохожими.

Но теперь Патрик стал полноправным хозяином луга. А что осталось Кейси? Что дала ее любовь?

Ей остались лишь чувства да отчаянное ощущение собственной неполноценности. То, что она впервые почувствовала более десяти лет назад. И все из-за Джулии! Она была уверена и тогда, и сейчас, что должна выиграть любыми путями, иначе ей грозит тяжкая смерть от удушья.

Патрик смотрел вслед Джулии, уходящей от него по широкой, выложенной кирпичами дорожке. И Кейси наблюдала за ней, пока Джулия не исчезла за углом. Тогда Кейси вышла из денника.

– Здравствуйте, Патрик.

– Кейси? – Сердце Патрика отозвалось на ее голос раньше его разума. Он так скучал по ней, но разум, понимавший, какая опасность подстерегает его, заставил погасить огонь в глазах, которые были готовы лучиться радостью, он принял равнодушный, усталый вид. – Здравствуй, Кейси.

– Я пыталась выяснить, кто ты такой.

– Тебе и так это известно.

– Я знаю, что никакого Патрика Джеймса нет. Но к чему это, Патрик? Неужели череда богатых наследниц с их глупыми мужьями жаждет мести?

– Оставь это, Кейси. Прошу тебя.

«Я не могу», – поняла Кейси, глядя на мужчину, которого полюбила так, как никого никогда не любила раньше. Мужчину, которому она простила бы все, что угодно, только бы он ответил на ее любовь.

Но Патрик не любил ее или, может, любил недолго – до тех пор, пока не нашел ей замену.

И этой заменой стала Джулия. Она всегда была лучше ее. Лучше всех!

«Я не могу оставить это, Патрик. Я не могу противиться тем чувствам, которые бушуют в моей душе».

– Надеюсь, я смогу решить эту задачу и выведать твой секрет, – зло прошептала Кейси. Ее шепот был полон давней ненависти к Джулии, которую она всегда терпеть не могла, и внезапно вспыхнувшей ненависти к Патрику.

«Так оно и будет, – подумал Патрик, глядя на ее удаляющуюся фигуру. – Этот секрет можно выведать, и если есть в мире человек, которому это по плечу, так это ты, Кейси Инглиш. Блистательная, умная, мстительная Кейси. Моя любовь, моя самая большая любовь, которая неожиданно стала моим злейшим врагом».

Кейси пришла в контору «Спенсер и Куин» в одиннадцать часов.

– Кейси! – удивленно вскричала ее секретарша. – Я не ждала вас раньше полудня.

– Я просто не могла не прийти. Не могли бы вы разыскать для меня Джона Тайлера? Прямо сейчас?

– Да, разумеется.

Сидя в своем кабинете, Кейси почувствовала, что к ней вернулось ее старое «я». Старая Кейси возвестила о своем прибытии привычной властностью и непререкаемостью. Силой разрушения. Она сумеет поставить все на места и поможет своему разбитому сердцу.

К тому времени когда ей позвонил частный детектив, Кейси испытывала удивительное спокойствие.

– Мистер Тайлер! Я хочу, чтобы вы раздобыли некие отпечатки пальцев.

– Дайана! Это Марк Холл.

– Здравствуй, Марк.

Дайана посмотрела на часы. Светящиеся цифры высвечивали 3.12. Она подумала, что спать три часа двенадцать минут не так уж плохо. Дайана была дежурным хирургом-кардиологом, и суматошная ночь началась еще накануне, когда «скорая помощь» в четыре часа доставила больного, операция которого длилась до одиннадцати вечера. К тому времени когда Дайана вернулась в свой пентхаус, было уже почти двенадцать. И вот теперь ей звонил доктор Марк Холл, главный врач сердечной хирургии, а это означало, что им нужна ее помощь.

– Что там у вас?

– Ножевое ранение в сердце.

– Еще жив?

– Мы вскрыли ему грудную клетку и наложили несколько швов на желудочек. Он все еще в операционной, но, возможно, долго не протянет.

– Я уже иду. И, Марк… вы правильно поступили. Ты молодец.

– Спасибо, Дайана.

Срочная операция на сердце человека с ножевой раной успешно завершилась к шести утра. У Дайаны осталось время зайти домой, чтобы принять душ, переодеться и в 7.30, как обычно, быть на заседании исполнительного комитета кардиологического института.

С помощью душа и свежей одежды ей удалось придать себе вид отдохнувшей молодой женщины. Ей удалось хорошо держаться до тех пор, пока в середине заседания доктор Том Чендлер не стал нести чушь, мол, больнице «Мемориал хоспитал» не стоит обзаводиться вертолетом для перевозки срочных сердечных больных. Призвав на помощь всю свою выдержку, Дайана дала ему достойную отповедь.

– Длинная ночь? – спросила секретарша, когда наконец в девять Дайана появилась в своем кабинете.

– Не такая длинная, как заседание. – Дайана усмехнулась. – Как тут сегодня?

– Спокойно. Правда, кое-что произошло вчера после того, как вы ушли в операционную.

– Да?..

– Какой-то человек звонил из Калифорнии, чтобы договориться о встрече с вами. Он не стал вдаваться в подробности, сказал только, что дело очень важное и он хочет увидеть вас как можно скорее. Этот господин придет сегодня в четыре часа, – добавила секретарша.

– О’кей. Как его имя?

– Сэм Хантер.

– Сэм Хантер? – тихо переспросила Дайана.

– Он сказал, что учился вместе с вами в Далласе. Не тот ли это Сэм Хантер, который поет?

– Да, – кивнула Дайана, восхищаясь собственной сдержанностью. Но ее сердце не было столь же сдержанным, нет, оно забилось быстрее, как это случалось всегда, когда она слышала его имя, а в голове роилось множество вопросов. – Значит, он будет сегодня в четыре часа?..

– Если только его самолет прилетит вовремя.

Не сказав больше ни слова, Дайана скрылась в своем кабинете, чтобы пережить происходящее.

Сэм здесь. Сегодня. Зачем? Может, он видел статью о ней в «Тайм» и заметку в «Майлстоунз» и теперь в курсе, что она разводится? И теперь, после стольких лет разлуки, хочет сказать, что им не следовало расставаться? В заметке, которую она прочла о нем в том же журнале, не упоминались ни его жена, ни вообще какие-либо подробности личного характера. Что, если Сэм действительно свободен и хочет встречи потому, что и она стала свободной?

Но Дайана не была свободной. В ее жизни появился Джеффри. Чудесный любовник и друг. Джеффри, в характере которого соединялись честность и порядочность, чего не было в ее прежних возлюбленных. Джеффри, с которым она поделилась всеми своими секретами, даже тем, что любовь к Сэму Хантеру по-прежнему живет в ее сердце.

– Джеффри Лоуренс слушает, – ответил Джеффри, сняв трубку после третьего звонка. И тут же его голос смягчился. – Как прошла ночь?

– Довольно бурно.

– То есть ты не спала?

– Совсем немного. С полуночи до трех утра.

– Хочешь вместе пообедать?

– Джеффри, это ты подстроил мне свидание в четыре?

– Не понял.

– В четыре часа я встречаюсь с Сэмом.

– С Сэмом? Нет, дорогая, я к этому не имею отношения. А зачем он приезжает?

– Пока не знаю. Он только назначил время встречи.

– Ты в порядке?

– У меня дурное предчувствие. И… – она тихо вздохнула, – мне бы лучше встретиться с ним после нормальной ночи. Отдохнувшей.

– Все будет хорошо. Вот увидишь.

– Что бы там ни случилось?

– Конечно. Я же здесь, Дайана.

– И ты устроишь повтор новостей с экрана для всей страны лишь потому, что мне захочется срочно поговорить с тобой? – грустно усмехнулась Дайана.

– Можешь не сомневаться, я готов и на это.

Глава 20

Его густые темные волосы лишь слегка тронула седина на висках, и в уголках глаз образовалась сеточка морщин, в остальном же возраст сделал его еще более привлекательным. Да, это был Сэм. Карие глаза по-прежнему смотрели на мир доброжелательно, не обретя при этом выражение самоуверенности – вопреки всем его успехам. И улыбка тоже была, как и прежде, чуть робкой и такой… нежной.

Да, это был Сэм, и она по-прежнему любила его.

«А он меня – нет, – напомнила себе Дайана, смело улыбаясь ему. – Он не хотел меня и сегодня приехал вовсе не для того, чтобы сказать, что я ему нужна». Его глаза тепло и приветливо смотрели на Дайану, но в них не было любви, впрочем, несмотря на это, она дрожала. Дайана надеялась, что Сэм не догадается о ее чувствах и в ее глазах прочтет лишь радость от встречи со старым другом, и ничего больше. Ее глаза не должны ее предать.

Сэм так же, как и она, сражался с охватившими его чувствами. Его дорогая Дайана! Когда он впервые увидел ее, ее сапфировые глаза сияли от счастья и уверенности в том, что жизнь прекрасна и щедра. Затем суровая правда чуть пригасила яркий блеск синевы в ее глазах. И Сэм видел в них печаль, хотя так надеялся на другое.

Как хотелось ему нашептать ей на ухо слова любви! Но он много лет пел Дайане – пел о ней. А когда он смог спеть, что их любовь теперь в полной безопасности, то, видимо опоздал, было уже невозможно что-то изменить. А может, она и не стала бы слушать его, потому что нашла себе другую любовь – какое ей дело до его чувств! Как бы то ни было, но молчание Дайаны говорило само за себя.

«Я ей не нужен!»

Сэм никогда бы не осмелился назначить ей свидание, если бы не случилось то, что разбивало ее сердце.

– Привет, Дайана.

– Здравствуй, Сэм. Пожалуйста, проходи, – пригласила Дайана.

Ее сердце бешено застучало, когда она провела Сэма в свой огромный кабинет, выходящий окнами на Манхэттен. Они сели.

– Как поживаешь? – со светским видом спросил Сэм.

– Со мной все в порядке, Сэм. А как ты? Насколько я знаю, ты достиг больших успехов.

– Как и ты, – отозвался Сэм. – Я не понимал… Я думал, что ты работаешь педиатром в Техасе, а потом увидел эту статью в «Тайм».

– Планы меняются, – пожала плечами Дайана. – Ты приехал в Нью-Йорк на концерт?

– Нет, для того, чтобы увидеть тебя.

– О! – только и смогла воскликнуть Дайана.

– Дайана, моей дочери надо сделать операцию на сердце.

– Твоей дочери? – «У тебя есть маленькая дочь, Сэм, которая нуждается в операции?»

– Да. – С этими словами Сэм вытащил из своего «дипломата» несколько тонких папок с бумагами. – Я привез с собой все – ее медицинские карты, снимки, электрокардиограммы. Ей шесть месяцев. У нее врожденный дефект межжелудочковой перегородки. Врачи сначала полагали, что маленькое отверстие в перегородке будет постепенно уменьшаться и годам к шести-семи затянется или в этом возрасте понадобится небольшая корректирующая операция. Все было хорошо до последнего времени, но вот три недели назад… У нее образовывается застой крови – сердце не успевает перекачивать ее, и врачи считают, что нужна срочная операция. Ее лечил доктор Энтони Джонс. Он сказал, что знает тебя.

«Да, я знаю Тони. Он один из тех мужчин, с кем я спала. За те годы, когда пыталась забыть о тебе. Наши отношения с ним могли бы перейти в любовь, если бы не воспоминания о тебе, которые так и не оставили меня. Не знаю только почему».

– Тони – отличный детский хирург-кардиолог. Я была бы рада высказать свое мнение, если бы ты захотел посоветоваться еще с одним специалистом, но если Тони считает, что нужна срочная операция, боюсь, что так оно и есть, – проговорила Дайана.

– Я приехал сюда не для того, чтобы выслушать мнение еще одного специалиста, Дайана. Я приехал, чтобы попросить тебя лично сделать операцию. Во всем мире нет другого человека, которому бы я доверял так же, как тебе, и которому доверил бы мою Дженни.

Дженни… Резко встав, Дайана подошла к окну. Опустив голову, она невидящим взором смотрела на потоки машин, снующих по дорогам Манхэттена; глаза ее наполнились слезами. «Я пыталась заботиться о другой твоей дочери, Сэм, о нашей с тобой Дженни, но не смогла спасти ее».

– Дайана!

У нее не было сил повернуться. Пока не было. Дайана заставила себя думать о том, что способно отвлечь ее от ужасных мыслей, она напомнила себе, что Сэм предпочел жить с другой женщиной, которая родила ему ребенка.

– А твоя жена тоже считает, что операцию должны сделать здесь, а не в Лос-Анджелесе? – «Твоя жена знает о нас? Или для тебя это такая древняя и забытая история, что ты даже не счел нужным рассказывать ей? Может, Сэм просто сказал: «Мы с Дайаной были знакомы в школе. Она очень умная и так любит детей»?»

– У меня нет жены. Матерью Дженни была Роксанна.

– Роксанна?..

– Британская рок-звезда, – немного удивился Сэм. Наверняка Дайана, знавшая и любившая музыку, немало знала о знаменитой Роксанне. – Мы были вместе примерно год. Наши отношения почти зашли в тупик, когда Роксанна забеременела. Она не хотела рожать и не захотела бы, даже если бы отношения между нами были идеальными, но я настоял на том, чтобы она сохранила ребенка.

– Стало быть, Роксанна согласилась, иначе она что-нибудь предприняла бы, – заметила Дайана.

– Я заплатил за ее согласие. По сути, я купил собственного ребенка. Нелепо даже предположить, что деньги так много значили для Роксанны, но… Наркотики вытягивали у нее все до последнего пенни. Мы договорились, что после родов она получит десять миллионов долларов, а я – полную опеку над ребенком. Была еще одна проблема – она не должна была употреблять наркотики во время беременности. Те пять с половиной месяцев, что я знал о беременности, Роксанна жила в центре реабилитации больных наркоманией неподалеку от Лондона. Я ездил туда каждый день и сопровождал ее всякий раз, когда ей нужно было поехать в лондонскую студию. Я знаю, что в течение этого времени она не употребляла наркотики, кроме тех лекарств, что прописал ей доктор для предотвращения выкидыша. Однако я много раз спрашивал себя, не были ли наркотики, которые она принимала в первые три месяца, причиной того, что у Дженни развился врожденный порок сердца.

Возможно, так все и было, с грустью подумала Дайана, и Сэму предписано судьбой иметь дочерей с врожденным пороком сердца. Да, скорее всего дело не в генетике, потому что ни болезнь ее драгоценной Дженни, ни дефект межжелудочковой перегородки у дочери Сэма, о которой он говорил с такой нежностью, не были наследственными. Так распорядилась судьба, а не гены, к тому же оба случая были совсем не похожи. Сердце, которое Господь дал дочери Сэма и Дайаны, просто не могло жить, медицина в то время еще не способна была спасти его. А сердце девочки, родившейся от Сэма у Роксанны, при удачном исходе операции будет жить, радоваться, смеяться и замирать от любви.

Совладав с собой, Дайана наконец повернулась к Сэму:

– Я не знаю, Сэм, в наркотиках ли беда. Такие дефекты бывают у детей, и причина их возникновения неизвестна.

– Тони говорил то же самое.

– А Роксанна без сожаления отдала тебе Дженни? – дрогнувшим голосом спросила Дайана.

– Даже не задумавшись, – пожал он плечами.

– Так ты из-за этого уехал из Англии? Ты опасался, что она может передумать?

– Отчасти да, – медленно промолвил Сэм. – Впрочем, я давно подумывал вернуться домой.

– И теперь, когда ты дома, Роксанна не захотела приехать к вам?

Сэм слегка нахмурился, но, очевидно, не от боли, а от удивления.

– Через месяц после рождения девочки Роксанна умерла от передозировки наркотиков.

– А-а…

Итак, у Дженни нет матери. Обоим пришла в голову одна и та же мысль. Глаза их, вмиг наполнившиеся болью, встретились.

– А Тони сказал, как Дженни перенесет путешествие?

– Нормально, если полет будет беспосадочный и если у нас при себе будет баллон с кислородом, – ответил Сэм.

– А когда он назначил операцию?

– Через три дня, в пятницу.

Чем больше Дайана узнавала о Дженни, тем больше убеждалась в том, что состояние девочки критическое. Она держалась лишь благодаря усилиям крохотного сердечка, не справлявшегося со своей работой, и лекарствам, которые прописал ей Тони. А это означало, что операция будет очень рискованной, что смертельный исход более чем вероятен. Впрочем, Дайана знала, что операции на межжелудочковой перегородке часто бывали и удачными, но сейчас речь шла о шестимесячном младенце! Операция была нужна срочно. На кон поставлена жизнь Дженни – либо полное выздоровление, либо смерть.

– Мне надо просмотреть записи и поговорить с Тони, – сказала Дайана.

– Разумеется. – Сэм встал. Он не стал спрашивать Дайану, какое она приняла решение, потому что не хотел давить на нее, но она видела немой вопрос в его карих глазах, глазах отца, который так любил девочку.

– Где ты остановился, Сэм?

– Пока нигде. Я приехал сюда прямо из аэропорта. Я думал, что улечу назад этим же вечером, если только…

– Если только?

– Если только ты не скажешь, что я нужен тебе, – договорил Сэм.

«Ох, Сэм, как ты был нужен мне!»

– Могу я позвонить тебе завтра утром в Лос-Анджелес?.. В восемь часов тебя устроит?

– Конечно. Позволь, я оставлю тебе свой домашний номер.

Дайана была в кабинете Джеффри, когда он закончил вечерний эфир. Она сидела на диванчике, опустив голову и погрузившись в свои мысли.

– Я беспокоился о тебе.

При звуке его голоса она подняла голову.

– Джеффри!

– Ну, рассказывай. – Закрыв дверь, Джеффри уселся рядом с ней.

– У Сэма есть шестимесячная дочь, которая нуждается в срочной операции на сердце. Джеффри, ее зовут Дженни, и Сэм хочет, чтобы операцию сделала я, – скороговоркой произнесла Дайана.

– Ох, Дайана! Ты знаешь, за что берешься? – Джеффри спокойно задал этот вопрос, уверенно подумав: «Ты не сделаешь этого».

– Нет еще. Я должна все хорошенько обдумать. Мы могли бы пообедать в другой раз?

– Конечно, – кивнул Джеффри. – Дайана, я здесь, так что при необходимости готов прийти на помощь в любую минуту.

– Ты и так помогаешь мне, Джеффри.

Дайана приняла решение к полуночи. Долгие часы она задавала себе многочисленные вопросы, но не находила на них ответов.

Ее блестящий ум никак не мог принять решение. Зато сердце оказалось способным дать правильный ответ. Это был утвердительный ответ, и он пришел к ней с той же ясностью, которая была в чистом октябрьском небе.

Даже ее разум согласился с ответом сердца, предложив, впрочем, перестраховаться.

– Привет, Дайана. Разве ты оперируешь сегодня? – Том Чендлер не видел ее имени на доске с расписанием операций, Дайана пришла в операционную в половине седьмого.

– Нет, я пришла, чтобы поговорить с тобой. Точнее, чтобы попросить тебя об одолжении.

– О’кей. – Это «о’кей» означало «Хорошо, проси», а не «Хорошо, я сделаю все, что смогу». Том сразу догадался, что ее просьба ему не понравится, но он еще ни разу не видел ее сапфировые глаза такими серьезными и такими беспомощными.

– Я прошу тебя ассистировать мне на операции, Том. Пациентка – шестимесячная девочка с врожденным пороком сердца. Состояние поддерживается только медикаментами, и ей нужна срочная операция. Я хотела бы прооперировать ее в пятницу, но если тебе это неудобно, то можно назначить операцию на выходные или на начало следующей недели, – вымолвила Дайана.

– Я должен проверить, но, кажется, пятница у меня свободна. Но я не пойму, Дайана, в чем дело? Разумеется, я осмотрю малышку и прогляжу записи, но что тебя так тревожит?

– Меня волнует не операция, Том, а хирург. Дело касается меня лично, причем до такой степени, что я могу и отказаться. Но скорее всего я этого не сделаю, однако опасаюсь, что не смогу сдержать своих чувств в операционной.

– Я не думал, Дайана, что ты позволяешь своим чувствам владеть тобой в операционной, – заметил Том.

– Я стараюсь быть бесстрастной, Том, как ты, но этот случай – особенный для меня.

Чендлер, оторопев, смотрел на нее. Мало того, что блистательная Дайана сделала такое неожиданное признание, она еще и заговорила о своей слабости. Это было невероятно!

– И что я должен делать, Дайана?

– Просто смотреть на меня, наблюдать. Взять у меня скальпель, если я буду делать что-то не так.

– Но ты же провела сотни подобных операций! Ты считаешься одним из лучших детских хирургов-кардиологов! – воскликнул Чендлер.

– Как и ты, Том.

– Но почему ты обратилась именно ко мне, Дайана? С тобой работает целая бригада опытных хирургов.

– Потому что уверена: ты не позволишь мне промахнуться и на миллиметр. Во всяком случае, я рассчитываю на это.

Слушая ее слова, Том уловил их истинный смысл: «Я рассчитываю на тебя, Том, потому что полностью доверяю тебе».

– О’кей, Дайана, – медленно промолвил он. – Ни на миллиметр.

– Ты же не любишь этого человека, Дайана, и, судя по тому, что ты мне о нем рассказывала, я догадываюсь, что и он не в восторге от тебя, – заметил Джеффри.

– Но он – отличный хирург, Джеффри. Он не позволит, чтобы что-то случилось с Дженни. Я допускаю, что он может вмешаться слишком рано, но это не так уж и плохо.

– У тебя же есть целая бригада первоклассных хирургов, которых ты уважаешь, которым доверяешь и с которыми работаешь каждый день. Почему бы не попросить кого-то из них понаблюдать за тобой?

– Потому что они состоят в моей команде, Джеффри. Я – их лидер. Они могут замешкаться и не поправить меня мгновенно, если я ошибусь. Разве ты не понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– О’кей. Представь себе, что ты должен сделать очень важный репортаж, настолько важный, что даже малейшая оговорка сможет привести к катастрофе, вызвать панику у зрителей, и вдруг по какой-то причине ты не находишь нужных слов. Кого бы ты попросил подстраховать тебя? Корреспондентов из собственной сети, которые даже помыслить не могут, что ты в состоянии совершить ошибку? Или ведущего из конкурирующей компании, кого-нибудь вроде Дэна?

Джеффри тихо вздохнул. В логике ей не откажешь. Его собственная команда целую неделю мялась, прежде чем сообщить ему, что телезрители волнуются за него, а потом продюсер извиняющимся тоном промямлил, что операторы нарочно не давали крупным планом его руки, чтобы никто, не дай Бог, не заметил отсутствия кольца на безымянном пальце левой руки. Эти люди догадывались, что с ним приключилась беда, но, защищая его, помалкивали, не желая обидеть.

– Дело в том, Дайана, что мои слова, каким бы ни был сценарий, не могут спасти или погубить человека. А операция на сердце Дженни – может.

– Но с Томом рядом… Может, я и не люблю его, Джеффри, но я не могу отрицать его способностей, даже таланта. Он – блестящий хирург. Уверена, что он вмешается, если я допущу ошибку, и будет готов подстраховать меня в нужную минуту.

– Тогда почему бы тебе не попросить Тома сделать эту операцию?

– А потому что я поняла: именно к этому вела меня жизнь с тех пор, как умерла моя дочь. По этой причине я стала кардиохирургом. Я хороший врач, Джеффри, один из лучших. Я должна сделать это для Дженни.

– Для какой Дженни, дорогая?

– Для всех Дженни на свете.

– Привет, маленькая Дженни. Как ты себя чувствуешь? – шепотом спросила Дайана девочку, лежавшую в кроватке с высокими спинками в палате «Мемориал хоспитал». Темно-карие глаза Сэма посмотрели на Дайану, и на хорошеньком личике малышки расплылась довольная улыбка. – Ты уже лучше дышишь? Да? Хорошо. Ох, детка, какая ты красивая. Твой папочка так тебя любит. Ты знаешь об этом? Думаю, знаешь. С тобой все будет в порядке, моя хорошая, все будет хорошо.

Был четверг, половина десятого вечера. Дженни привезли в больницу в три часа. Ее дыхание было тихим и спокойным – результат действия лекарств, выкачивающих лишнюю жидкость из крохотных легких.

Сэм снял номер в отеле «Клермон», расположенном через дорогу от «Мемориал хоспитал». Дайана настояла на том, чтобы Сэм ушел в восемь часов, вместе со всеми посетителями, и он послушался ее, хотя полиция больницы позволила бы ему остаться с дочкой на всю ночь.

Сэму надо было хорошенько выспаться. И Сэму, и Дженни, и Дайане.

Дайана уверенно сказала ему, чтобы он шел в отель.

Джеффри тоже хотел, чтобы Дайана хорошо спала этой ночью – у себя дома.

– Привет, – улыбнулась Дайана, увидев Джеффри в коридоре больницы.

После вечернего эфира Джеффри зашел к Дайане домой и, безуспешно прождав ее целый час, решил отыскать ее в больнице.

– Привет! Ну как она?

– Готова к операции.

– А ты?

– И я готова, Джеффри.

– Только тебе надо хорошенько выспаться.

– Ты действительно собираешься напоить меня теплым молоком, подоткнуть мне одеяло и уйти? – Ее голос звучал кокетливо, но Дайана не пыталась переубедить Джеффри. По многим причинам сегодня, как и вчера, ей надо было лечь одной.

– Именно это я и собираюсь сделать.

– Маленькая Дженни, маленькая Дженни, маленькая Дженни… – на разные лады повторяла она. Сердце Дайаны быстро билось, эмоции обуревали ее, она знала, что в этот день ей не удастся прогнать из операционной призраки прошлого.

Они преследовали ее, но все же не могли заставить не думать о том, что обычно занимало ее во время операций. И призраки прошлого завертелись рядом с мыслями о насущном.

Дайана знала, что любая операция – чудо, и особенно операция на детском сердце. В крохотных органах такая чистота, такая невинность и совершенство, как, впрочем, и сами дети чисты и совершенны. По сердцам взрослых всегда можно было сказать, чем их обладатели злоупотребляли, придерживались ли они диеты или, наоборот, забывали о ней, переживали ли стрессы, курили, принимали ли алкоголь. Но сердца детей первозданны и ждали от рук хирурга одного – поддержать их надежду на новую жизнь.

В ее руках надежда и обещание.

Надежда – для Дженни. Обещание – Сэму.

– Маленькая Дженни, маленькая Дженни, маленькая Дженни…

Музыка этих слов завораживала и помогала какой-то части существа Дайаны собраться с мыслями, другая же часть трепетала – громко стучало сердце, эмоции готовы были выплеснуться через край, а руки тряслись.

Том должен вмешаться. Он сделает это в любую минуту.

И вдруг Дайана похолодела, сердце ее замерло – ей пришла в голову ужасная мысль. Что, если она ошиблась в Томе? Вдруг в нем поселилось столько зла, столько ненависти к ней, что он лишь обрадуется, наблюдая за тем, как она промахнется и не сможет спасти Дженни?

– Том!

Голос Дайаны нарушил молчание, стоявшее в операционной с той минуты, когда началась операция. Странно было, что Дайана заговорила, но еще больше Тома удивила паника в ее голосе.

– Что, Дайана?

– Почему ты не гонишь меня от стола? Почему сам не берешься за дело?

– Потому что ты великолепно со всем справляешься.

Том говорил правду. Он много слышал о мастерстве Дайаны, о ее волшебных маленьких пальцах – таких осторожных, таких умелых и уверенных, но все слова похвалы меркли при виде ее талантливой работы.

– Ты уверен? Я чувствую, что мои пальцы дрожат, и я очень медленно веду операцию.

– Я абсолютно уверен в тебе, Дайана. Твои пальцы вовсе не дрожат. И ты работаешь с блеском. Серьезно. У меня такое чувство, словно я смотрю балет в великолепной постановке.

Балет. Как и тот балет, действие которого разыгралось у нее в голове. Мешали только мысли, не желающие слушаться доводов рассудка. Причем каждая мысль норовила кружить под свою собственную мелодию. И наверняка дело кончится тем, что все они столкнутся, и тогда…

– Если я споткнусь, Том…

– Я приду на помощь.

Но Дайана не споткнулась. Несмотря на сердечный трепет и растрепанные чувства, пятнадцать лет опыта, готовящего ее к этому моменту, не подвели. Уверенными, точными движениями сшивала Дайана нежные, чистые ткани крохотного сердца, штопая дырочку в межжелудочковой перегородке, которая угрожала жизни девочки; она сделала все, чтобы драгоценная маленькая Дженни, дочь ее Сэма, прожила жизнь, полную сбывшихся надежд.

Когда анестезиолог подготовил Дженни к тому, чтобы увезти ее в послеоперационную палату, Том и Дайана направились в раздевалку снять стерильные перчатки и халаты.

– Том, не знаю, как и благодарить тебя.

– Я же ничего не сделал.

– Да…

– Нет, поверь, Дайана, ты и впрямь хирург от Бога.

– Я в долгу перед тобой, Том.

– Да нет же. – Чуть нахмурившись, Том вдруг произнес нечто столь же необычное, как и операция, свидетелем которой он только что был: – Может, нам обоим стоило бы изменить мнение друг о друге.

– О’кей. – И Дайана улыбнулась тому, кто, по ее убеждению, всегда был безнадежно высокомерен и эгоцентричен. Правда, сейчас он почему-то не казался ей таким, и Дайана не кривя душой призналась: – Знаешь, теперь мое мнение о тебе гораздо выше, чем прежде.

Когда Дайана вошла в комнату ожидания и увидела Сэма, ее отпустило, она дала волю переполнявшим ее чувствам, сапфировые глаза увлажнились.

– Дайана! – Сэм бросился к ней. – Что?!

– С ней все хорошо, Сэм, – поспешила она успокоить его. – С Дженни все будет в порядке, она – здоровая девочка.

– Правда? – Глаза Сэма наполнились слезами радости. Он поднял было руки, чтобы обнять Дайану, но потом уронил их и лишь прерывисто прошептал: – Спасибо тебе.

* * *

Дженни быстро поправлялась. Маленькое тельце бурно отозвалось на появление нужного количества кислорода в крови и исчезновение жидкости из легких. К концу недели она была готова к возвращению домой, в Калифорнию. Рана на груди, несомненно, доставляла ей некоторое неудобство, но не мешала радостно улыбаться и угукать при виде отца, как не мешала и Сэму брать любимую дочь на руки.

Темные глазки Дженни загорались радостью, когда она видела черные глаза Сэма, слышала его голос или ощущала его присутствие. Но за эту неделю малышка научилась улыбаться и сапфировым глазам и тихому голосу, который она слышала в течение всего дня – с раннего утра и до позднего вечера.

Дайана видела Дженни гораздо чаще, чем Сэма, но и его она видела достаточно часто. Правда, Дайана думала, их свидания приведут к тому, что она просто перестанет волноваться при встречах с Сэмом, но этого не случилось. Ее сердце по-прежнему начинало биться чаще при виде его, и это причиняло ей новую боль.

Лишь один раз, за семь дней до того, как Дженни была готова уехать в Калифорнию, Сэм и Дайана заговорили о прошлом.

– Ты хороший отец, Сэм, – заметила Дайана.

– Я всегда сомневался, что из меня выйдет хороший отец, – отозвался он.

– Серьезно? – с удивлением спросила Дайана.

Они часто говорили о своих будущих детях, но Сэм тогда ни разу не высказал даже малейшего сомнения в том, что он сможет стать хорошим отцом.

– Да. Я опасался, что зло, жившее в моем отце, могло передаться мне по наследству. Знаешь, это мог быть какой-нибудь мерзкий ген, прячущийся во мне до поры до времени.

«Я знал, что буду хорошим отцом для наших детей, моя любимая, поскольку был уверен: ты будешь рядом и сумеешь защитить меня от темных сил, таящихся во мне. Но когда я остался один, моя уверенность исчезла и я стал бояться».

– Но зло не передается по наследству.

– Нет, – тихо согласился Сэм. – Если семя зла и нашло в моей душе благодатную почву, то не сумело бы разрастись, потому что любовь к дочери заслонит это зло. Нет, не передается.

Так что за всю неделю они всего раз заговорили о прошлом, точнее, об отце Сэма, но при этом ни один из них не сказал ни слова об их нежной любви. Словно ее вообще не было.

А потом настало время прощаться.

– До свидания, маленькая Дженни, – тихо прошептала Дайана карим глазкам малышки, которая доверчиво прильнула к отцу. Через мгновение Дайана подняла голову и быстро проговорила: – До свидания, Сэм.

Сэм уехал, и Дайана, как когда-то, испытала острое чувство потери, смешанное с чувством необыкновенного облегчения. Возможно, теперь сердце, которым Сэм владел целых пятнадцать лет, вновь будет принадлежать ей.

А когда придет время, Дайана отдаст свое сердце милому Джеффри.

Ее прекрасному Джеффри. Всю неделю, пока Сэм и Дженни находились в Нью-Йорке, Джеффри всегда старался быть достаточно близко, чтобы поддержать Дайану в нужную минуту, любить ее и выслушивать, когда она нуждалась в нем, и в то же время он сохранял дистанцию – ни во что не вмешиваясь и ничего не требуя. Он давал ей возможность вновь найти в себе любовь к Сэму, если только она еще сохранилась.

А что, если они почувствовали былую любовь?

И все же Джеффри был бы рад за свою чудесную подругу и любовницу. Конечно, его бы огорчила потеря их близости, доверия и симпатии, но он был бы искренне счастлив, если бы ее жизнь с Сэмом наладилась.

Хотя Дайане нелегко было теперь представить свою жизнь без Джеффри, она всей душой желала ему найти путь к сердцу его любимой Джулии.

Глава 21

Кейси узнала правду о Патрике в День благодарения. В конце октября Джон Тайлер, облачившись в смокинг, без труда раздобыл отпечатки пальцев Патрика, ненадолго появившись в клубе на приеме в честь бракосочетания некой пары. Но отпечатки Патрика не соответствовали отпечаткам пальцев тысяч бандитов, занесенных в полицейский компьютер.

Однако Кейси не сдавалась. Движимая жаждой мести Патрику и Джулии, она решила попробовать открыть тайну к загадке другим ключом, вспомнив о таланте Патрика – аса верховой езды. Кейси просмотрела выпуски «Хорс», «Шоу-джампинг», «Эквестриан» и «Гран-при» сначала за последние пять, а потом – за десять лет. Ее роскошная квартира была завалена пачками старых журналов, и Кейси долгие часы проводила, пролистывая их и внимательно вглядываясь в каждую, даже самую маленькую, фотографию чемпионов, чьи лица, как правило, были наполовину прикрыты козырьками жокейских шапочек.

И ее долгие труды не пропали даром.

Снимок, сделанный восемь лет назад, когда он был награжден призом года, был нечетким, но на нем явно угадывался он – ее Патрик.

Глядя на фотографию молодого чемпиона, Кейси почувствовала прилив гордости за него.

«Я счастлива, потому что Патрик стал чемпионом? А вовсе не из-за того, что сумела раскопать сведения о нем? Теперь, когда мне известно его имя, я смогу раскрыть его тайну! И уничтожить его».

«Прекрати, Кейси, пожалуйста», – говорил он ей почти умоляющим голосом, и его серо-зеленые глаза наполнялись страхом при этих словах.

Кейси и не подумала прекратить, но сейчас, когда судьба Патрика оказалась в ее руках, ее сердце обращалось к разуму с той же просьбой: «Прекрати это, Кейси».

Целых десять дней Кейси старалась не слушать голоса сердца, к тому же это была битва, которую бедное раненое сердце просто не в состоянии было выиграть. Жажда мести Патрику и Джулии была такой сильной! Тихий шепот ее разбитого сердца не мог остановить механизм мести, запущенный в тот день, когда Кейси увидела, как деланно невинно улыбаются глазки Джулии Патрику.

…Четвертого декабря Кейси наняла Джона Тайлера вместо нового частного сыщика, велев разыскать все касающееся Джеймса Патрика Джонса.

– Она абсолютно бесстыдна, – надменным тоном заметила Эдди Гамильтон.

– Леди вела бы себя более сдержанно, – заключила Даниэла Монтгомери.

– Но ведь никому и в голову не приходило называть Джулию Лоуренс леди!

– Что это вы тут говорите о Джулии?

– Ох, Пейдж! Я и не заметила, что вы здесь!

Встреча произошла в «Эмилиз» – очаровательном и дорогом саутгемптонском магазинчике подарков. Полки «Эмилиз» были заставлены безделушками из хрусталя, фарфора, серебра, но, поскольку дело шло к Рождеству, к ним добавились многочисленные музыкальные шкатулочки, яркие веночки и нарядные украшения. Пейдж стояла почти рядом с Эдди и Даниэлой, разглядывая у соседнего прилавка юбку с затейливой вышивкой, но они не заметили ее из-за дорогой колыбельки с резными спинками, выставленной высоко над витриной.

Даниэла и Эдди слегка смутились под прямым взглядом голубых глаз Пейдж, но тем не менее каждая из них осталась при своем мнении. К тому же они не сомневались: если Джулия с Пейдж и были когда-то подругами, больше они не дружат. За весь этот учебный год ни в Бельведере, ни в Сомерсете Джулия не устраивала своих таинственных вечеров, которые так манили детей. А теперь, ко всему прочему, Аманда стала играть с их детьми, а не с Мерри.

– Я слышала, как вы говорили что-то о Джулии, – повторила Пейдж.

– Ну что ж, Пейдж, может, вам и стоит узнать об этом. Джулия бесстыдно крутит шашни с клубным инструктором по верховой езде. В конюшне у него есть квартирка с кроватью, и Джулия почти каждое утро бывает у него там.

– Джулия с Патриком?

– Это правда, Пейдж, – многозначительно кивнули сплетницы.

– Пейдж!

– Здравствуй, Джулия. Можно войти?

– Да, конечно. Что-то случилось с Мерри? – встревожилась Джулия.

Она была удивлена нежданным появлением Пейдж в Бельведере и, увидев печальное выражение на лице приятельницы, немного испугалась. Джулия только что вернулась из конюшни. Что, если ей звонили и, не сумев разыскать ее, обратились за помощью к Пейдж?

– Нет, Джулия, – поспешила успокоить ее Пейдж. – Я просто хотела поговорить с тобой. Как ты?

– Хорошо.

– Ладно. – Пейдж беззаботно улыбнулась Джулии, но в голове у нее мелькнуло: «Ничего хорошего у тебя нет, Джулия».

И впрямь Джулия выглядела такой хрупкой. Правда, очень красивой, но все же хрупкой. Что, если Патрик, красавец хищник, воспользовался ее хрупкостью и одиночеством?

– Джулия, мне сказали, что ты встречаешься с Патриком, – промолвила Пейдж.

Джулия даже не сразу поняла, что Пейдж имеет в виду. А когда смысл ее слов дошел до Джулии, она была искренне поражена. Пейдж да наверняка и весь Саутгемптон были уверены, что у нее с Патриком роман! И осуждали ее за это!

– А что плохого в Патрике, Пейдж? – Глаза Джулии сверкнули неожиданным гневом. – Никогда не думала, что здесь живут такие недалекие и бестактные люди! Это замечательно, чудесно, что Джеффри Лоуренс оставил меня и собственную дочь ради великолепной Королевы Сердец! Это всем понятно и всем нравится! А когда я подружилась с инструктором по верховой езде, которого, между прочим, многие из них домогались, в ваших глазах загорелся огонь негодования! То, что сделал Джеффри, – чудесно, а вот мы с Патриком… Я не верю, что Патрик Джеймс смог бы бросить свою жену и ребенка ради другой женщины! Это Джеффри нарушил верность браку, Пейдж, Джеффри, а не я! И это он, Джеффри, разбил наши сердца!

– Джулия!..

– Ты тоже считаешь, что это хорошо, Пейдж? Ты чувствуешь облегчение от того, что Джеффри теперь с Дайаной?

– Как ты можешь задавать мне такие вопросы?

– Но Дайана – твоя подруга.

– Ты моя подруга, Джулия. – «Моя хорошая подруга, которую я давно хотела познакомить с другой своей приятельницей, Дайаной, потому что была уверена, вы понравитесь друг другу».

– Да что ты? – язвительно бросила Джулия. – Так, по-твоему, это по-дружески говорить мне о том, что весь Саутгемптон судачит о моем романе с Патриком?! Что я оскорбила местных леди?! Да меня возненавидели, как только я здесь появилась, Пейдж. Но меня не волновало, что они говорят обо мне. А с Патриком мне легче, потому что в его компании время тянется не так долго. Он помогает мне, если хочешь.

– Но разве я не могла бы тоже помочь тебе, Джулия? Может, мне выйти и еще раз позвонить? Я пришла сюда, потому что скучала по тебе, потому что мне недоставало вас с Мерри. Если вы с Патриком стали любовниками, что ж, побольше вам сил на это. Так я выхожу за дверь, о’кей? Если ты не услышишь звонка, то я огорчусь, но, пожалуй, не обижусь на тебя.

Пейдж уже была на полпути к двери, как вдруг голос Джулии остановил ее.

– Погоди, Пейдж. – Джулия улыбнулась подруге. – Я тоже по тебе скучала. Просто я не могла встречаться с тобой.

– Из-за Дайаны?

– Отчасти – наверное… Ты видела их вместе, не так ли?

– Мы видели их на благотворительном вечере шесть недель назад, но это был единственный раз, когда мы встречались. А в гости мы их не приглашаем, Джулия, и не собираемся этого делать.

– Но вы можете приглашать Джеффри с Дайаной, если захотите, Пейдж. Вы с Эдмундом – друзья Джеффри. И ее друзья. Эта история не должна мешать вашей дружбе, – проговорила Джулия.

– Она и не мешает! – пожала плечами Пейдж. – Разве ты не знаешь, что мы с Эдмундом полностью на твоей стороне? Да, Джеффри и Дайану мы всегда считали своими друзьями, но ты с Мерри – часть нашей семьи.

– Спасибо. – Вскинув голову, Джулия удивленно спросила: – А ты правда решила, что мы с Патриком любовники, Пейдж?

– Это меня вообще не касается.

– Я даже и представить не могу близость с кем-нибудь, кроме Джеффри, – спокойно заметила Джулия. «Но однажды мне придется представить это». Или, может, ей провести остаток жизни верной мечте, которая давно умерла? – Хочешь знать, что мы с Патриком делаем по утрам?

– Только если ты сама желаешь рассказать мне это.

– Я покажу тебе. – Джулия подошла к секретеру красного дерева. Открыв нижний ящик, она вытащила из-под стопки льняных салфеток целую пачку рисунков, которые Патрик сделал к ее волшебным сказкам. Рисунки были слишком велики для книг, но Джулия собиралась заказать для них рамки. – Патрик – художник, Пейдж. Он иллюстрирует мои сказки. Мы решили, что картинки хотя бы к одной книге будут готовы к Рождеству. Я говорю «мы», но на самом деле все зависит только от Патрика. Он рисует, я смотрю, и мы разговариваем.

– Господи! – выдохнула Пейдж, рассматривая рисунки. – Это же Дафна, не так ли? А это Роберт, Сесили и Эндрю.

– Я рада, что ты догадалась. Надеюсь, что и Мерри с Амандой узнают в них своих давних знакомых.

– С Амандой?

– Я подумала, она будет рада получить в подарок такой рисунок в рамке. Я уже поговорила с переплетчиком, и он сказал, что может сделать несколько копий сказок.

– Я уверена, Аманда будет в восторге, Джулия. Рисунки и впрямь великолепны! Ты нашла художника, чей талант не уступает твоему воображению, – заметила Пейдж.

– Он ведь и правда талантлив, ты согласна?

– Да. А ты говорила с ним о том, чтобы опубликовать сказки с его иллюстрациями?

– Ох нет, – покачала головой Джулия.

– А почему? Если Патрик согласится, я поговорю с одним из своих друзей, который непременно захочет посмотреть картинки.

Джулии никогда и в голову не приходило публиковать свои сказки, но для Патрика это была бы замечательная возможность показать людям свой талант и заработать немного денег.

– Я спрошу у него. Спасибо тебе, Пейдж.

– За то, что я пришла к тебе и сообщила, что леди не одобряют твоих знакомств?

– За то, что пришла. За то, что не ушла, когда я обвинила тебя в том, что ты мне не подруга.

– Я твоя подруга, Джулия. Если бы я смогла помочь вам – тебе и Джеффри, соединить вас…

– Это невозможно, Пейдж. Все кончено, осталось только выполнить бумажные формальности. Я все время жду, когда позвонит Эдмунд и скажет, что Джеффри подал на развод.

– Но Джеффри не хочет делать этого, – сообщила Пейдж. – Ты не считаешь это добрым знаком?

– Это просто означает, что у него нет пока времени.

– Джулия, твой брак с точки зрения закона еще действителен, к тому же он жив в твоем сердце.

– Нет, все уже кончено, Пейдж, – твердо проговорила Джулия. – Я только очень беспокоюсь за Мерри.

– Аманда очень по ней скучает.

– Не думаю, что Мерри готова снова быть с Амандой. Я, разумеется, много раз уговаривала ее позвать Аманду к нам или пойти к вам в гости. Но посуди сама, Пейдж: как я могу заставлять Мерри играть с Амандой, если сама перестала поддерживать отношения с вами?

– На все нужно время, Джулия. А пока что у Мерри есть подруга – это ты.

– Да, мы с Мерри – добрые подруги. Из-за этой истории мы стали даже еще ближе, чем раньше, но я чувствую себя такой беспомощной. Ей так больно, а я ничего не могу сделать. – Покачав головой, Джулия прошептала: – Джеффри никогда не баловал ее своим вниманием, но он так много значит для нее. Я и не думала, что его уход станет для нее такой большой потерей.

«Но я должна была знать это, потому что испытывала те же чувства, потеряв собственных родителей».

– Джеффри ни разу не приходил к Мерри?

– Нет. – Слезы затуманили лавандовые глаза Джулии. – Думаю, что он и не собирается видеться с ней.

– Ох, Джулия! Как же мне помочь тебе? Я могла бы поговорить с Джеффри. Или Эдмунд, – предложила Пейдж.

– Нет, Пейдж, обещай, что вы не будете этого делать.

– Хорошо, я обещаю. – И вдруг Пейдж осенила блестящая идея: – А почему бы вам с Мерри не присоединиться к нам на Рождество? Мы отправляемся на Мауи. Мы с Амандой полетим туда семнадцатого, а Эдмунд присоединится к нам двадцать третьего. Было бы замечательно, если бы вы с Мерри поехали с нами. – И, улыбнувшись своей озорной улыбкой, она добавила: – Ты могла бы позвать и Патрика.

– Спасибо, но не думаю, что Мерри захочет лететь с вами. Боюсь, что Мерри будет больно видеться с Амандой – ведь у Аманды есть отец, а у нее нет.

– Эдмунд очень любит Мерри. Подумай, возможно, ей было бы полезно некоторое время провести с ним. Как бы то ни было, не отвергай сразу мое предложение. Вам неплохо поменять на время обстановку.

– Я поговорю с Мерри, – пообещала Джулия.

– Хорошо. А Патрик и в самом деле может полететь с нами, – повторила свое предложение Пейдж.

Мерри не захотела ехать со Спенсерами на Мауи на Рождество. Девочка не стала объяснять, в чем причина ее решения, и Джулия терзалась в сомнениях – то ли ей разубеждать свою слишком чувствительную дочь, то ли, наоборот, не травмировать ее лишними расспросами и уговорами.

Джулия не стала спрашивать: «Ты не хочешь ехать потому, что надеешься, что папа зайдет к нам на Рождество?» Она не хотела сеять в ней несбыточные надежды. А в Рождество они действительно были особенно счастливы всей семьей – и Джеффри, и бабушка, и Аманда, и Эдмунд с Пейдж. Хотя Джеффри на Рождество, как, собственно, и во все остальные праздники, в их веселье особого участия не принимал.

Семнадцатого декабря, через двенадцать часов после того, как Пейдж с Амандой улетели на Мауи, Патрик пришел в Бельведер на обед. Мерри не видела его с сентября, потому что больше не занималась верховой ездой, как, впрочем, не занималась вообще ничем, кроме школы, – так было после ухода Джеффри. Джулия сумела убедить девочку, что Патрик не сердится на нее за это и что он рад повидаться с ней.

Мерри тоже хотела увидеть Патрика, но обед едва не пришлось отложить, потому что девочка всю неделю чувствовала себя очень усталой, а в воскресенье у нее к тому же с утра разболелся живот. Правда, к вечеру ей стало чуть лучше, и Джулия позвонила Патрику, чтобы сказать, что встреча не отменяется. После обеда Джулия с Патриком подарили Мерри первые рождественские подарки.

– Ох, мамочка! – воскликнула Мерри, открыв книгу и увидев титульный лист. Название ее любимой сказки было набрано красивым шрифтом, а из-под названия на нее смотрела улыбавшаяся, порозовевшая Дафна.

– Патрик нарисовал все картинки, – сказала Джулия.

– Правда, Патрик? – Глаза девочки расширились от восторга.

– Да, и мне было нетрудно это сделать, потому что твоя мама очень подробно описала всех героев сказок.

– Мне даже не верится! Вот погодите, Аманда увидит картинки!

На глазах Джулии выступили слезы, она почувствовала себя просто счастливой, услышав, что дочь опять заговорила об Аманде.

– Если хочешь, мы можем сделать вторую книгу, точно такую же, как эта, – предложил Патрик, обращаясь к сияющим глазам. – Для Аманды.

– Можете?

– Конечно.

– Мы отправим ее по почте, так что она получит чудесный подарок к Рождеству, – добавила Джулия. – А захочешь, мы сами отвезем ей книгу.

Мерри стала обдумывать предложение Джулии присоединиться к Спенсерам на Мауи, и впервые в карих глазах дочери Джулия увидела нерешительное «может быть».

– Ох. – Улыбка на личике девочки погасла.

– Что такое, моя хорошая?

– Живот все еще болит, мамочка.

– Может, выпьешь молока? Я согрею, – проговорила Джулия, нежно укачивая Мерри на руках.

– Я думаю, что мне лучше лечь и постараться уснуть.

– Хочешь, я постелю тебе здесь, на кушетке? Рядом с нами, – добавила Джулия.

Мерри кивнула. Ей не хотелось быть далеко от мамы.

Джулия принесла пуховые подушки, мягкое одеяло и уложила Мерри, заботливо прикрыв ее.

– Мы с Патриком будем в кухне обсуждать иллюстрации к остальным сказкам. Если что, зови меня, – вымолвила Джулия.

– К остальным сказкам?

– Да. – Джулия поцеловала дочку в лоб – он был прохладным, так что температуры у нее явно не было. – Доброй ночи, моя золотая.

– А где ты будешь спать, мамочка?

– Когда Патрик уйдет, я принесу сюда постель и лягу на второй кушетке, хорошо?

– Хорошо. Спокойной ночи, мамочка. Спокойной ночи, Патрик. Спасибо тебе.

– Кофе?

– Да, пожалуйста. Не помыть ли нам посуду?

– Я перемою ее утром. Ох, Патрик, Мерри была так довольна. Спасибо тебе.

– Ты же знаешь, что мне было приятно делать эту работу.

– Но совсем невыгодно. Пейдж считает, что мы должны подумать о публикации книги, – заметила Джулия.

– Не знаю даже, – пожал плечами Патрик.

– Мама!!!

Джулия с Патриком бросились в большую комнату, услышав полный ужаса крик Мерри. Девочка сидела на кушетке, глядя на большое темное пятно, расплывавшееся по одеялу.

Кровь. Кровь вылилась из ее ноющего желудка.

– Мерри! – Джулия обняла дочь, при этом ее щека коснулась лба девочки. Совсем недавно показавшийся ей прохладным, лоб Мерри стал влажным и горячим.

– Где ближайшая больница? – спросил Патрик, наклоняясь, чтобы взять Мерри.

– В Саутгемптоне, в трех милях отсюда.

– Я понесу Мерри, Джулия, а ты поведешь машину.

– У нее язва, – через несколько часов сказал врач Джулии и Патрику.

Весь вечер им сообщали данные исследований:

– Кровяное давление в норме, кровотечение приостановилось. Надо сделать рентген желудка. Если это не поможет, нам придется воспользоваться эндоскопом. Девочка будет переведена в палату интенсивной терапии сразу же после рентгена.

Этими сообщениями врачи пытались успокоить Джулию – состояние Мерри было стабильным, диагноз будет уточнен, – но ее тревожили многочисленные вопросы медиков. Не принимала ли Мерри слишком много аспирина? Не переживала ли стресс? А потом последовал ряд вопросов, показавшихся Джулии просто зловещими. Не было ли у Мерри кровотечения из десен? Не идет ли у нее сильно кровь после небольших порезов? Не переносила ли она инфекционных заболеваний? Не замечала ли Джулия у дочери упадка сил?

– Язва… – эхом отозвалась Джулия.

Стало быть, из-за стресса в нежном желудке ее драгоценной дочери образовалась кровоточащая рана? Джулия испытывала острое чувство вины перед Мерри. Однако, похоже, язва – это еще не самое страшное. Ведь не зря же доктора задавали пугающие вопросы о кровотечениях, инфекции и утомляемости. Для Джулии этот диагноз звучал как приговор. Она решила, что у Мерри лейкемия.

– Язва совсем небольшая, миссис Лоуренс. Нет признаков прободения, так что остальные органы не задеты, а кровотечение уже прекратилось. Язва быстро закроется, если девочка хорошенько отдохнет и будет принимать лекарства. – Выражение лица доктора слегка изменилось, когда он продолжил: – Но похоже, у Мерри возникла еще одна проблема со здоровьем…

Еще одной проблемой оказалась не лейкемия, а болезнь со сходными симптомами: костный мозг Мерри не вырабатывал достаточного количества клеток – красных кровяных телец, белых кровяных телец и тромбоцитов.

– Это заболевание называется анемией, или малокровием. Это означает, что костный мозг по какой-то причине прекратил свою деятельность. Иногда причиной анемии становится вирус, лекарство, а в случаях, когда заболевание развивается у детей, как у Мерри, причину анемии определить очень сложно.

– А эмоциональный стресс может стать причиной малокровия? – спросила Джулия.

– Только косвенной, – ответил врач.

– И как оно лечится? – спросила Джулия, зная, что ее вопрос звучит наивно.

– Если спинной мозг перестал вырабатывать красные и белые кровяные тельца и тромбоциты из-за лекарств или вируса, анемия может полностью пройти сама собой. Если причина заболевания идиопатическая, то оно лечится пересадкой костного мозга. А пока для поддержания состояния Мерри мы будем делать переливания.

– Переливание крови? – переспросила Джулия.

– У нас очень хороший банк крови, миссис Лоуренс, – поспешил заметить доктор, заметив вопрос в глазах Джулии.

– Да, я знаю. – Прошлой весной Джеффри делал специальный репортаж, назвав его «Насколько безопасна кровь?». Он изучал банки крови, новейшие тесты на антигены, интересовался тем, насколько велик риск перелить больному некачественную кровь, взятую у нездорового донора. Джулия немало знала об этом, потому что они с Джеффри перечитали много литературы на эту тему и подробно обсуждали все детали, но все же… – А можно перелить ей мою кровь? – спросила она. – Я уверена, моя кровь подойдет Мерри.

– Да и моя тоже, – спокойно добавил Патрик.

– Вы – отец Мерри?

– Нет, просто друг.

– А у девочки есть братья или сестры?

– Нет, но почему вы спрашиваете?

– Я обдумывал вариант пересадки костного мозга. Лучшие результаты достигаются, когда костный мозг берут от ближайших родственников. Поэтому идеальными донорами обычно служат родные братья или сестры. Впрочем, родители тоже могут стать донорами. Однако я опережаю события, потому что хотел обсудить с вами возможность перевода Мерри в педиатрический гематологический центр «Мемориал хоспитал», что на Манхэттене. Если ей понадобится делать трансплантацию костного мозга, то это лучший гематологический центр в стране. Если же ее здоровье наладится, вам будет спокойнее: ее будут наблюдать квалифицированные специалисты в этой области, – добавил врач.

– А что с анализом крови? Смогу ли я стать донором для дочери?

– Его лучше сделать там.

– Когда вы хотите перевести ее?

– Завтра же утром.

– Результаты хорошие, миссис Лоуренс, – сообщил доктор Фил Макгрегор Джулии на следующий день. – Однако мне были бы нужны и анализы отца Мерри. Не исключено, что его костный мозг более пригоден для пересадки.

– Понятно.

– Это возможно? Он здесь живет?

«Возможно ли это? Да, наверное. Во всяком случае, я сделаю все для того, чтобы это было возможным. Здесь ли он живет? Да, здесь…»

– Он живет в Манхэттене. – «Он живет в Манхэттене с одним из наиболее известных хирургов “Мемориал хоспитал”».

– Мне хотелось бы переговорить с ним, Джулия. Нисколько не боюсь великого Джеффри Лоуренса, – заявил Патрик. – Да и ты тоже.

– Но ведь он всегда так сердился на Мерри, – покачала головой Джулия.

– Ты боишься, что Джеффри откажется сделать анализ своей крови ради спасения жизни собственной дочери? Опасаешься, что он скажет «нет»? Не может же он быть таким мерзавцем!

– Патрик, он…

– Знаю. Он не мерзавец, несмотря на то, что сделал с тобой и с Мерри. Я знаю, что ты по-прежнему любишь его. Тогда у тебя тем более есть причина повидаться с ним.

Разумеется, Патрик был прав. Но если она увидится с Джеффри, то, возможно, не сумеет сдержать эмоций. А это едва ли пойдет на пользу Мерри.

– Думаю, я попрошу Эдмунда поговорить с Джеффри. Эдмунд и Джеффри – друзья, и я знаю, что Джеффри уважает мистера Спенсера. Наверное, существует законный способ заставить его сдать кровь, – задумчиво вымолвила Джулия.

– Джулия, но Спенсеры улетели на Мауи!

– Нет, Эдмунд должен еще быть здесь, если только его планы не изменились. Пейдж говорила, что он прилетит к ним двадцать третьего.

– Тогда, по-моему, ты хорошо придумала, – кивнул Патрик. – Поговори с Эдмундом.

Патрик уже думал сам связаться с Пейдж. Он уговаривал Джулию позвонить приятельнице на Мауи, как только был поставлен диагноз. Но Джулия решительно отказалась. Тогда Патрик не стал настаивать. Он был с Джулией с того самого момента, как Мерри заболела. Он ждал в Бельведере, пока Джулия соберет чемодан с вещами для себя и Мерри. А потом Джулия ждала в конюшне, пока Патрик упакует свои модные вещи, купленные для свидания с Кейси. Оба ехали с Мерри в машине «скорой помощи», когда девочку перевозили в «Мемориал хоспитал». Весь день Патрик проводил с Джулией в больнице, в палате Мерри, а вечерами допоздна сидел у нее в номере, в отеле «Клермон». Они разговаривали или просто молчали, а потом, когда Джулия уставала настолько, что у нее начинали слипаться глаза, Патрик уходил в свой номер, расположенный дальше по коридору.

Он хотел быть с ней. А если понадобится, встать на ее защиту и не позволить броситься в темные глубины моря. Однако Патрик не был уверен, что его поддержка удержит Джулию на этом свете, если Мерри умрет…

– Джеймс Патрик – насильник, – сообщил частный детектив, положив на стол Кейси тяжелый конверт с подробным отчетом и копиями документов, заведенных на Патрика полицией Луисвилла.

– Насильник?!

– Обвинение с него все еще не снято, потому что, совершив это преступление, он бежал. Жертва – Памела Баррингтон, дочь всеми уважаемого судьи из Луисвилла. Как видите, дело луисвиллской полиции весьма пухлое. За пять лет у них появлялись какие-то ниточки, но они так и не привели их к раскрытию преступления. Тамошняя полиция заинтересовалась, почему я навожу справки о Джонсе. Я честно сказал, что не знаю, потому что не хотел раскрывать имени моего клиента, то есть вашего, но…

– Я не собираюсь ставить под угрозу вашу карьеру, защищая негодяя, находящегося в розыске, – сухо перебила его Кейси.

– Я так и думал. Хорошо. Эти документы на время дадут вам пищу для размышлений. Джеймс Патрик Джонс в детстве воровал по мелочам, таская еду и одеяла. Потом вроде исправился, занявшись верховой ездой и став чемпионом. Впрочем, никто не знал о его прошлом, пока он не совершил изнасилования.

– Какими доказательствами физического насилия располагает полиция?

– В то время Памела Баррингтон еще была несовершеннолетней. На следующий день после ужасного происшествия ее осмотрел семейный врач – тоже чрезвычайно известный человек в Луисвилле. Он подтвердил, что Памела действительно вступала в половую близость с мужчиной, однако никаких анализов и образцов спермы доктор не взял.

– Хороший юрист мог бы обвинить его в пристрастности, – заметила Кейси.

– А еще лучший юрист убедил бы присяжных поверить словам невинной девушки и ее отца, который видел ужас в глазах дочери, а не какому-то там неизвестному жокею, который всю жизнь совершал мелкие преступления. Не говоря уже о том, что он бежал и с тех пор скрывается.

Как только детектив ушел, Кейси дала волю чувствам. Профессионализм помогал ей держаться спокойно в присутствии частного детектива, но, оставшись наедине с толстой папкой документов, она заставила себя прочитать их. Перевернув последнюю страницу материалов, Кейси, застонав, покачала головой.

Патрик – насильник? Патрик обвиняется в самом жестоком преступлении против женщины? Патрик, которому известны тайны моря, звезд и луны, который ласкал ее так нежно? Патрик, с которым она чувствовала себя такой любимой, свободной и защищенной?

И оказалась жертвой предательства!

– Кейси?

Кейси оторвалась от грустных размышлений, услышав нежный голос. Подняв глаза, она увидела своего старинного злейшего врага, ставшего символом предательства Патрика, – Джулию!

– Джулия?

Кейси сразу отметила, какой хрупкой и несчастной стала Джулия, как глубоко запали ее лавандовые глаза, окруженные темными кругами. Но она тут же отогнала от себя эти мысли, ведь перед ней стояла подлая соблазнительница, которая с такой легкостью всегда добивалась победы.

– Прости, что беспокою тебя, Кейси. Я пришла к Эдмунду, но оказалось, он уже два дня в Вашингтоне. Его секретарь сказала, что, возможно, ты поможешь мне.

– Помогу тебе? – не веря собственным ушам, повторила Кейси.

– Да, я хотела бы знать…

– Джулия, – подняла руку Кейси, прерывая соперницу. Она решила, что Джулия готова подать заявление на развод. Эдмунд говорил, что если Джулия обратится к ним, то они должны сделать все, чтобы не травмировать ее. Стало быть, Эдмунд уехал, а его секретарь отправила Джулию к ней, Кейси, чтобы она помогла Джулии поскорее избавиться от Джеффри и завладеть Патриком? – Не трать даром время. Я не стану помогать тебе.

– Я понимаю, что ты очень занята, Кейси…

– Ты ничего не понимаешь, Джулия. Ты всегда жила в нереальном мире грез. Но теперь для тебя все кончено. На этот раз тебе не выиграть.

– Я не понимаю тебя, – покачала головой Джулия.

– Зато Патрик поймет.

– Патрик?..

– Пожалуйста, скажи Патрику, то есть я имею в виду Джеймсу… – Глаза Кейси цвета незабудок победно сверкнули. – Он ведь ничего не рассказал тебе, правда?

– О чем?

– Ничего не рассказал о Джеймсе Патрике Джонсе и Памеле Баррингтон. Нет, конечно, он ничего не сказал тебе. Но, думаю, настало время раскрыть карты. Пойди к нему прямо сейчас, Джулия, и пусть он расскажет тебе все о Памеле и Джеймсе!

Прошло несколько мгновений, прежде чем Кейси смогла оторвать взгляд от оторопевшей Джулии и опустить его на толстую папку с документами, лежавшую перед ней на столе. Джулия тихо вышла из ее кабинета.

После ее ухода Кейси стала размышлять о том, что сделала. Она вслух призналась, что уже десять лет ведет войну против Джулии и собирается наконец выиграть решающую битву. И еще она послала предупреждение Патрику.

Зачем? – спрашивала себя Кейси. Чтобы он смог убежать? Потому что она все еще любила его, несмотря ни на что?

Когда Джулия вернулась с Мэдисон-авеню, где располагалась контора «Спенсер и Куин», в палату Мерри в «Мемориал хоспитал», она увидела Патрика, сидевшего с книгой рядом со спящей девочкой. Встретившись с ним глазами, Джулия молчаливым жестом пригласила Патрика выйти с ней в коридор. Они тихо прошли к холлу педиатрического отделения. В холле, как почти и во всем отделении, никого не было. Всех ребятишек, чье здоровье позволяло, родители забрали домой на Рождество.

– Ты говорила с Эдмундом?

– Нет, его не было. Патрик, Кейси Инглиш и есть та женщина, которую ты любил? Это она оказалась не той, за кого себя выдавала?

– Да. Но почему ты спрашиваешь?

И Джулия рассказала Патрику о странном разговоре с Кейси и о предупреждении, сделанном Кейси Патрику.

– Я не знал, что ты знакома с ней, Джулия. Правда, ты присутствовала на вечере в клубе, устроенном в ее честь, но там была большая часть саутгемптонцев.

– Вообще-то я плохо ее знаю. Мы вместе учились в школе. Мне всегда казалось, что она хорошая.

– Хорошая? Ох, Джулия…

– Тебя правда зовут Джеймс Патрик Джонс?

– Да.

– А кто такая Памела Баррингтон?

– Памела – богачка, которая утверждает, что я ее изнасиловал.

– Но ты этого не делал, – уверенно произнесла Джулия.

– Нет. – На губах Патрика мелькнула улыбка, когда он неожиданно почувствовал поддержку Джулии. – Пожалуй, ты – единственный человек на свете, который поверил моим, а не ее словам. Очевидно, Кейси на ее стороне.

– Значит, Кейси обратится в полицию?

– Да. Впрочем, с ее стороны было очень мило предупредить меня заранее о визите полиции, потому что мне нужно сделать еще две вещи. Я должен пойти в банк крови и… поговорить с Джеффри.

– Нет, Патрик, ты должен пойти в полицию до того, как Кейси заявит на тебя. Там ты скажешь, что не виновен.

– Милая Джулия, верящая в волшебные сказки! Не важно, я приду к ним или они придут за мной. В любом случае я окажусь в тюрьме, сомнений нет. А раз уж у меня есть более важные дела, то ими я и займусь в первую очередь.

– Я найму для тебя лучших адвокатов! – горячо проговорила Джулия.

– Спасибо. – Улыбнувшись, Патрик тихо добавил: – Но адвоката лучше Кейси не найти, и я ничуть не удивлюсь, если она сама захочет заняться этим делом.

– Тогда беги, Патрик! Немедленно! Как только окажешься в безопасности, позвони мне, и я вышлю тебе денег.

– Нет, Джулия. Видишь ли, я устал от побегов и от необходимости скрываться. К тому же я не могу оставить тебя сейчас.

Значит, как только полиция придет за Патриком, им придется расстаться. Тогда он и сделает тот звонок, который она запретила ему делать. Ведь даже люди, обвиняемые в самых отвратительных преступлениях (а именно в такой гнусности обвинят Патрика), имеют право на один телефонный звонок. Патрик позвонит Пейдж. А пока он останется с Джулией и будет помогать ей всем, чем может.

– Итак, Джулия, куда мне идти сначала? В банк крови или к Джеффри?

– В банк крови, – не задумываясь ответила Джулия. Кровь Патрика оказалась здоровой и подходила Мерри. – Я сама поговорю с Джеффри.

Патрик ушел сдавать очередную порцию крови для Мерри, а Джулия направилась в палату дочери. Мерри все еще спала – похоже, она будет спать долго от слабости, вызванной анемией. Нежно поцеловав бледные щечки девочки, Джулия молча пообещала ей:

– Я поговорю с твоим папой, моя дорогая, так что все будет хорошо.

Направляясь по коридору к лифту, чтобы спуститься в вестибюль, Джулия услышала голос, зазвучавший из приемника:

– Доктор Шеферд! Доктор Шеферд!

Несомненно, Дайану Шеферд много раз вызывали по внутренней громкой связи, пока Мерри находилась в больнице, но Джулия, занятая своими мыслями, не слышала этого.

Зато теперь она услышала, и ей пришла в голову одна мысль. Кого послушает Джеффри? Кому поверит? Кому скорее доверится?

Джулии, которую всегда обвинял в секретах и лжи? Джулии, которая больше не нужна ему? Джулии, которая родила ему ненужного ребенка? Джулии, которую он оставил? Или Дайане, женщине, которую он полюбил? Дайане, замечательному и преданному делу врачу, чьей специальностью было лечить больные детские сердца?

Джулия знала, что ей будет нелегко говорить с Джеффри, однако еще труднее вблизи увидеть его любовницу. Но она не стала раздумывать. Потому что Джеффри послушает Дайану, а это поможет Мерри.

Возможно, Джулии удастся найти союзника в Королеве Сердец.

Глава 22

– Простите, пожалуйста, могу ли я поговорить с доктором Дайаной Шеферд?

– Позвольте спросить, по какому вопросу?

– Речь идет о моей дочери. Она очень больна.

– Я Дайана Шеферд. – Дайана, стоявшая у двери своего кабинета, услышала разговор Джулии со своим секретарем. – Пожалуйста, входите.

Дайана пересекла огромный кабинет и остановилась у окна, выходящего на Манхэттен.

– Чем я могу помочь вам? – спросила она. Задавая свой вопрос, Дайана приветливо смотрела на красивую молодую мать тяжелобольной девочки. «Я помогу тебе, чем смогу».

– Я Джулия Лоуренс…

Дайана услышала, но сразу даже не поняла, кто перед ней. За те месяцы, что они с Джеффри провели вместе, у Дайаны в голове сложился отчетливый образ его жены. Но его сформировала скорее боль Джеффри, чем его слова. Дайана представляла себе Джулию красивой, расчетливой, занятой лишь собой женщиной – эдакой современной Клеопатрой, очаровавшей Джеффри и похитившей его сердце, а потом, когда он стал ей не нужен, выбросившей его.

– Джеффри и я… – нерешительно проговорила Джулия через минуту, когда стало очевидно, что Дайана даже не знает ее имени.

– Ох! – выдохнула Дайана.

Так эта робкая милая женщина и есть жена Джеффри? Во всяком случае, именно такой описывал ее Джеффри в тот единственный раз, когда речь зашла о ней. Тогда в Лондоне он с такой нежностью, любовью и гордостью рассказывал об этой красивой, не уверенной в себе женщине – любимой и нежной матери своей дочери! Но с тех пор он ни разу так не говорил о Джулии, и Дайана заключила, что в Лондоне он несколько приукрасил образ жены. Однако теперь она поняла, что Джеффри не преувеличивал.

– Чем я могу помочь вам, Джулия?

– Джеффри рассказывал вам о нашей дочери Мерри?

– Да.

«Стало быть, о «нашей» дочери?» – мелькнуло в голове Дайаны. Джеффри говорил ей, что Джулия может лгать не поморщившись. Но сейчас ее невинные глаза были полны такого глубокого отчаяния, что Дайана не могла не поверить ей.

– В прошлое воскресенье у Мерри открылось язвенное кровотечение. Пока ей лечили язву, выяснилось, что она также больна анемией.

– Я уверена, Джеффри не знает об этом.

– Нет. Я не хотела говорить ему, но дело в том, что Мерри нуждается в пересадке костного мозга. Доктор Макгрегор уже взял мою кровь на анализ. Моя кровь подходит, но он хотел также проверить кровь Джеффри. Кто-то из нас может стать донором.

– Понятно, – спокойно кивнула Дайана, хотя ей ничего не было понятно. Пока она раздумывала, что сказать дальше, зазвонил ее личный телефон, стоявший на ее рабочем столе в другом конце кабинета. Этот номер знали в операционной, медсестры в реанимации и ее коллеги. Когда он звонил, это означало, что кому-то из ее больных нужна консультация. – Простите, я должна ответить.

Но звонок был еще от одного человека, который не работал в «Мемориал хоспитал», но был удостоен чести знать номер личного телефона Королевы Сердец.

– Здравствуйте, доктор.

– Здравствуйте, ведущий, – вполголоса ответила Дайана.

– Я думал о прошлой ночи.

– Да. – Прошлая ночь. Что-то произошло между ними прошлой ночью. Оба вдруг почувствовали, что раны в их сердцах, несмотря на обоюдную честность и доверие, начинают рубцеваться. Прошлая ночь стала началом их вечности. И оба поняли это. – Я не могу сейчас разговаривать.

– Ясно. Я люблю тебя, Дайана.

«Я тоже люблю тебя, Джеффри».

– И я тоже. Поговорим позже.

Возвращаясь к Джулии, Дайана задалась вопросом, поняла ли ее гостья, кто звонил.

Лавандовые глаза Джулии молча ответили на него. В них была боль.

«Это ведь ты оставила Джеффри, помнишь? – подумала Дайана. – Ему было очень больно, он так переживал». Но ведь это у Джулии был такой вид, словно ранили именно ее, хотя она и не понимала за что. И она явно не знала, что Джеффри не отец Мерри. Но это было известно Дайане и Джеффри. А вот Джулия не хотела этого знать.

– И что, по-вашему, я должна сделать, Джулия?

– Я подумала, что если вы все объясните Джеффри, то, может, он согласится сдать свою кровь на анализ.

– Разумеется, он согласится, – поспешила заверить ее Дайана.

Джулия говорила спокойно и сдержанно, но Дайана чувствовала, каким страхом и паникой охвачена ее собеседница. А уж Дайана-то знала, что чувствует любящая мать, когда жизни ее ребенка угрожает опасность. Она сама испытала это отчаяние, сама прошла через него… хотя, возможно, до сих пор до конца и не оправилась от пережитого.

– Как вы могли подумать, что он будет против?

– Я думала, он… все рассказал вам, – тихо вымолвила Джулия. – Мерри никогда не была нужна своему отцу.

«Это неправда!» – тут же подумала Дайана, вспомнив печаль в глазах Джеффри, когда он рассказывал ей о Мерри, его веру в чудо, желание стать хорошим отцом девочке, которая была зачата другим мужчиной.

– Кровь Джеффри будет сдана на анализ сегодня же, Джулия, – спокойно проговорила Дайана, несмотря на обуревавшие ее эмоции. – Обещаю. Вы позволите мне самой поговорить с доктором Макгрегором о состоянии Мерри?

– Да, конечно. Благодарю вас.

Перед тем как Джулия ушла, Дайана чуть не предупредила ее: «Кровь Джеффри едва ли подойдет Мерри, Джулия». Но она промолчала, потому что если Джулия в чем и нуждалась сейчас, так это в надежде. Была и вторая причина, потому что вдруг все-таки?..

Часом позже Дайана появилась в кабинете Джеффри. В руках у нее была бумажная сумка с иголками, шприцами, пропитанными спиртом тампонами, жгутом и стеклянными трубочками с резиновыми наконечниками.

Джеффри радостно улыбнулся ей, но на его лице появилось вопросительное выражение, когда Дайана выложила содержимое сумки на стол.

– Даешь мне руку?

– Ты можешь взять всего меня, Дайана. Но в чем дело?

Дайана промолчала. Опытным движением, закатав рукав его рубашки, Дайана наложила жгут, обработала кожу спиртовым тампоном, взяла кровь и наполнила ею пробирки. Затем, усевшись на стул напротив Джеффри, Дайана на мгновение задумалась.

– Сегодня утром ко мне приходила Джулия, – сообщила она, глядя на Джеффри сапфировыми глазами.

– Джулия? Зачем?

– В прошлое воскресенье Мерри привезли в саутгемптонскую больницу с язвенным кровотечением.

– Господи! – воскликнул Джеффри, охваченный противоречивыми чувствами. – А как она сейчас?

– Кровотечение удалось остановить, и, похоже, язва зарубцуется без операции. Однако возникла еще одна серьезная проблема.

– Еще более серьезная?

– У Мерри анемия.

– Что это означает?

– Это означает, что показатели ее крови чрезвычайно низки и что она нуждается в постоянном переливании, пока ее костный мозг не начнет вырабатывать нужного количества красных и белых кровяных телец и тромбоцитов. Или пока он не будет пересажен. Я говорила с ее врачом, перед тем как идти сюда. Он считает, что девочке нужна пересадка костного мозга. Причем ее нужно провести как можно быстрее. Поскольку у Мерри нет братьев и сестер, следующими кандидатами в доноры становятся ее родители. Джулия может стать донором, но доктор хочет проверить и кровь отца девочки. Возможно, он окажется более подходящим кандидатом.

– Дайана!

– С твоих слов я поняла, что ты не можешь быть отцом Мерри, Джеффри. Но, дорогой, Джулия искренне считает именно тебя ее отцом.

– Она знает, что это невозможно.

– Нет, Джеффри, она не знает этого. Джулия – любящая мать, и она отчаянно борется за жизнь своего умирающего ребенка. Она верит, что твоя кровь может спасти девочку.

– Но почему она пришла к тебе, а не ко мне?

– Не знаю. Одно могу сказать: прийти ко мне ей было нелегко. Она была у меня, когда ты позвонил. Джулия поняла, что это ты, и, несомненно, от этого ей стало еще хуже.

– Но почему? Это же Джулия оставила меня!

– Знаю. На эти вопросы у меня нет ответов, Джеффри. Но есть важные вопросы, ответы на которые обязательно должны быть даны. Джулия верит, что ты – отец Мерри и что девочка тебе не нужна.

– Не нужна, – эхом отозвался Джеффри. В его голове вновь прозвучали слова Джулии: «Ты никогда не простишь меня за то, что я родила Мерри! Даже сейчас, когда прошло десять лет, ты жалеешь, что она появилась на свет! Ты хотел, чтобы я сделала аборт».

– Но это же неправда! – запротестовал Джеффри, но тут же осекся. Дайане не нужно слушать его доводы, потому что она знала правду. Его должна была выслушать Джулия. – И что же Джулия хотела от тебя, Дайана?

– Просила поговорить с тобой и узнать, не согласишься ли ты сдать свою кровь на анализ, – ответила она. – Мне показалось, она боялась сама просить тебя об этом, – добавила она.

– Боялась? – оторопев, переспросил Джеффри. Как Джулия могла бояться его? Хотя… Он помнил, что, когда требовал от нее сказать правду о Мерри, Джулия его боялась. Как же ненавистен ему был тот страх в любимых глазах! Как он хотел, чтобы она была уверена в его любви! Однако ее тайны, ее ложь больно ранили его. «Джулия верит в то, что ты – отец Мерри». Неудивительно, что она была так невинна, так смущена, так напугана…

– Есть другие важные вопросы, на которые должны быть получены ответы, – повторила Дайана. И когда его глаза встретились с ее глазами, она тихо добавила: – Ты должен знать еще кое-что, Джеффри.

– Что?

– Может, Джулия и ушла к кому-то другому, но она по-прежнему носит твое обручальное кольцо.

В половине девятого вечера Дайана позвонила в иммунологическую лабораторию, чтобы узнать результаты анализа крови Джеффри. До этого она успела просмотреть данные Джулии и Мерри. Занимаясь пересадкой сердец, Дайана отлично знала, какие показатели принимаются во внимание при трансплантации тканей.

– О, Джеффри, – покачав головой, прошептала она, – Мерри – твоя дочь, дорогой мой.

– Нет. – Глаза Джеффри наполнились слезами, он был не в состоянии говорить. На какое-то мгновение он отказывался верить очевидному, но потом правда в обезоруживающей прямоте встала перед его глазами. «Десять лет я отворачивался от родной дочери! Десять лет сомневался в любимой женщине!» – Дайана, ты уверена?

– Да, Джеффри, абсолютно уверена. Больше того, твоя кровь удивительно схожа по составу с ее кровью. Несомненно, из двоих родителей ты – наилучший кандидат на трансплантацию.

Слова Дайаны, оторвав Джеффри от воспоминаний о прошлом, перенесли в будущее.

– Итак, донором буду я.

– Да. Позвонить Филу Макгрегору? Он дал мне свой домашний телефон.

Узнав о результатах анализа Джеффри, Фил лишь заметил:

– Замечательно. Так вы согласны дать ребенку свой костный мозг, мистер Лоуренс? – спросил он, когда Дайана передала трубку Джеффри.

– Разумеется. – «Я отдал бы и свое сердце, если бы оно понадобилось Мерри».

– Хорошо. В таком случае назначим трансплантацию на послезавтра. Вам нужно прийти в больницу завтра утром. Необходимо сделать несколько подготовительных тестов. Дайана объяснила вам, в чем состоит процедура пересадки костного мозга?

– Нет.

– Я подробно опишу вам ее, когда мы увидимся, а пока скажу лишь несколько слов. Я извлеку костный мозг из вашей берцовой кости. Эта процедура проводится под общим наркозом. Обычно мы берем довольно большой кусок костного мозга, для чего придется немного расколоть кость. Вы будете какое-то время испытывать некоторый дискомфорт, но…

– А Мерри будет больно?

– Нет. Сама по себе трансплантация состоит во внутривенном вливании. Клетки вашего костного мозга попадут в ее кровоток и будут быстро доставлены в ее костный мозг.

– Каковы шансы на успех?

– С вашим костным мозгом? Я бы назвал их очень высокими.

– В этом и состоит лечение?

– Будем надеяться на это. Так что если завтра утром вы готовы сдать некоторые анализы, то я сейчас позвоню в лабораторию, вас будут там ждать в… скажем, в семь утра, идет?

– Отлично. Вы уже сообщили об этом Джулии?

– Нет еще. Но собирался.

– Да, пожалуйста.

– Хотите, чтобы я позвонил, или вы сами сделаете это?

– Почему бы вам не позвонить ей? – Джеффри понимал, что ему понадобится еще немало времени, чтобы совладать с охватившими его чувствами и найти нужные слова.

Немало времени. А Джулия должна узнать о планах на операцию сейчас же.

– Что я за человек? – покачав головой, проговорил Джеффри после долгого молчания.

Он стоял у окна гостиной в доме Дайаны. Шел снег. Он накрывал Манхэттен белым пушистым покрывалом.

– Ты очень хороший, любящий человек, Джеффри Лоуренс.

– Хороший? Любящий? – невесело усмехнулся Джеффри. – Что может быть хуже, чем упорное нежелание признавать собственного ребенка? Помнишь, мы говорили о родителях Сэма и Джулии? Мы с тобой сочли, что они причинили много вреда своим детям.

– Они знали, что поступают дурно, Джеффри! А ты не представлял, что Мерри – твоя дочь. Ты же сам говорил, что все эти десять лет Джулия старалась, чтобы вы с Мерри держались подальше друг от друга.

– Она делала это потому, что защищала Мерри! Она не хотела, чтобы девочка страдала из-за того, что родной отец ее не любит. Джулия, как никто другой, знала, что это за боль. Она надеялась, что в один прекрасный день я… – Джеффри не мог говорить. Он вдруг вспомнил, как терпеливо, любя, с какой надеждой Джулия ждала, чтобы он принял собственного ребенка! И наконец, когда ждать стало уже невмоготу, через десять лет она робко попросила его, чтобы, несмотря на занятость, он постарался влиться в семью. – Ты как-то раз назвала меня негодяем, Дайана. Знаешь, ты была абсолютно права.

– Нет, я ошибалась, – покачала головой Дайана.

– Это я ошибался. Господи, я был так уверен! Ты знаешь, сколько у меня наград за блистательные журналистские расследования? Я доводил людей до бешенства своей честностью и бескомпромиссностью. Я говорил тебе, какой разговор был у меня с тем нахальным репортером, который задал тебе бестактный вопрос на пресс-конференции?

– Нет, и я не хочу, чтобы ты рассказывал мне о нем сейчас. Но должна тебе напомнить, что ты и в самом деле собирал кое-какие факты. К определенному выводу ты пришел не сам, тебя в этом убедили. Джеффри, ты говорил со многими специалистами, даже до рождения Мерри! И что они все тебе сказали?

– Что я скорее всего не смогу зачать ребенка. Скорее всего!

– Ну да, а потом родилась Мерри – почти на девять недель раньше срока. И несмотря на то что ты делал репортаж о недоношенных детях, ты проконсультировался еще и с доктором Мерри. Он подтвердил, что девочка не доношена по крайней мере на четыре недели, что для недоношенного ребенка она на удивление хорошо себя чувствует.

– Это было еще одним чудом, Дайана. И Джулия это знала. Она же говорила мне, причем ее голос при этом был полон удивления. Джулия сразу поняла, что Мерри – настоящее чудо! А я ей не поверил. Не поверил в чудо, хотя мне так хотелось. – Джеффри с досадой махнул рукой. – Я давно должен был сделать дополнительные анализы крови, но мне это даже и в голову не пришло. И я еще называю себя журналистом!

– Джеффри, дорогой, десять лет назад еще невозможно было провести точную генетическую экспертизу крови. Не было такой методики. Сдав кровь на анализ, ты бы мог только выяснить, что у вас с Мерри одинаковая группа крови. До последнего времени с помощью анализа крови можно было лишь исключить отцовство, а не установить его. Зато теперь ты без тени сомнения можешь сказать, что чудо свершилось, – улыбнулась Дайана.

– Десять лет! Уже слишком поздно!

– Любить никогда не поздно.

– Но я ненавижу себя…

– Я знаю, ты будешь ненавидеть себя. Надеюсь только, что не сожжешь себя той ненавистью. – И Дайана тихо добавила: – Один любящий человек как-то раз сказал мне, что я должна простить себя.

– Я говорил, что ты должна простить себе смерть дочери, которую так любила и в смерти которой не была виновата. Но я-то, я избегал свою милую Мерри! Я в этом виноват! И никогда не прощу себе того, что сделал. Я должен немедленно…

– Знаю. Иди.

Дайана увидела, какой мукой полны его глаза, почувствовала силу его отчаяния. Джеффри нужно было побыть одному, чтобы справиться с захлестнувшими его эмоциями. А позже ему понадобится Джулия. Может, он сумеет найти путь к сердцу любимой женщины, матери его дочери, которая, как выяснилось, и не думала обманывать его. Она ведь по-прежнему носит его обручальное кольцо. Дайана желала ему счастья.

Нежно улыбнувшись, она тихо прошептала:

– Будь добр к себе, дорогой Джеффри.

«Мемориал хоспитал» находился в пяти минутах ходьбы от пентхауса Дайаны. Первым делом Джеффри направился туда… чтобы увидеться со своей дочерью.

Часы посещений уже кончились, но Джеффри привык бродить по длинным и пустым коридорам ночной больницы в поисках Дайаны. К тому же он знал, что расписание посещений соблюдалось не так уж строго. Особенно это касалось родителей тяжелобольных детей. Больных детей, как Мерри, и их родителей, как Джеффри и… Джулия. Приближаясь к палате Мерри, Джеффри замедлил шаг, внезапно испугавшись свидания с маленькой девочкой, которую он десять лет – всю ее жизнь – не желал знать. И еще он боялся, что сейчас может встретиться здесь с Джулией.

Но возможно, Джулии там нет. Возможно, доктор Макгрегор не разрешил ей задерживаться в палате дочери дольше положенного времени. В этом случае Джулия вообще не выходила бы из палаты, не отдыхала бы сама.

Большая часть палат отделения педиатрии пустовала – детей увезли по домам на праздники. Когда Джеффри подошел к открытой двери, за которой лежала его дочь, он увидел Мерри одну в палате. Она сидела в постели, откинувшись на подушки, и читала книгу в бледно-розовой обложке. Свет ночника, горевшего у девочки над головой, освещал ее белокурые волосы, похожие на нимб.

Застыв в дверях, Джеффри смотрел на маленького ангела. Мерри была такой бледной, ее кожа стала совсем прозрачной, а тоненькие ручки все в синяках, оставленных иглами, жгутами и манжетами для измерения давления. Ей постоянно вливали кровь.

Похоже, Мерри была полностью поглощена книгой. Ее карие глаза были серьезными, а на милом личике играла улыбка. Джеффри казалось, что он готов вечно вот так смотреть на нее, силясь взять себя в руки, но тут вдруг Мерри подняла голову, и ее лицо осветилось радостью.

– Папочка!

– Мерри! – Подойдя к ней, Джеффри сел рядом с кроватью и осторожно дотронулся до золотых волос, нежных бледных щек, исхудавших плечиков дочери. Ему хотелось прижать Мерри к себе, но он боялся сделать ей больно.

– Я знала, что ты вернешься к нам!

– Мерри, моя дорогая…

– Папочка, почему ты плачешь? Не плачь!

– Я плачу, потому что я так рад видеть тебя. – Взяв личико Мерри дрожащими пальцами, Джеффри признался карим глазам: – И еще я плачу потому, что был не слишком-то хорошим папой.

– Нет, ты был замечательным.

– Нет, – покачал головой Джеффри.

– Да! Просто ты был все время занят, потому что у тебя такая важная работа. Ты не мог много времени проводить со мной. Но это не означало, что ты не любишь меня…

Сначала Мерри говорила очень уверенно – она просто пересказывала ему слова Джулии, которым всегда верила. Однако уверенность стала постепенно исчезать из ее голоса, как только она упомянула о любви к ним Джеффри.

– Я люблю тебя, Мерри, так люблю тебя! Как мне хотелось быть тебе хорошим отцом! – «Но как случилось, что ты и в самом деле любишь меня?» – Откуда в тебе столько мудрости, моя хорошая?

– Мамочка всегда говорила мне, что ты любишь меня. Она все время повторяла, что однажды у тебя появится больше времени и ты сможешь проводить его со мной. А мама не может говорить неправду, – горячо уверяла девочка.

– Да. Мама не будет говорить неправду. – Какой подарок сделала ему Джулия – любовь дочери! А ведь Мерри должна была его возненавидеть!

– О, дорогая…

– У меня все хорошо, папа. Правда. Как только мне пересадят костный мозг, все будет в порядке.

– Это случится послезавтра, Мерри. Твоим донором буду я.

– Ты? – изумилась девочка.

– Да, я.

– И ты ведь вернешься к нам, правда?

– Ох, Мерри, – прошептал Джеффри. Как ему хотелось вернуться! – Я буду с тобой, сколько ты захочешь, но, возможно, мама не позволит мне вернуться.

– Нет, папочка, мама очень хочет, чтобы ты был с нами! Она так по тебе скучает! Я знаю, что мама все время плачет, правда, она скрывает от меня свои слезы.

– Ты серьезно? – с надеждой спросил Джеффри, чувствуя, как горячая влага застилает ему глаза. Отвернувшись от Мерри, он зажмурился, стараясь взять себя в руки. Дотронувшись до книги, которую Мерри читала до его прихода, Джеффри спросил: – Хорошая книжка?

– Да. Это одна из волшебных сказок, которую мама рассказывала мне, когда я была маленькой.

«Когда я была маленькой…» Сердце Джеффри сжималось от боли при мысли о том, что он не знает своей родной дочери. Правда, она все еще была ребенком, но уже подрастала, постепенно превращаясь в девушку.

– Я помню мамины волшебные сказки, Мерри. Помню дракона по имени Дафна и морских змей Сесили и Роберта.

Его голос дрогнул, когда он вспомнил их поездку из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Вспомнил страх Джулии, боявшейся, что ее милая, умная девочка могла помешать ему. Но Джеффри тогда понравились сказки Джулии, его тронуло удивление маленькой Мерри, которая восторженно кричала, указывая пальчиком на коров: «Мамочка, коровки, му-у-у!»

– Это Дафна, – с гордостью указала Мерри на картинку.

– Какой хороший рисунок.

– Патрик нарисовал.

– Патрик? – удивился Джеффри. – Инструктор по верховой езде из клуба?

– Да. Он обедал у нас в тот вечер, когда у меня началось кровотечение. Он нес меня на руках, а мама вела машину. А вот тут его кровь. – Мерри указала на пластиковый пакет с ярко-красной кровью, висевший на высокой стойке над головой девочки. Кровь капля за каплей попадала в вену Мерри, придавая ей сил, возвращая ее к жизни.

Опустив голову, Джеффри вспомнил Патрика – красивого мужчину, чья кровь спасала жизнь его драгоценной дочери. Интересно, а поджарое сильное тело Патрика прижималось к Джулии, доставляя ей удовольствие, заставляло ее лавандовые глаза гореть от желания? Издавала ли она с ним те стоны радости, которые всегда делали Джеффри счастливым?

– Папочка, что случилось?

– Ничего. Просто я задумался. Хочешь, я почитаю тебе, пока ты не уснешь?

– Да.

И, не раздумывая ни минуты, словно папа всегда читал ей перед сном, Мерри подвинулась, чтобы Джеффри мог сесть на край кровати, а сама клубочком свернулась рядом с ним. Джеффри осторожно обнял худенькие плечи дочери, чувствуя ее тепло и доверие. Как много он упустил!

– А давай я просто расскажу тебе сказку, Мерри? – наконец спросил Джеффри, нарушив такое уютное молчание. Отвернувшись от книги с замечательными рисунками Патрика, Джеффри заглянул в улыбающиеся карие глаза. – Что, если я расскажу, как впервые увидел тебя и взял на руки? – предложил он.

– О’кей, – согласно кивнула Мерри, придвигаясь еще ближе к нему. Ее сияющие глаза стали серьезными, и девочка дотронулась тонкими пальчиками до влажных щек Джеффри. – Но, папочка, только если ты не будешь плакать из-за этого.

– Это счастливые слезы, моя дорогая, – тихо прошептал Джеффри. – К тому же, Мерри Лоуренс, ты вовсю плакала, когда я впервые увидел тебя.

– Да?

– Да, – кивнул Джеффри. – Мне кажется, ты обижалась на то, что я еще не подержал тебя на руках.

– А я хотела, чтобы ты взял меня на руки?

– Наверное. Потому что, когда я взял тебя, ты тут же замолчала.

– Правда?

– Правда. – Нежно поцеловав шелковистые кудри дочери, Джеффри попытался вспомнить еще что-нибудь, связывающее его с Мерри. Таких воспоминаний было мало, так мало. Джеффри почти нечего было вспомнить о том, как они вместе проводили время. Зато он помнил Мерри, когда долгие годы наблюдал за девочкой на расстоянии. Это были счастливые воспоминания. Бережно обнимая дочь, Джеффри стал с любовью рассказывать ей все, что смог припомнить.

Мерри уснула у него на руках со счастливой улыбкой на губах, и Джеффри еще долго держал ее в объятиях, не скрывая больше слез. Наконец, осторожно уложив головку ребенка на подушку, Джеффри подоткнул одеяло и выключил свет.

– Я люблю тебя, Мерри, – тихо прошептал он. И, поцеловав бледную щеку дочери, повторил перед тем, как уйти: – Я люблю тебя.

Глава 23

Джеффри брел по Манхэттену, почти не замечая сильного снегопада, крепнувшего мороза, праздничных украшений и доносившегося откуда-то пения рождественских гимнов. Он полностью погрузился в воспоминания, а мир вокруг готовился встретить еще одно Рождество.

Джеффри шел вперед, погруженный в свои мысли, как вдруг его нога соскользнула с тротуара, он едва не упал, и тут тишину вечера прорезал резкий визг тормозов и вой клаксона, вернувшие его к действительности.

«Мерри нужен мой костный мозг. Я должен поберечься. Должен остаться в живых ради Мерри».

Джеффри продолжал путь, но уже внимательно смотрел вперед и вокруг себя. Шел среди запоздалых покупателей, спешивших по залитой огнями Пятой авеню. Снег кружил вокруг, и его мысли неслись такими же причудливыми хороводами, как падавшие снежинки.

«Я должен остаться в живых ради Мерри» – эта мысль первой вернула его к реальности. Через несколько часов в его воспаленном мозгу сложилась еще одна: «Я должен поговорить с Джулией. Должен все ей рассказать».

Сиделка Мерри сообщила Джеффри, что Джулия остановилась в отеле «Клермон», расположенном напротив больницы. В полночь Джеффри вошел в вестибюль отеля, узнал номер комнаты Джулии и попросил оператора соединить его с ней.

До этого Джеффри думал, что ему больше не пережить новой боли. Однако оказалось, что это не так: к телефону в номере Джулии подошел мужчина, и это больно ранило Джеффри.

– Патрик?

– Да.

– Это Джеффри Лоуренс. Могу я поговорить с Джулией?

– Одну минуту.

Подойдет ли Джулия к телефону? Кто осмелится осудить ее, если она откажется говорить с ним?

Но Джулия не отказалась.

– Джеффри?

– Здравствуй, Джулия. Я хотел убедиться в том, что доктор Макгрегор дозвонился до тебя.

– Да, Джеффри, спасибо.

«Не благодари меня!» – кричало его сердце. Помолчав, Джеффри добавил:

– Доктор Макгрегор настроен оптимистически. С Мерри все будет хорошо, она выздоровеет.

– Да, – тихо проговорила Джулия. «Прошу тебя!»

– Джулия! Могу я увидеться с тобой? Мне надо кое-что сказать тебе.

– О!

О! Это было всего лишь едва слышное восклицание, но Джеффри разобрал в нем страх. «О, Джулия, не бойся меня!»

– Так ты согласна? – спросил он. – Я не отниму у тебя много времени.

– Хорошо.

– Сегодня же вечером? Я в вестибюле твоего отеля. Тут есть бар, где мы могли бы поговорить.

– Может, поднимешься ко мне? – спокойно предложила Джулия. Она знала, что Джеффри собирается сказать ей, и понимала, что ему для этого понадобится остаться с ней наедине.

– О’кей. Но я бы хотел поговорить только с тобой.

– Мы и будем одни.

– Привет! – Его сердце забилось быстрее, как всегда, когда он видел ее, и Джеффри неуверенно улыбнулся усталым лавандовым глазам, которые так любил и по которым отчаянно скучал.

– Привет! Проходи.

Переступив порог маленькой комнаты, Джеффри приготовился увидеть в ней следы пребывания не только Джулии, но и Патрика. Как Джулия и обещала, они были одни, и никаких вещей Патрика не было видно.

– Патрик пошел в бар?

– Нет, в свой номер. Ты хотел что-то сказать мне, Джеффри?

Джеффри не ответил ей, но его синие глаза были такими печальными и извиняющимися, что их взгляд лишь подтвердил догадки Джулии. И потому, что ей было так тяжело смотреть на него, она быстро спросила:

– Ты пришел сообщить, что подал на развод?

– Нет, – тихо ответил Джеффри. А потом он произнес едва слышным и очень печальным голосом: – Джулия, до сегодняшнего вечера я был абсолютно уверен, что Мерри не моя дочь.

– Джеффри! – протестующе проговорила Джулия. Его слова причинили ей новую боль. – Ты так сердился на меня за то, что я родила ее.

– Нет! За это я никогда не сердился. Я был обижен и злился. Думал, ты что-то скрываешь от меня, был уверен, что Мерри – дитя твоего прежнего любовника!

– Но у меня никогда не было другого мужчины, Джеффри! Я же говорила тебе!

– Помню, что говорила, – прошептал Джеффри. – Но я не верил.

– В противном случае ты бы хотел, чтобы Мерри появилась на свет? И полюбил бы ее?

– Но Мерри нужна мне, – возразил Джеффри. – И я люблю ее.

Джеффри не сводил взора с лавандовых глаз, пока Джулия постепенно осмысливала его слова. Он знал, что она сейчас чувствовала, потому что Джулия вспоминала их жизнь, каждое событие, вспоминала, каким оно было и каким могло быть, если бы не его неверие.

Он видел, как Джулия становилась все печальнее. И вдруг, к его удивлению, в ее глазах появилось еще одно выражение – страх! Каким-то образом Джеффри снова вызвал у нее страх, хотя хотел, чтобы эти глаза отныне были полны лишь радости, счастья и уверенности! Но чего она испугалась?

– Джулия?

– Ты что, хочешь забрать у меня Мерри, Джеффри? – Джулия помолчала, а потом добавила: – Учти, я буду биться за свою дочь.

– Господи, да как тебе такое пришло в голову! Неужели не понимаешь, что я никогда этого не сделаю?! – воскликнул Джеффри, но в ее глазах он прочел ответ.

– Нет, Джеффри, я этого не понимаю.

– О, Джули!..

Джули? Это имя, которое он произносил так нежно, новой болью резануло ее сердце. Но когда она опустила голову и черные пряди упали на ее лицо, а Джеффри таким знакомым движением убрал дрожащими пальцами волосы с ее глаз, Джулии показалось, что она больше не вынесет. Попятившись назад, Джулия села на кровать. Уронив голову, словно на нее давил тяжелый груз, она нервно сжала руки на коленях.

На ее безымянном пальце не было обручального кольца!

«Может, Джулия и ушла к другому мужчине, но она все еще носит твое обручальное кольцо, Джеффри», – всего несколько часов назад сказала Дайана. Эти слова запали ему в душу и позволяли надеяться.

Но на Джулии не было его кольца! И тут Джеффри обратил внимание, до чего она похудела. Если бы кольцо находилось на ее пальце, то постоянно падало бы с него, ведь и без того тонкие пальчики его Джулии стали, кажется, в два раза тоньше, чем тогда, когда Джеффри женился на ней.

Джеффри молча смотрел на свою любимую, придавленную болью. Он было подумал немедленно уйти, но тут вспомнил, что должен сказать ей нужные слова. Те, что заготовил, когда бродил по городу под снегом.

– Джулия, обещаю уйти через несколько минут, но, пожалуйста, позволь мне сказать тебе все, что я хотел.

Джулия едва заметно кивнула.

– Я хочу, чтобы ты знала, как я сожалею. Я не прошу тебя простить меня – то, что я сделал, простить невозможно. – Вздохнув, Джеффри продолжал дрожащим голосом: – И несмотря на то, как я вел себя, ты сделала мне неоценимый подарок. Ты подарила мне любовь Мерри. Когда я пришел к ней сегодня вечером, она была счастлива, ты представляешь, счастлива видеть меня. Я не заслуживаю любви Мерри, Джулия, но я так благодарен тебе за то, что ты подарила мне ее.

Джулия подняла голову. Глядя на Джеффри сквозь спутанные волосы и пелену слез, она спросила:

– Ты видел сегодня Мерри?

– Да. Должен был повидаться с ней. Наверное, я должен был сначала спросить у тебя, но я… мне просто надо было увидеть ее…

– Джеффри, Мерри – твоя дочь. Ты ей очень нужен. Я хочу, чтобы ты приходил к ней.

– Спасибо.

Джулия улыбнулась робкой улыбкой, а потом опустила глаза на свои сцепленные, побелевшие пальцы.

Через несколько мгновений Джеффри продолжил:

– Я бы отдал все, чтобы изменить прошлое. Я так любил тебя, Джулия, и думаю, ты тоже любила меня. Я бы хотел, чтобы в глубине души ты поняла: я – именно тот человек, за которого ты выходила замуж. Теперь я понимаю, что ты старалась держать Мерри от меня подальше, потому что думала – она не нужна мне. Но знай: я не стремился к общению с ней, будучи уверенным, что она не от меня. Мне бы и в голову не пришло намеренно причинять зло ей или тебе. Хотя знаю, что делал вам обеим так больно. – Джеффри горестно вздохнул: – Вот и все, Джулия. Ты мечтала сделать жизнь счастливой для тех, кого любишь, и твоя мечта сбылась – ты делала счастливыми меня и Мерри. Может, ты не поверишь, но я хотел, чтобы и ты была счастлива. Мне так хотелось дать тебе все, чего ты заслуживаешь… но, увы, мне не удалось этого сделать. Теперь только я понял, почему тебе нужно было найти новую любовь. Я понимаю, что ты оставалась со мной до тех пор, пока у тебя доставало на это сил. Как ты должна была меня ненавидеть за то, что я не признавал собственную дочь…

Джеффри мог говорить еще, но эмоции захлестнули его. Его била дрожь. Решив уйти, Джеффри уже взялся было за дверную ручку, как вдруг до него донеслись тихие слова Джулии, от которых сердце его едва не выскочило из груди:

– Я никого не находила, Джеффри. У меня нет новой любви.

Джеффри поспешно обернулся, и с его уст сорвался изумленный возглас. Джулия выпрямилась. Теперь она сидела, гордо глядя на него, сбросив невидимый груз с хрупких плеч. Она убрала спутанные волосы с лица, чтобы он мог видеть ее глаза. В них не было больше слез, горечи, страха и боли. Лавандовые глаза смотрели на него с надеждой – как в тот давний день на Гирарделли-сквер, когда она отвела взор от моря, внимая молчаливой просьбе его сердца.

– Джули… – прошептал Джеффри, чувствуя, как робкая надежда зарождается в его сердце. – Ты же сказала, нашему браку конец из-за того, что есть кто-то другой.

– Да. Из-за Дайаны.

– Но мы с Дайаной сошлись после того, как наш с тобой брак распался.

– Я видела ее с тобой в Лондоне.

– Ты приезжала в Лондон?

– Да, и я видела тебя с Дайаной в Гайд-парке. – Джулия говорила скорее неуверенно, чем со злостью. Что, если она что-то перепутала? Значит, в тот осенний день Джулия приняла поведение Джеффри за любовь. Но в последнее время ее уверенность поколебалась, потому что ведь и Патрик обнимал ее, улыбался ей ласково, гладил по голове. – Я видела, как ты смотрел на нее, видела, как убирал пряди волос с ее лица.

– Так ты из-за этого так расстроилась?

– Да, – кивнула Джулия.

– О, моя дорогая Джулия, – с надеждой и радостью прошептал Джеффри. – Дайана была очень грустной, и я пытался хоть как-то утешить ее. Мы оба грустили в тот день, потому что оба переживали утрату любви. Мы стали друзьями, дорогая, добрыми друзьями, и ничего больше. Весь уик-энд я рассказывал Дайане о своей любви к тебе, о том, как боюсь тебя потерять. И Дайана поняла; она уверяла меня, что такая любовь так просто не кончается. Она еще в Лондоне знала, как я люблю тебя. И до сих пор знает это. Но она сказала, что, когда ты приходила к ней, у тебя на руке было мое кольцо…

– Да. Я сняла его, когда ты позвонил из вестибюля. Я думала, ты пришел сказать мне о разводе.

– И ты не снимала его, потому что надеялась, что мы снова будем вместе?

– Я не смела надеяться на это. – Джулия пожала плечами. – Я просто должна была носить его.

– А я был вынужден снять свое кольцо, хотя мне так не хотелось этого делать.

– Джеффри?

– Да, дорогая?

– Я никогда не испытывала к тебе ненависти. Но как, должно быть, ты ненавидел меня, думая, что я лгу.

– Нет, я тоже никогда не испытывал к тебе ненависти, – повторил Джеффри слова Джулии. Он нежно улыбнулся и ласково спросил: – Скажи мне, дорогая, чего тебе хочется?

– Мне хочется того, чего хотелось всегда, Джеффри. Хочу, чтобы ты любил меня. – Помолчав, Джулия добавила к этим словам еще одно свое желание: – И чтобы ты полюбил наконец нашу дочь.

– Я люблю вас обеих всем сердцем!

Джеффри раскрыл ей свои объятия, и Джулия радостно бросилась в них. Они были вместе, все встало на свои места. Джеффри снова и снова повторял ее имя, нежно прикасаясь губами к ее волосам, а потом он заглянул ей в глаза.

– Моя любимая Джули, – прошептал он, глядя в счастливую, сияющую голубизну ее глаз. Взяв ее лицо в свои ладони, он задал Джулии вопрос, на который сам много раз безуспешно пытался найти ответ. Однако на него могла ответить только она. – В сентябре ты сказала, что лишь ты одна в ответе за свою беременность. Почему?

– Потому что тогда я и вправду обманула тебя, Джеффри. Я убедила тебя в том, что была взрослой и опытной. А на самом-то деле я была девственницей, совершенно неготовой к близости с мужчиной.

– Дорогая… – Нежно поцеловав ее в губы, Джеффри тихо проговорил: – Знаешь, даже если бы ты сказала мне, что тебе всего шестнадцать, я бы все равно стал заниматься с тобой любовью. Если бы, конечно, тебе этого захотелось. Но если бы ты сказала о своей невинности, я постарался бы быть более деликатным.

– Ты и так был деликатен, Джеффри.

Джулия поцеловала его, и поцелуй этот мог бы длиться вечно, но вдруг она что-то вспомнила и отпрянула назад.

– Что такое, Джулия?

– Ты наденешь мне кольцо на палец еще раз? – спросила она, вынимая кольцо из кармашка свитера.

– Да, любимая, через полчаса.

– Через полчаса? – недоуменно переспросила Джулия.

– Мы сможем еще раз пожениться через тридцать минут, если ты захочешь этого. Это будет наша тайная церемония.

– Я захочу.

– Тогда я пойду домой и возьму свое кольцо.

– Оно все еще у тебя?

– Конечно. И я хочу, чтобы оно поскорее вернулось на свое законное место.

– Джеффри, за окном настоящая метель.

– Там совсем не холодно, любимая, – улыбнулся Джеффри. – Я так люблю тебя, Джулия.

– Я тоже люблю тебя, Джеффри. – Но, заглянув ему в глаза, Джули вдруг нахмурилась: – Джеффри, пока ты будешь отсутствовать, я должна поговорить с Патриком. Он ждет меня. Мы с ним друзья, Джеффри, а не любовники. Он очень много сделал для меня, пока тебя не было рядом, и теперь ему нужна моя поддержка.

– Но почему он нуждается в тебе?

– Его обвинили в преступлении, которого он не совершал.

– В каком преступлении?

– Я не могу тебе сказать, сначала мне нужно поговорить с ним. Хочу уговорить его бежать, но если он не согласится, ему понадобится моя, точнее, наша помощь.

– О’кей. – «Я верю тебе, Джулия. И собираюсь верить тебе до конца своих дней».

– Патрик, пожалуйста.

– Не вечно же я буду в тюрьме. Во всяком случае, надеюсь, что они не упрячут меня туда навсегда. – Патрик нахмурился. Это возможно, подумалось ему, если ими будет руководить Кейси Инглиш, которая постарается забросить подальше ключ от его камеры. – Зато когда меня выпустят из тюрьмы, я буду совершенно свободен. И мне не придется больше прятаться.

– Ты не попадешь в тюрьму, Патрик. Я не допущу этого!

– Прошу тебя, не беспокойся обо мне. Пожалуйста, отдавай всю свою любовь Мерри и Джеффри. А обо мне забудь. Я сам вырыл себе могилу.

– Ты не делал этого!

– Что ж… Теперь я выбираю другое – я не хочу убегать и не буду бороться. Я устал. Завтра же утром уеду в Саутгемптон. Буду ездить верхом, гулять по пляжу и рисовать – до тех пор, пока они не придут за мной. И пожалуйста, не беспокойся обо мне, Джулия. Все будет хорошо.

– Мамочка! – радостно закричала Мерри, едва увидев Джулию на следующее утро. – Папа был здесь вчера! Ой! Да он пришел снова!

– Папа теперь всегда будет со своими девочками, – ласково проговорил Джеффри, целуя дочь. – Как ты сегодня, детка?

– Мне лучше! Живот не болит, и я так хорошо себя чувствую.

– Я так рад, дорогая. Я зашел сказать тебе «доброе утро» и пообещать, что скоро вернусь. Мне просто надо кое-что доделать на работе. – Джеффри перевел взгляд с Мерри на Джулию, не уточняя, что еще он должен сделать этим утром.

«Я должен попрощаться с Дайаной, Джули. После того как я скажу ей «до свидания», мы больше никогда не увидимся». Он сказал об этом Джулии еще прошлой ночью. Они разговаривали обнявшись в постели и делились друг с другом всеми своими новостями и опасениями, а их старые раны от этого разговора быстро зарубцовывались. И они знали, что отныне их любовь не омрачат недоверие и недомолвки.

Джеффри ждал Дайану в ее кабинете, когда она вернулась с обхода. Одного взгляда в его синие глаза, которые Дайана так хорошо изучила, было достаточно, чтобы узнать правду. В них она увидела извинение и надежду – извинение для нее и надежду на полную любви жизнь с Джулией и Мерри.

– Я счастлива за тебя, Джеффри, – прошептала Дайана.

Она знала, что будет очень скучать по Джеффри. Однако понимала, что это не будет столь серьезной утратой, как потеря Сэма и Чейза.

– Я был готов прожить с тобой жизнь, Дайана.

– Знаю… – «И еще я знаю, что твоя любовь к Джулии безгранична. Ни одна женщина не сможет заменить тебе ее. Мне это известно, потому что твоя любовь к жене так похожа на мою любовь к Сэму».

Джеффри обнял Дайану, и они долго стояли, прижавшись друг к другу. А потом одновременно опустили руки, и оба тихо прошептали:

– До свидания…

– Мистер Лоуренс! О, Джулия, как хорошо, что вы тоже здесь, – обрадовался доктор Макгрегор, когда Джеффри с Джулией пришли к нему в кабинет.

– Что случилось? Что-то плохое? – встревожились родители Мерри.

– Ничего плохого, но кое-что действительно случилось, – улыбнулся врач. – Вечерний и утренний анализы крови Мерри показали, что уровень тромбоцитов и лейкоцитов повысился. Даже если ее костный мозг вдруг заработал, я хочу подлечить анемию, тогда у организма появятся достаточные резервы.

– Как это – если ее костный мозг заработал?

– Днем будет сделан еще один анализ, и если результаты подтвердятся, я хочу отменить пересадку костного мозга.

– Вы хотите сказать, что ее костный мозг может вновь выполнять свои функции?

– Да, это возможно, если анемия была вызвана внешними причинами…

– Доктора верят в чудеса, как и все остальные люди, – тихо прошептал Джеффри слова, которые были сказаны ему одним врачом за четыре месяца до рождения их чудесной дочери.

Глава 24

– Здравствуйте, судья Баррингтон. Меня зовут Кейси Инглиш. Спасибо, что отвечаете на мой звонок. Я представляю манхэттенскую юридическую фирму «Спенсер и Куин». До приезда сюда я работала в офисе окружного прокурора и много занималась делами об изнасилованиях.

– Понятно. Чем могу служить вам, мисс Инглиш?

– Насколько я поняла, ваша дочь Памела была изнасилована пять лет назад. Не позволите ли мне поговорить с ней об этом деле?

– Зачем?

– Потому что я до сих пор интересуюсь делами об изнасилованиях, судья Баррингтон, и влиянием преступления на жертву, – сообщила Кейси.

– Памела сама решит, захочет ли она говорить с вами.

– Разумеется.

– Она только вчера вернулась из Парижа. Весь год она живет за границей, но приезжает домой на каникулы.

– Я могу прилететь в Луисвилл в любое время. Полагаю, Памеле поможет разговор со мной. Поверьте, я действительно имею большой опыт общения с жертвами и помогаю им. Как вы считаете, боится ли Памела, что этот человек вернется и еще раз изнасилует ее?

– Не знаю. Честно говоря, мы больше не обсуждаем этот случай.

– Но насильник так и не был наказан?

– Это верно.

– Значит, ее это может волновать.

– Возможно. Вот что, я поговорю с ней вечером и перезвоню вам завтра утром.

Кейси не знала точно, что будет делать, если ей не удастся встретиться с Памелой Баррингтон. По закону, установив личность Патрика, она должна была немедленно сообщить о нем в полицию.

Но Кейси не делала этого.

Сначала она решила прочитать все документы, собранные для нее частным сыщиком. И когда ей многое стало известно о его невеселом детстве, о том, как родная мать не интересовалась сыном, о приютах, в которых мальчик частенько находил ночлег, о его безысходном положении, Кейси почувствовала, что сердце ее готово разорваться от жалости.

Неудивительно, что Джеймс Патрик Джонс стал преступником. Неудивительно, что он ненавидел богачей, которым все было дозволено. Неудивительно, что испытывал злость и даже ярость в отношении многих женщин…

Все это имело смысл, ужасающий смысл. Он представлял собой классический портрет преступника – человека, пережившего насилие. В отместку за это он решил сам совершать насилие над другими.

Но все же, все же…

Сердце подсказывало Кейси, что Патрик не мог быть насильником. Он был так нежен с ней…

И еще кое-что насторожило ее в отчете луисвиллской полиции…

Судя по рассказу Памелы, Патрик увидел ее тем вечером на берегу пруда. Она утверждала, что всегда побаивалась Патрика, но в тот вечер он был особенно страшен, потому что напился до полусмерти. Памела сообщила полиции, что в руках у него была наполовину опорожненная бутылка бурбона. Он предложил ей глотнуть из горлышка, и, когда она отказалась, силой влил ей в рот обжигающую жидкость. А потом заставил ее поцеловать его. Памела попыталась сопротивляться и царапнула его ногтем по шее, отчего Патрик впал в еще большую ярость. Разбив бутылку о большой валун, он набросился на нее и изнасиловал.

Судья подтвердил полицейским, что видел у Патрика на шее глубокую царапину. Правда, судья не подходил близко к Патрику, поэтому не мог утверждать, что тот был пьян. Но он отметил, что у молодого человека были безумные глаза, а полиция нашла на берегу пруда осколки бутылки. На них были чьи-то отпечатки, но почему-то они не были внесены в компьютерную систему, иначе Кейси легко смогла бы сравнить их с теми, что Джон Тайлер раздобыл на свадебном приеме в клубе.

Оскорбленная в Кейси женщина хотела наказать Патрика за то, что он так больно ранил ее. Сначала заставил поверить в свою любовь, а потом переметнулся к Джулии. И преданный делу адвокат в Кейси, страстно борющийся за правосудие, хотел, чтобы это правосудие наконец свершилось.

Но тщательное изучение документов, которым так славилась адвокат Инглиш, не привело к установлению истины. Ее смущало утверждение Памелы о том, что Патрик был смертельно пьян. На залитом лунным светом лугу, благоухающем полевыми цветами, Патрик как-то раз сказал ей, что никогда не пробовал алкоголя. И Кейси поверила ему, потому что говорил он так спокойно, а в серо-зеленых глазах мелькнула боль. К тому же она видела, как на него подействовало шампанское, и это поразило ее.

«Я был пьян, когда сказал, что люблю тебя». Кейси вздрогнула, вспомнив жестокие слова Патрика. Но она должна была вспомнить их, потому что Патрик вовсе не был пьян той ночью. Нет, он был всего лишь в приподнятом настроении, возможно, у него слегка закружилась голова. Но он не понимал разницы, потому что не знал, как алкоголь может действовать на человека.

Поэтому Кейси и хотела потолковать с Памелой Баррингтон. Ей нужно было смотреть Памеле в глаза, задавая ей неприятные вопросы.

Кейси встретилась с судьей Баррингтоном и его дочерью Памелой в гостиной их особняка двадцать второго декабря. Особняк напомнил Кейси ее дом в Сан-Франциско в Рождество: в комнате стояла огромная, украшенная дорогими игрушками елка, пахло хвоей, на столе поблескивали хрустальные вазочки с изображениями святых, под елкой громоздились яркие коробки с подарками. Но у Кейси все это не вызвало ностальгических воспоминаний, потому что Рождество в доме отца никогда не приносило ей радости, скорее она чувствовала себя неловко. И это чувство неловкости вновь появилось в ней, когда она увидела Памелу Баррингтон.

Потому что Памела Баррингтон так напомнила ей себя саму – это была богатая и красивая наследница огромного состояния, уверенная в том, что должна получать от жизни все, чего ее душа ни пожелает. Глаза Памелы чуть помрачнели, когда она говорила о Патрике. Однако в них не было страха, стыда, смущения, когда она рассказывала, как он насиловал ее. Лишь злость и желание отомстить. Памела не отказалась встретиться с Кейси (как скорее всего поступила бы настоящая жертва, не желающая ворошить болезненные воспоминания). Наоборот, она была рада возможности еще раз рассказать о разыгравшейся пять лет назад драме. Талантливая актриса была счастлива, что у нее есть еще одна возможность выйти на сцену.

– Вы видели его пьяным, Памела?

– Да. У него в руках была бутылка. Он уже был пьян, но пил и при мне и меня силой заставлял пить.

– Он пил бурбон?

– Да. «Джим Бим», – пояснила Памела. – Полицейские нашли осколки бутылки на берегу пруда.

– Памела, а что, если я вам скажу, что у Джеймса Патрика Джонса сильная аллергия на все виды спиртного, включая бурбон?

Судья хотел было вмешаться, но Кейси остановила его, подняв руку.

– Вы поняли мой вопрос, Памела? – продолжала она и уточнила, чтобы вопрос был более понятен, как она поступила бы в зале суда: – Что, если я скажу, что даже маленький глоток спиртного способен убить его в считанные минуты?

Кейси видела, что Памела лихорадочно придумывает, как опровергнуть это утверждение. Но сказать было нечего – Памела никогда не видела Джеймса Патрика Джонса пьяным. Это она пыталась в тот вечер заставить его пить бурбон, пыталась соблазнить его, и Патрик отбросил бутылку в сторону, словно боялся даже притрагиваться к ней, как будто ее содержимое могло убить его.

– Памела? – Судья окликнул дочь, когда молчание слишком затянулось. Сначала его голос звучал нерешительно, потому что он просто не мог поверить своим ушам, а потом… Потом он заговорил более сурово: – Памела, отвечай!

– Что? – Глаза Памелы расширились, когда она уловила непривычные грозные нотки в голосе отца.

– Так Джеймс изнасиловал тебя?

– Он не хотел меня, папа, – спокойно заявила Памела, словно этого обвинения было достаточно для того, чтобы осудить человека. Джеймс Патрик Джонс осмелился сказать ей «нет»! – Ты что, не понимаешь?

– Нет, не понимаю, Памела.

– Он не хотел меня! – раздраженно повторила Памела, разозлившись на отца. – И должен был заплатить за это, папа. Как ты не понимаешь?

– Он изнасиловал тебя? – загремел судья. – Да или нет?

– Нет! Но…

– О Господи, Памела… – Судья Баррингтон был шокирован: по вине его испорченной дочери, которая не желала понять, как ужасен ее проступок, невиновный человек столько лет подвергался преследованию! – Все эти годы полиция искала его. И если бы его нашли, а ты продолжала бы лгать, Джеймс бы попал в тюрьму.

– А мне наплевать! Он заслуживает этого!

Слушая диалог порочной, бессовестной Памелы и ее ошеломленного отца, Кейси почувствовала, что и у нее волосы встают дыбом.

Потому что она была так похожа на Памелу.

И тоже хотела, чтобы Патрик заплатил за непростительное, с ее точки зрения, преступление – за то, что не захотел ее.

– Мистер Лоуренс?

– Ради Бога, называй меня Джеффри.

– Джеффри, пожалуйста, входи. – Патрик распахнул дверь своей маленькой квартирки, где они с Джулией так много времени провели вместе. – Мерри уже дома? Когда я прошлым вечером говорил с Джулией, она сказала, что показатели крови Мерри улучшаются и что ее, возможно, сегодня выпишут из больницы.

– Так оно и оказалось, и Мерри уже дома, – кивнул Джеффри.

– Это здорово.

– Нам очень повезло, – спокойно проговорил Джеффри, и в его голосе звучала радость. – Патрик, я пришел поблагодарить тебя за все, что ты сделал для Джулии и для Мерри, и сказать, что я, со своей стороны, сделаю все возможное, чтобы помочь тебе.

– Я не насильник, Джеффри.

Джеффри кивнул. Он не знал этого наверняка, но Джулия была уверена в этом человеке, а Джеффри твердо решил до конца дней своих во всем доверять ей и никогда больше не сомневаться в ее словах. «Тебе лучше не быть насильником, Патрик».

– Тебе не кажется, что лучше всего самому пойти в полицию?

– Не думаю, что у меня есть хоть малейший шанс не попасть в тюрьму, как бы я ни поступил. Это будет блистательное шоу Кейси. Я не собираюсь портить ей праздник. Уверен, что у нее есть определенный план.

Патрик был уверен, что скоро Кейси придет к нему с полицией. Он был готов к этому. Последние несколько дней он много ездил верхом, брал на коне высокие препятствия, гулял по песчаному пляжу и лугу и рисовал. Прошлой ночью он наконец закончил портрет, который так долго не давал ему покоя, – портрет Кейси, его прекрасной Венеры, образ которой, увы, всего лишь возник в его воображении. Великолепный портрет висел в его спальне над кроватью как напоминание о его глупости.

– Джулия, Мерри и я приглашаем тебя завтра вечером на ужин.

– То есть на Рождество?

– Да, – кивнул Джеффри.

Патрик недоверчиво покачал головой. Мерри и Джулия, может, и впрямь хотели видеть его, но Джеффри? Нет, это невозможно.

– Тебе всегда будут рады в моем доме, Патрик, – искренне промолвил Джеффри, заметив скептическое выражение на лице Патрика. – Ты спас мою дочь и мою жену. – «Я всегда буду благодарен тебе за это и даже не знаю, чем смогу отплатить».

Сутки спустя, когда Патрик уже собрался направиться на ужин в Бельведер, Кейси тихо постучала в его дверь.

– А я недооценивал тебя, Кейси, – заметил Патрик холодно. – Мне, честно говоря, и в голову не пришло, что ты сделаешь это накануне Рождества.

– Можно войти?

– Конечно. А где же полиция?

Пока Кейси собиралась с духом, чтобы ответить ему, Патрик пытался унять неистово заколотившееся сердце. Оно билось так сильно не от страха – Патрик не боялся полиции. Он принял свою судьбу. Нет, его сердце забилось быстрее при виде Кейси. На ней был голубой костюм, а огненно-золотые волосы заколоты в высокий пучок. Ни дать ни взять адвокат в зале судебных заседаний. Вот только ее глаза…

Их взгляд был нерешительным, мягким и ранимым – в точности как на портрете, висевшем в соседней комнате и изображавшем иллюзорный образ любимой, возникший в голове художника.

Кейси должна была торжествовать. Вместо этого она выглядела как та женщина, которую Патрик полюбил.

– Полиции не будет, Патрик. Только это. – С этими словами Кейси вынула из своего «дипломата» большой конверт. А потом она глубоко вздохнула, припоминая слова, которые намеревалась сказать ему. Она заготовила длинную, гладкую речь, но все слова забылись, едва Кейси увидела Патрика. – В этом конверте копия заявления Памелы, в котором она отзывает свое заявление об изнасиловании, официальное заключение луисвиллской полиции о том, что все обвинения с тебя сняты, и письмо от судьи Баррингтона. Я не знаю, что он написал тебе, но мне известно – ты нравился ему, Патрик. Он уважал тебя и глубоко возмущен поступком Памелы. В его письме должен быть чек на пять миллионов долларов. Это, конечно, огромная сумма, но судья искренне считает, что эти деньги – совсем не большая компенсация за то, что ты пережил, вынужденный пять лет скрываться от полиции. Эти пять лет вычеркнуты из твоей жизни. Судья дарит тебе эти деньги и надеется, что ты простишь Памелу. Она уже взрослая и должна отвечать за свои поступки. Судья готов к твоему гражданскому иску и даже поддержит тебя, если ты подашь на нее в суд.

– Кейси, – остановил ее Патрик, который из всей ее речи услышал лишь несколько слов – «все обвинения с тебя сняты».

Милые его сердцу глаза так и не поднялись – она опустила их и смотрела вниз, на свой «дипломат».

– Кейси, – повторил Патрик, – как тебе это удалось?

– О! – вздохнула Кейси. – В заявлении в полицию Памела утверждала, что ты был пьян, нападая на нее.

– А ты знала, что это невозможно! И заставила Памелу признаться во лжи! Это так, Кейси? – «Посмотри на меня!» – Ты так поступила?

– Ты был невиновен, Патрик. – Кейси наконец подняла голову и встретилась взглядом с его серо-зелеными глазами. – Ты был жертвой в этом деле.

– И ты поехала в Луисвилл? Чтобы уличить ее во лжи?

– Что-то вроде этого…

– Кейси!

– Да, кстати, в этом конверте твои документы и свидетельство о рождении. Одежду и награды, конфискованные полицией, тебе пришлют по почте. Там еще были картины… – Кейси обвела взглядом стены квартиры Патрика, увешанные его работами. – Я и не знала, что ты художник.

«Художник, а не насильник! – плакало ее сердце. – О, Патрик, почему же ты ничего не рассказал мне?»

– Ну, мне пора, Патрик. Я должна успеть на самолет.

– Куда ты летишь?

– Что? Ах, на Бермуды. Вернусь через неделю. Пожалуйста, дай мне знать, если захочешь нанять меня или кого-нибудь другого из нашей фирмы для ведения дела против Памелы.

– Я не собираюсь подавать на нее в суд.

– А-а… Ну, вдруг ты передумаешь…

– Я не передумаю. Я не хочу мщения, Кейси, – решительно сказал Патрик.

«Да, ты не заинтересован во мщении, Патрик, потому что ты мудрый и знаешь, что на самом деле важно. Тебе известно, что мщение обладает разрушительной силой». Кейси заставила себя взглянуть на Патрика и нерешительно улыбнулась. Затем повернулась к двери.

– Кейси!

– Да?

– Спасибо.

– Не за что, – тихо прошептала она.

Кейси ушла, и ему следовало бы кинуться за ней. Но кажется, ей хотелось поскорее расстаться с ним. К тому же Патрик все еще был под впечатлением произошедшего.

Но потом вихрь чувств и мыслей, охвативший было его, немного успокоился… Его ждали на обед в Бельведере.

Только через несколько минут после того, как он покинул свою квартирку, Патрик вспомнил, что даже не взглянул на документы, лежавшие в большом пакете, не прочитал письмо судьи, не убедился, что чек был на месте.

Потому что все это не имело значения. Самое главное – он был свободен. Он шел на обед в Бельведер свободным человеком.

И все благодаря Кейси.

Через два дня после того, как Кейси даровала ему свободу, Патрик полетел на Бермуды. Он знал, где найти ее, потому что обзвонил все отели. А когда Патрик подъехал к отелю, который был построен на скале, возвышавшейся над белым песчаным пляжем, сердце его радостно забилось. Похоже, она выбрала это место, потому что оно напоминало ей Сиклифф, где они были так счастливы вдвоем.

Кейси не было в номере. Повинуясь импульсу или еще чему-то, более сильному, Патрик спустился на пляж и побрел вперед по песку. И вскоре он увидел ее – она стояла в самом дальнем уголке пляжа, взобравшись на утес. Кейси подставила лицо ветру с моря, и он трепал ее золотистые волосы, пламеневшие в лучах зимнего солнца.

– Ты не боишься моря? – спросил Патрик, забравшись на утес и встав рядом с ней.

Кейси не услышала его шагов – их заглушил рев волн зимней Атлантики и вой ветра. Но такой знакомый голос донесся до нее, несмотря на ветер и шум прибоя.

– Патрик, – прошептала Кейси, обращаясь к сапфировым волнам. Она говорила с волнами, потому что ее глаза были полны горячих слез – в точности как в тот день, когда она впервые увидела его. – Зачем ты приехал?

– Почему ты не повернешься ко мне?

Кейси обернулась, не вытирая слез, потому что в ту давнюю ночь она смахнула слезы, но Патрик все равно догадался, что она плакала.

– Ты дала мне свободу, Кейси. А ты представляешь, что это такое?

– Да, это мне известно, Патрик, – тихо ответила она. – Прошлым летом с тобой я чувствовала себя свободной.

Кейси едва не потеряла Патрика, едва не погрязла в ненависти и мщении. Но, вернув Патрику свободу, она поверила в женщину, которую Патрик сумел в ней разглядеть прошлым летом, в ту щедрую женщину, которой ей так хотелось остаться. Жажда выигрывать оказалась слабее ее любви к нему. А теперь, возможно, ей надо красиво проиграть.

– Благодаря тебе, Кейси, я снова могу скакать верхом, могу писать картины, могу путешествовать по всему миру и без опасений показывать свой паспорт полиции. На самом деле, Кейси, в мире есть множество свобод, но одна из них гораздо лучше всех остальных, – промолвил Патрик.

– Та, о которой ты не сказал мне прошлым летом.

– Да. Самая ценная из них – это свобода любить. Свобода отдавать свое сердце и быть уверенным, что твоя любовь не причинит вреда любимому человеку. Теперь я могу сделать это, Кейси. Могу просить у любимой женщины ее руки. Я подумал, что по крайней мере выходные мы сможем проводить с ней в коттедже, который я собираюсь построить на лугу с полевыми цветами.

– Ну да, на лугу Джулии, – прошептала Кейси. – Теперь ты можешь жениться на Джулии. Знаешь, когда она приходила ко мне с просьбой завести дело о разводе, я, пожалуй, была грубовата с ней. Мне надо извиниться перед Джулией.

– Она не собиралась заводить дело о разводе, – возразил Патрик. – А приходила потому, что Мерри заболела.

– О, Патрик, я не знала этого.

– И я, и Джулия – мы оба считаем, что все встало на свои места. Слышишь? Все. Хотя нет, не все, потому что я до сих пор не услышал ответа на свое предложение.

– Патрик? – Кейси подняла голову и заглянула в его глаза, полные такой любви, такого горячего желания.

– Кейси, я не собираюсь жениться на Джулии. Я никогда никого не любил, кроме тебя. Ты выйдешь за меня замуж, моя любовь?

– О, Патрик, неужели ты пришел, чтобы снова спасти меня?

– Я пришел, мой милый цветочек, чтобы любить тебя всегда.

– Джеффри! – Джулия нашла его в библиотеке Бельведера в три часа ночи. За окном шел снег, была середина января. Она уснула в его объятиях, а проснувшись, обнаружила, что мужа нет рядом. – Что ты делаешь?

– Читаю письма, которые ты писала мне, когда я был в Бейруте.

– О, Джеффри. – Подойдя к нему, Джулия положила руки мужу на плечи. Она почувствовала, как напряжено его тело – Джеффри явно был в отчаянии, читая письма с описанием каждого дня жизни маленькой девочки. – Пожалуйста, перестань себя казнить.

– Я так много упустил!

– Но сейчас ты ничего не упускаешь.

– Кроме того времени, которое я должен проводить на работе.

– Знаешь, Джеффри, когда Мерри в школе или со своими друзьями, я тоже скучаю по ней. Но она очень счастливая, здоровая и любимая маленькая девочка.

– Да, так оно и есть. И все благодаря тебе. Благодаря тому, что ты не позволила ей думать, что папа не любит ее.

– И я была права. – Джулия нежно поцеловала его в губы. Но через мгновение выпрямилась, и на ее лице появилось задумчивое и немного встревоженное выражение.

– Что такое, дорогая?

– Мерри собирается серьезно поговорить с тобой в эти выходные. Думаю, тебе стоит знать заранее, что она хочет предложить тебе.

– Хорошо.

– Наша дочь хочет иметь братика или сестренку или даже двоих братьев и двух сестер. Она все еще очень невинна и не знает, откуда берутся дети. Мне кажется, она думает, что если мы втроем чего-нибудь очень захотим, то наше желание сбудется.

– Мерри хочет, чтобы у нас был еще ребенок?

Джеффри задал этот вопрос очень спокойно, но Джулия увидела печаль в его глазах. Она предполагала, что его может огорчить такая просьба Мерри. Потому что дочь, которую он только что полюбил, была готова разделить его долгожданную любовь с другим ребенком.

– Джеффри, Мерри никогда раньше не говорила о братьях и сестрах. Это хороший знак – похоже, теперь она абсолютно уверена в твоей любви. Мерри знает, что ничто не в состоянии разорвать связь между вами, и, кажется, догадывается, что в тебе любви хватит на многих детей. Мерри всегда была на удивление неиспорченной и щедрой девочкой.

– Как и ее мама. – Джеффри улыбнулся, но улыбка его быстро погасла. – Джули, я не заслуживаю…

– Нет, заслуживаешь, а твои будущие дети заслуживают того, чтобы ты стал их отцом.

– Скорее они заслуживают иметь такую чудесную мать, как ты. А ты тоже хочешь еще детей, дорогая?

– Да, Джеффри, очень хочу.

– Существует новая технология зачатия в пробирке… Думаю, мы могли бы… Что? Почему ты улыбаешься?

– А чем тебе не по нраву старомодный способ? Мы предохранялись с тех пор, как родилась Мерри. Разве нельзя попробовать зачать ребенка естественным путем?

– Да, можно, но Мерри появилась на свет благодаря настоящему чуду, – пожал плечами Джеффри.

– А я думаю, любимый, что все дети – это просто чудо.

– Да, – прошептал Джеффри. – О, Джули, я когда-нибудь говорил, как сильно тебя люблю?

– Ты все время говоришь мне это, но мне никогда не надоедает слушать эти слова.

Джулия уронила голову, и темная прядь упала ей на глаза. Осторожно убирая черный шелк с ее лица, Джеффри вдруг заметил, что лавандовые глаза немного опечалились.

Джеффри знал, в чем причина: несмотря на то что Джулия была уверена в их любви, она не могла заставить себя забыть его роман с Дайаной – так же, как и он всегда будет печалиться, вспоминая прошлое, которое нельзя изменить.

Эти воспоминания невозможно прогнать, но их можно смягчить любовью.

Теперь он увидел в ее глазах тревогу.

– Что такое, дорогая? Скажи мне.

– Ты думаешь о ней?

– Иногда, – честно признался Джеффри. – Когда я чувствую себя таким счастливым и везучим и радость переполняет меня, я думаю о ней. Знаешь, я хотел бы, чтобы и на ее долю досталась хоть частичка такого счастья и любви, которые Бог дал нам. Вот и все, Джули. Я просто желаю ей счастья…

Глава 25

Манхэттен Февраль 1990 года

– С наступающим тебя Днем святого Валентина, – прошептал Джеффри между поцелуями. Он вернулся домой в десять часов вечера.

– И тебя тоже, – отозвалась Джулия.

– Слушаешь музыку?

– Да. Я купила целую коллекцию песен о любви – моих любимых, между прочим. Они выпущены как раз ко Дню Валентина. – Джулия улыбнулась мужу. Он был таким романтичным во всем, что касалось их любви, но, как ни странно, никогда не слушал песен о любви. – Подожди, я выключу приемник, чтобы мы могли лечь.

Это было их новое правило – они ложились в постель сразу же, как только Джеффри приходил домой. И оно нравилось им гораздо больше, чем то, которому они следовали долгие годы. Потому что теперь, вместо того чтобы подолгу беседовать вечерами, они направлялись прямо в свою спальню, задерживаясь лишь на мгновение в спальне Мерри, чтобы полюбоваться на нее. Потом ложились спать, чтобы утром встать пораньше и позавтракать всем вместе.

Джеффри подошел к приемнику вместе с Джулией. Потянувшись за пластинкой, он случайно увидел обложку двойного альбома цвета слоновой кости с элегантной алой надписью: «Сэм Хантер». Узнав имя любимого Дайаны, Джеффри стал читать дальше. Альбом назывался «Воспоминания о любви», и в нем была новая песня под названием «Королева Сердец».

– Джеффри? – удивилась Джулия, заметив, с каким интересом ее муж смотрит на пластинки. Больше того, его синие глаза стали вдруг такими смущенными и задумчивыми. – Джеффри, дорогой, что случилось?

Джеффри с улыбкой взглянул на свою милую Джули. Он бы не обратил на пластинку внимания, во всяком случае, не стал бы ее слушать. Однако последняя песня Сэма Хантера называлась «Королева Сердец», поэтому он должен был послушать ее. Правда, Джеффри мог прийти в гостиную ночью, когда Джулия заснет, и в одиночестве включить эту песню, но… Но в отношениях между ними не было больше секретов. Были лишь правда, доверие и вера в их волшебную любовь.

– Это имеет отношение к Дайане, Джули… – извиняющимся тоном начал Джеффри.

– О’кей.

– Она была влюблена однажды – еще до своего замужества. И эта любовь всю жизнь была так же сильна в ней, как и моя любовь к тебе.

– И моя к тебе, – ласково напомнила Джеффри Джулия. Она поняла, что он заговорил о Дайане просто потому, что это было очень важно. – Расскажи мне, – попросила Джулия. Она хорошо знала и любила песни Сэма Хантера, особенно те, что были написаны десять лет назад. Ей было известно, что музой певца была женщина по имени Дайана, но до сих пор Джулия не представляла, что Сэм Хантер всю жизнь любил именно Дайану Шеферд.

– Сэм оставил ее, и Дайана очень переживала, но, несмотря ни на что, продолжала всю жизнь любить его. И вот я только что узнал, что его последняя песня называется «Королева Сердец», и спросил себя…

– Сэм вынужден был оставить ее, Джеффри, – уверенно перебила его Джулия. – Ему не хотелось, но он должен был это сделать.

– Что?! Откуда ты это знаешь?

– Потому что об этом поется в его песнях. Они все на этих пластинках, к тому же к альбому прилагался буклет с указанием дат написания каждой и ее слова. Мы можем посмотреть его или послушать песни, но, дорогой, я просто уверена, что все они написаны Сэмом для Дайаны. Он был вынужден оставить ее, несмотря на то что любил, точнее, потому что любил, – объяснила Джулия.

– Он называет в песнях Дайану по имени?

– Сначала – нет, но потом называет. Пожалуй, самым лучшим его произведением была «Песня Дайаны» – до появления «Королевы Сердец». Она вышла как раз накануне свадьбы леди Дианы Спенсер и принца Чарльза. Сэм тогда жил в Англии, и никто не сомневался, что такая чудесная песня была написана именно для самой красивой невесты. Однако я всегда была уверена, что Хантер написал «Песню Дайаны» для той женщины, о которой он пел. В ней он говорит о возродившейся в его сердце надежде, о том, что они наконец смогут быть вместе. – Помолчав, Джулия спокойно добавила: – Но у этой истории не было хорошего конца. Сэм пел ей, но она так и не пришла к нему. После этого все его новые песни были очень красивыми, но грустными.

– Дайана никогда не слушала его песен о любви, Джули.

– Не может быть, – удивилась Джулия. – Слушает же она радио!

– Нет. Она не может.

– Но почему?

Джеффри на мгновение задумался – он понял, что должен все рассказать Джулии.

– Когда Сэм ушел от нее – а ты была права, любимая, он сделал это потому, что был вынужден так поступить, – Дайана ждала от него ребенка. Сэм так и не узнал о своей дочери. Ее звали Дженни. Девочка родилась с серьезным заболеванием сердца и умерла через месяц после рождения.

– О нет! – прошептала Джулия, вспомнив, как заботливо говорила с ней Дайана, узнав о болезни Мерри.

– Жизнь Дайаны с Сэмом, а потом и жизнь маленькой Дженни была полна музыки. Но когда Дженни умерла, а Дайана поняла, что Сэм недостаточно любил ее и никогда не вернется, она перестала слушать музыку, которую прежде так любила. Воспоминания о Сэме и их дочери приносили ей страдания. В тот день, когда ты увидела нас в Гайд-парке, Дайана была особенно опечалена, потому что услышала звон часов, напомнивший ей ее любимую «Песню колоколов».

– О, Джеффри, – прошептала растроганная Джулия, – Сэм так любил Дайану.

– И Дайана любила Сэма. Она бы пришла к нему, если бы услышала его песни. Даже сейчас, – добавил Джеффри.

– Сэм до сих пор любит ее, Джеффри. Поэтому он и написал «Королеву Сердец». Он, должно быть, видел ее.

– Да, они встречались. В октябре он попросил Дайану сделать операцию его маленькой дочери… Дженни. Дайана очень переживала, но она должна была сделать эту операцию, и все прошло благополучно, Дженни быстро поправилась. Потом Сэм с дочерью вернулись к себе домой, в Калифорнию.

Глядя в задумчивые, полные слез глаза Джулии, Джеффри подумал, что Дайана простит его за то, что он открыл жене ее тайну. Джеффри рассказал Джулии правду, потому что счел это необходимым. Он хотел попросить жену об одной вещи.

Но ему не пришлось ни о чем просить Джулию.

– Ты должен сказать ей, Джеффри. Должен пойти к Дайане и все рассказать ей.

* * *

– Моим любимым! – сказал на следующий день за завтраком Джеффри, вручая Мерри и Джулии розовые коробочки в форме сердечек.

– Папочка! – вскричала Мерри, вынимая из коробочки золотую цепочку с кулончиком в виде маленького приветливого дракончика. – Мамочка, это же Дафна.

– Какая красота, Джеффри, – восторженно проговорила Джулия, подержав на ладони героиню собственной сказки. – Как тебе удалось сделать ее?

– Я отнес книжку с картинками ювелиру, – признался Джеффри.

– Он постарался, ничего не скажешь.

– Ты согласна? А ну-ка скажи, что ты думаешь о своем подарке?

Джулия в подарок получила тоже цепочку, идеально подходящую к их обручальным кольцам, – переплетенные полоски белого и желтого золота, навеки спаянные огнем.

– О, Джеффри!

– Тебе нравится. – Это был не вопрос, а утверждение, потому что Джеффри увидел радость в сияющих лавандовых глазах. – И вот еще что я хочу вам сказать, прежде чем Мерри убежит в школу: у меня будет несколько выходных, совпадающих с ее весенними каникулами. Поскольку осталось меньше месяца, я бы хотел обсудить ваши планы.

– Но ведь может так случиться, что тебе придется работать, папочка.

– Нет, Мерри, я не буду работать в эти дни, что бы ни произошло.

– Но если случится что-то очень важное, вроде мирной конференции… Я не расстроюсь, если ты не сможешь быть с нами.

– Все будет хорошо, детка, ведь правда? – спросил Джеффри у своей милой девочки. Но он уже знал ответ: «Да, все будет хорошо», потому что они очень любили друг друга. – Но я уверен, что двух отпусков подряд не бывает, так что планы на один лучше составить немедленно.

Через пять минут после того, как Мерри убежала в школу, Джеффри с Джулией вышли в вестибюль, чтобы дождаться там лимузина со студии.

– Мне очень нравится цепочка, Джеффри. И то, что ты наметил себе отпуск. У нас ведь до сих пор не было медового месяца, дорогой?

– Я думал, может, отложить его до тех пор, пока все наши дети подрастут. Но я не представляю, как мы могли бы поехать куда-то без Мерри, а ты?

– Я тоже.

Джеффри нежно поцеловал Джулию. Когда лимузин показался на дорожке, ведущей к подъезду, Джеффри взял свой «дипломат», в котором лежал двойной альбом Сэма Хантера.

– Я люблю тебя, Джули.

– Я хочу, чтобы ты любил меня. – Джулия улыбнулась ему, и в ее улыбке не было и тени сомнения. – И я желаю счастья Дайане.

– Здравствуй, Дайана, – спокойно проговорил Джеффри, позвонив Дайане по ее личному телефону.

– Джеффри?

– Я должен увидеть тебя. Это очень важно.

– Джеффри…

– Это идея Джулии, – добавил Джеффри.

– Да?

– Ты свободна сегодня вечером?

– Нет. Вообще-то в семь вечера я улетаю на отдых во Флориду.

– Во Флориду, а не в Малибу?

– Ты так хорошо знаешь меня. Мне иногда приходят в голову мазохистские идеи. Вот и недавно я придумала, что должна проверить состояние Дженни. Поэтому и взяла отпуск. Мне нужно по душам побеседовать с самой собой.

– А не появятся у тебя другие темы для разговора?

– Кроме Сэма? Ах да, мне предложили подумать о том, чтобы я возглавила институт. Мне не кажется, что это очень важно для института, потому что мы с Томом больше не враждуем. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы эта должность досталась Тому. Я уже подумываю, не вычеркнуть ли себя из списка кандидатов.

– Знаешь, я чувствую, что все должно получиться.

– Ты это серьезно? Какое мудрое замечание, основанное на фактах, господин ведущий!

«У меня и в самом деле есть факты», – подумал Джеффри.

– Ты сможешь увидеться со мной до отъезда, Дайана?

– То есть днем?

– Когда сможешь.

– Я вообще-то свободна, занимаюсь сейчас только бумагами.

– Так давай встретимся у тебя через час. О’кей?

– Привет! – Джеффри тепло улыбнулся знакомым сапфировым глазам.

Она была немного усталой, но тоже приветливо улыбалась ему.

– Привет! – Подняв вверх голову, Дайана тихо спросила: – Это правда была идея Джулии?

– Правда. Вчера вечером мы обнаружили кое-что, о чем ты должна узнать. Джулия уверена, что это важно для тебя, и предложила, чтобы мы с тобой встретились. – Взгляд Джеффри на мгновение оторвался от глаз Дайаны, и он окинул взором гостиную. – Тут ведь есть проигрыватель?

– Да. Чейз иногда слушал оперы.

– Отлично. Впрочем, это уже не важно. В альбоме есть буклет со словами песен, – сказал Джеффри, вынимая из «дипломата» альбом Сэма Хантера и вручая его Дайане. А потом, не дожидаясь, пока она будет слушать музыку и мучить себя вопросами, на которые ответят ей песни Сэма, Джеффри поспешил сообщить Дайане: – Сэм все еще любит тебя, дорогая. Всегда любил.

– Что? – Дайана даже не взглянула на альбом. Вместо этого она смотрела прямо в синие глаза, которым так привыкла доверять. – Откуда ты знаешь?

– Из песен этого альбома, который был выпущен совсем недавно. Сэм поет о своей любви к тебе, Дайана. Здесь во всех песнях он обращается к тебе и просит вернуться. Он хотел этого сразу после смерти отца.

– Он обращается ко мне по имени? – тихо спросила Дайана.

– С тех пор как это стало безопасно для тебя, то есть после смерти его родителя. А до этого… Дорогая, это совершенно понятно, что все его произведения всегда были посвящены тебе.

– Так все эти годы… – прошептала Дайана, погрузившись в болезненные воспоминания о невозвратной потере, – он любил меня?

– Да, как любит и теперь. Последняя песня Сэма называется «Королева Сердец». Мне всегда казалось, что это имя тебе подходит, хоть оно тебе и не нравилось. Но Сэм того же мнения, что и я. Свидетельство тому – эта его песня. – Джеффри ласково погладил ее по щеке и заглянул в полные надежды сапфировые глаза. – Теперь мне надо идти, дорогая. Только не слишком-то предавайся воспоминаниям, а не то опоздаешь на самолет.

– Он не улетит раньше семи.

– Нет, Дайана, твой самолет – в четыре. – С этими словами Джеффри вынул из кармана билет на рейс «Юнайтед эйрлайнз». – Он будет в Лос-Анджелесе в половине девятого. Я решил усадить тебя на место «2Б».

– Джеффри…

Джеффри улыбнулся:

– Билет только в один конец.

– Я увижу его, да?

– Надеюсь.

– О, Джеффри, спасибо тебе, – тихо прошептала Дайана. – И пожалуйста, поблагодари Джулию от моего имени.

– Она тоже просила меня сказать тебе спасибо.

Дайана сохранила листок, на котором Сэм написал свой домашний телефон. Она не переписала номер в свою записную книжку, однако почему-то не выбросила смятый листочек.

Прилетев в Лос-Анджелес, она набрала его номер.

– Сэм? Это Дайана.

– Дайана…

– Помнишь меня? – тихо спросила она.

Сэм задал ей тот же вопрос одним дождливым вечером в Бостоне.

– Да. Я помню тебя, – волнуясь, прошептал Сэм. А потом ответил ей ее же словами, прозвучавшими в тот вечер: – Ты где?

– В аэропорту.

– Ты приехала к нам?

– Да.

– Я только одену мою девочку, и мы приедем за тобой. Подождешь?

– Дженни спит?

– Да, но она будет спать и в машине.

– Я просто возьму такси. Так будет быстрее, – прошептала она.

Сэм поджидал ее на крыльце, не удаляясь от дома на случай, если Дженни проснется.

В октябре и Сэм, и Дайана старались скрыть все еще жившую в них любовь друг к другу. Но теперь и сапфировые, и темно-карие глаза светились от радости, надежды и любви.

– О, Дайана, – проговорил Сэм, – как же я скучал по тебе!

– А я как скучала, Сэм!

Нежно погладив Дайану по щеке, Сэм поднял ее чемодан и, взяв за руку, повел наверх, на второй этаж своего бунгало, глядящего окнами на океан. Некоторое время они молча смотрели на золотую лунную дорожку, мерцавшую на черной глади ночного океана. Потом Сэм провел Дайану в комнату, где крепко спала Дженни.

– Привет, малышка, – шепнула Дайана.

Дженни не проснулась, но ее длинные черные ресницы затрепетали, а розовые губы сложились в мягкую улыбку. Словно малышка во сне поняла, что знакомый ласковый голос появился рядом, чтобы навсегда остаться с ними. Отныне в ее жизни будут и папа, и мама.

– Она так хорошо себя чувствует, Дайана. Теперь Дженни может сколько угодно бегать и смеяться, потому что ее легкие свободно дышат, – промолвил Сэм.

При этих словах ее глаза наполнились слезами.

– Дайана?

– Мы могли бы вернуться в твою спальню и поговорить?

– Разумеется.

Они сели на кровать Сэма, их лица освещал таинственный лунный свет. Нежно взяв в ладони лицо Дайаны, Сэм целовал следы слез, катившихся из темного сапфира ее глаз. Он терпеливо ждал, пока Дайана возьмет себя в руки и сможет говорить.

– Я должна кое-что сказать тебе, – наконец проговорила она, обращаясь к его любящим глазам. Как Сэм опечалится, когда узнает, что другой его дочери судьба не дала возможности смеяться и жить. – Но пожалуй, сделаю это завтра.

– Хорошо.

– А сегодня скажу тебе, что ждала тебя, но никогда не слушала твоих песен о любви. Я помню, что обещала тебе слушать их, но, увы, я этого не делала…

– А я пел вместо того, чтобы ехать к тебе, Дайана. Ведь прошло столько лет! Я не хотел мешать тебе, думал, что, возможно, ты нашла себе другую любовь и…

– И ты знал, что если бы я ждала тебя, то слушала бы твои песни, – договорила за него Дайана.

– Но этого не случилось.

– Нет. Я до сих пор их не слышала. – Дайана виновато улыбнулась. – Я только прочла твои стихи, Сэм, какие же они прекрасные!

– Я писал их для моей любимой. – Поцеловав ее дрожащие губы, Сэм прошептал: – Я сам спою тебе все песни, Дайана. Я всю жизнь буду петь тебе, если ты этого хочешь.

– Да, Сэм, я хочу именно этого.

– Я люблю тебя, Дайана. Как я люблю тебя!

И Сэм с Дайаной закружились в танце на лунной дорожке, как однажды уже танцевали в укромном уголке далласского парка, подчиняясь мелодии любви, жившей в их сердцах, душах и телах.

А ближе к середине ночи этот танец стал и танцем любви. Бережно и нежно Сэм ласкал свою прекрасную Королеву Сердец, и танец счастья уносил их в вечность.

Content

Кэтрин Стоун
От сердца к сердцу

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25